Кудрина Юлия Викторовна

Мария Федоровна

Ю. В. Кудрина

Мария Федоровна

Она прожила 81 год. Из них 52 — в России. 11 лет она была императрицей, вдовствовала 34 года, 9 лет пережила своего сына, императора Николая II…

Цесаревна Мария Федоровна. Портрет работы художника Г. фон Ангели. 1874 г.

«ЛЮБОВЬ НАРОДА ЕСТЬ ИСТИННАЯ СЛАВА ГОСУДАРЯ…»[1]

Вхождение датской принцессы Дагмар в Российский Императорский дом началось с драмы — скоропостижно скончался ее жених (1865) — старший сын Александра II, великий князь Николай Александрович. Ей выпало стать свидетельницей крушения этого Дома и гибели его главы — ее сына Николая II и всей его семьи. Убит большевиками был и ее младший сын Михаил. Ранее умерли два других ее сына: Александр (1870) и Георгий (1899). Тесть — Александр II — скончался на ее глазах в Зимнем дворце в результате покушения террористов (1881), один из братьев мужа — Сергей Александрович также стал жертвой террористов (1905). В 1913 году был убит и родной брат Марии Федоровны — принц Вильгельм, греческий король Георг I.

Россия, русская общественность с большой симпатией приняли датскую принцессу. «Ее (Дагмар. — Ю. К.) давно ждал, чаял и знал народ, потому что ей предшествовала поэтическая легенда, соединенная с памятью усопшего цесаревича, и день ее въезда был точно поэма, перепетая и воспетая всем народом», — писал член Государственного совета, обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев.

Проходили годы. Из юной принцессы небольшого европейского государства Дагмар превратилась в российскую императрицу Марию Федоровну, пользовавшуюся большим уважением и любовью своих подданных.

Поэты Ф. И. Тютчев, А. Н. Майков, К. К. Романов посвящали ей свои стихи, композитор П. И. Чайковский — двенадцать своих лучших романсов. В 1898 году композитор М. А. Балакирев создал гимн в честь вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Ее портреты писали лучшие русские художники: И. Н. Крамской, В. Е. и К. Е. Маковские, А. П. Соколов, Н. Е. Сверчков, И. С. Галкин, В. А. Бодров, Н. С. Самокиш и другие. В ее честь были названы пик на Памире (ныне пик Энгельса) и город Новомариинск (ныне Анадырь на Чукотке).

Брак Марии Федоровны и Александра III был на редкость удачным и счастливым. Мария Федоровна родила шестерых детей: Николая (1868), Александра (1869, умер в младенчестве), Георгия (1871, умер в 1899-м), Ксению (1875), Михаила (1878), Ольгу (1882). Она сопутствовала мужу не только на балах и раутах, выездах в театр и на концерты, в поездках по святым местам, на охоте, но и на военных парадах. Сохранились воспоминания современников, рассказывающих о первом в России испытании подводной лодки инженера Джевицкого на Серебряном озере в Гатчине, на котором присутствовала августейшая чета.

Образцовая семейная жизнь императора и императрицы высоко оценивалась современниками. Иван Сергеевич Тургенев, познакомившийся с ними в Париже в 1879 году, писал: «…они образовали супружество примерное и удивительное по согласию и постоянству привязанности».

Накануне отъезда из Дании в Россию юная принцесса написала императору Александру II: «Я прошу Господа, чтобы он всегда был рядом при исполнении моих обязанностей моей новой Родины, которую я уже нежно люблю». С годами жизни в России Мария Федоровна все более усваивала русский дух, привычки и обычаи страны и все более становилась человеком православного мироощущения.

Высокое религиозное чувство, которым Дагмар прониклась на русской земле, стало неотъемлемой сущностью ее натуры, а Россия стала ее второй родиной. «Можно более чем гордиться от сознания, что принадлежишь к такому великому и прекрасному народу», — напишет она много лет спустя в письме сыну Георгию. Она стала русской императрицей не только по титулу, но и душой.

Всю свою жизнь она жила по законам веры в Бога, в Божественный Промысел. «Это все Божья милость, что будущее сокрыто от нас и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастьях и испытаниях; тогда бы мы не смогли бы наслаждаться настоящим и жизнь была бы лишь длительной пыткой», — писала она накануне своего сорокалетия.

С первых дней пребывания в России цесаревна Мария Федоровна интересовалась русской литературой, музыкой, изобразительным искусством. Оба августейших супруга были художественно одаренными людьми, и их любовь к прекрасному укрепила их брачный союз на долгие годы.

Тринадцатилетнее царствование Александра III и императрицы Марии Федоровны оказалось, по мнению современников, чрезвычайно значительным и благотворным периодом в развитии русской культуры. По словам Александра Бенуа, «оно подготовило тот расцвет русской культуры, который, начавшись еще при Александре III, продлился затем в течение всего царствования Николая II». Значительный вклад был сделан императорской четой в развитие музыкальной культуры. За 1881–1893 годы были поставлены восемь опер П. И. Чайковского, среди которых «Чародейка», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Иоланта».

Поддержку императора и императрицы ощущали также художники и писатели. Ф. М. Достоевский каждое свое новое произведение посылал супружеской чете и находил в них благодарных читателей, И. С. Тургенев отмечал в одном из писем: «Я гораздо лучшего мнения о наших правителях и об их уме и чувстве справедливости».

Взяв за образец датский музей исторических ценностей Росенборг, Александр III создал в России Исторический музей, на открытии которого в мае 1883 года присутствовал вместе с Марией Федоровной.

Чистота, благородство, простота были главными чертами императрицы. Эти качества она передала и своим детям. Витте писал, что он никогда не встречал человека более воспитанного, чем Николай II. Военный министр А. Н. Куропаткин отмечал, что младшая дочь императрицы, великая княгиня Ольга Александровна, была необыкновенно добрым и отзывчивым человеком и много сделала хорошего, будучи сестрой милосердия в годы Первой мировой войны. Полковник Б. В. Никитин, руководивший в марте — июне российской контрразведкой и находившийся вместе с великим князем Михаилом Александровичем в рядах Дикой дивизии, говорил, что Михаил Александрович был «добрым гением для тех, кто просил о помощи». Александр Бенуа даже ставил в упрек Марии Федоровне и Александру III то воспитание, которое они дали детям и особенно наследнику, так как «слишком настойчиво учили их быть прежде всего людьми и слишком мало подготовили их к их трудной, сверхчеловеческой роли».

Заметный след в истории нашего Отечества оставила общественная деятельность императрицы Марии Федоровны, которая в течение всего времени пребывания в России возглавляла Российское Общество Красного Креста, а также различные благотворительные организации и тратила немалые собственные средства на содержание воспитательных домов, приютов и богаделен. В годы Русско-японской и Первой мировой войн под ее началом все женщины Императорского дома принимали участие в организации лазаретов, санитарных поездов, складов белья и медикаментов, приютов и мастерских для увечных воинов и т. д.

Годы Первой мировой войны и революции были самым тяжелым периодом в жизни императрицы Марии Федоровны. Отречение сына Николая II от престола вызвало у нее мучительные переживания: «Он принес жертву во имя спасения своей страны… Это единственное, что он мог сделать, и он сделал это!» Видя, какое огромное горе принесла России Гражданская война с ее бесчисленными человеческими жертвами, в дневнике Мария Федоровна напишет: «Только бы остановить эту жуткую гражданскую войну! Она самое большее из всех зол».

В апреле 1919 года во время вынужденного отъезда в эмиграцию она с горечью восклицала: «Сейчас я испытываю тяжелые, но и к тому же еще и горькие чувства из-за того, что мне таким образом приходится уезжать отсюда по вине злых людей!.. Я прожила здесь 51 год и любила и страну, и народ… Но раз уж Господь допустил такое, мне остается только склониться перед Его волей и постараться со всей кротостью примириться с этим».

Во время эмиграции (1919–1928) Мария Федоровна продолжала оставаться в мыслях со своей покинутой родиной. В письме великому князю Николаю Николаевичу 21 сентября 1924 года императрица высказала свое отрицательное отношение к Манифесту о принятии великим князем Кириллом Владимировичем императорского титула и отождествляла себя с русским народом и церковью православной: «Молю Бога, чтобы Он не прогневался на нас до конца и скоро послал нам спасение путями Ему только известными». Императрица Мария Федоровна умерла 30 сентября (13 октября) 1928 года и была захоронена в Дании.

В начале 2003 года представители семьи Романовых — князья Дмитрий и Николай — обратились к городским властям Санкт-Петербурга с просьбой о перезахоронении праха императрицы Марии Федоровны в Петропавловском соборе рядом с могилой ее супруга императора Александра III. Просьба была поддержана президентом Российской Федерации В. В. Путиным и королевой Дании Маргретой II.

26 сентября 2006 года прах императрицы Марии Федоровны на датском военном корабле «Эсберн Снаре» был торжественно перевезен в Россию. Во время панихиды в Исаакиевском соборе Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II сказал: «Пройдя через горнило испытаний, потеряв в огне революции двух сыновей и пятерых внуков, оказавшись за пределами России, императрица Мария Федоровна не утратила любви к нашему народу. Крепкое упование на Бога и верность высшим нравственным идеалам вселили в нее надежду на лучшее будущее для нашего Отечества».

Автор выражает признательность и глубокую благодарность:

Её Величеству королеве Дании Маргрете II за предоставленную возможность работать с документами Архива Датского Королевского дома, а также директору Королевской Серебряной палаты О. Крогу;

директору Государственного архива Дании П. Ноаку, главному архивариусу С. Рамбушу; директору Королевской библиотеки Дании Е. К. Нильсену, сотруднику музея Амалиенборг Г. Петри; Королевскому Посольству Дании в Российской Федерации и лично чрезвычайным и полномочным послам К. Хоппе и П. Карлсену; Посольству Российской Федерации в Королевстве Дании и лично послу Д. Б. Рюрикову, а также настоятелю Русской церкви Святого Благоверного Александра Невского в Копенгагене о. Сергию (Плехову) за неоценимую помощь в работе над книгой; датским исследователям Б. Енсену, П. Ульструпу, И. Клаусен за необходимые консультации;

руководителю Российского Федерального архивного агентства В. П. Козлову, дирекции Государственного архива Российской Федерации, Архива внешней политики МИДа Российской Федерации и Государственного архива кинофотодокументов за предоставление архивных материалов;

директору Института всеобщей истории РАН академику А. О. Чубарьяну, доктору исторических наук В. И. Уколовой, доктору исторических наук О. А. Ржешевскому, доктору исторических наук В. Л. Малькову за поддержку в работе; директору Музея современной истории Т. И. Шумной и заместителю директора Т. Г. Казаковой, а также директору Музея изобразительных искусств Республики Карелия Н. И. Вавиловой за совместную работу по организации выставки «Императрица Мария Федоровна. Возвращение» (сентябрь 2006 года);

редакциям журналов «Новая и новейшая история», «Отечественная история», «Вопросы истории», «Наше наследие», «Родина», «Знание — сила», «Иные берега», «Свой» за регулярную публикацию материалов о императрице Марии Федоровне; князю А. К. Голицыну, руководителю Фонда великой княгини Ольги Александровны — О. Н. Куликовской-Романовой, Поулю Куликовскому-Романову, переводчикам Дневников Императрицы Марии Федоровны — А. Н. Чеканскому и О. Н. Дудочкиной-Крог, исследователям С. А. Беляеву, А. Н. Боханову, Е. В. Пчелову, Т. И. Павловой, Е. А. Чирковой, И. С. Тихонову, А. П. Алексеевскому, а также И. Н. Демидовой, Г. В. Симоновой, А. Б. Сидорову, Л. Ф. Туполевой, Н. В. Розоновой, К. Майер и всем, кто оказывал помощь и содействие в многолетней работе над книгой.

Часть первая

ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА И ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Глава первая

ДАТСКАЯ ПРИНЦЕССА ДАГМАР И ЦЕСАРЕВИЧ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Королевская семья

Дагмар (полное имя Мария София Фредерика Дагмар) была четвертым ребенком в семье. Ее отец Кристиан IX (1818–1906), урожденный герцог Шлезвиг-Гольштейн-Сёндербург-Глюксбургский, вступил на престол в 1853 году после бездетного короля Фредерика VII (1808–1863) и кронпринца Фердинанда, также не оставившего наследников. Вступлению его на престол предшествовали сложные и долгие переговоры в обстановке развернувшегося в Дании мощного национал-либерального движения за включение Шлезвига в состав Датского королевства. Кристиан IX был сторонником сохранения государственной целостности, выступал за то, чтобы герцогство и королевство имели равные самостоятельные статусы под единым началом. Под давлением национал-либералов Кристиану IX пришлось отказаться от своей идеи и подписать конституцию, общую для Шлезвига и Датского королевства. Разразившаяся вскоре датско-прусская война привела к тому, что Кристиан IX лишился статуса правящего герцога Шлезвига, Гольштейна и Лауэнбурга, так как эти герцогства перешли под власть Пруссии и затем были присоединены к ней.

Мать Марии Федоровны датская королева Луиза (1817–1898), урожденная принцесса Гессен-Кассельская, племянница короля Кристиана VIII, была высокоодаренной личностью. Она любила музыку и живопись, сама прекрасно играла на фортепьяно и хорошо рисовала. Оставаясь в тени, королева Луиза, интересовавшаяся политикой, имела определенное влияние на супруга и поддерживала связи с влиятельными политиками и общественными деятелями как в самой Дании, так и за ее пределами. Большое влияние оказывала она и на своих детей, особенно в выборе ими будущих супругов. В монархических кругах Европы датскую королевскую чету называли «европейскими тестем и тещей». В семье было шестеро детей. Старший сын Фредерик VIII (1843–1912) был женат на шведской принцессе Луизе; средний сын Вильгельм (1845–1913) состоял в браке с великой княгиней Ольгой Константиновной (1851–1926), двоюродной сестрой Александра III, и занимал греческий престол под именем Георга I; младший сын Вальдемар (1859–1939) женился на французской принцессе Марии Орлеанской (1865–1909).

Старшая дочь Александра (1833–1925) — отец называл ее «Красивая» — в 1863 году вышла замуж за принца Уэльского, будущего короля Великобритании Эдуарда VII (1841–1910); младшая дочь Тюра (1853–1933) — «Добрая» — была замужем за герцогом Кумберлендским Эрнстом Августом (1845–1923). Свою среднюю дочь Дагмар король Кристиан IX называл «Умной».

В середине XIX века Копенгаген был типичным средневековым городом, обнесенным оборонительным валом, с кривыми узкими улочками и переулками. В конце столетия во время правления Кристиана IX многое изменилось: оборонительные укрепления были снесены, город быстро застраивался новыми красивыми домами, появились широкие бульвары и скверы.

Принцесса Дагмар родилась 26 ноября 1847 года в Желтом королевском дворце, расположенном недалеко от дворца Амалиенборга. Ее крещение состоялось 7 марта 1848 года в королевской церкви Слоткиркен.

Детство и юность принцессы прошли на севере Зеландии, в прекрасном дворце Бернсторф. Школьное образование Дагмар и ее сестры Александра и Тюра получили дома. Обучение велось лучшими педагогами, большое внимание уделялось изучению языков, в первую очередь французского и английского. Учительница французского языка стала подругой принцессы Дагмар на всю жизнь. Дети учились музыке и рисованию. Известный датский композитор Ф. Кулау и датские художники Бунтзен и И. Л. Йенсен были среди преподавателей королевских детей. Королевский дворец посещал также известный датский писатель-сказочник Ханс Кристиан Андерсен. Дети очень любили его, с удовольствием слушали его сказки и часто вместе с ним вырезали из бумаги героев его сказок.

Детей воспитывали в строгости, родители старались привить им чувство ответственности. День начинался с холодного душа и гимнастики, обязательными были занятия верховой ездой. Дагмар и Александра были прекрасными наездницами. Королева Луиза заботилась о том, чтобы дочери обучались рукоделию и знали, как вести домашнее хозяйство. Одевались принцессы очень просто у домашних портных. Дагмар выросла в тихой, спокойной атмосфере любви и радости, без особой роскоши и чрезмерного богатства.

Ежегодно вся королевская семья вместе с детьми проводила каникулы в Германии в Румпенхайме, на реке Мейн недалеко от Франкфурта. Дедушка королевы Луизы, граф Фредерик Гессен-Кассельский, оставил Румпенхаймский дворец в наследство своим детям с тем условием, что они будут ежегодно встречаться и проводить здесь лето. С тех пор датские принцы и принцессы встречались в Румпенхайме со своими двоюродными братьями и сестрами в непринужденной обстановке радости и праздника. Эта традиция инспирировала в дальнейшем встречи у королевской четы во Фреденсборге, которые позже стали традиционными.

Датские принцессы через всю жизнь пронесли нежную любовь друг к другу и сохранили тесные семейные связи. Но Александра (в семье ее называли Аликс) и Дагмар были особенно близки. Они часто даже одевались в одинаковые платья, подчеркивая тем самым свою близость.

Все дети относились к родителям с большим уважением, глубоко почитали и ценили за их любовь и воспитание, которое они дали им, и каждый раз с огромной радостью посещали родной Фреденсборг, а также Бернсторф и Амалиенборг, где жили их родители.

Наследник российского престола

Великий князь Николай Александрович, старший сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны, урожденной принцессы Гессен-Дармштадтской, родился 8 (20) сентября 1843 года. Он унаследовал от своих родителей физическую красоту, благородство, доброту, высокую культуру, был любознателен, остроумен, замечательно рисовал.

Наставник цесаревича филолог, историк литературы, академик Я. К. Грот в своих записках дал ему следующую характеристику: «Будущий Наследник обещает чрезвычайно много. Наружность у него приятная. В лице его много сходства с отцом и отчасти с дедом (Николаем I. — Ю. К.). Черты лица у него правильные и гармонические, глаза голубые с большой живостью, светлые волосы, коротко остриженные. Нрав Николая Александровича веселый, приветливый, кроткий и послушный. Для своих лет он уже довольно много знает, и ум его развит. Способности у него блестящие, понятливость необыкновенная, превосходное соображение и много любознательности».

Воспитание в семье было равно строгим как старшего сына, которого в семье звали Никса (Никс), так и его братьев — Александра, Владимира, Алексея, Сергея и Павла. Все братья были очень дружны между собой.

Обширная учебная программа великих князей включала в себя различные области науки, культуры и искусства. Вставали великие князья в 6 часов утра, в 7 — готовили уроки. Ровно в 9 часов они шли здороваться с родителями и совершали утреннюю прогулку с государем. Занятия с педагогами начинались точно в 10 часов утра, и первый урок продолжался до 11 часов. Затем с 11 до 12 часов два раза в неделю они занимались верховой ездой, а четыре раза — гимнастикой и танцами. Свободные от спорта часы посвящались занятиям иностранными языками. С 19 до 20 часов великие князья отдыхали, читали, с 20 до 21 часа посещали мать — императрицу Марию Александровну, вели с ней беседы на разные темы, в том числе и религиозные, на которых часто присутствовал и отец — император Александр II. Так заканчивался их день.

Особенно дружен был цесаревич с великим князем Александром Александровичем, для которого был не только братом, но другом и наставником. Историк В. В. Назаревский писал: «Если старший брат восполнял в младшем познание по тем предметам, каких тот еще не изучал, то, в свою очередь, влиял на брата и Александр Александрович своими меткими практическими суждениями, сдерживающими мечтательные увлечения, а в особенности своею поразительною искренностью, твердостью, прямой и кристальной, как выражался цесаревич, честностью своего характера».

После воцарения на престоле Александра II 19 февраля 1855 года Николай Александрович был провозглашен наследником и цесаревичем, назначен атаманом всех казачьих войск, канцлером Финляндского университета в Гельсингфорсе и зачислен во все полки гвардии.

Когда великому князю Николаю Александровичу было 17 лет, он упал с лошади и повредил позвоночник. Существовала и другая версия внезапной болезни, а затем и смерти цесаревича, последовавшей 12 апреля 1865 года: во время игры с двоюродными братьями он ушибся об острый угол мраморной мебели. Ни родители, ни врачи не придали тогда этому факту должного внимания. Цесаревич по-прежнему продолжал вести активный образ жизни здорового человека.

В 1861–1864 годах великий князь Николай Александрович совершил большую поездку по России от Петрозаводска до Крыма. В 1864 году князь впервые выехал за пределы России и больше никогда живым не вернулся на родную землю. В поездке цесаревича сопровождала большая свита: попечитель старый граф Г. А. Строганов, адъютант полковник О. Б. Рихтер, поручик П. А. Козлов, прапорщик князь В. А. Барятинский, профессора М. М. Стасюлевич и Б. Н. Чичерин, врач Н. А. Шестов и секретарь канцелярии Ф. А. Оом.

Первым пунктом путешествия великого князя был Киссинген, где мать цесаревича императрица Мария Александровна находилась на лечении на водах. Цесаревич был приглашен к герцогу Сакс-Веймарскому, чьей супругой являлась великая княгиня Мария Павловна. Ходили даже слухи о возможности женитьбы цесаревича на одной из дочерей герцога, однако сердце великого князя было уже занято датской принцессой Дагмар, ее образ занимал все его мысли.

В то время между Данией и Пруссией шла война, и цесаревич остановился в Схевенингене близ Гааги. Мать нидерландской королевы Софии — великая княгиня Екатерина Павловна, принцесса Вюртембергская, была двоюродной сестрой Александра II.

Визит в Данию. Встреча с Дагмар. Помолвка

Летом 1864 года наследник российского престола приехал в Данию. Цель его поездки была познакомиться с датской принцессой Дагмар, которая очень понравилась его отцу Александру II во время его прошлого визита в Данию. При первом же знакомстве Дагмар или, как ее называли в Дании, Минни (маленькая) произвела неотразимое впечатление на молодого князя. Она была очаровательным созданием. 24 августа (5 сентября) 1864 года в письме к матери, императрице Марии Александровне, он рассказывал о Дагмар и о том впечатлении, которое она произвела на него: «…Если бы Ты знала, как я счастлив: я влюбился в Dagmar. Не бойся, что это так скоро, я помню твои советы и не могу решиться скоро. Но как же мне не быть счастливым, когда сердце говорит мне, что я люблю ее, люблю горячо… Как мне описать ее? Она так симпатична, проста, умна, весела и вместе застенчива. Она гораздо лучше портретов, которые мы видели до сих пор. Глаза ее говорят за нее: такие добрые, умные, бойкие глаза».

Цесаревич решил сделать предложение датской принцессе и для получения согласия родителей тут же отправился в Дармштадт, на родину своей матери, где она находилась со своим мужем императором Александром II. Родители, желавшие этого союза, тотчас дали свое согласие.

Как Дания, так и Россия были заинтересованы в этом брачном союзе. Дания, потерявшая в ходе датско-прусской войны 1864 года герцогства Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург, надеялась установлением дружественных отношений с великой державой умерить аппетиты Пруссии. Россия же на протяжении многих лет была заинтересована в беспрепятственном выходе в Балтийское море, а также в том, чтобы проливы Эресунд и Большой и Малый Бельт находились под контролем Дании. Поэтому подобный династический брак приветствовался в обеих странах.

В Дармштадте цесаревич провел с родителями несколько дней. Он не мог представить, что последний раз в жизни находится с родными ему людьми, в привычной для него дворцовой среде. Мысли о здоровье, мучившие его, исчезли, он был влюблен и чувствовал себя бодрым и здоровым. Однако чрезвычайная бледность свидетельствовала об обратном.

В эти дни состоялся разговор с молодым князем В. П. Мещерским, который приехал из Англии, чтобы поздравить цесаревича с помолвкой. «Могу сказать, что я предчувствую счастье, — сказал цесаревич. — Теперь я у берега; Бог даст, отдохну и укреплюсь зимою в Италии; затем свадьба, а потом новая жизнь, семейный очаг, служба и работа… Пора… Жизнь бродяги надоела… В Схевенингене всё черные мысли лезли в голову. В Дании они ушли и сменились розовыми. Не ошибусь, если скажу, что моя невеста их мне дала. С тех пор я живу мечтами будущего… Мне рисуется наша доля и наша общая жизнь труда и совершенствования… В Схевенингене мы пережили дурные дни. Даст Бог, начнем переживать лучшие». Мещерский в ответ признался, что, по его мнению, везде за границей лучше, чем в России, в смысле порядков и людей. На это цесаревич ответил, что у России вся будущность впереди. «Здесь, в Европе, — лето, а в России — весна с ее неурядицами, но и с ее надеждами, с ее первыми отпрысками пробуждающейся жизни». Мещерский указал на то обстоятельство, что в России нет государственных людей. «Это правда, — ответил цесаревич, — но до известной степени. Мне кажется, что люди есть, а только их не ищут. Сколько людей, людей и дельных и интересных, нам пришлось видеть в прошлом году во время нашего путешествия по России. Я, например, думаю, что если земские учреждения пойдут у нас с толком, то получится отличная школа выработки людей.

Вот дайте мне только жениться, — продолжал цесаревич. — Как бы то ни было, а до сих пор и я жил за китайской стеной. Мы выезжали в свет в эту зиму с Сашею, а много ли толку было? Все сплетни да сплетни… А когда я женюсь и у меня будет свой дом, китайская стена провалится и мы будем искать и принимать людей… Некоторые говорят, что людей создает конституционный образ правления. Я об этом не раз думал и ни с кем не разговаривал. По-моему, вряд ли это верно… Посмотрите век Екатерины… Ведь это был век богатейшими людьми, не только у нас, но сравнительно во всей Европе. Возьмите эпоху Николая I. Сколько людей замечательных он вокруг себя создал… Во всяком случае, это доказывает, что образ правления тут ни при чем. Это мое твердое убеждение. И я надеюсь, что никто меня в этом отношении не разубедит. Мне представляется, что неограниченный монарх может гораздо более сделать для блага своего народа, чем ограниченный, потому что в каждой палате гораздо более интересов личных и партийных, чем может их быть в самодержавном государстве».

В Дармштадте цесаревич в один из дней вновь почувствовал резкую боль в спине. После несчастного случая 1860 года это был уже третий приступ, но на этот раз боль была значительно сильнее, чем прежде. Но и теперь ни сам цесаревич, ни его родители, ни врачи, окружавшие его, не придали этому факту должного значения. Уже на следующий день он с семи утра до шести часов вечера верхом сопровождал своего отца в Потсдам на военные маневры.

15 сентября 1864 года великий князь Николай Александрович возвратился в Копенгаген. Теплым днем 16 сентября в парке дворца Фреденсборг между цесаревичем и Дагмар состоялось объяснение. Датская принцесса, находившаяся во власти необыкновенного обаяния русского князя, согласилась стать его женой.

Старинная королевская резиденция Фреденсборг, хранившая многие тайны датских королевских семей, стала и для Дагмар тем благословенным местом, где Господу было угодно благословить союз этой молодой прекрасной пары. Дагмар не знала тогда, что через два года здесь же, во Фреденсборге, но уже при иных обстоятельствах, она получит другое, второе в своей жизни предложение руки и сердца, но уже от младшего брата Никсы великого князя Александра Александровича.

На этот раз цесаревич Николай Александрович провел в Дании две недели. Теперь уже со своей нареченной невестой. Большую часть времени они находились во Фреденсборге и в Бернсторфе. Замок Фреденсборг, являвшийся главной летней резиденцией датской королевской семьи, был живописно расположен на озере Эсрум-Сё в Северной Зеландии. Он был построен в стиле французского барокко при короле Фредерике IV в XVII столетии. Вся дворцовая композиция была возведена в 1720–1726 годах по проекту датского архитектора Кригера. Окруженный огромным парком с прекрасными скульптурами, выполненными при участии знаменитых датских мастеров, дворец производил чарующее впечатление на всех, кто его посещал.

Молодая пара была очень счастлива. Часами Дагмар и Николай бродили по огромному тенистому парку, совершали лодочные прогулки, долго беседовали в тени вековых буков. Молодой русский князь рассказывал датской принцессе о своей родине, которую он очень любил, а Дагмар — о своей загадочной стране викингов, их далеких прошлых походах.

Цесаревичу очень хотелось больше рассказать Дагмар о России, чтобы со временем она могла полюбить ее. 24 сентября 1864 года в очередном письме своему отцу цесаревич писал: «Ближе знакомясь друг с другом, я с каждым днем более и более ее люблю, сильнее к ней привязываюсь. Конечно, найду в ней свое счастье; прошу Бога, чтобы она привязалась к новому своему Отечеству и полюбила его так же горячо, как мы любим нашу милую Родину. Когда она узнает Россию, то увидит, что ее нельзя не любить. Всякий любит свое отечество, но мы, русские, любим его по-своему, теплее и глубже, потому что с этим связано высокое религиозное чувство, которого нет у иностранцев и которым мы справедливо гордимся. Пока будет в России это чувство к Родине, мы будем сильны. Я буду счастлив, если передам моей будущей жене эту любовь к России, которая так укоренилась в нашем семействе и которая составляет залог нашего счастья, силы и могущества. Надеюсь, что Dagmar душою предастся нашей вере и нашей церкви; это теперь главный вопрос, и, сколько могу судить, дело пойдет хорошо».

Здесь, во Фреденсборге, Дагмар и Никса впервые поцеловались. Счастливый молодой князь написал тогда отцу: «Dagmar была такая душка! Она больше, чем я ожидал; мы оба были счастливы. Мы горячо поцеловались, крепко пожали друг другу руки, и как легко было потом. От души я помолился тут же мысленно и просил Бога благословить доброе начало. Это дело устроили не одни люди, и Бог нас не оставил». На одном из оконных стекол дворца Фреденсборг жених и невеста начертали свои имена: Дагмар и Никса. После сватовства Николая Дагмар писала брату Вильгельму: «О, как благодарна я Господу за его милость ко мне; я молюсь теперь только о том, чтобы он ниспослал мне силы и дал возможность сделать его, возлюбленного Никсу, таким счастливым, каким я желаю ему быть от всего сердца, и стать достойной его. Ах, если бы ты только видел и знал его, то мог бы понять, какое блаженство переполняет меня при мысли, что я могу назвать себя его невестой».

О помолвке было объявлено официально в тот же день. Дагмар получила от цесаревича в подарок жемчужное ожерелье. Королевская чета устроила большой праздничный обед, на котором пили шампанское и произносили много хороших тостов. Во время обручения произошел довольно курьезный случай, который описал в своих мемуарах граф Шереметев. Командир яхты «Штандарт» Д. З. Головачев, присутствовавший за праздничным столом, сказал, обращаясь к королю Кристиану IX: «Sire, le vin est aigre» («Сир, вино горько!»). «Его не поняли. Тогда он настойчиво повторил: „Le vin est aigre“ и, несмотря на все знаки цесаревича Николая, не хотел угомониться. Король Кристиан IX уже собирался обидеться, когда ему шепнули, что это коренной русский обычай». Молодые публично поцеловались.

Копенгаген ликовал, всюду устраивали фейерверки. Почетным гостем на празднике был принц Уэльский, будущий английский король Эдуард VII, а тогда — жених старшей сестры Дагмар Александры. Свадьбу Никсы и Дагмар решено было отложить до дня рождения цесаревича — 8 сентября.

Болезнь цесаревича

Полный радостных чувств, цесаревич направился к матери в Ниццу. Его путь лежал через Южную Германию, Тироль и Италию. 30 октября он прибыл в Венецию, где находился две недели и посетил все музеи и театры, а затем из Милана отправился в Турин, в резиденцию короля Виктора Эммануила, который в честь цесаревича устроил большой праздничный обед. 11 ноября он посетил Геную, а 13 ноября приехал в Ниццу. Это был его первый визит, и он с большим интересом изучает все достопримечательности города. На вилле Вермонт он встретился со своей матерью. Забыв о прежних недомоганиях, он без отдыха 21 ноября на корвете «Витязь» из Вильфранша едет в Ливорно, а на следующий день через Пизу — во Флоренцию. В поезде ему снова становится плохо. Он чувствует резкую боль в спине и, поддерживаемый своими спутниками, с трудом добирается до гостиницы. На другой день, когда боль отступает, он едет в картинную галерею. Но не выдерживает этой поездки и затем шесть недель проводит в постели. В области позвоночника появляется большая опухоль. Врачи ставят диагноз: «Нарыв в спинных мышцах». Сам цесаревич считает, что у него сильный люмбаго. 22 ноября (4 декабря) 1864 года в письме из Флоренции одному из своих воспитателей и учителей Н. П. Литвинову Николай Александрович писал:

«…Наконец я приехал во Флоренцию как нарочно, чтобы снова схватить сильный lumbago, который меня держит взаперти более недели. Несносно, до сих пор почти ничего не видел здесь. Но что всего досаднее, это то, что мы не можем ехать в Рим, куда меня, да и всех нас, давно тянуло.

Стоит ехать в Италию и не видеть Рима. Вы не удивитесь, если я скажу Вам, что скучаю и с охотою вернулся бы в Россию на зиму. Хочется домой, и это чувство, я думаю, весьма понятно. Мысль так долго оставаться за границей мне просто неприятна. Тянет на родину. Но, даст Бог, вернусь к Вам, и не один, а с будущей женою, которую прошу любить и жаловать.

До свидания, Николай Павлович… Крепко жму Вам руку… Не забывайте любящего Вас.

Николай».

1 января 1865 года, преодолевая недуг, цесаревич едет в Ливорно, а оттуда на корвете «Витязь» — в Ниццу, где останавливается на вилле Дисбах. Боли усиливаются, и великий князь, которого никак не устраивает постельный режим, вынужден совершать свои вояжи и прогулки только в коляске и часто согнувшись. Будучи оптимистом по натуре, он старается казаться веселым. По странному стечению обстоятельств наблюдавшие его врачи, как русские, так и заграничные знаменитости, в первую очередь французские О. Нелатон и А. Ф. Рейер, посланные Наполеоном III, уверяют императрицу Марию Александровну, что у ее сына ревматизм. Другого мнения придерживается попечитель великого князя старый граф С. Г. Строганов: он считает диагноз врачей ошибочным.

Несмотря на внешне легкомысленное отношение к своей болезни, цесаревич в глубине души уже в те дни понимает всю серьезность своего состояния. Об этом, в частности, свидетельствует разговор, который состоялся между ним и его спутниками во время одной из прогулок в Долине цветов. Опираясь на трость и с трудом преодолевая боль в позвоночнике, цесаревич сказал: «Вы, наверно, удивляетесь, что я сам редко говорю о моей невесте… А ведь вы знаете, как я ее люблю, но это слишком интимные чувства… Малейший разговор о ней может меня задеть…»

28 января 1865 года французские врачи, настаивавшие на диагнозе «ревматизм», прописали цесаревичу паровые бани и лечение на водах в Баньер-де-Люшон. Иного мнения придерживался итальянский профессор Бурчи, считавший причиной заболевания воспаление спинного мозга. Российские врачи Н. А. Шестов и К. К. Гартман приняли диагноз французов — ревматизм и легкий приступ малярии. Эти разногласия в диагнозе между французскими, итальянскими и российскими врачами оказались для больного роковыми.

Заблуждение врачей было настолько велико, что и придворные, и родители наследника были полностью дезориентированы. Врачи не давали императору и императрице никакой точной информации о состоянии больного и продолжали считать, что у цесаревича нет ничего серьезного и через некоторое время он будет абсолютно здоров. Дело дошло даже до того, что в конце февраля один из членов свиты, некий Владимир Скарятин, был отправлен в Копенгаген для обсуждения с родителями принцессы Дагмар вопроса подготовки свадьбы и прибытия принцессы в Ниццу. Также было принято решение, что она прибудет в Ниццу вместе со своей матерью.

Газета «Русский инвалид» в своем коммюнике по поводу здоровья наследника в эти дни отмечала, что ее императорское величество императрица, встревоженная длительностью ревматических симптомов его императорского высочества великого князя и наследника, теперь совершенно не волнуется, поскольку мнение французских врачей профессоров Рейера и Нелатона подтверждает тот факт, что состояние великого князя не представляет опасности.

13 февраля цесаревич получил из Санкт-Петербурга от своего любимого брата Саши письмо, в котором брат просил простить его за причиненные ему огорчения:

«Милый брат Никса, благодарю тебя очень за твое милое письмо, полученное на той неделе. Прости, что не отвечал тогда же, но я писал Мама́…

Потом пост, покаяние, вспоминание всех грехов на исповеди и потом чудная минута причащения. Милый мой друг, при этом случае прошу у тебя от всего сердца прощения, если я когда-нибудь причиню тебе какое-нибудь огорчение. Надеюсь, что мы не имеем ничего дурного друг к другу, и я одного прошу у Бога — это то, чтобы мы всегда оставались в тех отношениях друг к другу, как прежде и в настоящую минуту. Не говорю о том, как я сожалею, что мы должны только мысленно обняться, а не на деле…

Грустно, очень грустно будет говеть в разлуке с душкой Ма, с тобой, милый мой друг, с маленькими, как вас будет недоставать в нашей милой церкви. Вспомни обо мне, когда будут петь „Ныне силы небесные с нами невидимо служат“. Когда это поют, я готов плакать как ребенок, так на меня действует этот напев. Когда слышишь эту песню, невозможно, чтобы не пришло желание достойно причаститься.

Итак, еще раз прости меня, милый брат, за все. Целую тебя крепко, Мама́, сестру и братьев тоже. Непременно буду писать Мама́ завтра в понедельник по почте.

Твой друг и брат Саша».

Дезориентирована в отношении диагноза цесаревича была и датская королевская семья. Согласно информации, которая поступала в Данию, в частности через письма цесаревича Дагмар и императрицы Марии Александровны королеве Луизе, никто не мог предположить, что состояние здоровья Никсы столь критическое и что он смертельно болен. Об этом свидетельствует письмо королевы Луизы императрице Марии Александровне, направленное ею 26 февраля 1865 года из Фреденсборга. Из него явствует, что король и королева Дании жили в преддверии скорой свадьбы своей дочери. Королева Луиза писала императрице:

«Мое сердце переполнено чувствами, и мои мысли теперь обращаются к Вам, моя дорогая сестра и кузина, к Вам, кто скоро будет вместо меня рядом с моим дитя. Вы ответили мне такими сердечными и добрыми словами, что я не могла читать без слез Ваше письмо, за которые благодарю Вас от всего сердца. Когда придет время отдавать Вам Вашу дочь за того, кого она полюбит, в семью, которую она должна будет полюбить, только тогда Вы поймете все, что я чувствую сейчас: счастье, смешанное с грустью, которую невозможно вынести при одной мысли, что это ее (Дагмар. — Ю. К.) последний праздник at home (дома (англ.). — Ю. К.) на родине, в своей семье, из которой уже двое вылетели, оставив здесь безграничную пустоту. Ваше письмо, написанное сочувственными словами, наложило смягчающий бальзам на кровоточащую рану в моем сердце. Эти слова могут исходить только от матери, я их так хорошо понимаю. Они мне так хорошо знакомы, что я могу лишь благодарить небо за будущее моей дочери.

Позвольте нам так думать, дорогая сестра и кузина, мы столько страдали и столько еще будем страдать, что мысль о предстоящем расставании, когда необходимость разлучит нас с нашим солнечным лучиком, кажется нам невероятной. Минни нас радует своей веселостью, и мое утешение в ее сочувствии и понимании нашей печали; у нее характер более серьезный, чем у ее сестры. Как показало время, к тому же она еще и мой большой друг. Она любит милого Janitcheff (Янышев Иоанн Леонтьевич, протопресвитер, учитель и наставник Дагмар. — Ю. К.) сердцем, и я могу Вам процитировать ее слова о том, что он указал ей путь, который, как она мне вчера сказала, „единственно верный“. Я возблагодарила Бога и хочу, повторяя эти слова, доставить Вам удовольствие. Не бойтесь, что она не сразу и не совсем приспособится к Вашей жизни, позвольте ей сохранить свою натуру и простодушие. Она последует Вашему примеру с любовью и добротой и, прекрасно им ведомая, не останется чужой в Вашей семье, которую она уже любит всем сердцем, а делить власть в семье вещь для нее невозможная, так как ее любовь к России уже пустила корни в ее сердце, таком чистом и горячем. Она учится с яростью, если так позволительно сказать, произносить русские слова, довольно трудные для иностранки, но ее учителя полны надежды, что она вполне преуспеет уже через несколько месяцев.

Будьте так любезны поскорее дать мне знать о планах на будущее, чтобы мы, в свою очередь, смогли бы ответить на Ваши пожелания. Не сомневаюсь, что мы достигнем полного согласия. С тысячью благодарностей за поздравления нашей дочери и с уверениями в высоком уважении от Короля, я прошу Вас считать меня Вашей преданной сестрой и кузиной.

Луиза».

Находившийся в Санкт-Петербурге Александр II до определенного времени доверял диагнозу французских врачей. Он даже собирался поехать в Баден, где намеревался встретиться с цесаревичем. Братья цесаревича, в частности великий князь Александр Александрович, также были уверены, что болезнь брата не настолько серьезна и что скоро он поправится.

Однако вскоре отношение Александра II к болезни сына резко изменилось, особенно после того, как он прочел отчет итальянского профессора Бурчи и выслушал мнение петербургского врача великого князя доктора Здекауэра, который поделился с императором своими опасениями по поводу болезни наследника, согласившись с точкой зрения итальянского врача.

В марте 1865 года состояние цесаревича резко ухудшилось. Усилились боли в голове и спине. Он переехал на виллу Бермон, подальше от моря, но 13 марта, несмотря на плохое самочувствие, присутствовал на празднике егерей Императорской гвардии, на конкурсе стрельб, где, невзирая на боли в позвоночнике, раздавал призы, сидя в коляске. Пока стояли теплые дни, цесаревич старался держаться и не показывать окружающим свое ухудшающееся состояние. Он был человеком воли и не хотел отягощать своих спутников жалобами и стенаниями. На Масленицу он даже поехал смотреть карнавальную процессию из окон помещения, нанятого на Корсо. Увидевшие его были поражены его худобой, слабостью и бледностью.

В письмах же к отцу цесаревич уверял, что чувствует себя гораздо лучше. Об этом свидетельствуют письма Александра II Марии Александровне от 4, 12 и 18 февраля 1865 года.

Приезд в Петербург в марте 1865 года секретаря цесаревича Оома, его заявление, что цесаревич «тает как свеча», что силы к нему не возвращаются, лечение врачей Нелатона и Рейера совершенно не помогает, а диагноз профессора Бурчи абсолютно не совпадает с мнением французских врачей, заставили императора серьезно задуматься о болезни наследника.

26 февраля 1865 года, в день рождения своего второго сына, великого князя Александра Александровича, Александр II поздравлял супругу с праздником их «дорогого двадцатилетнего мальчика». «Да сохранит нам его Господь, — писал он, — с его столь чистым сердцем и да сделает его достойным его возраста и положения. Как грустно, что мы не можем вместе справить его совершеннолетие сегодня».

В первой половине марта известия из Ниццы о здоровье цесаревича приходили еще сравнительно утешительные. Когда в субботу 27 марта в Ниццу из Петербурга возвратился Федор Оом, Николай Александрович подробно расспрашивал его о том, что происходит в столице и как поживают братья. Оом отвечал, что всех братьев и особенно Александра Александровича огорчает его болезнь, на что цесаревич ответил: «За брата Сашу я не боюсь — это душа чистая и прозрачная, как кристалл». Весть о том, что на Пасху он приедет в Ниццу, страшно обрадовала цесаревича.

Не веря в успокоительные сообщения о состоянии наследника, Александр II принимает решение поехать в Баден, где намеревается встретиться с супругой и пригласить туда невесту цесаревича, чтобы познакомиться с ней. «Ты поймешь, милый друг, — писал он жене, — в какой степени я счастлив предстоящему скорому свиданию с надеждою провести с тобой день моего рождения… Итак, я желал бы приехать в Баден или в один день с тобою, или на другой день после тебя».

Государь поручил гофмаршалу двора цесаревича Владимиру Скарятину, который должен был через Копенгаген возвратиться из Ниццы в Петербург, переговорить по этому вопросу с датским королем Кристианом IX и королевой Луизой. Скарятин успешно выполнил возложенную на него миссию, и 19 марта 1865 года Александр II писал императрице Марии Александровне: «Сегодня я был обрадован свиданием со Скарятиным, который счастливо, хотя и не без труда, возвратился из Копенгагена с присланным письмом ко мне от Минни, совершенно его очаровавшей. Она пишет мне то же, что написал Скарятин Никсе из Берлина, а именно, что, сообразуясь с моим желанием, родители ее согласны отправить ее к тебе одну, то есть в сопровождении одной дамы и одного кавалера, в Баден, чтобы там провести с нами две недели, и это доставит нам величайшую радость. Она надеется, как и я, увидеть нашего Никсу, лишь бы только врачи этому не воспротивились. Скарятин присовокупляет, что позднее, то есть перед отъездом твоим в Россию, королева желала бы сама привезти ее к тебе, куда бы ты ни пожелала в Германии, и доверить тебе ее окончательно, только не в Берлине, что совершенно понятно и никогда нам не приходило в голову. Таким образом, мы можем быть вполне довольны результатом поездки Скарятина, потому что это отвечает всему, что мы только можем желать».

31 марта 1865 года великий князь Александр Александрович писал цесаревичу из Петербурга в Ниццу:

«Милый брат Никса! Давно что-то не получал я от тебя писем… Грустно будет завтра причащаться, так нас мало. Ты знаешь, что мы едем с Папа́ в Баден, где встретимся с душкой Ма, и я надеюсь познакомиться с твоею Минни. Жаль, если ты не сможешь приехать тоже в Баден. Но я все-таки надеюсь тебя увидеть и приехать к тебе, где бы ты ни был. Но я надеюсь, что это произойдет в Бадене! Но прежде всего надо тебе хорошенько подлечиться, чтобы зараз кончить с этой несносной болезнью. Потом будет хуже, если ты теперь не отделаешься от нее. Все, что я теперь желаю, чтобы Бог тебя подкрепил терпением, потому что я очень хорошо понимаю, как тебя тянет к твоей невесте. Но так как это в твоем теперешнем положении невозможно и думать — ехать на север, но я надеюсь, что ты перенесешь эту неприятность с полным терпением.

Теперь позволь мне поздравить тебя с наступающей Пасхой и мысленно поцеловать тебя трижды. Надеюсь, что на будущий год мы проведем этот великий праздник веселее, чем этот год. Поздравляю тоже всех твоих спутников. Прощай, милый душка Никса, обнимаю тебя что есть мочи, и так я надеюсь, что до свиданья, но где не знаю. Твой брат и друг

Саша».

Однако планам императора и императрицы не суждено было сбыться. «Твоя сегодняшняя телеграмма, — писал император государыне несколько дней спустя, — навела на меня еще большую грусть, потому что я питал надежду повидаться с нашим бедным Никсой в Бадене, а теперь я вижу, что должен отказаться от нее. Я не могу утешиться, и это обстоятельство значительно уменьшает предстоящую мне радость познакомиться с его невестой в его присутствии. Признаюсь тебе в первый раз, что болезненное состояние, которое, судя по твоей последней телеграмме, непрерывно усиливается, начинает серьезно меня беспокоить. Гартман пишет мне, что он всегда был того мнения, что ниццкий воздух не мог быть полезен его расстроенным нервам. В таком случае, почему же он не настоял раньше о переезде его в другое место? Это только убеждает меня лишний раз в том, что медики, когда они сами не знают более, что делать, приписывают климату состояние своего пациента, другими словами, что они в важных случаях только доказывают свою некомпетентность. Ты поймешь, с каким нетерпением я буду ждать, что вы решите о месте его лечения, как и о том, где он проведет время прежде, чем начать его».

29 марта 1865 года в новом письме государыне Александр II сообщал о своем решении направить в Ниццу доктора Здекауэра: «Из твоей сегодняшней телеграммы я усматриваю, что Никсе лучше, но что он очень слаб. Дай Бог, чтобы эти новые беспокойства не повлияли на твое здоровье и не помешали тебе уехать из Ниццы, как ты на это рассчитываешь. Неизвестность и туманность, признаюсь, тяготят меня».

На другой день императрица сообщила о переезде цесаревича на виллу Бермон. 31 марта из письма Марии Александровны государь узнал о резком ухудшении состояния наследника и в этот же день писал жене: «Твой курьер снова приехал в ту самую минуту, когда мы садились за стол с тремя мальчиками. Известия о Никсе привели меня в отчаяние, и по сообщении их братьям все мы четверо не могли удержаться от рыданий, в особенности Саша. Увы! Я вижу, что сохранил иллюзию о его (Никсы. — Ю. К.) положении, надеясь увидеть его в Бадене вместе с невестой. Новый фазис этого болезненного состояния остается для меня необъяснимым, тем более что оба врача говорят о его болезни лишь как о простуде, не придавая ей никакой важности. Между тем я вижу, что состояние это продолжается целую неделю. Это, право, ужасно! Посылая мне отзывы парижских медиков, Строганов прибавляет, что он желал бы увезти его из Ниццы 6 (18) апреля. Надеюсь, что, узнав с тех пор о присылке Здекауера, они не уедут раньше его приезда. Я хотел бы также решить вопрос о времени свадьбы лишь после того, как он выскажет свое мнение, хотя я уже начинаю опасаться, что придется отказаться от наших планов на август месяц. В таком случае я разделяю твое мнение, что нужно будет оставить невесту у ее родителей, хоть и не скрываю от себя всех неудобств такого решения. Впрочем, у нас будет еще время переговорить об этом на словах…»

В Великую пятницу государыня шлет срочную телеграмму мужу с просьбой отправить в Ниццу великого князя Александра Александровича, которого очень хочет видеть цесаревич.

4 апреля после торжественной заутрени в Большой церкви Зимнего дворца государь писал своей супруге: «Поручаю тебе доброго Сашу, который привезет тебе это письмо. У него золотое сердце, и ты можешь сказать ему, что я писал тебе, что был очень доволен им за все это время, и более всего в Страстную неделю, а именно за участие его и преданную дружбу к несчастному больному брату…» Великий князь Александр Александрович выехал из Петербурга в Светлое Христово Воскресенье в 10 часов утра.

6 апреля состояние цесаревича резко ухудшилось. Появился жар, больной стал жаловаться на боль в глазах, тошноту, рвоту. Врачи пытались скрыть правду о резком ухудшении его состояния от императрицы Марии Александровны. В Санкт-Петербург императору была отправлена телеграмма, и император принимает решение срочно выехать в Ниццу вместе с доктором Здекауэром и графом Перовским.

Первый день Пасхи принес утешительное известие: цесаревич хорошо спал. Однако на следующий день снова произошло ухудшение состояния больного: ночной приступ привел к тому, что вся правая сторона на несколько часов потеряла чувствительность.

8 апреля на совете врачей венский профессор Рехберг впервые произнес действительный диагноз: «Meningitis cerebro-spinalis». Позже при вскрытии диагноз подтвердился, но с уточнением «tuberculosis». На современном языке это означало, что у наследника был остеит позвонков с образованием нарыва. Костный некроз достиг мозговой оболочки и привел к смерти вследствие туберкулезного менингита.

Великий князь Александр Александрович прибыл в Ниццу с доктором Здекауэром и немедленно поехал к больному. Когда они вошли, цесаревича осматривал врач, но он увидел любимого брата в зеркале за ширмой и проговорил: «Саша, Саша! Что ты тут делаешь? Быстро подойди и поцелуй меня».

Следующие дни прошли более или менее спокойно. Цесаревич находился в полудремотном состоянии, но при малейшем шуме просыпался. Ум его был, однако, ясен, память тоже.

Император Александр II со своими младшими сыновьями мчался на другой конец Европы, чтобы успеть застать в живых умирающего сына. В Берлине на вокзале его встретил император Вильгельм, в Париже — император Наполеон, оба они выразили свое глубокое соболезнование. В Дижоне в поезд императора пересели спешившие в Ниццу к одру умирающего датская королева Луиза и невеста цесаревича Дагмар, а также наследный датский принц Фредерик в сопровождении генерала Оксхольма, графиня де Ревентлов и мадемуазель Д’Эскаль. Вместе с Александром II ехал врач Ф. Я. Карель и другие.

10 апреля в 2 часа дня царский поезд прибыл в Ниццу. Вот как описывал эту сцену историк С. С. Татищев: «Среди встречавших мгновенно воцарилась глубочайшая тишина. Во главе их стояли государевы дети: великие князья Александр, Сергей и Павел и великая княжна Мария. Императрицы не было. Она не имела силы оторваться от болезненного одра возлюбленного сына. Император стоял у окна вагона бледный, взволнованный. При выходе его на площадку ему подали записку от государыни. Вслед за ним вышла принцесса Дагмар, молодое грустное лицо которой — по свидетельству очевидцев — разрывало душу».

Императрица Мария Александровна не отходила от сына. Теперь она уже сама понимала весь трагизм положения. Цесаревича, несмотря на нестерпимые боли, которые он испытывал, по настоянию матери усадили в кресло для принятия Святых Тайн. Священник Прилежаев был поражен необыкновенным поведением умирающего: он был спокоен, мужествен и воспринимал судьбу как… данность. Священник все время повторял: «Этот молодой человек — святой».

Смерть Никсы

10 апреля в 2 часа 30 минут приехал император Александр II, ему сказали, что положение безнадежное. Император и императрица вместе пришли в покои сына, но отец остался за ширмой. Когда мать подошла к сыну, тот вдруг сказал ей: «Бедная Ма, что с тобой будет без твоего Никсы?» Он уже хорошо осознавал ситуацию и свое состояние. Мать, еле сдерживая слезы, сказала сыну, что его ожидает большая радость. Цесаревич понял, что приехал отец. Император вышел из-за ширмы, подбежал к умирающему, опустился на колени и, еле сдерживая слезы, стал целовать несчастному руки.

Через некоторое время в комнату цесаревича вошла принцесса Дагмар. Наследник был в ясном уме и, узнавая всех окружавших его людей, обращаясь к императрице, он сказал: «Какая она прелестная, не правда ли?» Дагмар, несмотря на свой юный возраст, умела владеть собой. Сдерживая постоянно наворачивающиеся на глаза слезы, она молилась про себя, поправляла цесаревичу подушки, гладила и целовала его руки. В какой-то момент, когда оба очень близких и дорогих ему людей — брат Александр и невеста Дагмар — оказались рядом с ним, цесаревич долго и задумчиво держал в одной руке руку невесты, а в другой — брата. Казалось, он о чем-то спокойно мечтал, улыбаясь. Он нежно обнял Александра Александровича, посмотрел с кроткой улыбкой на других и сказал: «Прощайте». Потом, обращаясь к государю и указывая на своего любимого Сашу, произнес: «Славный человек, берегите его».

Пятьдесят четыре года спустя, перенеся много горя и несчастий на русской земле, на пути из России в Англию Мария Федоровна 12 апреля 1919 года сделала в своем дневнике следующую запись: «Смерть Никсы 54 года назад… Незабвенный Никса до последнего вздоха держал мою руку в своей руке…»

Прошла суббота, и наступило воскресенье, последний день жизни великого князя Николая Александровича. Последние часы и кончина цесаревича подробно изложены в «Записках» баронессы М. П. Фредерикс (фрейлина императрицы Марии Александровны. — Ю. К.), в воспоминаниях Ф. Оома, в дневниках воспитателя цесаревича генерал-лейтенанта Н. П. Литвинова и с их слов изложены С. С. Татищевым в его монографии «Детство и юность великого князя Александра Александровича».

Все члены царской семьи: император и императрица, братья Александр, Владимир, Алексей, Павел стояли вокруг постели, молились и плакали. Неожиданно для всех Мария Александровна резко поднялась, подошла к великому князю Александру Александровичу, обняла его и, рыдая, сказала: «Бедный Саша». Теперь она окончательно поняла, что великий князь Александр Александрович становится наследником престола. За Марией Александровной поднялся с колен Александр II и тоже благословил великого князя Александра Александровича.

Баронесса М. П. Фредерикс в своих воспоминаниях писала: «Минута была до того потрясающая, что священник и мы, все присутствующие, рыдали, не имея силы удержаться». Цесаревич еще раз поцеловал Дагмар и что-то ей тихо сказал. После того как причастие закончилось, все присутствующие вышли из комнаты. Остались только император и императрица, великий князь Александр Александрович и Дагмар. Цесаревич Николай Александрович ненадолго заснул, но вскоре начал бредить. Когда император Александр Николаевич вновь подошел к сыну, он пришел в себя, с нежностью протянул к отцу руки и как бы успокоился. Доктора стали настаивать, чтобы больного оставили одного в надежде, что он уснет. Все родные вышли в соседние комнаты, где бедная мать уже не могла сдерживать рыдания.

Приехавший из Вены доктор Опольцер, как и Карель, диагноз Здекауэра подтвердил, но помочь больному врачи были уже бессильны. 11 апреля в 11 часов вечера началась агония. Вся царская семья вошла к умирающему. Все опустились на колени и стали неистово молиться. Дыхание цесаревича стало затрудненным, но неожиданно он внятно и довольно громко произнес те же слова, что когда-то слышал от умирающего деда. Это были всего два слова: «Стоп машина». Эти слова были его последними словами. Теперь он лежал в забытьи. «Три раза, — пишет С. С. Татищев, — начинало духовенство чтение отходной, но дважды прерывало его, потому что в первый раз умирающий совершил над собою крестное знамение, а во второй раз в глазах его заметили слезы».

В понедельник 12 апреля в 10 минут первого часа ночи цесаревич тихо скончался. «Что произошло тогда с родителями, семейством и невестой, — писала в своих мемуарах баронесса Фредерикс, — невозможно ни описать, ни рассказать».

С помощью сыновей Александр II сам положил тело цесаревича в гроб, который стоял в опочивальне. Комната была заполнена цветами, которые так любил юный цесаревич. Позже, когда тело покойного будет предано земле в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге, рядом с надгробием будет расти в кадке большая пальма, привезенная из Ниццы, а рядом с ней будет стоять маленький букет фиалок, который каждый год посылал из Ниццы близкий друг императорской семьи поэт Петр Вяземский, посвятивший ушедшему цесаревичу стихи «Был вечер, у берега морского…».

12 апреля 1865 года Ницца погрузилась в глубокий траур. У виллы Вермонт в парке стоял траурный почетный караул — пятьдесят стрелков французской императорской армии, кавалерийский эскадрон из Марселя и русские матросы из Вильфранша. Все вокруг было в траурных лентах; сабли офицеров были покрыты черным крепом. На всех общественных зданиях были приспущены флаги. Корабли, стоявшие на рейде Ниццы и Вильфранша, также в знак траура приспустили флаги.

Вечером 16 апреля тело покойного цесаревича при свете факелов и свечей было торжественно перенесено на улицу Лоншан, где несколько лет назад императрица Александра Федоровна (супруга Николая I, бабушка покойного) построила маленькую Русскую церковь. Гроб из покоев Николая Александровича до колесницы несли сам государь, его сыновья, генерал-адъютант и члены царской свиты. Похоронная колесница был запряжена восемью вороными лошадьми. Конная жандармерия по обеим сторонам колесницы вместе с пешими егерями французской императорской гвардии сопровождала колесницу, а рядом шагали шеренги гвардейских казаков.

Всюду раздавалась траурная музыка. Музыканты самых различных подразделений, в том числе первого батальона 3-го пехотного полка, двух десантных рот французской морской пехоты, батареи морских гаубиц, батальона пеших егерей французской императорской гвардии, корпуса пожарных составляли траурный оркестр, который звучал особенно торжественно и скорбно. На бархатных подушечках несли ордена и награды юного цесаревича. В длинной траурной процессии шествовали певчие и духовенство, среди которых был духовник великого князя священник Прилежаев.

За шеренгами гвардейских казаков вместе с пешими егерями французской императорской гвардии шел сам император Александр II, а за ним шесть его адъютантов. Далее следовали братья покойного — великие князья Александр, Владимир и Алексей, затем герцог Николай Лейхтенбергский, герцог Георгий Мекленбургский и принц Александр Гессен-Дармштадтский, представители иностранных государств, личная свита покойного великого князя и их императорских величеств.

Убитая горем мать ехала в специальной коляске вместе со своими младшими детьми: Сергеем, Павлом и Марией. Далее следовали коляски придворных дам из свиты императрицы, затем различных российских сановников, гражданских и политических высших должностных лиц, членов русской колонии в Ницце. Замыкало процессию подразделение русских моряков.

Под залпы французских батарей и траурные марши военных оркестров государь император с сыновьями внесли гроб в Русскую церковь, но она была так мала, что могла вместить только членов императорской семьи и нескольких приближенных.

Началась заупокойная служба. После ее окончания наступила минута прощания. Император, стараясь сохранять спокойствие, целует покойного сына в лоб, затем целует его руку. Прощается с любимым братом и великий князь Александр. Он тоже целует брата, но нервы его не выдерживают, и он с рыданиями бросается к отцу. Оба плачут.

Наступает очередь Дагмар. Бледная как полотно, она подходит к своему бывшему жениху. Все напряжены. Кажется, что она вот-вот упадет. Но огромным усилием воли она удерживается на ногах и, поцеловав своего любимого Никсу, возвращается к матери.

16 и 17 апреля гроб с телом цесаревича выставлен в церкви для прощания. Служат по две панихиды в день.

17 апреля после утренней панихиды зачитывается императорский манифест, в котором объявляется, что отныне великого князя Александра Александровича следует величать великим князем и наследником. Несколько дней спустя Александр Александрович записал в дневнике:

«Бог призвал меня на это трудное и неутешительное место. Никогда не забуду этот день в Ницце, первую панихиду над телом милого друга, где все несколько минут стояли на месте, молчали и только слышались со всех сторон рыдания, и рыдания неподдельные, а от глубины души. Никогда я не чувствовал в себе столько накопившихся слез; они лились обильно, облегчая грусть. Все жалели Отца и Мать, но они лишились только сына, правда, любимого. Мать больше других, но обо мне никто не подумал, чего я лишился: брата, друга. И что всего ужаснее — это его наследство, которое он мне передал; я думал в те минуты, что я не переживу брата, что я буду постоянно плакать только при одной мысли, что нет больше у меня брата и друга. Но Бог подкрепил меня и дал силы приняться за новое мое назначение. Может, я часто забывал в глазах других мое назначение, но в душе моей всегда было это чувство, что я не для себя должен жить, а для других; тяжелая и трудная обязанность. Но „Да будет Воля твоя, Боже“, эти слова я твержу постоянно, и они меня утешают и поддерживают всегда, потому что все, что и случится, все это Воля Божия, и потому я спокоен и уповаю на Господа!»

Каждый год на протяжении всей жизни в апрельские дни, где бы ни находились Александр Александрович и Мария Федоровна, они предавались печальным воспоминаниям и снова переживали вместе те скорбные дни в Ницце.

В 3 часа дня 18 апреля 1866 года величественная траурная процессия направилась в порт в Вильфранш, откуда военный фрегат «Александр Невский» должен был доставить гроб с телом великого князя Николая Александровича в Санкт-Петербург. Звучат последние орудийные залпы крепостных батарей, отдавая честь покойному.

В те дни многие из присутствующих вспоминали эпизод, имевший место 27–28 января 1865 года, когда на завтрак к больному цесаревичу пришли его спутники. Они застали великого князя молча стоявшим у окна с отсутствующим видом. Как бы очнувшись от сна, он произнес тогда роковые слова: «Мне казалось, что я нахожусь на „Александре Невском“ и что он везет меня в дальнее путешествие».

18 апреля «Александр Невский» под командованием контр-адмирала Лесовского под эскортом французских военных кораблей взял курс на Санкт-Петербург. Плавание длилось пять недель, и в течение всего этого времени неустанно служили панихиду за упокой души великого князя.

В этот же день Ниццу покинули император Александр II и императрица Мария Александровна.

Датская королева Луиза и ее дочь принцесса Дагмар уехали 18 апреля. Их особое и непредвиденное этикетом положение не позволяло им оставаться дольше. Накануне отъезда Дагмар написала своему отцу королю Кристиану IX письмо, в котором делилась с ним своими горестными мыслями и переживаниями. Она писала:

«…Я не могу, однако, не благодарить Бога за то, что застала его, мое дорогое сокровище, еще в живых и была узнана им в последнюю минуту. Ты не можешь поверить, дорогой Папа́, как я благодарна за это Господу Богу. Никогда-никогда я не смогу забыть взгляд, которым он посмотрел на меня, когда я приблизилась к нему. Нет, никогда!!! Бедные Император и Императрица, они так были внимательны ко мне в моем, а также в своем горе; и его бедные братья, особенно старший — Саша, который любил его так возвышенно и не только как брата, но и как своего единственного и лучшего друга. Для него, бедняги, очень тяжело, что теперь он должен занять место своего любимого брата, для него это просто ужасно!!!

…Милый Папа́, твое дорогое трогательное письмо было для меня большим утешением, особенно после того, как я поняла, что ты сумел подготовить себя к этому трагическому событию; я же совсем не была к нему готова, и сообщение о нем явилось для меня полной неожиданностью.

Мой ангел Папа́, я не могу не сказать тебе, как рада я буду вновь увидеть тебя, но я боюсь момента встречи, когда я увижу, как ты несчастен, а ты — как несчастна я!!!

Позволь мне от чистого сердца поблагодарить тебя за то, что сделал дорогой Фреди (принц Фредерик, брат Дагмар. — Ю. К.), поехавший со мной. Каким утешением он был для меня все это время. Я не говорю уже о моей дорогой, любимой Мама́, которая была всем для меня в моем горе. Никогда в моей жизни я не смогу сделать для нее то, что она сделала для меня. Теперь, однако, я должна остановиться и попрощаться с моим дорогим Папа́, чтобы не отягощать его больше моим присутствием.

Огромное горе постигло меня, я ужасно нервничаю, но я возьму себя в руки, так как у тебя помимо всего много других забот, дорогой Папа́.

До свиданья. Я обнимаю тебя мысленно и остаюсь твоей несчастной Минни. Привет дяде Хансу (брат Кристиана IX. — Ю. К.)».

Перед объездом император и императрица пожертвовали крупные суммы благотворительным организациям Ниццы и Вильфранша. Убитая горем мать, превратившаяся в тень, еле держалась на ногах, а поэтому было решено не ехать сразу в Россию, а направиться на родину императрицы в Дармштадт, чтобы провести месяц в Юпенхеймском замке. По просьбе императора и императрицы туда к ним из Дании вскоре приехала и несчастная Дагмар. Императорская чета покинула Дармштадт только 2 мая. Вскоре они были уже в Царском Селе.

Тем временем фрегат «Александр Невский» шел прямым ходом в Россию, везя на своем борту тело усопшего цесаревича. До Гибралтара шли спокойно, стояла прекрасная солнечная погода. Но после Гибралтара погода резко изменилась, сильнейший западный ветер принес шторм, и у команды возникли серьезные опасения, не случится ли что-либо с фрегатом. Наконец достигли Лиссабона. Был прилив, и кораблю удалось без проблем войти в тихие воды Тахо. От Лиссабона до пролива Зунд фрегат шел спокойно, зайдя лишь в Плимут.

Когда «Александр Невский» прибыл на рейд Плимута, английские фрегаты встретили его двадцатью одним пушечным выстрелом. Священники Русской церкви в Лондоне отслужили на борту фрегата панихиду. Выходя из залива, «Александр Невский» попал в такой густой туман, что возникла даже опасность столкновения с другими морскими судами. Через сутки, когда туман рассеялся, стало ясно, что фрегат отнесло в сторону датского пролива Скагеракк, снова к тем берегам, где цесаревич Николай Александрович впервые встретился с датской принцессой и где он был счастлив своей первой юношеской любовью. Покойный цесаревич как бы вновь хотел сойти на датскую землю и встретиться с Дагмар. Когда подошедший к датским берегам фрегат находился еще в проливе, король и королева Дании поднялись на его борт.

21 мая «Александр Невский» вошел в Кронштадтский порт. Погода снова испортилась, словно сама природа оплакивала юного князя и протестовала против его преждевременной кончины. Николая Александровича встречала вся императорская семья. На борту яхты «Стрельна» находились российский император и его сыновья, а также датский принц Фредерик (будущий король Дании Фредерик VIII). Фрегат не смог сразу пришвартоваться, так как разразилась настоящая буря, и только когда море утихло, смог бросить якорь на кронштадтском рейде. Государь поднялся на борт. Была отслужена панихида. В хоре пели исключительно матросы. Похороны должны были состояться 6 июня. Все оставшееся до похорон время при гробе стояли в почетном карауле офицеры фрегата и весь эскорт. На карауле вместе с казаками, дежурившими у гроба, выстроились дворцовые гренадеры.

В те июньские дни в Петербурге стояли прекрасные белые ночи, и толпы людей отовсюду шли проститься с юным наследником престола, с тем, кто мог бы составить славу истории России. Из Санкт-Петербурга постоянно прибывала бесконечная вереница пароходов, шлюпок, яхт и лодок. Приезжали люди самых разных сословий и общественного положения. Было много священников и монахов как из столицы, так и из разных далеких городов, было много паломников, военных. Богослужения шли не переставая.

6 июня утром в присутствии императора гроб торжественно был перенесен на яхту «Александрия» и установлен под богато украшенным балдахином. Нескончаемая похоронная процессия протянулась от Английской набережной до Зимнего дворца. Рядом с гробом стояли те, кто с такими трудностями по морю сопровождал и доставил покойного из Ниццы в Санкт-Петербург. Город был погружен в глубокий траур, почти у каждого человека в окружавшей толпе на руке был повязан черный креп, люди плакали и искренне сочувствовали императорской семье.

Яхта «Александрия», пройдя вверх по течению Невы, остановилась у ворот Петропавловского собора. Здесь состоялось последнее заупокойное богослужение. Во второй половине дня похороны закончились.

Трагедия юного цесаревича и его датской невесты со временем сложилась в красивую легенду, которая передавалась из уст в уста.

Много лет спустя, весной 1892 года, император Александр III в письме Марии Федоровне вспоминал: «Мои мысли все время рядом с тобой, а в воскресенье в крепости (Петропавловской. — Ю. К.) мои молитвы соединяются с твоими, когда ты будешь у могилы нашего Незабвенного Никсы! Когда думаешь, что с этого страшного, ужасного дня прошло уже 27 лет, в это трудно поверить, правда… Эти ужасные и печальные часы 27 лет тому назад в Ницце! Боже, сколько времени прошло, а воспоминания столь же свежи и грусть все та же. Что за перемена произошла во всей моей жизни и какая страшная ответственность разом свалилась на мои плечи, и вместе с тем решилась дальнейшая моя судьба и счастье всей моей семейной жизни».

Глава вторая

ДАТСКАЯ ПРИНЦЕССА ДАГМАР И ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Свет новой любви

После смерти Николая Александровича Дагмар вернулась в Данию, но очень скоро датская королевская чета получила от российских императора и императрицы письмо, в котором они приглашали Дагмар в Россию.

Желание взять в жены невесту брата — датскую принцессу Дагмар возникло у Александра вскоре после ухода Никсы из жизни. «С тех пор, что я в Петергофе, я больше думаю о Dagmar, молю Бога каждый день, чтобы он устроил это дело, которое будет счастьем на всю мою жизнь. Я чувствую потребность все больше и больше иметь жену, любить ее и быть ею любимым. Хотелось бы скорее устроить это дело, и я не унываю и уповаю на Бога. До сих пор нет никаких известий из Дании после возвращения Freddy (принц датский Фредерик. — Ю. К.). Мама́ писала Королеве об ее желании, если можно, приехать сюда с Dagmar, но я боюсь, что королева не согласится».

Вскоре, однако, из Дании пришел ответ. 30 мая 1865 года цесаревич записал в своем дневнике: «В ¼ 11 пошел к Мама́. Папа́ читал письмо от Королевы Датской, которая пишет, что она теперь не хотела бы прислать к нам Dagmar, потому что ей нужен теперь покой и она должна купаться в море, что зимой будет продолжать заниматься русским языком и, может быть, Законом Божьим. Папа́ объясняет то, что Королева не желает прислать Dagmar теперь, потому что Королева боится, чтобы не подумали, что она непременно желает выдать свою дочь скорее, чтобы не показать вид, как будто бы боится потерять случай. Кажется, сама Dagmar желает выйти замуж за меня. Что же касается меня, то я только об этом и думаю и молю Бога, чтобы он устроил это дело и благословил бы его».

Александр Александрович мало походил на своего старшего брата. Николай был улыбчив, высок, строен, образован; Александр — огромен, немного неуклюж, очень наивен, однако поражал всех своей богатырской силой и невероятным обаянием. Граф С. Д. Шереметев, историк, летописец своей эпохи, в 1868–1880 годах служивший у цесаревича Александра Александровича, а с 1881 года у императора Александра III флигель-адъютантом, в своих мемуарах отмечал: «Он (Александр III. — Ю. К.) был силы необыкновенной, мог сплюснуть серебряную мелкую монету в трубку и перекинуть мяч из Аничкова сада через крышу дворца. Однажды кто-то проезжал на конке мимо Аничкова дворца и видел, как он выворачивал в саду снежные глыбы. „Ишь силища-то какая!“ — с уважением сказал сидевший там мужичок».

Старший брат высоко ценил душевные качества Александра — честность, прямоту, откровенность, доброжелательность к людям и часто повторял, что у него «хрустальная душа». Известный дипломат, публицист и историк С. С. Татищев, написавший монографию, посвященную детству и юности великого князя Александра Александровича, отмечал: «По свойствам своего ума и нраву Александр Александрович представлял полную противоположность старшему брату. По отзыву Грота (преподаватель великих князей. — Ю. К.), в нем не замечалось внешнего блеска, быстрого понимания и усвоения. Зато он обладал светлым и ясным здравым смыслом, составляющим особенность русского человека, и замечательной сообразительностью, которую сам он называл „смекалкою“. Учение давалось ему, особенно на первых порах, нелегко и требовало серьезных с его стороны усилий. Но эти слабые стороны с избытком вознаграждались другими его духовными свойствами, которыми не обладал старший брат. Александр Александрович отличался в классе внимательностью, прилежанием и усидчивостью. Он любил учиться, на уроках допытывался, что называется, до корня вопроса и всякое знание усваивал хоть и не без труда, но обстоятельно и прочно. Труднее всего давалась ему теория языков; любимым же занятием его было чтение, преимущественно исторических рассказов и путешествий».

Великий князь Александр Александрович очень любил музыку и живопись, чему немало способствовала его мать императрица Мария Александровна.

В начале лета 1866 года великий князь Александр Александрович получил от датских короля и королевы приглашение посетить Данию. На семейном совете было решено, что цесаревич должен принять предложение и отправиться в Датское королевство. 2 июня на борту императорской яхты «Штандарт» великий князь Александр Александрович прибыл в Данию, во дворец Фреденсборг, где его ждали Дагмар и вся датская королевская семья.

По распоряжению короля Кристиана IX цесаревича поселили в тех же комнатах, где прежде жил его старший брат, великий князь Николай Александрович, так рано ушедший из жизни.

Прием в Дании был очень сердечным, Александр, всегда интересовавшийся историей, вместе с Дагмар объездил самые интересные исторические места. Они посетили Бернсторф — дворец, где прошло детство Дагмар, замки Росенборг и Фредериксберг, в которых были собраны знаменитые исторические реликвии за много веков, посетили и Эльсинор, где находился замок Гамлета, изучили сокровища Кристианборга. Дагмар рассказывала цесаревичу обо всех датских королях — от Фредерика I и Кристиана I до Фредерика VII и Кристиана VIII, о их походах, о скандинавских сагах и легендах.

Великий князь и датская принцесса много говорили о рано ушедшем из жизни великом князе Николае Александровиче. Они оба очень любили его, преклонялись перед его умом и талантами. Для Александра Александровича он был не только братом, но и большим другом, и наставником. И позже они буквально каждый день возвращались к памяти умершего Никсы. Много лет спустя они также постоянно, особенно в дни его рождения и смерти, вспоминали его, о чем свидетельствует их переписка, а также дневники императрицы Марии Федоровны, дошедшие до нас.

Находясь в Дании, цесаревич Александр Александрович окончательно понял, что Дагмар именно та, которая должна стать его женой на многие годы. Во Фреденсборге он записал в своем дневнике: «Я уверен, что я буду счастлив с милой Дагмар и что Бог благословит наш брак». Он вспоминал, как умирающий брат Никса скрестил его руку и руку Дагмар, и в этом великий князь Александр Александрович, как и Дагмар, увидел знак их судьбы.

В один из теплых июньских дней, когда русский князь и датская принцесса сидели в уютной гостиной дворца Фреденсборг, цесаревич попросил Дагмар стать его женой. Дневниковые записи великого князя дают подробную картину этой встречи и передают то волнение, которое охватило тогда его и Дагмар: «Сначала осмотрел всю ее комнату, потом она показала мне вещи Никсы, его письма и карточки. Осмотрев все, мы начали перебирать все альбомы с фотографиями… Пока я смотрел альбомы, мои мысли были совсем не об них; я только и думал, как бы начать с Минни разговор. Но вот уже все альбомы пересмотрены, мои руки начинают дрожать, я чувствую страшное волнение. Минни мне предлагает прочесть письмо Никсы. Тогда я решаюсь начать и говорю ей: говорил ли с Вами король о моем предложении и о моем разговоре? Она меня спрашивает: о каком разговоре? И тогда я сказал, что прошу ее руки. Она бросилась ко мне обнимать меня. Я сидел на углу дивана, а она на ручке. Я спросил ее: может ли она любить еще после моего милого брата? Она ответила, что никого, кроме его любимого брата, и снова крепко меня поцеловала. Слезы брызнули и у меня, и у нее. Потом я ей сказал, что милый Никса много помог нам в этом деле и что теперь, конечно, он горячо молится о нашем счастье, говорили много о брате, о его кончине и о последних днях его жизни в Ницце».

Александр Александрович в этот же день отправил в Петербург на имя императора Александра II шифрованную телеграмму: «Поздравьте и помолитесь за меня; сегодня утром мы с нею объяснились, и я счастлив…»

Король и королева, узнав, что предложение цесаревича принято, поздравили молодых, и в тот же день было официально объявлено о их помолвке. Император Александр II и императрица Мария Александровна тут же телеграфировали из Петербурга: «От всей души обнимаем и благословляем вас обоих. Мы счастливы вашим счастьем. Да будет благословение Божие на вас».

В ответном письме император Александр II писал королю Кристиану IX: «Мой дорогой Кристиан… Мы были счастливы видеть, что наш милый Саша искренне привязан к нашей дорогой Минни… Пусть Бог укрепит их любовь…»

На одном из оконных стекол дворца Фреденсборг появилась новая надпись. Теперь уже: «Минни и Саша».

Много лет спустя, находясь в 1877–1879 годах на русско-турецком фронте, цесаревич, вспоминая тот июньский день в Фреденсборге, написал своей супруге: «Обнимаю тебя, моя душка Минни, и благодарю Господа всею душою за то счастье, которое он послал в эти одиннадцать лет. Вспоминаю с радостью тот счастливый день 11-го июня в милом Фреденсборге, который решил нашу судьбу!»

Вскоре после отъезда великого князя Александра Александровича в Россию королева Луиза направила императрице Марии Александровне письмо, в котором говорилось: «Я полагаюсь на Бога, который сделал так, что Минни ожидает счастливое будущее. Мне кажется, Бог благословляет этот союз, заключенный перед Любимым Образом, и его дух благословляет их. Несомненно также и то, что Он (Никса. — Ю. К.) был рядом с родными сердцами. Я не могу найти слов, чтобы описать, как невыразимо нежно и чутко он (великий князь Александр Александрович. — Ю. К.) себя вел, как мягкая деликатность и чуткость проявлялись все время в его поступках, как нам понравился его прямодушный, открытый характер. Вообще всех нас друг с другом объединило несчастье, и память о нем скрепила эту связь. Это является самым лучшим благословением для юной супружеской пары. Я очень люблю Сашу, но Никса, который ушел от нас, был, прежде всего, моим любимцем! Ему хорошо, ибо он „était“[2] для этого мира».

Вернувшись в Россию, Александр Александрович уговаривал родителей ускорить свадьбу, не откладывать, как первоначально планировалось, на год. Он был по-настоящему влюблен и с нетерпением ждал писем из Дании. «Меня так и тянет туда», — записал он в те дни в дневнике.

Цесаревич написал Дагмар письмо, в которое вложил всю свою нежность и всю силу своей любви к бывшей невесте покойного брата. В начале июля 1866 года пришел ответ от Дагмар: «Мой милый душка Саша! Я даже не могу тебе описать, с каким нетерпением я ждала твое первое письмо и как была рада, когда вечером получила его. Я благодарю тебя от всего сердца и посылаю тебе поцелуй за каждое маленькое нежное слово, так тронувшее меня. Я ужасно грустна оттого, что разлучена с моим милым, и оттого, что я не могу разговаривать с ним и обнимать его. Единственное утешение, которое еще теперь остается, это письма… Мы находились здесь со вторника, и ты понимаешь, как мне все напоминает о том дне, когда мы здесь были вместе, и главное — тот тягостный момент, когда я тебе показала это место в саду, с которым у меня связано столько дорогих воспоминаний, которые теперь мне кажутся просто сном. Часто я спрашиваю себя, почему это должно было случиться? Значит, Бог так хотел, и Его воля исполнилась. Он всегда делал нам блага. Я признательна Ему за Его Божественную волю, направленную на меня, потому что я снова счастлива. Дорогой мой душка Саша, я все время думаю о тебе, день и ночь. Не проходит минуты, чтобы я не посылала к тебе мои мысли, чтобы они следовали за тобой повсюду. Ну когда же настанет день и мы вновь увидимся?»

Дагмар усиленно занималась русским языком, изучала основы русского православия. У нее были специальные уроки по русской истории, которую она очень любила, она быстро осваивала русскую лексику и овладевала трудностями русской грамматики. Ее учителем и наставником был известный богослов и писатель И. Л. Янышев — отец Иоанн, священник Русской православной церкви при русской миссии в Берлине, впоследствии — духовник царской семьи. Специально для Дагмар им была составлена записка «Об основных различиях православной и лютеранской церкви», которая сохранилась в российских архивах.

Первые ученические тетради юной Дагмар за 1864–1866 годы, сохранившиеся в российских архивах, показывают, на каких нравственных устоях шло формирование души юной принцессы, каковы были, по словам И. С. Аксакова, ее первые «душевные движения». Вот эти записи, сделанные рукою Дагмар на русском языке: «Где много счастья, часто много несчастья»; «Говори всегда правду»; «Кто думает в несчастье об удовольствии?»; «Жизнь человека подобна облакам, также переменчива, также проходима»; «Искренняя дружба принадлежит к самым редким явлениям в жизни»; «Благороднейшие люди не всегда счастливейшие»; «Богатство приятно, но здоровье приятнее всего»; «Обыкновенно тот, кто всегда молчит, умнее, чем тот, кто говорит всегда»; «Человек, сносивший много горя, богат опытом»; «Самые страшные враги человека суть часто его собственные страсти»; «Самый великий герой должен быть и самый благородный человек»; «Долг каждого человека любить других людей»; «Не всегда думайте о себе, думайте чаще и о других»; «Добрый человек не говорит о других ничего худого»; «Враги не будут опасны нам, если не окажется изменников между нами»; «Сократ обычно говорил, что нет ничего прекрасного, где нет ничего доброго»; «Прилежный работник наполняет кладовые жилого дома богатыми дарами полей и помогает охотно бедным и несчастным, потому что вид несчастья огорчает доброе сердце прилежного человека»; «Любовь народа есть истинная слава государя».

В архиве Марии Федоровны сохранились и тетради с аккуратно написанными ее рукой отрывками из произведений великих русских классиков А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, В. А. Жуковского, Ф. И. Тютчева, А. Н. Майкова, А. В. Кольцова, И. А. Гончарова, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, И. С. Никитина — писателей, которых позже она читала и перечитывала много раз.

Тетради по русской истории содержали краткие записи, сделанные Дагмар в форме вопросов и ответов по различным периодам истории России: «Из истории России от Рюрика до святого Владимира 862–1015 годов» и «От святого Владимира до Ивана Даниловича Калиты. 1015–1340». Несколько страниц, написанных также в форме вопросов и ответов, посвящены истории русской церкви: «Кто стоял во главе церкви в России? — Сначала митрополиты, потом патриархи, наконец, Святейший Синод. Долго ли русская церковь находилась под властью митрополитов? — Около трехсот шестидесяти лет (360) под властью одного Киевского митрополита (988–1352) и около двухсот сорока лет (240) под властью двух митрополитов (1352–1588) — Московского и Киевского. Сколько лет продолжалось патриаршее управление русской церковью? — Сто тридцать три года (1588–1722), в течение которых в России было десять патриархов. С какого времени существует в России ныне действующее синодальное управление? — Со времени Императора Петра Великого, который ввел коллегиальное управление не только в церкви, но и во всех отраслях русской жизни».

Россия ждала Дагмар, а Дагмар стремилась в Россию. Там был ее новый жених — великий князь Александр Александрович, там была и могила ее незабвенного Никсы, которого до конца дней она всегда будет вспоминать с любовью.

18 сентября 1865 года «Новгородские губернские ведомости» писали: «В зале Городской Думы выставлена великолепная модель памятника тысячелетию русского царства, назначающаяся для поднесения в дар от новгородцев датской принцессе Дагмар, бывшей невесте в Бозе почившего нашего Государя Цесаревича. Замечательно сочувствие Руси к Ее Высочеству, счастливо выражающееся у новгородцев особым знаком. На днях случилось нам слышать от одного новгородского иеромонаха, бывшего ныне с балтийскою эскадрою в гаванях Копенгагена и Стокгольма, живой рассказ, подтверждающий нашу мысль и указывающий на продолжающееся благосклонное внимание Принцессы к русской национальности». Газета далее сообщала, что, когда Дагмар посетила русский корабль, стоявший в гавани, за завтраком были провозглашены тосты за здоровье императора русского и короля датского, а также великого князя Константина Николаевича и самой принцессы Дагмар. «Всякий поймет, — отмечала газета, — что теперь новгородцам особенно приятно видеть наглядное выражение своего сочувствия к Принцессе в назначенной для нее модели памятника, на котором предстанут перед Ее Величеством все наши замечательные деятели на поприщах духовном, государственном, военном, на поприще науки и искусства, в продолжение тысячи лет постепенно содействовавшие образованию и славе Русской Земли, которая так Ее теперь любит».

Когда весной 1866 года в Копенгаген прибыла американская делегация Густавуса Фокса и датская королевская семья получила приглашение посетить корабль «Миантономо», Дагмар оделась в платье цвета русского Андреевского флага — в голубую и белую полоску. Этим ей хотелось показать свою связь с Россией. По мнению Фокса, Дагмар отличало нечто большее, чем обычная красота, «она прекрасно сложена, у нее правильный овал лица, блестящие каштановые волосы, а в ясных глазах принцессы светит ее ум. Она непринужденно поддерживала беседу и свободно говорила на английском, практически не делая ошибок».

Приезд принцессы Дагмар в Россию

Цесаревич Александр Александрович с нетерпением ждал приезда своей невесты в Россию. Он готовился к свадьбе, устраивал дом, в котором они должны были поселиться. Это был Аничков дворец, построенный еще в 1741 году. Здесь почти два столетия трудились самые видные архитекторы: Михаил Земцов, Франческо Бартоломео Растрелли, Иван Старов, Карл Росси, Андрей Иванович Штакеншнейдер. Расположенный в центре Северной столицы на Фонтанке, боковым фасадом он выходил на Невский проспект и был окружен тенистым парком. Рядом с дворцом находился знаменитый Аничков мост, украшенный конными статуями работы скульптора П. К. Клодта.

Готовя Аничков дворец к приезду Дагмар, великий князь Александр Александрович тщательно подбирал мебель, картины, формировал библиотеку. Два зала домашнего музея в Аничковом дворце украшала коллекция антиквариата. Интерес к коллекционированию картин и других предметов искусства возник у цесаревича еще в юности. Любовь к искусству была привита ему матерью — императрицей Марией Александровной, которая была просвещенным человеком и глубоким ценителем искусства и древностей. От старшего брата в наследство он получил его коллекцию — девятнадцать картин, среди которых были известная картина Н. Н. Ге «Тайная вечеря», ряд полотен А. П. Боголюбова, пейзажи знаменитого И. К. Айвазовского.

1 сентября 1866 года в Датское королевство императором Александром II была направлена царская яхта «Штандарт» с представительной делегацией под командованием флигель-адъютанта, контр-адмирала графа А. Ф. Гейдена, которая должна была сопровождать в Россию датскую принцессу.

Родители Дагмар готовили дочь к отъезду, давали ей советы и напутствия, и хотя юной принцессе не хотелось покидать родной дом и родную Данию, она хорошо понимала, что Россия ждет ее. Теперь она уже была готова и к тому, чтобы изменить религию и перейти из лютеранской веры в православную, как этого требовали условия замужества. Ее первый жених Никса в те недолгие недели пребывания в Фреденсборге подготовил ее к этому, а священник И. Л. Янышев познакомил ее с основами православной веры и научил ее первым молитвам.

Дания трогательно простилась со своей маленькой принцессой. Огромное количество людей собралось на копенгагенской пристани, чтобы проводить в далекий путь принцессу. Среди них был знаменитый датский сказочник Ханс Кристиан Андерсен, который позже в письме графине Мими Хольштейн так рассказывал об этом эпизоде:

«Вчера наша дорогая принцесса Дагмар прощалась с нами. За несколько дней до этого я был приглашен в королевскую семью и получил возможность сказать ей „до свидания“. Вчера на пристани, проходя мимо меня, она остановилась и протянула мне руку. У меня навернулись слезы. Бедное дитя! Всевышний, будь милостив и милосерден к ней! Говорят, в Петербурге блестящий двор и прекрасная царская семья, но ведь она едет в чужую страну, где другой народ, и с ней не будет никого, кто окружал ее раньше».

22/10 сентября 1866 года Дагмар на королевском судне «Шлезвиг» покинула Данию. Сопровождал ее любимый брат Фредерик — Фреди, как называли его в семье. Он должен был пробыть в России несколько недель. В своем дневнике Дагмар коротко записала: «22 сентября в 12 ч. я простилась со своим Бернсторфом, домом моего дорогого детства».

Осенним утром 26 (14) сентября 1866 года Дагмар, полная надежд на радостную и счастливую жизнь, прибыла в Россию. Известный российский правовед, обер-прокурор Синода и преподаватель права цесаревича Александра и цесаревны Марии Федоровны К. П. Победоносцев в одном из своих писем отмечал: «…Ее (Дагмар. — Ю. К.) давно ждал, чаял и знал народ, потому что ей предшествовала поэтическая легенда, соединенная с памятью усопшего цесаревича, и день и въезд были точно поэма, пережитая и воспетая всем народом…»

В этот день стояла удивительно теплая, скорее летняя погода — 20 градусов тепла. Чистое голубое небо и спокойная водная гладь залива — все создавало прекрасное настроение. Министр внутренних дел П. А. Валуев в своем дневнике описал этот знаменательный день: «Утром у обедни слышал гром пушечных салютов в честь приезда Дагмар. У нас три дня итальянское небо, итальянское солнце. Торжественное вступление на русскую почву словно благословляется небом. Светло, тепло, кротко и мирно на небе и на земле. Да будет это предзнаменованием и да исполнится предзнаменование. Много слез на Руси, много скорби и грусти. Да будет Дагмар им утешительницей и миротворительницей…»

Прием в России был ошеломляющий. В Кронштадт для встречи датской принцессы прибыли император Александр II, императрица Мария Александровна и все дети: Владимир, Алексей, Мария и цесаревич Александр. Торжественно выстроившаяся военная эскадра насчитывала двадцать судов. Под салют кораблей и орудий прибрежных фортов императорская яхта «Александрия» прибыла в Петергоф, а затем торжественный кортеж направился к Александровскому дворцу Царского Села. 17 сентября 1866 года состоялся торжественный въезд невесты цесаревича в столицу. Длинный кортеж в этот день двигался особенно медленно. Дагмар сидела в золоченой карете вместе с императрицей Марией Александровной. Всюду ликующие лица приветствовали императорскую семью, все кричали «ура!» и размахивали головными уборами. Слева от кареты следовал цесаревич. Въехав в столицу, торжественная процессия сделала остановку у Казанского собора, который являлся фамильным собором династии Романовых. Члены императорской семьи приложились к образу Казанской Божьей Матери, и затем процессия двинулась к Зимнему дворцу.

Зимний дворец… Дагмар никогда не видела столь великолепного и роскошного здания. Парадная лестница поразила ее воображение необыкновенной пышностью и красотой. Процессия торжественно проследовала в церковь, где через некоторое время состоялся молебен.

Граф С. Д. Шереметев в своих мемуарах рассказал, что, когда четырехместная карета подъезжала к Александровскому дворцу, все взоры обратились к той, чье имя облетело всю Россию: «Все взоры устремились по одному направлению. Принцесса Дагмар приветливо кланялась во все стороны и на всех производила чарующее впечатление».

Поэт Тютчев воспел в своих стихах «Дагмарину неделю»:

Теперь он молится о Ней,

О Ней, чью горесть испытанья

Поймет, измерит только Та,

Кто, освятив собой страданье,

Стояла, плача, у Креста.

Сама Дагмар в своем дневнике оставила подробную запись этого великого события своей жизни:

«Разные мысли пронеслись в моей голове и разные чувства овладели мною при виде приближающегося российского берега. Описание их заняло бы много места. Но когда я увидела императорское судно, приближающееся к „Шлезвигу“, я заставила грустные мысли и думы покинуть меня.

Через мгновенье я была заключена в объятья дорогого Императора, который, как и я, не мог сдержать слез. Я была страшно счастлива увидеть вновь моего любимого Сашу и снова ощутить ту неописуемую радость, которую я испытывала, находясь рядом с ним. Владимир и Алексей также были там. Поприветствовав всех, я представила Императору главного гофмаршала, после чего попрощалась с моими дорогими датчанами, офицерами и матросами, которые стояли, выстроившись в ряд.

Когда я прощалась с ними, все они так участливо и печально смотрели на меня, что мне вдвойне было тяжело покидать мой дорогой „Шлезвиг“. Я не могу описать, как тяжело было мне и как я пыталась скрыть те чувства, которые я испытывала, находясь на императорском судне и все дальше удаляясь от дорогого „Шлезвига“! Конечно, я была очень рада и счастлива вновь видеть всех! Через несколько минут мы поднимались уже на борт „Александрии“, где меня очень трогательно встретила дражайшая Императрица! Я увидела и моего любимого дядю Георга, первый раз со времени встречи с ним в Ницце! Он так хорошо понимал мои мысли и все, что происходило в моем сердце! В такие минуты сразу ощущаешь сильное доверие к тем, кто разделяет твои чувства! После приветствия всех дам и господ, с которыми я была знакома с прошлого года, я села рядом с дорогой Императрицей и мы начали разговаривать, пока к нам не подошел Император и не предложил мне прогуляться на смотровую площадку, откуда открывался прекрасный вид. Пароход, наполненный людьми, подошел достаточно близко к нам, люди кричали „Ура!“ в нашу честь, и я махала им в ответ, приветствуя и благодаря за такие дружеские и сердечные приветствия. Отсюда сверху все казалось таким спокойным.

Проплыв достаточное количество времени по реке, вид которой был совершенно бесподобен, мы наконец прибыли в Петергоф. Здесь на пристани нас встречала огромная толпа людей. Совершенно незабываемо, с какой сердечностью они встретили меня! В тот момент я чувствовала себя так, как будто я вовсе не была им чужая, и казалось, что и они испытали те же чувства по отношению ко мне, потому что они приняли меня как будто я была им своя! Я не могу описать то, что происходило у меня в душе, когда я впервые ступила на русскую землю. Я была так взволнована этим и более чем когда-либо думала о моем усопшем ангеле (цесаревиче Николае Александровиче. — Ю. К) и очень отчетливо чувствовала, что он в тот момент был рядом со мною.

Итак, мы покинули корабль и, держась под руку с Императором, прошли сквозь колонны людей, стоявших справа и слева. Люди кланялись, глядя в сторону нашего экипажа, который повез нас к маленькой церкви, где был совершенно поразительный молебен и где в последний раз я была названа Дагмар. Сразу после этого мы направились в дорогой „Терем“, где Фреди и я телеграфировали милым родителям о своем счастливом прибытии. Затем со всей семьей пообедали на балконе, и через некоторое время мы с Императрицей и большим эскортом направились в Царское Село. Мы ехали очень быстро в течение полутора часов — почти карьером через болотистую местность без единого дерева и прибыли наконец на железнодорожную станцию Царского Села почти одновременно с Императором и остальными. Здесь я была представлена всей семье и Евгении, знакомства с которой ждала с нетерпением.

Мне пришлось надеть новую розовую шляпку, потому что дорогая Скариатине сказала мне, что я должна быть одета в дорожный костюм и круглую шляпу. После того как мне пришлось надевать шляпу при большом количестве людей, о чем я внутри себя досадовала, мы с Императрицей поднялись в свой экипаж. Император и сопровождающие его лица находились неподалеку от нас по дороге во дворец, когда мы двигались между двумя плотными шеренгами полков, стоявших по стойке смирно вдоль всего парка. Сразу по прибытии мы отправились в церковь, где старый священник встретил меня небольшой приветственной речью на немецком языке. Затем, после молитвы, Императрица провела меня через несколько залов в мои покои, в которых находилось много дам, которым она меня бегло представила, после чего вся семья разошлась, чтобы вновь встретиться за ужином. Следует заметить, что мой костюм не остался незамеченным и привлек всеобщее внимание. В спальне меня встретила госпожа Флотов (фон Флотов Мария Петровна — камер-фрау цесаревны, а затем императрицы Марии Федоровны. — Ю. К.), с которой я уже была знакома через Мама́ и которая теперь была назначена моей придворной дамой. С ней я могла говорить по-датски, и поэтому она не казалась мне чужой. Но там была еще одна русская дама, назначенная быть моей второй придворной дамой и хотевшая немедленно начать переодевание к ужину. Я поблагодарила ее, поинтересовавшись, не пришла ли Софи. И когда, наконец, часы пробили 5.30 вечера и я должна была отправляться к ужину, эта дама внезапно появилась. Я ужасно спешила, и меня сильно огорчило, что милая госпожа Флотов в очках, приспущенных на нос, все время стояла и пристально смотрела на меня в то время, пока я делала прическу и одевалась, но несимпатичная незнакомая дама должна была чувствовать, как неприятно мне было иметь рядом с собой совершенно незнакомых людей! Зачем они нужны были мне тогда, Бог знает! Ну, наконец, я собралась! На мне было новое платье, которое мне подарила Императрица.

В моей гостиной уже сидели Император, Саша и все его братья, которые ждали меня в течение некоторого времени. И вот мы отправились к ужину, который был накрыт в китайской гостиной, где уже собралась вся семья. Я сидела между Императором и моим дорогим Сашей. После трапезы мы еще немного поговорили, и затем Саша, Фреди, Владимир и Алексей проводили меня в мои покои. Саша пробыл у меня до восьми часов, после чего вся семья отправилась смотреть фейерверк. Мы с Сашей сидели впереди и поэтому могли, не стесняясь, разговаривать друг с другом. По возвращении домой мы выпили чаю и пожелали друг другу спокойной ночи…

Затем я легла в постель и поблагодарила Господа за столь хорошо осуществившееся путешествие, попросив Благословения на дальнейшее, и скоро погрузилась в сон».

12 октября 1866 года в церкви Зимнего дворца состоялось миропомазание Дагмар. Датская принцесса приняла православие и получила имя Мария Федоровна.

Все предыдущие недели императрица Мария Александровна вместе с цесаревичем помогала Дагмар правильно произносить молитвы, показывала, как нужно подходить к иконам и молиться. Одну из первых молитв, которую Дагмар выучила в Дании и написала без ошибок на русском языке в письме цесаревичу Николаю Александровичу (осенью 1864 года) в Ниццу, она неоднократно повторяла в эти дни и с нежностью вспоминала своего «усопшего ангела».

Присутствовавший на миропомазании Дагмар министр внутренних дел П. А. Валуев, всегда отличавшийся необыкновенной наблюдательностью, записал в своем дневнике: «Мария-Дагмар — неразгаданная загадка. Ее осанка и все приемы во время обряда были безукоризненными. Но вместе с тем мне казалось, что она вполне сознавала, что совершающееся только необходимый обряд. Не чувства, а мысль царила в ее чертах».

В течение этих двух часов Дагмар с удивлением и восхищением знакомилась с той Россией, которая теперь должна была стать ее второй родиной; с любовью разглядывала она русских людей, которым отныне должна была служить и которых должна была любить, ибо в будущем они должны были стать ее подданными. В сентябре 1864 года после помолвки с цесаревичем Александром Александровичем Дагмар написала в письме к Александру И: «Я прошу Господа, чтобы он всегда был рядом при выполнении моих обязанностей и чтобы я стала достойной той любви к моей новой Родине, которую я уже нежно люблю». Сейчас она испытывала именно эти чувства.

По свидетельству современников, русское общественное мнение с большой симпатией и интересом отнеслось к наследнику престола и его невесте. Архивы сохранили письмо известного русского писателя Ивана Сергеевича Аксакова к Кохановской, датированное 1866 годом. В нем говорилось: «Образ Дагмары, 16-летней девочки, соединяющей в себе нежность и энергию, выступал особенно грациозно и симпатично. Она решительно всех пленяла детскою простотою сердца и естественностью всех своих душевных движений». По словам И. С. Аксакова, Дагмар «объявила Янышеву (священнику, учившему ее Закону Божьему), что не намерена отступиться от раз принятого решения стать православной. Родители ее объявили, что не будут стеснять ее убеждений».

Известный публицист М. Н. Катков, редактор влиятельной газеты «Московские новости», на страницах газеты также выразил те мнения и настроения, которые царили в России, когда Дагмар осенью 1866 года приехала в Россию и была принята здесь со всей сердечностью. Он писал: «Есть что-то невыразимо симпатическое, что-то глубоко знаменательное в судьбе юной принцессы, которую узнал, полюбил и усвоил себе русский народ в то самое время, когда вместе с нею оплакивал безвременную кончину равно дорогой и для нее, и для него, едва расцветшей жизни. И в эту минуту, когда она казалась навсегда утраченной для России, Россия не хотела этому верить. Все были убеждены, что она будет возвращена тому предназначению, которое суждено ей Провидением. Она была наша, когда казалась утраченной для нас; она не могла отречься от нашей веры, которая уже открыла для нее свое лоно; она не могла отказаться от страны, которую уже признала своим вторым отечеством. Образ юноши на мгновенье, как бы в благодарном сновидении, представший ей возвестить предназначенную ей судьбу, останется навсегда святой поэзией ее жизни, как навсегда останется этот юный образ в воспоминаниях страны, для которой он также явился на мгновенье».

Великий князь Александр Александрович вместе с Дагмар в первый же день пришли к памятнику Никсы, установленному в Царскосельском парке. Скульптурное изображение очень точно передавало черты так рано ушедшего из жизни цесаревича Николая. И Александр, и Дагмар были очень взволнованы, у обоих в глазах стояли слезы. Взаимные душевные чувства к умершему объединили их навсегда.

17 августа 1871 года на набережной Большой Невки в Санкт-Петербурге произошло торжественное освящение церкви Святителя Николая Чудотворца, воздвигнутой в память великого князя Николая Александровича. Храм был построен по проекту Александра Кракау. Деньги на возведение храма были собраны по всей России. В оформлении интерьеров принимали участие известные мастера, в том числе профессор Павел Плешанов — им были написаны образа для иконостаса. На освящении церкви присутствовали члены императорской семьи, наследник Александр Александрович, великая княгиня Мария Федоровна. В 30-е годы XX века храм был уничтожен.

На всю жизнь Никса остался для них лучом, который ярко осветил их жизнь, и они вспоминали его всегда с большой теплотой и любовью, а в памятный день его смерти молились за него у его могилы. Когда же были в разлуке, как, например, в годы Русско-турецкой войны 1877–1879 годов, в письмах друг другу они сообщали о своих мыслях и молитвах, обращенных к Господу в память великого князя Николая Александровича. «Все мои мысли, — писала цесаревна мужу 12 апреля 1877 года из Петербурга, — были с тобой в память о нашем обожаемом Никсе! Я так грущу, что в такой день, как этот, нахожусь не с тобой и что мне надо одной идти молиться у его дорогой могилы».

В тот же день в письме к жене из Болгарии с русско-турецкого фронта цесаревич сообщал: «…В 12 часов вернулись домой: были на панихиде по милому Никсе и молились горячо за него. Он тоже, наверное, молится горячо теперь за милую Россию и за нас всех. Уже 12 лет прошло со дня его смерти, а все кажется, что это было еще так недавно!»

Бракосочетание великого князя Александра Александровича с датской принцессой Дагмар

28 октября (9 ноября) 1866 года состоялось торжественное бракосочетание великого князя Александра Александровича и великой княжны Марии Федоровны. В 8 часов утра со стороны Петропавловской крепости прогремели пять пушечных выстрелов, возвещавших об этом знаменательном событии в истории России. К 12 часам дня в Зимний дворец съехались члены Святейшего синода и придворное духовенство, члены Государственного совета, сенаторы, статс-дамы, камер-фрейлины, гофмейстерины, фрейлины, придворные чины и кавалеры, чужестранные послы и посланники, генералы армии и флота.

Пушечные залпы Петропавловской крепости извещали о начале высочайшего выхода в Зимнем дворце. Шествие возглавляли император Александр II и императрица Мария Александровна. За ними шли цесаревич Александр Александрович и великая княжна Мария Федоровна. На голове ее красовалась малая бриллиантовая корона. Она была одета в сарафан из серебряной парчи, на плечах — подбитая горностаем бархатная малиновая мантия с длинным шлейфом, который несли камергеры и гофмаршал двора.

При входе в собор их величества и их высочества были встречены митрополитом Святейшего синода Исидором, членами Синода и придворным духовником с крестом и святой водой. Великолепная певческая придворная капелла запела псалом «Господи, силою Твоею возвеселится Царь».

Александр II взял за руки обрученных и подвел их к алтарю. Началось таинство бракосочетания, которое совершал протопресвитер В. Г. Бажанов. Братья цесаревича Владимир и Алексей держали венец над головой цесаревича, а наследный датский принц Фредерик и принц Николай Лейхтенбергский — над головой Марии Федоровны. После прочтения Евангелия протодиакон торжественно провозгласил: «О благоверном Государе наследнике Цесаревиче, великом князе Александре Александровиче и его супруге, благоверной государыне Цесаревне великой княгине Марии Федоровны».

По совершении венчания высокосочетавшиеся принесли благодарение их императорским величествам, государю императору и государыне императрице. Митрополит с членами Святейшего синода и придворное духовенство совершили благодарственный молебен с коленопреклонением и пением «Тебя Бога хвалим». В это время в Петропавловской крепости был произведен 101 пушечный выстрел.

На бракосочетании присутствовали многочисленные гости: вся императорская семья и пять наследных принцев королевских семей Европы — датский, уэльский, прусский, гессенский и веймарский.

В 5 часов вечера в Николаевском зале Зимнего дворца состоялся парадный обед с музыкой и пением, на котором молодые принимали поздравления многочисленных гостей и представителей дипломатического корпуса. Во время обеда в Петропавловской крепости за здравие их императорских величеств был произведен 51 выстрел; за здравие высоконовобрачных — 31 выстрел, за здравие всего Императорского дома — 31 выстрел, за здравие их королевских величеств датского короля и королевы — 31 выстрел, за здравие духовных и верноподданных — 31 выстрел. Вечером в Георгиевском зале Зимнего дворца был праздничный бал. Молодожены вскоре вернулись в Аничков дворец, где был накрыт ужин для членов царской семьи. Здесь они получили благословение родителей.

Торжественный прием по случаю бракосочетания цесаревича Александра Александровича и цесаревны Марии Федоровны был устроен в тот же день королем Кристианом IX и королевой Луизой в Копенгагенском дворце Кристиансборг, а вечером в театре Казино состоялся большой бал, который продолжался до поздней ночи. Копенгаген праздновал свадьбу своей принцессы. Салютовали пушки, в небе взрывались фейерверки.

Предсвадебную неделю цесаревич Александр переносил с трудом. Он не любил все показное, балы, иллюминацию, фейерверки. Граф Шереметев так описывает эти дни накануне свадьбы: «Вообще в роли жениха цесаревич, по-видимому, был невозможен, по крайней мере, до меня доходили отзывы находивших его поведение крайне неудобным. Он показывался на публике по обязанности, у него было отвращение ко всем иллюминациям и фейерверкам, ко всему показному и деланному. Он, не стесняясь, делал все по-своему и вызывал нетерпеливое неудовольствие родителей. В публике стали еще более жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную „без любви“ перейти к другому — человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски и в корне враждебному всем преданиям Готского календаря. Таков был господствовавший в придворных кругах отзыв…»

Накануне всех этих праздничных церемоний цесаревич со всей откровенностью выразил в дневнике свое настроение: «Я теперь нахожусь в самом дурном настроении духа в преддверии всех несносных праздников и балов, которые будут на днях. Право, не знаю, как выдержит моя милая бедная душка Минни все эти мучения… Господи, как я буду рад, когда все кончится и наконец можно будет вздохнуть спокойно и сказать себе: теперь главный шаг в жизни сделан…»

28 октября 1866 года, в день бракосочетания цесаревича, император Александр II подписал рескрипт о назначении Александра Александровича членом Государственного совета.

По случаю бракосочетания супруги получали отовсюду большое количество приветственных адресов и посвящений. Для Марии Федоровны особенно радостны были поздравления из родной Дании. Стихи известных датских поэтов, в том числе Оленшлегера, Эвальда и любимого ею Андерсена, приветствия от самых разных людей из Дании в этот день были направлены в Санкт-Петербург. Многие из них сохранились в российских архивах.

Глава третья ЦЕСАРЕВИЧ И ЦЕСАРЕВНА

Семейное счастье

После свадьбы новобрачные поселились в Аничковом дворце, который быстро начал менять свой облик. Жизнь вошла в свою колею. Время цесаревича и цесаревны было заполнено регулярными занятиями. «По понедельникам и субботам, — писал К. Победоносцев А. Аксакову, — бываю у цесаревны — она очень добра и проста по натуре. Я читаю и говорю с нею по-русски».

Из дневников великого князя Александра Александровича: «В ½ 10 пришел ко мне Победоносцев и, наконец, снова начал свои занятия. Я уже начинал скучать бездельем, хотя до сих пор, право, немного было у меня свободного времени, такое глупое и бестолковое житье было в эти недели. Почти все время прошло между глупейшими балами, парадами и разводами… У меня и у жены занятия начинаются в 10 и до ½ 1. В 1 час мы завтракали, потом кто-нибудь всегда приезжает. В 2 ч. меня не бывает дома. Мы едем кататься или играть, но надо ловить время, когда Мама́ приезжает домой. Обедаем около ½ 5, иногда бывают гости, остаются до 8 дома…»

Протопресвитер Иван (Иоанн) Леонтьевич Янышев продолжал начатое в Дании знакомство Дагмар с нормами православия. Она уже хорошо писала по-русски, переписывала и выучивала наизусть молитвы. В архивах сохранились учебные тетради по истории, литературе и русскому языку, в которых рукой юной Дагмар были написаны отрывки из поэм и стихотворения любимых поэтов и писателей цесаревича и цесаревны: Пушкина и Лермонтова, Жуковского, Кольцова, Фета, Майкова; Гоголя, Лескова, Тургенева, Никитина и других.

Императрица Мария Александровна помогала Дагмар овладеть основами православной обрядности, учила с ней русские молитвы и вместе молилась перед иконами в маленькой домовой церкви. Дагмар было нелегко в новой, еще мало знакомой обстановке. Граф С. Д. Шереметев писал, что императрица Мария Александровна относилась к Дагмар сдержанно, словно подчеркивая измену своему любимцу, она охлаждала порывы ее любезности. «Держитесь на своем месте. Вы еще не императрица», — часто говорила она.

В ноябре Дагмар отпраздновала в России свой день рождения. Было много подарков, были первые балы, на которых молодая цесаревна блистательно танцевала, в то время как цесаревич, не любивший танцев, мечтал о скорейшем окончании бала. «Минни веселилась очень и все время, не останавливаясь, танцевала, — писал он в своем дневнике. — Ужинать пошли только в ½ 2. Потом снова начали танцевать и даже английский танец. Мне было страшно скучно, я не знал, куда деваться. Минни была как сумасшедшая… Я был очень уставшим и не в духе. Даже не хотел проститься с Минни, так дулся на нее… Я долго еще был не в духе, но, наконец, мне стало жаль ее, и мы окончательно помирились и заснули».

Но Александр Александрович был влюблен в свою Минни. «Часто я думал, — написал он в своем дневнике 27 ноября (9 декабря) 1866 года, — что я не достоин ее, но если это и правда, то постараюсь быть достоин ее. Часто я думал тоже, как все это случилось… Как я наследовал от моего брата и престол и такую жену, как Минни, которую он любил, еще не знавши ее, и о которой я тогда и не думал, и уже в голову не приходило, что она будет когда-нибудь моей женой. Вот это значит Божья Воля! Человек думает одно, и Бог совершенно иначе располагает нами».

Весной 1867 года цесаревич и цесаревна посетили первопрестольную столицу — Москву. Здесь все русские цари венчались на царство, и Марии Федоровне было интересно познакомиться со святыми местами древней русской столицы. Цесаревич любил Москву, ее многочисленные купола, их малиновый звон, весь русский дух, царивший здесь.

Августейшая пара остановилась сначала в Петровском дворце, а 21 апреля состоялся торжественный въезд в Москву. «Москва вслед за Северной столицей возликовала при виде молодой четы, — писал в своих мемуарах граф С. Д. Шереметев. — Все сердца неслись к молодой цесаревне. Она появилась как солнечный луч, а с нею рядом, словно все еще в тени своего брата, добродушно, спокойно, но твердо выступил тот, о котором принято было говорить со слов умирающего брата, что у него „хрустальная душа“».

Известный дипломат, публицист и историк С. С. Татищев писал: «Характерной особенностью нравственного склада Александра Александровича было врожденное чувство справедливости. Сказалось оно уже с младенческих годов необыкновенно ярко при всех случаях и его суждениях и поступках. С тем, что почему-либо представлялось ему несправедливым, он никак не мог примириться. Всякая несправедливость глубоко возмущала его, и он давал выражение этому чувству с энергиею и настойчивостью, удивительными в ребенке его лет».

Честность и благородство натуры великого князя Александра Александровича отмечали также многие его современники, придворные разного ранга и просто приближенные. Граф С. Д. Шереметев писал: «Отличительной стороной цесаревича была правда и истинное благородство, проявленное им не раз в самых щекотливых положениях, и он скорбел о том, когда люди с чистым именем отклонялись от добрых преданий своей семьи, своего рода. Он не выносил хамья в своем окружении, ненавидел лесть, и взгляд его был неотразим».

В Москве августейшие супруги посетили все святые места: молились в Иверской часовне у чудотворной иконы Иверской Божьей Матери, были в Успенском соборе Кремля — усыпальнице московских патриархов и митрополитов, в Архангельском соборе — усыпальнице московских царей и, наконец, в Благовещенском соборе. Всюду были отслужены молебны. С огромным интересом знакомились супруги с сокровищами Оружейной палаты Кремля и другими кремлевскими достопримечательностями; восторгались прекрасной работой древних русских мастеров, высоко оценивая их талант и самобытное мастерство.

Принимая высокие депутации, молодая цесаревна очень волновалась, так как ей впервые приходилось говорить по-русски перед столь придирчивой аудиторией, но ее верным помощником был цесаревич Александр Александрович, который в любой момент готов был прийти на помощь.

За десять дней пребывания в Москве они увидели много. В Большом театре — оперу М. И. Глинки «Жизнь за царя», балет «Конек-Горбунок», в Малом — «Женитьбу» Н. В. Гоголя. Особое впечатление осталось у молодой цесаревны от посещения Московского воспитательного дома, где содержались дети-сироты. До последних дней своего пребывания в России императрица Мария Федоровна будет уделять такого рода заведениям по всей стране большое внимание, оказывая им поддержку часто из своих личных средств.

В эти дни Александр Александрович сделал в своем дневнике следующую запись: «Уже два года прошло, и именно в эти дни мы познакомились с женой, и внутренняя связь оставалась постоянно. Здесь, видимо, был Промысел Божий над нами, и Он благословил наш союз. Именно это тяжелое и грустное время сблизило нас с женой. Еще над телом милого брата, сейчас после его кончины, мы горячо поцеловались с Минни. Милый Никса сам как будто благословил нас вместе: умирая, он держал мою руку, а другую держала Минни».

В начале мая 1867 года в Санкт-Петербурге была сыграна пышная свадьба великой княгини Ольги Константиновны, дочери великого князя Константина Константиновича, с датским принцем Вильгельмом, братом Марии Федоровны, который, взойдя на греческий престол, получил имя Георг I. От этого брака супружеская пара имела пятерых сыновей и двух дочерей. Брак способствовал укреплению государственных отношений между Грецией и Россией. С Ольгой Константиновной у Марии Федоровны на долгие годы установились теплые, доверительные отношения. Став королевой эллинов, Ольга Константиновна не переставала считать себя русской великой княгиней. «Русские матросы, приходившие на судах в Грецию, всегда приглашались на чай во дворец», — свидетельствовал российский посол в Греции Ю. Я. Соловьев. Брата своего принца Вильгельма (Вилли — как его называли в семье) Мария Федоровна очень любила и горько оплакивала его после внезапной кончины в 1913 году.

С конца апреля 1868 года цесаревич и цесаревна жили в Александровском дворце Царского Села, а рядом в Большом дворце жили император Александр II и императрица Мария Александровна. Здесь же устраивались государственные приемы и банкеты.

Александровский дворец, построенный по повелению императрицы Екатерины II для ее внука (Александра I), был одним из любимых мест проживания молодых супругов. Позже в одном из писем жене, вспоминая их первый период совместной жизни в Царском Селе, Александр III писал: «Наш милый Александровский дворец был так весел и светел, прелесть, и так опять напомнил мне то счастливое, хорошее, чудное время, когда мы жили в нем тихо, спокойно, не имея еще больших задач и обязанностей. Мне всякий раз делается так невыразимо грустно переноситься в то время, но вместе с тем какое-то особенное чувство испытываешь, приятное и успокоительное».

Вскоре цесаревна забеременела, но у нее произошел выкидыш из-за неосторожных занятий верховой ездой в Дании. Огромным счастьем для молодой супружеской пары было рождение 6 мая 1868 года долгожданного первенца — сына, которого назвали Николаем. Это событие цесаревич с большим волнением описал в своем дневнике: «Мама́ и Папа́ приехали около 10 часов, и Мама́ осталась, а Папа́ уехал домой. Минни уже начинала страдать порядочно сильно и даже кричала по временам. Около 12 ½ жена перешла в спальню и легла уже на кушетку, где все было приготовлено. Боли были все сильнее и сильнее, и Минни очень страдала. Папа́ вернулся и помогал мне держать мою душку все время. Наконец в ⅓ 3 часа пришла последняя минута, и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем. Что за радость была — это нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку-жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал, как дитя, и так легко было на душе и приятно».

В августе 1868 года в Санкт-Петербург приехали родители Марии Федоровны — датские король Кристиан IX и королева Луиза, которым был оказан торжественный прием.

В этом же году состоялась незабываемая поездка по России. Августейшие супруги побывали на Волге, Дону, в Крыму и на Кавказе, с наслаждением любовались широкими русскими просторами. После этого путешествия родная Дания показалась Дагмар совсем крошечным государством. Историк Назаревский свидетельствовал: «Сильное впечатление на народ производило усердие Высоких путешественников к храмам Божьим и их внимание к памятникам родной старины и к самой жизни народа. Оставляя свой пароход, они пешком или в простом тарантасе отправлялись в соседние села, где их совсем не ожидали, чтобы поближе посмотреть, как живет наш народ, и познакомиться с его нуждами. Их Высочества заходили в крестьянские избы, в дома сельского духовенства, в приходские школы…»

Проезжая по российским городам и весям, наблюдательный цесаревич видел все тяжелые стороны жизни народа — бедность и униженность, несправедливость чиновников. Честная натура наследника протестовала против помпезных приемов, которые устраивались повсюду, ему претили парады, рауты и фейерверки.

Цесаревне в силу ее живой и жизнерадостной натуры, наоборот, нравилось всё. Бывали минуты, когда она готова была серьезно поругаться с мужем из-за его, по ее мнению, негативного отношения ко всему.

Из дневника императрицы от 23 июля (3 августа) 1869 года: «Мы опять подошли к небольшому городку (Хвалынск), где снова нас ожидала большая толпа. Саша ни в какую не желал выйти к ним, принял депутацию с хлебом-солью на борту и сразу же ушел к себе, оставив меня одну-одинешеньку среди всех этих людей, которые так упрашивали меня сойти на берег и говорили, что многие прибыли издалека в надежде увидеть нас. Тогда я набралась мужества и, ни о чем больше не спрашивая, стала спускаться на берег, так что Саше пришлось последовать за мной. На пристани, красиво убранной цветами, накрыт огромный стол, ломившийся от фруктов и закусок. Нас сразу же пригласили присесть и выпить чаю, что я и сделала, а Саша отправился приветствовать солдат; такое сильное впечатление произвели на меня эти радостные лица, совсем старые женщины, мужчины с длинными седыми бородами плакали от волнения, так что я едва не последовала их примеру, особенно, когда при прощании услышали громкие слова благодарности в наш адрес…» После поездки она направила матери письмо. «Теперь, когда все счастливо завершилось, — писала она, — хочется рассказать, как часто сердце у меня готово было вырваться из груди во время всех этих раутов, приемов и т. п., на которых он, с одной стороны, не желал появляться, особенно в первой части путешествия по Волге, а с другой — не стеснялся в присутствии всех господ и обеих Куракиных ругаться и охаивать все на свете, вместо того чтобы радоваться и должным образом оценивать ту сердечность, с которой нас повсюду принимали. Несколько раз мы едва не поругались, и я уже подумала, что эта поездка полностью испортит добрые отношения, сложившиеся между нами, но теперь, слава Богу, все это забыто, и жизнь у нас идет по-старому».

26 мая 1869 года у Марии Федоровны родился второй сын — Александр. Прожил он, однако, недолго и, не достигнув годовалого возраста, 20 апреля 1870 года умер на руках у матери. Для родителей это был тяжелый удар. «Боже, что за день, — записал в дневнике цесаревич, — ты нам послал и что за испытание, которое мы никогда не забудем до конца нашей жизни, но „Да будет Воля Твоя, Господи“, и мы смирились перед Тобой и Твоею Волею. Господи, успокой душу младенца нашего, ангела Александра».

Они долго оплакивали своего малыша и на протяжении всей жизни вспоминали его, так рано покинувшего земной предел. 4 (16) июня 1870 года цесаревич из Красного Села писал своей жене: «Утром в 11 часов мы поехали с Папа́ и Мама́ в Петербург и были на панихиде в крепости по милым An-Папа́ и An-Мама́. Я подходил к могилке нашего ангела маленького Александра, которая совершенно готова и премило была убрана цветами. Я молился и много думал о тебе, моя душка Минни, и мне было так грустно быть одному в эту минуту, одна Мама́ это заметила и подошла ко мне обнять меня, и это очень меня тронуло, потому что она одна понимает и не забывает наше ужасное горе. Прочие забывают и постоянно спрашивают, отчего я не хожу в театр, отчего я не хочу бывать на балах, которые будут в Петергофе, и мне очень тяжело и неприятно отвечать всем. Так грустно мне сделалось, когда я молился у милой могилки маленького ангела; отчего его нет с нами и зачем Господь взял у нас его?

Прости мне, что я опять напоминаю тебе нашу горькую потерю, но я так часто думаю о нашем ангеле Александре, о тебе и старшем Беби, о вас всех, близких моему сердцу и радости моей жизни, и в особенности теперь, когда я один и скучаю о вас. Это решительно меня утешает, и я часто мысленно с вами, мои душки».

В 1870 году молодая августейшая чета отправилась в новую поездку. На этот раз в Новочеркасск. Граф С. Д. Шереметев, сопровождавший их, отмечал, что молодые супруги были очень «довольны поездкой», но цесаревич «тяготится торжествами». Приемы, гулянья, иллюминации ему надоедали. «На гулянье он так и не пошел, как ни уговаривала его цесаревна».

На обратном пути Мария Федоровна, очарованная бескрайними просторами южных степей, попросила даже остановить поезд в поле. «Ей хотелось прогуляться пешком по неведомой ей земле. Поезд остановился, и, когда закончилась прогулка, покатили дальше». Так молодая цесаревна знакомилась с Россией, ее тянула к себе русская земля, необыкновенную силу притяжения которой она почувствовала уже в первые годы своего пребывания в России.

27 апреля 1871 года в Аничковом дворце родился третий сын Марии Федоровны и Александра Александровича — Георгий. Родители были страшно рады появлению маленького сына, которого стали называть Жоржи.

Династические узы

В эти годы молодые супруги совершили свою первую совместную поездку на родину Дагмар. Отношения между датской королевской семьей и русским императорским домом были очень близкими. Члены датской королевской семьи всегда были желанными гостями у своих родственников в России.

Весь уклад жизни датского общества был гораздо более демократичным, чем в России. Простота отношений в обществе производила большое впечатление на русских дипломатов. «На всем укладе датской жизни, — отмечал в своих воспоминаниях военный атташе в Дании генерал-лейтенант А. А. Игнатьев, — лежал отпечаток систематической борьбы за свои права низших социальных классов». По воскресным дням с двенадцати часов дня решетки старинных замков, принадлежащих министрам и лицам, занимавшим высокие посты в государстве, были всегда открыты, так что население имело право в течение дня пользоваться парком с его тенистыми уголками, а в театрах перегородки между ложами были снесены. «Хорошим воспитательным приемом для снобов-дипломатов, — по мнению Игнатьева, — являлись посещения знаменитого „Тиволи“ (городской парк в Копенгагене. — Ю. К.). Почтенные посланцы в смокингах и их супруги в парижских туалетах, при свете фонариков катаясь верхом на деревянных карусельных львах, в конце концов, находили совершенно нормальным узнать в соседке, сидящей на спине тигра, свою собственную горничную».

Датская газета «Политикен» сообщала: «Вчера король на своем велосипеде нечаянно налетел на лоток продавщицы пряников, извинился и заплатил десять крон. Неужели наш король так беден, что не смог заплатить больше?»

За время сорокапятилетнего правления Кристиана IX Дания извлекла немало политических выгод, ибо европейские монархи и политики почтительно относились к старому королю. В день пятидесятилетия его вступления на престол, 15 ноября 1903 года, Кристиану IX было присвоено звание генерала английской армии и генерал-полковника германской армии.

В период Русско-турецкой войны в одном из писем Марии Федоровне цесаревич благодарил датских родственников за то, «что в Копенгагене они устроили базар для наших раненых и это делает им честь. Фуфайки, присланные Мама́ Louise, чудные и теплые, и будет весьма приятно и полезно, если ты выпишешь еще подобные для офицеров и солдат».

Русская царственная пара с детьми до последних лет жизни посещала Данию, особенно любимый ими Фреденсборг. Здесь царская семья чувствовала себя в большей безопасности, нежели в России. Датская полиция принимала все необходимые меры для обеспечения безопасности. Когда в 1879 году в Петербурге через российского посла в Дании Моренгейма стало известно о якобы существовавшем в Копенгагене «кружке русских нигилистов», великий князь Александр Александрович писал жене, которая гостила у родных: «Я уверен, что это преувеличено, и если это правда и их знают, неужели полиция не может их удалить из Дании; это было бы весьма грустно, если в Копенгагене разведется эта сволочь и (парша)… Пожалуйста, узнай, в чем дело и правда ли все это. Если это правда, то надеюсь, что Папа Кристиан прикажет принять строгие меры… Надеюсь, что ты все узнаешь подробнее и напишешь мне, пожалуйста».

В июле того же года накануне своего визита в Данию он просит жену: «Пожалуйста, если можно, устрой так, чтобы никто при мне не состоял в Дании. Попроси Папа́ Кристиана и скажи ему, что когда я приезжаю к нему, я считаю себя как дома, и поэтому мне положительно никого не нужно… Я всегда могу устроить все, что мне нужно, или через Левенскольд, или через дежурного адъютанта твоего отца, так что мне было бы гораздо приятнее и спокойнее, если никто не будет назначен ко мне. Пожалуйста, постарайся это устроить. Второе, о чем я очень прошу, это чтобы Папа́ Кристиан и все прочие не встречали меня в мундирах, а просто в статском платье; я полагаю, что я достаточно свой человек, чтобы встречали меня просто. В Англии, где меня знают, встречали же меня всегда просто в статском платье…»

В более поздние годы, когда царь уже с головой был погружен в государственные дела, в одном из своих писем жене из Гатчины, представляя «бурную» датскую жизнь со всеми многочисленными родственниками, Александр III восклицал: «…Читая твои письма и видя эту массу дядюшек и тетушек, двоюродных братьев, сестер, принцев и принцесс, я радуюсь еще больше, что меня там нет! Уж эта мне родня, просто повернуться нельзя, вздохнуть свободно не дадут и возись с ними целый день!»

Архивы сохранили приветственные адреса и даже стихи датских поэтов, посвященные визитам императора и императрицы России в Данию, а датские юмористические журналы тех лет донесли до современников картины восприятия датчанами русского царя, когда тот посещал Данию. Выполненные с соблюдением полного пиетета в отношении государя, они свидетельствовали, с каким уважением и любовью относились датчане к русскому царю. Одна из картинок рассказывает: в магазин вошел царь, на улице, перед витриной, большая толпа зевак, которые пытаются рассмотреть, что покупает русский царь. Некоторые влезли на плечи стоящих впереди. Царь направляется к выходу. Толпа мгновенно бежит в разные стороны. Когда царь на улице — перед магазином никого нет.

Генерал от инфантерии Н. А. Епанчин вспоминает и другое изображение: в Дании на пристани ожидается прибытие из России государя на его яхте. Она задержалась в море, и в точности не известно, когда она придет, потому все ожидающие прибытия его величества не решились покинуть пристань и расположились на ней на ночь. На пристани лежит почетный караул, строем, в две шеренги, на правом фланге музыканты, затем министры тоже лежат шеренгой. Под этой картиной надпись: «Мы царя не прозеваем!»

В 1883 году в столице Дании Копенгагене состоялось освящение храма Святого Благоверного князя Александра Невского. По благословению Высокопреосвященного Исидора, митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского, освящение было проведено архимандритом И. Л. Янишевым, ректором Санкт-Петербургской Духовной академии, позже — духовником царской семьи. В церемонии освящения принимали участие протоиерей Волобуев и иеромонах Митрофанов.

Присутствовали члены царской семьи: император Александр III с императрицей Марией Федоровной, наследник цесаревич Николай Александрович, великий князь Георгий Александрович, великая княгиня Ксения Александровна. С датской стороны: король Дании Кристиан IX, король Греции Георг V, он же датский принц Вильгельм, и королева эллинов Ольга Константиновна и их дети.

Храм был построен в центре города, недалеко от королевского дворца Амалиенборг. На его строительство, начатое в 1881 году, русским правительством было ассигновано 300 тысяч рублей. 70 тысяч рублей было передано из личной казны императорской семьи. Автором проекта был архитектор Д. И. Гримм.

Здание церкви было возведено из красного кирпича с украшениями из белого камня-песчаника с гранитной облицовкой нижнего этажа. Лестница, ведущая на второй этаж, была выполнена из белого гранита в старорусском стиле.

Декоративная часть церкви, в первую очередь ее стены, была оформлена художником Фишером в византийском стиле. Резной иконостас из темного американского ореха работы Шредера.

Иконы и картины в залах церкви кисти известных русских живописцев: Ф. А. Бронникова, А. П. Боголюбова, И. Н. Крамского. Особенно поражали впечатление: картина «Христос усмиряет бурю» Бронникова, «Шествие Христа по волнам» Боголюбова, картины, посвященные житию Александра Невского, кисти Крамского. На одной — Александр Невский со своим войском во время молитвы в Софийском соборе в Новгороде перед битвой на Неве, на второй — сцена завершения Александром Невским своей мирской жизни при снятии им схимы в Федоровском монастыре маленького города Волжска.

С потолка главного зала церкви свисала массивная бронзовая люстра — подарок императора Александра III. Пол в главном церковном зале был выполнен из мозаичного мрамора.

С наружной стороны церковного здания в верхней его части — образ Святого Благоверного князя Александра Невского, выполненный на пластине из лавы Бронниковым.

Брак между датской принцессой Дагмар и великим князем Александром Александровичем дал новый толчок развитию датского предпринимательства в России. 11 апреля 1865 года в Париже русский император Александр II и датский король Кристиан IX заключили так называемую Телеграфную конвенцию. В 1866 году, когда был проложен кабель через Атлантику, Российское телеграфное ведомство построило наземную линию телеграфной связи между европейской частью России и городом Сретенском к востоку от Байкала. Эта линия стала отправной точкой в планах создания транссибирской линии связи между Европой и Восточной Азией. В начале мая 1869 года российский Совет министров принял решение о завершении строительства телеграфной линии через территорию Сибири и продолжении ее до Японии и Китая через Владивосток путем прокладки подводных кабелей.

В апреле 1868 года российское правительство в соответствии с положениями датско-российской конвенции о телеграфных сообщениях от 1865 года предоставило статскому советнику К. Ф. Титгену, президенту Датско-норвежско-английской телеграфной компании и директору Частного банка (Prevatbanken) в Копенгагене, и негоцианту Г. Г. Эриксену, члену правления компании, концессию на устройство и эксплуатацию подводной телеграфной линии, соединяющей телеграф России и Дании. Телеграфное сообщение осуществлялось при помощи подводного кабеля, который был проложен из Дании в Латвию к Либаве (Лиепая), откуда далее к Санкт-Петербургу и другим городам России. 5 июня 1869 года состоялось открытие первой линии прямой телеграфной связи между Данией и Россией.

14 июля 1869 года датский король Кристиан IX по просьбе Титгена направил цесаревне Марии Федоровне письмо, в котором просил ее поддержать просьбу председателя Большого Северного телеграфного общества, статского советника К. Ф. Титгена на продолжение переговоров с Российским телеграфным ведомством о дальнейшем сотрудничестве. 25 сентября цесаревна Мария Федоровна получила от своего отца новое послание, в котором тот сообщал, что из Копенгагена в Санкт-Петербург по просьбе председателя Российско-датского телеграфного общества статского советника Титгена направлен камергер Сик, чтобы от его имени провести переговоры с директором Российского телеграфного ведомства: «Я направляю тебе письмо Титгена, который является очень способным и уважаемым человеком, чтобы ты могла сообщить содержание письма Саше и попросить его о помощи в продвижении дела ввиду того, что, как явствует из письма, дело внезапно приостановилось. Тем самым ты выскажешь дружественное расположение моему старому, но немного смешному Сигу. Меня это очень порадует, так как он является в высшей степени способным и преданным человеком».

13 октября Совет министров России принял окончательное решение в пользу компании Титгена. По мнению последнего, решающую роль в этом сыграла Мария Федоровна; по его словам: «Великая княгиня Дагмар также проявила интерес к данному делу, и я убежден, что честью передачи концессии датчанам мы обязаны именно ей».

Акт о передаче концессии в пользу датской стороны был подписан Александром II 23 октября. В течение последующих двух лет (1870–1871) Большое Северное телеграфное общество (БСТО) проложило подводные кабели между Владивостоком, Нагасаки, Шанхаем и Гонконгом, а 1 января 1872 года было произведено подсоединение обеих систем и официально открыто сообщение между Европой и Восточной Азией через Сибирь.

Находясь в России, Мария Федоровна постоянно оказывала помощь различного рода датским фирмам, торговцам, коммерсантам, инженерам и агрономам, о чем свидетельствуют разного рода документы российских и датских архивов.

Среди них докладная записка С. Ю. Витте за 1899 год о ходатайстве датского подданного Нильса Петера Бернгольдта об учреждении пароходного общества в России, письмо руководителя одной из датских фирм Петера Берга с просьбой о финансовой поддержке, меморандум о проекте создания Торговой компании из представителей Англии, России и Дании от 15 февраля 1915 года и многие другие.

Некоторые упрекали Марию Федоровну в излишнем внимании к датским делам. Так, государственный секретарь А. А. Половцов, ссылаясь на мнение князя А. К. Имеретинского, члена Государственного совета, писал, что тот в разговоре с ним высказал весьма справедливое мнение, что мы до сих пор работали для Дании, а «естественным последствием этакой работы было охлаждение в отношении Германии и шаткое, неясное в могущих ежедневно наступить последствиях сближение с буйной, переменчивой, демагогической Францией».

Граф Лансдорф в своих воспоминаниях писал: «Я думаю о пожалованном ей (Марии Федоровне. — Ю. К.) Бисмарком эпитете „датской патриотки“, но надо признать, что это в данном случае затрагивало и русские интересы; большая Скандинавия, господствующая над Зундскими проливами, и союзница Германии, конечно, неудобна для нас».

Как известно, в 90-х годах XIX столетия Россия изменила свою внешнеполитическую ориентацию. В 1891 году был заключен союз с Францией. Не последним в этом вопросе было влияние Марии Федоровны, с юношеских лет настроенной антигермански. Потеря в 1864 году Шлезвига расценивалась в Дании как национальное поражение и не могла не оставить следа в душе молодой датской принцессы. В ноябре 1864 года она писала своему жениху, великому князю Николаю Александровичу в Италию: «Я очень рада, что ты покинул Германию, жители которой, как ты хорошо знаешь, мне так не симпатичны. Это варвары, которые с помощью грубой силы заставили нас отказаться от половины территории нашей страны — все это ужасно!»

В российских архивах сохранилось письмо семнадцатилетней Дагмар, направленное ею своему будущему свекру — русскому царю Александру II накануне Венского конгресса, который должен был подвести итоги датско-германской войны 1864 года. В письме, в частности, говорилось: «Простите, что я обращаюсь к Вам с просьбой. Но я вынуждена написать, потому что мой бедный Папа́, моя страна и мой народ склонились под несправедливым гнетом. Как дочь своего отца я обращаюсь к Вам с просьбой употребить Вашу власть, чтобы смягчить те ужасные условия, которые заставили Папа́ принять жестокие германцы. Я обращаюсь к Вам без ведома Папа́, что свидетельствует о моем глубоком доверии к Вам. Я прошу Вас о помощи и защите, если это возможно, от наших ужасных врагов…»

Возможно, это письмо было написано под влиянием матери — датской королевы Луизы, женщины умной и образованной, которая вела обширную переписку со своими влиятельными детьми и родственниками. Немецкий канцлер Бисмарк намекал, что соглашение против Германии заключается «именно там, при датском королевском дворе». Когда Кристиан IX и королева Луиза отмечали золотую свадьбу, на ней присутствовали 60 представителей королевских семей Европы, принадлежащих к Глюксбургскому дому.

Российско-датские отношения, традиционно дружественные и укрепленные родством царствующих династий, дополнялись оживленным торговым и хозяйственным сотрудничеством. Большую роль в развитии этого сотрудничества сыграл российский министр финансов С. Ю. Витте. При его активном содействии в 1895 году был заключен русско-датский торговый договор, в связи с чем Витте, а также директора Департамента торговли и мануфактур В. И. Ковалевского и других, причастных к подписанию договора лиц Кристиан IX наградил специальными орденами королевства.

Объем российского экспорта в Данию был довольно значительным, обычно он превышал объем датского экспорта в Россию, которая поставляла Дании лен, льняное семя, пеньку, зерно (пшеницу, рожь, ячмень, овес), жмыхи, масло, лес, керосин, нефтепродукты. Дания поставляла России соль, сельдь, вино, строительный камень, черепицу, машины, аптекарские товары. Потребности Дании в зерне, фураже, сельскохозяйственном сырье в значительной степени удовлетворялись за счет русского импорта.

В экономическом сотрудничестве между Данией и Россией большую роль играли частные капиталовложения. Накануне Первой мировой войны датчанам в России принадлежало около тридцати промышленных предприятий; датские инвестиции в российскую промышленность составляли 15 миллионов 437,7 тысячи рублей.

В целом в России функционировали 40 датских компаний, в том числе и такие солидные, как Большое Северное телеграфное общество, Восточно-Азиатская компания, Датско-русское пароходное общество, Всеобщая сибирская торговая компания, имевшая 40 филиалов в Сибири и сыгравшая значительную роль в развитии таможенной маслобойной промышленности. На сибирском рынке действовала Восточно-Азиатская компания совместно с Сибирской компанией Я. Хансена и фирмой «Лунд ог Петерсен», которые занимались вывозом сливочного масла из России и ввозом датских сельскохозяйственных машин и других промышленных товаров.

С 1875 по 1914 год в Россию эмигрировало две тысячи датчан; они селились, как правило, в ее западных губерниях, занимались сельским хозяйством, переработкой сельскохозяйственного сырья, торговлей сельскохозяйственными продуктами. Датские ветеринары и агрономы пользовались здесь хорошей репутацией. Были среди эмигрантов и телеграфисты, инженеры, фабриканты и коммерсанты.

Судя по довольно обширной литературе, вышедшей в России до революции, отечественные агрономы, ветеринары, экономисты и журналисты проявляли в начале века большой интерес к сельскому хозяйству в Дании, которое уже тогда превращалось в индустриализованную отрасль экономики, нацеленную преимущественно на экспорт. Накануне Первой мировой войны в датском сельском хозяйстве было занято 40 процентов населения, в промышленности и ремеслах — около 30 процентов. Об интересе к Дании среди российской общественности свидетельствует и факт издания в 1907 году первой «Истории Дании» А. Геделунда в переводе с датского языка и с предисловием Н. Протасова-Бахметьева.

Датчане, приезжавшие в те годы в Россию, высоко оценивали такие качества простого русского человека, как добродушие и гостеприимство. Так, известный датский балетмейстер А. Бурнонвиль, посетивший в те годы Россию, писал: «Мне нередко случалось находиться одному и в толпе и в уединенных местах, но ни разу я не видел со стороны простого народа проявлений грубости, а наоборот — добродушие, вежливость и отзывчивость, могущие служить примером и другим нациям».

В 1873 году цесаревич и цесаревна посетили Англию, где в те годы жила старшая сестра Марии Федоровны Александра или, как ее еще называли в семье, Аликс. В 1863 году Аликс вышла замуж за наследника английского престола Эдуарда (Берти), впоследствии ставшего английским королем Эдуардом VII.

С сестрой Александрой у Марии Федоровны на протяжении всей жизни были близкие доверительные отношения. Они часто переписывались, и эта переписка двух датских принцесс дошла до наших дней.

Мать Эдуарда, английская королева Виктория, находившаяся на престоле 60 лет, относилась к России и ко всему русскому недружелюбно. Цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна почувствовали это во время своего пребывания в Англии. Неприязненные отношения к королеве Виктории сохранились у них на долгие годы.

Несмотря на свои антирусские настроения, королеве Виктории все-таки пришлось породниться с русским престолом. В 1874 году единственная дочь Александра II — великая княжна Мария Александровна вышла замуж за сына королевы Альфреда — будущего герцога Эдинбургского, который влюбился в княжну Марию. Свадьба состоялась в Санкт-Петербурге в январе 1874 года.

Супружеская разлука

Мария Федоровна сопровождала цесаревича не только на балах и раутах, в поездках по святым местам, но и на военных парадах и даже на охоте. Когда же в силу обстоятельств приходилось все же расставаться, великий князь ежедневно писал жене подробнейшие письма. Особенно долгой была для них разлука в 1877–1878 годах, когда цесаревич находился на фронтах Русско-турецкой войны. В одном из своих писем он писал жене: «Моя милая душка Минни, в первый раз, что приходится писать тебе письмо в самый Новый год, я хочу обнять тебя только мысленно и пожелать от всей души нам обоим наше старое, милое, дорогое счастье, нового не нужно, а сохрани, Господи, нам то счастье, которым уже, благодаря Твоей великой милости, пользуемся более 11-ти лет. Вот что я желаю тебе и себе от души и уверен, что и ты большего счастья не желаешь, потому что его нет и не нужно».

В другом письме он восклицал: «Когда подумаешь, что через 8 дней будет уже полгода (!), что мы не виделись с тобой, просто не верится, чтобы это было возможно! Полгода! Да это полжизни!!!» Он интересовался воспитанием и поведением детей, давал жене советы. «Ты не в состоянии себе представить, какая пустота без тебя и какая тоска и тревога меня обуревает, когда мои мысли обращаются к тебе и к тому времени, какое я должна еще провести вдали от тебя! Временами меня охватывает отчаяние, и я брожу как неприкаянная душа!» — писала цесаревна 3 июня 1877 года великому князю Александру Александровичу.

1877–1878 годы — годы войны с Турцией за освобождение Болгарии — были тяжелыми для России.

«…Вчера нам пришлось пережить весьма волнующий момент, наблюдая за отъездом уланов, — писала Мария Федоровна мужу 4 августа 1877 года, — а сегодня отбывают гренадеры на лошадях… я не могла без слез смотреть на них, как они уезжали, думая о том, сколько же из них останется там и не вернется больше обратно?.. Мне выпало наблюдать много трогательных сцен: многие женщины подходили к обозу, где находились и отъезжающие, и обнимали их в последний раз. Я не могла видеть всего этого и пребывала в течение всего дня под самым тяжелым впечатлением. Да сохранит их Господь и возвратит их к нам обратно как можно скорее!»

Цесаревич был непосредственным участником Русско-турецкой войны и свидетелем всего того, что пришлось вынести его отцу, императору Александру И, русской армии и народу России, чтобы победить в этой нелегкой битве. Во время войны цесаревичу открылось многое, чего раньше он не мог видеть и знать. В своих письмах жене он резко критиковал Главный штаб армии и его главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (старшего) — «дядю Низи». Он считал, что затяжной характер войны объясняется неумением решать важнейшие и сложнейшие задачи при проведении военных операций. «Начало войны было столь блестяще, а теперь от одного несчастного дела под Плевной все так изменилось, и положительно ничего мы не можем сделать. Но я твердо уверен, что Господь поможет нам и не допустит неправде и лжи восторжествовать над правым и честным делом, за которое взялся Государь и с ним вся Россия. Это был бы слишком тяжелый удар по православному христианству и на долгое время, если не совсем, уничтожил бы весь славянский мир».

Особенно возмущала Александра Александровича плохая организация снабжения армии: «Интендантская часть отвратительная, и ничего не делается, чтобы поправить ее. Воровство и мошенничество страшное, и казну обкрадывают в огромных размерах…»

Скорбь в связи с тяжелыми потерями под Плевной, осознание бесполезной гибели тысяч русских солдат чувствуются во всех письмах цесаревича жене. Так, 5 сентября 1877 года он замечает: «…Невыносимо грустно и тяжело то, что мы опять потеряли такую массу людей, дорогой русской крови пролилось снова на этой ужасной турецкой земле!..» В письме от 6 сентября: «…До сих пор брали все прямо на штурм; от этого и была у нас эта страшная потеря, дошедшая за последнее время до ужасной цифры 16 000 человек убитыми и ранеными, а одних офицеров выбыло под Плевной до 300 человек». «Вернувшись, я нашла твою депешу, которую уже два дня ждала с большим нетерпением, — писала в ответном письме цесаревна 4 сентября. — Какие же огромные цифры понесенных нами жертв под Плевно. И все это опять напрасно! Как тяжело это осознавать, я плачу от отчаяния. Почему же не дождались подкрепления, а пожертвовали нашими мужественными и дорогими солдатами!»

11 сентября цесаревич просит жену: «Если ты хочешь мне сделать огромное удовольствие и если тебе это не слишком тяжело, не езди в театры, пока эта тяжкая кампания благополучно не кончится. Я уверен, что и Мама́ разделит мой взгляд и все найдут это приличным и более достойным для моей жены. Прости меня, что это пишу тебе, потому что уверен, что ты и без того этого не делала бы и что тебе и самой казалось это неприличным. Так ли это, или я ошибаюсь?..»

Находясь в Санкт-Петербурге, Мария Федоровна активно занималась делами Красного Креста. Она, как и императрица Мария Александровна, на протяжении всей дальнейшей жизни уделяла этому вопросу огромное внимание. «Теперь я вынуждена тебя оставить, — писала она мужу 3 июня 1877 года, — так как я должна принять одиннадцать сестер милосердия Святого Георгия, которые уезжают сегодня с санитарным поездом, носящим мое имя». «Вчера я ходила с Эжени на склад, где м-ль Радден в залах 8-го морского экипажа совершенно блестяще занимается активной благотворительной деятельностью, — писала цесаревна мужу 17 апреля 1877 года. — Приятно видеть, с каким интересом, старанием и усердием все работают. Эта нескончаемая работа людей разных профессий, приносящих различного рода дары на наши склады. Дамы занимаются кройкой и шитьем белья для раненых… Большое количество людей предлагают свои услуги».

24 апреля 1878 года указом Александра II Мария Федоровна была награждена знаком отличия Красного Креста первой степени за попечительство о раненых и больных воинах. В письме от 4 ноября 1877 года из болгарского села Брестовец цесаревич писал жене: «Вчера в 11 часов утра получил посланные тобой вещи для офицеров и солдат… Если будешь еще присылать, то, пожалуйста, побольше табаку и именно махорки; это главное удовольствие бедных солдат, и даже более удовольствие им делает махорка, чем чай, который они получают иногда от казны, а табак никогда… Одеяла, чулки, колпаки и проч. — все это хорошие вещи и нужны. Папиросы для офицеров тоже нужны, здесь трудно достать и дороги…»

«Вчера утром в 11 часов я ходила с Евгенией в Георгиевское общество смотреть, как дамы готовятся ухаживать за ранеными, в частности обучаются их перевязывать, — писала Мария Федоровна мужу 14 апреля 1877 года. — Между прочим я познакомилась с бедной вдовой офицера Преображенского полка (Ракосовского), который лишил себя жизни в прошлом году. Ей так хотелось привыкнуть к уходу за ранеными, но до сего момента она не могла видеть раны. Теперь же она преодолела это и прекрасно перевязывала всю ногу одному старому крестьянину, я при этом присутствовала. Бедняжка произвела на меня такое грустное впечатление…»

В те дни цесаревич осознал ту колоссальную ответственность, которая лежала на плечах монарха как главы государства. Он глубоко сочувствовал своему отцу, понимая, какой непомерный груз лежал на нем в то время. «Боже, — восклицает он, — как должен страдать бедный Папа́, когда мы все, неответственные люди перед Россиею и Господом, мы все морально страдаем за эти последние дни страшного испытания. Бог знает, последние ли это испытания? Что будет потом, что еще предстоит нам испытать, не будут ли еще сильнейшие испытания нам всем и дорогой Родине? Боже, не оставь нас, грешных и недостойных рабов Твоих! Уж мы ли не усердно молимся Ему и уповаем на Него, да будет, Боже, святая воля Твоя. Аминь!»

«Я только что пришла из церкви, где я горячо молилась Господу Богу за твое спасение, мой Ангел, и за всю нашу дорогую доблестную армию, — писала из Гапсалы Мария Федоровна цесаревичу Александру Александровичу 21 августа 1877 года. — Да соблаговолит Господь Бог тебя охранять и повсюду тебя вести! Да благословит Он наше оружие! В Нем наша вера, в Нем вся моя надежда, я повторяю вместе с тобой, что Его Святая воля претворилась в жизнь! Очень тяжело и трудно переносить переживаемое нами время, и мне необходима помощь доброго Господа Бога, чтобы временами не впадать в отчаяние. Все более и более непереносимым становится для меня жить вдали от тебя, в разлуке».

Духовное родство. Встреча с писателями

После окончания Русско-турецкой войны и возвращения цесаревича в Санкт-Петербург семья часто проводила летние месяцы в Петергофе, на южном берегу Финского залива. Прекрасный живописный садово-парковый ансамбль в английском стиле славился своими фонтанами, которые по приказу Екатерины II спроектировал архитектор Камерон. Как вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, царские дети очень любили бывать в Петергофе: так как огромный парк был открыт и доступен публике, здесь всегда было много народу.

Дворцово-парковый ансамбль Александрия, созданный в Петергофе во второй четверти XIX века, был расположен восточнее Нижнего парка и занимал площадь 115 гектаров. В 1825 году император Александр I передал этот участок младшему брату — великому князю Николаю Павловичу. Николай I распорядился построить здесь на территории бывшего Охотничьего парка маленький дворец и подарил его своей супруге — императрице Александре Федоровне. В ее честь парк назвали Александрия. Александрия создавалась при участии архитекторов А. А. Менеласа, И. И. Шарлеманя, А. И. Штакеншнейдера, Э. Гана, П. И. Эрлера.

Достопримечательностью Александрии была прекрасная церковь Александра Невского (Готическая капелла), построенная в 1834 году по проекту немецкого зодчего К. Ф. Шинкеля. Восемь башен капеллы были увенчаны вызолоченными православными крестами. Недалеко от Готической капеллы в 1828–1830 годах архитектором А. А. Менеласом была построена так называемая Ферма — одноэтажное здание, которое в 1838–1859 годах было перестроено в двухэтажный Фермерский дворец императора Александра II.

Как вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, жизнь в Александрии была простой, тихой и спокойной. «Папа́ вставал рано и шел в лес по грибы, к обеду он приносил большую корзину грибов. Иногда вместе с ним отправлялся кто-нибудь из нас, детей. Но царский труд не позволял Папа́ отдохнуть в настоящем смысле этого слова. Каждое утро из Петербурга приезжали министры и другие чиновники, и отец был занят как всегда».

В восточной части Александрии находилась главная постройка — дворец Коттедж (с английского «сельский домик»). Он был возведен в 1826–1829 годах архитектором А. А. Менеласом в стиле английской готики. Дворец представлял собой двухэтажное здание с мансардой. Полукруглое гранитное крыльцо, крытые балконы, террасы, окна-эркеры, ажурные чугунные аркады создавали неповторимый чарующий облик.

Великий князь Александр Александрович в детстве часто бывал в Александрии и всегда восхищался произведениями искусства, которые хранились во дворце.

В прекрасных залах Коттеджа — Гостиной, Библиотеке, Большой приемной, Столовой и Малой приемной, Морском кабинете Николая I, а также в Синем кабинете Александра II в Фермерском дворце российскими царями были собраны коллекции картин, фарфора, хрусталя, мебели. Среди них истинный шедевр — канделябры и часы в виде фасада Руанского собора, сделанные русскими мастерами Императорской фарфоровой мануфактуры в 1800 году, украшенные росписью на сюжеты поэмы Вергилия «Георгики». Часы были подарены в 1807 году Александру I во время заключения Тильзитского мира. Другой камин был украшен часами — моделью Реймсского собора.

В Коттедже находилось собрание картин как русских мастеров — И. К. Айвазовского, О. А. Кипренского, С. Д. Щедрина, К. П. Брюллова, так и западноевропейских — Т. Гюдена, Ф. Таннера, а также коллекция фарфоровых статуэток, созданных в XIX веке по моделям знаменитых мастеров XVIII века И. И. Кендлера и М. В. Асье на Мейсенской фарфоровой мануфактуре.

Во дворце была ценнейшая библиотека. Она насчитывала тысячу томов, в том числе сочинения Дж. Г. Байрона, Т. Мора, Ф. Купера, В. Гюго, Ф. Шиллера, И. В. Гёте, В. Скотта, а также А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, И. И. Лажечникова, В. Ф. Одоевского и других. В книжную коллекцию Коттеджа входили также труды по истории, географии, религии, генеалогии, военные и морские уставы, «Свод законов Российской империи», составленный Николаем I.

С первых дней пребывания в России цесаревна Мария Федоровна упорно овладевала русским языком. Вечерами в Аничковом дворце устраивались «литературные чтения», во время которых Александр Александрович читал Марии Федоровне отрывки из наиболее любимых им произведений русских писателей и поэтов. В 1879 году он составил список прочитанных им литературных произведений и познакомил с ним цесаревну. В этом списке значились произведения Л. Н. Толстого, Н. В. Гоголя, Н. С. Лескова. Граф С. Д. Шереметев вспоминал: «Он очень любил вообще русскую литературу. Бывало, о чем ни заговоришь, он все читал. Пушкин, Лермонтов были, конечно, его любимыми поэтами. Очень любил Гоголя и все рассказывал, что не забыть ему мастерского чтения „Мертвых душ“ графом Сологубом. Следил и за современными писателями, прочитывал Достоевского, Льва Толстого, Маркевича, Тургенева. И здесь суждения его были очень метки. Он охотно читал вслух и чуть ли не каждый день императрице Марии Федоровне».

Большое влияние на цесаревну и цесаревича оказывал тогда известный российский правовед, почетный член университетов Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского, член Французской академии К. П. Победоносцев, преподававший молодым супругам юридические науки. Он первый обратил внимание молодой четы на опубликованный «Дневник писателя Достоевского», а также на его статьи, труды Мельникова-Печерского, Тургенева, Некрасова, Гончарова, Майкова и других писателей, которые в 1874 году были опубликованы в сборнике «Складчина», изданном в пользу пострадавших от неурожая в Самарской губернии. «Победоносцев, — писал в своих „Мемуарах“ граф С. Д. Шереметев, — своим присутствием оживлял, придавая беседе известное направление. Укладистый, простой и приветливый, он привлекал своим несомненным выдающимся умом, оригинальностью речи, истинным юмором и меткостью суждений. Его критический склад и его особые изложения блистали остроумием. Он был наиприятнейший собеседник».

К. П. Победоносцев находился в дружеских отношениях с Ф. М. Достоевским и часто посещал писателя. Со своей стороны Достоевский высокого ценил Победоносцева и также регулярно бывал у известного российского правоведа на Литейном проспекте.

Александр Александрович прочитал роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» в конце 1860-х годов с огромным интересом и познакомил с ним цесаревну. После выхода в свет в 1873 году отдельным изданием романа Достоевского «Бесы» Победоносцев дал понять писателю, что им интересуются цесаревич и цесаревна. По совету Победоносцева Достоевский послал августейшей паре «Дневники писателя», а также только что опубликованное произведение «Братья Карамазовы».

Ф. М. Достоевский высоко оценил деятельность цесаревича Александра Александровича в качестве председателя Комитета по сбору пожертвований в пользу голодающих Самарской губернии. 21/22 марта (2/3 апреля) 1868 года Федор Михайлович писал из Женевы поэту А. Н. Майкову: «Как я рад, что наследник в таком добром и величественном виде появился перед Россией и что Россия так свидетельствует о своих надеждах на него и о своей любви к нему».

В конце 1871-го — начале 1872 года Достоевский написал свое первое письмо наследнику. Эта мысль была подсказана ему князем В. П. Мещерским, с которым Достоевский познакомился осенью 1871 года, а в начале 1872 года стал посещать его «среды». В это время В. П. Мещерский пользовался вниманием наследника и часто бывал в Аничковом дворце.

Вскоре Достоевский, испытывавший большие материальные затруднения, получил от цесаревича первую денежную поддержку, которая была ему крайне необходима. «Получил денег, — писал Достоевский 4 февраля 1872 года своей племяннице С. А. Ивановой, — и удовлетворил самых нетерпеливых кредиторов. Но совсем еще не расплатился, далеко от того, хотя сумму получил немалую…»

28 января 1872 года Достоевский направил благодарственное письмо цесаревичу, в котором, в частности, говорилось: «Осмеливаюсь еще раз писать к Вашему высочеству, а вместе с тем почти боюсь выразить мои чувства: одолжающему, с сердцем великодушным почти всегда несколько тяжела слишком прямо высказываемая благодарность им одолженного, хотя бы и самая искренняя. Чувства мои смутны: мне и стыдно за большую смелость мою, и в то же время я исполнен теперь восхищения от драгоценного внимания Вашего высочества, оказанного просьбе моей. Оно дороже мне всего, дороже самой помощи, мне оказанной Вами и спасшей меня от большого бедствия…»

Когда в начале 1873 года вышли отдельным изданием «Бесы», Достоевский через Победоносцева послал их цесаревичу. Зная через Победоносцева и Аксакова, что цесаревичу близки идеи русской самобытности, Достоевский вскоре пишет ему новое послание, в котором объясняет, что заставило его написать роман «Братья Карамазовы». «Это — почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как Нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности. Всего ужаснее то, что они совершенно правы; ибо, раз с гордостью назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении никогда мы не сможем быть великой нацией и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так „высокомерны“ в своем самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесла в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными».

16 ноября 1876 года писатель послал цесаревичу несколько «Дневников писателя», сопроводив их очередным письмом, в котором были такие строки: «Нынешние великие силы в истории русской подняли дух и сердце русских людей с непостижимою силой на высоту понимания многого, чего не понимали прежде, и осветили в сознании нашем святыни русской идеи ярче, чем когда бы то ни было до сих пор. <…> Не мог и я не отозваться всем сердцем моим на все, что началось и явилось в земле нашей, в справедливом и прекрасном народе нашем. В „Дневнике“ моем есть несколько слов, горячо и искренне вырвавшихся из души моей, я помню это…»

Цесаревич стал почитателем Достоевского, почитательницей таланта великого писателя была и 32-летняя цесаревна Мария Федоровна. Ей трижды посчастливилось встретиться с Достоевским. Первая встреча произошла 29 апреля 1880 года в Санкт-Петербурге в доме графини Менгден на Дворцовой набережной, 34, на вечере в пользу Общины сестер милосердия Святого Георгия, покровительницей которого она являлась.

Согласно воспоминаниям жены Достоевского — А. Г. Достоевской, «в антракте Федор Михайлович был приглашен во внутренние комнаты, по желанию императрицы Марии Федоровны, которая благодарила за его участие в чтении и долго с ним беседовала».

Однако дочь писателя Л. Ф. Достоевская излагает эту встречу иначе:

«На одном из таких вечеров присутствовала Великая княгиня Мария Федоровна, будущая русская императрица. Она тоже когда-то потеряла маленького сына и не могла его забыть. Услышав чтение моего отца (отрывок из „Братьев Карамазовых“. — Ю. К.), цесаревна принялась горько плакать, вспомнив об умершем младенце. Когда Достоевский кончил читать, она обратилась к дамам, организовавшим вечер, и сказала, что хотела бы с ним поговорить. Дамы поспешили удовлетворить ее желание. Очевидно, они были не слишком умны; зная несколько недоверчивый характер Достоевского, они боялись, что он откажется выполнить просьбу цесаревны, и решили принудить его к этому хитростью. Они приблизились к моему отцу и сказали ему с таинственным выражением лица, что „одна очень интересная личность“ хотела бы поговорить с ним о его чтении.

— Что за интересная личность? — спросил Достоевский удивленно.

— Вы сами увидите… Она очень интересная… Пойдемте скорее с нами! — ответили молодые женщины, завладели моим отцом и, смеясь, повлекли его за собой в маленькую гостиную. Они ввели его туда и закрыли за ним двери. Достоевский был очень удивлен этим таинственным поведением. Маленькая гостиная, в которой он находился, была слабо освещена лампой, затененной ширмой; молодая женщина скромно сидела у столика. В этот период жизни отец уже не заглядывался больше на молоденьких женщин. Он приветствовал незнакомку, как приветствуют даму, которую встречают в салоне своей знакомой, а так как он подумал, что две юные шалуньи позволили себе его мистифицировать, то вышел из комнаты через противоположную дверь. Достоевский, без сомнения, знал, что цесаревна присутствовала на вечере, но подумал, что она уже ушла, или, возможно, он уже забыл по своей обычной рассеянности о ее присутствии. Он вернулся в большую гостиную, был сразу же окружен своими почитателями, вступил в разговор, заинтересовавший его, и совершенно забыл о „мистификации“. Четверть часа спустя молодые дамы, которые привели его к дверям маленькой гостиной, бросились к нему.

— Что она вам сказала? Что она вам сказала? — спрашивали они с любопытством.

— Кто она? — спросил отец удивленно.

— Как это кто? Цесаревна, конечно!

— Цесаревна? Но где же она? Я ее не видел…»

Цесаревна Мария Федоровна не была огорчена столь неудачной попыткой познакомиться с великим писателем. По свидетельству дочери Достоевского, зная о дружбе между ее отцом и великим князем Константином Константиновичем Романовым — знаменитым поэтом, цесаревна обратилась к последнему с просьбой познакомить ее с Достоевским.

4 мая 1880 года великий князь направил Федору Михайловичу письмо: «…В прошлое воскресенье на концерте в пользу Георгиевской общины Ваше чтение особенно понравилось государыне цесаревне, и ей захотелось поближе с Вами познакомиться. Она будет у меня в четверг 8 мая; если Вы не откажетесь прочесть что-нибудь из Ваших сочинений, разумеется, по собственному Вашему выбору, мы будем Вам крайне благодарны».

Дочь писателя свидетельствует: «Отец был несколько смущен тем, что не узнал цесаревну, фотографии которой висели тогда во всех витринах; он принял приглашение».

8 мая 1880 года в Мраморном дворце великого князя Константина Константиновича состоялся вечер Федора Михайловича Достоевского. «Ф[едор]М[ихайлович] читал из „Карамазовых“, — писал на следующий день Константин Константинович в своем дневнике. — Цесаревна всем разливала чай, слушала крайне внимательно и осталась в восхищении. Я упросил Ф[едора]Михайловича] прочесть исповедь старца Зосимы, одно из величайших произведений (по-моему). Потом он прочел „Мальчик у Христа на елке“. Елена (Шереметева — внучка императора Николая I. — Ю. К.) плакала, крупные слезы катились по ее щекам. У цесаревны глаза тоже подернулись влагой». На следующий день великий князь записал в своем дневнике: «Был у цесаревны — благодарит за вчерашний вечер».

Мария Федоровна, неузнанная Достоевским на вечере у графини Менгден и представленная писателю великим князем Константином Константиновичем, произвела явное впечатление на Федора Михайловича. В своем письме из Москвы жене А. Г. Достоевской от 27–28 мая 1880 года Достоевский сообщал: «Я рассказал Каткову о знакомстве моем с высокой особой у графини Менгден и потом у Константина] Константиновича]. Был приятно поражен, совсем лицо изменилось».

Жена Достоевского в своих воспоминаниях писала: «Теперь пришел его (Достоевского. — Ю. К.) черед восхищаться цесаревной. Будущая русская императрица была изумительной личностью, простой и доброй, с присущим ей даром нравиться людям».

Мария Федоровна обладала искусством «нравиться людям». Это свойство ее натуры подчеркивали многие ее современники. Художник Александр Бенуа, сопровождавший августейшую чету при осмотре одной художественной выставки, отмечал: «Даже ее маленький рост, ее легкое шепелявленье и не очень правильная русская речь нисколько не вредили чарующему впечатлению. Напротив, как раз тот легкий дефект в произношении вместе с ее совершенно явным смущением придавал ей нечто трогательное, в чем, правда, было мало царственного, но что зато особенно располагало к ней сердца».

Мария Федоровна подробно рассказала мужу о встрече с Достоевским, который произвел на нее глубокое впечатление. Наследник давно имел намерение лично познакомиться с Федором Михайловичем. Обер-прокурор К. П. Победоносцев со своей стороны неоднократно говорил цесаревичу, что и Достоевский хотел быть принятым в Аничковом дворце. Встреча Достоевского с наследником престола и цесаревной в Аничковом дворце состоялась 16 декабря 1880 года.

Накануне К. П. Победоносцев писал Достоевскому: «Почтеннейший Федор Михайлович. Я предупредил письменно Великого князя, что вы завтра в исходе 12-го часа явитесь в Аничков дворец, чтобы представиться ему и цесаревне. Извольте идти наверх и сказать адъютанту, чтоб об вас доложили и что цесаревич предупрежден мною».

Дочь писателя Л. Ф. Достоевская вспоминает об этой встрече: «Будущий Александр III очень интересовался всеми русофилами и славянофилами, ожидавшими от него крупных реформ. Достоевский также хотел с ним познакомиться, чтобы поделиться своими идеями по русскому и славянскому вопросам, и отправился в Аничков дворец, который был обычно резиденцией наших наследных Великих князей. Их высочества приняли его вместе и были восхитительно любезны по отношению к моему отцу.

Очень характерно, что Достоевский, пылкий монархист в тот период жизни, не хотел подчиняться этикету двора и вел себя во дворце, как привык вести себя в салонах своих друзей. Он говорил первым, вставал, когда находил, что разговор длился достаточно долго, и, простившись с цесаревной и ее супругом, покидал комнату так, как он это делал всегда, повернувшись спиной. <…> Наверное, это был единственный раз в жизни Александра III, когда с ним обращались как с простым смертным. Он не обиделся на это и впоследствии говорил о моем отце с уважением и симпатией. Этот император видел в своей жизни так много холопских спин! Возможно, ему не доставило неудовольствия то, что в своем обширном государстве он нашел менее податливый, чем у других, хребет».

Действительно, цесаревич глубоко уважал и почитал Достоевского, «горячего проповедника, — по словам Победоносцева, — основных начал веры, народности, любви к Отечеству». Его глубокая религиозность была очень близка наследнику престола и его жене. Недаром графиня Александра Андреевна Толстая называла Достоевского «человеком евангельским». В одном из писем к своему знаменитому племяннику она передала то впечатление, которое Достоевский производил на своих поклонников и почитателей. «Впечатление, — писала она, — которое он произвел на меня… своею личностью и беседою… было необыкновенное. Мало того, что он казался мне человеком евангельским, не от мира сего, но самая речь его, порывистая и огнеустая, производила потрясающее впечатление».

Достоевский знал о том, что цесаревич и цесаревна были его «почитателями». В своем письме к жене от 20 июля 1873 года он прямо говорил об этом.

В январе 1881 года, когда Ф. М. Достоевский умер, цесаревич и цесаревна выразили глубокое соболезнование семье покойного: «Очень и очень сожалею о смерти бедного Достоевского. Это большая потеря и положительно никто его не заменит. Граф Лорис-Меликов уже докладывал сегодня государю (Александру II. — Ю. К.) об этом и просил разрешения материально помочь семейству Достоевского». На погребение писателя была выделена большая сумма. Вдове и детям Достоевского назначена пенсия в две тысячи рублей, и, наконец, у церковных властей было получено разрешение похоронить писателя в Александро-Невской лавре. На похоронах русского писателя впервые присутствовал член императорской фамилии — великий князь Дмитрий Константинович. Об этом вспоминала вдова покойного: «На одной из панихид присутствовал юный тогда великий князь Дмитрий Константинович со своим воспитателем, что приятно поразило присутствовавших». Все это свидетельствовало о чрезвычайно уважительном отношении царской власти к великому русскому писателю.

С большой симпатией и любовью относились цесаревич и цесаревна к поэту В. А. Жуковскому, которого императрица Мария Александровна называла членом семьи. В первых тетрадях по русскому языку и литературе принцессы Дагмар имя В. А. Жуковского занимало одно из первых мест. Цесаревич особенно ценил в Жуковском благородные черты его личности — честность, порядочность, правдивость, как он говорил, «ум сердца».

Встреча Тургенева с цесаревичем Александром Александровичем и цесаревной Марией Федоровной состоялась в Париже. Узнав от русского посла во Франции графа Н. А. Орлова, что в Париже находится популярный в России и за границей И. С. Тургенев, супруги пожелали познакомиться с ним. Вскоре граф устроил их встречу в русском посольстве. Хотя встреча была мимолетной, она нашла отражение в публицистике писателя. О знакомстве с цесаревичем и цесаревной Тургенев неоднократно упоминал в переписке с П. А. Лавровым, Я. П. Полонским, П. В. Анненковым. В письме Я. П. Полонскому он называл себя «либералом династическим, который никакой другой возможной реформы не признает, как реформы, исходящей сверху», и отмечал, что «если такой реформы не совершается, то надо ждать и ждать — ибо революция у нас и немыслима и противна всему нашему историческому развитию…». А в письме П. В. Анненкову сообщал: «…Недели три тому назад был представлен наследнику и цесаревне, которые очень ласково со мною обошлись».

10 (22) ноября 1879 года другой известный русский писатель, Иван Сергеевич Тургенев, в письме Я. П. Полонскому писал: «Я действительно познакомился с цесаревичем у Орлова… и, к великой моей радости, нашел в нем человека открытого, честного и доброго. Цесаревна тоже очень мила». И далее: «…Я гораздо лучшего мнения о наших правителях и об их уме и чувстве справедливости».

После убийства Александра II и восшествия на престол Александра III Тургенев в статье, опубликованной в парижской газете «Revue politique et littéraire» («Обозрение новостей политики и литературы»), дал довольно подробную характеристику новому императору России. Хотя статья была опубликована под псевдонимом, в редакционной заметке говорилось, что «читатель увидит с первого взгляда, что это человек, который глубоко знает нового государя». Проницательный писатель-психолог уже в те годы смог раскрыть характер нового русского императора и даже предугадать, что за Александром III закрепится прозвище «крестьянский император». В своей статье И. С. Тургенев писал, что Александр III «обладает многими из тех существенных качеств, которые создают если не великих, то, по крайней мере, хороших и настоящих государей. Всякий человек родится с особыми способностями к той или другой профессии: этот государь кажется рожденным с несомненными способностями к власти… Он в расцвете сил, здоров телом и духом, у него величественные манеры, царственный вид… Ум его глубок и просвещен. <…>

Все, что о нем можно сказать, это то, что он русский и только русский. Он представляет даже замечательный пример влияния среды согласно теории Дарвина: в его жилах течет едва несколько капель русской крови, и, однако, он до того слился с этим народом, что все в нем — язык, привычки, манеры, даже самая физиономия отмечены отличительными чертами расы. Где б его ни увидели, везде бы назвали его родину. <…>

Что касается нигилистов, которые предполагают, что император из страха может пойти на весьма большие уступки, даже на конституцию, то они жестоко ошибаются, совершенно не учитывая его характер и энергию. Их попытки запугать могут только остановить его на том пути к либерализму, куда ведет его природная склонность; если он сделает несколько шагов в этом направлении, это будет вовсе не потому, что они его запугивают, а несмотря на то, что они угрожают ему…».

И. С. Тургенев во многом оказался прав. Министр финансов Витте в своих воспоминаниях уже после смерти Александра III высказал мысль, что если бы «императору Александру III было суждено продолжать царствование еще столько лет, сколько он процарствовал, то царствование его было бы одно из самых великих царствований Российской империи…». «Я уверен, — писал С. Ю. Витте, — в том, что император Александр III по собственному убеждению двинул бы Россию на путь спокойного либерализма».

Музыкальные встречи

Во всех делах императора Александра III, направленных на развитие музыкальной культуры России, первым помощником его была супруга — императрица Мария Федоровна. Имевшая хорошее музыкальное образование и любившая музыку, она с огромным вниманием и уважением относилась ко всем событиям русской музыкальной жизни.

В середине 50-х годов XIX века камерная и симфоническая музыка вышла за пределы аристократических салонов и стала достоянием более широкого круга слушателей. В 1859 году в Петербурге, а год спустя в Москве было создано Русское музыкальное общество. В 1862 году по инициативе Балакирева и Ломакина учреждена первая бесплатная музыкальная школа, покровителем которой был сначала цесаревич Николай Александрович, а затем цесаревич Александр Александрович. Задачей школы было обучение хоровому пению, игре на оркестровых инструментах, знакомство с основами музыкально-методических знаний. Цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна часто посещали концерты учеников школы. В 1862 году была открыта консерватория в Петербурге, а в 1866 году — в Москве.

В основанном в 1872 году «Обществе любителей духовой музыки» Александр Александрович состоял лично. Мысль основать музыкальный кружок, явившийся прообразом придворного оркестра, по воспоминаниям полковника А. А. Берса, «появилась у Его высочества не вдруг; она созревала в нем постепенно, по мере того, как возрастала в великом князе любовь к музыке». Большое влияние в этом вопросе оказывала на цесаревича цесаревна. Как свидетельствуют дневниковые записи цесаревича Александра Александровича, с первых дней знакомства в Копенгагене молодые люди почувствовали, что музыка — это то общее, что быстро объединит их. В дальнейшие годы, став мужем и женой, они вместе продолжали музыкальные занятия. В дневниковых записях цесаревича мы находим постоянные записи о их совместной игре: Дагмар на фортепьяно, Александра Александровича на корнете. «1867. 21-го февраля/5-го марта. Вторник… играли потом на корнете и на фортепианах…»; «22-го февраля. Пробовал новый рояль Беккера, который мы купили. Играл тоже немного на корнете…»

Находясь в Дании, цесаревич и цесаревна в свободное время продолжали совершенствовать свое мастерство. «1867. 3-го/15-го июня. Суббота… играли с Минни на корнете и фортепьянах…»; «5-го/17-го июня. Среда. — Фреденсборг… Я поиграл немного на корнете и переписал себе ноты „Riberhuus марша…“»; «8-го/20-го июля. Суббота. — Фреденсборг… Мы с Минни пошли вниз, и она играла на фортепьянах, а я на корнете…»; «19-го/31-го июля. Среда. — Бернсторф. ½1 я играл на корнете…»; «23-го июля /4-го августа. Воскресенье. — Бернсторф. — Играл на корнете, а Минни пела…»; «1-го/13-го августа. Вторник. — Бернсторф. В ½ 1 пошли играть на корнете, а Минни аккомпанировала на фортепьянах…»; «5-го/17-го августа. Суббота. — Бернсторф. В ¼ играли с ней на корнете и на фортепьянах…»

В датских королевских дворцах Фреденсборг и Бернсторф во время визитов туда царственных особ часто звучала фортепьянная музыка. Как правило, исполнительницами были три сестры — датские принцессы Александра, Тюра, Дагмар и их мать королева Луиза. Они разыгрывали музыкальные пьесы любимых композиторов.

Находясь в Петербурге, цесаревич и цесаревна регулярно посещали концерты и музыкальные вечера. Из записной книжки цесаревича за 1869 год: «13-го/25-го марта. Четверг. В 9 мы отправились с женой в Зимний Дворец к Мама́ и Папа́, где был маленький вечер музыкальный. Пели: Марио, Лавровская, Мельников и на виолончели Давыдов, на фортепьянах аккомпанировал Направник…»; «1869/1970. 19-го/ 31-го декабря. Пятница. Отправились с Минни к Т. Елене на вечер, где играли Рубинштейн и Венявский…»; «1870. 12-го/24-го февраля. Четверг. В ¾ 1-го отправились с Минни в концерт у Мама́ в золотой гостиной. — Пели: Патти, Требели, Грациани и Кальуолари…»

В Аничковом дворце устраивали домашние спектакли или «живые картины». В организации и оформлении этих «живых картин» и домашних спектаклей принимали участие композитор Направник как организатор музыкального сопровождения и режиссеры, художники и артисты Императорских театров.

Мария Федоровна в те годы брала и уроки пения. «В ¾ 8 вернулись домой и зашли проститься с маленькими, а потом я пошел к себе курить, писать и читать, а Минни начала в первый раз уроки пения с графиней Апраксиной у M-me Ниссен», — записал 14 (26) марта 1870 года в дневнике цесаревич.

В те годы «музыкальный кружок», созданный по инициативе цесаревича, окончательно сформировался, его занятия приобрели регулярный характер. По словам графа Шереметева, цесаревич Александр Александрович был «центром этого кружка». Занятия проходили в Аничковом дворце и в Адмиралтействе.

Из дневниковых записей цесаревича:

«1872. 5 декабря. Четверг. В 8 ч. отправился в Адмиралтейство в залу музея, где собирается наше музыкальное общество, и играли до 11 ч. Было нас 28 человек…»; «1873. 27 марта. Обедали дома вдвоем, а вечером у Минни играли в 16 рук на фортепьянах, а я отправился в 8 ч. в наше музыкальное собрание в Адмиралтейство…»; «1875. 28 января. Четверг. Обедали дома, а вечером в ½ 10 была у нас музыка, наш хор любителей». «1876. 30 марта. Четверг (вечером). В ½ 11 приехали ко мне: Алекс, Олсуфьев и Шрадер, и мы играли квартеты на новых инструментах особой конструкции, которые я выписал из Кёнигсгреца от тамошнего мастера Червеный, чех (чешский изобретатель и создатель медных духовых инструментов. — Ю. К.). Играли до ½ 1, а потом пошли закусили и легли спать в ½ 2»;

«1879. 20 января. Понедельник. В ½ 9 мы отправились в Михайловский дв[орец] на концерт нашего хора любителей и певчих гр[афа] Шереметева в пользу семейств убитых и раненых Л[ейб] Гвард[ии] Егерского полка. Концерт удался отлично, и, кажется, сбор будет хороший…»; «1879. 14 марта. Пятница. В ¼ 10 отправились с Минни в Зимний дв[орец]. Т[етя] Ольга с Николаем тоже. В ½ 10 собрался в Белой зале весь наш хор любителей; мы нарочно приготовили программу для Мама́ и исполнили, кажется, недурно, и все слушатели остались довольны…»; «1880. 5 февраля. Четверг. В ½ 10 был у нас наш музыкальный вечер, наши хоры, собрались 49 человек»; «1880. 27 февраля. Пятница. В ½ 10 был у нас музыкальный вечер и приглашенных было много. Папа́ мы встретили с гимном, и потом было „Ура!“. Играли особенно удачно и стройно…»

Цесаревна Мария Федоровна принимала активное участие в деятельности музыкального кружка. А. А. Берс приводит эпизод, свидетельствующий о глубокой музыкальности цесаревны. Так, на одном из вечеров в Аничковом дворце после окончания игры цесаревна подошла к оркестру и заметила, что конец пьесы Баха «Frühling’s Erwachen» («Пробуждение весны») передан не совсем верно. «Действительно, — пишет А. А. Берс, — тот, кто аранжировал эту пьесу, не обратил должного внимания на характер конца, он вышел в нашем исполнении грубый, темный, тогда как у Баха в оригинале он был мягкий, изящный. Во всяком случае, ее Высочеством была замечена музыкальная тонкость, доступная далеко не всем».

Став императором, Александр Александрович уже не мог принимать участия в музыкальных занятиях и выступлениях оркестра, однако продолжал внимательно следить за деятельностью музыкального кружка и всячески помогал музыкантам в их концертной деятельности.

В 1882 году, сразу после восшествия на престол, Александр III утвердил «Положение о придворном музыкальном хоре», который явился продолжателем дела «музыкального кружка» цесаревича Александра Александровича, созданного им в 1872 году.«…Никогда еще в истории музыкальных казенных театров не было лучшего момента, как 1882 год, — писал публицист И. В. Липаев в газете „Оркестровые музыканты“ за 1904 год. — Волею императора Александра III впервые был положен штат исключительно для одних оркестров. Определено было назначить вознаграждение по каждому пюпитру, по каждому отдельному оркестровому инструменту. По сравнению с прежними оклады 1882 года повышены были более чем вдвое, само же количество оркестровых артистов увеличено до 150 человек…»

Царственная пара часто посещала оперу и была знакома со всеми музыкальными новинками и оперными постановками.

Из дневника цесаревича Александра Александровича: «2/14 января 1869 г. — Четверг. В ¾ 8 отправились с Минни в оперу в Большой театр. Давали в первый раз „Сомнамбула“ и в первый раз пела знаменитая Патти. — Голос был удивительный и поет замечательно хорошо…»; «6/18 января 1869 г. — Понедельник. Давали „Севильского Цирюльника“ и в первый раз Mme Patty, которая была удивительно хороша и пела великолепно…»

«Сегодня 14 января (1891 г.) были в первый раз в опере, — писал Александр III цесаревичу Николаю, находившемуся тогда в поездке по Востоку, — давали „Ромео и Джульетту“, пели оба брата Решке (польские оперные певцы, солисты Гранд-опера в Париже. — Ю. К.) и англичанка Мельба. Отлично, а Решке — тенор, просто наслаждение, и поет и играет превосходно».

Как Александр Александрович, так и Мария Федоровна были знатоками и любителями легкой музыки, им нравились вальсы Штрауса.

Очень любили они также хоровое пение и с большим удовольствием посещали выступления студенческих хоров. Так, 15 мая 1886 года они нанесли визит в Московский университет, где выступал студенческий хор под управлением Эрмансдерфера. По окончании выступления хора государь подошел к сцене, похвалил и поблагодарил Эрмансдерфера и студентов, а также пожелал им быть такими же успешными в науках, как и в музыке. В актовом зале присутствовало свыше шестисот студентов. Государь с императрицей были остановлены филологами: они по собственной инициативе успели собрать деньги и купить корзину ландышей, которые и стали бросать к ногам их величеств. Его величество, подойдя к хору, продирижировал. Затем при наступившей тишине, стоя окруженный студентами, сказал: «Благодарю вас, господа. Это одна из лучших минут моей жизни». Затем расспрашивал о хоре и дирижерах. Когда государь сел в коляску, раздалось «ура!» и толпа бросилась провожать его.

Любили Александр III и Мария Федоровна принимать у себя самые различные музыкальные коллективы — от хоров крестьянских детей, рабочих оркестров разного рода фабрик и заводов до хоровых студенческих коллективов из Финляндии, Швеции и других стран.

14 сентября 1886 года из Спады (имение под Варшавой, место императорской охоты. — Ю. К.) в письме сыну Николаю Александр III рассказывал о посещении крестьянскими детьми соседних школ и оркестра рабочих Жирардовской фабрики. Он писал: «Все это вместе пело и играло и действительно очень мило. Дети — мальчики и девочки все в национальных костюмах, и общая картина была прелестна; детей было более 200 ч[еловек]. Потом они танцевали национальный танец под звуки того же оркестра, и действительно премило, и веселились сами преисправно… После этого пришли певцы из Томашево, тамошние фабриканты: Лидертафель (мужское хоровое общество) и отлично пропели несколько номеров и между прочим „Коль славен“ (российский военный гимн на слова А. П. Сумарокова. — Ю. К.)».

Большое впечатление производили на Марию Федоровну и Александра Александровича выступления финских хоровых коллективов, студенческих хоров, мужского финского хора «Мунтра музикантер», основанного в 1878 году. Во время своих поездок в Финляндию как по официальной линии, так и на отдых они с большим наслаждением слушали выступление хора «Мунтра музикантер», исполнявшего все пожелания императорской четы. Когда в марте 1888 года во время встречи с исполнителями хора император, одетый для этого случая в форму финской гвардии, прослушал в исполнении хора «Императорский гимн», то поднялся, повернулся к придворным и сказал: «Вот как надо петь». По личному приглашению императрицы финский хор «Мунтра музикантер» пел в Петергофе в августе 1889 года на праздновании именин государыни императрицы.

Однажды в Финляндии, которую Мария Федоровна очень любила, ее спросили: что бы она хотела услышать в исполнении финского оркестра. Она задорно ответила: старый финский марш. Марш был в те времена под запретом из-за всплеска местного национализма. После ее слов на несколько минут воцарилась тишина, а затем в воздух полетели шапки и музыканты с величайшим подъемом исполнили заказанную мелодию.

Император и императрица сделали много для увековечения памяти великих русских композиторов. При одобрении императора и его содействии была организована всенародная подписка на памятник известному русскому композитору М. И. Глинке, который был торжественно освящен в Смоленске 20 мая 1885 года. В 1892 году, когда праздновался пятидесятилетний юбилей оперы М. Глинки «Руслан и Людмила», с согласия императора Александра III одна из улиц Санкт-Петербурга была названа именем Глинки. С большим вниманием относился государь к творческой деятельности гениального пианиста А. Г. Рубинштейна. Его пятидесятилетний юбилей был торжественно отмечен российской музыкальной общественностью. Император пожаловал В. С. Серовой три тысячи рублей на издание полного собрания музыкально-критических статей А. Н. Серова. При одобрении и согласии императора был освящен памятник великому польскому композитору Фридерику Шопену.

Особенно высоко Александр III и Мария Федоровна ценили музыку П. И. Чайковского. На протяжении многих лет между Чайковским и Александром III существовали уважительные и очень доверительные отношения. Император оказал композитору не одну услугу, исполнял его просьбы, связанные с постановкой его опер на сценах императорских театров Санкт-Петербурга и Москвы, оказывал ему значительную материальную поддержку. Недаром великий Чайковский 14 января 1888 года в письме фон Мекк писал: «…Нельзя не быть бесконечно благодарным царю, который придает значение не только военной и чиновничьей деятельности, но и артистической».

Когда в 1881 году материальное положение П. И. Чайковского оказалось критическим, он обратился к обер-прокурору К. П. Победоносцеву в надежде с его помощью получить необходимую поддержку от государя: просьба касалась ссуды в три тысячи рублей, которую он намеревался получить, а затем погасить из своего гонорара, причитавшегося ему за постановку его опер на императорской сцене.

Ответ государя не заставил себя ждать. Он был краток: «Посылаю Вам (К. П. Победоносцеву. — Ю. К.) для передачи Чайковскому — 3000 р. Передайте ему, что деньги эти он может не возвращать. 2 июня 1881 г. А.».

Несмотря на огромную загруженность, Петр Ильич все-таки успел написать к указанному сроку Торжественный коронационный марш и кантату. 23 мая в Сокольниках они были исполнены, руководил оркестром Направник. В июле 1883 года Чайковский получил официальное уведомление, что Александр III пожаловал ему из Кабинета Его Величества за написанную им ко дню коронации кантату драгоценный подарок. Как выяснилось позже, это был перстень с бриллиантом.

В марте 1884 года П. И. Чайковский был принят императорской четой в Гатчине.«…Вчера я ездил в Гатчину, — сообщал композитор о своем визите фон Мекк 8 марта 1884 года, — представлялся государю и государыне. И тот и другая были крайне ласковы, внимательны, я был тронут до глубины души участием, высказанным мне государем… Государь говорил со мной очень долго, несколько раз повторяя, что очень любит мою музыку, и вообще обласкал меня вполне…»

В 1884 году при поддержке императорской четы была поставлена сначала в Санкт-Петербурге, потом в Москве опера «Евгений Онегин». Из письма Чайковского фон Мекк от 13 марта 1884 года: «…Государь велел в будущем сезоне поставить „Онегина“. Роли уже розданы и хоры уже разучиваются…» Из письма от 18 января 1885 года: «…После свадебного обеда я поехал прямо в Б[ольшой] Театр, где происходило пятнадцатое представление „Онегина“ в присутствии государя, императрицы и других членов царской фамилии. Государь пожелал меня видеть, пробеседовал со мной очень долго, был ко мне в высшей степени ласков и благосклонен, с величайшим сочувствием и во всех подробностях расспрашивал о моей жизни и о музыкальных делах моих, после чего повел меня к императрице, которая в свою очередь оказала мне очень трогательное внимание…»

Когда у композитора возник конфликт с дирекцией театра «Московская опера», которая не хотела соглашаться с намерением оркестра Чайковского исполнять впервые в свой бенефис его оперу «Черевички», композитор через великого князя Константина Константиновича Романова пытался привлечь для разрешения конфликта императора Александра III.

9 сентября 1886 года в письме на имя великого князя Константина Константиновича П. И. Чайковский просил его содействия испросить «милостивого дозволения» у государыни императрицы посвятить ей 12 романсов (в их числе: «Вчерашняя ночь» и «За окном в тени мелькает…» на слова А. С. Хомякова, «Я тебе ничего не скажу…» на слова А. А. Фета, «О, если бы знали Вы…» на слова А. С. Пушкина, «Простые слова» на слова П. И. Чайковского, «Ночи безумные», «Ночь» (Отчего я люблю тебя…) и «Песнь цыганки» на слова Я. П. Полонского, «Прости» на слова Н. А. Некрасова, «Нам звезды кроткие сияли» на слова А. Н. Плещеева), а также, если «государю не покажется слишком смелым мое пламенное желание, посвятить ему же последнюю и, вероятно, лучшую мою оперу „Чародейка“».

Оценивая вклад государя императора в развитие в России духовной музыки, Чайковский в одном из своих писем фон Мекк в 1886 году отмечал: «Вообще в последнее время наша духовная музыка начинает идти по хорошей дороге вперед. Виновником этого движения — сам Государь, очень интересующийся совершенствованием ее и указывающий, по какому пути нужно идти. Со мной он дважды беседовал об этом предмете, и все мои последние вещи написаны по его приглашению и в том духе, которого он желает…»

В 1888 году последовали распоряжения Александра III о назначении великому композитору пожизненной пенсии в три тысячи рублей серебром. 2 (14) января 1888 года Чайковский писал фон Мекк: «Сегодня, милый друг, я получил очень важное и радостное известие. Государь назначил мне пожизненную пенсию в три тысячи рублей серебром, меня это не столько еще обрадовало, сколько глубоко тронуло».

Император Александр III и императрица Мария Федоровна посещали практически все оперные постановки П. И. Чайковского. 4 декабря 1899 года император писал из Гатчины в Абастуман больному туберкулезом сыну Георгию: «…Вечером были во французском театре с Павлом и Alix. Это в первый раз мы были в театре в эту осень, в среду 5 декабря собираемся пойти на генеральную репетицию новой оперы Чайковского „Пиковая дама“. Музыка, говорят, прелестная и напоминает „Евгения Онегина“».

В 1892 году в Санкт-Петербурге с успехом прошли опера Чайковского «Иоланта» и балет «Щелкунчик», и Петр Ильич в письме брату Анатолию Ильичу Чайковскому, сообщая о их успешной постановке, особо подчеркивал, что император Александр III «был очень доволен его произведениями». Он писал: «Милый Толя! Опера и балет имели вчера большой успех. Особенно опера всем очень понравилась. Накануне была репетиция с Государем. Он был в восхищении, призывал в ложу и наговорил массу сочувственных слов. Постановка того и другого великолепна, — глаза устают от роскоши…»

Когда в октябре 1893 года великий композитор неожиданно скончался, его похороны были организованы за счет императора. Наглухо запаянный гроб утопал в цветах. От Александра III был прислан роскошный венок. В день похорон были отменены лекции в учебных заведениях Петербурга. Сотни тысяч людей хоронили своего любимого композитора.

Александр III оказал прямую поддержку становлению русской оперы в России. Как радетель всего русского, он приказал расширить состав оркестра, хора, а также увеличить жалованье участникам. «Его высокое покровительство, — писал А. А. Берс в своих воспоминаниях, — помогло Направнику поднять оперу на должную высоту и привело к закрытию в 80-х годах дорогостоящей итальянской оперы».

Александр III оказал большую поддержку и Московской консерватории. Когда министр финансов И. А. Вышнеградский по просьбе своего зятя В. И. Сафонова, дирижера Московской консерватории, обратился в 1893 году к Александру III с просьбой выделить необходимые для перестройки здания консерватории суммы, император тут же распорядился выделить 400 тысяч рублей.

Воспитанная на лучших традициях датского балета, в том числе творчестве всемирно известного балетмейстера Августа Бурнонвиля, Мария Федоровна очень любила балетное искусство. В ее архивах сохранились документы, свидетельствующие о ее поддержке русского балета и том уважении, которые питали к императрице представители искусства, в частности великая балерина Анна Павлова и певица Аделина Патти.

Собиратели Русского музея

Будучи глубоко одаренной натурой, Дагмар или, как ее стали называть в России, великая княгиня, цесаревна, а потом и государыня императрица Мария Федоровна с первых дней пребывания на русской земле интересовалась русской культурой: музыкой, изобразительным искусством, литературой. Этот интерес поддерживал в ней ее супруг великий князь Александр Александрович, который также был художественно одаренным человеком. Супруги дополняли друг друга, и их любовь к прекрасному укрепила их брачный союз на долгие годы.

Созданное в 1870 году «Общество любителей художеств» находилось под августейшим покровительством цесаревны Марии Федоровны.

Дагмар воспитывалась и развивалась под сильным влиянием матери, королевы Луизы, которая была прекрасной рисовальщицей и музыкантшей. В детские и юношеские годы Дагмар брала уроки у известных художников Дании И. Л. Йенсена и И. Бунтзена, а приехав в Россию, стала ученицей русского художника А. П. Боголюбова. Она прослушала курс истории искусства, который читали ей литератор и знаток искусства Д. В. Григорович и профессор Академии художеств архитектор И. И. Горностаев. Лекции посещал и великий князь Александр Александрович. Как отмечал в своих воспоминаниях А. П. Боголюбов, Мария Федоровна была очень способна к рисованию.

В дневниках цесаревича содержатся записи о регулярных занятиях цесаревны с А. П. Боголюбовым. Запись от 1869 года: «15 (27) мая. — Пятница. Переодевшись, читал, а потом пошел к Минни, которая рисовала с Боголюбовым и Жуковской… В 2 ¼ Минни пошла снова рисовать, а я читал до 4-х ч. Потом играли с женой на корнете и фортепианах…»; «15 (27) января 1871 г. — Пятница. Пошел к Минни, которая рисовала в новой гостиной с Боголюбовым, гр. Апраксиной и Олсуфьевым. В ½ 2 завтракали все у меня в кабинете… В ½ 3 снова Минни пошла рисовать, а я читал».

Мария Федоровна рисовала сепией, акварелью, масляными красками. В Кушелевской галерее в Академии художеств в Санкт-Петербурге долгое время находились две копии, сделанные цесаревной с работ французского художника Ж. Л. Э. Мэйсонье. Первая — с его картины «Мушкетер», написанная маслом, носила название «Воин XVII в.». Вторая — с картины «Курильщик» под названием «Мужчина с трубкой». Картина была также исполнена маслом. Долгое время полотна украшали стены музея Аничкова дворца. По оценке Боголюбова, обе работы были выполнены с удивительным терпением и их «почти нельзя отличить от подлинников».

«Цесаревич, — пишет в своих воспоминаниях А. П. Боголюбов, — часто заходил в рабочую нашу комнату в Аничковом дворце… Наследник цесаревич следил за успехами Ее Высочества. Работы цесаревны были весьма разнообразны: один раз она рисовала сепией, в другой раз акварелью, а также писала и масляными красками. Достойны удивления две капитальные копии Ее Высочества с Мэйсонье… Над первой цесаревна провела с удивительным терпением год и два месяца, а над второю — семь месяцев, причем я должен сказать, что надо быть очень тонким знатоком, чтобы, бросив на них взгляд, не признать за оригиналы, — так они близки, по краскам и по тонкости исполнения, к настоящему Мэйсонье. Вскоре альбом Ее Высочества стал наполняться всевозможными рисунками и чертежами».

Цесаревной был также написан прекрасный пейзаж под названием «Вид Коттеджа в Петергофе», который в течение долгого времени висел в Аничковом дворце в кабинете Александра III.

Большой интерес у современников вызвал исполненный цесаревной в 1870 году портрет Ивана Любушкина. Называлась картина «Этюд мужской головы». Много лет спустя эта картина была включена в состав экспозиции Русского музея. Кисти Марии Федоровны принадлежат и другие живописные полотна, дошедшие до нашего времени. Среди них три картины, находящиеся в настоящее время в Государственном музее изобразительных искусств Республики Карелия. Это два великолепных натюрморта, написанных Марией Федоровной вскоре после приезда ее в Россию. Картины исполнены в стиле старой голландской живописи. Любопытен тот факт, что на одной из них среди предметов, составляющих натюрморт, зритель обнаруживает православную пасху. Третья картина, которая, пожалуй, вызывает наибольший интерес, носит название «Скряга» и была выполнена Марией Федоровной в 1890 году. Хотя картина называется «Скряга», старик, изображенный автором полотна, не производит отталкивающего впечатления. Не алчность, а скорее прозорливость и мудрость отмечены на его лице.

В коллекцию Русского музея попала и картина Марии Федоровны «Портрет кучера Григория», написанная ею в 1870 году, которая свидетельствует о том, что цесаревна хорошо владела техникой масляной живописи. Полотно сделано очень тщательно, в стиле школы старинной европейской портретной живописи. Как свидетельствуют современники, императрица работала над каждым своим произведением долго, добиваясь высокого технического совершенства.

Что касается цесаревича Александра Александровича, то его усердие в области рисования было не столь настойчивым, нежели у цесаревны. Однако он хорошо разбирался в живописи и особенно любил русскую живопись. Любовь к искусству была привита ему в детстве матерью — императрицей Марией Александровной. Император Александр II также был тонким ценителем прекрасного. Как известно, уроки августейшим детям Николая I давали известные баталисты А. И. Зауервейд и Б. П. Виллевальде, а среди наставников Александра II был известный поэт В. А. Жуковский. Все сыновья императора Александра II и императрицы Марии Александровны получили хорошее художественное образование и были талантливы в этом искусстве. Рано ушедший из жизни цесаревич Николай Александрович, первый жених Дагмар, прекрасно рисовал, а великий князь Владимир, будущий президент Академии художеств, также был высоко образован в области искусства.

Из дошедших до нас работ великого князя Александра Александровича, императора Александра III, стоит назвать «Римский пейзаж» (картина осталась, однако, незаконченной), а также рисунки, находившиеся после революции в Саратовском музее. Графические пейзажи, датированные 4 января и 24 февраля 1866 года, носят любительский характер.

Художник А. П. Боголюбов отмечал, что «любовь к искусству» в наследнике цесаревиче и развитие вкуса ко всему изящному он относил к благодатному влиянию цесаревны и ее августейшей семьи, в которой великий князь впервые познал наглядно, что такое старина и искусство вообще, проводя первое время своего супружества в Копенгагене. Здесь их величества постоянно посещали замечательные дворцовые и музейные коллекции всех видов искусства, а также столь знаменитые до сих пор фабрики фаянса, фарфора и стекла.

Посещение мастерских датских художников во время визитов в королевство было традиционным и всегда сопровождалось покупками наиболее понравившихся картин. Цесаревич кратко описывал эти визиты в своих дневниках: «22 августа 1870 г. Из музея (этнографического. — Ю. К.) отправились в мастерскую художника Йоргенсена, который живет на берегу моря в собственной даче. Осмотрели у него пропасть эскизов и начатых картин, но законченных было очень мало. Я купил большую картину, бурный вид у берегов Скагена, прелесть как хорошо сделанная. Минни тоже купила маленькую, и, кроме того, мы заказали еще две картины».

«27 августа 1870 г. поехали в мастерские двух художников: Блоха и Неймана, где я заказал две картины; в особенности мне понравились картины Неймана, молодого художника с большим талантом. Минни также заказала себе картину у него. Он рисует только морские виды».

В середине 70-х годов цесаревич и цесаревна приобрели коллекцию разорившегося предпринимателя В. А. Кокорева, в которой были полотна К. Брюллова, В. Боровиковского, Ф. Бруни, М. Клодта, П. Басина, Н. Сверчкова и других художников. Позже, уже после восшествия Александра III на престол, для Эрмитажа было куплено парижское собрание древних раритетов — русское и западноевропейское оружие, изделия из серебра и слоновой кости — известного коллекционера А. П. Базилевского.

А. П. Боголюбов стал главным экспертом императора и императрицы в области создания коллекции будущего Русского музея. Вкусу А. П. Боголюбова цесаревич доверял, и с его помощью были сделаны заказы на полотна известных немецких и французских мастеров, куплены картины и на европейских аукционах, в том числе А. Ахенбаха «Вечерний вид моря», О. Ахенбаха «Вид Неаполя», Л. Кнауса «Семейное гнездышко», Ш. Жака «Овчарня», А. Невиля «Эпизод франко-прусской войны 1870 г.», Ф. Зима «Гавань в Константинополе».

Как пишет в воспоминаниях А. П. Боголюбов, императрица Мария Федоровна «в день Тезоименитства Великого князя постоянно приказывала мне за несколько дней принести ей разные художественные предметы, тщательно их осматривала и приобретала, чтобы подарить дорогому новорожденному или имениннику». 26 февраля 1872 года цесаревич сообщал Боголюбову, что в день своего рождения получил от цесаревны две чудные вазы клаузоне, от государыни императрицы тоже два больших блюда клаузоне и две вазы кракле, «так что моя коллекция прибавляется понемногу».

В коллекции Александра III картины самого А. П. Боголюбова, главным образом его морские пейзажи, украшали столовую Александровского дворца, которая позже даже получила название «Боголюбовский зал».

Желая поддержать русских художников морально и материально, цесаревич Александр Александрович выступил в роли мецената и вместе с супругой заказал ряд картин: И. Е. Репину — «Садко»; К. А. Савицкому — «Путешественники в Оверни»; В. Д. Поленову — «Арест гугенотки Жакобин де Монтебель, графини д’Этремон»; В. М. Васнецову — «Балаганы в окрестностях Парижа»; Н. Д. Дмитриеву-Оренбургскому — «Водосвятие в деревне» и виды яхт А. К. Беггрову.

«Нас здесь собралась веселая компания, — писал 23 августа 1874 года И. Е. Репин И. Н. Крамскому, — Савицкий с женой… Поленов, приехал А. П. Боголюбов и привез мне очень хороший заказ от наследника».

Цесаревич позировал И. Н. Крамскому, его большой портрет кисти знаменитого мастера экспонировался на Выставке Товарищества художников-передвижников в 1876 году. В 1875 году Крамскому был заказан портрет цесаревны Марии Федоровны, который тот исполнил с большим мастерством. Были заказаны и два поясных портрета цесаревича, которые после революции были утеряны.

Во время поездок за границу, в частности в Данию, Англию, Францию, Германию, Австрию, августейшие супруги покупали картины знаменитых художников. Так, в 1879 году в Париже молодые супруги приобрели новые картины для своей коллекции.

Русская колония, существовавшая в Париже с 1870 года, состояла из молодых и очень даровитых художников. В 1877 голу в честь взятия Плевны русскими войсками в Париже было основано «Общество взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже». Среди его учредителей были художники и скульпторы: М. М. Антокольский, А. К. Беггров, А. П. Боголюбов, Ю. А. Ленан, А. А. Харламов, писатель И. С. Тургенев, посол России в Париже Н. А. Орлов. В 1879 году будущий император принял звание почетного попечителя этого общества, великая княгиня Мария Федоровна также была выбрана его почетным членом.

В Париже цесаревич и цесаревна дважды посетили мастерскую скульптора М. М. Антокольского и приобрели его работу «Христос перед судом народа». Антокольский тепло отозвался о их визите, который произвел на него очень благоприятное впечатление. Позже он сделал прекрасную скульптуру императрицы Марии Федоровны, которая до сих пор украшает собрание Русского музея, а копия ее стоит в Копенгагене во дворе русской церкви Благоверного князя Александра Невского.

Августейшая пара посетила и мастерские В. Д. Поленова и Е. И. Репина, которые были членами Парижской академии художеств. Репин об этом посещении высказался следующим образом: «Наследник очень любил живопись, был человеком далеко не суровым. Простой в обращении, с удивительно мягким, располагающим тембром голоса. Наследник сам занимался живописью. В Париже, в сопровождении Боголюбова, наследник запросто на простом извозчике приехал ко мне в мастерскую. Расспрашивая о работах, наследник остановил мое внимание на эскизах Садко и заказал мне написать картину».

В письме И. Н. Крамскому из Парижа 15 (27) ноября 1874 года И. Е. Репин писал: «А наследник, вчера посетивший, в числе других, и мою мастерскую, показался мне чудесным, добрым, простым без аффектации, семейным человеком. Настоящий позитивист, подумалось мне, не выражает энергии понапрасну…»

Во время поездок в Париж цесаревич и цесаревна детально изучили многие музеи: Лувр, Люксембургский музей, Клюни, фабрику гобеленов, Академию художеств, Севр.

Так постепенно великий князь Александр Александрович и великая княгиня Мария Федоровна формировали музей Аничкова дворца. В двух залах дворца были размещены различные предметы искусства, картины висели на всех стенах, стояли на мольбертах и даже на стульях. Столы бьши завалены драгоценными мелочами, альбомами, бюстами из бисквита и кости.

Стены рабочего кабинета цесаревича украшали картины и портреты, много было современной живописи — работ русских, французских, датских художников. В Угловой гостиной Аничкова дворца находились так называемые «Морские пейзажи». Значительная часть была размешена в Александровском дворце Царского Села.

Очень часто цесаревич и цесаревна вместе сами проводили и различные реставрационные работы — сами вновь покрывали картины лаком… Супруги вместе также решали вопросы о необходимости приобретения новых рам.

В коллекции Александра III и Марии Федоровны было много прекрасных изделий из стекла и фарфора. С приездом Марии Федоровны в России укрепилась уже получившая признание и в Европе мода на изделия из фарфора Датского Королевского фарфорового завода.

Во время визитов в Данию супруги посещали Датский Королевский фарфоровый завод и очень интересовались его изделиями. Об этом свидетельствуют записи в дневниках великого князя Александра Александровича: «22 августа 1870 г. Понедельник. Бернсторф. Копенгаген. Встали с Минни и отправились с королевой, Минни и Тюрой в four-in hand в Копенгаген во дворец, где мы смотрели старинный фарфор королевы и прочие вещи»; «27 августа. Суббота. Бернсторф. Копенгаген. В 1 час отправились целой компанией с дамами и мужчинами на фарфоровый Королевский завод… видели много интересных вещей».

Вазы и вазочки, сервизы, декоративные тарелки, фигурки животных и людей украшали интерьеры личных покоев Марии Федоровны в Аничковом дворце. Они отличались совершенством формы, тонким исполнением, оригинальностью орнаментов и сюжетов.

Кроме датских произведений искусства в Аничковом дворце можно было увидеть прекрасные произведения английских, французских и русских мастеров. Особым вниманием пользовались изделия из многослойного стекла.

Во второй половине 70-х годов цесаревич и цесаревна стали интересоваться картинами Товарищества передвижников. «Передвижники, — писал в своих воспоминаниях Я. Д. Минченков, — с их интересом к российской природе, истории, жанровым сценкам, обличительным, или, напротив, развлекательным, ироничным, — были симпатичны Александру III и своей национальной проблематикой, и понятной ему реалистичной манерой».

После создания Товарищества передвижных художественных выставок царская чета регулярно посещала выставки передвижников и покупала наиболее понравившиеся картины Члены товарищества А. М. Васнецов, И. Маковский, В И. Суриков, В. Д. Поленов, В. В. Верещагин, В. А. Серов получали регулярные заказы царской семьи, и их картины также вошли в коллекцию Аничкова дворца, а позже стали достойным вкладом в коллекцию Русского музея.

В 60-х годах XIX века Товарищество передвижников бросило вызов академическому искусству. Между Академией художеств и передвижниками сложились сложные взаимоотношения. Академию художеств возглавлял тогда брат цесаревича великий князь Владимир Александрович.

Хотя цесаревич и цесаревна регулярно посещали художественные выставки, устраиваемые членами Академии художеств, и покупали для своей коллекции наиболее понравившиеся картины, это не мешало цесаревичу уже в те годы выступать с критикой ряда произведений академической школы. Так, в 1872 году он писал А. П. Боголюбову: «…выставка в Академии порядочная, и между большой дрянью есть порядочные картины».

Русский историк, искусствовед, археолог и художественный критик А. В. Прахов в своей статье, посвященной императору Александру III, отмечал, «что государь лично стал настаивать на реформе Академии художеств. При многократных представлениях графа И. И. Толстого, — тогда конференц-секретаря Академии, государь возвращался к мысли о реформе (1890–1891 гг.)…».

В Дневниках А. В. Жиркевича содержалась любопытная информация, которую он получил от своего близкого друга И. Е. Репина по вопросу реформирования Академии художеств и участия в нем Александра III. «Репин, — пишет Жиркевич, — рассказал мне подробности представления государю конференц-секретаря Академии художеств графа И. И. Толстого вчера на Академической выставке. Согласно рассказу Репина государь на этой встрече начал разговор так: „Вам предстоит трудная задача поднять Академию. Ваш предшественник был мошенник, в Академии все было основано на мошенничестве, почему я и не любил посещать выставки в Академии, где приходилось сталкиваться с этой личностью, которую я давно бы выгнал из Академии, если бы не великий князь Владимир“. (Речь идет о бывшем конференц-секретаре Академии художеств П. Ф. Исаеве, сосланном в Сибирь за хищения.) По словам И. Е. Репина, государь долго беседовал с Толстым об устройстве Академии и выразил твердое желание уничтожить раздвоение, рознь между академистами и передвижниками. „Я не могу выносить этого раскола и прошу вас уничтожить его. Да и какой раскол может быть в сфере искусства!“»

2 октября 1878 года И. Н. Крамской в письме И. Е. Репину писал: «…Но если мы не на шутку делаем дело, если мы не лицемерим в том, что идея Товарищества есть симпатичная идея, мы должны неизбежно идти по той тернистой дорожке, куда нас толкают обстоятельства и условия дела. А именно: мы должны иметь собственное помещение… Вы все мало обратили внимание на то, как дело теперь обставлено: во-первых, если Дума даже откажется, то наследник сказал Боголюбову: пусть, когда нужно, Крамской придет и скажет мне, я позову голову и переговорю с ним…»

А. П. Боголюбов в своих «Записках моряка-художника» приводит разговор, который состоялся в 1883 году между ним и Александром III: «Его Величество сам вдруг сказал мне: „А ваши товарищи-передвижники все перекочевывают из одного городского зала в другой с тех пор, как Исаев их выжил из Академии. А потому я часто и серьезно думаю о необходимости создания в Петербурге музея русского искусства. Москва имеет, положим, частную, но прекрасную галерею Третьякова, которую, я слышал, он завещает городу. А у нас ничего нет“».

Так родилась идея создания музея, в стенах которого могли бы демонстрироваться картины талантливых русских художников и вместе с тем соединиться два направления в русском изобразительном искусстве — работы как мастеров Императорской Академии, так и новых, так называемых «оппозиционных» художников. Александр III понимал всю сложность ситуации, сложившейся в изобразительном искусстве: пришедшая в упадок Академия художеств и набиравшее силу новое народное искусство художников-передвижников. Он стал активно проводить политику поддержки художников. По его распоряжению, от его имени и от имени императрицы передвижникам делались крупные заказы общенационального значения, императорская семья покупала полотна наиболее выдающихся художников.

Александр III говорил, однако, что «не должно ограничивать свои заботы одним Петербургом, гораздо больше следует заботиться о всей России: распространение искусства есть дело государственной важности». Именно на передвижников царь и возлагал эту задачу общероссийского масштаба.

«Симпатии к новой русской школе, — пишет в своей статье „Император Александр III как деятель русского художественного просвещения“ русский историк искусства, археолог и художественный критик А. В. Прахов, — наконец привели к тому, что государь совершенно самостоятельно, решительно и открыто стал на сторону „передвижников“, в те поры еще боровшихся под знаменем самостоятельности русского искусства, отождествляя ее с принадлежностью к реализму.

В 1882 году Государь с императрицей Марией Федоровной приехал впервые на выставку передвижников в доме Бенардаки. У входа их встретило правление „Товарищества“ в полном составе во главе с Крамским. Государь очаровал „товарищей“ своим крайне простым, милостивым отношением и необычайною своею деликатностью. Для „передвижников“, которым в некоторых отношениях не сладко жилось, это было целое событие. Только что устроена была для усмирения „непокорных“ цензура картин (впервые в России), и вдруг такое милостивое монаршее внимание».

И. Н. Крамской вспоминал: «…В субботу прошлую приехал и государь с императрицей, приехал из Академии. Был весел, милостив, разговаривал, смеялся, очень доволен, смотрел картину Репина, благодарил, купил 6 картин и, уезжая, сказал следующие замечательные слова: „Как жаль, что я к вам все поздно попадаю на выставку, все хорошее раскуплено. Скажите, когда ваша выставка открывается обыкновенно?“ — „На первой неделе поста, в воскресенье…“ — „Надо будет на будущий раз устроить так, чтобы я мог приехать к началу. Благодарю вас, господа, прощайте…“

Итак, дело, очевидно, так и должно оставаться. Государь император, вероятно, имеет свои мысли, когда он с нами так разговаривал. Мы же все были настроены так, что ждали, как бы государь не выразил неудовольствия, что его заставляют ездить в два места… И вдруг! Словом, посещение государя, которого я ждал, осветило мне иную перспективу, чем я думал…»

Глава четвертая

СМЕРТЬ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ И ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА II

Покушения на царя

1879–1880-й — годы «охоты на царя». Первое покушение было совершено 4 апреля 1866 года: когда император в сопровождении племянника — герцога Н. М. Лейхтенбергского и племянницы — принцессы М. М. Баденской выходил из Летнего сада, в него стрелял Дмитрий Каракозов. От смерти императора спас находившийся в толпе крестьянин Осип Комиссаров, который увидел, как Каракозов целится в государя, и ударил покушавшегося по руке как раз в тот самый момент, когда он спускал курок.

Вся Россия ужаснулась этому выстрелу. Ф. И. Достоевский вбежал к поэту А. Н. Майкову с безумным криком: «В царя стреляли!» — «Убили!» — закричал Майков каким-то нечеловеческим диким голосом. «Нет… спасли… благополучно… но стреляли, стреляли, стреляли!» Майков откликнулся на этот акт стихотворением «4-е апреля 1866 г.»:

Все, что в груди есть русского у нас, —

Оскорблено!.. Уста молчат, немея

От ужаса! Рукой безвестного злодея

Едва святая кровь царя не пролилась.

Царя — блюстителя строжайшего закона!

И где же? Между нас, среди своей семьи…

Царя — строителя Земли,

Освободителя мильонов!..

Во всех театрах публика требовала исполнения гимна «Боже, Царя храни». В Александрийском театре гимн был исполнен девять раз, в Михайловском и Мариинском — до шести раз. 6 апреля в Петербурге Александр II вынужден был назначить парад в своем присутствии. 1 мая 1866 года Герцен в «Колоколе» так отозвался о происшедшем: «Мы поражены при мысли об ответственности, которую взял на себя этот фанатик… Только у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами».

Каракозов, бывший студент Казанского и Московского университетов, сын дворянина Саратовской губернии, был исключен из университета за участие в беспорядках. Он состоял в подпольном кружке, который ставил своей целью осуществление государственного переворота. Как выяснилось, Каракозов страдал психическим расстройством. Когда 31 августа он был приговорен к смерти, то в своем обращении к царю каялся и просил прощения: «Преступление мое так ужасно, что я, Государь, не смею и думать о малейшем хотя бы смягчении заслуженного мною наказания. Но клянусь в свои последние минуты, что если бы не это ужасное болезненное состояние, в котором я находился со времени моей тяжелой нервной болезни, я не совершил бы этого ужасного преступления. Государь, я прошу у Вас прощения, как христианин у христианина, как человек у человека».

25 мая 1867 года во время посещения Всемирной выставки в Париже произошло очередное покушение на Александра II. На сей раз попытка была предпринята поляком-фанатиком Антоном Березовским, который дважды выстрелил в царя, ехавшего в карете вместе с императором Наполеоном III, великими князьями Александром и Владимиром. Как заявил А. Березовский, он мстил русскому императору за подавление польского освободительного восстания 1863 года. Террорист был приговорен к пожизненной каторге, но пришедшая к тому времени к власти Парижская коммуна освободила его от имени французских социалистов и даже наградила «почетным револьвером».

2 апреля 1879 года имело место третье покушение, совершенное Александром Соловьевым. В 9 часов утра, когда император после прогулки возвращался в Зимний дворец, убийца — тридцатилетний студент юридического факультета — выпустил в него пять пуль из револьвера, но, к счастью, неудачно, и лишь шинель императора оказалась прострелена в нескольких местах. «Бог спас Папа́ удивительным образом, и он вернулся домой невредимым… — записал цесаревич Александр Александрович в дневнике. — Папа́ взошел, раздалось такое „ура“, что просто страшно было… Папа́ вышел на балкон, и вся масса народа приветствовала его единодушным „ура“! Вся площадь была наполнена народом целый день. Вечером была иллюминация… Благодарю Господа за чудесное спасение дорогого Папа́ от всего нашего сердца. Слава тебе Господи, слава тебе».

Все террористы были людьми безнравственными и антирелигиозными. «Я окрещен в православную веру, заявил после ареста следователям Александр Соловьев, но в действительности никакой веры не признаю. Еще будучи в гимназии, я отказался от веры в святых»… «Под влиянием размышлений по поводу многих прочитанных мною книг, чисто научного содержания и, между прочим Бокля и Дрэпера, я отрекся даже и от верований в бога как в существо сверхъестественное».

Вскоре в том же 1879 году недалеко от Москвы был взорван железнодорожный путь в месте предполагаемого прохождения царского поезда.

5 февраля 1880 года произошел очередной террористический акт, жертвой которого мог стать не только царь, но и вся царская семья. Организаторы рассчитывали, что, когда царская семья во время обеда сядет за стол, прогремит взрыв. Мощное взрывное устройство было заложено в нижнем этаже Зимнего дворца.

5 (17) февраля 1880 года цесаревич, постоянно ведущий дневник, записал: «В ½ 6 отправился на Варшавскую дорогу встречать вместе с братьями Д[ядю] Александра и Людвига. Со станции все отправились в Зимний дв[орец] к обеду, и только что мы успели дойти до начала большого коридора Папа́, и он вышел навстречу Д. Александра, как раздался страшный гул и под ногами все заходило и в один миг зал потух. Мы все побежали в желтую столовую, откуда был слышен шум, и нашли все окна перелопнувшими, стены дали трещины в нескольких местах, люстры почти все затушены, и все покрыто густым слоем пыли и извести. На большом дворе совершенная темнота, и оттуда раздавались страшные крики и суматоха. Немедленно мы с Владимиром побежали на главный караул, что было нелегко, так как все потухало и везде воздух был так густ, что трудно было дышать. Прибежав на главный караул, мы нашли страшную сцену: вся большая караульная, где помещались люди, была взорвана, и все провалилось более чем на сажень глубины, и в этой груде кирпичей, извести, плит и громадных глыб сводов и стен лежало вповалку более 50 солдат, большей частью израненных, покрытых слоем пыли и кровью. Картина раздирающая, и в жизнь мою не забуду я этого ужаса!

В карауле стояли несчастные финляндцы, и когда успели привести все в известность, оказалось 10 человек убитых и 47 раненых… Описать нельзя и слов не найдешь выразить весь ужас этого вечера и этого гнуснейшего и неслыханного преступления. Взрыв был устроен в комнатах под караульной в подвальном этаже, где жили столяры. Что происходило в Зимнем дв[орце], это себе представить нельзя…

В ¼ 12 вернулись с Минни домой и долго не могли заснуть, так нагружены были все нервы и такое страшное чувство овладело всеми нами. Господи, благодарим Тебя за новую Твою милость и чудо, но дай нам средства и вразуми нас, как действовать! Что нам делать!»

Спустя три дня состоялись похороны солдат Финляндского полка, погибших при охране Зимнего дворца. Император Александр II, подойдя к длинному ряду гробов, обнажил голову и тихо произнес: «Кажется, что мы еще на войне, под Плевной…»

«Год подходит к концу, страшный год, который неизгладимыми чертами врезался в сердце каждого русского», — писал в 12-м номере «Отечественных записок» за 1879 год М. Е. Салтыков-Щедрин. Три дерзких покушения на особу императора и шестнадцать смертных казней — это была новая статистика для России.

Летом 1879 года военный министр Д. А. Милютин, вернувшись с императорской семьей из Крыма, записал: «Я нашел в Петербурге странное настроение: даже в высших правительственных сферах толкуют о необходимости радикальных реформ, произносится даже слово „конституция“; никто не верует в прочность существующего порядка вещей».

Смерть императрицы Марии Александровны

22 мая (3 июня) 1880 года после долгих страданий в возрасте 56 лет скончалась императрица Мария Александровна. Ее болезнь — туберкулез — прогрессировала быстро, и весьма возможно, что одной из причин этого были переживания, связанные с увлечением ее супруга княжной Екатериной Михайловной Долгоруковой. Двадцать шесть лет счастливого супружества и измена мужа в конце жизни. «Никто не был при ней в самый момент смерти, — писал граф Д. А. Милютин, — неотлучная ее камер-фрау Макушкина, войдя в спальню в девятом часу утра, нашла уже бездыханный труп. Можно полагать, что больная кончила жизнь спокойно, без агонии, как бы заснула».

По свидетельству фрейлины А. Толстой, после смерти императрицы в ее бумагах было найдено письмо к мужу, написанное когда-то давно. В нем Мария Александровна трогательно благодарила супруга за счастливо прожитую рядом с ним жизнь. В ее столе были также найдены разрозненные листки, в которых была выражена последняя воля императрицы:

«1) Я желаю быть похоронена в простом белом платье, прошу не возлагать мне на голову царскую корону. Желаю также, если это возможно, не производить вскрытия.

2) Прошу моих милых детей поминать меня сорок дней после смерти и по возможности присутствовать на обедне, молиться за меня, особенно в момент освящения Святых Даров. Это самое большое мое желание».

Императрица Мария Александровна была глубоко верующим православным человеком, многие годы активно занималась благотворительной деятельностью, помогала больным и обездоленным людям. Благодаря ее трудам двинулось женское образование в России. Она была одной из основательниц Общества попечительства о больных воинах, явившегося прообразом Российского общества Красного Креста. Мария Александровна была любима многими, лучшие поэты посвятили ей прекрасные стихи. Так, Ф. И. Тютчев писал:

Кто б ни был ты, но, встретясь с ней,

душою чистой иль греховной,

ты вдруг почувствуешь живей,

что есть мир лучший, мир духовный.

«Святыня дома рухнула вместе с ней», — сказала после ее кончины ее фрейлина А. А. Толстая — воспитательница царских детей Сергея, Павла и Марии. Близкие глубоко переживали смерть Марии Александровны. Сыновья любили и почитали мать. После смерти матери Александр Александрович писал Марии Федоровне: «Если бы зашла речь о канонизации моей матери, я был бы счастлив, потому что знаю, что она была святая». Мария Александровна оказала большое влияние на формирование своих сыновей, много сделала для их религиозного воспитания, духовного и культурного развития. «Если есть что-либо доброе, хорошее и честное во мне, то этим я обязан, естественно, дорогой милой Мама́».

27 мая состоялись торжественные похороны императрицы. Как отмечал в своих воспоминаниях граф С. Д. Шереметев, «царь Александр II в последний раз был перед нами в венце своем новом, в венце мученичества, ниспосланного ему как искупление. Императрица Мария Александровна своей жизнью словно служила ему щитом».

Четыре года спустя в день смерти матери император Александр III напишет Марии Федоровне: «Вот уже 4 года, что не стало дорогой милой Мама́. Как время летит, но все-таки никогда не забуду это ужасное утро, когда мы на Елагине получили эту страшную новость и так неожиданно. С ее смертью началось все это страшное смутное время, этот живой кошмар, через который мы прошли и который навсегда испортил все хорошее, дорогое воспоминание о семейной жизни; все иллюзии пропали, все пошло кругом, разобраться нельзя было в этом омуте, и друг друга не понимали! Вся грязь, все дрянное вылезло наружу и поглотило все хорошее, все святое! Ах, зачем привелось увидеть все это, слышать и самому принимать участие во всем этом хаосе. Ангел-хранитель улетел, и все пошло кругом, чем дальше, тем хуже, и, наконец, увенчалось этим страшным, кошмарным, непостижимым 1 марта!» (1 марта 1881 года был убит император Александр II. — Ю. К.)

В 1885 году императором Александром III и его братьями великими князьями Сергеем Александровичем и Павлом Александровичем в память о их матери в Гефсиманском саду в Иерусалиме был заложен храм равноапостольной Марии Магдалины — небесной покровительницы русской императрицы. В сентябре 1888 года состоялось его торжественное освящение. Храм был выполнен в новорусском стиле, типичном для царствования Александра III. Московские маковки и кокошники, украшавшие его, делали его выразительнейшим памятником Русской Палестины. Архитектором храма был Д. И. Гримм. Иконостас из белого мрамора с темной бронзой, иконы работы художника В. В. Верещагина. Каждую из четырех стен украшали огромные фрески, отражавшие основные эпизоды из жизни святой Марии Магдалины. На южной стороне — «Исцеление Магдалины Спасителем», на западной — «Магдалина у креста Господня», на северной — «Явление Магдалине воскресшего Христа», на восточной над алтарем — «Проповедь Магдалины перед императором Тиберием». Автором фресок был тогда еще молодой художник Сергей Иванов, позже — известный автор русской исторической живописи.

После смерти императрицы Марии Александровны цесаревич Александр и цесаревна Мария Федоровна покинули Царское Село и поселились в Елагинском дворце.

Новый брак императора Александра II

После погребения императрицы Марии Александровны император Александр II, влюбленный в юную княжну Е. Долгорукову, заявил о своем намерении вступить с ней в официальный брак. Александр II объяснял свое решение тем, что у него от Е. Долгоруковой есть дети, и добавлял, что никто не может поручиться, что его «не убьют даже сегодня».

Действительно, покушения на царя приняли к тому времени чуть ли не регулярный характер, и только чудо каждый раз спасало его от верной смерти. 6 июля 1880 года (через 40 дней после кончины императрицы Марии Александровны) в небольшой комнате нижнего этажа у алтаря походной церкви Большого Царскосельского дворца состоялся обряд бракосочетания императора Александра II и графини Долгоруковой. На церемонии присутствовали граф А. В. Адлерберг, начальник Главной императорской квартиры А. М. Рылеев и генерал-адъютант граф Э. Т. Баранов. После обряда венчания император попросил всех присутствовавших сохранять все происшедшее в тайне. На вопрос Адлерберга о реакции наследника Александр II ответил, что по возвращении цесаревича из Гапсалы он сам сообщит ему, но надеется, что наследник воспримет это должным образом, ибо «государь является единственным судьей своим поступкам». Александр II и княгиня Е. М. Долгорукова стали отныне законными мужем и женой. Супруга государя получила титул княгини Юрьевской.

В подписанном 6 июля 1880 года указе Правительствующему сенату Александр II признавал свое отцовство и создавал своим детям от Екатерины Михайловны законное положение.

В первые августовские дни император Александр II сообщил сыну Александру Александровичу о своей женитьбе. «13/25 августа. Обедали мы у Папа́ с братьями, — записал цесаревич в дневнике. — После обеда Папа́ сказал Минни и мне зайти к нему в его кабинет и тут, когда мы сели, он объявил нам о его свадьбе, и что он не мог дольше откладывать и по его летам и по теперешним грустным обстоятельствам и поэтому 6 июля женился на княжне Долгорукой. При этом Папа́ нам сказал, что он никому об этом не говорил из братьев и нам первым объясняет это, так как он не желает ничего скрывать от нас и потом прибавил, что эта свадьба известна одному графу Лорис-Меликову и тем, которые присутствовали на ней…

Папа́ при этом спросил нас, желаем ли мы видеть его жену и чтобы мы сказали откровенно. Тогда Папа́ позвал кн[ягиню] Долгорукову в кабинет и, представивши ее нам, был так взволнован, что почти говорить не мог. После этого он позвал своих детей: мальчика 8 лет и девочку Ольгу 7 лет и мы с ними поцеловались и познакомились. Мальчик милый и славный и разговорчивый, а девочка очень мила, но гораздо серьезнее брата. Оставшись у Папа́ более ¾ часа, мы простились и вернулись домой. Только дома немного пришли в себя после всего нами услышанного и виденного, и хотя я был почти уверен, что так и должно было кончиться, но все-таки весть была неожиданная и как-то странна!»

Дочь царя Мария Александровна, герцогиня Эдинбургская, в своем письме к отцу осудила его. «Я молю Бога, — писала она, — чтобы я и мои младшие братья, бывшие ближе всех к Мама́, сумели бы однажды простить Вас».

Другие члены царской семьи были крайне возмущены тем, что Александр Николаевич вступил в брак с княгиней Е. Долгоруковой, не соблюдая год траура по своей первой жене, императрице Марии Александровне. Тем более что в это время по всей России продолжали служить по православному обычаю традиционные панихиды об упокоении ее души.

О неприязненном отношении к новой жене императора свидетельствует и письмо великой княгини Марии Павловны, жены великого князя Владимира Александровича, гессенскому принцу: «Эта женщина, которая уже четырнадцать лет занимает столь завидное положение, была представлена нам как член семьи. С ее тремя детьми, и это так грустно, что я просто не могу найти слова, чтобы выразить мое огорчение. Она является на все семейные ужины, официальные или частные, а также присутствует на церковных службах в придворной церкви со всем двором. Мы должны принимать ее, а также делать ей визиты… И так как ее влияние растет с каждым днем, просто невозможно предсказать, куда это все приведет. И так как княгиня весьма невоспитанна, и у нее нет ни такта, ни ума, вы можете легко себе представить, как всякое наше чувство, всякая священная для нас память просто топчется ногами, не щадится ничего».

Летом 1880 года семья цесаревича по просьбе Александра II провела лето в Крыму вместе с новой семьей Александра II, княгиней Юрьевской и ее тремя детьми. Для цесаревича и цесаревны это было настоящим испытанием. Обстоятельства частной жизни императора осложняли отношение к нему наследной четы.

Из письма цесаревны Марии Федоровны матери: «Я плакала непрерывно, даже ночью. Великий князь меня бранил, но я не могла ничего с собой поделать… Мне удалось добиться свободы хотя бы по вечерам. Как только заканчивалось вечернее чаепитие и государь усаживался за игорный столик, я тотчас же уходила к себе, где могла вольно вздохнуть. Так или иначе, я переносила ежедневные унижения, пока они касались лично меня, но, как только речь зашла о моих детях, я поняла, что это выше моих сил. У меня их крали, как бы между прочим, пытаясь сблизить их с ужасными маленькими незаконнорожденными отпрысками. И тогда я поднялась, как настоящая львица, защищающая своих детенышей. Между мной и государем разыгрывались тяжелые сцены, вызванные моим отказом отдавать ему детей. Помимо тех часов, когда они, по обыкновению, приходили к дедушке поздороваться. Однажды в воскресенье перед обедней в присутствии всего общества он жестко упрекнул меня, но все же победа оказалась на моей стороне. Совместные прогулки с новой семьей прекратились, и княгиня крайне раздраженно заметила, что не понимает, почему я отношусь к ее детям, как к зачумленным».

Осенью 1880 года Александр Александрович с глубокой душевной болью писал своему брату великому князю Сергею Александровичу в Италию: «Про наше житье в Крыму лучше и не вспоминать, так оно было грустно и тяжело! Столько дорогих незабвенных воспоминаний для нас всех в этой милой и дорогой, по воспоминаниям о милой Мама́, Ливадии! Сколько было нового, шокирующего! Слава Богу для вас, что вы не проводите зиму в Петербурге; тяжело было бы вам здесь и нехорошо! Ты можешь себе представить, как мне тяжело все это писать, и больших подробностей решительно не могу дать ранее нашего свидания, а теперь кончаю с этой грустной обстановкой и больше никогда не буду возвращаться в моих письмах к этому предмету. Прибавлю только одно: против свершившегося факта идти нельзя и ничего не поможет. Нам остается одно: покориться и исполнять желания и волю Папа́, и Бог поможет нам всем справиться с новыми тяжелыми и грустными обстоятельствами, и не оставит нас Господь, как и прежде!»

В ноябре 1880 года накануне отъезда императора Александра II и его новой семьи из Крыма полиция обнаружила в районе станция Лозовая готовый заряд, заложенный под полотном железной дороги. Террористы готовили новое покушение на царя и его семью.

В ноябрьском письме сыну царь писал:

«В случае моей смерти, поручаю тебе мою жену и детей. Твое дружественное расположение к ним, проявившееся с первого же дня знакомства и бывшее для нас подлинной радостью, заставляет меня верить, что ты не покинешь их и будешь им покровителем и добрым советчиком.

При жизни моей жены наши дети должны оставаться лишь под ее опекой. Но если Всемогущий Бог призовет ее к себе до совершеннолетия детей, я желаю, чтобы из опекунов был назначен генерал Рылеев или другое лицо по его выбору и с твоего согласия.

Моя жена ничего не унаследовала от своей семьи. Таким образом, все имущество, принадлежащее ей теперь — движимое и недвижимое, приобретено ею лично, и ее родные не имеют на это имущество никаких прав. Из осторожности она завещала мне все свое состояние, и между нами было условлено, что если на мою долю выпадет несчастье ее пережить, все ее состояние будет поровну разделено между нашими детьми и передано им мною после их совершеннолетия или при выходе замуж наших дочерей.

Пока наш брак не будет объявлен, капитал, внесенный мною в Государственный Банк, принадлежит моей жене в силу документа, выданного ей мною. Это моя последняя воля, и я уверен, что ты тщательно ее выполнишь. Да благословит тебя Бог!

Не забывай меня и молись за так нежно любящего тебя Па!»

Убийство Александра II

Утро 1 марта не предвещало ничего ужасного. Александр II был с утра в хорошем расположении духа. После обеда он принял графа Лорис-Меликова, который доложил ему о проекте государственной реформы, согласно которому предполагалось создать из выборных земских представителей специальную комиссию по рассмотрению законопроектов. Император устно одобрил проект графа Лорис-Меликова. Д. А. Милютин в дневниках писал: «Император в тот день сказал: „Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути конституции“».

Александр II выехал из дворца в Михайловский манеж, затем заехал в Михайловский дворец, где посетил великую княгиню Екатерину Михайловну, а после этого карета направилась в Зимний дворец.

На набережной Екатерининского канала императора ждала засада. От взрыва брошенной в императора первой бомбы пострадали несколько казаков конвоя и прохожих. Хотя императорскую карету разнесло в щепы, сам император чудом остался невредимым и, выйдя из кареты и не заботясь о своей безопасности, стал помогать раненым. Воспользовавшись ситуацией, соучастник покушения И. И. Гриневицкий тотчас бросил под ноги императору вторую бомбу. Этот взрыв оказался для него смертельным: ноги были раздроблены, одна ступня оторвана. Но государь был в сознании и приказал ехать в Зимний дворец.

4 марта 1881 года Мария Федоровна писала своей матери:

«Какое горе и несчастье, что наш император покинул нас таким ужасным образом. Сердце разрывалось видеть его в этом жутком состоянии. Лицо, голова и верхняя часть тела были невредимы, но ноги абсолютно размозжены и вплоть до колен разорваны в клочья, так что я сначала не могла понять, что собственно я вижу — окровавленную массу и половину сапога на правой ноге и половину ступни на левой. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Нет, это было ужасно!

…Вид горя несчастной вдовы разрывал сердце. В один момент вся неприязнь, что мы к ней испытывали, исчезла, и осталось только величайшее участие в ее безграничном горе.

Моему миру и спокойствию пришел конец, ибо отныне я никогда больше не смогу быть спокойна за Сашу… Господь наш, услышь мою молитву, защити и сохрани Сашу! Благослови его пути, помоги ему исполнить с мудростью и успехом все его добрые намерения в отношении страны, благополучия, счастья и благословения народа!»

Будущий Николай II оставил описание этого трагического дня:

«Мой дед лежал на узкой походной постели, на которой он всегда спал. Он был покрыт военной шинелью, служившей ему халатом. Его лицо было смертельно бледным.

Оно было покрыто маленькими ранками. Его глаза были закрыты.

Мой отец подвел меня к постели. „Папа́, — сказал он, повышая голос, — Ваш лучик солнца здесь“. Я увидел дрожание ресниц, голубые глаза моего деда открылись, он старался улыбнуться. Он двинул пальцем, но не мог ни поднять рук, ни сказать то, что он хотел, но он, несомненно, узнал меня. Пропресвитер Бажанов подошел и причастил его в последний раз. Мы все опустились на колени и император тихо скончался. Так Господу Богу угодно было».

Три дня тело убитого императора оставалось в кабинете Зимнего дворца, где он скончался. Три дня беспрерывно служили панихиды, на четвертый день покойный был перенесен в большую дворцовую церковь.

«Бесчисленные огни высоких свечей. Духовенство в траурном облачении. Хоры придворных и митрополичьих певчих, — вспоминал великий князь Александр Михайлович. — Седые головы коленопреклоненных военных. Заплаканные лица великих княгинь. Озабоченный шепот придворных. И общее внимание, обращенное на двух монархов: одного, лежащего в гробу с кротким, израненным лицом, и на другого, стоящего у гроба, сильного, могучего, преодолевшего свою печаль и ничего не страшащегося».

Александр Александрович, Мария Федоровна, княгиня Юрьевская и ее дети в течение этих траурных дней стояли вместе подолгу в скорбном молчании у гроба. В один из таких дней княгиня Юрьевская, подойдя к гробу, срезала свои длинные красивые волосы и положила под руки покойного.

18 марта перед перенесением гроба в Петропавловскую крепость состоялась последняя панихида. Присутствовавший на ней К. Победоносцев написал: «Сегодня присутствовал на панихиде у катафалка. Когда служба закончилась и все покинули церковь, я увидел, как из соседней комнаты вышла вдова покойного. Она едва держалась на ногах и шла, опираясь на руку сестры. Рылеев сопровождал ее. Несчастная упала перед гробом. Лицо покойного покрыто газом, который запрещено подымать, но вдова порывистым движением сорвала вуаль и покрыла долгими поцелуями лоб и все лицо покойного. Мне было жаль бедную женщину».

На восьмой день тело торжественно перенесли в Петропавловский собор — усыпальницу семьи Романовых. Чтобы дать возможность народу проститься с прахом государя, был избран самый длинный путь к Петропавловскому собору. Траурная процессия растянулась по всему Санкт-Петербургу, по всем его главным улицам.

В завещании Александр II напутствовал сына: «Да поможет ему Бог оправдать мои надежды и довершить то, что мне не удалось сделать для улучшения благоденствия дорогого нашего Отечества. Заклинаю его не увлекаться модными теориями, печась о постоянном его развитии, основанном на любви к Богу и на законе. Он не должен забывать, что могущество России основано на единстве Государства, а потому все, что может клониться к потрясениям всего единства и к отдельному развитию различных народностей, для нее пагубно и не должно быть допускаемо. Благодарю его, в последний раз, от глубины нежно любящего его сердца, за его дружбу, за усердие, с которым он исполнял служебные свои обязанности и помогал мне в Государственных делах».

В результате террористического акта пострадали двадцать человек, из которых трое скончались на месте, среди них — казак лейб-гвардии Терского эскадрона собственного его величества конвоя Александр Маленчевых, крестьянин Николай Захаров, мальчик 14 лет из мясной лавки, получивший ранение в голову; одиннадцать человек были ранены, из них тяжело шесть человек, в их числе обер-полицмейстер А. И. Дворжицкий, у которого обнаружили 57 ран. Многие раненые умерли позже в госпиталях. Бросивший бомбу И. И. Гриневицкий, являвшийся членом «Народной воли», также получил смертельные ранения и умер в тот же день.

Россия была в настоящем шоке. Террористический акт 1 марта 1881 года был направлен не только против императора — верховного правителя России, но и против самой России и народов, населяющих ее обширное пространство.

Анна Григорьевна, жена Ф. М. Достоевского, которого в то время уже не было в живых, сделала в своих воспоминаниях следующую запись: «Известие о злодействе 1 марта, несомненно, сильно потрясло бы Федора Михайловича, боготворившего царя — освободителя крестьян». Обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев в самый день цареубийства направил Александру Александровичу послание, в котором писал: «Бог велел нам переживать нынешний страшный день. Точно кара Божия обрушилась на несчастную Россию. Хотелось бы скрыть лицо свое, уйти под землю, чтобы не видеть, не чувствовать, не испытывать. Боже, помилуй нас.

Но для Вас этот день еще страшнее, и, думая о Вас в эти минуты, что кровав порог, через который Богу угодно было провести Вас в новую судьбу Вашу, вся душа моя трепещет за Вас страхом неизвестного грядущего на Вас и на Россию, страхом великого несказанного бремени, которое на Вас положено. Любя Вас как человека, хотелось бы как человека спасти Вас от тяготы в привольную жизнь, но нет на то силы человеческой, ибо так благоволил Бог. Его была святая воля, чтобы Вы для этой цели родились на свет и чтоб брат Ваш возлюбленный, отходя к Нему, указал Вам на земле свое место.

…Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы ее повели твердою рукою, чего она хочет и чего не хочет и не допустит никак…»

В обширной литературе, посвященной Александру II, встречаются резко противоположные оценки его царствования и исторической роли проведенных им реформ.

П. А. Кропоткин, бывший в свое время камер-пажом Александра II и близко общавшийся с царем, вспоминал: «Многие не понимали, как могло случиться, чтобы царь, сделавший так много для России, пал от руки революционеров. Но мне пришлось видеть первые реакционные проявления Александра II и следить за тем, как они усиливались впоследствии; случалось также, что я мог заглянуть в глубь его сложной души, увидеть в нем прирожденного самодержца, жестокость которого была только отчасти смягчена образованием, и понять этого человека, обладавшего храбростью солдата, но лишенного мужества, государственного деятеля, — человека сильных страстей, но слабой воли, — и для меня эта трагедия развивалась с фатальной последовательностью шекспировской драмы».

Поэт Некрасов выразит свое отношение к реформам коротко такими словами: «Порвалась цепь великая, порвалась и ударила, одним концом по барину, другим по мужику».

Историк С. М. Соловьев напишет в набросках «О современном состоянии России»: «Легко было завинчивать при Николае I, легко было взять противоположное направление и поспешно-судорожно развинчивать при Александре II, но тормозить экипаж при этом поспешном судорожном спуске было дело чрезвычайно трудное. Оно было бы легко при правительственной мудрости, но ее-то и не было. Преобразования проводятся успешно Петрами Великими, но беда, если за них принимаются Людовики XVI и Александры II…»

Профессор В. О. Ключевский так оценит реформы Александра II: «Одной рукой он (император Александр II. — Ю. К.) даровал реформы, возбуждал в обществе самые отважные ожидания, а другой — выдвигал и поддерживал слуг, которые их разрушали…» Александр II, по мнению историка, не стал и «самодержавным провокатором», «все его великие реформы, непростительно запоздалые, были великодушно задуманы, спешно разработаны и недобросовестно исполнены кроме разве реформы судебной и воинской…».

Действительно, в последние годы жизни Александр II часто был несамостоятелен в своих решениях. Такие его современники, как Д. А. Милютин и М. Лорис-Меликов, по-разному понимали благо России. Негативный оттенок всему придавало и то обстоятельство, что все больше и больше его главным советником по целому кругу вопросов становилась его морганатическая супруга Е. М. Юрьевская. Личный аспект в принятии конституции, изменение и узаконение нового брака для придания его супруге статуса «императрицы Екатерины» входили в планы императора.

Министр двора А. В. Адлерберг выскажется по этому поводу следующим образом: «Мученическая кончина Государя, быть может, предотвратила новые безрассудные поступки и спасла блестящее царствование от бесславного и унизительного финала».

Много, много лет спустя, вспоминая страшный день 1 марта 1881 года, императрица Мария Федоровна, находясь в положении беженки в Крыму, напишет в своем дневнике: «Поднялась рано, вспомнила страшный день двадцативосьмилетней давности, день восшествия на престол. Как это было ужасно! Все представлялось в туманном и мрачном свете. И все же по воле Господа вновь воссияло солнце. Он благословил моего любимого Сашу и всю страну и подарил нам 13 лет мира и счастья!»

Экономические последствия «великих реформ» были неутешительными. Жесточайший политический кризис, государственный долг России вырос в три раза и составил шесть миллиардов рублей. 500 миллионов было затрачено на проведение Крестьянской реформы, полтора миллиарда стоили Крымская и Русско-турецкая войны, миллиард ушел на строительство 20 тысяч верст железных дорог.

Следствием так называемых «либеральных» реформ был резкий рост преступности — в 2,7 раза больше в сравнении с царствованием императора Николая I.

С. Ю. Витте позже напишет в своих воспоминаниях: «Александр III взошел на престол, не только окровавленный мученической кровью своего отца, но и во время смуты, когда практика убийств снова приняла серьезные размеры… После тринадцатилетнего царствования он оставил Россию сильной, спокойной, верующей в себя и с весьма благоустроенными финансами. Он внушал к себе общее уважение, ибо он был царь миролюбивый и высоко честный».

Глава пятая

ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР III И ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА

Восшествие на престол

Назначенное Александром II обсуждение в Совете министров проекта конституции Лорис-Меликова было перенесено в связи с трагическими событиями на 8 марта.

За два дня до совещания, 6 марта, Победоносцев отправил царю письмо, решившее судьбу и министра внутренних дел, и его сторонников. В нем говорилось:

«Не оставляйте Лорис-Меликова, я не верю ему. Он фокусник и может еще играть в двойную игру. Если Вы отдадите себя в руки ему, он приведет Вас и Россию к погибели. Он умел только проводить либеральные проекты и вел игру внутренней интриги. Но в смысле государственном он сам не знает, чего хочет, — что я сам высказывал неоднократно. И он — не патриот русский. Берегитесь, ради Бога, Ваше величество, чтобы он не завладел Вашей волей, и не упускайте времени.

Новую политику надобно заявить немедленно и решительно. Надобно покончить разом именно теперь все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании. Все это ложь пустых и дряблых людей, и ее надобно отбросить ради правды народной и блага народного».

Во время заседания были высказаны разные прямо противоположные точки зрения. Из выступления графа Строганова: «Мера эта вредна потому, что с принятием ее власть перейдет из рук самодержавного монарха, который для России, безусловно, необходим, в руки разных шалопаев, думающих не о пользе общей, а только о своей личной выгоде… Путь этот ведет прямо к конституции, который я не желаю ни для вас, ни для России».

То, как проходило совещание, подробно изложил в своем письме К. П. Победоносцев: «…Первым высказался против (проекта. — Ю. К.) Строганов — кратко, но энергически. Затем Валуев, Абаза, Милютин сказали напыщенные отвратительные речи о том, что вся Россия ждет этого благодеяния. Милютин при этом обмолвился о народе как о неразумной массе, Валуев вместо слова „народ“ употребил „народы“. Говорили дальше Набоков, Сабуров и прочие. Только Посьет и Маков высказались против. Но когда обратились ко мне, я не мог уже сдерживать волнения негодования. Объяснив всю фальшь учреждения, я сказал, что стыд и позор покрывают лицо, когда подумаешь, в какие минуты мы об этом рассуждаем, когда лежит еще не погребенным труп нашего Государя. А кто виновен в том? Что мы делали все это время в его царствование? Мы говорили, говорим, слушали себя и друг друга, и всякое из его учреждений превратилось у нас под руками в ложь, и дарованная им свобода стала ложью. А в последние годы — в годы взрывов и мин, что мы делали, чтобы охранять его. Мы говорили — и только. Кровь его на нас…»

Государь закончил совещание словами, что дело это слишком сложное и надобно его рассмотреть подробно в особой комиссии, а потом в Кабинете министров.

21 апреля Александр III писал Победоносцеву из Гатчины: «Сегодняшнее наше совещание сделало на меня грустное впечатление. Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства, но пока я не буду убежден, что для счастья России это необходимо, конечно, этого не будет, я не допущу. Вряд ли, впрочем, я когда-нибудь убеждусь в пользе подобной меры — слишком я уверен в ее вреде. Страшно слушать умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России, точно заученная фраза, вычитанная ими из нашей паршивой журналистики или бюрократического либерализма. Более и более убеждаюсь, что добра от этих министров ждать я не могу! Дай Бог, чтобы я ошибался! Не искренни их слова, не правдой дышат. Вы могли слышать, что Владимир, мой брат, правильно смотрит на вещи и, совершенно как я, не допускает выборного начала. Трудно и тяжело вести дело с подобными министрами, которые сами себя обманывают!»

29 апреля 1881 года был объявлен царский манифест. В нем, в частности, говорилось:

«Господу Богу угодно было в неисповедимых путях Своих поразить Россию роковым ударом и внезапно отозвать к Себе благодетеля, Государя Императора Александра II. Он пал от святотатственной руки убийц, неоднократно покушавшихся на Его драгоценную жизнь. Они посягали на сию столь драгоценную жизнь, потому что в ней видели оплот и залог величия России и благоденствия Русского народа…

Повторяя данный родителем нашим священный перед Господом Вседержителем обет посвятить по завету наших предков всю жизнь нашу попечениям о благоденствии, могуществе и славе России, Мы призываем наших верноподданных соединить их молитвы с Нашими мольбами пред Алтарем Всевышнего и повелеваем им учинить присягу в верности Нам и Наследнику Нашему, Его Императорскому Высочеству Цесаревичу Великому Князю Николаю Александровичу…»

2 (14) мая 1881 года Мария Федоровна писала своей матери королеве Луизе:

«В последние дни у Саши было много неприятностей с министрами. Лорис-Меликов подал в отставку (что вообще-то хорошо), и Саша не стал его удерживать. Однако самым неприятным было то, что и министр финансов Абаза также подал в отставку, а это уже большая потеря, так как он прекрасно распоряжается финансами и его будет трудно кем-либо заменить. Я нахожу действия этих господ в такой момент уйти в отставку подлыми и гнусными. Они всегда ставят свои личные интересы выше патриотических, что просто отвратительно!»

В письме от 8 (20) мая 1881 года она вновь продолжала эту тему:

«Сначала они кричали, что нет никакого манифеста, который содержал бы программу действий. А теперь, когда Саша предъявил новый программный документ, в котором он показывает, каким путем он хочет идти, они еще громче стали кричать, что этот документ не отвечает их намерениям. Но это только в Петербурге, но Петербург это еще не вся Россия. А внутри (по всей стране) манифест прочли с большим энтузиазмом. Так что это только очень небольшая группа, во главе которой стоит Лорис-Меликов и Абаза, которая желает чего-то большего.

Первый был недавно здесь, чтобы заявить о своей отставке. Выглядел он, однако, смущенным и сидел „поджав хвост“. Со мною он был, однако, достаточно корректен (таким, впрочем, он был в предыдущие месяцы, но все его поведение было фальшивым). Сидел он как на иголках.

Я чувствовала себя очень скованно, потому что была очень рассержена, и мне приходилось контролировать себя для того, чтобы не выглядеть неприятной. Из-за этого у меня было такое сильное сердцебиение, что я едва могла говорить. Я сказала ему, что я очень сожалею, что он в такой момент хочет уйти, тем более что Саша с первого дня его назначения поддерживал его постоянно во всем. На это он ответил: „Да, я это знаю. И я со своей стороны (тоже) просил Государя сохранить добрые воспоминания обо мне как о человеке, хотя я не мог удовлетворить его, будучи министром“. Пустые, ничего не значащие фразы! Еще он сказал, что надеется, что все с Божьей помощью наладится! Я ответила, что только это и является единственным утешением и надеждой, так как на людей в действительности трудно положиться — я имела в виду его. После этого, пожелав ему наилучшего, я распрощалась с ним».

По словам писателя А. И. Солженицына, «убийство царя-освободителя произвело полное сотрясение народного сознания на что и рассчитывали народовольцы, но что с течением десятилетий упускалось историками — кем сознательно, кем бессознательно… Убийство 1 марта 1881 г. вызвало всенародное смятение умов. Для простонародных, и особенно крестьянских масс, как бы зашатались основы жизни. Опять же, как рассчитывали народовольцы, это не могло не отозваться каким-то взрывом. И отозвалось. Но непредсказуемо: еврейскими погромами в Новороссийске и на Украине».

Действительно, через шесть недель после цареубийства погромы еврейских заведений, как пишет исследователь Ю. Гессен, «внезапно с громадной эпидемической силой охватили обширную территорию. Действительно… сказались черты стихийного характера».

В мае во время встречи с депутацией видных столичных евреев во главе с бароном Г. Гинцбургом Александр III заявил, что «в преступных беспорядках на юге России евреи служат только предлогом, что это дело рук анархистов». Аналогичные заявления последовали и от брата Александра III великого князя Владимира Александровича. Он сказал барону Г. Гинцбургу: «Беспорядки, как теперь обнаружено правительством, имеют своим источником не возбуждение исключительно против евреев, а стремление к произведению смут вообще».

И. С. Тургенев, опубликовавший во французском журнале статью, в которой дал характеристику молодому императору, писал: «Что касается нигилистов, которые предполагают, что император из страха может пойти на весьма большие уступки, даже на конституцию, то они жестоко ошибаются, совершенно не учитывая его характер и энергию. Их попытки запугать могут только остановить его на том пути к либерализму, куда ведет его природная склонность; если он сделает несколько шагов в этом направлении, это будет вовсе не потому, что они его запугивают, а несмотря на то, что они угрожают ему…»

Гатчина

После похорон Александра II императорская семья переехала в Гатчину. 29 марта (10 апреля) 1881 года Мария Федоровна в письме своей матери сообщала: «На следующий день после отъезда в Данию брата Фреди, сестры Александры, которые присутствовали на похоронах Александра II, семья отправилась в Гатчину. Сначала это было для меня просто невыносимо. Но теперь, когда мы здесь уже достаточно мило и уютно устроились, я начинаю находить Гатчину намного привлекательней, чем раньше. Здесь очень спокойно. После отъезда Фреди и Аликс Аничков стал ведь совсем пустым.

Но первый день, когда мы прибыли сюда, был ужасен. Ремонтные работы еще не были окончены, так как у рабочих не было времени привести все в порядок. Они работали во всех помещениях, было холодно и отвратительно.

Малышей мне пришлось оставить, так как маленький был простужен и его нельзя было выносить из дома. Мне стоило много сил и переживаний, чтобы покинуть любимый, уютный дом в Аничкове и отправиться в середине зимы в этот огромный, пустой и необжитой дворец. Но я старалась скрыть слезы, так как бедный Саша с таким нетерпением хотел уехать прочь из города, который был ему просто ненавистен после всего ужаса и горя, которые он там испытал».

2 (14) апреля в письме матери Мария Федоровна продолжала описывать подробности их новой жизни в Гатчине:

«Мальчиков мы никогда не пускаем гулять одних. Они всегда ходят в нашем сопровождении, и мы пытаемся оградить их от всего горестного и неприятного, чтобы они не чувствовали то давящее время, в котором мы теперь живем, так как это может пагубно отразиться на них, так как первые детские жизненные впечатления всегда очень сильны.

Ники часто с интересом спрашивает, как прошло слушание дела в суде. Обо всем этом и о том, что эти шесть подлецов должны быть повешены, мы ему рассказали. Не сказали только точный день, когда это произойдет, чтобы он не думал об этом слишком много. Но это должно произойти 3(14) апреля на Семеновской площади. Приняты усиленные меры безопасности, чтобы народ не набросился на преступников, которые в подобном случае могут быть разорваны на куски…»

29 марта после трехдневного заседания суда Особого присутствия Правительствующего сената на основании статей Уложения о наказаниях судьи вынесли приговор. Согласно ему Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов и Николай Рысаков были приговорены к смертной казни через повешение. Г. Гельфман, еще одной подсудимой, смертная казнь была отложена из-за беременности. Казнь состоялась 3 апреля 1881 года на Семеновском плацу.

Гатчину, расположенную в сорока километрах к юго-западу от Санкт-Петербурга, неподалеку от Царского Села, в 1783 году Екатерина II подарила своему сыну великому князю Павлу Петровичу. Император Павел I сделал дворцово-парковый ансамбль Гатчины одним из лучших образцов раннего русского классицизма. В середине XIX века дворец был перестроен по проекту архитектора Р. И. Кузьмина. Дворец состоял из двух колоссальных прямоугольных корпусов с большими внутренними дворами, соединенными вместе узким большим полукругом в несколько этажей. На крыше главного корпуса были две пятиугольные башни. Во дворце перед парадным входом находился памятник императору Павлу I.

Внутренняя отделка апартаментов была выполнена по эскизам А. Ринальди и В. Ф. Бренна. Изысканный паркет, бронзовые люстры, мебель в стиле Людовика XVI — все это производило сильное впечатление на посетителей.

Галереи Гатчинского дворца хранили богатые коллекции предметов искусства. В Китайской галерее были собраны еще со времен Екатерины II, Павла I и Александра I редкие изделия из фарфора и агата. В так называемой Чесменской галерее на стенах висели четыре большие копии с картин Геккерта, на которых было изображено сражение русских с турками в Чесменской бухте в 1768 году, окончившееся победой русских моряков. На стенах дворца были и другие картины, гобелены и гравюры, запечатлевшие подвиги солдат и моряков еще во времена царствования Петра I, императрицы Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны, Екатерины Великой. Таким образом, каждый уголок Гатчины напоминал о былом величии России под скипетром Романовых.

Хотя Гатчинский дворец был огромен (в нем насчитывалось более девятисот комнат), Александр III с семьей жил не в парадных помещениях, а в скромных небольших комнатах, в так называемых антресолях, где во времена императора Николая I жила прислуга. Александр III, будучи большого роста, предпочитал маленькие комнаты. Все роскошные помещения дворца были предоставлены для официальных приемов. Кабинет императора, помещавшийся в бельэтаже Арсенального каре дворца, представлял собой также довольно скромное помещение. Леди Черчилль, посетившая Гатчинский дворец во время своего визита в Россию в 1889 году, отмечала: «Они (семья Александра III. — Ю. К.) живут с большой простотой, в небольших комнатах, что составляет резкий контраст с величавой фигурой царя и его величественной осанкой. Манеры Его Величества так же просты, как и вкусы». Дворец был окружен парком, который разделялся на две части рекой и искусственными озерами, вырытыми еще в середине XVIII века.

После гибели императора Александра II и ряда террористических актов, направленных уже против Александра III и членов его семьи, в Гатчине были введены исключительные меры безопасности. Для несения сторожевой службы были задействованы несколько полков: полк Синих кирасир и Свободнопехотный полк — для личной охраны царя. В него входили представители всех гвардейских полков. Любопытен тот факт, что в течение многих лет командиром одного из охранных подразделений был финн Фредрик Бьёрнберг. Солдатские казармы находились здесь же, на территории полка.

Несмотря на это, император, будучи по натуре человеком смелым и хорошо понимая, что даже самые строгие полицейские меры не могут полностью гарантировать ему и его семье безопасность, продолжал открыто появляться на людях, в общественных местах, в театрах, на выставках. По воспоминаниям младшей дочери Александра III великой княгини Ольги Александровны, полковые солдаты и матросы были настоящими друзьями царских детей и всех членов царской семьи. На парковой территории дворца постоянно присутствовали также и люди другой специальной охраны — детективы в штатском, от внимания которых, естественно, не мог укрыться ни один посторонний человек.

А факты были малоутешительны. Так, уже во время погребения Александра II заговорщики готовили очередное покушение, но теперь уже на Александра III и находившегося тогда в Санкт-Петербурге наследного принца прусского. Градоначальнику Н. М. Баранову удалось арестовать девятнадцать заговорщиков.

По распоряжению начальника охраны императора генерала П. А. Черевнина охрана в Петергофе была увеличена с пятидесяти до ста человек. Узнав об этом, Александр III послал Черевнину бумагу следующего содержания:

«Несмотря на мои частые повторения, что я не желаю, чтоб, когда я выезжаю, за мною ездили мушары и проч., я опять замечаю, что приказание мое не исполняется. Я не знаю, Ваши ли это люди или Грессера (генерал-адъютант, петербургский градоначальник в 1882–1892 годах — Ю. К.), но прошу распорядиться, чтобы этого более не было, как мера совершенно лишняя и, конечно, ни к чему не ведущая. Я разрешил Грессеру, когда он находит нужным, самому иногда следовать за мною, когда известно, куда я еду, но кроме него я не разрешаю никому, потому что считаю эту меру глупою и весьма неприглядною.

Когда я еду по заведениям или госпиталям, всегда все полицейское начальство той местности является туда, и, конечно, этого достаточно. Прошу в этот раз сделать распоряжение раз и навсегда, и чтобы не приходилось мне повторять это каждый год снова; мне это надоело. Я никогда не мешаю Вам и Грессеру принимать меры, которые Вы находите нужными, но следовать за собой положительно запрещаю».

Александр III очень любил Гатчину. Как вспоминал С. Д. Шереметев, в Гатчине «он много ходил, наслаждался прогулками с семьею, словно помещик в своей усадьбе. Прогулки по окрестностям и пикники в лесу были особенно приятны и даже оживленны… Но оживление это было не светское, а особого свойства, особенно ему любезного. Оживление придавали дети, уже достигшие того возраста, когда они всего забавнее и веселее».

Оставаясь в Гатчине один или с детьми, когда Мария Федоровна вынуждена была покинуть мужа, уезжая то на Кавказ — навестить больного сына Георгия, то в Данию — с визитом к своим родителям, Александр III регулярно писал жене письма, рассказывая о своей жизни в Гатчине, о детях. Письмо от 18 апреля 1884 года: «В 11 часов поехали к обедне в милую нашу церковь. Утро было хорошее, тепло и тихо, и во время обедни соловей пел все время, так это было оригинально и мило!» Прогулки с отцом по паркам Гатчины дети обожали. Великая княгиня Ольга Александровна вспоминала: «Настоящим праздником были те дни, когда, услышав, как часы на башне дворца бьют три раза, мы получали сообщение о том, что Его Императорское Величество позволит взять нас с собой в гатчинские леса.

Мы отправлялись в Зверинец — парк, где водились олени, — только мы трое и больше никого. Мы походили на трех медведей из русской сказки: отец нес большую лопату, Михаил — поменьше, а я совсем крохотную. У каждого из нас был также топорик, фонарь и яблоко. Если дело происходило зимой, то отец учил нас, как аккуратно расчистить дорожку, как срубить засохшее дерево. Он научил нас с Михаилом, как надо разводить костер; наконец, мы пекли на костре яблоки, заливали костер и при свете фонарей находили дорогу домой. Летом отец учил нас читать следы животных. Очень часто мы приходили к какому-нибудь озеру, и Папа́ учил нас грести. Ему так хотелось, чтобы мы научились читать книгу природы так же легко, как это умел делать он сам. Те дневные прогулки были самыми дорогими для нас уроками».

В тяжелый 1881 год Мария Федоровна, естественно, не могла посетить Данию и поэтому в письмах к отцу настойчиво просила его приехать в Санкт-Петербург навестить их. Кристиан IX обещал дочери выполнить ее просьбу, но его беспокоила мысль о необходимости соответствовать российской экстравагантности. В письме дочери он писал, что в случае его с королевой визита в Санкт-Петербург он желал бы жить как можно ближе к Минни, но не во дворце, а в более изолированной обстановке.

Визит датской королевской четы состоялся поздней осенью 1881 года. Прием, оказанный им, был очень торжественным. Почетных гостей в Кронштадтском порту встречали император и императрица, а также большая свита из особ императорской фамилии, светские дамы, великие князья и княжны, придворные кавалеры.

Находясь в России, датская королевская чета, опасавшаяся разгула в России нигилизма, о котором постоянно писали западноевропейские газеты, была удовлетворена увиденным — той положительной лояльностью, с которой российские граждане относились к молодой императорской чете. Это отмечал в письме дочери датский король по возвращении в Данию: «В России мы часто были свидетелями лояльности Вашего народа по отношению к тебе и твоему прекрасному Саше. Было бы хорошо, если бы у всех русских добропорядочных людей шире бы открылись глаза и они скорее увидели бы и поняли, сколь благородна их молодая императорская чета. Тогда бы у так называемых нигилистов быстрее ушла бы почва из-под ног». Воспитанный в духе западноевропейских демократических традиций и вынужденный осуществлять свое монархическое правление в рамках системы ограниченного самодержавия и парламентаризма, Кристиан IX вместе с тем понимал, сколь опасны были в тот период в России воинственные выступления панславистов. В письмах дочери он и раньше осторожно пытался дать свои советы. 14 (26) апреля 1881 года он писал: «Я, конечно, никогда не вмешиваюсь в вопросы развития российской политической жизни и предпочитаю помалкивать, но в настоящее время считаю своим долгом высказать мнение по некоторым проблемам теперешней политической ситуации в России». При этом он добавлял: «Если ты не сочтешь нужным сообщить об этом своему дорогому Саше, ты можешь этого не делать…»

«…Ты должна знать о том, что я часто благодарю Всемогущего Господа за то, что он ниспослал нам такого ангела-дочь, ибо не только мы, твои родители, горды нашим ангелом Минни, но и, поистине, вся твоя старая, честная Родина, доказательством чего могут служить приветствия тебе от Ригсдага и от Гражданского представительства Копенгагена.

Я очень радовалась всему тому, что твой любимый Саша до сих пор предпринимал как самодержец. И то, что эти подлые убийцы были казнены, — это была совершенно необходимая и правильная мера, ибо помилование было бы истолковано как страх и слабость.

Однако теперь, когда эти негодяи наказаны, настало, как мне кажется, время, когда наш любимый Саша должен провести в жизнь некоторые политические законопроекты, которые ушедший из жизни Император собирался дать своему народу и не успел и которые, возможно, могли бы спасти его драгоценную жизнь. К тому же они уже введены во всем цивилизованном мире. И теперь, возможно, в России будут восприняты с ликованием и благодарностью, а также будут работать на уничтожение подлого нигилизма. Я не хочу рекомендовать, чтобы дорогой Саша создал законодательный орган, но учреждение совещательного органа или совета могло бы стать переходным органом к созданию первого парламентского представительства.

То, что уже делается в России так много для проведения политики контроля над финансами — это прекрасно, но мне представляется крайне необходимым введение жестокого контроля над чиновниками, чтобы те не имели возможности злоупотреблять своим положением в целях собственного обогащения. Но в случае подобных злоупотреблений все чиновники, как низшие, так и занимающие высшие посты, должны быть наказаны по закону.

Вероятно, во всей огромной России не найдется другого такого человека, как твой дорогой Саша, который так бы сильно любил свою страну и который имел бы такие благородные цели и желания видеть ее счастливой и чтобы права каждого гражданина страны были бы защищены законом. Саша, вероятно, лучше всех других знает и понимает, что нужно делать и о чем необходимо позаботиться, чтобы добиться этого. Но в большом государстве это огромная работа, поэтому Саша должен найти себе умных и надежных помощников. Со своими строгими воззрениями он, конечно, будет в состоянии найти их, особенно если он спросит совета у своей маленькой жены, которая отменно разбирается не только в лошадях, но и в людях…»

Коронация

15 мая 1883 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялась коронация императора Александра III и императрицы Марии Федоровны, а 26 мая — торжественное освящение храма Христа Спасителя.

Церемония коронации — торжественный государственный акт, когда император благословлялся Церковью на исполнение не только государственной, но и церковной власти, — была проведена в соответствии со специальным «Церемониалом Священного Коронования их Императорских Величеств Государя императора Александра Александровича Самодержца Всероссийского и Государыни императрицы Марии Федоровны», утвержденным императором.

Рано утром 8 мая император и императрица с детьми прибыли в Москву. Согласно традиции царская чета остановилась в старом Петровском дворце, построенном по распоряжению Екатерины II в конце XVIII века архитектором М. Ф. Казаковым. Петровский дворец повидал на своем веку много исторических лиц и пережил много событий. Здесь перед въездом в Москву останавливались все русские цари.

Сохранилось письмо, в котором императрица Мария Федоровна делилась с матерью своими переживаниями тех исторических дней, когда «они с Сашей венчались на царство». Она писала:

«Вечером мы всей семьей были в церкви в течение продолжительного времени. Перед исповедью священник долго читал прекрасные молитвы. После посещения церкви я, слава Богу, почувствовала себя намного спокойнее. Мы с Вальдемаром (братом Марии Федоровны. — Ю. К.) поужинали вдвоем и были вместе примерно до 11.30 вечера. Затем, чтобы исповедовать меня, пришел Янышев. После этого мы отправились спать. Я, к счастью, смогла заснуть, но бедный Саша всю ночь не сомкнул глаз, а в 7 часов, разбуженные пушечными выстрелами, возвестившими о начале торжеств, мы поднялись.

В 9 часов утра с бьющимися сердцами и слезами на глазах покинули наши покои. Не могу тебе описать, что творилось в моем сердце! Я чувствовала себя жертвой перед закланием. Серебряное коронационное платье с длинным шлейфом, на голове — ничего и только на шее — маленькое жемчужное ожерелье, чтобы не казаться обнаженной».

Гостей, приехавших на коронацию, было много. Среди них — герцог и герцогиня Эдинбургские, князь Николай Черногорский, принц Фридрих Вильгельм, будущий император Фридрих III, Александр Баттенбергский — правитель Болгарии и многие другие. Великий князь Александр Михайлович, присутствовавший на коронации, оставил описание событий того дня: «Ровно в 10 часов утра царь вышел из внутренних покоев, сел верхом на коня и подал знак к отбытию. Он ехал один, впереди нас всех, эскадрон кавалергардов ехал впереди кортежа и возвещал его приближение народу и войскам которые стояли шпалерами вдоль всего пути следования Длинный поезд золотых карет следовал за нашей кавалькадой. В первом экипаже сидела императрица Мария Федоровна с восьмилетней великой княжной Ксенией и королевой греческой Ольгой. Остальные великие княгини, принцессы королевской крови и заслуженные статс-дамы разместились в остальных каретах кортежа.

Громкое „ура“ сопровождало нас по всему пути следования до Иверской часовни, где император сошел с коня и в сопровождении императрицы вошел в часовню, чтобы поклониться иконе Иверской Божьей Матери».

Многие в России опасались тогда, что в день коронования может случиться непредвиденное, — всем была памятна дата 1 марта 1881 года — день убийства императора Александра II. И хотя министр внутренних дел Д. А. Толстой постарался сделать все, чтобы обеспечить безопасность императора и императорской семьи на всем пути следования от Петровского дворца до Кремля, полную безопасность гарантировать, естественно, никто не мог. 16 мая П. И. Чайковский в письме баронессе фон Мекк писал: «…Так приятно было читать в газетах известия о благополучном, блестящем въезде царя в Москву. Несмотря на принятые меры, я все же иногда побаивался, что найдутся безумцы, которые не затруднятся посягнуть на жизнь его. Ведь так легко из окна дать выстрел, и можно ли было поручиться, что в эту громадную толпу зрителей не вмешается хитростью злоумышленник. Но, слава Богу, все окончилось благополучно».

Император и императрица на коленях молились в Иверской часовне перед образом Пречистой Владычицы. Далее Александр III и Мария Федоровна торжественно взошли на Красное крыльцо. Флигель-адъютант императора граф С. Д. Шереметев, находившийся в свите императорской семьи, дал яркое описание событий того торжественного дня: «…Вот начинается шествие. По два в ряд двинулись из Грановитой палаты… Долго шли камер-фурьеры, камер-юнкера, камергеры и проч[ие] чины. Красиво было видеть красную вереницу фрейлин… Гудит Иван Великий, и вся Кремлевская площадь, переполненная народом, замирает в ожидании Царя. Все взоры устремлены на Красное крыльцо. Теснее выступают сановники, вот и Государственное знамя.

Яркий луч солнца ударил на Красное крыльцо, облака быстро разошлись… В это мгновенье в дверях Грановитой палаты показался Государь. Он весь освещен был солнцем…

Что-то было невыразимое, когда при звоне всех колоколов раздались крики народа и все слилось в одно протяжное, непрерывающееся восторженное „ура“!»

Масса народа собралась на Соборной площади Кремля. Огромный помост, сооруженный от Красного крыльца до Успенского собора, амфитеатром расположенные трибуны вмещали тысячи гостей. Толпы простого народа заняли все свободное пространство в Кремле и за кремлевскими стенами.

«В тот момент, когда мы вышли на Красное крыльцо, — рассказывала Мария Федоровна своей матери, — ярко светило солнце, и мы торжественно прошли под балдахином до самого Собора…» Царский балдахин из золотой парчи, украшенный перьями, несли 16 генералов и 16 генерал-адъютантов. В дверях Успенского собора императора и императрицу встретил митрополит Иоанникий и произнес приветственную речь.

«Государь вступил в Собор, — писал граф С. Д. Шереметев, — колокола замолкли, служба началась. На площади стало тихо. Снова показались облака, закапал дождь, поднялись зонтики, и вся площадь приняла совершенно иной вид…»

«Мы вошли в древний Успенский собор, до отказу наполненный народом, — рассказывала Мария Федоровна, — и остановились в центре на возвышении перед двумя престолами. Рядом со мной встал Вальдемар. Это вызвало у меня прилив радостных чувств. Церемония началась с того, что Саша должен был прочитать вслух „Символ веры“. После этого — церемония возложения порфиры (мантии. — Ю. К.) и бриллиантовой цепи ордена Андрея Первозванного, затем читалось Евангелие, а потом Саше была преподнесена корона. Он торжественно возложил ее на голову. Корона очень ему шла.

Саше подали Скипетр и Державу, он взял их и держал в обеих руках. Вальдемар положил у его ног большую бархатную подушку, на которую я должна была опуститься на колени. Когда я преклонила колени, Саша торжественно одел мне на голову „Малую корону“. Статс-дамы стали закреплять ее у меня на голове, но булавки все время попадали мне прямо в голову, что было очень неприятно.

В следующий момент Саша торжественно надел на меня порфиру, украшенную лентой, на которой красовался орден Андрея Первозванного. Статс-дамы снова прочно закрепили все на моей одежде».

Гром орудий и трезвон колоколов возвестили о возложении венца. До слуха долетали возгласы многолетия после провозглашения полного титула. По словам Марии Федоровны, «очень волнующим был момент, когда Саша, преклонив колени, читал вслух прекрасную молитву (речь идет о молитве „Господи Боже отцев и царю царствующих“. — Ю. К.) — Его голос звучал спокойно и величественно, и в соборе было отчетливо слышно каждое произнесенное им слово. Все замерли и внимательно слушали… Все присутствовавшие были очень растроганы, многие плакали. Все было очень-очень торжественно и проникновенно волнующе».

Когда император закончил чтение молитвы, митрополит Исидор приветствовал его словами: «Твоею благодатью непоколебим Всероссийский Престол, Твоею милостью крепка Россия. Слава Тебе Богу, Благодетелю нашему во веки веков». Церковный хор начал петь «Тебе Бога хвалим». Так завершился чин коронования.

Далее перед Царскими вратами алтаря начался чин миропомазания. «После этого, — рассказывала Мария Федоровна матери, — состоялось Причащение Святых Христовых Таинств. Саша вместе со священником вошел в алтарь (это единственный раз, когда император имел право это сделать). Затем причастилась я. После окончания этого торжественного акта мы снова возвратились на свои места пред престолом и оставались там до окончания службы».

Когда литургия окончилась, митрополит поднес императорской чете крест для целования. Акт коронования и миропомазания завершился поздравлениями в адрес царской четы всех присутствовавших в троекратном поклоне. Граф С. Д. Шереметев вспоминал: «И вот загудел „Иван Великий“, и дрогнула вся площадь. Все сорок сороков слились в один удивительный дивный звон. Из западных дверей царской усыпальницы вышел Государь в порфире, со Скипетром и с Державой; на голове его блистала бриллиантовая Корона. За ним шла Государыня. Малая бриллиантовая корона хорошо была надета с наклоном вперед. Государь был бледен…»

«Мы вышли из собора и во главе торжественной процессии, увенчанные коронами, прошли под балдахином, обогнув колокольню Ивана Великого под громкие крики „ура“, — сообщала Мария Федоровна матери. — Затем мы молились в двух других соборах (в Архангельском и Благовещенском. — Ю. К.)… Шествие подвигалось медленно, подымаясь по Красному крыльцу. Все слилось и смешалось в пестроте нарядов и цветов, в глазах словно потемнело. Все взоры напряженно направлены в одно место — на площадку Красного крыльца. Среди пестрой смешанной толпы ярко заблестела корона. Государь остановился лицом к народу. Еще мгновение, и корона наклонилась три раза. То были три царских поклона в ответ на оглушительные крики восторга и торжества. Государь вступил в Грановитую палату, и, словно по манию жезла, все разом утихло. Приветствие народа, находившегося у Красного крыльца, было прекрасным и захватывающим зрелищем…

После завершения церемонии мы направились в дворцовые покои. Настоящее чувство блаженства испытали мы, когда все закончилось и мы вернулись в свои покои. Для меня это было то же чувство, что сразу после рождения ребенка, — это единственное, с чем его можно сравнить…

Через час мы должны были, однако, в коронах и мантиях явиться в Грановитую палату к парадному обеду, где я и Саша заняли троны и приступили к трапезе. Нас обслуживали первые придворные лица. Вальдемару было разрешено быть помощником и стоять сзади меня».

Обед был очень торжественным, присутствовали 159 человек: все первые лица государства, высшие сановники, генерал-адъютанты и все высшее духовенство. Торжественный орудийный салют звучал над стенами Кремля. За здравие императора был произведен 61 выстрел, за здравие государыни императрицы — 51, за здравие наследника-цесаревича и всего Императорского дома —31, за духовных лиц и всех верноподданных — 21. Вечером весь центр Москвы сверкал богатой иллюминацией. Стены и башни Кремля, колокольня Ивана Великого были освещены тысячами электрических лампочек.

«В течение трех последующих дней, — писала Мария Федоровна королеве Луизе, — мы каждый день по четыре часа принимали поздравления различных делегаций и должностных лиц. Это было страшно утомительно, мои ноги так распухли и стали такими толстыми, что я почти не могла ходить, так что пришлось делать компрессы».

21 мая император Александр III во дворе Петровского дворца в Москве встретился с волостными старшинами. На встрече присутствовали 700 крестьянских представителей от всей России. Обращаясь к ним, император сказал: «Я очень рад еще раз видеть вас; душевно благодарю за ваше сердечное участие в торжествах наших, к которым так горячо отнеслась вся Россия. Когда вы разъедетесь по домам, передайте всем мое сердечное спасибо, следуйте советам и руководству ваших предводителей дворянства и не верьте вздорным и нелепым слухам и толкам о переделах земли, дарованных прирезках и тому подобному. Слухи эти распускаются нашими врагами. Всякая собственность, точно так же как и ваша, должна быть неприкосновенна. Дай Бог вам счастья и здоровья».

Художник И. Е. Репин запечатлел эту встречу на одном из своих полотен. На огромной позолоченной раме, обрамлявшей картину, были выгравированы слова императора Александра III: «Всякая собственность должна быть неприкосновенной».

Позже в беседе с князем В. П. Мещерским император Александр III в следующих словах выразил те чувства, которые владели им в дни коронации: «Это были святые минуты — и к Богу близко, и к народу — близко».

Известные русские поэты А. А. Фет и А. Н. Майков посвятили этому величественному событию стихи.

15 МАЯ 1883 ГОДА НА КОРОНОВАНИЕ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА III

Как солнце вешнее, сияя

В лучах, недаром ты взошел

Во дни живительного мая

На прародительский престол.

Горит алмаз, блестят короны,

И вкруг соборов и дворца,

Как юных листьев миллионы,

Обращены к тебе сердца.

О, будь благословен сторицей

Над миром, Русью и Москвой

И благодатной багряницей

От искушений нас укрой!

А. А. Фет

В ДЕНЬ ВЕНЧАНИЯ НА ЦАРСТВО ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧА

Радугой встречен при въезде в Москву…

Солнцем внезапно, к народу в венце выходя, осиян…

Голубь, взлетевший в окошко в собор,

Плавно над ним, на престоле стоящим, кружит…

Склонен наш ум видеть знаменье свыше во всем:

Радуга — гневу ль Господню конец?

Солнце — божественный свет, озаряющий путь?

Голубь — Святого и Животворящего Духа покров?

Это ль преддверье грядущего века для нас?

А. Н. Майков

Коронационные празднества не только ознаменовались пышными церемониями в Кремле, но и совпали со знаменательным событием — торжественным освящением храма Христа Спасителя, которое состоялось 26 мая, когда православная Москва отмечала праздник Вознесения Господня. В 8 часов утра с колоколен храма Христа Спасителя впервые раздался звон колоколов. Из Новодевичьего монастыря была доставлена икона Смоленской Божьей Матери, связанная с историей войны 1812 года; из Иверской часовни — икона Иверской Божьей Матери, из Чудова монастыря — икона святителя митрополита Алексия, из Давыдовой пустыни — икона Спасителя, из Казанского собора — икона Казанской Божьей Матери. Все духовенство Москвы, всех московских сороков и всех учебных заведений в парадных облачениях, сшитых к этому торжественному дню, собралось у храма Христа Спасителя.

После водоосвящения под колокольный звон митрополит Иоанникий приступил к молитве. Затем начался крестный ход за святыми мощами. По Волхонке, Моховой, через Троицкие ворота он вступил в Кремль и двинулся к Успенскому собору. На Соборной площади в торжественном строю стояли хоругвеносцы всех соборов и монастырей Кремля.

К храму Христа Спасителя крестный ход прошел от Успенского собора через Боровицкие ворота по Александровскому саду и набережной Москвы-реки. В процессии участвовали около восьмисот человек.

В торжественном строю по всему пути следования крестного хода и у храма Христа Спасителя были выстроены участвовавшие в этом событии войска: 45 рот от 45 полков, 14 эскадронов, 14 хоров, оркестр полковой музыки, а также воспитанники Александровского кадетского и юнкерского пехотного училища. Семь батарей стояли наготове для салюта.

В этот день стояла прекрасная солнечная погода. Вокруг огромного белоснежного храма со сверкающими на солнце золотыми куполами был сооружен высокий помост, обитый алым сукном. На помосте лицом к храму стояли знаменосцы, державшие в руках знамена разных полков; московское духовенство в великолепных золотых церковных облачениях с хоругвями сорока московских церквей. Далее были выстроены войска, а за ними — праздничная толпа москвичей. Когда к храму Большого Кремлевского дворца приближалась императорская семья, войска по пути ее следования выстроились в почетном карауле, а полковые оркестры исполнили национальный гимн «Боже, царя храни». В этот день была впервые исполнена знаменитая увертюра П. И. Чайковского «1812 год». Императора Александра III и императрицу Марию Федоровну встретил митрополит Иоанникий. Началось освящение престола храма. Под звон колоколов всех московских церквей митрополит окропил стены храма.

Когда крестный ход был завершен, все, кто находился в храме во главе с императором и императрицей, опустились на колени. Было провозглашено троекратное «Многая лета!». На набережной салютовали пушки. Началась Божественная литургия. Синодальный хор и хор Чудова монастыря участвовали в молитвенном песнопении. У левого клироса на почетном месте стояли дожившие до этого праздника участники Отечественной войны 1812 года. Император почтил их своих вниманием, подойдя, поздравил каждого из них. Даже М. И. Муравьеву-Апостолу, декабристу, готовившему покушение на императора Николая I, в эти торжественные дни был возвращен Георгиевский крест, отобранный у него за участие в событиях 1825 года.

По случаю освящения храма император Александр III издал манифест, в котором были такие слова:

«Сегодня по милости Божией освящен благословением церковным сей величественный Храм и открыт для молитвы и священных воспоминаний. Событие это, давно всем народом ожидаемое, совершилось в светлые дни Священного Нашего Коронования, посреди верных Нам и Отечеству сынов России, собравшихся со всех концов ее — свидетельствовать перед лицом всего мира, сколь свят и неразрывен из века в век союз любви и взаимной веры, связующий Монархов с верноподданным народом…

Да будет Храм сей во все грядущие роды памятником милосердного Промысла Божия о возлюбленном Нашем Отечестве в годину тяжкого испытания, памятником мира после жестокой брани, предпринятой смиренным и благочестивым Александром не для завоеваний, но для защиты Отечества от угрожавшего завоевателя. Да стоит он, по завету своего Основателя, многие века, и да курится в нем пред святым Престолом Божиим кадило благодарности до позднейших родов вместе с любовию и подражанием к делам предков».

Первый молебен в храме Христа Спасителя, открытие в Москве Исторического музея, ставшего уникальной сокровищницей национальной культуры, ознаменовали дни коронации Александра III и Марии Федоровны. В их честь была написана и впервые исполнена «Торжественная увертюра» Петра Ильича Чайковского. В ней были соединены мелодии двух национальных гимнов — русского и датского.

27 мая император Александр III и императрица Мария Федоровна посетили Исторический музей, публичное открытие которого состоялось 2 июня.

Торжества, начавшиеся 15 мая, продолжались в течение трех дней. В память коронования императора Александра III и императрицы Марии Федоровны была учреждена бронзовая медаль с изображением Александра III. Всюду проходили народные гулянья, звучал торжественный колокольный звон, производилась раздача подарков. В эти дни по традиции были объявлены монаршие милости: даровалась амнистия участникам Польского восстания 1863 года, прощались штрафы, убытки, недоимки.

Год спустя, 16 мая 1884 года, Александр III в письме Марии Федоровне писал: «Вчерашний день 15 мая, счастливейший день по воспоминаниям о том, что было в Москве год тому назад, и вечное благодарение Господу, благословившему этот священный день для нас и всей России, которая с таким трогательным участием и вниманием ждала и встретила это великое событие для нас и доказала всей изумленной и испорченной нравственно Европе, что Россия также самая святая, православная Россия, каковой она была и при Царях Московских и каковой, дай Бог, ей остаться вечно!»

На службе империи

Александр III взошел на престол при самых неблагоприятных обстоятельствах. Русско-турецкая война, участником которой он был, расстроила финансы страны, казна имела годовой дефицит (на 1880 год) в 44,5 миллиона рублей. И беспредельный разгул терроризма и анархических настроений.

В своем завещании Александр II возлагал большие надежды на сына. «Я уверен, — писал он, — что сын мой, император Александр Александрович, поймет всю важность и трудность высокого своего призвания и будет и впредь во всех отношениях достоин призвания честного человека, которым величал его покойный старший брат его Никса. Да поможет ему Бог оправдать мои надежды и довершить то, что мне не удалось сделать для улучшения благоденствия дорогого Отечества…»

И Александр III оправдал надежды отца. Его тринадцатилетнее правление (1881–1894) было для России мирным и плодотворным.

Мария Федоровна являлась одной из самых примечательных фигур датской королевской династии, а позже и российского императорского дома. Граф С. Ю. Витте говорил о дипломатических способностях императрицы как об одном из ее главных достоинств. Очарование ее удивительной личности оказывало магическое воздействие на всех, кто ее окружал. По воспоминаниям великого князя Гавриила Константиновича: «Царица была небольшого роста; движения ее были спокойны и величественны, полны грации и изящества. Она казалась выше, чем на самом деле. Здороваясь, она как-то особенно красиво наклоняла голову… Она говорила медленно, растягивая слова. По-русски она говорила хорошо, почти без акцента».

Императрица Мария Федоровна была глубоко любима и почитаема в самых широких общественных кругах России. Многие поэты посвящали ей свои стихи. Среди них были Тютчев, Майков, Фет и великий князь, поэт Константин Константинович Романов.

ГОСУДАРЫНЕ ИМПЕРАТРИЦЕ МАРИИ ФЕДОРОВНЕ

На балконе, цветущей весною,

Как запели в садах соловьи,

Любовался я молча тобою,

Глядя в кроткие очи твои.

Тихий голос в ушах раздавался,

Но твоих я не слушал речей:

Я как будто мечтой погружался

В глубину этих мягких очей,

Все, что радостно, чисто, прекрасно,

Что живет в задушевных мечтах,

Все казалось так просто и ясно

Мне в чарующих этих очах.

Не могла бы их тайного смысла

Никакие слова превозмочь…

Светозарная вешняя ночь!

15 июня 1888. Красное Село. К. Р.

Анютины глазки, однажды на балу подаренные императрицей Марией Федоровной великому князю Константину Константиновичу, последний, засушив, сохранил в своем дневнике, и теперь, спустя более 125 лет, эти маленькие цветы остаются свидетелями тех нежных и теплых отношений, которые существовали тогда между членами царской семьи.

Расписанная по часам жизнь двора, порой утомительные, но обязательные светские приемы, дети, требовавшие внимания и сил, никак не мешали императрице заниматься благотворительностью, на которую она всегда находила время. Огромная общественная деятельность Марии Федоровны как главы Ведомства учреждений императрицы Марии, основанного женой Павла I Марией Федоровной (урожденная принцесса Вюртембергская София-Доротея-Августа-Луиза. — Ю. К.), и Российского общества Красного Креста, которым она руководила, начиная с первых лет своего пребывания в России, оставила заметный след в истории нашего отечества.

В ведении учреждений императрицы Марии находились учебные заведения, воспитательные дома, приюты для обездоленных и беззащитных детей, богадельни. Немалые средства на их содержание вкладывала царская семья. Благотворительные учреждения императрицы Марии были созданы практически во всех крупных городах Российской империи: Москве, Санкт-Петербурге, Ярославле, Пскове, Петрозаводске, Вологде, Владимирской и Тамбовской губерниях, Орле, Нижнем Новгороде, Риге, Ковно, Новочеркасске, Симбирске, Саратове, Томске и многих других крупных городах. В Москве и Московской губернии их насчитывалось не менее десяти, в Санкт-Петербурге и его окрестностях — более семнадцати. Среди них были: Общество попечения о детях лиц, ссылаемых по судебным приговорам в Сибирь; Братолюбивое общество по снабжению неимущих квартирами; приют для неизлечимых больных; Александро-Мариинский дом призрения; Благотворительное общество при Обуховской больнице; Мариинский институт для слепых девочек и Институт взрослых слепых девиц; Мариинский родовспомогательный дом и находящаяся при нем школа повивальных бабок; Свято-Троицкая община сестер милосердия; Орловское губернское попечительство для пособия нуждающимся семействам воинов; Детский приют Симбирского общества христианского милосердия; Елизаветинский дом призрения детей бедных жителей; мужской приют для сирот, оставшихся после павших воинов; Дом призрения детей бедных граждан города Коломны и другие.

Архивы сохранили множество адресов, присланных на имя Марии Федоровны различными благотворительными обществами. В одном из них, направленном императрице руководством лечебницы для хронически больных детей города Гатчины, говорилось: «С того времени Ваше Величество милосердною ласкою Вашею неоднократно согревали обреченных на страдания бедных малюток, не утешаемых постоянною заботливостью родных матерей, и ныне соизволили принять лечебницу под Августейшее Свое покровительство!.. Общество лечебницы для хронически больных детей чувствует во Всемилостивейшем покровительстве Вашем высокую нравственную силу, направляющую и уясняющую его деятельность. Ободренное в своих трудах, осчастливленное Августейшим к нему вниманием, Общество берет на себя смелость повергнуть к стопам Вашего Императорского Величества чувства беспредельной своей благодарности».

В другом адресе, присланном императрице по поводу рождения цесаревича Обществом попечения о детях лиц, ссылаемых по судебным приговорам в Сибирь, говорилось: «Нежное сердце матери расположило Вас в святой иконе преподать благословение детям, которые примером собственных их родителей могли быть совращены на путь погибели и к которым Ваше благословение будет путеводною звездою к жизни и спасению…»

Огромное количество прошений самых разных лиц, граждан Российской империи, сохранили архивы России. Среди них самые разные обращения: просьбы о получении бесплатных мест в различного рода училищах и иных местах, о получении стипендий и пенсий, о разрешении судебных тяжб и облегчении судеб осужденных.

С 1899 года в личном бюджете императрицы появилась специальная статья под названием «Для раздачи ежемесячно по прошениям, поступающим на имя Вашего Императорского Величества». Сумма, выделенная по этой статье, равнялась девяти тысячам рублей — по 750 рублей в месяц.

Мария Федоровна была попечительницей многих монастырей, в частности женского Иоанно-Предтеченского монастыря в Томске. При монастыре работала общеобразовательная школа для девочек, золотошвейная и золототкацкая мастерские, продукция которых пользовалась большим спросом, также при монастыре был открыт приют трудолюбия, где содержались на всем готовом, обучались грамоте и приобретали трудовую профессию 55 безродных девочек. Благодаря заботам Марии Федоровны Томский женский монастырь стал самым богатым женским монастырем Сибири.

Среди учебных заведений, находившихся в Ведомстве учреждений императрицы Марии Федоровны, были 32 женских института с семилетним обучением, 30 гимназий, прогимназий и педагогических курсов, низшие училища, к числу которых относились и Мариинские женские училища, возникшие «при сердечном участии и личному почину Государыни Императрицы и в ее честь названные „Мариинскими“». В этих училищах с четырехлетним обучением занимались малообеспеченные девушки-горожанки. Это была промежуточная ступень между начальными школами и средними учебными заведениями. Здесь готовили учительниц иностранных языков, делопроизводителей, бухгалтеров.

Сфера благотворительности в Российской империи достигла в этот период расцвета и стала выражением гражданского самосознания. Авторитет Марии Федоровны, ее деятельности на почве благотворительности привлекали к ней широкий круг российских благотворителей и филантропов.

Женское образование в эти годы быстро двинулось вперед. Многие Высшие женские курсы существовали на средства благотворительных учреждений или за счет платы учениц за обучение. Окончившие женские курсы получали право преподавать в женских средних учебных заведениях или младших классах средних школ и гимназий. В 1879 году на курсах преобладало историко-филологическое направление.

В 1876 году были открыты женские курсы в Казани, в 1878 году — в Киеве. В 1878 году учреждены Бестужевские курсы в Петербурге, они, по сути, были первым женским университетом в России.

Для воспитанников столичных учебных заведений 14 ноября — в день рождения императрицы — ежегодно давались бесплатные утренние спектакли.

Помимо женских учреждений, в Ведомстве учреждений императрицы Марии находились мужские учебные заведения, в том числе Императорский Александровский лицей — высшее учебное заведение для дворян с гимназическими и академическими курсами, приравненными по программам к гимназиям и юридическим факультетам университетов, два коммерческих училища и Гатчинский Николаевский сиротский институт.

Мариинские общества и учреждения находились в Красном Селе — двухклассное училище, в Москве — училище для увечных воинов, числящееся в Ведомстве Императорского Человеколюбивого общества, в Ярославской губернии — Приходское училище для крестьянских детей в селе Преображенском, в Воронежской губернии в селе Волуйском — женское училище 2-го разряда, в Пермской губернии — женская прогимназия.

Значительные суммы на благотворительность выплачивались из личного бюджета императорской семьи и бюджета императрицы Марии Федоровны. Об этом свидетельствуют суммы, указанные в памятных книжках и месячных отчетах по капиталам императрицы, сохранившихся в Государственном архиве Российской Федерации.

Расходная сумма, или, как она тогда называлась в книге расходов императрицы, «собственная сумма» на год была равна 225 тысячам рублей. Из этой суммы 200 тысяч рублей ассигновалось из Государственного казначейства, 25 тысяч рублей покрывалось доходами от ценных бумаг, принадлежащих Марии Федоровне (акций и облигаций на общую сумму 745 600 рублей, включая приданое).

Любопытны и следующие цифры.

По данным памятной книги императрицы за 1916 год, согласно смете на личные нужды, то есть гардероб, туалет, комнатные расходы, жалованье прислуге, экстренные расходы, подарки, мелочные издержки и др., — предназначалось 137 тысяч рублей, то есть 60 процентов суммы. Остальные 40 процентов личного бюджета в сумме 88 тысяч рублей шли на филантропические цели. Именно из этих денег осуществлялись финансирование и содержание пансионеров в различного рода благотворительных заведениях, а также отпускали средства на воспитание детей — 30 тысяч рублей ежегодно.

Пожертвования составляли ежегодно 21 тысячу рублей, денежные пособия — 30 тысяч рублей (в случае народных бедствий и в ответ на частные просьбы), пенсионы — 4 тысячи рублей, а также содержание Приюта в Бозе почившего Цесаревича Николая Александровича и Николаевская частная школа Императорского Женского Патриотического общества — по 1500 рублей.

Из денежного фонда императрицы выплачивались различного рода стипендии, среди них были: стипендия в память безвременно скончавшегося жениха Марии Федоровны великого князя Николая Александровича — для бедных девочек в Павловске (выплачивалась на протяжении 50 лет), стипендия (с 1871 года) для беднейших учеников Императорской Академии наук, стипендии для обучения в Царскосельском женском училище духовного ведомства, в Александровском музее, училище правоведения, Гатчинском сиротском институте, в гимназиях и начальных училищах Петербурга и Москвы.

Особенно выделялись дети обслуживающего персонала Аничкова дворца, дачи «Александрия», Гатчинского дворца и гаража. Всем семьям этих детей ежегодно выплачивались деньги на воспитание детей и внуков.

Специальные средства из бюджета императрицы распределялись по различным российским городам. Три тысячи рублей ежегодно императрица передавала в совет Императорского Человеколюбивого общества «для раздачи бедным жителям Петербурга», 21 тысяча рублей ежегодно жертвовалась благотворительным обществам и учреждениям: в Петербурге — 29 обществам, в Москве — 4, в Пскове — 3, в Риге и Ревеле — 4, в Дании — 10, а также в Новгородской губернии, Юрьеве, Нарве, Любаве, Минске, Казани, Митаве. Согласно архивным документам, «Мариинские пособия» были направлены в 1916 году по семидесяти трем адресам[3].

Из бюджета императрицы выделялись крупные суммы. Исследователь Ульянова приводит цифры, свидетельствующие о той большой помощи, которая оказывалась из бюджета императрицы Марии Федоровны различным общинам сестер милосердия, в том числе Общине сестер милосердия Святого Георгия (с 1871 года), Больнице Святой Ольги (с 1882 года), Мариинскому родовспомогательному дому (с 1886 года), Общине сестер милосердия Святой Евгении (с 1900 года), больнице Михайловского общества в память Скобелева (с 1917 года), Гатчинской лечебнице (с 1896 года), Минскому городскому родильному приюту (с 1898 года). С 1908 года оплачивалось жалованье персоналу светолечебного кабинета при Военно-медицинской академии.

Также на благотворительные пожертвования, распорядительницей которых была императрица, содержались больные в светолечебнице клиники медицинского факультета Казанского университета, на пожертвования дам из высшего петербургского общества в память 25-летия бракосочетания Марии Федоровны и Александра Александровича выпускницы институтов благородных девиц «по выходе замуж» получали специальные пособия. Но капитал в 71 тысячу рублей, направленный дарителями императрице, она использовала для выплаты пособий «на воспитание детей вдов убитых в войну с Турцией 1877–1878 годов офицеров Рущикского отряда».

Помощь детям и детским учреждениям была приоритетным направлением. В конце 1880 года Ведомство учреждений императрицы Марии курировало работу 129 детских приютов на всей территории России.

Царская чета всегда старалась лично помочь всем, кто нуждался, особенно если это касалось детей. В литературе сохранилось множество рассказов о трогательных историях, свидетельствовавших о высокосердечной доброте Марии Федоровны и Александра Александровича. Царственные супруги всегда согласовывали свои поступки с основными заповедями православной религии, стараясь помочь ближнему.

Художник А. Боголюбов рассказывал: «Однажды я прошел к Государыне Цесаревне под влиянием грустного события, происшедшего в академическом подвале подо мною с одним из бедняков, служителем. Сестра его жены, вдова, жившая поденною работой и имевшая двух малолетних детей, внезапно умерла, оставив своих сирот человеку, обремененному своей семьей и не имевшему никаких средств к их содержанию…»

Мария Федоровна, выслушав рассказ, тут же сказала: «Ступайте к Федору Адольфовичу Оому (секретарь императрицы. — Ю. К.) и скажите, что я беру младшую девочку». «А от меня скажите Василию Васильевичу Зиновьеву (гофмаршал двора. — Ю. К.), что я беру старшую», — сказал Александр Александрович.

Другая история касалась дочери небогатой классной дамы Смольного института Оли Ульяновой, с раннего детства прикованной к постели. Узнав об этом, Александр Александрович распорядился выделить на ее лечение и содержание крупную сумму денег.

Императрица ежегодно жертвовала 300 рублей из личных средств на содержание детской заразной больницы Старого Петергофа. 600 рублей поступало по распоряжению Александра III из Министерства императорского двора.

В знак признания больших заслуг императрицы-матери в деле развития благотворительности в России император Николай II на Пасху 1898 года преподнес Марии Федоровне удивительный пасхальный подарок — драгоценное яйцо работы фирмы «Фаберже», выполненное на сюжет важного для вдовствующей императрицы события — столетнего юбилея Ведомства учреждений императрицы Марии. Яйцо называлось «Пеликан». Птица, разорвавшая себе грудь, чтобы напоить своей кровью птенцов, — древний символ самопожертвования, — была избрана эмблемой благотворительных учреждений Ведомства Императрицы Марии.

Внутри золотого яйца-складня с пеликаном находился «сюрприз» в виде ряда миниатюр с изображениями различных женских благотворительных институтов и воспитательных домов, среди которых были: Смольный институт благородных девиц, Екатерининский институт, Сиротский институт Императора Николая I, Ксенинский институт и др. В деятельности всех вышеперечисленных институтов Мария Федоровна принимала самое активное участие, направляла из личных средств большие суммы денег.

Большую работу проводила Мария Федоровна как глава Российского общества Красного Креста. 24 апреля 1878 года указом императора Александра II она была награждена знаком отличия Красного Креста первой степени за попечение о раненых и больных воинах в период Русско-турецкой войны. В 1900 году ей был вручен диплом Международной выставки Красного Креста в Париже. В годы Русско-японской войны 1904–1905 годов и Первой мировой войны императрица также стояла во главе Российского общества Красного Креста.

Общество было создано на основе «Общества попечения о раненых и больных воинах» в 1867 году стараниями императрицы Марии Александровны. «Содействие во время войны военной администрации в уходе за ранеными и больными воинами и оказание им как врачебного, так и всякого рода вспомоществования» — так говорилось в уставе общества.

Императрица Мария Федоровна стала во главе Российского общества Красного Креста в 1881 году после смерти императрицы Марии Александровны. Председателем Главного управления общества были: генерал-адъютант А. А. Зеленой (до 1874 года), А. К. Баумгартен (с 1874 по 1883 год), фон Кауфман (с 1883 года).

Деятельность Российского Красного Креста во времена царствования императора Александра III была направлена на оказание помощи больным и увечным воинам в мирное время. В задачу общества входила организация помощи людям в случаях, связанных со стихийными бедствиями, землетрясениями, пожарами, эпидемиями, голодом, а также в других случаях, когда была необходима немедленная помощь всем, кто в ней нуждался.

Общество Красного Креста при Александре III открыло целый ряд инвалидных домов, в том числе Вдовий дом для семей погибших солдат и офицеров. В 1882 году в Петербурге был основан Попечительский комитет, задачей которого была организация женского санитарного персонала для оказания помощи больным и раненым. В 1889 году при комитете было создано убежище для престарелых и больных сестер, которое носило имя императора Александра III.

Во время неурожая 1891 года, охватившего 25 губерний России, Российское общество Красного Креста, попечительницей которого была императрица Мария Федоровна, собрало пять миллионов рублей пожертвований. Было организовано 3400 учреждений помощи голодающим. Среди них: ночлежные дома, приюты, столовые, чайные, пекарни и др. Помощь получили 217 тысяч человек.

Во время эпидемий тифа, холеры и цинги, начинавшихся в результате неурожая, в районы, пораженные эпидемиями, были направлены специальные передвижные санитарные отряды, в состав которых входили более семисот сестер милосердия.

В 1899 году в Санкт-Петербурге был создан Комитет Красного Креста по подаче первой помощи пострадавшим от несчастных случаев, были открыты первые станции, ставшие прообразом современной службы «скорой помощи».

Мария Федоровна, еще будучи цесаревной, приняла под свое попечительство учрежденное в 1872 году в Петербурге благотворительное «Общество подания помощи при кораблекрушениях», переименованное позже в «Общество спасения на водах». Это было первое предприятие такого рода в России. Количество различного рода происшествий на воде, в том числе на побережьях Балтийского, Белого, Черного и Каспийского морей, а также на реках и озерах, по официальным данным начала 1870-х годов, ежегодно составляло 5–7 тысяч.

«Близко сердцу моему будет то добро, которое возникающим ныне предприятием будет приносимо человечеству в минуты отчаянной борьбы его со стихией», — сказала Мария Федоровна, принимая на себя руководство обществом.

К 1875 году, с марта по сентябрь, были открыты семь спасательных станций на Балтийском море, по одной на Черном (в Таганроге) и на Каспийском (на Апшеронском полуострове). Три станции были созданы на озерах и реках, в частности в Ярославле, в Екатеринославской губернии, в Петрозаводске. Две спасательные лодки-станции в разгар летних сезонов постоянно дежурили в Киеве на Днепре.

Особое внимание было уделено водам Балтийского моря, где для предупреждения несчастных случаев и оказания помощи экипажам и пассажирам курсировали корабли: «Цесаревич Александр», «Великий князь Константин», боты «Великая княгиня Александра Иосифовна», «Великая княгиня Александра Петровна».

В те годы впервые на спасательных станциях в России стали применяться спасательные принадлежности — круги, спасательные пояса, палки с петлей и другие. За десять лет существования общества (1872–1883) было организовано 1079 спасательных пунктов и спасено 6800 человек. На каналах и реках Петербурга было учреждено 114 спасательных станций.

Из своего личного бюджета Мария Федоровна с 1874-го и в последующие 44 года ежегодно вносила добровольный членский взнос Российскому обществу спасения на водах в размере четырехсот рублей.

Императрица покровительствовала также Женскому патриотическому обществу, Обществу покровительства животным и многим другим.

Из личных средств императрицы Марии Федоровны оказывалась денежная помощь и благотворительным организациям Дании. В архивах сохранились описи, свидетельствующие о размерах этой помощи. Среди подобных организаций были: Приют святой Дагмары, женское благотворительное общество в Копенгагене, общество «Нудела», занимающееся раздачей лекарств бедным, институт диаконис, действовавший при датских церквях и осуществлявший помощь нуждающейся части населения.

Мария Федоровна на протяжении всей своей жизни была шефом Кавалергардского и лейб-гвардии Кирасирского 4-го (впоследствии 2-го), лейб-драгунского Псковского и 32-го лейб-драгунского (впоследствии 11-го Уланского) Чугуевского Ея Императорского Величества полков и Гвардейского экипажа.

Маршал Финляндии Густав Маннергейм, бывший в молодости кавалергардом, вспоминал: «Иногда в зимнее время офицеры кавалергардского полка должны был нести караул в Зимнем дворце. В эти минуты мне казалось, что я прикасаюсь к частичке истории России. Подобные чувства вызывала и историческая военная форма, которую мы должны были носить: мундир из белого сукна с посеребренным воротником с галунами, плотно облегающие лосины, блестящие кожаные сапоги… Поверх мундира надевался красный вицмундир с Андреевскими звездами, вышитыми спереди и сзади. Наряд довершала каска, украшенная двуглавым императорским орлом, которого мы, офицеры, называли мирным именем „голубь“.

Зимний дворец предоставлял офицерам-кавалергардам и более приятное впечатление… раз в году шеф полка императрица Мария Федоровна вместе со своим супругом императором Александром III принимала у себя всех офицеров полка…»

Христианская вера в царской семье

В жизни императора Александра III и императрицы Марии Федоровны религия занимала особое место. Мария Федоровна глубоко прониклась русской православной религией и культурой уже в первые годы замужества. Живя в России, она усвоила дух и обычаи страны. Ее первый жених, великий князь Николай Александрович, в первые месяцы знакомства в письме к отцу написал: «Прошу Бога, чтобы она (Дагмар. — Ю. К.) привязалась к новому своему Отечеству и полюбила его так же горячо, как мы любим нашу милую Родину… Всякий любит свое отечество, но мы, русские, любим его по-своему, теплее и глубже, потому что с этим связано высокое религиозное чувство, которого нет у иностранцев и которым мы справедливо гордимся…»

Высокое религиозное чувство великому князю Николаю Александровичу, так же как и его брату великому князю Александру Александровичу, было привито их матерью — императрицей Марией Александровной. Александр в письмах к жене не раз отмечал, что главное влияние в вопросе духовного и нравственного воспитания на него оказала его мать: «Мама́ постоянно нами занималась, приготовляла к исповеди и говению; своим примером и глубокою христианскою верою приучила нас любить и понимать Христианскую веру, как она сама ее понимала. Благодаря Мама́ мы, все братья и Мари, сделались и остались истинными христианами и полюбили веру и церковь. Сколько бывало разговоров самых разнообразных, задушевных: всегда Мама́ выслушивала спокойно, давала время все высказать и всегда находила, что ответить, успокоить, побранить, одобрить и всегда с возвышенной христианской точки зрения… Всем, всем я обязан Мама́ — и моим характером и тем, что есть!»

Во всем происходящем как Александр Александрович, так и Мария Федоровна видели прежде всего Промысел Божий. «Во всем, что делается на Земле, — писал из Болгарии цесаревич, — есть воля Божия. Господь, без сомнения, ведет судьбы народов к лучшему, а не к худшему, если они, конечно, не заслуживают полного Его гнева. Поэтому да будет воля Господня над Россией, и что ей следует исполнить, и что ей делать, будет указано Самим Господом. Аминь».

Молитва, как очищение души и утверждение лучших благородных помыслов, была постоянным спутником жизни императорской четы.«…Ты не можешь себе представить, — писал цесаревич 30 июня 1879 года во время очередной разлуки с Марией Федоровной, — что я чувствовал, видя эти милые комнаты, где еще так недавно мы жили так счастливо все вместе. Мне вдруг сделалось так грустно, так было все пусто кругом меня, я взошел в спальню и там на коленях горячо молился перед образами за тебя, моя душка, и за милых детей и просил моих дорогих Ан-Папа́ и Ан-Мама́, чтобы они не забывали нас в своих молитвах, как до сих пор нас не забывали и благословляли!..»

Будучи глубоко религиозным человеком, цесаревич уделял большое внимание религиозному воспитанию и необходимости постоянного общения с Богом. В письмах жене он часто затрагивал эту тему. В мае 1877 года, вскоре после начала Русско-турецкой войны, он писал Марии Федоровне из Румынии: «Скажи от меня Ники и Георгию, чтобы они молились за меня; молитва детей всегда приносит счастье родителям, и Господь услышит и примет ее…»

Императрица Мария Федоровна, приняв православие, относилась к религии и религиозным обрядам очень свято и старалась передать это отношение своим детям. В одном из писем мужу из Германии, рассказывая о свадьбе дочери ландграфа Гессенского Елизаветы, она писала: «Невеста была красива и совершенно не смущалась. Мне кажется, что она очень довольна, что покидает отцовский дом. Я пришла бы в отчаяние, если бы мне пришлось выходить замуж таким образом. В этом зале у меня не возникло никаких религиозных чувств. Да, клятва была красивой, но никаких молитв, больше ничего. Я бы после такой церемонии не почувствовала бы и не поверила бы, что вышла замуж».

Религиозные праздники — Рождество и Пасха, бывшие в то время главными праздниками на Руси, торжественно праздновались царской семьей. Праздники объединяли всех русских людей, обращавшихся в эти дни в молитве к Богу.

«Сегодня утром в 11 часов была Заупокойная обедня в крепости (Петропавловском соборе. — Ю. К.). И я горячо молился вместе с тобой у дорогих могил. Чудная была служба, я так люблю Пасхальную службу и Христос Воскресе и прочее пасхальное пение. Погода тоже сегодня отличная, ясная и теплая».

Александр III часто говорил на религиозные темы, в письмах рассказывал о своих впечатлениях от встреч со священнослужителями и верующими. 14 мая 1884 года из Гатчины он сообщал жене: «Утро как всегда и доклады возобновлены. Был с прощанием митрополит Платон, он уезжает к себе в Киев на все лето и очень сожалел, что не мог проститься с тобой. Он подарил мне в воспоминание коронации маленькую губку, которой он обтирал места после миропомазания; губка помешена в серебряный футляр очень милой работы, в виде кубка с крышкой. Это меня очень тронуло со стороны почтенного и милого старика, что он подумал обо мне».

В российских архивах сохранилась записка отца Иоанна Янышева, протоиерея Русской церкви в Висбадене, которая была специально составлена для Дагмар, когда она в 1866 году собиралась в Россию. Записка носит название «Об основных различиях православной и лютеранской церкви».

В царствование Александра III в стране было открыто двадцать пять тысяч церковно-приходских школ и пять тысяч церквей и часовен. Были открыты русские церкви и за рубежом. Как отмечали современники, царь был глубоко религиозно терпимым человеком. Лица, занимавшие при дворе высокие посты, часто были неправославной веры. Так, гофмаршал двора граф Бенкендорф был католиком, а министр двора барон Фредерикс — лютеранином.

«Принес Жаконе (корреспондент французской газеты. — Ю. К.) вырезку из „Times“ от 15 ноября (1889 года — Ю. К.), — читаем мы в дневниках жены генерала от инфантерии, члена Совета министров, министра внутренних дел Е. В. Богдановича, — где пишут, что Государь дал три месяца непрошенного отпуска Победоносцеву. Поводом к этой немилости послужило религиозное гонение так долго бывшего всемогущим прокурора Святейшего синода. Оказывается, что во время пребывания Царя в Копенгагене он получил памфлет Дальтона (протестантский пастор. — Ю. К.), где он пишет, каким гонениям подверглись балтийские лютеране по приказанию Победоносцева. Говорят, он был глубоко возмущен рассказами, каким страданиям подвергаются лютеранские пасторы, высказал это в разговоре с датским двором, и его убеждали там, чтобы гуманнее обращаться со всеми, кто не принадлежит к православной русской церкви. Государь в ту минуту ничего не обещал, но, по-видимому, остался под впечатлением того, что слышал…»

По воспоминаниям великой княгини Ольги Александровны, Рождество и Пасха были самыми памятными днями в году, «это были счастливые семейные торжества». Готовились к Рождеству заранее: развешивали образа в Храме, выбирали подарки для гостей. Понятие «семья» включало не только императора, императрицу и их детей, но также великое множество родственников. К ней принадлежали тысячи слуг, лакеев, придворной челяди, солдат, моряков, членов придворного штата и все, кто имел право доступа во дворец. И всем им полагалось дарить подарки.

В сочельник в 6 часов вечера начинали звонить колокола гатчинской дворцовой церкви, созывая верующих к вечерне. После службы устраивался семейный обед.

Праздничные столы накрывались, как правило, в Арсенальном зале. После обеда все «с нетерпением ждали, пока император не позвонит в колокольчик. И тут, забыв про этикет и всякую чинность, все бросались к дверям банкетного зала. Двери распахивались настежь, и мы оказывались в волшебном царстве. Весь зал был уставлен рождественскими елками, сверкающими разноцветными свечами и увешанными позолоченными и посеребренными фруктами и елочными украшениями. Ничего удивительного! Шесть елок предназначались для семьи, и гораздо больше — для родственников и придворного штата. Возле каждой елки стоял маленький столик, покрытый белой скатертью и уставленный подарками». Кругом царила суматоха и толкотня, но, как вспоминает великая княгиня Ольга Александровна, даже императрица Мария Федоровна терпеливо переносила беспорядок, царивший повсюду.

«После веселых минут, проведенных в банкетном зале, пили чай, пели традиционные песни. Елки убирали через три дня. Этим занимались сами дети. В банкетный зал приходили слуги вместе со своими семьями, а царские дети, вооруженные ножницами, взбирались на стремянки и снимали с елей все до последнего украшения. Все изящные, похожие на тюльпаны, подсвечники и великолепные украшения, многие из которых были изготовлены Боленом и Пето, раздавались слугам. До чего же они были счастливы, до чего же были счастливы и мы, доставив им такую радость».

Рождественские подарки обходились императорской семье довольно дорого. В списках, составленных в канцелярии министра императорского двора, числились как родственники (русские и зарубежные), так и вся прислуга, солдаты и матросы, служившие при дворе. Это было несколько тысяч имен. На всех карточках, прикрепленных к подаркам, стояли собственные подписи императорской четы.

Царские дети получали в качестве подарков книги, игрушки, садовые инструменты, родственники и близкие друзья — драгоценности, а все остальные — изделия из серебра, фарфора или стекла.

Великая княгиня Ольга Александровна с большой теплотой вспоминала те далекие рождественские праздники в Гатчине. «Подарок, который я всегда дарила Папа́, — вспоминала она, — был изделием моих собственных рук: это были мягкие красные туфли, вышитые белыми крестиками. Мне было так приятно видеть их на нем».

Пасха была самым важным религиозным праздником. «Ее праздновали, — вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, — особенно радостно, потому что ей предшествовали семь недель строгого воздержания — не только от употребления в пищу мяса, масла, сыра и молока, но и от всяческих развлечений… Не устраивались ни балы, ни концерты, ни свадьбы. Период этот назывался Великий пост, что очень точно определяло его значение».

Полковник В. К. Олленгрэн, друг детства Николая II, мать которого была фрейлиной Марии Федоровны, в своих воспоминаниях рассказывает, как, будучи детьми, он с Ники накануне пасхальных дней в Гатчине вместе с дворцовой девушкой Аннушкой вместе красили пасхальные яйца.

«Вся мамина квартира пропахла луком, так что Ники даже осведомился: „Чего это так в глаза стреляет?“ Но когда он увидел, как обыкновенное белое яйцо, опущенное в миску, делается сначала бурым, а потом — красным, удивлению его не было границ. Аннушка, добрая девка, снизошла к нашим мольбам, засучила нам троим рукава, завесила грудь каждому какими-то старыми фартуками и научила искусству краски. И когда изумленный Ники увидел, как опущенное им в миску яичко выкрасилось, он покраснел от радости и изумления и воскликнул: „Это я подарю мамочке!“…

…Во время христосования отец Ники вдруг потянул носом и спросил: „Что-то ты, брат, луком пахнешь, а?“ И тут заметил его неоттертые руки. „А ну ты, Жорж? Ты, Володя?“ Понюхал всех. От всех несло луком. „В чем дело?“ Мать со слезами объяснила происшествие. Александр Александрович расхохотался на весь дворец. „Так вы малярами стали? Молодцы! А где же ваша работа?“ Мы бросились в опочивальню и принесли свои узелки. „Вот это папе, это маме, это — дедушке“. Александр Александрович развел руками. „Вот это — молодцы, это — молодцы! Хвалю. Лучше всякого завода. Кто научил?“ — „Аннушка“. — „Шаль Аннушке! И пятьдесят рублей денег. А вам по двугривенному. Сколько лет живу на свете — не знал, что из лука можно гнать краску!“ И через несколько минут после его ухода нам принесли по новенькому двугривенному».

Начиная с Вербного воскресенья дети посещали церковь утром и вечером. Некоторое послабление дисциплины приносила Великая суббота… Заутреня, торжественная субботняя служба, являлась наиболее важной. Все присутствовавшие на ней были одеты как для важного дворцового приема. Служба длилась в течение трех часов.

«Я не помню, чтобы мы чувствовали усталость, зато хорошо помню, с каким нетерпением мы ждали, затаив дыхание, первый торжествующий возглас „Христос Воскресе“, который затем подхватывали императорские хоры…

После возгласа „Христос Воскресе!“, на который присутствующие отвечали „Воистину Воскресе!“, разом исчезали заботы и тревоги, разочарования и беды. У всех стоящих в храме — в руках зажженные свечи. Всех охватывает радостное чувство. Долгий пост окончен, и царские дети бегут в банкетный зал, где ждут их всякие вкусные вещи, к которым им запрещено было притрагиваться с самой Масленицы. Начинается разговенье. По пути мы ежеминутно останавливались, чтобы похристосоваться с дворецкими, лакеями, солдатами, служанками и всеми, кто нам встречался», — вспоминала Ольга Александровна.

Александр III в своих письмах жене всегда делился своими впечатлениями от церковных служб. Особенно нравились ему пасхальные службы.

Светлое Христово Воскресенье было тяжелым трудовым днем для императора и императрицы и всей царской семьи. С утра в одном из самых прекрасных залов Большого Гатчинского дворца устраивался большой прием. К императору и императрице длинной вереницей подходили для христосования все обитатели Гатчинского дворца, и каждый получал свое пасхальное яйцо, изготовленное из фарфора, малахита или яшмы. Как правило, христосование продолжалось несколько дней, в нем принимали участие дворцовая комнатная прислуга, камер- и гоф-фурьеры, скороходы, «арабы», чины императорской охоты и конюшенного ведомства, городовые, ловчие, сторожа, садовники, матросы и многие другие. Царские дети охотно христосовались со всеми. «Особенно, — вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, — мне нравилось стоять рядом с Папа́, когда наступала очередь христосоваться с детьми — певчими из церковного хора. Некоторые из них были совсем крошками, и лакеям приходилось их поднимать и ставить на стул. Не мог же мой отец наклоняться по нескольку раз в минуту, чтобы поцеловать малышей».

Христосование, важная часть пасхальных празднеств, всегда строго соблюдалось. В письмах царя к Николаю Александровичу не раз говорилось о пасхальных ритуалах. Из письма цесаревича Николая Александровича императору Александру III на Пасху 1885 года: «Мой милый, милый Папа́. Все яйца, которые ты мне поручил дать известным лицам, розданы; но все-таки там еще нужно 2 больших яйца и 6 малых. Я могу наверно сказать, что ничего пока не перепутал».

28 марта 1885 года император писал цесаревичу: «Спасибо тебе, милый Ники, за твое письмо и отчет о христосовании с Гатчинскими жителями. Завидую страшно вам, что вы наслаждаетесь в милой Гатчине. Сегодня в 2 часа я христосовался с Павловским караулом, который стоял в Аничкове в ночь на Пасху, а потом был смотр новобранцам на обоих дворах Аничкова, который продолжался 1 ½ часа. Всего новобранцев было 4979 человек». «Посылаю тебе, милый Ники, еще 11 яиц больших, малых у меня больше нет. Не понимаю, как мы так дурно считали, что не хватило всем; значит яиц было не 51, а 43, иначе вышло бы верно», — писал Александр III сыну в другом письме.

Пасхальные традиции чтили в царской семье и после ухода из жизни императора Александра III. Из дневника императрицы за 1915 год: «Прекрасный Пасхальный день! Приняла 426 человек, всем раздавала яйца. Моим дамам и господам я дала маленькие подарки с моим вензелем».

С 1885 года в царской семье традиционными пасхальными подарками стали пасхальные яйца, выполненные ювелиром К. Фаберже. Первым таким подарком было пасхальное яйцо «Курочка», подаренное Александром III Марии Федоровне на Пасху в 1885 году. В яйце находился сюрприз в виде пестрой курочки, внутри которой были помещены миниатюрная корона и сделанное из рубина яичко. Яйцо было изготовлено из золота и украшено белой эмалью. За этот удивительный подарок К. Фаберже получил от государя почетное звание императорского ювелира. В том же году ему было присвоено звание поставщика императорского двора. Последним пасхальным подарком Александра III Марии Федоровне, выполненным в мастерской К. Фаберже мастером М. Перчиным в 1884 году, явилось яйцо «Ренессанс» — прекрасный образец русского ювелирного искусства.

В Гатчине всегда торжественно отмечались и другие церковные праздники. Так, в 1881 году, как свидетельствуют источники, был торжественно отмечен праздник Богоявления. Крестным ходом верующие прошли на «Иордань» — место водосвятия под открытым небом — к Серебряному озеру. По пути к озеру шпалерами были выставлены войска. В том же году, согласно источникам, праздник Преполовения (середина между Пасхой и Пятидесятницей) совпал с днем рождения наследника престола Николая Александровича (6 мая по старому стилю). На Серебряном озере в Гатчине, напротив грота Эхо, по этому случаю был отслужен водосвятный молебен.

Каждый год в Гатчине торжественно отмечался день перенесения христианских святынь с острова Мальта. История этих, как их называют, «мальтийских святынь», которые были представлены рукой святого Иоанна Предтечи, Филермской иконой и частью Святого Животворящего Креста Господня, восходит к временам императора Павла I.

После утверждения в 1845 году Николаем I нового градостроительного плана Гатчины, которая с 1840 года была штаб-квартирой императора во время ежегодных военных маневров, началось строительство нового храма. Архитектором его был Роман Иванович Кузьмин (1810–1867). Собор получил имя небесного покровителя основателя Гатчины святого апостола Павла. Он был заложен 17 октября 1846 года, освящен митрополитом Никанором (Клементьевским) 29 июля 1852 года. На строительство были отпущены деньги из государственной казны. Собор Святого апостола Павла стал с тех пор жемчужиной Гатчины. Для церемонии освящения Павловского собора в Гатчину из Санкт-Петербурга из церкви Зимнего дворца были доставлены «мальтийские святыни».

Осенью 1852 года храм посетил император Николай I. По его указанию храм Святого Павла становится местом ежегодных празднеств.

Накануне 11 октября святыни доставлялись из Зимнего дворца в гатчинскую дворцовую церковь. Здесь совершалось всенощное бдение, а в самый день праздника — ранняя литургия. Затем крестным ходом святыни переносились на поклонение в Павловский собор. Поклониться святыням верующие приходили со всех окрестных сельских приходов, было много богомольцев из Петербурга, а также из российских губерний. Святыни оставались в Павловском соборе до праздника Казанской Божьей Матери, а затем их снова увозили в Санкт-Петербург.

9 мая в Гатчине также ежегодно отмечался праздник лейб-гвардии Кирасирского полка. С 1733 года шефами Кирасирского полка по традиции были российские императрицы, в том числе и императрица Мария Федоровна.

Осенью 1883 года Гатчину посетил патриарх Иерусалимский Никодим в сопровождении Святогорской депутации. Состоялся прием у государя, а затем высокая депутация была принята императрицей Марией Федоровной и наследником Николаем.

Глубоко почиталась в царской семье икона Богоматери Феодоровской, так как с ней было связано такое важное историческое событие, как избрание на царство в 1613 году Михаила Федоровича Романова. В те времена в Ипатьевский монастырь близ Костромы, где жил тогда юный Михаил с матерью, старицей Марфой, из Москвы прибыло посольство с Владимирской иконой Божьей Матери и иконой московских чудотворцев. Костромское духовенство явилось с Феодоровской иконой к Марфе, которая не хотела отпускать сына, и велело покориться ради Богоматери. Марфа упала на колени перед иконой и молвила: «Да будет воля Твоя, Владычица! В Твои руки передаю сына моего. Наставь его на путь истинный, на благо себе и Отечеству!» Так был избран первый царь из династии Романовых, и с тех пор образ Феодоровской иконы был особо почитаем русским царствующим домом.

Празднование в честь иконы совершалось дважды: 16 (29) августа — в день ее явления князю Василию Костромскому и 14 (27) марта — в память провозглашения на царство Михаила Федоровича Романова.

Посещая церковь, Александр III, по свидетельству С. Д. Шереметева, «…становился так, что его заслонял занавес перегородки. Но со стороны его было видно. Стоял он сосредоточенно. Никогда ни с кем не разговаривая, становился на колени, когда пели „Отче наш“ и диакон возглашал: „Со страхом Божьим!“, и священник: „Всегда ныне и присно“. Неизменно крестился большим крестом, когда диакон читал прошение: „Заступи, спаси и помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию“. Умилителен был день причастия, когда Государь со всею семьею, со всем домом и прислугою, с кучерами, с старыми солдатами и с народом подходил к Св. Тайнам. Это бывало в церкви Аничкова дворца. В Гатчине помню я, как он каждое воскресенье отдавал просфору дежурному вестовому.

Как дорожил он службою Страстной седьмицы и как любил вообще обрядность, символизм нашей православной церкви, красоту которой понимал, видя в ней глубокую и возвышенную поэзию…».

Александр III и Мария Федоровна, будучи музыкальными натурами, очень любили церковную музыку, особенно Бортнянского и Львова. «Херувимскую» Львова царь заказал для пения во время коронации.

По распоряжению царя маленьким певчим церкви впервые был предоставлен Английский дворец в Петергофе. Царская чета часто навещала юных певчих, заботилась о их благополучии, дарила подарки. «Он (Александр III. — Ю. К.), — пишет в своих воспоминаниях С. Д. Шереметев, — представил впервые маленьким певчим Английский дворец в Петергофе, нередко навещал их, заботился об их гигиене, разговаривал с мальчиками, посылал их купаться или ловить рыбу, поощрял их за пение и давал подарки».

Посещение святых мест Александр III считал важным и необходимым. 11 июля 1891 года он писал сыну во время его поездки на Восток: «Когда будешь на обратном пути в Москве, то устрой так, чтобы можно было бы тебе поехать на несколько часов в Троицкую Серг[иевскую] Лавру, это я нахожу весьма желательным и достойно закончит твое долгое и утомительное путешествие».

Все письма императрицы содержат обращения к Богу, у которого она постоянно просит благословения семье, мужу, детям: «Сегодня все мои мысли находятся исключительно рядом с тобой. С самыми нежными любовью и молитвами я прошу, чтобы Господь посылал тебе Свое Благословение всегда и во всем, освещая твой путь и помогая тебе самую трудную цель сделать более легкой, мой дорогой и любимый Саша»; «Обнимаю тебя от всего сердца, мой любимый Саша, и прошу Бога благословить тебя и дорогих детей. Твоя на всю жизнь. Твоя верная и преданная Минни», — писала она мужу.

«…15 мая 1894 г. Да озарит тебя Господь своим благословением и будет помогать тебе всегда и во всем. Пусть Он даст тебе силы и здоровье, чтобы ты смог еще много-много лет осуществлять то большое дело, к которому Он тебя призвал, во имя процветания и славы нашей дорогой России и счастья нас всех и прежде всего твоего. Такова моя усердная молитва, с которой я каждый день обращаюсь к милосердному Богу».

Рассказывая о своем пребывании у сына Георгия в Абастумане, Мария Федоровна замечала: «Вчера утром мы не выходили на прогулку, потому что в маленькой прелестной церкви, наполненной воспоминаниями, была обедня. Я была счастлива быть вместе с Георгием, ведь девять месяцев мы не были с ним вместе на обедне, и мне было так приятно, что не пришлось упоминать его имени в молитве о сыновьях, которых нет рядом, потому что один из них стоял рядом со мной. Я поблагодарила Всевышнего за то, что он мне доставил такую радость».

Когда Мария Федоровна посещала родную Данию и вместе со своими родственниками приходила в Слоткиркен — дворцовую лютеранскую церковь, находившуюся у Кристиансборга, она вынуждена была оставаться позади, когда ее родные шли к алтарю, так как, приняв православие, уже не могла участвовать в церковной церемонии «вхождение в алтарь». Об этом, в частности, свидетельствует запись в ее дневнике, датированная 16 марта 1902 года: «В первую половину дня пришла ко мне Софи Бенкендорф. К часу дня мы поехали в Слоткиркен, где Папа́ и вся семья пошли к алтарю, а я и Мария сидели сзади, что было всегда трудно. Все было как всегда торжественно и прекрасно».

Все дети царской четы с ранних лет посещали церковь, хорошо знали молитвы и все церковные ритуалы. Как свидетельствовал полковник В. К. Олленгрэн,

«в Ники было что-то от ученика духовного училища: он любил зажигать и расставлять свечи перед иконами и тщательно следил за их сгоранием… Заветным его желанием было облачиться в золотой стихарик, стоять около священника посредине церкви и во время елеопомазания держать священный стаканчик. Ники недурно знал чин служб, был музыкален и умел тактично и корректно подтягивать хору. У него была музыкальная память, и в спальной очень часто мы повторяли и „Хвалите“ с басовыми раскатами, и „Аллилуйя“, и особенно — „Ангельские силы на гробе Твоем“. Если я начинал врать в своей вторе, Ники с регентской суровостью, не покидая тона, всегда сурово говорил: „Не туда едешь!“ …Он так любил изображение Божией Матери, эту нежность руки, объявшей Младенца, и всегда завидовал брату, что его зовут Георгием, потому что у него такой красивый святой, убивающий змея и спасающий царскую дочь… В Пятницу был вынос Плащаницы, на котором мы обязательно присутствовали. Чин выноса, торжественный и скорбный, поражал воображение Ники, он на весь день делался скорбным и подаатенным и все просил [мою] маму рассказывать, как злые первосвященники замучили доброго Спасителя. Глазенки его наливались слезами, и он часто говаривал, сжимая кулаки: „Эх, не было меня тогда там, я бы показал им!“ И ночью, оставшись втроем в опочивальне, мы разрабатывали планы спасения Христа. Особенно Ники ненавидел Пилата, который мог спасти Его и не спас».

Иностранные гости, попадавшие в Россию, отмечали, что русские церкви с их завораживающим колокольным звоном производят чарующее впечатление. Известный норвежский писатель Кнут Гамсун писал: «В Москве четыреста пятьдесят церквей и часовен, и, когда на всех колокольнях звонят колокола, кажется, будто над этим миллионным городом содрогается воздух. С Кремлевского холма открывается великолепный вид. Я и представить себе не мог, что на земле есть такой город: куда ни глянь, повсюду зеленые, красные и золотые шпили и купола. Это золото и небесная синь затмевают все, что могло нарисовать мое воображение. Мы стоим у памятника императору Александру II и, опершись о перила, смотрим окрест, нам сейчас не до разговоров, и глаза наши невольно увлажняются».

Сердечный союз

Нежные сердечные отношения сложились между Александром Александровичем и Марией Федоровной уже в первые годы их супружеской жизни. С годами они переросли в прочный семейный союз, основанный на глубокой любви и уважении друг друга. Современники, знавшие царственную пару, высоко оценивали каждого из них.

И. С. Тургенев в одной из своих статей писал: «…они образовали супружество примерное и удивительное по согласию и постоянству привязанности».

Мария Федоровна, нежно любившая своего мужа, ласково называла его в письмах «мой ангел Саша», «ангел моего сердца», «радость дней моих», она подписывала письма: «Твоя любящая жена», «Твой верный друг», «Твоя жена и друг». «Несмотря на то, что я довольна, что нахожусь здесь рядом с Георгием, — писала императрица мужу из Абастумана в июне 1892 года, — мне очень грустно и уныло без тебя. Я не могу тебе этого описать, я не могу здесь ничем наслаждаться! Если бы ты только мог приехать вместе со мною, все было бы по-другому, была бы только радость, все в розовом свете! Без тебя я сама не своя и ничего не хочу…»

Мария Федоровна всегда отвечала на письма мужа очень аккуратно, с чувством глубокой любви и сердечностью. Вот несколько выдержек из ее писем.

5 июня 1891 года: «Вчера я с огромной радостью получила твое дорогое письмо, оно меня сделало совершенно счастливой. От всего моего сердца благодарю тебя за каждое живое ласковое слово! Мои мысли постоянно рядом с тобой, мой любимый Саша, чего бы я только ни сделала, чтобы ты оказался рядом со мною сейчас. Мне тебя так не хватает, вдали от тебя я никогда не бываю спокойною, даже несмотря на радость быть рядом с Георгием, я страдаю и грущу, я жду нашего свидания с тобой с таким нетерпением!»

19 апреля 1892 года:

«Ты даже не можешь себе представить, как мне не хватало твоих писем на протяжении такого долгого времени! Ты только подумай, мы расстались уже 12 дней назад, и только вчера я получила твое письмо. И вообще, расстояние, разделяющее нас, такое огромное, что я чувствую себя здесь на краю света! Весь день я думаю о тебе с грустью и настоящей тоской. Мне тебя страшно не хватает. А мысль о том, что ты сейчас так одинок и печален в Гатчине, буквально всю меня переворачивает. Я не могу тебе этого описать. Она мне омрачает всю радость моего пребывания рядом с Георгием. Я, находясь здесь, чувствую каждое мгновение твоего одиночества и затворничества там…»

Как свидетельствовали современники, императрица Мария Федоровна в дела мужа не вмешивалась. Ни в одном из ее писем мы не найдем никаких советов, касающихся дел государственных. Генерал Н. А. Епанчин в своих воспоминаниях пишет, что, со своей стороны, император Александр III сам не допускал вмешательства императрицы в государственные и служебные дела. В качестве доказательства он приводит следующий эпизод. Однажды великий князь Николай Николаевич, занимавший тогда пост главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, приказал арестовать нескольких кавалергардских офицеров за то, что на похоронах помощника главнокомандующего генерал-адъютанта Бистрома те отлучились на некоторое время в ближайший ресторан. В тот же день в Аничковом дворце был танцевальный вечер. Офицеры были в числе приглашенных, но явиться, естественно, не могли, так как были под арестом. Императрица Мария Федоровна, бывшая шефом Кавалергардского полка, стала просить Николая Николаевича освободить арестованных. «Эта просьба, — пишет Н. А. Епанчин, — была совершенно незаконная, так как великий князь, согласно дисциплинарному уставу, не имел права отменить наложенное им взыскание. Великий князь, со свойственной ему почтительностью, доложил императрице о невозможности исполнить ее просьбу. Государь услыхал их разговор, подошел к ним и сказал: „Сколько раз говорил тебе, не вмешивайся в дела; дядя поступил совершенно правильно, и взыскания не следует отменять“».

Хотя Мария Федоровна в государственные дела мужа не вмешивалась, но, однако, всегда оставалась главным советчиком мужа.

Находясь с женой в разлуке, Александр III также часто и подробно писал жене. В письмах он делился с ней своими самыми сокровенными мыслями, что особенно волновали его ум и душу.

Марию Федоровну всегда интересовало все, что происходило в императорском доме и королевских семьях Европы, в родстве с которыми она состояла. Когда в мае 1884 года императрица находилась в Румпенхайме, на западе Германии, в родовом имении своей матери, она подробно рассказывала мужу в письмах о всех событиях, свидетельницей которых являлась.

11 (23) мая: «Как ты понимаешь, моя радость при виде всех моих любимых близких была безграничной. Все были довольны и в добром здравии… Дворец прекрасен, но в нем есть лишь парадные комнаты, поэтому жить в нем неуютно… Несмотря на то, что мы здесь платим за все сами, питаемся плохо, получаем мало еды. Оболенский даже утверждает, что, поднимаясь из-за стола, приходится задавать себе вопрос, куда бы пойти ужинать».

15 (27) мая: «В понедельник после кофе у нас еще были визиты. Молодой Великий Наследник принц Бадена явился к нам и оставил очень хорошее впечатление. Сначала он был немного чопорным, но через какое-то время расслабился. Мы отправились в сад, куда прибыли дядя Александр, его жена и дочь. Ко мне подошел Сандро после того, как его отец сказал, что его сын хочет что-то объяснить. Он сказал мне скромно и смущенно, что он хочет меня попросить, чтобы я передала тебе, что несмотря на то, что про него самого говорят, он заявляет, что его отношение к твоей персоне было и остается неизменным. На это я ему ответила, что он делал большую ошибку, отделяя тебя как личность от твоей политики и что на самом деле это единое целое».

16 (28) мая Мария Федоровна сообщала о своем визите к императрице Августе: «У Императрицы Великий Принц Бадена встретил нас на пороге со своим младшим сыном. Он проводил нас к Императрице, которая приняла нас прекрасно, совсем не официально. Я нашла ее гораздо лучше, чем представляла по описаниям. Нам подали великолепный обед, и я съела все, как будто не ела 15 дней. Императрица сидела между Аликс и Вальдемаром и все время разговаривала. Она была такой любезною и хорошею. После обеда она нам представила свою свиту, а мы ей своих сопровождающих…»

21 мая (2 июня) 1884 года императрица рассказывает о посещении дяди Фрити Глинденбургского: «Мы нашли его очень больным и изменившимся. Он едва мог говорить. На меня это произвело такое удручающее впечатление, что я не могу этого забыть. Меня это просто потрясло! Он приехал встречать нас на вокзал и в экипаже все время плакал, бедный! Мы пробыли у него час… Он просил меня поблагодарить тебя еще раз за святого Андрея. Он так счастлив. Бедняга настоял на том, чтобы опять ехать с нами на вокзал. А когда я сказала, чтобы он не делал этого и не причинял себе вреда, он ответил: да ничего страшного, чем скорее я умру, тем лучше, я должен был уже давно умереть. Несчастный парализован, на одну сторону искривился, одна рука почти не сгибается, а нога не слушается. Какое ужасное существование для человека, который всегда был самой жизнью и радостью».

Будучи жизнерадостной и темпераментной по натуре, Мария Федоровна любила спорт — особенно конный. Граф С. Д. Шереметев вспоминал: «Цесаревна наслаждалась верхом, скакала через рвы и канавы, брала препятствия, с трудом за нею угонялись… на лошади она в своей стихии и охотно этим щеголяет».

Когда зимой на придворном катке в Таврическом саду Санкт-Петербурга устраивались катания на коньках и на санях с гор, императрица Мария Федоровна была первой в этих видах спорта. Она нисколько не смущалась, если приходилось потерпеть иногда крушение. Историк П. Н. Ардышев в «Петербургском дневнике» рассказывает: «Раз каталась она под руку с гр. Олсуфьевым. На бегу последний хотел изловчиться, чтобы поднять какую-то оброненную императрицей вещь, но потерял равновесие и со всего размаху шлепнулся об лед, увлекая за собой и свою спутницу. Императрица смеялась самая первая и больше всех своему приключению. Не плакать же было в самом деле…»

Об «отчаянности» Марии Федоровны ходили легенды. В молодости она любила делать «колесо». Занимаясь гимнастикой и отличаясь большой физической ловкостью, она, живя в Гатчине, любила проделывать такую штуку. Из своей комнаты в третьем этаже спускалась из окна по веревке — до второго этажа, где как раз под ее помещением было помещение императора. Спустившись на веревке до уровня окна второго этажа, она сильно отталкивалась от стены и с размаху влетала в окно кабинета своего мужа…

С годами юношескую непосредственность заменила светская сдержанность. Врожденное чувство такта помогало Марии Федоровне сглаживать острые углы в отношениях с членами императорской семьи.

В отличие от мужа Мария Федоровна очень любила балы. Она прекрасно танцевала и могла до полуночи без устали вальсировать и вести светские беседы. Александр Александрович, напротив, не любил светского общества, и поэтому императрица приняла на себя заботы о соблюдении старинных придворных традиций. В одном из писем матери от 23 января (4 февраля) 1883 года она подробно описывала бал, на котором «должна была принимать огромное количество дам в то время, когда другие танцевали».«…Я вернулась опять в танцевальный зал только к мазурке, которую танцевала с Рихтером. Потом мы ужинали с послами. На мне было розовое платье, украшенное спереди серебряными и темными цветами, сзади был шлейф, а талия была украшена розовыми перьями, на голове большая алмазная диадема с перьями, на шее большое алмазное ожерелье, которое надевали, когда выходили замуж, и которое принадлежит короне Империи…»

Из письма цесаревны Марии Федоровны матери от 27 января 1883 года: «Вчера вечером мы были на бале-маскараде у Владимира (великий князь Владимир Александрович. — Ю. К.). Это был самый красивый бал, который ты только можешь себе представить. Все были одеты в старинные русские костюмы, украшенные драгоценными камнями, богатство самых красивых материй, жемчуга и алмазы, так что было действительно удивительно. Саша не хотел надевать костюм и пришел в форме. На мне был очень красивый, но очень неудобный костюм. Он был очень тяжелый, такой, что я не могла танцевать в нем».

Царские сановники в своих дневниках отмечали большую разницу в отношении царственных супругов к балам и танцам и часто с осуждением писали об этом пристрастии императрицы. Так, у государственного секретаря А. А. Половцова можно встретить следующие записи: «4 февраля. 1883 г. Пятница… В 3 ½ час., когда, несмотря на настояние государя, императрица продолжает танцевать, то государь посылает одного из танцоров с приказанием музыкантам кончить; музыканты уходят один за другим так, что под конец играет лишь одна скрипка и барабан…»; «31 января. 1886 г. Пятница… Государь оставался на бале у графини Стенбок лишь несколько минут, императрица, напротив, танцевала до упаду и осталась ужинать…»

24 января 1888 года в Зимнем дворце был дан знаменитый «Зеленый» («Изумрудный») бал, на котором туалеты придворных дам украшали прекрасные изумруды. 26 января 1889 года в Аничковом дворце состоялся бал, получивший название «Черный» по причине неожиданной гибели австрийского кронпринца Рудольфа. Объявленный бал должен был быть отменен, но императрица Мария Федоровна распорядилась не отменять бала, но прибыть на него во всем черном. Один из современников отмечал, что «черные вырезанные платья, черные веера, черные по локоть перчатки, черные башмаки создавали волнующее шлейфное черное море. Ярко отсвечивающиеся черные бриллианты и жемчуг придворных дам на черном атласе, шелке и тюле были великолепны». Брат императрицы Александры Федоровны Эрнст Людвиг вспоминал: «В белом зале с красными гардинами и стульями пестрели только мундиры. Зрелище было странное, но совершенно захватывающее».

В одном из своих писем сыну Николаю Александр III не без юмора рассказывал о большом январском бале 1891 года: «Большой бал в Николаевской зале прошел благополучно, было более народу, чем когда-либо; приехало на бал более 2200 человек, и к ужину пришлось ставить запасные столы. Наш оркестр играл дивно в полном составе 106 человек и произвел эффект. Много молодежи из вновь произведенных офицеров и много дебютанток. Ира (И. И. Воронцова-Дашкова. — Ю. К.) и Ольга Долгорукова были в первый раз на большом балу. Падений, слава Богу, не было, но во время вальса вылетела на середину залы большая юбка!»

Начиная с Нового года и до Прощеного воскресенья балы устраивались регулярно. Были так называемые «Белые» балы — для молодых девушек, впервые выходивших в свет, и «Розовые» балы для молодоженов. Начиная же с Чистого понедельника и до самой Пасхи ни о каких балах речи уже не шло. Все балы и увеселения прекращались.

Царская семья

Супружеская жизнь Марии Федоровны и Александра III была в целом счастливой. Художник Александр Бенуа, неоднократно встречавшийся с августейшей парой, писал: «Отношения супругов между собой, их взаимное внимание также не содержало в себе ничего царственного. Для всех было очевидно, что оба все еще полны тех же нежных чувств, которыми они возгорелись четверть века назад».

Душевное благородство, скромность и простота — главные черты, которые отличали обоих супругов.

Граф С. Шереметев вспоминал: «Вошли дети, и Государь встал. Императрица все время молчала… Во время разговора Государь был до того прост, что казалось даже смешным, как это люди рассуждают так с Царем и он с ними. Так говорить можно, сидя в глухой деревне, о том, что делается в столице, скорбя о том, что делается».

Чарльз Осипович Хис — английский дворянин, выпускник Кембриджа, приехавший в Россию еще до Крымской войны и ставший вначале преподавателем Императорского Александровского лицея и Морской академии, а позже — учителем английского языка царских детей и наставником цесаревича Николая, по словам Александра Бенуа, «буквально обожал своих суверенов, видя именно в этой их простоте свидетельство их душевного благородства, их искренности и всего того, что ему было особенно по душе».

Придворная жизнь представлялась лицам, окружавшим царскую семью, теперь другой, вызывавшей удивление и глубокое уважение. «Через Альбера (Альбер Бенуа — брат Александра Бенуа. — Ю. К.) наша семья лучше знакомилась с жизнью при дворе, не столько с тамошними сплетнями и интригами, сколько и с настроениями, которые царили в непосредственном окружении Александра III. И нужно признать, что это придворная жизнь, имевшая столь мало общего с традиционными представлениями о всяком дворе, представлялась нам как нечто весьма привлекательное в своей простоте».

Все, кто был близок к царской семье, рассказывали об особой душевной близости царя к своим няням, а также воспитателям и преподавателям. Полковник В. Я. Олленгрэн, хорошо знавший царскую чету, вспоминал: «Большую радость и удовольствие доставлял нам приезд во дворец четырех нянек-кормилец, пестовавших и самого отца, и его детей… Все Романовы, у которых были русские мамки, говорили по-русски с простонародным налетом. Так говорил и Александр Третий. Если он не следил за собой, то в его интонациях, как я понял впоследствии, было что-то от варламовской раскатистости. И я сам не раз слышал его „чивой-то“. Выбирались мамки из истовых крестьянских семей и по окончании своей миссии отправлялись обратно в свои деревни: но имели право приезда во дворец, во-первых, в день Ангела своего питомца, а во-вторых, к празднику Пасхи и на елку, в день Рождества… Александр Третий твердо знал, что его мамка любит мамуровую пастилу, и специально заказывал ее на фабрике Блигкена и Робинсона. На Рождестве мамки обязаны были разыскивать свои подарки. И так как мамка Александра была старенькая и дряхленькая, то под дерево лез сам Александр с сигарой и раз чуть не устроил пожара. Эта нянька всегда старалась говорить на „вы“, но скоро съезжала на „ты“. У нее с ним были свои „секреты“. И для них они усаживались на красный диван, разговаривали шепотом и иногда явно переругивались… Всех этих нянек поставляла ко двору деревня, находившаяся около Ропши. Каждой кормилице полагалось: постройка избы в деревне, отличное жалованье и единовременное пособие по окончании службы».

Александр Александрович сам хоронил своих нянек, воспитателей и педагогов. Известный юрист, поэт и литератор С. Андриевский, написавший после смерти Александра III так называемую «Книгу о смерти», свидетельствовал: «Мне вспоминается его тучная, мешковитая фигура на многих погребальных процессиях, случавшихся в царской семье за время его правления. Он всегда шел за гробом впереди всех, сосредоточенный, спокойный, массивный и простой…»

5 марта 1891 года Александр Александрович в письме сыну Николаю Александровичу в Коломбо, сообщая о смерти своей няни-англичанки, писал: «Масленица прошла бойко, и балов было много, молодежь веселилась, да и не только одна молодежь, но мне было не весело и тяжко! Как раз в день моего рождения умерла бедная старушка Кити (Екатерина Ивановна Струтон — англичанка, няня Александра III. — Ю. К.), проживши в нашем доме 46 лет, из которых 22 года подряд нянчила нас шестерых. Нам всем братьям было очень грустно, и мы проводили ее до Зимнего Дворца в Английскую церковь, а потом поехали на Смоленское кладбище, где ее и схоронили!»

25 апреля 1891 года он писал сыну: «…Мы же здесь положительно не выходим из грусти и печальных церемоний. В ночь на Пасху скончался наш милейший и добрейший В. В. Зиновьев (генерал-адъютант, заведующий Конторой августейших детей их Императорских Величеств. — Ю. К.) после 22-летней службы при нас; так жаль и грустно и столько хороших и дорогих воспоминаний уходит с ним в могилу!»

Высокие моральные качества отец и мать сумели привить всем своим детям. Придворные лица, художники, писатели, политические деятели, посещавшие царские дворцы и общавшиеся с царскими детьми отмечали их необыкновенное благородство и простоту. Так, бывший военный министр Николая II, генерал А. Н. Куропаткин говорил, что главной чертой характера великой княжны Ольги Александровны было «желание делать добро простым людям; чистота душевная, изумительная. Приходя в соприкосновение с внутренним миром этой натуры, чувствуешь, что и сам становишься лучше».

Художник М. Нестеров, посетивший Аничков дворец с абастумановскими пейзажами, исполненными им для церкви Благоверного князя Александра Невского, построенной при жизни великого князя Георгия Александровича в Грузии, вспоминал: «Прошло несколько минут, и прямо из двери появилась Императрица, как всегда, приветливая, ровная. С ней вошла Великая княжна Ольга Александровна, в простеньком домашнем светлом платье… Когда все было показано, Императрица и Великая княжна выразили желание посмотреть кое-что вторично, и вот тут меня удивила и тронула Великая княжна: она так мило и просто стала помогать мне, ползая по ковру, отыскивать нужные эскизы, быстро разбираясь в массе их (их было более пятидесяти). Эта простота была такая неподдельная, живая, и в ней было столько хорошей молодости, что я и сам, казалось, перестал чувствовать, где я, и вся моя официозность куда-то исчезла».

Как видно из переписки, царственная чета всегда близко к сердцу принимала не только свои семейные горести и печали. Неожиданная гибель невинных людей всегда трогала их сердца и вызывала глубокое чувство сострадания. «До того нас всех поразила смерть бедного Сережи Лейхтенбергского, — писал Александр Александрович с русско-турецкого фронта, — ты можешь себе представить, когда видишь человека веселого, здорового еще за несколько часов и вдруг узнать, что он убит, это до того поражает, что не отдаешь себе ясного отчета в том, что случилось…

…В 8 ч. вечера после обеда мы перенесли тело бедного Сережи из его домика в здешнюю булгарскую церковь. Эта церемония по простоте обстановки и при чудной лунной ночи была удивительная. Несли его на носилках для раненых, и эти носилки уже были, как видно, много раз в употреблении, потому что они покрыты были кровью. Несли я, Сергей и все наши; впереди шли офицеры Невского и Софийского полков вместо певчих и отлично пели, и мои конюшенные люди с факелами, а солдаты кругом с фонарями, а сзади священник и все остальные. Никогда я не забуду это печальное шествие. В церкви поставили тело на тех же носилках на пол, а тело прикрыли его пальто, и сейчас же отслужили первую панихиду и, могу сказать, положительно все молились усердно и искренно о бедном товарище. При церкви постоянно находится офицерский караул попеременно, один день мои атаманцы, а другой день от батальона Бендерского пехотного] полка. Кроме того, 2 часовых у тела и постоянно дежурят день и ночь у тела, сменяясь попарно: Сергей, Эжен, Стюрлер, Воронцов, Литвинов, Ники Долгорукий, все мои адъютанты и все офицеры моего отрядного штаба».

«В Кронштадте на днях было ужасное несчастье, — сообщал царь жене в другом письме, — на минном отряде; разорвало нечаянно мину, и 5 человек было убито на месте, вернее разорвано на куски, так что от них ничего не осталось, и более 10 человек ранено, из которых некоторые весьма тяжело. Лейтенант Качалов был сам сильно контужен и оглох».

13 мая 1884 года: «Завтракали у меня кроме детей: Алексей и Сергей, который вчера вернулся из Ильинского; поезд их был задержан на 7 часов, потому что почтовый поезд, шедший перед ними, сошел с рельс, и, к несчастью, один пассажир убит и несколько тяжело раненых… Бедный Берс, бывший Преображенский офицер, я его знал, когда командовал полком. У него три ребра сломано и поражена в нескольких местах голова. Сергей привез его в своем вагоне в Петербург и поместил в Барак Мама́. Бедная дама со сломанной ногой оставалась 4 часа под вагоном и истекала кровью. Несчастливый машинист попал рукой в топку, и, так как долго не мог освободить ее, то ожоги были так сильны, что пришлось ее ампутировать. Все это страшно печально и грустно».

10 июня 1892 года: «…Какой страшно печальный случай в Петергофе с бедными де Рибас, Перелешиным и 2 матросами. Двое матросов, которых спасли, говорили, что Перелешин успел снять сюртук и плыл, но пропал, а бедный де Рибас держался с ними долго за лодку, и уже вельбот с лодки „Изит“ подходил к ним, когда вдруг он бросил лодку и исчез под воду, выбившись из сил. К сожалению, их опрокинуло далеко от лодки „Изит“ — около версты, а от пристани было еще дальше. У де Рибас осталась вдова с 3 маленькими детьми. Перелешин не был женат».

В ответном письме, глубоко сочувствуя, Мария Федоровна восклицала: «Бедные де Рибас и Перелешин, утонувшие вместе с двумя матросами, я ужасно страдаю! Но как же это могло произойти так близко от берега! Как прискорбно! А де Рибас женился всего несколько лет назад, бедная несчастная его жена, какое страшное горе!»

Май 1892 года: «Ты слышала или читала уже в газетах о страшном пожаре в Иркутске, который почти весь сгорел, просто ужасно, что за пожары в нынешнем году…»

Дети делились на «старших» и «младших». «Старшими» — Николаем, Георгием и Ксенией больше занималась мать, «младшими» — Михаилом и Ольгой — отец.

«Когда я был маленьким, — вспоминал Николай II, — я был любимцем моей матери. Только появление маленького Миши отставило меня, но я помню, как я следовал за ней повсюду в мои ранние годы. Мы проводили чудно время в Дании с моими кузенами. Все собирались вместе в Бернсторфе. Нас было так много, съезжавшихся к нашему деду, что некоторые из моих греческих кузенов спали на диванах в приемных комнатах! Мы купались в море. Я помню, как моя мать заплывала далеко в Зунд со мной; я сидел у нее на плечах. Были большие волны, и я схватился за ее курчавые короткие волосы своими обеими руками, и так сильно, что она крикнула от боли. Нашей целью была специальная скала в море, и когда мы ее достигли, мы были оба одинаково в восторге».

Письма Марии Федоровны и Александра III друг другу наполнены родительской любовью как к младшим, так и к старшим дочерям и сыновьям. «Ты ничего не говоришь в письмах, как нашли твои родители наших детей и как они с ними? Я уверен, что Ксения сначала была очень дика и, наверное, боялась их. Пожалуйста, напиши мне об этом всем и подробнее, меня это все интересует», — писал Александр Марии Федоровне из Красного Села в июне 1879 года. В другом письме к жене он восклицал: «Моя милая душка Минни, сегодня уже 9 лет, что в этом милом и дорогом коттедже родилась наша душка Ольга. Благодарю Господа от всей души за это счастье и радость, которое было первым после того ужасного события 1 марта! Беби была так довольна своим днем и счастлива бесконечно, просто радость смотреть, как дети довольны такими простыми и наивными удовольствиями».

В семейных делах, в вопросах воспитания детей решающее слово оставалось не за отцом семейства, а за матерью. Расшалившись в присутствии отца, дети тут же стихали при появлении матери.

Царская семья всегда была предметом пристального внимания двора, различного рода сплетен и пересудов в петербургских салонах. Находились и такие, которые утверждали, что Мария Федоровна слишком строго обращается со своими детьми, в то время как отец, несмотря на свою внешнюю суровость, всегда с ними мягок и нежен. Хозяйка одного из петербургских салонов А. В. Богданович в своих дневниковых записях отмечала: «…Иногда совсем неожиданно царь заходил в спальню детей, но мать, как заведенные часы, заходила аккуратно в один и тот же час, так же, как в одно и то же время дети являлись к ней поздороваться утром и поблагодарить после завтрака и обеда и проч.».

Обстановка в семье была на редкость спокойной, дружелюбной и добропорядочной. Во всем чувствовался размеренный порядок, олицетворением которого была прежде всего Мария Федоровна. Детей воспитывали в строгости. Уважение к старшим, любви ко всему русскому, в глубокой вере в Бога. «Ни я, ни великая княгиня не желаем делать из них оранжерейных цветов, — писал Александр III одному из педагогов. — Они должны хорошо молиться Богу, учиться, играть, шалить в меру. Учите хорошенько, послаблений не делайте, спрашивайте по всей строгости, не поощряйте лень в особенности. Если что, то адресуйте прямо ко мне. Я знаю, что нужно делать. Повторяю, что мне фарфора не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся — пожалуйста, но доносчику — первый кнут. Это самое мое первое требование».

Как мать, так и отец всегда уделяли детям много внимания. Мария Федоровна часто сама купала детей и выполняла работу, которую при дворе, как правило, выполняла прислуга. В одном из писем от 20 марта 1877 года она рассказывала своей матери: «Я только что от нянечки, где сама купала обоих мальчиков, сперва Ники, а потом Жоржи. Обычно я купаю ежевечерне лишь одного, но Жоржи так расплакался, когда я сначала дала обещание Ники, что я не смогла устоять, прочитав у него на личике огорчение и обиду, и искупала и его».

Мать гордилась аристократической осанкой и красотой дочери Ксении, ее одаренностью в рисовании. В письме матери она писала: «Малышка Ксения сильно выросла и стала уже совсем большой девочкой, мне кажется, у нее есть способности к рисованию, она не выпускает из рук карандаши и весьма точно воспроизводит маленькие фигуры и лица».

Дети регулярно занимались спортом, обливались холодной водой. Питание в семье было самым простым. Из воспоминаний младшей дочери — великой княгини Ольги Александровны: «Все мы питались очень просто. К чаю подавали варенье, хлеб с маслом и английское печенье. Пирожные мы видели редко. Мне нравилось, как варят кашу. <…> На обед чаще всего подавали бараньи котлеты с зеленым горошком и запеченным картофелем, иногда ростбиф <…> ели мы все, что нам давали».

Младшие дети — Михаил и Ольга были любимцами отца. Он часто прощал их шалости и проказы. «Если мы с Михаилом делали что-то недозволенное, — вспоминала Ольга Александровна, — нас за эту шалость наказывали, но потом отец громко хохотал. Например, так было, когда мы с Михаилом забрались на крышу дворца, чтобы полюбоваться на огромный парк, освещенный лунным светом. Но Мама́, узнав о таких проказах, даже не улыбнулась. Наше счастье, что она была всегда так занята, что редко узнавала о наших проделках». Каждое утро маленькая Ольга проникала в кабинет отца, где он показывал ей старинные альбомы с рисунками и миниатюрными (из камня и опала) фигурками животных.

Когда Мария Федоровна уезжала в Данию, дети оставались с отцом, и в письмах он подробно рассказывал жене о их поведении, сообщая о курьезных случаях из их жизни.

В апреле 1892 года Александр III писал жене: «Сегодня завтракали с Мишей и Беби втроем, а потом они были у меня в кабинете и смотрели картинки. Это такая радость и утешение иметь их при себе, и они так милы со мной и вовсе мне не мешают». «Слава Богу, что двое младших детей приносят тебе радость и утешение. У них более радостные характеры и более открытые. Они имеют дар уметь показывать свои чувства, не стесняясь. А это большое счастье и для них самих, и для нас!» — отвечала супругу жена.

«…В 3½ пошли гулять с Ники, Жоржи и Мишкиным (Николаем, Георгием, Михаилом. — Ю. К.). Отправились мы, наконец, ловить ослов. Мишкин был в таком восторге, что наконец придет домой с ослом, что всю прогулку только об этом и говорил и приготовлялся, но когда мы пришли к ослам и они начали все разом орать, Мишкин струсил и остолбенел от удивления. Мы выбрали двух небольших ослов, старых, они большие друзья и постоянно в конюшне, и на прогулке бывают вместе, как объяснил нам сторож-чухонец. Обратное шествие домой с ослами было довольно затруднительно, и порядочно мы с ними возились: то они совсем не идут, то побегут так шибко, что нет силы остановить. Жоржи совсем не мог удержать своего осла, и я должен был вести его почти всю дорогу. Однако после долгих приключений доставили ослов благополучно и сдали их на конюшню. Не понимаю, почему Хаксаузен не присылает заказанную для ослов тележку в Копенгаген!»

16 мая 1884 года из Гатчины:

«Завтракал с тремя сыновьями, а потом читал. В 3½ гуляли с тремя детьми и катались на лодках по озерам… Обедал один в своем кабинете, а потом был у детей и стал заниматься и писать. Мишкин пресмешной; сегодня за завтраком я спрашиваю его, будет ли он теперь всегда завтракать с нами, когда ты вернешься с Ксенией. Он отвечает: нет, я буду завтракать у себя. Так что это одолжение он сделал только ради твоего отъезда. Посылаю тебе при этом письмо, составленное Ники, — описание французского урока Жоржи; оно составлено смешно и очень удачно, наверное, вы будете хохотать, действительно недурно!»

Любовь к детям была отличительной чертой государя. Государственный секретарь А. А. Половцов писал: «Александр Александрович особенно любит детей и веселится с ними больше, чем на каком бы то ни было бале».

Граф Шереметев отмечал: «…не было ему лучше удовольствия, как возиться с детьми, можно сказать, что дети вообще были его друзьями. Чего только не выкидывал он с ними, и сам играл с ними, как ребенок. Детские воспоминания должны сохранить не одну черту его неисчерпаемого добродушия, его неизменной ласки, его сердечного привета».

Великий князь Александр Михайлович в своих мемуарах писал, что монарх, сумевший обуздать темперамент императора Вильгельма II, не мог удержаться от смеха, слушая бойкие ответы своих детей. Ему доставляло большое удовольствие, что называется, окатить «ушатом холодной воды юного Михаила Александровича, но великий князь не остался в долгу и уже за обедом готовил отцу новый сюрприз».

Старший сын Николай как наследник престола, естественно, вызывал особо пристальное внимание родителей.

«С гувернером дела обстоят замечательно, и, надеюсь, так будет и дальше. По его словам, он уже всем рассказал, [что] очарован Ники, его прекрасной открытой натурой и добрым характером, что он весьма и весьма развит (чему во многом споспешествовала моя добрая г-жа Флотов). Можешь поверить, мне было весьма приятно слышать это и теперь я возлагаю большие надежды на то, что все, даст Бог, будет хорошо! Я присутствовала на первых уроках Ники с учителями — по русскому языку, по арифметике, по чистописанию и по рисованию, как видишь, мальчик начал серьезно заниматься, и говорю с печалью в сердце, что самое прекрасное время осталось в прошлом; сам он весьма доволен и, к моей радости, любит читать и учиться с огромным желанием».

В десятилетнем возрасте еженедельно у Николая было 24 урока, а когда ему исполнилось 15 лет, их количество выросло до 30. Домашняя подготовка к занятиям также занимала значительное количество времени.

Главное, что пытались привить родители детям, была доброта, доброе отношение к сверстникам и к окружающим их людям. В одном из писем к Марии Федоровне Александр замечал:

«То, что ты мне пишешь про Ники, когда он получил мое письмо, меня правда очень тронуло, и даже слезы показались у меня на глазах, это так мило с его стороны и, конечно, уже совершенно натурально и еще раз показывает, какое у него хорошее и доброе сердце. Дай Бог, чтобы это всегда так было; обними его от меня крепко и благодари за его второе письмо, которое я тоже получил вчера». Мать, говоря о сыне, замечала: «Он такой чистый, что не допускает и мысли, что есть люди совершенно иного нрава».

Когда сын уже стал взрослым, Мария Федоровна по-прежнему продолжала внушать Николаю главные правила поведения: вежливость, деликатность, дружелюбие, внимание к людям. «Никогда не забывай, — писала она сыну, когда тот уже служил офицером в лейб-гвардии Преображенском полку, — что все глаза обращены на тебя, ожидая, каковы будут твои первые самостоятельные шаги в жизни. Всегда будь воспитанным и вежливым с каждым так, чтобы у тебя были хорошие отношения со всеми товарищами без исключения, и в то же время без налета фамильярности или интимности, и никогда не слушай сплетников».

В 1891 году, во время пребывания цесаревича в Индии, Мария Федоровна продолжала наставлять:

«Я хочу думать, что балы и другие официальные дела не очень занимательны, особенно в такую жару, но ты должен понять, что твое положение тебя обязывает к этому. Отставь свой личный комфорт в сторону, будь вдвойне вежлив и дружелюбен и, более того, никогда не показывай, что тебе скучно. Будешь ли ты так делать, мой Ники? На балах ты должен считать своим долгом больше танцевать и меньше курить в саду с офицерами, хотя это и более приятно. Иначе просто нельзя, мой милый, но я знаю, ты понимаешь все это прекрасно, и ты знаешь только одно мое желание, чтобы ничего нельзя было сказать против тебя и чтобы ты оставил о себе самое лучшее впечатление у всех и всюду».

Императрица уделяла особое внимание воспитанию всех детей, уважение к дворцовому ритуалу и светским церемониям. Как вспоминала Ольга Александровна, во время пребывания царской семьи в Гатчине, традиционный пятичасовой чай дети пили в обществе матери. «Иногда в гости к императрице приезжала компания дам из Петербурга, и тогда семейное чаепитие превращалось в нечто напоминающее официальный прием. Дамы садились полукругом вокруг государыни, которая разливала чай из красивого серебряного чайника, поставленного перед нею безупречно вышколенным лакеем». По мнению Ольги Александровны, мать всегда «страшно боялась, что кто-то может перейти границы этикета и благопристойности».

В своих воспоминаниях Александр Бенуа даже ставит в упрек императрице Марии Федоровне то воспитание, которое они дали своим детям и особенно своему наследнику. По его мнению, «слишком настойчиво учили их быть, прежде всего, людьми и слишком мало подготовляли к их трудной сверхчеловеческой роли».

Покушение на цесаревича Николая Александровича в 1891 году во время его пребывания в Японии явилось для императорской четы полной неожиданностью. В своих письмах к сыну они сочувствовали ему, приняли его спасение как Божью благодать. Позже, делясь с женой своими воспоминаниями, Александр III назвал спасение сына «великим чудом»: «Завтра знаменательный день в Оцу (город, где произошло покушение. — Ю. К.) год назад! Не знаешь, как благодарить достаточно Господа за Его великое чудо и милость к нам, молитвы наши, конечно, будут завтра общими с тобою, моя душка Минни, а теперь от всего сердца обнимаю и целую тебя…»

Дети относились к своим родителям с большим уважением и почтением и были к ним очень привязаны. В 1891 году с Желтого моря великий князь Николай Александрович писал родителям:

«Когда думаешь о своем доме и о том, что вы в эту минуту делаете, то сердце невольно сжимается при мысли о том громадном пространстве, которое разделяет нас еще. Несколько раз я впадал в безотчетную тоску и проклинал себя за то, что задумал идти в плавание и на такой долгий срок расстаться с вами. Понятно, что эта грусть проходила через некоторое время, но иногда случалось, в особенности вначале, она длилась дня три-четыре подряд…»

19 апреля в письме к отцу Николай восклицал:

«Сегодня вечером я исповедуюсь и хотя поздно это делаю, но прошу тебя, моя дорогой Папа́, простить меня во всем, в чем я перед тобой виноват!!! Благодарю за дорогое письмо». И далее: «Мой милый дорогой Папа́, не знаю, как мне тебя благодарить за твою ангельскую доброту писать ко мне с каждым фельдъегерем, когда я знаю, что у тебя и без того совсем свободной минуты нет. Они меня укрепили духом и заставили смотреть смело и с любовью на трудный путь, четверть которого я уже проехал. Сегодня ровно месяц, что я в нашей дорогой России. Тебе понятна, милый Пап£, та безграничная радость, которую я испытал 11 мая утром, когда „Память Азова“ бросил якорь во Владивостоке. Трудно передать то чувство».

28 октября 1891 года в Ливадии императорская чета торжественно отметила серебряный юбилей — 25-летие своей свадьбы. Из Дании прибыли родители Марии Федоровны, из Англии — сестра, королева Александра с дочерьми Викторией и Мод. «Радостный день, 25-летие свадьбы дорогих Папа́ и Мама́, — записал в своем дневнике цесаревич Николай Александрович, — дай Бог, чтобы они еще много раз праздновали подобный юбилей. Все были оживлены, да и погода поправилась. Утром они получили подарки от семейства: мы, пятеро, подарили Папа́ золотые ширмочки с нашими миниатюрами, а Мама́ — брошку с цифрою! Кроме подарков было поднесено много замечательно красивых образов; самый удачный по-моему — это складень от всех служивших в Аничкове до 1881 г. А. Н. Стюрлер обратился от имени всех с кратким приветствием. Главное, что было приятно в этом торжестве, то, что не было ничего официального, все были в сюртуках, вышло совершенно патриархально! После молебна был завтрак… гуляли у берега моря, день был хороший».

Крушение императорского поезда. Борки, 1888 год

Спасение царской семьи во время крушения императорского поезда на Харьковско-Орловской дороге между станциями Тарановка и Борки 17 октября 1888 года было расценено как Божественный промысел. Погиб 21 человек, 35 были ранены. Среди погибших были командир казачьего конвоя и личный друг императора; императорский подлекарь Чекувер; сильно пострадали Владимир Шереметев и фрейлина Кутузова. Погибла и любимица Александра III — белая сибирская лайка по кличке Камчатка.

Катастрофа под Борками глубоко потрясла Марию Федоровну. По воспоминаниям очевидцев, находившихся с царской семьей во время крушения, крик императрицы «Что с детьми?!» нельзя было забыть.

6 ноября 1888 года Мария Федоровна писала своему брату, греческому королю Георгу I:

«Невозможно представить, что это был за ужасающий момент, когда мы вдруг почувствовали рядом с собой дыхание смерти, но и в тот же момент ощутили величие и силу Господа, когда Он простер над нами Свою благодатную руку…

Это было такое чудесное чувство, которое я никогда не забуду, как и то чувство блаженства, которое я испытала, увидав, наконец, моего любимого Сашу и всех детей целыми и невредимыми, появлявшимися из руин друг за другом.

Действительно, это было как воскрешение из мертвых. В тот момент, когда я поднималась, я никого из них не видела, и такое чувство страха и отчаяния овладело мною, что это трудно передать. Наш вагон был полностью разрушен. Ты, наверное, помнишь последний наш вагон-ресторан, подобный тому, в котором мы вместе ездили в Вильну?

Как раз в тот самый момент, когда мы завтракали, нас было 20 человек, мы почувствовали сильный толчок и сразу за ним второй, после которого все мы оказались на полу и все вокруг нас зашаталось и стало падать и рушиться. Все падало и трещало как в Судный день. В последнюю секунду я видела еще Сашу, который находился напротив меня за узким столом и который затем рухнул вниз вместе с обрушившимся столом. В этот момент я инстинктивно закрыла глаза, чтобы в них не попали осколки стекла и всего того, что сыпалось отовсюду.

Был еще третий толчок и много других прямо под нами, под колесами вагона, которые возникали в результате столкновения с другими вагонами, которые наталкивались на наш вагон и тащили еще дальше. Все грохотало и скрежетало, и потом вдруг воцарилась такая мертвая тишина, как будто в живых никого не осталось.

Все это я помню очень отчетливо. Единственное, чего я не помню, это то, как я поднялась, из какого положения. Я просто ощутила, что стою на ногах, без всякой крыши над головой и никого не вижу, так как крыша свисала вниз как перегородка и не давала никакой возможности ничего видеть вокруг: ни Сашу, ни тех, кто находился на противоположной стороне, так как самый большой вагон оказался вплотную с нашим.

Это был самый ужасный момент в моей жизни, когда, можешь себе представить, я поняла, что я жива, но что около меня нет никого из моих близких. Ах! Это было очень страшно! Единственно кого я увидела, были военный министр и бедный кондуктор, молящий о помощи!

Потом я вдруг увидела мою милую маленькую Ксению, появившуюся из-под крыши немножко поодаль с моей стороны. Затем появился Георгий, который уже с крыши кричал мне: „Миша тоже здесь!“ и, наконец, появился Саша, которого я заключила в мои объятья. Мы находились в таком месте вагона, где стоял стол, но ничего, что раньше стояло в вагоне, не уцелело, все было разрушено. За Сашей появился Ники, и кто-то крикнул мне, что baby целый и невредимый, так что я от всей души и от всего сердца могла поблагодарить Нашего Господа за Его щедрую милость и милосердие, за то, что он сохранил мне всех живыми, не потеряв с их голов ни единого волоса!

Подумай только, лишь одна бедная маленькая Ольга была выброшена из своего вагона, и она упала вниз с высокой насыпи, но не получила никаких повреждений, также как и ее бедная толстая няня. Но мой несчастный официант получил повреждения ноги в результате падения на него изразцовой печи.

Но какую скорбь и ужас испытали мы, увидев множество убитых и раненых, наших дорогих и преданных нам людей. Душераздирающе было слышать крики и стоны и не быть в состоянии помочь им или просто укрыть их от холода, так как у нас самих ничего не осталось! Все они были очень трогательны, особенно когда, несмотря на все свои страдания, они прежде всего спрашивали: „Спасен ли Государь?“ и потом, крестясь, говорили: „Слава Богу, тогда все в порядке!“ Я никогда не видела ничего более трогательного. Эта любовь и всепоглощающая вера в Бога действительно поражала и являлась примером для всех.

Мой дорогой пожилой казак, который был около меня в течение 22 лет, был раздавлен и совершенно неузнаваем, так как у него не было половины головы. Также погибли и Сашины юные егеря, которых ты, наверное, помнишь, как и все те бедняги, кто находился в вагоне, который ехал перед вагоном-рестораном. Этот вагон был полностью разбит в щепки, и остался только маленький кусочек стены!

Это было ужасное зрелище! Подумай только, видеть перед собой разбитые вагоны и посреди них — самый ужасный — наш, и осознавать, что мы остались живы! Это совершенно непостижимо! Это чудо, которое сотворил наш Господь!

Чувство вновь обретения жизни, дорогой Вилли, непередаваемо, и особенно после этих страшных мгновений, когда я с замиранием сердца звала своего мужа и пятерых детей. Нет, это было ужасно. Можно было сойти с ума от горя и отчаяния, но Господь Бог дал мне силы и спокойствие перенести это и своим милосердием вернул мне их всех, за что я никогда не смогу отблагодарить Его должным образом.

Но как мы выглядели — это было ужасно! Когда мы выбрались из этого ада, все мы были с окровавленными лицами и руками, частично это была кровь от ран из-за осколков стекла, но в основном это была кровь тех бедных людей, которая попала на нас, так что в первую минуту мы думали, что мы все были тоже серьезно ранены. Мы были также в земле и пыли и так сильно, что отмыться окончательно смогли только через несколько дней, настолько прочно она прилипла к нам…

Саша сильно защемил ногу, да так, что ее удалось вытащить не сразу, а только через некоторое время. Потом он несколько дней хромал, и нога его была совершенно черная от бедра до колена.

Я тоже довольно сильно защемила левую руку, так что несколько дней не могла до нее дотронуться. Она тоже была совершенно черная, и ее необходимо было массировать, а из раны на правой руке шла сильно кровь. Кроме того, мы все были в синяках.

Маленькая Ксения и Георгий также поранили руки. У бедной старой жены Зиновьева была открытая рана, из которой очень сильно шла кровь. Адъютант детей также поранил пальцы и получил сильный удар по голове, но самое ужасное произошло с Шереметевым, который был наполовину придавлен. Бедняга получил повреждение груди, и еще до сих пор он окончательно не поправился; один палец у него был сломан, так что болтался, и он сильно поранил нос.

Все это было ужасно, но это, однако, ничто в сравнении с тем, что случилось с теми бедными людьми, которые были в таком плачевном состоянии, что их пришлось отправить в Харьков, где они еще до сих пор находятся в госпиталях, в которых мы их навещали через 2 дня после происшествия… Один мой бедный официант пролежал два с половиной часа под вагоном, непрерывно взывая о помощи, так что никто не мог вытащить его, несчастного; у него было сломано 5 ребер, но теперь, слава Богу, он, как и многие другие, поправляется.

Бедная Камчатка также погибла, что было большим горем для бедного Саши, любившего эту собаку и которому ее теперь ужасно недостает.

Теперь прошло уже три недели со дня происшедшего, но мы все еще думаем и говорим только об этом, и ты представь себе, что каждую ночь мне все снится, что я нахожусь на железной дороге…»

Много лет спустя Александр III в письме к жене вспоминал: «Я вполне понимаю и разделяю все, что ты испытывала на месте крушения в Борках, и как это место должно быть нам всем дорого и памятно. Надеюсь, когда-нибудь нам удастся всем вместе со всеми детьми побывать там и еще раз возблагодарить Господа за чудесное счастье и что Он нас сохранил». Любопытен тот факт, что икона Спаса Нерукотворного, принадлежавшая царской семье, была найдена неповрежденной.

Как отмечали современники, в частности известный юрист А. Ф. Кони, в тяжелейшей ситуации «Александр III выказал удивительное самообладание и почти тотчас после своего спасения всецело отдался заботам о подании помощи стонавшим и мучившимся раненым, некоторые из которых умерли у него на глазах, выражая при этом радость о его спасении». Граф С. Д. Шереметев, очевидец трагедии, в своих мемуарах писал: «Помню, как все были поражены и восхищены тем, что Государь, когда подали обед на большой железнодорожной станции, после совершенного молебствования позвал всех присутствовавших и пострадавших и всех и все сели за один стол».

А. Ф. Кони, на следующий день после катастрофы побывавший на месте крушения, вспоминал:

«Оба паровоза, глубоко врезавшиеся в землю, стояли наклонившись набок, на высокой насыпи, с одной стороны которой шла в необозримую даль степь, а с другой — стояло небольшое озеро и виднелись отдаленные деревни. Место пустынное и безлюдное. Паровозы были украшены дубовыми гирляндами и небольшими флагами. Тотчас за ними начиналась картина ужасного разрушения: остатки вагонов, исковерканные железные фермы, вырванные двери, куски дерева и щепы самых разнообразных размеров с клочками материи и осколками зеркальных стекол, битая посуда и кухонные принадлежности, мебель, разбитые шпалы, согнутые рельсы и масса железных и медных предметов, назначение которых сразу определить было невозможно, — все это возвышалось грудами и густо усыпало обе стороны откоса, на одной из которых стоял, в круто наклоненном положении, с выбитыми поперечными стенками, „детский“ вагон, из которого была невредимо извлечена великая княжна Ольга Александровна. На другой стороне откоса видное место занимали жалкие остатки зеленого вагона министра путей сообщения. Здесь, на этом месте, погибло 19 человек, ранено 14. Хотя трупы уже были убраны, но из-под груды обломков еще слышался запах гниющего человеческого тела, и в течение первых дней раскопок несколько раз приходилось отрывать отдельные части тел, сдавленные и прищемленные обломками. Последней из таких ужасных находок была часть верхней челюсти, сохранившаяся с мясом и густым черным усом. Все эти останки были собраны вместе и с молитвою зарыты под небольшим черным крестом, внизу насыпи, со стороны степи. Тотчас за описанной грудой начинались сошедшие с рельсов, но не упавшие вагоны в самых невероятных положениях, один на другом, вошедшие друг в друга, как в футляр, упершиеся в землю под острым углом и зиявшие продольными и поперечными выбоинами».

В момент крушения императрицей был потерян фамильный крест с гранатами, который она постоянно носила на шее. Мария Федоровна обратилась к дворцовой полиции с просьбой разыскать фамильную реликвию, но найти крест не удалось. И вот через пару дней из ближайшей деревни два крестьянина принесли крест. Они случайно нашли его на месте катастрофы среди мусора и обломков внизу у насыпи.

По случаю чудесного спасения царская семья получила много поздравительных адресов и писем. Глубоко сочувствовали царской семье и члены датской королевской семьи. «Ты, конечно, знаешь, что все мои мысли всегда с вами, — писала великому князю Александру Александровичу из Вены сестра Марии Федоровны Тюра, — и что я непрестанно молюсь за вас в такое тяжелое и страшное время. Какое счастье, что милосердный Бог спас вас при этой ужасной катастрофе, при мыслях о ней я всякий раз содрогаюсь».

В одном из адресов, отправленных в те дни Марии Федоровне женщинами из Варшавы, говорилось: «Невзирая на страшные потрясения и оставив заботу о себе, Вы всецело отдались утешению и облегчению страждущих и тем преподали нам, женщинам, высший пример самоотверженности и любви, да будет он нам святым заветом…

Нераздельно со всею Россией объятые ужасом при страшной вести и бесконечно обрадованные чудесным спасением Ваших Императорских Величеств, мы, обитательницы города Варшавы, благоговейно соорудили икону сию, Пресвятой Богородицы, непрестанной заступницы и молитвенницы за всех в радости и горе, в Державный Ее покров прибегающих, и благоволите, Всемилостивейшая Государыня, принять это верноподданническое приношение встревоженных и обрадованных женских сердец».

Когда царь с семьей после крушения возвратился в Санкт-Петербург и посетил Казанский собор, «учащаяся, вечно волнующаяся, — по выражению С. Ю. Витте, — молодежь со свойственным молодым сердцам благородным энтузиазмом сделала ему шумную овацию на Казанской площади, никем и ни от кого не охраняемой». С тех пор, подчеркивал в своих воспоминаниях Витте, Александр III «душевно примирился с этой молодежью и всегда относился к заблуждениям ее снисходительно».

Когда первые лица государства собрались в Зимнем дворце, чтобы приветствовать Александра III, он, поблагодарив всех, сказал: «Бог спас меня. Доколе я Ему буду нужен, Он будет меня охранять. Если Его воле угодно будет меня взять, это свершится».

Катастрофа в Борках роковым образом сказалась на здоровье государя. «Болезнь почек, которая у него развилась с такой быстротой, по мнению профессора Вильяминова, могла быть последствием ушибов при падении и крайнего напряжения сил, когда он из-под обломков вагона показался спасенным, приподняв части вагона после мучительного исчезновения».

Возвышенно-трепетное отношение к императору и его семье было присуще всем русским православным людям и русскому воинству. Об этом в своих воспоминаниях писал Александр Иванович Куприн. В конце октября 1888 года Москва ждала в гости царя и царицу, которые вместе с детьми собирались поклониться древним русским святыням после происшествия в Борках. Войска московского гарнизона были выведены для встречи царя на московские улицы и стояли шпалерами от Курского вокзала до Кремля. Четыре роты юнкеров Третьего военного Александровского училища — четыреста юношей в возрасте от восемнадцати — двадцати лет стояли в Кремле от Золотой решетки до Красного крыльца, вдоль длинного и широкого дубового помоста, крытого красным сукном. Среди них в первой шеренге стоял молодой юнкер Александр Куприн…

«Вся Москва кричит и звонит от радости, — вспоминал он позже, — вся огромная, многолюдная, крепкая, старая, царевна Москва!..

Но вот заиграл на правом фланге и наш знаменитый училищный оркестр, первый в Москве. В эту же минуту в растворенных сквозных воротах, высясь над толпой, показывается царь. Он в светлом офицерском пальто, на голове круглая низкая барашковая шапка. Он величественен. Он заслоняет собою все окружающее. Он весь до такой степени исполнен нечеловеческой мощи, что я чувствую, как гнется под его ногами массивный дуб помоста.

Царь все ближе ко мне. Сладкий острый восторг охватывает мою душу и несет ее вихрем, несет ее ввысь. Быстрые волны озноба бегут по всему телу и приподнимают ежом волосы на голове. Я с чудесной ясностью вижу лицо Государя, его рыжеватую густую бородку, соколиные размахи его прекрасных союзных бровей. Вижу его глаза, прямо и ласково устремленные в мои. Мне кажется, что в течение минуты наши взгляды не расходятся. Спокойная, великая радость, как сияющий золотой поток, льется из его глаз.

Какие блаженные, какие возвышенные, навеки не забываемые секунды! Меня точно нет. Я стал невесомым, я растворился, как пылинка, в одном общем многомиллионном чувстве. И в то же время я постигаю, что вся моя жизнь и воля моей многомиллионной родины собралась точно в фокусе, в одном этом человеке, до которого я мог бы дотянуться рукою, собралась и получила непоколебимое, единственное железное утверждение, и оттого рядом с воздушностью всего моего существа я ощущаю волшебную силу, сверхъестественную возможность и жажду беспредельного жертвенного подвига».

Императорская чета и русская общественность

В императорский период продолжалась работа по собиранию лучших работ русских художников для нового национального музея, который после смерти императора получит его имя и станет называться «Русский музей императора Александра III».

О подъеме в России «национального духа и творчества» в период царствования Александра III писали многие его современники, в частности известный русский философ, бывший народник Лев Тихомиров в книге «Монархическая государственность»: «Некоторое время этот процесс ослабления государства был задержан редкими личными управленческими качествами императора Александра III. Его способность надзора за бюрократическим механизмом, его замечательно русская личная натура достигла возможности не только парализовать вредные стороны „пореформенного“ положения, а даже вызвать подъем национального духа и творчества».

Александр III высоко оценивал деятельность П. М. Третьякова по созданию картинной галереи. Весной 1893 года в Москве открылась первая публичная городская галерея братьев Третьяковых. Об этом событии позже писала дочь П. М. Третьякова А. Боткина: «Открытие приурочили к посещению галереи Александром III и его семьей. Павел Михайлович был вполне удовлетворен простотой обстановки и обращением царской семьи… Своим обхождением Александр III как будто хотел подчеркнуть, что он в гостях у Павла Михайловича Третьякова в обстановке его галереи. Когда пришли в зал с лестницей, где тогда висели портреты Васнецова и где был устроен буфет, Александр III взял бокал шампанского и, обращаясь к Павлу Михайловичу, сказал: „За здоровье хозяина!“ Помню, какую радость это мне доставило…» Этим посещением ознаменовалась официальная передача галереи Москве, и она была открыта для посетителей.

Мария Федоровна во время посещения выставок была чрезвычайно внимательна ко всем работам. Будучи художником по натуре, она могла вполне профессионально оценить ту или иную картину, а ее супруг при выборе картин для своей коллекции в Аничковом дворце всегда интересовался ее мнением.

А. Бенуа в своих воспоминаниях особенно подчеркивал необыкновенное обаяние императрицы: «…Я вообще был очарован императрицей. Даже ее маленький рост, ее легкое шепелявенье и не очень правильная русская речь нисколько не вредили чарующему впечатлению. Напротив, как раз тот легкий дефект в произношении вместе с ее совершенно явным смущением придавал ей нечто трогательное, в чем, правда, было мало царственного, но что за то особенно располагало к ней сердца.

Одета государыня всегда была очень скромно, без какой-либо модной вычурности, и лишь то, что ее лицо сильно нарумянено (чего не могла скрыть и черная вуаль), выдавало известное кокетство — das ewig Weibliche (вечно женственное)».

Известный искусствовед А. Прахов, сопровождавший императорскую чету на одной из московских выставок, писал: «…Государыня очаровывала своей добротой. Проходя мимо картины Ланского „Сцена из римской жизни“, я доложил, что это пенсионер Его Величества, в настоящее время он в Риме и болен ревматизмом. Ее Величество, услышав это, сейчас же приказала оставить за ней эту картину».

Александр III и Мария Федоровна часто встречались с художниками. И. Н. Крамской и К. В. Лемох преподавали рисование членам царской семьи, в поездках императорскую чету часто сопровождали А. Н. Бенуа и М. А. Зичи, П. В. Жуковский, художник и архитектор, сын поэта В. А. Жуковского, был одним из близких друзей.

В коллекции картин Александра III, собранной к 1894 году, насчитывалось около девятисот полотен. Из них около пятисот восьмидесяти — произведения русских художников и около трехсот двадцати — художников Западной Европы.

И после смерти Александра III императрица продолжала покупать картины русских художников для «Русского музея». Как свидетельствовал художник Нестеров, часть эскизов к Владимирскому собору в Киеве на петербургской Акварельной выставке 1896 года была приобретена императрицей Марией Федоровной.

Царская чета принимала у себя в Гатчине и в Аничковом дворце множество различных лиц, представлявших российскую общественность: писателей, ученых, деятелей науки и культуры. Сохранились воспоминания, в которых рассказывается о том впечатлении, которое производили на визитеров царь и царица.

Жена Л. Н. Толстого, графиня С. А. Толстая, вспоминала:

«Государь встретил меня у самой двери, подал руку, я ему поклонилась, слегка присев, и он начал словами:

— Извините меня, графиня, что я так долго заставлял вас ждать, но обстоятельства так сложились, что я раньше не мог.

…Государь говорит робко, очень приятным, певучим голосом. Глаза у него ласковые и очень добрые, улыбка конфузливая и тоже добрая. Рост очень большой. Государь скорее толст, но крепок и, видимо, силен. Волос почти нет; от одного виска до другого скорее слишком узко, точно немного сдавлено».

Психолог и юрист А. Ф. Кони, которого обвиняли в скрытой или даже явной оппозиции правительству, нарисовал следующий психологический портрет царя после встречи с ним:

«Александр III, подпирая по временам голову рукою, не сводил с меня глаз… В его глазах, глубоких и почти трогательных, светилась душа, испуганная в своем доверии к людям и беспомощная против лжи, к коей сама была неспособна. Они произвели на меня глубокое впечатление…

Вся его фигура, с немного наклоненной набок головою, со лбом, покрытым глубокими морщинами — следом тяжких дум и горьких разочарований, — вызывала в душе прежде всего чувство искренней жалости к человеку, поднявшему на плечи „бремена неудобоносимые“…

От него веяло такой беспомощностью по отношению к обману и лукавству окружающих, что солгать ему казалось мне равносильным нанесению удара дряхлому старику или малому, слабому ребенку».

Четырежды посетил Гатчину осенью 1882 года известный русский путешественник и этнограф Н. Н. Миклухо-Маклай. Позже, находясь уже на Новой Гвинее, он писал Александру III: «Глубоко тронутый милостивым и просвещенным вниманием, оказанным моим 12-летним трудам, предпринятым исключительно в интересах науки, я не умею иначе выразить мою глубокую верноподданническую признательность, как просить Всемилостивейшего Вашего Императорского Величества разрешения посвятить мое сочинение имени Вашего Величества.

Со своей стороны я употреблю все усилия, чтобы труд мой оказался достойным высокого внимания Вашего Величества и принес бы пользу отечественной науке и просвещению, заботы о которых всегда были близки вашему сердцу».

Миклухо-Маклай из Сиднея направил Марии Федоровне письмо, в котором сообщал, что хочет прислать ей ожерелье из тасманийских раковин. «Не полагаясь на мой вкус, — писал он, — я бы выбрал нарочно несколько ниток раковин разной величины, разного цвета и оттенков и позволил себе прибавить весьма подходящую к любому из ожерелий брошку из также специально австралийских раковин. Очень надеюсь, что выбор мой понравится Вашему Величеству и что эти безделки напомнят благодарность странника в дальних странах, который никогда не забудет тот милостивый и приветливый прием, который он встретил в Гатчине (18, 23 октября, 8 и 9 ноября 1882 г.), возвращаясь на родину после двадцатилетнего отсутствия».

Во время царствования Александра III императорская семья часто посещала Финляндию, являвшуюся тогда северной окраиной Российской империи. С. Ю. Витте в своих воспоминаниях отмечал, что финны всегда очень радушно встречали императора Александра III и весьма почитали его и императрицу Марию Федоровну. В 1889 году в Восточной Финляндии, близ Котки, в Лангинкоски по распоряжению императора для царской семьи был выстроен специальный летний дом, где Александр III и Мария Федоровна жили во время их поездок в Финляндию.

В отличие от других окраин, где проводилась политика русификации, Финляндия сохраняла свое особое положение. «Мне финляндская конституция не по душе, — сказал как-то Александр III Витте. — Я не допущу ее дальнейшего расширения… Но то, что дано Финляндии моими предками, для меня так же обязательно, как если бы это я сам дал. И незыблемость управления Финляндией на особых основаниях подтверждена моим словом при вступлении на престол. И Мария Федоровна всегда с большой сердечностью относилась к финнам».

Великий князь Георгий Александрович

В это время большую тревогу у родителей вызывал их второй сын, великий князь Георгий Александрович. Как отмечали современники, он был незаурядной личностью. Умный, великодушный, умевший располагать к себе людей, он обладал глубоким чувством юмора.

Когда великому князю было 25 лет, он направился вместе с цесаревичем Николаем на Восток на судне «Память Азова». Доплыв до Индии, он заболел и оставался на судне, пока Николай и сопровождавшие его лица совершали поездку по стране. Врачи долго не могли поставить диагноз. Слабые легкие, легочное недомогание, лихорадка — так характеризовали они болезненное состояние великого князя. На Цейлоне болезнь осложнилась, и впервые врачи поставили диагноз — симптомы туберкулеза.

По возвращении Георгия Александровича в Россию были приняты меры, чтобы пресечь развивавшийся недуг. По рекомендации врачей он был направлен на Средиземное море, где на собственной яхте находился довольно продолжительное время. Некоторое время Георгий Александрович гостил в Греции у великой княгини Ольги Константиновны, затем в Алжире. Его состояние то улучшалось, то ухудшалось.

Мария Федоровна, предвидя, что ждет сына, пыталась поддержать его. Ежедневно писала письма, полные материнской любви и нежности. «Я так счастлива видеть, что ты чувствуешь себя хорошо, вообще привык к пребыванию там и наслаждаешься настоящим солнцем. Фельдъегерь много мне рассказал о тебе и сказал с веселым видом: цесаревич совсем розовый и веселый; это сделало меня совсем счастливою и было как маслом по сердцу. Фельдъегерь меня воистину покорил, видно было, что он счастлив тем, что смог привезти мне такие хорошие новости о тебе…» И далее предупреждала: «Надеюсь только, что ты берешь с собою какого-либо опытного провожатого, так как говорят, что там бывают очень сильные шквалы, крайне опасные для тех, кто не знаком с ними». Как мать она давала сыну советы, с кем ему надо увидеться, кому нанести визит: «Однако я очень сожалею, что ты не встретился с австрийской императрицей. Это крайне досадно, мне очень хотелось, чтобы вы увиделись. Очень мило, что она сама пришла спросить о тебе, это неимоверно много для нее, обычно никого не желающей видеть.

Также очень приятно внимание принца Монако, предложившего тебе для прогулок свой прекрасный парк… Если ты еще увидишь принца, передай ему мое приветствие…»

В другом письме: «Я надеюсь, что когда австрийский император придет на Кап Мартэн, то сразу же ты представишься ему. Он всегда был вежлив и добр с нами, и я считаю необходимым, чтобы ты оказал ему эту учтивость. Думаю, что императрица Евгения теперь уже там, и ей тоже нужно нанести визит, ибо я ни за что на свете не хочу, чтобы о тебе могли сказать, что ты невежлив и не умеешь себя держать… Я, наверно, надоела тебе со всем этим, но кто даст тебе хороший совет, если не я».

Мария Федоровна постоянно испытывала большую тревогу в связи с болезнью сына.

Врачи отправили цесаревича на Кавказ, в Абастуман, в горное Абастуманское ущелье, расположенное на четыре тысячи футов выше уровня моря. Они надеялись, что мягкая зима, нежаркое лето, горный воздух, сосновый лес окажут свое благотворное воздействие.

Лечение строилось на том, что холодный горный воздух сможет победить туберкулез. Весь день цесаревич проводил на воздухе. Спал при открытых окнах круглый год. Завтраки и обеды проходили также на воздухе на террасе в любую погоду. Рассказывали, что приезжавшие в Абастуман военные, не знавшие о таком режиме, простужались и заболевали.

Великий князь Александр Михайлович, посетивший вместе с Ксенией Александровной Абастуман, вспоминал: «Мы спали в комнате при температуре десять градусов ниже нуля под грудой теплых одеял».

В Абастумане Георгий Александрович проходил специальный курс наук, среди его педагогов был известный профессор истории В. О. Ключевский, который прибыл в Абастуман в октябре 1893 года. Великий князь, по оценке Ключевского, был к тому времени сложившимся, взрослым человеком. В официальном сообщении, посланном С. А. Белокурову из Абастумана, Ключевский писал: «Живу хорошо, веду свое дело по мере сил и умения и чувствую себя хорошо в обществе превосходного хозяина и добрых товарищей». Рассказывая об условиях жизни в Абастумане, Ключевский в письме к историку М. С. Корелину сообщал: «Всего труднее привыкнуть к здешней комнатной температуре. Руки, избалованные московскими печами, особенно страдают, перо невозможно твердо держать в руке. Комнаты так выстывают, что писать можно только так, как рисуют живописцы, выводя каждую часть буквы с особыми усилиями и по наперед обдуманному плану».

Однако подобный режим не дал положительных результатов.

Мать и отец очень тосковали по сыну и регулярно направляли ему теплые родительские письма, стараясь поддержать его и скрасить его одинокую жизнь вне семьи и родных. Мария Федоровна часто навешала больного сына на Кавказе. Ее письма мужу оттуда наполнены горестными раздумьями о судьбе сына и его болезни. В 1892 году она писала:

«Как должно быть Георгию скучно здесь осенью и зимой, когда он остается один, страшно подумать! Мне кажется, я бы через некоторое время сошла с ума, а он никогда не жалуется. На него иногда страшно смотреть. Так было, например, зимой, во время твоей болезни, он сказал, что состояние, в котором он находился, было ужасным, бедный малыш!

Мысль о том, что придется снова оставить его одного в этой обстановке, надрывает мне душу, особенно после той, пусть маленькой, надежды, что его можно будет увезти отсюда! Это более чем грустно, и я думаю об этом с ужасом и страхом. Главное, оттого, что никогда не знаешь, на какое время с ним расстаешься. Но я еще раз убедилась, что не следует его так долго оставлять одного. Год — это слишком долго, это грех и для него, и для меня, если не что-то больше. Я говорила с Захарьиным о Спаде как о здоровом и сухом месте. Он нашел это возможным. Но я все вверяю в руки милосердного Бога, я уверена, что Он все устроит к лучшему…»

Мария Федоровна, посетившая сына во второй раз в 1894 году, с горечью отмечала в письме мужу, что общество, находившееся рядом с Георгием, было ему противопоказано. Веселая шумная компания с выпивкой и шумными забавами были губительны для больного.

Художник Нестеров, посетивший Абастуман в 1899 году, незадолго до смерти цесаревича, вспоминал: «Узнал, что еще недавно жизнь в Абастумане была иной, веселой, шумной… что окружавшие Цесаревича лица не очень были озабочены его здоровьем. Частые пикники с возлияниями, непрерывные смены гостей из Тифлиса и Кутаиса, наплыв дам и девиц, назначение которых было весьма недвусмысленно. Все это изнуряло потрясенный злым недугом организм Цесаревича…

Его особа, жизнь и здоровье были вверены попечению генерал-адъютанта графа Олсуфьева (Олсуфьев Александр Васильевич, граф, флигель-адъютант, помощник командующего Императорской главной квартирой, заведующий двором великого князя Георгия Александровича. — Ю. К.), благие намерения которого были парализованы частыми наездами принца Константина Петровича Ольденбургского, проводившего тогда веселые дни на южном Кавказе. Этому, однако, наступил конец. Граф Олсуфьев был отозван в Петербург, посещения принца должны были прекратиться, около Цесаревича образовалась та атмосфера, которую я нашел по своем приезде туда».

Из Петербурга были присланы новые доктора — Айканов и Закопанский. Холодный режим был отменен.

Русское общество очень сочувственно относилось к трагической судьбе цесаревича Георгия Александровича. Известный ювелир Карл Фаберже, который сам подбирал сюжеты для своих гениальных произведений, подготовил в 1893 году в качестве пасхального подарка царской семье прекрасное яйцо, носившее название «Кавказ». На его создание ушло не менее года работы нескольких мастеров.

Малиновое яйцо на подставке было покрыто эмалью по гилвошированному фону. Сверху был помещен миниатюрный портрет великого князя Георгия Александровича, который помещался под плоскогранным алмазом. Банты и гирлянды, украшавшие поверхность яйца, были выполнены из бриллианта и из золота четырех цветов.

Внутри яйца находился «сюрприз». За четырьмя овальными створками с цифрами из бриллиантов «1893» — миниатюры художника Константина Крыжицкого с видами Абастумана.

В годы Гражданской войны этот шедевр ювелирного искусства был вывезен из России в США и в настоящее время демонстрируется в Музее изобразительных искусств Нового Орлеана.

Последние годы царствования Александра III

В период царствования Александра III была предпринята попытка противопоставить западноевропейскому парламентаризму новый курс «народного самодержавия» как более совершенную форму государственного управления, «а буржуазной модернизации экономики — ускоренное развитие национальной промышленности на основе активного государственного вмешательства при сохранении строгого правительственного контроля в промышленности и финансовых сферах». Вопросы промышленности и торговли становятся приоритетными. Чтобы покрыть постоянный дефицит бюджета, нужно было серьезно заниматься экономикой. Царь срочно принимает меры для развития кредита и стабилизации государственных финансов. Открывается Дворянский банк, строятся фабрики и заводы, увеличивается добыча нефти. Были пущены в эксплуатацию Сибирская и Западно-Кавказская железные дороги. Неслучайно на петербургском памятнике создатель Великого сибирского пути Александр изображен не в порфире, а в форме кондуктора железной дороги.

В 1892 году при Министерстве финансов создается специальная фабричная инспекция для контроля за исполнением владельцами-работодателями законодательства. Это было крайне необходимо, так как число рабочих на российских фабриках и заводах в 1893 году по сравнению с 1881 годом увеличилось с 770 842 до 1 406 792 человек.

В 1886 году принимаются важные нормативные акты: «Правила о найме рабочих на фабрики, заводы и мануфактуры», «Особенные правила о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих», регулирующие взаимные обязательства рабочих и предпринимателей. Были повышены ставки старых налогов и введены новые прямые налоги, что затрагивало прежде всего состоятельные слои населения. В 1882 году введен налог на имущество, в 1885 году повышены налоги на промышленные предприятия, налоги на недвижимое имущество в городах.

Именно в царствование Александра III появилась и оформилась идея перевести железные дороги из собственности частных компаний в государственное владение. Александр III произвел полный переворот в железнодорожном деле как с точки зрения практической, так и теоретической. При нем был издан закон о несовместимости государственной и банковской службы, было запрещено высшим чиновникам участвовать в коммерческих предприятиях.

В последние годы жизни царя впервые был сбалансирован бюджет страны, не стало дефицита. А начал царь, собственно, с себя, сразу наполовину сократив численность своей свиты: с пятисот до двухсот пятидесяти человек, и продолжал сокращения в дальнейшем. С. Ю. Витте в своих воспоминаниях писал: «Не только в царской семье, но и у сановников я никогда не встречал того чувства уважения к государственному рублю, государственной копейке, которым обладал император Александр III. Он каждую копейку русского народа, русского государства берег, как самый лучший хозяин не мог бы беречь… Если бы не могучее слово императора Александра III, который сдерживал все натиски на государственную казну, ни я, ни Вышнеградский не могли бы удержать всех порывов к бросанию зря направо и налево денег, добытых кровью и потом русского народа».

Было снижено налогообложение крестьянства. В 1882 году снижен на 12 миллионов рублей размер ежегодных выкупных платежей. В 1883 году была отменена подушная подать, то есть подать с каждой души на крестьянском дворе. По личному распоряжению царя были запрещены ночные работы женщин и подростков в возрасте до 17 лет. В этом же году последовал указ императора о создании сельскохозяйственных школ, в 1884-м — принят закон о расширении сети церковно-приходских школ.

В 1892 году Александр III вводит так называемый покровительственный тариф, что дало возможность оградить отечественный рынок от притока дешевых иностранных товаров. Это встретило сильное противодействие со стороны правящих кругов. С. Ю. Витте по этому поводу замечал: «Нужно было, чтобы явились большие люди, которые могли бы пойти против государственного настроения, против господствующего мнения и сломали бы его. У нас в России это мог сделать один император, столь твердый, столь мудрый, каким был император Александр III».

В годы царствования Александра III в значительной степени была восстановлена российская армия после дезорганизации вследствие Русско-турецкой войны конца семидесятых годов. В царском рескрипте военному министру П. С. Банковскому от 1890 года говорилось: «Отечеству нашему несомненно нужна армия сильная, стоящая на высоте современного развития военного дела, но не для агрессивных целей, а единственно для ограждения целостности и государственной чести России… Охраняя неоценимые блага мира, кои, я уповаю, с Божьей помощью еще надолго смогу продлить для России; вооруженные силы ее должны развиваться и совершенствоваться наравне с другими отраслями государственной жизни, не выходя из пределов тех средств, кои доставляются им увеличивающимся народонаселением и улучшающимися экономическими условиями».

Многие либерально настроенные российские политические и общественные деятели ставили в упрек Александру III, например, перемену университетского Устава шестидесятых годов на Устав 1884 года, более жесткий, произведенный под влиянием министра просвещения графа Д. А. Толстого. Но в период царствования Александра III не было никаких эксцессов, университетская жизнь шла довольно спокойно. Исключением, правда, был эпизод в первые годы его царствования, сразу после убийства Александра II, когда несколько профессоров, в том числе известный И. И. Мечников, потеряли свои кафедры, так как министр народного просвещения граф И. Д. Делянов счел их слишком либерально настроенными.

Авторитарный курс на установление в стране спокойствия и порядка выразился также в некоторых ограничениях прав местного самоуправления и упорядочения системы судопроизводства, финансов, кредита.

«Император Александр III, — пишет С. Ю. Витте, — был великий император… он обладал благороднейшим — мало сказать благороднейшим, — он обладал именно царским сердцем. Такое благородство, какое было у царя, могло быть только, с одной стороны, врожденным, а с другой стороны — не испорченным жизнью».

Как свидетельствовал О. Б. Рихтер — главноуправляющий собственной его величества канцелярией, пользовавшийся большим доверием императора, однажды Александр III попросил его откровенно высказать свое мнение о внутреннем положении России.

«„Я чувствую, — сказал царь, — что дела в России идут не так, как следует; я знаю, что вы мне скажете правду; скажите, в чем дело?“ — „Государь, вы правы; дело в том, что у нас есть страшное зло — отсутствие законности“. — „Но я всегда стою за соблюдение законов и никогда их не нарушаю“. — „Я говорю не о вас, а о нашей администрации, которая слишком часто злоупотребляет властью, не считаясь с законами“. — „Но как же вы себе представляете положение России?“ — „Я много думал об этом и представляю себе теперешнюю Россию в виде колоссального котла, в котором происходит брожение; кругом котла ходят люди с молотками, и, когда в стенах котла образуется малейшее отверстие, они тотчас его заклепывают, но когда-нибудь газы вырвут такой кусок, что заклепать его будет невозможно, и мы все задохнемся“. Государь застонал от страдания…»

Император страстно желал знать правду о положении дел в стране и, как писал генерал Н. А. Епанчин, «Александр III мучительно страдал от сознания, что этой правды нет на Руси».

Председатель гражданского департамента судебной палаты А. Ф. Кони, рассказывая о своем представлении Александру III в июне 1891 года по случаю назначения вторично обер-прокурором и о приеме в тот же день у императрицы Марии Федоровны, приводит содержание разговора, состоявшегося в тот день между ними. Речь шла об эпизоде, имевшем место в Хвалынске во время холерных беспорядков, возникших, по мнению Кони, вследствие полного отсутствия заботы о разъяснении невежественной толпе значения постигшего ее бедствия и условий борьбы с ним. Тогда погибло много самоотверженных врачей и сестер милосердия. Был зверски растерзан толпою врач Молчанов.

«…Она (Мария Федоровна. — Ю. К.), — пишет Кони, — начала беседу с вопроса о том, в чем состоит моя вновь принятая на себя обязанность. Получив надлежащее объяснение, Мария Федоровна спросила меня, попадают ли в мои руки дела по всей России или только из одного Петербурга, и, получив утвердительный в первом смысле ответ, поинтересовалась узнать, знаком ли я с делами, касающимися беспорядков, вызванных холерой. Получив вновь утвердительный ответ, она воскликнула: „Какой ужас! В особенности дело этого доктора, которого даже труп был изуродован. Где это было, и как его звали?“ — „Было в Хвалынске, — ответил я, — а звали Молчановым“. — „Да, да, Молчанов, — как это ужасно! Особенно если знаешь, что все это политические происки нигилистов!“ — „Могу уверить Ваше Величество, что в печальных делах и холерных беспорядках нет никаких следов политических преступлений. Я получил целый ряд таких дел и снова утверждаю, что в них нет ни малейшего следа политических злоумышлений. Иван Николаевич (И. Н. Дурново. — Ю. К.) ошибается или введен в заблуждение“. — „Нет, как же, он мне положительно сказал (он утверждал), что все эти беспорядки — дело рук нигилистов. Вы увидите, что это так“. И ласковые глаза посмотрели на меня недоброжелательно. Было очевидно, что представительный выездной лакей, попавший в силу злосчастной судьбы в министры внутренних дел и участвовавший вместе со всей бюрократией в умышленном держании народа в глубоком невежестве, желал закрыть вину своей непредусмотрительности отводом по неподсудности на нигилистов. „Я снова позволяю себе утверждать, что взгляд Ивана Николаевича не соответствует истине“. — „Чем же вы объясните эти беспорядки?“ — недовольным голосом спросила императрица. „Мадам, эта дикость — результат невежества народа, который в своей жизни, полной страданий, не руководится ни церковью, ни школой“». В заключение разговора, пишет Кони, императрица Мария Федоровна вновь несколько раз повторяла: «Иван Николаевич мне сказал…»

Главная заслуга Александра III состояла в том, что Россия за тринадцать лет не была втянута ни в одну войну. Александр III, по словам С. Ю. Витте, с одной стороны, сумел внушить за границей уверенность в том, что «он не поступит несправедливо по отношению к кому бы то ни было, не пожелает никаких захватов; все были покойны, что он не затеет никакой авантюры. Его царствование не нуждалось в лаврах, у него не было самолюбия правителей, желающих побед посредством горя своих подданных, для того, чтобы украсить страницы своего царствования», но, с другой стороны, «об императоре все знали, что, не желая никаких завоеваний, приобретений, император никогда, ни в коем случае не поступится честью и достоинством вверенной ему Богом России».

Известный русский ученый Д. И. Менделеев после смерти Александра III скажет: «Мир во всем мире создан покойным Императором как высшее общее благо и действительно укреплен Его доброю волею в среде народов, участвующих в прогрессе. Всеобщее признание этого ляжет неувядаемым венком на Его могилу и, смеем думать, даст благие плоды повсюду…»

Государственное служение, которому император отдавал все свое время, из года в год подтачивало его здоровье. С конца 80-х годов государь стал страдать частыми простудными заболеваниями.

Потеря любимого брата — великого князя Николая Александровича, убийство отца — императора Александра II, тяжелая ответственность за Россию, возложенная на него, потребовали напряжения всех его физических и нравственных сил. Серьезные травмы, полученные во время крушения в Борках, также не могли не сказаться на его здоровье.

В середине ноября 1889 года после очередного простудного заболевания Александр III писал К. П. Победоносцеву: «Чувствую еще себя отвратительно; четыре ночи не спал и не ложился от боли в спине. Сегодня, наконец, спал, но глупейшая слабость».

В начале 1892 года Мария Федоровна, вынужденная тогда навещать в Абастумане больного туберкулезом сына Георгия, писала мужу: «Но как же я расстроилась, что ты опять простудился… А теперь без меня ты, естественно, не сможешь нормально вылечиться, и кашель будет продолжаться до бесконечности. Я тебя прошу позаботиться о себе ради меня и никогда не одеваться перед открытым окном, тем более при холоде. А когда ты возвращаешься с прогулки мокрый от испарины, это очень опасно. Можно запросто схватить воспаление легких…»

Царь глубоко переживал болезнь сына Георгия. В апреле 1892 года он писал жене:

«Бедный Жоржи, много думал о нем сегодня, какой грустный для него день разлуки с тобой и Ксенией, а завтра возвращение в пустой Абас-Туман после столь весело и счастливо проведенных дней с вами! Что за горе и испытание послал нам Господь, быть столько времени в разлуке с дорогим сыном и именно теперь, в его лучшие годы жизни, молодости, веселости, свободы! Как мне его недостает, выразить не могу, да и говорить об этом слишком тяжело, поэтому я и молчу, а в душе ноет, слишком тяжело!»

Мария Федоровна очень жалела своего сына и делилась с мужем в письмах своими опасениями по поводу его состояния: «Несчастный Георгий, какой же у него ангельский характер, он никогда не жалуется на такую, по сути, ужасную жизнь, которую ему приходится здесь вести. Я уверена, что никогда бы не смогла такого вынести в его возрасте!! И вместе с этим никакой системы, никакого режима, только сквозняки и холод зимой».

Письма Александра Александровича к жене, часто уезжавшей на Кавказ навестить Георгия, полны грусти. «Теперь я много бываю один, — писал он 28 апреля 1892 года, — поневоле много думаешь, а кругом все невеселые вещи, радости почти никакой! Конечно, огромное утешение дети, только с ними и радуешься, глядя на них». И далее: «Не могу выразить, как меня все это мучает и приводит в отчаяние, все нужные люди уходят…»

С начала 90-х годов у императрицы были уже два больных — сын и муж. Находясь в Абастумане, Мария Федоровна особенно остро чувствовала это и настойчиво просила мужа поберечь себя, внимательно прислушиваться к своему здоровью.

В 1893 году у императора, находившегося с Марией Федоровной в Дании, открылось сильное носовое кровотечение и возникло лихорадочное состояние. Князь В. П. Мещерский, близко знавший императора, в своих воспоминаниях писал:

«Смертельный недуг таился в его организме уже в 1893 году. Драматизм же этой преждевременной кончины заключался прежде всего в том, что, подобно Петру Великому, подобно Николаю Первому, только тогда признал для себя возможным обращаться к врачебной помощи, когда борьба науки с недугом являлась почти бессильной. Сила его духа была так велика, что страдания телесные долгое время не могли ее ослаблять под влиянием того необыкновенного сознания долга работать для своего отечества, которое делало его подвижником и мучеником этого долга.

Несколько месяцев длилось, так сказать, состояние пролога роковой болезни, когда первые признаки ее были известны только камердинеру Государя и его врачу, покойному Гиршу; и так как, к сожалению, этот врач не имел достаточного авторитета в глазах своего державного пациента и признаки болезни не были еще угрожающими, то роковым образом лечение болезни в ее начале под руководством авторитетного врача не имело места. Государь лечился урывками, паллиативными средствами, не меняя своего обычного режима, не уменьшая своей умственной работы, не задумываясь над угрожающими его здоровью опасностями. Все близкие к нему видели в лице его признаки недуга, но в то же время видели Государя таким же светлым, как всегда, таким же исполнителем всех малейших своих обязанностей».

С Рождества 1894 года царь вновь почувствовал себя нездоровым: мучил сильный бронхит. Его с трудом уложили в постель с диагнозом «плеврит правого легкого».

Сын Николай 17 января 1894 года записал в дневнике:

«Благодарение Богу, нам можно было вздохнуть сегодня. Папа́ стало легче! Утром температура была та же, что и вчера вечером! Глаза и лицо имели более нормальное выражение. Днем Папа́ засыпал два раза. Я мог отлучиться на полтора часа: съездил в полк и в Государственный Совет.

День был солнечный. Прочел по желанию Папа́ доклад и приказы военного министерства. После прогулки пили чай наверху и потом сидели довольно долго у Папа́. По временам у него являлись сильные приступы кашля; при этом выделялось много мокроты. Температура была 38,1».

Из Москвы был вызван врач Г. А. Захарьин — тогдашняя знаменитость. Император заметно похудел, выглядел усталым, цвет его лица стал землистым. Захарьин утверждал, что причина сильного ослабления объяснялась чрезмерным носовым кровотечением. Тогда же в моче был обнаружен белок, но без «угрожающих цилиндров», свидетельствовавших о воспалении почек — нефрите.

В январе 1894 года состоялась помолвка старшей дочери — великой княжны Ксении Александровны и великого князя Александра Михайловича. Ксения объявила родителям, что «любит Сандро». Александр III, не питавший расположения к сыновьям своего дяди великого князя Михаила Николаевича, не смог отказать дочери и вместе с Марией Федоровной дал согласие на брак, «…ему было особенно тяжело решиться на этот брак Ксении Александровны именно с в[еликим] к[нязем] Александром Михайловичем, которому не особенно сочувствовал, — писал в своих воспоминаниях граф С. Д. Шереметев. — Но из двух зол это было лучше, все же не отъезд за границу, все же она оставалась в России… Разлука с дочерью была для него особенно тяжела уже по личному свойству характера Государя и по личным отношениям его к дочери. Он был человек вечных привязанностей и крепких привычек».

В апреле 1894 года в Кобурге состоялась помолвка цесаревича Николая Александровича с немецкой принцессой Алисой-Викторией-Еленой-Луизой-Беатрисой Гессен-Дармштадтской, которая после долгих размышлений дала согласие на брак. Воспитанная в протестантстве, немецкая принцесса была глубоко религиозна и искренне убеждена в истинности своего вероисповедания, ей трудно было нарушить обеты, данные при конфирмации. В течение пяти лет Алиса отказывалась поменять религию. «Говорили до 12 часов, — писал Николай Александрович матери из Кобурга, куда он приехал для официального предложения, — но безуспешно, она все противится перемене религии. Она, бедная, много плакала. Она плакала все время и только от времени до времени произносила шепотом: „Нет, я не могу…“» И наконец под напором цесаревича Николая Александровича она сдалась.

8/21 апреля цесаревич Николай Александрович писал Марии Федоровне: «Милая, дорогая, бесценная Мама́! Ты не можешь себе представить, как я несказанно счастлив. Свершилось, я жених Аликс… Сегодня утром нас оставили одних, и тут с первых же слов она согласилась. Одному Богу известно, что произошло со мной. Я плакал, как ребенок, и она тоже. Но лицо ее выражало полное довольство. Нет, дорогая Мама́, я не могу выразить Вам, как я счастлив, и в то же время как мне жаль, что я не могу прижать к своему сердцу Вас и моего дорогого Папа́. Весь мир сразу изменился для меня: природа, люди, все; и все мне кажутся добрыми, милыми и счастливыми. Она совсем стала другой: веселою, и забавной, и разговорчивой, и нежной. Я не знаю, как отблагодарить Бога за такое благодеяние».

10 апреля 1894 года Мария Федоровна написала сыну ответное письмо: «Милый, дорогой мой Ники! Слов нет тебе выразить, с каким восторгом и великой радостью я получила это счастливое известие! Мне почти дурно сделалось — до того я обрадовалась».

Отец, для которого счастье детей было самым главным в жизни, также выразил сыну радость и одобрение. 14 апреля 1894 года он писал ему: «Мой милый, дорогой Ники, ты можешь себе представить, с каким чувством радости и с какой благодарностью к Господу мы узнали о твоей помолвке! Признаюсь, что я не верил в возможность такого исхода и был уверен в полной неудаче твоей попытки, но Господь наставил тебя, подкрепил и благословил и великая Ему благодарность за Его милости. Если бы ты видел, с какою радостью и ликованием мы сейчас же начали получать массу телеграмм и завалены ими до сих пор.

…Передай твоей милейшей невесте от меня, как я ее благодарю, что она, наконец, согласилась, и как бы я желал бы ее расцеловать за ту радость, утешение и спокойствие, которые она нам дала, решилась согласиться быть твоей женой… Мы счастливы твоим счастьем», — заканчивал он письмо.

В начале мая 1894 года Мария Федоровна вынуждена была снова выехать в Абастуман, так как состояние Георгия в очередной раз осложнилось. 10 мая 1894 года сразу после отъезда она писала мужу из поезда: «Мой дорогой и любимый душка Саша. Это ужасно, что мы опять с тобой расстались. Я так расстроена и не понимаю, почему ты не захотел поехать со мной! Это настоящий грех, потому что для меня покидать тебя просто нестерпимо. Это омрачает все мое счастье пребывания рядом с Георгием. Я очень опечалена и обеспокоена именно в этот раз, потому что ты неважно себя чувствовал. Твою дорогую телеграмму я получила вчера вечером, когда уже ложилась спать. Я была очень тронута и мысленно обнимаю тебя от всего сердца. Разлука с тобой мучительна для меня, мой любимый Саша. Я смотрела на тебя, стоящего у коляски, в момент, когда поезд трогался. Нужно было еще приветствовать массу людей, стоять и улыбаться. А на сердце у меня было так тяжело, так тяжело! Я так и не смогла заснуть этой ночью…»

17 мая 1894 года после двухнедельного пребывания в Абастумане Мария Федоровна писала мужу: «Если бы только Абас-Туман не находился так далеко, это было бы менее мучительно. Мы могли бы видеть его (Георгия. — Ю. К.) чаще».

И далее: «Я надеюсь, что ты чувствуешь себя лучше, и очень рада, что ты, наконец, стал пить горячее молоко с Эмсом (минеральная вода. — Ю. К.). Умоляю тебя, не запускай на этот раз свою простуду, как зимой. Ты сам видел, к чему это привело».

Как видно из переписки, Мария Федоровна поистине «разрывалась между больным сыном Георгием и мужем»:

«Я нахожусь между двух огней, это настоящее мучение!» Понимая, что болезнь Александра Александровича связана с его большой занятостью делами и постоянным недосыпанием, Мария Федоровна в письме замечала: «Я надеюсь, что ты хотя бы работаешь меньше и не ложишься так поздно. Ведь это так плохо для твоего здоровья! Ты видишь, что я огорчаю тебя и когда нахожусь рядом, и когда далеко. Но ты должен меня простить, я говорю тебе это только из-за любви к тебе, это для твоего же блага и для моего счастья!»

7 июня 1894 года накануне отъезда из Абастумана императрица писала: «И как я тронута, что ты ни единственного раза не поторопил меня с отъездом. Я тебе за это так признательна. В то же время иногда мне так мучительно было осознавать, что тебе так одиноко. Это омрачало наполовину мою радость, несмотря на то, что я чувствовала, что мой святой долг находиться рядом с нашим Георгием. Похоже, что такова моя судьба находиться все время между двух огней, настоящий кошмар, который никогда не оставляет в покое!»

Профессор медицины Н. А. Вельяминов в своих воспоминаниях рассказал о том сложном положении, в котором находились врачи, приписанные к императорской семье: «Медицина и врачи при Государе Александре III не были в „фаворе“, и в этом, мне кажется, последние были сами виноваты. Государь, будучи, как он думал, всегда здоров, не нуждался во врачебной помощи, не любил лечиться, не особенно верил в могущество врачебной науки и считал медицину „бабьим делом“ — уделом спальни и детской, предоставляя все, касавшееся медицины, главным образом императрице. Государыня тоже не жаловала врачей и предпочитала по возможности обходиться домашними средствами и советами опытной английской „нерс“ (медсестры. — Ю. К.)».

Почетный лейб-хирург, доктор медицины Густав Иванович Гирш (1828–1907) — один из тех врачей, кто был приближен к государю Александру Александровичу еще со времен его молодости. Князь В. П. Мещерский вспоминал: «С юных лет его (Гирша. — Ю. К.) царственный пациент принимал доктора как человека всегда любезного, но как от доктора он всегда от него отворачивался, как в случае с сильным ушибом плеча, вследствие которого у Государя сделалось воспаление надкостницы, он героически выносил самые нестерпимые страдания, ни на минуту не прерывая занятий и даже шутя с собеседниками, но к доктору обратиться для него было мучительнее и тяжелее всякой сильнейшей боли».

5 июля 1894 года Мария Федоровна и Александр III отправились в Финляндию на корабле «Царевна». Первой остановкой был Лангинкоски — любимое место императорской семьи, затем Хёгсора — место у берегов Финляндии, где за год до того затонул российский военный корабль «Русалка», на борту которого находились 179 человек. Несмотря на нездоровье, царь хотел своими глазами посмотреть на проводимые там поисковые работы.

По дороге в Корно Мария Федоровна писала Николаю: «С прошлого четверга мы на любимой „Царевне“. Поездка доставляет мне много радости, в особенности потому, что твой отец чувствует себя здесь хорошо. Он страстно желал отдохнуть и сменить обстановку. Перед отъездом он выглядел очень несчастным и усталым. Отец страдал от бессонницы, которая вероятно объясняется переутомлением и тем, что он ложится спать очень поздно. Я надеюсь, что эта поездка пойдет ему на пользу».

Четыре дня императорская чета провела на Аландских островах. Царь совершал неторопливые прогулки и с удовольствием сидел с удочкой на берегу и вместе с Марией Федоровной наслаждался прекрасными песнями местного хора. На обратном пути царь и царица вновь посетили Хёгсора и провели здесь два дня, так как стояла прекрасная погода. Александр Александрович и Мария Федоровна встречались с простыми людьми, смотрели, как финские рыбаки ловят неводом рыбу. Узнавая о бедах и несчастьях простых людей, они каждый раз оказывали им помощь деньгами или подарками. Так, во время одной из встреч потерявший обе ноги финн по имени Хэгерт получил от царя значительную сумму денег, а финский лоцман Ф. Веннерквист, организовавший показательную ловлю неводом рыбы, — серебряные часы.

Последние дни отпуска императорская чета провела в Лангинкоски. Прощальный вечер на финской земле прошел великолепно. Ужин готовила сама царица вместе с дочерью Ксенией. Праздничный стол также был накрыт Марией Федоровной. Царь и царица получили в подарок от финского ювелирных дел мастера X. Фагерроса прекрасный серебряный столовый сервиз, украшенный финским гербом. Государь был в хорошем радостном настроении и за столом произнес трогательную речь в честь своей супруги. Оркестр сыграл сначала «Марш города Пори», а затем по просьбе императора — «Марш города Васе». Смотритель усадьбы Форм получил от царской семьи денежный подарок.

23 июля 1894 года августейшая чета отбыла в Санкт-Петербург, где 25 июля состоялась свадьба великой княжны Ксении Александровны и великого князя Александра Михайловича. «Сам Государь Император вел к венцу Ксению, — писал в своих воспоминаниях великий князь Александр Михайлович. — Я следовал под руку с императрицей, а за нами вся остальная царская фамилия в порядке старшинства… Все мы видели, каким утомленным выглядел Государь, но даже он сам не мог прервать ранее положенного часа утомительный свадебный обед».

Из воспоминаний графа С. Д. Шереметева: «День свадьбы Ксении Александровны — тяжелый день для Государя. После церковного обряда парадный обед, а для него это пытка. За обедом куртаг, превращенный в музыкальный вечер для облегчения. Я стоял в ряду, когда все было кончено и возвращались выходом во внутренние покои Большого Петергофского дворца. Государь шел под руку с Императрицей. Он был бледен, страшно бледен и словно переваливался, тяжело выступал. У него был вид полного изнеможения».

Вопреки всем советам и рекомендациям врачей, в Петергофе Александр III продолжал заниматься делами.

Государю было представлено письменное заключение консилиума врачей, где был указан диагноз, но скрыто его роковое значение. Было сказано лишь, что «болезнь иногда проходит, но в высшей степени редко». Все врачи указывали на необходимость изменить режим. Однако государь в недостаточной мере прислушался к этим рекомендациям и продолжал много работать, мало спал, к тому же его спальня располагалась на первом этаже — в помещении холодном и сыром, так как он, не вынося жары, всегда искал прохладное помещение. Несмотря на предупреждения врачей, император не покинул Петергоф, продолжал усиленно работать, часто даже по ночам, а 7 августа 1894 года в Красносельском лагере проскакал галопом двенадцать верст, что при состоянии его почек было просто недопустимо.

Климат Санкт-Петербурга давал себя знать, и вскоре по настоянию врачей супруги отправились в Беловеж — лесной заповедник, занимавший четверть миллиона десятин в Гродненской губернии, в прошлом — традиционное место охоты польских королей, а с 1888 года — личную собственность русского царя. Здесь было строжайше запрещено рубить деревья, подлесок был непроходимым, а передвигаться можно было по специально проделанным лесниками длинным прямым просекам. Ветер не проникал в гущу леса, и дубы и березы росли совершенно прямо, как свечи. Как писал цесаревич королеве Виктории, бабушке своей невесты, «леса здесь великолепны, не видно даже макушек деревьев. Некоторые участки леса напоминают индийские джунгли, только нет лиан».

Вопреки советам и требованиям врачей государь, любивший природу, в первые дни пребывания в Беловеже пытался даже принимать участие в охоте. Его тянуло на свежий воздух, он хотел восстановить силы, надеялся на скорое выздоровление. Однако эти выезды в лес в сырую погоду не давали ожидаемого результата, состояние государя лишь ненадолго улучшалось, но затем опять ухудшалось. Так как погода в Беловеже в основном стояла холодная и дождливая, было решено переехать в Спалу.

В Беловеже государь и государыня пробыли около двух недель. Больного наблюдал доктор Захарьин, однако его диагноз был более благоприятным, нежели других врачей, отсюда и лечение государя в этот период, как стало ясно позже, было недостаточным. Из дневника цесаревича от 11 августа 1894 года: «…Захарьин долго сидел у Папа́, но ничего серьезного, слава Богу, у него не нашел: ему необходим отдых и сухой воздух! Но Папа́ сам пал духом при мысли о необходимости лечения».

Как подчеркивали близкие государя, несмотря на нездоровье Александр Александрович относился к своим врачам и своему самочувствию легкомысленно. «В Спале, — писал великий князь Константин Константинович, — он не желал их даже принимать каждый день, и нельзя было даже думать о том, чтобы заставить его на время лежать в постели. Осложняющим явлением было и продолжительное нарушение питания. Бывали дни, что Е. В. [Его Величество] довольствовался двумя устрицами в день и таким же отсутствием правильного сна».

«С тех пор, что приехали сюда, чувствую себя немного лучше и бодрее, но сна никакого, и это меня мучает и утомляет ужасно до отчаяния… — писал государь 8 сентября из Спады своей дочери Ксении. — Сегодня катались с Мама́ и Беби… Мама́ и Беби набрали много грибов, а я больше сидел в экипаже, так как очень слаб сегодня и ходить мне трудно. К сожалению, я не обедаю и не завтракаю со всеми, а один у себя, так как сижу на строгой диете и ничего мясного, даже рыбы, не позволяют, а в добавок у меня такой ужасный вкус, что мне все противно, что я ем или пью… Твой старый и пока никуда негодный Папа́».

Из Германии в Спалу был вызван известный немецкий врач Лейден. 15 сентября 1894 года цесаревич записал в дневнике: «Мама́ объявила Папа́ о приезде Лейдена и просила ему позволить сделать осмотр, на что Папа́ сначала не согласился, но под конец он сдал убедительным доводам дяди Владимира… Лейден нашел у Папа́ воспаление почек в том состоянии, в котором их увидел Захарьин, но, кроме того, и нервное расстройство — переутомление от громадной и неустанной умственной работы. Слава Богу, что Папа́ подчинился всем его требованиям и намерен слушаться его советов! Пришлось изменить свои планы и написать обо всем Аликс!»

Несмотря на договоренность о поездке в Англию, где его ждала невеста — принцесса Гессенская Алиса, цесаревич Николай вынужден был изменить свои планы, о чем свидетельствует запись в его дневнике: «Целый день во мне происходила борьба между чувством долга остаться при дорогих родителях и поехать с ними в Крым и страшным желанием полететь в Вольфсгартен к милой Аликс. Первое чувство восторжествовало, и, высказав его Мама́, я сразу успокоился!» Николай писал Алисе из Спалы: «Как преданный сын и первый верный слуга моего отца, я должен быть с ним, когда я ему нужен. И потом, как я могу оставить дорогую Мама́ в такое время».

Мария Федоровна, надеявшаяся на выздоровление своего Саши, в письме от 17 сентября сообщала отцу в Данию: «Саша и я сожалели, что не смогли приехать и навестить Вас в этом году. Я так надеялась на это, но поскольку бедному Саше все лето совсем нездоровилось, думаю, у него не было желания приехать к Вам, чтобы стать потенциальным пациентом, да и такого удовольствия от пребывания у Вас, как в прошлые годы, он тоже не смог бы получить!.. Дай, Господи, придет выздоровление. Так мучительно видеть бедного милого Сашу таким изменившимся, всегда уставшим и печальным и не быть в состоянии помочь ему… Мы все время думаем о Вас и завидуем счастью моих милых братьев и сестер, находившихся рядом с Вами в нашем любимом старом Бернсторфе, дорогом всем нам доме нашего детства».

18 сентября 1894 года в газетах появилось краткое официальное известие: «Здоровье Его Величества со времени перенесенной Им в прошлом январе тяжелой инфлюэнцы не поправилось совершенно, летом же обнаружилась болезнь почек (нефрит), требующая для более успешного лечения в холодное время года пребывания Его Величества в теплом климате». По совету профессоров Захарьина и Лейдена государь выехал из Спалы в Крым.

По настоянию Александра III Лейден сообщил ему диагноз: водянка. Прогнозы Лейдена были малоутешительными. Понимая всю серьезность ситуации и чувствуя с каждым днем ухудшение своего состояния, государь попросил вызвать из Абастумана в Крым сына Георгия.

Из Спады царь направился в Ливадию. Были планы провести зиму на острове Корфу в резиденции греческих королей, куда усиленно приглашала двоюродная сестра царя великая княгиня Ольга Константиновна.

21 сентября Александр III и Мария Федоровна с сыном Николаем прибыли в Севастополь. Стояла чудесная солнечная погода, настроение у всех было приподнятое. Николай в письме Алисе описывал день их приезда: «Мы приехали сюда в 11, нас встретил чудесный солнечный день. В хорошую погоду Севастополь действительно выглядит прелестно, посреди залива Черноморский флот в кильватерном строю, две огромные колонны. Церкви и дома также белые, напоминают юг Италии, и надо всем этим прекрасное синее небо».

В сердце императора Севастополь занимал особое место. Изучая историю Крымской войны, он высоко оценивал мужество и героизм русских солдат и офицеров, погибших в те годы. Будучи цесаревичем, он вложил много труда в создание Севастопольского музея. Оценка и понимание значения для России тех героических дней передались и его сыну Николаю, будущему императору России. В письме своей невесте из Севастополя в день приезда туда с родителями Николай писал: «Особенно мне нравится здесь одно место — кладбище погибших во время Крымской войны, так называемое Братское кладбище, где вместе похоронены 100 тысяч наших бедных матросов и солдат… Я уверен, моя любимая, когда ты посетишь это место, ты поймешь чувства, которые испытываешь (особенно мы русские), когда попадаешь в Севастополь».

Император и императрица прибыли в открытой коляске, несмотря на то, что погода была сырая. Начальник московского охранного отделения П. П. Заварзин вспоминал: «Первый взгляд на это открытое, с ярко выраженной волей лицо, обнаруживал, тем не менее, что внутренний недуг подрывает могучий организм. Необычными для Государя были его бледность и синева губ. При виде войск первым движением царя было снять пальто, как этого требовал устав… Мы видели, как в тревоге за состояние своего супруга императрица хотела его остановить, но послышался твердый ответ: „Неловко“ — и государь в одном сюртуке подошел к роте… „Здорово, стрелки!“ — прозвучал громкий низкий голос, за которым последовал дружный ответ солдат. Медленным шагом государь обошел фронт… Ни у кого из нас, конечно, не зародилось мысли, что это был последний привет царя стрелковой части…»

Несмотря на то, что силы императора с каждым днем угасали, он продолжал заниматься государственными делами, из коих последними были письменные доклады по дальневосточным делам, а именно по Корее. 27 сентября Николай писал принцессе Алисе: «Состояние отца не лучше; если ночь проводит хорошо, то чувствует себя гораздо веселее и бодрее, но если не спит, то на следующий день он совсем другой человек. Конечно, такие перемены не могут произойти быстро, но я так надеюсь, что тепло и укрепляющий морской воздух хоть сколько-нибудь помогут дорогому Папа́».

Первые дни октября не принесли ожидаемого улучшения. Император слабел день ото дня. Постоянная сонливость и общее утомление одолевали его целыми днями, а ночи были бессонные. Состояние его ухудшалось. 3 и 4 октября государь уже не мог выходить из дворца. Доктора констатировали резкое ухудшение работы сердца, увеличилась слабость.

5 октября в газетах появилось краткое официальное сообщение о состоянии больного государя: «Болезнь почек не улучшилась, силы уменьшились. Врачи надеются, что климат южного берега Крыма повлияет на состояние здоровья Августейшего больного». Около государя находились несколько врачей: профессор Захарьин с ассистентом Поповым, профессор Лейден из Германии и по просьбе самого государя из Петербурга был вызван почетный лейб-хирург Вельяминов, который с момента приезда ухаживал за больным как сестра милосердия.

Совместно с Марией Федоровной государь принял решение о приглашении в Крым невесты Николая принцессы Алисы. «Папа́ и Мама́ позволили мне выписать мою дорогую Аликс из Дармштадта. Сюда ее привезут Элла (великая княгиня Елизавета Федоровна. — Ю. К.) и дядя Сергей (великий князь Сергей Александрович. — Ю. К.), — записал Николай в дневнике 5 октября. — Какое счастье снова так неожиданно встретиться — грустно только, что при таких обстоятельствах». «Целый день получал и отвечал на телеграммы от родных со всех концов. Погода была хорошая. Папа́ утром был на ногах, но лег после завтрака, его одолевала сонливость. Читал за него бумаги» — из дневника цесаревича от 6 октября. 7 октября: «Сегодня было как будто маленькое улучшение».

8 октября Николай получил от Аликс, которая была уже на пути в Крым, телеграмму, в которой она сообщала, что по приезде хотела бы пройти обряд миропомазания. «Это меня тронуло и поразило до того, что я ничего долго сообразить не мог», — записал Николай в дневнике.

9 октября государь чувствовал себя немного бодрее. Накануне в Крым приехала великая княгиня Александра Иосифовна с дочерьми — королевой Греческой и королевой Марией. В этот день император приказал, чтобы за завтраком играли два оркестра (52-го пехотного Виленского полка и 16-го стрелкового батальона) и чтобы великая княгиня Ксения Александровна председательствовала за общим столом со всеми лицами свиты. Однако уже при первых звуках музыки великая княгиня Ксения Александровна расплакалась и вышла из-за стола, более не возвращаясь обратно.

В этот день государь исповедался у своего духовника протопресвитера Янышева. «О возможности близкой кончины Государь Император помышлял еще 9 октября и весьма определенно говорил об этом, когда принимал меня в этот день после обедни, — писал Янышев позже в своих дневниках. — Когда я позволил себе при этом просить Его Величество совершенно успокоиться от государственных дел и забот и, предав себя всецело в волю Божию, приобщиться Св. Тайн, он с радостью и неоднократно повторенной благодарностью принял это предложение и сожалел только, что не мог так приготовиться к этому великому таинству, как он вместе с Августейшей Семьей своей делал это, когда был здоров, в Великом посту.

Среди молитв, к которым я тотчас же приступил, Государь, одетый по-обыкновенному, как здоровый, преклонил колена и делал земные поклоны. В таком положении он оставался до окончания исповеди». После исповеди император был бодрее и веселее и старался передать это настроение окружающим.

В эти дни в Крым прибыл настоятель Андреевского собора в Кронштадте, проповедник Иоанн Кронштадтский. Государь встретил его стоя, в шинели, хотя сильно отекшие ноги не позволяли ему долго стоять. Он сказал: «Не смел я сам приглашать вас в такой далекий путь, но, когда великая княгиня Александра Иосифовна предложила мне пригласить вас в Ливадию, я с радостью согласился на то и благодарю, что вы прибыли. Прошу помолиться за меня: я очень недомогаю».

В своем дневнике отец Иоанн Кронштадтский оставил подробное описание встречи с государем: «Идучи к Высокому Больному, я думал, как бы мне лучше, сердечнее приветствовать Царя, тяжело больного. А незадолго пред тем я читал послание святого апостола Павла к ученику его Тимофею, и в нем особенно мне показались пригодными в моем положении для первого привета Царю слова, выражающие величие Господа, Царя царей, от которого все цари получают свою державу и власть над народом. Я и запомнил эти слова. Вхожу в кабинет Его Величества. И я так приветствовал его: „Государь! Да благословит тебя Всеблагословенный Бог, блаженный и единый сильный Царь царствующих и Господь господствующих. Единый, имеющий бессмертие, который обитает в неприступном свете, которого никто из человеков не видел и видеть не может, которому честь и держава вечная. Аминь“, — так я приветствовал Государя».

По свидетельству отца Иоанна, государь перешел в другую комнату и попросил священника помолиться вместе с ним. «Больной стоял на коленях, а я стал читать молитвы; Его Величество молился с глубоким чувством, склонив голову и углубившись в себя. Когда я кончил, он встал и просил меня впредь молиться».

Великий князь Николай Михайлович, историк по образованию, приехавший в Крым 9 октября, в своей книге «Последние дни жизни нашего возлюбленного Государя Императора Александра III» рассказывал: «Десятого к двум часам дня я прибыл в Ливадию во дворец, где находился Больной Государь… Вскоре я был принят Императрицей, которая около часа ходила со мной по саду вдвоем, а потом мы посидели на той скамейке под дворцом, на которой в последние дни Больной сидел, выходя прогуливаться. Несчастную Царицу я нашел крайне исхудалой и видимо делающей невероятные усилия, чтобы не давать хода своим расстроенным нервам. Но в этот день она была как-то оживлена и нравственно успокоена после принятия Святых Тайн Больным и даже начинала иметь луч надежды на выздоровление.

Она мне во всех подробностях рассказала все, что она перенесла в Беловеже и Спале и как ужасно невероятно быстро Больной таял на ее глазах, несмотря на всевозможные средства, которые уже были испытаны. Особенно утомительными были ночи, в которые почти напролет Больной Государь не смыкал глаз и все стремился куда-либо подальше, то есть из Беловежа в Спалу, а оттуда в Крым и Грецию».

10 октября в Ливадию приехала невеста наследника цесаревича немецкая принцесса Алиса. Ее сопровождали сестра, великая княгиня Елизавета Федоровна, и ее муж, великий князь Сергей Александрович. Из дневника Николая от 10 октября 1894 года: «В 9.30 отправился с дядей Сергеем в Алушту, куда приехали в час дня. Десять минут спустя из Симферополя подъехала моя ненаглядная Аликс с Эллой. После завтрака сел с Аликс в коляску и вдвоем поехали в Ливадию. Боже мой! Какая радость встретиться с ней на родине и иметь близко от себя — половина забот и скорби как будто бы спала с плеч. Мною овладело страшное волнение, когда мы вошли к дорогим родителям!..»

Александр Александрович повелел устроить Алисе торжественный прием. Он был искренне рад ее приезду. Невеста с женихом поднялись в комнату императора в сопровождении Марии Федоровны. Несмотря на тяжелый недуг, государь надел парадный мундир и с бодрым видом вышел навстречу Алисе.

Принцесса стояла с букетом белых роз. Появление государя, столь сильно изменившегося за последние месяцы, привело ее в смятение. В первую минуту она даже не узнала его, и в ее глазах был виден испуг. Император обнял и поцеловал Алису. Когда она вышла из комнаты, на ее глазах были слезы. Букет белых роз остался лежать на столе в комнате императора.

Много лет спустя подруга императрицы Александры Федоровны А. А. Вырубова в своих воспоминаниях напишет: «Императрица с любовью вспоминала, как встретил ее Император Александр III, как он надел мундир, когда она пришла к нему, показав этим свою ласку и уважение…»

Потом была церковная служба в Ливадийской церкви. Великий князь Николай Михайлович вспоминал: «Государь благословил молодых до входа в Ливадийскую церковь, где должно было совершиться краткое многолетие. Сколько трогательного и печального в этой встрече! Чего-либо более грустного, как это последующее богослужение, я не помню. Все были озабочены, хмуры, унылы, и лишь парадные мундиры военных и гражданских придворных как-то напоминали, что приезд сей должен был бы стать высокорадостным и торжественным событием…»

Как сообщал начальник дворцовой канцелярии при императоре Николае II Александр Мосолов, «искренняя во всем, что делала, она резко запротестовала против той части обряда обращения в православие, во время которого неофит должен был публично осудить свое прошлое вероисповедание… Духовенство попросило исключить этот обряд из церемонии миропомазания…».

Согласно телеграфным бюллетеням, шедшим из Крыма в Петербург, 11 октября у государя усилился отек обеих ног. 12 и 13 октября больной чувствовал себя как будто лучше. В бюллетене от 14 октября говорилось о хорошем сне и аппетите, но вместе с тем и об увеличении слабости и отеков. 15 октября бюллетень констатировал удовлетворительное состояние сердца, уменьшение слабости, а 16 октября сообщал об отсутствии перемен.

«Лейден, Вельяминов и даже Захарьин, — пишет в своей книге великий князь Николай Михайлович, — начали говорить о возможности поправления здоровья Больного, если такое же состояние продолжалось бы еще несколько дней. Только доктор Попов, а также генерал-адъютант Черевнин и гофмаршал граф Бенкендорф продолжали смотреть очень мрачно на мнимое улучшение и, по моему мнению, их взгляд был основателен.

Попов говорил, что аппетит есть, да только кажущийся, сердце не перестает быть очень дряблым, хотя пульс несколько поправился от усиленного кормления больного, отеки ног перешли в полость живота, и легко можно ожидать всяких новых осложнений болезни. Вы увидите, что этот врач был прав. Еще в день моего приезда он мне по секрету сказал, что никакой надежды не имеется и что болезнь продолжится не более двух недель. Он ошибся только на три дня.

Генерал-адъютант Черевнин, находясь безотлучно при Государе с августа месяца, основывал свой образ мыслей на том простом соображении, что организм больного настолько расшатан, что едва ли можно надеяться на поправление уже хотя по этой одной причине. Кроме того, у него были сведения от городовых, стоящих у дворца на постах, а у графа Бенкендорфа — от камердинера Государя, что хороший сон был лишь мнимый, так как ночью 14 и 15 числа был заметен свет в Царской комнате в 3 и 4 часа утра.

Наконец, в ночь с 15-го на 16-е Государь заперся в своем кабинете на всю ночь и говорил на другой день, что спал прекрасно и чувствует себя бодро. Между тем в эту самую ночь был виден очень долго свет в его кабинете. Камердинер, вошедший 16 утром, застал Царя, сидящего в кресле перед письменным столом и тяжело дышащего, но на вопрос о здравии, сделанный слугою, Государь ответил, что чувствует себя отлично. Все это вместе взятое доказывает, что Государь, уже уставший, изнеможенный от ряда всяких страданий, советов докторов и т. п., просто хотел как-то обмануть самого себя и казаться бодрым во что бы то ни стало, лишь бы Его оставили в покое».

17 октября состоялось второе причащение государя отцом Иоанном Кронштадтским. Цесаревич Николай в дневнике отмечал, что в этот день императора сильно мучил горловой кашель. В 7 часов вечера он стал жаловаться на боль в боку, ночью снова был сильный кашель, и он выплюнул пять платков крови. В медицинском бюллетене говорилось об ухудшении состояния больного государя.

Врачей особенно беспокоили увеличивавшиеся с каждым днем отеки ног. Из дневника цесаревича: «18 октября. Тяжелый грустный день! Дорогой Папа́ вовсе не спал и почувствовал себя худо утром, так что нас разбудили, позвали наверх. Что за испытание! Потом Папа́ немного успокоился и дремал днем с перерывами».

Прибывшая в Ливадию немецкая принцесса Алиса в обстановке все ухудшавшегося здоровья императора, естественно, не получала того внимания членов императорской семьи, на которое рассчитывала. Правительственные чиновники, прибывавшие во дворец, врачи, находившиеся при больном, сначала докладывали обо всем императрице Марии Федоровне, а затем уже цесаревичу.

Алиса могла остаться наедине и поговорить лишь со своей сестрой — великой княгиней Елизаветой Федоровной, ее возмущала ситуация, при которой цесаревич как наследник престола не был на первом месте. Об этом говорит и запись, сделанная ею в дневнике цесаревича в эти скорбные октябрьские дни 1894 года: «Дорогой мой, молись Богу. Он поможет тебе не пасть духом. Он утешит тебя в горе. Твое солнышко молится за тебя и за любимого больного… Будь стойким и прикажи докторам приходить к тебе ежедневно и сообщать, в каком состоянии они его находят. Тогда ты обо всем всегда будешь знать первым. Не позволяй другим быть первыми и спрашивать и тебе говорить обо всем. Прояви свою волю и не позволяй другим забывать, кто ты». Однако Николай не мог и не хотел обходить в этой тяжелой ситуации мать, и советы Алисы оставались без внимания.

18 октября около 11 часов у великого князя Владимира Александровича, брата государя, состоялся консилиум в составе профессоров Лейдена, Захарьина, Попова, лейб-хирургов Гирша и профессора Вельяминова. Немецкий профессор Лейден в качестве паллиативной меры предложил ввести под кожу ног больного через маленькие разрезы серебряные трубочки для оттока жидкости. Это предложение было отвергнуто профессором хирургической клиники Военно-медицинской академии Н. А. Вельяминовым и харьковским профессором Грубе. Объясняя свою позицию, Грубе сказал: «Непонимающая публика несомненно скажет, что Государь погиб от неудачной операции, хотя эту манипуляцию даже нельзя назвать операцией, а виновниками смерти сочтут хирургов… Не беспокойтесь. Мы не так просты, чтобы дать себя провести: это прием терапевтов, нам хорошо известный: когда они предвидят наступление конца и чувствуют свою беспомощность, они любят передавать активную роль нам, хирургам, чтобы на нас свалить всю ответственность. Хорошо зная, что невежественная публика при смерти больного после малейшего оперативного вмешательства всегда склонна объяснять смерть не болезнью и беспомощностью терапевтов, а неудачной операцией, в чем несомненно виноваты хирурги».

18 октября в опубликованном бюллетене говорилось: «В состоянии здоровья Государя Императора произошло значительное ухудшение. Кровохарканье, имевшееся вчера при усиленном кашле, ночью увеличилось, и появились признаки ограниченного воспалительного состояния (инфаркта) в левом легком. Положение опасное».

В этот день в последний раз фельдъегерь вез в Петербург бумаги с резолюцией императора Александра III.

Ночь на 19 октября государь провел без сна, в 7 часов утра вызвал к себе наследника и около часа наедине беседовал с ним. Он сказал своему сыну следующее:

«Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как нес его я и как несли наши предки. Я передаю тебе царство, Богом мне врученное, я принял его тринадцать лет тому назад от истекавшего кровью отца… Твой дед с высоты престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от „русских революционеров“ бомбу и смерть…

В тот трагический день встал передо мной вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое „передовое общество“, зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывало мне мое собственное убеждение, мой высший священный долг Государя и моя совесть. Я избрал мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя при том, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных пред престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость твоего царского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужественен, не проявляй никакой слабости. Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только самого себя и своей совести. В политике внешней — держись независимой позиции. Помни — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней — прежде всего покровительствуй церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства».

После разговора с наследником государь пригласил императрицу Марию Федоровну и сообщил ей, что чувствует приближение конца.

Безвременная кончина

Вся Россия замерла в тревожном ожидании новостей из Ялты. «19 октября под впечатлением тревожных сведений, идущих из Ялты, — писал С. Ю. Витте в своих воспоминаниях, — было официальное молебствие в Казанском соборе, на котором присутствовали не только высшие административные лица города Петербурга, но и простые обыватели, в том числе и студенты. Петербург молился о даровании императору Александру III жизни…»

Великий князь Николай Михайлович вспоминал: «18-го и 19-го Государь был крайне слаб, хотя и вставал с трудом, одевался и даже сам перешел с палкой к письменному столу. На нескольких докладах он в последний раз написал „В Ливадии. Читал“. Тут в кресле ему сделалось дурно. Это было 19-го утром. Ночь с 19-го на 20-ое была вовсе без сна. Вечером Лейден уговаривал его лечь в кровать, что было Государю очень трудно ввиду страшно опухших ног и живота».

Две ночи перед смертью он провел без сна. Днем его вывозили в инвалидной коляске к раскрытому окну. Мария Федоровна не отходила от него ни на шаг. «Слава Богу, в последние дни он позволял мне делать для него все, так как сам он уже ничего не мог, а позволить камердинеру ухаживать за собой не хотел, и каждый вечер он трогательно благодарил меня за помощь», — писала она матери.

В течение последних суток у постели больного вместе с Марией Федоровной находился врач Н. А. Вельяминов. «Он (Александр III. — Ю. К.) непрерывно курил и предлагал мне курить, — вспоминал позже Вельяминов. — „Мне так совестно, что вы не спите каждую ночь, я вас совсем замучил“».

Утром 20 октября в день смерти государь сказал: «Видно, профессора меня оставили, а вы, Николай Александрович, еще со мною возитесь по вашей доброте душевной».

В бюллетене от 20 октября говорилось: «Деятельность сердца продолжает падать. Одышка увеличивается. Сознание полное».

Из воспоминаний великого князя Николая Михайловича:

«В В часов утра 20-го Государыня пошла в уборную одеться, а в это время Государь оставался с Наследником и Вельяминовым.

Вдруг Ему стало очень нехорошо, и он сказал Сыну: „Ники, пойди скажи Мама́, чтобы поторопилась одеваться“. — „Отчего, Папа́?“ — „Да так будет лучше!“ Дыхание было очень затруднительное, и начали усиленно давать вдыхать кислород. Брат Александр послал за нами в Ай-Тодор. Я с отцом и братом Георгием прибыли в Ливадию в 10 часов 15 минут. Застали уже почти всех при больном, в том числе великую княгиню Марию Александровну, приехавшую на рассвете.

Вокруг Государя находилась Его семья, императрица на коленях около его кресла, а все прочие лица в другой комнате и в дверях. Тут же, рядом в комнате, находились граф Воронцов-Дашков и пять врачей: Захарьин, Лейден, Попов, Гирш и Вельяминов. До нашего приезда уже многие близкие подходили прощаться с умирающим, но слова „прощай“ Государь никому не сказал, а каждому почти одинаково: „Здравствуй, такой-то“.

Великую княгиню Елизавету Федоровну, коей было в этот день рождение, больной поздравил даже, здороваясь с ней. Итак, когда мы вошли, императрица подозвала к креслу больного отца моего, Великую Княгиню Александру Иосифовну. Обоим Царь подал руку и сказал: „Здравствуй, дядя и тетя“. В 10 часов 30 минут вошел духовник Янышев со Святыми Дарами. Все мы стали на колени, и умирающий Царь внятным, чудным голосом повторял за священником: „Верую, Господи, и исповедую, яко ты и т. д.“. Почти все рыдали навзрыд, до того сцена была умилительная и невероятная по своему величию и простоте. Думали, что Государь сейчас скончается, так как дыхание все более затруднялось, а пульс слабел, но после причастия Его Величество немного оправился и изъявил желание поспать. Притворили двери, и мы все, кроме самых ближайших, вышли из комнаты. Я же остался, как прикованный, у дверей. Между тем желанного сна не последовало. Государь лишь дремал, и дыхание все ухудшалось».

19 октября Мария Федоровна написала матери письмо, в котором подробно рассказала о последних днях своего любимого Саши. Письмо было окончено 26 октября (6 ноября), пять дней спустя после смерти государя. В нем говорилось:

«Вся семья вошла в кабинет, он поцеловал всех и при этом вспомнил, что был день рождения Эллы (Елизаветы Федоровны. — Ю. К.). Он поздравил Ангела и попросил причаститься. Пока Янышева (протопресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев. — Ю. К.) не было, он несколько раз спросил, скоро ли он придет. Вероятно, в тот момент он уже чувствовал приближение конца. Когда, наконец, Янышев пришел, Саша сказал: „Поскорее, я так устал“ и затем громко прочитал за Янышевым две молитвы и принял Тайную Вечерю с такой радостью и спокойствием!.. Затем вся семья вышла и я осталась одна с детьми и Аликс… Затем Саша попросил, чтобы пришел Иоанн Кронштадтский и молился за него. Это был невероятно волнующий момент, когда мы все почувствовали прекрасную благочестивую душу моего ангела Саши. Священник положил руки ему на голову, тихо про себя помолился и затем поцеловал Сашу в голову…

Детей он также отослал и только меня оставил, так что я подумала, что он хочет со мной поговорить, но он ничего мне не сказал, только то, что он очень устал и что ему хотелось бы поспать. И еще, что он чувствует себя много лучше, так что у меня вновь зародилась надежда, и я подумала, что наш Господь сейчас сотворит чудо и спасет его, моего ангела Сашу! Спать он, бедняжка, не мог, а начал тяжело дышать, так что я попросила прийти врача, того молодого, который ему очень нравился, и мы начали массировать его бедные руки, которые снова были такие холодные…

Самым страшным был момент, когда у него начались спазмы и ему не стало хватать воздуха. Он был в полном сознании вплоть до последней минуты, разговаривал с нами и смотрел на нас, пока совершенно спокойно не заснул вечным сном у меня на руках!

Ах, это было душераздирающе! Непостижимо, как можно пережить такое горе и отчаяние, и теперь бесконечная тоска и пустота везде, где я нахожусь!

Как я смогу все это перенести! И бедные дети, они тоже находятся в отчаянии. И особенно бедный милый Ники, который таким юным должен начать тяжелую жизнь!

Они все так внимательны ко мне, полны любви и теплых чувств. Алиса также проявляет так много душевного участия, которое еще больше привязывает ее к моему сердцу…

Сердце мое совершенно разбито, и я в отчаянии! Когда я увидела успокоительную улыбку и покой на его дорогом и любимом лице, это придало мне силы… Его благородная кончина была такой значительной и прекрасной, как и его жизнь, чистой и прекрасной, ничем незапятнанной, которая всегда будет для нас прекрасным примером. Об этом я сказала детям, которые поняли это!»

В акте, составленном по вскрытии тела в Бозе почившего императора Александра III присутствовавшими при его смерти врачами, говорилось: «…Государь Император Александр Александрович скончался от паралича сердца, при перерождении мышц гипертрофированного сердца, последовавшем от интерстициального нефрита (зернистой атрофии почек)».

Оба сына императора, Николай и великий князь Георгий Александрович, которому оставалось жить еще лишь четыре года, были потрясены скоропостижной смертью своего отца.

Георгий Александрович в день смерти Александра III сделал в своем дневнике следующую запись: «20 октября. Да, этого дня я никогда не забуду! Прощай, дорогой Папа́, навеки! Я до последней минуты не терял надежду; мне просто казалось невозможным, чтобы Бог взял его от нас, но, видно, Он нашел, что Папа́ сделал довольно добра, и за его праведную жизнь взял его к Себе. Видит ли бедный Папа́, как все его любили и оплакивают…»

Цесаревич Николай, для которого эта смерть была особенно тяжела, писал в дневнике: «Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папа́. Голова кругом идет, верить не хочется, до того неправдоподобна ужасная действительность… О[тец] Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть Святого. Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мама́!.. Вечером в 9 ½ была панихида — в той же спальне!»

Младшая дочь Александра III великая княгиня Ольга Александровна вспоминала: «Когда его голова упала на плечо моей матери, все оцепенели. Она подержала ее еще какое-то время в руках. Никто не плакал. Затем мы поднялись как можно тише, подошли к смертному одру и поцеловали отца в лоб и руку. Потом поцеловали мать. Каждый из нас затем повернулся к Ники и впервые поцеловал его руку…»

Великая княгиня Елизавета Федоровна, относившаяся к императору Александру Александровичу с большой любовью и уважением, 1 ноября (20 октября) 1894 года сообщала своей бабушке королеве Виктории в Лондон:

«Несмотря на плохие заключения врачей, мы надеялись до последнего. К нашему утешению он умер христианином, каким был всегда. <…> Как ты знаешь, был как раз мой день рождения… Саша провел очень плохую ночь и был настолько слаб, что мы с самого утра перешли к нему в дом. И ты только подумай: он велел позвать меня к себе, чтобы поздравить меня и Сергея… после чего поцеловал всех нас, одного за другим. У него был чистый голос и совершенно ясный рассудок, но мы уже видели смерть в его глазах. Его дети и Минни (Мария Федоровна. — Ю. К.) встали вокруг него на колени, также Аликс, которая пыталась всех утешить, словно маленький ангел…

Внезапно врачи нам сказали, что пульс участился, а через несколько минут стал слабым. Двери распахнули, и мы все опустились на колени, успев еще услышать его спокойное последнее дыхание. Без борьбы — с миром покинула землю эта душа».

Из воспоминаний великого князя Александра Михайловича: «Мы присутствовали при кончине Колосса. Он умер, как жил, убежденным врагом звучных фраз и мелодраматических эффектов. Он пробормотал лишь краткую молитву и простился с женой.

Каждый в толпе присутствовавших при кончине Александра III родственников, врачей, придворных и прислуги, собравшихся вокруг его бездыханного тела, сознавал, что наша страна потеряла в его лице ту опору, которая препятствовала России свалиться в пропасть. Никто не понимал этого лучше самого Ники. В эту минуту в первый и в последний раз в моей жизни я увидел слезы на его голубых глазах. Он взял меня за руку и повел вниз в свою комнату. Мы обнялись и плакали вместе. Он не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что он сделался императором, и это страшное бремя власти давило его.

— Сандро, что я буду делать? — патетически воскликнул он. — Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами…»

Иоанн Кронштадтский, находившийся около императора до его последнего дыхания, писал в своих записках: «Он тихо скончался. Вся Семья Царская безмолвно, с покорностью воле Всевышнего, преклонила колени. Душа же Помазанника Божия тихо отошла ко Господу, и я снял руки свои с головы его, на которой выступил холодный пот. Мир душе твоей, Великий Государь и верный слуга Царя царствующих! Не плачь и не сетуй, Россия! Хотя ты не вымолила у Бога исцеления своему Царю, но вымолила зато тихую, христианскую кончину, и добрый конец увенчал славную его жизнь, а это дороже всего!»

21 октября после завтрака была отслужена панихида, а в 9 часов вечера — другая. Цесаревич Николай Александрович в своем дневнике записывал: «Выражение лица у дорогого Папа́ чудное, улыбающееся, точно хочет рассмеяться. Целый день отвечал на телеграммы с Аликс, а также занимался делами и последним фельдъегерем. Даже погода и та изменилась: было холодно и ревело в море!»

Великая княгиня Ольга Константиновна писала великому князю Константину Константиновичу: «Надо только удивляться, что сердце человеческое может вынести подобное волнение. Императрица убита горем; с каждым днем это горе становится более тяжелым, потеря ощущается все больше, пустота ужасная! Конечно, один Господь может утешить, исцелив такую душевную боль…»

Несколько дней на море бушевал сильный шторм, лил дождь, выл ветер. Природа словно оплакивала покойного императора России. Находившийся в те дни в Ялте известный русский писатель, участник Русско-турецкой войны В. А. Гиляровский выразил всеобщее настроение в следующем стихотворении:

Словно как саваном, белыми тучами

Горы окутал туман;

Синее море волнами кипучими

Поднял с дождем ураган.

Стонет, волнуется море мятежное,

Нет в нем былой тишины…

Словно ты поняло, море безбрежное,

Горе родной стороны!

Ливадийский дворец был задрапирован черной тканью, развевавшейся на ветру. К вечеру, незадолго до захода солнца, когда море с ревом разбивало волны о прибрежные камни, а ветер гнал по небу низкие серые тучи, все присутствовавшие при кончине императора члены его семьи — похудевшая императрица Мария Федоровна, потрясенный сын Николай, наследник престола, второй сын, великий князь Георгий Александрович, великая княгиня Ксения Александровна, братья и сестры государя, а также близкие и дальние родственники, придворные, врачи, пытавшиеся спасти императора, представители духовенства собрались перед Ливадийским дворцом. Раздался траурный залп. В честь покойного императора салютовал стоявший на рейде в Ялте Российский императорский флот. Печально гудели колокола ливадийских церквей. Все собравшиеся в те скорбные часы 21 октября присягнули новому императору — Николаю.

В манифесте, возвестившем России о восшествии на престол императора Николая II, говорилось:

«…Горя наше не выразить словами, но его поймет каждое русское сердце, и Мы верим, что не будет места в обширном Государстве Нашем, где бы ни пролились горячие слезы по Государю, безвременно отошедшему в вечность и оставившему родную землю, которую Он любил всею силою Своей русской души и на благоденствие которой Он полагал все помыслы Свои, не щадя ни здоровья Своего, ни жизни».

В тот же день отцом Иоанном Кронштадтским была совершена церемония миропомазания принцессы Алисы, невесты царя. Алиса уже была ознакомлена с канонами православия, так как готовилась к миропомазанию несколько месяцев после обручения. В специальном манифесте по этому поводу говорилось: «Совершилось священное миропомазание над нареченной невестой нашей. Приняв имя Александры, она стала дочерью Православной нашей Церкви, к великому утешению нашему и всей России. Повелеваем Высоконареченную Невесту нашу, Ее Великогерцогское Высочество принцессу Алису именовать Благоверной княжной Александрой Федоровной с титулом императорского Высочества». С этого дня ее имя упоминалось в храмах в ектениях наряду с именами всех членов императорского дома.

Художник М. С. Нестеров, находившийся в те траурные дни в Москве, вспоминал:

«Из Ливадии телеграммы поджидались народом на улицах. Лица были печальны, задумчивы. Уходила яркая, национальная фигура прямодушного, сильного Царя…

Все стоявшие вне „политики“ тревожно смотрели на будущее России. Помню как сейчас, я проходил Красной площадью: толпы народа ожидали последних вестей. В этот момент появились телеграммы о кончине Государя. Народ читал их, снимал шапки, крестился.

Была объявлена первая панихида в Успенском соборе. Не только Собор, но весь Кремль был полон народом. Суровые лица, слезы у некоторых выражали великую печаль, и она была искренней. Государя народ так же любил, как не терпели его барство, интеллигенция, разночинцы.

В Соборе стояли тесно, что называется, яблоку негде было упасть. И вот началась панихида. Служил митрополит Сергий. Пели Чудовские певчие. Вот старый протодьякон — Шеховцов, дивный бас которого знала вся Москва, провозглашает „Вечную память новопреставленному рабу Божию Государю Императору Александру Александровичу“… — голос дрогнул у старика. Дрогнул весь собор. Послышались рыдания. Все опустились на колени.

Россия потеряла свое вековечное лицо — ушел действительно благочестивый Государь, любивший Россию больше жизни, берегший ее честь, славу, величие. Уныло разошлись из собора, из Кремля москвичи. Панихида за панихидой служились в Московских церквях. Объявлен был день, когда Москва может прийти поклониться почившему Императору в Архангельском соборе.

Все стали готовиться к этому дню. И мы — художники хотели принять участие в народном трауре. В. М. Васнецов предложил сделать рисунок большого стяга от художников. Исполнить его взялись в Абрамцеве московские дамы. Закипело дело, и к дню прибытия тела Государя в Москву стяг был готов. Вышло красиво. По черному бархату серебром, золотом и шелками на одной стороне был вышит Спас Нерукотворный, на другой — Крест с соответствующим текстом.

Выбрана была депутация от художников во главе с В. М. Васнецовым. Был в ней я, Архипов, Васнецов Аполлинарий и еще кто-то, не помню».

22 октября тело усопшего императора перенесли вниз. Утренняя и вечерняя панихиды были отслужены в Малой Ливадийской церкви. Цесаревич Николай записал в дневнике: «Слава Богу, милая Мама́ геройски переносит свое горе…

Происходит брожение умов по вопросу о том, где устроить мою свадьбу; Мама́, некоторые другие и я находили, что всего лучше сделать ее здесь спокойно, пока еще дорогой Папа́ под крышей дома, а все дяди против этого и говорят, что мне следует жениться в Питере, после похорон. Это мне кажется совершенно неудобным».

24 октября снова были отслужены утренняя и вечерняя панихиды в Малой Ливадийской церкви. Из дневника цесаревича от 24 октября 1894 года: «День простоял серый — так же было и на душе! Утром походил с дорогой Аликс, затем писал и читал. Все не решаюсь зайти в угловую комнату, где лежит тело дорогого Папа́, — оно так изменилось после бальзамирования, что тяжело разрушать дивное впечатление, которое осталось от первого дня».

25 октября тело царя было перенесено для панихиды в Большую Ливадийскую церковь. Великий князь Георгий Александрович записал в дневнике: «Ужасно было смотреть на бедного Папа́: лицо сильно переменилось и потемнело. Несли его казаки. Когда гроб был поставлен в церковь, началась панихида».

С утра 27 октября погода наконец улучшилась, море стало спокойным.

«В 8.30 утра покинули наш дом, — писал в этот день в дневнике цесаревич, — который теперь так горестно осиротел, и поехали в церковь. Там кончилась обедня. Вынесли гроб и передали его казакам, которые, чередуясь со стрелками и гребцами с катера Его Вел[ичества], донесли его до пристани в Ялте».

Тяжело больной туберкулезом великий князь Георгий Александрович также оставил в своем дневнике горестное описание этого скорбного дня, когда император покидал Ливадию, чтобы отправиться в последний путь через всю Россию в Санкт-Петербург: «Печальное было это шествие. Кто мог предполагать, что дорогой Папа́ так уедет из Ливадии. Боже, как это тяжело. Бедная Мама́ провожала гроб пешком до самого мола; несли гроб стрелки, казаки и матросы. Народу была масса, и все это плакало. Шли больше двух часов, и после литии на молу гроб был перенесен на „Память Меркурия“, и в ½12 мы пошли в Севастополь. Грустное было это пребывание в Ливадии…»

Сестра Марии Федоровны королева Англии Александра вспоминала: «Сияло солнце, и в море отражались его лучи. Вдоль дороги стояли тысячи людей. Они плакали и, опустившись на колени, набожно крестились, провожая в последний путь своего обожаемого монарха».

День 28 октября, когда прах умершего императора увозил на север, в столицу Российского государства, императорский поезд, был днем свадьбы императора Александра Александровича и императрицы Марии Федоровны. Для нее, как свидетельствует ее письмо к матери, это было особенно тяжело. Вся жизнь с любимым супругом проходила у нее перед глазами. Сын Николай записал в своем дневнике: «День свадьбы дорогих Папа́ и Мама́! Сколько страдания для нее — ужасно! Помоги Господь».

Спустя девятнадцать лет, 19 октября (2 ноября) 1923 года императрица Мария Федоровна, пережив тяжелые испытания войны и революции, уже находясь в Дании, записала в дневнике: «Сегодня в 9½ отправилась на церковную службу. Пошла к причастию. Я сделала это именно сегодня сознательно — в этот день 20 лет назад Господь забрал к себе моего благословенного Сашу! Господи, прости мне мои несчастные грехи! Помоги мне жить дальше в христианском смирении и покорности. В церкви со мной были также лишь Ксения с детьми».

Последние царские похороны в истории России

«Как ты можешь представить, — писала Мария Федоровна матери, — отъезд из Ливадии был также очень горестным. Мы следовали за ним пешком сверху от церкви вниз к пароходу, где был отслужен еще один молебен для населения. Мы шли ужасно медленно в течение 2½ часов, так что у всех после этого сильно болели ноги…

На борту парохода его гроб был установлен в середине верхней палубы, и генерал-адъютанты и адъютанты несли вахту, в то время как священники громко читали молитву. В Севастополь мы прибыли прямо перед заходом солнца, так что было достаточно холодно, там была также отслужена панихида…

Вчера был день нашей свадьбы, который мы уже больше никогда не будем праздновать вместе, но подумай только, он думал об этом за три дня до смерти и выбрал для меня чудесный браслет, который он передал камердинеру со словами, что это подарок для меня в день свадьбы! Теперь Аликс передала мне его и — можешь представить, как это тронуло меня и вместе с тем повергло в отчаяние — уже не он дал мне его! Как быстро пролетели эти годы, и теперь, когда мое счастье ушло, я должна жить дальше, без него, который был для меня всем!!! Я не знаю, как я смогу вынести эту боль и это ужасное горе!

Только наш Господь Бог сможет помочь мне вынести этот тяжелый крест, который Он возложил на меня! Представь только мое возвращение домой и приезд в Аничков дворец без него. Я действительно страшусь всего, что мне еще предстоит вынести! Я благодарна тебе от всего сердца, мой ангел Мама́, за твое благословенное письмо, которое я получила еще в Ливадии…

Но я, мой ангел Мама́, заканчиваю это скорбное горестное письмо. Пусть Господь держит над тобой свою защищающую руку и поможет нам всем! Я тебя целую от всего сердца, остаюсь твоя беспредельно любящая и благодарная, но находящаяся в отчаянии Минни».

В течение недели траурный поезд с прахом государя императора медленно, останавливаясь на всех крупных станциях для совершения панихид, двигался по российской земле. На всем протяжении от Севастополя до Петербурга вдоль железнодорожных путей были выставлены 65 тысяч солдат. Тысячи и тысячи простых людей, крестьян и служилого люда становились на колени и молились, завидев гроб покойного императора. Иностранцы с изумлением наблюдали эту картину.

30 октября 1894 года скорбный поезд достиг Москвы. В этот день молодой государь записал в дневнике: «В 9.30 поехали в салон траурного поезда и так доехали в нем до Москвы. На платформе встретили дядя Сергей (великий князь Сергей Александрович. — Ю. К.) и Элла (великая княгиня Елизавета Федоровна. — Ю. К.), дядя Миша (великий князь Михаил Николаевич. — Ю. К.). Мы вынесли гроб и поставили его на колесницу. По улицам стояли войска и тысячи народа — порядок был замечательный. Сколько светлых воспоминаний здесь в Кремле — и как тяжко мне теперь!..»

Прощание с Москвой — древней столицей Российского государства, где в мае 1883 года проходила пышная коронация Александра III, было особенным. Колесница, запряженная восьмеркой вороных лошадей, покрытых алыми попонами, проехала по древней столице десять раз, останавливаясь у старинных церквей. В течение двух дней гроб стоял в Архангельском соборе Кремля, где с императором мог проститься каждый гражданин Российской империи. Как писал историк С. А. Андриевский, «траурные декорации Москвы без всякого сравнения превосходили петербургские».

Из воспоминаний М. Нестерова:

«В назначенный день тело Государя прибыло в Москву и было перевезено в Архангельский собор. Весь день и всю ночь народ шел непрерывно попрощаться с покойным Государем. Тут в очереди я повстречал бледного, взволнованного Сурикова, Аполлинария Васнецова и других.

На следующий день были назначены торжественные проводы тела из Москвы в Петербург. Нашей художнической депутации со стягом было дано отличное место в Кремле между Чудовым монастырем и зданием Судебных установлений.

Мы выстроились. Народу была гибель. Депутаций конца не было, как и венков. Вот ударили на Иване Великом в большой колокол. Торжественно и заунывно разнесся над Москвой звон его. И как в тот час почувствовала тогдашняя Россия, простая Россия, коренная русская Россия этот страшный, как бы набатный гул большого колокола с Ивана Великого. Гул этот вещал не только о случившемся несчастье, но и о великих событиях будущего.

Вот появилась и процессия. Мы со своим стягом продвинулись вперед. Я держал его за древко. Виктор Михайлович стоял тихий, высокий, сосредоточенный за мной.

Показалось духовенство. Сотни дьяконов, священников, архимандритов, епископов, а вот и сам митрополит Сергий, такой старенький, маленький, как знаменитый Филарет, суровый и седой. Он еле идет, но это так кажется: у него огромная сила воли, и он проводит любимого Царя через всю Москву до вокзала…

За духовенством пышный, залитый золотом катафалк, на нем огромный гроб, а в нем под золотым покровом почиет богатырь — Царь. Устал Царь царствовать. Нелегкое дело ему выпало на долю…

Прощай, великий Государь. Прощай, старая Великая Россия. Теперь мы шибко заживем…

За катафалком шла группа: впереди всех — молодой Император — такой юный, скромный, небольшого роста, с прекрасным лицом, так потом превосходно переданным Серовым. Он шел такой беспомощный, и такой же беспомощной показалась мне тогда наша Родина, открытая всем ветрам.

Сзади молодого Государя шел Великий Князь Сергей Александрович, а рядом с ним будущий английский король Эдуард VII…

За этой группой близких Государю потянулись экипажи. В первой золотой карете была вдовствующая Императрица и невеста нового Государя — красавица Алиса, самая трагическая фигура будущего несчастного царствования. Дальше экипажи Великих Княгинь и прочие.

Когда процессия кончилась, мы передали свой стяг кому-то, не помню, и разошлись по домам. Это был один из самых печальных дней моей жизни…»

Знаменательный факт произошел в те дни в Москве. О нем писала в своей книге «Отец и его музей» известная поэтесса Марина Цветаева. В то время, когда в Москве звонили колокола по усопшему государю, угасала и еще одна жизнь — умирала щедрая дарительница Московского университета купчиха В. А. Алексеева. Согласно ее предсмертной воле 150 тысяч рублей были переданы новому музею в Москве — Музею изящных искусств, который должен был быть назван, согласно просьбе дарительницы, именем императора Александра III. Это был первый крупный денежный взнос для создания Музея изящных искусств на Волхонке и увековечения памяти Александра III. Так русский народ оценивал деятельность императора.

К. П. Победоносцев, откликнувшийся на смерть царя заметкой «Прощание Москвы с Государем», писал:

«С сокрушенным сердцем, с тоской и рыданием ждала Москва Царя своего. И вот, наконец, „взящася врата плачевная“, — он здесь, посреди нас, бездыханный, безмолвный, на том самом месте, где являлся нам венчанный и превознесенный во всей красе своей, и душа умилялась на него глядя, и мы плакали от умиления радостными слезами. Ныне на том же месте плачем и рыдаем, помышляя смерть…

…Не забудет Москва лучезарная день его коронации — светлый, тихий, точно день пасхальный… Благочестивый царь, облеченный всем величием сана и священия церковного, являл своему народу в церкви и все величие царственного смирения. Не забыть той минуты, когда сиял на челе его царственный венец и перед ним, коленопреклоненная, принимала от него венец царица — она, обрученная ему как залог любви на одре смертном умирающим братом… И вот явился гроб его в сердце России в Архангельском соборе посреди гробниц, под коими почиют начальные вожди земли Русской…

Проводила его Москва, проводила навеки, и железный конь унес его далеко, в новую усыпальницу царей русских. Прощай, возлюбленный царь наш! Прощай, благочестивый, милый народу, тишайший царь Александр Александрович!.. Господь даровал нам твое тринадцатилетнее царствование… и Господь отъял! Буди меня Господне благословенно отныне и до века».

Петербург встретил траурный поезд густым плотным туманом, черными сумерками, резким холодным ветром. Казалось, сама природа участвует в тяжелой церемонии прощания. Почетный караул из дворцовых гренадер, облаченных в старинную форму с огромными медвежьими шапками на голове, застыл у вокзала в скорбном молчании, только знамена в их руках развевались на ветру. За гренадерами стояли офицеры Гвардейского гарнизона и различные войсковые части Петербургского гарнизона. Вся вокзальная станция была задрапирована траурными полотнищами, а черные ковры покрывали привокзальную платформу. Зажженные фонари, окутанные траурным флером, тонули в тумане и тем еще более усиливали скорбную торжественность церемонии. Шестьдесят пажей с зажженными факелами в руках образовывали траурный коридор, через который должен был быть произведен вынос гроба. В ожидании поезда в глубоком молчании стояли на платформе члены императорской семьи во главе с великим князем Владимиром Александровичем, братом покойного императора.

Когда часы пробили десять раз, из тумана показался траурный поезд, который медленно приближался к станции. Поезд остановился, и из него вышел молодой государь в мундире Преображенского полка с полковничьими погонами, затянутыми флером, за ним — государыня императрица Мария Федоровна. Густая черная вуаль скрывала ее бледное лицо и опухшие заплаканные глаза. Рядом были дети, невеста молодого государя Аликс и ее сестра, великий князь Алексей Александрович, великий князь Александр Михайлович, прибывшая этим же поездом из Крыма великая княгиня Ольга Константиновна (королева Греции) и другие члены императорской семьи. Великий князь Сергей Александрович с великой княгиней Елизаветой Федоровной приехали несколько ранее.

Все направились к вагону, где покоилось тело усопшего императора. Гроб был торжественно вынесен из вагона и установлен на катафалке в здании вокзала. Прозвучала первая краткая лития. После ее окончания молодой государь и великие князья подняли гроб с телом усопшего царя и, когда прогремел пушечный залп, возвестивший о начале траурной церемонии, вынесли его из помещения вокзала к колеснице.

Запряженная четырьмя парами лошадей, покрытых черными попонами, колесница медленно двинулась по улицам столицы в направлении Петропавловского собора — места упокоения царей династии Романовых. Четыре часа скорбное шествие двигалось по улицам Санкт-Петербурга, время от времени останавливаясь у разведенных мостов. Черные флаги, черные драпировки на фасадах зданий, собранные в складки вдоль пилястров и колонн, едва мерцающие сквозь черную ткань уличные фонари, низкие серые тучи над головами создавали соответствующее настроение у присутствующих. Похоронная процессия была организована согласно всем правилам традиционного церемониала царских похорон. Разделенная на тринадцать отделений и растянувшаяся по всему Невскому проспекту от Николаевского вокзала до Морской, она представляла собой грандиозное зрелище, подобного которому Россия еще не видела.

Особую торжественность придавало участие в ней двух старинных латников, возглавлявших процессию. Как вспоминал участник процессии камер-паж Б. А. Энгельгардт,

«один латник — светлый, был на коне, в блестящем вооружении со страусовыми перьями на шлеме, с обнаженным мечом у плеча; другой — пеший, печальный, весь в черном уборе, с опущенным вниз мечом». По обеим сторонам колесницы шли 60 пажей, одетых в черные форменные пальто с перекинутыми через плечо траурными шарфами, в белых панталонах и в касках с белым султаном. Они держали в руках зажженные факелы. Рядом со штангами колесницы — четыре генерал-адъютанта; восемь генералов свиты и флигель-адъютантов несли кисти балдахина. За колесницей торжественно вели любимого коня Императора — Лорда, покрытого траурной попоной. Впереди гроба шествовали духовенство всех рангов и певчие. Императорские регалии, многочисленные ордена государя — русские и иностранные, десятки различных знамен и гербов разных провинций Российской империи несли генералы и офицеры, не находящиеся в строю, государственные чиновники.

Молодой государь в сопровождении великих князей и иностранных владетельных особ шел непосредственно за гробом. Великий князь Константин Константинович вспоминал: «Мы шли за гробом по всему Невскому, Адмиралтейскому проспекту, мимо Синода и Сената, по Английской набережной, на Мытнинский мост и Александровским парком».

Среди приехавших на церемонию прощания с императором были: два будущих короля Великобритании — старший сын английской королевы Виктории Эдуард (Берти) с супругой, принцессой датской Александрой (Аликс) — сестрой императрицы Марии Федоровны, и их сын Георг (Джорджи); принц Британский, герцог Саксен-Кобургский и Готский Альфред — супруг великой княгини Марии Александровны, дочери императора Александра II; король датский Кристиан и принц датский Вальдемар, брат императрицы Марии Федоровны; король греческий Георг с сыном принцем Георгием (Джорджи); великий герцог Гессенский Эрнст Людвиг (Эрни) — брат императрицы Александры Федоровны; Генрих Прусский — брат императора Вильгельма II с супругой, принцессой Гессенской Ириной Луизой Марией (Ирэн), сестрой императрицы Александры Федоровны; эрцгерцог Карл Людвиг — брат императора Франца Иосифа; князь Черногорский Николай; наследный принц румынский Фердинанд (Нандо); князь Сербский Петр Карагеоргиевич.

В парадных красных с золотом каретах, медленно двигавшихся в колонне траурной процессии, находились вдовствующая императрица Мария Федоровна с сестрой и дочерьми, невеста государя — немецкая принцесса Алиса, великие княгини, придворные дамы.

По пути следования траурной процессии, заканчивавшейся длинной вереницей войсковых частей, по обеим сторонам стояли толпы народа. Хотя министр внутренних дел И. Н. Дурново, как вспоминал С. Витте, бывший участником процессии, давал распоряжения относительно того, «как должна была держать себя публика и как должна была действовать полиция, все были настолько глубоко потрясены смертью императора и были уверены, что ни с чьей стороны, даже и со стороны крайне левых, не может последовать никакого действия, которое не было бы в гармонии с тем чувством, в котором пребывала в то время Россия по отношению к покойному императору».

Достигнув Казанского собора, процессия остановилась. Краткая лития была отслужена митрополитом Петербурга Палладием, а молодой император, войдя в собор, приложился к иконе. Ровно в два часа дня траурный кортеж достиг Петропавловской крепости, где был расположен собор Петра и Павла, заложенный Петром Великим.

Сохранившаяся надпись на каменной доске, прикрывавшей золотой ковчег с мощами, опущенный в землю 16 мая 1703 года, гласила: «От воплощения Иисуса Христа 1703 г., май 16, основан царствующий град С.-Петербург императором великим князем Петром Алексеевичем, Самодержцем Всероссийским». В мае 1714 года в 42-ю годовщину рождения Петра был заложен каменный храм, который и стал царской усыпальницей. Работы по возведению собора были завершены в 1733 году в царствование императрицы Анны Иоанновны. Еще при Петре Великом в Петропавловском соборе были захоронены его полуторагодовалая дочь Екатерина и две другие малолетние дочери — Наталья и Маргарита. За все годы царствования в России Романовых в соборе нашли свое упокоение свыше сорока членов царствующего дома.

Гроб с телом покойного императора Александра III был встречен в Петропавловской крепости офицерами Преображенского полка, шефом которого он был. Пройдя мимо бастионов, раскинувшихся по берегам Невы, отражавшей их величавый вид, траурная процессия вступила в собор. Стены собора были затянуты черным сукном, а сам собор был наполнен религиозными и историческими реликвиями. Среди них — крест с камнями из Гроба Господня, множество различных мощей, редкие иконы, в том числе и иконы из слоновой кости работы самого Петра Великого, большое количество знамен, захваченных в боях с врагами Русской земли в XVIII столетии.

Генерал-адъютанты сняли крышку гроба, генералы свиты и флигель-адъютанты покрыли ноги усопшего парчовым покрывалом и заняли свои места. Великий князь Константин Константинович вспоминал: «Когда открыли гроб, я увидел мертвое лицо покойного Государя. Знакомые черты мало изменились, они были спокойны, как у спящего».

В самом центре собора между четырьмя столпами была устроена золотая сень. Гроб был выставлен посредине широкого помоста на возвышении, увенчанном императорской короной. К ногам усопшего от имени его супруги императрицы Марии Федоровны был возложен прекрасный венок из ландышей, любимых цветов покойного. Бриллиантовая императорская корона, скипетр, держава и меч, щит и штандарт находились справа от головы императора; слева — шесть корон главных провинций империи. Вокруг на специальных красных подушках лежали императорские регалии и ордена.

Несколько сотен венков находились на помосте и были развешаны по стенам церкви. Среди них были венки от королевы Виктории, королей Дании, Норвегии, Швеции, Бельгии и других европейских стран. Серебряный французский венок был прибит к огромному щиту, обтянутому черным бархатом и стоящему на специальном пюпитре. Среди огромного множества венков можно было увидеть венки от дворянства, купечества, земства, предпринимателей и русских промышленников.

Величественное зрелище представлял почетный караул у гроба императора. По двое в изголовье и по двое в ногах покойного стояли представители генералитета и государственные сановники, за ними — дежурные штабс-офицеры в парадной форме, по краям — шеренга из девяти камер-пажей. С трех сторон у подножия траурного возвышения замерли двенадцать обер-офицеров в парадных траурных мундирах с обнаженным опущенным книзу оружием, которое они держали в левой руке. Они были похожи на каменные статуи.

Восемь суток гроб с телом императора стоял в соборе. Восемь суток длилось прощание с усопшим. Восемь суток днем и ночью воспитанники Пажеского корпуса дежурили возле тела покойного Александра III. Б. А. Энгельгардт, участвовавший в траурной церемонии, вспоминал: «Священники и диаконы торопливо проходили то там, то здесь по церкви, к вечеру это движение замирало. Настала ночь.

Как изваянные, стояли и старые генералы, и молодые офицеры, и юноши-пажи, и монотонно, но явственно раздавался в храме голос чтеца, непрерывно читавшего Евангелие над гробом…

Мы дежурили восемь часов в сутки согласно порядку, установленному для часовых: два часа на часах — четыре часа отдыха. После двух суток работы — сутки свободные. По утрам дежурство снималось, гроб окружали ширмами, и врачи что-то там делали, по-видимому, приводили в порядок тело перед прибытием высочайших особ на панихиду».

Панихиды проводились два раза в день — утром и вечером. И утром и вечером на них присутствовали вдовствующая императрица, государь, все великие князья и княгини. Императрица Мария Федоровна несколько раз по утрам приезжала в собор одна. Она оставалась наедине с телом мужа, и тогда дежурство снимали. Лишь один раз она не смогла приехать, так как у нее случился обморок и был сильный приступ люмбаго. 2 ноября молодой государь сделал в дневнике следующую запись: «…Ужасный гнет и тяжелое сознание свершившегося возвращаются в душу с новою силою. Бедная Мама́ опять чувствовала себя слабою, и днем с ней случился обморок».

В дневные часы в промежутках между панихидами наступало время, отведенное для прощания с государем народа. В течение нескольких часов шла непрерывно неиссякаемая толпа людей различных социальных слоев, классов и национальностей. Здесь были как молодые, так и старики, и дети. Все они в скорбном молчании подходили к гробу государя, крестились и медленно покидали церковные пределы. Среди них были представители разных народов Российской империи.

Шеренга пажей, стоявшая по всему пути от входа в собор до катафалка с гробом усопшего государя, как бы направляла эту нескончаемую людскую вереницу пришедших проститься со своим императором. Б. А. Энгельгардт вспоминал: «Для прохождения этих людей в колонне пажей посредине оставлялся свободный проход. Любопытно, что тот, который стоял лицом к проходившим, перед глазами которого вплотную медленно тянулась цепь людей, не мог выдержать больше часа этого мелькания перед глазами. Мы становились по очереди на это место — дольше часа не устоял никто — у каждого начинала кружиться голова, человек начинал шататься, его подхватывали, новый заменял его».

Торжественное погребение государя состоялось на восьмой день. В одиннадцатом часу три пушечных выстрела возвестили о начале церемонии погребения. Император Николай Александрович, императрицы Александра Федоровна и Мария Федоровна, великие князья и княгини, представители царствующих домов Европы собрались в соборе. Высшее духовенство, сановники, придворные и военные чины, представители дворянства, купечества, свита иностранных принцев, весь дипломатический корпус заполнили зал. Лорд-гофмейстер английской королевы Виктории барон Чарлз Каррингтон, присутствовавший на церемонии, сообщал в Лондон 7 ноября: «Служба началась в 10.40 утра, когда прибыли император и императорская и царствующая фамилия, и продолжалась до часу дня. Давка была ужасная, дипломатический корпус стоял справа. Император, императрица и принцесса Уэльская в центре с королями Греции и Дании и принцем Уэльским; вокруг эрцгерцоги, герцогини и другие монаршие гости… Придворные дамы стояли сзади вместе со свитой прибывших коронованных особ.

Толпа была такая, что князь Долгорукий, руководивший церемонией и державший длинный жезл, задрапированный черным, с трудом мог проложить дорогу императрице. Трем дамам стало дурно…»

Последнюю литургию служил митрополит Палладий. После окончания литургии началось отпевание, длившееся полтора часа.

В горестном молчании стояли у гроба молодой царь, его мать, осунувшаяся и похудевшая и едва державшаяся на ногах; ее дети, члены императорской семьи, придворные и гости. Многие из них опускались на колени и молились. Печальная церковная музыка, изумительный хор наполняли собор и создавали атмосферу душераздирающей скорби и печали. «Были розданы зажженные свечи, но из-за толпы, — пишет Каррингтон, — у дам их не было, и таким образом опасность пожара была предотвращена».

7 ноября в 12.30 состоялась церемония последнего прощания. Великий князь Константин Константинович вспоминал: «Я стоял справа во время всей обедни и отпевания; за моей спиной в нескольких шагах стояла императрица, Государь, все семейство и иностранные гости, но я их не видел, стараясь не шевелиться, только крестился. Боялся, чтобы не сделалось дурно, но обошлось благополучно. Что это была за служба и что за пение! Придворные певчие превзошли себя. Когда настало время последнего целования, я не выдержал и заплакал…

Государь сделал мне знак глазами, должно быть, чтобы я подошел проститься, но я не решился понять его, пока Владимир (великий князь Владимир Александрович. — Ю. К.) не передал мне на словах его позволение сойти со своего места. Тогда я вложил шашку в ножны и подошел к гробу. Положил усопшему маленький фарфоровый образок».

Как отмечали современники, императрица Мария Федоровна держалась с большим мужеством. Когда гроб должны были закрыть, Мария Федоровна медленно подошла к нему в своем длинном черном одеянии, окутанная вуалью, преклонила колена, в последний раз посмотрела на своего мужа, поцеловала сперва образок на его груди, потом в губы. Молодой государь заботливо поддерживал мать, когда она с огромным усилием, сдерживая рыдания, тихо возвращалась назад. Остальные присутствовавшие на панихиде стояли у гроба на коленях.

Очевидец событий С. Ю. Витте свидетельствовал: «Императрица Мария Федоровна все время стояла весьма мужественно. Когда же митрополит говорил длинную речь, то к концу речи нервы императрицы не выдержали, и с нею сделалось нечто вроде истерического припадка, хотя и очень краткого. Она неожиданно закричала: „Довольно, довольно, довольно!“

Под конец церемонии прощания вокруг катафалка с гробом императора образовалась огромная толпа. Позолоченную крышку гроба подняли по ступенькам и положили на похоронные дроги, а затем император и члены царствующей семьи донесли покойного императора к месту его последнего упокоения — склепу вблизи алтаря размером 10 футов длиной, 4 фута шириной и 5 футов глубиной».

Из дневника Николая II от 7 ноября 1894 года: «Второй раз пришлось пережить те часы скорби и печали, какие выпали на нашу долю 20 октября. В 10.30 началась архиерейская служба, а затем отпевание и похороны дорогого незабвенного Папа́. Тяжело и больно заносить такие слова сюда — все еще кажется, что мы все находимся в каком-то сонном состоянии и что вдруг он опять появится между нами…

После панихиды приехали в Аничков. Каким он кажется опустевшим! Я больше всего боялся этой минуты для дорогой Мама́».

Похоронив мужа, Мария Федоровна очень долго не могла поверить, что «дорогого Саши» теперь нет с ней. В одном из писем своему сыну Георгию она писала: «Я так и не могу привыкнуть к этой страшной реальности, что дорогого и любимого больше нет на этой земле. Это просто кошмар! Повсюду без него убивающая пустота. Куда бы я ни отправилась, везде мне его ужасно не хватает. Я даже не могу подумать о моей жизни без него. Это больше не жизнь, а постоянное испытание, которое надо стараться выносить, не причитая, отдаваясь милости Бога и прося Его помочь нам нести этот тяжелый крест! Да, как говорят, Бог, видимо, находит самых хороших и самых чистых и не оставляет их надолго между нами, грешниками. Да, он сделал свое дело. Ведь в каком ужасном состоянии он получил Россию. И во что он превратил ее за тринадцать лет своего царствования и чего только не сделал для нее. Это чувствуется и видится повсюду».

В этот день, в «день вечной скорби», 20 октября 1917 года, Мария Федоровна записала в дневнике: «В этот день вечной скорби отслужили панихиду, на ней присутствовали только дети. Я побеседовала недолго с милым стариком священником, которого очень люблю. Потом я ушла к себе в спальню — в этот день я предпочитаю остаться наедине с мучительными воспоминаниями о том жестоком дне, события которого так отчетливо стоят у меня перед глазами…»

Часть вторая

ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ II И ЕГО АВГУСТЕЙШАЯ МАТЬ

Глава первая

БРАКОСОЧЕТАНИЕ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II И НЕМЕЦКОЙ ПРИНЦЕССЫ АЛИСЫ ГЕССЕНСКОЙ

14 (26) ноября 1894 года, в день рождения императрицы Марии Федоровны, через 25 дней после кончины императора Александра III в церкви Спаса Нерукотворного образа Зимнего дворца состоялась церемония бракосочетания Николая II и немецкой принцессы Алисы, приходившейся внучкой королеве Виктории.

Согласно традиции в Малахитовом зале Зимнего дворца перед золотым туалетным прибором императрицы Елизаветы Петровны, где причесывали перед свадьбой царских и великокняжеских невест, Алиса была одета в парчовое серебряное платье с декольте и большим шлейфом. Императрица Мария Федоровна самолично возложила на ее голову венец, украшенный бриллиантами. На принцессе были также бриллиантовая диадема и вуаль из старинных кружев, на шее — колье из больших бриллиантов. На плечи поверх платья накинута малиновая мантия, отделанная горностаевым мехом.

Когда все приготовления были закончены, торжественная процессия двинулась через залы дворца в церковь. Впереди шел маршал двора князь Трубецкой. В его руке сверкал золотой жезл, увенчанный бриллиантовой короной. Лорд Каррингтон, направленный английской королевой Викторией в Санкт-Петербург, в письме королеве 14 ноября 1894 года описал всю церемонию бракосочетания в мельчайших деталях: «Дворец был уже переполнен — в большинстве залов было столько людей, что с трудом можно было пройти. Все дамы в русских платьях, у некоторых изумительные бриллианты…

Говорили, что присутствовало 8000 или даже 10 000 персон. Вполне возможно, так как залы огромны, и конца им нет… <…> дам и господ вводили в разные комнаты и они стояли там до конца церемонии. Дорожка или проход, по которому провели царствующих особ, был очень узкий и 2 камергера, приставленных к каждой комнате, вероятно, с большим трудом сдерживали натиск приглашенных: генералов, адмиралов, офицеров армии и флота, всех дам, представленных ко двору, сановников первых четырех классов, мэров Санкт-Петербурга и других больших городов и многих крупных коммерсантов…

В 12.30 распахнулись двери и король Дании открыл императорское шествие, ведя императрицу Марию. Она была в белом, выглядела бледной и печальной, но очень спокойной и собранной и не проявляла никаких признаков волнения. В течение всего этого ужасного времени мужество императрицы было поистине удивительным, и можно надеяться, что у нее хватит сил не сломаться под тяжестью горя, когда все примет обычный ход». За ними шли августейшая невеста с молодым императором, который был одет в лейб-гусарский мундир.

«Невеста была просто великолепна. Она выглядела именно так, как должна, по общему мнению, выглядеть русская императрица, идущая к алтарю, и двигалась просто и с большим достоинством», — сообщал лорд Каррингтон в Лондон.

Зал, где должен был проходить обряд венчания, не мог вместить всех гостей. Большинство присутствующих слушали пение хора, которое началось с началом службы из смежных залов.

Великий князь Константин Константинович Романов в своем дневнике отмечал: «Больно было глядеть на бедную императрицу. В простом, крытом белым крепом вырезном платье с жемчугами на шее, она казалась еще бледнее и тоньше обыкновенного, точно жертва, ведомая на заклание. Ей невыразимо тяжело было явиться перед тысячами глаз в это трудное и неудобное для нее время».

Для Марии Федоровны, как свидетельствует ее письмо к сыну Георгию в Абастуман, это было настоящим испытанием: «Для меня это был настоящий кошмар и такое страдание… Быть обязанной вот так явиться на публике с разбитым, кровоточащим сердцем — это было больше чем грех, и я до сих пор не понимаю, как я могла на это решиться».

Датский художник Л. Туксен, автор нескольких работ, посвященных особам королевских домов Европы, и написавший, по просьбе королевы Виктории, бабушки Алисы, картину, посвященную бракосочетанию Николая Александровича и Алисы Гессенской, вспоминал: «Горели свечи, и священники — все в золотой парче, в золотистых или темных митрах, вошли в церковь, чтобы встретить идущих им навстречу. Венчающиеся остановились перед светло-лазоревым занавесом, каждый со свечой в руке. С каждой стороны алтаря стояли по трое священников.

Невеста, полная фации и достоинства, со слегка склоненной головой… Бриллиантовая корона, темно-русые, вьющиеся над лбом волосы. Локоны, падающие на шею и грудь, обнаженные плечи, горностаевая мантия. Шлейф несут 5 царских гусар, одетых в красную форму со множеством позументов и темно-синие брюки… Его (императора. — Ю. К.) профиль вырисовывается прямо на фоне темного мундира нашего короля (датский король Кристиан IX. — Ю. К.). Справа от короля: вдовствующая императрица, принцесса Александра, герцогиня Кобургская (великая княгиня Мария Александровна. — Ю. К.), королева Ольга (греческая королева, великая княгиня Ольга Константиновна. — Ю. К.), чей-то брат, остальные родственники — все в белом…

Я был абсолютно восхищен и опьянен. Вряд ли когда-нибудь мною владело такое же чувство восторга от видения столь прекрасного зрелища. Восхитительная невеста, завораживающее пение, буйство красок, золотистые одежды в мерцающем освещении. Золото, отливающее зеленью, оранжевый отсвет пурпура. Пылающая глубина темных военных мундиров, орденов, белый цвет приглушен легкой зеленью. Только взаимное движение земли и неба могло создать столь прекрасное зрелище».

Когда после венчания Николай и Александра въезжали во дворец, их приветствовал почетный караул полка лейб-улан, а на пороге по русскому обычаю стояла Мария Федоровна с хлебом-солью.

«Церемония была неописуемо захватывающей, — телеграфировала своей бабушке, королеве Виктории, сестра Александры (великая княгиня Елизавета Федоровна). — Милая Аликс выглядела совершенно обворожительно, богослужение было прекрасным и впечатляющим; она была исполнена достоинства и определенно производила наилучшее впечатление».

Румынская принцесса Мария писала о венчании: «Все взоры были устремлены на нее. Ее щеки отсвечивали теплым светом свечей, освещавших блестевшую золотом церковь; выражение лица у нее было сосредоточенное и отсутствующее, складывалось впечатление, словно она не чувствовала ни радости, ни гордости, но пребывала в другом мире…»

Сама Аликс 16 ноября так описала свои впечатления от великого дня в письме своей бабушке в Лондон: «Ты можешь представить себе, что мы чувствовали во время венчания — десять лет назад на свадьбе Эллы наши горячо любимые отцы были с нами, а теперь! Бедная тетя Минни совсем одна. Она — ангел доброты, так трогательно и так стойко держится, даже невозможно выразить словами, какое утешение, что приехал ее отец, было кому идти рядом с ней… Хорошо, что мы уже женаты, я могу больше бывать с ним, и я люблю его все сильнее и сильнее с каждым днем…»

Позже Александра скажет Николаю о тех мгновениях: «Я молилась в душе за тебя и нашу любимую страну».

Николай II в своем дневнике так описал переживания этого волнующего в его жизни дня: «День моей свадьбы! После общего кофе пошли одеваться: я надел гусарскую форму и в 11 ½ поехал с Мишей в Зимний. По всему Невскому стояли войска для проезда Мама́ с Аликс. Пока совершался ее туалет в Малахитовой, мы все ждали в Арабской комнате. В 10 минут первого начался выход в большую церковь, откуда я вернулся женатым человеком. Шаферами у меня были Миша (великий князь Михаил Александрович. — Ю. К.), Джорджи (кузен Николая II, позже король Англии Георг V. — Ю. К.), Кирилл (великий князь Кирилл Владимирович, кузен Николая. — Ю. К.) и Георгий (великий князь Георгий Александрович, дядя Николая II. — Ю. К.). В Малахитовой нам поднесли громадного серебряного лебедя от семейства».

Но свадьба была необычная. В связи с трауром по усопшему императору, который продолжался по всей стране, свадебные торжества и приемы были отменены. «Можешь представить себе это чувство, — писала Александра Федоровна своей сестре, — только что в глубочайшем трауре, оплакиваешь дорогого человека, и вот ты уже в нарядном свадебном платье. Большего контраста нельзя себе представить, но это сблизило нас еще больше — если более было возможно».

Конец 1894 года и весь 1895 год прошли под знаком траура. Придворных балов не было, зато многочисленные церковные службы проходили в Зимнем дворце, и молодой император, который был очень религиозным человеком, не пропускал ни одной.

Глава вторая

КОРОНАЦИЯ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II

Коронация Николая II состоялась 14 (26) мая 1896 года в Успенском соборе Кремля. Присутствовало много иностранных гостей, среди которых были эмир Бухарский, королева Греции Ольга Константиновна, двенадцать наследных принцев, в том числе князь Фердинанд Болгарский, князь Николай Черногорский, принц Генрих Прусский — брат Вильгельма II, английский герцог Артур Коннаутский, герцогиня Саксен-Кобург-Готская, сын короля Сиама, брат персидского шаха, японский принц, папский нунций и многие другие. Были также китайская и японская делегации.

В дни коронации стояла прекрасная майская погода. Было тепло и тихо. «Радостно сияло солнце, как бы заодно с москвичами желая встретить Государя, вступившего в свою первопрестольную столицу», — записал в дневнике великий князь Константин Константинович.

Народу было масса, трибуны — полностью заполнены зрителями, воздух был наполнен гулом колоколов. Праздничные украшения по всему городу. Стены домов задрапированы коврами и яркими тканями. На балконах — среди зеленых гирлянд — мириады электрических лампочек, которые должны были загореться с наступлением темноты.

Из дневника Николая II: «В 2.30 ровно тронулось шествие. Я ехал на Норме. Мама́ сидела в первой золотой карете. Аликс — во второй — тоже одна. Про встречу нечего говорить, она была радушна и торжественна, какая только и может быть в Москве!»

Первый выстрел салюта возвестил о том, что царь выехал из Петровского дворца. Кругом было всеобщее ликование. Многие в толпе молились, многие крестили государя вслед. Шествие достигло Спасских ворот. За жандармами — Собственный Его Величества конвой, потом лейб-казаки, за ними царская охота, придворный музыкальный хор и золотые кареты. В первой карете — императрица-мать. Во второй карете — молодая царица. Она была одета в коронационное платье из серебряной парчи, работы мастериц Ивановского монастыря, на плечах — золотая мантия, обшитая шнурами горностая. Вес коронационного одеяния был высок — 23 килограмма. Но царица держалась мужественно и спокойно. Николай II в мундире Преображенского полка.

Шествие тянулось долго. У Иверской царь и царица совершили молебствие. «Снова потянулись придворные ливреи, золотые кареты и коляски, шитые мундиры, лошади в золоченых чепраках, — вспоминал великий князь Константин Константинович. — Держа шапку в руке, из Спасских ворот показался на белом коне Государь. И у нас раздалось „ура“… Царь направился к Успенскому собору. Я видел, как они втроем прикладывались к иконам и мощам Святителя Филиппа. Из Успенского собора прошли в Архангельский, и потом мимо Благовещенского на Красное Крыльцо. С его верхней площадки царь и обе царицы трижды поклонились народу. Чудная минута!»

Успенский собор был готов к церемониалу. В центре — под балдахином малинового бархата с изображениями русского государственного герба в виде двуглавого орла были установлены три древних престола: для императора — царя Иоанна III, для императрицы — царя Михаила Федоровича (так называемый «персидский») и для вдовствующей императрицы — трон царя Алексея Михайловича (так называемые «алмазные кресла»).

Присутствовавший на коронации датский придворный художник Лауритс Туксен, создавший великолепную картину, посвященную коронации, в своих дневниках писал: «Солнце бросало свои лучи в огромное помещение, стены которого покрывали древние византийские росписи по золотому фону. На расположенные амфитеатром кресла было натянуто алое покрывало. Подиум в середине и ведущая к нему лестница с балюстрадой сверкали, как из чистого золота, а две мощные колонны, на которые она опиралась, были обтянуты темно-пурпурным бархатом, как и три балдахина над тремя тронными креслами, которые были украшены золотым шитьем и большими плюмажами из черных, белых и желтых страусиных перьев».

Величие всего происходящего в соборе производило, по словам великого князя Константина Константиновича, «подавляющее и неописуемое впечатление». Богослужение продолжалось около двух с половиной часов от начала коронации до конца литургии.«…Все соединилось тут, возвышая душу и переполняя ее восторгом: и редкое по красоте и роскоши зрелище и дивное пение и трогающее до глубины сердца молитвословие… Глубоко потрясенный, я видел, как после причастия два архиерея взошли на площадку трона пригласить Государя шествовать к царским вратам и как совершался обряд миропомазания».

Граф С. Д. Шереметев — обер-егермейстер императорского двора, историк и археолог, находившийся во время коронации рядом с императрицей Марией Федоровной, поддерживая порфиру, так описывает в своих дневниках волнующие моменты коронации:

«…Гос[ударь] и Им[ператрица] подошли к Царским вратам. Миропомазание… Царь входит в Царские врата в алтарь, в то время как Императрица становится у образа Владимирской] Б[ожьей] М[атери)… Совершается великое таинство, и сила его для верующих необъятная. Это молчание апокалиптическое… Но вот разверзлись врата, и Государь выходит и становится с преклоненной головой перед образом Спасителя, а митр[ополит], обращаясь к Императрице, читает „Верую, Господи, и исповедую…“ Царь и царица возвратились на свои места… Я гляжу на него пристально. В венце и в порфире он наклонил голову и нетвердой поступью, в великом смирении, но просветленный, он идет прямо к Императрице] Марии Федоровне… Та ему навстречу делает несколько шагов, и вот они встретились и посмотрели друг другу в глаза; продолжителен был этот взгляд; выражение его было такое, какое бывает раз в жизни. В нем сказалась сыновья любовь и покорность и умиление просветленной души, и приник Государь к руке Императрицы-матери и долго и крепко целовал ее, потом долго и крепко поцеловал трижды…

Эта встреча и этот поцелуй сына и матери, конечно, были самое сильное впечатление дня, сильное и глубоко отрадное».

Будущий маршал и президент Финляндии К. Г. Маннергейм, присутствовавший на коронации в качестве кавалергардского офицера русской армии, вспоминал: «Все выглядело неописуемо красиво и величественно… Я был одним из четырех кавалергардских офицеров, которые вместе с самыми высокопоставленными лицами государства образовали шпалеры вдоль широкой лестницы, она вела от алтаря к трону на коронационном возвышении. Воздух от ладана был удушающим. С тяжелым палашом в одной руке и „голубем“ (кавалергардская каска. — Ю. К.) — в другой, мы неподвижно стояли с девяти утра до половины второго дня».

Сто один оружейный залп возвестил тысячам людей, собравшихся на площади перед Успенским собором и на улицах Москвы, что церемония коронации совершилась.

«С этой минуты Он (Николай II. — Ю. К.), — по словам С. С. Ольденбурга, — почувствовал себя помазанником Божиим, чин коронования был для него полон глубокого смысла. С детства обрученный России, он в этот день как бы повенчался с нею».

Императрица Мария Федоровна первая выходит из собора, у ворот которого ее ожидает балдахин… С. Д. Шереметев свидетельствует: «Вот она вышла на площадь… Оглушительный трезвон, пуш[ечные] выстрелы и потрясающие крики „Ура!“ встречают и провожают ее. Она кланяется словно каждому отдельно, как только она умеет кланяться, и я чувствовал, что электрическая искра проникла повсюду; и все эти лица вокруг, лица народные, с таким выражением, с такой любовью провожали ее взором, не могли оторваться от нее. Она медленно подвигалась, лицо было серьезно и сосредоточенно, но она старалась улыбнуться. Поднявшись на Красное крыльцо, она остановилась и, окинув взором несметную толпу, троекратно поклонилась народу… Еще мгновение, и она скрылась из глаз и тем же путем чрез залы Кремлевского дворца прошла во внутренние покои, где остановилась, сняла порфиру и каждому из нас молча протянула руку в знак благодарности…»

Коронация завершилась, и процессия направилась в сторону царского дворца. В горностаевой мантии с короной на голове, его величество шествовал под балдахином, который несли генерал-адъютанты государя, а перед ним и следом попарно маршировали четыре кавалергардских офицера с обнаженными палашами…

Огромное количество столов Андреевского зала Кремля было заставлено коронационными подарками. Особое внимание обращало на себя блюдо от московского купечества. Автором рисунка «Георгий Победоносец поражает дракона» был известный художник Виктор Васнецов.

Николай II в день коронации сделал следующую запись в дневнике: «14 мая. Вторник. Великий, торжественный, но тяжкий, в нравственном смысле, для Аликс, Мама́ и меня, день. С 8 ч. утра были на ногах; а наше шествие тронулось только в ½ 10. Погода стояла, к счастью, дивная; Красное Крыльцо представляло сияющий вид. Все это произошло в Успенском соборе, хотя и кажется настоящим сном, но не забывается во всю жизнь!!! Вернулись к себе в половину второго. В три часа вторично пошли тем же шествием в Грановитую палату к трапезе. В 4 часа все окончилось благополучно; душою, преисполненною благодарностью к Богу, я вполне потом отдохнул. <…> В 9 час. пошли на верхний балкон, откуда Аликс зажгла электрическую иллюминацию на Иване Великом и затем последовательно осветились башни и стены Кремля, а также противоположная набережная и Замоскворечье».

На коронации присутствовали известные русские художники. На своих полотнах они запечатлели это знаменательное событие русской истории. Картина И. Е. Репина «Венчание Николая II и великой княгини Александры Федоровны» (1894) хранится в Русском музее в Петербурге, а картина В. А. Серова «Коронация Николая II в Успенском соборе» (1896) — в Государственной Третьяковской галерее.

Для императрицы Марии Федоровны день коронации сына был трудным днем. Позже в письме сыну Георгию Мария Федоровна, описывая свои «большие и мучительные переживания» того дня, когда «открылись все раны» и напомнили ей счастливое время коронации Александра III в 1883 году, писала:

«…Как будто происходило повторение, и присутствовать при этом, видеть эту радость и веселье было для меня большим испытанием. В конце концов, я рада, что все это позади, и благодарю Бога, который помог мне преодолеть мои личные чувства и выполнить тяжелый, но священный долг — присутствовать на коронации моего дорогого Ники и молиться за него рядом с ним в этот великий и значительный час, самый важный в его жизни. Когда он подошел поцеловать меня после причастия, у него было такое проникновенное и трогательное выражение лица, которое я не забуду никогда. Я видела в его добрых дорогих глазах все, что происходило в это время в его душе, и я почувствовала необходимость своего присутствия, несмотря на то, что это стоило мне неописуемых переживаний, почти разрывавших мое сердце.

Бедный Ники, я не могла без слез смотреть на него, такого молодого и думающего об ужасном грузе, который уже возложен на его плечи Господом Богом.

Да поможет ему Господь Бог и даст ему силу и твердости продолжить дело, которое наш обожаемый Папа́ так блистательно начал. Пусть идет он по его следам во славу нашей дорогой России и великого народа русского — это моя ежедневная молитва. Дай Бог! Дай Бог!»

Ходынские события омрачили коронационные празднества и легли тяжелым грузом на плечи императора и его близких. «Ужасная катастрофа на народном празднике с этими массовыми жертвами, — по словам Марии Федоровны, — опустила как бы черную вуаль на все то хорошее время. Это было такое несчастье во всех отношениях, превратившее в игру все человеческие страсти». Погибло, по официальным данным, 1282 человека (по другим данным — 1389 человек).

Великая княгиня Ольга Александровна вспоминала: «У меня кровь застыла в жилах. Мне стало дурно. Но я все-таки смотрела. Эти фуры везли мертвых — искалеченных до неузнаваемости».

Николай и Александра Федоровна присутствовали на панихиде по погибшим, а 19 мая посетили бараки и палаты Екатерининской больницы и палаты Мариинской больницы, где лежали раненые.

Из дневниковых записей Николая II за 18–20 мая 1896 года:

«18 мая. Суббота. До сих пор все шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, наперла на постройки и тут произошла страшная давка, причем, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!! Я об этом узнал в 10 ½ ч. перед докладом Ванновского; отвратительное впечатление осталось от этого известия. В 12½ завтракали и затем Аликс и я отправились на Ходынку на присутствование на этом печальном „народном празднике“.

19 мая. Воскресенье. В 11 час. Пошли с семейством к обедне в церковь Рождества Богородицы наверху. <…> В 2 час. Аликс и я поехали в Старо-Екатерининскую больницу, где обошли все бараки и палатки, в которых лежали все несчастные пострадавшие вчера.

20 мая. Понедельник. Поехали к обедне в Чудов монастырь; после молебна Кирилл присягнул под знаменем Гвардейского Экипажа. Он назначен флигель-адъютантом. В 3 часа поехал с Аликс в Мариинскую больницу, где осмотрели вторую по многочисленности группу раненых 18-го мая. Тут было 3–4 тяжелых случая».

Умершие, по распоряжению императора, были похоронены за его счет в отдельных гробах, а не в братской могиле, как это обычно делалось прежде. Их семьям и семьям пострадавших было выплачено по тысяче золотых рублей. Мария Федоровна также побывала в больницах, и всем раненым, а увечья получили 1300 человек, по ее распоряжению было послано по бутылке мадеры. «Я была в отчаянии при виде в госпитале всех этих бедных раненых, наполовину раздавленных, почти каждый из них потерял кого-нибудь из родных, — писала она великому князю Георгию Александровичу. — Это было ужасно! Но в то же время они были так велики и возвышенны в своей простоте, что очень хотелось встать перед ними на колени. Они были так трогательны, не обвиняя никого, кроме самих себя. „Мы сами виноваты“, — говорили они и сожалели, что огорчили царя! Да, они были прекрасны, и можно более чем гордиться от сознания, что ты принадлежишь к такому великому и прекрасному народу. Остальным классам следовало бы брать с них пример, а не грызться между собой и, особенно, не возбуждать своим буйством, своей жестокостью умы до такого состояния, которое я еще никогда не видела за 30 лет моего пребывания в России…»

Мария Федоровна поддержала идею создания Комиссии по рассмотрению причин ходынской трагедии. 25 мая Николай II отметил в дневнике: «Брожение в семействе по поводу следствия, над которым назначен Пален», а Мария Федоровна, продолжая эту тему, писала сыну Георгию: «Это было страшно, а семья Михайловичей сеяла всюду раздор с непривычной резкостью и злобой».

Из воспоминаний великой княгини Ольги Александровны:

«Москва погрузилась в траур. Катастрофа вызвала много откликов. Враги царствующего дома использовали это для своей пропаганды. Осуждали полицию, больничную администрацию и городские власти. И все это вывело на свет много горьких семейных разногласий. Молодые великие князья, особенно Сандро, муж Ксении, возложили вину за трагедию на губернатора Москвы дядю Сергея. Я считала, что мои кузены к нему несправедливы.

Больше того, сам дядя Сергей был в таком отчаянии и предлагал тотчас же подать в отставку. Но Ники не принял ее. Пытаясь возложить всю вину на одного из членов семьи, мои кузены фактически обвиняли всю семью, и это в то время, когда солидарность в семье была особенно необходима. И когда Ники отказался отставить дядю Сергея, они обвинили его».

Первые годы после ухода из жизни Александра III были очень тяжелы для Марии Федоровны. Она никак не могла оправиться от горестной утраты и постоянно чувствовала присутствие «дорогого Саши». «Первого января (1896 года. — Ю. К.), — рассказывала она в письме великому князю Георгию Александровичу, — мы с Ольгой пошли в нашу любимую маленькую церковь одни без Миши, который должен был принять участие в выходе в Зимнем дворце. Это было грустно и страшно мучительно, мне казалось, что я чувствовала около себя душу нашего обожаемого Папа́, и, наверное, это его молитвы к Нему помогают мне нести мое ни с чем не сравнимое несчастье и постоянную боль сердца с большим душевным спокойствием».

В другом письме сыну, рассказывая о совместном с Ники, Аликс, Ксенией и Сандро посещении церкви Зимнего дворца, Мария Федоровна пишет: «…Я уверена, что нас сопровождают молитвы нашего обожаемого Папа́, и, причащаясь, я чувствую себя ближе к нему. Вот уже два года прошло с того времени, что он говел здесь вместе с нами, и кто мог тогда подумать, что мы его так скоро потеряем, а мне придется пережить это ни с чем не сравнимое и ужасное несчастье».

Императрица долго носила траур по своему покойному мужу. Нормы христианского поведения — смирение и терпение были главными для нее на протяжении всей жизни. И она всегда пыталась привить их своим детям, а позже и внукам. В ее письмах часто можно встретить пространные рассуждения на эту тему. В одном из них, говоря о потери супруга, Мария Федоровна восклицала: «Господи! Господи! Какое страшное испытание! Как можно выдержать такую боль и такое горе — это непонятно! Но на все воля Божия, и нужно стараться нести этот тяжелый крест безропотно и с христианским смирением. Да придет мне Господь на помощь и даст необходимые силы!» В других письмах она замечала: «Это воля Божия, испытывающая нас так жестоко, Он знает, для чего это делается, и мы должны нести наш крест, не спрашивая о причинах». И далее: «Нужно благодарить Его за все то хорошее, что мы имели в прошлом!»

Глава третья

СМЕРТЬ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА

В 1898 году, через четыре года после смерти Александра III, Мария Федоровна похоронила свою мать — королеву Луизу. В Копенгаген на торжественные похороны съехались многочисленные родственники, представлявшие королевские дома Европы, а также члены российской императорской семьи. Позже, в 1918 году, в день смерти матери Мария Федоровна запишет в дневнике: «Слава Богу, что ей не довелось жить в это жуткое время, когда все вокруг горит и полыхает ярким пламенем, брат идет на брата! Случилось то, о чем она так часто предупреждала. Мы, правда, надеялись, что нас минует чаша сия, но, к сожалению, все это выпало на нашу долю!»

Но на пороге стояла новая беда. Болезнь сына Георгия — туберкулез легких — прогрессировала.

Осенью 1895 года, находясь в Дании, императрица получила телеграмму об очередном кровотечении у великого князя и тут же направила письмо дочери Ксении, которая со своим мужем, великим князем Александром Михайловичем, находилась тогда в Абастумане: «Только что получила телеграмму от Челаева (лейб-медик великого князя. — Ю. К.), который сообщает, что у Георгия снова было кровотечение! Какой ужас, я просто в шоке от отчаяния и страха! Хотя я понимаю, что это ничего не значит, но доставляет бедному Жоржи неприятности, и мне его страшно жалко. Отчего же это все произошло? Оттого, что он слишком много лазил по горам? Ты не сообщила мне в телеграмме, что он ездил верхом на Георгиеву площадку, где вы пили чай. Может, он чересчур много двигается? Как видишь, я все не могу успокоиться. К счастью, ты сейчас рядом с ним, и это меня несколько утешает. Ужасно, что я теперь так далеко, только бы Жоржи вел себя поосторожнее — вот что важнее всего. Поцелуй его от меня и скажи, что все это не имеет никакого значения, постарайся подбодрить его и как можно больше отвлекай от черных мыслей, что могут прийти к нему в одиночестве. Все это меня изрядно угнетает. Бедняжка Жоржи, как бы мне хотелось оказаться сейчас рядом с ним!»

Великий князь Александр Михайлович вспоминал: «Осенью 1894 года мы с Ксенией были у Жоржи в Абастумане. Он очень изменился за последний год: похудел, побледнел и помрачнел. Болезнь явно прогрессировала. Нам было неудобно быть веселыми около него, говорить о своем счастье и строить планы на будущее. Уезжали мы от него с тяжелым сердцем…»

Великий князь Николай Михайлович, посетивший Георгия Александровича в 1896 году, в письме Николаю II сообщал, что в его состоянии произошли изменения к худшему:

«Согласно выраженному Тобой желанию, пишу Тебе вполне откровенно мои личные впечатления о Твоем брате. Пишу Тебе эти строки исключительно для Тебя одного, потому впечатления мои далеко не утешительные.

Я видел Жоржи последний раз 1 декабря [18]95 года в Абастумане перед его отъездом на Ривьеру. С тех пор нахожу в его внешнем виде большую перемену к худшему. Лицо как-то уменьшилось, скулы выделяются больше прежнего, часто останавливается, и самый кашель какой-то сухой. Так что больно слушать. Прежде он кашлял, но в известные периоды дня, большей частью после обеда, теперь же с перерывами, но во всякое время.

В противном случае — это роковые признаки, которые в случае повторения могут привести к печальному исходу, и даже совсем неожиданно. У меня просто кровью обливается сердце, когда я на него смотрю и с ним провожу время; подумать, что все средства науки, кажется, останутся безуспешными. Прости, если скажу откровенно, что по-моему все эти Алышевские, Захарьины, Поповы (речь идет о ведущих медиках Российской медицинской академии. — Ю. К.), Лейдены (Э. Лейден — профессор Кёнигсбергского и Берлинского университетов. — Ю. К.), Шершевские — все это просто шарлатаны и больше кривят своими душами, смотря по тому, куда и как подует ветер».

В 1899 году, в год смерти великого князя Георгия Александровича, Абастуман посетил художник Михаил Нестеров. Цель его поездки состояла в создании эскизов для храма Александра Невского, инициатором росписи которого был цесаревич.

«Красивое, „романовское“ продолговато-сухое, с грустными-грустными васильковыми глазами, красиво очерченным ртом, с чахоточным румянцем на впалых щеках. Породистое, благородное и скорбное лицо, скорбная улыбка. Речь тихая, в словах сдержанность, усталость» — таким увидел художник наследника российского престола.

Обстановка — крайне простая без всякой претензии на роскошь. «Кабинет так же прост, как и сам дворец, — писал Нестеров, — у окна письменный стол, большой, заставленный семейными портретами и всякими принадлежностями письма. Слева от входа — походная кровать, самого скромного вида. Роскоши и помина нет».

Во время обеда М. Нестеров обратил также внимание на то, что стол был сервирован очень просто: «Вина не было, также не было и водки. По концам стола стояли два хрустальных кувшина с квасом: один — с хлебным, другой — с фруктовым. Стали по порядку обносить кушаньями. Все просто, вкусно. Беседа велась общая».

В один из дней пребывания Нестерова в Абастумане цесаревичу за завтраком была подана телеграмма. «Он пробежал ее глазами и, сильно изменившись в лице, сдержанно сказал вслух: „Скончался князь Трубецкой“ (Трубецкой Сергей Никитич (1829–1899), князь, обер-гофмаршал. — Ю. К.). Через минуту, извинившись, вышел из-за стола.

Мы все были очень смущены столь неожиданным обстоятельством. Мне тотчас же объявили, что князь Трубецкой долго жил в Абастумане и был очень любим Цесаревичем. Немедленно за Цесаревичем вышел из-за стола и лейтенант Бойсман и доктор Айканов.

Вскоре поднялись и мы все и затем узнали, что у Цесаревича после долгого перерыва снова хлынула кровь горлом. Вечером к обеду он не вышел. Все были озабочены, больше других доктор Айканов. Он видел яснее остальных положение больного. Положение угрожающее».

По мнению врачей — Айканова и военного врача Гопадзе, — болезнь шла гигантскими шагами. Одного легкого уже не было, второе было серьезно задето. Надежды никакой, возможно, была лишь какая-то отсрочка.

Второй раз художник приехал в Абастуман несколько месяцев спустя, летом 1899 года. «Цесаревича я нашел изменившимся, еще более осунувшимся, согбенным. Румянец вспыхивает чаще. Была какая-то обреченность. Айканов в тот же день, идя после обеда со мной через двор в свитский дом, недвусмысленно высказал, что он боится за каждый день…»

28 июня 1899 года было последним днем в жизни цесаревича. Рано утром, не сказавши никому из своего окружения — ни находившемуся всегда рядом Бойсману (командиру броненосца «Александр III»), ни Айканову, под наблюдением которого он был постоянно, Георгий Александрович попросил подать себе мотоциклет.

На огромной скорости он проехал около трех верст против ветра, затем остановился и повернул обратно. Недалеко от дворца великого князя Александра Михайловича у него хлынула горлом кровь, он стал кашлять и задыхаться.

Потеряв управление, великий князь налетел на повозку молочницы Анны Досаевой, ехавшую из Абастумана, и тут же упал на землю.

Досаева бросилась к нему, пытаясь помочь подняться, но было уже поздно. Цесаревич скончался у нее на руках. Оставив тело великого князя у обочины дороги, женщина бросилась во дворец и сообщила о случившемся.

Мертвого цесаревича доставили во дворец. Траурные телеграммы были направлены государю и императрице-матери. Через несколько дней прах цесаревича был перевезен из Абастумана в Боржоми. Оттуда до Батуми — по железной дороге. В Батуми траурный кортеж приняла особая морская эскадра — Георгий Александрович носил мундир морского офицера. В Новороссийске, куда затем прибыла эскадра с покойным цесаревичем, траурный кортеж ожидали убитая горем мать и близкие цесаревича.

Женщина, свидетельница последних минут жизни великого князя, была доставлена в Петергоф. Великая княгиня Ольга Александровна вспоминала: «Мне запомнилась высокая, в черном платье и черной с белым накидке женщина с Кавказа, которая молча скользила мимо фонтанов. Она походила на персонаж из какой-нибудь греческой трагедии. Мама́ сидела с ней, запершись, часами». По мнению Ольги Александровны, «из всех братьев Георгий наилучшим образом подходил на роль сильного, пользующегося популярностью царя». Она была убеждена, «что если бы он был жив, то охотно принял бы на свои плечи бремя царского служения вместе с короной… и, возможно, спас бы Россию от коммунистической революции».

Георгий Александрович был захоронен в царской усыпальнице Петропавловской крепости рядом с могилой отца. Великая княгиня Ксения Александровна в одном из своих писем писала, с каким трудом держалась на похоронах сына императрица-мать. Поддерживаемая Николаем, она почти теряла сознание.

В царском манифесте по поводу ухода из жизни великого князя, являвшегося наследником престола (царь не имел еще тогда потомства мужского пола), говорилось: «…покоряясь безропотно Промыслу Божию, Мы призываем всех верных наших подданных разделить с нами душевную скорбь нашу и усердные моления о упокоении души погибшего нашего брата. Отныне, доколе Господу не угодно еще благословить нас рождением сына, ближайшее право наследования Всероссийского Престола, на точном основании основного государственного Закона о престолонаследовании, принадлежит любезнейшему брату нашему, Великому князю Михаилу Александровичу».

Позже, в Абастумане, в память умершего здесь великого князя на его личные средства будет построена первая в России горная обсерватория, названная в его честь Георгиевской.

В 1917 году, находясь в Крыму на положении беженки, Мария Федоровна в день смерти великого князя Георгия Александровича запишет в своем дневнике: «Уже 19 лет с того дня, как Господь призвал к себе моего благословенного Жоржи. Утрата и боль навек, однако сейчас я могу порадоваться за него: за то, что ему не довелось жить в это жестокое время».

Глава четвертая

ИМПЕРАТРИЦА-МАТЬ

После восшествия на престол Николая II российский императорский дом в течение какого-то времени продолжал жить в соответствии с установленными традициями. По образному выражению известного дипломата А. П. Извольского, «Российская империя продолжала управляться буквально тенью умершего императора». Великие князья, со своей стороны, пытались оказать давление на молодого императора и повлиять на него в решении различных вопросов управления государством.

Великий князь Константин Константинович Романов писал: «Болтают, будто бы дяди Государевы стараются иметь влияние на царя, не оставляют без советов, но я думаю, что в этих слухах говорит зависть и что это пустые сплетни. Но я знаю наверное, что Владимир очень докучает вдовствующей императрице Государыне разными напоминаниями и предложениями, например, он сильно настаивал, хотя и безуспешно, чтобы невесту везти под венец в золоченой карете, чтобы ей как будущей императрице были переданы различные бриллианты. Минни очень тяготится всем этим».

После ухода из жизни мужа и вступления на престол сына для Марии Федоровны начался новый период жизни. Умная, властная женщина, обладавшая глубокой политической интуицией, она многому научилась у Александра III. Отсюда ее постоянное стремление направить сына в его делах, уберечь от чужого вредного влияния, окружить нужными людьми. Императрица-мать понимала, что Николай, вступивший на престол в 27 лет (на 10 лет раньше, чем его отец), безусловно, нуждается в поддержке, и в первую очередь в ее помощи.

В первые годы его царствования мать пыталась помочь ему. «Молодой государь чрезвычайно нежно обходится с матерью. День начинается с того, что он приходит к ней в уборную и, показывая ей все полученные им письма, совещается относительно всего предстоящего ему в тот день», — писал в своем дневнике государственный секретарь А. А. Половцов. Председатель Археологической комиссии, управляющий столом сиротских заведений Ведомства императрицы Марии А. А. Бобринский вспоминал: «Рассказывают, что более чем один раз он (Николай II. — Ю. К.) прерывал доклад министра с просьбой подождать его немного, пока он пойдет советоваться с „матушкой“». Очень часто, когда вставал вопрос о назначении очередного министра, молодой царь отвечал: «Спросите матушку», «Я спрошу у матушки», «Надо спросить Мама́». В начале 1895 года пост председателя Кабинета министров при поддержке Марии Федоровны занял И. Н. Дурново, а министра внутренних дел — И. Л. Горемыкин. В одном из своих писем Николай II писал матери: «Сердечно тебя благодарю, милая Мама́, за совет взять Палена; но, к несчастью, как ты сама того боялась, так и случилось: я уже раньше получения твоего письма говорил и Рихтеру, и Дурново о назначении Сипягина, и он знает об этом. Конечно, Сипягин со временем будет министром внутренних дел, но, по крайней мере, именно такой свежий человек в начале новой комиссии прошений как раз на месте. Рихтер теперь уже радуется, что на Пасху у него свалится эта обуза с плеч! Воронцов каждый раз спрашивает у меня список наград придворных чинов — и я не знаю больше, что ему отвечать, потому что я ожидаю твоего приезда. Боюсь, что придется ему все-таки вернуть список до твоего возвращения!»

Так, 7 декабря 1896 года, обращаясь к своему деду Кристиану IX с просьбой «отпустить» российского посла в Дании графа Муравьева в Петербург в связи с назначением его на должность министра иностранных дел, Николай II обронил: «Но я говорил с Мама́, и она не видит препятствий к этому». О влиянии «женской политики» в Петербурге (подразумевалось влияние Марии Федоровны) писал в феврале 1898 года французский посол в Копенгагене Поль Камбон в связи с выдвижением афинским правительством в 1897 году на пост генерал-губернатора Крита принца Георга (сына греческого короля Георга, брата Марии Федоровны). В первые годы царствования на Николая II оказывала влияние не только его мать, но и великие князья, и царский наставник К. П. Победоносцев. После смерти Александра III на имя Марии Федоровны продолжали регулярно поступать записки и отчеты губернаторов о состоянии дел в губерниях, о студенческих волнениях в высших учебных заведениях России в 1899–1901 годах. Все они хранятся в российских архивах.

В 1895 году в присутствии вдовствующей императрицы Марии Федоровны, императора Николая II и других членов императорской семьи в Петербурге состоялось торжественное открытие Русского музея императора Александра III, делу создания которого император и императрица отдали много лет. В Именном Высочайшем Указе императора Николая II от 13 октября 1895 года говорилось: «Незабвенный Родитель Наш, в мудрой заботливости о развитии и процветании отечественного искусства, предуказал необходимость образования в С.-Петербурге обширного музея, в коем были бы сосредоточены выдающиеся произведения русской живописи и ваяния. Таковому высокополезному намерению почившего Монарха не суждено было, однако, осуществиться при Его жизни. Ныне, отвечая душевной потребности неотложно исполнить означенную волю покойного Государя, признали Мы за благо учредить особое установление под названием „Русский Музей Императора Александра III“ с возложением заведования оным на одного из Членов Императорского Дома по Нашему избранию, с присвоением Ему звания Управляющего упомянутым Музеем…»

В 1896 году известный русский ювелир Карл Фаберже в память почившего императора Александра III создал прекрасное художественное творение — пасхальное яйцо под названием «Роза». Внутри яйца, покрытого синей эмалью и украшенного сапфирами и алмазами, находился «сюрприз» — шесть миниатюрных портретов Александра III. Это творение Фаберже предназначалось императрице Марии Федоровне.

Императрица-мать, находившаяся в пасхальные дни 1896 года на юге Франции у сына Георгия, получила этот подарок от Николая II. Восхищенная увиденным, она писала сыну:

«Мой милый, дорогой душка Ники! Христос воскресе!

С моими самыми хорошими пожеланиями со светлым праздником!

Я не могу найти слов, чтобы описать тебе, мой дорогой Ники, как тронута и взволнована я была, получив твое идеальное яйцо с прекрасными портретами дорогого любимого Папа́! Это такая красивая идея с нашими монограммами сверху, я благодарю тебя за это от всего сердца, я была тронута и счастлива, что ты мне сделал такой подарок, и я тронута больше, чем могу это выразить!»

Это великолепное творение Фаберже, а также и многие другие произведения искусства, принадлежавшие царской семье, бесследно исчезли из России в годы революции и Гражданской войны.

В 1898 году в Москве на Волхонке состоялась закладка Музея изящных искусств, который также получил имя императора Александра III. Душою создания музея был профессор Московского университета И. В. Цветаев. По его предложению музей и получил имя императора Александра III. И. В. Цветаев высоко ценил покойного и называл его «державным покровителем искусств и наук в нашем отечестве». «Русский народ, — писал он в одной из своих записок, посвященных памяти Александра III, — высоко и искренно чтит в нашем почившем Государе также и ту сторону Его нравственного характера, которую он вместе с церковью называл „благочестием“».

Мысль об учреждении «эстетического музея» при Московском университете принадлежала З. А. Волконской (1792–1862), урожденной Белосельско-Белозерской. Она много сделала, чтобы свою идею о создании музея провести в жизнь. Первой дарительницей, внесшей значительный денежный вклад в воплощение этой идеи — 150 тысяч рублей, — была московская купчиха Алексеева. Марина Цветаева, дочь профессора И. Цветаева, известная русская поэтесса, в книге «Отец и его музей» вспоминала: «Звонили колокола по скончавшемуся императору Александру III, и в это время отходила одна московская старушка. Слушая колокола, сказала: „Хочу, чтобы оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение памяти почившего Государя“…»

В эти годы в России существовало как бы два двора: двор вдовствующей императрицы Марии Федоровны и меньший — Александры Федоровны. Мария Федоровна неохотно уступала свое место молодой императрице. «В сущности, — вспоминала фрейлина императорского двора Анна Вырубова — она (Мария Федоровна. — Ю. К.) так никогда и не сошла со сцены, продолжая занимать первое место во всех торжественных случаях». На официальных приемах Николай II вел под руку свою мать, Александра Федоровна шла сзади с одним из великих князей, чаще всего с Михаилом Александровичем.

Великая княжна Ольга Александровна, которая в эти годы повсюду сопровождала мать, рассказывала, что в свободное от дел время Мария Федоровна любила появляться в общественных местах: в театре, на выставках, на прогулках. Каждое утро ей приносили вычурно украшенный лист с перечислением всех увеселений и приемов, проходивших в Петербурге.

Когда в царской ложе появлялась вдовствующая императрица и великая княжна Ольга Александровна, «все господа, сидевшие в театре, вставали со своих мест и почтительно кланялись августейшим зрительницам».

По воскресеньям, особенно в солнечные дни, когда весь свет Петербурга выезжал на набережную, «чтобы пощеголять великолепными лошадьми и роскошными санями», императрица Мария Федоровна не упускала случая появиться на своих вороных. Она любила лошадей, санные выезды еще со времен Александра III. Как вспоминала Ольга Александровна, «пара вороных из царских конюшен покрывалась синей сеткой, чтобы снег и лед, вылетавшие из-под их копыт, не попадали в лицо».

Известный русский художник Сверчков написал картину, на которой изобразил императрицу, едущей на прекрасной тройке в один из зимних солнечных дней. Картина хранится в московском Минералогическом музее имени А. Е. Ферсмана. Она демонстрировалась на выставке, посвященной императрице Марии Федоровне, в Музее современной истории в Москве в дни перезахоронения ее праха в октябре 2006 года.

Генерал-лейтенант В. И. Гурко в своих воспоминаниях отмечал: «Императрица Мария Федоровна обладала чарующей приветливостью и умением сказать каждому ласковое слово… Во время приемов она знала, о чем говорить с представлявшимися ей; знала, что интересует каждого ее собеседника, положение и родство которого ей были неизменно известны. В результате получалось впечатление, что Императрица сама интересуется лицом, ей представлявшимся, или хотя бы его близкими».

В первые годы после свадьбы Николая и Алисы Мария Федоровна и ее невестка пытались поддерживать теплые дружеские отношения. 28 сентября 1895 года Мария Федоровна писала сыну: «Скоро будет год, что твоя душка приехала к нам в Крым! Но какие ужасно тяжелые воспоминания. Как бедный Папа́ радовался ее видеть и как ты плакал. Я вижу это все так ясно, и слезы текут».

Императрицы обменивались вежливыми письмами, в которых рассказывали друг другу о семейных событиях.

«Дорогая, милая матушка! — писала Аликс Марии Федоровне 17 апреля 1896 года. — Хочу сказать Вам, в каком восторге я была, когда фельдъегерь привез мне Ваше милое письмо; я никогда не думала, что Вы найдете время ответить мне… Значит, бедный дорогой Георгий опять чувствует себя хуже, но я уверена, что быть близ него — это утешение для Вас…

Бэби цветет и целует свою любимую бабушку. Надеюсь, что как только потеплеет, с ней можно будет гулять на воздухе…

Бабушка (королева Англии Виктория. — Ю. К.) написала мне, как она рада была повидать Вас через столько лет…

Присланные Вами сласти превосходны, большое Вам спасибо! Нежно целую, остаюсь, дорогая Матушка, Вашим глубоко преданным ребенком.

Благослови Вас Господь. Аликс».

Однако вскоре между обеими императрицами возникло соперничество за то, кто будет играть первую роль, чье влияние на Николая II будет определяющим. По мнению княгини Л. Л. Васильчиковой, быть на троне заместительницей Марии Федоровны или с ней «соцарствовать» было задачей нелегкой и неблагодарной. Мария Федоровна «обладала как раз теми качествами, которых недоставало ее невестке. Светская, приветливая, любезная, чрезвычайно общительная, она знала всё и вся, ее постоянно видели, и она олицетворяла в совершенной степени ту обаятельность, то собирательное понятие „симпатичности“, которое так трудно поддается анализу и которому научить невозможно. Она была любима всеми, начиная с общества и кончая нижними чинами Кавалергардского полка, которого она была шефом…».

Перед коронацией Мария Федоровна подарила Александре Федоровне несколько платьев, предназначенных для торжеств в Москве. К глубокому своему удивлению, она вскоре обнаружила, что ее невестка ни разу не надела ни одно из них. Вдовствующая императрица была не только огорчена, она была глубоко уязвлена этим. В письме сестре Александре она подробно рассказала об этом: «Аликс выдержала все торжества необычайно хорошо. Но представь, ни одного из моих красных платьев ни разу не надела. Приходится сожалеть, что я столь глупа и выбросила на ветер не лишние для меня деньги. Для меня непостижимо, что она вообще смогла так поступить, в особенности если учесть, что я вначале говорила об этом с Ники. В сущности, это такое проявление нахальства, грубости, бессердечия и бесцеремонности, примеров которому я не припомню. Да я бы никогда не осмелилась поступить так с моей свекровью. Ну да ладно, всё это уже в прошлом, и ничего не изменить, да, может быть, она и не со злого умысла так сделала, может, просто сказывается отсутствие тонкого чувства такта, ведь если с ним не родиться, так и потом и не приобрести».

Марии Федоровне не нравилось многое в поведении ее невестки, особенно когда дело касалось исполнения ею ее монарших обязанностей.

Еще будучи невестой цесаревича Александра Александровича, Мария Федоровна в тетради по русскому языку сделала запись: «Любовь народа есть истинная слава Государя». Этой формуле она старалась следовать всю свою жизнь. Ее глубоко взволновала история, которую ей однажды рассказал министр двора Фредерикс.

Когда Николай и Александра Федоровна однажды ехали в Крым и молодая императрица ждала ребенка, она попросила Фредерикса, чтобы по дороге не было никаких встреч. Но на одной из станций собралась огромная толпа народа. Фредерикс вынужден был сообщить императору и императрице, что народ желает видеть их. Николай, естественно, появился в дверях вагона, а Александра Федоровна молча из-за занавески наблюдала происходящее.

Когда Мария Федоровна узнала об этой истории, она поблагодарила министра двора за его настойчивость.

Со временем Мария Федоровна стала чувствовать нерасположение к себе Аликс, ее нежелание лишний раз встречаться с ней. Это обижало императрицу-мать. В письмах близким Мария Федоровна позволяла себе критиковать невестку и ее вкусы. Так, в письме от 2 января 1896 года сыну Георгию она писала: «В первые дни моего приезда сюда я ездила к Ники и Аликс, которых я нашла устраивающими свои новые комнаты в Зимнем дворце. Но увы, почти вся мебель еще отсутствует, и потому пока нельзя судить, какой вид все это будет иметь… И, помимо этого, они возымели неудачную мысль выбрать стиль ампир, который я ненавижу до такой степени, что для меня это просто а-а (в оригинале написано по-русски. — Ю. К.), и я не хотела бы жить там ни за что на свете. Будем надеяться, что все это со временем будет выглядеть лучше, когда все здесь заполнится и устроится. Главное, что это им нравится: Аликс любит этот ужасный ампир, а так как она здесь будет жить, то все делается по ее вкусу, и она очень довольна».

По мнению Марии Федоровны, замкнутость семейного круга Николая и Александры Федоровны, нежелание ее принимать у себя гостей были вредны императорской семье и в первую очередь Николаю II. Вдовствующая императрица, прожившая со своим мужем 28 лет, хорошо понимала, как важно общение со светом, с самым широким кругом людей из различных общественных и деловых кругов. «Я здесь уже три недели, — писала Мария Федоровна сестре в Лондон, — и, по-моему, хорошо, что я приехала, по многим причинам. Ведь, когда мы вместе, можно по-настоящему поговорить и сказать Ники то, что думают другие разумные люди и т. п. К сожалению, по-моему, я слишком глупа, чтобы давать советы и всё такое прочее, зачастую у меня появляется желание обладать хоть толикой мудрости Соломона, чтобы быть в состоянии оказать хоть какую-нибудь помощь или принести хоть какую-нибудь пользу.

И кое-что я за это время добилась, а именно: мы стали приглашать гостей к завтраку и к обеду. Сначала-то мы всегда только своим кругом за столом собирались и не встречали дома ни одной чужой души. И тогда я сказала Аликс, что так жить невозможно и что Ники обязательно нужно встречаться с людьми не только на аудиенциях. Сперва она воспротивилась, поскольку сама мысль о том, чтобы принимать, была ей не по нраву. И она ответила: where shall we find people? (Откуда же мы возьмем гостей?), что, конечно, прозвучало достаточно наивно. Однако представь, дело сдвинулось с мертвой точки, и мы уже успели устроить три небольших обеда, которые весьма удались, настолько, что и они сами нашли в этом много приятного. А я теперь раздаю им за это самые громкие комплименты, особенно ей, ведь Ники всегда был очень общительным, и, надеюсь, так будет продолжаться и впредь».

Как-то в беседе с министром императорского двора и уделов бароном В. Б. Фредериксом Мария Федоровна сказала:

«Без нее (Александры Федоровны. — Ю. К.) Ники был вдвое популярнее. Она не отдает себе отчета, как нужна популярность. У нее немецкий взгляд, будто высочайшие особы должны быть выше этого. Выше чего: любви своего народа?.. Я согласна, что не следует заискивать, ища популярности, но надо стремиться к ней. У Ники врожденное чувство нравиться. Я ей говорила все это, но она или не понимает, или не хочет понять, а потом жалуется, что ее не любят».

Многие современники отмечали исключительное личное обаяние Николая II. С. С. Ольденбург писал:

«Он не любил торжеств, громких речей; этикет был ему в тягость. Ему было не по душе все показное, всякая широковещательная реклама… В тесном кругу, в разговоре с глазу на глаз он зато умел обворожить своих собеседников, будь то высшие сановники или рабочие посещаемой им мастерской. Его большие серые лучистые глаза дополняли речь, глядели прямо в душу. Эти природные данные еще более подчеркивались тщательным воспитанием». Граф Витте подтверждал это мнение о Николае II: «Я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий император Николай II».

Мария Федоровна была прекрасной матерью и бабушкой. Она горячо любила своих детей и внуков, а те отвечали ей взаимностью. Очевидно, примером ей служила ее мать, королева Луиза, которая всегда отличалась необыкновенным вниманием и чуткостью к своим детям.

Будучи объективной, Мария Федоровна высоко оценивала то воспитание, которое давала Александра Федоровна своим дочерям. Ей нравилось, что в семье Николая все дети были очень дружными и любили друг друга. Особые нежные чувства они питали к отцу. Наставник царских детей П. Жильяр писал: «Отношения дочерей к Государю были прелестны. Он был для них одновременно Царем, отцом и товарищем. Чувства, испытываемые ими к нему, видоизменялись в зависимости от обстоятельств. Они никогда не ошибались, как в каждом отдельном случае относиться к отцу; их чувство переходило от религиозного поклонения до полной доверчивости и самой сердечной дружбы. Он был для них то тем, перед которым почтительно преклонялись министры, великие князья и сама их мать, то отцом, сердце которого с такой добротой раскрывалось навстречу их заботам или огорчениям, то, наконец, тем, кто вдали от нескромных глаз умел при случае так весело присоединиться к их молодым забавам».

В российских и датских архивах сохранились письма и открытки, которые внучки направляли своей бабушке. Они свидетельствовали о их большой привязанности и нежных чувствах к ней.

Не всё в жизни царских детей шло ровно и гладко. Было много проблем, и дети, в том числе и сын Николай, доверяли Марии Федоровне как свои радости, так и горести и печали. По воспоминаниям Анны Вырубовой, «Государь сиял от радости, когда приезжала его мать. Как-то мы играли в теннис… когда он увидел приближающуюся из леса стройную фигуру в белом. „Теперь играйте вы, моя мать идет!“ — крикнул мне Государь…»

Мария Федоровна относилась ко всем своим детям и внукам с равной любовью, но каждый ребенок занимал в ее сердце свое особое место. Это видно из ее переписки с ними.

При любом удобном случае императрица-мать старалась высказать сыну свое одобрение и искренне гордилась им, когда находила его действия удачными, даже если речь шла просто о его хорошем выступлении. 15 (27) января 1899 года она писала своему отцу королю Кристиану IX: «Ники произнес прекрасную речь (на столетнем юбилее Кавалергардской гвардии. — Ю. К.) вначале на Манеже, а потом во время завтрака он поднял тост за меня и очень красиво говорил, легко и спокойно, совсем не подбирая слов, так что я не чувствовала никакого страха».

Государственный секретарь А. А. Половцов в своих дневниках отмечал, что во время встречи и беседы с членом Совета министров земледелия и государственных имуществ князем Куракиным Мария Федоровна расспрашивала его о том, что творится в деревне, и, «выслушав его, советовала обо всем составить записку и послать Государю, обещая, что со своей стороны поддержит его».

Князь Гавриил Константинович, описывая высочайший выход в Тронном Георгиевском зале Зимнего дворца 1 января 1912 года, на котором присутствовал весь дипломатический корпус, отмечал: «Государь и Императрица Мария Федоровна очень скоро обошли всех дипломатов, причем разговаривали почти с каждым из них. Императрица даже обогнала Императора и раньше его окончила обход. Императрица Мария Федоровна, как и ее датские родственники, обладала уменьем свободно разговаривать с посторонними людьми. Она говорила каждому несколько слов и очаровывала своей любезностью и ласковостью. Кроме того, у ней был в этом отношении огромный опыт, как и у Государя, который унаследовал от нее эту способность».

На вмешательство Марии Федоровны в государственные дела не все реагировали положительно. Некоторые критиковали ее. В дневнике А. А. Бобринского — почетного опекуна Петербургского присутствия Опекунского совета (запись от 24 марта 1895 года) мы читаем: «Мария Федоровна, которая была любима и симпатична всем, становится антипатичной благодаря своему явному намерению вмешиваться в правление, и она будет ненавистной…» Позже, когда начались разногласия между Марией Федоровной и Александрой Федоровной, Бобринский принял сторону молодой императрицы. 27 марта 1904 года он писал в своем дневнике: «Старая Мария Федоровна с обычной утиной улыбкой, молодящаяся, несмотря на годы. Ах, кабы она, вместо того, чтобы вмешиваться в государственные дела, занялась своими ведомствами — императрицы Марии и Красного Креста!»

Государственный секретарь А. А. Половцов в своих дневниках не раз подчеркивал, что вмешательство Марии Федоровны в решение тех или иных государственных дел было не всегда корректным и отвечающим нормам принятого российского законодательства. Так, во время крестин великого князя Дмитрия Александровича, сына великой княгини Ксении Александровны и великого князя Александра Михайловича, на него была «возложена Андреевская лента», хотя согласно закону — Новому учреждению об Императорской фамилии от 1886 года, принятому в правление Александра III, — Андреевская лента могла быть возложена только в день достижения совершеннолетия.

«Ни для кого из потомков великокняжеских внуков императорских, — пишет Половцов, — сделано сего не было. Очевидно, все это происходило по настоянию Марии Федоровны, охраняющей свою собственную важность в лице своего по дочери внука. Тут является совсем новое начало личного тщеславия и фаворитизма, не оставляющее места идеям Александра III, желавшего установить твердые для положения членов царского семейства правила, исключающие пищу для зависти, ненависти и всякой розни, и без того слишком в среде семейства сего обычной».

А. А. Половцов указывает и на другой факт, связанный с назначением пенсий сестрам милосердия Общества Красного Креста, возглавляемого императрицей Марией Федоровной. По ее требованию на заседании департамента законов пенсии были назначены из средств государственного казначейства. «Я, — пишет Половцов, — тщетно пытаюсь настаивать на мысли, что установленное сводом законов служение государству и служение своим душевным идеалам ничего общего не имеют, и что, вознаграждая последнее податными рублями, мы можем зайти очень далеко. Мне отвечают мои коллеги молчанием, и остается лишь просить, чтобы в журнале было оговорено, что настоящее мероприятие имеет характер исключительности и прецедентом в другом отношении не может быть принято».

Глава пятая

ПРЕДЧУВСТВИЕ БЕДЫ

Вскоре после вступления Николая II на престол Мария Федоровна в своих письмах родственникам в Данию к имени Ники все чаще стала прибавлять слово «stakkels» (в переводе с датского — «бедный», «бедняга»). Что вкладывала мать в это определение, было понятно лишь ей одной, но создается впечатление, будто она уже тогда хорошо понимала: груз управления государством слишком тяжел для ее сына. Он же, император России, хозяин шестой части Земли, свои письма к матери часто заканчивал словами: «Ты молишься о твоем бедном Ники, Христос с тобой».

Позже Мария Федоровна постоянно сетовала на то, что его окружали люди, которые не были преданны ни ему, ни государству. В дневнике А. А. Половцова, знатока дворцовых интриг, мы читаем следующее: «Чей же голос раздается около Государя? Исключительно министерский; а между тем весьма понятно, что Государю хочется слышать голос, проверить то, что жужжат министры в постоянном концерте самохваления. Он и обращается к втирающимся к нему ничтожествам, думая услышать независимый голос. Все это очень грустно и, скажем более: опасно».

«Бедный мой сын, как мало у него удачи в людях… У моего бедного сына так мало людей, которым он верит, а Вы всегда говорили ему то, что думаете», — неоднократно говорила она министру финансов В. Н. Коковцову. «Все остальные (кроме П. Святополк-Мирского. — Ю. К.) не говорят Государю правду…» — заявляла она Е. Святополк-Мирской. Во время приема у себя А. Оболенского, как свидетельствует Половцов, императрица упрекала его за то, что «он мог бы представлять Государю дела в настоящем их виде, тогда как Д. Сипягин по чрезвычайной ограниченности ума своего не в состоянии того сделать… Оболенский тщетно доказывал ей, что по положению своему „товарища“ он доступа к государю не имел…». Императрица в заключение сказала: «Идите, идите к моему сыну, скажите ему правду» («Allez, allez chez mon fils el dites lui toute la vérité»).

Многие современники высоко оценивали способности молодого императора. С. Ю. Витте писал: «Я должен сказать, что когда наследник стал председателем комитета, то уже через несколько заседаний было заметно, что он овладел положением председателя, что, впрочем, нисколько не удивительно, так как император Николай II — человек, несомненно, очень быстрого ума и быстрых способностей; он вообще все быстро схватывает и все быстро понимает». Такие качества царя, как доброта и отзывчивость, отмечали многие его современники. Передавая мнение о царе Л. Н. Толстого, великий князь Николай Михайлович, историк, дядя царя, писал: «Толстой начал говорить о нынешнем государе Николае II. Очень его жалеет, так бы хотелось ему помочь, он, видимо, добрый, отзывчивый и благонамеренный человек, но окружавшие его люди — вот где беда!»

Когда в конце 1902 года Николай внезапно заболел брюшным тифом и встал вопрос о возможной передаче власти великому князю Михаилу Александровичу, состоялась беседа вдовствующей императрицы и С. Ю. Витте. В своих воспоминаниях последний приводит ее содержание: «Вы хотите сказать, что Государь не имеет характера императора? — Это верно, — отвечает Мария Федоровна, — но ведь в случае чего его должен заменить Миша, а он имеет еще меньше воли и характера». Во время болезни Николая II Александра Федоровна отказала Марии Федоровне в возможности ухаживать за больным, заявив, что она со всем справится сама. Мария Федоровна так и не приехала к ним.

Обладая, как отмечали современники, политическим чутьем и интуицией, Мария Федоровна пыталась воздействовать на Николая в вопросах назначения на ответственные государственные посты того или иного политического деятеля. Когда в 1903 году усилиями министра внутренних дел В. К. Плеве и его единомышленников была подготовлена отставка с поста министра финансов С. Ю. Витте (составлен указ и назначена дата — 1 января 1903 года), только из-за вмешательства Марии Федоровны и великого князя Михаила Александровича Николай II отменил свое решение. Мария Федоровна поддерживала Витте и его политику и накануне конфликта с Японией пыталась повлиять на сына в нужном направлении. С. Ю. Витте по этому поводу писал: «Его величество вполне ее (Марию Федоровну. — Ю. К.) успокоил, заявив, что он войны не хочет».

Царские министры в своих мемуарах и дневниках отмечали хорошую ориентированность и осведомленность императрицы Марии Федоровны в вопросах внешней политики. Так, в дневниках военного министра А. Н. Куропаткина мы встречаем следующую запись: «Ранее, после обеда на „Штандарте“ 22 августа, я долго разговаривал на ту же тему с государыней Марией Федоровной. Тут я встретил полное сочувствие и полное представление об опасности, которая угрожает России, если политика ее станет чрезмерно одностороннею и все интересы внутренние и внешние будут принесены в жертву новому молоху — Дальнему Востоку и предприятиям на Ялу».

«В Петербурге грустно, тускло, грязно, — читаем мы в дневниках Половцова. — Разумеется, только и разговоров, что государь и его семейство. О государе вечные сетования о том, что он плохо окружен, о царском семействе, что в нем ежедневно умножаются скандалы». В качестве примера Половцов указывает на историю с великим князем Алексеем Александровичем, у которого во время домашнего приема после спектакля, на котором присутствовали государь и другие члены царской семьи, роль хозяйки дома выполняла французская актриса, находившаяся у князя на содержании.

Многим царским сановникам, представителям двора, которые пытались в свою очередь оказывать влияние на царя, естественно, не нравилось, что императрица-мать находилась рядом с сыном. Любопытные записи находим мы в дневниках А. В. Богданович от 11 января 1902 года и 25 апреля 1905 года.

Запись от 11 января 1902 года: «Сегодня Плеве зашел прямо от царицы-матери. Рассказывал, что сначала она приняла его очень холодно. Пришлось ему развернуть целый словарь льстивых выражений, возгласов, чтобы ее смягчить, положить ее гнев на милость, пришлось вспомнить Данию и т. д., пока она не стала ручной. Она сказала, что при его назначении на пост министра Финляндии она успокоилась и думала, что он поведет дело иначе, но в этом вполне ошиблась и т. д. Плеве, не отвечая на ее слова, старался ласковыми словами ее успокоить. По рассказу Плеве видно было, что царицу-мать он не любит, что она часто имеет дурное влияние на царя, который поддается этому влиянию». Запись от 25 апреля 1905 года: «Сегодня прочитала в „Figaro“ статью, в которой идеализируют царицу Марию Федоровну, что у нее либеральные гуманные стремления и проч. На самом же деле она много портит царю, вмешиваясь в назначения министров и проч. Про молодую царицу недавно кто-то сказал, Палтов (адмирал) или Путятин Н. С., что только ее одну царь слушает. Это печально, так как она Россию и русских не любит и им не симпатизирует».

После убийства В. К. Плеве в 1904 году Мария Федоровна активно поддержала кандидата на этот пост либерального политика П. Д. Святополк-Мирского.

Россия была накануне революции, и Мария Федоровна, через которую, по словам П. Н. Милюкова, «просачивались кое-какие либеральные воздействия Фреденсборга» (королевский дворец в Дании), хорошо понимала необходимость государственных преобразований. Часто посещая Данию, Мария Федоровна видела результаты тех демократических преобразований, которые уже тогда проводились в этой стране. На рубеже веков Дания представляла собой конституционную ограниченную монархию. Законодательная власть согласно Конституции 1866 года принадлежала парламенту (риксдагу), который имел две палаты — нижнюю (фолькетинг) и верхнюю (ландстинг). Король имел право назначать и увольнять министров, а также всех чиновников, мог распускать и созывать парламент, издавать в промежутках между сессиями парламента временные законы. Он по-прежнему оставался Верховным главнокомандующим армией и флотом. Без его согласия не мог вступить в силу ни один закон. Однако теперь подпись короля на любом правительственном документе действовала лишь при наличии на нем подписи премьер-министра.

В начале XX века в Дании сформировалась та социальная модель, которую позже назвали «гражданским обществом». Процесс этот шел как сверху, так и снизу, в него были включены все граждане, где бы они ни жили — в столице или маленькой деревне, он затронул все стороны общественной и частной жизни — производство, семью, досуг.

Совсем не то было в России…

Генерал-губернатор Н. И. Бобриков и финский вопрос

Задолго до событий 1905 года Мария Федоровна, выросшая в эпоху скандинавского патриотизма, неоднократно обращала внимание Николая II на характер развития политической ситуации в Финляндии. По свидетельству посла Австро-Венгрии в Петербурге Эренталя, «благодаря часто повторяющимся визитам в Копенгаген, императрица, как известно, в определенной мере подвержена влиянию скандинавского мнения. Она считает политику русификации (Финляндии. — Ю. К.) ошибкой и даже, может быть, несчастьем для всего государства».

Датский король Кристиан IX в 1900 году в беседе с французским консулом в Копенгагене Фернаном Прадера-Нике заявлял, что «его дочь от всей души защищает финляндцев и считает Бобрикова „солдафоном“, не обладающим необходимой для исполняемых им обязанностей дипломатической гибкостью».

Финские политики-конституционалисты — Лео Мехелин, Карл Маннергейм, Отто Доннер и Йонас Кастрем на протяжении довольно продолжительного времени использовали так называемый «копенгагенский канал», чтобы при посредстве датского королевского двора информировать вдовствующую императрицу о событиях, происходящих в Финляндии. Им в этом помогал посол России в Копенгагене граф А. К. Бенкендорф. Так, осенью 1899 года, в период пребывания Марии Федоровны в Дании, Л. Мехелин во время встречи с императрицей изложил ей подробности развития ситуации в Финляндии и передал записку по этому вопросу. Мария Федоровна вспоминала о прекрасных поездках с семьей в Финляндию в годы царствования своего мужа и пообещала, что передаст полученную информацию сыну. В заключение беседы она подчеркнула: «Мне сказали, что все будет опять по-прежнему, если только Финляндия пойдет на необходимые уступки в военных делах. Меня уверяли, что внутренние порядки страны не будут задеты».

Мария Федоровна получала много писем, в которых рассказывалось о положении дел в Финляндии. В ее архивах хранятся, например, письма неизвестного автора о провокационных действиях финляндского генерал-губернатора Н. И. Бобрикова с целью введения военного положения и записки неизвестных лиц о необходимости удовлетворения требований финского сейма за 1901 год.

19 октября 1902 года она направила Николаю II страстное письмо, в котором выступала с резкой критикой политики генерал-губернатора Бобрикова и просила сына о его незамедлительной отставке. В письме, в частности, говорилось:

«Я пишу тебе, чтобы сказать, как я обрадовалась сообщению о том, что Бобриков должен уйти. Но теперь, когда я с отчаянием и гневом прочитала о новых мерах, которые он собирается провести в жизнь, мое сердце полно разочарования и боли. Для меня совершеннейшая загадка, как ты, мой дорогой, милый Ники, для которого чувство справедливости всегда было так сильно, позволяешь обманывать себя такому лжецу, как Бобриков? И мое разочарование еще сильнее потому, что в беседе со мной в прошлый раз об этом деле в марте в твоем кабинете в Зимнем дворце ты сам обещал мне написать ему и унять его слишком большое рвение. Наверное, помнишь и то, что я встала и в благодарность за это обещание поцеловала тебя. Но после того он сам приехал в Петербург, и ему удалось полностью изменить твои мысли… Ты неоднократно объяснял, что твоим твердым намерением было ничего не менять в этой стране, а теперь все происходит именно наоборот. Там, где дела всегда шли хорошо и где народ был совершенно счастливым и довольным, теперь все разбито вдребезги и изменено, и посеяны вражда и ненависть, — и все это во имя так называемого патриотизма! Какой отменный пример значения этого слова!

Все, что сделано и делается в Финляндии, основано на лжи и обмане и ведет прямо к революции. Ты никогда не слушал никого, кто мог рассказать тебе всю правду о положении страны, кроме Бьернберга (губернатора провинции Васа. — Ю. К.), и его, конечно, объявили лжецом, и ты его не защитил.

Те несколько сенаторов, с которыми Бобриков позволил тебе встретиться, были его приспешниками, которые лгали тебе, говоря, что все счастливы и что лишь малая часть протестует против нынешней политики. Те же, кто говорил тебе, что политика подавления страны станет самой яркой страницей в истории твоего правления, — настоящие подлецы. Здесь и во всей Европе, действительно повсюду, слышны негодующие голоса.

Меня заставляет страдать прежде всего то, что я люблю Финляндию точно так же, как я люблю всю Россию, и меня приводит в отчаяние то, что тебя, сын мой, который мне так дорог, принудили совершить все те несправедливости, всё, что ты никогда не сделал бы по собственной инициативе. Мое сердце обливается кровью, что мне приходится писать тебе о всех этих мучительных вещах, но если не скажу тебе правды я, то кто скажет? Только моя огромная любовь и преданность руководят мною.

Особо я хочу предостеречь тебя относительно последних планов Бобрикова. В настоящее время он намеревается создать особый Военный суд, хочет объявить чрезвычайное положение, чтобы затем расширить свои полномочия генерал-губернатора. В результате этих мер он сможет арестовывать, допрашивать, отправлять в тюрьмы и ссылки без представления дел в суд.

Заклинаю тебя, чтобы ты не соглашался на это — подумай только, какую ответственность тебе придется взвалить на свои плечи… И если позволительно спросить, ради чего все это должно происходить, в чем эти бедняги-финляндцы провинились, что заслужили такое обращение? Ради Бога, подумай обо всем этом еще раз и попытайся остановить деяния Бобрикова. Я вижу только один выход: ты должен немедленно отозвать его обратно — все население ненавидит его и не может даже слышать его имени. Я убеждена, что это лучший выход из создавшегося положения…

Плеве рассказал мне, что еще до моего приезда он также советовал тебе то же. Ты видишь, что не только я одна считаю это необходимым.

Монумент Элиасу Лёнруту будет открыт в ближайшие дни, и я уверена, что эти торжественные минуты соберут множество людей. Бобриков уже запретил петь финнам их национальный гимн „Наша страна“. Но ведь они всегда пели его, даже когда присутствовал Папа́, и мы имели обыкновение просить их об этом. Этот запрет может стать поводом к тому или другому несчастью, и тогда Бобриков устроит все по своей воле и использует эти события как свидетельство того, что большинство выступает против тебя.

Мой дорогой, милый Ники, молю Бога, чтобы он открыл глаза твои и наставил тебя. Поверь мне — и дай отставку Бобрикову — этому злому духу, отдай его место другому человеку, к которому ты питаешь доверие, честному, самостоятельному, который не будет бояться сказать тебе правду. Дай ему время изучить ситуацию и условия. Я убеждена, что это лучший выход из создавшегося положения. Я очень переживаю и боюсь сделать тебе больно, но я не могу не писать тебе об этом. Я чувствую свой священный долг сказать тебе правду, я очень огорчена всем происходящим. Я обеспокоена невыразимо, думала два дня и провела целую бессонную ночь, но это неважно, лишь бы я могла помочь тебе!»

Однако Николай II в этом случае не счел нужным прислушаться к советам матери. Он видел события в Финляндии в совершенно ином свете. В письме из Ливадии 20 октября 1902 года царь писал:

«Теперь, милая Мама́, я перехожу к тоже больному вопросу, к содержанию твоего последнего письма. Дня два-три после его получения я узнал, что в Ялту приехал сам Бобриков с женою в короткий отпуск. Я тотчас же послал за ним и начал его исповедовать на основании того, как ты мне писала. Он на все мои трудные вопросы отвечал обстоятельно, подробно и спокойно. Я не могу допустить, что он говорил мне неправду. Относительно пения „Vårt Land“ („Наша страна“, финский национальный гимн. — Ю. К). Он заверил меня, что никогда не запрещал его; при нем, когда его поют, он встает, как и должно делать, но что действительно он не позволяет повторять его 10 или 15 раз подряд или играть в скверных кабаках, где бы он запретил и наш гимн тоже, потому что место не подобает.

С открытием памятника поэта, о котором ты писала, случился неожиданный и глупый инцидент. Ночью, накануне его открытия, покрывало было сорвано с бюста. Финны показывают, что это было нарочно сделано кем-то из шведской партии, как я сам видел из писем, полученных от некоторых из них Плеве и Бобриковым.

В Сенате давно уже существовали две эти партии вследствие введения финского языка в судах и других учреждениях. Теперь там огромное большинство финнов, чем шведы очень недовольны. Последние стараются удержаться в своем господствующем прежнем положении, но это им все менее удается. Это ясно видно из переводов разных финских газет, которые мне Плеве представляет. Вообще смута в Финляндии пошла со времени издания манифеста 3 февраля 1899 г. К счастью, она не идет из народа, а наоборот — сверху. Разные служащие, журналисты и др. начали распространять в народе всякие неверные толки и слухи, в особенности о законе о воинской повинности, и, разумеется, успели сбить с толку часть простых людей. Против таких господ, понятно, надо было принять решительные меры. Правительство не может смотреть сквозь пальцы на то, как его чиновники и служащие позволяют себе критиковать и не подчиняться распоряжениям власти. Я вполне сознаю, что мы переживаем тяжелое время, но, даст Бог, через два-три года мы достигнем успокоения в Финляндии.

Вспомни, милая Мама́, как кричали и шумели при дорогом Папа́ немцы в Прибалтийских провинциях. Однако при настойчивом и хладнокровном отношении к делу все окончилось через несколько лет, и даже теперь об этом забыли. Гораздо опасней остановиться на полпути, потому что остановка принимается за перемену политики; нет ничего хуже таких поворотов внутренней политики для самого государства. Поэтому, милая Мама́, мне, как горячо любящему тебя сыну, и тяжело говорить это, но я не могу по совести разделить твое мнение про то, что делается в Финляндии.

Я несу страшную ответственность перед Богом и готов дать Ему отчет ежеминутно, но пока я жив, я буду поступать убежденно, как велит моя совесть. Я не говорю, что я прав, ибо всякий человек ошибается, но мой разум говорит мне, что я должен так вести дело. Не правда ли, дорогая Мама́, было бы несравненно легче сказать Бобрикову — оставьте их делать, что хотят, пускай все идет по-старому! Сразу восстановилось бы спокойствие и моя популярность возросла бы выше, чем она теперь. Очень заманчивый призрак, но не для меня!

Я предпочитаю принести это в жертву теперешнему невеселому положению вещей, потому что считаю, что иначе я поступить не могу.

Прости меня и мою откровенность, милая дорогая Мама́, я чувствую, что эти строки не принесут тебе радости и успокоения, которых ты, может быть, ожидала. Я писал их, думая все время о горячо любимом Папа́ и о тебе.

Пожалуйста, не сердись на меня, а только пожалей и предоставь невидимой руке Господа направлять мой тяжелый земной путь! Да благословит Он меня и да пошлет успокоение и утешение твоему чудному и самому доброму в мире сердцу. Всей душой любящий тебя и преданный до последнего дыхания жизни твой старый Ники».

Как видно из ответа царя, влияние Марии Федоровны на него в это время имело уже свои пределы.

Как явствует из документов архива Марии Федоровны, в 1903 году она обращалась к министру внутренних дел Плеве с просьбой взять под свой контроль дело арестованных по распоряжению Бобрикова финских граждан — председателя Перносской общинной управы Мейнандера и коллежского асессора Сегерстроля, обвиненных «в противоправительственной деятельности» и доставленных в Петербург для водворения затем «под полицейский надзор в Новгородскую губернию».

Позже Мария Федоровна жаловалась князю Святополк-Мирскому, что ее сын не может критически подойти к выбору своих советников: «Эти свиньи вынуждают сына делать Бог знает что и говорят, что муж мой желал этого».

Видя тщетность своих попыток повлиять на Николая II в так называемом финляндском вопросе, Мария Федоровна выражала свое недовольство царским министрам. Так, в дневнике А. Н. Куропаткина от 26 декабря 1902 года читаем: «Сегодня был в Гатчине. Государыня императрица Мария Федоровна более 40 минут вела со мною разговор о финляндских делах. Горячилась и волновалась. Раза два выступали на глазах ее слезы… Оправдывался, сколько мог, но, кажется, прежнего расположения все еще возвратить не мог».

По свидетельству того же Куропаткина, Николай II жаловался ему на постоянное вмешательство Марии Федоровны, защищавшей финляндцев. Ежегодные визиты Николая II в Копенгаген, к деду Кристиану IX, становились реже. Одной из причин были разногласия, касающиеся финляндского вопроса.

30 июля 1904 года родился цесаревич Алексей, которого так долго ждали. Радостный отец записал в дневнике: «Незабвенный великий день для нас, в который так явно посетила нас милость Божья. У Аликс родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем… Утром побывал как всегда у Мама́, затем принял доклад Коковцова и раненного при Вафангоу арт[иллерийского] офицера Клепикова… Дорогая Аликс чувствовала себя очень хорошо. Мама́ приехала в 2 часа и долго просидела со мною до первого свидания с новым внуком…»

Цесаревича крестили в Петергофском соборе Петра и Павла в присутствии многочисленной родни. «Кристиан (племянник Марии Федоровны, позже король Кристиан X. — Ю. К.) рассказал тебе о крещении и обо всем, свидетелем чего он был в эти дни, — писала Мария Федоровна своему отцу королю Кристиану IX, — о том, как счастливы мой дорогой Ники и Аликс рождению долгожданного сына. Это неслыханная радость и восторг, первое светлое пятно в долгом печальном времени, и мы все от всего сердца благодарим нашего Господа за это. Маленький такой прекрасный сильный ребенок, громадный и никогда не плачет».

Однако уже в конце сентября произошло неприятное событие, взволновавшее царя и царицу. У маленького Алексея неожиданно началось кровотечение. Николай II в письме матери с тревогой сообщал: «Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера, из пуповины! Пришлось выписать Коровина и хирурга Федорова: около 7 часов наложили повязку. Маленький был удивительно спокоен и весел! Как тяжело переживать такие минуты беспокойства».

Шли месяцы, синяки и шишки, возникавшие у малыша в местах ушибов и быстро превращавшиеся в синеватые опухоли, подтвердили догадку врачей. Цесаревич был болен неизлечимой болезнью — гемофилией.

В один из дней маленький Алексей слег. Великая княгиня Ольга Александровна вспоминала: «Бедный малыш лежал в страшных мучениях, с темными кругами под глазами, весь скрюченный, со страшно распухшей ножкой. Доктора просто ничем не могли помочь. Они выглядели более напуганными, чем любой из нас, и все время перешептывались. Врачи не знали, что делать, проходил час за часом, и они потеряли всякую надежду. Время было позднее, и меня уговорили пойти к себе. Затем Аликс послала в Петербург за Распутиным. Он прибыл во дворец около полуночи или даже позднее… Рано утром Аликс позвала меня в комнату Алексея. Я просто не поверила своим глазам. Малыш был не просто жив, он был здоров. Он сидел в кроватке, лихорадка прошла, опухоли на ноге не было и в помине… Позднее я узнала от Аликс, что Распутин даже не дотронулся до ребенка, он просто стоял в ногах постели и просто молился».

Великая княгиня Ольга Александровна вспоминала и другие сцены, когда влияние «старца» на царских детей было беспредельным. Однажды вечером княгиню позвали в детскую. Там она увидела, как Распутин ведет задушевную беседу с детьми. «Я почувствовала, — вспоминала великая княгиня, — что от него исходит теплота и мягкость. Видно было, что детям он нравится, и сейчас помню, как они смеялись, когда маленький Алексей решил, что он зайчик, и запрыгал по комнате. И вдруг, совсем неожиданно, Распутин схватил малыша за руку и повел его в спальню. Мы втроем последовали за ними. Там была такая тишина, словно мы очутились в церкви. В спальне Алексея не была зажжена ни одна лампа, свет шел лишь от свечей, горевших перед прекрасными иконами. Ребенок стоял очень тихо рядом с этим гигантом, голова которого была склонена. Я поняла, что он молится. Это производило очень сильное впечатление. Я также поняла, что мой маленький племянник молится вместе с ним. Я просто не могу этого описать, но тогда я почувствовала, что верю в искренность этого человека».

Царская чета пыталась скрыть страшную новость о неизлечимой болезни наследника, и первое время даже Мария Федоровна была в полном неведении. Все хранилось в секрете, как государственная тайна.

Глава шестая

«ЗЛОЙ ДУХ ВИТАЕТ НАД РОССИЕЙ…»

1905–1906 ГОДЫ

Рост террористических выступлений

Необратимые процессы в экономике и политике шли в эти годы и в России. При Николае II происходило бурное экономическое развитие страны, ее индустриальная модернизация. Возглавлял реформы, как и во времена Александра III, С. Ю. Витте, бывший в 1892 году главой Министерства путей сообщения, в 1892–1902 годах — министром финансов, в 1903–1905 годах — главой Кабинета министров и в 1905–1906-м — первым председателем Совета министров. «Я имел за собой доверие его величества, — писал в своих воспоминаниях С. Ю. Витге, — и, благодаря его твердости и поддержке, мне удалось совершить эту величайшую реформу (введение золотого рубля. — Ю. К.). Это одна из реформ, которые, несомненно, будут служить украшением царствования императора Николая II».

В годы царствования Николая II были укреплены государственные финансы, в 1894 году введена казенная винная монополия, осуществлено строительство Транссибирской железнодорожной магистрали. В 1894 и 1904 годах — заключены договоры с Германией, открыто множество технических и профессиональных училищ. Страна бурно развивалась, о чем свидетельствуют следующие цифры: из 1292 русских акционерных компаний, действовавших в России в 1903 году, 794 были основаны в 1892–1902 годах. В это же время в России была учреждена 241 иностранная компания. В экономику России было инвестировано из-за границы более миллиарда рублей. На повестке дня стояло решение главного вопроса землевладения и землепользования. В 1902–1905 годах было создано и работало Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности. В 1903 году был принят закон об отмене круговой поруки и облегчен паспортный режим для крестьян.

В 1903 году состоялось знаменательное событие в жизни православной России — торжественная канонизация святого Серафима Саровского. Вся царская семья: императрица Мария Федоровна, императрица Александра Федоровна, император Николай II, его сестра великая княжна Ольга Александровна, великая княгиня Елизавета Федоровна с мужем — великим князем Сергеем Александровичем и другие члены царской семьи отправились в Саров, расположенный на границе Нижегородской области и Мордовии, где был возведен Свято-Серафимовский храм.

Белые каменные здания обители возвышались на берегу реки Саровки. За много верст видны золоченые купола и колокольни. Великая княжна Ольга Александровна в своих воспоминаниях рассказывала: «…Поездка в Саров была утомительной, главным образом из-за жары. Выйдя из поезда, мы должны были ехать целый день в карете по пыльным извилистым дорогам, которые вели к берегам Саровки… Все мы изнемогали к концу дня, но никому и в голову не приходило, чтобы сетовать на усталость. Да мы ее, пожалуй, и не чувствовали… мы были полны религиозного рвения и надежд. Ехали мы на тройках: Ники и Аликс впереди, Мама́ и я за ними, а дядя Сергей, которого убили два года спустя, и тетя Элла — за нами следом. В самом конце ехали кузены со своими женами. И все время, пока мы ехали, мы обгоняли тысячи паломников, направляющихся к обители».

В маленький Саров, расположенный в стороне от железных дорог, собралось до 250 тысяч паломников. В каждой деревне по пути следования поездка прерывалась, так как царя торжественно встречал священник, благословлявший его.

Каждый раз царь выходил из кареты и общался с народом. По словам великой княгини Ольги Александровны, «он стоял, окруженный толпой паломников и другого люда, и каждый старался приблизиться к нему, чтобы поцеловать ему руку, рукава одежды, плечи. Это было так трогательно, что у меня нет силы описать эту картину. Как всегда мы ехали под охраной лейб-казаков, но им не от кого было нас охранять. Для всего этого люда Ники был Царь-батюшка».

В Сарове августейших богомольцев отвели в покои настоятеля. А наутро государь, великий князь Сергей Александрович и его двоюродные братья понесли мощи преподобного Серафима, извлеченные из скромной могилы на кладбище обители, в собор с Золотым куполом, специально построенный как «вместилище мощей святого». Утром 17 июля в Сэров прибыл величественный крестный ход инокинь из Дивеева и других монастырей Нижегородской губернии. Николай II и вся царская семья были торжественно приняты паломниками.

Царская семья глубоко проникла в существо русской святости. После кончины в 1909 году отца Иоанна Кронштадтского Николай II, понимая значение этого праведника для потомков, установил день его ежегодного молитвенного поминовения. Царь одним из первых пророчески предсказал канонизацию в 1913 году патриарха-мученика Гермогена, «пример коего, — по словам Николая II, — засветит в настоящие и будущие времена». Императрица Мария Федоровна, глубоко православная по своей натуре, также свято чтила великих русских святых и великих представителей Русской церкви.

Рост материального благосостояния способствовал невиданному расцвету и многообразию культурной жизни России. В результате частичной отмены цензуры появились сотни новых газет и журналов. Недаром период от начала века до Первой мировой войны называют в России Серебряным веком (после золотого века, охватывавшего большую часть XIX столетия от Пушкина до Толстого и Чехова). Развиваются новые направления в театре, литературе и музыке. Россия открывается западным новаторским влияниям, появляется собственный авангард.

Русско-японская война

Серьезный удар по царизму нанесла Русско-японская война 1904–1905 годов. В январе 1904 года Япония без объявления войны внезапно напала на русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура.

Императрица Мария Федоровна тяжело переживала потери русской армии в начавшейся войне, гибель и страдания тысяч солдат и офицеров. В своем письме сестре Александре в Англию 28 февраля (13 марта) 1904 года она писала:

«…Ты лучше других можешь понять, в какой степени отчаяние, страх и беспокойство за наших дорогих моряков и солдат охватили меня, когда началась жестокая война с этими омерзительными желтыми, которые самым гнусным образом атаковали наши корабли без всякого объявления войны, словно они не люди, а мерзкие исчадия ада, лукавые и коварные. А ведь они вообразили, будто представляют цивилизованную нацию, но теперь своим поведением показали, что никакого представления о цивилизованных методах не имеют, гнусные канальи. Я нахожу, что вся Европа должна выступить заодно против этих язычников и уничтожить всю желтую расу! У нас до последнего надеялись, что войны удастся избежать, мы настолько добродушны и глупы, что верили словам этих варваров-азиатов, да разве они могут понять, что мы хотели мира и действительно делали все для его сохранения, не подозревая, что это дьявольское отродье тайно, исподтишка работало на войну и полностью подготовилось к ней, а мы, разумеется, нет. Но раз уж Господь дозволил такое, нам придется смириться с этой ужасной бойней и молить Его о том, чтобы он направил нас, благословил наше оружие и помог нам раздавить этих маленьких, но умных бесов, ибо бесы они и есть и ничто иное. Слава Богу, все другие державы заявили о своем нейтралитете, только вот американцам доверять нельзя».

С начала войны императрица активно занимается делами Российского Красного Креста. На Дальний Восток были отправлены 143 учреждения РОКК, около шести миллионов человек получили помощь, около 87 тысяч раненых и больных были перевезены двадцатью двумя санитарными поездами.

В период войны впервые в истории были созданы бактериологические и специализированные дезинфекционные лечебные учреждения, а также учреждения, оказывающие больным психологическую помощь.

В результате сотрудничества с Японским Красным Крестом было открыто Центральное справочное бюро по вопросу военнопленных. Оно снабжало информацией родственников попавших в плен.

Благодаря авторитету Марии Федоровны Красный Крест постоянно получал поддержку благотворителей и филантропов. Так, граф А. В. Орлов-Давыдов передал императрице 100 тысяч рублей. На проценты с этих денег позже выплачивались пособия «на воспитание сирот павших на войне воинов».

Первый год войны закончился неудачно: падение Порт-Артура, поражение на полях Маньчжурии.

К лету 1905 года ситуация начала меняться. Армия на театре военных действий насчитывала уже около трехсот тысяч человек.

Урожай 1904 года был обильным, продолжался рост промышленного производства, золотой запас Госбанка увеличился за год на 150 миллионов рублей.

Однако русские либералы рассматривали данную ситуацию с другой, «своей» стороны. Журнал «Освобождение», выходивший нелегально за границей под редакцией Петра Струве, писал: «Если русские войска одержат победу над японцами, что в конце концов совсем уж не так невозможно, как кажется на первый взгляд, то свобода будет преспокойно задушена под крики „ура“ и колокольный звон торжествующей империи».

Революционные партии, поддержанные левой интеллигенцией, проводили усиленную агитацию в армии и по всей стране. «Всякая ваша победа грозит России бедствием укрепления порядка, всякое поражение приближает час избавления», — говорилось в воззвании партии эсеров (социал-революционеров).

9 января 1905 года

Социальные противоречия в стране нарастали. Требования политических перемен и реформирования системы звучали со страниц газет, трибун и на манифестациях. Традиционные монархисты вели жесткую дискуссию с представителями консервативных и либеральных партий. Как заявлял позже в эмиграции В. А. Маклаков, «со стороны либерализма соглашение в Париже (на состоявшемся в 1904 году съезде оппозиционных партий) было союзом с грозящей ему самому революцией. Спасти Россию от революции могло только примирение исторической власти с либерализмом, то есть искреннее превращение самодержавия в конституционную монархию».

Как соединить представительство и самодержавие? Этот вопрос задавала себе и вдовствующая императрица. «Мария Федоровна, — писала Е. А. Святополк-Мирская, — час беседовала с П. (П. Святополк-Мирский. — Ю. К.), очень встревожена указом, т. е. пунктом о выборных, все остальное ей нравится. П. говорит, что она не особенно понимает, в чем дело, видит, что плохо, и боится новшеств, говорит, что нужно заставить молчать ces messieur (этих господ)».

7–9 ноября 1904 года в Петербурге прошел съезд земских деятелей, на котором обсуждались вопросы: созыв народного представительства, проведение политической амнистии, прекращение административного произвола и отмена положения об усиленной охране, гарантирование неприкосновенности личности, утверждение веротерпимости. Съезд был проведен в качестве частного совещания, так как добиться у Николая II легализации съезда Мирскому не удалось, и требования к царю носили довольно резкий характер. Мария Федоровна, которая поддерживала Мирского, заявляла ему в дни работы съезда: «Это ужасно, они дают советы, когда никто их об этом не просит».

В 1904 году в Царском Селе были проведены совещания высших должностных лиц империи. В указе Сенату, опубликованном после совещания, говорилось о расширении местного самоуправления, о необходимости установления веротерпимости, о пересмотре положений о печати. Отсутствовал пункт о выборных представителях. «Не для меня, конечно, не для меня — для России, — сказал Николай II в эти дни князю П. Н. Трубецкому — московскому предводителю дворянства, — я признал, что конституция привела бы сейчас страну в такое положение, как Австрию. При малой культурности народа, при наших окраинах, еврейском вопросе и т. д. одно самодержавие может спасти Россию. Причем мужик конституцию не поймет, а поймет только одно, что царю связали руки, тогда — я вас поздравляю, господа!»

Январь 1905 года был трудным и неспокойным. По Петербургу ползли слухи о готовящихся покушениях на царя, царицу-мать и царицу. В беседе с Е. А. Святополк-Мирской Мария Федоровна жаловалась, «что ее не пускают в Петербург, потому что как будто бы ее хотят убить…». «Она сказала, — писала Святополк-Мирская, — что она вообще не боится, а что даже если бы и случилось, „maintenant je naurai même pas regrette“ (теперь я даже не пожалела бы)».

Слухами наполнялись петербургские салоны, где постоянно обсуждали положение дел в царской семье, отношения царя и матери и отношения двух цариц. Из дневника А. В. Богданович от 6 января 1905 года:

«Сегодня во втором часу был телефон от Зилотти с сенсационной новостью, что во время Иордани, в ту минуту, когда митрополит погружал крест в воду, раздался обычный пушечный салют, и оказалось, что одна из пушек, которые стреляли, была заряжена картечью. Одна пуля ранила городового, затем были разбиты два стекла в окнах Зимнего дворца. Царь в это время находился в павильоне, где совершалось богослужение, царицы сидели у окна во дворце. Царь немного растерялся, а царицы не поняли, в чем дело.

Говорят, что в эти дни в Петербурге шел слух, что 6-го будет покушение на царя, а если оно не удастся, то будет 12 января. Говорят, что из Швейцарии уехали сюда анархисты с целью убить царя. Оказывается, что выстрел был из пушки конной артиллерии…

Вчера нам говорили, что по городу идет слух, что три бомбы готовы — для царицы-матери, вел. кн. Сергея и вел. кн. Алексея. Другая версия, что царица-мать и вел. кн. Владимир против царя, хотят его устранить».

В январе 1905 года благодаря активной пропагандистской деятельности революционных партий в Петербурге началась подготовка к всеобщей забастовке. Петиция к царю наряду с экономическими требованиями содержала и политические, затрагивающие основы государственного устройства, — созыв «народного представительства», полная политическая свобода, «передача земли народу».

Когда 9 января 1905 года толпа под руководством провокатора Гапона двигалась к Зимнему дворцу, из нее стали раздаваться выстрелы по солдатам. Войска открыли ответный огонь. Царь в это время находился в Царском Селе. Погибли 96 и были ранены 334 человека.

«Бедные рабочие, которых ввели в заблуждение, тяжело пострадали, а организаторы беспорядков, как всегда, спрятались за их спины. Не верь всем тем ужасам, о которых пишут в иностранных газетах, — писала императрица Александра Федоровна сестре Виктории в январе 1905 года. — От их рассказов волосы встают дыбом, но все это бесстыдная ложь. Да, войскам, к сожалению, пришлось стрелять. Толпе неоднократно было велено разойтись и сказано, что Ники нет в столице (поскольку зимой мы живем в Царском Селе) и что войска будут вынуждены стрелять, но толпа не захотела повиноваться, и пролилась кровь. Всего было убито 92 человека, 200–300 человек ранено. Это ужасно, но иначе толпа выросла бы до гигантских размеров и погибла бы тысяча. Цифры погибших раздуваются, распространяясь по стране. В петиции содержались всего два требования самих рабочих, остальное же просто ужасно: отделение церкви от государства и т. д. и т. п. Если была бы спокойно направлена небольшая депутация, изложившая требования рабочих на улучшение их жизни, все было бы иначе. Узнав о содержании петиции, многие рабочие пришли в ужас и обратились с просьбой позволить им работать над защитой войск. Петербург — порочный город, в нем нет ничего русского. Русский народ искренне предан своему монарху, а революционеры, прикрываясь его именем, настраивают его против помещиков и т. д., не знаю, каким образом. Как бы мне хотелось быть мудрее и оказаться полезной своему супругу. Я люблю мою новую родину. Она так молода, сильна, в ней столько хорошего, только люди неуравновешенны и похожи на больших детей. Бедный Ники, как же трудно ему приходится…»

9 января 1905 года Николай II записал в дневнике: «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!.. Мама́ приехала к нам из города прямо к обедне… Мама́ осталась у нас на ночь…»

Убийство великого князя Сергея Александровича

4 февраля 1905 года жертвой террористического покушения стал великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, муж великой княгини Елизаветы Федоровны. Убийцей был эсер С. П. Калягин.

Сергей Александрович был первым членом Дома Романовых, погибшим в XX веке. Вся жизнь великого князя была посвящена служению Отечеству. Он был участником Русско-турецкой освободительной войны 1877–1878 годов и был награжден за проявленное мужество орденом Святого Георгия IV степени. Будучи глубоко религиозным человеком, Сергей Александрович уделял большое внимание развитию духовного просвещения и сохранению русских православных святынь. При нем были реставрированы московские храмы: Архангельский собор в Кремле, храм Василия Блаженного, церковь Рождества в Путинках и многие другие. На посту генерал-губернатора Сергей Александрович внес большой вклад в экономическое и культурное развитие Москвы.

Всесторонними были познания и интересы великого князя. Он состоял почетным членом Императорской академии наук, ведущих высших духовных и светских учебных заведений Российской империи, председателем и покровителем многих культурных и благотворительных заведений. Сергей Александрович был также председателем управления Исторического музея, почетным членом Московского археологического общества, возглавлял Комитет по устройству Музея изящных искусств имени императора Александра III, принимал активное участие в восстановлении древних археологических памятников. Благодаря его усилиям было создано Православное Палестинское общество. Значительные суммы, пожертвованные князем на раскопки в Святой земле, позволили уточнить расположение многих мест, связанных с земной жизнью Спасителя.

Великого князя Сергея Александровича высоко ценили русская элита, художники, музыканты, историки, писатели, ученые, церковные деятели. Сергей Александрович, как и его брат Павел Александрович, был хорошо знаком с Ф. М. Достоевским.

Моральные качества царских сыновей высоко оценивали современники. Архимандрит Антонин после знакомства с великими князьями писал В. Н. Хитрово: «Независимо от своего царского рода и положения, это наилучшие люди, каких я только видел на свете. Да пребудет с ними и в них вовек неотступно благодать Божья! Меня они очаровали своей чистотой, искренностью, приветливостью и глубоким благочестием в духе Православной церкви…»

Великий князь Сергей Александрович был убежденным сторонником незыблемости тысячелетнего государственного строя России, что не мешало ему оставаться человеком широких и современных взглядов. Он был противником Русско-японской войны 1904–1905 годов, в области социальной политики защищал истинные интересы нуждающихся и покровительствовал рабочим организациям. Вместе с тем Сергей Александрович был непримирим к бунтовщикам и революционерам, ко всем тем, кто хотел разрушить Россию, и был активным сторонником применения жестких мер в борьбе с террористами.

4 февраля 1905 года в 2 часа 50 минут пополудни, когда Сергей Александрович в карете без охраны выехал из Малого Николаевского дворца в Кремле, неожиданно прогремел взрыв. Он был такой силы, что в здании Судебных установлений и в здании Арсенала вылетели окна. Князь был буквально разорван на куски. Елизавета Федоровна, приехавшая на место покушения, собирала останки мужа по частям.

Официальный источник того времени так описывает момент убийства князя:

«4 февраля 1905 г. в Москве, в то время, когда великий князь Сергей Александрович проезжал в карете из Никольского дворца на Тверскую, на Сенатской площади, в расстоянии 65 метров от Никольских ворот, неизвестный злоумышленник бросил в карету Его Высочества бомбу. Взрывом, происшедшим от разорвавшейся бомбы, Великий Князь был убит на месте, а сидевшему на козлах кучеру Андрею Рудинкину были причинены многочисленные тяжкие телесные повреждения. Тело Великого Князя оказалось обезображенным, причем голова, шея, верхняя часть груди с левым плечом и рукой были оторваны и совершенно разрушены, левая нога переломлена, с раздроблением бедра, от которого отделилась нижняя его часть, голень и стопа. Силой произведенного злоумышленником взрыва кузов кареты, в которой следовал Великий Князь, был расщеплен на мелкие куски…»

Гроб с останками князя был выставлен для прощания в Алексеевской церкви Кафедрального Чудова монастыря. Длинной вереницей шли москвичи в Кремль, чтобы проститься с великим князем. Многие простаивали по пять-шесть часов. Вне очереди допускались гимназисты, солдаты и офицеры. Было огромное число депутаций от различных учреждений и обществ. Все это свидетельствовало о большом уважении и любви, которыми пользовался великий князь в широких кругах общественности России.

Злодеяние на Сенатской площади Кремля вызвало возмущение по всей России. Друг Л. Н. Толстого врач Д. Маковицкий вспоминал, что Лев Николаевич, знавший и ценивший великого князя, был потрясен происшедшим.«…Видно было, что он прямо физически страдал. Был ужасно расстроенным, глаза у него блестели в лихорадке и глубоко ввалились».

По проекту известного художника Виктора Михайловича Васнецова на месте взрыва был установлен большой крест в древнерусском стиле с евангельской надписью: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят».

Протоиерей Иоанн Восторгов сказал: «Выстрел за выстрелом, взрыв за взрывом, кровь за кровью и убийство за убийством на Русской Земле… Не в честном бою, не пред лицом открытого ополчившегося врага, а от злодея, из-за угла поджидавшего жертву, от фанатика, исповедующего убийство во имя жизни и насилия во имя свободы, пал царский Сродник и Слуга. Люди русские! Одумаемся! Знамения Господни зовут нас к этому. Государство в опасности, люди гибнут на войне и внутри страны, презренное и гнусное убийство вышло из темных углов и нагло показывается на улицах, а сыны народа, почитаемые его мыслящею частью, как будто ничего не случилось, твердят и твердят о своих мечтательных и заморских идеалах, своими писаниями плодят и плодят недовольство в стране вместо успокоения, несут разделения, раздоры вместо мира и согласия…»

Погребение великого князя состоялось 10 февраля в храме Святого апостола Андрея Первозванного в Чудовом монастыре, а 4 июля 1906 года он был погребен в склепе храма усыпальницы в честь преподобного Сергия Радонежского. Великая княгиня Елизавета Федоровна писала: «Великим утешением в моем тяжелом горе служит сознание, что почивший великий князь находится в обители святителя Алексия, память которого он так чтил, и в стенах Москвы, которую он глубоко любил, и в святом Кремле, в котором он мученически погиб».

И. П. Каляева судили в особом присутствии Сената 5 апреля 1905 года. 10 мая он был повешен в Шлиссельбургской крепости.

Революция, пришедшая в Россию, не пощадила и могилы ее верных сыновей. В 1918 году во время первомайских праздников, на которых присутствовал и В. И. Ленин, крест на могиле Сергея Александровича был сломан, а в 1929 году был взорван и Чудов монастырь, великолепный памятник русского зодчества.

В 1986 году в Кремле при проведении ремонтных работ был обнаружен сохранившийся склеп с останками великого князя. На государственном уровне было принято решение перенести останки в возрожденный в Москве Новоспасский монастырь — родовую усыпальницу бояр Романовых.

В 1998 году в Новоспасском монастыре был воссоздан и установлен крест-памятник на могиле великого князя Сергея Александровича.

«Мы находимся в полной революции и при полной дезорганизации всего управления…»

18 февраля 1905 года был опубликован царский манифест, в котором говорилось о намерениях царя создать законосовещательную Государственную думу.

О необходимости созыва народных представителей писали царю и Марии Федоровне многие граждане Российской империи. Архивы императрицы сохранили эти письма-обращения. В качестве примера можно привести следующие: «Записка неизвестного автора о необходимости реформ как мере успокоения общественного движения» от 1905 года, «Политическое обозрение неизвестного автора» от 2 апреля 1904 года — 22 декабря 1905 года и, наконец, письма от мая 1905 года на имя императрицы некоего Анатолия Клопова — чиновника Министерства финансов, агронома, экономиста и общественного деятеля, которому еще в бытность Александра III было дано право обращаться к царю с откровенными докладами о настроениях в стране. «Как жалко, — писал Клопов императрице Марии Федоровне, — что наша Царская фамилия так отдалена от народа и его жизни такой крепкой, непроницаемой стеной! Я глубоко уверен, что Вы, Ваше Величество, как добрая, любящая Россию и русский народ, присутствуя среди нас, пережили бы глубокое чувство симпатии и расположения к нашему многострадальному народу, который своим терпением, трудом и доброкачественностью натуры создал Великую Россию! Между тем, не сердитесь на меня, Государыня, если скажу прямо и откровенно свое мнение, все мы, просвещенные люди, начиная с Государя, Императорской фамилии, грешники перед той темной, бедной, забитой массой, которую мы называем русским крестьянством. Вот почему сделанное Вами добро и оказание внимания деревенскому люду как Царицею представляет собой почин к тому общению, о котором мечтают многие и многие, вся благомыслящая и честная часть русского общества и народа. К счастью России, и с высоты престола раздался, наконец, голос об этом общении, что выразилось, между прочим, в будущем созыве народных представителей».

В мае 1905 года съезд земских и городских деятелей в резолюции, принятой подавляющим большинством голосов, призвал к конституционным преобразованиям в стране. 6 июня 1905 года представители съезда прибыли к императору в Петергоф. После выступления князя С. Н. Трубецкого — главы делегации — Николай II сказал: «Я скорбел и скорблю о тех бедствиях, которые принесла России война (Русско-японская война 1904–1905 годов. — Ю. К.) и которые необходимо еще предвидеть, о всех наших внутренних неурядицах. Отбросьте сомнения: моя воля — воля царская — созыв выборных от народа — непреклонна. Пусть установится, как было встарь, единение между царем и всею Русью, общение между мною и земскими людьми, которое ляжет в основу порядка, отвечающего самобытным русским началам. Я надеюсь, вы будете содействовать мне в этой работе». 26 августа был издан царский манифест о создании законосовещательного органа на выборной основе. Одним из главных пунктов были четырехстепенные выборы для крестьян, двустепенные — для землевладельцев и горожан, имевших имущественный ценз. Женщины, учащиеся, рабочие и военнослужащие в выборах не участвовали.

Осенью 1905 года Мария Федоровна уезжает в Данию навестить своего отца, который в это время часто болел (ему шел восемьдесят восьмой год), и повидаться со своей сестрой английской королевой Александрой. 2 сентября она писала сыну из Дании: «Хотя мне было очень грустно с вами расставаться, ты понимаешь, как я счастлива снова быть здесь у доброго Papa, в этом старом доме с тетей Аликс и со всеми, особенно после всего того тяжелого и ужасного времени, кот[орое] мы пережили! И которое давило нас, как ужасный кошмар. Слава Богу, теперь можно немножко отдохнуть, и я чувствую себя хорошо и свободно…»

Мария Федоровна постоянно получала в Дании сообщения, что ситуация в России накаляется. Шумела консервативная и либеральная печать, активно выступали сторонники сохранения самодержавного строя. Начальник Канцелярии министра императорского двора генерал-лейтенант А. А. Мосолов писал в те дни: «Все признавали необходимость реформ, но почти никто не отдавал себе отчета в том, в чем они должны выразиться. Одни высказывались за введение либеральной конституции, другие — за создание совещательного органа, третьи — за диктатуру по назначению, а четвертые считали, что порядок и умиротворение должны быть водворены Государем диктаторскими приемами». 6 августа 1905 года царь издал манифест о создании законосовещательного органа на выборной основе. Этот проект получил название «Булыгинской думы» по имени министра внутренних дел А. Г. Булыгина. Дума должна была собраться не позднее середины января 1906 года.

События в стране нарастали как снежный ком. В сентябре-октябре 1905 года всеобщая политическая стачка охватила почти всю Россию. Требования носили политический характер. Быстро росло число преступлений, грабежей и насилия.

Российские архивы сохранили письма, которыми в эти тревожные дни обменивались Николай II и Мария Федоровна. В письмах царя и его матери их мысли и чувства, глубокие душевные переживания, раздумья над судьбами России, ее народа, династии. Николай II доверял матери то, чего не мог доверить никому из своего окружения.

16 октября императрица-мать, обеспокоенная тем, что происходило в России, писала сыну из Дании: «Какие ужасные вещи случились у нас! Просто не верится. Мне так тяжело не быть с вами. Я страшно мучаюсь и беспокоюсь сидеть здесь, читать газеты и ничего не знать, что делается. Мой бедный Ники, дай Бог тебе силы и мудрость в это страшно трудное время, чтобы найти необходимые меры, чтобы побороть это зло. Сердце все время ноет, думая о тебе и о бедной России, которая находится в руках злого духа. Теперь, наверно, единственный человек, который может тебе помочь и принести пользу, это Витте, так как теперь он, наверное, благожелательно настроен — это гениальный человек с ясной головой».

13 октября Николай II назначил Витте председателем Совета министров. Последний убеждал царя в необходимости применения тактических средств в борьбе с оппозицией — дать политический манифест о намерениях, а затем урегулировать все вопросы. 17 октября 1905 года Николай подписал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в котором содержались обещания дать народу гражданские свободы.

В письме к матери, датированном 19 октября, царь подробно описывает события и дает им соответствующую оценку:

«Моя милая, дорогая Мама́, мне кажется, что я тебе написал последний раз год тому назад, столько мы пережили тяжелых и небывалых впечатлений. Ты, конечно, помнишь январские дни, которые мы провели вместе в Царском. Они были неприятны, не правда ли? Но они ничто в сравнении с теперешними днями!..

Вчера был ровно месяц, что мы вернулись из Транзунда. Первые две недели было сравнительно спокойно. В Москве были разные съезды… там подготовили все для забастовок железных дорог, которые и начались вокруг Москвы и затем сразу охватили всю Россию.

Петербург и Москва оказались отрезанными от внутренних губерний. Сегодня неделя, что Балтийская дорога не действует. Единственное сообщение с городом морем… После железных дорог стачка перешла на фабрики и заводы, а потом даже в городские учреждения и в департаменты железных дорог министерства путей сообщения. Подумай, какой стыд… А в университетах происходило Бог знает что! С улицы приходил всякий люд, говорилась там всякая мерзость, и все это терпелось! Советы политехникумов и университетов, получившие автономию, не знали и не умели ею воспользоваться. Они даже не могли запереть входы от дерзкой толпы и, конечно, жаловались на полицию, что она им не помогает.

Тошно стало читать агентские телеграммы, только и были сведения о забастовках в учебных заведениях, аптеках и пр., об убийствах городовых, казаков и солдат, о разных беспорядках, волнениях и возмущениях. А господа министры, как мокрые курицы, собирались и рассуждали о том, как сделать объединение всех министров, вместо того, чтобы действовать решительно.

Когда на „митингах“ (новое сегодня слово) было открыто решено начать вооруженное восстание и я об этом узнал, тотчас же Трепову были подчинены все войска Петербургского] гарнизона, я ему предложил разделить город на участки с отдельным начальником на каждом участке. В случае нападения на войска было предписано действовать немедленно оружием… Это остановило движение или революцию, потому что Трепов предупредил жителей объявлениями, что всякий беспорядок будет беспощадно подавлен, и, конечно, все поверили этому.

Наступили грозные тихие дни, именно такие, потому что на улицах был полный порядок, а каждый знал, что готовится что-то — войска ждали сигнала, а те не начинали. Чувство было, как бывает летом перед сильной грозой! Нервы у всех были натянуты до невозможности, и, конечно, такое положение не могло продолжаться долго. В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно, наши разговоры начинались утром и кончались вечером при темноте. Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться раздавить крамолу. Затем была бы передышка, и снова пришлось бы через несколько месяцев действовать силой: но это стоило бы потоков крови и в конце концов привело бы к теперешнему положению, т. е. авторитет власти был бы показан, но результат оставался бы тот же самый и реформы вперед не могли осуществляться бы.

Другой путь — предоставление гражданских прав населению — свободы слова, печати, собрания и союзов и неприкосновенности личности, кроме того, обязательство проводить всякий законопроект через Государственную думу — это, в сущности, и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот пункт, говоря, что хотя он и рискованный, тем не менее единственный в настоящий момент. Почти все, к кому я ни обращался с вопросом, отвечали мне так же, как Витте, и находили, что другого выхода, кроме этого, нет. Он прямо объявил, что если я хочу его назначить председателем Совета министров, то надо согласиться с его программой и не мешать ему действовать. Манифест был составлен им и Алексеем Оболенским, мы обсуждали его два дня и, наконец, помолившись, я его подписал. Милая моя мама, сколько я перемучился до этого, ты себе представить не можешь! Я не мог телеграммою объяснить тебе все обстоятельства, приведшие меня к этому страшному решению, которое, тем не менее, я принял совершенно сознательно. Со всей России только об этом и кричали, и писали, и просили. Вокруг меня от многих, очень многих, я слышал то же самое, ни на кого я не мог опереться, кроме честного Трепова, — исхода другого не оставалось, как перекреститься и дать то, что все просят. Единственное утешение — это надежда, что такова воля Божия, что это тяжелое решение выведет дорогую Россию из того невыносимого хаотического состояния, в каком она находится почти год.

Хотя теперь я получаю массу самых трогательных заявлений благодарности и чувств, положение все еще очень серьезное. Люди сделались совсем сумасшедшими, многие от радости, другие от недовольства. Власти на местах тоже не знают, как им применять новые правила — ничего еще не выработано, все на честном слове. Витте на другой день увидел, какую задачу он взял на себя. Многие, к кому он обращался занять то или другое место, теперь отказываются.

Старик Победоносцев ушел, на его место будет назначен Алексей Оболенский. Глазов тоже удалился, а преемника ему еще нет. Все министры уйдут, и надо будет их заменить другими, но это дело Витте. При этом необходимо поддержать порядок в городах, где происходят двоякого рода демонстрации — сочувственные и враждебные, и между ними происходят кровавые столкновения. Мы находимся в полной революции при дезорганизации всего управления страною, в этом главная опасность. Но милосердный Бог наш поможет, я чувствую в себе его поддержку и какую-то силу, которая меня подбадривает и не дает пасть духом. Уверяю тебя, что мы прожили здесь года, а не дни, столько было мучений, сомнений, борьбы… От всей души благодарю тебя, дорогая Мама́. Я знаю, что ты молишься о твоем бедном Ники. Христос с тобою! Господи, спаси и успокой Россию.

Всем сердцем твой Ники».

Ответ матери не заставил себя ждать. В письме от 1 ноября она писала сыну:

«Ты не можешь себе представить, как твое письмо меня обрадовало, зная, как тебе трудно в это время писать, но я так много страдала и измучилась, что я чувствую, что я постарела за это короткое время по крайней мере на 10 лет. Слава Богу, что последние дни все-таки немного спокойнее стало в Петербурге и что тебе немножко легче стало на душе, мой бедный Ники. Это же ужас, через какие страдания ты прошел, в особенности не знать, на что решиться, — все это чувствовало мое сердце, и я страдала за тебя. Я понимала, что ты не можешь мне телеграфировать, но тоска для меня здесь без вестей была просто убийственной. От Извольского (посланник России в Дании. — Ю. К.), по крайней мере, я узнала все подробности обо всех этих ужасных днях; трудно поверить, что все это произошло в России! В конце концов, ты не мог поступить иначе. Бог помог тебе выйти из этого ужасного и более чем мучительного положения, и я уверена, что при твоей глубокой вере Он будет и дальше помогать тебе и поддерживать тебя в твоих благих намерениях. Он читает в сердцах и видит, с каким терпением и смирением ты несешь тяжелый крест, возложенный Им на тебя. Витте также заслуживает большого сожаления со всеми его ужасными затруднениями, в особенности потому, что он их не ожидал. Ты должен теперь выказать ему доверие и предоставить ему действовать по его программе…»

«Стыдно и больно за бедную Русь переживать на глазах всего мира подобный кризис…»

Николай II надеялся, что с назначением С. Ю. Витте на пост премьер-министра и изданием манифеста он решит задачи, направленные на успокоение и умиротворение умов. Однако ситуация в стране развивалась иначе. «В первые дни после Манифеста, — писал царь матери 27 октября, — нехорошие элементы сильно подняли головы, но затем наступила сильная реакция, и вся масса преданных людей воспряла.

Результат случился понятный и обыкновенный у нас: народ возмутился наглостью и дерзостью революционеров и социалистов… Поразительно, с каким единодушием и сразу это случилось во всех городах России и Сибири. В Англии, конечно, пишут, что эти беспорядки (речь идет о еврейских погромах. — Ю. К.) были организованы полицией, как всегда — старая знакомая басня!.. Случаи в Томске, Симферополе, Твери и Одессе показали, до чего может дойти рассвирепевшая толпа, и когда она окружала дома, в которых заперлись революционеры, и поджигала их, убивая всякого, кто выходил».

Лев Толстой, выступавший в те годы с критикой многих правительственных актов, как свидетельствовал Д. П. Маковицкий (Голос минувшего. М., 1923. № 3), скажет: «Не верю, что полиция подстрекает народ на погромы. Это и о Кишиневе, и о Баку говорили… Это грубое выражение воли народа… Народ видит насилие революционной молодежи и противодействует».

«Я получаю много телеграмм отовсюду, — писал Николай II матери, — очень трогательного свойства, с благодарностью за дарование свободы, но с ясным указанием на то, что желают сохранения самодержавия. Почему они молчали раньше — добрые люди?

Всю эту неделю я прощался с министрами и предлагал новым занять их места. Об этих переменах Витте меня просил раньше, но у него не все кандидаты соглашались пойти. Вообще он не ожидал, что ему будет трудно на этом месте.

Странно, что такой умный человек ошибся в своих расчетах на скорое успокоение. Мне не нравится его манера разговаривать с разными людьми крайнего направления, причем на другой же день все беседы попадают в газеты и, конечно, навранными. Я ему говорил об этом, и, надеюсь, он перестанет…»

Императрица Александра Федоровна в одном из своих писем сестре Виктории в январе 1905 года писала:

«…Ты понимаешь, какое трудное время мы переживаем. Поистине время тяжких испытаний. Моему бедному Ники приходится нести тяжкий крест, но ему не на кого опереться, никто не может ему по-настоящему помочь. У него было столько неприятного и разочарований, и все-таки он по-прежнему полон отваги и веры в Провидение. Он так много и так упорно трудится, но ему недостает настоящих людей… Плохие всегда под рукой, остальные же, из ложной скромности, держатся в тени. Мы пытаемся найти новых людей, но это сложно. На коленях молю Господа умудрить меня, чтобы я смогла помочь супругу в его тяжком труде. Ломаю голову, как найти подходящего человека, и не могу; меня охватывает чувство отчаяния. Один слишком слаб, второй слишком либерален, третий слишком ограничен и т. д. У нас есть два очень умных человека, но оба более чем опасны и не лояльны… Реформы можно претворять очень постепенно, с величайшей осторожностью и предвидением результатов. Теперь мы галопом мчимся вперед и не можем вернуться к прежней поступи… Дела плохи, и ужасно непатриотично соваться со своими революционными идеями в то время, когда идет война».

«У меня каждую неделю раз заседает Совет министров, — сообщал Николай II матери в очередном письме. — Говорят много, но делают мало. Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять. Ты мне пишешь, милая Мама́, чтобы я оказывал доверие Витте. Могу тебя уверить, что с моей стороны делается все возможное, чтобы облегчить его трудное положение. И это он чувствует. Но не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется сразу за водворение порядка прежде всего.

Он сам мне говорил еще в Петергофе, что как только Манифест 17 ок[тября] будет издан, правительство не только может, но должно решительно проводить реформы и не допускать насилий и беспорядков. А вышло как будто наоборот — повсюду пошли манифестации, затем еврейские погромы и, наконец, уничтожение имений помещиков.

У хороших и честных губернаторов везде все спокойно; но многие ничего не предпринимали, а некоторые даже сами ходили впереди толпы с красными флагами. Такие, конечно, уже сменены. В Петербурге менее всего видно смелости власти, и это именно производит странное впечатление какой-то боязни и нерешительности, как будто правительство не смеет открыто сказать, что можно и чего нельзя делать. С Витте я постоянно говорю об этом, но я вижу, что он не уверен еще в себе».

2 ноября началась вторая забастовка на железных дорогах близ Петербурга, усиливались волнения среди крестьян. Ежедневно из различных губерний поступали сообщения о поджогах, насилиях, погромах и убийствах.

События в России между тем принимали очень серьезный оборот. «Крестьянские беспорядки продолжаются, в одних местах они кончаются, а в новых местностях начинаются, их трудно остановить, потому что не хватает войск или казаков, чтобы поспевать всюду», — писал царь матери. В ноябре началось восстание в Севастополе на крейсере «Очаков». «Но что хуже всего, это новый бунт в Севастополе в морских командах на берегу и некоторых частях гарнизона. До того больно и стыдно становится, что словами нельзя выразить.

Вчера, по крайней мере, ген[ерал] Меллер-Закомельский энергично покончил с мятежом; морские казармы взяты Брестским полком, и крейсер „Очаков“ сдался после стрельбы с „Ростислава“ и артиллерии на берегу, сколько убитых и раненых, я еще не знаю. Подумать страшно, что все это свои люди!»

Революционный террор усиливался. 22 ноября был убит генерал-адъютант В. В. Сахаров, посланный для подавления крестьянских беспорядков в Саратовской губернии. Убийцей была женщина, эсерка Биценко, которая, по словам Николая II, три раза выстрелила в Сахарова, сидя с другой стороны письменного стола в доме Столыпина. «Какой ужас убийство бедного толстяка Сахарова в Саратове! — отвечала Мария Федоровна. — Я долго не хотела этому поверить. Это ужасно: генерал-адъютант, посланный тобою!»

Находясь в Дании, императрица остро переживала происходящее в России. В это время у нее обострилась ее старая болезнь люмбаго. Беспокоило ее и состояние здоровья отца, которому тогда было уже почти 88 лет. Письма и телеграммы приходили из России в Данию нерегулярно. Плохо работал, а временами просто не работал телеграф.

«Я продолжаю получать массу телеграмм каждый день изнутри России, но из-за границы ничего не приходит. Сибирский телеграф не действует… Понимаю, что тебе вдали от России все кажется еще серьезнее и хуже, но не беспокойся о нас, милая Мама́.

Конечно, мне нелегко, но Господь Бог дает силы трудиться и спокойствие духа, что самое главное. Именно это спокойствие душевное, к сожалению, отсутствует у многих русских людей, поэтому угрозы и запугивание кучки анархистов так сильно действуют на них.

Без того у нас вообще мало людей с гражданским мужеством, как ты знаешь, ну а теперь его почти ни у кого не видно. Как я писал тебе последний раз, настроение совершенно переменилось. Все прежние легкомысленные либералы, всегда критиковавшие каждую меру правительства, теперь кричат, что надо действовать решительно. Когда на днях было арестовано около 250 главных руководителей Комитета рабочих и других партий, все этому обрадовались (имеется в виду, по всей видимости, арест Петроградского Совета рабочих депутатов, произведенный полицией 3(16) декабря. — Ю. К.). Затем 12 газет было запрещено, и издатели привлечены к суду за разные пакости, которые они писали, — опять все единодушно находили, что так нужно было давно поступить! Все это, конечно, дает Витте нравственную силу продолжать действовать как следует!

У меня на этой неделе идут серьезные и утомительные совещания по вопросу о выборах в Государственную] Думу. Ее будущая судьба зависит от разрешения этого важнейшего вопроса».

Наступило 2 декабря — день именин Николая II, и Мария Федоровна, которая всегда в этот день поздравляла сына лично, впервые была далеко от него.

«От души поздравляю тебя и шлю самые горячие благопожелания, — писала она сыну в поздравительном письме. — Дай Бог тебе всего хорошего и помощи в эту страшно трудную минуту! Ты понимаешь, как мне грустно и тяжело не быть с тобою именно в этот день и вообще в это время, т[ак] к[ак] издали все еще мучительнее, просто выразить невозможно, ни одной минуты сердце не может быть спокойно, так страдаю за тебя и с тобою за Россию и за всех, что даже писать трудно… Вот безобразие эти забастовки, полное разорение для страны и для всех! Не чувствуется ни патриотизма, ни власти, это просто ужас. Только Бог один может из этого хаоса вывести и спасти! Может быть, с Гос[ударственной] Думы начнется лучшее время, все надеются на нее, дай Бог!»

Императрица-мать рвалась в Россию, она чувствовала необходимость своего присутствия и хотела приехать к Рождеству, однако это оказалось невозможным. «Милая Мама́, все мы — Аликс, Миша, Ольга, Петр и я, — писал Николай II матери, — очень просим тебя пока отменить твой приезд. Варшавская железная дорога не безопасна. На днях два эскадрона твоих кирасир отправлялись в Лифляндскую губернию; через несколько минут после ухода поезд их остановился в поле — оказалось, что локомотив тащил на себе веревку, на конце которой был привязан динамитный патрон, как раз под серединой поезда. Если бы машинист не заметил этого, случилось бы огромное несчастье!..

Грустно нам невыразимо без тебя, дорогая Мама́, и за тебя, но мы тебя умоляем со всеми преданными друзьями не приезжать сейчас! Риск слишком велик!»

Через несколько дней в Москве началось вооруженное восстание. Оно стало самым драматическим эпизодом, потрясшим страну. Современники и историки по-разному оценивали эти события: одни считали его преступным, антиправительственным мятежом, другие — героическим подвигом московских рабочих.

За несколько дней до его начала Николай II принял представителей монархических организаций, которые требовали от царя отменить Манифест и подтвердить незыблемость царской власти.

«Манифест, данный Мною 17 октября, есть полное и убежденное выражение Моей непреклонной и непреложной воли и акт, не подлежащий изменению», — ответил Николай II. Вскоре Москва была парализована, и царь в очередном письме матери в Данию передавал свои чувства и настроения, «изливал душу» по поводу происходящих событий: «Как ни тяжело и больно то, что происходит в Москве, но мне кажется, что это к лучшему. Нарыв долго увеличивался, причинял большие страдания и вот, наконец, лопнул. В первую ночь восстания из Москвы сообщили, что число убитых и раненых доходит до 10 000 чел.; теперь, после шести дней, оказывается, что потери не превышают 3 тыс. В войсках, слава Богу, немного убитых и раненых. Гренадеры ведут себя молодцами после глупейшего бунта в Ростовском полку, но начальство очень вяло, а главное, Малахов очень стар. Дубасов надеется, что с прибытием двух свежих полков быстро раздавит революцию. Дай Бог!

…Жаль, что это не было сделано раньше, теперь масса имений разорено, некоторые помещики взяты с семействами в плен, а все, кто могли, бежали сюда или в Германию!

…Латыши совершенно с ума сошли. Они прогнали все власти, выбрали себе каких-то уполномоченных и вообще хозяйничают свободно не только в уездах, но и в небольших городах… Вооружение у этих подлецов отличное — английское и швейцарское. Морская граница наша длинная, и охранять ее от ввоза оружия крайне трудно, хотя сведения о том, что это готовилось, были еще летом, и Трепов, я помню, доносил о них.

Стыдно и больно за бедную Русь переживать на глазах всего мира подобный кризис, но на то, видимо, воля Божья, и надо перетерпеть все бедствия до конца».

Размах выступлений ширился, и чтобы вывести страну из хаоса, восстановить стабильность и порядок, царь вынужден был пойти на крайние меры.«…Энергичный образ действий Дубасова и войск в Москве произвел в России самое ободряющее впечатление, — писал он матери. — Конечно, все скверные элементы пали духом и на Северном Кавказе, и на юге России, также и в сибирских городах…

В Прибалтийских губерниях восстание все продолжается. Орлов и Рихтер и другие действуют отлично. Много банд уничтожено, дома их и имущество сжигаются, на террор нужно отвечать террором, теперь сам Витте это понял».

Разочарование в Витте как в политике, так и в человеке нарастало. Это видно из писем Николая II матери от 15 декабря 1905 года и 12 января 1906 года: «Витте после московских событий резко изменился: теперь он хочет всех вешать и расстреливать». И далее: «Я никогда не видал такого хамелеона или человека, меняющего свои убеждения, как он. Благодаря этому свойству характера, почти никто больше ему не верит, он окончательно потопил самого себя в глазах всех…»

За шесть месяцев нахождения у власти Витте не только не удалось навести в стране порядок, но и подготовить к открытию будущей Думы хотя бы один законопроект. По его мнению, Дума сама должна была заняться законотворчеством.

Мария Федоровна позитивно оценивала идею созыва Думы, так как интуитивно понимала, что именно в этом может заключаться выход из политического кризиса. 16 января 1906 года она писала сыну: «Дай Бог, чтобы это затишье продолжалось по крайней мере до окончания выборов и до начала Думы… Если бы раньше были энергичнее и показали бы больше твердости и власти, многого удалось бы избежать». И прибавляла: «Я не понимаю Витте, почему он потерял так много времени».

Марию Федоровну очень волновало, как будет разрешен вопрос о кабинетных и удельных землях, который будировался рядом политических партий. «Нужно, чтобы все знали, — замечала она, — уже теперь, что до этого никто не смеет даже думать коснуться, так как это личные и частные права Императора и его семьи. Было бы величайшей и непоправимой исторической ошибкой уступить здесь хоть одну копейку, это вопрос принципа, все будущее от этого зависит. Невежество публики в этом вопросе так велико, что никто не знает начала и происхождения этих земель и капиталов, которые составляют частное достояние императора и не могут быть тронуты, ни даже стать предметом обсуждения: это никого не касается, но нужно, чтобы все были в этом убеждены… На всякий случай, — добавляла она, — посылаю тебе книжки, где все это написано; вероятно, ты уже все это знаешь, но это такой важный вопрос, что об этом не могу молчать».

Террор революционеров продолжался. В январе 1906 года ими было совершено 80 убийств, в феврале — 64, в марте — 50, в апреле — 56, в мае — 122, в июне — 126. Выборы в Думу проходили в трудной обстановке. Хотя наметились признаки некоторого успокоения, все-таки продолжались активные выступления сторонников и противников самодержавия, консервативных и либеральных трибунов. Большевики накануне выборов призывали к бойкоту Думы, надеясь, что удастся организовать народное восстание для свержения царя. Съезд конституционно-демократической партии во главе с ее лидером П. Милюковым выступил с резолюцией: «Накануне открытия Первой Государственной Думы правительство решило бросить русскому народу новый вызов. Государственную Думу, средоточие надежд исстрадавшейся страны, пытаются низвести на роль прислужницы бюрократического правительства; никакие преграды, создаваемые правительством, не удержат народных избранников от исполнения задач, которые возложил на них народ».

Позже, уже в эмиграции, П. Струве, видный общественный деятель, редактор журнала «Освобождение» — главного рупора либеральных сил, признавая и свои ошибки, и ошибки либеральной оппозиции того периода, писал: «Начиная с декабря 1905 года, с момента московского вооруженного восстания, как бы ни оценивать политику правительства 1905–1914 годов, — реальная опасность свободе и правовому порядку грозила в России уже не справа, а слева. К сожалению, вся русская оппозиция, с конституционно-демократической партией во главе, не понимала этого простого и ясного соотношения. Этим определялась не только ошибочная политика, которую вели, но и неправильный духовный и душевный тон, который после 17 октября 1905 года брали силы русской либеральной демократии в отношении царского правительства вообще и П. А. Столыпина в частности».

Открытие Государственной думы

Торжественное открытие Государственной думы состоялось 27 апреля 1906 года в Тронном зале Зимнего дворца.

Все члены царской семьи прибыли в праздничной одежде. Царицы — в белых русских сарафанах и жемчужных кокошниках, царь в мундире Преображенского полка.

Тогдашний министр финансов В. Н. Коковцов, присутствовавший на церемонии, вспоминал: «С правой стороны зала расположились военные в мундирах, члены Государственного Совета и Царская свита, с левой стороны — члены Думы, многие из которых были в праздничном платье. Остальные, что стояли ближе к тронному месту, были, словно нарочно, одеты в рабочие блузы и ситцевые косоворотки, а за ними — стояла толпа крестьян… некоторые в национальной одежде, и множество священников в рясах».

Император Николай II подошел к трону и сел. Ему подали текст тронной речи, которую он стоя громко зачитал, четко выговаривая все слова:

«С пламенной верой в светлое будущее России, я приветствую в лице вашем тех лучших людей, которых я повелел возлюбленным моим подданным выбрать от себя. Трудные работы предстоят вам. Верю, что любовь к Родине, горячее желание послужить ей воодушевят и сплотят вас». Далее Государь выразил надежду, что депутаты отдадут «все свои силы на самоотверженное служение Отечеству, для выяснения нужд столь близкого моему сердцу крестьянства, просвещения народа и развития благосостояния, памятуя, что для духовного величия и благоденствия государства необходима не одна свобода, необходим порядок на основе права».

На лицах депутатов была написана враждебность.«…Церемония в Тронном зале с сановниками в расшитых золотом мундирах и при орденах наполнила сердца депутатов завистью и ненавистью, — вспоминал начальник канцелярии Министерства императорского двора генерал-лейтенант А. А. Мосолов. — У меня сложилось впечатление, что депутаты не способны сотрудничать с правительством, они производили впечатление людей, ведущих междоусобную борьбу за власть.

Что касается Царя, то ему не приходило в голову, что этих несколько сотен человек надо принимать как законных представителей народа, который до сих пор встречал его так восторженно. Мы сразу же почувствовали, что Его Величество не допускает и мысли, что эта Дума, эти депутаты смогут помочь ему в выполнении обязанностей Государя».

Всеми членами царствующего дома, включая и Марию Федоровну, открытие Государственной думы было воспринято «как похороны самодержавия». По свидетельству В. Н. Коковцова, императрица-мать долго не могла успокоиться от того впечатления, которое произвела на нее толпа новых людей, впервые заполнившая дворцовые залы.«…Они смотрели на нас, — говорила она, — как на своих врагов, и я не могла отвести глаз от некоторых типов — настолько их лица дышали какой-то ненавистью против нас всех».

Выслушав Коковцова о перспективах работы правительства с таким составом Думы, Мария Федоровна заявила: «…Все это меня страшно пугает, и я спрашиваю себя, удастся ли нам избегнуть новых революционных вспышек, есть ли у нас достаточно сил, чтобы справиться с ними, как справились с московским восстанием, и для этого — тот ли человек Горемыкин, который может понадобиться в такую минуту…»

8 июня 1906 года в Думе выступил новый министр внутренних дел П. А. Столыпин, в прошлом саратовский губернатор. Он сказал: «Власть не может считаться целью. Власть — это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка; поэтому, осуждая всемерно произвол и самовластье, нельзя не считать опасным безволие правительства. Не нужно забывать, что бездействие власти ведет к анархии, что правительство не есть аппарат бессилия и искательства. Правительство — аппарат власти, опирающейся на законы, отсюда ясно, что министр должен и будет требовать от чинов министерства осмотрительности, осторожности и справедливости, но и твердого исполнения своего долга и закона».

20 июня после опубликования заявления правительства о неприкосновенности частной собственности на землю, после того, как стало известно о желании думского большинства принять законопроект о насильственном перераспределении земли, ситуация накалилась, и 9 июля царь распустил Думу. Летом 1906 года Столыпин занял пост премьера.

«Я очень устал головою, хотя телом здоров, — писал Николай II матери 21 июля. — Приходится видеть много народу; между прочим, вчера я принимал Львова (Саратовской губ.) и Гучкова. Столыпин им предлагал места министерские, но оба отказались. Также и Самарин, которого я видел два раза, — он тоже не желает принять место обер-прокурора! У них собственное мнение выше патриотизма вместе с ненужной скромностью и боязнью скомпрометироваться. Придется и без них обойтись…»

В августе 1906 года было предпринято первое покушение на П. А. Столыпина, осуществленное эсеркой З. В. Коноплянниковой, — взрыв его дачи на Аптекарском острове в Петербурге: 36 человек убиты, многие ранены, в том числе дети Столыпина. Среди убитых был генерал-майор Г. А. Мин, командир лейб-гвардии Семеновского полка, стоявший во главе сил, подавивших восстание в Москве. Мария Федоровна, приехавшая с его похорон, писала сыну 16 августа: «Не могу тебе передать, какую скорбь я испытала, узнав о смерти нашего храброго и чудного Мина! Я так надеялась, что Бог не позволит тронуть этого человека, обладавшего такой трогательной и глубокой верой. Я ездила вчера в Петербург, чтобы встретить его на вокзале, где я смогла присутствовать на литии. Было невыносимо тяжело смотреть на его бедную старую мать, жену и дочь в их ужасном горе. Когда же окончатся все эти ужасы преступлений и возмутительных убийств! Мы никогда не будем иметь отдыха и покоя в России, пока не будут истреблены все эти чудовища. Благодаренье Богу, что бедным маленьким Столыпиным стало лучше, и какое чудо, что Столыпин уцелел! Но какое страдание для несчастных родителей видеть подобные мучения своих собственных детей, — и есть множество других невинных жертв. Это до такой степени чудовищно и возмутительно, что у меня нет слов выразить все, что я чувствую». После взрыва царь предложил Столыпину апартаменты в охраняемом Зимнем дворце.

Террористические акты и убийства генералов, губернаторов, градоначальников, судейских чиновников, прокуроров, жандармов, городовых и даже кучеров следовали теперь одно за другим. За один 1906 год были убиты 768 и ранены 820 представителей власти.

19 августа, опираясь на статью 87, правительство внесло подготовленный еще Витте закон о военно-полевых судах. Это касалось губерний, объявленных на военном положении или находившихся в положении чрезвычайной охраны (их было 82).

Грань между политическими и уголовными убийствами почти полностью стиралась. Шайки грабителей похищали крупные суммы денег в банках, заявляя, что это для «нужд революции».

Политический террор в России между тем набирал силу, несмотря на попытки царя и правительства покончить с ним.

«С тех пор, что ты уехала, — писал Николай II матери 30 августа, — мы сидели здесь, почти запертые в Александрии, такой стыд и позор говорить об этом!

После убийства бедного Мина, ободренные этим успехом для них, мерзавцы анархисты приехали в Петергоф, чтобы охотиться на меня, Николашу, Трепова и толстого кн. Орлова. Вчера, к счастью, самых главных арестовали, что нужно было сделать ввиду парада сегодня утром.

Но ты понимаешь мои чувства, милая Мама́, не имеешь возможности ни ездить верхом, ни выезжать за ворота куда бы то ни было. И это у себя дома, в спокойном всегда Петергофе!! Я краснею писать тебе об этом и от стыда за нашу родину, и от негодования, что такая вещь могла случиться у самого Петербурга!»

Царь с семьей уезжает вскоре в Финляндию, а по возвращении, 27 сентября, сообщает Марии Федоровне:

«К счастью, атмосфера совсем не та, какая она была месяц тому назад… Со времени нашего приезда я уже видел Столыпина, который раз приезжал в Бьерке. Слава Богу, его впечатления вообще хорошие; мои тоже. Замечается отрезвление, реакция в сторону порядка и порицание всем желающим смуты. Конечно, будут повторяться отдельные случаи нападений анархистов, но это было и раньше, да оно и ничего не достигает.

Полевые суды и строгие наказания за грабежи, разбои и убийства, конечно, принесут свою пользу. Это тяжело, но необходимо и уже производит нужный эффект. Лишь бы все власти исполняли свой долг честно и не страшась ничего. В этом условии залог успеха.

Какой срам производят в Гельсингфорсе все наши Долгорукие, Шаховские и компания. Все над ними смеются в России!

И из Англии лезет какая-то шутовская депутация с адресом Муромцеву и им всем. Дядя Bertie (английский король Эдуард VII. — Ю. К.) и английское правительство дали нам знать, что они очень сожалеют, что ничего не могут сделать, чтобы помешать им приехать. Знаменитая свобода! Как они были бы недовольны, если бы от нас поехала депутация к ирландцам и пожелала там успехов в борьбе против правительства».

Речь в Думе нового премьер-министра П. А. Столыпина, сторонника самодержавного строя, с подробным изложением программы государственной деятельности произвела большое впечатление в России. «Когда в нескольких верстах от столицы и царской резиденции, — говорил он, — волновался Кронштадт, когда измена ворвалась в Свеаборг, когда пылал Прибалтийский край, когда революционная волна разлилась в Польше, когда начал царить ужас и террор — тогда правительство должно было или отойти и дать дорогу революции, забыв, что власть есть хранительница государственности и целости русского народа, — или действовать и отстоять то, что ей было вверено».

Нападки оппозиции, рассчитанные на то, чтобы вызвать у правительства «паралич воли и мысли», по его мнению, сводятся к двум словам: «руки вверх». На эти два слова правительство «с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить двумя словами: не запугаете».

«Мы хотим верить Господу, что вы прекратите кровавое безумство, что вы скажете то слово, которое заставит всех нас встать не на разрушение исторического здания России, а на пересоздание, переустройство его и украшение.

Покуда это слово не будет сказано, покуда государство будет находиться в опасности, оно обязано будет принимать самые строгие, самые исключительные законы для того, чтобы оградить себя от распада».

Восемь месяцев, полученные П. А. Столыпиным в результате роспуска Думы, были использованы им для исполнения, по словам В. А. Маклакова, «главной задачи — подготовки тех законопроектов, которые должны были обновить русскую жизнь, превратить Россию в правовое государство и тем самым подрезать революции корни».

11 октября 1906 года царь, сообщая матери о происходящих в России событиях, дает высокую оценку действиям Столыпина:

«Но вообще, слава Богу, все идет к лучшему и к успокоению. Это всем ясно, и все это чувствуют! Только это и слышишь от приезжих из деревни. Как давно мы этого не слыхали. Как приятно знать, что на местах люди ожили, потому что почувствовали честную и крепкую власть, которая старается оградить их от мерзавцев и анархистов! Ты, наверное, читаешь в газетах многочисленные телеграммы Столыпину со всех сторон России. Они все дышат доверием к нему и крепкою верою в светлое будущее! А в этой уверенности, с помощью Божией, залог приближающегося успокоения России и начало правильного улучшения жизни внутри государства.

Но при всем том необходимо быть готовым ко всяким случайностям и неприятностям, сразу после бури большое море не может успокоиться. Вполне возможны еще пакостные покушения на разных лиц. Я все еще боюсь за доброго Столыпина. Вследствие этого он живет с семейством в Зимнем и приходит с докладами в Петергоф на пароходе.

Я тебе не могу сказать, как я его полюбил и уважаю. Старик Горемыкин дал мне добрый совет, указавши только на него! И за это спасибо ему…»

Мать отвечает сыну 14 октября:

«Слава Богу, что вы все здоровы и что ты опять можешь верхом ездить свободно и охотиться. Это все-таки показывает, что обстоятельства немного лучше стали. Ах, когда же, наконец, у нас все это пройдет и мы опять могли бы жить спокойно, как все приличные люди! Почти обидно видеть, как здесь хорошо и смирно живут, каждый знает, что ему делать, исполняет свой долг добросовестно и не делает пакости другим».

26 октября: «Дай Бог, чтобы у нас это спокойствие продолжалось бы, лишь бы все власти исполняли свой долг честно и хорошо и не страшась ничего. С тех пор, как начали проявлять твердость, дело уже обстоит лучше и можно пожалеть, что было упущено так много времени. Скольких несчастий можно было бы избегнуть!»

В письме матери от 2 ноября царь вновь возвращается к оценке личности Витте:

«Сюда вернулся на днях, к сожалению, гр. Витте. Гораздо умнее и удобнее было бы ему жить за границею, потому что сейчас около него делается атмосфера всяких слухов, сплетен и инсинуаций. Уже скверные газеты начинают проповедовать, что он вернется к власти и что он только один может спасти Россию. Очевидно, жидовская клика опять начнет работать, чтобы сеять смуту, которую с таким трудом мне и Столыпину удалось ослабить. Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому человеку самого маленького дела! Довольно прошлогоднего опыта, о котором я вспоминал как о кошмаре. Я его еще не видел, слава Богу!»

Личность С. Ю. Витте позднего царствования Николая II нашла в литературе самую разную оценку. Стоит вспомнить хотя бы высказывание о нем В. А. Маклакова: «Чтобы влиять на Государя, уже не годилась та резкая правда, которая Витте так удавалась с его покойным отцом. Приходилось затрагивать те специальные струны, на которые Государь откликался. Витте на это пошел, и это было большим унижением его жизни, но искусно делать это он не умел. В нем было слишком мало настоящего царедворца».

Попытки Витте в своих действиях опереться на общественность и получить ее поддержку были обречены на провал, так как после 17 октября одним из условий успешного перехода к конституционному строю было достижение соглашения между правительством и умеренно-либеральными земскими кругами. Однако ноябрьский съезд показал, что представители консервативного либерализма перешли на вторые роли, а на первый план выдвинулись силы политического радикализма, не склонные к переговорам и соглашениям.

Глава седьмая

«К СОЖАЛЕНИЮ, МОЙ СЫН СЛИШКОМ ДОБР И МЯГОК…»

Убийство П. А. Столыпина

20 февраля 1907 года открылась вторая Государственная дума. Если в первую Думу крестьяне избирали 42 процента представителей, то во вторую, согласно новому избирательному закону, — 22,5 процента, землевладельцы — 50,5 вместо 31; горожане и рабочие — 27 процентов (как и в первую Думу). Представительство окраин также было изменено: Польши — сокращено с 29 до 12 депутатов, Кавказа — с 29 до 10 депутатов.

Перевес в Думе оказался на стороне левых: когда правые в специальном обращении предложили выразить благодарность государю, левые и поддерживавшие их кадеты отказались встать. 1 марта Николай II писал матери: «Конечно, ты уже знаешь, как открылась Дума и какую колоссальную глупость и неприличие сделала вся левая, не встав, когда кричали „ура“ правые!.. До сих пор члены занимаются внутренними вопросами, а главное проверкой собственных полномочий, т. е. правильно ли каждый из них выбран. Кажется, завтра или в субботу Столыпин будет читать свою речь, и тогда скоро станет ясно, пожелает ли Дума серьезно заняться своим делом или начнет терять время и свой небольшой престиж болтовней и ругательствами. Поживем — увидим!»

20 марта Николай II писал Марии Федоровне: «Вероятно, ты читаешь в газетах о том, что делается, или скорее болтается в Думе. Престиж правительства высоко поднялся, благодаря речам Столыпина, а также Коковцова. С ними никто в Думе не может сравниться, они говорят так умно и находчиво, а главное — одну правду».

Вскоре стало ясно, что Дума не в состоянии заниматься конструктивной работой, тем более что социал-демократические депутаты Думы вели откровенно антиправительственную деятельность. 3 июня 1907 года Дума была распущена. Главные причины заключались в невозможности как для правительства, так и для народного представительства найти путь к сотрудничеству, в частности при проведении в жизнь аграрной реформы.

Третья Государственная дума открылась 1 ноября 1907 года и работала в течение пяти лет. На приеме депутатов Думы 6 января 1908 года царь сказал: «Помните, что вы созваны мною для разработки нужных России законов и для содействия мне в деле укрепления у нас порядка и правды. Из всех законопроектов, внесенных в Думу, я считаю наиболее важным законопроект об улучшении земельного устройства крестьян и напоминаю о своих неоднократных указаниях, что нарушение чьих-либо прав собственности никогда не получит моего одобрения; права собственности должны быть священны и прочно обеспечены законом».

Столыпинские аграрные реформы, являвшиеся частью большого Проекта государственных преобразований России, начали разворачиваться в конце 1906 года. Для модернизации сельского хозяйства требовалось создание крепкого индивидуального землевладения. Царь высоко ценил Столыпина и возлагал на него большие надежды. В октябре 1909 года, находясь в Ливадии, он писал Марии Федоровне: «Столыпин провел здесь три дня и каждый вечер просиживал со мною по два часа. У него отличный вид и весьма бодрое настроение; здесь он хорошо гулял. Теперь он в Петербурге переезжает с Елагина в дом министерства внутренних дел, так как он считает неудобным оставаться в Зимнем дворце. По-моему, он прав, и для него гораздо удобнее жить в своем доме, а не во дворце».

Но Столыпина ожидали новые непреодолимые трудности. Когда в 1911 году принятый Думой его законопроект о введении земств в губерниях Севера и Юго-Западном крае был провален в Государственном совете действиями министра внутренних дел П. Н. Дурново и Д. Ф. Трепова, Столыпин обратился к государю с прошением об отставке. Мария Федоровна попыталась вмешаться в ситуацию и защитить Столыпина.

Чтобы лучше понять ситуацию, сложившуюся в Государственном совете, императрица пригласила к себе на беседу В. Н. Коковцова, занимавшего тогда пост министра финансов.

«…Ее рассуждения, — вспоминал он, — поразили меня своей ясностью, и я даже не ожидал, что она так быстро схватит сущность создавшегося положения. Она начала с того, что в самых резких выражениях отозвалась о шагах, предпринятых Дурново и Треповым. Эпитеты „недостойный“, „отвратительный“, „недопустимый“ чередовались в ее словах, и она даже сказала: „Могу я себе представить, что произошло бы, если бы они посмели обратиться с такими их взглядами к Императору Александру III. Что произошло бы с ними, я хорошо знаю, как и то, что Столыпину не пришлось бы просить о наложении на них взысканий: Император сам показал бы им дверь, в которую они не вошли бы во второй раз“».

Пытаясь объяснить действия своего сына, Мария Федоровна сказала:

«К сожалению, мой сын слишком добр и мягок и не умеет поставить людей на место, а это было так просто в настоящем случае. Зачем же оба, Дурново и Трепов, не возражали открыто Столыпину, а спрятались за спину Государя, тем более, что никто не может сказать, что сказал им Государь и что передали они от его имени для того, чтобы повлиять на голосование в Совете. Это на самом деле ужасно, и я понимаю, что у Столыпина просто опускаются руки и он не имеет никакой уверенности в том, как ему вести дела».

«Затем, — пишет далее Коковцов, — она перешла к тому, в каком положении оказывается теперь Государь, и тут ее понимание оказалось не менее ясным… „Я совершенно уверена, — сказала Мария Федоровна, — что Государь не может расстаться со Столыпиным, потому что он очень чуток и добросовестен. Если Столыпин будет настаивать на своем, то я ни минуты не сомневаюсь, что Государь после долгих колебаний кончит тем, что уступит, и я понимаю, почему он все еще не дал никакого ответа. Он просто думает и не знает, как выйти из создавшегося положения. Не думайте, что он с кем-либо советуется. Он слишком самолюбив и переживает создавшийся кризис вдвоем с Императрицей, не показывая и вида окружающим, что он волнуется и ищет выхода. И все-таки, принявши решение, которого требует Столыпин, Государь будет глубоко и долго чувствовать всю тяжесть того решения, которое он примет под давлением обстоятельств“».

Поразительно точным был и ее прогноз дальнейшего развития событий:

«Я почти уверена, что теперь бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро увидим его не у дел, а это очень жаль и для Государя и для всей России. Я лично мало знаю Столыпина, но мне кажется, что он необходим нам, и его уход будет большим горем для всех нас… Нашелся человек, которого никто не знал здесь, но который оказался и умным, и энергичным и сумел ввести порядок после того ужаса, который мы пережили всего 6 лет тому назад, и вот — этого человека толкают в припасть, и кто же? Те, которые говорят, что они любят Государя и Россию, а на самом деле губят и его и родину. Это просто ужасно».

Набиравший силу терроризм беспокоил патриотические круги русской монархической интеллигенции. Ярким свидетельством этого является эпизод, имевший место 6 января 1911 года на сцене Мариинского театра в Петербурге во время представления оперы «Борис Годунов» с участием знаменитого певца Федора Шаляпина. На спектакле присутствовали император Николай II, императрица Мария Федоровна, великая княгиня Ксения Александровна, великий князь Константин Константинович Романов, великая княжна Ольга Николаевна и другие члены императорской семьи.

После сцены Бориса Годунова с детьми занавес неожиданно поднялся и зрители увидели на сцене стоявшего на коленях Шаляпина, а за ним хор в боярских одеждах и застывший в молчаливом ожидании. И вдруг раздались первые звуки гимна «Боже, царя храни» и грянул хор. Удивительный голос Шаляпина славил русского царя. Гимн под аккомпанемент могучего оркестра Мариинского театра был повторен три раза, подхвачен публикой.

Великий князь Константин Константинович, поэт и артист, находившийся в царской ложе, позже вспоминал: «Мы не сразу поняли, в чем дело. Заметив, что поют „Боже, Царя храни“, я вскочил, за мной сидевший рядом Георгий, встала императрица, жена, маленькая Ольга, Ирина и Ксения, встал и сам государь. Сбежался оркестр и подхватил гимн, раздались в зале крики „ура!“ и рукоплескания. Гимн повторили трижды. Императрица выдвинула государя, бывшего в углу ложи и скрытого от публики занавесками, вперед, и он откланялся и актерам и публике. Давно не переживали мы минут такого подъема. Я не мог удержать слез».

Лучшие представители русского общества, писатели, поэты и философы, понимали значение роли монарха в России как верховного лидера нации. Философ Сергей Булгаков в автобиографической повести писал: «Не хочу здесь богословствовать о царской власти, скажу только, что это чувство, эта любовь родилась в душе моей внезапно, молниеносно, при встрече Государя в Ялте, кажется, в 1909 году. Когда я его увидел (единственный раз в жизни) на набережной, я почувствовал, что и Царь несет свою власть, как крест Христов, и что повиновение Ему тоже может быть крестом Христовым во имя Его. В душе моей, как яркая звезда, загорелась идея священной царской власти, и при свете этой идеи по-новому загорелись и засверкали, как самоцветы, черты русской истории; там, где я раньше видел пустоту, ложь, азиатчину, загорелась божественная идея власти Божьей милостью, а не народным произволением. Религиозная идея демократии была низвергнута во имя теократии в образе царской власти».

1 сентября 1911 года в Киевском оперном театре во время представления оперы «Сказка о царе Салтане» в присутствии царя и его семьи был смертельно ранен премьер России Петр Аркадьевич Столыпин.

«…1-го вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина, — писал Николай II матери после случившегося. — Ольга и Татьяна (великие княжны, старшие дочери царя. — Ю. К.) были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, т[ак] к[ак] в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета. Я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.

Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричали, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой… Тут только я заметил, что он побледнел и что у него на кителе и на правой руке кровь. Он тихо сел в кресло и начал расстегивать китель. Фредерикс и профессор] Рейн помогали ему.

Ольга и Татьяна вошли со мною в ложу и увидели все, что произошло. Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей, по-моему, к сожалению, полиция отбила его от публики и увела его в отдельное помещение для первого допроса. Все-таки он сильно помят и с двумя выбитыми зубами. Потом театр наполнился, был гимн, и я уехал с дочками в 11 часов. Ты можешь себе представить, с какими чувствами!

…Бедный Столыпин сильно страдал в эту ночь, и ему часто впрыскивали морфий… Вернулся я в Киев 3 сентября вечером, заехал в лечебницу, где лежал Столыпин, видел его жену, которая меня к нему не пустила…

6 сентября в 9 часов утра вернулся в Киев. Тут, на пристани, узнал от Коковцова о кончине Столыпина. Поехал прямо туда, при мне была отслужена панихида. Бедная вдова стояла как истукан и не могла плакать, братья ее и Веселкина находились при ней…»

Глубоко потрясенная убийством Столыпина, Мария Федоровна 9 сентября писала сыну: «Не могу передать тебе, как я возмущена и огорчена убийством бедного Столыпина. Правда ли, что ты и мои внучки видели этот ужас? Как это мерзко и возмутительно и еще в такой момент, когда все шло так хорошо и был общий подъем духа. Мне так жаль, и я сожалею, что этого подлеца не разорвали на части тут же…»

Во время своего пребывания в Киеве в 1915–1917 годах императрица-мать неоднократно встречалась с бывшим киевским губернским предводителем дворянства, шталмейстером высочайшего двора Ф. Н. Безаком и в ходе бесед с ним касалась отношения Николая II к Столыпину. Ссылаясь на разговоры с сыном и его письма, она утверждала, будто Николай II считал, что трагедия 1 сентября 1911 года лишила его того человека, который был не только самым верным и преданным России и престолу, но и дальновидным государственным деятелем.

Императрица, делясь с ним своими воспоминаниями, отмечала, что «государю было очень неприятно» вспоминать, как он под влиянием придворных кругов, начиная с апреля 1911 года и вплоть до смерти Столыпина, как бы несколько потерял то исключительное доверие, которое питал к нему на протяжении пяти лет его пребывания у власти. Уже после смерти Столыпина государь, более внимательно перечитывая стенографические отчеты Государственного совета от 1 февраля, 4 марта и 1 апреля 1911 года в связи с законопроектом о Западном земстве, убедился в том, насколько прав был Столыпин в своих речах, защищая как интересы русского населения в Западном крае, так и права монарха при пользовании 87-й статьей «Основных законов»; и вместе с тем для государя уже после смерти Столыпина стало ясно, что многие из членов Государственного совета, выступая против правительства, и в частности против П. А. Столыпина, думали не об интересах государства и русского населения в Западном крае, а о том, чтобы нанести личный удар Столыпину.

На следующий день после убийства Столыпина в Киеве усилились антиеврейские настроения: убийца эсер Д. Г. Богров был евреем. Коковцов, взявший управление в свои руки, понял, что необходимо срочно предупредить возможность эксцессов. «Я решил, — вспоминал он позже, — послать всем губернаторам черты оседлости телеграмму, требуя решительных мер к предупреждению погромов… до употребления оружия включительно. Государь горячо поблагодарил за мысль вызвать с маневров три казачьих полка для предотвращения погромов».

Брак великого князя Михаила Александровича

В июле 1906 года в царской семье произошел очередной скандал, связанный с предполагаемой женитьбой великого князя Михаила Александровича на Н. С. Шереметевской. Николай II был активно против этого брака. Он просит находящуюся в Гатчине Марию Федоровну воздействовать на Михаила, чтобы тот отказался от своего решения.

«Разумеется, я никогда не дам согласия моего на этот брак… Я чувствую всем моим существом, что дорогой Папа́ поступил бы так же. Изменить закон для этого случая в такое опасное время я считаю решительно невозможным. Бедный Миша пишет вздор, что так как закон, утвержденный Папа́, не прошел через Государственный Совет, поэтому его легко отменить. Это ровно никакой разницы не составляет. Я боюсь, что кто-то помогал Мише писать его письмо, там много казуистики, которая на него не похожа!.. Помоги мне, дорогая Мама́, удержать его».

«Просто не знаю, что делать, видя его (Михаила. — Ю. К.) в таком горе! — восклицала в ответном письме императрица-мать. — Что бы я ему ни говорила, он объясняет по-своему, и все уверяет, что он не может иначе поступить. Я стараюсь играть на струнах его патриотизма, чувства долга и т. д., но он все утверждает, что это не имеет ничего общего с данным вопросом. Словом, ты понимаешь и знаешь, какое это для меня новое огорчение и мучение, не дающее мне покоя ни днем, ни ночью. Еще и это в добавление ко всем нашим другим несчастьям и горестям!»

Удерживать великого князя Михаила Александровича от женитьбы удавалось в течение шести лет.

В Вене великий князь Михаил Александрович тайно обвенчался с Натальей Шереметевской. Николай II был вне себя от возмущения и 7 ноября сообщал матери, что Миша дважды нарушил свое слово, а он ему «безгранично верил»… «Ему нет дела, — писал он, — до скандала, который это событие произведет в России».

Согласно законодательным актам об императорской фамилии — «Учреждение» 1886 года и Именной указ Александра III 1893 года — никто из членов императорской семьи не мог вступить в брак с лицом, не принадлежащим владетельному дому без разрешения императора. Вступивший в морганатический брак терял право на наследование престола.

Марию Федоровну, находившуюся в тот момент в Дании, эта новость повергла в состояние отчаяния. «Я только об одном прошу, чтобы это осталось в секрете, чтобы не было еще нового скандала… Я думаю, что это единственное, что можно теперь сделать, иначе я уже больше не покажусь, такой позор и срам!»

Скрыть брак великого князя оказалось невозможным. Николай II принял трудное решение: Михаилу Александровичу воспрещался въезд в Россию, он был уволен со службы, лишен всех званий, а над его имуществом была учреждена опека. Михаил Александрович поселился сначала на юге Франции, затем вместе с Натальей, ее дочерью и сыном Георгием переехал в Англию. Летом 1913 года Мария Федоровна встретилась с ним в Лондоне. В письме Николаю II она писала: «Ужас, как грустно думать, что он, такой милый и честный, попал в такие когти, потому что она никогда его не отпустит от себя. Моя единственная надежда, что она ему этим надоест. Дай Бог!» Но этого не произошло. Брак оказался прочным, супруги горячо любили друг друга.

Великий князь Александр Михайлович, тепло относившийся к Михаилу Александровичу, писал: «Он очаровывал всех подкупающей простотой своих манер. Любимец родных, однополчан-офицеров и бесчисленных друзей, он обладал методическим умом и выдвинулся бы на любом посту, если бы не заключил своего морганатического брака».

Полковник А. А. Мордвинов, бывший на протяжении 1906–1913 годов адъютантом великого князя Михаила Александровича, дал ему в своих воспоминаниях следующую характеристику:

«Многим Михаил Александрович казался безвольным, легко попадающим под чужое влияние. По натуре он действительно был очень мягок, хотя и вспыльчив. Не умел сдерживаться, но быстро остывал. Как большинство, он был неравнодушен к ласке, излияниям, которые ему всегда казались искренними. Он действительно не любил (главным образом, из деликатности) настаивать на своем мнении, которое у него всегда было, и из этого же чувства такта стеснялся и противоречить. Но в тех поступках, которые он считал — правильно или нет — исполнением своего нравственного долга, он проявлял обычно настойчивость, меня поражавшую».

Все дети императрицы Марии Федоровны и императора Александра III, как отмечали современники, отличались высокими моральными качествами и благородством. Для великого князя правдивость была главным достоинством. Для высшего света и придворной среды того времени это было довольно редким явлением. Один из современников так отозвался о Михаиле Александровиче: «Он напоминал взрослого ребенка, которого учили поступать только хорошо и порядочно. Он не хотел признавать, что в мире существует зло и неправда, он считал, что верить надо всем».

После смерти великого князя Георгия Александровича великий князь Михаил Александрович на основании Государственного закона о престолонаследии был объявлен наследником престола. Это положение очень тяготило Михаила Александровича, который никогда не стремился к власти. Когда в 1904 году в царской семье родился сын Алексей, великий князь был неслыханно рад, так как отныне он официально уже не являлся наследником престола. Великий князь Михаил Александрович выбрал военную карьеру. Начальное военное образование он получил в гвардейском Кирасирском полку, шефом которого была вдовствующая императрица Мария Федоровна. Полк стоял в Гатчине. Будучи блистательным офицером, красивым, добрым и обаятельным человеком, великий князь Михаил Александрович пользовался большим успехом у женщин. Императрица Мария Федоровна на протяжении всех лет опасалась, что сын сделает не совсем правильную партию, и в своих письмах давала ему наставления, даже когда ему было уже за тридцать. «Ты должен подавать всем хороший пример и никогда не забывать, что ты сын своего Отца. И это только из-за любви к тебе, мой дорогой Миша, я пишу эти слова, а не для того, чтобы огорчить тебя. Но иногда я так беспокоюсь за твое будущее и боюсь, что по причине твоего доброго сердца ты позволяешь себе втягиваться в какие-то истории, и тогда ты кажешься не таким, каким ты есть на самом деле. Я прошу у Бога, чтобы он наставлял тебя и не давал угаснуть твоей вере в Него».

Михаил всегда был любимцем матери, в письмах и дневниках она писала о нем с необыкновенной нежностью. 14 (27) ноября 1915 года: «В 10 ½ пришел мой милый Миша, самый удивительный из всех моих детей». Ему позволялось многое. Великая княгиня Ольга Александровна в своих воспоминаниях рассказывает случай с потерей Михаилом Александровичем большой алмазной застежки, которую по его просьбе дала ему императрица Мария Федоровна во время придворного бала 1903 года. Застежка была очень дорогой, некогда принадлежала императору Павлу I, и вдовствующая императрица надевала ее очень редко. «Можно себе представить, с какой неохотой она выполнила просьбу сына, и Михаил ее потерял. Должно быть, украшение упало у него с шапки во время танцев. Оба они — Мама́ и Михаил, — вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, — были вне себя от отчаяния, ведь застежка принадлежала к числу сокровищ российской короны. В тот же вечер были внимательно осмотрены все залы дворца. Утром пришли сыщики и обшарили дворец с чердака до подвала. Но бриллиантовую застежку так и не нашли».

Императрица Мария Федоровна пыталась уберечь сына от случайных знакомств, так как в юности он влюблялся постоянно, и в него влюблялись многие женщины. Среди объектов его внимания в те годы были две его кузины: английская принцесса Виктория и принцесса Беатрис Саксен-Кобург-Готская. Мать очень опасалась брака Михаила с какой-либо родственницей, ибо православная церковь запрещала браки между детьми родных братьев и сестер.

Любовная связь была у Михаила Александровича и с первой фрейлиной его сестры Ольги Александровны — Диной Косиковской. Как вспоминала Ольга Александровна: «Они решили сбежать, но кто-то их выдал. Дину, разумеется, тотчас уволили. Брат был безутешен. Он обвинял Мама́ и Ники. Помочь я им не могла».

С. Витте считал, что главная причина поведения Михаила Александровича была в его воспитании. «Теперь Михаилу Александровичу 33 года, — писал С. Витте. — Последнее время говорят, что он будто бы запутался в каком-то романе; впрочем, мне этому не хочется верить. Но если бы даже случилось такое несчастное обстоятельство, то я должен сказать, что в этом во многом виновато его воспитание. Его ведь воспитывали совершенно как молодую девицу и тогда, когда ему уже минуло 29 лет».

Будучи офицером Кирасирского полка в Гатчине, Михаил Александрович познакомился с супругой лейтенанта Владимира Вульферта и влюбился в нее. Наталья Вульферт, урожденная Шереметевская, находившаяся уже тогда во втором браке, ответила ему взаимностью и проявила необыкновенную настойчивость в сохранении этой связи.

В 1909 году Михаил Александрович сумел уговорить своего брата — императора Николая II предоставить ему пост в провинции. Великий князь был назначен командиром 17-го гусарского Черниговского полка, который размещался в Орле. Чтобы видеться с Михаилом Александровичем, Наталья Сергеевна переехала в Москву. Когда великий князь сопровождал Марию Федоровну в Данию, Наталья последовала за ним в Копенгаген и жила в гостинице «Англитер». Ее постоянно навещал Михаил, что, естественно, не укрылось от внимания матери. В письме дочери Ксении Мария Федоровна писала: «Миша совсем пропал, его только видно было к завтраку и обеду, не очень мило, я уверена, что эта ст[ерва] была тут все время!!»

В феврале 1910 года, когда Михаил Александрович находился в Петербурге, мать писала ему: «Вот уже больше 10 дней, что ты уехал, и до сих пор ничего от тебя не получила. Сегодня Семенов уезжает, я ему поручу эти строки в надежде, что ты мне каждую неделю пошлешь Carte-postale (почтовую карточку) по крайней мере, ce n’est pas beaucoup demander (я не требую слишком многого). Я очень обеспокоилась так долго не получить ответ на мою телегр., и думала, что ты заболел или пропал на дороге. Я ждала пять дней, но в твоем запоздавшем ответе опять не нашла никакого объяснения, — понимай, дескать, как знаешь: полное равнодушие с твоей стороны, во что я, правда, не верю, или, скорее, речь о совести, которая не совсем чиста. Не буду вдаваться в детали, хочу лишь напомнить тебе, что в особенности в провинции взгляды всех обращены на тебя, и ты должен служить всем добрым примером и никогда не забывать, что ты сын своего Папа́».

Наталья в эти дни была уже беременна и 24 июля 1910 года родила Михаилу сына, которого при крещении назвали Георгием. Императорским указом ему было пожаловано дворянство без титула и присвоена фамилия Брасов. Михаил Александрович обратился к Николаю II с просьбой предоставить Наталье право на развод с Вульфертом, так как они опасались, что муж Натальи получит отцовские права на Георгия. Николай II согласился предоставить Наталье право на развод при условии, что Михаил никогда не женится на ней. Михаил Александрович вынужден был дать честное слово. Однако Наталья, получившая право носить фамилию Брасова, получила также разрешение проживать в поместье Брасово. Николай II и члены императорской семьи во главе с Марией Федоровной официально не признали семейные отношения между Михаилом и Натальей.

Чем больше росло влияние Натальи на Михаила, тем больше он отдалялся от семьи. В январе 1912 года решением императора Михаил был отозван в Санкт-Петербург, где должен был возглавить Кавалергардский полк, почетным главой которого была вдовствующая императрица. Михаил настоял на том, чтобы с ним в Россию приехала и Наталья. Разрешение было дано, но молодая пара не должна была проживать в императорском Аничковом дворце, а только в полковой квартире.

Члены царской семьи были серьезно озабочены браком великого князя Михаила Александровича. В этой связи большой интерес представляет письмо великого князя Николая Михайловича — доктора истории, председателя Императорского Русского исторического общества — Николаю II от 16 ноября 1912 года.

«Много я передумал о том положении, которое создается от брака Миши. Если он подписал или подпишет акт отречения, то это весьма чревато последствиями и вовсе не желательными.

Ведь Кирилл (великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938). — Ю. К.), как женатый на двоюродной сестре (великая княгиня Виктория Федоровна (1876–1936). — Ю. К.), тоже уже потерял свои права на престол и в качестве présomptif (предполагаемый наследник (фр.). — Ю. К.) явится Борис (великий князь Борис Владимирович. — Ю. К.). Если это будет так, то я прямо-таки считаю положение в династическом смысле угнетающим».

Дядя пытался дать совет своему племяннику — императору Николаю II, как можно поступить в данном случае:

«Осмеливаюсь выразить такое суждение: тебе, как Государю и главе семейства, вверить судьбу наших семейных законов, которые Ты можешь принять в любое время. Но я иду еще дальше. Во всякое время одинаково Ты имеешь право изменить также Закон о престолонаследии… Так, например, если Ты пожелал бы передать права наследства в род Твоей старшей сестры Ксении, то никто, и даже юристы с министром юстиции, не могли бы Тебе представить какие-либо доводы против такого изменения Закона о престолонаследии. Если я позволю себе говорить и излагать такого рода соображения, то единственно потому, что возможное отречение от Престола Миши я считаю просто опасным в государственном отношении».

В эти годы у великой княгини Ксении Александровны, однако, начались серьезные семейные проблемы. Во время революционных событий 1905–1906 годов ее муж — великий князь Александр Михайлович, выразив несогласие с волей царя о принятии Манифеста 1905 года и создании Думы, сложил с себя обязанности министра торгового флота и портов.

В 1906 году, когда царь Николай II нуждался в семейной поддержке, Александр Михайлович покинул страну и отправился на юг Франции в Биарриц. Здесь у него завязался роман с некой дамой, которую в переписке он называл Марией Ивановной. Великая княгиня Ксения Александровна в ответ также вступила в любовные отношения с неким англичанином по имени Вэин.

Супруги полюбовно договорились не мешать друг другу в своих увлечениях и в то же время постараться сохранить брак и семью. К тому же одним из условий этого договора было держать все происходящее в тайне от императрицы Марии Федоровны. Определенное время это им удавалось. Накануне войны Ксения Александровна, находясь на лечении в Виттеле на Вогезах, встречалась там с господином Вэином.

Болезнь цесаревича

Начало века ознаменовалось скорбными событиями в жизни европейских монарших семей. В январе 1901 года от паралича умерла находившаяся в родственных связях с российской императорской семьей английская королева Виктория — последняя коронованная представительница Ганноверской династии. У нее было сорок внуков, рассеянных по всем королевским дворам.

В 1910 году скончался английский король Эдуард VII — сын королевы Виктории и муж сестры Марии Федоровны Александры. Императрица присутствовала на похоронах Берти, как называли его в семье. Через два года, в 1912 году, скоропостижно умер датский король Фредерик VIII, брат вдовствующей императрицы — милый Фреди, с которым Марию Федоровну всю жизнь связывали нежные чувства.

В 1913 году в Салониках был убит другой брат императрицы — Вилли, греческий король Георг I. Роковой выстрел из пистолета во время его обычной прогулки оборвал жизнь монарха. Убийцей оказался грек Схинас, заявивший на суде, что он социалист.

Серьезное беспокойство вызывало состояние здоровья маленького Алексея. Он рос умным, сметливым, живым и добрым ребенком. Родители и сестры обожали его. Когда он был здоров, весь дворец как бы преображался, мать и отец называли его «лучом солнца». Мария Федоровна очень любила маленького Алексея и всегда с радостью приезжала в царскую семью навестить его. По словам флигель-адъютанта полковника А. А. Мордвинова, «у него было то, что мы, русские, привыкли называть „золотым сердцем“. Он легко привязывался к людям, любил их, старался всеми силами помочь, в особенности тем, кто ему казался несправедливо обижен. У него, как и у его родителей, любовь эта основывалась главным образом на жалости… Алексей Николаевич обещал быть не только хорошим, но и выдающимся русским монархом».

Осенью 1912 года после сильного ушиба он тяжело заболел. Когда по приезде царской семьи в Спаду быстро стало известно, что Алексей болен, никто не представлял себе всей серьезности положения больного.

«Дни от 6 до 10 октября, — писал Николай II матери 20 октября, — были самые тяжелые. Несчастный маленький страдал ужасно, боли схватывали его спазмами и повторялись почти каждые четверть часа. От высокой температуры он бредил и днем и ночью, садился в постели, а от движения тотчас же начиналась боль. Спать он почти не мог, плакать тоже, только стонал и говорил: „Господи, помилуй“. Я с трудом оставался в комнате, но должен был сменять Аликс при нем, потому что она, понятно, уставала, проводя целые дни у его кровати. Она лучше меня выдерживала это испытание, пока Алексею было плохо, но зато теперь, когда, слава Богу, опасность миновала, она чувствует последствия пережитого и на бедном сердце».

Царь и царица пытались скрыть диагноз болезни сына от окружающих, и долгое время многие оставались в полном неведении о причине болезни цесаревича. Даже императрица Мария Федоровна о болезни внука узнала из газет.

«…Я раньше прочла в газете, но не поверила, а вечером я получила твою телеграмму и страшно беспокойна и взволнована. Я только о вас думаю, мой бедный Ники, и вам сочувствую всею душою и всем сердцем, надеюсь, что ему теперь лучше, и не болит больше, бедный маленький. А что это и как это случилось?..

В газете было сказано, что было подозрение на аппендицит и что вызывали профессора Федорова. Боли ощущались в правом боку. Он, наверное, сделал неправильное движение, бедный мальчик, как он должен был страдать».

Наставник и учитель Алексея Пьер Жильяр описывает один из вечеров, когда ему открылась тайна, которую пытались скрыть от всех царственные родители. Несмотря на болезнь цесаревича жизнь в Спале продолжалась, одна парадная охота сменяла другую, гостей становилось все больше и больше. Пьер Жильяр вспоминал:

«Однажды вечером, после обеда, великие княжны Мария и Анастасия Николаевны представляли две сцены из „Мещанина во дворянстве“ в столовой, где присутствовали их императорские величества, свита и несколько гостей. Я был суфлером и прятался за ширмой, служившей кулисами. Слегка вытянув шею, я мог видеть императрицу, сидевшую в первом ряду зрительного зала, она улыбалась и оживленно разговаривала со своими соседями. Когда представление закончилось, я прошел через служебную дверь и оказался в коридоре как раз напротив комнаты Алексея Николаевича. Оттуда доносились стоны. Тут я увидел царицу — она бежала, подхватив двумя руками свой длинный, затрудняющий движение шлейф. Я прижался к стене, и она пробежала мимо, не заметив меня. Лицо ее было безумным, искаженным от ужаса. Я вернулся в столовую. То оживление, которое я там увидел, не поддается описанию. Ливрейные лакеи разносили подносы с прохладительными напитками. Все смеялись и обменивались шутками. Вечер был в разгаре. Через несколько минут вернулась царица. Она снова надела маску на лицо и заставила себя улыбаться гостям, толпившимся вокруг нее. Но мне было видно, что царь, хоть и занятый разговором, встал так, чтобы можно было наблюдать за дверью, и я перехватил полный отчаяния взгляд, который бросила на него вошедшая царица. Через час я вернулся в свою комнату, страшно расстроенный тем, что видел и что вдруг прояснило для меня всю трагичность этой двойной жизни».

10 октября, когда уже ждали кончины цесаревича и даже причастили и соборовали его, из Сибири пришла телеграмма, в которой Распутин писал, что цесаревич будет жить. И действительно, с этого момента состояние наследника стало заметно улучшаться, он быстро пошел на поправку. Александра Федоровна уверовала в то, что исцеление Алексея от болезни произошло благодаря молитвам «старца».

«Я пишу Вам, и сердце мое полно благодарности Господу за его милосердие, — спешил поделиться с матерью царь после того, как миновал кризис. — Он (Господь. — Ю. К.) ниспослал нам благодать. Алексей начал поправляться… Аликс переносила это тяжелое испытание более мужественно, чем я, когда Алексею было совсем плохо, но теперь, когда, слава Богу, опасность миновала, ее собственное здоровье подорвано: бедное сердце болит от пережитого страшного напряжения. Поэтому она старается беречь силы и днем лежит на кушетке в комнате Алексея. Все наши слуги, казаки, матросы и все окружающие нас люди сочувствовали нам…» Далее Николай II рассказывал матери о той моральной поддержке, которую они получили от простых людей, глубоко сочувствовавших царской семье: «Когда Алексей заболел, отца Александра Васильевича из женского Успенского монастыря, духовника детей, попросили отслужить благодарственный молебен на открытом воздухе. Люди умоляли его служить молебны каждый день, пока царевич не поправится. Польские крестьяне приходили толпами, они рыдали во время богослужения. Какое огромное количество икон, телеграмм, писем с пожеланиями нашему дорогому мальчику скорейшего выздоровления мы получили!»

Влияние «старца» все усиливалось, и царица видела в нем единственное спасение. Отношение же к Распутину ближайших родственников царя — матери, сестер, братьев — оставалось критическим. По словам сестры Николая II великой княгини Ольги Александровны, которой в силу обстоятельств чаще других приходилось встречаться с Распутиным, она «никогда не смогла заставить себя испытать симпатию к нему», хотя «Ники и Аликс надеялись, что я полюблю Распутина». Вместе с тем великая княгиня была убеждена в том, что у Распутина был природный дар исцеления: «Я видела собственными глазами, и неоднократно, чудотворную силу его воздействия. Я также знаю, что самые знаменитые врачи того времени вынуждены были признать это. Профессор Федоров, лечащий врач Алексея, выдающийся специалист в своей области, также рассказывал мне о подобных случаях; однако все врачи очень не любили Распутина». Пытаясь объяснить действительное отношение брата и Аликс к Распутину, Ольга Александровна констатировала: «Никогда ни мой брат, ни Аликс не верили тому, что человек этот обладает сверхъестественной силой. Они видели в нем крестьянина, глубокая вера которого сделала его инструментом в руках Божьих, но только для излечения Алексея. Аликс ужасно страдала от невралгии и ишиаса, но я никогда не слышала, чтобы „сибиряк“ ей помог».

Царь и царица жили теперь под грузом страшного и неизбежного будущего для себя, сына и страны. Флигель-адъютант, генерал-майор В. Н. Воейков, с декабря 1916 года комендант Зимнего дворца, вспоминал: «За одну ночь Государь состарился на десять лет. Он не мог перенести мысли, что его единственный сын, его любимый Алексей обречен медициной на преждевременную смерть или же на прозябание инвалида.

Необходимо было принять самые строгие меры, чтобы предохранить его Высочество от падений, порезов и даже царапин, потому что каждое незначительное кровотечение может для людей, страдающих гемофилией, оказаться роковым…

Для его царственных родителей жизнь потеряла всякий смысл, мы боялись улыбнуться в их присутствии. Посещая их Величества, мы вели себя во дворце как в доме, в котором кто-то умер. Император старался найти забвение в неустанном труде, но императрица не захотела подчиниться судьбе».

Однако состояние здоровья Александры Федоровны заметно ухудшалось. Она старалась избегать публичных встреч и выездов, хорошо понимая, что с каждым днем они становились для нее все более и более тягостными.

Художник Михаил Нестеров, присутствовавший на праздничной службе 26 августа 1912 года в Марфо-Мариинской обители в Москве, вспоминал:

«К двум часам следующего дня снова были в Церкви. Государыня приехала в коляске. Опять та же церемония, что и накануне. Царица вошла такая пышная, красивая. Отец Митрофан обратился к ней с приветствием. Начался краткий молебен. Во время него Императрице сделалось дурно: она быстро изменилась в лице, и едва успели подкатить заранее приготовленное кресло, она тяжело опустилась в него, почти без сознания.

Общее смятение. Однако больная скоро овладела собой. Кресло медленно катили по церкви, остановили у правого клироса.

Началась невероятно томительная церемония. Императрица изможденная, хмурая, со вспыхивающим алым румянцем на щеках стала раздавать подходившим к ее руке печатное изображение Федоровской Божией Матери. Процедура эта длилась несказанно долго. Кто подал Царице эту несчастную мысль, зачем нужно было утомлять больную, мрачно, но терпеливо выполнявшую свою тяжелую обязанность. Все были рады, когда церемония кончилась и больная в своем кресле удалилась в покои Великой Княгини (Елизаветы Федоровны. — Ю. К.), откуда она, никем не замеченная, не провожаемая, уехала во дворец. У несчастной Императрицы не было дара привлекать к себе сердца людей».

Канун войны. 300-летие дома Романовых

1912 год явился годом важных событий в духовной и культурной жизни Российского государства. Торжественно был отпразднован столетний юбилей Бородинской битвы. По проекту скульптора А. Опекушина и архитектора А. Померанцева в Москве у храма Христа Спасителя был воздвигнут памятник Александру III, которого профессор И. Цветаев называл «царем благочестия». 31 мая в Москве на Волхонке торжественно был открыт Музей изящных искусств императора Александра III.

До того времени при Московском университете существовал «кабинет изящных искусств». Профессор Цветаев, ведавший им, начал энергичную работу по организации специального Музея изящных искусств. Он нашел горячую поддержку в великом князе Сергее Александровиче и через него познакомился с крупным собственником и общественным деятелем Ю. С. Нечаевым-Мальцевым. Благодаря И. Цветаеву и Ю. С. Нечаеву-Мальцеву множество благотворителей Москвы и России приняли участие в реализации этого проекта. Последний вложил в создание музея более миллиона рублей. Большой материальный вклад был внесен молодым императором, великими князьями и вдовствующей императрицей.

Для проведения строительства, столь значимого для столицы, при музее были учреждены специальный комитет и строительная комиссия. План строительства музея разрабатывал академик Р. Р. Клейн совместно с И. В. Цветаевым.

31 мая с двух часов дня начался съезд министров, высших придворных чинов, представителей ученых обществ и учреждений, придворных и городских дам и лиц московской администрации, а также сословных учреждений. Огромный хор учащихся московских учебных заведений встречал прибывавших гостей.

Ровно в 3 часа автомобиль, в котором находились император Николай II, вдовствующая императрица Мария Федоровна и великие княжны, великий князь Михаил Александрович и великая княгиня Ксения Александровна, прибыл к зданию музея. Раздалось громкое «ура». Хор воспитанников исполнил приветственную кантату М. М. Ипполитова-Иванова.

Император вместе с императрицей Марией Федоровной были встречены в сквере музея представителями комитета во главе с Ю. В. Нечаевым-Мальцевым. Марии Федоровне был преподнесен прекрасный букет роз. Генерал-адъютант, светлейший князь Голицын, генерал свиты, князь Юсупов и флигель-адъютант Мандрыка сопровождали царскую семью.

В красиво декорированном тропическими растениями центральном зале музея митрополит Владимир отслужил молебен. Марина Цветаева, присутствовавшая на этой церемонии, оставила прекрасные воспоминания о том знаменательном дне:

«Все мы уже наверху, в том зале, где будет молебен. Красная дорожка для царя, по которой ноги сами не идут. Духовенство в сборе. Ждем. И что-то близится, что-то, должно быть, сейчас будет, потому что на лицах, подобием волны — волнение, в тусклых глазах — трепет, точно от быстро проносимых свеч. — „Сейчас будут… Приехали… Идут! Идут!“ И как по мановению жезла, — выражение здесь не только уместное, но незаменимое — сами, Само — дамы вправо, мужчины влево, красивая дорожка — одна, и ясно, что по ней сейчас пойдет, пройдет… Бодрым ровным скорым шагом, с добрым радостным выражением больших голубых глаз, вот-вот готовых рассмеяться, и вдруг — взгляд — прямо на меня, в мои. В эту секунду я эти глаза увидела: не просто голубые, а совершенно прозрачные, чистые, льдистые, совершенно детские.

Глубокий plongeon дам, живое и плавное опускание волны. За Государем — ни Наследника, ни Государыни нет —

Сонм белых девочек… Раз… две… четыре…

Сонм белых девочек? Да нет — в эфире

Сонм белых бабочек? Прелестный сонм

Великих маленьких княжон.

Идут непринужденно и так же быстро, как отец, кивая и улыбаясь направо и налево… Младшие с распущенными волосами, у одной над высокими бровками золотая челка. Все в одинаковых, больших с изогнутыми полями, мелкодонных белых шляпах, тоже бабочек, вот-вот готовых улететь… За детьми, тоже кивая и тоже улыбаясь, тоже в белом, но не спеша уже, с обаятельной улыбкой на фарфоровом лице государыня Мария Федоровна. Прошли. Наша живая стенка распрямляется…»

После молебна начался осмотр музея императором Николаем II, вдовствующей императрицей Марией Федоровной и другими членами семьи в сопровождении Ю. С. Нечаева-Мальцева и профессора И. В. Цветаева, который длился более часу.

Каждый зал музея носил имя того лица, кто активно способствовал его созданию. «Египетский» зал получил имя Ю. С. Нечаева-Мальцева; зал имени императрицы Марии Федоровны назывался «залом Олимпии». В нем были собраны образцы греческой скульптуры. «Вавилонский» — великой княгини Елизаветы Федоровны, средневековой скульптуры — цесаревича Алексея Николаевича. «Ассирийский зал», сооруженный на средства купца И. М. Рукавишникова и С. А. Протопопова, — императрицы Александры Федоровны. Были также залы великих князей Владимира, Сергея и Павла Александровича, королевы эллинов Ольги Константиновны.

С годами Музей изящных искусств императора Александра III стал выполнял роль крупного национального учреждения в развитии знаний в области изящных искусств. Имя А. С. Пушкина музей получил лишь в 1937 году в связи со 100-летием со дня смерти поэта.

Открытие мощей святейшего патриарха Гермогена в 1913 году, совпавшее с празднованием 300-летия дома Романовых, свидетельствовало о небывалом религиозно-патриотическом подъеме, который по своей грандиозности и высоте народного духа был небывалым в России.

1913 год был последним мирным годом. 300-летие дома Романовых праздновалось торжественно и всенародно. Вот как описывает в своих мемуарах первый день празднования — 21 февраля командир Отдельного корпуса жандармов, заместитель министра внутренних дел В. Ф. Джунковский:

«В Петербурге в 8 часов утра с С.-Петербургской крепости раздался 21 пушечный выстрел, извещая население, что с этого дня начинается празднование 300-летия дома Романовых. В городе на улицах заметно было большое оживление, главным образом в местности, окружавшей Казанский собор, к которому к 10 ½ часам утра к началу литургии собрались крестные ходы из главных столичных церквей и стали съезжаться приглашенные по повесткам от высочайшего двора; всего приглашенных было до 4000 человек. В 12 часов дня послышалось громкое „ура!“ войск, стоявших шпалерами от Зимнего дворца до собора, и народа, заполнявшего все улицы и площади по пути следования Государя. Удивительно красивую картину представлял царский поезд: сотня собственного Его Величества конвоя в своих красных черкесках, с ружьями на бедре. За сотней — Государь с наследником в открытой коляске, рядом с коляской верхом командир конвоя князь Трубецкой. Затем Государыни Императрицы Мария Федоровна и Александра Федоровна в парадной карете с высокими козлами, запряженной четверкой белых, без отметин, лошадей в русской упряжи с форейтором и двумя камер-казаками на запятках. Августейшие дочери Государя великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны в четырехместной карете, запряженной парой лошадей в русской упряжи, и затем другая сотня собственного Его Величества конвоя. Гул стоял в воздухе по всему пути следования царского поезда. Знамена склонялись, хоры музыки играли встречу, сменившуюся гимном, все колокола церквей гудели. У дверей собора Их Величества были встречены митрополитом Владимиром с крестом и святой водой…

Устроенные в разных местах столицы гуляния привлекли громадные массы народа. Общее настроение рабочего населения оставалось вполне спокойным, порядок нигде нарушен не был…»

Несмотря на возраст, болезнь люмбаго, которая часто давала себя знать, Мария Федоровна присутствовала на всех церемониях, считая это важным и необходимым, так как императрица Александра Федоровна, в силу состояния здоровья, часто не могла этого делать.

Из дневника Николая II:

«22 февраля 1913 г. Пятница. Такой же теплый светлый день, как вчерашний. Аликс очень устала и не принимала участия в обоих приемах. В 11 час. в Концертной Мама́ и я приняли депутации от дворянств, земств, городов и всяких ученых обществ… В 5 часов был прием дипломатов с их дамами…

23 февраля. Суббота. Принял Сухомлинова в 12 ½. Когда Мама́ начала жаловать дам к руке, принял волостных старшин в нижнем коридоре, где для них был устроен обед… Мама́ завтракала с нами. Гулял и с остервенением разбирал телеграммы, кот[орых] с 20-го февр[аля] пришло 1050 штук… В 9 ч. изготовились и поехали втроем с Ольгой на бал в Дворянском Собрании.

24 февраля. Воскресенье. Чудный светлый день. В 11 час. по пути в церковь все наши люди конюшенной части и загородных дворцовых управлений поднесли нам иконы и хлеб-соль. После завтрака поехал в Народный дом, где одновременно в обоих театрах шли представления для 4500 чел. учащихся разных учебных заведений. Посидел в каждом театре по акту и вернулся в 2.45… До 7 часов собрались в Малахитовой и пошли выходом. В Николаевской зале стояло много крестьян разных союзов. Парадный обед был в трех залах и галерее 1812 года…»

Особенно торжественно прошли торжества по случаю 300-летнего юбилея дома Романовых в Костроме. Один из современников, присутствовавший тогда на празднествах, писал: «…Лишь только народ увидел Государя, раздалось могучее, непрерывное „ура!“, шапки полетели вверх, женщины махали платками, многие плакали. Государь снял фуражку и низко поклонился народу, глаза у него были влажны. Рядом с ним стояла императрица Александра Федоровна, две слезы медленно катились по ее белому как мрамор лицу… Тронулась императорская яхта… Толпа народа следовала вдоль берега, многие вошли в воду и по грудь в воде стремились приблизиться к пароходу, продолжая свое неистовое „ура!“ и бросая вверх шапки, пропадавшие затем в волнах… Все иностранцы, видевшие костромские торжества, были поражены таким единодушным выражением народных чувств к царю…»

После празднеств Николай записал в дневнике: «Благодарение Господу Богу, ниспославшему милость на Россию и на нас тем, что так достойно и так светло было нам дано отпраздновать дни трехсотлетия воцарения Романовых».

6 мая у Николая II был юбилей, ему исполнилось 45 лет. Это был последний юбилей, когда он праздновал его большой семьей вместе с матерью.

«Странно делается при мысли, что мне минуло 45 лет! — записал он в дневнике. — Погода была дивная. К сожалению, Аликс себя чувствовала скверно и оставалась дома целый день. В 11 час. поехал за Мама́ во Дворец. Обедня, поздравления и большой завтрак, все по-старому. Только и разница, что были все дочери. Вернулись домой в 2 ¼, а Мама́ уехала в город около 3 час. Покатался с детьми на велосипедах и в байдарках. Погода сделалась серая, и около 7 часов полил живительный дождь. Читал и отвечал на множество телеграмм».

Часть третья

РОССИЯ НА ИЗЛОМЕ. ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИЯ ГЛАЗАМИ ВДОВСТВУЮЩЕЙ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ ФЕДОРОВНЫ

Глава первая

«О, ЭТА ПРОКЛЯТАЯ И ГНУСНАЯ ВОЙНА. СТОЛЬКО ПОТЕРЬ И НЕСЧАСТИЙ ПОВСЮДУ!»

Во главе Российского Красного Креста

Первая мировая война застала Марию Федоровну в Англии. 17 июля 1914 года вдовствующая императрица писала старшей дочери Ксении: «Кажется, что все сошли с ума; не верится, что все это так скоро могло случиться. Я совершенно подавлена. Все, что произошло, так ужасно и так страшно, что слов нет. Боже мой, что нас еще ожидает и чем это все кончится?»

Из Англии Мария Федоровна перебралась в Данию. По воспоминаниям князя Юсупова, оказавшегося в те дни вместе с ней и женой Ириной в Копенгагене, множество поездов было предоставлено в распоряжение русских, не имевших возможности вернуться на родину. При попытке вернуться в Россию через Германию Мария Федоровна подверглась в Берлине грубым издевательствам.

20 июля (2 августа) она сделала в своем дневнике следующую запись: «Во Франции нас всюду встречали с возгласами „Да здравствует Россия!“. Мобилизация шла полным ходом. В Германии ничего не было заметно до тех пор, пока мы не прибыли в предместья Берлина, где лица прохожих дышали ненавистью. Когда же мы въехали в Берлин, отвратительное место, появился Свербеев (посол России в Германии. — Ю. К.) и сообщил об объявлении войны. Я не могла ехать дальше к границе. Свербеев был как помешанный; видно было, что он потерял голову и не был уже послом. Он сказал мне, что маленькая Ирина находится с семьей Юсуповых и что они все арестованы. Слыхано ли что-либо подобное… Потом появились немцы, и один чиновник сказал, что я должна ехать назад через Англию, Голландию или Швецию, или, может быть, я предпочту Данию. Я протестовала и спрашивала, что случилось, на что получила ответ: „Россия объявила войну“. Я ответила, что это ложь».

Мария Федоровна вынуждена была вернуться в Копенгаген. Когда она уже через Швецию и Финляндию возвращалась в Россию, финны, которые были особенно расположены к вдовствующей императрице, на станциях приветствовали ее овациями. Тысячи людей пели в ее честь национальные гимны. Императрица искренне любила Финляндию и, по словам государственного секретаря А. А. Половцова, всегда «страстно отстаивала ее от натиска русской бюрократии».

27 июля Мария Федоровна возвратилась, наконец, в Россию. Из дневника Николая II: «27 июля, воскресенье. В 10 ½ была обедня вследствие приезда дорогой Мама́ в 12.36 сюда в Петергоф. Встречало все семейство, министры и свита. Был выставлен дивный почетный караул от Гвардейского Экипажа. Мама́ приехала с Ксенией, совершив 9-дневное путешествие из Англии на Берлин, откуда ее не пропустили к нашей границе, затем Копенгаген, через всю Швецию на Торнео и на СПб. Она совсем не устала и в таком же приподнятом настроении, как мы все…»

После возвращения домой Мария Федоровна некоторое время жила в Елагине, откуда писала своим родственникам письма, полные боли и отчаяния. 7 сентября великому князю Николаю Михайловичу: «Труднее и тяжелее жить здесь, так далеко от всего, когда всем сердцем и душой хотелось бы быть там. Такая тоска и такое постоянное мучение знать, что везде бьются из последних сил, и ожидать и узнавать результаты. Ужасно думать, что это только начало…» Ее давняя антинемецкая настроенность выливалась в открытый негодующий протест «против варваров», которые, как она надеялась, «в конце концов будут наказаны». «Это такие чудовища, внушающие ужас и отвращение, каким нет подобных в истории», — писала она в том же письме. «Японцы поступали с ранеными совершенно иначе, по-джентльменски, тогда как немцы хуже диких зверей. Надеюсь ни одного из них не видеть всю мою жизнь. В течение пятидесяти лет я ненавидела пруссаков, но теперь питаю к ним непримиримую ненависть…» 12 октября в очередном письме к Николаю Михайловичу она вновь возвращается к этой теме: «Живем в постоянном беспокойстве, скрепя сердце и читая в газетах о зверствах варваров и дикарей германцев, какие подлецы! Надеюсь никогда в жизни не видеть ни одного, особенно Вильгельма, этого одержимого дьяволом».

15 декабря она сообщала великому князю: «На днях сестра Аликс мне писала и между прочим рассказывала, что англичане нашли в карманах убитых немцев бумагу или приказ, что если между ранеными найдут принцев Тек или Баттенбергов, то их добивать. Это так чудовищно, что даже едва этому веришь. Я называю это тройным убийством! А еще Баттенберги его собственные двоюродные братья…

Я посещаю госпиталя так часто, как только могу. Это единственное мое утешение. Все наши дорогие раненые возвышают нашу душу: какое терпение, какая скромность и какой великолепный подъем духа! Я ими любуюсь от души и хотела бы стать на колени перед каждым из них…»

С начала 1915 года вдовствующая императрица переезжает в Киев, где активно занимается попечительской деятельностью по линии Российского Красного Креста, во главе которого она стояла с 1880 года. Дневниковые записи, которые вела в эти дни Мария Федоровна, свидетельствуют о ее ежедневных посещениях госпиталей, постоянных встречах с представителями Красного Креста, как Российского, так и Датского. Вот некоторые из записей:

2 (15) июня: «Приняла в 10½ Иванитцкого. Указала ему, как неправильно действовал Красный Крест, препятствуя датским делегатам и сестрам посетить лагеря для военнопленных, так что он сразу принял решение вернуться к Ильину, чтобы приказать ему исправить это. Приняла польского господина Рембелинского, очень милый человек, который потерял все…»

25 июня (8 июля): «11½. Думов работает здесь в Киеве в моем госпитале уже год. Когда я посетила госпиталь, все, кто мог ходить, пришли поприветствовать меня. Офицеры, которые были тяжело ранены, оставались на койках…»

26 июня (9 июля): «С большой радостью приняла милого Арендрупа, который прибыл из Петербурга, чтобы повидать меня до того, как он посетит австрийских военнопленных поблизости от Казани… Помимо Арендрупа и Филипсена обычное воскресное общество. Арендруп и Филипсен отправятся в П[етербург], чтобы заняться делами Красного Креста и сделать все так же хорошо, как и прежде…»

1 (14) июля: «Всю первую половину дня писала письма Аликс и Вальдемару… В 3 часа поехала с Игнатьевым (киевский губернатор. — Ю. К.) в порт, посетила два маленьких госпиталя на судне. Мы проплыли по Днепру до Миргорода, где поднялись на берег и зашли в церковь, которая находилась наверху. Прогуливающаяся публика была очень приветлива, когда я шла под руку со старой монахиней. Вернулась обратно в 8 час., очень удовлетворенная дневной прогулкой…»

Известный политический деятель, председатель Четвертой Государственной думы М. В. Родзянко, вспоминал: «12 июля я поехал с женой на Южный фронт и по пути остановился в Киеве. Там в это время жила императрица Мария Федоровна, удалившаяся от всего того, что ее огорчало в Царском Селе и в Петрограде. Я посетил ее, она продержала меня часа два, много говорили о деятельности Красного Креста и о жизни в Киеве, и на замечание, что она хотела бы побыть в Киеве неделю, а остается уже несколько месяцев, она ответила: „Вы не можете себе представить, какое для меня удовлетворение после того, что я пятьдесят лет должна была скрывать свои чувства, — иметь возможность сказать всему свету, что я ненавижу немцев“».

При активном участии Марии Федоровны были созданы госпитали, оборудованные рентгеновскими кабинетами, в Киеве, Львове, Минске и Тифлисе. Два военно-санитарных поезда, носящие имя «Императрица Мария Федоровна», состоящие из 21 и 32 вагонов на 100 и 400 человек — пять лазаретов, перевязочно-питательный отряд, размещавшийся в пяти вагонах, убежище для увечных воинов при Максимилиановской больнице в Петергофе — оказывали постоянную помощь раненым солдатам и офицерам. Специальная кухня, помещавшаяся на платформе, оснащенная автомобилем и палатками, отпускала ежедневно от семи до восьми тысяч порций обедов. В Крыму действовал санаторий для выздоравливавших офицеров; в Аничковом дворце, где первые годы жила императрица Мария Федоровна, находился приют для увечных воинов.

В 1915–1916 годах Киев стал наиболее крупным госпитальным центром Юго-Западного фронта. Здесь сосредоточилось 103 лечебных заведения. За период с 20 января по 20 февраля 1915 года были приняты 1800 раненых и больных российских воинов.

К 1917 году на службе Красного Креста состояло около 3,5 тысячи врачей и 20 тысяч сестер милосердия. Среди них были и царские сестры и дочери. Мария Федоровна регулярно посещала госпитали и лазареты, всегда находя теплые слова для раненых солдат. Особое внимание уделяла слепым и калекам. В своем дневнике в это время она записала горестные слова: «Я не могу себе представить, как в такой холодный день могут чувствовать себя солдаты в окопах, и вообще все бедные люди, которые не имеют теплого жилья». При ее содействии организуются специальные курсы и школы, где инвалиды после окончания лечения могли овладевать каким-либо ремеслом. Особенно часто Мария Федоровна посещала Главный госпиталь Киева, попечительскую работу по которому вела ее дочь Ольга Александровна. Многие раненые солдаты не верили, что чуткая и сердечная сестра милосердия была царской дочерью.

В. Ф. Джунковский рассказывал в своих воспоминаниях:

«Она (великая княгиня Ольга Александровна. — Ю. К.) имела так же, как и другие, своих больных и раненых, наблюдая за ними, делая все необходимое по указанию врача, жила она вместе с сестрами, помещаясь в комнате с одной из них, вместе с ними она и пила чай и обедала согласно распорядку госпитальной жизни. Соединяя в себе необыкновенную простоту и скромность с удивительной лаской и любовью к ближнему, великая княгиня своей общительностью, проявлениями заботы и интересом к личной жизни больных приобрела огромную любовь и популярность среди всех многочисленных раненых и больных, прошедших через ее руки».

Великая княгиня Ольга Александровна присутствовала при операциях и перевязках и не гнушалась выполнять в госпитале самую тяжелую и грязную работу. «Совсем времени нет выходить на воздух, — писала она из госпиталя своей племяннице великой княжне Марии Николаевне — дочери Николая II, — вчера 8 часов перевязывала, а третьего дня — 10½ часов работали и только наскоро проглатывали свою еду в неурочные часы. Я люблю, когда много-много работы». «Ольга так занята, что я ее даже мало вижу, — сообщала Мария Федоровна Николаю II 16 июля 1916 года, — у нее 400 раненых солдат и около 28 офицеров».

В распоряжении императрицы Марии Федоровны по Красному Кресту находились два гофмаршала: обер-гофмейстер Г. Д. Шервашидзе и гофмейстер С. А. Долгоруков. Административной работой занимался принц А. П. Ольденбургский. Он же заботился о снабжении госпиталей инструментами и аппаратурой. Великий князь Александр Михайлович также занимался устройством больных и раненых солдат.

Под персональным покровительством императрицы в 1916 году состояло 134 благотворительных общества и заведения по всей России. Дочери Марии Федоровны постоянно помогали матери в ее работе. В архивах сохранились письма-обращения к императрице с просьбами о помощи. Так, Ксения Александровна писала матери 12 ноября 1916 года: «Дорогая Мама́, посылаю тебе прошение на мое имя — мадам Кобако… Ее муж бывший земский чиновник… У них 7 человек детей, и у одного чахотка! У них нет никаких средств. Она умоляет принять двух дочерей в Институт. Твоя Ксения».

Вдовствующая императрица поддерживала Датский Красный Крест и его деятельность в России. В годы войны многие датские офицеры, врачи, медсестры и другие лица работали в России в качестве добровольцев. Особое Отделение «Б» при Датском Красном Кресте (ДКК) решало целый комплекс вопросов, в частности инспекцию лагерей военнопленных на всей территории Российской империи, оказывало посредничество в доставке корреспонденции, раздаче продуктов питания и лекарств. Один из руководителей ДКК в Петрограде подполковник В. О. И. Филипсен часто навещал Марию Федоровну в Киеве с прошениями о поддержке. В свою очередь ДКК активно занимался судьбой русских военнопленных, переправленных из Германии в Данию. При его штаб-квартире в 1916 году была создана специальная комиссия под председательством брата Марии Федоровны принца Вальдемара. Вдовствующая императрица оказывала всяческое содействие ДКК и активно занималась судьбой военнопленных, уроженцев Шлезвига, находившихся на территории России. «Имею честь покорно поблагодарить Ваше Величество за 800 рублей и 8 посылок, отправленных при Вашем содействии датским гражданам, уроженцам Южной Ютландии. Послания будут переданы им при первой возможности», — писал Марии Федоровне из Петрограда датский посланник Харальд Скавениус.

Датчане со своей стороны также оказывали различную благотворительную помощь русским солдатам. Так, в марте 1915 года российскую столицу посетила датская миссионерская делегация во главе с доктором Томсеном, который привез из Дании подарки, собранные датчанами для русских солдат, находившихся в госпиталях. «Успехи доблестного русского оружия, — заявил Томсен, — рождают неподдельный восторг во всех кругах датского общества». Значительная партия табачных изделий была поставлена в Россию датскими табачными фабрикантами. О радушии и доброжелательном отношении датчан к русским военнопленным, прибывавшим из Германии, постоянно сообщали российские дипломаты.

Занятая делами Красного Креста и благотворительной деятельностью, Мария Федоровна не утрачивает интереса к политическому и военному руководству страной и даже пытается активно влиять на него. По свидетельству ее зятя, великого князя Александра Михайловича, она «продолжала оставаться в курсе всего, что происходило в Петербурге».

В начале второго года войны военное положение России стало почти катастрофическим. Русская армия потеряла свыше четырех миллионов убитыми и ранеными и более полутора миллионов пленными. В этих условиях Николай II принял решение стать во главе армии. У него было хорошее военное образование, он проходил службу во всех родах войск, участвовал в военных маневрах. Николай II обладал необходимыми военачальнику качествами — хладнокровием, способностью быстро и трезво оценивать обстановку. Недаром 19 декабря 1915 года ему было присвоено звание фельдмаршала английской армии. Звание, которого не было даже у английского короля. Присвоением этого звания союзники выражали признание решающей роли русской армии в борьбе с общим врагом.

Во время конфликта, возникшего между царем и министрами в 1915 году, когда после падения Варшавы Николай решил стать во главе армии, Мария Федоровна в саду Елагинского дворца в Петрограде около двух часов уговаривала его отказаться от своего решения. Как вспоминала фрейлина ее величества А. А. Вырубова, «государь передавал, что разговор с матерью был еще тяжелее, чем с министрами, и что они расстались, не поняв друг друга».

8 (21) августа 1915 года Мария Федоровна записала в своем дневнике: «Поуль Бенкендорф посетил меня после некоторого перерыва. Мы оба были в отчаянии из-за ужасных новостей с фронта, а также из-за других событий, о которых теперь много говорят. Прежде всего, злой дух Г[ригория] возвратился, и Аликс желала, чтобы Ники принял участие в командовании вместо Николая (великого князя Николая Николаевича. — Ю. К.). Она психически ненормальная, если она действительно думает об этом! Позже у меня был Куломзин с тремя ранеными солдатами. Я была счастлива вручить им Георгиевские кресты. Совершила прогулку по саду. Ники был у меня к чаю».

12 (25) августа: «Юсупов был у меня и рассказал ужасные вещи, о которых говорят в городе. Ники пришел со всеми четырьмя младшими девочками. Он сказал, что хочет вместо Николая взять на себя высшее командование. От этого сообщения я почувствовала себя так плохо, что меня чуть не хватил удар. Я высказала ему свое мнение, умоляя не делать этого, настаивала на том, что необходимо бороться с этим ошибочным заблуждением и особенно сейчас, когда наше положение на фронтах так серьезно. Я добавила, что если он это сделает, то все увидят, что это приказ Распутина. Мне показалось, что это произвело на него впечатление, так как он сильно покраснел. Трудно понять, почему они не представляют, как это опасно и к какому несчастью это может привести нас и всю страну».

13 (26) августа: «Всё ужасно и на фронте и в стране. Я говорила обо всем этом с Шервашидзе».

2(15) сентября: «В половине одиннадцатого мы с вел[икой] княгиней Еленой Павловной направились в госпиталь, чтобы взглянуть на бедных инвалидов, которые только что были выпущены из лагерей для военнопленных. Ужасное зрелище!..»

Война оказалась роковой для России. Она принесла неисчислимые беды в каждую семью, обнажила все национальные, общественные и политические отношения. Лидер октябрьских событий В. И. Ленин в одной из своих работ скажет: «Не будь первой мировой войны, Россия смогла бы избежать революции». К такому же выводу в последние десятилетия приходят многие историки как в России, так и за рубежом.

Когда осенью 1915 года во время встречи в Петрограде с английским послом Бьюкененом последний изложил Марии Федоровне свои опасения в связи с растущими в стране волнениями и действиями оппозиции Горемыкину, императрица ответила, что «она знает мнение Думы и общественных кругов по этому вопросу и совершенно согласна, что Горемыкин не подходит для эпохи кризиса, подобного настоящему». При этом Мария Федоровна отметила, что императрица Александра Федоровна поддерживает Горемыкина и желает его «сохранить». «Я, — писал Бьюкенен статс-секретарю по иностранным делам Грею, — понял из замечания, сделанного ее величеством, об активной роли, которую играет за последнее время императрица Александра, и что влияние последней может одержать верх».

Отношения между обеими императрицами, очень разными по характеру, были непростыми и не столь сердечными, как это хотелось бы им самим и Николаю II. К этому времени влияние матери уступало влиянию жены. Завистники и недоброжелатели, которых в свете было предостаточно, пытались настроить Марию Федоровну против Александры Федоровны, часто сообщая ей самые нелепые, иногда даже ложные сведения и сплетни об Александре Федоровне. Императрица Александра Федоровна остро переживала это и в своих письмах Николаю II не раз особо касалась этой темы. 16 сентября 1915 года она писала Николаю II в Ставку: «Когда ты увидишь бедную матушку, ты должен твердо сказать ей, что тебе неприятно, что она выслушивает сплетни и не пресекает их, и это создает неприятности. Многие, я в этом уверена, были бы счастливы восстановить ее против меня — люди так низки!» 20 сентября: «…Увы, Гадон и Шерв. (Шервашидзе Георгий Дмитриевич. — Ю. К.), кажется, распространяют много дурного про Гр. (Григорий Распутин. — Ю. К.) — Шерв[ашидзе] это делает в качестве друга Джунковского — конечно, зная настроение бедной Эллы (великая княгиня Елизавета Федоровна. — Ю. К.) и желая помочь, — и таким образом приносит вред: на глазах у других восстанавливает Елагин (в Елагине жила императрица Мария Федоровна. — Ю. К.) против Ц. С. (в Царском Селе жила семья императора Николая И. — Ю. К.), — это дурно и несправедливо. Этим он расстраивает нервы дорогой матушки и Кс. (великая княгиня Ксения Александровна. — Ю. К.) вместо того, чтобы поддерживать ее в добром настроении и прекратить сплетни». 1 ноября: «Это гораздо лучше, что дорогая матушка остается в Киеве, где более мягкий климат, где она может жить более согласно своим вкусам и слышать меньше сплетен». 4 ноября: «Я очень сожалею, что твоя матушка вернулась в город. Боюсь, что прожужжат ей, бедной, уши нехорошими сплетнями».

Постоянно занимаясь проблемами военнопленных в Германии, Австрии, Дании и России, обе императрицы в этих вопросах находили взаимопонимание. Согласно так называемому «Положению о военнопленных», разработанному Красным Крестом, Военным министерством и Министерством иностранных дел и подписанному Николаем II в октябре 1914 года, и в соответствии с 7-й статьей Гаагской конвенции 1899 года военнопленные должны были содержаться за счет правительства страны, в которой они находились, и обращение с ними должно было соответствовать обращению с военнослужащими данной страны. Для России содержание сотен тысяч людей, которым необходимо было предоставлять приют, одежду, питание и медицинскую помощь, было в 1915–1916 годах острой проблемой. Мария Федоровна, находясь в Киеве и приезжая в Петроград, принимала сестер милосердия из Австро-Венгрии и Германии, всячески пытаясь помочь улучшить состояние лагерей. Александра Федоровна апеллировала к авторитету вдовствующей императрицы и пыталась при решении различных вопросов опереться на ее мнение. 29 ноября 1915 года она писала Николаю И: «Мадам Оржевская (входила в состав делегации, обследовавшей положение русских военнопленных в Германии и Австрии. — Ю. К.) хочет предложить твоей Мама́ послать ее осмотреть здешних военнопленных. Я нахожу это прекрасным, потому что есть вещи, в которые надо входить. Наше правительство отпускает достаточно денег на пищу, но, кажется, они не получаются как следует, — бесчестные люди задерживают». Испытывая определенные моральные трудности из-за обвинений в пристрастии к немцам, она писала царю в сентябре 1915 года: «Немецкие сестры милосердия выехали из России, Матушка не успела их повидать — меня же они и не спрашивали, вероятно, ненавидят…»

29 ноября в письме Николаю II Александра Федоровна вновь возвращается к теме военнопленных, необходимости контроля лагерей на всей территории Российской империи: «Я рада, что у ней (Марии Федоровны. — Ю. К.) и у меня была та же мысль — я не имею права вмешиваться, а она может давать советы».

5 января 1916 года: «Хочется распорядиться построже и наказать тех, кто не слушается, а я не имею права вмешиваться в качестве „немки“… — и далее: —…Мы можем лучше питать и давать больше жиров, в которых они (военнопленные. — Ю. К.) нуждаются… и помещение нужно потеплее и почище. Этого требует человеколюбие, и кроме того надо, чтобы никто не смел дурно отзываться о нашем обращении с пленными… Надеюсь, что Георгий и Татищев на обратном пути произведут тщательную ревизию, особенно в мелких городах, и сунут нос повсюду, так как на лету не заметить многого. Фредерикс мог бы послать Г. (Георгию) шифрованную телеграмму с твоим приказом: только твоя Мама́ и я просили его съездить и взглянуть…»

Обе императрицы оказывали большую помощь больным и раненым, находившимся в госпиталях. В этом вопросе они также находили взаимопонимание. «Вчера я видела 10 англ[ийских] автомобилей — очень хорошие, гораздо лучше наших: есть 4 койки для раненых, место для сестры или санитара и всегда можно иметь горячую воду; они надеются достать еще 20 таких автомобилей для Мама́ и меня. Как только она их осмотрит, их надо отправить немедленно на фронт, я думаю, туда, где кавалерия больше всего в них нуждается теперь. Но я не знаю, куда именно, может быть, ты узнаешь, и тогда я намекну об этом дорогой Мама́. Она теперь на Елагине», — писала Александра Федоровна Николаю II 14 июня 1915 года.

Находясь в Киеве, Мария Федоровна вела регулярные дневниковые записи и обширную переписку со своими родственниками. Почти ежедневно писала она своей сестре Александре, английской королеве. В одном из последних писем из Лондона, которое получила вдовствующая императрица в январе 1917 года, королева Англии замечала: «Время летит страшно, но мы еще только в середине этой ужасной войны. Когда же наступит долгожданный конец! Может быть, после того, как мы основательно уничтожим этих ненавистных германцев! Господь должен простить эти мысли. Мы ведь человечнее — они же настоящие варвары, в наихудшем виде, лишенные человеческих чувств и сострадания…»

Марии Федоровне было в то время уже около 70 лет, ее мучили желудочные недомогания, но она не разрешала себе поддаваться болезни и всегда держалась необыкновенно прямо. Современников поражала удивительная стройность ее фигуры. «Когда Императрица совершала свои ежедневные поездки, — вспоминала фрейлина З. Г. Менгден, — она не допускала того, чтобы кто-то из свиты сопровождал ее. И киевский губернатор Алексей Игнатьев, и полицейский чиновник часто были вынуждены следовать за ней на достаточно большом расстоянии, чтобы Императрица не могла их видеть». Вдовствующая императрица была очень популярна среди населения Киева. Каждый день она прогуливалась в открытом экипаже, весело отвечая на приветствия прохожих, но неотвязные думы о сыне Николае, о невестке и о несчастном внуке Алексее не оставляли ее.

Мария Федоровна направляла сыну в Ставку письма, в которых старалась поддержать и ободрить его и передать ему свою материнскую любовь. 5 мая 1916 года, в день рождения сына, она писала: «Милый дорогой мой Ники. От души поздравляю тебя с днем рождения и желаю тебе всего, что мое любящее материнское сердце может желать своему горячо любимому сыну. Дай Бог тебе здоровья, счастья и успехов во всем. Ольга, слава Богу, здорова и, как всегда, много работает. Да благословит и хранит тебя Господь. Нежно вас всех обнимаю. Твоя горячо любящая, твоя старая Мама́».

8 мая по дороге в Ставку Николай заехал в Киев, о чем свидетельствует лаконичная запись в его дневнике: «8 мая 1916. Воскресенье. Приехали в Киев до 9 час. утра и к нашей радости были встречены дорогой Мама́ и Ольгой. Поговорили минут 20, простились и продолжали путь. Погода была холодная, с сильными ливнями…»

13 сентября 1916 года в письме к сыну в Ставку Мария Федоровна замечала: «Я очень грущу, что так редко слышу от тебя, но я знаю, конечно, что тебе трудно писать. Мои мысли всегда с тобой, и живу душой с нашими доблестными войсками… Мысленно всегда с тобой, милый Ники, и рада, что милый Алексей у тебя. Я вас нежно обнимаю. Храни тебя Господь. Твоя старая Мама́».

15 октября вся царская семья собралась в Киеве. Царица с дочерьми объезжала лазареты, а через четыре дня все вернулись в Царское Село.

19 октября по постановлению Киевской городской думы было торжественно отмечено пятидесятилетие со дня вступления императрицы Марии Федоровны в руководство Ведомством учреждений императрицы Марии. В ознаменование этого события планировалось открытие в 1917 году в Киеве новой городской больницы; гимназии для лучших учеников, окончивших городские училища; специального ремесленного отделения; учреждение трех городских стипендий для учащихся женских гимназий. Дума ходатайствовала перед императором о присвоении учреждаемым стипендиям, учебным заведениям и новой больнице имени Марии Федоровны.

«Вырвавшись из атмосферы Петербурга в строгую военную обстановку Киева, — вспоминал великий князь Александр Михайлович, — Императрица чувствовала себя хорошо. Каждое воскресенье мы встречались втроем в ее киевском дворце, старинном доме, построенном на правом берегу Днепра. После завтрака обычно, когда все посторонние уходили, мы оставались в ее будуаре, обсуждая события истекшей недели, нас было трое — мать, сестра и шурин Императора. Мы вспоминали его не только как родственника, но и как верноподданные. Мы хотели служить ему всем, чем могли. Мы сознавали все его недостатки и положительные стороны, чувствуя, что гроза надвигается, и все же не решились открыть ему глаза».

В ноябре 1916 года в императорской семье произошло важное семейное событие: в Киевской церкви Святого Николая состоялось венчание младшей дочери Марии Федоровны великой княгини Ольги Александровны с офицером лейб-гвардии Кирасирского полка Николаем Александровичем Куликовским.

Первый брак великой княгини Ольги Александровны с принцем Петром Ольденбургским не был удачным. Супруги были далекими друг от друга людьми, детей у них не было. Однажды великая княгиня на одном из военных парадов повстречалась с офицером лейб-гвардии Кирасирского полка Николаем Александровичем Куликовским. Это была любовь с первого взгляда. Ольга Александровна сразу заговорила о разводе. Однако Николай II решил, что она еще молода, что, возможно, это временное увлечение, и дал ей срок подождать семь лет. Великая княгиня вновь подняла вопрос о разводе в 1914 году. Члены императорской семьи, в первую очередь императрица Александра Федоровна, были против развода Ольги Александровны с мужем. В марте 1916 года императрица писала Николаю II в Ставку: «Я все понимаю и не упрекаю ее за ее стремление прежде всего к свободе, а затем к счастью, но она вынуждает тебя идти против законов семьи, — когда это касается самых близких, это еще больнее. Она — дочь и сестра Государя! Перед всей страной, в такое время, когда династия переживает такие тяжелые испытания и борется против революционных течений, — это грустно. Общество нравственно распадается, и наша семья показывает пример… Может быть, это нехорошо, но я надеюсь, что Петя не даст развода…» Но Петр Ольденбургский развод дал, и Николай II, вопреки мнению Александры Федоровны, согласился на новый брак сестры. Мария Федоровна одобрила решение сына.

30 октября 1916 года, по прибытии из Киева в Могилев, Николай II писал жене:

«Ольгу мы видели 2 раза, она уже встала вчера и выглядит хорошо, хотя и худа, — такое спокойное, хорошее выражение лица. Она письменно просила разрешения повенчаться в субботу 5-го ноября. Она, конечно, спросила об этом и Мама́, и я принял ее сторону, сказав, что, по моему мнению, надо покончить с этим делом. Раз оно должно случиться, пусть случится теперь! Она хочет взять отпуск на 2 недели и затем вернуться к своей работе. Мама́ намерена еще пожить в Киеве, который она очень любит».

Как свидетельствуют дневниковые записи императрицы, которые она регулярно вела на протяжении всей жизни, в годы войны она встречалась с огромным количеством лиц: как политических, так и военных, подданных Российской империи и подданных западных государств. Среди них были: А. Г. Булыгин, И. Л. Горемыкин, А. И. Гучков, А. В. Кривошеин, М. В. Родзянко, А. Ф. Трепов и другие, а также А. А. Брусилов, В. И. Гурко, Н. И. Иванов, П. К. Рененкампф, А. В. Самсонов. В числе посещавших императрицу были дипломаты, религиозные деятели. Таким образом, Мария Федоровна на протяжении всех этих лет была в курсе важных политических и военных событий страны.

Находясь в Киеве, Мария Федоровна живо откликалась на все важные политические вопросы. С глубоким возмущением отнеслась она к предложению Германии о заключении сепаратного мира. 3 декабря 1916 года Мария Федоровна писала царю в Ставку: «Мы все находимся под впечатлением немецких предложений. Все время одно и то же, он (германский император Вильгельм. — Ю. К.) стремится стать в позу миротворца и возложить всю ответственность на нас, если они (предложения. — Ю. К.) не будут приняты. Я очень надеюсь, что никто не попадется на эту уловку. Я совершенно уверена, что мы и наши союзники сохраним твердость и единство и отвергнем эту „великодушно“ протянутую руку…»

Поворот от войны к миру, наметившийся в конце 1916-го — начале 1917 года, способствовал распространению в воюющих и нейтральных странах антивоенных настроений. Представители датских деловых кругов, заинтересованные в скорейшем завершении войны, брали на себя функции посредников-миротворцев. В марте 1915 года директор Восточно-Азиатской компании, крупный финансист X. Н. Андерсен посетил в Берлине германского императора Вильгельма II, с которым был лично знаком. Во время их бесед Андерсен повторил слова Николая II, сказавшего, что «мобилизация была России навязана». Судя по всему, слова эти не произвели на Вильгельма II впечатления. Тогда Андерсен привел доводы, высказанные британским министром иностранных дел Греем: Англия готова достичь согласия с Германией, ведь именно с этой целью ее в 1912 году посетил британский военный министр лорд Холден. Вильгельм II и после этого никакой «склонности к примирению» не проявил. Во время беседы Андерсена с рейхсканцлером Т. Бетман-Гольвегом датчанин подчеркнул, что его миссия была «санкционирована королем Дании с целью достижения общего блага».

После Германии Андерсен отправился в Петроград и был принят Николаем II, с матерью которого, Марией Федоровной, был лично знаком. Во время беседы Андерсен, в частности, заметил, что «хотя в Германии и не наблюдается недостатка в съестных припасах и других предметах первой необходимости, сильно развитая система кредита достигла крайнего напряжения, грозя большими осложнениями». Николай II, в свою очередь, сказал, что военные успехи России не допускают мысли о мире, однако «некоторое время спустя он, Андерсен, может вновь приехать».

Вопрос о сепаратном мире волновал и Александру Федоровну. В своем письме от 14 июня 1915 года, передавая Николаю II содержание разговора с великим князем Павлом Александровичем, она давала собственную оценку этой проблеме: «Павел пил со мною чай и просидел 1 ¼ [часа]. Он был очень мил, говорил откровенно и просто, благожелательно, без желания вмешаться в дела, которые его не касаются, — только расспрашивая о разных вещах. С его ведома я о них и рассказываю. Ну, во-первых, — недавно у него обедал Палеолог и имел с ним долгую интимную беседу, во время которой он очень хитро старался выведать у Павла, не имеешь ли ты намерения заключить сепаратный мир с Германией, так как он слыхал об этом здесь, и во Франции распространился об этом слух; — они же будут сражаться до конца. Павел отвечал, что он уверен, что это неправда, тем более, что при начале войны мы решили с нашими союзниками, что мир может быть подписан только вместе, ни в коем случае сепаратно. Затем я сказала Павлу, что до тебя дошли такие же слухи насчет Франции. Он перекрестился, когда я сказала ему, что ты и не помышляешь о мире и знаешь, что это вызвало бы революцию у нас, — потому-то немцы и стараются раздувать эти слухи. Я предупредила его, что в следующий раз он услышит, будто я желаю заключения мира».

Отношения между Данией и Россией во время войны, естественно, нашли отражение в переписке Марии Федоровны с сыном. Так, в декабре 1916 года она обращала внимание сына на то, что «Дания уже год тому назад предлагала переправить к себе больных военнопленных, чтобы они были, по крайней мере, хорошо накормлены и остались в живых. К сожалению, однако, им так и не дали никакого ответа… Мне непонятно — почему, ведь это делается из чувства христианского милосердия и не будет ничего стоить, так как датчане подготовили все за свой счет. Я надеюсь, что после твоего приказа военному министру, дело, наконец, сдвинется с места».

Особое внимание уделяла Мария Федоровна и деятельности в России датского Большого Северного телеграфного общества. «Посылаю тебе одну бумагу, — сообщала она сыну, — которую Вальдемар просил показать тебе. Это по поводу Det Store Nordiske Telegrafselskab, которое существует уже почти 50 лет и никогда не вызывало нареканий. Теперь датчан после их лояльной службы в течение всех этих лет совершенно несправедливо одним махом изгоняют из России, как если бы они были разрушителями. Словом, ты увидишь сам, что надо сделать».

В начале 1917 года на аудиенции у Марии Федоровны побывали два датских представителя Трансатлантической компании, учрежденной в России в годы войны, которые информировали императрицу о ее деятельности. Вдовствующая императрица обещала поддержать их интересы. Она хотела написать письмо в русские министерства, с которыми компания намеревалась иметь дело.

Министр иностранных дел Дании Густав Расмуссен, состоявший в 1917–1918 годах на службе в датском посольстве в Петрограде, позже говорил о «всепроникающей протекции датской принцессы». Мария Федоровна активно содействовала продвижению датских прошений, покровительствовала датским предпринимательским интересам, «часто замолвливая словечко» за датских предпринимателей, подвизавшихся в России. Эрик Скавениус охарактеризовал как-то могущественного директора Восточно-Азиатской компании, рыцаря ордена Слона X. Н. Андерсена как «особого представителя двора и вдовствующей императрицы».

«Все это приведет нас к революции…»

Государственная дума возобновила свои заседания. 8 февраля 1916 года император лично явился в Таврический дворец на открытие сессии. Французский посол Морис Палеолог так описывает атмосферу в зале заседаний, когда был отслужен молебен в честь открытия Думы: «Большой подъем настроения в зале. Реакционеры, поборники неограниченного самодержавия обмениваются взглядами, полными раздражения и отчаяния, — как будто Царь, Избранник и Помазанник Божий совершает святотатство. Левые, напротив, исполнены бурной ликующей радостью. У многих слезы на глазах».

Ситуация в стране принимала крайне опасный характер. Императрица-мать переживала за сына и династию.

1 ноября 1916 года в Ставку приехал великий князь Николай Михайлович с письмом, в котором содержалась просьба великих князей убрать Г. Распутина. В тот же день в Думе на первом заседании пятой сессии четвертого созыва с разоблачениями в адрес императрицы Александры Федоровны выступил П. Н. Милюков. Речь была размножена на машинке и разошлась по всей стране. Сам инцидент описан Милюковым в его «Воспоминаниях». «За моей речью, — вспоминал Милюков, — установилась репутация штурмового сигнала к революции». 7 ноября с этой же просьбой — избавиться от Распутина — в Ставку приезжал великий князь Николай Николаевич.

Генерал В. И. Гурко в своей книге «Царь и Царица» писал: «Да, вред, нанесенный Распутиным, огромный, но старался он работать на пользу России и династии, а не в ущерб им. Внимательное чтение писем Императрицы, заключающих множество преподанных Распутиным советов, приводит к убеждению, что среди этих советов, в большинстве случаев азбучных и наивных, не было ни одного, в котором можно усмотреть что-либо мало-мальски вредное для России. Действительно, что советовал Распутин? „Не ссориться с Государственной думой“, „Заботиться о народном продовольствии“, „Беречь людской состав армии до достаточного снабжения войска оружием“».

Великий князь Николай Михайлович, поддерживавший регулярную переписку с императрицей Марией Федоровной, в письме от 30 октября (5 ноября) 1916 года писал ей: «Я не только удовлетворен, но просто на седьмом небе от счастья от того, что выполнил свой долг по отношению к моему Государю и Отечеству; теперь моя совесть спокойна, потому что 1 ноября Ваш сын позволил мне высказать Ему все — в течение двух часов, с 9 до 11 часов вечера. Я, насколько это возможно, щадил Его самолюбие и чувства к Ней (императрице Александре Федоровне. — Ю. К.), однако ничего не утаил и открыл Ему глаза на все безобразия, творящиеся за Его спиной. Он выслушал меня очень внимательно, не перебивая, и, когда мы обсудили все насущные вопросы, Ники трижды с величайшей нежностью обнял меня и поблагодарил за мою откровенность и чрезвычайную смелость».

Великая княгиня Елизавета Федоровна незадолго до убийства Распутина посетила свою сестру императрицу Александру Федоровну. Она попыталась убедить ее удалить от двора Распутина, но в ответ услышала: «Мы знаем, что святых славословили и раньше» и прервала разговор. В ответ Елизавета Федоровна сказала императрице: «Помни судьбу Людовика XVI и Марии-Антуанетты». Слова оказались пророческими.

Как явствует из дневниковых записей Марии Федоровны от 9 (22) ноября 1916 года, в эти осенние месяцы с Николаем II имели беседы великий князь Николай Михайлович, генерал М. В. Алексеев, протопресвитер армии и флота Г. И. Шавельский, великий князь, главнокомандующий войсками Николай Николаевич (младший). Императрица-мать писала: «…Был Георгий (великий князь Георгий Михайлович. — Ю. К.), обсуждали с ним многое до полудня. Надеюсь, что он видит ситуацию в слишком черном свете. Говорил, что мы на пороге революции, поскольку умы взбудоражены, а доверие исчезло. Надеется, что беседы с Ники четырех разных людей откроют ему глаза и принесут свои плоды. Алексеев, Шавельский, Николай (великий князь Николай Михайлович. — Ю. К.) и, наконец, Николаша (великий князь Николай Николаевич. — Ю. К.), которого, по-видимому, было тяжелее и неприятнее всего слушать, сказали ему (Ники) всю правду. Господи, помоги же ему! На Него единственного мы только и можем уповать!»

10 (23) ноября: «…Георгий пробыл у меня до 12. Известия интересные, но печальные. В 2½ часа дня приехали Николаша, Петюша (великий князь Петр Николаевич. — Ю. К.) и их жены, которые, правда, вышли из комнаты, когда Николаша заговорил начистоту. Ужасно было слушать все то, что он сказал моему бед[ному] Ники».

Императрица Мария Федоровна принимала у себя всех — людей самых различных политических взглядов и настроений. Она понимала важность единения всей императорской семьи в столь сложное для страны и династии время. Даже те великие князья, которые позже окажутся открытыми противниками императора и императрицы и будут состоять в заговоре против них, могли прийти к ней в любое время и изложить ей свою точку зрения. Она разделяла отрицательные оценки поведения императрицы и ее отношения к Распутину, осуждала ее, учитывая то негативное влияние, которое она оказывала на мужа прежде всего в вопросе смены министров.

Великий князь Александр Михайлович, муж сестры императора Ксении Александровны, писал: «Я ездил в Ставку, был там даже пять раз. И с каждым разом Ники казался мне все более и более озабоченным и все меньше слушал советов, да и вообще кого-либо другого… Когда я затронул политическую жизнь в С.-Петербурге, в его глазах появилось недоверие и холодность. Этого выражения за всю нашу сорокалетнюю дружбу я еще у него никогда не видел».

К началу 1917 года обстановка стала еще более напряженной. 14 февраля Феликс Юсупов писал великому князю Николаю Михайловичу: «Как не хотят понять, что если не сделают то, что нужно, свыше, то это будет сделано снизу, сколько прольется невинной крови…» Он предлагал, «если не поздно», принять решительные меры. Воспользовавшись отъездом императора в Ставку, с помощью императрицы Марии Федоровны, «с людьми, которые ей могут помочь и поддержать, отправиться в Петроград вместе с Алексеевым и Гурко, арестовать Протопопова и Щегловитого… отправить в Ливадию Александру Федоровну и Анну Вырубову…». «Только такая мера, — по мнению Ф. Юсупова, — могла, возможно, еще спасти положение».

Заговор против царя, находившегося в Ставке и занимавшегося разработкой военной операции на фронтах войны, принимал все более широкий размах. Его участники действовали активно и даже открыто. В их рядах были люди, принадлежавшие к самым разным слоям общества, — представители буржуазии, армии и даже зарубежные дипломаты.

Из воспоминаний бывшего французского посла в России Мориса Палеолога:

«5 января 1917 г. Вечером крупный промышленник Богданов давал обед, на котором присутствовали члены императорской фамилии, князь Гавриил Константинович, несколько офицеров, в том числе граф Капнист (Б. М. Капнист в 1919 году состоял при французской военной миссии. — Ю. К.), адъютант военного министра, член Государственного совета Озеров и несколько представителей крупного финансового капитала, в том числе Путилов.

За обедом, который прошел очень оживленно, говорили исключительно о внутреннем положении… Обращаясь к князю Гавриилу, Озеров и Путилов изложили единственное, по их мнению, средство спасти царствующую династию и монархический режим — созвать всех членов императорской фамилии, лидеров партий Государственного] совета и Государственной] Думы, а также представителей дворянства и армии и торжественно объявить императора слабоумным, неспособным для лежащей на нем задачи, неспособным дальше царствовать и объявить царем наследника под регентством одного из в[еликих] к[нязей].

Нисколько не протестуя, князь Гавриил ограничился формулировкой некоторых возражений практического характера, он все же обещал передать сказанное ему своим дядям и двоюродным братьям. Вечер закончился тостом за „царя умного“, сознающего свой долг и достойного своего народа.

Вечером я узнал, что в семье Романовых сильное возбуждение и волнение. Несколько в[еликих] к[нязей], в числе которых мне называют трех сыновей в[еликой] к[нягини] Марии Павловны Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше ни меньше, как о перевороте. С помощью четырех гвардейских полков, лояльность которых будто бы поколеблена, ночью пойдут на Царское Село, захватят царя и царицу, царю докажут необходимость отречения, царицу заточат в монастырь, затем объявят царем наследника Алексея, под регентством в[еликого] к[нязя] Николая Николаевича.

Инициаторы этого плана полагают, что в[еликий] к[нязь] Дмитрий, его участие в убийстве Распутина, делается самым подходящим руководителем заговора, способным увлечь войска. Его двоюродные братья, Кирилл и Андрей Владимировичи, отправились к нему в его дворец на Невском проспекте и изо всех сил убеждали его „продолжить до конца дело национального освобождения“. После долгой борьбы со своей совестью Дмитрий Павлович решительно отказался „поднять руку на императора“; его последнее слово было: „Я не нарушу своей присяги и верности“».

В этот период Николай II осуществил ряд важных перестановок в руководстве страной. В июне был освобожден от своей должности И. П. Щегловитов, смещен В. Ф. Джунковский, отослан В. Н. Орлов. В основе тех или иных новых назначений министров, на которых в своих письмах к царю настаивала царица Александра Федоровна, лежал, к сожалению, прежде всего главный принцип — принцип лояльности государю и даже в большей степени — государыне. Так умный и способный Поливанов, деятельный Кривошеин, высоко образованный Сазонов были уволены Николаем II только потому, что они не были лояльными в первую очередь к Александре Федоровне и критиковали действия Распутина, осуждая и тот факт, что Александра Федоровна принимала Распутина во дворце. Штюрмер действительно не считался ни способным, ни умным министром. Протопопов также не имел административных способностей. Но все перечисленные министры были далеки от интриг против государя и государыни и в силу этого могли быть поддержкой им. Но как раз в этом и заключалась своего рода трагедия императорской четы. Мария Федоровна видела эту ситуацию и оценивала все происходящее со своей позиции. Она считала, что у сына не было необходимых советчиков. В связи с этим она любила повторять, что у сына не было тех, кто говорил ему правду. Однако во многом винила императрицу Александру Федоровну, что видно из ее дневниковых записей.

Все, кто в те осенние месяцы 1916 года и позже встречался с царем, были потрясены теми изменениями, которые произошли в его внешности. Французский посол в России М. Палеолог отмечал, то «его поразил вид императора, напряженное и озабоченное выражение его лица». Председатель Совета министров В. Коковцов после январской встречи с Николаем II писал: «За целый год, что я не видел Его, Он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно бархатные, темно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно передвигались с предмета на предмет. Белки имели желтый оттенок, а темные зрачки стали совсем выцветшими, почти безжизненными.

Принужденная грустная улыбка не сходила с лица, и несколько раз Он сказал мне только: „Я совсем здоров и бодр. Мне приходится только очень много сидеть без движения, а я так привык регулярно двигаться. Повторяю Вам, Владимир Николаевич, что я совершенно здоров. Вы просто давно не видели меня, да я, может быть, неважно спал эту ночь. Вот пройдусь по парку и снова приду в лучший вид“».

Царь скрывал свое нездоровье, но в письмах к жене дважды серьезно жаловался на боли в сердце. 12 июня 1915 года он писал: «Да, моя родная, я начинаю ощущать свое старое сердце. Первый раз это было в августе прошлого года после Самсоновской катастрофы, а теперь опять — так тяжело с левой стороны, когда дышу. Ну, что ж делать!»

Великая княгиня Ольга Александровна, встречавшаяся с Николаем II по его прибытии в Киев, вспоминала: «Я была потрясена, увидев Ники таким бледным, исхудавшим и измученным. Маму встревожила его необычайная молчаливость».

Французский посол в Петрограде М. Палеолог писал о плохом впечатлении, которое производил царь: «У него глухой голос, впалые щеки». Наставник цесаревича Пьер Жильяр, находившийся при нем в Киеве, отмечал: «Никогда он (Николай II. — Ю. К.) мне не казался таким смущенным. Несмотря на свое самообладание, он был нервнее, раздражителен и два или три раза ему случалось оборвать Алексея Николаевича».

В последних числах октября исполнилось 50 лет со дня свадьбы императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Царь вместе с сыном приехал в Киев. Это был последний визит Николая в материнский дом и последнее свидание Марии Федоровны с ним и цесаревичем Алексеем. Тимофей Ящик — лейб-казак, находившийся при Марии Федоровне все последние годы ее жизни в России, а затем и в Дании, позже вспоминал, что при прощании с сыном и внуком императрица выглядела подавленной, но пыталась скрыть это и быть общительной и даже веселой.

В ночь на 17 (30) декабря в результате заговора, в котором участвовали высшие сановники государства и члены императорской семьи, был убит Г. Распутин. Главными заговорщиками, решившимися на убийство, были Ф. Ф. Юсупов — муж Ирины — дочери сестры царя великой княгини Ксении Александровны, великий князь Дмитрий Павлович, В. М. Пуришкевич. В заговоре также принимали участие поручик Г. М. Сухотин и военный врач С. С. Лазаверт.

2 января 1917 года в письме из Ракитного на имя великой княгини Ксении Александровны, дочери Марии Федоровны, Феликс Юсупов писал:

«Меня ужасно мучает мысль, что императрица Мария Федоровна и ты будешь считать того человека, который это сделал, за убийцу и преступника и что это чувство у вас возьмет верх над всеми другими. Как бы вы ни сознавали правоту этого поступка и причины, побудившие совершить его, у вас в глубине души будет чувство — „а все-таки он убийца!“

Зная хорошо все то, что этот человек чувствовал до, во время и после, и то, что он продолжает чувствовать, я могу совершенно определенно сказать, что он не убийца, а был только орудием Провидения, которое дало ему и спокойствие духа, которое помогло ему исполнить свой долг перед родиной и Царем, уничтожить ту злую дьявольскую силу, бывшую позором для России и всего мира, и перед которой до сих пор все были бессильны».

По свидетельству великого князя Александра Михайловича, известие об убийстве Распутина потрясло Марию Федоровну. «Нет? Нет?» — воскликнула она. Когда она слышала что-нибудь тревожное, она всегда выражала страх и опасение этим полувопросительным, полувосклицательным «Нет?». «Слава Богу, Распутин убран с дороги. Но нас ожидают теперь еще большие несчастья…» Мысль о том, что муж ее внучки и ее племянник обагрили руки кровью, причиняла ей большие страдания. Как императрица она сочувствовала, но как христианка не могла не быть против пролития крови, «как бы ни были доблестны побуждения виновников».

В последнем письме Григория Распутина Николаю И, написанном им в декабре 1916 года, содержалось пророческое предупреждение о будущем, которое ожидало императора России и его семью: «Русский царь! Знай, если убийство совершат твои родственники, то ни один из твоей семьи, родных и детей не проживет дольше двух лет… Их убьет русский народ… Меня убьют. Я уже не жилец. Молись. Молись. Будь сильным. Заботься о своем избранном роде».

Феликс Юсупов был выслан в свое имение в Курской губернии. Пуришкевич был оставлен на свободе, но отправлен на фронт, где за ним должна была наблюдать военная полиция.

Великий князь Дмитрий Павлович был сослан в Персию, в Казвин, где он должен был состоять при Главном штабе одной из действующих армий. Члены царской семьи, узнав о грозящей Дмитрию Павловичу высылке в Персию, 29 декабря составили коллективное обращение к царю, так называемое «Письмо шестнадцати», с просьбой заменить ссылку в Персию на жизнь под домашним арестом в одном из подмосковных имений ввиду его слабого здоровья. Ответ Николая был краток: «Никому не дано право заниматься убийством. Знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне. Николай». С этого момента конфронтация между великими князьями и Николаем II стала резко нарастать.

Насколько велик был среди семьи Романовых авторитет Марии Федоровны свидетельствует письмо, которое великий князь Александр Михайлович (зять Марии Федоровны. — Ю. К.) направил 2 января 1917 года великому князю Николаю Михайловичу после того, как Николай II решил применить санкции по отношению к великим князьям, подписавшим письмо о снисхождении к убийцам Распутина. В письме говорилось: «Дошли слухи, что будто бы Государь желает во чтобы то ни стало выслать меня из Киева, но этому противятся окружающие и даже А. (Александра Федоровна. — Ю. К.), не особенно в это верю, но возможно, поживем, увидим. Существующее положение требует лично выступления М. Ф. (Марии Федоровны. — Ю. К.), другого выхода я не вижу, или все это провалится, что более чем вероятно, придется ожидать нормального и постепенного развития событий».

Мария Федоровна, осведомленная о происходящем, не разделяла позиции сына. 17 февраля Мария Федоровна, обеспокоенная развитием событий после убийства Распутина, писала сыну Николаю: «Так много случилось с тех пор, что мы не виделись, но мои мысли тебя не покидают, и я понимаю, что эти последние месяцы были очень тяжелыми для тебя. Это меня страшно мучает и беспокоит… Я только могу молиться за тебя и просить Бога подкрепить тебя и подвигнуть на то, чтобы ты мог сделать все, что в твоей власти, для блага нашей дорогой России… Я уверена, что ты сам чувствуешь, что твой резкий ответ семейству (великим князьям. — Ю. К.) глубоко их оскорбил, т. к. ты бросил в их адрес ужасные незаслуженные обвинения. Я надеюсь всем сердцем, что ты облегчишь участь Дмитрия (великого князя Дмитрия Павловича. — Ю. К.), не пустив его в Персию, где климат летом столь отвратителен, что ему с его слабым здоровьем просто не выдержать… Это так не похоже на тебя с твоим добрым сердцем поступать подобным образом…»

Мария Федоровна подвергалась усиленному давлению со стороны великих князей, которые постоянно выступали с резкой критикой действий Николая и особенно Александры Федоровны. Наиболее активным корреспондентом и визитером был великий князь Николай Михайлович, который регулярно сообщал Марии Федоровне обо всем, что происходило в Думе и правительстве и что, по его мнению, нужно было предпринять по отношению к Александре Федоровне, чтобы лишить ее власти. Великий князь давал Марии Федоровне «свои советы».

В письме, написанном после убийства Распутина и датированном 17–24 декабря 1916 года, он писал:

«К сожалению, царит полное смятение не только среди министров, но и среди великих князей. Имели место семейные собрания вместе с М[арией] П[авловной] (какой позор!). Составлено письмо, которое Павел послал Ники, а потом Сандро отправился к Нему сам и говорил в том же духе. Разумеется, я не принимал участия (здесь и далее выделено великим князем. — Ю. К.) в этих собраниях, но добрый Сандро позволил себя увлечь, и Сергей, который тоже вернулся, будет участвовать в этих беседах, на которых не будет сказано ничего, кроме глупостей. Наверно, Ваш зять даст Вам отчет о них. Я бы еще понял, если бы устроили собрание во главе с Вами, а то с М[арией] П[авловной]. Что за убожество! Государыня упрямится все больше и больше, давит на Ники с помощью Протопопова, который приближен (уже!) к Ним и представляет собой в эти минуты Григория II. Вместо того чтобы отпустить Феликса и Д[митрия] П[авловича], бесконечно обсуждают, не принимая никакого решения. А время идет, слухи растут, как и всеобщее возбуждение. Все это пугает.

…Я ставлю перед Вами все ту же дилемму. Покончив с гипнотизером, нужно постараться обезвредить А[лександру] Ф[едоровну], то есть загипнотизированную. Во что бы то ни стало надо отправить ее как можно дальше — или в санаторий, или в монастырь. Речь идет о спасении трона — не династии, которая пока прочна, но царствования нынешнего Государя. Иначе будет поздно. Макаров, Трепов, Игнатьев подали в отставку, но пока принята отставка только первого. Его заменил „Добровольный взяточник“ и мот — другим не дали ответа. Однако они всё высказали, не затрагивая единственного вопроса — удаления Александры] Ф[едоровны]. Так же говорили и писали Государю Павел, Сандро, Трепов, Игнатьев и другие — не касаясь главного, так как вся Россия знает, что конец Распутина означает конец и А[лександры] Ф[едоровны]. Ежели первый убитый, то другая должна быть удалена. Общее спокойствие возможно только такой ценой».

6 (19) января 1917 года Мария Федоровна сделала в своем дневнике следующую запись: «Очень обеспокоена положением в столице. Если бы только Господь открыл глаза моему бедному Ники и он перестал следовать ее (Александры Федоровны. — Ю. К.) ужасным советам. Какое отчаяние! Все это приведет нас к несчастью».

Однако среди членов царской семьи были и другие мнения о роли императрицы Александры Федоровны. Так, великая княгиня Ольга Александровна считала, что

«она (Александра Федоровна. — Ю. К.) была прекрасной женой для Ники, особенно в те дни, когда на него обрушилось столь тяжкое бремя. Несомненно, его спасало ее мужество. Неудивительно, что Ники всегда называл ее „Солнышком“ — ее детским именем. Без всякого сомнения, она оставалась единственным солнечным лучом во всем сгущавшемся мраке его жизни… Я довольно часто приходила к ним на чай. Помню, каким появлялся Ники усталым, подчас раздраженным — после бесчисленных приемов и аудиенций. Аликс ни разу не сказала ни одного лишнего слова и не допустила ни единой оплошности. Мне нравились ее спокойные движения. Она никогда не высказывала неудовольствия моим присутствием».

Глава вторая

«ТАКУЮ УЖАСНУЮ КАТАСТРОФУ ПРЕДВИДЕТЬ БЫЛО НЕЛЬЗЯ…»

«Кругом измена, и трусость, и обман…»

С 26 февраля 1917 года заседания Государственной думы были прерваны. В царском указе говорилось: «Занятия Государственной думы прервать с 26 февраля сего года и назначить срок для их возобновления не позже апреля 1917 г. в зависимости от чрезвычайных обстоятельств».

27 февраля (12 марта) состоялось так называемое Частное совещание членов Думы. Из девятнадцати выступавших депутатов только шесть высказались за взятие Думой власти. В результате давления кадетов Дума так и не решилась возобновить свои заседания, но был создан Временный комитет Государственной думы.

28 февраля (13 марта) в связи с беспорядками и ширившимся забастовочным движением в Петрограде Николай II приказал военному командованию «немедленно навести порядок». 28 февраля 1917 года стали открыто бунтовать войска. Как подтверждают источники, среди солдат и офицерских корпусов открыто работали агитаторы, входившие в организации заговорщиков. Начался захват правительственных зданий. С 27 февраля в столице установилась фактически двойная власть — Временный комитет Государственной думы во главе с М. А. Родзянко и Совет рабочих и солдатских депутатов во главе с Н. С. Чхеидзе и А. Ф. Керенским.

В 1910 году в своей речи, произнесенной в Государственной думе, П. А. Столыпин сказал: «Если бы нашелся безумец, который в настоящее время одним взмахом пера осуществил бы политические свободы России, то завтра же в Петербурге заседал бы Совет рабочих депутатов, который через полгода своего существования вверг бы Россию в геенну огненную». Слова П. А. Столыпина оказались пророческими.

28 февраля, когда в Петрограде уже началась революционная анархия, находившийся в Думе Родзянко даже приказал вынуть в главной зале из рамы портрет государя. Портрет был сорван солдатскими штыками.

Из дневника императрицы Марии Федоровны:

«28 февраля (13 марта) 1917 г. Никаких сообщений из Петербурга. Очень неприятно. Игнатьевы прибыли к завтраку, он тоже ничего не слышал. Дума закрыта, почему? Говорят определенно, что дело ее (Александры Федоровны. — Ю. К.) рук.

В такой момент снова ужасная ошибка! Нужно быть действительно сумасшедшими, чтобы взять на себя подобную ответственность.

1 (14) марта 1917 г. Написала Аликс (сестре Александре. — Ю. К.). Из Петербурга ничего. Положение ужасное. Видела Фогеля, который рассказал, что знал. Стычки и столкновения. Волнения на улицах. Все это после закрытия Думы. Мы можем благодарить ее (Александру Федоровну. — Ю. К.) за глупость и желание взять власть в свои руки в отсутствие Ники. Непонятно, как можно брать на себя такую ответственность. Столкновения на улицах. Призванные военные отказываются стрелять в народ. Полиция же стреляет. Много убитых! Родзянко встал во главе нового правительства… Все прежние министры смещены и арестованы».

В ночь на 28 февраля по приказу Николая II в Петроград были направлены так называемый Георгиевский батальон и другие воинские части под командованием генерала Н. И. Иванова. Однако путь им был перерезан и им не удалось добраться до Петрограда.

Исторические документы, к сожалению, не дают полного представления о том, в каком физическом состоянии находился в те дни император и каково было состояние его здоровья. Он, как и его отец император Александр III, всегда был сдержан и никогда не говорил о своем самочувствии. Даже его мать императрица Мария Федоровна, как свидетельствуют ее дневники и письма, не была осведомлена о том факте, что Николай в течение последних нескольких лет страдал сердечными болями. Сердечные приступы на протяжении войны случались у него несколько раз, но он не обращался к врачам и только своей жене Александре Федоровне сообщал о своем нездоровье. 26 февраля 1917 года он писал ей из Ставки: «Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся ¼ часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было, но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы. Если это случится еще раз, скажу об этом Федорову».

В эти дни Временный комитет Думы, в том числе П. М. Милюков и другие «лидеры», стал уговаривать Родзянко взять власть в свои руки. В эмиграции Милюков писал: «От решения Родзянки зависит слишком много: быть может, зависит весь успех начатого дела. Вожди Армии с ним в сговоре и через него с Государственной думой». Родзянко согласился, и Временный комитет объявил себя властью. 28 февраля Родзянко послал Алексееву и всем главнокомандующим фронтами телеграмму: «Временный комитет членов Государственной Думы сообщает Вашему Высокопревосходительству, что ввиду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному комитету Государственной Думы».

После Февральской революции многие в России задавали себе вопрос: как могло случиться, что в России так внезапно и быстро возникла революционная ситуация?

Поэт Александр Блок 25 мая 1917 года писал: «Старая русская власть опиралась на очень глубокие свойства русской жизни, которые заложены в гораздо большем количестве русских людей, чем это принято думать по-революционному… Не мог сразу сделаться революционным народ, для которого крушение старой власти оказалось „неожиданным Чудом“. Революция предполагает волю. Была ли воля?»

Любопытный материал, раскрывающий картину развивающихся в феврале 1917 года в России событий, содержится в воспоминаниях Н. В. Некрасова, депутата Третьей и Четвертой Государственной думы от кадетской партии, ставшего при Временном правительстве министром финансов и бывшего в 1910–1916 годах секретарем Верховного совета организации «Масонство народов России».

«Рост революционного движения в стране, — писал он, — заставил в конце 1916 года призадуматься даже таких защитников „гражданского мира“, как Милюков, и других вождей Думского Блока. Под давлением земских и городских организаций произошел сдвиг влево. Еще недавно мои требования в ЦК кадетской партии „ориентироваться на революцию“ встречались истерическим смехом. Теперь дело дошло до прямых переговоров земско-городской группы и лидеров Думского Блока о возможном составе власти „на всякий случай“.

Впрочем, представления об этом „случае“ не шли дальше дворцового переворота, которым в связи с Распутиным открыто грозили некоторые великие князья и связанные с ними круги. При этом раскладе предполагалось, что царем будет провозглашен Алексей, регентом — Михаил, министром-председателем — князь Львов, а министром иностранных дел — Милюков. Единодушно все сходились на том, чтобы устранить Родзянко от всякой активной роли».

В последние десятилетия в исторической литературе появилось довольно значительное количество исследований, доказывающих существование накануне февральского переворота в России антимонархического заговора. В заговоре участвовали разные силы, но были и помощники, те, кто хотел быстро «революционизировать» Россию, чтобы вывести ее из войны, тем более что успехи на фронтах свидетельствовали о том, что конец войны был не за горами.

«С наступлением лета 1916 г., — писал в своих воспоминаниях великий князь Александр Михайлович, — бодрый дух, царивший на нашем теперь хорошо снабженном всем необходимым фронте, был решительным контрастом с настроениями тыла. Армия мечтала о победе над врагом и усматривала осуществление своих стремлений в молниеносном наступлении армий генерала Брусилова. Политиканы же мечтали о революции и смотрели с неудовольствием на постоянные успехи наших войск. Мне приходилось на моей должности сравнительно часто бывать в Петербурге. И я каждый раз возвращался на фронт с подорванными силами и отравленным слухами умом.

Можно было с уверенностью сказать, что в нашем тылу произойдет восстание именно в тот момент, когда армия будет готова нанести врагу решительный удар».

5 (18) июня 1916 года войска 9-й русской армии форсировали реку Прут и овладели Черновцами. Успешное осуществление знаменитого Брусиловского прорыва, начавшегося в конце марта, внушило надежду и подняло престиж царского правительства и лично Николая II в глазах союзников.

26 мая 1916 года Николай II писал матери:

«Слава Богу, и по милости Его наши чудные войска проламывают австрийские линии и во многих местах идут вперед. На днях ты, наверное, увидишь в Киеве громадные массы пленных.

Наша поездка в Винницу, Бендеры, Одессу, Севастополь и Евпаторию оставила во мне прекрасное впечатление. Я был чрезвычайно доволен видом наших новых дивизий и одной сербской, из бывших австрийских пленных. Черноморский флот в идеальном виде; нарочно посетил с Алексеем каждое судно, бывшее в бою, и везде благодарил офицеров и команды. Дух там совершенно такой же, как на фронте в армиях — радующий душу».

Действительно, положение на фронтах улучшалось, «успокоение в стране было поражением Думского Блока, пророчившего катастрофу, — писал историк С. Ольденбург. — Блок, тем не менее, решил продолжать „беспощадную войну“ с правительством… А. И. Гучков стоял даже за отклонение бюджета, но члены Государственной Думы на это не соглашались».

Уинстон Черчилль много лет спустя писал: «Мало эпизодов Великой войны более поразительны, нежели воскрешенные и возобновленные гигантские усилия России в 1916 г. Это был последний славный вклад царя и русского народа в дело победы… К лету 1916 г. Россия, которая 18 месяцев перед тем была почти безоружна, которая в течение 1915 г. пережила непрерывный ряд страшных поражений, действительно сумела собственными усилиями и путем использования средств союзников выставить в поле — организовать, вооружить, снабдить 60 армейских корпусов, вместо тех 35, с которыми она начала войну».

Штаб Верховного главнокомандующего на начало марта 1917 года планировал наступление на Румынском фронте. Армия вместе с Черноморским флотом должна была захватить проливы, а на Кавказском фронте появилась реальная возможность коротким рывком пройти к Персидскому заливу, что не очень радовало даже союзников в Лондоне и Париже. Россия, казалось, стоит на пороге победы в жестокой и кровопролитной Первой мировой войне.

По мнению Уинстона Черчилля, Россия в это время была страной непобежденной и как никогда сильной. «Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду. Она уже претерпела бурю, когда все обрушилось. Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача уже была выполнена. Николай II принял абсолютно самодержавную страну, а когда покинул трон, в России были политические партии и парламент. Соха, правда, к концу царствования не изменилась (хотя импорт Россией сельскохозяйственных машин значительно вырос), зато Россия занимала второе место в Европе по производству самолетов…

По тем ударам, которые Российская империя пережила, по катастрофам, которые на нее свалились, мы можем судить о ее силе… Жертвенное наступление русских армий в 1914 году, которое спасло Париж, упорядоченный отход, без снарядов, и снова медленное нарастание мощи. Победы Брусилова — пролог нового русского наступления 1917 года, более мощного и непобедимого, чем когда бы то ни было. Несмотря на большие и страшные ошибки, существовавший в ней строй к этому времени уже выиграл войну для России… Но никто не смог ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависели жизнь и слава России. На пороге победы она рухнула на землю, заживо пожираемая червями». Режим подтачивался изнутри, а война неизмеримо усилила этот процесс.

2 марта 1917 года начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев разослал телеграмму Родзянко всем главнокомандующим фронтами. Полученные ответы не оставляли сомнений: генералы не видели иного выхода, кроме отречения царя. Среди тех, кто не сомневался в необходимости этого шага, был великий князь Николай Николаевич. Он телеграфировал: «Я как верноподданный считаю… необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего наследника… Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет».

В этот же день Николай II записал в своем дневнике:

«Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется соц[иал]-дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 ½ ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии, нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость и обман!»

Находившийся в то время в Пскове князь С. Е. Трубецкой вспоминал: «Был вечер. Вокзал был как-то особенно мрачен. Полиция и часовые фильтровали публику… „Где поезд Государя Императора?“ — решительно спросил я какого-то дежурного офицера, который указал мне путь, но предупредил, что для того, чтобы проникнуть в самый поезд, требуется особое разрешение… Я пошел к поезду. Не доходя до него, я встретил одного из адъютантов Главнокомандующего, немного мне знакомого. Он сказал, что к поезду „никого не пропускают“… Стоянка царского поезда на занесенных снегом, неприглядных запасных путях производила гнетущее впечатление. Не знаю почему — этот охраняемый часовыми поезд казался не царской резиденцией с выставленным караулом, а наводил неясную мысль об аресте… В окне царского вагона показалась какая-то неясная фигура: человек в военной форме смотрел в нашем направлении… Я смотрел в сторону этой неясной фигуры в окно и думал как-то совсем по-детски: „Если это Государь, пусть он почувствует, что вокруг него есть преданные ему люди“».

Но царь, видимо, не почувствовал этой поддержки.

2 марта 1917 года император Николай II подписал манифест об отречении от престола. Никто из членов династии Романовых ни по своему уму, ни по своему опыту, ни по своему нравственному облику не мог его заменить. Но об этом тогда мало кто думал.

В направленной Николаем II телеграмме великому князю Михаилу Александровичу от 3 марта говорилось: «События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине».

3 марта под давлением новых представителей власти, в том числе Г. Львова и М. Родзянко, великий князь Михаил Александрович подписал акт отречения от престола до созыва Учредительного собрания. Великий князь Михаил Александрович принял это решение, не будучи твердо уверенным в том, что при сложившихся обстоятельствах он мог опереться на поддержку армии и народа.

Как сообщал в своих воспоминаниях А. А. Шульгин, после подписания акта отречения великий князь Михаил Александрович сказал: «Мне очень тяжело… Меня мучает, что я не смог посоветоваться со своими, ведь брат отрекся за себя… а выходит так, что отрекаюсь за всех».

С точки зрения существовавших законов, передача власти Николаем II брату (с отказом за наследника) была неправомерна и противозаконна. Это, вероятно, вскоре понял Николай и попытался изменить ситуацию. «Никто никогда не узнает, — писал в своих воспоминаниях командующий Добровольческой армией и главнокомандующий Вооруженными силами Юга России А. И. Деникин, — какие чувства боролись в душе Николая II, отца, монарха и просто человека, когда в Могилеве, при свидании с Алексеевым, он, глядя на него усталыми ласковыми глазами, как-то нерешительно сказал: — Я передумал. Прошу вас послать эту телеграмму в Петроград.

На листке бумаги отчетливым почерком Государь писал собственноручно о своем согласии на вступление на престол сына своего Алексея…

Алексеев унес телеграмму и… не послал. Было слишком поздно…

Телеграмму эту Алексеев, „чтобы не смущать умы“, никому не показывал, держал в своем бумажнике и передал мне в конце мая, оставляя Верховное командование. Этот интересный для будущих биографов Николая II документ хранился затем в секретном пакете генерал-квартирмейстерской части Ставки».

Подтверждение этого факта находится в воспоминаниях генерала В. М. Пронина о последних днях (24 февраля — 8 марта 1917 года) Царской ставки, опубликованных в журнале «Русское возрождение» (Париж, 1991), и в записках полковника Д. Н. Тихобразова, хранящихся в настоящее время в Русском архиве Колумбийского университета (США).

В. М. Пронин вспоминал: «По приезде Государя в Ставку после отречения генералу Алексееву была передана заготовленная и подписанная Государем 2 марта телеграмма на имя председателя Гос. думы об отречении от престола в пользу Сына…» Текст телеграммы гласил: «Председателю Государственной] Думы. Петр[оград]. Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России. Посему Я готов отречься от престола в пользу моего сына, чтобы (он) остался при нас до совершеннолетия при регентстве брата моего Великого князя Михаила Александровича. Николай».

Согласно воспоминаниям полковника Д. Н. Тихобразова, Николай II 4 марта во время встречи с Алексеевым сказал, что надо послать телеграмму Временному правительству. «Алексеев отказался отправить телеграмму, заявив, что это обоих их (Николая и Михаила. — Ю. К.) сделает смешными. Николай постоял несколько времени в нерешительности, а затем попросил Алексеева телеграмму все-таки отправить».

Когда несколько дней спустя в Могилев приедет вдовствующая императрица и вместе с отрекшимся императором они придут на богослужение в храм Святой Троицы, они увидят, как генерал Алексеев, очень религиозный и верующий человек, стоял на коленях и молился перед образом Спасителя.

Генерал Д. Н. Дубенский, присутствовавший на службе, вспоминал: «Я не мог понять, как он в своей молитве объясняет свои поступки и действия по отношению к Государю, которому он не только присягал, но у которого он был ближайшим сотрудником и помощником в эту страшную войну за последние полтора года».

Генерал Деникин, размышляя о позиции армии в дни Февральской революции, в своих воспоминаниях писал: «Было бы ошибкой думать, что армия являлась вполне подготовленной для восприятия временной „демократической республики“, что в ней не было „верных частей“ и „верных начальников“, которые решились бы вступить в борьбу. Несомненно, были, но сдерживающим началом для всех их являлись два обстоятельства: первое — видимая легальность обоих актов отречения, причем второй из них призывал подчиниться Временному правительству, облеченному всей полнотой власти, выбивал из рук монархистов всякое оружие, и второе — боязнь междоусобной войной открыть фронт. Армия тоже была послушна своим вождям. А они — генерал Алексеев, все главнокомандующие признали новую власть».

С предательством высшего генералитета государь, по-видимому, столкнулся впервые и не был к этому готов.

Монархически настроенное офицерство к тому времени было либо перебито на фронте, либо растворилось в новом «демократическом пополнении» и уже не могло быть опорой царской власти.

В августе 1918 года, когда лозунг Учредительного собрания был изжит, главнокомандующий армией генерал М. В. Алексеев публично заявил, что народ тоскует по монархии.

В 1915–1917 годах за время своего пребывания в Киеве императрица-мать неоднократно встречалась с членом Государственного совета, киевским губернским предводителем дворянства Ф. Н. Безаком и в ходе беседы с ним касалась отношений Николая II и П. А. Столыпина. По словам Марии Федоровны, ее сын неоднократно говорил о том, что среди министров нет ни одного человека, который мог бы заменить Столыпина. После отречения во время своего последнего свидания с матерью в Ставке, говоря об измене своего окружения, Николай II сказал, что П. А. Столыпин никогда не допустил бы того, что сделали те, кого он приблизил к себе во время войны.

Причины революционной катастрофы, происшедшей в России в феврале 1917 года, по-разному оцениваются современниками и потомками. Приведем некоторые наиболее интересные мнения русских философов.

Философ И. Ильин считал, что революционная катастрофа произошла в России оттого, что не хватало крепкого и верноподданнического правосознания, включавшего в себя доверие, ответственность, действенную волю, дисциплину, характер, религиозную веру. Оно было затемнено и вытеснено в широких кругах русской интеллигенции, отчасти и русского чиновничества и даже русского генералитета, «архидемократическими иллюзиями и республиканским образом мыслей, насаждавшимися и распространявшимися мировой закулисой с самой французской революции». «Монархическое сознание, кроме того, — писал Ильин, — имело в простонародной душе своего вечного конкурента — тягу к анархии и самочинному устроению».

Философ Булгаков, продолжая мысль Ильина, считал, что «безбожная демократия, на которой духовно утверждается революция, несовместима с теократической природой власти». Булгаков сразу же «отделил от его (Николая II. — Ю. К.) личности вины, за которые он не был ответственен, и зло, ему не принадлежащее».

Отречение Николая II и царская семья

Отречение Николая II вызвало растерянность среди членов царской семьи. Бывший Верховный главнокомандующий генерал Николай Николаевич, находившийся в Тифлисе в качестве главнокомандующего Кавказской армией, предпринял попытку оставить за династией определенную сферу власти. 5 марта он выехал из Тифлиса в Ставку, однако до Петрограда так и не доехал. Временное правительство назначило главнокомандующим Русской армией генерала Алексеева.

Великий князь Андрей Владимирович, с которым Николай Николаевич встретился в эти дни, в своих воспоминаниях передал содержание разговора, состоявшегося между ними: «Последние акты, подписанные государем, были — мое назначение и князя Львова председателем Совета министров, но указ Сенату не опубликован. Больше я ничего не знаю… Насчет Кирилла (Владимировича. — Ю. К.) я еще ничего не решил, но повелеваю, чтобы никто из братьев к маме (Мария Павловна старшая. — Ю. К.) не ездил ни в коем случае… Потом дядя Николаша упомянул, что единства в нашей семье нет, что дядя Саша (Александр III. — Ю. К.) разбил семью, и теперь хотели бы, но уже не могут объединить. Мы вспомнили наши семейные совещания, и дядя выразил, что проектируемый семейный совет помог бы сплотить семью, но ничего тогда из этого не вышло. Мы все сделали, что было в наших силах; не наша вина, что ничего нам не удалось, а идея была хороша. Говорили о Дмитрии Павловиче. Он будет переведен в Тифлис… Дядя решил, что семейство останется там, где каждый в данное время находится».

1 марта 1917 года великий князь Кирилл Владимирович одним из первых торжественно прибыл в Таврический дворец, где заседала Государственная дума, его сопровождал Гвардейский экипаж, ранее охранявший императорскую семью в Царском Селе. На груди великого князя и всех членов Гвардейского экипажа красовались красные банты, петроградский дворец великого князя также был украшен красным флагом.

Встреченный М. В. Родзянко, великий князь Кирилл Владимирович заявил о том, что он приветствует передачу власти Временному комитету Временного правительства, что никогда не одобрял политику императора и что теперь может вздохнуть свободно. Он также сказал: «Даже я, как великий князь, разве я не испытывал гнет старого режима? Разве я был спокоен хоть минуту, что, разговаривая с близким человеком, меня не подслушивают… Разве я скрыл перед народом свои глубокие верования, разве я пошел против народа? Вместе с любимым мною Гвардейским экипажем я пошел в Государственную Думу, этот храм народный… Смею думать, что с падением старого режима удастся, наконец, вздохнуть свободно в свободной России и мне… Впереди я вижу лишь сияющие звезды народного счастья…»

«Появление великого князя Кирилла Владимировича под красным флагом, — писал начальник штаба Дикой дивизии, командующий войсками Петроградского военного округа генерал П. А. Половцов, — было понято как отказ Императорской фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции. Защитники монархии приуныли. А неделю спустя это впечатление было еще усилено появлением в печати интервью с великим князем Кириллом Владимировичем, начинавшегося словами „мой дворник и я, мы одинаково видели, что со старым правительством Россия потеряет все“, и кончавшегося заявлением, что великий князь доволен быть свободным гражданином и что над его дворцом развевается красный флаг».

М. В. Родзянко, приветствовавший прибывшего в Думу великого князя Кирилла Владимировича, сказал: «Прибытие члена Императорского Дома с красным бантом на груди во главе вверенной его командованию части войск знаменовало собой явное нарушение присяги Государю Императору и означало полное разложение идеи существующего государственного строя не только в умах общества, но даже среди членов Царствующего Дома».

1 марта 1917 года, то есть за день до отречения царя, великий князь Борис Владимирович и князь Андрей Владимирович, нарушив клятву, присягнули новому правительству.

Великий князь Николай Михайлович также с большим воодушевлением встретил Февральскую революцию. Он, как и великий князь Кирилл Владимирович, явился в Таврический дворец, чтобы выразить свое одобрение Временному правительству. Он даже написал статью под названием «Как все они его предали», в которой рассказал о предательском поведении всех приближенных к царю, умолчав о себе. Он даже посещал А. Ф. Керенского. Жена царского министра юстиции О. Добровольская вспоминала: «Мы жили в доме Министерства юстиции… Посредине этой простонародной толпы бывали (у Керенского. — Ю. К.) и элегантно одетые посетители. Самыми элегантными и самыми постоянными из этих посетителей были двое. Первый из них — граф Орлов-Давыдов, известный огромным состоянием… Вторым постоянным и еще более знатным посетителем Керенского был, как это ни странно, великий князь Николай Михайлович, ежедневно терпеливо высиживавший часами в приемной в ожидании ухода последнего посетителя, после чего он входил в кабинет Керенского… Поздно вечером Керенский, великий князь Николай Михайлович и граф Орлов-Давыдов садились за обед, за которым выпивали немало вина».

Феликс Юсупов рассказывал о тех напутствиях, которые давал ему великий князь Николай Михайлович после отречения царя: «Русский трон не наследственный и не выборный: он узурпаторский. Используй события, у тебя все козыри в руках. Россия не может без монарха. С другой стороны, династия Романовых дискредитирована, народ ее не хочет».

В те февральские дни интервью с резкой критикой царя дал и великий князь Павел Александрович. Он приветствовал Февральскую революцию и высказывал свою поддержку новой власти. И даже великая княгиня Елизавета Федоровна прислала из Москвы телеграмму Временному правительству о своей лояльности.

Другой точки зрения придерживался великий князь Георгий Михайлович, брат великого князя Николая Михайловича.

«Ты не можешь представить, — писал он своей сестре Ксении Александровне 14 марта 1917 года, — насколько больно читать этот помой, который выливается во всех газетах на бывшего Императора; лежачего не бьют…

Но, к ужасу моему, я прочитал отвратительную статью моего старшего брата (речь идет о великом князе Николае Михайловиче. — Ю. К.), то есть с его слов написанная корреспонденция, а затем „интервью“ Кирилла и, наконец, третьего дня Павла (речь идет о публикации интервью великого князя Павла Александровича от 21 марта 1917 года в газете „Новое время“. — Ю. К.). Боже мой, какая гадость, это низко и недостойно, это месть, но кому они мстят? — Лежачему. Они его теперь не боятся и мстят. Мы можем говорить между собой о чем нам угодно, но выносить грязь на улицу и поносить несчастного человека — это низко. Даже на словах эти выходки великих князей произвели скверное впечатление. Конечно, я и до сих пор в ярости против Аликс и так останусь на всю жизнь; она его погубила, в этом нет никакого сомнения.

Все мы более или менее знали, что этим должно было все кончиться, предупреждали, говорили, писали. У меня совесть совсем чиста, так как 12 ноября из штаба Брусилова с его ведома и через него я писал Ники и предупреждал, что грозовые тучи надвигаются, которые все сметут, и умолял его учредить ответственное (подчеркнуто великим князем. — Ю. К.) министерство, но, увы, он не внял моим мольбам, ни мольбам Сандро, Николая, Алексеева, отца Шабельского, Кауфмана и многих других беззаветно преданных ему людей. Очень вероятно будет введена республика, несмотря на то, что большинство этого не желает, но меньшинство уже терроризировало благомыслящую часть и она молчит и прячется. Даже мои честные музейцы (служащие Русского музея императора Александра III, где великий князь Георгий Михайлович был управляющим с 1895 года. — Ю. К.) и те не хотят республики, но она, по-моему, имеет очень большие шансы».

Поток такого рода «изъявления чувств» был столь велик, что Временное правительство в постановлении от 8 апреля 1917 года поручило министру юстиции «обратиться ко всем членам бывшей Императорской фамилии с просьбой воздержаться, в собственных интересах, от каких-либо сообщений, предназначенных для помещения в повременных изданиях».

«Во всем этом море лжи, клеветы и ругани, — писал философ С. Булгаков, — он (Николай II. — Ю. К.) выходил прекрасным и чистым. Ни единого неверного, неблагородного, нецарственного жеста, такое достоинство, такая покорность и смирение».

«Он принес жертву во имя спасения своей страны…»

Известие о том, что 2 марта 1917 года Николай II подписал отречение от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича, по словам великой княгини Ольги Александровны, «поразило» всех «как гром среди ясного неба… Мы все были парализованы. Моя мать была вне себя, и я всю ночь провела у нее. На следующий день она поехала в Могилев, а я возвратилась назад к моей работе в госпитале».

В Ставке, куда Мария Федоровна прибыла вместе со своим зятем — великим князем Александром Михайловичем, она в последний раз встретилась со своим сыном Николаем. Дневниковые записи императрицы с 23 февраля (13 марта) до 2 (15) марта 1917 года — дня отречения Николая II — свидетельствуют о том, что она понимала происходившие в стране события и давала им соответствующую оценку. Боль и гнев, жалость пополам с возмущением сквозят в ее записях.

«3 (16) марта 1917 г. Пятница. Спала плохо, находилась в сильном душевном волнении. В 9 ¼ пришел Сандро с внушающими ужас известиями — как будто бы Ники отрекся в пользу Миши. Я в полном отчаянии. Подумать только, стоило ли жить, чтобы когда-нибудь пережить такой кошмар! Он предложил поехать к нему (Ники), и я сразу согласилась…»

В сопровождении великого князя Александра Михайловича, князей Г. Шервашидзе, Долгорукова и фрейлины З. Менгден 3 марта императрица прибыла в Могилев. Было очень холодно. Сугробы покрывали землю, и в этом белом безмолвии Мария Федоровна и ее сопровождающие смогли различить лишь темный силуэт города и железнодорожный вокзал. Как вспоминала Менгден, они увидели царя, стоявшего в одиночестве на перроне, далеко впереди большой свиты. Он был спокоен и полон достоинства, но выглядел смертельно бледным. «Мой фотоаппарат, — писала Менгден, — лежал на столе в купе, и я намеревалась запечатлеть момент встречи. Однако в ту секунду я вдруг почувствовала, что не в состоянии это сделать, — я не могла фотографировать Царя в его несчастье».

Поезд императрицы остановился. Два казака и два офицера встали у дверей вагона Марии Федоровны. Она спустилась вниз и пошла навстречу своему сыну, который медленно приближался к ней. Они обнялись. Окружающие приветствовали их, склонив головы. Воцарилась глубокая тишина. Затем мать и сын вошли в небольшой деревянный сарай, служивший, по-видимому, гаражом. Там, в этом маленьком пространстве, где они были вдвоем, они смогли открыть друг другу свои истерзанные сердца. Когда спустя некоторое время императрица-мать и царь вышли наружу, их лица были спокойны и ничто в их облике не выражало той глубокой боли, которую они испытывали.

Великий князь Александр Михайлович вспоминал: «Государь остался наедине с матерью в течение двух часов. Когда меня вызвали к ним, Мария Федоровна сидела и плакала навзрыд. Он же неподвижно стоял, глядя себе под ноги, и, конечно, курил. Мы обнялись. Он показал мне пачку телеграмм, полученных от главнокомандующих разными фронтами в ответ на его запрос. За исключением генерала Гурко (его никто не запрашивал) все они, и между ними генералы Брусилов, Алексеев и Рузский, советовали Государю немедленно отречься от престола. Он никогда не был высокого мнения об этих военачальниках и оставил без внимания их предательство. Но вот в глубине пакета он нашел одну телеграмму с советом немедленно отречься, и она была подписана великим князем Николаем Николаевичем — даже он, сказал Ники, и впервые его голос дрогнул».

4 (17) марта 1917 года императрица Мария Федоровна записала в дневнике:

«В 12 часов прибыли в Ставку в Могилев в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции… Горестное свидание! Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем — чтобы спасти страну — предложил образовать новое правительство и… отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он… наконец сдался и подписал манифест. Ники был неслыханно спокоен и величественен в этом ужасном унизительном положении… Меня как будто оглушили. Я ничего не могу понять! Бедняга Ники открыл мне свое кровоточащее сердце, оба плакали».

Начальник военных сообщений театра военных действий генерал Н. М. Тихменев, находившийся в Ставке, вспоминал: «На другой день после приезда Государя, то есть 4 марта, в Ставку приехала из Киева Вдовствующая Императрица, осталась в своем вагоне на станции и пробыла там все время до отъезда Государя. Со времени ее приезда Государь большей частью обедал и завтракал у нее. Чтобы попасть из дворца, то есть из губернаторского дома, стоявшего на самом берегу Днепра, на вокзал, надо было проехать свыше двух верст, причем большую часть этого пути приходилось делать по главной прямой, широкой улице города. Государь ездил на станцию в закрытом автомобиле. При встречах с быстро едущим автомобилем многие не успевали узнать Государя. Из тех, которые узнавали, некоторые — военные и штатские приветствовали его или на ходу снимали шляпы, отдавая честь или останавливаясь. Были и такие, которые узнавали, не отворачивались, но и не кланялись. Но зато были и такие, которые останавливались, становились на колени и кланялись в землю. Много нужно было иметь в то время душевного благородства и гражданского мужества, чтобы сделать такой поклон. Однако такие люди нашлись».

Генерал Деникин, подробно проанализировав ситуацию в армии с февральских дней 1917 года и до вынужденного исхода белой армии из России, писал в своей книге «Путь русского офицера»: «Войска были ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифестов. Ни радости, ни горя, тихое сосредоточенное молчание. Так встретили полки 14 и 15 дивизии весть об отречении Императора. И только местами в строе непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы».

5 (18) марта Николай II и Мария Федоровна присутствовали на церковной службе в храме Святой Троицы. Это была старая церковь, построенная борцом за православие белорусским епископом Георгием Конисским. С переездом Ставки в Могилев храм Святой Троицы служил штабной церковью.

Храм был переполнен. Посредине прохода и спереди ближе к алтарю, склонив головы, стояли генералы, офицеры и служебный персонал Ставки, по краям — молчаливые солдаты. Служил весь штабной причт с превосходным небольшим хором певчих.

Николай и Мария Федоровна прибыли к началу службы и прошли к царским местам. В храме воцарилась удивительная звенящая тишина. Чувствовалось, что глубокое молитвенное настроение охватило всех присутствующих. Все понимали, что в церковь в последний раз прибыл государь, еще два дня тому назад самодержец величайшей Российской империи и Верховный главнокомандующий Русской армией со своей матерью-императрицей, приехавшей проститься с сыном, бывшим русским православным царем.

Генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский, дежурный генерал при Верховном главнокомандующем, вспоминал: «Это была обедня, которую трудно забыть. В первый раз на ектениях не поминали Их Величеств; было ужасно тяжело видеть Государя и Императрицу-Мать на клиросе, на том самом месте, на котором Государь всегда стоял эти полтора года, и вместе с тем понимать, что этого ничего больше нет, — это было ужасно! Когда на Великом Входе диакон вместо „Благочестивейшего, Самодержавнейшего“ стал возглашать что-то странное и такое всем чуждое о временном правительстве — стало невыносимо, у всех слезы полились из глаз, а стоявший рядом со мною Б. М. Петрово-Соловово рыдал навзрыд».

Из дневника императрицы Марии Федоровны:

«5 (18) марта. Воскресенье. Была в церкви, где встретилась с моим Ники, молилась сначала за Россию, затем за него, за себя, за всю семью… В 11 часов служба окончилась. Я оставалась у Ники до обеда… Говорят, что на те полки, которые перешли на их сторону, теперь рассчитывать не приходится. Невероятно!

…К обеду приехал Александр] и умолял меня сделать так, чтобы Ники уехал отсюда. Я спросила — куда, за границу?! То же советовал и Фредерикс… Ники был чрезвычайно спокоен. Все же страдания, которые он испытывает, выше всякого понимания!

6(19) марта у меня довольно долго был ген[ерал] Иванов, прибывший из Царского Села. Говорила с Александрой Федоровной. Она очень спокойна. Но горда и упряма. Что же она может теперь чувствовать?.. На сердце ужасно тяжело — что-то еще может произойти? Господь, помоги нам! Какая жестокость. За все происшедшее очень стыдно. Главное, чтобы все это не повлияло на ход войны, иначе все будет потеряно!.. Прямо на глазах у Ники над Гор[одской] думой вывесили два огромных красных флага.

6 (19) марта. Позор перед союзниками. Мы не только не оказываем влияния на ход войны, но и все потеряли…

7 (20) марта… Написала письмо Аликс (сестра Марии Федоровны — Александра. — Ю. К.), получила, наконец, и от нее три старые телеграммы. Завтракала с Ники. Снег идет постоянно. Ники принял военных агентов, а я в 3 часа отправилась к себе. Все безнадежно плохо!.. Приехал Александр, чтобы убедить Ники ехать сразу дальше. Легко сказать — со всеми больными детьми! Все ужасно! Да поможет Бог! Ники приехал в середине дня с Лейхтенбергским. Я передала ему, что Александр и Вильямс (начальник английской миссии при Ставке. — Ю. К.) советуют ему не задерживаться в Царском Селе. Прибыл Нилов и сказал, что Ники может завтра ехать…

8 (21) марта… Сегодня один из самых горестных дней моей жизни, когда я рассталась с моим любимым Ники!.. Ники пришел после 12-ти проститься со штабом и остальными. В особенности тяжело ему было расставаться со своим любимым Конвоем. Пообедали у меня в поезде: Борис (великий князь Борис Владимирович. — Ю. К.) и мои. Был и командир Полка Георгиевских кавалеров. Какой бесподобный человек, произвел на меня прекрасное впечатление. Ники прощался с ним и георгиевскими кавалерами. Сидели до 5-ти часов, пока он не ушел. Какое ужасное горестное прощание! Да поможет ему Бог! Смертельная усталость от всего. Нилову не дали разрешения ехать с Ники. Какая досада! Большая часть свиты остается в Могилеве. С Ники поедут только Лейхтенбергский, В. Долгоруков (Василий Александрович, генерал-майор. — Ю. К.), Кира (Нарышкин Кирилл Анатольевич. — Ю. К.), проф. Федоров (почетный лейб-хирург). Как это все печально сознавать».

Это было последнее свидание матери и сына. Больше они уже не увидятся…

Роковая ошибка Николая II — отречение от власти — стала не только его личной трагедией, но и трагедией всей страны.

Писатель и философ Александр Солженицын писал, что Россию в 1917 год «загнали великие князья, высшие генералы, цвет нашей интеллигенции, радикальной. Ну, и государь Николай II много сделал тоже». Обращает на себя внимание то, что Солженицын поставил Николая II на последнее место.

Вечером 9 марта вдовствующая императрица и сопровождавшие ее лица прибыли в Киев. Здесь все изменилось. На вокзале их никто не встречал — ни губернатор, ни казаки, раньше всегда стоявшие у дверей вагона. Поезд остановился у дверей царского павильона, как это бывало всегда, но теперь не было красной дорожки, которая всегда расстилалась у дверей вагона и вела в павильон. Она лежала свернутой, так что приехавшие вынуждены были перешагивать через нее, чтобы идти дальше. Царские короны с дверей вагона также были сняты. «Доехав до дворца, — пишет Зинаида Менгден, — мы увидели пустой флагшток. Царского штандарта не было. В вестибюле дворца стояли губернатор и дворецкий, а рядом несколько полицейских служащих. Я увидела, что они сменили свои блестящие пуговицы на униформе на обычные черные».

По возвращении в Киев Мария Федоровна, по воспоминаниям ее дочери Ольги Александровны, была неузнаваема: «Я никогда не видела мать в таком состоянии. Сначала она молча сидела, затем начинала ходить туда-сюда, и я видела, что она больше выведена из себя, нежели несчастна. Казалось, она не понимала, что случилось, но винила во всем Аликс» (императрицу Александру Федоровну. — Ю. К.).

Неделю спустя, в письме к Ольге Константиновне — греческой королеве, находившейся тогда в Павловске, с которой Мария Федоровна всегда сохраняла близкие доверительные отношения, она изливала накопившуюся боль:

«Сердце переполнено горем и отчаянием. Представь, какие ужасные, не поддающиеся никакому описанию времена нам еще предстоит пережить. Я не пойму, как я жива после того, как обошлись с моим бедным, любимым сыном. Я благодарю Бога, что была у него в эти ужасные 5 дней в Могилеве, когда он был так одинок и покинут всеми. Это были самые страшные дни в моей жизни. Слишком сильные испытания посылает нам Господь, и мы должны нести их с достоинством, без ропота. Но так нелегко терпеть, когда вокруг такая людская злоба и ярость. Какие унижения и какое равнодушие пережил мой несчастный Ники, я не могу тебе передать. Если бы я не видела это своими глазами, я бы никогда этому не поверила. Он был как настоящий мученик, склонившийся перед неотвратимым с огромным достоинством и неслыханным спокойствием. Только однажды, когда мы были одни, он не выдержал, и я одна только знаю, как он страдал и какое отчаяние было в его душе! Он ведь принес жертву во имя спасения своей страны, после того как командующие генералы телеграфировали ему и просили об этом. Все они были одного мнения. Это единственное, что он мог сделать, и он сделал это!» С глубокой болью писала она о ситуации в армии: «Началось брожение в армии. Солдаты убивают офицеров и не хотят больше сражаться. Для России все будет кончено, все будет в прошлом…»

Из письма императрицы Марии Федоровны Ольге Константиновне:

«Мой бедный Ники, с которым я встретилась, — был как арестованный в своем собственном поезде. Все было отвратительно и ужасно. Даже в последний момент они, подлецы, использовали свою власть, чтобы запретить генералу Нилову сопровождать его. Единственный человек, с кем он мог еще посоветоваться!

Я была вне себя от гнева и возмущения. Представь, что у меня даже не было слез. Я никогда бы не поверила, что в России я могла бы пережить подобное обращение. Лучше было бы, если бы они (семья Николая II. — Ю. К.) могли уехать немедленно, хотя дети и больны корью, чтобы не произошло чего-либо еще более худшего». И далее: «Как могли подданные так быстро сменить любовь на ненависть! Это непонятно, и все же я уверена, что их любовь к царю глубока и не может так сразу измениться. Теперь ликуют от радости при слове свобода, и никто не понимает, что это хаос и бесовские игры. Однако есть также много других, которые проявляют симпатии, и я получаю много трогательных писем».

Тремя днями позже в другом письме к Ксении Мария Федоровна писала: «Она (императрица Александра Федоровна. — Ю. К.) никогда не могла понять, что она делала. Она слишком горда и слишком упряма. Я прихожу в ужас при мысли о том, что случилось. Дети больны, и я не могу помочь, если бы они могли только уехать как можно скорее. Только вчера в Могилеве английский генерал Вильямс и его французский коллега говорили о том, что Ники необходимо уехать…»

В письме от 13 марта 1917 года из Киева сестре Ксении великая княгиня Ольга Александровна старается пересказать случившееся, хотя и признается, что «пережитое не поддается описанию». «Несчастная М[ама], — пишет она, — не может осознать всего, ее позиция в жизни состоит в том, чтобы жить понемногу, потихоньку. Мы постоянно обсуждаем ситуацию, сначала все приводит ее в состояние неистовства и ярости, потом она постепенно немного успокаивается, приходит в себя и смиряется со всем. Если бы только можно было не опасаться за судьбу Ники и детей. Я бы не беспокоилась, будь они на английской территории, а ты? К нашему двоюродному брату я чувствую неприязнь. Все его письма напечатаны». (По-видимому, речь идет о письмах великого князя Николая Михайловича, в которых он выступил с резкой критикой императрицы Александры Федоровны и Николая II.)

Несмотря на уговоры ближайших родственников, Мария Федоровна не хотела покидать Киев и переезжать в Крым, мотивируя свой отказ тем, что желает быть ближе к своему сыну. Великий князь Александр Михайлович вспоминал: «Я просил великую княгиню Ольгу Александровну постараться убедить Вдовствующую Императрицу переехать в Крым. Вначале я встретил решительный отпор: она не хотела уезжать от Ники еще дальше. Если это новое варварское правительство не позволит Ники приехать в Киев, заявила она (после того как нам удалось ей разъяснить настоящее положение Государя), то почему же она не могла сопровождать его в сибирскую ссылку? Его жена Аликс слишком молода, чтобы нести бремя страданий одной. Она чувствовала, что Ники очень нуждается в поддержке матери».

Мария Федоровна продолжала, к большому беспокойству окружающих, посещать госпиталь. Только после того, как в один из дней, когда, подъехав к зданию госпиталя, она увидела закрытыми госпитальные ворота, а главный врач, ссылаясь на мнение медперсонала, прямо заявил, что ее присутствие является нежелательным, вдовствующая императрица дала свое согласие на отъезд из Киева. К этому времени Киевский местный совет издал приказ о необходимости всем членам бывшей императорской семьи покинуть Киев. Как вспоминал Александр Михайлович: «Нам пришлось почти что нести Императрицу на вокзал. Она боролась до последней минуты, желая оставаться и заявляя, что предпочитает, чтобы ее арестовали и бросили в тюрьму».

С первых дней своего существования Временное правительство приняло меры к изоляции Романовых. 3 марта 1917 года Исполком Петроградского совета принял постановление «Об аресте Николая II и прочих членов династии Романовых». В заявлении от 7 марта, подписанном восемьюдесятью четырьмя членами Петросовета, в частности, говорилось: «В широких массах рабочих и солдат, завоевавших для России свободу, возмущены тем, что низложенный Николай Кровавый, что жена его, сын Алексей, мать Мария Федоровна находятся на свободе, разъезжают по России и на театре военных действий, что считается недопустимым.

Мы предлагаем немедленно потребовать, чтобы Временное правительство приняло самые решительные меры [приказало] засадить всех членов дома Романовых под надежную охрану…»

Постановление Временного правительства от 7 марта требовало «признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село».

Великие князья были лишены содержания, выдававшегося им Министерством императорского двора и уделов, хотя первоначально это постановление предполагалось рассматривать в Учредительном собрании. Они были также отстранены от службы в армии и от любого участия в государственном управлении. Это в первую очередь касалось великого князя Николая Николаевича, так как при отречении от престола Николай II вновь назначил его Верховным главнокомандующим.

Пасхальные дни 1917 года были особенными. Театры, закрывавшиеся на все последние пятнадцать дней поста, оставались открытыми до святой среды. В Петрограде в Александре-Невской лавре архиерейское служение совершил преосвященный Тихон. Митрополит Питирим был уже заключен в монастырь в Сибири. В Исаакиевском и Казанском соборах служили архиепископ Ярославский и два викарных епископа — преосвященный Геннадий и преосвященный Вениамин.

Из воспоминаний французского посла М. Палеолога: «Я отправился в Казанский собор. Это было то же зрелище, что и при царизме, та же величественная пышность, та же литургическая торжественность.

…Но я никогда еще не наблюдал такого интенсивного выражения русского благочестия. Вокруг меня большинство лиц поражали выражением горячей мольбы или удрученной покорности. В последний момент службы, когда духовенство вышло из сиявшего золотом иконостаса и раздался гимн: „Слава Святой Троице! Слава в века! Наш Спаситель Христос воскресе“, волна возбуждения подняла верующих, и в то время, как они, по обычаю, целовались, повторяя: „Христос воскресе!“, видел, что многие из них плакали».

На Пасху 1917 года императрица-мать не получила от сына Николая пасхального подарка, который был подготовлен для нее знаменитым К. Фаберже. Много лет спустя были обнаружены документы, рассказывающие об истории этого последнего шедевра русских мастеров, носившего название «Слоник на счастье». В сохранившемся в архивах письме Карла Фаберже от 23 марта 1917 года министру юстиции Временного правительства Александру Керенскому говорилось: «Прошу Вашего соизволения произвести вручение заказа Николаю Александровичу Романову. Вместе со зверьками для бывшего царя мною изготовлено совсем простое пасхальное яйцо, без роскоши. Оно карельской березы с маленькими ободками из золота. Внутри яйца находится простой механический слоник на счастье». К. Фаберже не получил ответа на свое письмо. А вдовствующая императрица так и не получила от сына «слоника на счастье».

Глава третья

КРЫМСКОЕ ЗАТОЧЕНИЕ

Беженцы в собственной стране

В конце марта 1917 года Мария Федоровна с дочерью Ольгой, ее мужем полковником Н. А. Куликовским, мужем второй дочери Ксении великим князем Александром Михайловичем переехала в Крым. Великая княгиня Ксения Александровна со своими тремя старшими сыновьями прибыла туда из Петрограда вместе с семьей Юсуповых немного позже. В Крыму вдовствующая императрица находилась в течение двух с половиной лет, до апреля 1919 года — сначала в Ай-Тодоре, затем в Дюльбере и Хараксе. Это пребывание стало для нее практически домашним арестом, полным постоянных лишений и унижений.

Вместе с Марией Федоровной в Крыму находились некоторые члены бывшей императорской семьи и люди, близкие к ним. В имении Ай-Тодор проживали ее дочери: старшая Ксения Александровна с мужем и их шестеро детей — Андрей, Никита, Ростислав, Федор, Дмитрий, Василий; младшая дочь Ольга Александровна со своим вторым мужем полковником в отставке Н. А. Куликовским и маленьким сыном Тихоном (родившимся в Ай-Тодоре 13 августа 1917 года), а также графиня Менгден, фрейлина Евреинова, генерал Фогель и другие.

В имении Чаир жили великий князь Николай Николаевич с супругой Анастасией Николаевной, князь С. Г. Романовский, граф С. В. Тышкевич с супругой, князь В. Н. Орлов, доктор Малама и генерал Болдырев. В имении Дюльбер обосновались великий князь Петр Николаевич с супругой Милицей Николаевной, их дети Роман и Марина, генерал А. И. Сталь с дочерьми Еленой и Марией, в Кореизе — дочь Ксении Ирина с мужем Ф. Ф. Юсуповым.

Вначале вдовствующей императрице разрешалось совершать прогулки по всему Ай-Тодору, но, когда в конце апреля в Ялту прибыли два военных корабля, на борту которых находились 250 матросов и командиров Черноморского дивизиона, ситуация резко изменилась. В апреле 1917 года в имениях, где проживали члены царской семьи, был произведен обыск. Сохранилось письмо, вскоре после этого события написанное вдовствующей императрицей великой княгине Ольге Константиновне. В нем Мария Федоровна подробно описывала те унижения, которым она тогда подверглась:

«…А как грубо и непристойно с нами обращались на прошлой неделе во время домашнего обыска! В половине шестого утра я была разбужена морским офицером, вошедшим в мою комнату, которая не была заперта. Он заявил, что прибыл из Севастополя от имени правительства, чтобы произвести у меня и в других помещениях обыск.

Прямо у моей кровати он поставил часового и сказал, что я должна встать. Когда я начала протестовать, что не могу это сделать в их присутствии, он вызвал отвратительную караульную, которая встала у моей постели. Я была вне себя от гнева и возмущения. Я даже не могла выйти в туалет. У меня было немного времени, чтобы набросить на себя домашний халат и затем за ширмой — легкую одежду и красивый пеньюар.

Офицер вернулся, но уже с часовым, двумя рабочими и 10–12 матросами, которые заполнили всю мою спальню. Он сел за мой письменный стол и стал брать все: мои письма, записки, трогать каждый лист бумаги, лишь бы найти компрометирующие меня документы. Даже мое датское Евангелие, на котором рукою моей любимой мамы было написано несколько слов, — все было брошено в большой мешок и унесено. Я страшно ругалась, но ничего не помогло.

Так я сидела, замерзшая, в течение трех часов, после чего они направились в мою гостиную, чтобы и там произвести обыск. Матросы ходили по комнате в головных уборах и смотрели на меня; противные, дрянные люди с нахальными, бесстыжими лицами. Нельзя было поверить, что это были те, которыми мы прежде так гордились. Никто не может представить себе, что я чувствовала от гнева и негодования! Такой стыд и позор! Никогда в жизни я не забуду этого и боюсь, что никогда не смогу простить это их ужасное поведение и беспардонное обращение. Все мы были арестованы, каждый в своей комнате, до 12 часов, после чего, наконец, получили первое кофе, но не получили разрешения покинуть дом. Ужасно!

Я думала о А. М. (великий князь Александр Михайлович. — Ю. К.), который был разбужен таким же образом, и у него тоже все было перерыто и разбросано по полу. Я никогда в своей жизни не видела ничего подобного. Все это было для меня шоком. Я чувствовала себя убийственно плохо и совершенно не могла после этого спать. Невозможно было поверить, чтобы наш собственный народ обращался с нами так же, как немцы обращались с русскими в Германии в начале войны…»

По свидетельству лейб-казака Тимофея Ксенофонтовича Ящика, женщина, состоявшая в команде, была так активна и изобретательна, что перевернула в доме содержимое шкафов и чемоданов и советовала солдатам вспарывать подушки и одеяла, чтобы посмотреть, не скрыто ли что-нибудь внутри.

Обыск был произведен также у Александра Михайловича. У него потребовали ключ от его бюро и оружие. При обыске матросы обнаружили лишь два десятка старых ружей винчестер с яхты, принадлежащей великому князю, о существовании которых, по свидетельству Феликса Юсупова, совершенно забыли. «После полудня офицер, командовавший экспедицией, человек крайне нахальный и неприятный, — вспоминал Феликс Юсупов, — явился известить великого князя, что он должен арестовать Императрицу, которую называл „Марией Федоровной“. Он утверждал, что она оскорбляет Временное правительство. Тесть с трудом его утихомирил, указав, что не следует запускать матросов в комнату к пожилой даме, тем более в 5 часов утра, и вполне естественно, что она сочла это возмутительным».

У Марии Федоровны изъяли все письма, некоторые вещи и Евангелие (позже его вернули), привезенное из Дании. По счастливой случайности не тронули семейную шкатулку с драгоценностями. Когда императрице предложили подписать показания как «бывшая императрица России», она написала: «вдова Императора Александра III».

«Я была бы счастлива умереть, — писала Мария Федоровна Ольге Константиновне, — только бы не переживать весь этот ужас. Однако на все Воля Божья! Но все-таки трудно понять, как Господь допускает все эти несправедливости и все плохое, что происходит вокруг».

Обыск был произведен также в Чаире, где проживал великий князь Николай Николаевич. О том, кто дал санкции на проведение обыска и был инициатором этих действий, рассказывает Роман Романов, находившийся в то время в Крыму. По его свидетельству, в ту ночь в Чаир прибыл комиссар от Временного правительства и потребовал встречи с великим князем Николаем Николаевичем. Камердинер разбудил великого князя, который принял посланца в гостиной. Комиссар, представившийся подполковником Верховским, заявил, что он по приказу Временного правительства должен произвести в доме обыск. Как свидетельство своих полномочий он предъявил приказ, полученный им от командующего Черноморским флотом контр-адмирала Лукина, а также копию телеграммы Временного правительства. «Когда дядя Николаша, — пишет Роман Романов, — прочитал оба текста, он в присутствии Верховского сделал копии и попросил комиссара поставить на них подпись, подтверждающую точность написанного, что Верховский и сделал». В документе говорилось:

«Срочно. Секретно

Подполковнику Верховскому

Согласно приказу Временного правительства Вам поручается отправиться в Ялту вместе с членами Севастопольского Центрального комитета, представителями армии, флота и рабочих организаций и по договоренности с местными комиссарами принять меры к обеспечению безопасности Южного берега Крыма от контрреволюционеров и контрреволюционной пропаганды.

При сем прилагаем копию телеграммы Временного правительства за ном. 4689 от 17 апр. сего года для исполнения.

Контр-адмирал Лукин

Временно назн. начальник штаба капитан I ранга Смирнов лейтенант Ковенко».

В телеграмме Временного правительства, представленной Верховским, говорилось:

«В Севастополь.

В соответствии с решениями Временного правительства комиссарам на местах приказано взять под охрану бывшую Царскую семью, установить комендантский надзор над всеми воинскими подразделениями, расположенными вокруг Ялты. Все члены Царской семьи по возможности должны быть сконцентрированы в одном или в двух именьях. Военный надзор должен быть усилен, и по команде местных Советов должны быть созданы состоящие из офицеров, матросов и солдат войсковые подразделения. Членам Царской семьи запрещается принимать с фронта военных лиц. Использование автомобилей временно и под охраной разрешить. Вся корреспонденция должна контролироваться. Наблюдение за пребыванием членов Царской семьи по возможности возложить на Исполнительный Комитет и лично Верховского.

Необходимо также устранить от членов Царской семьи всех военнослужащих и людей иностранного происхождения. План привести в исполнение сразу, без предупреждения. Немедленно проинформировать об исполнении приказа.

Князь Львов, Керенский».

Подлинность копии подтверждена временным начальником штаба Черноморского флота капитаном 1-го ранга Смирновым. На документе, с которого великий князь Николай Николаевич сделал копию текста телеграммы Временного правительства, стояла подпись: «Подтверждаю. Подполковник Верховский».

9 мая, согласно решению комиссии Севастопольского совета рабочих и солдатских депутатов, принятому по указанию Временного правительства, предусматривалось проведение «особых мер», направленных на изоляцию проживающих в Крыму «членов бывшей Императорской фамилии».

11 мая Феликс Юсупов в письме великому князю Николаю Михайловичу так описывал настроения, царившие тогда в Крыму: «Чаир и Дюльбер совсем примирились с судьбой, а Ай-Тодор все еще хорохорится. Только один А. М. (великий князь Александр Михайлович. — Ю. К.) наконец понял, насколько все серьезно, и совершенно подавлен.

Ялта и окрестности возмущены происшедшим и своим возмущением приносят много зла. На улицах открыто говорят, защищают и стреляют. На днях были с Ириной в Ялте и пили кофе в кондитерской. Подошел какой-то офицер и громко, демонстративно сказал: „Ваше императорское] высочество, разрешите сесть“. Было крайне неловко, неуместно и глупо. Среди офицеров масса таких „храбрых“ людей. Мальчикам запретили ездить в Ялту; слава Богу, наконец, поняли». В конце мая Феликс Юсупов с женой выехали в Москву, а затем в Петроград.

Российские архивы сохранили письмо, написанное Марией Федоровной брату — датскому принцу Вальдемару в мае 1917 года, которое отразило то душевное состояние, в котором находилась бывшая императрица в те роковые для нее и всей императорской семьи дни: «Как только не разорвется сердце от такого количества горя и отчаяния. Только Господь Бог помогает вынести эти неописуемые несчастья, которые поразили нас с быстротой молнии».

Анализируя события января — марта 1917 года, вдовствующая императрица писала своему брату: «Я, конечно, давно предчувствовала, что это случится, но именно такую ужасную катастрофу предвидеть было нельзя! Как, оказывается, уже в прошлом году были возбуждены умы! Как долго играли с огнем!..Одна ошибка следовала за другой, почти каждую неделю смена министерства и, наконец, это ужасное назначение Протопопова, который оказался настоящим подлецом и предателем… Чтобы оправдать себя, он, наверное, говорил: „Как мне надо было себя вести с этими двумя сумасшедшими…“ Какой низкий человек… он все время лгал, что все хорошо и что она (Александра Федоровна. — Ю. К.) умнее, чем даже Катерина Вторая! Что, должно быть, она думает и чувствует сейчас, несчастная!»

Несмотря на то что Мария Федоровна отвергла мысль об отъезде из России («…пишут, что я как будто просила о разрешении уехать, я и не думала делать это»), она надеялась на встречу со своими дорогими близкими.«…Мои мысли постоянно со всеми вами, — жаловалась она брату, — я думаю о вас с грустью и неописуемой тоской, вижу ваши дорогие лица и как будто слышу ваши голоса. Кто бы мог подумать три года назад, когда мы расставались в Фрихавене (порт в Копенгагене. — Ю. К.), что война продлится так долго и что страна поведет себя так позорно. Я никогда не могла представить себе, что нас вышвырнут и что придется жить как беженцы в своей собственной стране».

Мария Федоровна с негодованием писала о заметке в одной из стокгольмских газет о том, что судьба якобы бросила ее на сторону революции: «Я была крайне возмущена, прочитав это сообщение… надеюсь, что никто из вас не поверил этому. Только сумасшедший может написать обо мне что-либо подобное…»

Почему Мария Федоровна не покинула Россию сразу после революции? Как ее решение остаться повлияло на судьбу ее детей? Не привело ли оно к роковому исходу для многих членов императорской семьи и в первую очередь ее сына и его близких? В мае 1917 года она задавала себе только один вопрос: «Что же, в конце концов, произойдет с нашим несчастным, бедным Ники, который сидит со своей семьей запертым в собственном доме… Очень больно думать о его несчастной и горестной судьбе. Можно совсем заболеть. Все более чем ужасно, и ты можешь представить, как это день и ночь мучает и терзает меня. О нем ничего не слышно…»

Мария Федоровна тяжело переживала, что не имела никакой связи с остальными членами своей семьи, постоянно возвращаясь к мысли о сыне, бедняге Ники, на долю которого выпали такие испытания. Николай, как свидетельствуют его дневниковые записи, также остро переживал отсутствие связи с матерью. В день своего рождения, 6 мая, он записал: «Мне минуло 49, недалеко и до полсотни. Мысли особенно стремились к дорогой Мама́. Тяжело не быть в состоянии даже переписываться. Ничего не знаю о ней, кроме глупых и противных статей в газетах». 9 июня: «Ровно три месяца, что я приехал из Могилева и что мы сидим как заключенные. Тяжело быть без известий от дорогой Мама́, а в остальном мне безразлично…»

Сын чувствовал, что мать постоянно думает о нем, его судьбе, судьбе его семьи. В одной из кратких открыток, направленных им в июле 1917 года в Павловск великой княгине Ольге Константиновне, он писал: «Если будешь писать милой Мама́, скажи ей, что я постоянно молитвенно или мысленно с нею».

В российских архивах сохранились и другие открытки, которыми обменивались Николай II и Ольга Константиновна на протяжении всей войны. После февральских событий, во время пребывания императорской семьи в Царском Селе, Ольга Константиновна направляла Николаю и Александре теплые ободряющие письма, а к Пасхе — даже цветы и пасхальные яички. Отвечая на эти послания, Николай II 9 мая 1917 года писал Ольге Константиновне: «Искренне и сердечно благодарю тебя и Елену за образ и добрые пожелания. Часто о вас думаю». 8 июля, незадолго до отправки в Тобольск: «Поздравляю тебя, дорогая т. Ольга (поздравление с днем именин. — Ю. К.), и желаю тебе всего лучшего от любящего сердца. Часто о тебе думаю и разделяю твои сокровенные чувства. Мы все здоровы и духом бодры. Обнимаю тебя крепко. Привет Елене, всей душой твой. Н.».

Когда летом 1917 года стало известно, что под давлением союзников сын Ольги Константиновны — Константин отрекся от престола в пользу своего среднего сына Александра и члены греческого королевского дома вынуждены были выехать из страны, из Царского Села ей писали: «Переживаем все с тобою… молимся, да утешит и подкрепит тебя Господь Бог. Так тяжело не быть вместе… Больно за тебя и за твоих дорогих! Сколько везде страдания! Куда не посмотришь — скорбь и скорбь. Но Господь не оставит».

19 мая газета «Ялтинская новая жизнь» перепечатала из петроградской газеты «Русские ведомости» заметку под заголовком «Странная история». В ней говорилось: «Адмирал Колчак отдал следующий приказ: „Военный и морской министр Керенский приказал мне немедленно установить, кем и по чьему приказу был произведен обыск в Ай-Тодоре, Чаире и Дюльбере у членов семьи Романовых, т. к. Временное правительство никаких распоряжений по этому вопросу не делало, разыскать и вернуть по принадлежности все украденное; вопрос о возмутительном поведении лиц, производивших обыск, поставить на суд чести. Производство расследования носит спешный характер, поэтому предписываю его закончить в возможно непродолжительное время“».

Так Временное правительство пыталось замести следы. Между тем согласно майской инструкции Севастопольского совдепа контакты лиц, проживающих в Ай-Тодоре, Чаире и Дюльбере, между собой, а также с «внешним миром» (имелись в виду Ялта и другие населенные пункты по Крымскому побережью) должны были быть прекращены. «Сношения» разрешались лишь в особых случаях и только с согласия начальника охраны. Лица, приезжающие из России, допускались также по разрешению Севастопольского совета.

Все имения — Ай-Тодор, Чаир и Дюльбер находились под наблюдением команды, состоявшей из семидесяти двух человек, большей частью матросов Черноморского флота и солдат Ялтинской дружины под командованием прапорщика В. М. Жоржелиани. Караульные посты были соединены между собой, а также с канцелярией начальника охраны, находившейся в имении Чаир, полевыми телефонами. Телефонная связь с Ялтой и Севастополем поддерживалась через станцию Кореиз. Проезд производился «через специальные ворота». «Лица, выезжающие в неуказанные ворота», должны были арестовываться. Эти правила распространялись на всех «входящих и выходящих из имений».

«Мы живем совсем отрезанными от мира, — писала Мария Федоровна великой княгине Ольге Константиновне, — на нас смотрят как на настоящих преступников и очень опасных людей. Трудно в это поверить… Каждый раз, когда куда-либо выезжаем, мы должны спрашивать разрешение караульного. Ежедневное маленькое унижение. Они (охрана. — Ю. К.) никогда не здороваются. Стоят в своих будках или выходят с газетой в руках и сигаретой во рту, чтобы закрыть за нами калитку…»

За всеми проживавшими в Ай-Тодоре, Чаире и Дюльбере устанавливалось тайное наблюдение, которое должно было осуществляться под руководством ЦИК Севастопольского совдепа его специальными уполномоченными — рабочими Акимовым и Бобковым. Им же поручалась организация цензуры писем и телеграмм, адресованных членам царской семьи и исходящих от них.

Во время Корниловского мятежа Севастопольский совет решил перевезти всех Романовых на миноносце из Кореиза в Севастополь, чтобы изолировать их, однако после того как начальник охраны прапорщик Жоржелиани дал заверения в том, что в имениях «будет все спокойно», этот план был отклонен. Тогда усилили охрану, в течение трех дней полностью прекратили, а затем ограничили доступ в имения, разъединили телефоны. Вся корреспонденция членов бывшей императорской семьи, идущая через Кореиз, подвергалась военной цензуре. Почта присылала на просмотр начальнику охраны всю корреспонденцию, приходившую Романовым в Крым.

Таким образом, все Романовы, жившие в разных имениях, были практически полностью изолированы. Ф. Юсупов вспоминал, что «связной» между ними была его двухлетняя дочь — маленькая Ирина, которой разрешалось посещать имения и переносить письма от одних родственников другим. Зять вдовствующей императрицы, великий князь Александр Михайлович, писал в своих воспоминаниях: «Мы состояли под домашним арестом и могли свободно передвигаться лишь в пределах Ай-Тодорского имения на полутора десятинах между горами и берегом моря. Комиссар являлся представителем Временного правительства, матросы же действовали по уполномочию местного Совета. Притеснения следовали одно за другим. Был составлен целый список запретов и список тех лиц, которых разрешалось принимать.

Временами разрешение на посещение неожиданно отменялось, но затем без всяких объяснений вновь давалось. И так все время».

Великая княгиня Ксения Александровна в письме великому князю Николаю Михайловичу сообщала: «Приходил сегодня комиссар. Сандро с ним долго говорил. Кажется, он понимает, что мы никакой опасности не представляем, но находит, что охрану следует какую-нибудь оставить, но с тем, чтобы люди не выполняли бы распоряжения карательного начальства, как они это делают все время. Просил нас не выезжать еще несколько дней (сначала сказали два дня, а выходит больше недели!), пока он не сделает доклада Севастопольскому комитету, куда он поедет сегодня вечером. Понимаешь, как это все действует на нервы и бесит?!»

По жалобам Александра Михайловича и его жены Ксении Александровны относительно краж, имевших место во время майского обыска в Ай-Тодоре, из Севастополя прислали следственную комиссию, 1 июня 1917 года все члены бывшей императорской семьи были заслушаны.

Сохранилось письмо, написанное Марией Федоровной тремя неделями позже в Павловск греческой королеве Ольге Константиновне Романовой, где описаны те унижения, которым она и другие члены императорской семьи тогда подверглись:

«…Новая комиссия, состоящая из 14 лиц, прибыла из Севастополя, чтобы провести допрос по обстоятельствам дела. Комната была оборудована под трибунал с большим столом, вокруг которого сидели генерал и другие судьи. Нас всех вызывали, и мы должны были отвечать на все поставленные вопросы. Для того чтобы не говорить, я сделала на листке бумаги короткую запись. К счастью, у меня был Сандро, и это придавало мне силы. Я сидела между матросом и солдатом, дрожа от гнева и негодования по поводу неслыханного обращения.

После того, как бумага была зачитана и начался допрос, один из судей спросил меня, могу ли я вспомнить, что я говорила тем, кто делал обыск. Я отвечала громким и отчетливым голосом: „Естественно, я могу вспомнить. Это более чем вероятно, особенно когда вас будят ночью посторонние люди в вашей спальне“. Какие слова я говорила, я не могу вспомнить. Они были записаны в новом протоколе, который был затем подписан. Ты можешь представить, как я кипела внутри себя от гнева и возмущения. Эта комедия продолжалась полчаса, после чего я, наконец, получила разрешение уйти».

В июле 1917 года в Ай-Тодор прибыл посланник Керенского, но его визит никак не улучшил ситуацию. Обстановка обострилась также в связи с тем, что летом в Ливадии местными монархистами было разбросано большое количество листовок, в которых содержался призыв восстановить монархию. Под листовками стояла подпись: «Центральный комитет Общества „Вперед за Царя и святую Русь“».

Денег не хватало. Узники Ай-Тодора довольствовались 150 рублями в неделю, что для семьи было слишком мало: в то время картофель стоил 1,8 рубля, говядина — 7 рублей, масло — 12 рублей за фунт. Придворная дама Зинаида Менгден, находившаяся при Марии Федоровне, в своих воспоминаниях писала, что в самом начале пребывания в Крыму продавали что-либо из картин, украшений и предметов искусства. Позже, однако, уже не было тех, кто мог что-либо купить.

Императрица в письме своей сестре в Англию 12 октября 1918 года сообщала из Харакса: «Особенно противен был гороховый суп, то есть зеленая водичка с несъедобными твердыми зелеными горошинами с шарик и жуткой серой лапшой, которую я не могла размешать. Счастливыми считались дни, когда нам давали картошку, — по крайней мере, можно было наесться досыта, но вскоре она из меню исчезла. Молока тоже было маловато, я покупала каждый день две жалкие бутылочки, одну из которых использовала сама — немножко пила, а большую часть оставляла на кофе».

В несколько лучшем положении, нежели остальные члены императорской семьи, находилась семья великой княгини Ольги Александровны, которая жила отдельно в небольшом домике со своим мужем и только что родившимся сыном Тихоном. Она имела больше возможностей покидать Ай-Тодор и совершать далекие прогулки по побережью. Именно поэтому на ее долю выпала нелегкая обязанность сокрытия семейных драгоценностей вдовствующей императрицы и великой княгини Ксении Александровны. Роман Романов в своих воспоминаниях рассказывает, что Ольга Александровна хранила эти драгоценности в коробке из-под какао в расщелине скалы на берегу Ай-Тодора.

Казаки, находившиеся много лет на службе при царской семье, — Т. К. Ящик и К. Поляков своим присутствием несколько облегчали участь затворников. Ксения Александровна в одном из писем вспоминала: «Но как хороши казаки и с каким достоинством держатся, и с ними, конечно, считаются, т. к. знают, что шутить нельзя».

В конце июня Ксения писала из Крыма великому князю Николаю Михайловичу: «Вот уже скоро месяц, что мы фактически арестованы и находимся в руках Комитета, которому правительство нас так мило подарило. За что и зачем — никому не известно… Последние дни нам совершенно запрещено выходить из Ай-Тодора только из-за того, что ходят какие-то послы от контрреволюции, а мы-то при чем? Если нам тяжело и часто все это невтерпеж, то каково же бедной Мама́! Перед ней просто стыдно, и что ужасно… что ничем и никак ей не помочь! Видишь и сознаешь ее страдание и бессилен ее утешить, предпринять что-либо. Это ужасное наказание… Можешь себе представить, что эти уроды до сих пор держат письма Мама́ и только вернули ей небольшую часть ее вещей. И если бы ты только видел, как невыносимо больно и горько, что творится на фронтах.

Это такой позор, который никогда не смоешь, что бы ни случилось! Сандро тебя благодарит за брошюру, которая ему очень понравилась, но я еще не читала. Какое преступление со стороны правительства, что оно допустило всю эту шваль — Ленин и К° — в Россию, да еще дали возможность проникнуть в армию. Как все это дико и непонятно и к чему приведут нашу бедную, многострадальную Родину?!»

Сообщение об отъезде Николая с семьей в Тобольск произвело на Марию Федоровну удручающее впечатление.

«Это был шок для меня, — писала она Ольге Константиновне. — От страшного отчаяния я почувствовала себя совершенно больной… Их (Николая II и его семью. — Ю. К.) заставили ждать поезда всю ночь — с полуночи до утра, — не раздеваясь! Но самое ужасное было то, что вначале им дали понять, что они едут в Ливадию. Наверное, для того, чтобы они обрадовались. Затем сказали, что они должны взять с собою теплые вещи и только после этого они, бедняжки, наконец, поняли, что едут не на юг. Какой грех причинять людям такое разочарование!

Я нахожусь в полном отчаянии и смятении и даже не могу писать об этом. Я только хочу, чтобы негодяи и палачи, придумавшие это, понесли на земле заслуженное наказание! Как подло и гнусно они действовали, и каким образом они „разрешили“ двум братьям (Николаю и Михаилу. — Ю. К.) проститься… Можно только удивляться, какими бессердечными могут быть люди. Почему это так?!

Но, может быть, для них будет лучше, что они уехали из Царского Села? Может быть, там они получат больше свободы, чем имеют теперь? Ничего не известно! Но, к сожалению, я в это не верю. Не верю, что вообще можно ожидать чего-либо хорошего от таких плохих людей!..»

И именно в тот момент, когда, казалось, для Марии Федоровны померк свет и она потеряла всякую надежду на встречу с сыном и его семьей в Крыму, в Ай-Тодоре произошло событие, которое на время снова вернуло ее к жизни. У нее появился внук Тихон, сын дочери Ольги. Наполненная этим радостным событием, она писала в Павловск: «…Временами, когда кажется, что уже невозможно все это выносить, Господь посылает нам нечто вроде лучика света. Как раз в тот вечер, когда я чувствовала себя совсем потерянной, моя милая Ольга родила Baby, маленького сына, который, конечно же, принес в мое разбитое сердце такую неожиданную радость… Я очень рада, что Baby появился как раз в тот момент, когда от горя и отчаяния я ужасно страдала. И вдруг такая радость! В понедельник в их доме было крещение. Мальчика назвали Тихоном…»

Осенью 1917 года обитатели Ай-Тодора находились уже под наблюдением комиссара В. М. Вершинина, бывшего члена Государственной думы. После того как он доставил Николая II с семьей в Тобольск (по постановлению Временного правительства), он был направлен в Крым в качестве комиссара по охране членов бывшей императорской фамилии. Вторым надсмотрщиком являлся грузин Жоржелиани.

Княгиня Л. Л. Васильчикова, случайно встретившаяся с Вершининым в поезде, направлявшемся в Крым, отмечала: «Нашего попутчика было трудно классифицировать. На мой вкус, он был чересчур радикален, но вместе с тем имел наружность буржуя, опьяненного своей значимостью». Княгиня называла его «старшим ангелом-хранителем членов Императорской фамилии».

«Несчастный народ не понимает, что страну уже предали и она находится в руках врагов…»

В сентябре — октябре 1917 года Мария Федоровна перенесла тяжелое простудное заболевание, которое надолго приковало ее к постели. Близкие всячески поддерживали ее и помогали преодолеть болезнь. «Бедная бабушка опять была больна и провела в кровати почти пять недель, — писала Ольга Александровна своей племяннице Марии Николаевне в Тобольск. — Кашель сильнейший, слабость очень большая. Мы попросили приехать Татьяну Александровну ухаживать за нею…»

В конце октября Мария Федоровна начала медленно поправляться. Ее внук Федор, сын дочери Ксении, приехавший в то время в Крым, в письме великому князю Николаю Михайловичу сообщал: «…Папа́ очень изменился за этот месяц, он стал раздражителен, странно молчалив, и редко можно видеть на его лице улыбку, как это было раньше. Мне это очень тяжело, и я так хочу отсюда уехать. Маман бодра, но тоже подавлена. Обедает она у себя в комнате и остается там весь вечер. Амама́ за это время тоже изменилась и ослабла так, что при подъеме ее нужно пихать в спину, и то ей трудно идти; ее жаль, бедная Амама́. Она сидит больше дома, так была простужена, но теперь стала понемножку выходить…»

И все-таки они были вместе — мать, две дочери и их семьи, близкие, родные люди. Великая княгиня Ксения Александровна в октябре 1917 года писала великому князю Николаю Михайловичу: «…Я благодарю Бога, что мы все в сборе и живем у себя, — и нам лично жаловаться на судьбу совершенно не приходится. Мы имеем свой „home“, который мы ужасно любим и ничего лучше нельзя ни желать, ни ожидать»; «Но что же будет дальше? Несчастная Россия, за что ее губят? Кошмарно присутствовать при гибели родины и не иметь малейшей возможности чем-либо помочь!»

Общая беда и осознание смертельной опасности сблизили узников Крыма. И хотя императрица Мария Федоровна и великие княгини Ксения и Ольга всегда недолюбливали жен великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича — черногорских княжон Анастасию и Милицу, здесь, в Крыму, те и другие стали друг другу значительно ближе.

Находящиеся с Марией Федоровной родственники и близкие ей люди удивлялись тому, с каким мужеством держалась она в те трудные для ее семьи дни. Князь Г. Д. Шервашидзе, приехавший осенью в Крым к Романовым, в письме великому князю Николаю Михайловичу отмечал: «Ее Величество приводит нас всех в восторг тем достоинством, с которым себя держит. Ни одной жалобы на стеснительное, не снившееся Ей положение, в каком Она пребывает, спокойное и приветливое выражение, одним словом, такая, какою всегда была… Такое Ее поведение немало подымает и наше расположение духа и помогает нам легче переносить тяготы заключения и царящее уныние».

В письме от 8 (21) октября 1917 года императрица Мария Федоровна дала волю своим чувствам, рассказывая, что происходит в Крыму, королеве Греции Ольге Константиновне: «Ведь это уже величайший Cauchemar [кошмар], когда приходится переживать такие ужасы, что творятся сейчас по всей стране, которая вскоре будет полностью разорена, разрушена и уничтожена этими выродками рода человеческого, извергнутыми из ада, ибо они не в состоянии внять рассудку и понять, что работают лишь на врага, что их действия ведут страну к несчастью и развращают общество. Я в полном отчаянии, я начинаю сходить с ума от ярости, зверств со стороны матросов и убийств несчастных офицеров!»

Сообщения об октябрьских событиях в Петрограде потрясли всю Россию, быстро достигли Крыма. Как свидетельствуют дневниковые записи императрицы, она в эти дни была охвачена отчаянием и ужасом.

Из дневников императрицы:

«12 (25) октября. [Среда]. Все более тревожные и грозные вести приходят из Петербурга… Газеты полны сообщений о самом ужасном, что только можно себе представить. Повсюду царит анархия, и никто ничего не делает, чтобы этому помешать. Говорят, нынешнее правительство низложено.

13 (26) октября. Четверг. Нас снова отрезали от окружающего мира, запретив кому бы то ни было приезжать сюда. Прелестно! К[нязь] Шервашидзе был в Симеизе, а по возвращении предложил мне спрятать все мои бумаги и вещи, отчего я, разумеется, пришла в ярость, хотя и понимаю, что он опасается нового вторжения.

14 (27) октября [Пятница]. Слухи подтвердились. Большевики свергли правительство и арестовали его, так что вся власть теперь у них… Избрано 14 большевиков, среди них: Ленин, Зиновьев, Троцкий и другие. Все они евреи под вымышленными именами. Мы не получаем ни писем, ни газет. Ленина германцы перевезли в Россию в опломбированном вагоне. Какая подлость, какой блестящий спектакль они разыграли, эти мерзавцы…

15 (28) октября. [Суббота]. До нас дошли слухи, что все министры арестованы и пешком препровождены в крепость, где и находятся в заключении. Лишь первый [министр] избежал этой участи. Говорят, он, Керенский, уехал в Псков, назначил сам себя Верховным главнокомандующим и сейчас вместе со своей Красной армией идет на Петербург и уже взял Гатчину. Какая ужасная смута!.. В Ялте атмосфера напряженная, но все настроены против большевиков…

17 (30) октября. Понедельник. В Петербурге произошли ужасные события. Большевики разграбили Государственный банк, а также захватили телегр[афную] и телеф[онную] станции. Ночью Зимний дворец был обстрелян артиллерией из крепости и с корабля „Аврора“, после чего на следующий день состоялось заседание Совета министров. Министр Терещенко исчез, никому не известно, где он находится, полнейший хаос.

18 (31) октября. Вторник. Ирина получила разрешение приехать к нам. Феликс сообщил ей, что ему пришлось бежать из Киева — почему, она не знает. Позже он телеграфировал, что снова отправляется в Петербург, где большевики засели в Смольном и в крепости. В Москве тоже жуткие беспорядки, столкновения на улицах.

1 ноября. Среда. После завтрака я решила пойти в соседний дом, где застала всех на балконе. Рассказывают, что Троцкий явился в Министерство ин[остранных] д[ел] и объявил себя мин[истром]. Какое же это страшное испытание — в это напряженное и трудное время не получать ни писем, ни каких-либо других известий. 3-го был 22-й день рождения бедняжки маленькой Ольги (дочери Николая II. — Ю. К.), которой я даже телеграмму отправить не могла. Но мысли мои с ними, за них я молюсь.

4 ноября. Суббота. Из Севастополя вернулись наш комиссар Вершинин и Жоржелиани и кое о чем рассказали, среди прочего о том, что Зимний дворец наполовину разрушен и разграблен, последнее в особенности касается покоев моего любимого Ники и Аликс — какая подлость! Великолепный портрет Ники кисти Серова эти скоты вытащили из рамы и вышвырнули в окно, а когда какой-то мальчик поднял его, желая спасти, негодяи вырвали холст у него из рук и разорвали на куски. В настоящий момент никакого правительства нет и в помине. Мы уподобились судну, плывущему по штормовому морю без руля и ветрил. Керенский исчез, и все теперь в лапах у большевиков… Ходят слухи, что моего Миши (великий князь Михаил Александрович. — Ю. К.) в Гатчине больше нет и где он находится — неизвестно!

9 ноября. Четверг… О делах Миши говорят, что двое большевиков увезли его из Гатчины в Петербург, где он вместе с семьей живет у к[нязя] Путятина, но при этом не арестован. Жаль несчастных юнкеров, выступивших за правое дело и претерпевших такие мучения. Вдоволь поиздевавшись над ними, их потом убивали и топили в реке. Какой ужас, как это все возмутительно.

11 (24) ноября. Суббота… Говорят, будто Украина объявила себя самостоятельной республикой, объединяющей 9 губерний] — Киевскую, Подольскую, Волынскую, Черниговскую, Харьковскую, а также Таврическую, за исключением самого Крыма. До чего же это смешно и глупо. В остальном день прошел, как обычно. Некоторые из мальчиков обедали у меня».

14 (27) ноября 1917 года Марии Федоровне исполнилось 70 лет. Этот большой праздник для всей семьи был отмечен очень скромно.

«В 12 часов в моей комнате отслужили благодарственный молебен, на который собрались все родственники, в том числе и Ирина с Феликсом — он наконец-то приехал сегодня ночью. Так страшно было слышать его рассказ о событиях в Петербурге. В особенности о том, как жестоко обошлись с несчастными юнкерами, им выкалывали глаза, у них отрезали носы и уши, после чего топили их в реке. Нет, это просто невероятно и неслыханно. Германцы действуют в открытую, пленные офицеры имеют полную свободу передвижения, повсюду сплошь предатели и шпионы. Представители военных при Ставке в письменной форме направили против этого протест, равно как и Военный комитет выступил против снятия Духонина и не признал этого прапорщика Крыленко в качестве Верховного главнокомандующего, чье назначение было верхом безумия. Несчастный народ не понимает, что страну уже предали и она находится в руках врагов! Как все это ужасно!

15 (28) ноября. [Среда]. Никита и Соф[ия] Дм[итриевна] были у зубного врача Кострицкого, который только что возвратился из Тобольска и рассказывал о своих впечатлениях, о том, как красиво и достойно мой любимый бедный Ники и все семейство ведут себя, находясь в таком плачевном положении. Условия у них не самые плохие, и живут они довольно сносно. Часть своих вещей, посланных из Царского, они получили, но кое-что по дороге украли. Бедняжка Аликс сильно страдала от зубной боли и воспаления лицевого нерва. Он находит, что м[аленькая] Анастасия очень выросла. К счастью, комиссар Панкратов и комендант относятся к ним вроде бы хорошо и терпимо, что, впрочем, утешает лишь в малой степени, но в остальном даже думать о том, какое жалкое существование они там влачат, жутко и страшно!

17 (30) ноября. [Пятница]…Я наконец-то получила письмо от моего любимого Ники из Тобольска, такое красивое и трогательное, что я едва не разрыдалась. Оно пришло почтой, это просто непостижимо. В адресе вычеркнуты все титулы, зато добавлено — „Романовой“. Тем самым они, по-видимому, надеются нанести мне оскорбление. Нас они по возможности унижают во всем. Ну и пусть, меня это не волнует, лишь бы письма приходили.

19 ноября (2 декабря). В мире происходит что-то невероятное. Нынче эти негодяи собираются заключить сепаратный мир с Германией и отослали ноту союзникам с требованием дать на нее ответ 6 (19) дек[абря]. Троцкий, Крыленко и Кº отрицают полномочия генерала Духонина, хотя армия стоит за него и до сих пор не признала господина Крыленко [в должности главнокомандующего]. Полнейший хаос, просто возмутительно, как можно было допустить подобную ситуацию?! Все ведь поставлено с ног на голову».

«Иногда так тяжело, что кажется, нельзя больше терпеть…»

В одном из писем, написанных Марией Федоровной Николаю II в осенние месяцы 1917 года, читаем:

«Дорогой мой милый Ники! Только что получила твое письмо от 27 окт., которое меня страшно обрадовало. Не нахожу слов тебе достаточно это выразить и от души благодарю тебя, милый. Ты знаешь, что мои мысли и молитвы никогда тебя не покидают — день и ночь о вас думаю, и иногда так тяжело, что кажется, нельзя больше терпеть. Но Бог милостив… Слава Богу, что вы все здоровы… и все вместе. Вот уже год прошел, что ты и милый Алексей были у меня в Киеве. Кто мог тогда думать, что [вас] ожидает и что ты должен пережить! Просто не верится! Я только живу воспоминаниями счастливого прошлого и стараюсь забыть, если возможно, теперешний кошмар.

Твое дорогое первое письмо от 19 сент. я получила и извиняюсь, что до сих пор не могла ответить, но Ксения тебе объяснила. Я ужасно сожалею, что тебя не пускают гулять. Знаю, как это тебе и детям необходимо. Просто непостижимая жестокость! Я, наконец, совсем поправилась после длинной и скучной болезни и могу снова быть на воздухе после 2 месяцев…

Живем мы очень тихо и скромно… Мой новый внук Тихон нам всем, право, приносит огромное счастье. Он растет и толстеет с каж[дым] днем и такой прелестный… Отрадно видеть, как Ольга счастлива и наслаждается своим Baby, которого она так долго ждала… Она и Ксения каждое утро бывают у меня… Мы всегда голодны. Продукты так трудно достать, особенно белого хлеба и масла нам очень недостает, но иногда добрые люди нам помогают…

Я была очень обрадована милыми письмами Аликс и моих внучек, которые так мило пишут. Я их благодарю и крепко целую. Мы всегда говорим о вас и думаем. Грустно быть в разлуке. Так тяжело не видеться, не говорить! Я изредка получаю письма от т. Аликс и Вальдемара, но эти письма так медленно идут, и я жду их так долго.

Понимаю, как тебе приятно прочесть твои стар[ые] письма и дневники, хотя эти воспоминания о счастливом прошлом возбуждают глубокую грусть в душе. Я даже этого утешения не имею, так как при обыске весною все похитили, все ваши письма, все, что я получила в Киев, датские письма, 3 дневника и пр., и пр., до сих пор не вернули, что возмутительно…»

Великие княгини Ксения Александровна и Ольга Александровна регулярно направляли в Тобольск письма, рассказывающие о их жизни в Крыму, о состоянии здоровья Марии Федоровны. Из Сибири, правда с большим опозданием, приходили ответы. Сохранившиеся письма Николая II великой княгине Ксении Александровне датированы 23 сентября, 5 ноября 1917 года, а также 7, 24 января и 20 февраля 1918 года. Они рассказывают, хотя и кратко, о том, что происходило в Тобольске, свидетельствуют о величайшем мужестве всех членов семьи, ее высоком моральном и нравственном духе, вере бывшего царя в далекое будущее России.

23 сентября 1917 года Николай писал Ксении из Тобольска:

«Я тоже надеялся, что тебе тогда удастся заехать к нам из Крыма. А как мы надеялись, что нас отправят туда же и запрут в Ливадии — все-таки ближе к вам. Сколько раз я об этом просил Керенского.

Здесь мы устроились вполне удобно в губернаторском доме с нашими людьми и П. Жильяром, а сопровождающие нас — в другом доме, напротив через улицу. Живем тихо и дружно. По вечерам один из нас читает вслух, пока другие играют в домино и безик… Занятия с детьми налаживаются постепенно, так же как в Ц[арском] Селе.

За редким исключением осень стоит отличная; навигация обыкновенно кончается в середине октября, тогда мы будем более отрезаны от мира, но почта продолжает ходить на лошадях.

Мы постоянно думаем о вас всех и живем с вами одними чувствами и одними страданиями. Да хранит вас всех Господь. Крепко обнимаю тебя, милая Ксения, Сандро и деток.

Твой старый Ники».

5 ноября:

«Милая дорогая моя Ксения! От всей души благодарю тебя за доброе письмо от 15-го окт., доставившее мне огромную радость. Все, что ты пишешь о здоровье Мама́, теперь успокоило меня. Дай Бог, чтобы силы Ее вполне восстановились и чтобы Она берегла здоровье свое. Мы только что вернулись от обедни, которая для нас начинается в 8 час., при полной темноте.

Для того, чтобы попасть в нашу церковь, нам нужно пройти городской сад и пересечь улицу — всего шагов 500 от дома. Стрелки стоят редкою цепью справа и слева, и когда мы возвращаемся домой, они постепенно сходят с мест и идут сзади, а другие вдали сбоку, и все это напоминает нам конец загона, так что мы каждый раз со смехом входим в нашу калитку.

Я очень рад, что у вас сократили охрану — „дюже надоело“ и вам, и им, понятно. Бедные, сбитые с толку люди. Постараюсь написать Мише, никаких известий о нем не имею, кроме как от тебя…»

Накануне октябрьских событий 1917 года комиссар В. Вершинин сообщал из Крыма Керенскому: «Здоровье Марии Федоровны значительно улучшилось, сегодня впервые покинула постель. Николай Николаевич просит засвидетельствовать корректное отношение охраны. Он просит оставить командиром охраны нынешнего прапорщика Жоржелиани. Ввиду полного доверия Севастопольского исполнительного комитета охране, отличных отзывов охраняемых, я благодарил команду за службу. Предлагаю обратиться к командующему флотом об откомандировании охраны в мое распоряжение, ибо теперешнее положение команды совершенно неопределенное. Моя резиденция Кореиз в имении Ай-Тодор».

В октябре 1917 года после захвата власти большевиками в Ай-Тодоре произошли существенные изменения. Комиссар Керенского был заменен комиссаром, присланным Советами. Командовавший охраной Жоржелиани был отозван, и Севастопольский совет назначил на это место матроса Задорожного. Великий князь Александр Михайлович так описывает эти дни смены власти в Ай-Тодоре:

«Наступил день, когда наш комиссар не явился. Мы должны были готовиться к встрече с новыми правителями России. В полдень у ворот нашего имения остановился запыленный автомобиль, из которого вылез вооруженный до зубов гигант в форме матроса… После короткого разговора при входе он вошел ко мне без доклада.

— Я получил приказ Советского правительства, — заявил он, — взять в свои руки управление всем этим районом.

Я попросил его сесть.

— Я знаю вас, — продолжал он, — вы бывший вел[икий] князь Александр Михайлович, неужели вы не помните меня? Я служил в 1916-м в вашей авиационной школе.

…Это означало установление отношений с нашим новым тюремщиком. Он объяснил, что „по стратегическим соображениям“ мы должны будем переехать в соседнее имение Дюльбер».

Феликс Юсупов вспоминал о Задорожном: «Это был огромный человек, — с неотесанным лицом, на котором, однако, можно было заметить некоторую доброту… По счастью, наша первая встреча прошла наедине… и я вскоре понял, что он расположен к нам. Он откровенно сказал, что сначала дал увлечься революционным движением. Расстались мы друзьями. Для нас было большой поддержкой сознавать, что мы доверены охране этого человека. При своих товарищах он обращался с нами грубо и ничем не обнаруживал своих истинных чувств».

По свидетельству княгини Лидии Леонидовны Васильчиковой, находившейся в Крыму вместе с членами императорской семьи: «Задорожный был умным и тактичным человеком, и ему удалось избежать трения с заключенными и установить свой авторитет в команде. Трудно сказать, каковы были его политические убеждения. Великие Князья считали его монархистом. Я в этом не уверена… Мне кажется, он просто был не террористом, а порядочным человеком и сделал все, что мог, чтобы не дать большевистским бандам расправиться с охраняемыми им пленниками…»

Однако не все в команде были настроены положительно как к вдовствующей императрице, так и к остальным членам романовской семьи. Большое опасение вызывал некий Спиро, осуществлявший надзор над обитателями Ай-Тодора. По воспоминаниям Ф. Юсупова, «время от времени являлся еврей Спиро и приказывал собирать всех обитателей Ай-Тодора для переклички. Вдовствующая Императрица отказывалась спускаться и лишь на минуты показывалась на верху лестницы».

Крымских узников, естественно, волновало происходившее в те дни в далеком Тобольске. Регулярную почтовую связь старались поддерживать с обеих сторон. Чаще всего в Тобольск писала Ксения Александровна, реже — занятая своим первенцем Ольга Александровна. 6 декабря 1917 года, в день последних именин Николая И, она сообщала своей племяннице Марии Николаевне:

«Вспоминаю всегда чудный парад всех любимых частей и как мы любили этот день. Николай Александрович, будучи тоже именинником (Н. А. Куликовский, муж Ольги Александровны. — Ю. К.), сегодня был вместе со мною приглашен завтракать к Бабушке. Ели крабы и курицу, печенье, яблоки. Затем пришел другой племянник, а именно Николай Федорович, и мы, попрощавшись, вернулись домой к Тихону и больше не выходили, т. к. он так уютно лежал у меня на коленях, сперва кушал чрезвычайно долго и со смаком, а затем улыбался и играл со мною, что было невозможно его оставить! В начале холодов было у нас очень холодно в квартире, в особенности в спальне, не больше 8–10 градусов, и ночью бедный маленький просыпался с ледяшками вместо ручек, — и только отогревался у меня в кровати! Так жалко его! Но, слава Богу, он не простудился, и теперь топят, и стало теплее. У Бабушки стоит открытка от Алексея. Она была очень рада ее получить. Вся семья Кукушкиных шлет свой привет всем. Храни вас Господь Бог, дорогие мои. Любящая тебя твоя старая тетя Ольга».

В тот день —6 декабря 1917 года — бывший император сделал в своем дневнике следующую запись: «6 декабря. Среда. Мои именины провели спокойно и не по примеру прежних лет. В 12 час. был отслужен молебен. Стрелки 4-го полка в саду, бывшие в карауле, все поздравили меня, а я их — с полковым праздником. Получил три именинных пирога и послал один из них караулу. Вечером Мария, Алексей и Gilliard сыграли очень дружно маленькую пьесу „Le fluide de John“; много смеху было».

10 декабря пришло первое письмо от матери. Николай II записал в своем дневнике: «10 декабря. Воскресенье… Перед чаем был очень обрадован получением первого письма от дорогой Мама́».

Как царь, так и царица глубоко переживали то, что происходило в России. В письме А. В. Сыробоярскому от 10 декабря 1917 года императрица Александра Федоровна, делясь с ним своими душевными переживаниями, размышляла о судьбе страны, которая стала для нее второй родиной:

«…Бог выше всех, и все Ему возможно, доступно. Люди ничего не могут. Один Он спасет, оттого надо беспрестанно Его просить, умолять спасти Родину дорогую, многострадальную.

Как я счастлива, что мы не за границей, а с ней все переживаем. Как хочется с любимым больным человеком все разделить, вместе пережить и с любовью и волнением за ним следить, так и с Родиной.

Чувствовала себя слишком долго ее матерью, чтобы потерять это чувство — мы одно составляем и делим горе и счастье. Больно нам она сделала, обидела, оклеветала и т. д., но мы ее любим все-таки глубоко и хотим видеть ее выздоровление, как больного ребенка с плохими, но и хорошими качествами, так и Родину родную…»

В доме часто было холодно. Узники Тобольска мерзли, но сильный моральный дух позволял перенести и эти невзгоды. 19 декабря Николай II отмечал в дневнике: «Вчера получил хорошее письмо от Ольги. Стало холоднее, дул ветер и было ясно. После прогулки занимался с Алексеем. Наконец, от усиленной топки сделалось совсем тепло в комнатах».

Переписка между узниками Тобольска и Крыма продолжалась и в январе — апреле 1918 года. 7 января Николай II писал сестре Ксении:

«Тяжело чрезвычайно жить без известий — телеграммы получаются здесь и продаются на улице не каждый день, а из них узнаешь только о новых ужасах и безобразиях, творящихся в нашей несчастной России. Тошно становится от мысли о том, как должны презирать нас наши союзники.

Для меня ночь — лучшая часть суток, по крайней мере, забываешься на время.

На днях в отрядном комитете наших стрелков обсуждался вопрос о снятии погон и других отличий, и очень ничтожным большинством было решено погон не носить. Причин было две: то, что их полки в Ц[арском] Селе так поступили, и другое обстоятельство — нападение здешних солдат и хулиганов на отдельных стрелков на улицах с целью срывания погон. Все настоящие солдаты, проведшие три года на фронте, с негодованием должны были подчиниться этому нелепому постановлению. Лучшие две роты стр[елковых] полков живут дружно. Гораздо хуже стала за последнее время рота Стрелк[ового] полка и отношение их к тем двум начинает обостряться. Всюду происходит та же самая история — два-три скверных коновода мутят и ведут за собой всех остальных.

С нового года дети, за исключением Анастасии, переболели краснухою, теперь она у всех прошла. Погода стоит отличная, почти всегда солнце, морозы небольшие. Поздравляю тебя к 24-му, дорогая Ксения. Крепко обнимаю тебя, милую Мама́ и остальных всех. Остаюсь с вами.

Сердечно твой Ники».

Дочери Николая и цесаревич Алексей из далекого Тобольска писали бабушке и тетям милые, трогательные письма. Иногда это были большие подробные письма, рассказывавшие о их жизни и окружающей обстановке, иногда — короткие открытки.

Царская семья внимательно следила за тем, что происходило в Крыму. В сохранившихся письмах из Тобольска императрицы Александры Федоровны ее подруге Анне Вырубовой, написанных в январе 1918 года, мы находим такие строки: «О. А. (Ольга Александровна. — Ю. К.) пишет детям длинные письма — все про своего мальчика, которого обожает, кормит его, ухаживает за ним (у них нет няни). Бабушка, кажется, постарела очень — больная, у себя в комнате сидит и грустит».

Николай II 24 января писал своей старшей сестре:

«Дорогая милая моя Ксения, сегодня день твоих именин, хотя я не нашел этого в календаре. Поздравляю тебя от всего сердца и шлю мои пожелания тебе здоровья и всех благ. С утра я ощущал потребность поговорить с тобою письменно именно сегодня. Как часто мы проводили этот день вместе всей семьей и при иных обстоятельствах, более счастливых, чем нынешние. Бог даст и эти пройдут.

Я не допускаю мысли, чтобы те ужасы, бедствия и позор, которые окружают нас всех, продолжались долго. Я твердо верю, как и ты, что Господь умилосердится над Россией и умирит страсти в конце концов. Да будет Его Святая Воля. Живем по-прежнему тихо и спокойно и постоянно вспоминаем дорогую Мама́ и вас, милых».

21 февраля великая княжна Мария Николаевна в письме Ксении Александровне сообщала:

«Спасибо большое, тетя Ксения, душка, за открытку. Письмо Папа́ передала, теперь пересылаю тебе ответ. Сегодня чудная погода, сидела утром на подъезде и грелась на солнце. Теперь в саду стало еще скучнее, срыли гору не совсем, но для катанья она больше не годится. Навезли много дров, и Папа́ пилит, мы ему помогаем. За этот год научились колоть и пилить. А что вы делаете? Как поживаешь? Выходит ли Бабушка на воздух? Собираемся петь… но регент еще не был, т[ак] ч[то] не знаем, успеем ли петь в субботу. Почти каждое воскресенье играем маленькие пьесы. Теперь уже весь запас вышел, придется повторять. Не знаю, когда ты получишь это письмо, говорят, что почта не ходит, а мы все-таки продолжаем получать письма… Всего хорошего, моя дорогая. Крепко Тебя и всех целую. Христос с Тобой.

Твоя Мария».

Приблизительно в эти дни Николай II в своих дневниках сделал следующие записи:

«7 (20) февраля. Среда 8 (21) февраля. Та же неизменно прекрасная погода с теплым солнцем и поразительной яркой луной по ночам. Судя по телеграммам, война с Германией возобновлена, так как срок перемирия истек; а на фронте, кажется, у нас ничего нет, армия демобилизована, орудия и припасы брошены на произвол судьбы и наступающего неприятеля! Позор и ужас!

14 (27) февраля. Среда. Приходится нам значительно сократить наши расходы на продовольствие и на прислугу, так как гофмарш[альская] часть закрывается с 1 марта и, кроме того, пользование собственными капиталами ограничено получением каждым 600 руб. в месяц. Все эти последние дни мы были заняты вычислением того минимума, кот[орый] позволит сводить концы с концами.

2(15) марта. Пятница. Вспоминаются эти дни в прошлом году в Пскове и в поезде! Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь, на что надеяться, чего желать? А все-таки никто как Бог! Да будет воля Его Святая!

8 (21) марта. Четверг. Сегодня год, что я расстался с дорогой Мама́ в Могилеве и уехал в Ц[арское] Село. Получил письмо от Ксении. Погода была непостоянная, то солнце, то снег, но в общем теплая».

По свидетельству члена Государственного совета барона Д. Б. Нейдгарта, содержавшемуся в следственном деле Н. Соколова, в марте 1918 года барон получил от ковенского вице-губернатора В. Н. Штейна, посланного в январе 1918 года в Тобольск «Правым центром» (монархическая организация, созданная в Москве в марте 1918 года) для оказания помощи царской семье, высочайшую просьбу государя, которая звучала примерно так: «Помогите и Матушке. Знаю, что Ей плохо». В соответствии с этой высочайшей просьбой был проведен сбор тайных пожертвований. Деньги в размере 35 тысяч рублей были направлены через протоиерея Сербинова, который должен был доставить их императрице через ее ливадийского духовника.

Краткие дневниковые записи бывшего царя, сделанные им в апреле-мае 1918 года, за два месяца до злодейского убийства царской семьи, красноречиво свидетельствуют о том, как усиливалось давление на всех членов семьи со стороны так называемых большевистских сил.

«9 апреля. Понедельник. Узнали о приезде чрезвычайного уполномоченного Яковлева из Москвы. Он поселился в Корниловском доме. Дети вообразили, что он сегодня придет делать обыск, и сожгли все письма, а Мария и Анастасия даже свои дневники. Погода была отвратительная, холодная и с мокрым снегом. Алексей себя чувствовал лучше и даже поспал днем часа два-три.

18 апреля. Среда. Выспались великолепно. Пили чай в 9 час. Аликс осталась лежать, чтобы отдохнуть от всего перенесенного.

По случаю 1 мая слышали музыку какого-то шествия. В садик сегодня выйти не позволили! Хотелось вымыться в отличной ванне, но водопровод не действовал, а воду в бочке не могли привезти. Это скучно, т. к. чувство чистоплотности у меня страдало. Погода стояла чудная, солнце светило ярко, было 15° в тени, дышал воздухом в открытую форточку.

2 мая. Среда. Применение „тюремного режима“ продолжалось и выразилось тем, что утром старый маляр закрасил все наши окна во всех комнатах известью. Стало похоже на туман, кот[орый] смотрится в окна. Вышли гулять в 3¼, а в 4.10 нас погнали домой. Ни одного лишнего солдата в саду не было. Караульный начальник с нами не заговаривал, т. к. все время кто-нибудь из комиссаров находился в саду и следил за нами, за ним и за часовыми! Погода была очень хорошая, а в комнатах стало тускло. Одна столовая выиграла, т. к. ковер снаружи окна сняли!..»

Сохранившиеся письма из Тобольска в Крым на имя великой княгини Ксении Александровны датированы 15 сентября и 22 октября 1917-го, 21 февраля и 14 апреля 1918 года. Последнее пришло в Крым от старшей дочери Николая II — великой княжны Ольги Николаевны. В нем говорилось:

«…Обрадовались Твоему письму. Спасибо большое. Столько времени не было от вас известий, а слухов в газетах так много — вот и все. У нас пока все, слава Богу, более или менее благополучно. Сюда понаехало, конечно, много пакостников и т. д., красногварда и пр., ну и держат нас опять строже. Из того дома перевели всех сюда, порядочно тесно, ну да ничего, Бог даст… Погода весенняя; снег хорошо тает, и воды всюду много. Солнце отлично греет, и мы уже начали загорать. Сегодня было 7 гр. в тени и сильный ветер. Да, мы все ужасно вас жалеем и массу хорошего мысленно говорим. Могу себе представить, как было тяжело покидать Ай-Тд (Ай-Тодор. — Ю. К.)… И вам даже нельзя видеть Т. О. (тетя Оля — великая княгиня Ольга Александровна. — Ю. К.) и Ирину (И. А. Юсупова, жена Ф. Ф. Юсупова. — Ю. К.). Такое свинство, но ничего не поделаешь. Была у нас утром в 11 ч. 30 м. обедница, а вчера — всенощная. Вот и все интересные новости. Знаешь, наших людей больше выпускать не будут, чтобы было как в Ц. С. (Царском Селе. — Ю. К.). Не понимаю зачем, когда нас с прошлого года совершенно так и держат, и для чего других так притеснять, совершенно не понятно и, по-моему, ни к чему. Как забавно одеты, т. е. вооружены, красногвардейцы] — прямо увешаны оружием, всюду что-нибудь висит или торчит. Вам, наверно, тоже делают вещи, так сказать, для вашей пользы, да? Надеюсь, вам удастся поговеть на Страстной. Теперь кончаю. Авось получишь это письмо. Все крепко, крепко Тебя и О. целуем и обнимаем. Храни вас Бог. Будь здорова, душка маленькая. Твоя Ольга. Получила ли письмо Папа́ и мое? Он крепко целует».

Письма императрицы Александры Федоровны в Крым не сохранились, но до современников дошли ее яркие письма подруге Анне Вырубовой, которые свидетельствуют о том, как глубоко переживала царская чета военные поражения России, в том числе и Брестский мир. Несмотря на свое немецкое происхождение, Александра Федоровна резко критиковала немцев за их политику в отношении России. «Боже, как родина страдает. Знаешь, я гораздо сильнее и нежнее тебя ее люблю. Бедная родина, измучили внутри, а немцы искалечили снаружи, отдали громадный кусок, как во времена Алексея Михайловича, и без боя во время революции. Если они будут делать порядок в нашей стране, что может быть обиднее и унизительнее, чем быть обязанным врагу — Боже, спаси…» 3 марта 1918 года: «Такой кошмар, что немцы должны спасти всех и порядок наводить. Что может быть хуже и более унизительно, чем это? Принимаем порядок из одной руки, пока другой они все отнимают. Боже, спаси и помоги России! Один позор и ужас. Богу угодно эти оскорбления России перенести; но вот это меня убивает, что именно немцы не в боях (что понятно), а во время революции, спокойно продвинулись вперед и взяли Батум и т. д. Совершенно нашу горячо любимую родину общипали… Не могу мириться, т. е. не могу без страшной боли в сердце это вспоминать. Только бы не больше унижения от них, только бы они скорее ушли… Но Бог не оставит так. Он еще умудрит и спасет, помимо людей…»

В Крыму между тем обстановка обострялась. В феврале 1918 года Народным комиссариатом республики было принято постановление об упразднении канцелярии Марии Федоровны. В эти дни Задорожный от имени Севастопольского совета объявил Романовым, что они, как и лица их свиты, должны поселиться в имении Дюльбер, ранее принадлежавшем великому князю Петру Николаевичу. По словам Задорожного, эта акция была продиктована прежде всего заботой о безопасности членов бывшей императорской семьи.

В распоряжении Задорожного, по свидетельству княгини Л. Л. Васильчиковой, находилось сперва 60, а затем еще 20 человек и достаточно оружия, чтобы защитить дом с моря и суши. «Каждый раз, как кто-нибудь из жителей Дюльбера выходил за его пределы, он должен был спрашивать разрешение у Задорожного. Скоро и эти редкие выходы стали запрещены, и когда трехлетняя Ирина Юсупова навещала свою бабушку, великую княгиню Ксению Александровну, то англичанка оставалась за воротами, а ребенка вводил и выводил за ручку Задорожный».

Вскоре Мария Федоровна, великая княгиня Ольга Александровна с мужем и маленьким Тихоном переехали в Харакс — имение великого князя Георгия Михайловича. Великий князь Александр Михайлович со своей семьей остался в Ай-Тодоре, а великий князь Николай Николаевич со своими родными поселился во дворце «Кичкине», принадлежавшем ранее великому князю Дмитрию Константиновичу.

В те дни Ольга Александровна писала из Крыма своей племяннице Марии, одной из дочерей Николая, в Тобольск: «У нас тут что день — то новость… Ай-Тодор уже не собственность дяди Сандро. Конечно, много очень разговоров и событий, которые ежедневно меняются — по этому поводу. По всему побережью то же самое. Пока дома еще не отняты, т. е. можно в них жить».

Узников Дюльбера, по воспоминаниям Ф. Юсупова, кормили явно недостаточно. Чаще всего это была гречневая каша и суп. Несколько дней они ели осла, в другой раз — козла. Как сообщал лейб-казак Тимофей Ящик, хлебный рацион всех членов императорской семьи составлял полтора килограмма.

В письме от 23 февраля 1918 года Ольга Александровна сообщала Марии в Тобольск: «Опять с трудом получаем свои деньги из банка. Дают не более трехсот в месяц — этого при ужасной здешней дороговизне не хватает. И так на этой неделе пришлось продать две пары сапог Ник. Ал. (Николай Александрович Куликовский. — Ю. К.). Смешно? Не правда ли? К счастью, добрая милая Наталья Ивановна Орж. (Н. И. Оржевская. — Ю. К.) прислала нам своего масла и окорока (нам и Бабушке), и мы блаженствуем. Посылка после 2-х месяцев приехала благополучно». И далее: «…Послезавтра наш Тишка делается „полугодиком“ уже. Быстро время идет. По новому календарю ему уже давно больше… Посылаю 4 карточки — они не новые и все с ноября месяца. Теперь ничего нельзя достать, чтобы снимать, посылаю, ибо ты пишешь, что любишь получать карточки. Бабушка и мы все очень сердечно вас всех целуем и обнимаем. Храни Вас Господь. Любящая тебя, душка Мария, твоя старая и любимая тетя Ольга».

Денег явно не хватало, и в марте 1918 года в адрес Совета народных комиссаров за подписью Шервашидзе и Долгорукого было направлено письмо следующего содержания: «С 25 марта прошедшего года Вдовствующая Императрица Мария Федоровна проживает в имении Ай-Тодор вместе с дочерью своей Ксенией Александровной. Все эти 11 месяцев Вдовствующая Императрица проживала на свои средства, имевшиеся в наличных деньгах. Сравнительно незначительные ныне средства эти подходят к концу. Ввиду вызванной необходимости мы, состоящие при Вдовствующей Императрице, считаем нашим долгом довести об этом до сведения Совета Народных Комиссаров. На тот конец, не признает [ли] Совет целесообразным обеспечить дальнейшее ее существование. Благоволите не отказать ответом по содержанию. Шервашидзе, Долгорукий». Ответа не последовало.

13 марта в Крым прибыл представитель датского Красного Креста врач Карл Кребс. Визит был согласован с датским посланником в Петрограде Харальдом Скавениусом. Кребс привез для вдовствующей императрицы и членов императорской семьи продовольствие и 50 тысяч рублей. Мария Федоровна была очень тронута вниманием родной Дании.

Кребс, который хорошо говорил по-русски, получил разрешение на посещение вдовствующей императрицы на определенных условиях. Беседа должна была вестись на русском языке в присутствии Задорожного. Однако разговор шел по-датски. Мария Федоровна жаловалась, что большевики забрали ее дневники и были очень грубы во время обысков. Задорожный, с которым в этот момент разговаривали Александр Михайлович и Ксения Александровна, делал вид, что не замечает происходящего.

Кребс забрал письма Марии Федоровны к родственникам в Данию и по прибытии в Копенгаген написал в МИД подробный отчет о встрече с вдовствующей императрицей, описав те условия, в которых проживала в Крыму императорская семья.

Таким образом, с конца 1917-го вплоть до марта 1918 года царская семья и члены императорской фамилии, находившиеся в Крыму и в других местах России, были заложниками большевиков в политической игре как внутри страны, так и за ее пределами. Именно этим можно объяснить, что Петроградский совет, первый начавший наступление на всех Романовых, не отдавал в это время приказа Севастопольскому совету в отношении судьбы всех находившихся в Крыму, в том числе Марии Федоровны. Любопытен подготовленный в это время большевиками так называемый «Декрет о царской фамилии», в котором говорилось: «Из Смольного передали, что Совет Народных Комиссаров составляет декрет о разрешении всем членам царской фамилии, в т. ч. и Николаю II с его семьей, выехать за границу». В декрете было указано, что разрешение на выезд дается ввиду возбужденного со стороны Романовых ходатайства по этому поводу. Некоторые члены императорской фамилии действительно обращались с просьбами о выезде к Керенскому, но Временное правительство тогда отклонило это ходатайство. После разгона Учредительного собрания отношение большевиков к вопросу о Романовых и так называемому «Декрету о царской фамилии», естественно, изменилось. В течение ноября 1917-го — марта 1918 года вплоть до заключения Брестского мира большевистские лидеры воздерживались от окончательного решения судеб всех представителей царской семьи и в первую очередь Николая II, выжидая, в определенной степени, и реакции по этому вопросу со стороны кайзера Вильгельма, дяди бывшего русского царя.

В июле 1918 года Совнаркомом был принят «Декрет о конфискации имущества низложенного Российского Императора и членов Императорского дома», на котором стояла подпись В. И. Ленина. В нем говорилось:

«1. Всякое имущество, принадлежащее низложенному революцией Российскому Императору Николаю Александровичу Романову, бывшим Императрицам: Александре и Марии Федоровнам Романовым и всем членам бывшего российского Императорского дома, в чем бы оно ни заключалось и где бы оно ни находилось, не исключая и вкладов в кредитных учреждениях, как в России, так и за границей, объявляется достоянием Российской Социалистической Советской Федеративной Республики.

2. Под членами бывшего российского Императорского дома подразумеваются все лица, внесенные в родословную книгу бывшего российского Императорского дома: бывший наследник цесаревич, бывшие великие князья, великие княгини и великие княжны и бывшие князья, княгини и княжны императорской крови».

С надеждой на Спасителя

В ноябре 1917 года обстановка в Крыму изменилась. А. И. Деникин в «Очерках русской смуты» так описывает крымскую ситуацию в ноябре 1917-го — январе 1918 года: «Под влиянием агитаторов, присланных из центра, матросы Черноморского флота свергли умеренный Совдеп в Севастополе, поставили новый большевистский и организовали в городе советскую власть. Номинально она находилась в руках сложной комбинации из совдепа, комиссариата и революционного комитета, фактически — всецело в руках буйной матросской черни». С начала декабря в Севастополе начались повальные грабежи и убийства, а в январе Черноморский флот приступил к захвату власти и на всем Крымском полуострове.

Быстро пали Евпатория, Ялта, Феодосия, Керчь. Военные суда подходили к городам, «пушки наводились на центральную часть города. Матросы сходили отрядами на берег; в большинстве случаев легко преодолевали сопротивление небольших частей войск, еще верных порядку и краевому правительству, а затем, пополнив свои кадры темными, преступными элементами из местных жителей, организовывали большевистскую власть».

Жестокой была расправа представителей революционного Черноморского флота с офицерами, буржуазией и старой русской аристократией. Ф. Ф. Юсупов в своих воспоминаниях писал: «Ужасное избиение морских офицеров произошло в Севастополе, грабежи и убийства множились по всему полуострову. Банды матросов врывались во все дома, насиловали женщин и детей пред их мужьями и родителями. Людей замучивали до смерти. Мне случалось встречать многих из этих матросов, руки их были покрыты кольцами и браслетами, на их волосатой груди висели колье из жемчуга и бриллиантов. Среди них были мальчики лет пятнадцати. Многие были напудрены и накрашены. Казалось, что видишь адский маскарад. В Ялте мятежные матросы привязывали большие камни к ногам расстрелянных и бросали в море. Водолаз, осматривавший после дно бухты, обезумел, увидав все эти трупы, стоящие стоймя и покачивающиеся, как водоросли, при движении моря. Ложась вечером, мы никогда не были уверены, что утром будем живы».

В начале декабря 1917 года в Бахчисарае было создано так называемое Крымско-татарское национальное правительство во главе с Ч. Челебиевым, а затем Д. Сейдаметом, которое взяло на себя «защиту Крыма и управление как татарами, так и другими национальностями, его населяющими».

Великий князь Александр Михайлович в своих воспоминаниях так описывает ситуацию: «Главным лишением нашего заключения было полное отсутствие известий откуда бы то ни было… Длинные газетные столбцы, воспроизводившие исступленные речи Ленина и Троцкого, ни одним словом не упоминали о том, прекратились ли военные действия после подписания Брест-Литовского мира. Слухи же, поступавшие к нам окольными путями с юго-запада России, заставляли предполагать, что большевики неожиданно натолкнулись в Киеве и в Одессе на какого-то таинственного врага. Задорожный уверял, что ему об этом ничего не известно, но частые телефонные разговоры, которые он вел с Севастополем, подтверждали, что что-то неблагополучно!» И действительно, Ялтинский совет искал повод для нового наступления на Романовых. Их обвинили в укрывательстве генерала Орлова, «подавлявшего революционное движение в Эстонии в 1907 году». Задорожному было предписано произвести обыск в местах проживания членов императорской семьи. На самом деле в одном из соседних крымских имений проживал флигель-адъютант государя князь Орлов, женатый на дочери великого князя Петра Николаевича, который по своему возрасту никак не мог быть генералом в 1907 году. Однако «ялтинцы» продолжали настаивать на аресте князя Орлова для предъявления его эстонцам.

Задорожный был крайне раздражен этим обстоятельством: «В предписании из Москвы говорится о бывшем генерале Орлове, и это не дает Вам никакого права арестовывать бывшего князя Орлова. Со мной этот номер не пройдет. Я Вас знаю. Вы его пристрелите за углом и потом будете уверять, что это был генерал Орлов, которого я укрывал. Лучше убирайтесь вон».

15 апреля фрейлина Марии Федоровны Зинаида Менгден записала в своем дневнике: «Красные солдаты прибыли на грузовиках к князю Орлову в Харакс. На шоссе они застрелили комиссара. Была большая паника. Великая княгиня Ольга Александровна со своим мужем и маленьким сыном, находившаяся поблизости, пыталась добраться до нас по берегу, но матросы, стоявшие на карауле, не разрешили им войти в ворота. Однако Фогелю было разрешено принести кружку молока для маленького мальчика…»

Положение Романовых с каждым днем становилось опаснее. В намерения Ялтинского совета входил захват заложников и расстрел их. Севастопольский совет действовал в значительной степени по указанию Москвы. Он считал, что необходимо провести суд над Романовыми. Великий князь Александр Михайлович вспоминал:

«Через каждую неделю Ялтинский совет посылал своих представителей в „Дюльбер“, чтобы вести переговоры с нашими неожиданными защитниками.

Тяжелые подводы, нагруженные солдатами и пулеметами, останавливались у стен „Дюльбера“. Прибывшие требовали, чтобы к ним вышел комиссар Севастопольского совета товарищ Задорожный. Товарищ Задорожный, здоровенный парень двух метров росту, приближался к воротам и расспрашивал новоприбывших о целях их визита. Мы же, которым в таких случаях было предложено не выходить из дома, слышали через открытые окна обычно следующий диалог:

— Задорожный, довольно разговаривать! Надоело! Ялтинский совет предъявляет свои права на Романовых, которых Севастопольский совет держит за собою незаконно. Мы даем пять минут на размышление.

— Пошлите Ялтинский совет к черту! Вы мне надоели. Убирайтесь, а не то я дам отведать севастопольского свинцу!

— Они вам дорого заплатили, товарищ Задорожный?

— Достаточно, чтобы хватило на ваши похороны.

— Председатель Ялтинского совета донесет о вашей контрреволюционной деятельности товарищу Ленину. Мы вам не советуем шутить с правительством рабочего класса.

— Покажите мне ордер товарища Ленина, и я выдам вам заключенных. И не говорите мне ничего о рабочем классе. Я старый большевик. Я принадлежал к партии еще в то время, когда вы сидели в тюрьме за кражу…»

Однажды ночью к Дюльберу прибыла вооруженная банда, намереваясь проникнуть в замок. Задорожный отказался впустить кого бы то ни было. Ялтинский совет наступал, и Задорожный отправился в Севастополь за поддержкой.

Из воспоминаний Зинаиды Менгден, фрейлины императрицы: «Все это время по ночам лошади императрицы стояли запряженными в экипаж, наготове была и ее верхняя одежда. На случай, если бы красным бандам удалось ворваться в Дюльбер, планировалось вывезти императрицу через боковые ворота в ближайшее поместье, где она могла бы спрятаться в подвале. Сама она об этом плане ничего не знала, и еще вопрос, захотела бы им воспользоваться».

Когда немецкие войска начали приближаться к Ялте, Задорожный сообщил, что ялтинские большевики намереваются, не теряя времени, захватить всех узников Дюльбера. По воспоминаниям Романа Романова, «в тот же день он принял решение вооружить нас вместе со всеми своими подчиненными, которые должны были защищать мост на пути к Ялте и въезд в Дюльбер». Задорожный предупредил Романовых, что из-за недостатка людей он не может гарантировать полную безопасность и потому настаивает, чтобы члены царской семьи сами взяли на себя охрану Дюльбера. По его требованию была создана ночная сторожевая вахта. В случае внезапной тревоги Задорожный обещал делать предупредительный выстрел из своего пистолета. Организацию защиты дворца взял на себя генерал Фогель. Роман Романов вспоминал: «В качестве наблюдательного пункта мы выбрали мою ванную комнату, из окна которой хорошо просматривалась дорога на Ялту. Наша сторожевая служба начиналась с вечера и продолжалась вплоть до рассвета. Мы разделились на четыре команды: Фогель и Андрей, Сергей и Малама, Федор и Долгорукий, я вместе с Болдыревым…

В те ночи, когда мы все были в постоянной тревоге, графиня Менгден находилась в комнате Вдовствующей Императрицы, а Софья Дмитриевна Евреинова спала на софе в широком коридоре…»

Судьба всех членов бывшей императорской семьи висела на волоске. В одно прекрасное утро Задорожный, обращаясь к великому князю Александру Михайловичу и именуя его уже полным титулом, сообщил, что Ялта занята немцами и немецкий генерал интересовался судьбой Александра Михайловича, так как он приходился дядей кронпринцу. Он также сообщил, что скоро сюда должны прибыть немцы, и в случае, если с пленниками что-либо случится, его обещали повесить. Приход немцев означал для Романовых спасение. «Можно было представить общую радость освобождения, столь внезапного и неожиданного», — писал Ф. Юсупов.

Позже стало известно, что в один из вечеров накануне прихода немцев большевистский наряд уже был направлен в Дюльбер. Но на резком повороте на полной скорости грузовик с солдатами врезался в отвесную скалу, в результате чего осада Дюльбера так и не состоялась.

Таким образом, тюремщики Романовых превратились в их защитников. Благодаря Задорожному и его людям члены императорской семьи во главе с Марией Федоровной остались в живых во время крымского заточения. Как права была императрица, когда в марте 1917 года в письме к великой княгине Ольге Константиновне писала: «Есть много свидетельств выражения любви и трогательных чувств, которые так смягчают сердце…» Немецкий офицер, который хотел арестовать и повесить «главаря охраны» Задорожного, был крайне удивлен, когда великие князья попросили его этого не делать.

Задорожный, которому узники Дюльбера практически обязаны своей жизнью, был приглашен членами императорской семьи на праздничный обед, устроенный в честь освобождения от большевистской опасности, так как, по словам княгини Л. Л. Васильчиковой, «уже не было опасности компрометировать его революционную репутацию».

Когда Задорожный покидал Крым, чтобы отправиться на свою родину в Харьковскую губернию, где до революции он работал писарем на Харитоновском сахарном заводе, императрица Мария Федоровна и великие князья очень трогательно простились с ним.

После бегства большевиков из Крыма были обнаружены многочисленные списки лиц, подлежащих расстрелу, включавшие даже малолетних детей. Осуществлению жестокой расправы помешали внезапный приход в Крым немецких войск, а также конфликты между большевистскими комиссарами.

Свидетельница тех событий княгиня Л. Л. Васильчикова, находившаяся тогда в Кореизе, вспоминала: «Появление германской армии оказало магическое действие на крымское население, и большевистский дух выветрился немедленно, а те, кто большевикам симпатизировали, поспешили переменить свою политическую окраску… Престиж немцев был так велик, что хотя германские силы в Севастополе были незначительны и в нашей местности их представляли всего два солдата на нижнем шоссе, но этого было совершенно достаточно, чтобы восстановить порядок…

Те же лица, которые незадолго до германской оккупации считали себя революционерами, теперь с необыкновенной гибкостью применились к новому положению вещей и при этом чувствовали себя прекрасно».

Когда к Марии Федоровне, считавшей, что Германия в тот момент находится в состоянии войны с Россией, прибыл по указанию Вильгельма II германский генерал барон Штольценберг и предложил ей с помощью германских властей перебраться в Данию, императрица отказалась его принять, заявив: «Помощь от врагов России — никогда». «Наши физические и моральные переживания друг другу противоречили, — вспоминала княгиня Васильчикова, — с одной стороны, было очевидно, что, не приди немцы, мы были бы убиты. С другой стороны, тяжко и унизительно было видеть, как немцы располагались в Крыму точно у себя дома, и сознавать, что к этому свелась трехлетняя упорная война, на которую каждый из нас потратил столько энергии и сил…»

Главные германские оккупационные силы находились в Симферополе и Севастополе. По свидетельству крымчан, германские власти были «изысканно вежливы и предупредительны с населением», но разочаровали тем, что «не расправились с виновными».

Пасха 1918 года была для спасенных особенно радостной. Накануне все крымские жители занялись раскопками своих «кладов», значительная часть которых была спрятана при подходах к скале Дива. Знаменательным был тот факт, что все клады оказались нетронутыми, никто на чужую собственность не посягнул. После освобождения от большевистского плена молодые Романовы, проживавшие в разных имениях, стали посещать друг друга, устраивая даже иногда вскладчину вечеринки. Чаще всего собирались у Юсуповых в «Сосновой роще».

Попытки спасения царской семьи

Датский королевский дом сразу после февральских дней 1917 года начал прилагать усилия к тому, чтобы облегчить положение своих российских родственников. С осени 1917 года попытки по спасению жизни императрицы Марии Федоровны со стороны датского королевского дома заметно активизировались. 7 сентября посланник Дании в Петрограде Харальд Скавениус сообщал в Копенгаген: «Предприняты шаги у Керенского и в Министерстве иностранных дел, чтобы добиться разрешения для ее Величества покинуть страну; насколько это удастся, пока трудно сказать». 10 сентября 1917 года в шифрованной телеграмме в Копенгаген из датского посольства в Петрограде сообщалось, что правительство в принципе дало разрешение на выезд вдовствующей императрицы из России, но с условием строгой секретности относительно даты отъезда и подготовки этой акции, «дабы не скомпрометировать высоких лиц государства».

Попытки по спасению жизни членов дома Романовых предпринимались и со стороны испанской королевской семьи. В октябре 1917 года король Альфонс XIII и испанское правительство пытались добиться взаимопонимания с Лондоном для подписания соответствующего соглашения с Временным правительством России об организации выезда царя и его семьи через Финляндию и Швецию. С этой целью испанский король лично обращался к королю Англии Георгу V, племяннику Марии Федоровны, а также к королевским особам Швеции и Норвегии (принцесса Мод, дочь Эдуарда VII и Александры, сестры Марии Федоровны, была замужем за принцем Карлом Датским — с 1905 года королем Норвегии Хоконом VII). Однако его обращение успеха не имело.

Между тем шифрованные телеграммы датского посланника Харальда Скавениуса с информацией о положении членов императорской семьи весной 1918 года шли из Петрограда в Копенгаген одна за другой. 12 марта посланник сообщал: жизнь членов императорской семьи, находящихся в Крыму «под надзором матросских и солдатских банд», в опасности. «Вдовствующая Императрица, ее две дочери и зятья находятся в ужасающих условиях: без денег, испытывая большие лишения… Великий князь Михаил арестован и переведен в одиночку в Пермь. Обращение плохое… Его жизнь в опасности. По последним сообщениям из Тобольска: караульная служба настроена очень враждебно. Никто не может сказать, какая судьба ждет Императора, Императрицу и их детей. Условия становятся все хуже. Безденежье полное».

В марте 1918 года при активном участии Харальда Скавениуса сыну великого князя Михаила Александровича Георгию и его английской гувернантке было предоставлено убежище в датском посольстве в Петрограде. С помощью фальшивых документов гувернантка, как жена датского служащего, вместе с Георгием была переправлена через границу. Удалось также спасти и жену великого князя Михаила Александровича Наталью Брасову, которая в одежде медицинской сестры датского Красного Креста выехала из России и добралась до Англии. Греческой королеве Ольге Константиновне летом 1918 года удалось покинуть Россию также благодаря усилиям датского посольства и датского Красного Креста.

Помог Скавениус и княгине Л. Л. Васильчиковой. Именно благодаря его помощи ей удалось вырваться из застенков ЧК. Позже княгиня вспоминала: «Многие русские обязаны ему своей жизнью. Он был настоящим ангелом-хранителем заключенных и, не боясь компрометировать свое дипломатическое положение, с неустанной энергией заступался за кого мог, кто бы они ни были — лица, с которыми он даже не был знаком, или члены Императорского Дома. В Петербурге в ту минуту находились и другие дипломаты, но они оставались в тени. Роль, которую играл Скавениус, только лишний раз доказывает, что в деле спасения заключенных важна не влиятельность заступников, а независимость. Представители других держав также имели возможность прийти на помощь преследуемым большевиками, но, однако, одни Скавениусы взяли на себя эту благородную роль на фоне общего безразличия, чтобы не сказать трусости, выказанных представителями других наций по отношению к большевистскому кровавому засилию. Имена отдельных лиц, которые повели себя иначе, должны быть с благодарностью запомнены будущими русскими поколениями».

Летом 1918 года Харальд Скавениус тщетно пытался получить аудиенцию у Ленина. Вскоре после этого он направил представителя датского Красного Креста, врача Карла Кребса, к Марии Федоровне в Крым, чтобы помочь ей с продуктами питания. Кребс, хорошо владевший русским языком, в годы войны объездил всю Россию, помогал распределять продукты и лекарства в лагерях для военнопленных. Накануне отъезда в Крым он посетил Л. Троцкого, чтобы получить у него разрешение на сопровождение императрицы в случае ее отъезда из России, а также на доставку ей продовольствия.

По воспоминаниям Кребса, весь первый день он напрасно прождал приема у Троцкого. На следующий день наконец был принят. «Мария Федоровна является для нас старой реакционной дамой, и судьба ее для нас безразлична», — заявил ему Лев Троцкий. «Но для нас она остается датской принцессой, и этот факт означает многое в отношениях Дании и России», — ответил Кребс. Троцкий захлопнул дверь перед носом Кребса со словами: «Мария Федоровна должна подать ходатайство о паспорте на тех же основаниях, как и любое другое лицо».

Попытки к спасению жизни членов царской семьи со стороны датского королевского дома активизировались весной — летом 1918 года. 16 апреля король Кристиан X и принц Вальдемар в телеграмме в посольство Дании в Петрограде настаивали на скорейшей организации отъезда из России Марии Федоровны и других членов дома Романовых. Путь через Россию посчитали опасным. Рекомендовался маршрут пароходом из Ялты в Констанцу. Для подготовки отъезда датская королевская семья выделила 60 тысяч рублей.

Кристиан X обращался также к кайзеру Вильгельму II с просьбой «сделать что-либо для столь близких ему лиц», однако кайзер просьбу отклонил, мотивируя это тем, что его посредничество «лишь ухудшит ситуацию».

В мае 1918 года принцесса Виктория Баттенбергская, приходившаяся сестрой императрице Александре Федоровне, обратилась к правительству Англии с просьбой предпринять попытки по спасению царской семьи. Ответом на ее обращение был вежливый отказ со стороны министра иностранных дел Артура Джеймса Бальфура.

В июле принцесса вновь обратилась в министерство иностранных дел Великобритании. Виктория Баттенбергская надеялась, что с помощью европейских королевских домов через нейтральные страны удастся спасти императрицу Александру Федоровну и царских детей, которые, по ее представлениям, были еще живы. На этот раз Форин Оффис предложил принцессе самой обратиться к датскому королевскому дому, кронпринцу Швеции или шведскому послу в Москве. Виктория Баттенбергская направила письмо испанскому королю Альфонсу XIII, который был женат на одной из принцесс Баттенбергских. Письмо аналогичного содержания король Испании получил и от английской королевы Мэри.

Альфонс XIII предпринимал собственные, хотя уже и несколько запоздалые попытки по спасению членов царской семьи. В июле 1918 года в шифрованной телеграмме на имя датского посольства в Петрограде испанской стороной было заявлено, что его королевское величество готов принять в Испании членов царской семьи: вдовствующую императрицу Марию Федоровну и Александру Федоровну с наследником. Испанская сторона просила «найти способ сообщить об ответных предложениях для скорейшего решения вопроса». В донесении испанского посла в Лондоне Мерри дель Валя Эдуардо Дато летом 1918 года говорилось: «Мой дорогой друг и начальник! Обрыв связи во время нашего вчерашнего разговора не позволил довести до Вашего сведения очень важную мысль, связанную с действиями, начатыми Вами в пользу вдовы и детей несчастного Императора России. Мать указанного монарха осталась в руках Советов и, что еще хуже, большевистской солдатни. Три или четыре недели назад я уже телеграфировал Вам, что с февраля не было новостей от этой почтенного возраста принцессы. Не было ли у Вас возможности включить эту высочайшую сеньору в проект переговоров? Она, как Вам известно, сестра королевы Александры, матери короля Георга V, и действия в ее пользу сделали бы более приемлемой для британской королевской семьи и английского народа ту миссию, которая готовится для освобождения императрицы Алекс…»

Согласно дневниковым записям одного из секретарей испанского короля в августе 1918 года «в два часа дня Его Величество Король работал со своим личным секретарем… и разговаривал с государственным министром, который находился в Сан-Себастьяне, о мерах, которые могут быть приняты для спасения Императрицы Российской и ее детей, так же как и других членов Императорской семьи».

В телеграмме, поступившей 9 августа от испанского посла в Норвегии Агуэроса в адрес министра иностранных дел Дании Эрика Скавениуса — двоюродного брата датского посланника в Петрограде Харальда Скавениуса, говорилось, что король Испании провел переговоры как в России, так и за ее пределами с целью «доставить в Испанию Императрицу Марию Федоровну и Александру Федоровну с детьми» и что «его королевское величество надеется, что это удастся». Английский король Георг V официально выразил за это благодарность королю Испании. О своей готовности помочь в решении данного вопроса заявил и датский король Кристиан X.

Как свидетельствуют датские документы, в частности письмо датского премьер-министра X. Цале от 4 июля 1918 года принцу Вальдемару, брату Марии Федоровны, Тюра Кумберлендская, сестра вдовствующей императрицы, обращалась к герцогу Брунсвигу с просьбой повлиять на кайзера Вильгельма II для оказания помощи ее сестре.

15 мая 1918 года датский посол в Германии Карл Мольтке сообщил в Копенгаген Скавениусу, что во время встречи в Крыму с немецким офицером вдовствующая императрица заявила о своем желании выехать в Данию. Мольтке отмечал также, что, по мнению немецкого государственного секретаря барона фон Буше, это желание Марии Федоровны является неосуществимым, так как немецкое правительство считало, что все без исключения Романовы должны остаться в России. Аналогичную позицию, по словам датского посланника, заняло и большевистское правительство, которое через своего представителя в Берлине Адольфа Иоффе сообщило, что оно также не считает целесообразным отъезд Романовых из России.

Летом 1918 года датский посланник Харальд Скавениус предпринял активные попытки также и по спасению находившихся тогда в Петропавловской крепости великих князей Николая Михайловича, Павла Александровича, Дмитрия Константиновича и Георгия Михайловича.

Глава четвертая

«ТОЛЬКО БЫ ОСТАНОВИТЬ ЭТУ ЖУТКУЮ ГРАЖДАНСКУЮ ВОЙНУ…» БЕСПОЩАДНЫЙ 1918 ГОД

Убийство великого князя Михаила Александровича

Лето 1918 года выдалось в Крыму очень жарким. На солнце 34 градуса, в тени — 22. Для Марии Федоровны пребывание здесь становилось с каждым месяцем все более тягостным и угнетающим. Сердце матери предчувствовало надвигающуюся беду, и думы о сыновьях Николае и Михаиле и других членах императорской семьи, исчезнувших в Сибири, не давали ей покоя. О судьбе сына Михаила — великого князя Михаила Александровича, с конца 1917 года не было ничего известно, хотя, правда, в своем письме Николаю в Сибирь от 21 ноября Мария Федоровна сообщала, что Миша написал ей о последнем свидании двух братьев «в присутствии свидетелей» (Керенского и др. — Ю. К.) перед отъездом семьи Николая в Сибирь.

16 (29) июня 1918 года императрицу в Дюльбере посетила госпожа Гужон и сообщила, будто бы «Миша находится в Омске». Эта новость дала вспыхнуть слабой надежде и даже на некоторое время успокоила императрицу. Надежда погасла так же быстро, как и вспыхнула: «Ужасно, но я не имею никаких известий ни от него (Михаила. — Ю. К.), ни от Ники».

На самом деле 16 (29) июня великого князя Михаила Александровича уже не было в живых. Он был первым из царской семьи, погибшим от большевистского режима, что было не случайно.

Сорокалетний блестящий офицер, генерал-лейтенант, командир Кавказской Туземной Дикой дивизии, георгиевский кавалер, Михаил Александрович пользовался любовью и заслуженным авторитетом в армии. «Душевное внимание великого князя, его чарующая простота и деликатность навсегда привлекали сердца тех, кому приходилось с ним встречаться, — писал полковник Б. В. Никитин, руководивший в марте-июле 1917 года российской контрразведкой, — мы были счастливы близостью к нему и преданы безмерно».

В годы войны великий князь выступал во главе шести кавалерийских полков Дикой дивизии (Кавказская Туземная конная дивизия), командовал 2-м кавалерийским корпусом и перед революцией получил пост генерал-инспектора кавалерии. «Его доступность известна всем русским людям. Он принимал всех, кто хотел его видеть, и был добрым гением для тех, кто просил о помощи. На войну шли за ним тяжелые сундуки писем, прошений и всевозможных просьб», — вспоминал Б. В. Никитин.

Н. А. Врангель, адъютант и управляющий делами у великого князя, в промежутках между боями до глубокой ночи разбирал прошения, письма и бумаги, приходившие на его имя, и готовил их к утреннему докладу. «Смотря на эти горы писем, можно было получить представление о числе просителей. А мы знали и видели, как великий князь стремился помочь каждому. Он расспрашивал о подробностях. Тратил громадные средства на благотворительность. Его Высочество никогда не говорил об этих делах, как никогда и не показывал своего высокого положения. Особая красота была в его скромности».

После подписания в марте 1917 года акта отречения от престола и до решения Учредительного собрания великий князь Михаил Александрович с семьей жил в Гатчине, не принимая участия в политической жизни страны. 21 августа 1917 года он был арестован. В седьмом часу вечера из Петрограда были отправлены в Гатчину и Царское Село наряды воинских частей в составе одной роты. Вслед за тем в Гатчину выехал А. Ф. Керенский. Дача была окружена войсками, и сам Керенский лично объявил Михаилу Александровичу мотивы, побуждающие Временное правительство применить к нему такую меру, как домашний арест.

Чекисты внимательно наблюдали за действиями Михаила Александровича и после прихода большевиков к власти, и в феврале 1918 года, когда ухудшилась ситуация в стране и началось германское наступление на Петроград. 9 марта 1918 года по докладу Урицкого Совнарком принял постановление «О высылке великого князя М. А. Романова и других лиц в Пермскую губернию». Окончательное решение о высылке великого князя было подписано В. Лениным. В Пермь вместе с князем добровольно поехали его личный секретарь англичанин Брайан (Николай Николаевич) Джонсон, камердинер В. Ф. Челышев и шофер Л. Я. Брунов.

Н. С. Брасова также хотела разделить участь мужа и сопровождать его, однако Михаил Александрович уговорил ее остаться в Гатчине. В мае 1918 года она приехала в Пермь, но ее пребывание там было недолгим. По свидетельству председателя английской миссии Р. Вильтона, по возвращении из Перми графиня Брасова встречалась с В. И. Лениным и ставила перед ним вопрос о разрешении Михаилу Романову выезд из России. Ее просьба осталась без ответа. Позже, уже после убийства мужа, она сама станет узницей Петропавловской крепости, и только благодаря помощи датского посла X. Скавениуса и датского Красного Креста в одежде сестры милосердия ей вместе с сыном Георгием удастся вырваться из России.

По приезде в Пермь Михаил Романов направил Бонч-Бруевичу и Урицкому телеграммы, в которых говорилось: «Сегодня двадцатого [марта] объявлено распоряжение местной власти немедленно водворить нас всех [в] одиночное заключение [в] пермскую тюремную больницу, вопреки заверению Урицкого о жительстве [в] Перми на свободе, но разлучно с Джонсоном, который телеграфировал Ленину, прося Совет [Народных комиссаров] не разлучать нас ввиду моей болезни и одиночества. Ответа нет. Местная власть, не имея никаких директив центральной [власти], затрудняется, как иначе поступить. Настоятельно прошу незамедлительно дать таковые. Михаил Романов». В ответ были получены две телеграммы: первая — из Совнаркома за подписью Бонч-Бруевича и вторая — из петроградской ЧК за подписью Урицкого, в которых говорилось, «что в силу постановления Михаил Романов и Джонсон имеют право жить на свободе под надзором местной советской власти».

Некоторое время великий князь жил в номерах гостиницы при бывшем благородном собрании. Пермский губисполком по предложению центральных властей поручил надзор местной ЧК. Михаил Александрович в своем дневнике 8 (21) мая 1918 года записал: «В 11 час. Джонсон, Василий [Челышев] и я отправились в Пермскую окружную Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем. Я получил бумагу, в которой мне предлагается являться туда ежедневно в 11 час. (люди добрые, скажите, что это такое)…»

Сохранился дневник великого князя, который он вел с чрезвычайной аккуратностью. Последняя запись в нем датирована 11 июня, то есть за день до расстрела. Группа чекистов-большевиков во главе с Мясниковым арестовала в гостинице «Королевские номера» великого князя и его секретаря Джонсона.

По имеющимся в распоряжении исследователей документам, великого князя Михаила Александровича расстреляли в ночь на 13 июня 1918 года.

После убийства великого князя большевистские газеты распространили дезинформацию о похищении Михаила Александровича и его секретаря Джонсона неизвестными лицами, а также о его побеге из Перми.

В течение многих лет существовала лишь одна версия, основанная на воспоминаниях убийц великого князя, согласно которой Михаил Александрович вместе со своим секретарем был вывезен за город в Мотовилиху и там расстрелян. По свидетельствам чекиста Новоселова, одного из участников убийства, «трупы были закопаны в землю, а на одном из сосновых деревьев вырезаны перочинным ножом… четыре буквы В. К. М. Р., то есть что здесь расстрелян Великий Князь Михаил Романов». Эта версия на сегодняшний день не может быть признана окончательно достоверной, так как опирается на воспоминания (рукописные оригиналы) участников похищения и «ликвидации» великого князя: В. А. Иванченко, А. В. Маркова, И. Ф. Колпащикова, Н. В. Жужгова и машинописную копию письма бывшего мотовилихинского милиционера П. Т. Новоселова, и только.

Сегодня существуют и другие версии гибели великого князя. В том числе, что он был убит в загородном местечке под названием Архирейка и что надпись В. К. М. Р., о которой пишет один из убийц, была сделана не на дереве, а якобы на теле великого князя. Наконец, согласно бытующим устным рассказам местного населения историкам и журналистам, побывавшим в последние годы в Перми и ее окрестностях, великий князь Михаил Александрович был сожжен в топке Мотовилихинского завода.

Таким образом, отсутствие официальных юридических расследований убийства в 1918 году великого князя Михаила Александровича Романова как в годы советской власти, так и в эпоху перестройки и послеперестроечный период, не дает возможности на сегодняшний день предоставить подлинные сведения о его гибели. Останки великого князя Михаила Александровича так и не были обнаружены ни в период революции, ни в поздний период.

Согласно свидетельству большевика А. Микова, посвященного в детали убийства Михаила Александровича, офицеры белой армии Колчака «перерыли и ископали значительную площадь в лесу, но ничего, кроме разочарования, не нашли». И в последние десятилетия со стороны российских следственных органов не было предпринято никаких попыток к расследованию обстоятельств убийства и к поиску останков великого князя — претендента на российский престол.

Убийство Николая II и его семьи

Сообщения об арестах и убийствах, в том числе и в Крыму, поступали к императрице Марии Федоровне каждый день. Она находилась в подавленном настроении от постоянного ожидания новых бед и несчастий. 20 июня (3 июля) 1918 года до императрицы доходит очередное страшное сообщение о новом убийстве. «К чаю была Катя Клейнмихель со своей несчастной молодой невесткой. Сердце сжимается при мысли о ее тяжком горе и гнусных подлецах, убивших ее бедного мужа!» 22 июня (5 июля) Мария Федоровна записала в дневнике: «По пути домой навестила Мисси Вяземскую, у которой сейчас находятся ее внуки Васильчиковы. Она несет свое горе с великим смирением и покорностью перед Божием промыслом. Какая страшная история, ведь оба ее сына убиты, стали жертвами революции!» 30 июня ей стало известно, что великий князь Дмитрий Константинович и великая княгиня Татьяна Константиновна высланы сначала в Вятку, а затем в Вологду.

С июня 1918 года писем из Сибири в Крым больше не приходило, хотя до того времени, несмотря на все чинимые препятствия, переписка между членами царской семьи имела место. От Николая II и его дочерей в Крым изредка приходили письма, последние —21 февраля и 14 апреля 1918 года.

Наступил июль 1918 года. 14 июля Мария Федоровна получила письмо от З. С. Толстой, в котором та сообщала «душераздирающие детали жизни моего бедного ангела Ники». «Родителей, — записала Мария Федоровна в дневнике, — оказывается, вывезли из Тобольска, когда маленький Алексей был опасно болен. Неслыханная жестокость! Убийственная!» Императрица не знала всех деталей происходивших событий, когда местные большевистские власти в соответствии с указаниями из центра приняли решение вывезти Николая II из Тобольска.

15 июля Мария Федоровна посетила госпожу Гужон, супругу председателя Московского общества заводчиков и фабрикантов Ю. П. Гужона. Они говорили о ставших достоянием гласности «жутких возмутительных деталях жизни семьи Николая в Тобольске».

16 июля Мария Федоровна ощутила какое-то невероятное напряжение, необъяснимый накал чувств, невыносимую тоску. Ее нервы были на пределе. Она была возбуждена и вместе с тем ощущала бессилие и невероятную физическую усталость.

Как выяснилось много позже, именно в эти дни 16–17 июля велась тщательная тайная подготовка убийства русского православного царя и его семьи, царя, отрекшегося от власти и престола во имя воцарения в России спокойствия и порядка. Но как, оказывается, заблуждался он — император Николай II в те роковые для страны и народа дни!

17 июля Мария Федоровна встала рано. Прошлась по саду, было светло, и дул ветер. Ненадолго к ней заехала дочь Ксения и привезла человека, прибывшего от Ники и передавшего письмо от госпожи Толстой из Одессы. «Он, — записала в дневнике Мария Федоровна, — такой трогательный, рассказывал обо всем, возмущался, как с ними, бедняжками, обращаются. И никто не в силах помочь им или освободить — только Господь Бог! Дом с двух сторон окружен высокими стенами, из-за которых ничего не видно. У них почти совсем нет еды. Правда, им помогают монашки, приносят пять бутылок молока и другие продукты…» Судя по дневниковым записям, Мария Федоровна еще верила, что сын ее жив.

Трагедия в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге развернулась в ночь на 17 июля 1918 года.

Швейцарский гражданин, гувернер и преподаватель французского языка наследника Алексея Пьер (Петр Андреевич) Жильяр[4] напишет в своих воспоминаниях: «Государь и Государыня верили, что умирают мучениками за свою родину, — они умерли мучениками за человечество. Их истинное величие проистекало не от их царственного сана, а от удивительной нравственной высоты, до которой они постепенно поднялись. Они сделались идеальною силой. И в самом своем уничижении они были поразительным проявлением той удивительной ясности души, против которой бессильны всякое насилие и всякая ярость и которая торжествует в самой смерти… <…>

Я хочу, однако, высказать здесь мое глубокое убеждение: невозможно, чтобы те, о которых я говорил, напрасно претерпели свое мученичество. Я не знаю ни того, когда это будет, ни как это произойдет, но, без сомнения, настанет день, когда озверение потонет в им самим вызванном потоке крови, а человечество извлечет из воспоминаний об их страданиях непобедимую силу для нравственного исправления».

21 июля, через четыре дня после убийства, как явствует из докладной записки следователя по особым делам Н. Соколова, по Екатеринбургу были расклеены объявления, извещавшие, что «жена и сын бывшего императора отправлены в надежное место». Одни газеты сообщали об убийстве только царя, другие — всей семьи, третьи — что всю семью удалось спасти.

Документы, находящиеся в настоящее время в руках исследователей, в частности из архива следователя Н. Соколова (в том числе шифрованная телеграмма председателя Исполкома Уральского областного совета А. Г. Белобородова на имя секретаря Совета народных комиссаров Н. П. Горбунова от 17 июля 1918 года, гласившая: «Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации»), свидетельствуют о том, что задолго до убийства царской семьи шла целенаправленная подготовка этого убийства.

18 июля на заседании Совнаркома было заслушано заявление председателя ЦИК Свердлова о казни Николая II по приговору Екатеринбургского совдепа. Ленин, естественно, имел подлинную информацию о гибели всей царской семьи. Дневники Л. Троцкого, протоколы заседаний Совнаркома и Президиума ВЦИК от января — апреля 1918 года позволяют утверждать, что советское правительство думало о проведении открытого суда над Николаем II и давало указание о подготовке необходимых материалов. Троцкий предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования (крестьянская, рабочая, национальная, культурная политика, две войны и пр.). Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если бы было осуществимо, но времени может не хватить. Как далее свидетельствует Троцкий, решение о казни царя было принято в июле 1918 года.

«…Казнь царской семьи, — писал в своем дневнике Лев Троцкий, — была нужна не просто для того, чтобы напугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что впереди полная победа или полная гибель».

Решающая роль Ленина в убийстве царской семьи подтверждается и многими его соратниками, в том числе В. Молотовым. «Не будьте наивным, — сказал Молотов Ф. Чуеву, — без Ленина никто на себя не взял бы такое решение».

Когда Троцкий возвращался из фронтовой поездки и узнал, что царская семья убита, он спросил Свердлова: «Что — все?» Свердлов ответил: «Ильич и я так решили. Он не хотел оставлять белым живых символов».

Ложь и дезинформация со стороны лидеров большевистской верхушки доходили до абсурда: когда американские журналисты спросили наркома иностранных дел Г. В. Чичерина, что произошло с императором и его семьей, он не нашел ничего лучшего, как ответить, будто прочел в американских газетах, что великие княжны живы и здоровы и находятся в Америке.

В подобном же духе были выдержаны в тот период и заявления советского посла в Берлине Адольфа Иоффе, который на вопрос о возможном выезде из Крыма в Данию вдовствующей императрицы Марии Федоровны заявил, что все без исключения Романовы должны оставаться в России во имя спасения их жизней. В сохранившемся в российских архивах его письме на имя В. И. Ленина от 21 июня 1918 года говорится: «Невозможно работать, если не знать, что происходит в России… Что делается с б[ывшим] Царем — я ничего не знаю. Кюльман — министр иностранных дел Германии вчера об этом заговорил, и я сказал ему, что не имею никаких сведений, почти не сомневаюсь в том, что его убьют, ибо на Урале германофобское настроение, Царя считают немцем, чехословацкое восстание еще более вызывает германофобство, и, кажется, поэтому там не смогут справиться — произойдет подобная расправа. Не доказывая, что это нам страшно навредит, я доказывал, что мы будем невиновны, а вина падет на случай. Если действительно что-нибудь произойдет, можно опубликовать вполне убедительный сериал, доказывающий нашу непричастность…»

Большевистские лидеры, распространяя дезинформацию о гибели царской семьи, не считали нужным снабжать достоверной информацией о событиях, происходивших в России, и своих представителей за границей, в частности и Адольфа Иоффе. Как свидетельствуют архивные документы, на запрос Иоффе о расстреле императорской семьи Ф. Дзержинский ответил, что сам Ленин запретил информировать его об этом. «Пусть уж лучше Иоффе ничего не знает, — сказал он, — ему будет легче лгать». В телеграмме, также находящейся в архиве следователя Соколова и составленной в ответ на запрос датской газеты «National Tidende» о судьбе царской семьи и датированной 16 июля 1918 года, говорилось: «Слух ложен. Экс-царь жив. Все слухи только ложь капиталистической прессы. Ленин».

Из всего сказанного можно понять, что испытывала императрица Мария Федоровна в июльские дни 1918 года, когда к ней в Крым поступала страшная информация, носившая крайне противоречивый характер.

18 июля императрица практически всю ночь не сомкнула глаз. 19 июля, в четверг, в первую половину дня произошло весьма неожиданное, прямо мистическое событие. После завтрака откуда ни возьмись появились цыгане и стали приставать к Марии Федоровне с гаданием. «Они, — писала императрица в дневнике, — желали непременно погадать мне, и, хотя я отказывалась, одна из них уже успела разложить карты и стала требовать денег». Напуганная Мария Федоровна позвала адмирала Вяземского, и ему удалось прогнать цыган. Вяземский был очень разгневан, но вместе с тем и обеспокоен. По всей вероятности, он тоже заподозрил что-то неладное в этой ситуации.

Чувствовала ли мать в глубине души, что с ее сыном и его семьей уже произошло самое страшное, или нет, — трудно сказать. Если да, тогда можно только предположить, что их души — душа матери и душа сына — разговаривали в ту роковую ночь друг с другом. 17 июля Мария Федоровна записала в дневнике: «Боже, спаси моего бед[ного] несчас[тного] Ники, помоги ему в его тяжких испытаниях!» Судя по дневниковым записям, императрице в те дни было известно, что чекисты бросили в тюрьму верных слуг царской семьи, последовавших за ними добровольно в Сибирь: генерал-майора свиты Василия Александровича Долгорукова, графиню Анастасию Васильевну Гендрикову — фрейлину императрицы Александры Федоровны, Екатерину Адольфовну Шнейдер — гофлектрису императрицы Александры Федоровны, придворного хирурга Владимира Николаевича Деревянко, бывшего в течение многих лет личным врачом цесаревича Алексея.

Наступило 21 июля. С невероятной быстротой отовсюду поступали слухи об убийстве царя и его семьи. «Распространяются страшные слухи о судьбе нашего любимого Ники. Не могу и не хочу им верить, но просто не представляю, как я смогу вынести такое напряжение!.. В 4 часа пополудни встретилась с Орловым. На его взгляд, все эти ложные известия распространяются специально. Дай-то Бог!»

22 июля был день именин Марии Федоровны. Отягощенная дурными предчувствиями, она не хотела никого видеть. В этот трудный день только своему дневнику она доверила всю горечь своего отчаяния: «22 июля. Воскресенье. Печальный день моих именин! Не имела никакого желания видеть кого-либо, хотя многие добрые люди хотели прийти с поздравлениями. Я была тронута этим, но так и не отблагодарила их. Мне прислали множество цветов, целые корзины из Симеиза, из Ялты, от лицеистов, от Гужона и т. п… Была с детьми в церкви, с удивлением услышала, что священник молится за меня. Господи Боже, внемли же моим молитвам, спаси и сохрани моего несчастного Ники! От него по-прежнему никаких вестей, только гуляют страшные слухи».

С середины июля жара становится все нестерпимее, полное безветрие, море зловеще отливает зеркальной гладью. На душе Марии Федоровны становилось все более неспокойно. «23 июля, понедельник… Совершенно обессиленная от жары до завт[рака] писала и читала. Как тяжко жить, не получая никаких известий! Я в полном отчаянии, — ничего не могу делать — это какая-то постоянная пытка».

24 июля приехал из Кисловодска доктор Варавка и рассказал обо всех ужасных событиях, происходящих в Кисловодске. Здоровье Марии Федоровны ухудшалось с каждым днем. После осмотра Варавкой был поставлен диагноз — катар тонкого кишечника.

25 июля. Отметили 24-ю годовщину свадьбы Ксении и великого князя Александра Михайловича. Собрались все жители Ай-Тодора.

29 июля Мария Федоровна посетила местную церковь, но это посещение навеяло только грустные мысли.

Страшные слухи, пришедшие из Екатеринбурга, отсутствие известий о сыне Мише — не давали покоя. «Господи, — писала она в дневнике, — внемли же моим молитвам за моего несчастного любимого Ники, за его семью и за Мишу, о котором я не знаю вообще ничего. Даже где он находится, неизвестно! Ужас!» Сердцем она чувствовала, что отсутствие информации было верным признаком случившейся непоправимой беды. В своих горестных мыслях Мария Федоровна постоянно возвращалась к своим дорогим внукам, особенно к цесаревичу Алексею, которому 30 июля исполнилось 14 лет. «Боже, спаси и сохрани его и даруй ему более светлые дни», — написала она в тот день в дневнике.

Как явствует из писем арестованных и посаженных в Петропавловскую крепость членов императорской семьи, в июле 1918 года они уже знали о том, что царь и его семья расстреляны. Так, великий князь Николай Михайлович в письме датскому посланнику X. Скавениусу, сохранившемся в датских архивах, писал в октябре 1918 года из тюрьмы: «Иллюзии ее Величества Императрицы-Матери по поводу судьбы ее Августейшего сына меня расстраивают. Было бы просто чудом, если б он остался целым и невредимым».

«Они обрекли свои жизни в жертву тем, которых любили…»

Дезинформационные сообщения о судьбе других членов царской семьи и их ближайших родственников, пропавших в Сибири, шли теперь потоком в Крым. Так, 3 августа 1918 года, возвращаясь из Мисхора, Мария Федоровна встретила княжну Вяземскую, которая рассказала ей о письме Эллы (великой княгини Елизаветы Федоровны. — Ю. К.) к некоей даме из Кореиза, в котором она якобы сообщала, что живет теперь в Екатеринбурге одна, семья ее уехала и что все остальные члены романовской семьи находятся в безопасности. Мария Федоровна с радостью записала в дневнике: «Так, значит, их и вправду освободили — счастье мое неописуемо! Хвала и благодарение Господу!» И тут же грустно добавила: «Впрочем, больше еще ничего не известно».

В действительности к этому времени Эллы — великой княгини Елизаветы Федоровны уже не было в живых. Она была арестована весной 1918 года вместе со своей подругой, монахиней Варварой Яковлевой; в течение некоторого времени находилась под стражей в здании школы в Алапаевске — маленьком сибирском городе, расположенном в 150 верстах к северу от Екатеринбурга.

Через сутки после екатеринбургского злодеяния пришли и за узниками Алапаевска. Им было объявлено, что они будут перевезены в другой город ради их собственной безопасности. Проехав 12 верст, тюремщики в лесу высадили своих жертв и расстреляли. Елизавета Федоровна была живой сброшена в глубокую шахту. Такая же участь постигла ее подругу послушницу Варвару Яковлеву. Вместе с ними в старую шахту были сброшены: великий князь Сергей Михайлович, Константин Константинович Романов (младший), Игорь Константинович, Иоанн Константинович, князь Владимир Палей (сын княгини Ольги Палей и великого князя Павла Александровича) и Федор Семенович Ремез — управляющий двором великого князя Сергея Михайловича.

Офицер Павел Булыгин, посетивший в Сибири место убийства Елизаветы Федоровны и остальных жертв алапаевской трагедии, свидетельствовал:

«Грамотин и я отправились в местный женский монастырь, куда, как известно было следователю, перевезены тела замученных в городе Алапаевске. <…> Свидетель — мужик, прятавшийся в кустах около шахты, — показал, что он слышал пение „Херувимской“ из колодца шахты. Белые похоронили вынутые следствием тела в Перми, в склепе собора… Эти сведения были у Соколова, и мы отправились в читинский монастырь искать игумена Серафима.

Много часов провел я в келье игумена Серафима, не раз и ночевал у него. Серафим много рассказывал мне о перевозке тел в Читу и о погребениях их у него в келье под полом. Гробы были перевезены в монастырь русскими и японскими офицерами. Он сам и два его молодых послушника вырыли склеп под полом и поставили в ряд гробы, прикрыв их всего на одну четверть землей».

Когда Пермская губерния была занята войсками адмирала Колчака, 9 (22) —11 (24) октября 1918 года тела были извлечены из шахты и после освидетельствования погребены в склепе под алтарем Свято-Троицкого собора города Алапаевска. При последующем отступлении войск по распоряжению командующего армией генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса тела великой княгини Елизаветы Федоровны и великих князей были доставлены игуменом Серафимом в Пекин.

Транспортировка была сложным и трудным делом. «Много было разных опасностей в пути, — свидетельствовал игумен Серафим, — но всюду за молитвы Великой Княгини Бог хранил и помог благополучно добраться до Читы — 16 (29) августа 1919 г.».

В Чите при содействии атамана Семенова и японских военных властей гробы тайно были перенесены в Покровский женский монастырь, где находились шесть месяцев.

«До ст. Хайлар я доехал без всякой охраны, — рассказывал игумен Серафим, — инкогнито, благополучно. Здесь же на несколько дней власть переходила во власть большевиков, которые мой вагон захватили, вскрыли гроб князя Иоанна Константиновича и хотели над всеми совершить надругание. Но мне удалось быстро попросить китайского командующего войсками, который немедленно послал свои войска, которые отобрали вагон в тот самый момент, когда они вскрыли первый гроб». С помощью китайских и японских военных властей игумену Серафиму с большими трудностями 3 (16) апреля 1920 года удалось добраться до Пекина. В Пекине тела были доставлены в кладбищенскую церковь во имя преподобного Серафима. Атаман Семенов помог устроить склеп, куда и были помещены восемь гробов.

По просьбе сестры великой княгини Елизаветы Федоровны — принцессы Виктории Баттенбергской, гробы с телами Елизаветы Федоровны и послушницы Варвары были перевезены игуменом Серафимом в Иерусалим. По дороге в Порт-Саид к траурному кортежу присоединилась принцесса Виктория с принцем Людвигом Баттенбергским и дочерью принцессой Луизой.

15 (28) января 1921 года на вокзале останки Елизаветы Федоровны встречало греческое, русское и арабское духовенство. Была отслужена панихида, гробы поставили на автомобили, украшенные цветами, и процессия двинулась по направлению к Гефсимании. На горе, при спуске из Иерусалима в Гефсиманию, крестным ходом встретили монахини. Здесь была отслужена лития. На руках гробы были внесены в церковь Марии Магдалины. На другой день после панихиды останки погибших были перенесены в склеп и патриархом была отслужена лития.

На протяжении 1918–1919 годов были уничтожены восемнадцать членов семьи Романовых, девятнадцатым был не имеющий к ним прямого отношения князь Палей.

В те страшные дни, когда черная мгла опустилась на Россию, преступная большевистская власть уничтожала не только представителей царской династии, но и тех русских людей, которые были преданы царю и отечеству. Одним из таких людей был доктор царской семьи Евгений Сергеевич Боткин. Накануне трагедии в Ипатьевском доме убийцы предложили ему спастись. Его ответ поразил палачей: «Я дал царю мое честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не могу оставить наследника одного. Как я могу это совместить с моей совестью?.. Там, в том доме цветут великие души России, которые облиты грязью политиков. Я благодарю вас, господа, но я остаюсь с царем».

В ответ убийцы приказали Евгению Сергеевичу самому разбудить царя и его семью в ночь на 17 июля 1918 года. Боткин был расстрелян вместе с членами царской семьи. На руднике в урочище Четырех Братьев следователь Н. А. Соколов среди вещей погибших от рук палачей нашел два стекла от пенсне, запонку от воротничка, обгорелую маленькую щеточку для усов и бороды, держатель для галстука и искусственную челюсть — все это, как установило следствие, принадлежало покойному доктору Е. С. Боткину.

Через несколько дней после взятия Екатеринбурга неподалеку от тюрьмы были найдены два трупа. Здесь же была обнаружена расписка на имя гражданина Долгорукова в получении 80 тысяч рублей. Воспитатель царских детей Жильяр, находившийся в то время в Екатеринбурге, писал: «По описаниям свидетелей очень вероятно, что это было тело князя Василия Александровича Долгорукова. Что касается другого, есть все основания думать, что оно было телом генерала Татищева».

Как В. А. Долгоруков, так и И. Л. Татищев были среди тех тридцати восьми человек, которые добровольно отправились в Сибирь вместе с арестованным царем и его семьей. В. А. Долгоруков, князь, генерал-майор свиты, во время войны состоял при Николае II в Ставке. Граф И. Л. Татищев, генерал-адъютант великого князя Владимира Александровича, был расстрелян 10 июля 1918 года. «И тот, и другой, — писал в своих воспоминаниях Жильяр, — умерли, как они это и предвидели, за своего Государя. Генерал Татищев говорил мне однажды в Тобольске: „Я знаю, что я не выйду из этого живым. Я молю только об одном, — чтобы меня не разлучали с Государем и дали мне умереть вместе с ним“. Он даже не получил этого последнего утешения».

Графиня Тендрякова и госпожа Шнейдер через несколько дней после убийства царской семьи были увезены из Екатеринбурга в Пермь и в ночь на 4 сентября 1918 года расстреляны. Их тела были найдены и опознаны 7 мая 1919 года, захоронены на местном кладбище.

Матрос К. Г. Нагорный, состоявший при цесаревиче, и лакей И. С. Седнев были расстреляны в окрестностях Екатеринбурга. В начале июня 1918 года их тела были найдены и захоронены.

Среди верных и преданных царю людей, погибших в те роковые для России годы, были люди разного происхождения, разного социального положения, разной национальной принадлежности. Здесь были генералы, графини, врачи, преподаватели, воспитатели, офицеры, повара, простые матросы. Это были люди православные, верившие в Бога, Царя и Отечество. Они без колебаний пожертвовали жизнью и мужественно пошли на смерть, «а между тем, — как замечает в своей книге П. Жильяр, — матросу (имеется в виду К. Нагорный. — Ю. К.) стоило сказать одно слово, чтобы спастись: ему достаточно было отречься от своего Государя. Этого слова он не сказал. Они поступили так потому, что уже давно в глубине простых и пламенных сердец обрекли свои жизни в жертву тем, которых любили и которые сумели создать в окружающих столько привязанности, мужества и самоотвержения».

Русский поэт С. С. Бехтеев, узнавший о гибели царя и его семьи в Севастополе в 1920 году, посвятил стихотворение «Жизнь за царя» русскому матросу К. Г. Нагорному, который позволил себе выразить протест против изъятия у цесаревича Алексея висевшей над его кроватью иконы:

В годины ярости кровавой,

Преступных слов и гнусных дел…

С своим Царем пошел в изгнанье

Ты, верный раб и честный друг.

И скорбь и жребий зло-суровый

Ты с Ним в дни горя разделил

И, за Него томясь, оковы

В предсмертный час благословил.

И пулей в грудь навылет ранен,

Ты умер, верностью горя,

Как умер преданный Сусанин

За православного царя…

Пройдет свободы хмель позорный;

Забудет Русь кровавый бой…

Но будет жить матрос Нагорный

В преданьях Родины святой.

«Та страна, что могла быть раем, стала логовищем огня…»

Наступило 6 августа 1918 года, праздник Преображения Господня. Снова жаркий августовский день. Марии Федоровне нездоровилось. Она ощущала полный упадок сил и желудочные недомогания. 7 августа императрицу навестила дочь Ксения с сыном Васей и прочитала ей напечатанные в одной из газет отрывки из дневников Николая II — «моего бедного Ники, которые негодяи украли у него, а теперь публикуют», — как записала Мария Федоровна. Из этой информации нетрудно было сделать вывод, что дневники и вещи бывшего императора уже попали в чужие руки. Мария Федоровна и здесь почувствовала, что с сыном и его семьей произошло самое непоправимое. «Что же, — замечала она, — тем хуже для них, ведь записи свидетельствуют о том, как сильно крепок он духом, что произведет глубокое впечатление на людей и заставит их еще лучше понять, как гнусно с ним поступили и кого народ лишился».

В эти дни Марию Федоровну в Крыму неожиданно навестили ее датские соотечественники. Среди них был офицер Колдинг, который уже в течение трех месяцев служил в Камчатском полку. 9 августа приехала сестра милосердия фрёкен Люткен. «Такое неожиданное, но весьма приятное общество собралось за столом, и я воистину порадовалась возможности наконец-то услышать родную речь и поговорить на родном языке». Однако гостям не удалось полюбоваться великолепными крымскими видами: Ай-Петри была затянута тучами, вечер был удушливо жарким, и неожиданно поднялся ураганный ветер. «Когда я возвращалась домой, перед глазами предстала жуткая картина — море вдруг стало совсем черным и пролетавшие над ним вихри поднимали и гнали пенящиеся валы, один за другим накатывавшиеся на берег и грозившие затопить водокачку».

12 августа с визитом прибыл датский лейтенант Нюборг. До этого он был в Ростове и в Сибири, но сейчас приехал с Кавказа и поведал Марии Федоровне трогательную историю своего спасения. «Он находился в рядах Добровольческой армии, и его собирались расстрелять, но один русский матрос из Гв[ардейского] эк[ипажа], услышав, что он датчанин, спас его. Он ходил в северных широтах и много раз бывал в Копенгагене], в том числе и в Тиволи (увеселительный парк в Копенгагене. — Ю. К.)».

15 августа к Марии Федоровне приехала еще одна молодая датчанка — фрёкен Лассен. Она привезла письма, которые были переданы ей молодым бароном Веделем Ведельсбергом, который служил в Москве в российско-датской торговой фирме. Это были письма от датских родственников: сестры и племянников Тюры, Ингеборг, Дагмар и от Ольги Хейден из Павловска.

В сентябре вдовствующую императрицу посетила датская медицинская сестра Ингеборг Ларсен, приехавшая в Крым по заданию датского Красного Креста и доставившая императрице несколько писем от родственников. Мария Федоровна в беседе с И. Ларсен сказала, что очень тоскует по Дании, и особенно по Видёре (дворец под Копенгагеном). Вместе с тем она выразила сомнение, что в ближайшем будущем ей удастся приехать в Данию. По словам Ларсен, Мария Федоровна была убеждена в том, что ее сын — царь Николай II — жив, и не верила слухам о его убийстве. Поэтому она хотела остаться в России.

Но писем ни от одного, ни от другого сына по-прежнему не было. 17 августа к обеду прибыл князь Долгорукий с письмом от Бетси (Елизавета Владимировна Барятинская-Шувалова. — Ю. К.) из Киева, в котором она среди прочего сообщала, что в Англии объявили траур по Ники. «Страшно слышать такое! — записала Мария Федоровна в дневнике. — Так мучительно жить при отсутствии достоверных сведений».

25 ноября в Лондоне на службе в русской церкви на Уэлбек-стрит присутствовали английский король Георг V и королева Мэй. В этот день Георг V записал в своем дневнике: «Мы не могли узнать подробностей. Это было грязное убийство. Я был предан Ники, добрейшему из людей, настоящему джентльмену, любившему свою страну и свой народ». Как известно, во многом именно позиция короля Георга V послужила причиной того, что Николаю II не удалось покинуть Россию и тем самым спастись.

9 (22) сентября Георг V написал маркизе Виктории Мильфорд, своей кузине и сестре Александры Федоровны, циничное письмо: «Глубоко сочувствую Вам в трагическом конце Вашей дорогой сестры и ее невинных детей. Но, может быть, для нее самой, кто знает, и лучше, что случилось, ибо после смерти дорогого Ники она вряд ли захотела бы жить. А прелестные девочки, может быть, избежали участь еще более худшую, нежели смерть от рук этих чудовищных зверей».

Но это Марии Федоровне не было известно.

Вместе со слухами о гибели Николая II и его семьи стали распространяться различного рода слухи о великом князе Михаиле Александровиче. 21 августа князь Долгорукий рассказал вдовствующей императрице о своей встрече с бывшим министром земледелия, членом Государственного совета А. В. Кривошеиным, который сообщил ему, что располагает достоверными сведениями, будто великий князь Михаил Александрович находится под защитой французов. «Благодарение Господу!» — с подъемом встретила Мария Федоровна эту весть.

Большой радостью для Марии Федоровны было посещение ее 24 августа графом Ф. Келлером. «Он, — пишет Мария Федоровна, — пришел в форме, которую украшали его ордена, и с крестом св[ятого] Георгия на шее. Этот замечательный человек sans peur et reproche (без страха и упрека. — Ю. К.) рассказывал, что в его корпусе соблюдается полный порядок и царит спокойствие в течение всего месяца после революции, пока ему не пришлось покинуть свой пост… Слушать его было необычайно интересно. Он беседовал с одним офицером, который виделся с князем Долгоруковым]. Последний сообщил ему, что какой-то Д. вместе со своими людьми освободил Н[ики] и перевез всех их в безопасное место на борту корабля. Неужели это правда? Дай-то Бог!»

Императрицу навещали офицеры не только датской, но и финской армии. Она всегда любила Финляндию и часто с супругом и детьми посещала эту страну. Финский офицер Споре, служивший ранее в Егерском полку и работавший позже в Военном министерстве Финляндии, помогал Марии Федоровне с отправкой писем ее ближайшим родственникам в Данию и Англию.

По воскресным дням императрица старалась регулярно посещать церковь, ездила в Ай-Тодор. 25 августа, день рождения матери — королевы Луизы, который Мария Федоровна всегда отмечала как большой радостный семейный праздник, прошло невесело. Императрица съездила в Мисхор, чтобы в эту страшную жару посидеть немного на берегу моря, навестила чету Вяземских в Алупке и с грустью записала в дневнике: «Какие же светлые воспоминания были прежде связаны у меня с этим когда-то таким счастливым днем!» Она вспоминала свою благословенную, горячо любимую Мама́, но на этот раз, дав волю своим чувствам, написала: «Слава Богу, что ей не довелось жить в это жуткое время, когда все вокруг горит и полыхает ярким пламенем, когда брат идет на брата. Случилось то, о чем она так часто предупреждала. Мы, правда, надеялись, что нас минует чаша сия, но, к сожалению, все это выпало на нашу долю!»

Неспадающая жара, постоянные грозы и штормы — это буйство стихии, характерное для крымского лета 1918 года, находилось в полном соответствии с душевным состоянием императрицы. Ее нервы были напряжены до предела, она пребывала в сильном волнении и все время ждала, как она говорила, «достоверных сообщений» о судьбе своих сыновей. Дневниковые записи каждый день она начинала с одной и той же фразы: «По-прежнему никаких известий, что меня убивает…»

Каждая семья в России теряла родных: одних большевики убивали, других замучили, третьих сбросили в море, расстреляли на глазах их родителей. 31 августа пришло сообщение, что в Петрограде убили много англичан и четырех офицеров. «Как это гнусно и возмутительно!» — прокомментировала Мария Федоровна.

Особенно тяжелым было положение в Русской армии. Благодаря приказу № 1, изданному Временным правительством с подачи Совета солдатских и рабочих депутатов, «офицеров убивали, жгли, топили, разрывали, медленно, с невыразимой жестокостью и молотками пробивали им головы», — писал А. Деникин в книге «Путь русского офицера».

До Марии Федоровны дошли сообщения, как в ответ на попытку разгрома Александро-Невской лавры верующие ответили грандиозной демонстрацией, в которой участвовало около трехсот тысяч человек. Огромный крестный ход шел по Невскому к Казанскому собору, а по дороге к нему примкнули крестные ходы из других церквей.

Такие же выступления проходили в Москве и других российских городах.

В те дни русским людям удалось отстоять святыни, однако очень скоро многие из них были разрушены и разорены. Известный русский историк В. О. Ключевский еще до революции пророчески предсказал: «Конец русскому государству будет тогда, когда разрушатся наши нравственные основы, когда погаснут лампады над гробницей Сергия Преподобного (Радонежского. — Ю. К.) и закроются врата Его Лавры».

1 сентября через приехавшего в Крым врача Астраханской армии Всеволодского, внука княгини Кочубей, пришло новое сообщение: «Ники находится в безопасности». Взволнованная этой новостью, Мария Федоровна радостно записала: «Слава и вечное благодарение Господу!» От Всеволодского Мария Федоровна узнала, что он приехал в Крым с особым заданием: заручиться согласием Олашки — так Мария Федоровна называла великого князя Николая Николаевича — «возглавить их великое предприятие». «Это, — записала Мария Федоровна, — последняя надежда, и действовать надо немедля, не теряя времени. — Но тут же с сомнением добавила: — Я боюсь, что он (великий князь Николай Николаевич. — Ю. К.) не возьмет это на себя, не захочет ни во что вмешиваться, хотя это нужно делать, чтобы спасти страну и бедного Ники. Господи, наставь и вдохнови его на это!»

В ноябрьские дни 1918 года большевики праздновали свою победу. В эти дни патриарх Тихон, в лице которого Церковь обрела голос огромной обличительной силы, выступил со своим знаменитым посланием: «Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду. И не предвидится конца порожденной вами войне, так как вы стремитесь руками русских рабочих и крестьян служить призраку мировой революции.

Соблазнив темный и невежественный народ возможностью легкой и безнаказанной наживы, вы отуманили его совесть… Но какими бы деяниями ни прикрывались бы злодеяния, убийство, насилие, грабеж всегда останутся тяжкими и вопиющими к небу об отмщении грехами и преступлениями…»

Бывшую российскую императрицу волновало то, что происходило на Русской земле. Она, в частности, не могла поверить сообщениям о том, что офицеры русской армии, для того чтобы выжить, предавали других — своих же офицеров, за которыми шла настоящая слежка. В ее дневниковой записи от 9 сентября 1918 года есть строки: «Это настолько гнусно, и с трудом верится, что такое возможно».

С посещавшими ее офицерами императрица старалась направить письма своим родным в Данию и Англию. 7 сентября она писала сестре: «…Я встречалась с некоторыми лицами, бывавшими в последнее время в разных концах страны, и они говорят, что у людей раскрылись глаза, они понимают теперь, как их обманули, и желают только его (Николая И. — Ю. К.) возвращения.

Все недовольны нынешним режимом, который принес лишь несчастья, спровоцировал беспорядки и вверг страну в хаос. Люди только и думают о том, чтобы все это наконец прекратилось, чтобы они снова могли бы жить в мире и спокойствии, ибо им надоели все эти ужасы, которые больше невыносимы. Но я-то уж наверняка до этого не доживу, ведь возвращение порядка и спокойствия займет бесчисленное количество лет. Легко взорвать здание, но сколько времени потребуется на его восстановление».

Люди разных социальных слоев и разных политических взглядов в эти дни заявляли о своей приверженности царю и царской России. Все шире распространялись настроения за возвращение дореволюционных порядков монархической России. В августе 1918 года, когда лозунг Учредительного собрания был изжит, главнокомандующий армией генерал М. В. Алексеев, сыгравший большую роль в отстранении от власти Николая II, публично заявил, что народ тоскует по монархии. В сентябре Алексеев скончался от сердечного приступа.

Генерал А. Деникин в своих воспоминаниях писал: «Никакого озлобления лично против него (Николая II. — Ю. К.) и против царской семьи не было. Все было прощено и забыто. Наоборот, все интересовались их судьбой и опасались за нее».

К мысли о необходимости возрождения царской власти приходили не только крестьяне и рабочие, но и часть либеральной интеллигенции, однако многие либералы хотели монархии «послушной». Один из таких монархистов, Б. Э. Ноль-де, в 1918 году заявил: «Конечно на восстановление у нас в России Бурбонов мы, левые, несогласны, но на Орлеанов — пожалуй». Выставляли даже кандидатуру на царский престол — великого князя Дмитрия Павловича — того, кто принимал участие в убийстве Распутина.

Критикуя ту часть интеллигенции, которая способствовала падению старого режима, философ В. В. Розанов в книге «Революция и интеллигенция» писал: «Насладившись в полной мере великолепным зрелищем революции, наша интеллигенция приготовилась надеть свои подбитые мехом шубы и возвратиться в свои уютные хоромы, но шубы оказались украденными, а хоромы были сожжены».

В эту тяжелую тревожную осень Марию Федоровну посетило множество лиц, среди которых были: бывший министр финансов России П. Л. Барк, позже в эмиграции он состоял на службе английского королевского двора и участвовал в доставке шкатулки с драгоценностями императрицы Марии Федоровны после ее смерти в Лондон и в дальнейшей продаже их английскому королевскому дому; А. И. Спиридович — управляющий дворцовой комендатурой, сопровождавший царя в Ставку в феврале 1917 года; протопресвитер армии и флота при Ставке Верховного главнокомандующего Г. И. Шавельский. Среди приезжавших к императрице с визитом была и Анна Карловна Бенуа, супруга русского художника, историка и критика А. Н. Бенуа. 25 октября Мария Федоровна приняла брата графини Гендриковой — А. Гендрикова, который безуспешно пытался разыскать свою сестру в Сибири. «Как все это печально. Он очень славный и трогательный человек, но какой ужас ему пришлось пережить, ведь его засадили в дом для умалишенных».

Все посещавшие императрицу лица с горечью констатировали, что в России совершилась революция против всего, чем держалась не только Россия и русский народ, но и вся Европа, и весь христианский мир.

Русские философы И. Ильин, С. Франк, С. Булгаков были едины во мнении, что когда в России рухнула монархия — рухнула единственная опора в народном сознании всего государственно-правового и культурного уклада жизни.

Крымская развязка. Отъезд

В октябре 1918 года в Крыму вспыхнула эпидемия испанки. 2 октября из поездки в Новороссийск вернулся совершенно больным муж Ольги Александровны — Н. А. Куликовский. Одновременно с ним слегли Ольга, казак Т. Ящик и кучер Марии Федоровны. Нездорова была дочь Ксения, в тяжелой форме протекал грипп у ее сыновей, особенно у Федора. Мария Федоровна тоже перестала выходить — мучили кашель и насморк. Все заболевшие находились под наблюдением лейб-медика Б. З. Малама. Число заболевших быстро росло. С высокой температурой грипп протекал у Д. И. Джамбакуриани-Орбелиани — адъютанта великого князя Александра Михайловича. Болели Софья Владимировна Ден, урожденная Шереметева, супруга флигель-адъютанта Д. В. Дена. Имелись и смертельные случаи: от гриппа скончался Александр Толстой — муж графини И. М. Толстой, урожденной Раевской, с которым она прожила около трех лет.

Различного рода информация политического характера, правда с большим запозданием, проникала в Крым. Адмирал Вяземский регулярно знакомил Марию Федоровну с содержанием газет. «Несколько удачных статей Шульгина прочитали вслух вместе», — записала в эти дни в дневнике императрица.

24 сентября пришло сообщение, что германский император Вильгельм предложил приостановить военные действия и начать мирные переговоры. «Я, — писала по этому поводу вдовствующая императрица, — находилась в таком душевном состоянии, что даже не смогла порадоваться за других, ибо полагала, что ни нам, ни нашей несчастной стране уже ничто не поможет! Напротив, я расплакалась — к своему стыду». Вечером Мария Федоровна в экипаже отправилась в Дюльбер, чтобы повидаться и обсудить последние новости с великим князем Николаем Николаевичем. В разговоре с императрицей Николай Николаевич высказал мнение, что предложение Вильгельма «в наших интересах». «Дай-то Бог!» — записала в дневнике императрица.

26 сентября исполнилось шесть месяцев со дня кончины князя Шервашидзе. В церкви Ай-Тодора была отслужена панихида, на которой присутствовали Мария Федоровна и близкие к ней люди. Императрица всегда относилась к князю с большим уважением и доверием и теперь остро ощущала «эту огромную утрату».

Приехавшая из Дании Демидова 3 октября передала императрице письмо от датского короля Кристиана X, которое глубоко ранило ее сердце.

«Все они, — записала Мария Федоровна в дневнике, — верят, что ужасные слухи о моем Ники — сущая правда». В ответном письме, направленном тогда же в Копенгаген, она писала: «Ужасающие слухи о моем бедном любимом Ники, кажется, слава Богу, не являются правдой, т. к. после нескольких недель ужасного ожидания я поверила в то, что он и его семья освобождены и находятся в безопасности. Можешь представить себе, каким чувством благодарности к Нашему Спасителю наполнилось мое сердце! Я ничего не слышала от него с марта, когда они были еще в Тобольске, так что ты можешь представить себе, какими страшными для меня были все эти месяцы.

Теперь, когда со всех сторон мне говорят об этом [что Николай жив], ведь я же должна надеяться, что это действительно правда. Дай-то Бог!.. Ужасно быть отрезанным от всех когда-то любимых и даже не получать писем — единственного утешения в долгой разлуке.

В данный момент мы живем свободно и спокойно, надеясь на светлые времена. Мы все здоровы. Сын Ольги бегает сейчас вокруг, и он такой милый, и всегда в хорошем настроении. Это радость видеть, как она (Ольга. — Ю. К.) счастлива. Она и Ксения просят меня кланяться тебе и Александрине (королева Дании. — Ю. К.)».

Осенью в Крым с семьей приехала княгиня Лидия Леонидовна Васильчикова. Она с трудом вырвалась из Петрограда, где была подвергнута допросу в ЧК. В своих воспоминаниях она подробно описывала разговор, состоявшийся между ней и Марией Федоровной на следующий день после приезда: «Императрица во всех подробностях расспросила меня про мое пребывание в Петербурге и Москве, про условия жизни, настроение жителей, допрос Урицким и заключение в ЧЕК’а. „Мне говорили, что вы сидели в одной камере с Н. С. Брасовой. Какие у нее известия о Мише?“

Боясь вопроса о Государе, я старалась растянуть рассказ о том немногом, что знала про Михаила Александровича. Но, наконец, она меня спросила: „А что вы слышали про моего старшего сына?“ Я ответила, что до Москвы дошли самые страшные слухи. Видя мое смущение, императрица сказала успокоительным тоном: „Да, я знаю, что говорят, но у меня другие сведения“. Когда я упомянула об этом разговоре великой княгине Ольге Александровне, она мне прямо сказала: „Я знаю, все думают, что мой старший брат убит, но у Мама́ имеются сведения, что он жив!“».

Васильчикова в своих воспоминаниях отмечала, что некоторые люди связывали подобный оптимизм с известием, привезенным в Крым Еленой Николаевной Безак, женой члена Государственного совета Федора Николаевича Безака, которая получила предупреждение от немецкого дипломата графа Альвенслебена, «что слухи об убийстве Государя будут ложные». «В июне 1918 г., — рассказывает Л. Л. Васильчикова в своих воспоминаниях, — в Киеве князь Долгоруков, который командовал войсками гетмана Скоропадского, позвонил вечером по телефону и вызвал к себе последнего представителя дворянства — Безака, просив его никому этого не разглашать. Кроме самого хозяина и его супруги, он застал там некоего графа фон Альвенслебена, генерал-адъютанта германского кайзера Вильгельма, который состоял при фельдмаршале фон Эйхоре, командовавшем немецкими войсками на Украине. После того как все присутствовавшие принесли клятву о молчании, Альвенслебен объявил, что через несколько дней разнесется слух, что Государь умерщвлен. В действительности же немцы его спасут. Г-жа Безак немедленно поехала в Крым, чтобы предупредить императрицу, а сам Безак и князь Долгоруков остались в Киеве. Точно в назначенный Альвенслебеном день известие об убийстве Государя разнеслось по городу. Нечего говорить, ни Безак, ни Долгоруков не присутствовали на официальной панихиде во дворце гетмана и, чтобы избежать неудобных объяснений, оба они уехали на пару дней за город. Вернувшись в Киев, они, к своему превеликому удивлению, узнали, что граф Альвенслебен не только присутствовал на панихиде, но что он обливался слезами. Считая, что граф слегка „переборщил“, они отправились к нему за объяснениями. Граф или был занят, или уехал за город. Когда им, наконец, удалось его разыскать, Альвенслебен с видимым смущением признал, что намеченное спасение не удалось и Государь действительно погиб.

Как все это объяснить? Не исключено, что всесильные тогда немцы действительно планировали спасение Государя с тем, чтобы убедить его расписаться под постыдным Брест-Литовским договором, и, когда он отказался это сделать, они предоставили его своей судьбе. Какой бы ни была истинная версия, я лично не сомневаюсь, что эпизод с Альвенслебеном объясняет убежденность Императрицы, что Государь еще жив.

Какие-то известия о том, что Государь уцелел, Императрица получала. Насколько они достоверны, остается загадкой и по сей день».

По поводу своей встречи с Л. Л. Васильчиковой Мария Федоровна записала в дневнике: «В 10 ½ утра у меня была Дилка Васильчикова и рассказала avec volubilité (взахлеб. — Ю. К.) о своем пребывании в Петербурге и Москве. Она три дня пробыла в тюрьме вместе с женой Миши (Н. С. Брасовой. — Ю. К.), которая провела там более трех недель. С ужасом вспоминала свою поездку из Москвы в Киев».

После того как в связи с отъездом персонала датской миссии из Петрограда возникли трудности с переправкой корреспонденции в Копенгаген, доставку писем членам датской королевской семьи неофициально взял на себя капитан финского Военного министерства Вальдемар Споре. В октябре он собственноручно принял из рук вдовствующей императрицы несколько писем.

Петр Урусов, находившийся в те осенние месяцы 1918 года в Крыму, позже вспоминал: «В сентябре или октябре я отправился в Кореиз навестить г-на и г-жу Ден, близких друзей моих родителей; когда я добрался до их дома, я узнал карету императрицы и был близок к тому, чтобы уйти, но тут меня позвали в дом. Императрица сидела в гостиной. Мне подали чай, и я около часа провел с ней, графиней Менгден, ее фрейлиной и Денами. Мы говорили по-французски. Императрица была, скорее, маленькой и одета очень старомодным образом. С ее шармом и простотой она была Императрицей с ног до головы. Я был очень счастлив увидеть ее в тот день. Когда моя мама поехала навестить ее, императрица сказала ей, что у нее нет новостей от сыновей! Она также жаловалась, что союзники были несправедливы с Тино (ее племянник, король Греции Константин. — Ю. К.)».

В одном из писем, направленных в начале октября на имя датского посланника в Петрограде Скавениуса, Мария Федоровна просила узнать что-нибудь о судьбе князя Вяземского, который в июле 1918 года вместе с другими офицерами был отправлен в Кронштадт. Его брат, адмирал князь Вяземский, находился в Крыму и очень беспокоился за него. «Я надеюсь, — писала императрица, — что Вы и Ваша любезная супруга испытываете не очень сильные лишения в связи с тяжелой ситуацией в Петербурге и что вы оба чувствуете себя хорошо.

Мы живем в данный момент более спокойно и свободно, постоянно надеясь на лучшее время и полагаясь на волю Господа и Его милосердие. Для меня было бы очень приятно, если бы Вы при случае написали мне и сообщили новости, как Вы живете. Долгое время я ничего не слышала из дому, а от своей сестры из Англии я не имею вестей с февраля месяца. Очень тяжело быть отрезанной ото всех и от всего мира. С сердечным приветом к Вам, Вашей дорогой супруге, заканчиваю письмо с надеждой скоро услышать Вас и также получить новости о Ф. Вяземском. Дагмар».

1 октября пришло сообщение, что германское правительство приняло условия, выдвинутые американским президентом Вильсоном. «Какое, наверное, сейчас ликование повсюду — и только нам, я уверена, — никаких улучшений это не сулит».

Правительство Гертлинга вынуждено было 1 октября отправиться в отставку, и 3 октября в Германии был образован новый кабинет во главе с принцем Максом Баденским. 12 октября с согласия Верховного командования в ответной ноте США Макс Баденский заявил, что Германия примет все предварительные условия, которые ей будут предъявлены, и что новое правительство говорит от имени всего немецкого народа.

И в эти тревожные дни дочь Ольга сообщала матери, что хочет покинуть Крым и перебраться на Кавказ: она была беременна вторым ребенком. Стараясь быть спокойной и убедительной, императрица в беседе с дочерью заявила, что считает их решение об отъезде «безрассудным» и «эгоистичным». Посетив больного Куликовского, Мария Федоровна высказала и ему свое мнение, что уезжать сейчас на Кавказ, «где так опасно и все по-прежнему перевернуто с ног на голову», она считает крайне нецелесообразным. «Каждый день чувствую себя больной и надломленной», — записала императрица в дневнике. Она боролась со своим плохим самочувствием и меланхолией, которая все больше и больше овладевала ею. Она поняла, что не в состоянии остановить Ольгу и убедить ее и Куликовского отказаться от их решения.

Большую радость доставляло императрице общение с маленьким Тихоном, которого она очень полюбила. У него был веселый и легкий нрав.

На протяжении всех последующих недель Мария Федоровна пребывала в полном отчаянии. Она пыталась оправдать Ольгу и всю вину возлагала на Куликовского. Подробные дневниковые записи в эти дни показывают, как труден был для нее отъезд из Крыма любимой дочери. 16 октября она записала в дневнике: «В 9 ½ была Ольга, я снова сказала, что нахожусь в отчаянии из-за того, что она меня покидает. Она это прекрасно понимает, но, разумеется, принимает его [Куликовского] сторону — о чем тут тогда говорить. <…> Мы втроем вышли в сад, и я снова постаралась дать ему понять, что они вполне могли бы повременить со своим решением, тем более что сейчас не лучший момент для отъезда. Он промолчал, и я увидела, что уже больше ничего сделать нельзя. Как же я разочарована в нем, ведь он считает себя настолько значительным и думает, что ему дозволено вести себя так своенравно и эгоистично и тем самым причинить мне страшное горе».

Между тем обстановка в Крыму осложнялась в связи с тем, что немецкие войска покидали полуостров. Немецкое командование предложило императрице помощь. «После моего отказа покинуть Крым немцы заявили, что останутся охранять нас до прихода союзников», — записала Мария Федоровна.

29 октября император Вильгельм отрекся от престола, а 31 октября Марию Федоровну посетил немецкий полковник Бертольд и сообщил ей, что получил приказ об уходе войск из Крыма. В тот же день императрица отправилась в Дюльбер к великому князю Николаю Николаевичу, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Однако князь, по словам Марии Федоровны, «отказался предпринимать какие-либо действия». В этом Мария Федоровна была с ним согласна. Великий князь Александр Михайлович попросил императрицу направить телеграмму в Англию о складывающейся ситуации в Крыму.

В конце октября с большими трудностями в Крым из Сибири возвратился капитан Павел Булыгин с сообщением об убийстве царя и его семьи. 3 ноября в Крыму был создан специальный отряд для охраны императрицы. Большая роль в его организации принадлежала капитану Павлу Булыгину. Для этого он посетил штаб белой армии в Екатеринодаре, где провел переговоры с генералами Драгомиловым и Лукомским об оказании необходимой помощи людьми, деньгами и оружием. Вскоре последовало решение Деникина о предоставлении Булыгину возможности выбрать 15 офицеров и полковника. Помощь во всех других вопросах организации отряда возлагалась на генерала Лукомского. Отряд, который охранял дворец Дюльбер, где теперь проживал великий князь Николай Николаевич, насчитывал сначала 60 офицеров. Под охрану сводно-гвардейским эскадроном под руководством Гершельмана был взят также дворец Ореанда, а Ливадия охранялась сводно-гвардейской ротой полковника Крота.

В соответствии с решением Ясской конференции, состоявшейся 14–23 ноября в Яссах, в которой участвовали представители трех основных антибольшевистских политических сил: монархическо-помещичьи круги, центрально-кадетские и «Союз возрождения России», 26 ноября суда Средиземноморской эскадры держав Антанты подошли к Севастополю.

«Какая невероятная неожиданность, представь себе, у меня только что были английский флотский офицер и русский с письмом от английского адмирала из Константинополя, который сообщает, что твой дорогой Джорджи выслал Torpédo boat [торпедный катер] a ma disposition [в мое распоряжение]! — писала императрица Мария Федоровна сестре в Лондон. — Я глубоко тронута, но в настоящий момент полагаю, что нам нечего опасаться, только бы союзники пришли поскорее и вместе с нашими смогли бы сломить большевиков. Бог даст, так и будет. Германцы оставили нас позавчера, и с тех пор охрану несут наши офицеры, которые стоят в карауле, словно рядовые, что весьма красиво и трогательно». (Подчеркнуто Марией Федоровной.)

Краевое правительство Сулькевича заявило о сложении своих полномочий. К власти пришло коалиционное правительство, состоявшее из кадет, социалистов и татар. Союзников встречало краевое правительство в полном составе, а также военная, городская, земская, крымско-татарская, немецкая (от колонистов) делегации. Севастополь стал главной базой союзников. К началу 1919 года там сосредоточилось до пяти с половиной тысяч десантников, к концу марта их было уже до двадцати двух тысяч человек. Отдельные суда и некоторые небольшие отряды были размещены в Ялте, Феодосии, Керчи, Евпатории.

Оценивая обстановку в Крыму в связи с приходом туда английских и французских войск, княгиня Васильчикова в своих воспоминаниях отмечала: «Пока мы якобы находились под покровительством союзных флотов, их присутствие не оказывало ни малейшего действия на местных революционеров. Наша надежда на то, что союзная оккупация заменит германскую, совершенно не оправдалась. Опытным взглядом революционеры учли полную неспособность союзного флота подавить мятеж в чужой стране, уже не говоря о том, что быстрота, с которой французский флот поддался большевистской пропаганде, показала, что с этой стороны населению нечего было опасаться».

7 ноября Мария Федоровна приняла английского офицера, доставившего ей письмо от короля Англии Георга V. «Я сказала ему, что чрезвычайно тронута и благодарна, но попросила отнестись с пониманием к моим словам. Я объяснила, что никакой опасности для меня здесь больше нет и что я никогда не смогу позволить себе бежать таким вот образом. Какая радость, какие приятные чувства охватили меня, ведь мы наконец-то встретились с союзниками!» В тот же день Мария Федоровна написала письмо любимой сестре Аликс, которая, как она поняла, была «зачинщицей» и «уговорила Джорджи (Георга V. — Ю. К.) сделать это». Императрица также составила текст благодарственной телеграммы английскому королю: «Только что виделась с командующим Тёрлом, тронута и благодарна за Ваше любезное приглашение. Всем привет». Написала она и Аликс: «Ура! В восторге от того, что, наконец, могу послать телеграмму. Такая радость увидеть одного из твоих капитанов и получить любезное приглашение. Надеюсь, что придут еще корабли открыто и скоро. Всем привет. Дагмар».

12 ноября с визитом к императрице явился полковник Бойл, который прибыл в Ялту на небольшом румынском судне и привез императрице письмо от Марии Румынской (супруги короля Румынии Фердинанда I). Она настаивала на том, чтобы Мария Федоровна уехала с Бойлом на его судне в Румынию, однако ее благие намерения отклика не нашли. Мария Федоровна писала сестре Александре из Харакса:

«Это письмо тебе доставит английский офицер полковник Бойл, инженер, живущий в Румынии, большой друг Мисси. Как-то пару недель назад она писала мне, настойчиво приглашая приехать к ней, поскольку слышала, что мы подвергаемся большой опасности, живя здесь. В ответ я очень благодарила ее за дружеское участие, однако написала, что не намерена покидать страну и т. д., и была уверена [в том, что] дело этим закончится. Однако позавчера вечером мне сообщили, что прибыл румынский корабль, имеющий на борту пол[ковника] Бойла, который хочет меня видеть, поскольку привез мне письмо от королевы. Я приняла его, и он прежде всего попросил меня прочесть письмо, в котором она снова, несмотря на мой отказ, заводит все ту же песню о том, [что] мне необходимо наконец немедленно собрать все свои вещи и отправляться на корабль с пол[ковником] Бойлом, который доставит меня с семьей к ним. Можешь себе представить, что я при этом чувствовала, — в сущности, я была в ярости от того, что она пытается диктовать мне, присылая за мной корабль, тем не менее это столь любезно с ее стороны и свидетельствует о самых добрых намерениях. Поэтому я сдержалась и лишь поблагодарила его, полковника, сказав, что весьма тронута, однако мнение мое остается неизменным и я не желаю покидать страну, особенно теперь, когда прибыли английские корабли. Я рассказала ему, что твой Джорджи предложил мне один из своих кораблей, а это совсем другое дело. — Что мне там делать, в этой Румынии? Не правда ли?»

В это же время последовало предложение от папы Бенедикта IX о «пожизненной ренте, чтобы позволить ей (императрице. — Ю. К.) жить в соответствии с достоинством ее положения».

В эти ноябрьские дни в Крыму состоялась свадьба сына Ксении Андрея. Все прошло очень скромно. И хотя Ксения была настроена к этому событию скорее отрицательно, Мария Федоровна, наоборот, благословила сияющего от счастья Андрея и пожелала молодым счастья.

14 ноября в день рождения императрицы ее навестили великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич, их жены — Стана и Милица и сын великого князя Петра Николаевича — Роман. Помимо ее дочерей и внуков были и ее крымские знакомые — Лоло, Бетси, молодой Чавчавадзе, Казнаков и английский офицер Бойл. Императрица по-прежнему была окружена людьми, которые тянулись к ней, желали ее общества, несмотря на ее возраст и теперешнее незавидное положение.

В письме своей сестре Мария Федоровна вскоре пожалуется, что она «сделалась совсем старухой от горя, волнений и тревог» и что никто ее «теперь не узнает — кожа на лице съежилась, и все оно покрылось морщинами». Но это было не совсем так. Ее характер и сила воли поражали окружавших ее людей, и все они старались брать с нее пример.

В Крыму в это время собралось несколько сотен офицеров Русской армии, пробравшихся туда для спасения вдовствующей императрицы и членов императорской семьи. Князь Юсупов вспоминал: «Решив присоединиться к Белой армии, мои шурья Андрей, Федор, Никита и я сам обратился с просьбой о зачислении к командующему… генералу Деникину. Он ответил, что по соображениям политического характера присутствие членов и родных семьи Романовых в рядах Белой армии нежелательно. Этот отказ нас глубоко разочаровал. Нас сжигало желание участвовать в этой неравной борьбе офицеров-патриотов против разрушительных сил, охвативших страну».

В декабрьские дни 1918 года, несмотря на неутешительные сообщения с фронтов, Мария Федоровна по-прежнему отказывается покидать Россию. Она продолжает надеяться на лучший исход и продолжает ждать своих сыновей и внуков…

«Ты, наверное, поймешь, как жалко мне покидать страну. В особенности теперь, когда после прихода союзников и нашей вновь созданной армии в Крыму положение действительно улучшилось, — писала она сестре 24 декабря из Харакса. — Ведь в прошлом году в отношении нас творился настоящий революционный произвол и насилие. Тогда действительно существовала опасность, но теперь все изменилось. И именно здесь, в Крыму, самое безопасное место, так говорят все, кто сюда приезжает. <…> Мне стоило больших усилий не ответить сразу и согласиться на твое любезное приглашение и исполнить твое желание видеть меня рядом с собой, но ты должна понять мои чувства — целый год мы терпели издевательства и унижения, и как же мне теперь, когда обстановка спокойная, оставить страну, ведь кто знает, может быть, я сюда больше никогда не вернусь. Никому неведомо, как сильны мои терзания. Но мне кажется, я поступлю правильно, если останусь здесь и буду держаться до последнего. Я уверена, ты поступила бы точно так же, окажись ты на моем месте. В любом случае я глубоко благодарна тебе, моя обожаемая Аликс, за твою любовь и желание видеть меня у себя».

Как показало дальнейшее развитие событий, Мария Федоровна очень заблуждалась и скоро почувствовала это сама.

«Как я писала тебе в последний раз, — сообщала она сестре Александре 10 декабря, — Добровольческая армия выросла в числе — многие уже прибыли, и ожидается дальнейшее пополнение, только вот складывается такое впечатление, что они прибывают сюда именно для того, чтобы легче было улизнуть отсюда [за границу], и это доставляет мне страшные мучения.

Сандро (великий князь Александр Михайлович. — Ю. К.) уже целый год думает только о том, как бы побыстрее уехать отсюда, что совершенно выше моего понимания, выходит, нет у него ни малейшего чувства патриотизма — в его-то годы».

В последнюю неделю декабря великий князь Александр Михайлович в сопровождении своего сына Андрея и его жены (урожденной Руфало) покинули Крым на борту британского эсминца. В последующее время они находились во Франции — в Марселе и Париже.

3 декабря императрица получила письмо от генерала А. М. Драгомирова — помощника главнокомандующего Добровольческой армией и председателя Особого совещания при штабе Деникина. Мария Федоровна очень уважала генерала и называла его человеком «беспримерной доброты, на которого всегда можно было положиться». Это был ответ на письмо императрицы, направленное ею ранее Драгомирову, в котором она прямо ставила вопрос: не смущает ли руководство армии ее пребывание в Крыму и может ли она получить какие-либо гарантии защиты своего положения в будущем. Ответ А. М. Драгомирова очень расстроил императрицу: в нем говорилось, что Марии Федоровне лучше уехать, возможно, в Англию. Для императрицы это было тяжелым ударом.

Приближались рождественские дни 1918 года — второе Рождество, которое Мария Федоровна встречала в своем крымском изгнании. Внуки — Ростислав и Василий нарядили в комнате бабушки елку, а к чаю пришли Ольга Александровна с Тихоном и Ксения Александровна с Дмитрием. Мария Федоровна получила от старшей дочери в качестве рождественского подарка кофейник и писчую бумагу. Императрица невольно вспоминала Рождество в Гатчине в те времена, когда был жив ее муж. Как было празднично и весело, когда собиралась вся большая семья и все дарили друг другу рождественские подарки. Подарков было много самых разных, больших и маленьких. И все дети, родственники, знакомые, слуги и их дети — все получали свои подарки. Смеялись и радовались от души. А теперь ей самой нечего подарить своим близким.

В эти дни Ольга сообщила Марии Федоровне о своем скором отъезде из Крыма.

Рождественские праздники были нерадостными. И хотя Ростислав и Василий с увлечением занимались скромными елочными украшениями, а маленький Тихон забавлял всех своей беготней по дому, веселое настроение детей лишь отчасти скрашивало общее настроение взрослых и на душе у всех было тоскливо.

На следующий день к императрице приехали двое английских офицеров, доставивших ей телеграмму от любимой сестры Аликс и массу газет. Писем, однако, опять не было.

30 декабря, уже накануне нового, 1919 года, было особенно темно и холодно. Из дома Мария Федоровна так и не вышла — писала письма родным в Данию и Англию. Во второй половине дня неожиданно появился офицер лейб-гвардии Е. И. В. конвоя А. А. Грамотин. Он был в крымском отряде охраны императорской семьи и вместе с офицером П. Булыгиным должен был отправиться в Сибирь для сбора сведений о Ники и его семье.

Накануне нового года с Кавказа прибыл с визитом полковник Д. С. Шереметев, сын графа С. Д. Шереметева, занимавшего в 1917 году должность флигель-адъютанта императора Николая II. Он поведал Марии Федоровне о всех тех ужасах, которых пришлось пережить его семье. Его жену Ирину Илларионовну Шереметеву, графиню, урожденную Воронцову-Дашкову, вместе с детьми собирались расстрелять, но им удалось бежать.

В 4 часа 31 декабря отслужили церковную службу. Присутствовали обе дочери — Ольга и Ксения и все внуки, за исключением больного Василия. На следующий день должен был состояться отъезд Ольги с семьей из Крыма.

1 (14) января 1919 года императрица записала в своем дневнике:

«Ольга покинет меня сегодня и, наверное, навсегда. Они будут так далеко, что я даже не смогу получать телеграммы или письма, исключая переданные с оказией, но оказии ведь так редки! Она пришла с милым маленьким мальчиком Тихоном и осталась на завтрак, так же как и Ксения. Милый малыш сразу же уселся за стол и откушал с нами. Тут же после завтрака пришли попрощаться он (Куликовский) и Комов. Я видела, как мимо прошел проклятый пароход, который увезет их. Я была весьма суха с ним (Куликовским), поскольку именно он причинил мне такое тяжелое горе. Просто попрощалась с ним так же, как с милым моим малышом и Комовым. Ольга еще побыла у меня — до двух часов пополудни, когда мне пришлось оторвать от сердца мою любимую Беби! Какая же это жестокость, просто-напросто грех, ведь он отнял ее у меня, да еще в такое время! Господи, спаси и сохрани ее!.. В результате всей этой нервотрепки после столь жестокой сцены прощания снова чувствовала себя нездоровой…»

Наступил 1919 год. Императрица в своем дневнике написала: «Господи, пусть этот год окажется лучше и светлее предыдущего!»

Год оказался не менее кровавым, чем предыдущий. Из дневниковых записей императрицы 5 января 1919 года: «Пришел Долгорукий и рассказал, что людей продолжают убивать. Точно это стало самой обыденной вещью. Ведь никакой полиции больше нет, а потому сразу начинают распускать слухи, что это дело рук офицеров. Тем самым людей настраивают против армии. Возмутительно, ведь так опять можно все испортить. Печально, что никто против этого не выступает и ничего не предпринимает. Если бы нашелся человек, который железной рукой навел бы порядок и прекратил бы эту жестокость… Только бы остановить эту жуткую гражданскую войну. Она — злейшая из всех зол».

«Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят…» Убийство великих князей. Январь 1919 года

В первых числах февраля до Крыма докатились страшные слухи, что в ночь на 29 января в Петропавловской крепости без суда и следствия были расстреляны четверо великих князей: Николай Михайлович, Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Георгий Михайлович. Одного из них, Павла Александровича, несли на носилках. Дмитрий Константинович был религиозным и верующим человеком. Рассказывали, что умер он с молитвой на устах. Тюремные сторожа говорили, что он повторял слова Христа: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят».

Первым арестовали великого князя Николая Михайловича, внука Николая I. Он был наиболее яркой фигурой среди Романовых. Хотя Николай Михайлович получил военное образование, в юности он серьезно увлекался энтомологией. Под его редакцией вышло девятитомное издание «Мемуаров о чешуекрылых». Французское энтомологическое общество избрало его своим членом, когда ему было всего 19 лет. Но заслуженную славу великому князю принесли его знаменитые труды по истории: «Император Александр I. Опыт исторического исследования», «Граф П. А. Строганов (1774–1817)», «Князья Долгорукие, сподвижники императора», «Император Александр I в первые годы его царствования». Труд «Русские портреты XVIII и XIX столетий», не имеющий аналогов в мировом искусствоведении, Л. Н. Толстой назвал «драгоценным материалом истории». С 1892 года Николай Михайлович — председатель Русского географического, а с 1910 года — Русского исторического общества, с 1910 года — доктор философии Берлинского университета, с 1915-го — доктор русской истории Московского университета. По политическим взглядам великий князь отличался наибольшим радикализмом. Он признавал необходимость для России реформистского пути развития и выступал за конституционную монархию. Николай Михайлович был лично знаком с JT. Н. Толстым и находился с ним в переписке. В одном из писем Толстому он писал: «Вы вполне правы, что есть что-то недоговоренное между нами, но смею Вас уверить, что, несмотря на родственные узы, я гораздо ближе к Вам, чем к ним. Именно чувство деликатности, вследствие моего родства, заставляет меня молчать по поводу существующего порядка и власти, и это молчание еще тяжелее, т. к. все язвы режима мне очевидны и исцеление оных я вижу только в коренном переломе всего существующего».

Великий князь Павел Александрович был пятым сыном императора Александра II. Он был женат на греческой принцессе Александре Георгиевне. Будучи генералом от кавалерии, командовал лейб-гвардии Конным полком в 1890–1896 годах и Гвардейским корпусом в 1898–1902 годах. Покровительствовал всем поощрительным коннозаводским учреждениям в России и был почетным председателем Русского общества охраны народного здоровья.

Великий князь Дмитрий Константинович являлся сыном великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны и был, тем самым, двоюродным братом Александра III и двоюродным дядей Николая II. В течение долгого времени он был главноуправляющим Государственного коннозаводства. Человек высоких гуманистических принципов, он не раз заявлял о том, что все великие князья из рода Романовых должны сами отказаться от тех высоких постов, которые они занимали по традиции. Как и его брат, великий князь Константин Константинович — президент Академии наук, поэт и драматург, Дмитрий Константинович держался в стороне от остальных членов царской семьи.

Великий князь Георгий Михайлович, сын великого князя Михаила Николаевича, был женат на великой княгине Марии Георгиевне — дочери греческого короля Георга I и великой княгини Ольги Константиновны. Увлечением всей его жизни была нумизматика. Он автор известного издания «Русские монеты XVIII и XIX вв.», получившего высокую оценку специалистов того времени. Георгий Михайлович явился инициатором издания пятнадцатитомного свода документального нумизматического материала по истории денежного обращения России — «Корпуса русских монет XVIII–XIX вв.». Ученые России подготовили это издание целиком на личные деньги великого князя. С 1895 года он возглавлял Музей императора Александра III, позже известный под названием Русский музей.

Великие князья были арестованы в начале июля 1918 года и первое время находились в вологодской тюрьме. В сохранившемся письме великого князя Георгия Михайловича великой княгине Марии Георгиевне, тайно вынесенном из тюремной камеры, говорилось:

«Мы находимся в тюрьме уже в течение четырнадцати дней, и самое страшное то, что нам до сих пор не предъявили никакого обвинения. Многие из охранников помнят меня с фронта, и мы разговариваем друг с другом очень вежливо. Их идеи довольно путанны и являются следствием социалистической пропаганды — той пропаганды, которая превратила их в стадо обманутых детей.

Сегодня, в воскресный день, мы были в церкви, и нас поместили позади решетки, как зверей. По приказу Урицкого нас должны перевести в Петербург. Мы думаем, что нас отправляют отсюда (из Вологды) для того, чтобы мы не попали в руки союзников. С другой стороны, учитывая те ужасные новости об убийстве Верховного — Царя, — я не могу быть уверен в том, что они не сделают с нами то же самое. Я уверен, что они посадили нас в тюрьму как раз для этого, и мы, по всей вероятности, будем осуждены. Я, однако, не боюсь этого, потому что совесть моя чиста и с помощью Всевышнего я умру спокойно».

В начале августа 1918 года все трое великих князей были переведены в Петроград в Дом предварительного заключения, находившийся в Петропавловской крепости, где они пребывали вплоть до своего расстрела в январе 1919 года. Несколько позже туда же при строгом режиме под стражей был доставлен и великий князь Павел Александрович, который до тех пор был на свободе и со своей семьей жил в Царском Селе.

В августе 1918 года Харальд Скавениус, не дожидаясь получения инструкций из МИДа Дании, по собственной инициативе обратился к советскому правительству с требованием предоставления гарантий арестованным великим князьям. Осенью 1918 года Скавениус посетил Урицкого, в руках которого находились все властные распоряжения в отношении арестованных. Последний заявил датскому посланнику, что великие князья переведены в Петроград ради их собственной безопасности. Заявления аналогичного содержания были даны Урицким и самим великим князьям.

В телеграмме, направленной позже в датский МИД, Скавениус коротко комментировал эти заявления: «Это, естественно, является неправдой». С согласия датского посланника посольство Дании в Петрограде выделяло денежные средства, на которые осуществлялась покупка продуктов питания, доставлявшихся три раза в неделю арестованным.

9 августа 1918 года, еще до ареста великого князя Павла Александровича, Скавениус предложил ему через его приемную дочь Марианну план организованного побега из России. Великий князь должен был скрыться в Австро-Венгерском посольстве, находившемся в тот период под патронажем Дании. Одетый в форму австро-венгерского военнопленного Павел Александрович должен был затеряться в рядах австрийских военнопленных. Великий князь наотрез отказался принять к исполнению этот план, заявив, что он скорее умрет, нежели наденет на себя австро-венгерскую форму — форму враждебного России государства.

15 августа по распоряжению Чрезвычайной комиссии в Петропавловскую крепость был доставлен пятый князь — Гавриил Константинович, больной туберкулезом. Он был сыном великого князя Константина Константиновича и носил титул «князя императорской крови», так как согласно реформе Александра III звание «великих князей» носили только дети и внуки царствующего государя.

В 1915 году Гавриил Константинович закончил Военную академию в чине полковника. Его подпись среди шестнадцати подписей других Романовых стояла под письмом, направленным Николаю II после убийства Распутина. Авторы письма просили царя о прощении великого князя Дмитрия Павловича, участвовавшего в убийстве.

Позже в эмиграции князь Гавриил Константинович вспоминал:

«15-го августа н[ового стиля] 1918 г. меня арестовали по приказанию Чека и, продержав там в полном неведении несколько часов, отвезли в Дом предварительного заключения… Тюрьма на меня произвела удручающее впечатление. Особенно теперь, в такое тяжелое время и в полном неведении будущего, мои нервы сдали. Пришел начальник тюрьмы, господин с седой бородой и очень симпатичной наружности. Я попросил поместить меня в лазарет, как обещал сделать Урицкий, но постоянного лазарета в Доме предварительного заключения не оказалось, и начальник тюрьмы посоветовал мне поместиться в отдельной камере. Меня отвели на самый верхний этаж, в камеру с одним маленьким окном за решеткой. Камера была длиной в шесть шагов и шириной в два с половиной. Железная кровать, стол, табуретка — все было привинчено к стене. Начальник тюрьмы приказал положить на койку второй матрац.

В этой же тюрьме сидели: мой родной дядя великий князь Дмитрий Константинович и мои двоюродные дяди — великие князья Дмитрий Константинович, Николай и Георгий Михайловичи.

Вскоре мне из дома прислали самые необходимые вещи, и я начал понемногу устраиваться на новой квартире. В этот же день зашел ко мне в камеру дядя Николай Михайлович. Он не был удивлен моим присутствием здесь, т. к. был убежден, что меня тоже привезут сюда. Дядя Дмитрий Константинович помещался на одном этаже со мной, но его камера выходила на север, а моя на восток. Дядя Павел Александрович, Николай и Георгий Михайловичи помещались этажом ниже, каждый в отдельной камере.

В этот же день мне удалось пробраться к дяде Дмитрию Константиновичу. Стража смотрела на это сквозь пальцы, прекрасно сознавая, что мы не виноваты. Я подошел к камере дяди, и мы поговорили в отверстие в двери… Я нежно любил дядю Дмитрия; он был прекрасным и очень добрым человеком и являлся для нас как бы вторым отцом, разговаривать пришлось недолго, потому что разговоры были запрещены…

Тюремная стража относилась к нам очень хорошо. Я и мой дядя Дмитрий Константинович часто беседовали с ними, и они выпускали меня в коридор, позволяли разговаривать, а иногда даже разрешали бывать в камере дяди. Особенно приятны были эти беседы по вечерам, когда больше всего чувствовалось одиночество».

В это время супруга великого князя Гавриила Константиновича — Антонина Романова (Нестеровская) предпринимала отчаянные попытки спасти из тюрьмы больного мужа. С этой целью она посетила М. Урицкого.

«Урицкий встретил меня на пороге, — вспоминала она. — Это был очень прилично одетый мужчина в крахмальном белье, небольшого роста, с противным лицом и гнусавым, сдавленным голосом.

— Чем могу служить вам, сударыня? — задал он мне вопрос.

Я вспомнила совет Н. И. Л-вой и, собрав все свое спокойствие, сказала:

— Мой муж, Гавриил Константинович, в данное время лежит больной инфлуэнцией. Он страдает туберкулезом, и я пришла заявить, что мой муж ни в коем случае никуда не может ехать, так как всякое передвижение грозит для него открытием туберкулезного процесса, что подтверждают документы и принесенные мною свидетельства.

Он слушал молча, стоя передо мной и пытливо смотря мне в глаза.

— Сколько лет вашему мужу?

— Тридцать, — ответила я.

— В таком случае его туберкулез не опасен, — услышала я скрипучий голос Урицкого, — во всяком случае, я пришлю своих врачей и буду базироваться на их диагнозе. Больного я не вышлю; в этом он может быть спокойным, — сказал он, взял докторские свидетельства и записал наш адрес.

Я вышла от него, окрыленная надеждой. В той же столовой меня ждали братья мужа. Рассказав им, как все произошло, я увидела на их лицах радость за брата. Оказывается, Урицкий приказал им через неделю выехать. Мне хотелось подождать результатов ходатайства княгини Палей, которая тоже привезла Урицкому свидетельства о болезни ее мужа… Через несколько минут вышла княгиня Палей. На наш вопрос она отвечала, что Урицкий ей сказал то же самое, что и мне, но только сыну ее велел выехать через неделю. Поговорив еще некоторое время, мы вышли из этого застенка».

Антонина Романова на визите к Урицкому не остановилась. Как явствует из ее воспоминаний, сразу после ареста Гавриила Константиновича ей удалось через великого князя Константина Константиновича войти в контакт с преподавателем русской литературы великих князей (его инициалы А. Романова обозначала как «Н. К. К.»), который хорошо знал члена ЧК, большевика «Б.». По свидетельству той же Антонины Романовой, в свое время благодаря связям с Константиновичами «Н. К. К.» очень помог большевику «Б.» в его скитаниях и сидении по тюрьмам до революции.

Гавриил Константинович, говоря о тюремном комиссаре, который в ноябре 1918 года конфиденциально сообщил ему о переводе его в клинику Герзони, называет фамилию — Богданов. Сопоставляя факты, можно предположить, что комиссар «Б.» (у Антонины Романовой) и комиссар Богданов (у Гавриила Константиновича) это одно и то же лицо.

Энергичной Антонине Романовой удалось установить дружеские отношения с сестрой большевика «Б.» и через нее в течение всего периода пребывания великого князя Гавриила Константиновича в тюрьме напрямую поддерживать связь с комиссаром «Б.». Описывая встречу с ним, она давала ему следующую характеристику: «Удивительно симпатичное болезненное лицо с прекрасными глазами. Он был высокого роста и страшно худой. Одет он был в русскую рубашку черного цвета и мягкие широкие большие сапоги».

В течение всего лета Антонина Романова постоянно появлялась в тюрьме то у Урицкого, то у Богданова, прося за мужа. Она обратилась и к Горькому, чья позиция в отношении ареста в тот период многих лиц — представителей культуры и науки — ей была хорошо известна. «Большая чудная квартира в богатом доме. В квартире с утра до ночи толпится народ, — писала она в своих воспоминаниях, — меня просили подождать и, видимо, забыли обо мне. Наконец вышла жена Горького, артистка М. Ф. Андреева, красивая, видная женщина, лет сорока пяти. Я стала ее умолять помочь освободить мужа. Она сказала, что не имеет ничего общего с большевиками, но что ей теперь как раз предлагают занять пост комиссара театров, и если она согласится, то думает, что по ее просьбе будут освобождать заключенных. Во время этого разговора вошел Горький. Он поздоровался со мною молча. Ушла я от них, окрыленная надеждой. Меня приглашали заходить и обещали уведомить о дальнейшем…»

Между тем тюремная жизнь великих князей шла своим чередом. Поднимали арестованных в 7 часов утра. До обеда, то есть до 12 часов дня, выводили на прогулку. Некоторых арестованных выводили партиями, «нас же в одиночку и позволяли гулять только вдоль восточной стены тюремного двора, — вспоминал Гавриил Константинович. — В 12 часов дня давали обед, состоявший из супа и куска хлеба. В 6 часов вечера разносили ужин и между обедом и ужином узникам разрешали пить чай. В 7 часов тюрьма переходила на ночное положение и опять, как и утром, начиналась ходьба, лязганье ключей, щелканье замков. Затем становилось тихо, гасили большинство огней, и наступала жуткая тишина».

После переговоров, которые провел с руководством тюрьмы великий князь Дмитрий Константинович, Романовым были разрешены совместные прогулки и увеличена их продолжительность. Гавриил Константинович вспоминал: «Началась новая эра в нашей тюремной жизни. Мы гуляли в большой компании и вместо четверти часа — час, что было для всех большой радостью. Вместе с нами гуляли генерал-адъютант Хан-Нахичеванский, под начальством которого я был на войне, князь Д., два брата А. и многие другие. Многие незнакомые арестованные нас приветствовали, а сторожа иногда даже титуловали. Они нам соорудили из длинной доски большую скамейку во дворе тюрьмы, и мы часто сидели, греясь на солнце…»

Стража относилась к великим князьям вполне дружелюбно. Узники и их сторожа часто через дверь вели задушевные беседы. Среди тюремщиков были уроженцы балтийских провинций и солдаты лейб-гвардии Гренадерского полка, некоторые из них даже иногда помогали арестованным одеваться. Самое благоприятное впечатление производил начальник тюрьмы, который относился к великим князьям корректно и часто даже продлевал заключенным свидания с родственниками. Он же приносил Романовым пришедшие на их имя почтовые открытки и просил ни в коем случае не пользоваться нелегальными способами переписки, которые, естественно, существовали в тюрьме.

Самой жуткой фигурой в тюрьме был тюремный комиссар, который, как правило, всегда присутствовал во время тюремных свиданий. Князь Гавриил Константинович вспоминал: «Говорить свободно было нельзя: тут же сидел комиссар тюрьмы, отвратительный тип, всегда невероятно грязный; он хотел все слышать и требовал, чтобы мы говорили громко. Свидание продолжалось четверть часа, обстановка была тягостной…»

Наиболее страшными были ранние утренние часы, когда в тюрьме поднимались шум, ходьба, а затем все опять стихало. «Это выводили на расстрел, может быть, тех, с которыми только вчера еще гулял и говорил на тюремном дворе…» — писал князь Гавриил Константинович.

В начале августа 1918 года жена великого князя Георгия Михайловича великая княгиня Мария Георгиевна, находившаяся в Лондоне вместе с дочерьми — княжнами Ниной и Ксенией Георгиевнами, направила датской королеве Александрине, приходившейся племянницей великим князьям Николаю и Георгию Михайловичам, письмо, в котором просила ее помочь мужу и другим великим князьям, сидевшим в Петропавловской крепости. Великая княгиня направила также письма в английский королевский дом и Ватикан.

Настойчивая просьба оказать помощь членам царской семьи поступила к королеве Александрине также и от ее матери, великой княгини Анастасии Михайловны, проживавшей в Германии. Датская королева, близко к сердцу приняв сообщение о бедственном положении своих дядей в Петрограде и пытаясь поддержать их морально, послала им ободряющее письмо. «Чудное письмо, которое я получил от Ее Величества, — писал великий князь Николай Михайлович X. Скавениусу в октябре 1918 года, — наполнило меня радостью. Узнаю дочь моей сестры и внучку».

Король Дании Кристиан X от своего имени и от имени королевы просил министра иностранных дел Эрика Скавениуса сделать все возможное для освобождения заключенных. Эрик Скавениус направил своему двоюродному брату Харальду депешу, в которой содержалась просьба короля посетить великих князей в Петропавловской крепости и известить министерство иностранных дел Дании обо всем, что там происходило. С просьбой помочь другому Романову — великому князю Дмитрию Константиновичу — обращался к Скавениусу и британский посол в Петрограде.

Энергичный Скавениус не единожды посещал в Петропавловской крепости всех четырех великих князей, которые со своей стороны просили его сделать все для их освобождения. В своих донесениях, регулярно направляемых в адрес МИДа Дании (они сохранились в Государственном архиве страны), датский посланник, сообщая о положении дел в России, выступал с резкой критикой большевиков и проводимой ими политики.

Цинизм большевиков, однако, был беспределен. Моисей Урицкий во время «визита» к заключенным в Петропавловской крепости на вопрос великого князя Дмитрия Константиновича, почему они арестованы и содержатся в тюрьме, ответил, что советские власти заботятся прежде всего о безопасности великих князей, так как народ хочет с ними расправиться. При этом он, однако, добавил, что, если немецкое правительство освободит социалиста Либкнехта, большевики готовы освободить и великих князей.

Тем временем в Лондоне великая княгиня Мария Георгиевна продолжала прилагать настойчивые усилия, чтобы оказать воздействие на папский престол и через него на немецкое правительство с целью добиться от большевиков освобождения великих князей и направления их в Крым, где тогда находились другие члены царской семьи во главе с вдовствующей императрицей. Обращение об оказании помощи великим князьям было сделано и находившемуся в то время в Лондоне американскому президенту — «миротворцу» Вудро Вильсону, автору знаменитых 14 пунктов о мире. Но Вильсон не сделал ничего. Он даже не соизволил ответить на эти крики о помощи.

Как явствует из писем арестованных членов императорской семьи, в июле 1918 года они уже знали о том, что царь и его семья расстреляны. Великий князь Николай Михайлович в письме датскому посланнику в октябре 1918 года писал: «Иллюзии Ее Величества Императрицы-Матери по поводу судьбы ее августейшего сына меня расстраивают. Было бы просто чудом, если бы он остался целым и невредимым…»

Горечь и отчаяние по поводу судьбы России звучат в письмах Романовых. «Я совершенно раздавлен всем, что здесь произошло, — восклицал великий князь Георгий Михайлович в письме жене. — Как ты знаешь, России больше не существует. Она была продана Германии евреями с помощью русских предателей. Русские ничего не имеют в своих мозгах, кроме водки. Они пили ее в течение столетий и потому поглощены ею. Если американцы в один прекрасный день придут сюда, я не удивлюсь, что они продадут всех жителей, как когда-то они продали негров. Зулусы более цивилизованны, нежели русские».

В течение всей осени 1918 года Харальд Скавениус находился в постоянном контакте с арестованными великими князьями. Он посещал их в тюрьме вместе со своей женой Анной Софией Скавениус и тайно обменивался письмами. При участии X. Скавениуса и датского посольства в Петрограде в тюрьму для осужденных три раза в неделю доставлялись дополнительные продукты питания. В Архиве X. Скавениуса, находящемся в Королевской библиотеке в Копенгагене, сохранилось четыре письма, написанные ему в то время великим князем Николаем Михайловичем. Скавениус получал также письма и от великого князя Георгия Михайловича для пересылки их его жене — великой княгине Марии Георгиевне, находившейся, как говорилось выше, в Лондоне.

На датского посланника и его жену сильное впечатление производил тот факт, как достойно вели себя в тюрьме великие князья. В воспоминаниях великого князя Гавриила Константиновича, самого молодого из великих князей и единственного, кому удалось вырваться из большевистских застенков, есть следующие свидетельства: «…Встречи (имеются в виду встречи в тюрьме. — Ю. К.) с моими дядями продолжались. Мы обычно встречались на прогулках и обменивались несколькими фразами. Странно мне было на них смотреть в штатском платье. Всегда носившие военную форму, они изменились до неузнаваемости. Я не могу сказать, что тюрьма сильно угнетала их дух…

Однажды на прогулке один из тюремных сторожей сообщил нам, что убили комиссара Урицкого… Скоро начались массовые расстрелы… а на одной из прогулок… до нас дошло известие, что мы все объявлены заложниками. Это было ужасно. Я сильно волновался. Дядя Дмитрий Константинович меня утешал: „Не будь на то Господня воля… — говорил он, цитируя „Бородино“, — не отдали б Москвы“, а что наша жизнь в сравнении с Россией — нашей Родиной?»

Он был религиозным и верующим человеком, и мне впоследствии рассказывали, что умер он с молитвой на устах. Тюремные сторожа говорили, что когда он шел на расстрел, то повторял слова Христа: «Прости им, Господи, не ведают, что творят»…

Другой великий князь, Георгий Михайлович, в письме жене так описывает свое душевное состояние в те страшные дни 1918 года: «Я более чем спокоен, и ничто меня больше не тревожит. Бог помогает мне не терять мужества и после того шока, который я пережил в январе в Хельсингфорсе, когда, включив свет, я увидел дуло револьвера у моей головы и штык, направленный прямо на меня, сердце мое спокойно.

Я твердо решил, что если мне суждено умереть, то смерть я хочу принять, глядя ей прямо в глаза, без всякой повязки на глазах, т. к. я хочу видеть оружие, которое будет направлено на меня. Я уверяю тебя, что если это должно случиться и если на это есть воля Божья, то ничего в этом страшного нет».

X. Скавениус постоянно сносился с датским министром иностранных дел. Однако в Дании, как и в Англии, правительственные круги да и члены королевского дома были напуганы развитием событий в России, а потому относились к вопросу спасения великих князей весьма настороженно. Когда в июле 1918 года правительство Дании получило из Петрограда сообщение посланника об убийстве царской семьи, ни оно, ни датский королевский дом не сделали по этому поводу никаких официальных заявлений. Министр иностранных дел Дании Эрик Скавениус придерживался мнения, что события в России являются «внутренним делом русских». В память членов царской семьи в Копенгагене в Русской церкви на Бредгаде была отслужена заупокойная служба, на которой присутствовали члены королевской семьи и дипломаты, аккредитованные в датской столице.

Не было активной поддержки в вопросе освобождения великих князей ни со стороны шведского, ни со стороны норвежского королевских домов. Имеются даже свидетельства, что в октябре — ноябре 1918 года информация, поступавшая из Петрограда от X. Скавениуса, доставлялась датскому королю с запозданием.

17 августа эсером А. Каннегисером был убит Моисей Урицкий. В этот же день было совершено покушение на В. Ленина. Народный комиссариат внутренних дел дал указание «немедленно арестовывать всех правых эсеров, а из буржуазии и офицерства взять значительное количество заложников». Газета «Петроградская правда» в те дни писала: «Вожди и видные люди царского времени должны быть расстреляны. Список заложников должен быть опубликован, дабы всякий прохвост и проходимец, а точнее капиталисты, знали, кто из великих князей, вельмож и сановников понесет кару в случае гибели хотя бы одного из советских вождей и работников».

По Северной столице прокатилась новая волна арестов. По данным большевистской печати, в те дни было расстреляно 556 лиц, принадлежащих к буржуазным классам. Нападению подверглись и посольства и консульства западных стран. Газеты ежедневно сообщали о новых и новых расстрелах арестованных, среди которых были министры, редакторы и вообще политические противники большевистского режима.

Первым сигналом к развертыванию «беспощадного массового террора» была телеграмма В. Ленина руководству Пензенского губисполкома на имя Евгении Бош от августа 1918 года, в которой Ленин давал указания, как справиться с крестьянскими восстаниями: «…сомнительных — запереть в концентрационный лагерь вне города», а кроме того, «провести беспощадный массовый террор».

Через десять дней после ленинской телеграммы вышел декрет Совета народных комиссаров о «красном терроре». Под ним стояли подписи представителей ЧК: Г. И. Петровского, Д. И. Курского и управляющего делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевича. Декрет призывал к массовым расстрелам. Центральными и местными советскими газетами летом 1918 года была развернута широкая антимонархическая кампания. 10 сентября газета «Русская жизнь», издававшаяся в Харькове, писала, что в Новочеркасске открылся монархический съезд. «Съезд намерен организовать во всех городах России „монархические ячейки“, чтобы потом провозгласить старшего из рода Романовых „всероссийским Императором“».

Тучи над узниками Петропавловской крепости сгущались все больше. Царская семья, бывшая с момента прихода к власти большевиков разменной картой в отношениях между Германией и большевиками, была расстреляна. Ни Вильгельм II, ни германское правительство не сделали ничего для ее спасения. Та же ситуация складывалась и в отношении четырех великих князей. Как явствует из письма великого князя Николая Михайловича датскому посланнику от 13 октября 1918 года, великий князь хорошо понимал всю тщетность попыток достичь своего освобождения с помощью Германии «и при посредничестве украинского гетмана Скоропадского». По этому поводу он писал Скавениусу: «Я хочу, чтобы Вы были в курсе всей подноготной переговоров по поводу моего освобождения. Мой главный управляющий Молодовский, которого вы знаете, был принят 20.IX самым любезным образом гетманом Скоропадским. Он тут же напрямую связался с Берлином и поручил представителю МИДа Германии г-ну Палтоффу телеграфировать по этому поводу Иоффе. И вот прошел уже почти месяц — никакого результата и никакого удовлетворительного ответа. В том, что касается гетмана, он попросил господина Молодовского передать мне, что он предоставляет мне свободу выбора места на Украине, где бы я хотел проживать. Все власти Клева были необычайно любезны с Молодовским».

Давая оценку большевикам и той игре, которую они и Германия вели между собой, он замечал: «…Я думаю, что не ошибусь по поводу настоящих намерений немцев. Вы сами прекрасно знаете, что все наши теперешние правители находятся на содержании у Германии, и самые известные из них, такие как Ленин, Троцкий, Зиновьев, воспользовались очень круглыми суммами. Поэтому одного жеста из Берлина было бы достаточно, чтобы нас освободили. Но такого жеста не делают и не сделают, и вот по какой причине! В Германии полагают, что мы можем рассказать нашим находящимся там многочисленным родственникам о тех интригах, которые немцы в течение некоторого времени ведут здесь с большевиками. Поэтому в Берлине предпочитают, чтобы мы оставались в заточении и никому ничего не смогли поведать. Они забывают, что все это вопрос времени и что рано или поздно правда будет установлена, несмотря на все их уловки и хитрости».

В другом письме, касаясь этой темы, Николай Михайлович восклицал: «Увы, я, уже почти доживя до шестидесяти лет, никак не могу избавиться от германофобских чувств, главным образом после этого мрачного союза кайзера с большевиками, который однажды плохо обернется для Германии».

Не верил великий князь и в совместную акцию помощи со стороны трех скандинавских королевских домов, на которую рассчитывал датский посланник. 6 сентября 1918 года Николай Михайлович из своей кельи в Петропавловской крепости писал: «Господин министр! Осмеливаюсь подсказать Вам еще кое-какие идеи по поводу нашего освобождения. Если бы только возможное вмешательство в составе трех скандинавских королевств имело бы место, это было бы превосходно. Но, честно говоря, я не очень-то верю в подобные коллективные вылазки. Напротив, если бы Вы смогли действовать по собственному почину, то это изменило бы дело. В частности, если бы Вы сыграли на родственных связях, объединяющих меня и моего брата с ее Величеством Королевой…»

Гавриил Константинович, вспоминая о днях пребывания в Петропавловской крепости великого князя Николая Михайловича, писал: «Дядя Николай Михайлович (историк) часто выходил из своей камеры во время уборки, а иногда вечером, во время ужина, стоял у громадного подоконника в коридоре и, между едой, неизменно продолжал разговаривать и шутить со сторожами. Он был в защитной офицерской фуражке без кокарды и в чесучовом пиджаке. Таким я его помню в последнее наше свидание в коридоре…»

Понимая, что добиться освобождения великих князей с помощью Германии нереально, Харальд Скавениус в октябре-ноябре 1918 года предпринял шаги для организации их побега. Учитывая в целом благожелательное отношение охраны к великим князьям, он стал вынашивать планы подкупа охранников. Скавениус запросил Копенгаген о необходимости получения им для этой цели 500 тысяч рублей. Великая княгиня Мария Георгиевна, находившаяся в Лондоне, просила главу датского Ландсмандсбанка Эмиля Глюкштадта быть посредником в переводе денег в Петроград. 11 декабря 1918 года датский посол в Лондоне сообщил Харальду Скавениусу, что датская королевская чета готова предоставить в его распоряжение 500 тысяч рублей.

Освобождение казалось уже совсем близким. Подготовка к нему шла полным ходом. Об этом свидетельствует письмо великого князя Николая Михайловича Скавениусу от 5 октября 1918 года: «Новости по поводу моего освобождения, дошедшие до меня, хорошие, и теперь мне надо готовиться к тому, что, может быть, я окажусь на свободе. Не могли бы Вы мне сообщить через г-на Брюммера или Бирюкова о днях отплытия шведских пароходов, чтобы я смог к ним приспособиться. После этого мне нужно будет запастись какими-нибудь документами и бумагами для переезда из Стокгольма в Мальмё как для меня самого, так и для моего слуги…

Мой бедный брат Георгий страшно нервничает и худеет прямо на глазах, это последствие пребывания в тюрьме и тех несправедливостей, которые обрушились на его семью. Если я не добьюсь его освобождения одновременно с моим, то нужно будет, чтобы действовали с Вами совместно, я буду иметь честь сказать Вам это лично».

Разрыв дипломатических отношений между Данией и Советской Россией спутал все карты. Скавениус вынужден был покинуть Советскую Россию в декабре 1918 года.

Можно также предположить, что срыв планов освобождения великих князей из Петропавловской крепости произошел и по причине изменения в тот момент кадрового состава руководства тюрьмы. Член ВЧК, комиссар Богданов, который помог выйти из тюрьмы великому князю Гавриилу Константиновичу, а также Н. Брасовой, был уволен большевиками и на его место, по свидетельству Антонины Романовой, назначили «некую Яковлеву», которая решила не выпускать Романовых.

6 января 1919 года великий князь Николай Михайлович направил письмо наркому просвещения А. В. Луначарскому. В нем говорилось:

«…Седьмой месяц пошел моего заточения в качестве заложника в Доме предварительного заключения. Я не жаловался на свою судьбу и выдержал молча испытания. Но за последние три месяца тюремные обстоятельства изменились к худшему и становятся невыносимыми. Комиссар Трейман — полуграмотный, пьяный с утра до вечера человек, навел такие порядки, что не только возмутил всех узников своими придирками и выходками, но и почти всех тюремных служителей. В любую минуту может произойти весьма нежелательный эксцесс.

За эти долгие месяцы я упорно занимаюсь историческими изысканиями и готовлю большую работу о Сперанском, несмотря на все тяжелые условия и недостаток материалов.

Убедительно прошу всех войти в мое грустное положение и вернуть мне свободу. Я до того нравственно и физически устал, что организм мой требует отдыха, хотя бы на три месяца. Льщу себя надеждою, что мне разрешат выехать куда-нибудь, как было разрешено Гавриилу Романову выехать в Финляндию. После отдыха готов опять вернуться в Петроград и взять на себя какую угодно работу по своей специальности, поэтому никаких коварных замыслов не имел и не имею против Советской власти.

Николай Михайлович Романов

6 января 1919 г. Дом предварительного заключения, камера № 207».

Ответа не последовало.

Между тем влиятельные силы в самой Советской России пытались освободить великих князей. Сохранились документы, свидетельствующие о ходатайствах за великого князя Гавриила Константиновича со стороны Горького. Лечащий врач великого князя И. И. Манухин 19 августа 1918 года обратился с письмом к управляющему делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичу. «Тяжелый тюремный режим, в котором сейчас находится такой серьезный больной, — писал он, — является для него, безусловно, роковым; арест в этих условиях, несомненно, угрожает опасностью для его жизни. Об этом только что сообщено мною и врачам Дома предварительного заключения Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией.

Узнав там, что арест гражданина Г. К. Романова проведен по распоряжению Совета Народных Комиссаров, я обращаюсь к Вам и Совету Народных Комиссаров с просьбой изменить условия его заключения, а именно, перевести арестованного в частную лечебницу под поручительство старшего ее врача (а если этого недостаточно, то и под мое личное поручительство)… Он никуда не уйдет и явится по первому Вашему требованию. Я прошу хотя бы об этом».

Как пишет в своих воспоминаниях Гавриил Константинович, в один прекрасный день комиссар тюрьмы по фамилии Богданов показал ему бумагу, в которой говорилось, что его переводят в клинику Герзони.

Позже выяснилось, что в это время в клинике находилась жена великого князя Михаила Александровича Н. Брасова, переведенная туда тоже из Дома предварительного заключения и тоже при содействии комиссара Богданова. Во время встречи с Антониной Романовой комиссар «Б.» заявил ей, что ни она, ни великий князь не имели права «ни под каким видом встречаться и разговаривать» с Брасовой. В заключение разговора комиссар добавил, что «в случае нарушения этого условия муж ваш и вы будете арестованы». В это же время, вспоминала Антонина Романова, жена Горького Мария Федоровна Андреева также предупредила ее, что нахождение князя Гавриила Константиновича в клинике по соседству с Н. Брасовой может кончиться арестом князя, и потому предложила ей вместе с мужем переехать на квартиру Горького. «Без разрешения комиссара „Б.“, — свидетельствовала супруга великого князя, — я этого сделать не могла. Он дал мне его, и я прямо из его кабинета позвонила Горькому по телефону. Начав разговор, я затем передала трубку „Б.“. Он переспросил Горького о нашем переезде и хотел кончить разговор, но Горький, по-видимому, его еще о чем-то просил, и я услышала: „Нет, Павла Александровича я не выпущу. Он себя не умеет вести. Ходит в театры, а ему там устраивают овации“».

В российских архивах сохранилась телеграмма петроградской ЧК на имя управделами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевича от 22 октября 1918 года: «Гавриил Романов арестован как заложник содержится квартире Горького болен сильной степени туберкулезом». Против освобождения из тюрьмы больного князя был Ленин. В телеграмме от того же 22 октября 1918 года на имя Зиновьева (также сохранившейся в архивах) он высказал свое личное мнение по этому вопросу: «Боюсь, что Вы пошли чересчур далеко, разрешив Романову выезд [в] Финляндию. Не преувеличены ли сведения о его болезни? Советую подождать, не выпускать сразу в Финляндию. Ленин».

За Гавриила Константиновича просил Ленина М. Горький. 18–19 ноября 1918 года он направил Ленину из Петрограда письмо следующего содержания:

«Дорогой Владимир Ильич! Сделайте маленькое и умное дело — распорядитесь, чтобы выпустили из тюрьмы бывшего князя Гавриила Константиновича Романова. Это — очень хороший человек, во-первых, и опасно больной, во-вторых.

Зачем фабриковать мучеников? Это вреднейший род занятий вообще, а для людей, желающих построить свободное государство, — в особенности. К тому же немножко романтизма никогда не портит политика. Вам, вероятно, уже известно, что я с А. В. Луначарским договорился о книгоиздательстве. С этим делом нужно торопиться, и я надеюсь, что Вы сделаете все, зависящее от Вас, для того, чтобы скорее поставить это громадное дело на рельсы. Выпустите же Романова и будьте здоровы.

А. Пешков».

Письмо Горького Ленину через врача Манухина попало в руки Антонины Романовой, которая направила его в Москву со своей горничной. Последняя встретилась там с сыном Горького и вручила ему послание.

Вскоре Гавриил Константинович переехал на квартиру Горького. Антонина Романова вспоминала: «Горький нас встретил приветливо и предоставил нам большую комнату в четыре окна, сплошь заставленную мебелью, множеством картин, гравюр, статуэтками и т. п. Комната эта скорее походила на склад мебели, которая, как мы потом узнали, вся продавалась, и в ней часто бывали люди, осматривавшие и покупавшие старину. Устроились мы за занавескою… Муж ни разу не вышел. Обедали мы за общим столом с Горьким и другими приглашенными. Бывали часто заведомые спекулянты, большевистские знаменитости и другие знакомые. Мы видели у Горького Луначарского, Стасова. Хаживал и Шаляпин. Чаще всего собиралось общество, которое радовалось нашему горю и печалилось нашими радостями. Нам было в этом обществе тяжело».

В. Ходасевич, часто навещавший тогда Горького, вспоминал: «Каждый вечер у него собирались люди. Приходили А. Н. Тихонов и З. И. Гржебин… Приезжал Шаляпин, шумно ругавший большевиков. Однажды явился Красин… Выходила к гостям Мария Федоровна. Появлялась жена одного из членов Императорской фамилии, сам он лежал больной в глубине горьковской квартиры».

Позже Гавриилу Константиновичу удалось через Финляндию вырваться из «объятой красным пламенем» Советской России. В этом ему помогла и Мария Федоровна Андреева, занимавшая тогда пост комиссара театров и зрелищ Петрограда. Свидетельства этого факта содержатся и в воспоминаниях бывшего политического деятеля России В. Н. Коковцова, жена которого также обращалась к Андреевой за аналогичной помощью.

Остальных великих князей постигла трагическая судьба, хотя за их освобождение выступали писатели и советские организации. Так, специальное обращение на имя Совнаркома было направлено членами Академии наук, в нем содержалась настоятельная просьба освободить из тюрьмы 60-летнего великого князя Николая Михайловича, являвшегося, как говорилось в обращении, на протяжении многих лет председателем Императорского Исторического общества. Вопрос о возможном освобождении Николая Михайловича был поставлен на повестку дня заседания Совнаркома 16 января 1919 года. Докладывал председатель Вологодского губернского исполкома Совдепа и по совместительству член Вологодского исполкома РКП(б) Ш. Элиава. Он сказал: «Никаких конкретных данных, изобличающих Н. Романова в контрреволюционной деятельности, у меня не имеется. За время пребывания Романова в Вологде в ссылке (с апреля по июль 1918 года) наблюдение установило частые сношения Романова с японским посольством. Вообще он вел в Вологде замкнутый образ жизни. Из личных бесед с ним я вынес впечатление о нем, как о человеке большого ума и хитром. Вообще я считаю, что он для нас совершенно не опасен».

Вопрос об освобождении князя так и не был решен. Просил за него и М. Горький. Устная резолюция большевистских лидеров звучала, однако, довольно определенно: «Революции не нужны историки».

Существует версия, что именно Ленин поторопил ЧК вынести смертный приговор всем четверым бывшим великим князьям. В 1919 году по постановлению Чрезвычайной комиссии были расстреляны 3456 человек. По другим данным, в одном Киеве в шестнадцати киевских «чрезвычайках» погибло не менее двенадцати тысяч человек. В Саратове было расстреляно 1500 человек. При усмирении рабочей забастовки в Астрахани погибло не менее двух тысяч человек, в Туркестане за одну ночь было перебито свыше двух тысяч человек.

М. И. Лацис, один из руководителей ВЧК, в эти дни писал: «Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность „красного террора“».

Но даже в то время в общем хоре жаждавших крови звучали голоса, осуждавшие террор. 6 февраля 1919 года в московской газете «Всегда вперед» была опубликована статья Ю. Мартова под названием «Стыдно». В ней говорилось: «Какая гнусность! Какая ненужная жестокая гнусность, какое бессовестное компрометирование русской революции новым потоком бессмысленно пролитой крови! Как будто недостаточно было уральской драмы — убийства членов семьи Николая Романова? Как будто недостаточно, что кровавая баня помогла русским контрреволюционерам в их агитации в Западной Европе против революции…

Когда в августе они были взяты заложниками, Социалистическая академия, которую вряд ли заподозрят в антибольшевизме, протестовала против ареста Николая Михайловича как ученого (историка), чуждого политике. Теперь и этого мирного исследователя истории — одного из немногих интеллигентных Романовых — застрелили как собаку. Стыдно! И если коммунисты, если революционеры, которые сознают гнусность расстрела, побоялись заявить протест, чтобы их не заподозрили в симпатиях к великим князьям, то вдвойне стыдно за эту трусость — позорный спутник всякого террора!»

В ночь на 30 января 1919 года великие князья раздетыми были выведены на мороз, одного из них, больного, несли на носилках. Грянули выстрелы, и все четверо пали на землю. Тела их были свалены в общую могилу, где нашли свое последнее пристанище другие русские люди, также невинно расстрелянные за несколько часов до этого. В официальном сообщении большевистских властей говорилось, что великие князья расстреляны как «заложники» за убийство в Германии вождей немецких коммунистов Розы Люксембург и Карла Либкнехта.

19 февраля Мария Федоровна со свойственным ей пророчеством написала своей сестре: «Боюсь, у Вас вовсе не понимают, какой опасности подвергаются все страны, если вы в самом скором будущем не окажете нам действительной помощи в деле уничтожения этих исчадий ада (большевиков). Ведь это ужасная зараза, как чума распространяющаяся повсюду…»

Однако многие в Европе уже тогда понимали, что означает большевизм для Европы и мира.

В 1918–1919 годах, после поражения Германии, когда страны Центральной Европы испытывали последствия социальных потрясений, многие в Дании были напуганы, как писали датские газеты, «красной волной», двигавшейся с Востока на Запад. Подобные страхи поддерживались троцкистскими лозунгами «мировой революции». Когда правительства Англии, Франции и США наряду с прямой интервенцией и поддержкой антибольшевистских сил объявили об экономической блокаде России, правительство Дании в октябре 1918 года разорвало с ней дипломатические отношения. Однако, по заявлению датской стороны, эта акция была вызвана не политическими причинами, а исключительно «ухудшением здоровья» представителей миссии. В свою очередь, члены большевистской миссии во главе с Я. З. Сурицем были задержаны в Копенгагене до момента выезда всех датчан из России.

Вернувшись в Данию, X. Скавениус активно выступил за интервенцию в Советскую Россию. В меморандуме «Русские проблемы», обращенном к главам государств в 1919 году на конференции в Париже, он охарактеризовал большевизм как явление, «чуждое европейским традициям», являющееся не внутренней проблемой России, а серьезной международной проблемой. Взгляды X. Скавениуса разделял глава Трансатлантической компании крупный финансист X. Плюм. Он нашел сторонников в США, Франции, Англии и создал так называемую Международную Русскую лигу, ведавшую вербовкой добровольцев для отправки их в Россию. Многие члены миссии датского Красного Креста, действовавшего в России до 1919 года (В. О. Филипсен, Фольмер Хансен и др.), а также генеральный консул в Москве К. Ф. Саксенхаузен вошли в Русскую лигу. В феврале 1920 года в Копенгагене под руководством X. Скавениуса был создан так называемый Комитет возрождения России. Плюм поддерживал связь с Юденичем, Колчаком и Маннергеймом. Крупные банки (Крестьянский и Глюкштадта), потерявшие значительные вклады в России, финансировали, с одобрения правительства, отправку добровольцев в вооруженный корпус Вестенхольд, предназначавшийся для интервенции в прибалтийские государства.

Планы Русской лиги поддерживали некоторые политические и военные деятели Антанты, сторонники создания «санитарного кордона» из государств Прибалтики, Финляндии и Польши. Они надеялись, что таким образом удастся воспрепятствовать распространению революционного влияния на Запад. Обсуждались планы создания различных военно-политических блоков, таких как балтийско-скандинавская лига, скандинавская, финляндская, эстонская, шведско-эстонская федерации или балтийская лига. Эти планы внушали большевикам серьезные опасения.

Активную роль в подготовке интервенции, экономической и политической блокады Советской России играла бывшая царская миссия в Копенгагене во главе с бароном Мейендорфом и военным атташе С. Потоцким. Последнему удалось сформировать в Копенгагене полк «Свободная Дания». Документы личного архива С. Потоцкого, хранящиеся в Государственном архиве Дании, свидетельствуют, что в соответствии с особым соглашением, заключенным между генералом Марушевским, представлявшим так называемое Временное правительство Северной области России, и капитаном датской армии Паллуданом, в Копенгагене и Стокгольме было создано Специальное бюро для сбора и отправки датских и шведских добровольцев на север России.

Планы Русской лиги не нашли все-таки официальной поддержки у правительства Дании и натолкнулись на противодействие со стороны левых сил, выступавших за установление дипломатических отношений между двумя странами. В результате так называемой частной вербовки из Дании в Эстонию в 1918–1919 годах прибыло всего 225 добровольцев, в том числе полевой лазарет в составе пяти врачей и двенадцати медсестер.

Философ Бердяев в своей книге «Размышления о русской революции» напишет, что «революция произошла не только в России, но произошла и „мировая революция“, мировой кризис, подобный падению античного мира».

Дань скорбного уважения русской трагедии выразит в книге «Мировой кризис» Уинстон Черчилль: «…Немцы послали Ленина в Россию с обдуманным намерением работать на поражение России. Не успел он прибыть в Россию, как… собрал воедино руководящие умы… самой могущественной секты во всем мире и начал действовать, разрывая на куски все, чем держалась Россия и русский народ…»

Представители русской элиты, вынужденные после революции покинуть свою родину, дали оценку тем силам, которые в 1917 году захватили Россию. Философ И. Ильин в 1922 году писал: «Пять лет прожил я в Москве при большевиках, я видел их работу, я изучал их приемы и систему, я участвовал в борьбе с ними и многое испытал на себе. Свидетельствую: это растлители души и духа, безбожники, бесстыдники, жадные. Лживые и жестокие властолюбцы. Колеблющийся и двоящийся в отношении к ним — сам заражен их болезнью; договаривающийся с ними — договаривается с диаволом: он будет предан, оболган и погублен. Да избавит Господь от них нашу родину! Да оградит Он от этого и от этой муки остальное человечество!»

Великий русский писатель И. А. Бунин так отзовется о большевизме: «Я лично совершенно убежден, что низменнее, лживее, злей и деспотичней этой деятельности еще не было в человеческой истории даже в самые подлые и кровавые времена».

Часть четвертая

ЭМИГРАЦИЯ: МАЛЬТА. АНГЛИЯ. ДАНИЯ. 1919–1928 ГОДЫ

Глава первая

«СЕРДЦЕ РАЗРЫВАЕТСЯ ПОКИДАТЬ ЛЮБИМУЮ СТРАНУ…» МАЛЬТА

Угрожающие известия о приближении к Крыму частей Красной армии и необходимости в связи с этим немедленного отъезда императрица Мария Федоровна получила с английского корабля, стоявшего на ялтинском рейде, 7 апреля 1919 года. В этот день она записала в дневнике: «День рождения любимой Ксении! Боже, спаси и сохрани ее! Сегодня два года, как мы приехали сюда, и вот я до сих пор нахожусь здесь! Тогда-то я думала, что проведу в этих краях несколько месяцев, а потом смогу вернуться домой в Петербург». Необходимость внезапного отъезда подействовала на императрицу удручающе: «Я пребывала в полном смятении из-за того, что вот так внезапно нас, словно преступников, вынуждают сниматься с места».

Когда Мария Федоровна с близкими ей людьми прибыла из Ай-Тодора в Дюльбер, где проживали великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич, там уже никого не было. «Пришлось нам спуститься вниз, на пляж Юсуповых, куда вместе с нами прибыла Ксения. Бедная ужасно плакала. Мы направились к небольшому английскому пароходу, который доставил нас на борт громадного красавца „Мальборо“».

В тот же день, 7 апреля, «Мальборо» снялся с якоря и взял курс на Ялту. Ялтинский берег вызвал у Марии Федоровны тяжелые воспоминания, связанные со смертью в Ливадии в октябре 1894 года ее мужа: «В последний раз я покидала это любимое место с нестерпимой болью в сердце от невосполнимой потери моего благословленного, обожаемого Саши…

Сейчас я тоже испытываю тяжелые, но к тому же еще и горькие чувства из-за того, что мне таким вот образом приходится уезжать отсюда по вине злых людей! Все это так возмущает меня, ведь я прожила здесь 51 год и любила и страну, и народ. Жаль! Но раз уж Господь допустил такое, мне остается только склониться перед Его волей и постараться со всей кротостью примириться с этим».

Остановка в Ялте была связана с необходимостью взять на борт других беженцев. Мария Федоровна заявила капитану Джонстону, что отправится из Ялты только тогда, «когда будут эвакуированы все желающие уехать из Ялты и ее окрестностей». Она с возмущением узнала, что французы не прислали ни одного корабля и не сделали ничего, чтобы помочь желающим уехать.

Вместе с Марией Федоровной из Крыма на «Мальборо» уезжали: великая княгиня Ксения Александровна с сыновьями, чета Юсуповых (старшие), Феликс Юсупов с женой Ириной и маленькой дочерью, княгиня Оболенская, адмирал Вяземский с супругой, графиня Менгден — фрейлина императрицы, мадемуазель Евреинова — фрейлина великой княгини Ксении Александровны, генерал Фогель, генерал Шателен с супругой и с ребенком, князь Орбелиани, графиня Ферзен, а также горничные и слуги императрицы. Всего 70 человек.

11 апреля в 9 часов утра «Мальборо» взял курс на Константинополь. В черном закрытом пальто, черной шляпе, с любимой собачкой на руках стояла императрица и молча смотрела вдаль. «У меня сердце разрывалось при виде того, что этот прекрасный берег мало-помалу скрывается за плотной пеленой тумана и наконец исчез с нею с наших глаз навсегда». Как вспоминали современники, Мария Федоровна еще долго смотрела на этот берег через бинокль, который по ее просьбе держала у ее глаз внучка Ирина Юсупова.

В тот момент из ялтинской бухты отходил другой военный корабль. Выстроившиеся на палубе русские офицеры громко приветствовали вдовствующую императрицу. «Корабль, — записала императрица в дневнике, — прошел в непосредственной близости от нас в полнейшей тишине, которую внезапно нарушили громкие звуки „ура“, не смолкавшие до тех пор, пока мы могли слышать их. Этот эпизод, в равной мере красивый и печальный, тронул меня до глубины души!»

12 апреля «Мальборо» встал на якорь у Принцевых островов. Взору пассажиров предстала картина невероятного скопления судов, наполненных несчастными изгнанниками из России. Как позже рассказали императрице крымские узники Соня и Вера Орбелиани, их корабль был так переполнен людьми, что на нем трудно было находиться, такая была жуткая давка.

13 апреля «Мальборо» подошел к Константинополю. Было Вербное воскресенье. «Поднялась рано. Потом отслужили красивую службу, английский священник очень хорошо говорил о Вербном воскресенье, матросы пели, после чего исполнили оба наших гимна — так волнительно было услышать их вновь. Их играют каждое утро при подъеме флага, и в первый раз я так растрогалась, что не могла сдержать слез».

В Константинополь вместе с Марией Федоровной прибыли 19 членов императорской семьи, 23 близких семье человека из представителей придворной аристократии и 42 человека прислуги. Все прибывшие разделились на две группы: группу, которая находилась при императрице, и группу, состоящую из лиц, близких великим князьям Николаю Николаевичу и Петру Николаевичу и их женам.

Из-за опасности попасть на минные поля пароходы с беженцами не осмелились сразу войти в Босфор и стояли у константинопольской бухты около двенадцати часов. В Константинополе, как явствует из донесений датского посольства в Константинополе в министерство иностранных дел Дании, сохранившихся в датских архивах, английскими военными властями и командиром «Мальборо» были приняты все меры для обеспечения безопасности императрицы Марии Федоровны, великого князя Николая Николаевича, а также всех сопровождавших их лиц. Датские дипломатические службы, аккредитованные в столицах европейских государств, в телеграммах, направленных в те дни в адрес датского МИДа, особо выделяли тот факт, что Мария Федоровна отказывалась верить, что царь и его семья убиты.

Часть беженцев с парохода «Princess Anna» смогла сойти на берег и осмотреть город, другая оставалась на яхте «Sagitta», которая служила им своего рода гостиницей.

Мария Федоровна не покинула «Мальборо» и все дни находилась на борту судна. Как свидетельствуют дневниковые записи императрицы и другие документы того времени, она не хотела, чтобы группа, сопровождавшая великих князей, следовала за ней и дальше. «Императрица Мария предполагает посетить Англию, а затем отправиться жить в Данию. Ее непосредственные передвижения усложняются тем фактом, что она не желает, чтобы двое великих князей и их группа, насчитывавшая 28 человек, сопровождала ее на Мальту», — говорилось в одной из телеграмм, отправленных из Константинополя в Лондон.

Императрица знала настроения, царившие в английском правительстве в отношении русских беженцев, и понимала, что и ее приезд в Англию, даже если она ехала к родной сестре, не является желательным для многих в этой стране. С другой стороны, она все еще находилась под впечатлением того факта, с которым столкнулась во время вынужденного отъезда из Крыма. Об этом она подробно написала в своем дневнике. Посадка на корабль «Мальборо» происходила в Дюльбере, там, где жили великие князья. Мария Федоровна и ее близкие в силу обстоятельств попали на корабль последними и, к глубокому удивлению, обнаружили, что «дюльберовцы», прибывшие на корабль первыми, расположились в лучших каютах, не посчитавшись с остальными крымскими беженцами. 16 апреля Мария Федоровна записала в дневнике: «В последний раз позавтракали с „дюльберцами“, которые наконец-то покидают нас вместе со всем своим многочисленным окружением и отправляются в Италию на борту „Лорда Нельсона“ с адмиралом Сеймуром».

Между тем британское министерство внутренних и иностранных дел в те дни решало вопрос о том, кому из пассажиров «Мальборо» будет предоставлена британская виза, а кому — нет. Правительство Ллойд Джорджа еще в 1917 году отказало императору Николаю II в предоставлении убежища в Англии, а в либеральных общественных кругах превалировали настроения против оказания помощи русской аристократии.

И хотя великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич имели намерения задержаться в Константинополе, им по решению англичан через два дня был предоставлен линкор «Лорд Нельсон», на котором они отплыли в Геную: жены князей были сестрами королевы Елены (черногорской принцессы), супруги короля Италии Виктора Эммануила III.

14–16 апреля, когда «Мальборо» стоял на рейде Константинополя, как и другие суда, разместившие у себя часть русских беженцев, Мария Федоровна приняла многих из них. Она по-прежнему оставалась центром притяжения всех, кому нужны были утешение и поддержка. Ее, в частности, посетила Толстая с двумя детьми, поведавшая императрице страшную историю, которую ей пришлось пережить накануне отъезда.«…Ее бедного младшею сына эти негодяи большевики взяли в плен и держали взаперти 11 дней, а несчастная мать даже предположить не могла, где он находится. В конце концов, некий аноним предложил ей заплатить один миллион рублей, — и тогда эти гнусные мерзавцы отпустили бы его, но, слава Богу, мальчику удалось бежать без всякого выкупа». Чета Пантелеевых, находившаяся вместе с императрицей в Крыму, потеряла в России единственного сына. Красное колесо прошло по многим семьям. Сотрудник Красного Креста Траубенберг рассказал Марии Федоровне о гибели своего также единственного сына.

«После завтрака я приняла еще митрополита Платона, которого французы изгнали из Одессы. Они вели себя подло по отношению к бедняжкам беженцам и всем русским, по несчастью оказавшимся на их кораблях: им не давали ни еды, ни питья, и даже не разрешали сойти здесь на берег», — записала императрица в дневнике.

В Страстную субботу пароход «Bermudion» с беженцами на борту покинул Константинополь и взял курс на Мальту. На всех пассажиров кают не хватило. По воспоминаниям княгини Л. Л. Васильчиковой, «некоторые спали в гамаках в трюме, другие — прислонившись к своему багажу на палубе; некоторые проводили день на воздухе, другие играли в карты внизу. Трудно было представить большего смешения разного рода людей и разнообразных положений. Мужья, бывшие жены и будущие жены были скучены со своими предшественниками и заместителями…»

Прибытие вдовствующей императрицы 20 апреля на Мальту совпало с днем Святой Пасхи: «В 11 часов отслужили службу, священник прочел проповедь. И все же, по крайней мере, хоть как-то отметили этот день». «Только что прибыли сюда, — сообщала Мария Федоровна сестре Аликс, — все хорошо. Сердце разрывается покидать любимую страну. Счастлива получить два твоих милых письма и одно от милого Вальдемара. Тысяча благодарностей. Останемся здесь на пару дней. Новости передам с Мальты. Люблю Вас всех. Сестра Дагмар».

Императрица надеялась, что из Константинополя она на линкоре «Мальборо» отправится прямо в Англию. Однако, как выяснилось, согласно приказу из Лондона Мария Федоровна должна была пересесть на другое судно — «Лорд Нельсон», которое, вернувшись из Италии, направилось бы в Лондон. Узнав об этом, императрица послала королю Георгу V телеграмму, в которой просила разрешить ей остаться на борту «Мальборо» и на этом же корабле отправиться в Англию. Английский король ответил, что не может исполнить просьбу ввиду того, что «Лорд Нельсон» должен вернуться в Англию немедленно, а «Мальборо» настоятельно «необходим для операций на Черном море». В связи с этим «он чувствовал себя обязанным утвердить нынешний порядок».

Мария Федоровна в своем дневнике от 23 апреля так прокомментировала сложившуюся ситуацию: «…Получила телеграмму от Джорджи (Георг V. — Ю. К.), — он доволен, что я согласилась продолжать путь на борту „Лорда Нельсона“, что я ни в коем случае не предполагала делать. Напротив, я просила его дать мне возможность остаться на „Мальборо“. Это весьма неприятно и досадно. Бедняжка капитан Джонстон и его офицеры так надеялись вернуться домой».

Перегрузка багажа с «Мальборо», по-видимому, представлялась для императрицы сложным и, вероятно, даже опасным мероприятием. Романовым, покинувшим Крым, удалось в последний момент вывезти часть тех фамильных сокровищ — драгоценности, картины, антиквариат, — которые в годы эмиграции дали им возможность хоть как-то устроить свою жизнь.

Сундуки и коробки с различным багажом, который был погружен на «Мальборо» и который принадлежал всем беженцам на «Мальборо», насчитывал 700 мест. За исключением содержимого багажа великих князей и их жен, которые в Константинополе вынуждены были перейти на корабль «Лорд Нельсон», багаж императрицы и группы лиц, близких ей, заключал в себе ценнейшие вещи, принадлежавшие русской аристократии. Среди этих лиц были князь и княгиня Юсуповы-Сумароковы-Эльстон, княгиня Е. Н. Оболенская, фрейлина императрицы, дочь генерал-адъютанта Н. Н. Оболенского; князь и княгиня Вяземские; князь и княгиня Долгорукие, князь и княгиня Орловы и другие.

Стоимость фамильных драгоценностей, посуды и картин всех лиц, находившихся на борту «Мальборо», по приблизительной оценке английского историка Кларка, по ценам 1990 года была равна 20 миллионам фунтов.

21 апреля в 9 часов императрица прибыла к мальтийскому берегу. «В 10 часов нам предстояло сойти на берег. Я успела сфотографировать капитана и всех офицеров, после чего мы трогательно попрощались с нашими попутчиками — Юсуповыми, Ершовой, Менгденами, семьей Шателена и Орловыми, которые будут жить здесь в городе. Я попрощалась со всеми офицерами и поблагодарила их за огромную доброту, после чего отбыла вместе с капитаном…» На борт «Мальборо», чтобы поприветствовать вдовствующую императрицу, поднялись губернатор острова Мальта лорд Метьюен и его супруга.

Это был второй визит императрицы на остров. Первый состоялся в 1912 году. Теперь это была другая Мальта. В 1919 году остров стал укрепленной военной базой британских войск в Средиземноморье. Прибытие императрицы было обставлено с соблюдением всех норм безопасности военного времени: «Мы проплыли за доками, чтобы не видеть людей, что мне показалось несколько странным». Как гости императора и его семьи, Мария Федоровна и ее дочь Ксения с сыновьями были размещены во дворце Сан-Антонио. Дворец был окружен прекрасным садом, поражавшим богатой растительностью и высокими ослепительно-белыми стенами. Это было поистине райское место. «Мы вошли в сад — это одно из самых красивых мест, какие можно себе только представить, воистину земной рай. Дети были восхищены. <…> Нас встретили лорд и леди Метьюен, они провели нас в наши комнаты наверху, так красиво убранные ею самой. Возникла весьма забавная ситуация, когда мы вошли в помещение, где предстояло жить мальчикам, и увидели там малюсенькие детские кроватки. Хозяева думали, что они еще малыши, и мы чуть не умерли со смеху, глядя на реакцию л[орда] и л[еди] Метьюен, когда они в тот момент увидели больших ребят!»

На Мальту между тем прибывали новые корабли с беженцами из России. По просьбе Марии Федоровны они были размещены в гостиницах. Мальтийцы очень радушно приняли русских беженцев. «Все, что можно было сделать, чтобы скрасить тяготы изгнания и сделать наше пребывание на Мальте приятным, — отмечала княгиня Л. Л. Васильчикова, — было ими придумано. Нам не только показывали и матчи, и лодочные гонки, и турниры, но мы постоянно приглашались в их дома».

Одна часть беженцев, финансовые возможности которых были ограничены, была размещена в офицерских казармах в Слиме и жила за счет средств, выделенных английским правительством. Другая — та, которая располагала какими-то деньгами, размещалась в мальтийских гостиницах. Прибывших русских людей объединило общее несчастье — потеря родины. «„Недавно богатые“ и „недавно обедневшие“, „демократия“ и „аристократия“, — писала княгиня Васильчикова, — показывали примерное единение, как во времена перехода, так и на Мальте, что производило самое благоприятное впечатление на англичан… им нравилось мужество и юмор, с которыми русские беженцы переносили свои беды». Со своей стороны русские платили мальтийцам и англичанам глубокой благодарностью за все, что они делали, чтобы облегчить их участь на чужбине. Беженцы регулярно посещали святые места Валетты. Среди них были: главная церковь Мальтийского ордена — собор Святого Иоанна, английская и греческая церкви. Пышность и великолепие служб на Мальте можно было сравнить только с Римом. Вечный колокольный звон напоминал Москву.

25 апреля императрица была торжественно принята во дворце губернатора. Хозяева показали ей дворец и его музей — собрание карет и старинного оружия. 26 апреля состоялась встреча Марии Федоровны с архиепископом Мальтийским.

Некоторое время вдовствующая императрица оставалась в Джорджио, а в последних числах апреля, непосредственно перед своим отъездом в Англию, посетила Слимские казармы: «Здесь в весьма комфортных условиях разместилось все наше общество, так что я имела счастье увидеть всех, а также попрощаться с ними…

Я встретила здесь столько знакомых и весь цвет петербургского общества… встреча оказалась такой трогательной и сердечной, что многие расплакались».

29 апреля был последним днем пребывания императрицы на Мальте. Она встретилась со всеми дорогими и близкими людьми, с которыми разделила свое крымское заточение. В этот день Мария Федоровна записала: «Совсем ранним утром ко мне зашла попрощаться Апраксина], поскольку она решила вместе с Юсуповыми ехать в Рим. Она была очень огорчена, бедняжка. Затем я приняла дорогого настоятеля, очень взволнованного; он пожелал мне всего наилучшего и с уверенностью говорил о том, что с Россией и с нами все будет снова хорошо. Затем я еще в последний раз вышла в сад и попрощалась с замечательным садовником… К завтраку были Орбелиани, Юсуповы, Ирина с Феликсом, а также Инна Мальцева с мужем, с которыми мы попрощались. В 2 часа [дня] мы с огромным огорчением покинули это прелестное место, где нам было так хорошо и покойно. Потом мы с Ксенией выехали в порт, где нас ждали лорд и леди Метьюен…

Еще мы встретились там с Ферзенами, Денами и многими другими изгнанниками, с которыми тоже попрощались. Печальным вьщалось это прощание. Ведь никто не знает, где и когда мы встретимся вновь…»

Сопровождали Марию Федоровну в Англию, кроме дочери Ксении с сыновьями, семья Менгденов, Лоло с двумя маленькими девочками, Софией и Ольгой, госпожа Ершова, Шателен с женой и маленьким сыном, София Дмитриевна Евреинова, Орбелиани, Вяземский с женой и Фогель.

Английский адмирал Вертело доставил императрицу на борт «Лорда Нельсона», где она была встречена его капитаном Уильямсом. «Лорд Нельсон» поднял якорь и, покинув Мальту, взял курс на Англию, где Марию Федоровну ждала ее родная сестра Александра, королева Англии.

Через день после отъезда Марии Федоровны «Мальборо» посетили князь Юсупов и адмирал князь Вяземский. От имени императрицы и великих князей они принесли 125 фунтов для раздачи членам команды, включая коков, которые «так эффективно и радостно следили за нуждами императорской стороны».

Глава вторая

«ЛИШЬ ГОРЬКИЕ ЧУВСТВА ПОСЕТИЛИ МЕНЯ, ВСЕ ТАК ИЗМЕНИЛОСЬ, СТАЛО СОВСЕМ ПО-ДРУГОМУ…» ЛОНДОН

8 мая 1919 года в сопровождении близких родственников и верных друзей императрица Мария Федоровна на английском судне «Лорд Нельсон» прибыла в Англию.

Приезд императрицы на английскую землю был окутан завесой секретности. Лондонская полиция сделала все, чтобы это событие прошло как можно незаметнее. Императрица сошла с корабля в Портсмуте, где ее уже ожидала сестра Александра. По воспоминаниям лейб-казака Т. Ящика, пока корабль причаливал к пристани, две сестры «ходили туда и обратно — вдоль пристани и по палубе — и говорили не умолкая, как две нетерпеливые школьницы». Специальный поезд доставил их в Лондон, где на перроне собралась толпа родственников, друзей и приближенных. Были приняты беспрецедентные меры безопасности. Офицеры полиции останавливали каждого, кто появлялся на перроне, и каждый встречающий должен был назвать свое имя. «Встреча напоминала прежние времена, — вспоминала великая княгиня Мария Павловна (младшая), — но какая это была разница! И в помине не было блеска и суеты, ни хотя бы формального радушия». Среди встречающих русскую императрицу — король и королева Англии с семейством и приближенные, которые стояли поодаль. Никакой людской толпы, тихо и пусто. Легко можно было понять, что встречающие были растерянны и испытывали смешанные чувства. Мария Федоровна была одета в строгого покроя костюм, на голове ее была шляпа, отделанная бисером, вокруг шеи — горжетка. По воспоминаниям Марии Павловны, «она не казалась нервной или расстроенной, была совершенно спокойной, выдержанной и даже улыбалась».

Императрица со своей прислугой поселилась в Мальборо-хаусе, где жила и ее сестра. С детства они питали друг к другу нежные чувства, и теперь им было о чем поговорить. В тяжелые для Марии Федоровны времена почти ежедневно она писала Аликс длинные письма, в которых рассказывала о своих горестных переживаниях, и всегда с нетерпением ждала ответных сестринских писем, которые были для нее большой моральной поддержкой. Теперь они были вместе. Обе императрицы выглядели моложе своих лет. Александра оставалась, как и в молодости, блондинкой, а Мария Федоровна — шатенкой. Обе сестры были невысокого роста, скорее худые и очень подвижные, даже легкие, несмотря на годы. Марии Федоровне было уже 72 года, а Александра была старше на три года.

Скоро, однако, выяснилось, что за эти годы они стали другими. Они чувствовали большую неудовлетворенность собой и друг другом.

В течение более пятидесяти лет они жили каждая своей жизнью, в разных непохожих странах, в разном семейном и общественном положении. Счастливая семейная жизнь с обожаемым «Сашей» — у Марии Федоровны и несчастливая жизнь у Александры, муж которой Берти, находясь на престоле, не отказывал себе ни в картах, ни в женщинах. «День за днем, оставаясь с глазу на глаз, — отмечала княгиня Мария Павловна, — две дамы почтенных лет не могли не понимать, что, даже побеждая возраст и не позволяя себе выглядеть дряхлыми, они — старые, измученные жизнью женщины и общего у них очень мало — только возраст».

Марию Федоровну постоянно мучил один вопрос: почему сын Александры — король Англии Георг V — не сделал все от него зависящее, чтобы спасти ее «бедного Ники»? Она не высказывала вслух своих мыслей, но сестра, хорошо знавшая свою Минни, читала этот вопрос в ее глазах. С одной стороны, сестры были привязаны друг к другу, с другой — с каждым днем разногласия между ними становились все острее. Подойдя к последнему возрастному рубежу — старости, которой обе боялись, они почувствовали и ту пропасть, которая за годы разверзлась между ними. Обе задавали себе вопрос: почему они так раздражены и почему у них обеих так изменились характеры? Несогласие портило настроение, и столько лет длившаяся романтическая связь грозила оборваться.

Лондонские встречи были для Марии Федоровны волнующими. Она встречалась с разными людьми — русскими и иностранцами, были и такие, кто вызывал чувство негодования и протеста. Среди них — бывший английский посол в России Бьюкенен, который, по словам императрицы, во время встречи с ней в Лондоне, в церкви на панихиде по павшим на войне, чувствовал большую неловкость, и Набоков, который оказал давление на Михаила Александровича во время оформления акта об отречении.

12 мая Марию Федоровну посетил английский генерал Вильямс. «Приняла лорда Вильямса, — писала она, — который все время находился в Ставке при моем любимом Ники и которого я видела в последний раз в тот жестокий день в Могилеве! (день после отречения Николая И. — Ю. К.).…мы говорили с ним обо всех ужасах, что случились после той нашей встречи!»

В Лондоне Мария Федоровна получила подтверждение страшных известий о расстреле в Петрограде великих князей, а также о гибели Эллы — великой княгини Елизаветы Федоровны. Болью отозвалось в сердце Марии Федоровны сообщение о смерти графини Анастасии Васильевны Гендриковой, фрейлины императрицы Александры Федоровны, и гофлектрисы Екатерины Адольфовны Шнейдер.

Не приносили утешения Марии Федоровне и посещения церковных служб в русской и греческой церквях Лондона. Из дневниковых записей императрицы: «11 мая 1919 г. службу служил молодой священник из Канады (офицер), который никого из нашей семьи в молитве не упомянул и даже не дал мне просфору, что было не очень-то приятно.

25 мая 1919 г. <…> Лишь горькие чувства посетили меня, все так изменилось, все стало совсем по-другому: никто не молится за кого-нибудь из нашей сем[ьи]… у меня на весь день испортилось настроение, только песнопения, все такие же красивые, успокаивают душу».

Пребывание в Англии длилось все лето. Для Марии Федоровны это были трудные дни, как и прежде, не было никаких достоверных сведений о судьбе ее сыновей, и хотя ее английские родственники: сестра Александра, ее дети и внуки, в том числе Виктория, король Георг (Джорджи) и его супруга Мэй выказывали ей свое расположение, она в Англии часто чувствовала себя униженной и даже оскорбленной. Так 5 июня 1919 года она сделала следующую запись в своем дневнике: «Поднялась рано, побыла у Аликс, затем пришли Долгор[укий] и Вязем[ский] и показали мне дурацкую статью в газете, где сообщалось, что некий полковник Веджвуд в Палате общин задал вопрос, что означает тот факт, что я у себя принимаю русских офицеров. Этот субъект переходит все границы приличия — разве ему или кому-либо другому может быть дело до того, с кем я встречаюсь или чем я занимаюсь. Какая наглость! Один из присутствовавших парламентариев отпарировал ему. Многие зааплодировали, чем его очень отрезвили».

По-видимому, в то время Марии Федоровне еще не было известно, что предложение о предоставлении убежища в Англии Николаю II и его семье стало достоянием гласности уже к началу 1917 года, однако английская пресса и левая часть палаты общин отнеслись к этому отрицательно. 10 апреля 1917 года Георг V через своего личного секретаря лорда Стэнфорхэма дал следующие указания премьер-министру: сославшись на негативное отношение общественности, информировать Временное правительство России, что правительство Англии вынуждено взять свое предложение обратно.

Тяжелым оказалось для императрицы присутствие 19 июля 1919 года на так называемом Параде мира, когда, находясь у Букингемского дворца вместе со своей сестрой Александрой, они встретились с офицерами Гренадерского полка. Мария Федоровна не смогла тогда сдержать слез. «Это было для меня в высшей степени неприятно, так как я в первый раз не сумела сдержать эмоций и именно в тот момент, когда все вокруг радовались возвращению гренадеров с войны. Аликс, как всегда, все прекрасно поняла и отнеслась ко мне с участием». Императрица наблюдала парадное шествие войск с глубоким страданием, которое разрывало ей душу. «Парадное шествие начали американцы с генералом Першингом — все союзные войска, исключая наших!» О вкладе России в войну никто не говорил. Британские войска на Параде мира в Лондоне возглавлял генерал Д. Хейг, Францию представляли генералы Ф. Фош и Ж. Жоффр.

29 июля Мария Федоровна присутствовала в церкви на поминальной службе по великим князьям: Павлу Александровичу, Дмитрию Михайловичу, Николаю Михайловичу и Сергею Константиновичу. «Уже 6 месяцев, как их расстреляли! Печаль, одна печаль!»

1 августа в греческой церкви состоялась панихида по всем павшим на войне. «В большом здании было полным-полно народу, из англичан присутствовал лишь один Бьюкенен. Хор, состоящий только из офицеров, пел бесподобно… Служба была красивая и торжественная. Но с какой огромной горечью и печалью я думала о страшном числе наших безвинных людей, воевавших вместе с союзниками и отдавших в эти четыре года войны свои жизни! Теперь этот факт совершенно игнорируют и не придают этому никакого значения. Для них Россия больше вообще не существует…»

Находясь в Англии в состоянии постоянного нездоровья, частых приступов меланхолии и уныния, она возвращалась к мысли о своих пропавших сыновьях — Николае и Михаиле и о своих любимых внуках. Сведения, поступавшие в тот период, не были столь противоречивы, как раньше. Уже все реже она слышала от кого-либо, что царская семья спасена и находится в безопасности под опекой какого-либо государства. Великая княгиня Мария Павловна-младшая, неоднократно посещавшая в Лондоне императрицу вместе со своим братом великим князем Дмитрием Павловичем, вспоминала: «О сыновьях и внуках она говорила как о здравствующих, ждала известий от них самих. Она твердо стояла на своем, и ее вера передавалась другим, полагавшим, что она располагает некими обнадеживающими свидетельствами. Рождались и ходили, обрастая все новыми подробностями, самые фантастические слухи. То якобы из Сербии приехал офицер, встречавшийся там с другом, который собственными глазами видел императора. То объявлялся еще кто-то и доказательно убеждал, что царская семья спаслась, ее скрывают в своих недосягаемых сибирских скитах некие сектанты, она в безопасности. Потом их всех вдруг обнаруживали в Китае… или Индии.

Всегда кто-то знал кого-то, видевшего письма, получавшего записки, говорившего с очевидцами, и тому подобное, пока, наконец, эти басни не стали содержанием обычной светской болтовни и никто уже не принимал их всерьез».

К этому времени Мария Федоровна, как явствует из ее писем и дневников, сама уже начинает думать, что никто из царской семьи не остался в живых. «Сегодня дорогому маленькому Алексею исполнилось 16 лет, и никто так и не знает, где они теперь. Но, во всяком случае, все они находятся в Руках Божьих и под его покровительством», — записала императрица 30 июля 1920 года в дневнике. Наиболее убедительной кажется ей информация, которую она получает в Лондоне от капитана царской армии П. Булыгина.

Булыгин, посланный Марией Федоровной в Крым для выяснения вопроса о судьбе царской семьи, через Европу, Порт-Саид, Аден, Цейлон, Гонконг, Японию, Владивосток, Омск в 1919 году попал в Сибирь вместе с есаулом Кубанского дивизиона А. А. Грамотиным. После встречи с полковником В. С. Боткиным, служившим во Владивостоке в британской миссии и приходившимся братом Е. С. Боткину, лейб-медику царского двора, Булыгин получил первое подтверждение того факта, что вся царская семья убита. Он также узнал, что расследование по делу убийства царской семьи ведет следователь по особо важным делам Н. А. Соколов. По приказу адмирала А. В. Колчака, в то время Верховного правителя России, Булыгин поступает под начало Н. А. Соколова и помогает ему в расследовании. С большим трудом материалы и документы дела были переправлены Соколовым в Европу, где он намеревался продолжить расследование. Он допросил много новых свидетелей, в том числе и членов Временного правительства, находившихся в эмиграции. Материалы следствия составили 14 томов.

В книге реестров архива Соколова, поступившей в Россию в 90-х годах прошлого столетия, значились три важных документа: «Входящий реестр документов судебного следователя по особо важным делам в 1919 г. при Омском окружном суде Н. А. Соколова по расследованию об убийстве Николая II и его семьи», «Настольный» и «Исходящий» реестры с аккуратными записями следователя, а также отчет Соколова о ходе следствия от 1 февраля 1919 года.

Доклад для императрицы Марии Федоровны был обозначен в «Исходящем реестре» под номером 20 от 6 марта 1920 года. В этом докладе Соколов подробно изложил всю историю царской семьи после отречения императора Николая II, ее путь на Голгофу. Этот документ является основополагающим и по сей день. Следователь Соколов считал, что для большевиков после убийства царской семьи главным вопросом стал вопрос уничтожения трупов расстрелянных.«…Уничтожением трупов, — по словам Соколова, — они (большевики. — Ю. К.) отнимали возможность опровергнуть их ложь».

В 1920-е годы Соколов жил в Париже в маленькой гостинице, вместе с ним проживали его помощники П. Булыгин и воспитатель царских детей П. Жильяр. Соколов планировал передать все документы следствия, вывезенные из Сибири, императрице Марии Федоровне и продолжить следственную работу под ее опекой. Он предпринял попытку встретиться с Марией Федоровной в Англии, однако вскоре узнал, что британские власти отказали ему в визе. Соколов так и не смог приехать в Англию и встретиться с императрицей.

Глава третья

НА СВОЕЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ РОДИНЕ. ДАНИЯ

Марию Федоровну звала ее родная Дания. Там находились могилы любимых родителей, с которыми ее на протяжении всей жизни связывали нежные родственные узы.

19 августа 1919 года в сопровождении брата, датского принца Вальдемара, других ближайших родственников, а также двух казаков, которые всю жизнь служили ей верой и правдой, императрица на борту парохода «Фиония», принадлежавшего известной датской Восточно-Азиатской компании, возвратилась на родину.

В первые годы после возвращения Мария Федоровна жила в Копенгагене в королевском дворце Амалиенборг. Ее апартаменты находились в той части здания, в которой раньше жил ее отец Кристиан IX. В правом крыле дворца ранее жила королева Луиза, а напротив, через площадь, находилась резиденция короля Кристиана X. Внук Марии Федоровны Тихон Николаевич Куликовский-Романов в своих воспоминаниях отмечал: «Сколько я себя помню, я всегда питал глубокое уважение к Амама́, как мы ее называли в семье. Она, мне казалось, была „всех главней“. Дом, сад, автомобиль, шофер Аксель, два камер-казака при кинжалах и револьверах, дежуривших в прихожей, и даже датские гвардейцы, бравшие на караул у своих красных будок, — вообще все, все, все было бабушкино и существовало для нее. Все остальные, включая и меня самого, были „ничто“! Так мне казалось, и так, до известной степени, оно и было».

Когда у Амалиенборга происходила смена караула королевской гвардии с музыкой и выносом знамени, некоторые гвардейцы «косились из-под козырьков своих медвежьих шапок: не стоит ли Государыня у окна, и если ее замечали, то радостно, хотя и неофициально, салютовали ей саблей… Государыня была очень популярна среди датчан».

Вернувшись в Данию без средств, императрица страдала, когда не могла помочь всем нуждающимся русским людям, оказавшимся в те годы на чужбине. «Приходил Долгорукий, как всегда с прошениями от бедных людей, — записала она в дневнике 10 (23) марта, — что так печально, ибо у меня самой, к сожалению, нет достаточно денежных средств». Несмотря на это, она продолжала в меру возможностей помогать всем, обращавшимся к ней за помощью. Об этом свидетельствует огромное количество писем, сохранившихся в Датском государственном архиве в Копенгагене. Аналогичные документы имеются и в российских архивах. Так, в Центральном архиве ФСБ обнаружено письмо некоего С. Гладкого из Парижа О. О. Фострему от 13 сентября 1923 года по поводу устройства переезда в США, в котором он пишет, что после его обращения в Данию к адмиралу князю Вяземскому в апреле 1921 года он получил от князя письмо с сообщением: «Ее Императорское Величество Государыня Императрица пожаловали нам сто крон… Присланные деньги от царицы пошли на школу шоферов. Мы ее кончили и благодаря этому все время до 20 ноября 1922 г. мы имели деньги и не нуждались…»

Помогала она и своим соотечественникам-датчанам. На средства русской императрицы выучился и стал скрипачом ученик садовника Кристенсена из Видёре. 13 декабря 1919 года вскоре после возвращения в Данию она отмечала в своем дневнике: «Затем прибыл наш бывший маленький ученик садовника из Видёре. Он стал скрипачом и хотел поблагодарить меня за то, что я помогла ему выучиться музыке».

Преданными помощниками и друзьями Марии Федоровны в те годы были князь, генерал-майор Сергей Александрович Долгорукий и адмирал Николай Александрович Вяземский. Мария Федоровна называла их в шутку «мои господа».

Политическая обстановка в Дании к моменту возвращения императрицы из Англии была довольно напряженной. Первая мировая война, Октябрьская революция в России и ноябрьская революция в Германии, усиление левых настроений в стране привели к тому, что резко возросли оппозиционные настроения. Напряженность достигла апогея во время так называемого «пасхального переворота». Спор о новой границе между Данией и Германией после подписания Версальского договора был использован оппозицией для отставки правительства К. Цале. Когда выяснилось, что граница пройдет севернее города Фленсборга, шовинистически настроенные консерваторы потребовали отторжения от Германии и присоединения к Дании части Среднего Шлезвига с Фленсборгом. После того как это требование поддержал Кристиан X, правительство Цале, отказавшееся провести внеочередные выборы в фолькетинг, было отправлено в отставку. Король сформировал новый кабинет министров, за что подвергся острой критике за нарушение принципа парламентаризма. Социал-демократическая партия, радикалы, а также профсоюзное движение призвали к всеобщей забастовке под лозунгом ликвидации монархии.

«Мы пережили беспокойные дни во время угрозы всеобщей забастовки, — писал в своих дневниках лейб-казак императрицы Ящик, — когда демонстранты заполнили площадь Амалиенборг. Однако датчане восприняли это событие удивительно спокойно, я же, напротив, не могу отрицать, что оно, без всяких сомнений, произвело на нас впечатление, так как мы еще по России знали, как трудно остановить эту движущую машину».

Осенью 1919 года Копенгаген оказался в центре большой европейской политики, так как английские власти решили провести здесь переговоры с большевистскими представителями по вопросу обмена военнопленными. Россия находилась тогда в блокаде, и поэтому для советских властей миссия Литвинова в Копенгагене имела особое значение. Она должна была способствовать скорейшему признанию Европой советской власти и самое главное — установлению дипломатических и торговых отношений между Советской Россией и Данией.

Мария Федоровна, находясь в Дании, естественно, не могла оставаться равнодушной к общественной и политической жизни страны. Ее возмущала позиция датского правительства, которое допустило М. Литвинова в Данию и вело с ним официальные переговоры. В письме сестре в Англию она сообщала: «Представь себе, что мерзавец Литвинов-Финкельштейн до сих пор здесь! И раз уж никто не предпринимает никаких мер, чтобы выслать его, я просила полицмейстера зайти ко мне, чтобы задать ему вопрос, почему ему [Литвинову] позволяют находиться здесь так долго? Он ответил, что, к сожалению, ничего не может поделать, так как премьер-министр, этот скотина Ц[але] запретил полиции следить за его передвижениями и, более того, теперь отдал полицмейстеру приказ снять с Литвинова наблюдение. Никогда ни с чем подобным не сталкивалась, ведь теперь этот подлец может сеять раздоры и несчастья и отравлять атмосферу здесь, в Дании, своей пропагандой, как ему заблагорассудится, еще бы — он протеже самого премьер-министра. Очаровательно! Я сразу же рассказала обо всем Кристиану, который несколько удивился моим словам, поскольку ничего об этом от своих министров не слышал, да, судя по всему, и не понимает, какую угрозу таит в себе пребывание здесь этого опасного человека. Печально сознавать, что люди могут быть слепы до потери разума!..»

Датский король Кристиан X относился к своей родне — императрице Марии Федоровне и ее дочерям — довольно прохладно. Младшая дочь великая княгиня Ольга Александровна в те годы состояла во втором браке с бывшим полковником русской армии Н. А. Куликовским. После приезда в Данию у Ольги Александровны также не было средств к существованию, и, чтобы получить деньги на содержание семьи, Куликовский вынужден был поступить на службу смотрителем конюшен к богатому датскому помещику американского происхождения Расмуссену. Расмуссен жил в США и лишь время от времени приезжал в Данию. Кристиан X, узнав, что Куликовский находится на службе у Расмуссена, заявил великой княгине Ольге Александровне, что ее муж должен немедленно оставить эту должность, так как король не может принимать при дворе конюха. Отношения между Ольгой Александровной и Кристианом X сразу испортились. Мария Федоровна в своих дневниках того периода писала о тяжелом характере Кристиана: «Ольга была расстроена тем, что сказал ей за столом Кристиан. Она сидела и чуть не плакала. Как неприятно, что он шутит таким отвратительным образом. Это очень от него отталкивает». Король был также недоволен и тем, что картины, которые Ольга Александровна рисовала, она иногда продавала, чтобы получить деньги для существования семьи.

Кристиан X высказывал недовольство по поводу поведения сына великой княгини Ксении Александровны — князя Василия Александровича, который находился в дружбе со священником Русской церкви в Копенгагене Л. Колчевым и дьяконом Шумовым. Кристиан X требовал отъезда великого князя Василия Александровича в Англию.

В литературе сохранилось немало историй о постоянных стычках короля с императрицей. Одна из них произошла из-за счета за электричество. Однажды вечером к Марии Федоровне явился слуга короля и от его имени попросил погасить часть ламп, так как последний счет за электричество оказался слишком высок. В ответ Мария Федоровна вызвала собственного камердинера и велела зажечь все лампы на своей половине.

В одном из своих писем из Дании к своей сестре Александре Мария Федоровна критически оценивала поведение своего племянника, указывая на его тяжелый характер и неумение поддерживать дружеские отношения со своими родственниками. «Вчера Кристиан и Адини давали музыкальный вечер во дворце Кристиана VII, после чего ужинали в нашем милом дворце, и я, никем не замеченная, наблюдала за ними из-за гардин, когда они спускались мимо меня по лестнице. Члены семьи снова приглашены не были, что мне совершенно непонятно. Кристиан посетил меня около 5 часов, и я сказала ему, что нахожу в высшей степени прискорбным тот факт, [что] его собственные братья и сестры не присутствовали там, на что он довольно-таки глупо отвечал: „Они слишком много едят, а нам следует экономить!“ Вальдемар, Густав и дежурный капитан Понтоппидан также в этот момент были у меня и слышали этот неумный ответ, чрезвычайно меня раздосадовавший. Однако еще больше меня огорчило, когда он сказал капитану, что было бы неплохо, если бы он выпил чаю и съел несколько бутербродов и пирожных у меня с тем, чтобы быть сытым, когда он к 7 часам отправится к королю на обед! Это должно было быть смешным, однако прозвучало поистине ужасно, и мне стало стыдно за то, что другие могут о нем подумать! Это так бестактно и просто-напросто грубо и пошло. Вальдемар рассмеялся и сказал, что он всего лишь хотел поддразнить меня, но я знаю, что это совсем не так, ибо он говорит то же самое и другим, тем, кто не в состоянии ответить, когда он высказывает им подобные неприятные вещи, которые часто могут быть весьма оскорбительными. Это поистине меня удручает, ибо в сущности он человек добрый, однако его глупый язык весьма несдержан, да и сам он лишен тонкости в обращении». Кристиан X неоднократно предлагал Марии Федоровне продать или заложить драгоценности, привезенные ею из России. Однако Мария Федоровна упорно отказывалась это сделать и вплоть до своей смерти хранила драгоценности в шкатулке под кроватью.

Марию Федоровну материально поддерживал английский королевский дом: по указанию Георга V вдовствующая императрица получала ежегодную пенсию в десять тысяч фунтов стерлингов. Но она продолжала испытывать серьезные материальные затруднения. 8 июня 1921 года она писала своей сестре Александре в Лондон: «Я сижу после чая на большом балконе возле твоей комнаты, на улице прекраснейшая погода. Я одна дома, так как я с мальчиками (внуки Тихон и Гурий. — Ю. К.) иду на ужин в 7 ½ в Бернсторф, а Ольга, пользуясь свободным вечером, выехала с мужем, так как они оба не хотят участвовать в большом обеде, что мне кажется глупым, но у нее нет платья, а заказывать она не хочет. У меня же есть платье, которое я купила в Лондоне в 1914 г.: светло-фиолетовое, оно сохранилось еще с Петербурга. Другого у меня нет, да и не так это важно — днем я ношу с благодарностью ту кофточку в черно-белую полоску, которую ты мне любезно прислала зимой, — она такая чудная, легкая и прохладная…»

В 1920 году Мария Федоровна переехала в замок Видёре, к северу от Копенгагена, который был куплен ею и сестрой Александрой в 1907 году после смерти их отца. Здесь английская королева часто гостила вплоть до своей смерти в 1925 году.

Русская эмигрантская колония в Дании в 1922 году насчитывала три с половиной тысячи человек, из которых две тысячи жили в Копенгагене. Цезарь Гейн, представитель Советской России в Дании, в письме Г. В. Чичерину 8 сентября 1923 года отмечал: «Русская колония здесь, очевидно, имеет достаточно прочное гнездо. Это было явно во время приезда Марии Федоровны, которая, как говорят, приехала сюда, обратно, для постоянного жительства».

Центром объединения русских эмигрантов была Русская церковь Благоверного Александра Невского, построенная в 1883 году на средства императорской семьи и государства Российского.

В Дании в эти годы продолжала действовать российская царская миссия во главе с бароном Мейендорфом, которая оставалась на позициях непризнания большевистской власти. Вместе с тем действовала и большевистская миссия Ц. Гейна.

Датскому правительству в течение некоторого времени приходилось иметь дело с двумя миссиями одновременно. В 1920 году советское правительство выступило с требованием передачи Советской России здания храма Александра Невского и немедленного выселения причта из здания церкви, помещавшегося в нижнем этаже.

Дело было передано на рассмотрение в датский суд. Суд прошел несколько инстанций. Первое решение суда признавало, что большевики не являются собственниками здания. Вторая судебная инстанция — окружной суд — вынесла постановление, что так как церковь является казенным имуществом, то собственником его является советское правительство. Третья инстанция — Верховный суд Дании — вынесла окончательное решение, согласно которому законным владельцем церкви является церковная община. Решение датского Верховного суда под председательством господина Тролле было основано на том, что в свое время храм строился не только на государственные деньги, но и на личные деньги императорской семьи.

Большевикам в те годы, видимо, было известно, что в храме Александра Невского в Копенгагене находились тогда великие святыни Русского государства — Десная рука и часть Древа Иоанна Предтечи, спасенные и вывезенные из гатчинской церкви Святого Павла настоятелем собора протоиереем Иоанном Богоявленским 13 октября 1920 года.

Святыни были сначала доставлены в Таллин, а затем переданы законной владелице — императрице Марии Федоровне, супруге Александра III и матери Николая II.

Документы, хранящиеся в архивах ФСБ, свидетельствуют о том, что большевистская агентура Дании регулярно направляла в ИНО ГПУ секретные сообщения о настроениях русских эмигрантов и лиц, находящихся, в частности, в окружении императрицы Марии Федоровны, ее ближайших родственников, служителей церкви. Так, в одной из депеш, датируемой 28 сентября 1923 года и содержащей адресные пометки: «1) Пиляру — Арбузову; 2) Ягоде — Менжинскому; 3) Вележеву», говорилось: «Из русской эмиграции в Дании, образующей местное ядро монархической организации (и деятельность которых подлежит обследованию), обращают на себя внимание следующие: Барон фон Мейендорф (бывший полномочный представитель); Генерал Потоцкий (военный атташе); секретарь миссии Папаригопуло; великая княгиня Ольга; Полковник Куликовский; Барон фон Герсдорф; Генерал Лазарев; Адмирал Григорьев; Две грузинские княгини; Князь Мышецкий; полковник Котляревский; Генерал Безобразов; Обер-лейтенант Ногаец; Графиня Менгден; Священник Попов; Консул Эрнфельд; Полковник Катляцевский».

Императрица принимала множество различных лиц, которые приезжали к ней в Копенгаген. Среди них были как русские люди, так и многие представители общественности разных стран. 25 февраля 1922 года Марию Федоровну посетил бывший офицер царской свиты, знаменитый финский генерал Карл Густав Маннергейм. «В 11.30 ко мне прибыл с визитом генерал Маннергейм, которого я так ждала. Долго говорили о старых добрых временах и о настоящих горестных событиях», — записала императрица в своем дневнике. Финский генерал в своих мемуарах также отметил это событие. Он писал, что «ему представилась возможность выразить свое почтение Ее Величеству, которая проводила в этой стране свои последние годы».

Но Мария Федоровна принимала далеко не всех: во время визита в Данию итальянской королевской четы — короля Виктора Эммануила и королевы Елены (Италия к тому времени уже признала Советскую Россию) Кристиан X заявил, что они будут приняты вдовствующей императрицей в ее дворце в Видёре; итальянские гости прибыли туда, но Мария Федоровна даже не вышла к ним.

В 1921 году в баварском курортном городке Рейхенгалле состоялся Общероссийский монархический съезд, на котором присутствовали 150 человек. На съезде был избран Высший монархический совет в составе бывшего члена Государственной думы Н. Е. Маркова Второго, А. А. Ширинского-Шихматова и А. Н. Масленникова. Представители монархической эмиграции занялись поиском кандидата на пост «временного блюстителя престола до окончательного решения вопроса о его замене законным государем Императором».

Согласно документу Высшего монархического совета от 26 июля (8 августа) 1922 года, «Рейхенгалльский съезд, не признав возможным за рубежом разрешить вопрос о престолонаследии, поручил Высшему монархическому совету обратиться к Ее Императорскому Величеству Государыне Императрице Марии Федоровне с всеподданнейшей просьбой об указании лица, имеющего стать впредь до воцарения законного государя блюстителем престола и возглавителем монархического движения». Митрополит Антоний (Храповицкий), генерал-адъютант В. М. Безобразов и Н. Е. Марков посетили Марию Федоровну, но она, приняв их поочередно, предпочла уклониться от того, чтобы возглавить монархическое объединение.

Однако согласно опубликованным документам из архива ФСБ весной 1922 года Высший монархический совет якобы по поручению Марии Федоровны направлял к сербскому королю графа Палена, который от имени вдовствующей императрицы должен был просить короля «воздействовать на Врангеля для монархического выступления». Как сообщал резидент Иностранного отдела ГПУ из Берлина 15 апреля 1922 года, Струве и Карташев пытались «привлечь Врангеля в круг Императрицы Марии Федоровны».

Состоявшееся 19–20 ноября 1922 года в Париже особое совещание Высшего монархического совета признало непререкаемый, высший авторитет во всем монархическом движении императрицы Марии Федоровны. Итоги работы совещания нашли отражение в постановлениях, в которых, в частности, говорилось: «1. Право распоряжения блюстительством императорского престола принадлежит Императорскому Дому. Это право является не разрешенным и не воплощенным впредь до решения по этому вопросу императорской фамилии. 2. Следует всемерно стремиться к возглавлению монархического движения великим князем Николаем Николаевичем. 3. В настоящее время за границей невозможно разрешить вопрос о престолонаследии, ибо нет вполне достоверных сведений о судьбе Государя Императора и его августейшего сына и брата, а действующие основные законы допускают различные толкования, подлежащие разрешению компетентным государственным учреждением. 4. В согласии с предшествующими постановлениями совещание признает, что непререкаемый высший авторитет во всем монархическом движении принадлежит миропомазанной Государыне Императрице Марии Федоровне…»

Мария Федоровна продолжала надеяться, что наконец придет помощь со стороны союзнических войск, и особые надежды она возлагала на французов, памятуя о том, что благодаря действиям русских войск в 1914 году удалось спасти Париж от немцев. Но, к сожалению, это были только иллюзии. Участник Белого движения генерал фон А. А. Лампе писал: «Вспомним и Крым последнего периода, периода командования генерала Врангеля. Англичане закончили свое „содействие“ уже в Новороссийске. А французы… Если считать помощью словесное признание и присылку комиссара Мартеля, то, конечно, они помогли. Но если в помощи видеть что-либо более реальное, то она, бесспорно, была миражем. Вывод ясен, „союзники“ работали на себя и „помощь“ их белым была далеко не так реальна, как это принято изображать».

Как видно из записей Марии Федоровны, она с большим уважением относилась к генералу А. И. Деникину, несмотря на то, что возглавляемое им Белое движение не было монархическим. Деникин был ярым антимонархистом. Участники Белого движения не выступали под монархическими знаменами, а в армии А. В. Колчака был даже запрещен гимн «Боже, Царя храни». Однако в рядах Белого движения были офицеры и генералы, остававшиеся до конца дней убежденными монархистами. К их числу принадлежали А. П. Кутепов, М. Г. Дроздовский, М. К. Дитерихс, Р. У. фон Штернберг и другие.

Глава четвертая

СНОВА ЛОНДОН. ВЫНУЖДЕННЫЙ ВИЗИТ

В конце ноября 1922 года датская пресса сообщила, что Мария Федоровна покидает Данию, чтобы обосноваться в Англии. За этим решением вдовствующей императрицы стоял директор датской Восточно-Азиатской компании X. Н. Андерсен — известный финансист, опиравшийся на прочные торгово-экономические связи с британскими партнерами и мечтавший о превращении Копенгагена в центр мировой торговли на Балтийском море. Революция в России помешала реализации этих планов, однако Андерсену удалось спасти значительную часть капиталов Восточно-Азиатской компании. В 1920-е годы он активно выступал за установление торгово-экономических отношений между Данией и Советской Россией и даже обещал, как свидетельствуют документы архивов МИДа России, большевикам кредиты. Бывшая российская императрица, являясь центром притяжения русских эмигрантов, вызывала раздражение большевистских функционеров. Андерсен, находясь в дружеских отношениях с Марией Федоровной, убедил ее выехать в Англию.

В 1920 году произошел крах Хандельсбанка, руководимого Эмилем Глюкштадтом. Мария Федоровна имела в банке заем в размере 803 тысяч крон, из которых гарантированными были 639 тысяч крон. Восточно-Азиатская компания и Хандельсбанк в равной степени несли ответственность за эти суммы. Когда банк обанкротился, гарантом кредита стала компания X. Н. Андерсена. Родной брат Марии Федоровны принц Вальдемар, разоренный в результате биржевых спекуляций и неосмотрительных инвестиций банка, также не был в состоянии оказать финансовую помощь вдовствующей императрице. Одна надежда была на Андерсена, который воспользовался сложившейся ситуацией и убедил Марию Федоровну выехать в Англию.

В декабре 1922 года датское правительство объявило о закрытии русской царской миссии в Копенгагене и вскоре обратилось к правительству РСФСР через находившегося на Лозаннской конференции Г. В. Чичерина с предложением об урегулировании советско-датских отношений. 23 апреля 1923 года было подписано так называемое предварительное соглашение на правительственной основе. Вскоре соглашение было одобрено риксдагом и королем Кристианом X. 15 июня состоялся обмен ратификационными грамотами.

В дневниковых записях императрицы содержатся короткие повествования о встречах в Англии с различного рода людьми — русскими и иностранцами разных социальных слоев и положения. 30 июня (13 июля) Мария Федоровна приняла митрополита Евлогия, «о котором, — писала она в дневнике, — сложилось очень хорошее впечатление. Он здесь находится на конференции, устроенной англиканской церковью, которая очень интересуется нашей [Русской Православной]. Архиепископ Кентерберийский и епископ Лондонский особенно интересуются этим вопросом в плане объединения церквей».

В Англии Мария Федоровна много болела. И хотя между ней и сестрой Александрой сохранилась нежная привязанность, она тосковала по Дании, своему родному Видёре, тем простым людям, которые служили там и с которыми она постоянно общалась. Они любили императрицу и помогали теперь скрасить ее существование. Это были горничные, лакеи, в том числе садовник Кристенсен и его жена София. Когда Мария Федоровна узнала, что без ее ведома была уволена часть ее прислуги, а многим служившим во дворце Видёре не выплачивают жалованье, ее возмущению не было конца.«…Получила письмо от бедняги Мадсена, который пишет, что уволен Рёрдамом. Это неправильно, ведь я отсутствую еще так недолго. Как все это грустно!»

Сестра Марии Федоровны английская королева Александра, как видно из дневниковых записей Марии Федоровны, также переживала, что дорогих для нее старых служащих Видёре рассчитывают одного за другим. «Аликс вышла из себя из-за того, что нашего дорогого старого садовника отправили на пенсию. Какой стыд!» — записала императрица Мария Федоровна 13 (26) февраля 1923 года. 14 (27) февраля: «Отправилась к Аликс, которая снова начала говорить на ту же тему. И мы снова сильно разволновались, так что в конце концов я почувствовала себя плохо. Я написала Акселю (датский принц, племянник Марии Федоровны. — Ю. К.), что мы не можем позволять выгонять наших старых, дорогих нам людей. Пришла Аликс и также написала Акселю пару строк, где отчитала его за то, что он не сообщил ей об этой отставке». Продолжение этой темы находим мы в записях императрицы от 10 (23) марта 1923 года: «Получив письмо от Рёрдама, Аликс была вне себя, ибо он написал, что уже совсем не занимается нашими делами и делами в Видёре, так как теперь все делает Аксель. Я совершенно не понимаю, почему он не подчиняется указаниям Аликс и не выплачивает деньги, которые она только что ему направила для нашего дорогого старого садовника и для остальной бедной прислуги. Это совершенно отвратительно и заставляет нас обеих расстраиваться».

Находясь в Англии, Мария Федоровна получила письмо от принца Акселя, в котором он даже просил ее жить экономно. Однако вскоре Марии Федоровне стало известно, что в Дании создан специальный комитет по сбору денег в ее поддержку. 11 (24) января 1923 года в Англию с этим известием приехал принц Аксель. «Это очень трогательно, — писала императрица в дневнике, — но я попросила Акселя передать, что я невероятно этим тронута и очень всем благодарна за такую прекрасную идею, однако принять эти пожертвования не смогу, особенно теперь, когда все в Дании так много потеряли» (имеется в виду крах Ландсманбанка. — Ю. К.).

31 января Мария Федоровна встретилась с датским послом в Лондоне графом Алефельдтом. Он рассказал ей о намерениях многих датчан участвовать в сборе средств для нее. «Я ответила, что глубоко тронута и очень благодарна, однако я не нахожу возможным принять их (пожертвования. — Ю. К.). В ответ он протестовал и сказал, что я должна с этим согласиться…»

В марте 1924 года граф Алефельдт сообщал из Лондона в датское министерство иностранных дел, что он получил от вдовствующей императрицы письмо, в котором говорилось: «Я не нахожу слов высказать то, как глубоко тронута этим новым свидетельством выражения мне симпатии, и прошу Вас передать Дарителю мою самую глубочайшую благодарность».

24 июля (6 августа) Марию Федоровну посетил французский аббат Джозеф Роланд, который выразил ей свою благодарность за то, что в течение первых трех лет войны Россия спасала Францию. «Я, — писала императрица, — сказала ему, что мне очень приятно и радостно слышать об этом, так как многие уже совершенно забыли этот факт». (Подчеркнуто Марией Федоровной.)

Знаменательной и интересной, с точки зрения оценки самой Марией Федоровной своего нового положения и той роли, которую она могла бы сыграть в деле сплочения антибольшевистских сил, явилась ее встреча 10 января 1923 года с бывшим членом Государственного совета, председателем Совета министров (1916) А. Ф. Треповым, который не признал отречения царя и в эмиграции пытался сплотить силы для восстановления династии при финансовой и военной поддержке Германии. «Он провел у меня час и говорил много по животрепещущему вопросу — о необходимости держаться вместе, чтобы спасти Россию». Оценивая ситуацию и свое нынешнее положение в эмиграции, Мария Федоровна дала следующую оценку своих возможностей в деле объединения сил, направленных на борьбу за Россию: «Я первая готова отстаивать эту позицию, однако вряд ли теперь смогу сыграть какую-либо значительную роль…»

Особенно волнующим было для Марии Федоровны свидание с женой ее любимого Миши, пропавшего в Сибири, — Натальей Сергеевной Брасовой, которая в это время с сыном находилась в Англии. Заключение брака вопреки воле царя и матери на долгие годы оставило глубокий негативный след. После свидания Мария Федоровна записала в дневнике: «В 1 ½ приняла Брасову с маленьким сыном, которому теперь 12 лет. Он очень вырос с тех пор, как я видела его в последний раз. Он такой милый мальчик, но на моего дорогого Мишу совсем не похож. Их визит для меня был огромным душевным потрясением! Но она была мила и скромна, и они оба подарили мне по маленькому пасхальному яичку, сделанному из старого русского фарфора». Судя по всему, обе женщины понимали, что Михаила уже нет в живых.

Во время своего пребывания в Англии императрица Мария Федоровна чувствовала себя неважно, временами — просто плохо. В Англии она неоднократно обращалась за помощью к врачам — мучили желудочные боли, боли в области позвоночника, — но точного диагноза установить не удалось. В сохранившемся в датских архивах письме советника датского посольства в Англии в МИД Дании от мая 1923 года говорилось, что императрице после возвращения в Данию потребуется помощь датских врачей.

Мария Федоровна страстно желала вернуться в Данию, но не имела для этого необходимых средств. Спасение пришло от Большого Северного телеграфного общества, которому она, еще будучи молодой императрицей, оказывала помощь и поддержку. В апреле 1923 года руководство общества осуществило сбор денег для финансовой поддержки императрицы. Было собрано 200 тысяч крон.

Глава пятая

«ГОСПОДИ, ПОМОГИ МНЕ И ДАЛЬШЕ ЖИТЬ В ХРИСТИАНСКОМ СМИРЕНИИ И ПОКОРНОСТИ!» ПОСЛЕДНИЕ ПЯТЬ ЛЕТ ЖИЗНИ

В конце августа 1923 года Мария Федоровна вернулась в Данию. Отъезд из Англии был трудным, он неоднократно откладывался из-за плохого самочувствия императрицы. Наконец 27 августа в сопровождении брата Вальдемара, специально приехавшего из Парижа, чтобы сопровождать ее в Данию, Мария Федоровна двинулась в путь. Из дневника императрицы: «11 (24) июля. Последние дни перед разлукой были очень печальными. При мысли о расставании с моей милой Аликс у меня постоянно на глаза наворачивались слезы. В понедельник в 3 часа она отвезла меня на железнодорожную станцию, где попрощаться со мной собралось много русских, а также все мои внуки. Дорогая Аликс даже зашла в вагон, где мы после целых 9 месяцев совместного пребывания трогательно простились и расстались. Если бы только она смогла поехать в Данию вместе со мной! Это бы, несомненно, подняло ее дух и принесло бы ей только хорошее! Но она говорит, что это для нее невозможно…»

На датском пароходе, плывшем в родную Данию, Мария Федоровна почувствовала себя лучше. Ей нравилось всё — и еда, и соотечественники, которые оказывали ей внимание. У нее даже появился аппетит, но утром 16 (28) августа произошло непредвиденное: находясь у себя в каюте, она потеряла равновесие и упала. «Когда я была уже почти одета, я почувствовала слабость в ногах. Неожиданно потеряв равновесие, ударилась об острый край дивана и потом со всей силы — о твердый пол. Я сразу подумала, что сломала себе позвонок. Пошевельнулась и, простонав, позвала Вальдемара. Сразу вбежала Кики, которая хотела помочь мне, я попросила срочно позвать В[альдемара]. Через несколько мгновений, показавшихся мне часами, вошли Аксель и Вальдемар и с огромной осторожностью подняли меня и положили на кровать. У меня все так болело, что я не могла совсем пошевелиться. Однако через несколько часов, взяв себя в руки и еле передвигаясь, пошла к завтраку, так как не хотела пропустить ни одного дня на борту корабля».

Вся многочисленная родня, близкие и знакомые пришли встретить вернувшуюся на родину вдовствующую императрицу. «На берегу было темно от встречающих. Вся семья поднялась на палубу. Самым радостным для меня было после целых девяти месяцев разлуки снова увидеть мою дорогую Ольгу (дочь, великая княгиня Ольга Александровна. — Ю. К.), попрощавшись с капитаном и офицерами, взяв себя в руки и собрав все силы, я одна спустилась вниз по крутой длинной лестнице, несмотря на то, что чувствовала себя настоящим инвалидом и абсолютно неповоротливой…»

Императрица поселилась в небольшом дворце Видёре, расположенном на взморье в десяти километрах от Копенгагена, со своими двумя лейб-казаками и небольшим штатом прислуги. «Я была так рада снова видеть моих дорогих людей, которые меня так тепло приняли. Они ведь думали, что я уже никогда не вернусь домой. Но как же мне не хватает теперь моего дорогого садовника Кристенсена, который, к моему большому огорчению, умер, пока меня здесь не было. Старая садовница София была очень трогательна, и мы вместе сфотографировались в саду. Для меня было большой радостью вновь увидеть всех моих хороших друзей и знакомых, которые пришли меня повидать…»

Около императрицы постоянно были близкие друзья, в том числе статс-дама (с 1912 года) графиня Зинаида Менгден, которая за эти годы стала ее близкой подругой. В 1920-е годы, чтобы помочь своим оставшимся в Петрограде родственникам, Менгден вынуждена была открыть в Копенгагене маленький парфюмерный магазин.

В наши дни посетитель Русского кладбища в Копенгагене с изумлением обнаружит, что могила верного друга императрицы, благородной дамы графини Менгден, до конца своих дней верой и правдой служившей императорскому двору, находится в запустении: мраморный крест лежит на земле, надпись на могильном камне полустерта. Где же сейчас родственники графини, которым она помогала в эмиграции? Живы ли они?

Не в лучшем состоянии и могила другого верного друга императрицы, известного адмирала Вяземского… Кто поднимет с земли сброшенные временем мраморные кресты на могилах русских адмиралов и генералов, упокоенных в датской земле, в том числе и на могиле генерала Римского-Корсакова?

Сорок два года служил Марии Федоровне известный датский врач Мадсен. Он всегда помогал ей и сопровождал императрицу повсюду. Лейб-казаки Т. Ящик и К. Поляков — без них немыслима была бы жизнь императрицы. Они были при ней и в России, прошли с нею Крым и эмиграцию.

Т. Ящику, который после смерти Марии Федоровны вынужден был открыть овощной магазин в Копенгагене, повезло больше. В 1930-е годы он написал книгу воспоминаний «Рядом с императрицей», которая в настоящее время переведена на русский язык и выдержала уже два издания. Большая заслуга в этом принадлежала переводчику Ирине Демидовой, поставившей на разрушенной могиле Ящика новый могильный крест, и редактору и составителю книги профессору С. А. Потолову.

Могила казака К. Полякова также нуждается в восстановлении.

Когда Мария Федоровна вернулась из Англии, она, по свидетельству Т. Ящика, сильно постарела и выглядела усталой. «Надо было вам остаться в Англии, — сказал как-то Марии Федоровне великий князь Александр Михайлович. — Разлука с сестрой плохо на вас действует. Вы захандрили». Она покачала головой: «Ты не понимаешь, Сандро, мы с ней гораздо ближе друг к другу на расстоянии, когда я жила в Лондоне, я чувствовала себя чужой».

Но и в Дании было невесело. Если Марии Федоровне позволяло здоровье, она все-таки старалась выезжать. Как и прежде, регулярно посещала Русскую церковь Благоверного князя Александра Невского на Бредгаде. Из дневника императрицы от 11 февраля 1923 года: «Поднялась рано, так как очень хотела в 9 часов утра пойти к причастию, несмотря на то, что на этой неделе я совсем не могла пойти в церковь. Я прошу Господа Бога милостиво простить мне мои несчастные грехи. Священник пришел в 8.45, и я была рада причаститься и принять Святые Дары».

Со всех концов света на ее имя поступало огромное количество писем от бывших российских подданных из русских эмигрантских колоний в Париже, Лондоне, Константинополе, Афинах, Праге и даже из Китая. Датский Государственный архив хранит их в Особой папке императрицы. Содержание писем очень разное. В них просьбы, мольбы, жалобы, но их объединяет одно — тоска по покинутой родине.

В спальне Марии Федоровны на столе и на стенах во множестве развешаны фотографии членов царской семьи, ее детей и внуков. По свидетельству дочери, великой княгини Ольги Александровны, Мария Федоровна часами могла молча рассматривать их. Перед ней проходила вся ее жизнь со всеми семейными радостями, а позже — горестями, разочарованиями и трагедиями.

19 октября 1924 года, накануне годовщины смерти императора Александра III, она сделает в дневнике следующую запись: «Сегодня в 9 ½ отправилась на церковную службу. Пошла к причастию. Я сделала это именно сегодня сознательно — в этот день 20 лет назад Господь забрал к себе моего благословенного Сашу! Господи, прости мне мои несчастные грехи! Помоги мне жить дальше в христианском смирении и покорности! В церкви со мной были также лишь Ксения с детьми».

Постепенно, однако, императрица теряла аппетит и физически слабела, но, по словам Т. Ящика, «продолжала сохранять ту же остроту ума, что и в первые годы моей у нее службы».

Большое Северное телеграфное общество, заинтересованное в расширении своей деятельности в России, не афишируя свою помощь бывшей императрице, тайно через двух посредников — сотрудника министерства иностранных дел графа Ревентлова и графа Алефельдта-Лаурвига выплачивало ей ежегодно 45 тысяч крон.

Но даже и в эти тяжелые дни Мария Федоровна не сдавалась. Она постоянно с людьми, ее навещают родственники, близкие и знакомые, люди разных национальностей и вероисповеданий. В свободное время она продолжает много читать, а во время визитов своих молодых родственников играет с ними в игры-головоломки.

Советская миссия в Дании внимательно наблюдала за контактами вдовствующей императрицы. Об этом, в частности, свидетельствуют сохранившиеся в российских архивах письма Карла Кофода, который прожил в России около пятидесяти лет и имел русское гражданство под именем Андрея Андреевича Кофода. До революции он занимал должность государственного советника и принимал активное участие в разработке и проведении Столыпинских реформ.

В годы войны и революции Кофод по линии датского Красного Креста, занимавшегося тогда вопросами положения военнопленных в России (Дания в то время представляла в России интересы Австро-Венгрии), объездил Россию с запада на восток и с востока на запад. В июле 1918 года он был посажен в тобольскую каторжную тюрьму, где находился до октября. Вспоминая свое пребывание в Екатеринбурге летом 1918 года, Кофод писал: «На пятый день путешествия прибыли мы в Екатеринбург, где сидела тогда пленной императорская семья. Я проехал, конечно, несколько раз мимо дома, в котором они были заточены, чтобы хоть мельком увидеть этих знаменитых узников. Но напрасно…»

К. Кофод вернулся в Данию в 1920 году. В том же году в датской газете «Натионалтиденде» было опубликовано его интервью, в котором, по его же словам, он говорил только «о хороших сторонах деятельности советского правительства». После прочитанного им в Дании доклада о влиянии революции на сельское хозяйство в России ему было предложено занять должность консультанта по вопросам сельского хозяйства при датских миссиях в России и отделившихся от нее государствах.

Однако в 1920 году большевистское правительство не разрешило К. Кофоду приехать в Россию. Причина была в том, что большевикам стало известно о визите Кофода к вдовствующей императрице. Письма, написанные Кофодом в декабре 1923 года на имя представителя Советской России в Дании Цезаря Гейна, носят характер своего рода отчета о его трех визитах к бывшей российской императрице. В одном из них Кофод, в частности, писал: «Последний раз она пригласила меня 7-го ноября с. г. Приглашение я получил поздно вечером, а 9-го я должен был поехать в Италию. Значит, заехать я мог только 8-го. Признаюсь, мне даже в голову не приходило, что в таком визите может быть что-нибудь предосудительное…»

«Я видел в ней, как все датчане, несчастную, совершенно безвредную старуху, — писал в другой своей записке в МИД Дании Кофод, — которая не пользуется никаким влиянием, но зато общей симпатией населения. Я, кроме того, видел в ней человека, который во дни своего величия сделал мне добро. Если бы я сумел предвидеть, какие последствия мой визит может иметь, то я посоветовался бы по этому делу с кем-нибудь в Министерстве Ин[остранны]х Дел, напр[имер] с графом Р. (Ревентлов, сотрудник МИДа Дании. — Ю. К.). Теперь легко осудить мой поступок, но я сильно сомневаюсь в том, чтобы там видели что-либо предосудительное в нем, если бы я спросил их до посещения; до того все тут проникнуты убеждением в совершенной безвредности Марии Федоровны и в том, что она лишена всякого влияния…»

Тяжело встретившая весть о гибели царской семьи вдовствующая императрица верила и хотела надеяться, что ее сын и члены его семьи живы, однако информация, которую она получала, уже не оставляла никакой надежды.

Следователь Н. Соколов, находившийся в Париже, настойчиво добивался свидания с императрицей. Было очевидно, что он хотел вручить Марии Федоровне вещественные доказательства, свидетельствовавшие о том, что вся семья расстреляна большевиками. Результаты тщательно проведенного им следствия были изложены в специальном докладе, который он подготовил для вдовствующей императрицы.

Мария Федоровна и сама хотела встретиться со следователем, но не решалась. Когда уже было договорено, что встреча состоится и к Соколову должен приехать великий князь Дмитрий Павлович, чтобы доставить его к Марии Федоровне на датской королевской яхте, неожиданно пришла телеграмма от дочери Марии Федоровны великой княгини Ольги Александровны, в которой говорилось: «Уговорите Соколова и Булыгина не приезжать». Было очевидно, что подобная встреча слишком тяжела для императрицы. В это время она была уже серьезно больна и не могла бы говорить с человеком, который собирался рассказать ей страшные подробности о смерти сына и его семьи.

Но были и другие причины. Как пишет в своих комментариях к опубликованному на русском языке «Докладу судебного следователя по особо важным делам» российский историк С. А. Беляев, Мария Федоровна понимала, что документ, который хотел представить ей Соколов, «являлся историческим и должен был иметь огромную силу… Прими его официально, встал бы вопрос о легитимности власти в России, о престолонаследии и многие имущественные вопросы. Они (императрица и великий князь Николай Николаевич. — С. Б.) были настолько мудры, что не сделали этого, оставив все на волю Божию, на Его Благой Промысел».

Уникальность доклада Соколова заключается в том, что в настоящее время он является единственным официальным документом, в котором от лица следствия и правительства адмирала Колчака свидетельствуется об убийстве государя и всей его августейшей семьи вместе с их верными слугами, о способе этого убийства и о судьбе останков убитых.

Через своих близких Мария Федоровна передала Соколову тысячу фунтов стерлингов, что позволило ему продолжить следственные действия.

После смерти Соколова три экземпляра следственного дела хранились в трех местах: один — в Русской православной церкви за границей, второй — в Гарвардском университете (США), третий — у герцога Лихтенштейнского, откуда и попал в Россию в 90-х годах прошлого столетия.

Соколов, понимавший историческое значение доклада, заканчивал его словами: «Совесть моя и великое значение сего дела властно требует от меня почтительнейше доложить Ее Императорскому Величеству, что сведения сии совершенно секретны. Сего требует, по разумению моему, благо нашей Родины: лучшими сынами Ее уже поднят стяг за честь Родины, но настанет великий час, когда поднимется и другой стяг. Ему нужен будет добытый предварительным следствием материал, и его лозунгом будет: „За честь императора“». Далее он писал: «Я понимаю, сколь горька истина о мученической кончине августейшей семьи. И я осмеливаюсь молить у Ее Императорского Величества Всемилостивейшей Государыни Ее ко мне милости простить мне сию горечь: тяжелое дело следователя налагает на меня обязанность найти истину, и одну только истину, как бы горька она ни была».

Мария Федоровна продолжала по-прежнему с надеждой ждать известий из России о том, что кто-то из ее сыновей и внуков все-таки остался в живых. Императрица пыталась получить информацию от своих соотечественников-датчан, работавших с большевиками в Советской России, в частности от К. Кофода, которого в декабре 1923 года пригласила в Видёре.

«Она, — писал Кофод полпреду СССР в Дании Ц. Гейну 17 декабря 1923 года, — приняла меня довольно холодно, несмотря на то, что она сама меня пригласила, и ни одним словом не спрашивала относительно внутреннего положения России, а лишь об убитых в Алапаевске великих князьях и княгинях. Я сообщил ей то немногое, что мне было известно об этом деле по сибирским сведениям, а она сказала, что это совпадает с тем, что ей уже передали…»

В своих воспоминаниях, опубликованных позже, Кофод, рассказывая о своем пребывании в Сибири в годы Гражданской войны, отмечал: «Было достойно внимания то упрямство, с которым русские отстаивали неизбежность скорого уничтожения большевиков и веру в то, что Императорская семья еще жива, веру, постоянно поддерживаемую местной прессой. Была, между прочим, полная убежденность в том, что Вел[икий] князь Михаил, брат царя, и Великая княжна Анастасия были еще живы. Последняя, говорили, живет в монастыре на Алтае, мне дали даже ее адрес, которым я, однако, не воспользовался. Но даже если б я и сделал это и на месте сам констатировал бы, что слухи лгали, русские моего круга пожали бы плечами и заметили бы, может быть, что, конечно же, она просто не захотела показаться мне, и монашки помогли ей в этом».

В мае 1924 года были возобновлены переговоры между Данией и СССР об установлении дипломатических отношений. 18 июня представитель датского правительства в Москве П. Скоу вручил заместителю народного комиссара иностранных дел М. М. Литвинову ноту, в которой говорилось, что правительство Дании признает де-юре советское правительство и готово возобновить дипломатические и консульские отношения.

Пользуясь авторитетом среди эмигрантских кругов, Мария Федоровна старалась быть в стороне от интриг, которые имели место среди русских эмигрантов вокруг определения претендента на русский престол. В августе 1924 года, после того как князь Кирилл Владимирович провозгласил себя императором всея Руси, вдовствующая императрица с возмущением направила ему телеграмму, в которой говорилось, что она не признает за ним этого титула: «Мой единственный ответ, поскольку я уверена, что двое возлюбленных сыновей живы, я не могу считать твой акт fait accompli (действительным (фр.). — Ю. К.)».

21 сентября в письме к великому князю Николаю Николаевичу императрица Мария Федоровна еще раз высказала свое отрицательное отношение к манифесту о принятии великим князем Кириллом Владимировичем императорского титула: «Болезненно сжалось мое сердце, когда я прочла манифест вел. князя Кирилла Владимировича, объявившего себя Императором Всероссийским. Боюсь, что этот манифест создаст раскол и уже тем самым не улучшит, а, наоборот, ухудшит положение и без того истерзанной России. Если Господу Богу, по Его неисповедимым путям, надо было призвать к себе моих любимых сыновей и внука, то я полагаю, что Государь Император будет указан нашими основными законами, в союзе с Церковью Православной, совместно с Русским Народом. Молю Бога, чтобы Он не прогневался на нас до конца и скоро послал нам спасение, путями Ему только известными. Уверена, что Вы, как старший член Дома Романовых, одинаково со мной мыслите. Мария».

26 сентября, в день рождения короля, советский представитель в Дании Рубинин впервые был приглашен в королевский дворец. На следующий день в депеше М. Литвинову он писал: «Он (король Кристиан X. — Ю. К.) сделал шаг навстречу мне и протянул мне руку с коротким приветствием. Я попросил его принять мои лучшие поздравления и пожелания по случаю дня его рождения».

В октябре в очередной депеше в Москву Рубинин констатировал, что «за последнее время эта публика (имелись в виду монархические эмигрантские круги. — Ю. К.), по-видимому, утихла, потому что я о них ничего не слышу. В смысле своего политического удельного веса эти люди не представляют никакого интереса».

Однако 6 ноября газета «Экстрабладет» под заголовками «Большевики требуют высылки из Дании всех монархически настроенных эмигрантов из России» и «Дагмар не должна быть выслана» поместила заметку, в которой говорилось: «Как сообщили из достоверных источников, премьер-министр Стаунинг две недели назад сообщил представителю России в Дании г-ну Рубинину, что социал-демократическое правительство не уступит требованиям Москвы, выставленным датскому правительству, о высылке из Дании Дагмар и всех монархически настроенных эмигрантов из России. Стаунинг заявил Рубинину, что общественность выступает против того, чтобы правительство уступило требованиям Москвы, и просит Рубинина довести по дипломатическим каналам это мнение до большевистских властей, а также заставить их взять обратно их требование». «Мы имеем все основания надеяться, — писала газета, — что Москва учтет датский протест». Об этом факте писали и другие скандинавские газеты, в частности «Tidens Tegn».

Для Марии Федоровны это была чрезвычайно неприятная ситуация. Она перенесла тяжелую простуду, но благодаря вниманию и заботам близких, великой княгини Ольги Александровны поправилась. Дочь Ольга в письме А. А. Хохлову 9 января 1925 года писала: «Здоровье Мама́ теперь поправляется. Она была сильно больна, да и теперь еще слаба очень. Печи керосиновые (три штуки) переезжают из комнаты в комнату и очень тепло. Погода тоже такая теплая, и часто солнце греет».

В ноябре 1925 года умерла английская королева Александра, сестра Марии Федоровны. На протяжении всей жизни они питали друг к другу нежные чувства, и уход сестры означал для Марии Федоровны огромную невосполнимую утрату.

25 октября 1925 года в Александро-Невском храме состоялся торжественный благодарственный молебен по случаю передачи решением Верховного суда Дании храма Благоверного Александра Невского русской церковной общине.

В благодарственном адресе, написанном рукой великой княгини Ольги Александровны, за подписью представителей русской церковной общины в Копенгагене, в том числе императрицы Марии Федоровны, на имя председателя Верховного суда господина Тролле говорилось:

«Господин Защитник.

Когда в незабвенный день 22-го октября прозвучал голос Датского Верховного Суда, отстранивший от нашего Храма дерзновенную руку врага, весь Копенгагенский приход, воздав хвалу и благодарение Богу и небесному своему Покровителю, Святому Благоверному князю Александру Невскому, — с горячей признательностью обратил свои взоры к Вам, нашему верному защитнику и другу.

Вооруженный верой и знанием, мужественно встали Вы на оборону Святыни Нашей от натиска безбожников. Казалось, непреодолимые трудности стояли на Вашем пути, но Вы сохранили непреклонную волю победить во имя Истины и Света. В сознании правоты Вашего дела, в живом сочувствии своих соотечественников, в молитвах наших черпали Вы свою надежду и силу.

И ныне Господь, избравший Вас Своим орудием, увенчал Ваш бескорыстный подвиг блестящим успехом. Благодаря Вам по-прежнему будет сиять Святой Крест на Православной Александро-Невской церкви в Копенгагене; далеко за пределы Вашей гостеприимной страны разольется это короткое сияние, и в лучах его весь мир прочтет и Ваше имя — святое имя христианского витязя, бескровно победившего под знаменем Креста».

Девятнадцать подписей офицеров бывших российских императорских армии и флота, проживавших в Дании, стояли на втором благодарственном адресе, переданном господину Тролле после богослужения.

В начале 1920-х годов газеты всех стран писали о появлении в Берлине спасшейся младшей дочери царя — Анастасии. На одной из берлинских улиц была найдена молодая женщина, которая попробовала свести счеты с жизнью. Она выдавала себя за Анастасию. История ее чудесного спасения выглядела следующим образом. Анастасию вместе со всеми убитыми членами семьи повезли к месту захоронения, но по дороге ее, полуживую, спрятал какой-то солдат. С ним она добралась до Румынии, там они поженились, а что было дальше — она не помнит. Самое странное, что Анастасию в этой молодой женщине признала Татьяна Боткина-Мельник, вдова доктора Боткина, погибшего в Екатеринбурге, а также некоторые зарубежные родственники царской семьи, правда, впоследствии отрекшиеся от своих слов. По воспоминаниям современников, вдовствующая императрица Мария Федоровна высказала по этому поводу большие сомнения. В январе 1926 года Берлин посетила младшая дочь Марии Федоровны великая княгиня Ольга Александровна с мужем. После свидания с мнимой Анастасией — «племянницей», которой она приходилась еще и крестной матерью, много общалась с ней и потому прекрасно ее знала, Ольга Александровна наотрез отказалась признать ее.

Из письма великой княгини Ольги Александровны другу семьи Александру Александровичу от 2 (15) января 1926 года: «А вот пришлось нам съездить в Berlin, смотреть одну особу, о которой настойчиво говорят еще, что она моя младшая племянница. Газеты полны. Я не нашла ни малейшего сходства… Ужасно жаль этой бедной особы, она искренно верит, что она А. Н. (Анастасия Николаевна. — Ю. К.), и все вокруг нее поддерживают это. Пока никак нельзя доказать, кто она, а толков много, вы, наверно, слыхали об этом или читали всякую чепуху».

Однако история с лже-Анастасией еще долго занимала первые полосы мировых газет. С 1933 года проходили судебные процессы, на которых Анна Андерсен (лже-Анастасия) с переменным успехом отстаивала право называться Анастасией Романовой. В 1970 году Верховный суд ФРГ поставил в этой истории точку. В 1984 году портрет Анны Андерсен обошел мировую печать в траурной рамке.

14 (27) ноября 1927 года императрица отпраздновала свой последний юбилей — восьмидесятилетие со дня рождения. В Копенгаген была доставлена Грамота Архиерейского собора православной церкви за границей за подписью председателя Архиерейского синода митрополита Антония. В ней говорилось: «К этому знаменательному в Вашей жизни дню проявления Божией Вам милости, Архиерейский Собор Русской Православной Церкви за границей, воздав Богу хвалу, призывает на Ваше императорское величество Божие Благословение.

…И да сподобит Вас Всевышний узреть спасение Руси и восстановление ее былого величия и мощи».

Во всех зарубежных русских храмах по наказу Архиерейского синода были совершены торжественные моления о благоденствии, долголетии и спасении императрицы.

Долгие часы просиживала теперь императрица в Видёре, держа в руках Библию — ту Библию, которую она когда-то получила от своей матери королевы Луизы. «Я завидовал своей теще, — писал Александр Михайлович. — …Ее слепая вера в истинность каждого слова Писания давала еще нечто более прочное, нежели просто мужество. Она была готова ко встрече с Создателем; она была уверена в своей праведности, разве не повторяла она все время „На все Воля Божья!“».

В 1928 году на имя вдовствующей императрицы из Праги поступило письмо от русского инженера Николая Ипатьева — владельца того дома, где провели последние дни император Николай II и его семья. В письме содержалась просьба дать ему взаймы 500 фунтов стерлингов. Автор письма сообщал также, что направил императрице две акварели, найденные им в доме после убийства царской семьи, которые, как он полагал, принадлежали кисти великой княжны Ольги Николаевны. Письмо это хранится в Датском Государственном архиве.

Удивительная реликвия вернулась к Марии Федоровне незадолго до смерти — икона Божьей Матери «Троеручица», свидетельница кровавой трагедии в Екатеринбурге. Перед этой иконой незадолго до смерти молились в доме Ипатьева ее сын Николай и вся его семья. Нашел ее случайно один гвардейский офицер, попавший в Екатеринбург после ухода большевиков и хорошо знавший великую княгиню Ольгу Александровну и ее мужа.

После смерти Марии Федоровны икона находилась у ее дочери Ольги Александровны, а затем перешла к внуку Т. Н. Куликовскому-Романову. Незадолго до своей кончины Тихон Николаевич в «открытом письме соотечественникам» завещал икону русскому народу для возвращения в «Храм-Памятник, долженствующий быть воздвигнутым как покаянная лепта за великий грех, допущенный в нашей истории, грех, за который и поныне страдает наша Родина и мы все с ней, где бы на земле мы ни находимся».

Завещание внука Марии Федоровны было выполнено. Супруга Тихона Николаевича Ольга Николаевна Куликовская-Романова, возглавляющая благотворительный фонд великой княгини Ольги Александровны, передала икону «Троеручицу» настоятелю храма, воздвигнутого в Екатеринбурге на месте разрушенного Ипатьевского дома.

Глава шестая

«ТЫ ВСЕГДА СОХРАНЯЛА МУЖЕСТВО, НЕИЗМЕННО ВЕРЯ В ТОРЖЕСТВО ПРАВДЫ И ИСТИНЫ…» СМЕРТЬ ИМПЕРАТРИЦЫ

В конце сентября 1928 года здоровье Марии Федоровны ухудшилось. Понимая, что ей осталось жить совсем недолго, она соборовалась и стала прощаться со своими родственниками и преданными людьми.

Она вспоминала, как ушел из жизни ее супруг, «дорогой Саша», как она последние часы его жизни сидела рядом с ним и держала его голову на своем плече, как он тихо простился со всеми и ушел без стона и ропота. Мария Федоровна говорила близким, что умирает без страданий.

«Господь в своей милости взял, наконец, и успокоил душу ее, и я верю, что она теперь с теми, которые были ей дороги, — писала великая княгиня Ольга Александровна А. А. Мордвинову. — Здесь она мучилась последнее время, и мы все с нею страдали. Три последних дня была почти без памяти, не говорила и глаз не открывала».

Смерть наступила 30 сентября (13 октября) 1928 года в 7 часов 20 минут вечера. Через месяц ей исполнился бы 81 год. В Дании был объявлен четырехдневный траур. Лития была отслужена 13 октября в 9 часов вечера духовником императрицы Леонидом Колчевым, настоятелем Русской церкви Благоверного Александра Невского.

Весть о смерти русской императрицы поместили все датские и многие европейские газеты. Газета «Натионалтиденде» от 14 октября 1928 года писала: «Дания оплакивает сегодня свою умную и мужественную дочь». Французские газеты «Echo de Paris»: «Франция опускает свой флаг в память верной подруги» и «Le Journal»: «Франция не забудет Марию Федоровну». В английской газете «Times» были помещены несколько статей, посвященных императрице.

14 октября тело усопшей императрицы было выставлено в Садовом зале дворца Видёре для прощания — море цветов, казак в карауле у изголовья, огромное количество людей в глубоком молчании у гроба…

16 октября останки императрицы были перевезены в Русскую церковь на Бредгаде. Из воспоминаний P. А. Лопатиной, 20-летней эмигрантки из России, присутствовавшей на ночном богослужении в храме: «Печальное и торжественное состояние и чувство исторического момента. Гроб был открыт. Я читала „Часослов“, стояла и смотрела на Марию Федоровну. Она лежала — маленькая бледная старушка. Волосы седые, зачесаны гладко. Лежала, как будто заснула от усталости. Руки сложены на груди, длинные рукава — видимо, ночная рубашка. Около горла — рюши. Сверху покрыта всем белым. Так императрица лежала три дня».

Маленький гроб стоял на низком помосте посреди церкви. Он был покрыт датским государственным флагом и Андреевским флагом. Великая княгиня Мария Павловна (младшая) вспоминала: «Не было почетного караула, корон, гербов, все чрезвычайно скромно. Цветов, однако, было такое множество, словно церковь готовили к венчанию. Не уместившись на помосте, они обложили его кругом пышной пестрой грядой». Венки от правительств Франции, Англии, Бельгии, Японии, Китая и Бразилии были торжественно возложены у гроба и развешаны на стенах. Для совершения чина погребения по православному обычаю из Парижа прибыл управляющий русскими приходами в Западной Европе митрополит Евлогий. Три дня шло прощание. Три дня был неиссякаемый людской поток. Дважды в день в храме Благоверного Александра Невского проходили службы.

19 октября в 10 часов в храме началась литургия, которую служил митрополит Евлогий. На отпевании были граждане Российской империи, вынужденные покинуть свою родину, многие из них прежде принадлежали к царскому двору, входили в свиту императрицы и сотрудничали с императрицей на ниве благотворительности. Все были в черных костюмах, дамы — в черных вуалях. В церковном зале стояли великие княгини Ксения и Ольга со своими мужьями — великим князем Александром Михайловичем и полковником Николаем Александровичем Куликовским, великий князь Кирилл Владимирович, великая княгиня Мария Павловна, ее брат великий князь Дмитрий Павлович с женой, княгиня Татьяна Константиновна и ее братья — князья Георгий и Гавриил Константиновичи; присутствовали также четверо сыновей Ксении — князья Федор, Андрей, Никита и Василий, и сыновья Ольги — Тихон и Гурий; приехали из Франции князь Феликс Юсупов с женой Ириной, внучкой Марии Федоровны. Это были остатки большой семьи Романовых, которым удалось вырваться из России. Среди приближенных императрицы были князь Долгорукий, княгиня Вяземская, адмирал Римский-Корсаков с супругой, а также приехавшие из Европы представители старых русских фамилий и дипломатического корпуса и сенаторы. «Русский храм вновь вместил блистательное собрание: мундиры на мужчинах, — российские ордена Святой Екатерины, возложенные на них самим царем. За десять лет изгнания мы впервые присутствовали на церемонии, в мельчайших подробностях воскрешавшей прошлое, впервые — и в последний раз. Уже никогда не будет случая надеть эти ордена и медали», — вспоминала великая княгиня Мария Павловна.

После отпевания митрополит Евлогий дал отпущение грехов и прочитал молитву за поминовение души усопшей императрицы. В карауле стояли офицеры датской армии и русские офицеры в штатском. Две фрейлины императрицы и два ее казака — Ящик и Поляков заключали караул. Королевские гвардейцы, оркестр и эскадрон королевских гусар замерли в ожидании у храма.

Ровно в 13 часов прибыли король Кристиан X, племянник императрицы, члены королевского дома, младшая сестра Марии Федоровны принцесса Тюра и брат покойной принц Вальдемар, а также другие родственники, представляющие королевские дома Европы: норвежский король Хокон, бельгийский принц Альберт, английские принцы Эдуард и Георг. У входа в храм их встречал великий князь Кирилл Владимирович. Служба продолжалась под звуки музыки и пение хора.

В 13.45 был подан траурный катафалк. Белый гроб с телом императрицы торжественно вынесли из храма, и траурная колесница, запряженная четырьмя лошадьми под черными попонами, под звуки похоронного марша медленно двинулась по улице Бредгаде к станции Естепорт. Процессию возглавляли служители русской церкви в сопровождении эскорта датской гусарской гвардии с обнаженными саблями. Все улицы были запружены народом, провожавшим в последний путь датскую принцессу Дагмар, русскую императрицу Марию Федоровну. Непрерывно звучала канонада: был произведен 121 траурный залп. Как писал великий князь Александр Михайлович: «В последний раз в своей жизни и в первый раз после революции Мария Федоровна оказалась во главе столь блестящей процессии… Со своей смертью она обрела то, что потеряла в тот день, когда ее сын отрекся от престола, — свое почетное место».

Город Роскилле, где в прекрасном соборе, построенном в XII веке, находилась усыпальница датских королей, встретил траурный поезд со всей торжественностью, отвечавшей столь важному событию. Весь путь от станции до собора был устлан еловыми ветками. Погребение императрицы было очень торжественным. Ее духовник протоиерей Леонид Колчев сказал по-русски прощальную речь: «Исключительный жребий выпал на Твою долю. Бог возвел Тебя на самую вершину земного величия, но и там Ты оставалась человеком, удел которого — скорби и страдания. Не спасет от них и корона царская…

Много горя и всяких лишений пришлось испытать Тебе на Твоем долголетнем жизненном пути. Слабая телом, но сильная духом, Ты всегда сохраняла мужество, неизменно верила в торжество правды и истины. Этот пример Твой воодушевляет нас, этот дух Твой хранится и в наших сердцах. Все это служит залогом грядущего возрождения нашей родины».

Датская газета «Берлингске тиденде» на следующий день после похорон (20 октября) писала: «Это было экстраординарное событие. Никогда еще маленький Роскилле не привлекал к себе такого внимания. Похороны отличались от многих других королевских похорон славянским драматизмом прощания. Митрополит с седой головой, увенчанной высокой тиарой с крестом; православный хор, византийское облачение священников, сверкающее в лучах осеннего солнца, русская речь придавали похоронам особое нездешнее импульсивное чувство».

Представители Советской России в Дании всячески пытались замолчать это событие. 5 ноября 1928 года полномочный представитель в Дании Михаил Кобецкий в депеше на имя заместителя наркома иностранных дел СССР М. М. Литвинова сообщал:

«Похороны бывшей царицы Марии Федоровны были, по желанию короля, организованы как „семейное событие“, из дипломатов приглашен был только дуайен. Вообще король и МИД проявили в этом случае по отношению к нам полную корректность: нигде не было вывешено ни одного старого русского флага, эмигрантам-офицерам было запрещено стоять в почетном карауле в мундирах и т. д. Друг эмигрантов, латышский генконсул датчанин В. Христиансен вывесил было трехцветный флаг, но мы позвонили в МИД, и флаг был убран…» (Выделено М. Кобецким.) «Смерть старухи, — заканчивал свое сообщение Кобецкий, — несомненно, будет способствовать дальнейшему разложению местной белой колонии. Большинство газет по поводу похорон писало, проливая слезы умиления, что это похороны старой России».

Императрица была захоронена в Роскилльском соборе в капелле Фредерика V, рядом с могилами ее родителей — короля Кристиана IX и королевы Луизы.

В 1939 году саркофаг с телом императрицы Марии Федоровны был перенесен в капеллу Кристиана IX (капеллу Глюксбургской династии), а в конце 1958 года его поместили в крипте, расположенной под капеллой, в которой находились могилы ее родителей. Здесь Мария Федоровна покоилась на протяжении сорока восьми лет.

В те дни была решена и судьба великих святынь — Десницы святого Иоанна Крестителя и частицы Древа Животворящего Креста Господня, с которыми в течение многих веков были связаны драматические судьбы людей и целых народов. После смерти императрицы Марии Федоровны ее дочери — великие княгини Ксения и Ольга Александровны передали святыни митрополиту Антонию (Храповицкому). Затем святыни были перевезены в Сербию. Их принял сербский король Александр, сестра которого была замужем за племянником Николая II. В настоящее время великие святыни хранятся в Черногории в Цетиньском монастыре.

В 2006 году, в год перезахоронения праха императрицы Марии Федоровны в петербургском соборе Святых Петра и Павла, великие святыни по благословению Патриарха Алексия II были привезены в Россию, где им смогли поклониться тысячи православных верующих.

Русский поэт Павел Булыгин, служивший в отряде охраны императрицы Марии Федоровны в Крыму и в 1918 году помогавший следователю Н. Соколову вести расследование дела об убийстве российского императора Николая II и его семьи, в 1920 году написал стихотворение, посвященное императрице Марии Федоровне.

ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ГОСУДАРЫНЕ ИМПЕРАТРИЦЕ МАРИИ ФЕДОРОВНЕ

К Твоим стопам, Страдалица

Царица,

Дерзаю я смиренно положить

Разрозненный первые страницы

Своей тоски и мыслей вереницы

И о прощенье Родины молить.

И верю я, что Ангел Утешитель,

Собравши слезы Царственных очей,

Их отнесет в Священную Обитель,

И Сам Христос, Великий Искупитель,

Утешит скорбь и боль души Твоей.

В те скорбные дни прощания с императрицей английский король Георг V через посланного в Копенгаген бывшего министра финансов России Барка, состоявшего в те годы уже на службе английского двора, предпринял решительную попытку переправить в Англию шкатулку с драгоценностями императрицы. Он стремился опередить датского короля.

По договоренности со старшей дочерью Марии Федоровны Ксенией (младшая дочь Ольга, являвшаяся по завещанию второй наследницей содержимого знаменитой шкатулки, в переговорах не участвовала) шкатулка была доставлена в британское посольство в Копенгагене, а оттуда специальным рейсом в Лондон.

Через шесть месяцев, 22 мая 1929 года, в присутствии короля Георга V, королевы Мэй, Ксении, управляющего делами короля сэра Понсонби ларец был вскрыт. Младшая дочь Ольга снова не присутствовала на встрече. Спустя неделю приглашенный в Виндзорский дворец известный английский ювелир Г. Харди произвел предварительную оценку драгоценностей, предложив великой княгине Ксении аванс в размере 100 тысяч фунтов (теперь это около двух миллионов фунтов). Королевская чета высказала мнение о нецелесообразности продажи драгоценностей, что, по-видимому, прежде всего было невыгодно английскому королевскому дому.

История продажи драгоценностей с тех пор стала поистине детективной. Как позже сообщала королева Мэй, за купленные английской королевской четой драгоценности на счет двух дочерей Марии Федоровны в банк было положено 350 тысяч фунтов. Однако Ольга Александровна в своих воспоминаниях этот факт отрицала. Фигуранты, участвовавшие в деле продажи российских драгоценностей, на протяжении многих лет и вплоть до сегодняшнего дня хранили гробовое молчание. Среди них был и бывший российский министр финансов Барк, супруга которого, однако, не стеснялась появляться в свете в драгоценностях, принадлежавших ранее императрице Марии Федоровне.

В своих воспоминаниях великая княгиня Ольга Александровна рассказала, что суммы, полученной ею от продажи фамильных драгоценностей, едва хватило для покупки скромного домика-фермы в Дании, где она жила после смерти матери.

С течением времени, а особенно в 60-х годах прошлого века, история с таинственной продажей драгоценностей императрицы получила широкую огласку в мировой печати, и находившаяся тогда на английском престоле королева Елизавета II, внучка короля Георга V, вынуждена была сделать доплату за купленные в свое время королевской семьей драгоценности. Таким образом, стало ясно, что формально королевская семья уплатила за драгоценности некую сумму, которая никак не соответствовала действительной стоимости уникальных сокровищ российской императорской семьи. Так, если управляющий делами короля Георга V в своих воспоминаниях называл сумму в 350 тысяч фунтов, то в заявлении распорядителя Э. Пикока, к которому обращался за разъяснением писатель Воррес, биограф великой княгини Ольги Александровны, была названа сумма в три раза меньшая — 100 тысяч фунтов, то есть та сумма, которую Э. Пикок перевел на счета Ксении и Ольги. Детективная история о покупке английской королевской семьей драгоценностей российского императорского дома выглядит еще более удручающей, если принять во внимание тот факт, что в 1917 году двоюродному брату Георга V императору Николаю II английским королевским домом было отказано в предоставлении политического убежища.

После смерти Марии Федоровны пути ее дочерей — великих княгинь Ксении Александровны и Ольги Александровны, единственных оставшихся в живых, разошлись. Ксения Александровна, старшая дочь Марии Федоровны, жила почти безвыездно в Англии в коттедже Фрагмор в Виндзорском парке. В 1937 году она переехала в Лондон в Хэмптон Корт, где жила в особняке, подаренном ей королем Эдуардом VIII. Умерла она в 1960 году, была похоронена на юге Франции в Рокбрюне, там же, где был похоронен и ее муж, великий князь Александр Михайлович.

Младшая дочь, великая княгиня Ольга Александровна, с мужем и сыновьями с 1930 по 1948 год жила в Баллерупе близ Копенгагена, где имела ферму с домом. Дом был своего рода центром русской колонии в Дании. Ольга Александровна была любима и популярна как среди русских, живших в Дании, так и среди датчан. Она прекрасно рисовала, ее картины, воспроизводящие русский ландшафт и церкви, демонстрировались на выставках не только в Дании, но и Париже, Лондоне, Берлине. Большая часть вырученных таким образом денег шла на благотворительные цели.

Во время Второй мировой войны Ольга Александровна помогала русским солдатам, завербованным в начале войны в немецкую армию и работавшим на территории Дании, как правило, на стратегических объектах.

Сразу после войны Советский Союз предъявил правительству Дании ноту, в которой великая княгиня Ольга Александровна вместе с датским епископом Рудольфом Петерсеном обвинялась в укрытии врагов советского народа от правосудия. Опасаясь за свою жизнь и жизнь своих близких, она в 1948 году переехала с семьей в Канаду, где скончалась в ноябре 1960 года. Похоронена она на русском кладбище «Норс Йорк».

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Император Александр II. Гравюра Д. Сартейна. XIX в.

Великая княгиня Мария Александровна. Портрет работы художника К. Робертсона. 1849 г.

Король Дании Кристиан IX

Королева Дании Луиза

Датские принцессы Александра, Дагмар (стоят) и Тюра. 1870-е гг.

Королевский замок Фреденсборг в Дании

Принцесса Дагмар и цесаревич Николай Александрович. Сентябрь 1864 г.

Принцесса Дагмар в траурном платье. Копенгаген, октябрь 1865 г.

Бракосочетание великого князя Александра Александровича и великой княгини Марии Федоровны. Картина художника Н. Богданова

Цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна. Конец, 1860-х гг.

Цесаревна Мария Федоровна с дочерью Ксенией. 1876 г.

Великий князь Михаил Александрович и великая княжна Ольга Александровна на палубе корабля. 1887 г.

Семья Александра III на террасе дворца, выходящей в Собственный садик

Императрица Мария Федоровна

Императорская семья в гостях у датского короля. Фреденсборг, 1891 г. Фото Е. Холенберга

Мария Федоровна (вторая слева) в кругу своих близких родственников. Слева от нее — принц Вильгельм, справа — принцесса Аликс, принц Фредерик, принцесса Тюра, принц Вальдемар. Амалиенборг, 1892 г.

Александр III, Мария Федоровна и великая княжна Ксения. Спала, сентябрь 1892 г. Фото Л. Ковалевского

Императорская семья на охоте. 1892 г.

На отдыхе в Финляндии. Мария Федоровна, великий князь Георгий Александрович и капитан императорской яхты «Царевна» П. П. Андреев. Июнь 1890 г.

Семья императора Александра III у Малого Ливадийского дворца. 1894 г.

Последняя фотография императора Александра III. 1894 г.

Поминальный обед на набережной в Ялте 27 октября 1894 года

Императрица Мария Федоровна с дочерями и внуками в Собственном садике. Июнь 1898 г.

Великий князь Георгий Александрович за письменным столом. Абастуман, 1890-е гг.

Великая княгиня Ксения Александровна и великий князь Александр Михайлович со своими детьми

Великая княгиня Ольга Александровна (сидит) с мужем Петром Ольденбургским

Вдовствующая императрица Мария Федоровна (справа) и английская королева Александра. 1907 г.

Племянник Марии Федоровны, норвежский король Хокон VII, с супругой королевой Мод. 1905 г.

Торжественное открытие Государственной думы и Государственного совета в Зимнем дворце. Николай II произносит тронную речь, обращенную к депутатам Думы (стоят справа) и членам Совета (стоят слева). 27 апреля 1906 г.

Императрица Мария Федоровна среди раненых офицеров и персонала лазарета ее имени. Гатчина, 1905 г.

Императрица Мария Федоровна выходит из главного склада Российского общества Красного Креста. 1912 г. Фото Буллы

Император Николай II и императрица Александра Федоровна со своими детьми

Церемония закладки храма-памятника погибшим воинам на Братском кладбище в Киеве. Впереди слева направо: протопресвитер армии и флота Г. Шавельский, генерал-адъютант Н. И. Иванов, императрица Мария Федоровна, великий князь Александр Михайлович, генерал от инфантерии А. А. Маврин. 12 июня 1916 г.

Императрица Александра Федоровна и император Николай II. 1917 г.

Императрица Мария Федоровна и император Николай II

Императрица Мария Федоровна во время посещения лазарета для раненых офицеров. Царское Село, июнь 1915 г.

Императрица Мария Федоровна награждает раненого солдата знаком Российского общества Красного Креста. Киев, 1916 г.

На веранде дворца Ай-Тодор. Стоят: Н. А. Куликовский (муж Ольги), генерал Фогель, сестра милосердия О. К. Васильева, Андрей Александрович (сын Ксении); сидят: Никита Александрович (сын Ксении), Ксения и Ольга (дочери Марии Федоровны), Мария Федоровна, Александр Михайлович (муж Ксении), Василий, Ростислав и Дмитрий (сыновья Ксении). Апрель 1917 г.

Дюльбер — имение великого князя Петра Николаевича в Крыму; здесь императрица Мария Федоровна жила в 1917–1919 годах

Великий князь Михаил Александрович, командир Кавказской Туземной дивизии. 1915 г.

Императрица Мария Федоровна на борту английского корабля «Мальборо» покидает Россию. Апрель 1919 г.

Императрица Мария Федоровна и ее сестра английская королева Александра с дочерью Викторией (справа налево). Лондон, 1919 г.

Прибытие императрицы Марии Федоровны в Данию на корабле «Фиония»; рядом с ней ее племянник датский король Кристиан X. 19 августа 1919 г.

Императрица Мария Федоровна с братом принцем Вальдемаром и сестрой принцессой Тюрой. Копенгаген, 1920-е гг.

Императрица Мария Федоровна в последние годы жизни

Императрица Мария Федоровна после посещения церкви Святого Александра Невского. Копенгаген, 1925 г.

Похороны императрицы Марии Федоровны. Почетный караул датской королевской лейб-гвардии около церкви Святого Александра Невского, на переднем плане первый справа — король Дании Кристиан X. Копенгаген, 19 октября 1928 г.

Отец Сергий служит панихиду у гроба императрицы Марии Федоровны в соборе города Роскилле. 1997 г.

Вход в крипт собора в Роскилле, где около семидесяти лет находился саркофаг с прахом императрицы Марии Федоровны. Фото автора

Дания. Дворец Видёре, где скончалась императрица Мария Федоровна

Королева Дании Маргрете II открывает выставку во дворце Кристиансборг, посвященную 150-летию со дня рождения императрицы Марии Федоровны. 6 октября 1997 г. Фото автора

Дания. Роскилльский собор, усыпальница датских королей

Поминальная служба в Роскилльском соборе по случаю проводов праха императрицы Марии Федоровны. 26 сентября 2006 г.

Прощание с прахом императрицы Марии Федоровны у церкви Святого Александра Невского в Копенгагене. Сентябрь 2006 г.

Представители России и Дании и почетный караул российских и датских офицеров сопровождают гроб с прахом императрицы Марии Федоровны в Исаакиевский собор. Санкт-Петербург, октябрь 2006 г.

Панихида в Исаакиевском соборе по случаю захоронения праха императрицы Марии Федоровны. Санкт-Петербург, октябрь 2006 г.

Медаль «В память захоронения императрицы Марии Федоровны». Аверс. Художник А. Г. Гририлихес. Санкт-Петербургский монетный двор. 2006 г.

Могилы императора Александра III и императрицы Марии Федоровны в Петропавловском соборе. Фото 2007 г.

Петропавловский собор в Санкт-Петербурге

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ ФЕДОРОВНЫ

1843, 8 сентября — у императора Александра II и императрицы Марии Александровны родился старший сын, великий князь Николай Александрович.

1845, 26 февраля — у императорской четы родился второй сын, великий князь Александр Александрович.

1847, 26 ноября — у датского принца Кристиана Шлезвиг-Гольштейн-Сёндербург-Глюксбургского (1818–1906; с 1853 года — король Дании Кристиан IX) и его супруги датской принцессы Луизы, урожденной Гессен-Кассельской (1817–1898), родилась дочь, при крещении получившая имя Мария-София-Фредерика-Дагмар.

1863 — датская принцесса Александра, старшая сестра Дагмар, вышла замуж за принца Альберта Уэльского, впоследствии короля Англии Эдуарда VII (1841–1910); датский принц Вильгельм стал королем Греции под именем Георга I.

1864, август — цесаревич Николай Александрович прибыл в Данию; обручение цесаревича Николая Александровича и датской принцессы Дагмар.

1865, 12 апреля — в Ницце от туберкулезного менингита скончался Николай Александрович; Александр Александрович стал престолонаследником.

1866, 2 июня — приезд в Данию великого князя Александра Александровича.

11 июня — помолвка в Копенгагене цесаревича Александра Александровича с датской принцессой Дагмар.

26 (14) сентября — приезд Дагмар в Россию.

12 октября — в Большой дворцовой церкви Спаса Нерукотворного образа Зимнего дворца состоялось миропомазание Дагмар. Датская принцесса приняла православие, получила имя Марии Федоровны и стала называться великой княгиней.

13 октября — в церкви Зимнего дворца состоялось обручение датской принцессы Дагмар и цесаревича Александра Александровича.

28 октября — бракосочетание великого князя Александра Александровича и великой княгини Марии Федоровны.

1867, 20 апреля — Александр Александрович и Мария Федоровна посетили Москву.

Май — визит в Данию на серебряную свадьбу родителей Дагмар — короля Кристиана IX и королевы Луизы.

15 октября — бракосочетание в Санкт-Петербурге великой княгини Ольги Константиновны, двоюродной сестры цесаревича Александра Александровича и датского принца Вильгельма, короля Греции Георга I.

1868, 26 марта — освящение в Ницце мемориальной часовни, возведенной на месте виллы Вермонт, где 12 апреля 1865 года скончался цесаревич Николай Александрович. На освящении присутствовал цесаревич Александр Александрович.

6 мая — у Александра Александровича и Марии Федоровны родился сын Николай.

1869, 26 мая — рождение второго сына — Александра.

Июль — сентябрь — поездка Александра Александровича и Марии Федоровны по России.

1870, 20 апреля (2 мая) — в возрасте одиннадцати месяцев умер сын Александра Александровича и Марии Федоровны — Александр; визит августейших супругов в Данию.

1871, 27 апреля — рождение у Александра Александровича и Марии Федоровны третьего сына — великого князя Георгия Александровича.

1872 — учреждение по инициативе цесаревича Общества любителей духовой музыки.

1875, 28 марта (6 апреля) — рождение у Марии Федоровны и Александра Александровича первой дочери, великой княжны Ксении Александровны.

1876 — визит Александра Александровича и Марии Федоровны в Финляндию.

1877, 21 мая — цесаревич Александр Александрович в связи с началом Русско-турецкой войны отбыл в Болгарию.

1878, 1 февраля — возвращение цесаревича Александра Александровича с русско-турецкого фронта в Петербург.

24 апреля — указом императора Александра II за попечение о раненых и больных воинах цесаревна Мария Федоровна награждена Знаком отличия Красного Креста 1-й степени.

22 ноября — рождение у Марии Федоровны и Александра Александровича третьего сына — великого князя Михаила Александровича.

1879 — избрание Марии Федоровны почетным членом «Общества взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже» и принятие Александром Александровичем звания почетного попечителя общества.

10 (22) ноября — встреча с писателем И. С. Тургеневым; избрание Марии Федоровны и Александра Александровича почетными членами Королевской Академии художеств в Копенгагене.

1880, 5 февраля — покушение на царскую семью в Зимнем дворце. Во время взрыва погибли полтора десятка караульных. Никто из царской семьи не пострадал.

29 апреля — встреча цесаревны Марии Федоровны с писателем Ф. М. Достоевским в Петербурге в доме графини Менгден на вечере в пользу Общины сестер милосердия Святого Георгия, покровительницей которого цесаревна являлась.

8 мая — вторая встреча Марии Федоровны с Ф. М. Достоевским в Мраморном дворце, принадлежавшем великому князю, поэту К. К. Романову.

22 мая (6 июня) — скончалась императрица Мария Александровна. Принятие Марией Федоровной под свое покровительство Ведомства учреждений императрицы Марии (учрежденного в 1797 году).

6 июля — бракосочетание императора Александра II и графини Е. М. Долгоруковой, получившей титул княгини Юрьевской.

22 декабря — третья встреча цесаревны Марии Федоровны с Ф. М. Достоевским на литературных чтениях в пользу приюта Святой Ксении в доме графини Менгден.

1881, 1 (13) марта — убийство императора Александра II.

2 марта — интронизация императора Александра III.

29 марта (10 апреля) — переезд императора Александра III и императрицы Марии Федоровны с семьей в Гатчину.

Осень — визит в Россию родителей Марии Федоровны — датского короля Кристиана IX и датской королевы Луизы.

1882, 1 июня — рождение второй дочери — великой княжны Ольги Александровны.

Создание по инициативе Марии Федоровны Мариинских женских училищ для малообеспеченных девушек-горожанок; основание в Петербурге Попечительного комитета о сестрах Красного Креста.

1883, 15 мая — коронование императора Александра III и императрицы Марии Федоровны в Успенском соборе Кремля.

26 мая — освящение храма Христа Спасителя в Москве в присутствии императора и императрицы.

27 мая — императорская чета присутствовала на открытии первых одиннадцати залов Исторического музея в Москве.

28 августа (9 сентября) — освящение в Копенгагене храма Святого Александра Невского.

6 октября — Александр III и Мария Федоровна присутствовали на закладке храма Воскресения на месте убийства императора Александра II.

1884, март — прием императорской четой в Гатчине композитора П. И. Чайковского.

1886, 12 октября — императорская чета присутствовала на открытии и освящении монумента «Воинская слава» в память о Русско-турецкой войне 1877–1878 годов.

П. И. Чайковский посвятил Марии Федоровне 12 романсов.

1888, 29 сентября — освящение храма Марии Магдалины в Гефсиманском саду в Иерусалиме.

1889, сентябрь — визит августейших супругов в Данию.

5 октября — официальный визит Александра III в Германию, встреча с императором Вильгельмом II.

1891, 17–21 мая — визит Александра III и Марии Федоровны в Москву. В Петербурге при попечительстве Марии Федоровны учреждено Общество попечения о семьях ссыльно-каторжных; освящение в Петербурге в присутствии августейших супругов церкви Святителя Николая в память цесаревича Николая Александровича. (Разрушена в 30-х годах XX века.)

28 октября — императорская чета отметила в Ливадии серебряную свадьбу.

1892— великий князь Георгий Александрович по настоянию врачей переехал из Крыма на Кавказ в Абастуман.

Апрель — Мария Федоровна приехала в Абастуман навестить Георгия, у которого был диагностирован туберкулез легких.

26 мая — визит Александра III и Марии Федоровны в Данию на золотую свадьбу королевы Луизы и короля Кристиана IX.

1893, 14 мая — императорская чета присутствовала при закладке в Московском Кремле памятника Александру II.

14 августа — встреча Александра III и Марии Федоровны с П. М. Третьяковым перед официальным открытием «Городской галереи братьев П. и С. Третьяковых».

1894, февраль — болезнь Александра III.

8 апреля — помолвка цесаревича Николая Александровича с немецкой принцессой Алисой Гессенской.

Май — поездка Марии Федоровны на Кавказ к сыну Георгию.

14 июня — освящение храма Христа Спасителя Преславного Преображения, построенного на месте крушения императорского поезда 17 октября 1888 года между станциями Тарановка и Борки.

Июль — императорская чета совершила поездку в Финляндию.

25 июля — венчание великой княжны Ксении Александровны и великого князя Александра Михайловича в церкви Большого Петергофского дворца.

4–17 сентября — отъезд Александра III и Марии Федоровны в Спаду (Царство Польское).

21 сентября — прибытие императорской четы в Крым.

10 октября — приезд в Крым Алисы Гессенской.

20 октября — смерть императора Александра III в Ливадии.

21 октября — миропомазание немецкой принцессы Алисы Гессенской в Крестовоздвиженской дворцовой церкви в Ливадии.

7 ноября — погребение Александра III в Петербурге в Петропавловском соборе.

14 (26) ноября — бракосочетание Николая Александровича и немецкой принцессы Алисы Гессенской в церкви Спаса Нерукотворного образа Зимнего дворца.

1895, 13 апреля — открытие в Петербурге в присутствии Николая II, вдовствующей императрицы Марии Федоровны и членов царской семьи «Русского Музея Императора Александра III».

1896, 14 (26) мая — коронация Николая II и Александры Федоровны в Успенском соборе Московского Кремля.

15 (28) мая — Мария Федоровна посетила больницы, где находились жертвы ходынской трагедии.

1898 — учреждение Попечительства государыни императрицы о глухонемых 2-й степени.

Композитор М. А. Балакирев написал «Гимн в честь Августейшей покровительницы Полоцкого женского училища духовного ведомства в г. Витебске, Ее императорского Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны».

В Москве на Волхонке состоялась закладка Музея изящных искусств, который при его открытии в 1912 году получил имя императора Александра III (с 1937 года — Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина).

Смерть матери Марии Федоровны датской королевы Луизы.

1899, 11 января — столетие Кавалергардского полка, шефом которого была императрица Мария Федоровна. Парад состоялся в манеже Инженерного замка в присутствии императрицы Марии Федоровны и императора Николая II.

Июль — в Абастумане скончался великий князь Георгий Александрович.

1900 — императрице Марии Федоровне вручен диплом Международной выставки Красного Креста в Париже.

1901, июль — бракосочетание великой княжны Ольги Александровны, младшей дочери Марии Федоровны, с принцем Петром Ольденбургским в церкви во имя Святой Троицы Гатчинского дворца.

1902, 30 ноября — Мария Федоровна избрана почетным членом Казанского университета.

1903 — император Николай II, императрица Александра Федоровна, императрица Мария Федоровна и другие члены царской семьи присутствовали на торжественной церемонии канонизации святого Серафима Саровского в Сарове.

1904, 30 июля — рождение цесаревича Алексея Николаевича.

1905, 9 января — кровавое столкновение у Зимнего дворца.

4 февраля — убийство великого князя Сергея Александровича.

17 октября — Николай II подписал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в котором содержалось обещание дать народу гражданские свободы.

Племянник Марии Федоровны, Карл Датский, сын короля Фредерика VIII, приглашен на норвежский престол под именем Хокона VII.

Осень — отъезд Марии Федоровны в Данию к больному отцу.

1907 — скончался отец Марии Федоровны — король Дании Кристиан IX. Покупка Марией Федоровной и ее сестрой Александрой под Копенгагеном замка Видёре, в котором императрица будет жить после возвращения из России вплоть до своей смерти.

1909, 3 мая — открытие памятника Александру III по проекту П. Трубецкого на Знаменской площади в Санкт-Петербурге в присутствии императрицы Марии Федоровны и других членов царствующей семьи.

1910, 24 июля — рождение у сына Марии Федоровны, великого князя Михаила Александровича, сына Георгия.

1912, 29 мая — в Москве, у храма Христа Спасителя, в присутствии Николая II, Марии Федоровны и других членов царской семьи открыт памятник Александру III.

7 октября — брак великого князя Михаила Александровича с Н. С. Шереметевской, которая получила титул графини Брасовой. Венчание состоялось в Вене.

1913 — празднование трехсотлетия дома Романовых.

Убийство в Салониках брата Марии Федоровны Вильгельма, греческого короля Георга I.

1914, июль — отъезд Марии Федоровны в Лондон.

27 июля — она вынуждена возвратиться в Россию через Финляндию в связи с началом Первой мировой войны.

1916, май — переезд Марии Федоровны в Киев, где она активно занимается попечительской деятельностью по линии российского Красного Креста.

19 октября — по постановлению Киевской городской думы торжественно отмечено 50-летие со дня вступления императрицы Марии Федоровны в руководство Ведомством учреждений императрицы Марии.

Ноябрь — венчание дочери императрицы — великой княгини Ольги Александровны и офицера лейб-гвардии Кирасирского полка Н. А. Куликовского в киевской церкви Святого Николая.

17 (30) декабря — убийство Григория Распутина.

1917, 2 марта — император Николай II подписал манифест об отречении от престола в пользу своего брата — великого князя Михаила Александровича.

3 марта — великий князь Михаил Александрович отрекся от престола до созыва Учредительного собрания.

4 марта — прибытие императрицы Марии Федоровны в Ставку, где она встретилась со своим сыном Николаем.

9 марта — возвращение Марии Федоровны в Киев.

Март — Мария Федоровна вместе с дочерьми Ольгой и Ксенией и их мужьями — великим князем Александром Михайловичем и полковником Н. А. Куликовским — переехала в Крым.

13 августа — рождение у Ольги Александровны сына Тихона.

1918, ночь на 13 июня — убийство великого князя Михаила Александровича.

Ночь на 17 июля — убийство императора Николая II, императрицы Александры Федоровны и их детей.

Ночь на 18 июля — убийство великой княгини Елизаветы Федоровны, великих князей Сергея Михайловича, Константина Константиновича Романова (младшего), Игоря Константиновича, Иоанна Константиновича, князя Владимира Палея и крестной сестры Елизаветы Федоровны — Варвары Яковлевны.

1919, 1 (14) января — великая княгиня Ольга Александровна со своим мужем Н. А. Куликовским и сыном Тихоном покинула Крым и отправилась на Кавказ.

29 января — расстрел в Петропавловской крепости великих князей Николая Михайловича, Павла Александровича, Дмитрия Константиновича, Георгия Михайловича.

11 апреля — отъезд из Крыма императрицы Марии Федоровны, ее дочери Ксении с детьми и других членов царской семьи на английском крейсере «Мальборо» на Мальту.

20 апреля — прибытие на Мальту.

8 мая — вдовствующая императрица Мария Федоровна на английском судне «Лорд Нельсон» прибыла в Англию.

19 июля — в Лондоне Мария Федоровна присутствует на так называемом Параде победителей.

1920, 6 марта — судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Соколов подготовил для императрицы Марии Федоровны доклад, в котором подробно изложил обстоятельства жизни царской семьи после отречения Николая II.

1922, декабрь — закрытие русской царской миссии в Копенгагене.

1923, 11 (24) июля — вынужденный визит Марии Федоровны в Англию. Дания устанавливает торговые и дипломатические отношения с Советской Россией.

1924, 21 сентября — Мария Федоровна направила великому князю Николаю Николаевичу письмо, в котором высказала свое отрицательное отношение к манифесту о принятии в 1922 году великим князем Кириллом Владимировичем императорского титула.

1925, ноябрь — скончалась сестра Марии Федоровны — королева Александра.

1927, 14 (27) ноября — в день 80-летия Марии Федоровны во всех зарубежных русских храмах были совершены торжественные моления о ее благоденствии и долголетии.

1928, 30 сентября (13 октября) — смерть вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

19 октября — захоронение праха Марии Федоровны в Роскилльском соборе в капелле Фредерика V.

1939 — саркофаг с прахом императрицы Марии Федоровны перенесен в капеллу Кристиана IX.

2006, 28 сентября — прах императрицы Марии Федоровны доставлен в Россию и захоронен в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге рядом с могилой императора Александра III.

ЛИТЕРАТУРА

Архивы

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. 602. Император Николай II.

Ф. 641. Императрица Мария Александровна.

Ф. 642. Императрица Мария Федоровна.

Ф. 662. Великая княгиня Ксения Александровна.

Ф. 665. Великий князь Николай Александрович.

Ф. 668. Великий князь Михаил Александрович.

Ф. 675. Великий князь Георгий Александрович.

Ф. 677. Император Александр III.

Ф. 678. Император Александр II.

Ф. 686. Великая княгиня Ольга Константиновна.

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Ф. 085. Референтура по Дании. 1919–1924 гг.

Государственный архив Дании

Kongehusets arkiv: breve.

Архив министерства иностранных дел Дании Udenrigsministeriets arkiv København, Protokol 1917–1919.

Gesandtskabsarkivet Petrograd. Politiske forhold i Rusland. Chifferteleg-rammer til Udenrigsministeriet.

Королевская библиотека, Копенгаген

Harald Scavenius’ privatarkiv.

Письма, дневники, воспоминания

Александр Третий: Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2001. Альбом Священного Коронования Его Императорского Величества Государя Императора Александра Александровича и Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны. 15 мая 1883 г. М., 1883.

Алферьев Е. Е. Письма царской семьи из заточения. Джорданвилль, 1984.

Андерсен X. К. Сочинения. Т. 1–4. М., 2005.

Антокольский М. М.: Его жизнь, творения, письма и статьи. СПб.; М., 1905.

Бенуа А. Мои воспоминания. Т. 1–2. М., 2005.

Берс А. А. Воспоминания об императоре Александре III. СПб., 1900.

Бисмарк О. Мысли и воспоминания. Т. 1–3. М., 1940–1941.

Блок А. А. Записные книжки. М., 1965.

Блудова А. Д. Воспоминания графини Антонины Дмитриевны Блудовой. М., 1888.

Богданович А. В. Три последних самодержца: Дневник. М., 1990.

Боголепов А. П. Письма Императора Александра III к А. П. Боголюбову. СПб., 1900.

Булыгин П. А. Убийство Романовых. М., 2000.

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1924.

Валуев П. А. Дневник 1877–1884. Пг., 1919.

Великий князь Александр Александрович // Российский архив. М., 2002.

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М., 1999.

Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце: Из хроники нашей семьи. Нью-Йорк, 1955.

Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1–3. М., 1960.

Воейков В. И. С царем и без царя. Гельсингфорс, 1936.

Воспоминания Н. А. Вельяминова об императоре Александре III // Российский архив. 1994. № 5.

Врангель Н. И. Дни скорби: Дневник 1914–1915 годов. СПб., 2001.

Вырубова А. А. Страницы из моей жизни. М., 2000.

Грот К. Я. Воспоминания. СПб., 1906.

Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 1–2. М., 1997.

Дневник А. А. Бобринского // Красный архив. 1936. Т. 6 (67). Дневник бывшего великого князя Андрея Владимировича. Д., 1925.

Дневник Государственного секретаря А. А. Половцова (1883–1892). Т. 1–2. М., 1966.

Дневник А. Н. Куропаткина // Красный архив. 1922. Т. 2.

Дневник наследника Цесаревича Великого князя Александра Александровича. 1880 // Российский архив. 1995. Т. VI.

Дневник Е. А. Святополк-Мирской // Исторические записки. 1965. № 77.

Дневники императора Николая II. 1882–1918/ Под. ред. К. Шацилло. М., 1991.

Дневники императрицы Марии Федоровны / Под. ред. Ю. Кудриной. М., 2005.

Доклад судебного следователя по особо важным делам Н. А. Соколова вдовствующей императрице Марии Федоровне. 1919 (Предисл. С. А. Беляева) // Журнал Московской патриархии. 1996. № 6, 7.

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений. Т. 11–12. М., 1982.

Епанчин Н. А. На службе трех императоров: Воспоминания. М., 1996.

Жевахов Н. Д. Воспоминания. Мюнхен, 1923.

Жильяр П. Трагическая судьба русской императорской фамилии. Ревель, 1921.

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М., 1950.

Император Александр III и императрица Мария Федоровна: Переписка 1883–1894 / Сост. А. Н. Боханов, Ю. В. Кудрина. М., 2000.

Императорское Русское историческое общество. 1866–1916. Пг., 1916.

Исчезнувшая Россия: Воспоминания княжны Л. Л. Васильчиковой. СПб., 1998.

Каталог картин, принадлежащих Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу// Российский архив. М., 2002.

Князь Илларион Васильчиков. То, что мне вспомнилось. М., 2002.

Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой. Минувшее. М., 1998.

Князь Феликс Юсупов. Перед изгнанием. М., 1997.

Коковцов В. И. Из моего прошлого: Воспоминания. 1903–1919. М., 1992.

Кони А. Ф. Собрание сочинений. Т. 1–8. М., 1966–1969.

К. Р. Избранная переписка. СПб., 1909.

Крамской И. Н. Письма, статьи. В 2 т. М., 1965.

Краткий отчет о деятельности по Собственному Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны складу при Аничковом дворце с 1 августа 1914 по 1 августа 1915 г. Пг., 1915.

Куприн А. И. Голос оттуда. 1919–1934. М., 1999.

Ламздорф В. И. Дневник 1886–1890. М., 1926.

Ламздорф В. И. Дневник 1891–1892. М., 1934.

Ламздорф В. Я. Дневник 1894–1896. М., 1991.

Лев Толстой и русские цари: Письма царям. Публицистика. М., 1995.

Маннергейм К. Г. Воспоминания. М., 2000.

Мария Павловна. Мемуары. М., 2003.

Матонина Э., Говорушко Э. К. Р. М., 2008.

Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001.

Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. 1–3. СПб., 1897–1912.

Милюков П. Н. 1915 год в дневнике императрицы Марии Федоровны // Последние новости. Париж, 1933. 11 июля. № 4493.

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. II. 1859–1917. М., 1990.

Милютин Д. А. Дневник. Т. 1–4. М., 1947–1950.

Момент, когда нельзя допускать оплошностей: Письма великого князя Николая Михайловича вдовствующей императрице Марии Федоровне // Источник. 1998. № 4 (35).

Мосолов А. А. При дворе последнего Российского императора. М.,1993.

Нестеров М. В. О пережитом: Воспоминания. 1862–1917. М., 2006.

Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1994.

Падение царского режима: Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 году Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т. 1–7. М.; Д., 1924–1927.

Палеолог М. Императорская Россия в эпоху Великой войны // Историк и современность. Берлин, 1922.

Переписка Александра III с графом М. Т. Лорис-Меликовым. 1880–1881 //Красный архив. 1925. Т. 1 (8).

Переписка Николая II с Александрой Федоровной. 1914–1917: В 5 т. М.; Л., 1923–1927.

Перетц Е. А. Дневник государственного секретаря. 1880–1883. Л., 1927.

Письма великой княгини Елизаветы Федоровны к императрице Марии Федоровне. 1883–1916 // Российский архив. М., 2001.

Победоносцев К. П. и его корреспонденты. М.; Пг., 1923. Т. 1–2.

Победоносцев К. П. Великая ложь нашего времени. М., 1993.

Последние дневники императрицы Александры Федоровны Романовой. Февраль 1917–16 июля 1918. Новосибирск, 1999.

Репин И. Е. и Крамской И. Н.: Переписка. М.; Л., 1949.

Родзянко М. В. Крушение империи. Нью-Йорк, 1986.

Российский Императорский Дом: Дневники. Письма. Фотографии. М., 1992.

Русская военная эмиграция 40-х годов: Документы и материалы. Т. 1. М., 1999.

Сухотина-Толстая Т. Л. Воспоминания. М., 1980.

Соколов Н. А. Убийство царской семьи: Из записок судебного следователя Н. А. Соколова. Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1998.

Теляковский В. А. Дневники директора Императорских театров. 1898–1901. М., 1997.

Тихменев Н. Воспоминания о последних днях пребывания Николая II в Ставке. Ницца, 1925.

Толстая А. Отец. В 2 т. М., 1989.

Толстая А. А. Записки фрейлины. М., 1996.

Толстой Л. Н. и Романов Н. М. // Красный архив. 1927. Т. 21.

Троцкий Л. Д. Дневники и письма. Нью-Йорк, 1986.

Тургенев И. С. Александр III // Обозрение новостей политики и литературы. Париж, 1881. 21 марта.

Тургенев И. С. Полное собрание сочинений. Т. 1–6. Л., 1967.

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. М., 1990.

Цесаревич Алексей в воспоминаниях его учителей. П. Жильяр, С. Гиббс. М., 2006.

Чайковский П. И. Письма. Переписка с фон Мекк. М.; Л., 1935–1936.

Чичагов Л. М. Дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877. СПб., 1995.

Шульгин В. В. Дни. 1920. М., 1989.

Ящик Т. К. Рядом с императрицей: Воспоминания лейб-казака. СПб., 2004.

Литература на русском языке

Алексеев В. Гибель царской семьи: Мифы и реальность. Екатеринбург, 1994.

Барковец О., Крылов-Толстикович А. Неизвестный император Александр III: О жизни, любви и смерти. М., 2002.

Бицаева-Стоянова Р. Роль русского престолонаследника Александра Александровича в освободительной войне 1877–1878 // Военно-исторический сборник. София, 1997.

Боханов А. Н. Император Александр III. М, 1998.

Боханов А. Н. Николай И. М., 1998.

Бразоль Б. Л. Царствование императора Николая II в 1894–1917 гг. в цифрах и фактах. М., 1991.

Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель Императорского Дома. 1917–1919. М., 1992.

Власть и реформы / Под ред. Б. В. Ананьича. СПб., 1997.

Волгин И. Колеблясь над бездной: Достоевский и Императорский Дом. М., 1998.

Воронихин А. В. Исторический календарь царствования Александра III. Саратов, 2001.

Ганелин Р. Ш. Российское самодержавие в 1905 году: Реформы и революция. СПб., 1991.

Гафифулин Р. Р. Император Александр III — коллекционер и покровитель русской науки и культуры / Император Александр III и императрица Мария Федоровна: Каталог выставки. СПб., 2006.

Дитерихс М. X. Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале. Т. 1–2. Владивосток, 1922.

Император Александр III: Коллекционер и меценат. М., 2000.

История Дании XX в. / Отв. ред. Ю. В. Кудрина. М., 1998.

Климов П. Александр III и русские художники / Император Александр III коллекционер и меценат. М., 2009.

Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. М., 1987–1990.

Кинг Г. Императрица Александра Федоровна: Биография. М., 2000.

Куликовская-Романова О. Н. Царского рода: Тихон Николаевич Куликовский-Романов, 1917–1993. СПб., 2004.

Лапшин В. Александр III и изобразительное искусство // Искусствознание. 1998. № 2.

Мейлунас А., Мироненко С. В. Николай и Александра: Любовь и жизнь. М., 1998.

Мультитули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… Екатеринбургское злодеяние 1918: Новое расследование. СПб., 2006.

Назаревский В. В. Царствование императора Александра III. 1881–1894. М., 1910.

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. М., 2005.

Нахапетов Б. А. Тайны врачей Дома Романовых. М., 2005.

Олано-Эринья А. Испанский король и попытки спасения семьи Николая II // Новая и новейшая история. 1993. № 5.

Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Ростов н/Д., 1998.

Платонов О. А. Убийство царской семьи. М., 1991.

Платонов О. А. Николай Второй: Жизнь и царствование. СПб., 1999.

Полвинен Т. Держава и окраина: Н. И. Бобриков — генерал-губернатор Финляндии. 1898–1904 гг. СПб., 1997.

Прахов А. В. Император Александр III как деятель русского художественного просвещения // Художественные сокровища России. 1903. № 4.

Пчелов Е. В. Романовы: История династии: 300 лет правления. М., 2001.

Радзинский Э. Николай II: Жизнь и смерть. М., 1997.

Семенов-Тян-Шанский П. П. Император Александр III как покровитель отчизноведения. СПб., 1892.

Скотт С. Романовы. Екатеринбург, 1993.

Сокровища России и императорские дары. Дворец Амалиенборг. Копенгаген, 2002.

Солженицын А. И. Двести лет вместе. Т. 1–2. М., 2001.

Столыпин П. А. Жизнь и смерть. Саратов, 1999.

Тальберг Н. Д. Победоносцев: Очерки истории императорской России. Изд-во Сретенского монастыря, 2000.

Татищев С. С. Император Александр II: Его жизнь и царствование. Т. 1–2. СПб., 1903.

Толмачев Е. П. Александр III. М., 2007.

Туоми-Никула Норма и Пайви. Императоры на отдыхе в Финляндии. СПб., 2003.

Хереш Э. Николай II. Ростов н/Д., 1998.

Хереш Э. Трагедия жизни и смерти последней русской царицы. Ростов н/Д., 1998.

Литература на иностранных языках

Aage F. Kejserinde Dagmar som politisk personlighed // Politiken. 14. 10. 1928.

«The Alexander III 25» Wedding Anniversary Clock by Carl Faberge // Christie’s Auction Catalogue. New York, April 18 1996.

Andersen’s Dagbdger. Copenhagen, 1972. Vol. VII.

Benckendorf P. Last Days at Tsarskoe Selo. London, 1927.

Bertelsen Y. Russiske flygtninge I Danmark. Kbhvn., 1993.

Bomann-Larsen T. Kongstanken Haakon og Maud. Oslo, 2002.

Bramsen В/ Huset Glucksborg i 150 år. Bd. 1–2. Kbhvn., 1975.

Buranov J., Chrustaljow W. Die Zarenmurder. Vemichtung einer Dynastie. Berlin, 1993.

Chavchavadze D. A. The Grand Dukes. New York, 1990.

Christensen S. A., Poulsen-Hansen Y. P., Rønne B. m. fl. Den danske emigration til Rusland 1875–1914. Kbhvn, 1970.

Clarke W. The Lost Fortunes of the Tsars. London, 1994.

Cyril, Grand Duke. My Life in Russia’s Service. London, 1939.

Danmark og Rusland i 500 år. Kbhvn., 2000.

Dansk-russiske forbindelser gennem 500 år. Kbhvn., 1964.

De Danske Kingres kronologiske samling Christian VIIl’s Palœ. Amalienborg. Kbhvn., 1999.

Det Store Guldbryllup. Guldbryllups gaver til Christian IX og Dronning Louise 26 maj 1892. Kbhvn., 1996.

Grevinde Zinaide Mengdens Erindringer. Kbhvn., 1943.

Jacobsen K. Den røde tråd. Det store Nordiske Telegraf-Selskabs storpolitiske spil efter russiske revolution. Arhus, 1997.

Jensen B. Danmark og det russiske spørgsmål 1917–1924. Århus, 1979.

Jensen B. Zarmoder blandt Zarmordere. Enkekejserinde Dagmar og Danmark 1917–1928. Kbhvn., 1997.

Kejserinde Dagmars fangenskab på Krim, Dagbøger og breve 1917–19. Udgivet og kommenteret af P. Ulstrup. Kbhvn., 2005.

Kejserinde Dagmar. Maria Feodorovna. Kbhvn., Christiansborg, 1997.

Kerensky A. F. The Catastrophe. 1927.

Klausen I. L. Alexandra af Wales. Prinsesse fra Danmark. Kbhvn., 2001.

Klausen I. L. Dagmar Zarina fra Danmark. Kbhvn., 1997.

Krebs С En Dansker i Mongoliet. Kbhvn., 1937.

Krog О. V. Faberge and the Danish Royal House //Apollo, juli 1986, Vol. 124, С XXIV, nr. 293. München, 1986.

Lange O. Jorden er ikke større… H. N. Andersen, ØK og storpolitikken. 1914–37. Kbhvn, 1988.

Lieven D. Nicholas II. Emperor of all the Russias. London, 1994.

Malmstrøm S. R. Dagmar, Princesse of Danmark. Kejserinde of Rusland. Kbhvn., 1939.

Massie R. Nicholas and Alexandra. London, 1969.

Massie R. The Romanovs. The Final Chapter. London, 1995.

A Memory by Marie, Grand Duchess of Russia. New York, 1931.

Mørch S. Det Store Bankkrak. Landmandsbankens sammenbrud 1922–1923. Kbhvn., 1986.

Pipes R. Russia under the Bolchevik Regime 1919–1924. London, 1995.

Ponsonby F. Recollections of Three Reigns. London, 1951.

Princess Paley Memories. 1924.

Romanov R. Det var et rigt hus, et lukkeligt hus. Kbhvn., 1991.

Scavenius A. S. Diplomat frue ved Zarhoffet. Kbhvn., 1960.

Tietgen C. F. Erindringer og Optegnelser. Kbhvn., 1904.

Vorres Y. Den sidste storfyrstinde. Kbhvn., 1965.

Wilton R. Den russiske Kejserfamilies sidste Dage. Kbhvn., 1921.

Публикации автора

На русском языке

Кудрина Ю. В. Мария Федоровна: известная и неизвестная. Предпоследняя русская императрица // Modus Vivendi, International. 1997. № 7.

Кудрина Ю. В. Вернется ли Мария Федоровна в Россию? // Modus Vivendi, International. 1997. № 4.

Кудрина Ю. В. «Ты молишься о своем бедном Ники…»//Родина. 1997. № 8.

Кудрина Ю. В. «Так тяжело, что, кажется, нельзя больше терпеть…» // Знание — сила. 1997. Июнь.

Кудрина Ю. В. Хозяин: Император Александр III//Знание — сила. 1998. Январь.

Кудрина Ю. В. «Все безнадежно плохо…» // Независимая газета. 1998. 16 июля.

Кудрина Ю. В. «Ужасно думать, что это только начало…»: Война глазами вдовствующей императрицы Марии Федоровны // Первая мировая война. Пролог XX века. М.: Наука, 1998.

Кудрина Ю. В. Из переписки Александра Александровича Романова и его супруги Марии Федоровны // Вопросы истории. 2000. № 4, 5.

Кудрина Ю. В. Мать и сын: Императрица Мария Федоровна и император Николай II // Независимая газета. 2000. 16 ноября.

Кудрина Ю. В. Где обрывается Россия… // Родина. 2000. № 6.

Кудрина Ю. В. Россия на рубеже веков глазами Императрицы-Матери. Нью-Йорк, 2000.

Кудрина Ю. В. Дневники императрицы: Из архивного наследия Марии Федоровны // Родина. 2001. Сентябрь.

Кудрина Ю. В. «Когда в России все будет спокойно…» // Московские новости. 2001. 29 мая—4 июня.

Кудрина Ю. В. Императрица Мария Федоровна (1847–1928): Дневники. Письма. Воспоминания. М., 2005.

Кудрина Ю. В. С высоты престола: Из архива императрицы Марии Федоровны (1847–1928) // Наше наследие. 2002. № 62.

Кудрина Ю. В. «Верю в Бога и верю, что настанут наконец счастливые дни для нашей дорогой России…» // Наука и религия. 2004. № 10.

Кудрина Ю. В. Мать и сын: Император и императрица. М., 2006.

Кудрина Ю. В. Живописные полотна императрицы Марии Федоровны в российских музеях // Антикватория. 2005. № 11.

Кудрина Ю. В. «За это время я постарела на 10 лет…»: События 1905 г. в переписке Императрицы Марии Федоровны и Николая II // Знание — сила. 2005. № 2.

Кудрина Ю. В. Последние десять лет в жизни императрицы Марии Федоровны // Вестник истории, литературы, искусства Российской академии наук. 2005. № 10.

Кудрина Ю. В. «Я предчувствую счастье…»: Цесаревич Николай Александрович и датская принцесса Дагмар // Родина. 2005. № 6.

Кудрина Ю. В. Императрица Мария Федоровна: Книга-альбом. М.: Белый город, 2006.

Кудрина Ю. В. Приезд датской принцессы Дагмар в Россию // Родина. 2006. № 2.

Кудрина Ю. В. Великий князь Александр Александрович и датская принцесса Дагмар // Родина. 2006. № 3.

Кудрина Ю. В. Под благотворным влиянием//Литературная газета. 2006. № 32.

Кудрина Ю. В. Императрица Мария Федоровна: Годы эмиграции (Англия, Дания. 1919–1928) // Иные берега. 2008. № 1 (9).

Кудрина Ю. В. Отречение Николая II и Царская семья // Свой. 2008. № 2.

Кудрина Ю. В. «Сердце разрывается покидать любимую страну…»: Мальта, 1919//Свой. 2008. № 5, 6.

Кудрина Ю. В. «Спасти всё, что можно спасти…»: Александр III покровитель российской Клио // Родина. 2008. № 6.

Кудрина Ю. В. «Распространение искусства есть дело государственной важности»: Как Александр III встал на сторону художников Товарищества передвижников в их споре с академиками // Литературная газета. 2008. № 19. 7–13 мая.

Кудрина Ю. В. Император Александр III и музыкальная культура России // Свой. 2008. № 7.

Кудрина Ю. В. Остается только примириться: Императрица Мария Федоровна // Знание — сила. 2008. № 5, 6.

Кудрина Ю. В. Император Александр III и развитие исторических знаний // Новая и новейшая история. 2008. № 6.

На иностранных языках

Koudrina J. V. «… How terrible to think that it is only the beginning». Maria Feodorovna, Empress Mother of the Russian Imperial Family and the First World War //The Poppy and the Owl. London, 1998. No. 24.

Koudrina J. V. Vor elskede kejserinde // Kejserinde Dagmar. Maria Feodorovna Empress of Russia. Kbhvn., Christiansborg Slot, 1997.

Koudrina J. V. Ortodoksinen uskonto Tsarin perheesse // Благовест. Хельсинки, 2006. № 1 (6).

Koudrina J. Das Dänische Rote Kreuz in den Jahren des Ersten Weltkrieges // Zeitgeschichte 11/12. Wien, november-dezember 1998.

Koudrina J. V. Russia at the Turn of the Century Through the Eyes of the Mother-Empress. New York, 2000.

Примечания

1

Из ученических тетрадей Марии Федоровны. 1865 г.

2

Существовал, состоялся (фр.).

3

ГАРФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 3326. Л. 19.

4

П. Жильяр последовал вместе с царской семьей в ссылку в Тобольск. Во время перевода царской семьи в Екатеринбург он был отделен охраной и отправлен в Тюмень. Активно содействовал следствию по расследованию убийства царской семьи. В 1921 году опубликовал в Вене воспоминания «Император Николай II и его семья: Петергоф, сентябрь 1905 — Екатеринбург, май 1918».

Content

Кудрина Юлия Викторовна Мария Федоровна

Ю. В. Кудрина Мария Федоровна

«ЛЮБОВЬ НАРОДА ЕСТЬ ИСТИННАЯ СЛАВА ГОСУДАРЯ…»

Часть первая ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА И ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Глава первая ДАТСКАЯ ПРИНЦЕССА ДАГМАР И ЦЕСАРЕВИЧ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Глава вторая ДАТСКАЯ ПРИНЦЕССА ДАГМАР И ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Глава третья ЦЕСАРЕВИЧ И ЦЕСАРЕВНА

Глава четвертая СМЕРТЬ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ АЛЕКСАНДРОВНЫ И ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА II

Глава пятая ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР III И ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ ФЕДОРОВНА

Часть вторая ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ II И ЕГО АВГУСТЕЙШАЯ МАТЬ

Глава первая БРАКОСОЧЕТАНИЕ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II И НЕМЕЦКОЙ ПРИНЦЕССЫ АЛИСЫ ГЕССЕНСКОЙ

Глава вторая КОРОНАЦИЯ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II

Глава третья СМЕРТЬ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ ГЕОРГИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА

Глава четвертая ИМПЕРАТРИЦА-МАТЬ

Глава пятая ПРЕДЧУВСТВИЕ БЕДЫ

Глава шестая «ЗЛОЙ ДУХ ВИТАЕТ НАД РОССИЕЙ…» 1905–1906 ГОДЫ

Глава седьмая «К СОЖАЛЕНИЮ, МОЙ СЫН СЛИШКОМ ДОБР И МЯГОК…»

Часть третья РОССИЯ НА ИЗЛОМЕ. ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИЯ ГЛАЗАМИ ВДОВСТВУЮЩЕЙ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ ФЕДОРОВНЫ

Глава первая «О, ЭТА ПРОКЛЯТАЯ И ГНУСНАЯ ВОЙНА. СТОЛЬКО ПОТЕРЬ И НЕСЧАСТИЙ ПОВСЮДУ!»

Глава вторая «ТАКУЮ УЖАСНУЮ КАТАСТРОФУ ПРЕДВИДЕТЬ БЫЛО НЕЛЬЗЯ…»

Глава третья КРЫМСКОЕ ЗАТОЧЕНИЕ

Глава четвертая «ТОЛЬКО БЫ ОСТАНОВИТЬ ЭТУ ЖУТКУЮ ГРАЖДАНСКУЮ ВОЙНУ…» БЕСПОЩАДНЫЙ 1918 ГОД

Часть четвертая ЭМИГРАЦИЯ: МАЛЬТА. АНГЛИЯ. ДАНИЯ. 1919–1928 ГОДЫ

Глава первая «СЕРДЦЕ РАЗРЫВАЕТСЯ ПОКИДАТЬ ЛЮБИМУЮ СТРАНУ…» МАЛЬТА

Глава вторая «ЛИШЬ ГОРЬКИЕ ЧУВСТВА ПОСЕТИЛИ МЕНЯ, ВСЕ ТАК ИЗМЕНИЛОСЬ, СТАЛО СОВСЕМ ПО-ДРУГОМУ…» ЛОНДОН

Глава третья НА СВОЕЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ РОДИНЕ. ДАНИЯ

Глава четвертая СНОВА ЛОНДОН. ВЫНУЖДЕННЫЙ ВИЗИТ

Глава пятая «ГОСПОДИ, ПОМОГИ МНЕ И ДАЛЬШЕ ЖИТЬ В ХРИСТИАНСКОМ СМИРЕНИИ И ПОКОРНОСТИ!» ПОСЛЕДНИЕ ПЯТЬ ЛЕТ ЖИЗНИ

Глава шестая «ТЫ ВСЕГДА СОХРАНЯЛА МУЖЕСТВО, НЕИЗМЕННО ВЕРЯ В ТОРЖЕСТВО ПРАВДЫ И ИСТИНЫ…» СМЕРТЬ ИМПЕРАТРИЦЫ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ ФЕДОРОВНЫ

ЛИТЕРАТУРА

Примечания