Раймонд Чэндлер

Высокое окно

(редакция 1991 года)

1

Пасадена, Дрезден-авеню, район Оук-Нол. Большое, солидное, неприветливое здание из красного кирпича, с белой каменной отделкой и терракотовой черепичной крышей. Нижние окна забраны железной решеткой и отделаны многочисленными аляповатыми каменными, украшениями.

От обсаженной цветником передней стены плавно сбегает вниз, к улице, протянувшаяся футов на сто пятьдесят симпатичная зеленая лужайка, которая, точно прохладная зеленая волна на скалу, накатывается на громадный кедр, стоящий у нее на пути. И пешеходная дорожка, и садовая аллея очень широкие, а вдоль аллеи растут три живописные акации. Жаркое летнее утро. Все живое совершенно замерло в бездыханном пекле, которое по здешним понятиям считается погожим прохладным днем.

Я знал только, что здесь живет некая миссис Элизабет Брайт Мердок с семьей и что она хочет нанять приличного, скромного частного детектива, который не стряхивал бы пепел на ковер и не носил больше одного пистолета. Еще я знал, что она вдова старого усатого олуха по имени Джаспер Мердок, который столько заработал, служа обществу, что теперь из года в год на его годовщину пасаденская газета помещает его фотографию с датами рождения и смерти и подписью: «Он жил для людей».

Я оставил машину на улице и, ступая по неровным каменным ступеням, выложенным на зеленой лужайке, поднялся на кирпичное крыльцо под остроконечной крышей и позвонил в дверь. От входной двери к аллее вдоль фасада протянулась короткая низкая стена из красного кирпича. В конце дорожки на бетонной тумбе застыла фигурка негритенка в белых бриджах, зеленой куртке и красной фуражке. Вид у негритенка был довольно грустный, как будто он уже давно ждет чего-то и приуныл. Дожидаясь, пока мне откроют, я подошел и потрепал его по голове.

Через некоторое время грымза средних лет в наколке и фартуке горничной приоткрыла входную дверь и подозрительно уставилась на меня.

— Филип Марло, — сказал я. — К миссис Мердок. Назначено.

Грымза заскрипела зубами, захлопнула глаза, распахнула их и сварливым, грубым голосом, словно это была не горничная, а американский первопроходец, буркнула:

— Какую именно?

— Что вы?

— Вам какую миссис Мердок? — чуть было не завизжала она.

— Миссис Элизабет Брайт Мердок. Я не знал, что у вас их тут много.

— Теперь будете знать, — отрезала грымза. — Визитная карточка при вас?

Горничная просунула в щелку кончик носа и тощую мускулистую руку. Я вынул бумажник и вложил ей в пальцы свою визитную карточку. Рука и нос исчезли, дверь захлопнулась.

Надо было, видно, идти с черного хода. Я опять подошел к негритенку и, потрепав его по голове, сказал:

— Не везет нам с тобой, брат.

Придется ждать. Я сунул в рот сигарету, но не закурил. Из проехавшего мимо бело-голубого фургончика мороженщика до меня донеслась знакомая мелодия. Большая, черная в золоте бабочка спланировала на куст гортензии прямо у моего локтя, несколько раз медленно повела крылышками вверх-вниз, потом тяжело поднялась и поплыла в неподвижном, раскаленном воздухе.

Входная дверь опять приоткрылась.

— Ступайте за мной, — приказана грымза.

Я вошел. Гостиная большая, квадратная, сумрачная и прохладная. Тишина как в склепе, и примерно такой же запах. Затянутые тканью грубо оштукатуренные стены; за высокими окнами декоративные металлические решетки; тяжелые резные стулья с плюшевыми сиденьями, обтянутыми материей спинками и болтающимися золотыми кистями. В глубине — витраж величиной с теннисный корт. Под витражом, за занавеской, застекленные двери. Старая, затхлая, сырая, надутая, прилизанная, мрачная комната. В такой гостиной не погостишь. Стол с мраморной столешницей и кривыми ножками, позолоченные часы, несколько разноцветных мраморных статуэток. Куча хлама, который и за неделю не выметешь. Куча денег — и все на ветер. Лет тридцать назад, когда Пасадена еще была богатым, степенным провинциальным городом, эта комната, по-видимому, смотрелась совсем неплохо.

Мы вышли в коридор, свернули направо, и вскоре грымза открыла еще одну дверь и сделала мне знак войти.

— Мистер Марло, — прорычала она с порога, и удалилась, скрипя зубами.

2

Комната небольшая, выходит на задний двор. На полу уродливый красно-бурый ковер, обстановкой напоминает контору. За письменным столом сидит худая, хрупкая на вид блондинка в роговых очках, на откидной доске слева от нее пишущая машинка. Руки держит на клавишах, но бумага в машинку не вложена. Следит, как я вхожу в комнату, с выражением напряженного недоумения, какое бывает у застенчивого человека, когда его фотографируют. Внятным тихим голосом предложила мне сесть:

— Я мисс Дэвис. Секретарша миссис Мердок. Она поручила мне выяснить, кто может дать вам рекомендации.

— Рекомендации?

— Именно. Это вас удивляет?

Я положил шляпу на стол, а на шляпу — незажженную сигарету.

— Выходит, она пригласила меня, ничего обо мне не зная?

Губа задрожала, и блондинка прикусила ее. Не знаю, испугалась она или возмутилась, либо просто ей никак не удавался сухой, деловитый тон. Во всяком случае, вид у нее был не самый счастливый.

— Ей говорил о вас директор филиала калифорнийского коммерческого банка. Но она хотела бы узнать о вас побольше.

— Приготовьте карандаш, — сказал я.

Подняла его со стола и показала. Давно готов, остро очинён.

— Во-первых, — начал я, — один из вице-президентов этого же банка, Джордж С. Лик. Работает в главном здании. Затем сенатор Хьюстон Оглторп. Он бывает в Сакраменто, а бывает у себя, в резиденции штата в Лос-Анджелесе. Затем Сидни Дрейфус-младший из юридической конторы «Дрейфус, Тернер и Свейн», в Отделении правового страхования. Записали?

Писала она легко и быстро. Кивнула, не подымая головы. В ее светлых волосах плясали солнечные зайчики.

— Оливер Фрай из корпорации бурильных установок «Фрай&Кранц». Их фирма находится на Восточной Девятой улице в промышленном районе. Ну а если хотите кого-нибудь из полиции, тогда это Бернард Оле из прокуратуры округа и лейтенант уголовной полиции Карл Рэнделл из Главного управления. Может хватит, как вы считаете?

— Не смейтесь надо мной. Я выполняю распоряжение.

— Если не знаете, зачем меня вызвали, двум последним звонить лучше не стоит, — предупредил я. — Я не смеюсь над вами. Жарко сегодня?

— Для Пасадены не очень, — сказала блондинка и, взгромоздив перед собой на стол телефонную книгу, принялась за работу.

Пока она искала номера телефонов и звонила, я как следует ее рассмотрел. Бледная, но бледность естественная, и вид вполне здоровый. Волосы жесткие, светлые с медным отливом. Сами по себе не уродливые, но так туго затянуты на узком черепе, что кажется, это не волосы вовсе. Брови редкие и необычайно прямые, темнее волос. Ноздри бледные, как бывает при малокровии. Подбородок маленький, острый, нервный. Никакой косметики, только губы слегка подкрашены светлой помадой. Глаза за очками очень большие, ярко-синие, с огромными зрачками и отсутствующим взглядом. Немного сужены по-восточному — то ли из-за тяжелых век, то ли из-за гладкой от природы кожи, подтягивающей уголки глаз. Во всем лице, которому очень не хватает хорошей косметики, какое-то загадочное нервное обаяние.

Полотняное платье с короткими рукавами, никаких украшений. На руках пушок и веснушки.

Я не прислушивался к вопросам, которые она задавала по телефону. Все, что говорилось ей, она стенографировала ловкими, непринужденными движениями карандаша. Закончив работу, повесила телефонную книгу обратно на стену, встала, оправила полотняное платье и сказала:

— Я сейчас… — и направилась к двери.

С полдороги вернулась и задвинула верхний ящик письменного стола. И вышла из комнаты. Дверь закрылась. Наступила тишина. За окном гудели пчелы. Откуда-то издалека доносился вой пылесоса. Я взял незажженную сигарету, вставил ее в рот и встал. Подошел к письменному столу и выдвинул тот ящик, из-за которого она вернулась.

Казалось бы, какое мне дело? Чистое любопытство. Какое мне дело, что у нее в столе лежал маленький автоматический кольт? Я задвинул ящик и опять сел.

Через четыре минуты дверь открылась, и блондинка сказала с порога:

— Миссис Мердок ждет вас.

Мы опять прошли по коридору, она открыла одну створку двустворчатой стеклянной двери и пропустила меня внутрь. Я вошел, и дверь за мной закрылась.

Внутри было так темно, что сначала я ничего не видел, кроме слабого солнечного света, пробивавшегося сквозь густую зелень и жалюзи. Потом, присмотревшись, я понял, что комната была чем-то вроде солярия, совершенно заросшего снаружи. Обстановка состояла из циновок и плетеной мебели. У окна стоял шезлонг с гнутой спинкой и таким количеством соломенных подушек, что хватило бы на чучело слона. В шезлонге, откинувшись на спинку, с бокалом в руке сидела женщина. Я еще не успел как следует разглядеть ее, а уже почувствовал терпкий запах винных паров. Наконец глаза привыкли к темноте, и я ее рассмотрел.

Крупные черты лица, челюсть боксера. Оловянного цвета волосы, тугой перманент, хищный клюв и большие неподвижные глаза сфинкса. На шее кружевная косынка, хотя такой шее больше подошел бы футбольный свитер. Серое шелковое платье. Толстые руки, голые и шершавые. В ушах черный янтарь. Перед ней низкий столик со стеклянной крышкой, а на нем бутылка портвейна. Потягивает из бокала, который держит в руке, смотрит поверх него на меня и молчит.

Я стоял у двери и терпеливо ждал, пока сфинкс допьет портвейн, поставит бокал на столик и опять наполнит его. Наконец она приложила к губам носовой платок и заговорила. Твердым низким голосом человека, с которым шутки плохи.

— Садитесь, мистер Марло. Только, пожалуйста, не закуривайте. У меня астма.

Я сел в плетеное кресло-качалку и спрятал так и не зажженную сигарету в нагрудный карман за носовой платок.

— Я никогда не имела дело с частными детективами, мистер Марло. И ничего о них не знаю. Ваши поручители меня устраивают. Сколько вы берете?

— За что, миссис Мердок?

— Дело, разумеется, сугубо конфиденциальное. Полиция не должна иметь к нему никакого отношения. В противном случае я вызвала бы полицию, а не вас.

— Я беру 25 долларов в день, миссис Мердок. Плюс расходы, естественно.

— Немало. Вы, наверное, много зарабатываете. — Она отпила из бокала. Не люблю портвейн в жару. Правда, никто мне его и не предлагал.

— Нет, — возразил я. — Не много. Впрочем, вы можете найти детектива за любую цену, как и адвоката. Или дантиста. Я ведь не организация. Я работаю один и несколько дел одновременно не веду. Я рискую, иногда сильно рискую, а иногда сижу без работы. Нет, по-моему, 25 долларов в день не так уж много.

— Понятно. А что вы называете расходами?

— Набираются всякие мелочи. Никогда не знаешь заранее.

— Хотелось бы все-таки знать, — ядовито сказала она.

— Узнаете. Все вам распишу черным по белому. Если мой счет вас не устроит, у нас будет возможность его опротестовать.

— А на какой аванс вы рассчитываете?

— Сто долларов будет достаточно.

— Еще бы, — сказала она, допила портвейн и тут же, даже не вытирая рот, опять наполнила бокал до краев.

— С людьми вашего положения, миссис Мердок, я вполне могу обойтись и без аванса.

— Мистер Марло, — сказала она, — я женщина решительная, но не советую идти у меня на поводу. Какой мне тогда от вас прок?

Я спорить не стал.

Она вдруг засмеялась и рыгнула. Очаровательная, легкая отрыжка, совершенно естественная и непринужденная.

— Астма, — небрежно пояснила она. — Портвейн для меня лекарство. Потому вам и не предлагаю.

Я закинул ногу на ногу. Ее астме, надо надеяться, такая поза не повредит.

— Деньги, — сказала она, — не самое главное. Женщина в моем положении всегда переплачивает, я уже давно смирилась с этим. Остается надеяться, что вы свой гонорар отработаете. Так вот. У меня украли одну вещь, которая представляет значительную ценность. Я хочу вернуть эту вещь, и, больше того, я не хочу никаких арестов. Дело в том, что вор является членом моей семьи.

Покрутила бокал в толстых пальцах и загадочно улыбнулась в тусклом свете темной комнаты.

— Я подозреваю невестку, — пояснила миссис Мердок. — Она — прелестное создание, но — орешек весьма крепкий.

Взглянула на меня с неожиданным блеском в глазах.

— Сын у меня совершенный болван, но я к нему очень привязана. Примерно год назад он, как последний идиот, женился без моего согласия. С его стороны это было глупо, потому что он абсолютно не в состоянии содержать семью, и у него нет денег, кроме тех, что даю ему я, а я человек не широкий. Девица, которую он выбрал, вернее, которая выбрала его, — певичка из ночного клуба. Зовут ее Линда Конквест. Они жили здесь, в этом доме. Мы не ссорились, потому что я не допускаю, чтобы со мной ссорились в моем собственном доме, но отношения у нас не сложились. Я оплачивала их расходы, подарила каждому по машине, давала невестке кое-какие деньги на тряпки и прочее. Ей явно надоела такая жизнь. Ей явно надоел мой сын. Он и мне надоел. Так или иначе, с неделю назад она ни с того ни с сего уехала, не оставив адреса и не попрощавшись.

Закашлялась, пошарила в поисках платка и высморкалась.

— Пропала монета, — продолжала она. — Редкая золотая монета, называется «дублон Брешера». Гордость коллекции моего мужа. Я-то к монетам совершенно равнодушна, а он был на них помешан. С тех пор как он умер четыре года назад, я храню его коллекцию в полной неприкосновенности. Она находится наверху, в запертой комнате, в нескольких несгораемых шкафах. Коллекция застрахована, но я еще не заявила о пропаже. Мне бы очень не хотелось предавать дело огласке. Монету взяла Линда, в этом я совершенно уверена. Говорят, она стоит больше десяти тысяч долларов. Редкий экземпляр.

— Но ее не просто продать, — вставил я.

— Возможно. Не знаю. Пропажу я обнаружила только вчера. Впрочем, если бы из Лос-Анджелеса не позвонил человек по имени Морнингстар, я и вчера бы не хватилась, так как никогда даже близко не подхожу к той комнате. Этот Морнингстар назвался перекупщиком монет и спросил, действительно ли продается, как он выразился, «Брешер» Мердока. С ним говорил мой сын. Он сказал ему, что монета никогда не продавалась и вряд ли продается теперь, но если мистер Морнингстар позвонит в другое время, он сможет все выяснить у меня. В тот момент я отдыхала и к телефону не подходила. Морнингстар обещал перезвонить. Сын передал этот разговор мисс Дэвис, а та — мне. Я велела ей связаться с перекупщиком. Просто так, из любопытства.

Она отпила из бокала, пошарила в поисках носового платка и хрюкнула.

— А почему вам стало любопытно, миссис Мердок? — спросил я, просто чтобы что-то спросить.

— Будь Морнингстар настоящим специалистом, он бы знал, что эта монета не продастся. В завещании моего мужа, Джаспера Мердока, особо оговорено, что, пока я жива, ни одну монету из его коллекции нельзя продавать, давать взаймы или закладывать. А также выносить из дома — за исключением тех случаев, когда опасность, угрожающая дому, требует выноса коллекции, — да и то в присутствии доверенных лиц. Мой муж, — она мрачно улыбнулась, — судя по всему, считал, что при его жизни я недостаточно интересовалась его металлическими кружочками.

За окном светило солнце, цвели цветы, пели птицы. Слышно было, как по улице мимо дома скользят машины. А в темной комнате, где сидела женщина с боксерской челюстью и пахло портвейном, все казалось каким-то ненастоящим. Я качал ногой и ждал.

— Я говорила с мистером Морнингстаром. Полное имя — Элиша Морнингстар, его контора находится в Бедфонт-билдинг на Девятой улице, в центре Лос-Анджелеса. Объяснила ему, что коллекция Мердока не продается, никогда не продавалась и — пока я жива — продаваться не будет, и выразила удивление, что он этого не знает. В ответ он что-то промямлил, а потом спросил, можно ли посмотреть монету. Я сказала: конечно, нет. Он довольно сухо извинился и повесил трубку. Судя по голосу, он немолод. Тогда я пошла наверх посмотреть монету сама, чего я за последний год не делала ни разу. Но в запертом несгораемом шкафу монеты не оказалось.

Я промолчал. Она опять наполнила бокал и забарабанила толстыми пальцами по подлокотнику шезлонга.

— Можете себе представить, что мне пришло на ум в тот момент.

— Очевидно, звонок мистера Морнингстара. Кто-то предложил ему купить монету, а он знал либо догадывался, откуда она. Ведь монета как-никак антикварная.

— Такая монета — большая редкость. Да, вы правы. И я рассудила точно так же.

— Кто ее мог украсть? — спросил я.

— Любой из живущих в доме, причем без особого труда. Ключи у меня в сумке, а сумка валяется где попало. Ничего не стоило забрать ключи, открыть комнату и шкаф, а потом подложить их обратно. Постороннему сделать это нелегко, а из домашних монету мог украсть кто угодно.

— Понятно. Скажите, пожалуйста, миссис Мердок, как вы установили, что монету взяла именно невестка?

— Видите ли… вообще-то улик у меня нет. Но я в этом убеждена. Три женщины из прислуги в доме уже очень давно, гораздо раньше, чем я вышла замуж за мистера Мердока, ведь это было всего семь лет назад. Садовник никогда в дом не заходит. Шофера я не держу: меня возят либо сын, либо секретарша. Сын монету не брал, во-первых, потому, что он все-таки не настолько глуп, чтобы красть у собственной матери, а во-вторых, возьми он ее, ему ничего не стоило бы помешать моему разговору с Морнингстаром. Мисс Дэвис? Исключается! Не тот человек. Тихоня. Стало быть, Линда. Такие, как она, могут сделать это просто назло, я уже не говорю обо всем остальном. Сами знаете, что за народ в ночных клубах.

— Разный народ — как и везде, — отозвался я. — Значит, на взломщика непохоже? Нет, вряд ли, ведь только профессионал может незаметно выкрасть одну ценную монету. И все же, может быть, есть смысл осмотреть комнату?

Она выставила челюсть, жилы на шее вздулись, как канаты.

— Я же сказала вам, мистер Марло, что дублон Брешера взяла моя невестка, миссис Лесли Мердок.

Я уставился на нее, а она — на меня. Взгляд у нее был тяжелый, как кирпичи на дорожке ее сада. Я отвел глаза и сказал:

— Предположим, так оно и есть, но что вы тогда хотите?

— Во-первых, монету. Во-вторых, развод для сына. И платить я ей по разводу не собираюсь. Полагаю, вы с этой процедурой знакомы.

Допила очередную порцию портвейна и грубо рассмеялась.

— Понаслышке, — сказал я. — Так, говорите, ваша невестка не оставила своего нового адреса. И вы понятия не имеете, куда она делась?

— Именно.

— Бесследно исчезла? Может, ваш сын что-то знает и не говорит вам. Надо будет повидать его.

Грубые черты ее большого серого лица огрубились еще больше.

— Мой сын ничего не знает. Не знает даже, что украден дублон. И хорошо, что не знает. Со временем дойдет очередь и до него. А пока оставим его в покое. Он сделает абсолютно все, что я захочу.

— Он не всегда был таким покладистым.

— Его брак, — с раздражением сказала она, — был результатом, минутного увлечения. В дальнейшем он старался вести себя как джентльмен. На этот счет у меня нет сомнений.

— В Калифорнии, миссис Мердок, не бывает минутных увлечений.

— Молодой человек, вы хотите работать на меня или нет?

— Хочу, если от меня не будут ничего скрывать и дадут вести дело так, как я сочту нужным. И не хочу, если вы будете придумывать бесконечные правила и оговорки, которые только мешают и сбивают с толку.

— Это деликатное семейное дело, мистер Марло, — хрипло рассмеялась она, — и его надо вести с тактом.

— Если вы меня нанимаете, то можете рассчитывать на мой такт. Если же вы считаете, что я недостаточно тактичен, то, может, лучше вообще меня не нанимать? Вы ведь, насколько я понимаю, не хотите засадить вашу невестку за решетку? Простите за нетактичный вопрос.

Она побагровела и разинула пасть, собираясь завопить. Потом передумала, подняла бокал с портвейном и приняла очередную дозу своего «лекарства».

— Вы мне подходите, — сухо сказала она. — Жаль, что мы не встретились два года назад, до того, как он на ней женился.

Я не вполне понял, что она хотела этим сказать, но вникать не стал. Она наклонилась, нашарила кнопку селектора и что-то прорычала в трубку. Послышались шаги, и, опустив подбородок, словно опасаясь удара в челюсть, в комнату вбежала маленькая блондинка.

— Выпишите этому человеку чек на 250 долларов, — рявкнула ей старая ведьма. — И помалкивайте об этом.

Девушка покраснела до корней волос.

— Вы же знаете, миссис Мердок, я никогда не говорю о ваших делах, — заблеяла она. — Никогда. Чтобы я когда-нибудь…

Опустила голову, повернулась и выбежала из комнаты. Когда она закрывала дверь, я посмотрел на нее. Губы дрожат, но в глазах бешенство.

— Мне понадобится фотография вашей невестки и кое-какие сведения о ней, — сказал я, когда дверь опять закрылась.

— Посмотрите в ящике стола. — Миссис Мердок повела рукой, и на ее толстом сером указательном пальце в полумраке вспыхнули кольца.

Я подошел к плетеному письменному столу, выдвинул единственный ящик и достал фотографию, которая в гордом одиночестве лежала на дне и смотрела на меня холодными темными глазами. Держа фотографию в руках, я опять сел и принялся ее разглядывать. Над крупным лбом темные распущенные волосы с нечетким пробором посередине. Широкий, невозмутимый наглый рот с вполне аппетитными губками. Правильной формы нос — не большой и не маленький. Довольно красивые черты лица. Чего-то этому лицу не хватало. Раньше бы сказали — породы, а теперь — даже не знаю, чего именно. Для ее возраста оно выглядело чересчур разумным и осмотрительным. Слишком многие зарились на это лицо, вот оно и стало таким настороженным. Но за настороженностью проглядывало простодушие маленькой девочки, которая до сих пор верит в Деда Мороза.

Я покачал головой и сунул карточку в карман, решив, что она не стоит таких умственных усилий, тем более в темноте.

Дверь открылась, вошла маленькая блондинка в полотняном платье с объемистой чековой книжкой и авторучкой и, подложив руку под книжку, дала миссис Мердок подписать чек. Потом, напряженно улыбаясь, выпрямилась, миссис Мердок резким движением указала ей на меня, и девушка, оторвав чек, вручила его мне. Порхнула к двери и выжидательно застыла. Поскольку дальнейших указаний не последовало, она опять бесшумно вышла и прикрыла за собой дверь.

Я помахал чеком, чтобы высохли чернила, сложил его и сжал в руке.

— Что вы можете рассказать мне про Линду?

— Пожалуй, ничего. Прежде чем выйти замуж за сына, она снимала квартиру вместе с одной актриской, Лоис Мэджик. Они работали в ночном клубе «Веселая долина», по шоссе за бульваром Вентура. Мой сын Лесли отлично знает это местечко. О семье Линды и ее происхождении мне ничего не известно. Как-то она обмолвилась, что родилась в Суксфоллсе. Надо думать, у нее были родители. Я не выясняла — не все ли мне равно.

Как же, не выясняла она! Я представил себе, как старуха с остервенением копается в родословной невестки, словно ищет глубоко зарытый клад.

— Вы не знаете адреса мисс Мэджик?

— Нет. И никогда не знала.

— Может, ваш сын знает? Или мисс Дэвис?

— Спрошу сына, когда он зайдет. Но только вряд ли он в курсе. Мисс Дэвис можете спросить сами. Она-то и подавно не знает.

— Ясно. С другими друзьями Линды вы не знакомы?

— Нет.

— Миссис Мердок, может быть, все-таки ваш сын поддерживает с ней связь — а от вас скрывает?

Опять побагровела. Я поднял руку и изобразил на лице кроткую улыбку.

— В конце концов, они прожили вместе целый год. Что-то же о ней он должен знать.

— Вы моего сына сюда не путайте, — рявкнула она. Я пожал плечами и разочарованно хмыкнул:

— Очень хорошо. Она, вероятно, уехала на машине. На той самой, которую вы ей подарили? Что это за машина?

— Двухместный «меркьюри» мышиного цвета, модель 1940 года. Если нужно, мисс Дэвис даст вам номер машины. Не знаю, забрала она ее или нет.

— Вы случайно не знаете, сколько у нее могло быть с собой денег, какие туалеты, драгоценности?

— Денег немного. Самое большее несколько сот долларов. — Ее нос и рот скривились в сальной ухмылке. — Если, конечно, у нее не завелся новый дружок.

— Конечно, — поддакнул я. — А драгоценности?

— Не слишком ценное кольцо с изумрудом и бриллиантом, платиновые часы «Лонжин» с рубинами, очень красивое янтарное дымчатое ожерелье, которое я по глупости сама ей подарила. У него алмазный фермуар с двадцатью шестью мелкими камнями в форме бубновой масти. Есть, разумеется, и другие вещи. Я в это никогда особенно не вникала. Линда любила тряпки, но одевалась неброско. И на том спасибо!

Наполнила бокал, отпила из него и опять непринужденно рыгнула.

— Вам больше нечего рассказать мне, миссис Мердок?

— Вам мало?

— Маловато. Что ж, придется пока довольствоваться тем, что есть. Если окажется, что она не брала монеты, то на этом моя миссия заканчивается, верно?

— Посмотрим, — отрезала она. — Монету украла Линда, больше некому. И мириться с этим я не собираюсь. Зарубите это себе на носу, молодой человек. Надеюсь, на деле вы окажетесь таким же лихим, как и на словах: у этих девиц из ночных клубов бывают очень опасные друзья.

Сложенный чек я по-прежнему держал за уголок в опущенной руке. Достал бумажник, убрал чек и встал, подобрав с пола шляпу.

— Ну и что, — сказал я. — Чем они опаснее, тем глупее. Дам вам знать, если будет о чем, миссис Мердок. Думаю для начала заняться перекупщиком. Похоже, он того стоит.

Когда я был уже в дверях, она прорычала мне в спину:

— Я вам не очень понравилась, да?

Взявшись за ручку двери, я ухмыльнулся через плечо:

— Странно, правда?

Она откинула голову, широко разинула рот и захохотала. Под ее хохот я открыл дверь, вышел и прихлопнул дверью грубые мужеподобные раскаты. Затем вернулся по коридору, постучал в приоткрытую дверь, распахнул ее и заглянул в комнату секретарши.

Сидит у себя за столом, опустив голову на сложенные руки, и рыдает. Покрутила головой и подняла на меня воспаленные от слез глаза. Я закрыл дверь, подошел к ней и положил руку на ее худенькие плечи.

— Не расстраивайтесь, — сказал я. — Ее ведь тоже надо понять. Возомнила себя хозяйкой жизни и изо всех сил старается не выйти из роли.

Девушка резко выпрямилась, высвобождаясь из-под моей руки.

— Не прикасайтесь ко мне, — задыхаясь, сказала она. — Очень вас прошу. Я не разрешаю мужчинам к себе прикасаться. И не говорите гадости про миссис Мердок.

Лицо розовое, мокрое от слез. Очень красивые глаза — без очков.

Я сунул в рот давно заждавшуюся сигарету и закурил.

— Простите, что сорвалась, — всхлипнула девушка, — но она меня так унижает. Я же стараюсь как лучше. — Еще что-то пробормотала, потом достала из ящика стола мужской носовой платок, встряхнула его и вытерла слезы. На свисающем уголке платка я увидел вышитые красными нитками инициалы «Л. М.». Уставился на них и выпустил дым в сторону, подальше от ее волос.

— Вы что-то хотели? — спросила блондинка.

— Номер машины миссис Лесли Мердок.

— 2X1111, серого цвета «меркьюри» с откидным верхом, модель 1940 года.

— Но миссис Мердок говорила про какой-то другой, двухместный.

— Это машина мистера Лесли. Они одной марки, года и цвета. Ее Линда не брала.

— Ясно. Что вы знаете о мисс Лоис Мэджик?

— Я видела ее всего один раз. В свое время они вместе с Линдой снимали квартиру. Она приходила сюда с мистером… мистером Венниером.

— Кто это?

Она уставилась в стол.

— Я… он приходил с ней. Его я не знаю.

— Допустим. А как выглядит мисс Лоис Мэджик?

— Высокая красивая блондинка. Очень… очень интересная.

— Сексуальная, что ли?

— Да… — девушка ужасно покраснела, — но вполне приличная, хорошо держится, понимаете?

— Понимаю, но от этого мне не легче.

— Охотно верю, — съязвила она.

— Где живет мисс Мэджик, знаете?

Блондинка отрицательно покачала головой, тщательно сложила носовой платок и убрала его в ящик стола, тот самый, где был пистолет.

— Можете стянуть другой, когда этот испачкается, — сказал я.

Она откинулась на стуле, сложила маленькие изящные ручки на столе и пристально посмотрела на меня:

— Советовала бы вам, мистер Марло, держать свое хамство при себе. Со мной по крайней мере.

— Спасибо за совет.

— Пожалуйста. И я не стану больше отвечать на ваши вопросы без специальных указаний. Мне это категорически запрещено.

— Я не хам. Просто сильный мужчина.

Она взяла карандаш и черкнула им в блокноте. Потом, успокоившись, слабо мне улыбнулась:

— А может, я не люблю сильных мужчин?

— Первый раз вижу такую зануду. До свидания.

Я вышел, плотно закрыл за собой дверь и направился к выходу пустыми коридорами, через большую, безмолвную, мрачную, траурную комнату.

Солнце резвилось на разогретой лужайке. Я надел темные очки, подошел вплотную к негритенку и опять потрепал его по голове.

— Хуже некуда, брат, — доверительно сообщил я ему. Каменные ступеньки жгли ноги через подошвы. Я сел в машину, включил мотор и отъехал от тротуара.

Стоявший за мной небольшой двухместный автомобиль песочного цвета тоже отъехал от тротуара. Я не придал этому никакого значения. Водитель был в темной соломенной шляпе с загнутыми полями и пестрой ситцевой лентой. В темных очках, как и я.

Проехав несколько кварталов в сторону города и остановившись у светофора, я увидел, что двухместный автомобиль песочного цвета по-прежнему держится за мной. Тогда я решил — смеха ради — покружить между домами. Двухместный не отставал. Тогда я свернул на улицу, обсаженную огромными пальмами, резко развернулся и встал у тротуара.

Двухместный медленно проехал мимо. Светловолосая голова под шоколадной соломенной шляпой с ситцевой лентой даже не повернулась в мою сторону. Машина проплыла, а я поехал в Арройо-Секо и дальше, в Голливуд. Дорогой я несколько раз внимательно смотрел назад, но двухместного больше не было.

3

Моя контора размещалась в двух небольших комнатах окнами во двор, на седьмом этаже Кахуэнга-билдинг. Первую, приемную, я держал незапертой для своих «пациентов», если, конечно, таковые были. На двери кабинета висел звонок, который я мог включать и отключать, не вставая из-за стола, чтобы не отвлекаться от своих гениальных мыслей.

Я заглянул в приемную. Ничего, кроме пыли. Открыл окно, отпер вторую дверь и вошел в заднюю комнату — кабинет. Три жестких стула и вращающееся кресло, узкий письменный стол под стеклом, пять зеленых шкафов с картотекой, из них три пустых; на стене календарь и лицензия частного детектива в рамке; телефон, умывальник в крашеном деревянном стенном шкафу, вешалка, ковер — чем-то же надо было прикрыть пол — и два открытых окна с чистенькими занавесками, которые собирались в складки и расправлялись, точно губы беззубого старика во сне.

Та же самая обстановка, что и в прошлом году. И в позапрошлом. Некрасиво, уныло — но все лучше, чем навес на пляже.

Я повесил шляпу и пальто на вешалку, вымыл лицо и руки холодной водой, закурил и взвалил на стол телефонную книгу. Элиша Морнингстар значился по адресу: Белфонт-билдинг, 824, Западная Девятая улица, 422. Я переписал адрес и прилагавшийся к нему телефон и уже хотел было набрать номер, как вспомнил, что не включил звонок в приемной. Потянулся на край стола, включил его — и очень вовремя. Кто-то только что открыл дверь в первую комнату.

Я перевернул блокнот обложкой вверх и пошел посмотреть, кто это. Это был стройный, высокий, самодовольный на вид субъект в летнем шерстяном костюме стального цвета, в черно-белых туфлях, в светлой матовой рубашке с галстуком и с темно-красным носовым платком в нагрудном кармане. В руке, обтянутой белой перчаткой из свиной кожи, он держал длинный черный мундштук и, морщась, смотрел на старые журналы, валявшиеся на столе и стульях, на стертый пол — на все, что деньгами и не пахло.

Когда я открыл дверь в кабинет, он повернулся вполоборота и устремил на меня взгляд довольно задумчивых, близко посаженных светло-голубых глаз. Нос тонкий, лицо загорелое, на узком черепе зачесанные назад рыжеватые волосы и узкая полоска усов, гораздо более рыжих, чем волосы.

Оглядел он меня без спешки и без особого удовольствия. Тактично выпустил изо рта тонкую струйку дыма и сказал с едва заметной усмешкой:

— Вы Марло?

Я кивнул.

— Я, признаться, несколько разочарован, — сказал он. — Ожидал увидеть что-нибудь эдакое, с грязными ногтями.

— Заходите, — сказал я. — Острить можете и сидя.

Я придержал дверь, и он прошел мимо меня, стряхивая пепел на пол ногтем среднего пальца свободной руки. Подсел к столу, стянул с правой руки перчатку и положил ее на стол вместе с другой, уже снятой. Выбил окурок из длинного черного мундштука, потыкал его спичкой, пока не погасил, вставил в мундштук другую сигарету и, прикурив ее от толстой темно-красной спички, откинулся на спинку стула с улыбкой утомленного аристократа.

— Все в порядке? — осведомился я. — Пульс и дыхание нормальные? Влажное полотенце на голову не желаете?

Он не скривил губы только потому, что сделал это раньше, еще когда вошел.

— Частный детектив, — процедил он. — Первый раз вижу. Хлопотное, надо полагать, дело: в замочную скважину подглядывать. Грязное белье ворошить и все прочее.

— Вы ко мне по делу пришли? — спросил я. — Или языком болтать?

Он состроил кислую мину, словно графиня на балу у пожарника.

— Меня зовут Мердок. Надеюсь, мое имя вам что-нибудь говорит?

— Не заставили себя ждать, — заметил я и начал набивать трубку.

Мердок внимательно следил за мной.

— Насколько я понимаю, — медленно проговорил он, — вас наняла моя мать. Она дала вам чек.

Я набил трубку, зажег ее, раскурил и, откинувшись назад, выпустил дым через правое плечо в открытое окно. И ничего не ответил.

Он еще сильнее подался вперед и серьезно сказал:

— Я понимаю, скрытность — ваша профессиональная черта, но я не гадаю. Сорока на хвосте принесла. Видавшая виды сорока — вроде меня. Так что я знаю не меньше вашего. Теперь ясно?

— Допустим. И что дальше?

— Вас наняли найти мою жену, верно?

Я фыркнул и усмехнулся.

— Марло, — сказал он еще серьезнее, — мне очень жаль, но, боюсь, мы не поладим.

— Я этого не перенесу.

— Простите, но вы ведете себя как последний хам.

— А вы как первый.

Он опять откинулся назад, не спуская с меня бесцветных глаз. Поерзал, пытаясь сесть поудобнее. Сколько посетителей безуспешно пыталось устроиться на этом стуле. Надо будет как-нибудь самому попробовать. Может быть, я теряю из-за него клиентов.

— Не понимаю, зачем матери искать Линду? — медленно спросил он. — Она ее на дух не переносит. Мать — Линду, я имею в виду. Как раз Линда к матери относилась нормально. Что вы о ней скажете?

— О вашей матери?

— О ком же еще? Ведь с Линдой вы не знакомы, не так ли?

— Секретарша вашей матери сильно рискует потерять работу. Болтает лишнее.

— Мать ничего не узнáет, — возразил он, покачав головой. — Ей все равно без Мерл не обойтись. Надо же на ком-то отводить душу. Она может накричать на нее, даже дать ей пощечину, но обойтись без нее не в состоянии. Что вы о ней думаете?

— На любителя.

Он нахмурился.

— Я про мать спрашиваю. При чем тут Мерл — девушка как девушка.

— Вы на редкость наблюдательны.

Он так удивился, что чуть не забыл стряхнуть ногтем пепел. Но не настолько, чтобы попасть в пепельницу.

— Так что мать? — терпеливо спросил он.

— Отличная старая полковая лошадь. Сердце из чистого золота, вот только до него не докопаться.

— Но зачем ей искать Линду? Не могу понять. Да еще нанимать детектива. Мать ненавидит тратить деньги. Это у нее в крови. Зачем ей понадобилась Линда?

— Понятия не имею. А с чего вы взяли?

— Я вас так понял. И Мерл…

— Мерл — фантазерка. Это ей померещилось. Черт побери, она сморкается в мужской носовой платок. Уж не в ваш ли?

Он покраснел.

— Глупости. Послушайте, Марло, пожалуйста, не упрямьтесь, расскажите, как обстоит дело. Много я вам дать, к сожалению, не могу, но пару сотен…

— Не злите меня. И вообще, я не имею права говорить с вами. Приказ.

— Но почему же?

— Не задавайте вопросов, на которые у меня нет ответов. И не задавайте вопросов, на которые у меня есть ответы. Я все равно ничего не скажу. Вы что, с луны свалились? Неужели вы думаете, что человек моей профессии станет говорить о своей работе с первым встречным?

— Если человек вашей профессии, — злобно сказал он, — отказывается от двухсот долларов, значит, творится что-то неладное.

Я и это пропустил мимо ушей. Взял из пепельницы толстую красную спичку и поднес к глазам. Тонкие желтые грани, белая этикетка с надписью: «Розмонт. X. Ричардс З…» — остальное обгорело. Я переломил спичку пополам, соединил концы и швырнул ее в мусорную корзину.

— Я люблю свою жену, — неожиданно сказал он, обнажив белые крепкие зубы. — Звучит пошло, но это так.

— Они жили счастливо и умерли в один день.

— А вот она меня не любит, — процедил он сквозь зубы. — И не удивительно. Последнее время мы не ладили. Она привыкла к веселой жизни. А у нас, у нас ей было скучно. Мы не ссорились. Линда умеет держать себя в руках. Но от такого мужа, как я, радости мало.

— Не скромничайте.

Его глаза заблестели, но он сдержался.

— Я нехорош собой. Немолод. Послушайте, Марло, вы как будто человек приличный. Я знаю, мать не станет просто так выбрасывать на ветер 250 долларов. Может, дело не в Линде. Может, тут что-то еще. Может… — Он запнулся, а потом, смотря мне прямо в глаза, медленно произнес: — Может быть, дело в Морни.

— Очень может быть, — оживился я.

Он поднял перчатки, ударил ими по столу и положил их опять.

— Тут я действительно свалял дурака, — сказал он. — Но я не мог предположить, что она узнает об этом. Очевидно, Морни звонил ей. А ведь обещал не говорить.

Все ясно.

— И сколько же вы ему должны? — спросил я. Ясно, да не совсем. Он опять заподозрил что-то неладное.

— Возможно, он звонил и все ей рассказал. Он — ей, а она — вам, — неуверенно произнес он.

— Тогда, может быть, дело не в Морни. — Мне вдруг очень захотелось выпить. — Мало ли. Но если все-таки дело в Морни, сколько вы ему должны?

— Двенадцать тысяч, — ответил он, опустив глаза и покраснев.

— Угрожает?

Он кивнул.

— Пусть получает деньги по фиктивным векселям, — сказал я. — Что он собой представляет? Опасен?

Он опять поднял голову. И с решительным видом сказал:

— Думаю, да. Все они одинаковы. В свое время играл злодеев в кино. Смазливый. Из породы соблазнителей. Но не подумайте ничего такого. Просто Линда работала у него в клубе, как работают официанты или оркестр. Если вы ищете Линду, найти ее будет непросто.

Я вежливо хмыкнул.

— Можно узнать почему? Надеюсь, ее не закопали в саду?

Мердок вскочил, его бесцветные глаза вспыхнули гневом. Облокотившись на стол, он довольно плавно взмахнул правой рукой и извлек небольшой автоматический пистолет 25-го калибра с рукояткой из орехового дерева. Родной брат того, который я обнаружил в столе у Мерл. Его дуло грозно уставилось на меня. Я не пошевелился.

— Тот, кто обидит Линду, будет иметь дело со мной, — пригрозил он.

— Нашли чем испугать. Вы бы лучше настоящим пистолетом обзавелись, а то из этой игрушки только по мухам стрелять.

Он спрятал пистолетик во внутренний карман, пристально посмотрел на меня, взял со стола перчатки и направился к двери.

— Бесполезно с вами говорить, — сказал он. — Только и знаете, что острите.

— Минуточку, — сказал я, встал и обошел вокруг стола. — Вам, пожалуй, не стоит рассказывать матери о нашей встрече — хотя бы ради маленькой секретарши.

Он кивнул.

— Было бы что рассказывать.

— Разве что о двенадцати тысячах, которые вы должны Морни?

Он опустил глаза, поднял их, опять опустил.

— Неужели вы поверили, что я должен Алексу? Он бы мне в жизни не дал взаймы.

Я подошел к нему вплотную.

— Между прочим, — заметил я, — что-то непохоже, чтоб вы очень волновались за свою жену. По-моему, вы знаете, где она. Линда убежала вовсе не от вас. Она убежала от вашей матери.

Он поднял на меня глаза и натянул одну перчатку. Молча.

— Возможно, она найдет работу, — продолжал я, — и будет вас содержать.

Он опять уставился в пол, немного подался вправо, и кулак в перчатке описал в воздухе резкую дугу снизу вверх. Я увернулся, схватил его за запястье и, надавив, медленно отвел кулак к груди. Нога его поехала назад, и он тяжело засопел. Запястье тонкое, как у девушки. Мои пальцы обхватили его и сомкнулись.

Так мы и стояли, уставившись друг на друга. Дышит, как пьяный, раскрыв рот и растянув губы. На щеках красные пятна. Попытался вырваться, но я так давил на него, что ему пришлось, чтобы не упасть, сделать шаг назад. Теперь наши лица почти соприкасались.

— Что ж твой папаша не оставил тебе ни гроша? — хмыкнул я. — Или все спустил?

Он заговорил сквозь зубы, все еще пытаясь вырваться:

— Если уж вы суетесь не в свое дело и если имеете в виду Джаспера Мердока, так это не мой отец. Он меня терпеть не мог и не оставил мне ни цента. Мой отец, Хорас Брайт, разорился и выбросился из окна.

— Слов много, а толку мало, — сказал я. — Простите. Я просто хотел позлить вас, когда говорил, что вас будет содержать жена.

Я отпустил его запястье и сделал шаг назад. Дышит по-прежнему тяжело, напряженно. В глазах злоба, но голос ровный:

— Ну вот, теперь вы все знаете. Если вы удовлетворены, я пойду.

— Скажите спасибо, что так легко отделались. Если носите оружие, держите себя в руках. Лучше не носите.

— Это мое дело. Простите, что хотел вас ударить. Впрочем, если б и ударил, было бы, вероятно, не очень больно.

— Кто старое помянет…

Он открыл дверь и вышел. Шаги удалялись по коридору. Еще один зануда. В такт его шагам я постукивал по зубам костяшками пальцев. Потом вернулся к столу, заглянул в блокнот и поднял телефонную трубку.

4

Только на третий гудок сквозь шум и треск в трубке послышался тоненький женский голосок:

— Доброе утро. Контора мистера Морнингстара.

— Мистер Морнингстар у себя?

— А кто говорит, простите?

— Марло.

— Мистер Морнингстар знает вас, мистер Марло?

— Спросите, не интересуют ли его старые американские золотые монеты?

— Одну минуту, пожалуйста.

Последовала пауза, достаточная, чтобы сообщить сидящему в кабинете пожилому джентльмену, что его вызывают к телефону. Затем в трубке раздался щелчок, и я услышал сухой мужской голос. Чтобы не сказать засушенный.

— Морнингстар слушает.

— Мистер Морнингстар, насколько мне известно, вы звонили миссис Мердок в Пасадену. По поводу одной монеты.

— По поводу одной монеты, — повторил он. — Вот как. И что же?

— Как я понял, вы хотели приобрести монету из коллекции Мердока.

— Вот как? А с кем я говорю, сэр?

— Филип Марло. Частный детектив. Работаю на миссис Мердок.

— Вот как, — сказал он в третий раз. Тщательно прочистил горло. — А о чем, собственно, вы хотите поговорить со мной, мистер Марло?

— Об этой монете.

— Но мне дали понять, что она не продается.

— И все же я хотел бы поговорить о ней с вами. И не по телефону.

— Вы хотите сказать, что миссис Мердок передумала?

— Нет.

— В таком случае я не совсем понимаю, что вам угодно, мистер Марло? О чем нам говорить? — Сейчас он явно хитрил.

— Дело в том, мистер Морнингстар, — сказал я, небрежно выложив свой главный козырь, — что когда вы звонили, то уже знали, что монета не продается.

— Любопытно, — медленно проговорил он. — Каким же образом?

— Вы этим занимаетесь и не могли не знать. Существует официальный документ, согласно которому коллекция Мердока не может быть продана при жизни миссис Мердок.

— А-а, — сказал он. — А-а. — Последовала пауза. — В три часа, — поспешно проговорил он. — Жду вас у себя. Вероятно, вам известен мой адрес. Время вас устраивает?

— Вполне.

Я опять закурил трубку и уставился на стену. Не знаю, задумался я иди нет, но скулы у меня свело. Вынул из кармана фотографию Линды Мердок, некоторое время изучая ее, решил, что лицо, в общем-то, самое заурядное, и запер фотографию в стол. Извлек из пепельницы еще одну спичку Мердока и осмотрел ее. На этой значилось: «Верхний ряд У. Д. Райт, 36».

Бросил ее обратно в пепельницу, пытаясь сообразить, что меня так заинтересовало. Может, это и был ключ?

Вынул из бумажника чек миссис Мердок, перевел его на себя, выписал кредитную квитанцию и чек на оплату, достал из ящика стола банковскую книжку, все это перетянул резинкой и сунул в карман.

В телефонной книге имени Лоис Мэджик не было. Выписал по тематическому указателю номера нескольких самых крупных, судя по шрифту, театральных объединений и позвонил туда. Со мной беседовали громкими, веселыми голосами, засыпали вопросами, но про эстрадную актрису по имени Лоис Мэджик либо ничего не знали, либо не желали говорить.

Швырнул список в корзину и позвонил Кении Хейсту, репортеру из уголовного отдела «Кроникл».

— Что ты знаешь про Алекса Морни? — спросил я его, когда мы вдоволь нашутились.

— Содержит шикарный ночной клуб и игорный дом в Веселой долине, милях в двух от шоссе, в сторону гор. Когда-то снимался в кино. Актер никудышный. Вроде бы с большими связями. Никогда не слышал, чтобы он пристрелил кого-нибудь на городской площади средь бела дня. Или в любое другое время суток. Но ручаться не берусь.

— Темными делишками промышляет?

— Не исключено. Все эти ребята из кино отлично знают, как должны вести себя заправилы ночных притонов. Есть у него телохранитель — весьма живописный персонаж. Зовут Эдди Прю, огромного роста, тощий, как кошелек честного человека. Крив на один глаз — с войны.

— Для женщин Морни представляет опасность?

— Не будь ханжой, старина. Женщины относятся к этому иначе.

— Ты знаешь девушку по имени Лоис Мэджик? Я слышал, она эстрадная актриса. Высокая роскошная блондинка.

— Не знаю. А жаль.

— Не валяй дурака. А имя Венниер тебе что-нибудь говорит? Его тоже нет в телефонной книге.

— Первый раз слышу. Но если позвонишь попозже, могу справиться у Герти Эрбогаста. Он знает всю эту публику. Как свои пять пальцев.

— Спасибо, Кении. Так и сделаем. Позвоню через полчаса, договорились?

Кении это вполне устраивало, и я положил трубку. Запер контору и вышел.

В конце коридора, прислонясь к стене и читая вечернюю газету, стоял довольно молодой блондин в коричневом костюме и соломенной шляпе шоколадного цвета с желто-коричневой ситцевой лентой. Когда я поравнялся с ним, он зевнул, сунул газету под мышку и выпрямился.

Вошел вместе со мной в лифт. Глаза полузакрыты — так он устал. Я вышел на улицу, прошел квартал до банка, чтобы депонировать чек и взять немного наличных денег на расходы. Оттуда направился в бар «Тайгертейл Лаундж» и, сев за низкой загородкой, заказал бокал мартини и сэндвич. Коричневый костюм расположился у входа. Вид утомленный, пьет кока-колу и столбиком складывает на столе монетки, тщательно выравнивая края. На глазах опять темные очки. Человек-невидимка — не иначе.

Я не торопясь доел сэндвич и пошел в глубь бара к телефонной будке. Коричневый костюм быстро повернул голову, а потом, спохватившись, поднял стакан. Я опять набрал номер редакции «Кроникл».

— Значит, так, — сказал Кении Хейст. — Герти Эрбогаст говорит, что не так давно Морни женился на этой твоей роскошной блондинке. На Лоис Мэджик. Венниера он не знает. Говорит, что Морни купил себе дом под Бел-Эр, белый дом на Стилвуд-Креснт-Драйв, в пяти кварталах от Сансета. По словам Герти, раньше этот дом занимал разорившийся проходимец Артур Блейк Попэм, которого недавно посадили за махинации. Его инициалы до сих пор красуются на воротах. А возможно, как сказал Герти, и на туалетной бумаге. Такой уж он был человек. Больше ничего узнать не удалось.

— Куда уж больше. Огромное спасибо, Кенни.

Я повесил трубку, вышел из телефонной будки и поймал на себе взгляд блондина в темных очках и в коричневом костюме. Блондин тут же отвернулся.

Через вращающуюся дверь я прошел на кухню, а оттуда — в переулок и переулком вышел сзади к стоянке, где была моя машина.

Блондин остался сидеть в баре, а я выехал со стоянки и взял курс на Бел-Эр.

5

Шоссе Стилвуд-Креснт-Драйв плавно поворачивало на север, оставляя далеко в стороне спортивные площадки Бел-эрского загородного клуба. Вдоль дороги тянулись частные владения. Одни были обнесены высокими стенами, другие — низкими либо декоративной железной оградой, а некоторые по старинке обходились высокой живой изгородью. Тротуара не было. Здесь никто не ходил пешком, даже почтальон.

Было жарко, но не так, как в Пасадене. Усыпляюще пахло цветами и солнцем, за стенами и живой изгородью нежно шуршали поливальные машины, с ухоженных, солидных газонов доносился громкий треск газонокосилок. Я медленно ехал в гору, высматривая надписи на воротах. Его зовут Артур Блейк Попэм. Значит, инициалы А. Б. П. Вот они — выбиты золотыми буквами на черном щитке почти на самом верху раздвинутых ворот, за которыми извивалась крытая черным асфальтом аллея.

Дом ослепительно белый, и, если бы не разросшийся сад, совершенно новый на вид. По здешним понятиям довольно скромный: не больше четырнадцати комнат и, вероятно, всего один бассейн; низкие кирпичные стены, между кирпичами проступает застывший и подкрашенный белой краской бетонный раствор. Под крышей низкая железная балюстрада, выкрашенная в черный цвет. На большом серебряном почтовом ящике, висевшем у служебного входа, красуется надпись: «А. П. Морни».

Я оставил машину на улице и по асфальтовой аллее подошел к свежевыкрашенной белой боковой двери, по которой разбегались цветные блики от витражного навеса. Сзади, сбоку от дома, шофер мыл «кадиллак».

Дверь открылась, и на меня, презрительно скривившись, мрачно уставился филиппинец в белом пиджаке. Я протянул ему визитную карточку.

— К миссис Морни, — сказал я.

Он закрыл дверь. Придется ждать — дело привычное. От воды, струившейся по «кадиллаку», веяло прохладой. Шофер был коротышкой в бриджах, гетрах и пропотевшей рубашке. Похож на растолстевшего жокея, и так же насвистывает за работой, как конюх, когда тот чистит лошадь.

Колибри с красной шейкой нырнула в кусты возле двери, слегка всколыхнула длинные полые стебли и растаяла в воздухе, как будто ее и не было.

Дверь открылась, филиппинец протянул мне мою визитную карточку. Я не взял ее.

— Что вы хотеть?

Жесткий, потрескивающий, как яичная скорлупа, голос.

— Миссис Морни.

— Она нет дома.

— Вы что, этого не знали, когда брали карточку?

Он разжал пальцы, и карточка порхнула к моим ногам.

Ухмыльнулся, продемонстрировав работу дешевого зубного техника.

— Я знать, когда она мне говорить.

И захлопнул дверь у меня перед носом.

Я подобрал карточку и, обогнув дом, подошел к шоферу, который обдавал «кадиллак» водой из шланга и смывал с него грязь большой губкой. Красные пятна вокруг глаз, челка соломенных волос. К углу нижней губы прилепился потухший окурок.

Искоса глянул на меня, как человек, который всегда готов вступить в разговор, — лишь бы не работать.

— Где хозяин? — спросил я.

Сигарета подпрыгнула во рту. Вода по-прежнему тихо струилась по краске.

— Спроси в доме, приятель.

— Спрашивал. Захлопнули перед носом дверь.

— Очень сочувствую, приятель.

— А миссис Морни дома?

— Не в курсе. Я ведь при гараже. Чем-нибудь торгуешь?

Я показал ему карточку — другую, с моей профессией. Он положил, губку на капот, а шланг — на цемент. Переступил через струйку воды, чтобы вытереть руки о полотенце, висевшее на двери гаража. Выудил из кармана штанов спичку, чиркнул ею и, откинув назад голову, прикурил потухший окурок.

Лисьи глаза беспокойно бегают. Зашел за машину и кивнул мне головой. Я последовал за ним.

— Как у вас дела с деньжатами? — спросил он тихим, вкрадчивым голосом.

— Куры не клюют.

— За пятерку я готов начать думать.

— Боюсь, это будет тебе не по силам.

— А за десятку спою, как четыре канарейки под гитару.

— Не люблю хорового пения.

— Кончай хохмить. — Он исподлобья взглянул на меня.

— Не хочу, чтобы ты потерял работу, сынок. Меня интересует только одно: миссис Морни дома? Это стоит больше доллара?

— За меня не беспокойся, приятель. Я — на хорошем счету.

— У Морни или у кого-нибудь еще?

— Так я тебе и ответил всего за один доллар.

— За два.

— А ты случаем не на него работаешь? — Он подозрительно осмотрел меня.

— Ну.

— Врешь.

— Ну.

— Давай два доллара, — выпалил он.

Я дал.

— Она в саду за домом, с хахалем, — сказал он. — Хахаль что надо. Главное, чтобы муж работал, а любовник — нет, и все на мази, понял?

Он подмигнул.

— Смотри, как бы тебя в сточной канаве не утопили.

— Это меня-то? Нет, я не такой дурак. Знаю их как облупленных. Всю жизнь за нос водил.

Потер две долларовых бумажки между ладонями, подул на них, сложил в длину и в ширину и спрятал в кармашек для часов.

— Но это еще цветочки, — сказал он. — Если накинешь пятерку…

Довольно крупный светлый кокер-спаниель бросился к «кадиллаку», слегка поскользнулся на мокром цементе, легко взмыл в воздух, ткнулся мне в живот всеми четырьмя лапами, облизал лицо, рухнул на землю, обежал вокруг, уселся у меня под ногами, высунул язык и тяжело задышал.

Я переступил через него, облокотился на машину и вынул носовой платок.

— Хитклиф! Хитклиф! — позвал мужской голос. На бетонной дорожке послышались шаги.

— Хитклиф здесь, — угрюмо отозвался шофер.

— Хитклиф?

— Ну да, собаку зовут Хитклиф, неужели непонятно.

— «Грозовой перевал»[1]? — уточнил я.

— Опять околесицу несешь, — хмыкнул он. — Тихо! Идет!

Взял губку и шланг и снова стал мыть машину. Я отошел в сторону. Проклятый пес тут же опять ткнулся мне в ноги, так что я чуть не упал.

— Эй! Хитклиф! — еще громче позвал мужской голос, и в проходе между отгороженными решеткой кустами роз появился человек.

Высокий, смуглый, с гладкой оливковой кожей, блестящими черными глазами, ослепительно белыми зубами. Баки. Узкие черные усики. Баки очень длинные, слишком длинные. Белая рубашка с вышитыми на кармане инициалами, широкие белые брюки, белые туфли. На худом загорелом запястье наручные часы с золотой цепочкой. Вокруг тонкой бронзовой шеи желтый шейный платок.

Увидел, что собака сидит у меня в ногах, и это ему не понравилось. Щелкнул длинными пальцами и четким, резким голосом бросил:

— Ко мне, Хитклиф!

Собака тяжело дышала и не шевелилась, только еще тесней прижалась к моей правой ноге.

— Кто вы такой? — спросил он, пристально посмотрев на меня.

Я протянул ему визитную карточку. Оливковые пальцы взяли ее. Собака потихоньку выбралась у меня из-под ног, обогнула машину спереди и скрылась.

— Марло, — сказал он. — Марло, да? Детектив? Что вам надо?

— Повидать миссис Морни.

Он оглядел меня с ног до головы, блестящие черные глаза из-под пушистых длинных ресниц медленно скользили по моему лицу:

— Разве вам не сказали, что ее нет?

— Сказали, но я не поверил. Вы мистер Морни?

— Нет.

— Это мистер Венниер, — процедил у меня за спиной шофер, вызывающе растягивая слова. — Мистер Венниер — друг дома. Частенько у нас бывает.

Венниер посмотрел мимо меня, глаза у него злобно вспыхнули. Шофер вышел из-за машины и с презрительной миной небрежно выплюнул изо рта окурок.

— Я сказал сыщику, что хозяина нет, мистер Венниер.

— Понятно.

— Сказал, что дома только миссис Морни и вы. Не надо было?

— Нечего лезть не в свое дело, — сказал Венниер.

— Черт, как же это я не сообразил, — хмыкнул шофер.

— Убирайся, пока я не свернул тебе шею, мерзавец, — сказал Венниер.

Шофер спокойно посмотрел на него, скрылся в гараже и опять начал насвистывать. Венниер перевел злобный взгляд на меня и бросил:

— Вам, кажется, было ясно сказано, что миссис Морни нет дома, но этого недостаточно, не так ли? Иными словами, такая информация вас не устраивает.

— Если иными словами, то не устраивает.

— Ясно. Так вот, не могли бы вы потрудиться сказать, что именно вы хотели бы обсудить с миссис Морни?

— Я бы предпочел объяснить это самой миссис Морни.

— А вам не приходит в голову, что она не желает вас видеть?

— Смотри в оба, приятель, — раздался из-за машины голос шофера. — У него может быть нож в правой руке.

Оливковая кожа Венниера приобрела оттенок сухих водорослей. Он повернулся на каблуках и сдавленным голосом обронил:

— Следуйте за мной.

Венниер прошел кирпичной дорожкой между кустами роз к белой калитке. За ней находился обнесенный стеной внутренний сад: густо засаженные яркими однолетними цветами клумбы, площадка для бадминтона — уютная, выложенная дерном лужайка — и маленький, отделанный кафелем бассейн, злобно сверкавший на солнце. Перед бассейном на выложенной плитняком поляне стояла бело-голубая садовая мебель: низкие столы с пластмассовыми крышками, шезлонги с откидными спинками, подставками для ног и громадными подушками, а над ними бело-голубой зонт размером с шатер.

В одном из шезлонгов, закинув длинные ноги на подставку, нежилась роскошная блондинка. У ее локтя стояли высокий запотевший стакан, серебряное ведерко со льдом и бутылка шотландского виски. Шагов с десяти от нее нельзя было оторвать глаз, а с трех уже можно: рот слишком крупный, глаза слишком голубые, косметика чересчур яркая, тонкие дуги бровей, довольно нелепых по кривизне и размаху, а ресницы покрыты таким густым слоем туши, что напоминали миниатюрную чугунную ограду.

Белые широкие брюки, бело-голубые открытые сандалии на босу ногу, малиновый педикюр, белая шелковая блузка и бусы из зеленых камней — никак не изумрудов. Прическа роскошная — как обстановка ночного клуба.

На стуле рядом лежала белая соломенная шляпа с белой атласной лентой и полями величиной с запасное колесо, а на шляпе — зеленые солнечные очки со стеклами, словно оладьи.

— Давно пора выгнать этого твоего паршивого красноглазого шофера, — крикнул, подходя к ней, Венниер. — А то смотри, я сверну ему шею. Хамит на каждом шагу.

Блондинка кашлянула, встряхнула носовым платком — просто так — и сказала:

— Сядь и остуди свой сексуальный пыл. Кто это с тобой?

Венниер стал искать мою карточку, обнаружил, что держит ее в руке, и бросил карточку блондинке на колени.

Блондинка лениво подняла ее, пробежала по ней глазами, потом — по мне, вздохнула и постучала длинным ногтем по зубам:

— Что, испугался?! Один, я вижу, справиться не можешь.

Венниер злобно посмотрел на меня:

— Ладно, сама с ним разбирайся.

— Можно мне сказать? — спросил я. — Или так и будем разговаривать через переводчика?

Блондинка рассмеялась. Нежный, серебристый смешок, сильно смахивающий на грохот морского прибоя.

Венниер сел и закурил сигарету с золотым фильтром. А я остался стоять.

— Ищу вашу знакомую, миссис Морни, — начал я. — Насколько мне известно, около года назад вы вместе снимали квартиру. Ее зовут Линда Конквест.

Ресницы Венниера вздрагивали: вверх-вниз, вверх-вниз. Он повернул голову к бассейну. У воды сидел кокер-спаниель Хитклиф и косился на нас одним глазом.

Венниер щелкнул пальцами:

— Хитклиф! Хитклиф! Ко мне, дружок!

— Замолчи, — сказала блондинка. — Собака тебя не переносит. Ради бога, угомонись ты наконец.

— Смени тон, — огрызнулся Венниер. Блондинка хихикнула и окинула его томным взглядом.

— Я ищу девушку по имени Линда Конквест, миссис Морни, — повторил я.

— Слышала, — сказала блондинка, взглянув на меня. — Просто пытаюсь вспомнить, когда мы с ней последний раз виделись. По-моему, не меньше полугода назад. Она вышла замуж.

— Вы не встречались полгода?

— Говорю же, нет, шеф. А зачем она вам?

— Веду одно дело.

— Какое?

— Частное.

— Видали? — оживилась блондинка. — Он ведет частное дело! Слышишь, Лу? Выходит, раз ведешь частное дело, можно сваливаться на голову совершенно незнакомым людям, которые знать тебя не желают.

— Так вам не известно, где она, миссис Морни?

— Конечно, нет! — Она слегка повысила голос.

— Но вы говорили, что не видели ее с полгода. Это не совсем одно и то же.

— Кто вам сказал, что мы с ней снимали квартиру? — резко спросила блондинка.

— Я никогда не выдаю источник информации.

— Из такого зануды, как вы, получился бы отличный продюсер. Я ему все расскажи, а он мне — ничего.

— В отличие от продюсера я выполняю указания своего клиента. Ведь у Линды Конквест нет оснований скрываться?

— А кто ее разыскивает?

— Родители.

— Так я вам и поверила. Нет у нее никаких родителей.

— Вот видите, об этом вы знаете.

— Может, раньше и знала. Это не значит, что знаю теперь.

— Ясно, — сказал я. — Ваш ответ: знаю, но не скажу.

— Убирайтесь отсюда, — неожиданно вмешался Венниер, — и чем скорей, тем лучше. Вот наш ответ.

Я продолжал смотреть на миссис Морни. Она подмигнула мне и сказала Венниеру:

— Не кипятись, дорогой. С шармом у тебя все в порядке, а вот силенок не хватает. На грубую работу ты не годишься. Верно я говорю, шеф?

— Об этом я не подумал, миссис Морни, — ответил я. — Как вы считаете, мистер Морни мог бы помочь мне? И стал бы?

— Откуда я знаю? — Она покачала головой. — Попробуйте. Если вы ему не понравитесь, его ребята быстро с вами разберутся.

— По-моему, вы могли бы сами мне все рассказать, если б хотели.

— А что мне за это будет? — Блондинка кокетливо взглянула на меня.

— Боюсь, ничего: слишком много народу кругом.

— И то правда, — согласилась она и, отхлебнув виски, посмотрела на меня поверх стакана.

Венниер медленно встал. Его лицо побелело. Сунул руку под рубашку и процедил сквозь зубы:

— Убирайся отсюда. Пока жив.

Я сделал большие глаза.

— А еще воспитанный человек, — сказал я. — Только не рассказывайте мне, что у вас под рубашкой пистолет.

Блондинка рассмеялась, показав ровные, крепкие зубы. Венниер запустил руку за пазуху и сжал губы. Взгляд черных глаз злобный и одновременно пустой — как у змеи.

— Я ведь повторять не буду, — сказал он почти ласково. — Со мной шутки плохи. Пристрелю — не заметишь как. Никто не узнает.

Я взглянул на блондинку. Она смотрела на нас блестящими глазами, жадно приоткрыв чувственный рот.

Я повернулся и пошел прочь. На полпути остановился и посмотрел на них. Венниер стоит в том же положении, спрятав руку за ворот рубашки. Блондинка по-прежнему сидит с широко раскрытыми глазами и застывшей улыбкой на губах, но тень от зонта скрывает выражение ее лица — то ли испуганного, то ли предвкушающего удовольствие.

Я зашагал по лужайке, приоткрыл белую калитку и направился по кирпичной дорожке, обсаженной розами. Дойдя до конца дорожки, повернулся на цыпочках, снова подошел к калитке и еще раз взглянул на них. Сам не знаю зачем.

Буквально оседлав блондинку, Венниер целовал ее.

Я покачал головой и вернулся к дому.

Красноглазый шофер все еще занимался «кадиллаком». Теперь, помыв его, он протирал большой замшевой тряпкой стекла и молдинги. Я подошел к нему.

— Ну как, досталось? — спросил он углом рта.

— Не говори. Еле ноги унес.

Он кивнул, продолжая насвистывать, как конюх, который чистит лошадь.

— Ты с ним поосторожнее, — сказал я. — Он вооружен. Или делает вид, что вооружен.

— Пистолет под рубашкой? — Шофер хмыкнул. — Брось ты.

— А кто этот Венниер? Чем он занимается?

Шофер выпрямился, повесил замшевую тряпку на дверцу и вытер руки полотенцем, которое теперь торчало у него из-за пояса.

— Женщинами, чем же еще, — сказал он.

— А с этой — не рискованно?

— Возможно, — согласился он. — Я бы не стал.

— Где он живет?

— Шермен-Окс. Она туда к нему ездит. Доездится.

— Тебе когда-нибудь попадалась девушка по имени Линда Конквест? Высокая, темноволосая, красивая, раньше была эстрадной певицей?

— Ты, я смотрю, за два доллара многого хочешь, приятель.

— Где два, там и пять.

Он покачал головой.

— Не знаю такой. Не слыхал этого имени. Сюда много девиц ездит, в основном фифы всякие. Меня с ними не знакомят. — Он ухмыльнулся.

Я вынул бумажник и вложил трешку в его маленькую потную лапку. Трёшку и свою визитную карточку.

— Люблю невысоких, крепко сбитых ребят, — сказал я. — Таким море по колено. Заходи как-нибудь.

— Можно. Спасибо. Линда Конквест, говоришь? Буду иметь в виду.

— Счастливо, — сказал я. — Как тебя зовут?

— Называют Плутом. Сам не знаю почему.

— Пока, Плут.

— Пока. Говоришь, он под рубашкой пушку носит? Никогда не поверю.

— Не знаю. Во всяком случае, руку под мышку сунул. Меня не за тем нанимали, чтобы с первым встречным перестреливаться.

— Да у него на рубашке всего две пуговицы сверху. Сам видел. Неделя пройдет, пока он свою пушку вынет. — Но в голосе Плута звучала тревога.

— Значит, блефовал, — отозвался я. — Если что-нибудь услышишь про Линду Конквест, дай знать — за мной не пропадет.

— Договорились, приятель.

Я зашагал к воротам по черной асфальтовой аллее.

А он стоял и скреб подбородок.

6

Я медленно ехал по улице, выискивая, где бы поставить машину. Решил на минуту подняться к себе в контору, а потом уже двигаться дальше в центр.

Метрах в десяти от моего дома, перед табачным магазином, от бровки отъехал «паккард». Я скользнул на его место, запер машину и вышел. И тут только заметил, что рядом стоит мой старый знакомый — двухместный автомобиль песочного цвета. Впрочем, вовсе не обязательно тот самый. Таких тысячи. Человека в шоколадной соломенной шляпе с желто-коричневой лентой ни в нем, ни рядом не было.

Я обошел машину спереди и заглянул внутрь. Пусто. На всякий случай записал на конверте номер машины и вошел к себе в подъезд. Ни в вестибюле, ни в коридоре наверху его не было.

Зашел в контору, поискал под дверью на полу почту, не нашел, промочил горло из «служебной» бутылки и вышел. Времени до трех часов оставалось в обрез.

Двухместный автомобиль песочного цвета по-прежнему торчал на стоянке против дома и по-прежнему пустовал. Я сел в свою машину, включил мотор и влился в поток транспорта.

Он догнал меня только под Сансет-он-Вайн. Я ехал, улыбался и размышлял, где же он так ловко спрятался. Может, в соседней машине. Это не пришло мне в голову.

Я свернул на Третью улицу и проехал по ней в центр города. Двухместный все время держался от меня футах в трехстах. Я миновал Севент-энд-Грэнд, остановился возле Севент-энд-Олив, вышел купить совершенно ненужные мне сигареты и, не оборачиваясь, пошел по Седьмой улице на восток. В Спринте я вошел в отель «Метрополь», купил спичек в табачном киоске, напоминавшем по форме огромную подкову, и сел на старый, обитый кожей стул в холле.

Вскоре в холл вошел блондин в коричневом костюме, темных очках и знакомой уже шляпе и, мелькая между пальмами в кадках и лепными сводами, как ни в чем не бывало двинулся к табачному киоску. Купил пачку сигарет и, открывая ее, как бы невзначай повернулся к стойке спиной, чтобы окинуть холл своим орлиным взором.

Взял сдачу, отошел от стойки и сел у колонны. Надвинул шляпу на темные очки и, казалось, уснул с незажженной сигаретой во рту.

Я встал, подошел и сел на стул рядом. Покосился на него. Он не шевелился. С близкого расстояния лицо еще совсем юное, полное, розовое, на плохо выбритом подбородке светлая щетина. За темными очками быстро вздрагивают ресницы. Рука на колене сжалась и смяла брючину. На щеке под правым веком бородавка.

Я зажег спичку и поднес к его сигарете.

— Огня?

— О, благодарю, — очень удивившись, сказал он. Втянул в себя воздух и долго прикуривал. Я потушил спичку, бросил ее в урну и стал ждать. Прежде чем заговорить, он несколько раз искоса взглянул на меня.

— Я вас уже где-то видел?

— В Пасадене, на Дрезден-авеню. Сегодня утром.

Щеки блондина еще более порозовели. Он вздохнул.

— Олух я, — сказал он.

— Еще какой, — согласился я.

— А все из-за этой шляпы, — сказал он.

— И шляпы тоже, — сказал я. — Но и без шляпы тоже хорош.

— В этом городе трудно работать, — с грустью сказал он. — Пешком нельзя, на такси никаких денег не хватит, а собственной машины, когда надо, никогда нет под рукой. Вот и попадаешься на глаза.

— Вы бы еще ко мне в карман спрятались, — сказал я. — Вам что-то от меня надо или просто тренируетесь?

— Это будет зависеть от вашей сообразительности. Посмотрим, стоит с вами иметь дело или нет.

— Очень даже стоит, — заверил его я. — Сообразительней меня не найдете.

Он внимательно осмотрелся по сторонам — разве что под наши стулья не заглянул — и только тогда достал небольшой бумажник из свиной кожи… Извлек оттуда совершенно новенькую визитную карточку и вручил мне. Я прочел: «Джордж Энсон Филлипс. Частый детектив. Сенегербилдинг, 212, Норт-Уилкокс-авеню, 1924, Голливуд». Ниже — номер телефона. В верхнем левом углу изображен открытый глаз с очень длинными ресницами и вздернутой от удивления бровью.

— Не годится, — сказал я, указывая на глаз. — Это эмблема Пинкертона. Они подадут на вас в суд.

— Господи! — воскликнул он. — Разве я могу составить им конкуренцию?

Я поковырял карточку ногтем, попробовал ее на зуб и сунул в карман.

— Дать вам свою или вы уже собрали на меня досье?

— Я все про вас знаю, — сказал он. — Я был помощником шерифа в Вентуре, когда вы занимались делом Грегсона.

Грегсон был мошенником из Оклахома-Сити, за ним в течение двух лет по всем Соединенным Штатам охотилась одна из его жертв, пока наконец он со страху не пристрелил рабочего на заправочной станции, который принял его за своего знакомого. Давно это было.

— Что вы еще обо мне знаете?

— Я вспомнил ваше имя, когда увидел его сегодня утром под стеклом на водительском талоне. Поэтому, потеряв вас из виду по дороге в город, я без труда узнал ваш адрес. Хотел зайти поговорить, но решил, что не имею права выдавать своего клиента. Ну а сейчас просто не удержался.

Еще один зануда. Третий за сегодняшний день, не считая миссис Мердок, которая тоже вполне может оказаться занудой.

Он снял очки, протер их, снова надел и опять осмотрелся по сторонам. А потом сказал:

— Вот я и подумал, почему бы нам не договориться. Объединить, так сказать, наши усилия. Я видел человека, который входил к вам в контору, и решил, что он ваш клиент.

— Вы знаете его?

— Я за ним слежу, — сказал он упавшим голосом. — И пока совершенно безуспешно.

— Что он вам сделал?

— Понимаете, я работаю на его жену.

— Развод?

Он внимательно огляделся и сказал вполголоса:

— Так она говорит, но я в этом не уверен.

— Они оба хотят развода, — сказал я. — И стараются уличить друг друга. Забавно, правда?

— Моя роль в этом деле меня не очень устраивает. Время от времени за мной следит один человек. Очень высокий, с каким-то странным глазом. Я ухожу от него, но через некоторое время он возникает снова. Огромного роста. Как каланча.

Очень высокий, со странным глазом. Я задумчиво курил.

— Это что-нибудь вам говорит? — озабоченно спросил блондин.

— Нет, ничего. — Я покачал головой и бросил сигарету в урну. Посмотрел на часы. — Надо бы встретиться и спокойно все обсудить, но сейчас мне некогда. У меня свидание.

— Я бы с радостью, — сказал он. — Честное слово.

— Вот и хорошо. Можно у меня — в конторе или дома, можно у вас. Как хотите.

Он поскреб плохо выбритый подбородок обкусанным ногтем большого пальца.

— Давайте у меня дома, — сказал он наконец. — В телефонной книге нет моего домашнего адреса. Дайте на минутку мою карточку.

Блондин положил визитную карточку на ладонь обратной стороной кверху, достал металлический карандашик и начал медленно писать, высунув кончик языка. Молодеет прямо на глазах. Казалось, сейчас ему немногим более двадцати, хотя наверняка было больше, ведь с дела Грегсона прошло уже шесть лет.

Спрятал карандаш и вернул мне карточку: «Корт-стрит, 128, „Флоренс-апартментс“, комната 204».

— Корт-стрит в Банкер-Хилле? — Я с удивлением посмотрел на него.

Он кивнул, и его светлая кожа залилась краской.

— Место неважное, — быстро проговорил он. — Но в последнее время я, как назло, сижу без денег. Значит, не хотите у меня встречаться?

— Да нет, почему же — мне все равно.

Я встал и протянул ему руку. Он пожал ее, я опустил руку в карман пиджака и вытер ладонь о носовой платок. Присмотревшись внимательнее, я увидел, что над верхней губой и на носу у него выступили капли пота. А ведь было не так уж жарко.

Я отошел, но потом вернулся и, подойдя к нему пилотную, сказал:

— Если честно, она — высокая блондинка с легкомысленным взглядом?

— Я бы не назвал ее взгляд легкомысленным, — сказал он.

— Между нами говоря, — я придвинулся еще ближе, — вся эта история с разводом абсолютная чушь. Не в разводе дело.

— По-моему, тоже, — тихо сказал он. — И чем больше я думаю об этой истории, тем меньше она мне нравится. Держите.

Он что-то вытащил из кармана и сунул мне в руку. Плоский ключ.

— Чтобы не ждать в холле, если меня почему-то не будет дома. У меня их два. Когда вы придете?

— Не раньше половины пятого. Вы не раздумали давать мне ключ?

— Конечно, нет, мы ведь теперь заодно, — сказал он, бесхитростно посмотрев на меня — во всяком случае, так мне показалось, хотя его глаз за темными очками видно не было.

У самого выхода я обернулся. Мирно сидит на том же месте с погасшим окурком во рту и в шляпе с нелепой желто-коричневой лентой. Своим невозмутимым видом он напоминал в этот момент рекламу сигарет на последней странице журнала «Сатердей ивнинг пост».

Выходит, мы теперь заодно. И он уверен, что я его не надую. У меня ключ от его квартиры. Могу зайти, как к себе домой. Могу надеть его домашние туфли, выпить его виски, поднять его ковер и пересчитать спрятанные под ним тысячи. Ведь мы теперь заодно.

7

Белфонт-билдинг оказался ничем не примечательным восьмиэтажным зданием, затесавшимся между большим, выкрашенным в серо-зеленый цвет универмагом уцененных товаров и трехэтажным гаражом, в котором ревели машины, словно львы во время кормления. В небольшом, узком, мрачном вестибюле было грязно, как в хлеву. На доске со списком съемщиков оставалось много свободного места. Из всего списка я знал только одно имя, и то недавно. На противоположной стене из искусственного мрамора висело небольшое объявление: «Арендуется помещение под табачный киоск. Обращаться в комнату 316».

Из двух открытых лифтов работал только один, да и тот был свободен. В нем, подложив под себя сложенный кусок мешковины, на деревянном табурете сидел старик с водянистыми глазами и запавшей челюстью. Вид у него был такой, словно он сидит здесь с гражданской войны, которая к тому же не прошла для него бесследно.

Я вошел, сказал: «Восьмой», лифтер с усилием захлопнул дверцы, и колымага, покачиваясь, потащилась наверх. Старик тяжело дышал, точно тащил лифт на собственном горбу.

Я вышел на восьмом этаже и пошел по коридору, а старик высунулся из кабины и пальцами высморкался картонную коробку, доверху набитую мусором.

Контора Элиши Морнингстара находилась в конце коридора напротив пожарного хода и состояла из двух комнат; на обеих дверях облупившейся черной краской по матовому стеклу значилось: «Элиша Морнингстар. Нумизмат». «Вход», — прочел я на второй двери. Я повернул ручку двери, вошел в маленькую узкую комнату и увидел закрытую старенькую конторку секретарши, несколько стендов с тускло мерцающими в гнездах монетами, под каждой — пожелтевшая, отпечатанная на машинке этикетка; у стены, в углу, два темных шкафа с картотекой, окна без занавесок и пепельно-серый ковер, такой потертый, что складки на нем можно было заметить, только об них споткнувшись.

За конторкой секретарши, возле шкафов с картотекой, открытая деревянная дверь вела во вторую комнату. В ней ощущалось присутствие человека, ничем в этот момент не занятого. Затем раздался сухой голос Элиши Морнингстара:

— Заходите. Прошу.

Я открыл дверь и вошел. Кабинет оказался таким же маленьким, как и приемная, но мебели в нем было гораздо больше: сразу за дверью зеленый сейф, за ним, против входной двери, массивный старинный стол красного дерена, а на нем книги в темных переплетах, потрепанные журналы и толстый слой пыли. Спертый запах, несмотря на приоткрытое окно. На вешалке засаленная черная фетровая шляпа. Опять монеты в стеклянных стендах и три стола на длинных ножках под стеклянными крышками. Посреди комнаты громоздкий темный, отделанный кожей письменный стол. На столе, помимо обычных вещей, ювелирные весы под стеклянным колпаком, две больших никелированных лупы и ювелирный окуляр на подушечке из потрескавшейся бычьей кожи, рядом со смятым, желтым, закапанным чернилами шелковым носовым платком.

За столом на вращающемся стуле сидел пожилой джентльмен в темно-сером костюме с высокими лацканами и множеством пуговиц. Длинные, седые, свалявшиеся волосы спадали на уши. Над волосами, словно скала из воды, возвышалась бледная плешь. Из ушей рос пух, такой длинный, что в нем могла запутаться муха.

Под колючими черными глазками набухли темно-фиолетовые мешки, испещренные морщинами и сосудами. Щеки лоснились, а судя по цвету короткого острого носа, его обладатель в свое время любил пропустить стаканчик. Над стоячим воротничком, который не приняли бы ни в одной приличной прачечной, торчал массивный кадык, а из-под воротничка, словно мышонок из норки, выглядывал маленький крепкий узел узкого черного галстука.

— Моей юной секретарше пришлось отлучиться к зубному врачу, — сказал Морнингстар. — Вы мистер Марло?

Я кивнул.

— Садитесь, прошу вас. — Костлявая рука указала на стул напротив. Я сел. — Полагаю, у вас есть при себе какое-нибудь удостоверение личности?

Я предъявил. Пока он читал, я принюхивался к нему через стол. От старика исходил сухой, отдающий плесенью запах — как от чисто вымытого китайца.

Морнингстар положил визитную карточку на стол лицевой стороной вниз и сложил на ней руки. Колючие черные глазки пытливо ощупывали мое лицо.

— Итак, чем могу служить, мистер Марло?

— Расскажите мне про дублон Брешера.

— Ах, да. Дублон Брешера. Любопытная монета. — Он поднял руки со стола и сложил пальцы пирамидой, как какой-нибудь старинный частный адвокат, который задумался над сложным вопросом. — В известном смысле это самая интересная и ценная из всех старинных американских монет. Как вам, впрочем, хорошо известно.

— Не могу сказать, чтобы я был самым крупным специалистом в этой области.

— Вот как? — удивился он. — Вот как? Так вы хотите, чтобы я рассказал вам о золотом дублоне?

— За этим я и пришел, мистер Морнингстар.

— Золотой дублон Брешера примерно соответствует двадцатидолларовой золотой монете. Размером он в полдоллара… Почти один к одному. Монета выпущена в обращение в 1787 году для штата Нью-Йорк. Это был частный выпуск: первый монетный двор появился только в 1793 году в Филадельфии. Дублон Брешера был, стало быть, отчеканен в домашних условиях. Его изготовитель — частный ювелир по имени Эфраим Брешер, или Брешир. В литературе он известен как Брешир, а на монете стоит Брешер. Почему — сам не знаю.

Я сунул сигарету в рот и закурил — уж очень противно пахло в комнате.

— А как же, интересно, ее чеканили в домашних условиях?

— Обе половинки гравировались на стали, разумеется в обратном виде, затем штемпеля сажались в свинец. Золотые крупинки отжимались на них в монетном прессе. Потом их подрезали для подгонки к весу и приглаживали. Причем все вручную — гуртовальных машин в 1787 году еще не было.

— Затяжное, как видно, дело, — вставил я.

— Безусловно, — Морнигстар кивнул своей остроконечной белой головой. — А поскольку в то время без деформации невозможно было добиться качественной закалки, матрицы изнашивались, и их приходилось время от времени восстанавливать, что всякий раз приводило к незначительным изменениям в рисунке, которые видны только под сильным увеличительным стеклом. Иными словами, если исходить из современных методов микроскопического исследования, нет ни одной пары совершенно идентичных между собой монет. Я ясно выражаюсь?

— Да, — сказал я. — Более или менее. Сколько таких монет существует теперь и какова их ценность?

Он разомкнул кончики пальцев, опять положил руки на стол и стал их потирать.

— Сколько их сейчас, я не знаю. Думаю, никто не знает. Несколько сот, тысяча, а возможно, и больше. Но из них лишь очень немногие так и не поступили в обращение и находятся в отличном состоянии. Такие монеты обычно стоят не меньше нескольких тысяч. В настоящее время из-за девальвации доллара не поступившая в обращение монета, попади она к опытному перекупщику, может легко принести десять тысяч, а то и больше. Разумеется, для этого необходимо знать историю монеты.

— А-а, — протянул я, медленно выпустив из легких дым и отмахнув его ладонью от сидевшего напротив старого джентльмена. Он явно не курил. — А без истории и опытного перекупщика сколько?

Он пожал плечами.

— Если история монеты неизвестна, значит, она, скорее всего, приобретена незаконно. Украдена или добыта обманным путем. Хотя и вовсе не обязательно. Иной раз редкие монеты оказываются в самых неожиданных местах. В допотопных железных сундуках, в тайниках старых домов Новой Англии. Но случается так не часто, уверяю вас. Хотя и бывает. Я знаю одну очень ценную монету, которая во время реставрации старого дивана выпала у него из подкладки. Диван этот девяносто лет простоял в одной и той же комнате одного и того же дома в городе Фолл-Ривер, штат Массачусетс. Никто не знал, как туда попала монета. Но в принципе всегда может возникнуть подозрение в краже. Особенно в здешних местах.

Отсутствующим взглядом старик вперился в потолок. Этот умеет хранить тайны — во всяком случае, свои собственные.

Перевел глаза на меня и сказал:

— С вас пять долларов.

— Что вы? — переспросил я.

— С вас пять долларов.

— За что?

— Не валяйте дурака, мистер Марло. Все, что рассказал вам я, можно было узнать в библиотеке. Прежде всего из «Описи» Фосдайка. Вы же предпочли обратиться ко мне. За это я и беру пять долларов.

— А что будет, если я не заплачу?

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. На губах играла, легкая улыбка.

— Заплатите, — сказал он.

И я заплатил. Достал из бумажника пятерку, встал и, перегнувшись через стол, аккуратно положил ее перед ним. Погладил бумажку кончиками пальцев — как котенка.

— Пять долларов, мистер Морнингстар, — сказал я. Он приоткрыл глаза и посмотрел на деньги. Улыбнулся.

— А теперь, — сказал я, — поговорим о том дублоне Бретера, который вам пытались продать.

Он чуть шире открыл глаза.

— Разве кто-то пытался продать мне дублон Брешера? Зачем?

— Затем, что им нужны были деньги, — ответил я. — И они не хотели, чтобы им задавали слишком много вопросов. Они знали или выяснили, что вы занимаетесь монетами и что дом, в котором находится ваша контора, — грязная дыра, где может произойти все что угодно. Они знали, что ваш кабинет в самом конце коридора, что вы пожилой человек и не станете делать лишних движений — здоровье не позволяет.

— Что-то они у вас слишком много знали, — сухо сказал Элиша Морнингстар.

— Не больше, чем нужно для дела. Как и мы с вами. А выяснить все это ничего не стоит.

Он сунул мизинец в ухо, поковырял в нем и извлек оттуда комочек темной серы. Небрежно вытер палец о пиджак.

— И все это вы предположили только потому, что я позвонил миссис Мердок узнать, не продается ли дублон Брешера?

— Именно. Она тоже так решила. Ведь это вполне естественно. Как я уже говорил вам по телефону, вы не могли не знать, что монета не продается. Если хоть немного разбираетесь в деле. А вы, я вижу, разбираетесь, и очень неплохо.

Морнингстар слегка поклонился. Сдержал улыбку, но был явно польщен — как только может быть польщен джентльмен в стоячем воротничке.

— Допустим, вам предлагают приобрести эту монету при подозрительных обстоятельствах, — рассуждал я. — Вы захотите купить ее, если она обойдется вам дешево и если у вас есть деньги. Но вы захотите знать, откуда она. И даже если вы абсолютно уверены, что монета краденая, то все равно ее купите, если только за нее просят недорого.

— Вот как? — сказал он не без некоторого интереса.

— Разумеется, купите, если вы настоящий коммерсант. Во что я теперь вполне готов поверить. Покупая монету — за умеренную цену, — вы спасаете ее владельца или его доверенное лицо от полного краха. Они будут только рады возместить вам издержки. Так всегда делается.

— Значит, «Брешер» Мердока украден? — неожиданно выпалил он.

— Только не ссылайтесь на меня. Это тайна.

Тут он запустил палец в нос. Поймал себя на этом. Поморщившись, резким движением выдернул волосок. Посмотрел его на свет. А потом вперился в меня.

— Так сколько же заплатит ваш доверитель, чтобы получить монету назад?

Я перегнулся через стол и хитро, как умею, прищурился:

— Тысячу. А сколько заплатили вы?

— Вам, я смотрю, молодой человек, палец в рот не клади. — Тут его лицо сморщилось, подбородок подпрыгнул, плечи затряслись, и из груди вырвался гортанный крик, какой испускает петух, впервые закукарекавший после тяжелой болезни.

Он смеялся.

Через некоторое время смех прекратился. Лицо разгладилось, и старик опять уставился на меня своими черными, колючими, пытливыми глазами.

— Восемьсот долларов, — сказал Морнингстар. — Восемьсот долларов за старинный дублон Брешера. — Он фыркнул.

— Прекрасно. Монета у вас? На этом вы заработаете двести долларов. Совсем неплохо. Быстрый оборот капитала, вполне приличная прибыль — и все довольны.

— Здесь монеты нет. За кого вы меня принимаете? — Он вынул из жилетного кармана старинные серебряные часы на черном брелоке. Скосил на них глаза. — Давайте встретимся завтра в одиннадцать утра. Не забудьте захватить деньги. Не знаю, смогу ли я завтра отдать вам монету, но, если будете себя хорошо вести, я сам все улажу.

— Договорились, — сказал я и встал. — Все равно мне надо будет принести деньги.

— Если можно, подержанными банкнотами, — мечтательно произнес он. — Лучше всего двадцатками, но если случайно попадется бумажка в пятьдесят долларов, тоже ничего страшного.

Я хмыкнул и направился к двери. На полпути повернулся, пошел назад и перегнулся к нему через стол:

— Как она выглядела?

Удивился.

— Как выглядела девушка, которая продала вам монету?

Удивился еще больше.

— Хорошо, — сказал я. — Не девушка. У нее был помощник. Мужчина. Как выглядел мужчина?

Он сжал губы и опять построил из пальцев пирамиду.

— Мужчина средних лет, крупный, рост примерно пять футов семь дюймов, вес около ста семидесяти фунтов. Назвался Смитом. Синий костюм, черные туфли, зеленые рубашка и галстук, без шляпы. В нагрудном кармане коричневый носовой платок с каймой. Волосы темно-каштановые с проседью. На макушке лысина величиной с доллар. На челюсти шрам сантиметров пять в длину. Кажется, слева. Да, слева.

— Неплохо. Как насчет дырки на правом носке?

— Не додумался снять с него туфли.

— Досадная оплошность.

Он промолчал. С любопытством и неприязнью, словно новые соседи, мы пялились друг на друга.

Рядом с ним на столе по-прежнему лежала моя пятерка. Я протянул руку и схватил ее.

— Теперь она вам не нужна, — пояснил я. — Раз счет идет на тысячи.

Улыбка мгновенно исчезла с его лица. Пожал плечами.

— Итак, завтра в одиннадцать утра, — сказал он. — И без глупостей, мистер Марло. Не думайте, что я не сумею себя защитить.

— Еще бы вы не сумели, — сказал я. — Тот, кто торгует динамитом, себя в обиду не даст.

Я вышел из кабинета, пересек пустую приемную, открыл входную дверь и тут же закрыл, не выходя наружу. Удаляющиеся по коридору шаги не помешали бы, но дверь в кабинет все равно закрыта, а на мне бесшумные туфли на каучуке. Надо надеяться, он обратил на них внимание. Ступая на цыпочках по потертому ковру, я подкрался к кабинету и спрятался между дверью и закрытой конторкой секретарши. Детский трюк, но иногда и он удается, особенно после долгих разговоров с взаимными уловками и подначками. Попытка не пытка. В случае неудачи опять начнем ехидничать — только и всего.

Трюк удался. Некоторое время было тихо, если не считать того, что он высморкался. Потом в полном одиночестве опять зашелся смехом больного петуха. Прочистил горло. Стул скрипнул, и послышались шаги.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась седая немытая голова. Застыла. Застыл и я. Затем голова втянулась, и на дверном косяке появились четыре грязных ногтя. Дверь закрылась, щелкнула и заперлась. Я облегченно вздохнул и приложил ухо к деревянной панели.

Опять скрипнул стулом. Затрещал диском, набирая номер телефона. Я рванулся к аппарату на конторке и поднял трубку. На другом конце провода послышались гудки. Шесть гудков. Затем мужской голос сказал:

— Да?

— «Флоренс-апартментс»?

— Да.

— Попросите мистера Энсона из комнаты 204.

— Подождите у телефона. Сейчас посмотрю.

Мы стали ждать. В трубку ворвался рев бейсбольного матча, который транслировался по радио. Приемник находился не рядом с телефоном, но все равно шум был сильный.

Затем я услышал глухой звук приближающихся шагов, громкий треск в трубке и голос:

— Его нет. Что-нибудь передать?

— Я перезвоню, — сказал мистер Морнингстар.

Я быстро положил трубку, метнулся к двери, бесшумно открыл ее и столь же бесшумно прикрыл, в последний момент взяв дверь на себя, так что щелчка собачки невозможно было услышать даже на расстоянии нескольких шагов.

Тяжело дыша, прошел по коридору и, прислушиваясь к себе, нажал кнопку лифта. Достал визитную карточку, которую дал мне в холле гостиницы «Метрополь» мистер Джордж Энсон Филипс. Заглядывать в карточку не имело никакого смысла. Адрес я помнил и так: Корт-стрит, 128, «Флоренс-апартментс», комната 204. Я просто стоял и ковырял карточку ногтем, пока из шахты, запыхавшись, не выполз старый лифт, который тарахтел, точно тяжелый грузовик на крутом повороте.

Было без десяти четыре.

8

Банкер-Хилл — старый город, гиблый город, жалкий город, подлый город. Когда-то, очень давно, это был богатый, привилегированный район Лос-Анджелеса. И сейчас еще в нем сохранилось несколько ажурных готических особняков с массивным крыльцом, обитыми дранкой стенами и высокими угловыми эркерами с витыми башенками. Теперь здесь меблированные комнаты. Некогда до блеска натертый паркет давно потрескался и поизносился, а широкие, просторные лестницы потемнели от времени и дешевого лака, которым покрывали десятилетиями собиравшуюся грязь. В высоких комнатах изможденные домохозяйки препираются с изворотливыми съемщиками. На просторных, прохладных галереях, выставив на солнце разбитые башмаки и уставившись и пустоту, сидят с отсутствующим видом невзрачные старики.

В старых домах и вокруг них разместились грязные забегаловки, итальянские фруктовые лотки, убогие жилища и кондитерские лавчонки, где продается кое-что похуже дешевых конфет. Попадаются и кишащие крысами гостиницы, где все постояльцы записываются Смитами и Джонсами, а ночной портье совмещает обязанности полицейского осведомителя и сводника.

Из многоквартирных домов выходят женщины, которые были бы молоды, если бы не лица цвета перестоявшегося пива; мужчины с нахлобученными шляпами и бегающими глазами, которые окидывают улицу из-под руки, прикрывающей зажженную спичку; изнуренные интеллектуалы с сухим кашлем и пустым кошельком; осторожные полицейские с гранитными лицами и пристальным взглядом; наркоманы и торговцы наркотиками; лица без определенных занятий и взглядов; попадаются даже и такие, кто каждый день ходит на работу. Но уходят они рано, когда широкие растрескавшиеся тротуары еще пусты и влажны от росы.

Я приехал немного раньше половины пятого, поставил машину в конце улицы, где по глинистой насыпи от Хилл-стрит тянется фуникулер, и прошел по Корт-стрит к доходному дому «Флоренс-апартментс». Фасад из темного кирпича, три этажа, нижние окна на уровне тротуара, на них ржавые жалюзи и грязные тюлевые занавески. На входной двери под стеклом предлинный список жильцов. Я вошел и спустился по трем окантованным медью ступеням в коридор, такой узкий, что, расставив руки, касаешься стен. Неразборчивые цифры на темных дверях. У подножия лестницы в нише телефон-автомат. Табличка: «Управляющий. Комната 106». В конце коридора, за стеклянной дверью, в проулке, четыре высоких старых мусорных бака, над которыми в залитом солнцем воздухе вьются мухи.

Я поднялся по лестнице. Приемник по-прежнему надрывался бейсболом. Пошел по коридору, читая номера на дверях. Комната 204 находилась справа, а радио — как раз напротив. Постучал, никто не ответил. Постучал громче. У меня за спиной под рев стадиона атаковали три игрока из команды «Доджеров». Постучал в третий раз и, пока лез в карман за ключом, который дал мне Джордж Энсон Филлипс, выглянул в окно.

На противоположной стороне улицы размещалось итальянское похоронное бюро. Небольшое, скромное, незаметное здание, светлые кирпичи в тон тротуара. Тонкие зеленые буквы вывески чинно выстроились над входом. Похоронная контора Пьетро Палермо. Из подъезда вышел и облокотился о белую стену высокий мужчина в темном. Издали очень хорош собой. Смуглая кожа и красивая голова с зачесанными назад пепельными волосами. Достал из кармана, насколько я мог различить, серебряный или платиновый с черной эмалью портсигар, лениво открыл его и двумя длинными загорелыми пальцами извлек оттуда сигарету с золотым фильтром. Убрал портсигар и закурил от карманной зажигалки — такой же роскошной, как и портсигар. Спрятал зажигалку, сложил на груди руки и застыл, полузакрыв глаза. Над его головой с кончика неподвижной сигареты подымалась тонкая прямая струйка дыма — как от тлеющего походного костра на рассвете.

У меня за спиной опять просвистела бита и взревел стадион. Я отвернулся от стоящего под окном высокого итальянца, сунул ключ в замочную скважину и вошел в дверь под номером 204.

Квадратная комната, на полу коричневый ковер, пустовато и неуютно. Со стены над диваном-кроватью на меня пялилось кривое, как всегда, зеркало, в котором я был похож на накурившегося марихуаны доходягу. Рядом с чем-то, отдаленно напоминающим зачехленный диван, мягкое кресло. На столе у окна — лампа с бумажным сборчатым абажуром. По обе стороны от кровати — две двери.

Левая дверь вела в крошечную кухоньку с эмалированной раковиной, трехконфорочной плитой и старым холодильником, который, только я ступил на порог, щелкнул и забился в конвульсиях. В раковине свалена немытая посуда: грязная чашка, обгоревшая корка, хлебные крошки на деревянной дощечке, на блюдце желтый налет растаявшего масла, испачканный нож и эмалированный кофейник, от которого несло гнилой мешковиной.

Я вернулся в комнату, обогнул диван-кровать и вошел в правую дверь. За нею была небольшая прихожая с открытым гардеробом и встроенным стеллажом. На полках лежали расческа и черная щетка с застрявшими в ней светлыми волосами. Тут же — баночка с тальком, карманный фонарик с треснувшим стеклом, пачка почтовой бумаги, ручка с открытым пером, пузырек чернил на промокательной бумаге, сигареты и спички в стеклянной пепельнице с несколькими окурками.

На полках этажерки были сложены носки, белье и носовые платки — все это без труда уместилось бы в одном чемодане. На плечиках висел темно-серый костюм, а под ним на полу стояла пара довольно пыльных черных башмаков.

Я толкнул дверь в ванную. Она приоткрылась примерно на фут и застряла. У меня защекотало в носу, губы застыли, и я почувствовал идущий изнутри неприятный, терпкий запах. Налег на дверь. Она поддалась, но не намного, как будто кто-то держал ее. Я просунул голову в щель.

На полу ванной комнаты он не помещался, поэтому ноги были согнуты в коленях и беспомощно разбросаны, а голова запрокинулась на каменный плинтус, тесно к нему прижимаясь. Коричневый костюм немного помялся, а из нагрудного кармана косо торчали темные очки. Как будто теперь они были ему нужны! Правая рука лежала на животе, а левая — на полу, ладонью вверх, с согнутыми пальцами. На правом виске под светлыми волосами багровел кровоподтек. Открытый рот был залит яркой, малиновой кровью.

Дверь держала его нога. Я нажал посильнее и с трудом протиснулся внутрь. Наклонился и провел пальцами по его шее, нащупывая сонную артерию. Так и не нащупал. Кожа ледяная. Так по крайней мере мне показалось. Я выпрямился, прислонился спиной к двери, сунул в карман стиснутые в кулаки руки и почувствовал едкий запах пороха. Бейсбол еще продолжался, но за двумя закрытыми дверями радио почти не было слышно.

Я стоял и смотрел на него. Теперь тебе от него никакого толку, абсолютно никакого. Нечего тебе здесь больше делать. Ты даже не знал его. Уходи отсюда, и поскорей. Я отодвинулся от двери, открыл ее и вернулся в комнату. На меня глянуло лицо в зеркале. Напряженное, перекошенное лицо. Я поспешно отвернулся, вынул плоский ключ, который дал мне Джордж Энсон Филлипс, потер его во влажных ладонях и положил под лампу.

Выходя, протер внутреннюю и внешнюю ручки двери. Шла первая половина восьмого тайма. «Доджеры» вели со счетом семь — три. Сильно подвыпившая женщина голосом, которому не могло помочь даже виски, горланила блатной вариант «Фрэнни и Джонни». Низкий мужской голос велел ей заткнуться, но она продолжала петь. За дверью напротив послышались быстрые шаги, раздался звук удара, визг, пение смолкло, а репортаж шел своим чередом.

Я сунул в рот сигарету, закурил, спустился по лестнице и в полутьме остановился перед указателем: «Управляющий. Комната 106». Черт меня дернул смотреть на этот указатель. Целую минуту я простоял перед ним, жуя во рту сигарету.

Повернулся и пошел в конец коридора. На маленькой эмалированной табличке значилось: «Управляющий». Я постучал в дверь.

9

Стул отодвинулся, зашаркали ноги, дверь открылась.

— Вы управляющий?

— Ну. — Тот же голос, что отвечал по телефону Морнингстару.

В руке пустой грязный стакан. Как будто в нем разводили червей. Долговязый тип с короткими, зачесанными на лоб огненно-рыжими волосами. Длинная узкая голова с худосочными мозгами мелкого жулика. Зеленые глазки под оранжевыми бровями. Большие уши — такие хлопают по ветру. Длинный нос, из тех, что всюду суется. Вышколенное лицо, лицо, умеющее хранить тайны, невозмутимое, как у трупа в морге.

Без пиджака, жилет расстегнут, плетеный ремешок от часов, синие нарукавные резинки с металлическими клипсами.

— Мистер Энсон? — спросил я.

— Двести четвертая.

— Его нет.

— Что ж мне теперь — на уши встать?

— Неплохая мысль, — сказал я. — Каждый день на ушах стоишь, а сегодня что, выходной?

— Ишь ты, — сказал он, — шутник. И стал закрыли, дверь. Потом опять приоткрыл и добавил: — Пойди проветрись. Проваливай. Живо. — Выговорился и опять стал закрывать дверь.

Я нажал на дверь со своей стороны, он — со своей.

Наши лица почти соприкасались.

— Пять долларов, — сказал я.

Подействовало. Рывком распахнул дверь, и мне пришлось быстро шагнуть вперед, чтобы не врезаться головой ему в подбородок.

— Входи, — сказал он.

Такая же комната с креслом-кроватью у стены, все совпадает до мелочей, вплоть до сборчатого бумажного абажура и стеклянной пепельницы. Ярко-желтые стены.

На них для полноты картины не хватало только нескольких жирных черных пауков.

— Садись, — сказал он, закрывая дверь. Я сел. Мы смотрели друг на друга чистыми, невинными глазами перекупщиков подержанных машин. — Пива? — спросил он.

— Не откажусь.

Он открыл две банки, наполнил грязный стакан, который держал в руке, и потянулся за другим, таким же. Я сказал, что буду пить из банки. Он протянул ее мне.

— Десять центов, — сказал он.

Я дал ему десять центов.

Не спуская с меня глаз, рыжий опустил монетку в карман жилета. Подвинув стул, сел, расставив острые колени и уронив между ними свободную руку.

— Очень нужны мне твои пять долларов, — сказал он.

— Дело хозяйское. Целее будут.

— Больно умный. Зачем мне твои деньги? У нас здесь место солидное. Живем тихо, не шалим.

— Это точно. Так тихо, что слышно, как орлы на крыше кричат.

Рыжий широко улыбнулся. Во весь рот:

— Меня не рассмешишь.

— Как и королеву Викторию.

— Не понял.

— Чудес не бывает.

Наш бессмысленный разговор действовал на меня освежающе; грубые, колкие остроты поднимали настроение.

Я достал бумажник и вынул визитную карточку. На ней было написано: «Джеймс Б. Поллок. Компания по возмещению материального ущерба. Выездной агент». Попытался вспомнить, как выглядит этот Джеймс Б. Поллок и где мы встречались. Так и не вспомнил. Вручил карточку рыжему.

Рыжий изучил ее и почесал углом карточки кончик носа.

— Он что, украл деньги? — спросил рыжий, не сводя с меня своих зеленых глаз.

— Драгоценности, — ответил я и махнул рукой. Рыжий задумался. А я тем временем пытался сообразить, обеспокоен ли он. Не похоже.

— Попадаются у нас и такие, — признал он. — Что делать. По нему не скажешь — вроде бы на вид тихий.

— Может, у меня неверные сведения, — сказал я. И стал описывать ему Джорджа Энсона Филлипса, живого Джорджа Энсона Филлипса в коричневом костюме, темных очках, шоколадной соломенной шляпе с желто-коричневой ситцевой лентой. Интересно, куда делась шляпа. В квартире ее не было. Не иначе, как он избавился от нее, посчитав, что шляпа слишком бросается в глаза. Как будто мало светлых волос!

— Ну что, он?

Рыжий с ответом не торопился. Наконец утвердительно кивнул. Зеленые глаза внимательно следили за мной. Визитная карточка в худых, жилистых пальцах скакала по зубам, точно палка по частоколу забора.

— Не думал я, что он жулик, — сказал он. — Черт, да разве их узнаешь! Он вообще живет здесь всего месяц. Будь у него подозрительный вид, мы бы его в два счета выставили.

Я еле удержался, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

— Слушай, может, обыщем квартиру, пока его нет?

Он покачал головой.

— Мистер Палермо нас не поймет.

— Мистер Палермо?

— Владелец дома. Живет напротив. Ему принадлежит похоронная контора, это здание и много других. Можно сказать, весь район его. Ты меня понял? — Скривился и моргнул правым веком. — Здесь он хозяин.

— Пусть себе хозяйничает на здоровье, пусть покойников обряжает, а мы пойдем обыщем квартиру.

— Не зли меня, — отрезал рыжий.

— Очень я тебя испугался. Пойдем, говорю, обыщем квартиру. — Я швырнул пустую банку из-под пива в мусорную корзину, попал, но она выпрыгнула обратно и покатилась по полу.

Внезапно рыжий вскочил, расставил ноги, потер руки и прикусил нижнюю губу.

— Ты что-то, помнится, говорил о пятерке, — сказал он потягиваясь.

— Мало ли что я говорил. Передумал. Пойдем обыщем квартиру.

— Еще хоть раз повторишь… — Его правая рука скользнула к губе.

— Если ты собираешься вытащить пистолет, то имей в виду, мистер Палермо тебя не поймет.

— Плевать я хотел на мистера Палермо! — зарычал он, внезапно придя в ярость и густо покраснев.

— То-то мистер Палермо обрадуется, когда узнает, как ты о нем отзываешься.

— Слушай, — процедил рыжий, опустил руку и угрожающе качнулся в мою сторону. — Слушай. Решил я выпить пару банок пива. Ну три. Пускай дюжину. Какого черта? Сижу себе, никого не трогаю. Денек выдался отличный. Думал, и вечер такой же будет, а тут ты. — Он сокрушенно махнул рукой.

— Пойдем обыщем квартиру, — повторил я.

Он выбросил вперед крепко сжатые кулаки. Потом вдруг широко раскинул руки и растопырил пальцы. Сильно сморщил нос.

— Только ради дела, — сказал он. Я раскрыл рот.

— Молчи! — завопил он.

Надел шляпу, взял из ящика связку ключей и, как был без пиджака, двинулся к двери. Остановившись на пороге, выставил на меня челюсть. Лицо все еще перекошено от злобы.

Мы вышли из комнаты, прошли по коридору и поднялись по лестнице. Бейсбол кончился, и теперь передавали танцевальную музыку. Очень громкую. Рыжий выбрал из связки ключ и вставил его в замочную скважину комнаты 204. Из-за двери сквозь шум оркестра до нас донесся истерический женский визг.

Рыжий вынул ключ из замка и улыбнулся. Пересек узкий коридор и забарабанил в дверь напротив. Стучать пришлось сильно и долго. Наконец дверь распахнулась, и в коридор выглянула блондинка в зеленом свитере и красных брюках. Остренькое личико, сальные глазки, один глаз заплыл, другой подбили несколько дней назад. На горле еще один синяк, в руке высокий запотевший стакан с янтарной жидкостью.

— Живо уймись, — сказал рыжий. — Много шуму от вас. Больше повторять не буду. В следующий раз полицию вызову.

Девица обернулась и, перекрывая шум музыки, завизжала:

— Эй, Дэл! Этот тип говорит, чтоб мы заткнулись. Врежешь ему?

Стул скрипнул, музыка внезапно смолкла, и за спиной блондинки вырос плотный смуглый мужчина мрачного вида. Одной рукой отшвырнул ее с дороги и высунулся в дверь. Небритое лицо. Брюки, полуботинки, майка.

Переступил через порог, шмыгнул носом и сказал:

— Отвяжитесь. Только что обедать ходил. Наелся дерьма. Сейчас меня лучше не трогать. — Сильно пьян, но держится неплохо.

— Последний раз говорю, мистер Хенч. Вырубите радио и кончайте бардак. И поживей.

— Слушай, ты, щенок… — начал мужчина по имени Хенч и качнулся вперед, занеся правую ногу.

Рыжий среагировал мгновенно. Не успел Хенч наступить ему на левую ногу, как поджарое тело метнулось назад, выпущенная связка ключей полетела за спину на пол и звякнула о дверь комнаты 204. Правая рука рыжего, описав в воздухе немыслимую дугу, сжимала теперь плетеную кожаную дубинку.

Хенч сказал: «А-а», загребая огромными волосатыми руками воздух, стиснул их в кулаки и нанес страшный удар в пустоту.

Рыжий ударил его дубинкой по голове, девица опять завизжала и запустила своему дружку стаканом в лицо. То ли она решила, что самое время рассчитаться с ним, то ли просто метила в рыжего, но промазала — трудно сказать.

Хенч машинально повернулся к ней залитым виски лицом, споткнулся и побежал в комнату. Его так шатало, что казалось, он вот-вот упадет и расквасит себе нос.

Постель была разложена и смята. Встав коленом на кровать, Хенч сунул руку под подушку.

— Осторожно, пистолет, — сказал я.

— Нашел чем удивить, — процедил рыжий и сунул правую — теперь свободную — руку под расстегнутый жилет.

Хенч стоял на коленях у кровати. Привстал на одно колено и повернулся. В правой руке у него был короткоствольный черный пистолет. Он внимательно смотрел на него, но почему-то держал не за рукоятку, а на ладони.

— Брось! — приказал рыжий, продвигаясь в глубь комнаты.

Тут блондинка проворно прыгнула ему на спину и с пронзительным визгом обхватила его шею своими длинными зелеными руками.

Рыжий покачнулся, выругался и высвободил руку с пистолетом.

— Дай ему, Дэл! — визжала блондинка. — Дай ему хорошенько.

Хенч стоял на коленях перед кроватью и разглядывал лежавший у него на ладони пистолет. Потом медленно поднялся и прохрипел:

— Это не мой пистолет.

Я забрал у рыжего пистолет, который теперь ему только мешал, и встал перед ним, дав ему возможность стряхнуть с себя блондинку. В конце коридора хлопнула дверь, и послышались приближающиеся шаги.

— Брось оружие, Хенч, — сказал я.

Он озадаченно посмотрел на меня своими темными, разом протрезвевшими глазами.

— Не мой он, — повторил Хенч, держа пистолет на вытянутой ладони. — Мой — кольт 32-го калибра.

Я забрал у него пистолет. Он не сопротивлялся. Сел на кровать, медленно провел рукой но волосам и наморщил лоб, мучительно собираясь с мыслями. «Где же, черт побери…» — промычал он, покачал головой и передернулся.

Я понюхал пистолет. Из него стреляли. Вынул магазин и сквозь небольшие боковые отверстия сосчитал пули. Шесть пуль. С той, что в патроннике, — семь. Автоматический кольт 32-го калибра, на восемь выстрелов. Из него стреляли. Один раз, если только он не перезаряжен.

Тем временем рыжий стряхнул с себя блондинку. Швырнул ее на стул и тер царапину на щеке. Глаза злющие.

— Надо бы вызвать полицию, — сказал я. — Из этого пистолета недавно стреляли, и, к твоему сведению, в квартире напротив труп человека.

Хенч тупо уставился на меня и спокойным, рассудительным голосом произнес:

— Не мой это пистолет, понимаешь?

Блондинка довольно натужно рыдала, разинув рот, перекошенный от тоски и наигрыша. Рыжий незаметно скрылся за дверью.

10

— Убит выстрелом в горло: пуля с мягкой насадкой, пистолет среднего калибра, — заключил лейтенант уголовной полиции Джесс Бриз. — Пистолет и пули подходят. — Он подбросил пистолет на руке, тот самый, от которого отказался Хенч. — Пуля прошла вертикально, и, вероятно, попала в затылок. Застряла в голове. Смерть наступила часа два назад. Руки и лицо холодные, тело еще теплое. Трупного окоченения нет. Перед тем как выстрелить, убийца оглушил его каким-то тяжелым предметом. Возможно, ручкой пистолета. Ну, что скажете, мальчики и девочки?

Под ним на стуле шуршала подложенная газета. Он снял шляпу, вытер лицо и почти совсем облысевшую голову. Редкие светлые волосы на макушке взмокли и потемнели от пота. Опять надел шляпу — плоскую, как блин, панаму, выгоревшую на солнце. Видавшая виды шляпа.

Это был большой, довольно тучный человек в коричнево-белых штиблетах, спущенных носках и белых брюках в тонкую черную полоску. Из-под отложного воротничка рубашки пробиваются рыжие волосы на груди, а поверх рубашки надет грубый голубой пиджак шириной с двухместный гараж. Ему было лет пятьдесят, и только спокойный, немигающий, твердый взгляд светло-голубых глаз выдавал в нем полицейского. Такой взгляд, сам по себе совсем не тупой, покажется тупым всякому, кто не служит в полиции. Под глазами, на щеках и на носу, словно минное поле на военной карте, рассыпались веснушки.

Мы сидели в квартире Хенча, дверь была закрыта. Хенч надел рубашку и теперь с отсутствующим видом завязывал галстук толстыми, неловкими пальцами. Пальцы дрожали. Девица лежала на кровати. Голова обмотана зеленым халатом, рядом сумочка, в ногах беличья шубка. Рот приоткрыт, лицо осунувшееся и застывшее.

— Значит, думаете, — прохрипел Хенч, — что его убили из пистолета, который лежал у меня под подушкой. Не спорю. Может, так оно и есть. Только это не мой пистолет — ей-богу.

— Допустим, — сказал Бриз. — Что же тогда получается? Кто-то стянул у тебя пистолет и подложил этот. А какой был у тебя? И где ты его взял?

— Примерно в полчетвертого мы вышли перекусить в закусочную за углом, — сказан Хенч. — Можете проверить. Видно, забыли запереть дверь. Здорово поддали. Шум, наверное, на весь дом стоял. Слушали бейсбол по радио. Может, и закрыли, дверь, когда уходили. Не помню. А ты помнишь? — Он посмотрел на девицу, которая неподвижно, с белым лицом лежала на кровати. — Помнишь или нет, детка?

Девица даже не посмотрела в его сторону.

— Отключилась, — сказал Хенч. — У меня был кольт 32-го калибра, такого же, как и тот. Только не карманный. Револьвер, а не автоматический пистолет. С отбитой резиновой рукояткой. Его дал мне один еврей, Моррис, года три-четыре назад. В баре вместе работали. Разрешения у меня нет, но я его и не ношу.

— Вот что значит пить без просыпа и оружие под подушкой держать. Рано или поздно все это плохо кончается. Понимать надо.

— Господи, да мы его знать не знали, — сказал Хенч, который только теперь кое-как завязал галстук. Он совершенно протрезвел и дрожал всем телом. Встал, взял с кровати пиджак, надел его и снова сел. Когда он закуривал, у него тряслись пальцы. — Даже имени его не знаем. Ничего про него не знаем. Встречались пару раз в коридоре, но не говорили ни разу. Его, значит, убили?! Или кого-то другого?

— Убили парня, который жил напротив, — уточнил Бриз. — Скажи, бейсбол передавали в записи?

— Начался в три, — сказал Хенч. — Шел с трех до половины пятого или даже позже. Мы вышли около трех. Вернулись минут через двадцать, самое большее — через полчаса.

— Видимо, он был убит перед самым вашим уходом, — сказал Бриз. — Радио может заглушить даже близкий пистолетный выстрел. Наверное, оставили дверь незапертой. Или открытой.

— Может быть, — вздохнул Хенч. — Ты помнишь, детка?

И опять лежавшая на кровати девица даже не пошевелилась.

— Вы оставляете дверь открытой или незапертой, — вслух рассуждал Бриз. — Убийца слышит, как вы уходите. Входит в вашу комнату, чтобы спрятать свой пистолет. Видит, кресло-кровать разобрана, собирается спрятать оружие под подушку и, к своему удивлению, находит еще один пистолет. Его он и забирает. Спрашивается, если он хотел избавиться от пистолета, почему было не спрятать его в комнате убитого? Зачем рисковать и идти в другую комнату? К чему все эти фокусы?

Я сидел у окна, на краю кушетки. Не выдержал и внес свою скромную лепту:

— А что, если он и не собирался прятать оружие, пока находился в квартире Филлипса? Придя в себя после убийства, он вдруг заметил, что стоит в коридоре с пистолетом в руках. В этом случае ему надо было как можно скорее избавиться от него. Если же дверь Хенча была открыта и он слышал удалявшиеся по коридору шаги, то…

— Я ведь не говорю, что так не могло быть, — мельком взглянув на меня, проворчал Бриз. — Я просто рассуждаю. — Он опять повернулся к Хенчу: — Итак, если Энсон действительно был убит из этого пистолета, нам еще нужно найти твой пистолет. А пока, сам понимаешь, тебя и твою подружку придется задержать.

— Делайте со мной что хотите, — сказал Хенч, — а я буду стоять на своем.

— Дело хозяйское, — добродушно заметил Бриз. — А сейчас пора собираться.

Он встал, повернулся и стряхнул на пол шуршащие газеты. Подошел к двери, затем повернулся и посмотрел на девицу.

— Ты как, сестренка? Может, вызвать врача?

Девица не отвечала.

— Выпить хочется, — сказал Хенч. — Ужасно хочется выпить.

— Пока я с тобой разбираюсь, нельзя, — ответил он и вышел.

Хенч пересек комнату, схватил бутылку и жадно приник к горлышку. Опустил бутылку, посмотрел, сколько осталось, и подошел к девице. Толкнул ее в плечо.

— Выпей, — рявкнул он ей. Девица смотрела в потолок. Даже не пошевелилась.

— Оставь ее в покое. У нее шок, — сказал я.

Хенч допил то, что оставалось в бутылке, аккуратно поставил ее на пол и опять посмотрел на девицу. Потом повернулся к ней спиной и, нахмурившись, уставился в поя.

— Господи, вспомнить бы… — проговорил он едва слышно.

Бриз вернулся с молодым румяным детективом в штатском.

— Это лейтенант Спенглер, — сказал он. — Он вас отвезет. Ну что, поехали?

Хенч вернулся к кровати и потряс девицу за плечо.

— Вставай, малютка. Надо ехать.

Не поворачивая головы, девица скосила глаза и вяло на него посмотрела. Оторвала плечи от подушки, облокотилась на руку, перекинула ноги на пол и встала, ступая правой ногой, как будто она затекла.

— Дело дрянь, детка, — сказал Хенч. — Сама понимаешь.

Девица поднесла руку ко рту и, прикусив мизинец, тупо взглянула на Хенча. Потом вдруг размахнулась и изо всех сил ударила его по лицу. И бросилась вон из комнаты.

Хенч надолго застыл. Снаружи доносились голоса, шумели проезжавшие машины. Хенч поежился, расправил тяжелые плечи и медленно обвел глазами комнату, как будто расставался с ней надолго — или навсегда. И вышел.

Спенглер вышел за ним следом. Дверь закрылась. Стало тише. Мы с Бризом сидели и исподлобья смотрели друг на друга.

11

Через некоторое время Бризу надоело смотреть на меня, и он полез в карман за сигарой. Вскрыл ножом целлофановую обертку, отрезал кончик сигары и, поворачивая перед зажженной спичкой, стал тщательно ее раскуривать. Задумчиво смотря перед собой, отвел спичку и затянулся, предварительно удостоверившись, что сигара горит как надо.

Потом очень медленно затушил спичку и, перегнувшись к открытому окну, положил ее на подоконник. Опять посмотрел на меня.

— Мы с вами поладим, — сказал он.

— Вот и отлично.

— На самом деле вы так не думаете. Но мы поладим. И не потому, что вы мне понравились. Просто я привык так работать. Все в открытую. Все честно. Без истерики. Не то что эта дамочка. Такие, как она, всю жизнь на рожон лезут, а чуть что — ищут виноватого.

— Он поставил ей пару фонарей. За что ей особенно любить его?

— Вы, я вижу, хорошо разбираетесь в женщинах.

— Не очень, но это только помогает мне в работе. Я объективен.

Он кивнул и посмотрел на кончик сигары. Достал из кармана листок бумаги и прочел:

— «Делмар Б. Хенч, 45 лет, бармен, безработный. Мейбел Мастерс, 26 лет, танцовщица». Вот и все, что я о них знаю. И сдается мне, больше ничего не узнаю.

— Вы не думаете, что Энсона убил он?

Бриз посмотрел на меня без удовольствия.

— Я ведь только что приехал, приятель. — Он вынул из кармана визитную карточку и прочел: — «Джеймс Б. Поллок. Компания по возмещению материального ущерба. Выездной агент». Как это понимать?

— В таких районах не принято пользоваться настоящим именем, — сказал я. — Энсон, кстати, тоже не настоящее имя.

— А чем плох этот район?

— Да всем.

— Меня интересует, что вы знаете об убитом?

— Я вам уже говорил.

— Повторите еще раз. Мне столько уже всего наговорили, что голова кругом идет.

— Я знаю не больше, чем написано на его визитной карточке: зовут Джордж Энсон Филлипс, выдает себя за частного детектива. Когда я вышел пообедать, он стоял у дверей моей конторы. Увязался за мной в центр. Я заманил его в холл отеля «Метрополь», заговорил с ним, он признался, что следит за мной, и сказал, что хотел проверить, стоит ли со мной иметь дело. Все это, конечно, ерунда. Он, видимо, просто толком не знал, как быть, и рассчитывал на помощь. По его словам, ему поручили вести дело, которое показалось ему подозрительным, и он хотел объединиться с кем-то поопытней, чем он сам. А судя по всему, опыта ему явно не хватало.

— И вышел он на вас только по той причине, — сказал Бриз, — что шесть лет назад работал помощником шерифа в Вентуре, когда вы расследовали там какое-то дело.

— То, что знал, я вам рассказал.

— Не обязательно так уж строго придерживаться этой версии, — спокойно сказал Бриз. — Можете рассказать и что-нибудь поинтереснее.

— И эта хороша, — сказал я. — Хорошего, впрочем, мало, зато чистая правда.

Он кивнул своей большой, основательной головой.

— И что же вы обо всем этом думаете?

— Вы узнали служебный адрес Филлипса?

Бриз отрицательно покачал головой.

— По-моему, его наняли именно потому, что он наивен. Ему велели снять квартиру в этом доме под чужим именем и поручили вести дело, которое оказалось ему не по вкусу. Он испугался. Ему нужен был друг, нужна была помощь. По тому, что он выбрал именно меня, хотя мы не виделись столько лет и плохо знали друг друга, можно заключить, что среди детективов у него не было знакомых.

— Все равно непонятно, почему он гонялся за вами, как потерявшийся щенок, вместо того чтобы просто прийти к вам в контору.

— Непонятно, — согласился я.

— Вы можете это объяснить?

— Нет. Пожалуй, не могу.

— А вы попробуйте.

— Повторяю еще раз. Он не решался обратиться ко мне. Ждал подходящего случая. И случай представился, когда я сам заговорил с ним.

— Это слишком простое объяснение, — сказал Бриз. — До смешного простое.

— Очень может быть.

— И в результате короткого разговора в холле гостиницы он приглашает вас — совершенно незнакомого человека — к себе домой и даже дает ключ от своей квартиры. Только потому, что хочет поговорить с вами?

— Да.

— Почему было не поговорить прямо в гостинице.

— Я торопился.

— Деловое свидание?

Я кивнул.

— Понятно. На кого вы работаете?

Я покачал головой и ничего не ответил.

— Убит человек. Вы должны сказать.

Я опять покачал головой. Он слегка покраснел.

— Должны, понимаете, — строго сказал он.

— Простите, Бриз, но, судя по тому, как складываются дела, я в этом не убежден.

— Сами знаете, я могу задержать вас как главного свидетеля, — небрежно сказал он.

— На каком основании?

— А на том основании, что вы первым нашли тело, что здешнему управляющему назвались чужим именем и вдобавок толком не рассказываете о ваших отношениях с убитым.

— Так вы собираетесь задержать меня?

— У вас есть адвокат? — Он кисло улыбнулся.

— Я знаю нескольких адвокатов. Но своего адвоката у меня нет.

— Вы знаете лично кого-нибудь из комиссаров полиции?

— Ни одного. То есть с тремя из них я разговаривал, но они вряд ли помнят меня.

— Но в мэрии-то вас должны знать?

— Может, и должны, но не знают.

— Где-то же у вас есть знакомые, правда? — В его голосе послышалось искреннее удивление.

— Есть один приятель в ведомстве шерифа, но к нему я не хотел бы обращаться.

— Почему? — Он поднял брови. — Вам могут понадобиться влиятельные друзья. Рекомендация от наших людей никогда не повредит.

— У нас с ним не деловые отношения, — сказал я. — Я на нем верхом не езжу. Если меня посадят, ему тоже не поздоровится.

— Как насчет уголовной полиции?

— Там я знаю Ренделла. Если он еще не перешел в Центральное управление. Когда-то мы с ним недолго занимались одним делом. Но большой любви он ко мне не испытывает.

Бриз вздохнул и, пошевелив ногой, зашуршал газетами, которые сбросил на пол.

— Вы это честно или дурака валяете? Насчет того, что высокопоставленных знакомых нет?

— Честно, — ответил я. — Хотя, может, и дурака валяю.

— Вот и глупо.

— Вот и нет.

Большой веснушчатой рукой Бриз обхватил подбородок. Когда он отнял руку, на щеках от пальцев остались красные пятна. Я видел, как они постепенно исчезают.

— Шли бы лучше домой. Только работать мешаете, — сердито сказал он.

Я встал, кивнул и направился к двери.

— Дайте ваш домашний адрес, — сказал Бриз мне вдогонку.

Переписал его и мрачно сказал:

— Идите. Из города не выезжать. Нам понадобятся наши показания — возможно, сегодня же вечером.

Я вышел. На площадке стояли два полицейских и форме. Дверь напротив была открыта: в квартире до сих пор снимали отпечатки пальцев. Внизу, в противоположных концах коридора, маячило еще двое полицейских. Рыжего не видно. Я вышел на улицу. От тротуара отъезжала «скорая помощь». По обеим сторонам улицы собралась кучка людей — меньше, чем бывает обычно в таких случаях.

Я пошел по тротуару. Какой-то тип схватил меня за плечо и спросил:

— Что там стряслось, приятель?

Не ответив и даже не посмотрев на него, я стряхнул его руку и пошел к машине.

12

Было без четверти семь, когда я ввалился к себе в контору, щелкнул выключателем и подобрал с пола листок бумаги. Извещение с почты о том, что на мое имя пришла посылка, которую по моему звонку доставят в любое время дня и ночи. Я положил извещение на стол, стянул пиджак и открыл окна. Вынул из нижнего ящика початую бутылку «Старого Тейлора» и отхлебнул из нее, задержав виски на языке. Потом, держа холодную бутылку за горлышко, сел и представил себя в роли полицейского сыщика: не надо волноваться, даже если нашел гору трупов; не надо украдкой протирать ручки дверей; не надо каждый раз прикидывать, когда говорить, не навредив при этом клиенту, а когда молчать, не навредив еще больше себе самому. Нет, такая работа не по мне.

Я придвинул к себе телефон, взглянул на номер извещения и позвонил на почту. Мне ответили, что могут принести посылку сейчас же. Я сказал, что буду ждать.

Смеркалось. Гул транспорта немного стих, в еще не успевшем остыть воздухе стоял тяжелый, привычный для вечернего часа запах пыли, выхлопных газов, раскаленных за день стен и тротуаров; из тысячи ресторанов тянуло пищей, а из городских кварталов, раскинувшихся на холмах над Голливудом, доносился — если у вас нюх ищейки — тот особенный кошачий запах, каким пахнут эвкалипты в жаркую пору.

Я сидел и курил. Минут через десять в дверь постучали, вошел мальчик в форменной фуражке, я расписался, и он вручил мне небольшой квадратный сверток всего сантиметров шесть в ширину, а то и меньше. Я дал мальчику десять центов и слышал, как он насвистывает, возвращаясь к лифтам.

На ярлыке чернилами аккуратно выведены мое имя и адрес. Буквы печатные, крупные и тоньше типографского шрифта. Я срезал ярлык и развернул оберточную бумагу. Внутри дешевая, обклеенная бумагой картонная коробочка с резиновым штемпелем: «Сделано в Японии». Такие коробочки обычно покупают в японских лавках и держат в них какого-нибудь резного зверька или небольшой нефрит. Крышка прилегала плотно. Я снял ее и увидел папиросную бумагу и вату.

Под бумагой лежала золотая монета размером в полдоллара, новенькая и блестящая, как будто только что отчеканена.

На лицевой стороне изображен орел с распростертыми крыльями, гербом на груди и инициалами Э. Б., выбитыми на левом крыле. По кругу — облицовка, а между облицовкой и гладким литым обрезом надпись: E pluribus unum.[2] Внизу дата — 1787.

Я перевернул монету на ладони. Она была тяжелая и холодная, и ладонь под ней вспотела. На оборотной стороне выбиты солнце, встающее или заходящее за остроконечной вершиной горы; двойной круг, напоминающий венок из дубовых листьев, и опять латинская надпись: Nova Eboraca, Columbia. Excelsior.[3] Внизу, буквами поменьше, имя — БРЕШЕР.

Я держал в руке дублон Брешера.

Ни в коробке, ни в бумаге, ни на бумаге больше ничего не было. Надпись от руки на ярлыке ничего мне не говорила. С таким почерком я не знал никого.

Я взял пустой кисет, наполнил его до половины табаком, завернул монету в папиросную бумагу, перетянул сверток резинкой, положил его в кисет и сверху присыпал еще табака. Задернул на кисете молнию и опустил его в карман. Потом запер в шкаф оберточную бумагу, бечевку, коробку и ярлык, опять сел за стол и набрал номер Морнингстара. Дал восемь гудков, но никто не подходил. Этого я никак не ожидал. Положил трубку, стал искать по справочнику домашний телефон перекупщика и обнаружил, что ни в Лос-Анджелесе, ни в пригородах Морнингстар не числится.

Вынул из ящика кобуру на ремне, перекинул ее через плечо, вставил в нее автоматический кольт 32-го калибра, надел шляпу и пиджак, опять закрыл окна, убрал виски, выключил свет и только взялся за ручку двери, как зазвонил телефон.

Звонок как звонок, но мне почему-то он показался зловещим. Я замер на месте, напрягся, на губах застыло подобие улыбки. За закрытыми окнами мерцали неоновые огни. Воздух совершенно неподвижен. В коридоре тишина. А в темноте надрывается телефон.

Я вернулся к столу, облокотился на него и взял трубку. Раздался щелчок, потом треск, и все смолкло. Я нажал на рычаг и застыл в темноте, перегнувшись через стол, держа аппарат одной рукой и прижимая кнопку звонка другой. Сам не знаю, чего я ждал.

Телефон зазвонил опять. Я издал горлом какой-то странный звук и приложил трубку к уху, не говоря ни слова.

Так мы и молчали, нас разделяли, быть может, многие мили, каждый из нас дышал в трубку, прислушивался, но ничего не слышал, даже дыхания.

Затем — как мне показалось, очень нескоро — я услышал далекий, еле различимый, ровный, бесстрастный голос:

— Плохи твои дела, Марло.

Потом опять щелкнуло, затрещало, я положил трубку, повернулся и вышел.

13

Я поехал на запад, в сторону Сансета. Покрутился по улицам, даже не посмотрев, следит ли за мной кто-нибудь или нет. Потом остановился возле аптеки и вошел в телефонную будку, находившуюся внутри. Опустил пять центов и набрал номер справочной — узнать, как позвонить в Пасадену. Телефонистка сказала, сколько монет опустить.

— Дом миссис Мердок. — Голос в трубке сухой и недовольный.

— Говорит Филип Марло. Я хотел бы поговорить с миссис Мердок.

— Ждите.

— Мистер Марло? — На этот раз голос тихий, но очень ясный. — Миссис Мердок сейчас отдыхает. Может быть, скажете мне, в чем дело?

— Не надо было говорить ему.

— Говорить… кому?

— Этому полоумному, в чей платок вы рыдаете.

— Как вы смеете?

— Ладно, — сказал я. — А теперь позовите миссис Мердок. По делу.

— Хорошо, попробую. — Тихий, ясный голос пропал, и я приготовился долго ждать. Теперь ее придется усадить в постели, извлечь из огромной серой лапы бутылку портвейна, поднести к уху телефонную трубку. Неожиданно кто-то откашлялся. Как будто прогремел в туннеле товарный поезд.

— Миссис Мердок слушает.

— Миссис Мердок, вы могли бы опознать вещь, о которой шла речь сегодня утром? То есть отличить ее от других, точно таких же?

— Г-м, а разве другие такие есть?

— Должны быть. Десятки, сотни, насколько я понимаю. Десятки, во всяком случае. Разумеется, я не знаю, где они.

— Я неважно в этом разбираюсь. — Она кашлянула. — Боюсь, не смогла бы. Кроме того, в создавшейся ситуации…

— К этому я и веду, миссис Мердок. Если вы заинтересованы в возвращении предмета, то должны установить его подлинность. Чтобы не ошибиться.

— Да. Пожалуй. А что? Вы знаете, где он?

— Морнингстар уверяет, что видел его. Говорит, что ему предлагали его купить — как вы и подозревали. Но он покупать не стал. Утверждает, что продавала не женщина. Впрочем, это ни о чем не говорит, ведь Морнингстар мог просто выдумать внешность мужчины, которого он мне подробно описал, либо описать какого-нибудь вполне случайного знакомого. Так что могла быть и женщина.

— Понятно. Но теперь это не имеет значения.

— Не имеет значения?!

— Да. У вас еще есть ко мне вопросы?

— Всего один. Знаете ли вы молодого человека, блондина по имени Джордж Энсон Филлипс? Довольно крупный, в коричневом костюме и в темной шляпе с пестрой лентой. Так, по крайней мере, он был одет сегодня утром. Выдает себя за частного детектива.

— Нет. А почему я должна его знать?

— Понятия не имею, но каким-то образом он сюда замешан. По-моему, это он пытался продать товар. Морнингстар звонил ему после моего ухода. Я притаился и соседней комнате и подслушал.

— Что-что?

— Притаился и подслушал.

— Не валяйте дурака, мистер Марло. У вас ко мне еще что-нибудь?

— Да. Я согласился заплатить Морнингстару тысячу долларов за возвращение… товара. Он сказал, что ему предлагали его за восемьсот…

— И где же вы собирались достать деньги, можно узнать?

— Я только пообещал. Этот Морнингстар — ушлый тип. Другого языка он не понимает. Кроме того, вы могли бы захотеть выкупить свою вещь. Совершенно не хочу вас уговаривать. Вы всегда можете обратиться в полицию. Но если почему-либо решите обойтись без полиции, единственный способ вернуть товар — это выкупить его.

Я бы, наверное, еще долго говорил в том же духе, не очень вникая в смысл собственных слов, не перебей она меня голосом, похожим на рев тюленя:

— Все это сейчас не имеет никакого значения, мистер Марло. Я решила прекратить дело. Мне вернули монету.

— Одну минуту, — сказал я.

Положил трубку на полку, открыл дверцу телефонной будки и высунул голову, втянув полной грудью то, чем дышат в аптеке вместо воздуха. Никто не обратил на меня внимания. Стоя за прилавком табачного отдела, с кем-то разговаривал аптекарь в голубом халате. У питьевого фонтана мальчик мыл стаканы. Две девушки в брюках играли в пинбол. Высокий, тощий субъект в черной рубашке и бледно-желтом шейном платке стоял у книжного стенда и листал журналы. На бандита вроде бы не похож.

Я захлопнул дверцу, поднял трубку и сказал:

— Простите, крыса в ногу вцепилась. Сейчас все в порядке. Значит, монета у вас? Вон что. Каким же образом?

— Надеюсь, вы не очень разочарованы? — Голос низкий, непреклонный. — Обстоятельства несколько изменились. Я еще не решила, говорить вам или нет. Заходите завтра утром. Поскольку я не собираюсь продолжать расследование, ваш аванс пойдет в счет гонорара.

— Постойте, — перебил я. — Вам действительно вернули монету? Вернули, а не просто пообещали?

— Конечно, вернули. А сейчас я устала, поэтому, если вы…

— Одну минуту, миссис Мердок. Все не так просто, как вы думаете. За это время кое-что произошло.

— Утром расскажете, — буркнула она и повесила трубку.

Я вывалился из кабины и закурил. Пальцы не слушались. Пошел к выходу. Аптекарь теперь был один. С хмурым, сосредоточенным видом он чинил перочинным ножиком карандаш.

— Отличный у вас карандашик, — сказал я ему.

Он удивленно посмотрел на меня. Девушки в брюках удивленно посмотрели на меня. Я подошел к висевшему за прилавком зеркалу и удивленно посмотрел на себя. Потом сел на табурет у стойки и буркнул:

— Двойную порцию шотландского виски. Неразбавленного.

На меня удивленно посмотрел продавец.

— Простите, но это не бар, сэр. Можете купить бутылку в винном отделе.

— Не бар? — переспросил я. — Ну да, не бар. У меня был шок. Я немного не в себе. Дайте мне чашку кофе, только некрепкого, и бутерброд с ветчиной на черством хлебе. Хотя нет, лучше не надо. До свидания.

Я сполз со стула и тихо пошел к двери. Так тихо, как сыплется с горы тонна угля. Человек в черной рубашке и желтом шейном платке насмешливо смотрел на меня из-за номера «Нью рипаблик».

— Чем пялиться в эту газетенку, почитал бы лучше что-нибудь стоящее: про любовь или убийства, — посоветовал я ему из лучших побуждений.

И вышел. Кто-то у меня за спиной заметил:

— В Голливуде таких полно.

14

Поднялся ветер, сухой и порывистый. Согнулись верхушки деревьев, раскачивающиеся в переулке дуговые фонари отбрасывали тени, похожие на ползущую лаву. Я развернулся и опять поехал на восток.

Ломбард находился в Санта-Монике, недалеко от Уилкокса, — тихое, старомодное заведение, немало повидавшее на своем веку. На витрине выставлено все, что только можно себе вообразить: от комплекта искусственных мушек для ловли форели в тонкой деревянной коробке до студийной фотокамеры с четырехдюймовым объективом; от перламутрового лорнета в потертом плюшевом футляре до однозарядного старого кольта 44-го калибра, из тех, какими до сих пор пользуются в Калифорнии блюстители порядка, обучавшиеся у своих дедов, как взводить курок и стрелять, нажимая на собачку.

Когда я вошел, у меня над головой звякнул колокольчик, кто-то внутри зашаркал и высморкался, и послышались шаги. За прилавком появился старый еврей в черной ермолке, который улыбался мне из-под спущенных на нос очков.

Я вытащил кисет, вынул из него дублон Брешера и положил монету на прилавок. Стоя у окна из прозрачного стекла, я чувствовал себя раздетым. Обшитых деревом кабинок с резными плевательницами и самозапирающимися дверьми здесь не было.

Еврей взял монету и взвесил ее на ладони.

— Золотая? — подмигнув, сказал он. — Золотишко припрятали, а?

— Двадцать пять долларов, — сказал я. — Жена и детки голодают.

— Какой кошмар. Золото, по весу чувствую, что золото. Золото или, может, платина. — Привычным движением он бросил монету на маленькие весы: — Золото. Значит, хотите за нее десять долларов?

— Двадцать пять.

— И что я буду с ней делать за двадцать пять долларов? Продавать, что ли? В ней золота хорошо если на пятнадцать долларов. О’кей, пятнадцать долларов.

— У вас сейф надежный?

— Послушайте, мистер, лучше сейфа, чем у меня, вам не найти. Можете не беспокоиться. Так, значит, пятнадцать долларов, да?

— Выписывайте квитанцию.

Писал он старательно, высунув язык. Я дал ему свое настоящее имя и адрес: Голливуд, Норт-Бристол-авеню, «Бристол-апартментс», 1634.

— Жить в таком районе и занимать пятнадцать долларов, — печально сказал еврей, оторвал мне половину квитанции и отсчитал деньги.

Я зашел в аптеку на углу, купил конверт, попросил ручку и отправил самому себе залоговую квитанцию.

Хотелось есть, в животе было пусто. Я заехал в Вайн перекусить и опять отправился в центр. Ветер все крепчал и стал еще суше. От песка руль покалывал пальцы, нос забило.

В окнах высоких домов зажигались огни. Серо-зеленое здание универмага на углу Девятой и Хилл-стрит залито светом. Отдельные окна загорались и в Белфонт-билдинг. В лифте, на сложенной мешковине, тупо — как с того света — уставившись перед собой, неподвижно сидел все тот же старый конь.

— Случайно не знаешь, как мне найти управляющего? — спросил я.

Лифтер медленно повернул голову и посмотрел на меня.

— В Нью-Йорке, говорят, скоростные лифты есть. Только сел — и уже на тридцатом этаже. Быстро. Нам бы такие.

— Плевать я хотел на Нью-Йорк, — сказал я. — Мне и здесь неплохо.

— Таким бегункам, небось, и лифтеры нужны хорошие.

— Брось ты, папаша. Они там только и знают, что на кнопки нажимать. Нажал, сказал: «Доброе утро, мистер Как-вас-там» — и смотри себе в окошко, природой любуйся. Вот ты — другое дело. С такой машиной, как у тебя, не всякий справится. Ты работой доволен?

— Я работаю по двенадцать часов в день, — ответил старик. — И не жалуюсь.

— Смотри, чтоб тебя в профсоюзе не услышали.

— Знаете, что может профсоюз? — Я покачал головой. Он стал подробно рассказывать про профсоюз. Потом опустил глаза и, смотря чуть в сторону, спросил: — Я вас уже где-то видел?

— У управляющего, — подсказал я.

— С год назад он разбил очки, — сказал старик. — Вот смеху-то было.

— Ясно. Скажи, где может быть управляющий в это время?

Он покосился на меня:

— Ах, управляющий! Дома, где же еще.

— Ну да. Может, дома. Или в кино пошел. Где его дом? Как его зовут?

— Вам что-то нужно?

— Да. — Я стиснул кулак в кармане, еле сдерживаясь, чтобы не завопить. — Мне нужен адрес одного из его арендаторов. Адреса этого арендатора нет в телефонной книге — домашнего адреса. Понимаешь, не знаю, где он живет, когда не работает. Где его дом. — Я выкинул вперед руки и медленно вывел в воздухе: д-о-м.

— Кто именно? — спросил старик. Вопрос был задан так прямо, что я даже вздрогнул.

— Мистер Морнингстар.

— Он не дома. Еще у себя в конторе.

— Точно?

— А то нет. Я не особенно приметлив, но он старик, как и я, и его я заметил. Он еще не спускался.

Я вошел в кабину и сказал:

— Восьмой.

Он с усилием захлопнул дверцы, и мы потащились наверх. Больше он на меня не смотрел. Кабина остановилась, я вышел, но он не сказал ни слова и даже не взглянул в мою сторону. Уставившись перед собой, сидел сгорбившись на деревянном табурете, покрытом куском мешковины. Когда я повернул за угол, он так и сидел. И на лице опять появилось отсутствующее выражение.

Две двери в конце коридора были освещены. Единственные на этаже. Я остановился, закурил и прислушался. Ни звука. Открыл дверь со словом «Вход» и вошел в узкую приемную с закрытой конторкой секретарши. Деревянная дверь по-прежнему приоткрыта. Подошел к ней, постучался и позвал:

— Мистер Морнингстар.

Никакого ответа. Тишина. Не слышно даже дыхания. Волосы шевельнулись у меня на затылке. Шагнул в комнату. Лампа под потолком освещала стеклянный купол ювелирных весов, полированные края старого письменного стола вокруг обтянутой кожей столешницы и боковую крышку. А еще — тупоносый черный ботинок с белым хлопчатобумажным носком.

Ботинок находился в неестественном положении и смотрел на угол потолка. Сама нога выглядывала из-за большого сейфа. Когда я шел по комнате, мне казалось, что увязаю в грязи.

Лежит, скрючившись, на спине.

Очень одинокий, очень мертвый.

Дверца сейфа распахнута, ключи торчат в замке внутреннего отделения. Металлический ящик выдвинут. И пуст. Когда-то здесь, вероятно, лежали деньги.

В остальном комната как будто не изменилась.

Карманы старика были вывернуты, но я не стал его осматривать, только нагнулся и дотронулся тыльной стороной ладони до неподвижного лилового лица. На ощупь — как брюхо лягушки. Из виска, куда пришелся удар, сочилась кровь. Однако на этот раз порохом не пахло, и, судя по лиловому цвету кожи, Морнингстар умер от разрыва сердца, вызванного, по-видимому, шоком или страхом. Все равно убийство — какая разница.

Я не стал выключать свет, протер дверные ручки и спустился вниз на шестой этаж. По дороге — сам не знаю зачем — читал имена на дверях: «X. Р. Тигер. Зубоврачебная лаборатория»; «Л. Придвью. Бухгалтер»; «Машинописное бюро Далтона и Риса»; «Доктор Э. Д. Блесковиц», а под ним буквами поменьше: «Хиропрактик».

Лифт с грохотом поднялся, старик не смотрел на меня. Лицо пустое — как моя голова.

С улицы, не назвавшись, я позвонил в больницу «скорой помощи».

15

На шахматной доске с бдительным, знающим, серьезным видом, как всегда перед началом партии, выстроились готовые к бою красные и белые костяные фигуры. Было десять часов вечера. Я сидел у себя дома, курил трубку, выпивал и если о чем и думал, так только о двух убийствах и тайне дублона Брешера, который вернули миссис Элизабет Брайт Мердок, когда он еще лежал у меня в кармане.

Я открыл сборник турнирных партий — небольшую книжку в бумажном переплете, изданную в Лейпциге, — отыскал красивый королевский гамбит, сделал ход белой ферзевой пешкой, и в это время раздался звонок в дверь.

Я встал, взял с откидной крышки дубового письменного стола кольт 38-го калибра и подошел к двери, держа пистолет за спиной.

— Кто там?

— Бриз.

Я вернулся к столу, положил пистолет на место и только тогда открыл дверь. На пороге действительно стоял Бриз — как всегда, большой и нескладный. Вид у него был усталый. Его сопровождал молодой румяный сыщик по имени Спенглер.

Они довольно бесцеремонно втолкнули меня в комнату, и Спенглер закрыл дверь. Его молодые, живые глаза перебегали с предмета на предмет, а более опытный, суровый взгляд Бриза надолго остановился на мне.

— Осмотри квартиру, — бросил он Спенглеру углом рта и прошел мимо меня к дивану.

Спенглер пересек комнату, заглянул на кухню, вернулся и вышел в коридор. Скрипнул дверью в ванную, пошел дальше.

Бриз снял шляпу и вытер облысевший череп. Издали доносился скрип открываемых и закрываемых дверей. Хлопнули створки стенного шкафа. Спенглер вернулся.

— Никого, — доложил он.

Бриз кивнул и сел, положив рядом свою «панаму».

— Я взгляну? — спросил Спенглер, заметив на письменном столе пистолет.

— Тоже мне, Пинкертоны, — буркнул я. Спенглер взял пистолет и, принюхиваясь, приложил дуло к носу. Вынул магазин, выбил гильзу из камеры, поднял ее и вставил в магазин. Положил магазин на стол и поднял пистолет так, чтобы свет проникал в открытую казенную часть. Прищурившись, заглянул в ствол.

— Пыль, — сказал он. — Но немного.

— А вы что ожидали найти? — спросил я. — Рубины?

Он не обратил на меня никакого внимания, взглянул на Бриза и добавил:

— В течение суток из этого пистолета не стреляли. Факт.

Бриз кивнул, пожевал губу и пытливо посмотрел на меня. Спенглер ловко собрал пистолет, отложил его и сел. Вставил в рот сигарету, закурил и с удовольствием затянулся.

— И так, черт возьми, было ясно, что это не 38-й калибр с длинным стволом, — сказал он. — Такой пистолет стену пробивает. Не может его пуля в голове застрять.

— Не понимаю, ребята, о чем вы? — спросил я.

— Все о том же, — ответил Бриз. — Об убийстве. Такая уж у нас профессия. Вы садитесь. Расслабьтесь. Мне показалось, я слышал у вас голоса. Наверно, из соседней квартиры.

— Наверно, — сказал я.

— Вы всегда держите на столе пистолет?

— Не на столе, так под подушкой, — ответил я. — Или за пазухой. Или в ящике стола. Мало ли где, вам-то что?

— Мы не ссориться пришли, Марло.

— Это точно, — съязвил я. — Обыскиваете мою квартиру, без разрешения берете мои вещи. Интересно, что бывает, когда вы приходите ссориться — валите на пол и бьете ногами по лицу?

— Ишь ты, — сказал он и усмехнулся. Я тоже усмехнулся. Мы все усмехнулись. Потом Бриз сказал: — Можно от вас позвонить?

Я молча показал на телефон. Он набрал номер и, обращаясь к какому-то Моррисону, сказал: «Говорит Бриз по… — Он взглянул на аппарат и прочел вслух мой номер. — Пока буду здесь. Марло. Да. Через пять-десять минут — годится».

Положил трубку и вернулся к дивану:

— Держу пари, вы не догадываетесь, зачем мы пришли.

— Я всегда рад дорогим гостям.

— Убийство — не повод для шуток, Марло.

— А я разве что говорю?

— Да, но ведете себя как-то несерьезно…

— Я не нарочно.

Он посмотрел на Спенглера и пожал плечами. Потом уставился в пол. Потом медленно, как будто с трудом, поднял глаза и опять посмотрел на меня. Я сидел за шахматным столиком.

— Шахматами увлекаетесь? — спросил он, взглянув на фигуры.

— Так, балуюсь. Иногда разыгрываю партию-другую.

— Разве в шахматы не вдвоем играют?

— Я разбираю турнирные партии, которые записаны и опубликованы. По шахматам существует целая литература. Бывает, решаю задачки. Это не называется играть в шахматы. Что же мы заговорили о шахматах? Хотите выпить?

— После. Я говорил о вас с Ренделлом. Он хорошо вас помнит по делу на побережье. — Бриз вытянул ноги, как будто они затекли. Массивное старое лицо в морщинах, серое от усталости. — Ренделл считает, что вы не стали бы убивать. Говорит, вы неплохой парень, честный.

— Молодец Ренделл, — отозвался я.

— Говорит, что вы варите отличный кофе, любите поспать по утрам, остры на язык. Еще он говорит, что вашим словам вполне можно верить, особенно если они совпадают с показаниями еще пяти свидетелей.

— Вот негодяй, — не удержался я.

Бриз кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал. Он не улыбался и не злился — просто спокойно, основательно делал свое дело. Спенглер откинулся головой на спинку стула, прикрыл глаза и смотрел на дым от своей сигареты.

— Ренделл считает, что с вами надо держать ухо востро. Говорит, вы много о себе понимаете и при этом с вами вечно что-то случается, что еще хуже. Так он говорит. Я-то сам против вас ничего не имею. Просто люблю, чтобы все было в открытую. Потому и рассказываю.

Я поблагодарил.

Зазвонил телефон. Я посмотрел на Бриза, но тот даже не пошевелился, поэтому я потянулся к аппарату и взял трубку. Молодой женский голос. Мне он показался знакомым, но сообразить, кто это, я не мог.

— Мистер Филип Марло?

— Да.

— Мистер Марло, я попала в беду, ужасную беду. Мне необходимо повидать вас. Когда вы приедете?

— Что, прямо сейчас? А с кем я говорю?

— Меня зовут Гледис Крейн. Я живу в отеле «Нормандия» в Ремпарте. Когда вы?..

— Вы хотите, чтобы я приехал в отель сегодня же вечером? — спросил я, пытаясь вспомнить, чей это голос.

— Я… — В трубке щелкнуло, и все смолкло. Я сидел нахмурившись, держал трубку и смотрел на Бриза. Его лицо было совершенно непроницаемым.

— Какая-то девица говорит, что попала в беду, — объясняю я. — Нас разъединили. — Я нажал на рычаг, ожидал повторного звонка. Оба полицейских сидели тихо и неподвижно. Слишком тихо и неподвижно.

Опять зазвонил телефон, я опустил рычаг и сказал в трубку:

— Вам нужен Бриз, не так ли?

— Да. — На этот раз голос мужской и немного удивленный.

— Так бы сразу и говорили, — бросил я, встал со стула и вышел на кухню. Я слышал, как Бриз что-то коротко сказал и положил трубку.

Из кухонного шкафа я достал бутылку виски «Четыре розы» и три стакана, из холодильника — лед и имбирный приготовил три коктейля и на подносе отнес их на низкий столик у дивана, где сидел Бриз. Взял с подноса два стакана, один дал Сненглеру, а с другим вернулся на свое место. Спенглер неуверенно поднял свой стакан и, зажав нижнюю губу между большим и указательным пальцами, взглянул на Бриза — станет ли тот пить.

Бриз не отрываясь смотрел на меня. Потом вздохнул. Потом поднял стакан, попробовал коктейль, опять вздохнул и, слегка улыбнувшись, склонил голову набок — так ведет себя человек, когда ему наконец дали выпить и когда первый же глоток открывает перед ним иной, более светлый, солнечный, радужный мир.

— Я смотрю, вы быстро сориентировались, мистер Марло, — сказал он и, совершенно расслабившись, откинулся на спинку дивана. — Теперь, пожалуй, можно и делом заняться.

— Я так не играю, — сказал я.

— А? — Он сдвинул брови. Спенглер подался вперед — весь внимание.

— Не хочу, чтобы с вашей подачи мне дурили голову по телефону всякие шлюхи, а вы бы потом говорили, что они знают меня по голосу.

— Ее зовут Гледис Крейн, — сказал Бриз.

— Она мне сказала. Первый раз слышу это имя.

— Ладно, — сказал Бриз. — Ладно. — Он поднял веснушчатую руку. — Мы по отношению к вам законов не нарушаем. И от вас хотим того же.

— Чего же?

— Чтобы и вы по отношению к нам соблюдали закон. Чтобы говорили все начистоту.

— Почему это я должен говорить с вами начистоту, если мне не хочется? Вы мне зарплаты не платите.

— Слушайте, не заводитесь, Марло.

— А я не завожусь. И не думаю даже. Слишком хорошо вас знаю, чтобы заводиться. Говорите прямо, что вам от меня надо, и не пудрите мне мозги, как с этим телефонным звонком.

— Произошло убийство, — сказал Бриз. — Наш долг — постараться сделать все, что в наших силах. Вы нашли тело. Вы говорили с убитым. Он позвал вас к себе домой. Дал вам ключ. Вы сказали, что не знаете, зачем он вас приглашал. Вот мы и решили, что, может, теперь вы вспомнили.

— Значит, получается, что первый раз я соврал?

Бриз устало улыбнулся.

— Вы не первый день работаете и сами знаете, что свидетели по делу об убийстве всегда врут.

— Непонятно только, как вы узнаете, когда я перестану врать?

— Когда то, что вы говорите, будет звучать убедительно.

Я взглянул на Спенглера. Он так сильно подался вперед, что чуть не падал, со стула. Казалось, он готовится к прыжку. Поскольку прыгать ему, по-моему, было незачем, я решил, что он, видимо, просто волнуется. Я опять посмотрел на Бриза. Этот волновался не больше, чем стоявшая в шкафу бутылка виски. Он держал в толстых пальцах завернутую в целлофан сигару и разрезал обертку перочинным ножом. Я следил, как он срывает целлофан, отрезает кончик сигары и прячет нож, предварительно обтерев лезвие о штаны. Потом чиркает спичкой, тщательно разжигает сигару, поворачивая ее на огне, отводит зажженную спичку и раскуривает сигару, пока не убеждается, что она горит как надо. Потом задувает спичку и кладет ее рядом со смятой целлофановой оберткой на стеклянную поверхность низкого столика для коктейлей. Потом откидывается назад, подтягивает одну штанину и спокойно курит. Точно так же он закуривал сигару в квартире Хенча, точно так же он будет закуривать сигару в любом другом месте. Такой он человек, и этим опасен. Не так уж он умен, хотя и гораздо умнее — и потому опаснее — таких, как впечатлительный Спенглер.

— До сегодняшнего дня я никогда не встречал Филлипса, — сказал я. — То, что он видел меня в Вентуре, не в счет, так как я его не помню. Как мы встретились, я уже рассказывал. Он сидел у меня на хвосте, и я сам с ним заговорил. Он хотел встретиться со мной, дал мне ключ, я пришел к нему и, когда никто не открыл дверь, воспользовался его ключом — мы так договорились. Он был уже мертв. Вызвали полицию и после ряда событий — уж не знаю, случайных или нет, — под подушкой Хенча нашли пистолет. Из него в тот день стреляли. Все это я вам уже рассказывал. Так оно и было.

— Обнаружив тело, — сказал Бриз, — вы спустились к управляющему Пассмору и уговорили его пойти с вами к Филлипсу, ничего не сказав про убийство. Вы дали Пассмору чужую визитную карточку и толковали ему про какие-то драгоценности.

— С такими, как Пассмор, и в таких домах, как этот, — кивнув, сказал я, — всегда лучше перестраховаться. Филлипс меня интересовал. Я рассчитывал, что Пассмор расскажет мне про него, если не будет знать про убийство. Знай он, что к нему с минуты на минуту нагрянет полиция, он бы вряд ли стал говорить. Только и всего.

Бриз отхлебнул виски, затянулся сигарой и сказал:

— Я вот что хочу себе уяснить. Все, что вы нам только что говорили, может, и правда, но это еще не значит, что вы сказали всю правду. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

— Не совсем, — сказал я, хотя отлично понимал, что он имеет в виду.

Бриз хлопнул себя по колену и смерил меня спокойным, долгим взглядом. Без всякой угрозы, даже подозрительности. Он просто выполнял свои обязанности.

— Смотрите. Вас наняли вести дело. Какое именно, нам неизвестно. Филлипс строит из себя частного сыщика. Он тоже ведет дело. Ходит за вами по пятам. Откуда мы знаем, что его дело и ваше где-то не пересекаются. А раз так, это уже наше дело. Верно?

— Это лишь один вариант, — сказал я. — Но не единственный. И не мой.

— Не забывайте, что речь идет об убийстве, Марло. — Я не забываю. Но и вы не забывайте, что я уже давно работаю в этом городе, больше пятнадцати лет. За это время я повидал немало убийств. Одни были раскрыты, другие — нет, а третьи могли быть раскрыты, но не были. А два-три убийства были раскрыты неверно. Кто-то сел за деньги, и не исключено, что об этом знали либо догадывались. Но закрыли глаза. Впрочем, неважно. Такое бывает, но не часто. Возьмите, к примеру, дело Кессиди. Помните?

Бриз посмотрел на часы.

— Я устал, — сказал он. — Не будем вспоминать дело Кессиди. Займемся лучше делом Филлипса.

— Выслушайте меня. Это важно, — сказал я, покачав головой. — Давайте все-таки вспомним дело Кессиди. Кессиди был очень богатый человек, мультимиллионер. У него был взрослый сын. Как-то ночью в дом сына вызвали полицию, и Кессиди-младшего нашли лежащим на полу на спине с залитым кровью лицом и пулей в голове. В соседней с комнатой ванной лежал его секретарь, тоже на спине. Голова его упиралась в противоположную дверь, ведущую в коридор, а в пальцах левой руки была зажата потухшая сигарета — короткий обгоревший окурок, опаливший ему кожу между пальцами. Возле правой руки лежал пистолет. Убит он был выстрелом в голову, но не в упор. В тот день у Кессиди была большая пьянка. Полицию вызвали только через четыре часа после смерти, и три из них в доме находился его личный врач. Ну и к какому решению вы пришли?

— Убийство и самоубийство в состоянии опьянения, — вздохнув, сказал Бриз. — Секретарь в состоянии аффекта застрелил Кессиди-младшего. Газеты писали что-то в этом роде. Такого ответа вы от меня ждали?

— Газеты, может быть, и писали, но все было совсем иначе. Более того, об этом знали и вы, и окружной прокурор, и следователей окружного суда отозвали уже через несколько часов после начала расследования. Дознание не проводилось, но все местные репортеры, все сыщики из уголовной полиции знали, что стрелял не секретарь, а сам Кессиди; что напился не секретарь, а Кессиди; что не он секретаря, а секретарь его пытался урезонить, но не получилось; что в последний момент секретарь попытался скрыться, но не успел. Кессиди был убит выстрелом в упор, а секретарь — нет. Секретарь был левшой, и когда в него стреляли, он держал сигарету в левой руке. Но и левша никогда не станет, убивая человека, перекладывать сигарету из одной руки в другую. Стрелять и при этом небрежно держать в руке сигарету могут гангстеры в кино, а никак не секретари миллионеров. Как вы считаете, чем занимались в течение четырех часов члены семьи и личный врач, прежде чем вызвать полицию? Они делали все, чтобы расследование носило чисто формальный характер. Почему экспертизой не было установлено наличие пороха на руках? Да потому, что вы не хотели правды. Кессиди был слишком важной персоной. Но ведь убийство есть убийство, не правда ли?

— Они оба умерли, — сказал Бриз. — Не все ли равно, черт возьми, кто кого убил?

— А вам никогда не приходило в голову, что у секретаря могла быть мать, или сестра, или возлюбленная, или все трое? Что они гордились им, верили ему; что они любили парня, из которого вы сделали пьяного параноика только потому, что у отца его босса было сто миллионов долларов?

Бриз медленно поднял стакан, медленно допил коктейль, медленно опустил стакан и медленно покрутил его на стеклянной поверхности низкого столика. Спенглер сидел неподвижно, глаза блестят, губы разъехались в застывшей улыбочке.

— Договаривайте, — сказал Бриз.

— Пока вы не будете говорить правду самим себе, вам не услышать ее и от меня. Пока вы не научитесь всегда, в любое время, при любых условиях и обстоятельствах, не считаясь с последствиями, докапываться до истины — до тех пор я вправе прислушиваться к голосу совести и защищать своего клиента так, как сочту нужным. И это будет продолжаться до тех пор, пока я не буду уверен, что вы причините ему не больше вреда, чем того требует истина. Либо пока меня не заставят говорить силой.

— Похоже, — сказал Бриз, — вы боретесь с самим собой.

— Черт побери! — воскликнул я. — Давайте лучше еще выпьем… А потом вы расскажете мне о той девице, телефонный разговор с которой вы мне подстроили.

— Эта красотка, — хмыкнул Бриз, — живет в соседней квартире с Филлипсом. Однажды вечером она слышала его разговор с каким-то мужчиной. В дневное время она работает билетершей. Вот мы и решили, что было бы неплохо дать ей послушать по телефону ваш голос. Не берите в голову.

— И какой же у того мужчины был голос?

— Вроде бы неприятный. Ей, во всяком случае, не понравился.

— Понятно: раз неприятный голос, значит, мой.

Я взял три стакана и снова пошел на кухню.

16

Пока шел, я забыл, у кого какой стакан, поэтому сполоснул все три, вытер их и только начал опять готовить коктейли, как у меня за спиной вырос Спенглер.

— Не волнуйтесь, — сказал я, — сегодня вечером коктейли подаются без цианистого калия.

— Ты со стариком поосторожней, — шепнул он мне в затылок. — Он совсем не так прост, как ты думаешь.

— Спасибо за совет.

— Слушай, — сказал он, — я бы почитал про этого Кессиди. Интересное, видать, дело. Наверно, я тогда еще не работал.

— Да, — сказал я, — это было давно. И неправда. Я просто пошутил. — Поставил стаканы на поднос, отнес их в комнату и раздал. Взял свой стакан и вернулся к шахматному столику.

— Очередная липа, — сказал я. — Ваш дружок крадется за мной на кухню и по секрету от вас советует мне быть с вами поосторожней, потому что вы, мол, не так просты, как я думаю. Он у вас просто создан для доверительных разговоров: лицо приветливое, открытое, чуть что — краснеет.

Спенглер сел на край стула и покраснел. Бриз окинул его равнодушным взглядом.

— Что-нибудь узнали о Филлипсе? — спросил я.

— Да, — сказал Бриз, — Филлипс. Джордж Энсон Филлипс. Тяжелый случай. Считал себя детективом, но, похоже, так никого в этом и не убедил. Я разговаривал с шерифом в Вентуре. Он сказал, что Джордж — славный парень, может, слишком славный для хорошего полицейского, даже если бы у него была голова на плечах. Джордж делал то, что ему говорили, и делал бы совсем неплохо, если бы еще знал, с какой ноги шагать и в какую сторону идти. Но за годы службы Филлипс, что называется, не прибавил. Он был из тех полицейских, которые, пожалуй, могут задержать мелкого воришку, да и то если видели кражу собственными глазами, а вор, пустившись наутек, врезался головой в столб и лишался чувств. В противном случае Джордж бы не справился и ему пришлось бы возвращаться в отделение за инструкциями. Со временем шерифу это надоело, и он вынужден был с Джорджем расстаться.

Бриз отхлебнул из своего стакана и поскреб подбородок ногтем большого пальца, смахивающим на лезвие бритвы.

— Затем Джордж работал в универмаге в Сайми, у человека по имени Сатклифф. Продажа там велась в кредит, и у покупателей были кредитные книжки, которые доставляли Джорджу немало хлопот. То он вообще забывал записывать стоимость проданного товара, то выписывал счет в чужую книжку. Одни покупатели его поправляли, другие, наоборот, пользовались его забывчивостью. Вот Сатклифф и решил, что Джорджу лучше будет заняться чем-нибудь другим, и Джордж приехал в Лос-Анджелес. Тут он получил наследство, совсем небольшую сумму, которой все же хватило на то, чтобы приобрести лицензию частного сыщика и снять скромное помещение под контору. Я был там. Комнатка с письменным столом, которую Джордж арендовал на паях с каким-то парнем. Парня зовут Марш. Уверяет, что занимается продажей рождественских открыток. Они договорились, что если к Джорджу приходит клиент, Марш идет погулять. Где Джордж жил, Марш не знает. По его словам, клиентов у Джорджа не было. Марш, по крайней мере, ни разу не видел, чтобы Джордж вел в конторе какие-то дела. Но Джордж дал объявление в газету и, возможно, нашел-таки клиента. Думаю, нашел, так как с неделю назад Марш обнаружил на своем письменном столе записку, что Джордж уезжает из города на несколько дней. А Джордж под именем Энсона снял квартиру на Корт-стрит, где и был убит. Вот и все, что мы на сегодняшний день знаем о Джордже.

Тяжелый случай.

Бриз посмотрел на меня спокойным, равнодушным взглядом и поднес стакан к губам.

— Какое он дал объявление? — спросил я.

Бриз поставил стакан, выудил из бумажника тонкий листок бумаги и положил его перед собой на низкий столик. Я подошел, поднял его и прочел:

«Зачем волноваться? Зачем пребывать в сомнении и неведении? Зачем терзаться подозрениями? Обратитесь к невозмутимому, осмотрительному, надежному сыщику Джорджу Энсону Филлипсу. Гленвью, 9521».

Я положил бумажку обратно на стол.

— Ничуть не хуже любого другого частного объявления, — заметил Бриз. — Не похоже, чтобы оно было рассчитано на богатую публику.

— Ему его составила секретарша в газете, — ввернул Спенглер. — Говорит, она с трудом удержалась от смеха, но Джордж решил, что объявление — лучше некуда. Редакция «Кроникл» на Голливуд-бульвар.

— Быстро вы все проверили, — сказал я.

— В информации нам никто не отказывает, — сказал Бриз. — Кроме вас, пожалуй.

— А что Хенч?

— Ничего интересного. Они с девицей выпивали. Выпьют, попоют, повздорят, послушают радио, сходят поесть, если не забудут. Так, думаю, продолжалось несколько дней. Мы вовремя вмешались. У девицы подбиты оба глаза. Еще один раунд, и Хенч мог бы свернуть ей шею. Таких, как Хенч и его подружка, — полно.

— А пистолет, от которого отказывается Хенч?

— Тот самый. Пулю мы еще не извлекли, но у нас есть гильза. Лежала под телом Филлипса. Она подходит. Мы пару раз из него выстрелили и сравнили следы на эжекторе с выбоинами на бойке ударника.

— Вы верите, что кто-то сунул пистолет Филлипсу под подушку?

— Конечно. Зачем было Хенчу убивать Филлипса? Они даже не были знакомы.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. — Бриз развел руками. — Понимаете, есть вещи, которые знаешь, потому что это доказанный факт, а есть вещи, которые знаешь просто потому, что иначе и быть не может. Не станете же вы убивать человека, а потом поднимать шум, привлекая внимание, да еще держать пистолет у себя под подушкой. Девица провела с Хенчем весь день. Убей Хенч кого-то, она бы знала. А она не знает. Знала бы — раскололась. Что ей Хенч? Сегодня он, завтра другой. Забудьте вы про Хенча. Убийца слышит, как орет радио, и понимает, что оно заглушит звук выстрела. На всякий случай он бьет Филлипса по голове, тащит его в ванную и, прежде чем выстрелить, закрывает дверь. Он не пьян. Он делает свое дело, он начеку. Выходит из ванной, закрывает дверь, радио замолкает, Хенч с девицей уходят поесть. Как раз в это время.

— Откуда вы знаете, что радио замолчало?

— Мне сказали, — спокойно ответил Бриз. — В этой дыре живут не одни они. Словом, выключили они радио и вышли. Убийца слышит, как они выходят, выглядывает из квартиры Филлипса и видит, что дверь напротив открыта. Иначе бы он не обратил на нее никакого внимания.

— Жильцы доходных домов, уходя, не оставляют двери открытыми. Тем более в таком районе.

— Да, но не пьяные. Пьяные невнимательны. Им трудно сосредоточиться. И они не в состоянии думать о нескольких вещах одновременно. Дверь была открыта, пускай приоткрыта. Убийца вошел спрятать свой пистолет и нашел другой. Его он взял с собой, чтобы Хенчу было еще хуже.

— Вы можете проверить пистолет.

— Пистолет Хенча? Попробуем, но Хенч говорит, что не помнит номера. Если найдем, что-то, возможно, он нам и даст. Хотя сомневаюсь. Пистолет, который у нас есть, мы проверим, но сами знаете, как бывает. Уже вроде бы что-то нащупал, думаешь, ну вот, теперь все пойдет как по маслу, — и тут след вдруг обрывается. Тупик. Подумайте, может, вам что-нибудь еще пригодится из того, что мы узнали?

— Я устал. Фантазия не работает.

— Еще совсем недавно фантазия у вас работала отлично, — сказал Бриз. — Когда речь шла о деле Кессиди.

Я промолчал. Набил трубку, но она оказалась слишком горячей. Положил ее на край стола. Пусть остывает.

— Честное слово, — медленно проговорил Бриз, — даже не знаю, что с вами делать. Нельзя сказать, чтоб вы были на плохом счету. И все-таки не верится, что вам и правда почти ничего не известно о случившемся.

Я опять промолчал.

Бриз подался вперед и раздавил в пепельнице окурок сигары. Допил коктейль; надел шляпу и встал.

— Долго еще собираетесь молчать? — спросил он.

— Не знаю.

— Зато я знаю. Даю вам чуть больше двенадцати часов, до завтрашнего полудня. В любом случае результаты вскрытия мне будут известны только завтра днем. За это время переговорите со своим клиентом и выкладывайте все начистоту.

— А если нет?

— А если нет, я иду к шефу и говорю ему, что частный сыщик Филип Марло утаивает сведения, необходимые мне для расследования убийства. Уж он-то с вами церемониться не будет.

— Это точно. Вы осмотрели письменный стол Филлипса?

— Конечно. Аккуратный такой парень. В столе ничего не было, кроме какого-то маленького дневника. В нем тоже ничего особенного. Пишет, как ходил на пляж, как повел девушку в кино, но знакомство продолжения не имело. Или как без дела сидел в конторе. Один раз получил из прачечной плохо выстиранное белье, обиделся и исписал целую страницу. В основном же — по три-четыре строчки, не больше. Вот только почерк у него необычный. Пишет печатными буквами.

— Печатными? — переспросил я.

— Да, печатные буквы, чернилами. Не такие, знаете, большие прописные буквы — когда хотят скрыть почерк. А маленькие, аккуратные печатные буковки, как будто он так всегда пишет.

— На его визитной карточке был другой почерк.

Бриз на минуту задумался. Потом кивнул:

— Верно. Может быть, вот в чем дело. Ведь на дневнике тоже не было имени. Может, печатные буквы — это просто игра, игра с самим собой.

— Как у Пеписа[4]?

— Кто это такой?

— Один человек, который давным-давно вел дневник, пользуясь особой системой записи.

Бриз посмотрел на Спенглера, который стоял перед своим стулом, высасывая из стакана последние капли.

— Пошли, хватит с нас, — сказал Бриз. — А то, по-моему, этот тип готовиться выдать нам еще одного Кессиди.

Спенглер поставил стакан на стул, и они пошли к выходу. Взявшись за ручку двери, Бриз переступил с ноги на ногу и покосился на меня.

— Вы знаете каких-нибудь высоких блондинок?

— Надо подумать, — ответил я. — Не исключено. Очень высокая?

— Просто высокая. Не знаю, очень или нет. Знаю только, что не ниже высокого мужчины. Дом на Корт-стрит принадлежит итальянцу по имени Палермо. Мы заходили к нему в похоронное бюро напротив. Оно тоже его. Он уверяет, что видел, как примерно в половине четвертого из подъезда вышла высокая блондинка. Управляющий Пассмор не припоминает, чтобы в доме жила такая. По словам итальянца, она красивая. Я склонен ему верить, потому что вас он описал довольно точно. Как она входила в дом, он не видел. Она была в брюках, спортивной куртке и в платке. Из-под платка выбивались светлые волосы, много волос.

— Что-то ничего не приходит в голову, — сказал я. — Но я вспомнил другое. Я записал на конверте номер машины Филлипса. По нему вы можете попробовать узнать его бывший адрес. Сейчас принесу.

Они стояли в дверях, пока я ходил в спальню за конвертом. Отдал его Бризу, тот прочел то, что я на нем записал, и сунул конверт в бумажник.

— Значит, все-таки вспомнили, да?

— Значит, вспомнил.

— Так, так — сказал он. — Так, так.

И пошли по коридору к лифту, качая головами.

Я закрыл дверь и вернулся к моему почти нетронутому второму коктейлю. Некрепкий. Отнес стакан на кухню, подлил в него виски из бутылки и со стаканом в руке подошел к окну, где в лиловых сумерках раскачивались податливые кроны эвкалиптов. Наверно, ветер поднялся опять. Он стучал в окно, и стены дома сотрясались от тяжелых глухих ударов, как будто толстой железной проволокой колотят по штукатурке между изоляторами.

Я попробовал коктейль и пожалел, что потратил на него хорошее виски. Выплеснул коктейль в раковину, взял чистый стакан и выпил ледяной воды.

За двенадцать часов ситуация, которая до сих пор оставалась для меня абсолютно загадочной, усложнится еще больше. Можно, правда, выдать клиента и навести на старуху и ее родню полицию. «Если хотите иметь дело с полицией, обращайтесь к Марло. Зачем волноваться? Зачем прибывать в сомнении и неведении? Зачем терзаться подозрениями? Обратитесь к нетрезвому, беспечному, косолапому, опустившемуся сыщику. Филип Марло. Гленвью, 7537. Приходите, и я натравлю на вас лучших полицейских города. Не унывайте. Звоните Марло — и ждите ареста».

Шутка получилась невеселой. Я вернулся в комнату и закурил давно остывшую трубку, лежавшую на краю шахматного столика. Медленно затянулся, но трубка по-прежнему пахла горелой резиной, отложив ее в сторону, я стоял посреди комнаты, покусывая выпяченную нижнюю губу.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку и зарычал в нее.

— Марло?

Хриплый шепот. Я его уже слышал.

— Вот что, — сказал я. — Говорите, что вам надо. Кто еще хочет дать мне заработать?

— Может, у тебя ума хватит, — проговорил хриплый голос. — Может, захочешь доставить себе удовольствие.

— И сколько же оно будет стоить?

— Скажем, пять сотен.

— Недурно. А что надо делать?

— Не совать нос в чужие дела. Хочешь об этом поговорить?

— Где, когда и с кем?

— Клуб «Веселая долина». В любое время. Морни.

— А вы кто?

В трубке раздался глухой смешок:

— Скажешь, что едешь к Эдди Прю.

Голос пропал. Я положил трубку.

Была почти половина двенадцатого, когда я выкатил машину из гаража и поехал по направлению к перевалу Кахуэнга.

17

Милях в двадцати от перевала к предгорью поворачивало широкое шоссе с цветущим мхом на раздельной полосе. Ни одного дома вокруг. Шоссе протянулось на пять кварталов, а потом неожиданно оборвалось. Дальше шла, ныряя в горы, извилистая дорога. Это и была Веселая долина.

На склоне первого холма у дороги стояло низкое белое здание с черепичной крышей. У входа, под козырьком, на освещенной прожектором табличке значилось: «Полицейский патруль Веселой долины». Между раздвинутыми створками ворот на дороге светился квадратный белый знак со словами СТОП. Второй прожектор высвечивал дорогу перед знаком.

Я остановился. Человек в форме со звездой и с пистолетом в плетеной кожаной кобуре через плечо посмотрел сначала на мою машину, а потом на прибитую к столбу доску:

— Добрый вечер. Номера вашей машины у меня нет. Это частная дорога. Едете в гости.

— В клуб.

— В какой?

— «Веселая долина».

— У нас он числится под номером 8777. Клуб мистера Морни?

— Да.

— Вы не член клуба?

— Нет.

— В таком случае я должен выписать вам пропуск. Либо на имя члена клуба, либо на постоянного жителя Веселой долины. Здесь только частные владения, понимаете?

— Я смотрю, вы не любите незваных гостей.

— Не любим. — Он улыбнулся.

— Меня зовут Филип Марло. Еду к Эдди Прю.

— Прю?

— Секретарь мистера Морни. Секретарь и телохранитель.

— Подождите минуту.

Охранник подошел к двери и что-то сказал. Другой человек в форме, сидевший в здании, подключился к рации. Сзади подъехала машина и стала сигналить. Из открытой двери патрульного отделения доносился стук пишущей машинки. Тот, кто говорил со мной, посмотрел на гудевший автомобиль и махнул ему. Автомобиль объехал меня и растворился в темноте — длинный открытый «седан», на переднем сиденье три красотки, во рту сигареты, подведенные брови, вид залихватский. Автомобиль сверкнул огнями на повороте и скрылся.

Человек в форме вернулся и положил руку на дверцу машины.

— Все в порядке, мистер Марло. Пожалуйста, зарегистрируйтесь у полицейского в клубе. Клуб в миле отсюда, направо по шоссе. Увидите освещенную стоянку и номер на стене дома. Только номер 8777. Пожалуйста, не забудьте зарегистрироваться.

— Зачем?

— Мы должны точно знать, куда вы едете. — Очень спокоен, очень вежлив и очень строг. — В Веселой долине есть что охранять.

— А что будет, если я не зарегистрируюсь?

— Вы шутите? — Его голое напрягся.

— Нет. Просто интересно.

— Пошлем за вами пару патрульных машин.

— Сколько же их у вас?

— Клуб в миле отсюда, мистер Марло.

Я посмотрел на его пистолет в кобуре у пояса, на жетон, прикрепленный к рубашке.

— И это называется демократией, — сказал я.

Он обернулся, потом сплюнул себе под ноги и опять облокотился на дверцу машины.

— Ты не один такой, — сказал он. — Я знал парня из клуба Джона Рида. В Бойд-Хайтс.

— Борец за светлое будущее. Как и я.

— Все эти революционеры хорошо начинают…

— Это точно.

— С другой стороны, чем они хуже здешней шайки богатых жуликов?

— Не ругайся, может, когда-нибудь сам будешь жить здесь.

Он опять сплюнул.

— Не стану я здесь жить, даже если бы мне платили по пятьсот тысяч в год и укладывали спать в шифоновой пижаме, с жемчужным ожерельем на шее.

— Тебе не угодишь.

— А ты попробуй. Я человек покладистый.

— Ладно, зарегистрируюсь у полицейского в клубе.

— Предай ему, чтоб помочился себе в левый карман. Скажи, я очень просил.

— Передам.

Сзади подъехала машина и загудела. Я тронулся. Темный лимузин величиной с дом пронзительным гудком сдул меня с дороги и прошелестел мимо.

В долине ветер стих, и луна светила так ярко, что казалось, будто черные тени выбиты резцом гравера. За поворотом передо мной раскинулась вся долина. На холмах, и у подножия холмов белели тысячи домов, светились десятки тысяч окон, а над ними — держась подальше от патруля — почтительно склонились звезды.

Выходившая на дорогу стена клуба была белая и глухая, без входной двери и окон в цокольном этаже. Номер на стене небольшой, но ярко подсвеченный фиолетовым неоном. 8777. И только. Сбоку, на белой разметке гладкого черного асфальта, под опущенными козырьками фонарей протянулись ровные ряды машин. Между ними в новеньких комбинезонах сновала прислуга.

Дорога шла вокруг дома. Вход сзади: тускло освещенное глубокое бетонное крыльцо под навесом из стекла и металла. Я вышел, получил талон с проставленным на нем номером своей машины и отнес талон сидевшему за столом у входа человеку в форме.

— Филип Марло, — сказал я, положив талон перед ним. — Гость.

— Благодарю вас, мистер Марло. — Он записал мое имя и номер машины, вернул мне талон и поднял телефонную трубку.

Негр в белом холщовом двубортном кителе, золотых эполетах и фуражке с широким золотым кантом распахнул передо мной дверь.

Все как в кино. Роскошные декорации, громкие голоса, первоклассный состав исполнителей и продуманный до мелочей, оригинальный, динамичный сюжет. В нежном полусвете притушенных огней стены, казалось, уходят в бесконечность, растворяясь в усыпанном призывно мерцающими звездами небе. Нога утопает в коврах.

Напротив входа из-под арки взбегают вверх широкие, пологие металлические ступени витой, крытой коврами лестницы. У входа в ресторан с равнодушным видом стоит круглолицый метрдотель с широкими атласными лампасами на брюках и с пачкой позолоченных меню под мышкой. На физиономии играет подобострастная улыбочка, которая в любой момент может смениться звериным оскалом.

Слева вход в бар. Внутри темно и тихо, среди нагроможденной посуды, словно мотылек, вьется между столиками бармен. Из женской уборной вышла красивая блондинка в голубом в золоте платье, провела рукой по губам и, что-то напевая себе под нос, повернулась к арке.

Из-под арки донеслись звуки румбы, она улыбнулась и закивала в такт музыке своей золотой головкой. Ее ждал маленький толстяк с красным лицом, блестящими глазками и перекинутой через руку белой шалью. Вцепился толстыми пальцами в ее обнаженный локоть и похотливо заглянул ей в глаза.

Ко мне подошла молоденькая гардеробщица в розовых шароварах. Взяла мою шляпу и неодобрительно посмотрела на мой костюм. В глазах грех.

По лестнице спускалась разносчица сигарет. В волосах белое перо цапли, одета в чем мать родила, длинные красивые ноги, одна — серебряная, другая — золотая.

На лице брезгливое выражение девицы, знающей себе цену.

Я зашел в бар и опустился на мягкое кожаное сиденье у стойки. Слабо позвякивают бокалы, льется мягкий свет, вкрадчивые голоса шепчут о любви, о десяти процентах, словом, обо всем, что говорится в таких местах.

Высокий, видный мужчина в сером костюме неземного покроя вдруг поднялся из-за столика у стены, подошел к стойке и принялся ругать одного из барменов. Ругал он его долго, громким, хорошо поставленным голосом и такими словами, какие не часто услышишь от высоких, видных мужчин в хорошо сшитых серых костюмах. Все замолчали и с интересом его разглядывали. Громкий голос врезался в приглушенную румбу, словно лопата в снег.

Бармен стоял совершенно неподвижно и глядел на него. У бармена были вьющиеся волосы, гладкая кожа и широко расставленные внимательные глаза. Он не двигался и не говорил ни слова. Высокий мужчина кончил ругаться и твердой походкой вышел из бара. Все, кроме бармена, смотрели ем вслед.

Бармен медленно прошел вдоль стойки к тому месту, где сидел я, и остановился, глядя в сторону. Лицо белое как полотно. Затем повернулся ко мне и спросил:

— Слушаю, сэр.

— Хочу поговорить с человеком по имени Эдди Прю.

— Вот как?

— Он здесь работает.

— И что же он делает? — Голос абсолютно ровный и сухой, как песок.

— Состоит при хозяине, насколько я понимаю.

— Ах, Эдди Прю. — Бармен медленно облизнул губы и стал кругами водить тряпкой по стойке. — Ваше имя?

— Марло.

— Марло. Пока будете ждать, что-нибудь выпьете?

— Сухой мартини.

— Мартини, говорите? Значит, сухой-пресухой?

— Так точно.

— С ложечки будем пить или прикажете подать вилку с ножом?

— Разрежь на кусочки. Я его погрызу.

— По дороге в школу. Оливку в портфель положить?

— Лучше запусти ее мне в лоб. Если руки чешутся.

— Слушаю, сэр. Один сухой мартини.

Он отошел, потом вернулся и, перегнувшись через стойку, сказал:

— Я неправильно смешал коктейль. Клиент указал мне на ошибку.

— Это я заметил.

— Он вел себя как настоящий джентльмен. Как большой начальник, который ставит на место своего подчиненного. Да вы сами слышали.

— Да, — ответил я, думая про себя, сколько еще все что будет продолжаться.

— Он не стеснялся в выражениях, этот джентльмен. А я, можно сказать, оскорбил вас.

— Пустяки.

Он поднял палец и задумчиво посмотрел на него.

— Взял и оскорбил. Совершенно незнакомого человека.

— Все из-за моих больших, карих глаз. У них такой беззащитный взгляд.

— Спасибо, друг, — сказал он и тихо отошел.

Я видел, как он говорит по телефону, стоявшему на другом конце стойки. Потом встряхивает шейкером. Когда бармен вернулся с моим мартини, он окончательно пришел в себя.

18

С бокалом мартини я подошел к маленькому столику у стены, сел и закурил. Прошло пять минут. Я даже не заметил, что теперь из-за узорчатой перегородки доносилась совсем другая музыка. Пела девушка. У нее был сильный, низкий — ниже некуда — очень приятный голос. Она исполняла «Черные глаза», и оркестр у нее за спиной, казалось, засыпает.

Когда она кончила петь, послышались громкие аплодисменты и свист.

Сидевший за соседним столиком мужчина сказал своей даме:

— Линда Конквест опять поет здесь с оркестром. Я слышал, она выла замуж за какого-то богатого парня из Пасадены, но брак расстроился.

— Голос славный, — сказала девушка, — хотя я и не люблю эстрадных певичек.

Я хотел было встать, но в этот момент на мой стол легла тень. У меня за спиной стоял человек.

Человек громадного роста, с неподвижным лицом и запавшим, невидящим, заплывшим кровью правым глазом. Был он так высок, что ему пришлось наклониться, чтобы положить руку на спинку свободного стула напротив. Так он и стоял, внимательно разглядывая меня, а я сидел, высасывая последние капли мартини, и слушал низкий женский голос, исполнявший уже другую песню. Похоже, здешняя публика предпочитала медленную музыку. Спешки, наверно, и на работе хватало.

— Прю — это я, — произнесла тень хриплым шепотом.

— Я так и понял. Вы хотите поговорить со мной, а я — с вами. А еще я хочу поговорить с девушкой, которая только что пела.

— Пойдемте.

В противоположном конце бара была запертая дверь. Прю отпер ее, придержал, и мы, свернув налево и поднявшись по застеленной ковром узкой лестнице, пошли по длинному прямому коридору с несколькими закрытыми дверьми. В конце коридора за сетчатым окном мерцала звезда. Прю постучал в дверь рядом с окном, открыл ее и пропустил меня внутрь.

Кабинет был уютным, хотя и небольшим. В углу, возле балконной двери, находилось обитое материей встроенное сиденье. У балкона, спиной к нам, стоял седой человек в белом смокинге. Обстановка кабинета состояла из большого черного металлического сейфа, шкафов с бумагами, большого глобуса на подставке, маленького встроенного бара и, как водится, массивного, широкого письменного стола, за которым стоял обитый кожей стул с высокой спинкой.

Я окинул глазами стол. Все стандартное и все медное. Медная настольная лампа, медный письменный прибор, пепельница из стекла и меди с медным слоном на ободе, нож для бумаги с медной ручкой, медный термос на медном подносе, медное пресс-папье. В медной вазе букетик душистого горошка — и тот почти что медного цвета. Богатейшие залежи меди.

Человек у окна повернулся, и я увидел, что ему за пятьдесят, что у него густые мягкие пепельно-серые волосы и тяжелое красивое лицо, в котором не было бы ничего примечательного, если бы не затянувшийся шрам на левой щеке, больше похожий на глубокую ямочку. Ямочку я вспомнил. Без нее я бы его не узнал. Вспомнил, что лет десять назад видел его в кино. Про что фильм, как он назывался, кого этот человек играл, я забыл, а вот смуглое тяжелое красивое лицо и затянувшийся шрам запомнил. Волосы у него тогда были темные.

Он подошел к столу, сел, взял нож для бумаг и провел лезвием по основанию большого пальца. Равнодушно глянул на меня и бросил:

— Вы Марло?

Я кивнул.

— Садитесь.

Я сел. Эдди Прю сел на стул у стены и оторвал передние ножки стула от пола.

— Не люблю ищеек, — сказал Морни. Я пожал плечами.

— Не люблю их по многим причинам. Никогда, ни при каких обстоятельствах не любил. Не люблю, когда они надоедают моим друзьям. Не люблю, когда вяжутся к моей жене.

Я промолчал.

— Не люблю, когда они допрашивают моего шофера или хамят моим гостям.

Я промолчал.

— Одним словом, не люблю их, и все.

— Кажется, я начинаю понимать, что вы имеете в виду.

Он вспыхнул и сверкнул глазами:

— С другой стороны, как раз сейчас вы мне можете пригодиться. Если поладим, внакладе не останетесь. Даже выиграете.

— Что именно?

— Время и здоровье.

— По-моему, эту пластинку я уже где-то слышал. Не помню только, как она называется.

Он отложил нож, распахнул дверцу стола и вынул хрустальный графин. Наполнил стакан, выпил, заткнул графин пробкой и убрал его обратно в стол:

— У нас в грубиянах недостатка нет. И выскочек тоже хватает. Занимайтесь своим делом, а я буду заниматься своим, и все будет в порядке. — Он закурил. Его рука слегка дрожала.

Я взглянул на великана, который сидел, привалившись к стене, словно бродяга у деревенской лавки. Застыл, длинные руки повисли, серое морщинистое лицо абсолютно ничего не выражает.

— Кто-то что-то говорил о деньгах, — сказал я Морни. — К чему бы это? Я знаю, из-за чего вы подняли шум. Думаете меня запугать?

— Еще одно слово, — сказал Морни, — и тебя вынесут отсюда вперед ногами.

— Подумать только! Бедного, старого Марло вынесут вперед ногами!

Эдди Прю издал горлом хриплый звук, который, быть может, означал смех.

— Когда вы говорите, чтобы я занимался своим делом и не лез в ваше, то не учитываете, что наши интересы могут в чем-то совпадать. И не по моей вине.

— Только этого еще не хватало. Почему вы так решили? — Морни быстро поднял на меня глаза и тут же опять опустил.

— Хотя бы потому, что ваш подручный звонит мне по телефону и пытается запугать до смерти. Вечером того же дня звонит еще раз и говорит о пяти сотнях, и о том, что я не проиграю, если приеду сюда и встречусь с вами. Или, например, потому, что тот же подручный или кто-то другой, очень на него похожий (что, впрочем, маловероятно), следит за одним парнем, тоже сыщиком, которого, между прочим, убили сегодня днем в доме на Корт-стрит в Банкер-Хилле.

Морни вынул сигарету изо рта и, прищурившись, посмотрел на ее кончик. Каждое движение, каждый жест — прямо из журнала мод.

— Кого же убили?

— Молодого парня, блондина. Зовут Филлипс. Вам бы он не понравился. Ведь он тоже был ищейкой. — Я описал ему Филлипса.

— Первый раз слышу.

— И еще потому, что сразу после убийства из дома вышла высокая блондинка, которая там не живет.

— Какая еще высокая блондинка? — Его голос немного изменился. Он явно напрягся.

— Не знаю. Человек, который ее видел, сумел бы опознать, если бы увидел еще раз. Разумеется, к убийству Филлипса она может и не иметь отношения.

— Этот Филлипс был сыщиком?

— Я уже повторял вам дважды.

— Почему его убили и как?

— Избили, а потом застрелили у него на квартире. Почему — мы не знаем. Знали бы — догадались, кто убийца. Такие вот дела.

— Кто это «мы»?

— Полиция и я. Я нашел тело. Поэтому мне и пришлось пообщаться с легавыми.

Передние ножки стула, на котором сидел Прю, неслышно опустились на ковер. Он посмотрел на меня. Сонный взгляд его здорового глаза мне не понравился.

— И что же вы им сказали? — спросил Морни.

— Практически ничего. Кстати, суда по вашим репликам, вы знаете, что я ищу Линду Конквест. Миссис Лесли Мердок. Я нашел ее. Она поет здесь. Не понимаю только, почему из этого надо было делать тайну. По-моему, ваша жена или мистер Винниер могли бы рассказать мне, где она. Но почему-то не рассказали.

— С ищейками моей жене говорить не о чем.

— Несомненно, у нее есть основания молчать. Впрочем, это уже значения не имеет. Только мне и мисс Конквест видеть не обязательно… И все же мне бы хотелось перекинуться с ней словом. Если вы не против.

— А если против?

— Все равно я хотел бы поговорить с ней. — Доставая из кармана сигарету и разминая ее в пальцах, я любовался его густыми, еще темными бровями. Какая форма, какой изгиб! Прю хмыкнул. Морни посмотрел на него, нахмурился, а потом так же хмуро опять посмотрел на меня.

— Я спрашиваю, что вы сказали легавым?

— Постарался сказать как можно меньше. Филлипс пригласил меня к себе домой. Дал понять, что дело, которое он ведет, ему не по душе, что он запутался и нуждается в помощи. Когда я пришел к нему, он был уже мертв. Об этом я и сообщил полиции. Они не поверили, что я рассказал им всё как было. Возможно, было и что-то еще. До завтрашнего полудня я должен восстановить всю историю. Что и пытаюсь сделать.

— В таком случае вы зря сюда ехали.

— Но ведь вы, кажется, сами меня вызвали.

— Мы вас не держим. Можете убираться, если хотите. А можете — за пятьсот долларов — поработать на меня. Но в любом случае не вздумайте путать нас с Эдди в ваши дела с легавыми.

— Что за работа?

— Вы были у меня сегодня утром. Сами можете догадаться.

— Я разводами не занимаюсь.

Морни побелел:

— Я люблю свою жену. Мы женаты всего восемь месяцев. Развод мне не нужен. С ней все в порядке, она обычно сама понимает, что можно, а чего нельзя. Но на этот раз она, похоже, связалась с темным типом.

— Темным в каком смысле?

— Не знаю. Как раз это меня интересует.

— Говорите прямо. Чего вы хотите? Чтобы я работал на вас или чтобы я не работал на своего теперешнего клиента?

Прю опять хмыкнул.

Морни снова налил себе бренди и быстро выпил. На лице появился румянец. На мой вопрос он не ответил.

— Говорите прямо, — повторил я, — вам безразлично, с кем связалась ваша жена, лишь бы не с Венниером, да? Я правильно понял?

— Я доверяю ее сердцу, — медленно проговорил он. — Но не уму. Скажем так.

— И вы хотите, чтобы я что-нибудь разузнал про этого Венниера?

— Я хочу знать, что он затеял.

— А разве он что-то затеял?

— Думаю, да. Не знаю только, что именно.

— Думаете или хотите думать?

Некоторое время Морни внимательно смотрел на меня, потом выдвинул средний ящик, засунул туда руку и бросил мне через стол сложенный лист бумаги. Я взял его и развернул. Напечатанная через копирку копия серого бланка: «Компания „Кол-Вестерн“ по поставке стоматологического оборудования». Адрес. Счет на 30 фунтов кристоболита Керра — 15 долларов 75 центов, и на 25 фунтов альбастона Уайта — 7 долларов 75 центов, плюс налог. Выписан на имя X. Р. Тигера, под задаток. Фиолетовый штемпель «Оплачено». В углу подпись: Л. Г. Венниер.

Я положил бумагу на стол.

— Как-то ночью, когда он был здесь, этот листок выпал у него из кармана, — пояснил Морни. — Дней десять назад. Эдди своей изящной ножкой наступил на бумагу, и Венниер не заметил, что обронил ее.

Я посмотрел на Прю, потом на Морни, потом на свой большой палец.

— Так вы полагаете, я знаю, что это такое?

— А я-то считал вас дельным сыщиком. Думал, сами разберетесь.

Я опять взглянул на бумагу, сложил ее и сунул в карман.

— Просто так, надо думать, вы бы мне ее не дали.

Морни подошел к черному хромированному сейфу у стены и открыл его. Вернулся к столу с пятью новенькими сотенными бумажками, держа их веером, как игральные карты. Аккуратно сложил их в стопку, перетасовал и бросил передо мной на стол.

— Вот ваши пять сотен. Если избавите мою жену от Венниера, то получите еще столько же. Мне безразлично, что вы будете делать и как. Главное — результат.

Я потыкал пальцем в новенькие, хрустящие кредитки. Потом отодвинул их от себя.

— Заплатите, когда будет за что, — сказал я. — А сегодня, в качестве аванса, дайте мне поговорить с мисс Конквест.

К деньгам Морни даже не прикоснулся. Поднял квадратную бутылку и налил себе еще бренди. На этот раз налил и мне. Подвинул стакан через стол.

— А что касается убийства Филлипса, — сказал я, — ваш Эдди одно время следил за ним. Не скажете зачем?

— Нет.

— Понимаете, в таких делах выдать может кто угодно. Стоит убийству попасть в газеты, и никогда неизвестно, что выплывет. А вы подумаете на меня.

Он пытливо посмотрел на меня и сказал:

— Не подумаем. Поначалу я был с вами немного резок, но вы себя неплохо проявили. Я вам доверяю.

— Благодарю. Может, скажете, зачем вы велели Эдди запугивать меня по телефону?

Он опустил глаза и постучал по столу:

— Мы с Линдой старые друзья. Мердок-младший приезжал сюда сегодня днем. Сказал Линде, что вы работаете на старуху Мердок. Линда передала мне. Что у вас сейчас за работа, я не знаю… Но раз вы говорите, что разводами не занимаетесь, значит, старуха вряд ли могла поручить вам что-нибудь в этом роде. — Тут он поднял глаза и пристально посмотрел на меня.

Я тоже пристально смотрел на него и ждал.

— Я просто люблю своих друзей, — заключил он. — И не хочу, чтобы к ним вязались сыщики.

— Мердок должен вам деньги, не так ли?

Морни нахмурился:

— На такие вопросы я не отвечаю.

Он допил бренди, кивнул и встал:

— Сейчас пришлю к вам Линду. Забирайте деньги.

Он направился к двери и вышел. Эдди Прю расправил свое долговязое тело, встал, вяло и бессмысленно улыбнулся мне и поплелся за Морни.

Я закурил еще одну сигарету и опять взглянул на счет компании по поставке стоматологического оборудования. Что-то слабо шевельнулось в памяти. Подошел к окну и посмотрел на долину. По направлению к большому дому с освещенной башней из стекла и бетона взбиралась в гору, петляя на поворотах, машина. Освещенная фарами дорога сворачивала к гаражу. Фары погасли, и в долине стало как будто бы еще темнее.

Было очень тихо и довольно прохладно. Оркестр находился, по-видимому, где-то у меня под ногами. Музыка звучала приглушенно, и расслышать мелодию я не мог.

У меня за спиной на пороге появилась Линда Конквест. Закрыла за собой дверь, остановилась и посмотрела на меня холодными темными глазами.

19

Она была похожа и не похожа на свою фотографию. Круглый наглый рот, короткий нос, большие нахальные глаза, темные волосы с четкой белой линией пробора посредине. Поверх платья белая куртка с поднятым воротником. Руки в карманах куртки, во рту сигарета.

Выглядит старше, чем на фотографии, взгляд жестче, а губы, кажется, забыли, что значит улыбаться. Они улыбались, когда пели — искусственной, фальшивой улыбкой. А в жизни были тонкими, поджатыми и злыми.

Она подошла к столу и остановилась, опустив голову, как будто считала медные безделушки. Увидела хрустальный графин, вынула пробку, налила себе бренди и неуловимым движением запястья отправила содержимое в рот.

— Вы Марло? — спросила она, взглянув на меня. Прижалась бедром к столу и скрестила ноги.

— Я Марло.

— Сразу говорю, у вас со мной ничего не выйдет. Так что выкладывайте свое дело и проваливайте.

— Типичный ночной клуб! — не выдержал я. — У ворот фараон, в дверях негр в золотых эполетах, полуголые разносчицы сигарет и гардеробщицы; толстый, сальный, похотливый еврей с высокой скучающей шлюхой; одетый с иголочки, пьяный, грубый босс, ругающий бармена последними словами; верзила с пистолетом за пазухой; владелец клуба с мягкими седыми волосами и ухватками второразрядного киноактера, а теперь вы: высокая смуглая дива с небрежной ухмылкой, хриплым голосом и крепкими выражениями.

— Вот как? — Линда вставила в рот сигарету и медленно затянулась. — Вы еще забыли назвать языкастого сыщика с прошлогодними хохмами и сладкой улыбочкой.

— Хотите знать, почему я решил поговорить с вами?

— Умираю от любопытства.

— Она хочет, чтобы его ей вернули. И поскорей. Иначе будут неприятности.

— Я думала… — Девушка хотела что-то сказать, но осеклась. Я заметил, как, теребя сигарету и опустив голову, она спросила с любопытством. — Что вернули, мистер Марло?

— Дублон Брешера.

Линда подняла на меня глаза и кивнула, вспоминая что-то — делая вид, что вспоминает.

— Ах, дублон Брешера.

— По-моему, вы совершенно забыли о нем.

— Да нет. Я его несколько раз видела. Говорите, старуха хочет, чтобы его ей вернули? Значит, она думает, что дублон взяла я?

— Вот именно.

— Мерзкая врунья.

— Думать — еще не значит врать. Вот ошибаться иногда случается. Она не права?

— Зачем мне ее дурацкая старая монета?

— Как зачем? Она стоит больших денег. Старуха предполагает, что вам понадобились деньги. Ведь она не из щедрых.

— Это точно. — Линда язвительно хмыкнула. — Миссис Элизабет Брайт Мердок очень щедрой никак не назовешь.

— Может, вы взяли монету назло, а? — спросил я с надеждой в голосе.

— Может, дать вам по физиономии, а? — Она затушила сигарету о медный аквариум, ножом для бумаги рассеянно проткнула окурок и бросила его в мусорную корзину.

— А теперь перейдем к более важному делу. Вы дадите ему развод?

— За двадцать пять тысяч, — ответила она, не глядя на меня. — С превеликим удовольствием.

— Вы его не любите?

— Сгораю от любви.

— А ведь он вас любит. В конце концов, вы же вышли за него замуж.

Линда лениво посмотрела на меня:

— Послушайте, мистер, неужели вы думаете, что я не заплатила за эту ошибку? — Она опять закурила. — Девушка ведь должна как-то жить. И это совсем не всегда так просто, как кажется. Вот она и ошибается, неудачно выходит замуж, надеется, что брак даст ей положение и все прочее, а ничего не выходит.

— Надеется, а сама не любит.

— Не сочтите меня циничной, Марло. Но знали бы вы, сколько девушек выходит замуж, только чтобы иметь свой дом, особенно если нет больше сил отбиваться от самоуверенных бездельников, которые шатаются по притонам вроде «Веселой долины»!

— У вас же был свой дом, вы сами от него отказались.

— Он мне слишком дорого обходился. С этой старой проспиртованной аферисткой трудно иметь дело. Как она вам?

— Бывали и хуже.

Линда стряхнула с губы крошку табака:

— Вы обратили внимание, как она обращается с этой девушкой?

— С Мерл? Проходу ей не дает.

— Мало того. Играет с ней, как с куклой. У девушки было какое-то тяжелое нервное потрясение, вот старая ведьма этим и воспользовалась. Полностью ее себе подчинила. На людях кричит на нее, а наедине, бывает, гладит по голове и шепчет что-то на ухо. Девчонка прямо вся трясется от ужаса.

— Этого я не заметил.

— Она влюблена в Лесли и сама об этом не подозревает. Мерл еще совсем ребенок. Мне кажется, в их семье на днях что-то произойдет. Слава богу, меня там не будет.

— Вы неглупая девушка, Линда. Волевая, предусмотрительная. Наверно, выходя замуж, вы рассчитывали разбогатеть.

Она скривила губы.

— Какое там — хотя бы перевести дух. И того не получилось. Она хитрая, жестокая женщина, Марло. Говорит одно, а делает совсем другое. Темная личность. Будьте с ней поосторожней.

— Может убить пару человек?

Она засмеялась.

— Я не шучу. Уже убито двое, и по крайней мере один из них имел дело с редкими монетами.

— Не поняла. — Линда внимательно посмотрела на меня. — Правда убиты?

Я кивнул.

— Вы сказали он этом Морни?

— Только об одном из убитых.

— А полиции?

— Об одном. Том же самом.

Она внимательно смотрела на меня, а я — на нее. Лицо немного бледное или просто усталое. По-моему, теперь еще бледнее, чем раньше.

— Все выдумали, — сказала она сквозь зубы. Я хмыкнул и кивнул. Она вроде бы успокоилась.

— Стало быть, дублон Брешера вы не брали. Допустим. А с разводом?

— Не ваше дело.

— Согласен. Что ж, спасибо. Кстати, знаете человека по имени Венниер?

— Да. — Ее лицо застыло. — Видела пару раз. Он знакомый Лоис.

— Причем — очень близкий.

— Ему тоже на днях не поздоровится?

— Очень может быть, если судить по некоторым намекам в его адрес. Что-то в нем есть. Всякий раз, когда упоминаешь его имя, собеседник почему-то теряется.

Линда смотрела на меня и молчала. Мне показалось, что у нее в глазах мелькнула какая-то мысль, но какая — я так и не понял.

— Морни его точно убьет, если он не отвяжется от Лоис.

— Будет вам. Ваша Лоис виснет на первом встречном. Слепому ясно.

— Может, Алексу-то как раз и неясно.

— Неважно. Венниер к моему делу отношения не имеет. С Мердоками он никак не связан.

Она криво усмехнулась:

— Правда? Давайте я вам кое-что расскажу. Просто так. По простоте душевной. Венниер знает Элизабет Брайт Мердок. Хорошо знает. Когда я еще жила у них, он заходил всего раз, зато звонил довольно часто. Иногда трубку брала я. Он всегда просил к телефону Мерл.

— Гм, забавно. Мерл, говорите?

Линда наклонилась погасить сигарету, опять проткнула окурок и бросила его в мусорную корзину.

— Я ужасно устала, — неожиданно сказала она. — Пожалуйста, уходите.

Задумавшись и глядя на нее, я постоял с минуту, а потом сказал:

— Спокойной ночи, и спасибо. Желаю удачи.

Я вышел, а она осталась. Руки в карманах белой куртки, голова опущена, глаза устремлены в пол.

Когда я вернулся в Голливуд, поставил машину в гараж и поднялся к себе, было уже два часа ночи. Ветра не было, но в воздухе по-прежнему ощущалось сухое и легкое дыхание пустыни. В квартире нечем было дышать, разве что запахом сигары Бриза. Я открыл окно и проветрил комнату. Разделся и вывернул карманы пиджака.

В них среди прочего мне попался и счет компании по поставке стоматологического оборудования. Счет как счет, выписан какому-то X. Р. Тигеру на 30 фунтов кристобилина и 25 фунтов альбастона.

Я притащил на письменный стол в гостиной телефонную книгу и отыскал в ней Тигера. И тут все встало на свои места. Его адрес: Западная Девятая улица, 422. Белфонт-билдинг.

Из конторы Морнингстара я ретировался по черной лестнице и на одной из дверей шестого этажа увидел табличку: «Зубоврачебная лаборатория. X. Р. Тигер».

Но даже Пинкертонам нужен сон, а уж Марло — и подавно. Я отправился спать.

20

В Пасадене было так же жарко, как и накануне, большой мрачный дом из красного кирпича на Дрезден-авеню выглядел таким же неприветливым, а негритенок на тумбе — таким же грустным. На куст гортензии села та же бабочка — или ее родственница, утренний воздух был так же раскален, а дверь открыла та же самая грымза с грубым голосом американских первопроходцев.

Она повела меня по тем же коридорам в ту же мрачную комнату. Там в том же самом плетеном кресле сидела миссис Элизабет Брайт Мердок, и, когда я вошел, она наливала себе портвейн из вчерашней бутылки, а точнее, из ее внучки.

Служанка закрыла дверь, я сел, положив, как и вчера, шляпу на пол, и миссис Мердок смерила меня таким же суровым, пристальным взглядом:

— Итак?

— Дело плохо. За мной следит полиция.

Она испугалась не больше, чем говяжья грудинка.

— Вот как. А я считала вас более опытным.

Я пропустил ее слова мимо ушей:

— Когда вчера вечером я уехал от вас, за мной увязался какой-то тип в двухместной машине. Что он здесь делал и как сюда попал, я не знаю. Может быть, он выследил меня еще по пути сюда, но в этом я не уверен. Мне удалось уйти от него, но он возник опять, на этот раз у дверей моей конторы. Опять поехал за мной, и тогда я поинтересовался, что ему надо. Он ответил, что знает меня, что ему нужна помощь, и позвал меня к себе домой, в Банкер-Хилл. Побывав у мистера Морнингстара, я поехал туда и нашел его труп на полу в ванной.

Миссис Мердок отпила глоток портвейна. Мне показалось, что у нее слегка дрожит рука, но в комнате было темно, и я мог ошибиться. Прочистила горло:

— Дальше.

— Звали его Джордж Энсон Филлипс. Молодой блондин, довольно бестолковый. Считал себя частным сыщиком.

— Первый раз слышу, — холодно заметила миссис Мердок. — Если мне не изменяет память, я никогда его не видела и ничего о нем не знаю. Вы решили, что я наняла его следить за вами?

— Ничего я не решил. Он сказал, что нам с ним надо объясниться, и дал понять, что работает на кого-то из вашей семьи. Но уточнять не стал.

— На нас он не работает. В этом можете не сомневаться. — Низкий голос, твердый, как скала.

— По-моему, вы знаете о своей семье меньше, чем вам кажется, миссис Мердок.

— Я знаю, вы допрашивали моего сына — вопреки моим указаниям, — сухо сказала она.

— Не я его допрашивал, а он меня. Пытался по крайней мере…

— К этому мы еще вернемся, — резко оборвала меня старуха. — Так вы говорите, что нашли труп молодого человека? Из-за чего у вас и возникли сложности с полицией? Так?

— Так. Они хотят знать, почему он следил за мной, на кого я работаю, почему он обратился ко мне, почему позвал к себе и почему я поехал. Но это еще не все.

Миссис Мердок допила бокал и опять его наполнила.

— Как ваша астма? — спросил я.

— Плохо, — ответила она. — Продолжайте.

— Я был у Морнингстара. Я уже говорил вам по телефону. Он сделал вид, что у него нет дублона Брешера, но не стал скрывать, что монету ему предлагали, и сказал, что может достать ее. О чем я вам и сообщил. На это вы ответили, что вам монету уже вернули. Вот так.

Я сделал паузу, рассчитывая, что старуха сама расскажет, как она получила назад монету, но миссис Мердок молчала, с мрачным, видом уставившись на меня сквозь стекло бокала.

— Так вот, поскольку я договорился с Морнингстаром, что заплачу ему за монету тысячу долларов…

— На это вы не имели никакого права! — рявкнула она.

Я кивнул в знак согласия.

— Может быть, я его и обманывал. Себя-то я точно обманывал. Во всяком случае, после нашего разговора по телефону: я попытался связаться с ним, чтобы сказать, что… сделка отменяется. В телефонной книге есть только его служебный номер. Я поехал к нему в контору. Было уже довольно поздно. Лифтер сказал, что он еще не спускался. Морнингстар лежал на полу, мертвый. Умер от удара во голове и, вероятно, от шока. Старики вообще легко умирают. Возможно, удар и не был смертельным. Я позвонил в больницу «скорой помощи», но не назвался.

— Правильно сделали.

— Не уверен. Я поступил предусмотрительно, но едва ли правильно. Я не хочу портить себе репутацию, миссис Мердок. Вы, очевидно, превратно истолкуете мои слова. Но ведь на протяжении всего нескольких часов произошло два убийства, и оба тела нашел я. И обе жертвы каким-то образом связаны с дублоном Брешера.

— Не понимаю. Что, молодой человек тоже?

— Да. Разве я не говорил но телефону? Мне казалось, что говорил. — Я наморщил лоб, пытаясь припомнить наш телефонный разговор. — Конечно, говорил.

— Очень может быть, — совершенно равнодушно сказала старуха. — По правде говоря, я не очень-то к вашим словам прислушивалась. Ведь дублон уже был у меня. Да и ваш голос показался мне нетрезвым…

— Я был трезв. У меня мог быть легкий шок, но пьяным я не был. Уж очень вы ко всему спокойно относитесь.

— Что вы от меня хотите?

Я глубоко вздохнул.

— В одном убийстве я уже замешан, так как нашел тело и сообщил в полицию. Теперь могу оказаться замешанным во втором, поскольку нашел тело, но не сообщил в полицию. Что для меня гораздо серьезнее. Пока же меня обязали не позже полудня сообщить имя моего клиента.

— Это называется злоупотреблением доверия, — с той же невозмутимостью возразила она. — На это вы не пойдете, я уверена.

— Слушайте, оторвитесь вы наконец от вашего проклятого портвейна и постарайтесь вникнуть в ситуацию! — огрызнулся я.

Старуха немного удивилась и отодвинула от себя бокал — дюйма на четыре, не больше.

— У Филлипса была лицензия частного детектива. Как получилось, что я нашел его тело? Он следил за мной, я заговорил с ним, и он позвал меня к себе. Когда я приехал, его уже не было в живых. Все это полиция знает. И, возможно, даже верит, что так оно, и было. Но в случайность нашего, знакомства они не верят. Они считают, что между нами существовала тесная связь, и хотят знать, чем я сейчас занимаюсь, на кого, работаю. Ясно?

— Полагаю, вы найдете возможность выйти из создавшегося положения. Разумеется, это будет стоить мне еще денег.

Я чувствовал, что меня водят за нос. Во рту пересохло. Нечем было дышать. Я опять набрал воздуха и нырнул в лохань ворвани, которая находилась напротив меня в плетеном шезлонге. Ее невозмутимости мог бы позавидовать отказывающий в ссуде директор банка.

— Сейчас, на этой неделе, сегодня, я работаю на вас. На следующей неделе надеюсь работать на другого клиента. А через две недели на кого-то еще. Для этого я должен сохранять приличные отношения с полицией. Они не обязаны любить меня, но должны быть уверены, что я их ее обманываю. Предположим даже, Филлипс ничего не знал про дублон Брешера. Или же знал, но его убийство с монетой никак не связано. Однако и тогда я обязан сообщить полиции то, что мне о нем известно. А они обязаны допрашивать тех, кого сочтут нужным. Неужели не понятно?

— Разве по закону вы не имеете права защищать своего клиента? — буркнула старуха. — Если нет, то какой вообще смысл нанимать частных детективов?

Я встал, обошел свой стул и опять сел. Подался вперед и с такой силой сдавил пальцами колени, что побелели суставы:

— Закон, какой бы он ни был, строится на взаимных уступках, миссис Мердок. Как, собственно, и все в жизни. Даже если бы по закону я и имел право молчать, даже если бы один раз мне это сошло с рук, больше работать я бы не смог. Меня бы взяли на заметку, а уличить всегда бы нашли возможность. Я ценю работу, которую вы мне предложили, но не настолько, чтобы ради вас перерезать себе горло и обливаться кровью, уткнувшись в ваши колени.

Она потянулась к бокалу и осушила его:

— Получается, что вы провалили все дело. Мою невестку вы не нашли, дублон Брешера — тоже. Зато нашли парочку трупов, к которым я не имею никакого отношения, и представили дело так, будто я должна сообщить в полицию о своих сугубо личных делах, чтобы защитить вас от вашей же некомпетентности. Такое у меня создалось впечатление. Если я ошибаюсь, можете меня поправить.

Она налила себе еще портвейна, сделала, как видно, слишком большой глоток и поперхнулась. Дрожащей рукой поставила бокал на стол, расплескав вино. Резко подалась вперед и густо покраснела.

Я вскочил, бросился к ней и с такой силой хватил ее по мясистой спине, что не устояло бы и здание городской ратуши.

Старуха издала протяжный сдавленный вопль, мучительно втянула в себя воздух и перестала кашлять. Я нажал на кнопку селектора и, услышав в металлическом диске громкий металлический голос, сказал: «Стакан воды миссис Мердок! Быстро!» и отпустил кнопку.

Потом опять сел и стал смотреть, как она приходит в себя. Когда дыхание стало ровнее, я сказал:

— Напрасно думаете, что вы все можете. Ничего вы не можете. Просто привыкли иметь дело с людьми, которые вас боятся. С полицией вам не справиться. Эти ребята — профессионалы, а вы всего-навсего избалованный любитель.

Дверь открылась, и вошла служанка с кувшином ледяной воды и стаканом. Поставила их на стол и вышла.

Я налил миссис Мердок воды и вставил стакан ей в руку.

— Пейте маленькими глотками, не все сразу. Может, это и не вкусно, зато полезно.

Она сделала пару глотков, потом отпила половину, потом поставила стакан на стол и вытерла губы.

— Подумать только, — проскрежетала она, — что из всех частных сыщиков мне попался именно тот, который позволяет себе поноси́ть меня в моем же собственном доме.

— Сейчас это уже не имеет значения. У нас мало времени. Подумайте лучше, что мы скажем полиции.

— На полицию мне наплевать. Но если вы назовете им мое имя, я расценю ваш поступок как грубейшее нарушение нашего договора.

Приходилось все начинать сначала:

— Убийство в корне меняет дело, миссис Мердок. Здесь нельзя врать. Нам придется рассказать им, почему вы меня пригласили и по какому делу. В газете они наши показания не напечатают. Если, конечно, поверят нам. Разумеется, они не поверят, что вы наняли меня следить за Морнингстаром только потому, что тот позвонил узнать, не продается ли дублон. Возможно, они и не узнают, что вы все равно не могли продать монету, даже если бы захотели, — просто потому, что не подумают об этой стороне дела. Но они никогда не поверят, что вы нанимаете частного сыщика только затем, чтобы собрать сведения о возможном покупателе вашей вещи. В самом деле, зачем?

— Это мое дело, не правда ли?

— Нет. Так от полиции не отвяжешься. Вы должны сделать вид, что с ними откровенны и что вам нечего скрывать. До тех пор пока они думают, что вы что-то скрываете, они от вас не отстанут. Предложите им разумную, правдоподобную версию — и они уйдут довольные. А самая разумная и правдоподобная версия — это правда. Так скажем правду?

— Ни в коем случае. По-вашему, мы должны рассказать им, что я подозревала свою невестку в краже монеты, но ошиблась?

— Почему бы и нет?

— И что монету мне вернули и как вернули?

— Почему бы и нет?

— Но ведь это унизительно.

Я пожал плечами.

— Вы бесчувственное животное, — завопила она. — Гнусный хам. Ненавижу вас. Очень сожалею, что встретилась с вами.

— Взаимно.

Она потянулась толстым пальцем к кнопке и рявкнула в селектор: «Мерл, попросите моего сына сейчас же спуститься ко мне. Вы тоже можете прийти».

Отпустила кнопку, сцепила толстые пальцы и тяжело уронила руки на колени. Бесцветные глаза уставились в потолок.

— Монету взял мой сын, мистер Марло, — проговорила она тихим, грустным голосом. — Мой сын. Мой собственный сын.

Я промолчал. Мы сидели и злобно смотрели друг на друга. Через пару минут они вошли, и она буркнула, чтобы они садились.

21

Лесли Мердок был в широких зеленых брюках, волосы влажные, как будто он только что принял душ. Сидит сгорбившись, смотрит на свои белые туфли из оленьей кожи и крутит кольцо на пальце. Длинного черного мундштука на этот раз не было, и ему явно его не хватало. Даже усики и те как-то поникли — не то что вчера.

Мерл Дэвис выглядела точно так же, как и накануне. Она, по-видимому, вообще никогда не менялась. Светлые, с медным отливом волосы так же туго затянуты, очки в роговой оправе такие же большие и нелепые, глаза за стеклами с тем же неопределенным выражением. И одета так же: полотняное платье с короткими рукавами, никаких украшений, даже серег.

Я испытал странное чувство, словно со мной происходит то, что уже было.

Миссис Мердок сделала глоток портвейна и спокойно сказала:

— Ладно, сынок. Расскажи мистеру Марло про дублон. Ничего не поделаешь.

Мердок бросил на меня быстрый взгляд и опять опустил глаза. У него подергивался рот. Заговорил монотонным, безразличным, усталым голосом, как человек, который признается в своей вине после мучительной борьбы с совестью.

— Я уже говорил вам вчера, что должен Морни много денег. Двенадцать тысяч. Я говорил неправду, когда потом отрицал это, действительно должен. Не хотел, чтобы знала мать. Он очень торопил меня с долгом. Я, конечно, понимал, что в конце концов придется ей сознаться, но по малодушию все откладывал. Как-то днем, когда она спала, а Мерл не было дома, а взял монету, воспользовавшись ее ключами. Отдал дублон Морни, и тот согласился взять его в залог, так как я объяснил ему, что он никогда не получит за него двенадцать тысяч, если не будет знать историю монеты и не докажет, что она принадлежит ему по закону.

Он замолчал и взглянул на меня, чтобы узнать, как я реагирую. Миссис Мердок не сводила с меня глаз — точно приклеилась. Маленькая секретарша смотрела на Мердока с приоткрытым ртом и выражением страдания на лице.

— Морни дал мне расписку, — продолжал Мердок, — в которой говорилось, что он согласен взять монету в залог и обязуется без спроса или предупреждения не продавать ее. Что-то в этом роде. В таких вещах я плохо разбираюсь. Когда позвонил Морнингстар и спросил про монету, я сразу же заподозрил, что Морни или уже пытался, или по крайней мере собирается продать монету, и обратился к специалисту, чтобы оценить ее. Я очень испугался.

Он взглянул на меня и скорчил гримасу. По всей видимости, изображая до смерти перепуганного человека. Потом вынул носовой платок, вытер лоб и зажал платок между ладонями:

— Когда я узнал от Мерл, что мать наняла сыщика… Мерл не должна была говорить мне, но мать обещала не ругать ее… — Он осекся и взглянул на мать. Старая полковая лошадь стиснула челюсти и угрюмо молчала. Девушка по-прежнему не сводила с него глаз; выговор хозяйки, казалось, мало ее волновал. — …Тогда мне стало ясно, что мать обнаружила пропажу дублона и наняла вас. Мне не пришло в голову, что она поручит вам разыскать Линду. Я-то знал, где была Линда все это время. Поэтому, надеясь что-нибудь выяснить, я отправился к вам. Выяснить удалось немного. Вчера вечером я поехал к Морни и все ему рассказал. Он было поднял меня на смех, но узнав, что даже моя мать не могла бы продать монету, не нарушив завещания Джаспера Мердока, и что скажи я ей, где монета, она непременно заявит на него в полицию, — Морни смягчился. Он встал, подошел к сейфу, достал оттуда монету и без лишних слов отдал ее мне. А я принес монету домой и все рассказал матери.

Он замолчал и опять вытер лицо. Глаза девушки подымались и опускались вместе с его рукой.

— Морни угрожал вам? — спросил я в наступившей тишине.

Мердок покачал головой:

— Он сказал, что ему нужны деньги, срочно нужны, и чтобы я достал их где угодно и как можно скорее. Но не угрожал. Он вел себя вполне прилично. В создавшейся ситуации.

— Где это было?

— В клубе «Веселая долина», в его кабинете.

— Там был Эдди Прю?

Девушка перевела глаза с Лесли на меня.

— Кто такой Эдди Прю? — хриплым голосом спросила миссис Мердок.

— Телохранитель Морни, — ответил я. — Вот видите, миссис Мердок, кое-что мне все-таки удалось за вчерашний день выяснить. — Я выжидательно посмотрел на ее сына.

— Нет, его я не видел, — сказал он. — Конечно, я знаю его в лицо. Такие лица запоминаются. Но вчера его не было.

— Это все? — спросил я.

Он посмотрел на мать. Та резко ответила:

— Вам мало?

— Как сказать. Где монета сейчас?

— А где она, по-вашему, должна быть?

Меня так и подмывало сказать им, где она, — чтобы только посмотреть, как старуха подскочит. Но в последний момент я сдержался.

— С монетой, стало быть, все в порядке, — сказал я.

— Поцелуй мамочку, сынок, и можешь идти, — устало проговорила миссис Мердок.

Лесли послушно встал, подошел и поцеловал мать в лоб, а та похлопала его по руке. Опустив голову, он вышел из комнаты и неслышно прикрыл за собой дверь.

— Пусть он продиктует вам то, что сейчас говорил, — сказал я Мерл. — Сделайте копию, и пусть распишется.

Девушка удивилась.

— Только этого не хватало, — огрызнулась старуха. — Ступайте к себе, Мерл. Я хотела, чтобы вы присутствовали при нашем разговоре. Но если еще хоть раз проговоритесь, сами знаете, что будет.

Девушка встала и улыбнулась своими блестящими глазами:

— О да, миссис Мердок. Больше этого не повторится. Никогда. Даю слово.

— Очень надеюсь, — прорычала старая ведьма. — Убирайтесь.

Мерл тихо вышла.

Под глазами миссис Мердок выросли две огромные слезы, поползли по слоновьим щекам, докатились до угла мясистого носа и скользнули по губе. Она полезла в карман за платком, смахнула слезы и вытерла глаза. Убрала платок, потянулась к бокалу и спокойно сказала:

— Я так привязана к своему сыну, мистер Марло. Так привязана. Эта история ужасно меня расстроила. Скажите, неужели ему придется все рассказать полиции?

— Лучше не стоит, — ответил я. — Они ему все равно не поверят.

Старуха разинула рот и в полумраке блеснула зубами. Потом сжала губы и, подавшись вперед, злобно уставилась на меня.

— Интересно, что вы этим хотите сказать? — бросила она.

— Ровно то, что сказал. Его история звучит неубедительно. Она что-то подозрительно проста. Сам все сочинил, или вы научили?

— Мистер Марло, — проговорила миссис Мердок зловещим голосом, — вы сильно рискуете.

Я махнул рукой:

— А кто не рискует? Хорошо, допустим, ваш сын сказал правду. Но Морни будет все отрицать, и нам придется начинать все сначала. А Морни обязательно будет все отрицать, ведь в противном случае его заподозрят в двух убийствах.

— Что ж тут удивительного? — взревела она.

— Подумайте сами, зачем Морни, человеку со связями, протекцией и положением в обществе, идти на убийство вместо того, чтобы просто продать взятую под залог вещь? По-моему, это не имеет никакого смысла.

Старуха смотрела перед собой и молчала. Я улыбнулся ей, так как знал, что сейчас наконец-то ее обрадую.

— Я нашел вашу невестку, миссис Мердок. Даже как-то странно, что ваш послушный сын не говорил вам, где она.

— Я его не спрашивала, — сказала она привычно тихим — для себя — голосом.

— Она опять, как и раньше, поет с оркестром в клубе «Веселая долина». Я говорил с ней. Крепкий орешек. К вам большой любви не питает. Вполне возможно, она-то и взяла монету — отчасти назло вам. Возможно также, Лесли догадался об этом или узнал и выдумал всю эту небылицу, чтобы выгородить жену. Он уверяет, что очень ее любит.

Старуха улыбнулась. Нельзя сказать, что улыбка очень ее красила. И все же это была улыбка.

— Да, — с чувством сказала она. — Да. Бедный Лесли. Так на него похоже. Но в таком случае… — Она замолчала, и лицо ее расплылось в почти безотчетной улыбке. — …В таком случае моя дорогая невестка может оказаться причастной к убийству.

— Думаю, вы были бы только рады, — заметил я после паузы, дав ей возможность вдоволь насладиться своей догадкой.

По-прежнему улыбаясь, она кивнула. Она была так увлечена самой идеей, что не сразу почувствовала грубые нотки в моем голосе. Потом лицо ее напряглось и улыбка исчезла. Поджала губы и процедила:

— Мне не нравится ваш тон. Совсем не нравится.

— Еще бы. Мне он самому не нравится. Мне многое не нравится. Не нравится ваш дом, сильно смахивающий на тюрьму, вы сами, вымученная улыбка вашей секретарши, ваш прохвост-сын, вся эта история. Не нравится, что от меня скрывают правду, что лгут на каждом шагу…

И тут она завопила. Перекошенное от ярости лицо покрылось красными пятнами, глаза вращались от бешенства, голос срывался от ненависти:

— Убирайтесь! Вон из моего дома! Немедленно! Убирайтесь!

Я встал, подобрал с пола шляпу и сказал:

— С удовольствием.

Смерил ее усталым злобным взглядом, подошел к двери, открыл ее и вышел. Держась за ручку застывшими пальцами, бесшумно закрыл ее и тихо щелкнул замком. Просто так.

22

Я услышал за спиной быстрые шаги, меня окликнули, но я продолжал идти, пока не оказался в гостиной. Тут я остановился, обернулся и дал ей догнать себя. Она запыхалась, глаза выскакивали из-под очков, а в светлых, с медным отливом волосах плясали веселые солнечные зайчики.

— Мистер Марло? Пожалуйста! Пожалуйста, не уходите. Вы нужны ей. Правда, нужны!

— Не может быть! Я вижу, у вас на губах сегодня светлая помада. А что, вам идет.

— Пожалуйста! — Мерл схватила меня за рукав.

— Ну ее к черту! Пусть утопится в озере, так ей и передайте. Марло тоже не железный. Пусть утопится сразу в двух озерах, если в одном не поместится. Шутка.

Я посмотрел на ее руку на моем рукаве и погладил ее. Она быстро отдернула руку. В глазах застыл ужас.

— Пожалуйста, мистер Марло. Ей плохо. Не бросайте ее.

— Мне тоже плохо, — проворчал я. — Хуже некуда. Чего плачете?

— Я очень привязана к ней. Правда. Я знаю, она грубая, резкая, но сердце у нее из чистого золота.

— Плевать я хотел на ее сердце. Мне на ней не жениться. Она старая жирная врунья. Надоела она мне. Конечно, ей плохо, но и я не «скорая помощь». Я хочу знать правду.

— О, я уверена, если бы вы только набрались терпения…

Тут я — неожиданно для себя — обнял девушку за плечи. Она отлетела фута на три. В глазах ужас.

Тяжело дыша, мы уставились друг на друга: я — с открытым ртом, что со мной, увы, случается; она — крепко сжав губы. Ее узкие бледные ноздри дрожали, а лицо побелело настолько, насколько позволяла плохая косметика.

— Скажите, — медленно проговорил я, — с вами, когда вы были еще совсем девочкой, что-то произошло?

Она кивнула — очень быстро.

— Вас испугал мужчина, да?

Опять кивнула. Маленькими белыми зубками прикусила нижнюю губу.

— И с тех пор вы такая?

Молчит, лицо серого цвета.

— Послушайте, я вам ничего плохого не сделаю. Уверяю вас.

Ее глаза увлажнились.

— Я прикоснулся к вам, как прикасаются к стулу или к двери. Я ничего такого не хотел. Понимаете?

— Да, — наконец выдавила она из себя. Глубоко в заплаканных глазах еще прятался страх. — Да.

— Так что насчет меня не беспокойтесь. Со мной все в порядке. Меня вам больше бояться нечего. Теперь возьмем Лесли. У него совсем другое на уме. Ведь он нормальный человек — в этом смысле? Верно?

— О да, — согласилась она. — Конечно. — Для нее Лесли — идеал. А для меня — пустое, место.

— Теперь возьмем старую бездонную бочку. Она грубая, она злая, она считает, что может грызть стены и плеваться кирпичами, она кричит на вас дурным голосом, но ведь в принципе она неплохо к вам относится, не так ли?

— О да, мистер Марло. Вот и я хотела сказать…

— Знаю. Так почему же вы никак не придете в себя? Он что, еще здесь — тот, кто вас обидел?

Она приложила руку ко рту и стала грызть большой палец.

— Он умер, — сказала она. — Выпал из… из… окна.

Подняв свою могучую правую руку, я остановил ее:

— А, тот самый. Слышал. Не можете забыть о нем?

— Нет, — ответила она, сосредоточенно покачав головой, — не могу. Никак не могу забыть обо всем этом. Миссис Мердок все время твердит, чтобы я забыла. Часами уговаривает. А я не могу.

— С ее стороны было бы, черт побери, умнее, — проворчал я, — если бы она часами об этом помалкивала. Зачем прошлое ворошить.

Она удивилась и даже немного обиделась:

— Это еще не все. Я была его секретаршей. Она — женой. Он был ее первым мужем. Естественно, она тоже не может забыть. Ведь такое не забывается, правда?

Я почесал ухо. Довольно уклончивое объяснение. По выражению ее лица было даже не совсем ясно, отдает ли она себе отчет в моем присутствии. Я был лишь голосом извне, чем-то безликим. Чуть ли не голоском, звучавшим в ее воображении.

И тут меня осенило:

— Скажите, есть кто-нибудь среди ваших знакомых, кого бы вы так же боялись? Больше, чем остальных?

Она огляделась. Я — тоже. Под стулом никого, из-за двери или из окна тоже вроде бы никто не поглядывает.

— Почему я, собственно, должна говорить вам? — выдохнула она.

— Я вас не заставляю. Как хотите.

— Обещаете не говорить никому, никому на свете, даже миссис Мердок?

— Ей — в последнюю очередь. Обещаю.

Мерл открыла рот. Изобразила на лице доверительную улыбочку, но тут что-то стряслось. Слова застряли у нее в горле. Она издала каркающий звук. У нее буквально стучали зубы.

Я хотел было как следует встряхнуть ее, но побоялся до нее дотрагиваться. Так мы и стояли. Ничего не происходило. Стояли и молчали. Безо всякого толку.

Затем она повернулась и побежала. Я слышал, как удаляются по коридору ее шаги. Хлопнула дверь.

Я пошел за ней. Рыдает у себя в кабинете. Я постоял, послушал, как она всхлипывает.

Ничем не могу ей помочь. Да и можно ли вообще ей помочь?

Я вернулся к стеклянной двери, постучался, приоткрыл ее и просунул голову внутрь. Миссис Мердок сидела в той же позе, в какой я ее оставил. Казалось, за это время она даже не пошевелилась.

— Кто запугивает эту девушку? — спросил я ее.

— Убирайтесь из моего дома, — процедила старуха, не разжимая толстых губ.

Я не сдвинулся с места. Тогда она хрипло рассмеялась:

— Мистер Марло, вы считаете себя умным человеком?

— Бывают и глупее.

— Вот и попробуйте сами выяснить.

— За ваш счет?

Она пожала тяжелыми плечами.

— Возможно. Посмотрим.

— Вы ничего не добились. Все равно мне придется говорить с полицией.

— Я ничего не добилась, но и ничего не платила. Только за возвращение монеты. Вы получили деньги, я — монету. Меня это вполне устраивает. А теперь уходите. Вы мне надоели. До смерти.

Я закрыл дверь и вернулся к комнате секретарши. Рыдания не слышно. Очень тихо. Я пошел дальше.

Вышел из дома. Остановился и стал слушать, как потрескивает, сгорая на солнце, трава. За домом завели машину, и по аллее, вдоль забора, проехал серый «меркьюри». За рулем сидел мистер Лесли Мердок собственной персоной. Увидел меня и затормозил.

Вышел из машины и быстрым шагом подошел ко мне. Прекрасно одет: кремовые габардиновые брюки, черно-белые туфли с начищенными черными носами, спортивный пиджак в очень четкую черно-белую клетку, черно-белый носовой платок, кремовая рубашка без галстука. На носу зеленые солнечные очки.

Подошел почти вплотную и тихим, заискивающим голосом сказал:

— Вы, вероятно, считаете меня ужасным подлецом?

— Из-за той истории про дублон, которую вы рассказали?

— Да.

— В моем отношении к вам эта история абсолютно ничего не изменила.

— Да, но…

— А вы ждали от меня другого ответа?

Мердок неуверенно пожал безукоризненно посаженными плечами. Идиотские темно-рыжие усики искрились на солнце.

— Понимаете, мне нравится, когда ко мне хорошо относятся.

— Простите, Мердок. А мне нравится, что вы так преданы своей жене. Если в этом дело.

— Так вы решили, что я сказал неправду? То есть говорил все это, чтобы ее выгородить?

— Не исключено.

— Ясно. — Он вставил сигарету в длинный черный мундштук, который лежал в нагрудном кармане под носовым платком. — Стало быть, вам я не нравлюсь, так надо понимать? — Видно было, как за зелеными стеклами очков, словно рыбки на дне глубокого водоема, неясно мелькнули светло-голубые глаза.

— Пустой разговор. И совершенно неинтересный для нас обоих.

Он поднес спичку к сигарете, закурил и тихо сказал:

— Понятно. Простите, что по глупости поднял эту тему.

Повернулся на каблуках, вернулся к машине и сел за руль. Пока он не отъехал, я стоял неподвижно. Потом, прежде чем уйти, подошел к негритенку на тумбе и похлопал его по голове.

— Сынок, ты единственное нормальное существо в этом доме, — сказал я ему.

23

Репродуктор на стене полицейского отделения хрюкнул и проговорил: «Раз, два, три. Проверка». Потом щелкнул и замок.

Лейтенант уголовной полиции Джесс Бриз потянулся, высоко задрав руки над головой, зевнул и сказал:

— К вашему сведению, вы опоздали на два часа.

— Не спорю. Но ведь я звонил — передавал, что опоздаю. Ходил к зубному врачу.

— Садитесь, — сказал Бриз и, протиснувшись между стеной и крышкой стола, сел сам.

Его небольшой, заваленный бумагами письменный стол стоял в углу комнаты. Слева от стола было высокое голое окно, а справа — стена, на которой, на уровне глаз, висел большой календарь. Дни, отошедшие в небытие, аккуратно перечеркивались жирным черным карандашом, так что стоило Бризу взглянуть на календарь, и он всегда точно знал, какое сегодня число.

Спенглер сидел сбоку, за столом поменьше, где в идеальном порядке были разложены зеленый регистрационный журнал, мраморный письменный прибор, маленький календарь на медной подставке и морская раковина, полная пепла, спичек и окурков, и, напоминая мексиканца, метающего ножи в цель, кидал железные ручки в обитую войлоком спинку стоявшей вдоль стены скамейки. Ничего у него не получалось. Перья не втыкались.

В комнате стоял привычный для полицейского участка неуловимый, бездушный, не то чтобы затхлый, но какой-то нечеловеческий запах. Переведите полицейское управление в совершенно новое здание — и через три месяца во всех комнатах будет пахнуть точно так же. Что-то в этом есть символическое.

Один Нью-Йоркский репортер уголовной хроники как-то писал, что стоит пройти под зеленый фонарь, освещающий вход в полицейский участок, и — попадешь в совершенно иной мир со своими законами.

Я сел. Бриз достал из кармана завернутую в целлофан сигару, и началась привычная процедура. Я следил за каждым его движением — неизменным, выверенным, точным. Затянулся, затушил спичку, аккуратно положил ее в черную стеклянную пепельницу и сказал:

— Эй, Спенглер.

Спенглер повернул голову, и Бриз повернул голову. Они усмехнулись друг другу. Бриз показал на меня сигарой.

— Смотри-ка, он весь вспотел.

Спенглер засучил ногами, чтобы повернуться и посмотреть, как я вспотел. Если я и вспотел, то незаметно для себя самого.

— С вами не соскучишься, — сказал Бриз. — Сегодня утром пришлось побегать?

— Не без того.

Он все еще улыбался. И Спенглер тоже. Бриз явно старался растянуть удовольствие.

Наконец он откашлялся, согнал улыбку со своего большого, веснушчатого лица, повернулся в сторону, но так, чтобы не терять меня из виду, и спокойным голосом сообщил:

— Хенч признался.

Спенглер резко повернулся, чтобы посмотреть на меня. Подался вперед, съехав на край стула. Губы раздвинулись иступленной, почти что неприличной улыбочке.

— И чем же вы его доконали? — спросил я. — Мотыгой.

— Нет.

Они оба молча уставились на меня.

— Макаронником, — ответил Бриз.

— Чем?

— Ты хоть рад, парень? — спросил Бриз.

— Может, все-таки скажете, в чем дело, или так и будете на меня глазеть?

— А что, приятно посмотреть, как человек радуется, — сказал Бриз. — Нам такая возможность не часто выпадает.

Я сунул сигарету в рот и стал ее грызть.

— Мы напустили на него макаронника, — пояснил Бриз. Итальяшку Палермо.

— Вот как. Знаете что?

— Что?

— Я просто подумал, чем отличается речь полицейских.

— Чем же?

— Вы стараетесь каждым словом ошеломить собеседника.

— И ошельмовать, — спокойно добавил Бриз. — Так будем острить или разговаривать?

— Разговаривать.

— Значит, так. Хенч был пьян. Причем всерьез, не только на вид. В доску пьян. Пил неделями. Почти не ел и не спал. Только пил. И чем больше пил, тем трезвее становился. Ведь только виски и связывало его с миром. Когда человек напивается до такой степени и у него отбирают выпивку, он сходит с ума.

Я молчал. На юном лице Спенглера играла все та же плотоядная улыбочка. Бриз постучал пальцем по сигарете, но пепел не упал, и он, вставив ее обратно в рот, продолжал:

— Он, конечно, псих, но нас не устраивает, чтобы задержанный нами свихнулся. Мы этого и не скрывали. Нам невменяемые не нужны.

— А мне казалось, вы уверены, что Хенч невиновен.

Бриз неопределенно кивнул:

— Был уверен. Вчера вечером. А может, и прикидывался. Короче, ночью Хенч вдруг взял да спятил. Его тащат в изолятор и накачивают лекарствами. Тюремный врач велел. Но это между нами. Про лекарства в деле ни слова. Ясно?

— Более чем.

— Вот. — Мое замечание ему, по-моему, показалось подозрительным, но он был слишком поглощен своей историей, чтобы отвлекаться. — Сегодня утром Хенч в порядке. Лекарство, видно, еще действует, но смирный. Идем к нему. «Как дела, друг? — спрашиваем. — Может, что-нибудь нужно? Всего хватает? Будем рады помочь, если что. Здесь тебя не обижают?» Словом, обычные вопросы. Сами знаете.

— Да. Знаю.

Спенглер хищно облизнул губы.

— Вот. Потом разевает он пасть и говорит всего одно слово: «Палермо». Палермо — итальянец, живет напротив, ему принадлежат похоронное бюро, этот доходный дом и еще много чего. Помните? Конечно, помните. Ведь это он говорил про высокую блондинку. Все чушь. У этих итальяшек одни высокие блондинки на уме. Они их коллекционируют. Но Палермо человек серьезный. Я наводил справки. В том районе он котируется. Такого не запугаешь. Да и зачем мне его запугивать? Говорю Хенчу: «Что, Палермо твой друг?» А он мне: «Позовите Палермо». Возвращаемся сюда и звоним Палермо. «Сейчас, — говорит, — приеду». Ладно. В скором времени приезжает. Мы ему говорим: «Так мол и так, Хенч хочет вас видеть, мистер Палермо. Зачем, сами не знаем». А он: «Бедный парень. Хороший парень. Я ему верю. Хочет меня видеть? Отлично. Я с ним переговорю. Только один на один. Без полиции». — «Хорошо, — говорю, — мистер Палермо». Едем, стало быть, в изолятор. Палермо беседует с Хенчем. Без свидетелей. Потом выходит и говорит: «Все в порядке, лейтенант. Он признается. Может, я найду ему адвоката. Он мне нравится, бедняга». Так и сказал. И ушел.

Я промолчал. Последовала пауза. Репродуктор на стене сообщил очередную сводку. Бриз было прислушался, но после нескольких слов потерял интерес и продолжал:

— Входим мы вместе со стенографисткой в палату, и Хенч рассказывает, как было дело. Оказывается, Филлипс приударил за девушкой Хенча. Позавчера, в коридоре. Хенч был у себя в комнате и все видел, но только вышел, как Филлипс скрылся в своей квартире и захлопнул дверь. Хенч разозлился. Подбил девице глаз. Но на этом не успокоился. Затосковал. У пьяных такое бывает. Сказал себе: «Не допущу, чтоб этот малый за моей девушкой ухаживал. Он еще у меня попляшет». И стал за Филлипсом присматривать. Вчера днем видит — Филлипс пошел к себе. Тогда Хенч посылает девицу пойти погулять. Та отказывается, и он подбивает ей второй глаз. Девица уходит. Хенч стучится к Филлипсу, и тот открывает. Кстати, Хенча это немного удивило, но я объяснил ему, что в это время Филлипс ждал вас. Итак, открывает Филлипс ему дверь. Хенч входит, спрашивает, как дела, какие планы, Филлипс пугается и вытаскивает пистолет. Тогда Хенч бьет его по голове. Филлипс падает, но Хенчу все мало. Ну ударил, ну упал, что дальше? Никакой радости. Хенч подбирает с пола пистолет, он пьяный, злой, к тому же Филлипс хватает его за ногу. Что было дальше, Хенч не помнит. У него в голове помутилось. Затащил он Филлипса в ванную и прикончил парня из его же собственного пистолета. Ну как, нравится?

— Не то слово. Непонятно только, что Хенч от этого выиграл?

— Пьяный, что вы хотите. В общем, пристрелил его. Представить дело самоубийством Хенч не мог, хотя и стрелял не из своего пистолета. Ведь тогда бы он не получил никакого удовольствия. Поэтому Хенч забрал пистолет и положил его себе под подушку, а свой вытащил и спрятал. Куда — не говорит. Может, сплавил какому-нибудь проходимцу из местных. Потом встретился со своей девицей, и они пошли есть.

— Отличный ход, что и говорить. Положить пистолет, из которого стрелял, себе под подушку! Мне бы в жизни такое не пришло в голову.

Бриз откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Поскольку самое интересное было уже позади, Спенглер повернулся на стуле, взял со стола несколько ручек и метнул одну из них в скамейку.

— Давайте разберемся, — сказал Бриз. — Зачем он выкинул этот номер? Смотрите. Хенч был пьян, но соображал, что делает. Ведь тот пистолет он достал еще до того, как был обнаружен труп Филлипса. Сначала мы решили, что из пистолета, лежавшего под подушкой Хенча, совершено убийство — во всяком случае, из него стреляли. Но потом мы нашли тело. Мы поверили версии Хенча. Она звучала убедительно. Ведь ни один нормальный человек не повел бы себя так, как Хенч. Его поступок просто не укладывается в голове. Вот мы и поверили, что кто-то сунул свой пистолет под подушку, а пистолет Хенча забрал и припрятал. Допустим, Хенч избавился бы от пистолета, которым убил Филлипса. Все равно он бы от этого ничего не выиграл. При создавшихся обстоятельствах мы бы так или иначе его заподозрили. Ему было бы трудно отговориться. А так Хенч убедил нас, что он всего-навсего безобидный пьянчуга, которому подложили чужой пистолет, потому что, выходя из квартиры, он оставил дверь открытой.

Бриз сделал паузу. Рот приоткрыт, сильные, покрытые веснушками пальцы сжимают сигару, в светло-голубых глазах сквозит удовлетворение.

— Что ж, — сказал я, — раз он все равно собирался сознаться, это уже неважно. Думаете, он признает себя виновным?

— Конечно. Думаю, да. Мне кажется, с помощью Палермо он может отделаться непредумышленным убийством. Но ручаться, естественно, не могу.

— А зачем Палермо его защищать?

— Хенч ему вроде бы нравится. С такими, как Палермо, приходится считаться.

— Понятно, — сказал я. И встал. Спенглер покосился на меня сияющими от удовольствия глазами. — А как насчет девицы Хенча?

— Молчит как рыба. Хитрая, шельма. Ничего не можем с ней поделать. В общем, чистая работа, не придерешься. Вы, надеюсь, возникать не станете? У вас свое дело, у нас свое. Вы меня поняли?

— Она, кстати, тоже высокая блондинка. Может, и не первой свежести, но все же высокая блондинка. Возможно, Палермо она и устраивает?

— Черт, как это я не подумал. — Бриз задумался, но потом отогнал от себя мою идею: — Не похоже, Марло. Класс не тот.

— Никогда не известно, как она будет выглядеть, если помоется и протрезвеет. Класс имеет обыкновение растворяться в алкоголе. Вам от меня больше ничего не нужно?

— Вроде бы нет. — Его сигара целила мне прямо в глаз. — И все-таки я бы послушал вашу историю. Хотя настаивать теперь я, пожалуй, не имею полного права.

— Как это благородно с вашей стороны, Бриз, — сказал я. — И с вашей, Спенглер. Желаю вам обоим всего самого наилучшего.

Когда я выходил из комнаты, они следили за мной, разинув рты.

Я спустился на лифте в большой мраморный вестибюль, вышел, сел в машину и выехал с полицейской стоянки.

24

Мистер Пьетро Палермо сидел в комнате, которая была бы точной копией викторианской гостиной, если бы не шведское бюро красного дерева, религиозный триптих в позолоченных рамках и большое распятие слоновой кости. Полукруглый диван, старинные стулья с резными спинками и тонкими, кружевными салфетками на подлокотниках. На серо-зеленом мраморном камине часы из золоченой бронзы, в углу тикают старинные напольные часы, а на овальном столе с мраморной крышкой и изящными резными ножками красуются искусственные цветы под стеклянным колпаком. На полу — толстый ковер с цветочным узором. Даже горка со старинной посудой: фарфоровые чашечки, статуэтки из стекла и фаянса, всевозможные вещицы из слоновой кости, разноцветные блюдца, набор старинных солонок причудливой формы и другие безделушки.

На окнах — длинные кружевные занавески, но сторона южная, и в комнате много света. Как раз напротив — окна той самой квартиры, где был убит Джорж Энсон Филлипс.

Внизу залитая солнцем пустая улица.

Высокий итальянец со смуглой кожей и красивыми пепельно-седыми волосами прочел мою визитную карточку и сказал:

— У меня есть двенадцать минут. Что вы хотели, мистер Марло?

— Это я нашел вчера труп в доме напротив. Убит мой друг.

Он внимательно изучал меня своими холодными глазами.

— Люку вы сказали иначе.

— Люку?

— Управляющему. В моем доме.

— С незнакомцами я особенно не откровенничаю, мистер Палермо.

— Правильно. Но я ведь тоже незнакомый, а?

— Вы человек влиятельный, с положением. С вами можно иметь дело. Вы вчера меня видели. Описали меня полиции. Очень точно, как они говорят.

— Si[5]. Я хорошо вижу, — сказал он совершенно спокойно.

— Еще вы видели, как из дома вышла высокая блондинка.

Опять пристальный взгляд.

— Не вчера. Два-три дня назад. Я вчера говорил полиции. — Он щелкнул длинными смуглыми пальцами. — Полиции, да!

— А вчера вы видели посторонних, мистер Палермо?

— Можно заходить и выходить через черный ход. Есть запасная лестница на втором этаже. — Он взглянул на часы.

— Тогда понятно. Скажите, сегодня утром вы видели Хенча?

Его глаза лениво пробежали по моему лицу.

— Вам сказали в полиции, да?

— В полиции мне сообщили, что вы уговорили Хенча признаться. Сказали, что он ваш друг. Близкий или нет, они, конечно, не знают.

— Хенч признался, да? — Палермо вдруг ослепительно улыбнулся.

— Да, только Хенч никого не убивал.

— Нет?

— Нет.

— Интересно. Продолжайте, мистер Марло.

— Его признание ничего не стоит. Вы заставили его признаться, потому что вам так выгодно.

Палермо встал, подошел к двери и позвал:

— Тони!

Опять сел. В комнату вошел коренастый итальянец мрачного вида и сел у стены на стул.

— Тони, этот человек — мистер Марло. Вот его карточка.

Тони подошел, взял карточку и вернулся на свое место.

— Хорошенько посмотри на этого человека, Тони. Ты его не забудешь, да?

— Можете не беспокоиться, мистер Палермо, — заверил его Тони.

— Он был ваш друг, да? Хороший друг, да?

— Да.

— Плохо. Да. Плохо. Я вам кое-что расскажу. Друг есть друг. Поэтому и расскажу. Но вы никому не говорите. Фараонам не говорите, хорошо?

— Хорошо.

— Вы мне обещаете, мистер Марло? Вы не забудете?

— Не забуду.

— Тони, он тебя не забудет. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Все, что вы мне расскажете, останется между нами.

— О’кей. Так вот. Я из большой семьи. Много сестер и братьев. Один брат очень плохой. Почти как Тони.

Тони хмыкнул.

— Да. Этот брат жил очень тихо. В доме напротив. Должен был уехать. Вдруг приехала полиция. Нехорошо. Будут задавать много вопросов. Нехорошо для дела, нехорошо для моего плохого брата. Вы понимаете?

— Да, понимаю.

— Ну вот. Хенч совсем плохой, но бедный, пьяный, без работы. За квартиру не платил. Но я имею много денег. Я ему говорю: «Слушай, Хенч, ты признаешься. Потом заболеешь. Две-три недели будешь болеть. Потом пойдешь в суд. Я тебе найду адвоката. На суде будешь все отрицать. Скажешь — пьяный был. Фараоны в дураках. Судья тебя отпустит, ты придешь ко мне, я тебе помогу. Хорошо?» Хенч говорит: «Хорошо» — и признается. Вот и все.

— А через две-три недели плохой брат будет уже далеко, следов никаких, и полиции, скорее всего, придется закрыть дело Филлипса. Правильно?

— Да. — Он снова улыбнулся. Широкая, сердечная улыбка — как поцелуй смерти.

— С Хенчем-то все в порядке, мистер Палермо. Но не с моим другом.

Палермо покачал головой и опять посмотрел на часы. Я встал, Тони встал. На всякий случай. Когда стоишь, быстрее двигаешься.

— Ваша беда, ребята, в том, что вы из всего делаете тайну, — сказал я. — В простоте слова не скажете. Пойди я в полицию и повтори им то, что вы рассказали мне, — и меня засмеют. Причем, я буду смеяться вместе с ними.

— Тони не любит смеяться, — сказал Палермо.

— В земле лежит много людей, которые не любят смеяться, мистер Палермо. Вам ли не знать. Ведь вы же провожаете их в последний путь.

— Моя обязанность, — сказал он, поводя громадными плечами.

— Я сдержу свое слово. Но если почему-то вы в этом усомнитесь, не пытайтесь нажиться на моей смерти. Мне-то на похороны хватит, а вот если что-нибудь, не дай бог, случится с Тони, вам придется хоронить его бесплатно. За собственный счет.

Палермо засмеялся.

— Очень хорошо, — сказал он. — Слышишь, Тони. Одни похороны за мой счет. Договорились.

Он встал и протянул мне руку — красивую, сильную, теплую руку.

25

В вестибюле Белфонт-билдинг, в единственном работающем лифте, на куске мешковины неподвижно сидела все та же мумия со слезящимися глазами. Пасынок судьбы, не иначе. Я вошел и сказал: «Шестой».

Лифт дернулся и потащился наверх. Остановился на шестом этаже, я вышел, а старик, высунувшись из кабины, чтобы сплюнуть, глухим голосом спросил:

— Как дела?

Я вздрогнул и повернулся к нему всем телом, точно манекен на вращающемся помосте.

— Сегодня вы в сером костюме, — сказал он.

— Да. В сером.

— Вам идет. Хотя вчерашний синий мне тоже нравится.

— Брось ты.

— Вы подымались на восьмой. Два раза. Во второй раз — вечером. А опускались с шестого. Только вы ушли, приехала полиция.

— Они еще наверху?

Он покачал головой. Лицо, словно заросший пустырь.

— Я им ничего не сказал. А теперь уже поздно. Они бы мне голову оторвали.

— Почему?

— Почему не сказал? Ну их к черту. Вы со мной говорили как с человеком. Не то что другие. Я же знаю, черт побери, что не вы убили.

— Я нехорошо с тобой поступил. Очень нехорошо. — С этими словами я достал визитную карточку и протянул ему. Он выудил из кармана очки в металлической оправе, нацепил их на нос и, держа карточку сантиметрах, в тридцати от глаз, начал читать. Читал он медленно, шевеля губами. Потом посмотрел на меня поверх очков и вернул карточку.

— Пусть она лучше у вас будет, — сказал он. — А то еще потеряю. Жизнь у вас, жутко интересная.

— И да и нет. Как тебя зовут?

— Гренди. Называйте просто Папашей. Кто его убил?

— Не знаю. Ты случайно не заметил, в лифт не заходил кто-нибудь посторонний, тебе неизвестный?

— Я не приметлив, — ответил он. — Вот вас я заметил.

— Например, высокая блондинка или высокий стройный мужчина лет тридцати пяти, с бакенбардами?

— Нет.

— Подняться наверх или спуститься можно только на лифте?

Он кивнул своей дряхлой головой:

— Или по пожарной лестнице. Она выходит в переулок, но дверь там заперта на засов. Так что надо зайти через главный вход, за лифтом есть лестница на второй этаж, а дальше можно и по пожарной. Иначе никак.

Я кивнул.

— Мистер Гренди, не могли бы вы принять от меня пять долларов — и не в качестве взятки, а в знак искреннего дружеского расположения?

— Еще как приму, сынок. Так приму, что Авраам Линкольн вспотеет.

Я протянул ему пятерку. На ней действительно изображен Линкольн.

Лифтер несколько раз свернул бумажку и запрятал ее поглубже в карман:

— Вот спасибо. Только не подумайте, что я клянчил.

Я покачал головой и пошел по коридору, опять читая надписи на дверях: «Доктор Э. Д. Блесковиц. Хиропрактик», «машинописное бюро Далтон и Риса», «Л. Придвью Бухгалтер». Четыре пустых двери. «Мосс. Товары почтой;. Еще две пустые двери. «X. Р. Тигер. Зубоврачебная лаборатория». Прямо под конторой Морнингстара, находившейся двумя этажами выше, но иное расположение комнат. У Тигера всего одна дверь, поэтому она дальше от соседней.

Ручка не поворачивалась. Я постучал. Никто не ответил. Постучал сильнее — безрезультатно. Вернулся к лифту. Кабина по-прежнему стояла, на шестом этаже. Папаша Гренди смотрел на меня так, словно видел первый раз в жизни.

— Знаешь X. Р. Тигера?

Он задумался:

— Крупный, пожилой, неряшливо одет. Ногти грязные, как у меня. Кстати, сегодня я его что-то не видел.

— Как ты думаешь, управляющий пустит меня к нему в кабинет?

— Уж больно он вредный, наш управляющий. Я бы к нему не обращался.

Тут старик очень медленно повернулся и взглянул на, стену кабины. Над ним на большом металлическом кольце кисел ключ. Запасной ключ от всех дверей. Опустил голову, затем встал с табурета и сказал:

— Пойду в туалет схожу.

Пошел. Когда дверь за ним закрылась, я снял со стены ключ, вернулся к конторе Тигера, открыл ее и вошел.

Небольшая приемная без окон, на обстановке явно сэкономили. Два стула, плевательница из магазина уцененных товаров, торшер из подвала какого-нибудь захудалого универмага, крашенный темной краской деревянным стол со старыми иллюстрированными журналами. Дверь у меня за спиной автоматически захлопнулась, и стало бы совсем темно, если бы через застекленную дверь не проникли слабый свет. Я включил, дернув за шнур, торшер и подошел ко второй двери против входа. «X. Р. Тигер. Кабинет». Не заперто.

Квадратная комната с двумя выходящими на восток голыми окнами и очень пыльными подоконниками. Вращающееся кресло, два стула, оба грубо крашенного дерева, прямоугольный письменный стол под матовым стеклом. На столе пусто если не считать потрепанного регистрационного журнала, дешевого письменного прибора и круглой стеклянной пепельницы с пеплом от сигары. В ящиках стола пыльные бумажные папки, несколько железных скрепок, канцелярские резинки, огрызки карандашей, ручки, ржавые перья, использованная промокательная бумага, четыре негашеные марки по два цента, а также несколько почтовых бланков, конверты и незаполненные счета.

В железной мусорной корзине полно хлама. Минут десять я тщательно в ней копался, пока наконец окончательно не убедился в том, что уже знал и так: Х. Р. Тигер был протезистом и обслуживал зубных врачей из бедных районов города. Такие врачи обычно снимают убогие помещения на втором этаже без лифта, над магазинами. Сами заниматься протезированием они не могли, так как не имеют ни навыка, ни оборудования, и предпочитают заказывать зубные протезы у таких же, как и они, одиночек, а не в больших хорошо оборудованных, богатых лабораториях, где им не дадут кредита.

Одну вещь я все-таки нашел — домашний адрес Тигера, записанный на квитанции по счету за газ. Тобермен-стрит, 1354 Б.

Я выпрямился, запихнул мусор обратно в корзину я подошел к деревянной двери со словом «Лаборатория». К новому автоматическому замку ключ лифтера не подходил. Ничего не поделаешь. Я потушил торшер в приемной и вышел.

Лифтер был опять внизу. Я его вызвал и, когда он поднялся, вошел в кабину и незаметно для Папаши Гренди повесил ключ на стену. Ключ звякнул. Лифтер усмехнулся.

— Уехал, — сказал я. — Вероятно, еще вчера вечером. Все вынес. Стол пустой.

Папаша Гренди кивнул.

— Тащил два чемодана, — сказал он. — Я даже внимания не обратил. У него всегда в руке чемодан. Видать, носит в них свою работу.

— Какую работу? — спросил я, когда лифт со скрежетом остановился. Спросил просто так.

— Как какую? Негодные протезы для старых дураков вроде меня.

— А еще говоришь «неприметлив», — сказал я, когда передо мной распахнулись дверцы в вестебюль. — Такие, как ты, с пятидесяти шагов замечают, какого цвета глаза у колибри.

Старик хмыкнул.

— Что этот Тигер сделал?

— Поеду к нему домой и узнаю. Но, скорее всего, он отбыл в неизвестном направлении.

— Я бы поменялся с ним местами, — сказал Папаша Гренди. — Даже если он доехал только до Фриско и его там сцапали, все равно бы поменялся с ним местами.

26

Тобермен-стрит. Широкая пыльная улица за Пайко. Квартира 1354 Б выходила окнами на юг и находилась на втором этаже желто-белого двухэтажного каркасного дома. Вход с крыльца, рядом дверь в квартиру 1352 Б. Двери квартир первого этажа друг против друга, через крыльцо. Я не отпускал кнопку звонка, даже когда понял, что мне не откроют. В таком районе всегда найдутся всезнающие соседки.

И точно, дверь в квартиру 1354 А приоткрылась, и из нее выглянула молодая женщина с блестящими глазами. Из ее только что вымытых, завитых волос во все стороны торчали заколки.

— Вам миссис Тигер? — пронзительно крикнула она.

— Мистера или миссис Тигер.

— Вчера отправились в отпуск. Поздно вечером собрались и уехали. Просили меня предупредить молочницу и почтальона. У них не было времени. Очень торопились.

— Спасибо. Какая у них машина?

У нее из-за спины до меня доносился душещипательный диалог из какого-то радиоспектакля. Ощущение такое, словно хватили по лицу мокрым кухонным полотенцем.

— Вы что, их друг? — спросила женщина с блестящими глазами. Насторженности в голосе не меньше, чем наигрыша в радиоспектакле.

— Не все ли равно, — ответил я грубым голосом. — Нам бы деньги с них получить. Какая у них машина, и без вас узнаем.

Женщина прислушалась.

— Это передают «Бьюлу Мей», пояснила она с грустной улыбкой. — Она не пойдет на танцы с доктором Майерсом. Так я и знала.

— О черт! — Я выругался, вернулся к машине и укатил в Голливуд.

В приемной было пусто. Я открыл ключом дверь в кабинет, распахнул окно и сел.

Подходит к концу уже второй день, душно, нечем дышать, по бульвару, тяжело урча, ползут домой машины, а Марло сидит у себя в кабинете, выпивает и разбирает дневную почту. Четыре рекламных буклета, два счета, кратная цветная открытка из отеля Санта-Роза, где я прожил четыре дня год назад, расследуя одно дело. Длинное, неряшливо напечатанное письмо от некоего Пибоди из Саусалито. Общий — и несколько туманный — смысл послания сводился к тому, что если послать Пибоди образец почерка подозреваемого, то он берется в результате тщательного анализа с применением системы Фрейда и Юнга выявить скрытые эмоциональные особенности личности писавшего.

В письмо был вложен конверт с маркой и обратным адресом. Оторвав марку и выбросив письмо и конверт, я представил себе, трогательного старика с длинными волосами, в черной фетровой шляпе и черном галстуке-бабочке, который, покачиваясь, стоит на шатком крыльце перед витриной с выбитым на ней названием кабачка, откуда несет окороком и капустой.

Я вздохнул, достал из мусорной корзины письмо, переписал имя и адрес на новый конверт, вложил доллар в бумажный пакет и на пакете написал: «Имейте в виду. В последний раз». Расписался, запечатал конверт, налепил на него марку и опять наполнил стакан.

Набил трубку и закурил. Никто не приходит, никто не звонит, ничего не происходит, никому нет дела, умер я или уехал в Эль-Пасо.

Машин стало поменьше. Небо поблёкло. На западе оно теперь, должно быть, красное. Над крышами по диагонали вспыхнула невдалеке первая неоновая вывеска. Внизу, в проулке, на стене кафе глухо стучал вентилятор. Грузовик заправился, дал задний ход и с ревом выехал на бульвар.

Наконец зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Мистер Марло? Это мистер Шоу. Из «Бристо апартментс».

— Да, мистер Шоу. Как поживаете?

— Очень хорошо, спасибо, мистер Марло. Надеюсь, и у вас все в порядке. Дело в том, что какая-то юная леди просит, чтобы я пустил ее в вашу квартиру. Не знаю зачем.

— И я не знаю, мистер Шоу. На сегодня вроде бы ничего такого не заказывал. Она назвалась?

— О да, разумеется. Ее зовут Дэвис. Мисс Мерл Дэвис. Она — как бы вам сказать — на грани истерики.

— Пустите ее, — бросил я. — Буду через десять минут. Она — секретарша моего клиента. Приехала по делу.

— Разумеется. Да, мне… мне с ней остаться?

— Как хотите, — ответил я и положил трубку. Проходя по коридору мимо открытой двери в ванную, я увидел в зеркале напряженное, взволнованное лицо.

27

Когда, повернув ключ в замке, я открыл дверь, Шоу уже вставал с дивана. Это был высокий человек, в очках, над лысым, куполообразным черепом торчали уши. На лице застыла улыбка вежливого идиотизма.

Девушка сидела в моем кресле за шахматным столиком. Ничего не делала, просто сидела.

— А вот и вы, мистер Марло, — защебетал Шоу. — Отлично. Мы с мисс Дэвис тут без вас разговорились. Я рассказывал ей, что родился в Англии. А она… Она не сообщила мне, откуда родом. — С этими словами он направился к двери.

— Большое спасибо, мистер Шоу.

— Не за что, — чирикнул он. — Не за что. Ну, я побежал. Обед, знаете ли…

— Еще раз огромное спасибо. Очень вам признателен.

Он кивнул и исчез. Дверь за ним закрылась, а в воздухе, казалось, еще витает его неестественно бодрая улыбка — словно улыбка Чеширского кота.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — откликнулась она. Голос очень спокойный, очень серьезный. Светло-коричневый полотняный костюм, соломенная шляпа с широкими полями, низкой тульей и коричневой бархатной лентой точно в тон туфель, через плечо — холщовая сумка с кожаной отделкой. Без очков.

Выдавало ее только выражение лица. Прежде всего совершенно безумные глаза. Белая кайма вокруг радужной оболочки, застывший взгляд. Зрачки двигаются с такой натугой, что кажется, вот-вот заскрипят. Углы рта крепко сжаты, но середина верхней губы подергивается и выдается над зубами, как будто привязана тонкими нитками по краям. Губа взлетела вверх, и тогда всю нижнюю часть лица охватывала судорога; когда же судорога прекращалась, рот плотно сжимался, после чего все постепенно начиналось сызнова. Вдобавок что-то стряслось с ее шеей, так что голова медленно запрокидывалась налево, градусов на сорок пять. Тут голова застывала, шея подергивалась, и голова возвращалась в обычное положение.

Этих двух движений — в сочетании с неподвижной позой, стиснутыми на коленях руками и застывшим взглядом — было достаточно, чтобы и самому свихнуться.

На письменном столе стояла жестянка с табаком, а между столом и ее креслом находился шахматный столик с шахматными фигурками в ящике. Я достал из кармана трубку и подошел к письменному столу набить ее табаком из жестянки, оказавшись, таким образом, по другую сторону шахматного столика от девушки. Ее сумка, завалившись немного набок, лежала перед ней на краю стола. Когда я подошел, девушка вздрогнула, но затем опять замерла. Даже выжала из себя улыбку. Я набил трубку, чиркнул спичкой и закурил.

— Вы без очков, — сказал я, стоя с потушенной спичкой в руке.

Она заговорила. Тихим, ровным голосом:

— О, я ношу их только дома или когда читаю. Они у меня в сумке.

— Вы и сейчас не на улице. Наденьте.

Как бы невзначай я потянулся к ее сумке. Она даже не пошевелилась. Смотрела мне в лицо, а не на руки. Отвернувшись, я открыл сумку. Вынул оттуда стеклянный очешник и подтолкнул его ей через стол.

— Надевайте.

— Да, сейчас. Только надо, наверное, снять шляпу.

— Снимайте.

Она сняла шляпу и положила ее на колени. Потом вспомнила про очки и забыла про шляпу. Потянулась за очками и уронила шляпу на пол. Надела очки. Совсем другое дело.

Тем временем я достал из ее сумки пистолет и опустил его в боковой карман. Кажется, она не заметила. Вроде бы тот самый автоматический кольт 25-го калибра с ореховой рукояткой, который я обнаружил вчера утром в верхнем правом ящике ее письменного стола.

Я вернулся к дивану, сел и сказал:

— Ну-с, что будете делать? Есть хотите?

— Я только что была у мистера Венниера.

— Правда?

— Он живет в Шермен-Окс. В конце Эскамильо-Драйв. В самом конце.

— Очень может быть, — бессмысленно проговорил я и попытался выпустить колечко дыма, но не получилось. На щеке стал подергиваться лицевой нерв. Это мне не понравилось.

— Да, — сказала она ровным голосом. Верхняя губа по-прежнему снует вверх-вниз, подбородок ходит ходуном. — Место очень тихое. Мистер Венниер живет там уже третий год. До этого он жил в Голливуд-Хиллз, на Даймонд-стрит. С еще одним человеком, но они, по словам мистера Венниера, не очень ладили.

— Бывает. Вы мистера Венниера давно знаете?

— Восемь лет. Знаю не очень хорошо. Я должна была время от времени относить ему… пакет. Он любил, когда я приходила сама.

Опять попробовал выпустить колечко. Никак.

— Разумеется, мне он никогда не нравился. Я боялась, что он… боялась, он…

— Но он ничего себе не позволил.

— Нет, не позволил. Но был в пижаме.

— Вот жизнь. Целый день в пижаме валяется. Везет же некоторым.

— Что-то вы, должно быть, знаете, — серьезно сказала она. — Раз вам деньги платят. Миссис Мердок всегда прекрасно ко мне относилась, не правда ли?

— Еще бы. И сколько же сегодня вы ему отнесли?

— Всего пятьсот долларов. Миссис Мердок сказала, что больше не даст и дать не может. Сказала, что пора с этим кончать. Так действительно больше не могло продолжаться. Мистер Венниер все обещал, что это прекратится, но не сдержал слова.

— Верь им после этого.

— Оставался только один выход. Я уже много лет знала, что этим кончится. Я была кругом виновата, а миссис Мердок так трогательно ко мне относилась. Мне ведь все равно нечего было терять, правда?

Я вцепился рукой в щеку, чтобы успокоить лицевой нерв. Она забыла, что я ей не ответил, и заговорила опять.

— Вот я и решилась. Он пялился на меня. Даже не встал открыть мне дверь. Но в двери был ключ. Кто-то оставил ключ в замке. В двери… в двери… — Слова застряли у нее в горле.

— …торчал ключ, — закончил за нее я. — Поэтому вы смогли войти.

— Да. — Она кивнула и опять попыталась улыбнуться. — Все оказалось так просто. Даже не помню, был ли шум. Конечно, не могло не быть. Очень сильный шум.

— Не иначе.

— Я подошла к нему совсем близко, так что промахнуться не могла.

— А что делал мистер Венниер?

— Ничего не делал. Сидел и пялился. Вот, собственно, и все. Мне не хотелось возвращаться к миссис Мердок. Я и так уже доставила ей столько неприятностей. Ей и Лесли. — Тут голос ее стих и оборвался, по телу пробежала легкая дрожь. — Поэтому я и приехала сюда. И когда вы не открыли мне дверь, я пошла в контору управляющего и попросила, чтобы он разрешил мне подождать вас здесь. Я не сомневаюсь — вы знаете, что делать.

— Вы до чего-нибудь дотрагивались в доме Венниера? Постарайтесь вспомнить. Кроме ручки входной двери. Вошли и вышли, ничего не касаясь?

Она задумалась, и ее лицо перестало дергаться.

— Вспомнила. Я выключила свет. Перед уходом. Знаете, плафон под потолком с большой такой лампочкой. Его я и выключила.

Я кивнул и улыбнулся ей. Мимолетной, ослепительной улыбкой знаменитого Филипа Марло.

— Когда это произошло? Давно?

— Нет, прямо перед тем, как я поехала сюда. Я была на машине миссис Мердок. Той самой, о которой вы вчера спрашивали. Я забыла сказать вам, она не взяла ее, когда уехала. Или сказала? Да, теперь вспомнила, конечно, сказала.

— Значит, так, — прикинул я. — Сюда езды не меньше получаса. У меня вы уже почти час. Получается, что вы покинули дом мистера Венниера где-то в половине шестого. И выключили свет.

— Совершенно верно. — Она снова кивнула, довольно быстро. Обрадовалась, что вспомнила. — Я выключила свет.

— Хотите выпить?

— Нет, что вы. — Она решительно помотала головой. — Я не пью.

— А если я выпью, не возражаете?

— Конечно, нет. С какой стати.

Я встал, внимательно посмотрел на нее. Губа по-прежнему ползет вверх, голова вертится, хотя, кажется, не так быстро, как раньше. В затихающем ритме, что ли.

Трудно сказать, чем это кончится. Возможно, чем больше она говорит, тем лучше. Никто толком не знает, сколько времени длится шок.

— Где ваш дом?

— То есть как? Я живу у миссис Мердок. В Пасадене.

— Да нет, настоящий дом. Где живут ваши родители.

— Они живут в Вичите. Но я у них не бываю — никогда. Изредка пишу, но мы не виделись уже много лет.

— Чем занимается ваш отец?

— У него ветеринарная больница. Лечит кошек и собак. Мне кажется, не нужно, чтобы они знали. Они и раньше ничего не знали. Миссис Мердок от всех скрывала.

— Не нужно — так не нужно. Пойду выпью.

Я обогнул ее кресло, пошел на кухню и приготовил себе коктейль покрепче. Залпом осушил стакан, вынул из бокового кармана ее маленький пистолет и проверил, стоит ли он на предохранителе. Понюхал дуло, выбил магазин. Взял пистолет так, чтобы можно было заглянуть в казенную часть. Загнанный туда патрон не подходил по размеру и скривился о затвор. Патрон, похоже. 32-го калибра. А патроны в магазине — 25-го калибра, от этого пистолета. Собрал пистолет и вернулся в комнату.

Из кухни звука падения я не услышал. Она просто соскользнула с кресла на пол, подмяв под себя свою красивую шляпу. Холодная — как макрель.

Я уложил ее поудобнее, снял с нее очки и проверил, не проглотила ли она язык. Вставил ей в угол рта сложенный носовой платок, чтобы она, когда придет в себя, не прикусила язык. Подошел к телефону и позвонил Карлу Моссу.

— Это Фил Марло, доктор. Есть еще больные или всех вылечил?

— Вылечил, — ответил он. — Ухожу. Что-нибудь случилось?

— Я дома. Если не забыл, «Бристол-апартментс», четыре-ноль-восемь. У меня здесь девушка потеряла сознание. Я боюсь не обморока, боюсь, как бы она не спятила, когда придет в себя.

— Не давай ей ни капли спиртного. Скоро буду.

Я положил трубку, опустился возле Мерл на колени и стал растирать ей виски. Она открыла глаза. Губа опять поползла вверх. Я вынул у нее изо рта платок. Она подняла на меня глаза и сказала:

— Я только что была у мистера Венниера. Он живет в Шермен-Окс. Я…

— Ничего, если я подыму вас и перенесу на диван? Это я, Марло, здоровенный олух, который вечно пристает со своими неуместными вопросами.

— Привет, — сказала она.

Я поднял ее. Она вся напряглась, но ничего не сказала. Опустил ее на диван, подоткнул юбку под ноги, подложил под голову подушку и подобрал ее шляпу. Шляпа стала плоской как блин. Кое-как расправил ее и положил на письменный стол.

Скосив глаза, девушка следила за мной.

— Вы вызвали полицию? — тихо спросила она.

— Еще нет. Не успел.

Она удивилась. И как будто даже немного обиделась.

Я открыл ее сумку и, повернувшись к ней спиной, вложил туда пистолет. Посмотрел, что было внутри. Обычные мелочи: пара носовых платков, помада, серебристо-красная эмалированная пудреница, бумажные салфетки, кошелек с мелочью, несколько долларов. Ни сигарет, ни спичек, ни билетов в театр.

Открыл боковое отделение на молнии. Водительские права и тонкая пачка денег — десять пятидесятидолларовых банкнот. Перетасовал их. Ни одной новенькой кредитки. Деньги перехвачены резинкой вместе со сложенным листом бумаги. Вынул бумагу, развернул ее и прочел. Обычный, аккуратно напечатанный бланк долговой расписки, помеченный сегодняшним числом. Подпись подтвердила бы получение пятисот долларов. «Уплачено по счету».

Но подписать этот счет теперь, как видно, будет некому. Я сунул деньги и расписку в карман. Застегнул сумку и повернулся к дивану.

Мерл смотрела в потолок. Лицо опять подергивается. Я зашел в спальню, взял одеяло и укрыл ее.

И опять пошел на кухню. Выпить.

28

Доктор Карл Мосс был большим, тучным евреем с гитлеровскими усиками, глазами навыкате и невозмутимостью айсберга. Он положил шляпу и сумку на стол, подошел к дивану, на котором лежала девушка, и застыл перед ней с непроницаемым видом.

— Я доктор Мосс, — сказал он. — Как вы себя чувствуете?

— Вы не из полиции? — спросила она.

Он наклонился, пощупал ей пульс и стал следить за ее дыханием.

— Что-нибудь болит, мисс…

— Дэвиc, — вставил я. — Мисс Мерл Дэвис.

— …мисс Дэвис?

— Ничего не болит, — ответила она, подняв на него глаза. — Я… я даже не знаю, почему лежу здесь. Решила, что вы из полиции. Понимаете, я убила человека.

— Подумаешь, я убиваю десятки людей, — сказал Мосс без тени улыбки.

Она опять подняла губу и повела головой.

— Не нужно так делать, — очень мягко сказал он. — Вы чувствуете нервную судорогу и начинаете себя настраивать. Вы вполне можете сдержаться, если, захотите.

— Правда? — прошептала она.

— Если захотите. Но это вовсе не обязательно. Ради меня стараться не надо. Совсем не болит, а?

— Нет. — Она покачала головой.

Мосс похлопал ее по плечу и вышел на кухню. Я пошел за ним. Он облокотился на раковину и лениво взглянул на меня.

— Что произошло?

— Она секретарша моей клиентки, миссис Мердок из Пасадены. Довольно мерзкой особы. Лет восемь назад к Мерл грубо приставал один человек. Насколько грубо — не знаю. Потом — не сразу, конечно, но примерно в то же время — этот человек выпал или выбросился из окна. С тех пор она — в самом буквальном смысле слова — не подпускает к себе мужчин.

— Угу. — Доктор сверлил меня своими выпученными глазами. — Она считает, что он выбросился из окна из-за нее?

— Не знаю. Миссис Мердок — вдова этого человека. Она еще раз вышла замуж, но ее второй муж тоже умер. Мерл живет у нее в доме. Старуха обращается с ней, точно грубый папаша с непослушным ребенком.

— Понятно. Регрессивное поведение.

— Что это значит?

— Эмоциональный шок и подсознательная попытка уйти в детство. Если миссис Мердок постоянно ругает ее, но не очень сильно, это только усугубляет ее состояние. Идентификация детской субординации с инфантильной протекцией.

— А попроще никак нельзя? — буркнул я.

— Слушай, старик. — Мосс спокойно улыбнулся. — Девушка явно невротик. Ее поведение во многом демонстративно. То есть она получает от этого удовольствие. Даже если сама и не осознает. Впрочем, неважно. Что там с убийством?

— Его зовут Венниер, живет в. Шермен-Окс. Судя по всему, он их шантажировал. Мерл должна была время от времени носить ему деньги. Она боялась его. Я его видел. Гнусный тип. Она была там сегодня днем. Уверяет, что убила его.

— За что?

— Говорит, ей не понравилась его улыбка.

— Чем убила?

— У нее в сумке был пистолет. Не спрашивай, почему. Сам не знаю. Но если она его и убила, так не из этого пистолета. В него загнали патрон другого калибра. Из него нельзя было выстрелить. И из него не стреляли..

— Это для меня слишком сложно. Я всего лишь врач. Что мне с ней делать?

— Кроме того, — продолжал я, не обращая внимания на его вопрос, — по ее словам, в комнате Венниера горел свет, а ведь была только половина шестого солнечного летнего дня. Он был в пижаме, а в двери торчал ключ. И он не встал, чтобы впустить ее. Сидел и скалился.

— О! — кивнув, сказал Мосс, зажал между толстых губ сигарету и закурил. — Не рассчитывай только, что я смогу определить, думает ли она, что убила, или нет. Если я правильно тебя понял, он убит. Так?

— Меня там не было, старина. Но получается, что так.

— Если она действительно думает, что убила, а не просто прикидывается — такие девицы обожают прикидываться, — это означает, что мысль об убийстве она вынашивала уже давно. Тем более что она, как ты говоришь, носила в сумке пистолет. Возможно, у нее комплекс вины. Ищет наказания, хочет искупить реальное или вымышленное преступление. Еще раз спрашиваю, что мне с ней делать? Она не больна, она не спятила.

— В Пасадену она не вернется.

— Да? — Доктор с любопытством посмотрел на меня. — У нее есть семья?

— В Вичите. Отец — ветеринар. Я ему позвоню, но ночь ей придется провести здесь.

— В этом я не убежден. Она настолько тебе доверяет, чтобы провести ночь в твоей квартире?

— Она пришла сюда по собственной воле. И не в гости. Стало быть, доверяет.

Мосс пожал плечами и провел пальцами по своим жестким черным усикам.

— Ладно, дам ей нембутал, пусть спит. А ты пока можешь расхаживать по комнате и бороться с нечистой совестью.

— Мне надо будет отлучиться. Поеду к Венниеру, посмотрю, что там делается. Но остаться здесь одна она не может. Ни одному мужчине, даже врачу, она не даст уложить себя в постель. Вызови мне медсестру. А я найду где переночевать.

— Фил Марло! — воскликнул Мосс. — Разорившийся рыцарь! Ладно, медсестру я дождусь сам.

Он вернулся в комнату и вызвал по телефону медсестру. Потом позвонил жене. Пока он говорил с ней, Мерл села на диване и стиснула руки на коленях.

— Не понимаю, почему горел свет, — сказала она. — В доме совсем не было темно. Не настолько темно.

— Как зовут вашего отца?

— Доктор Уилбер Дэвис. А что?

— Не хотите поесть?

— Завтра поест, — вставил Карл Мосс, не прерывая телефонного разговора. — Ей, вероятно, скоро опять станет хуже. — Он положил трубку, подошел к своей сумке и вернулся, держа на ладони две желтых таблетки на вате. Взял стакан с водой, дал ей таблетки и сказал:

— Глотайте.

— Я не больна, нет? — спросила Мерл, заглядывая Моссу в глаза.

— Глотайте, детка, глотайте.

Она положила таблетки в рот, взяла стакан и запила их.

А я надел шляпу и вышел.

Уже в лифте я вспомнил, что у нее в сумке не было ключей от машины, поэтому остановился на втором этаже и через вестибюль вышел на Бристол-авеню. Найти ее машину было несложно. Она криво стояла в двух футах от бордюра. Серый «меркьюри» с открытым верхом, номер 2Х1111. Тут я сообразил, что это и был номер машины Линды Мердок.

Из замка торчали ключи на кожаном брелоке. Я сел в машину, включил зажигание, увидел, что бензин есть, и поехал. Отличный приемистый автомобиль. Через перевал Кахуэнга он перемахнул как на крыльях.

29

За четыре квартала Эскамильо-Драйв ухитрилась повернуть трижды. Очень узкая улица петляла между домами (в среднем по пяти в квартале), а над ней нависали покрытые густым бурным кустарником холмы, на которых в это время года ничего, кроме полыни и толокнянки, не росло. В пятом и последнем квартале Эскамильо-Драйв плавно свернула налево, уткнулась в основание холма и тихо скончалась. Здесь было еще три дома, два по бокам, друг против друга, один — в тупике. Это и был дом Венниера. Фары высветили торчавший в двери ключ.

Узкий одноэтажный английский дом с высокой крышей, свинцовыми переплетами на передних окнах, сбоку гараж, перед гаражом автоприцеп. На маленькой лужайке перед домом нежится ранняя луна. Возле самого крыльца большой дуб. В доме темно, с фасада, во всяком случае, света не видно.

При таком расположении дома днем в гостиной вполне мог гореть свет. Светло здесь, наверно, бывает только в утренние часы. В качестве укромного местечка для свиданий у этого дома, безусловно, есть свои преимущества, но шантажисту забираться в такую глушь не следовало бы. От внезапной смерти, конечно, не застрахован никто, но Венниер поступал слишком опрометчиво.

Я въехал во двор дома, развернулся, выехал из тупика, поставил машину на углу. Назад пошел по проезжей части, так как тротуара не было. Входная дверь из обитых железом толстых дубовых досок, стесанных на стыках. На месте дверной ручки накладной замок. В замке головка плоского ключа. Я позвонил в звонок, и он глухо отозвался по комнатам, как бывает, когда звонишь ночью в пустой дом. Обогнул дуб и направил карманный фонарик на раздвинутые створки ворот гаража. Внутри машина. Обошел дом и заглянул в маленький голый дворик, обнесенный низкой, выложенной булыжником каменной стеной. Еще три дуба, стол, под одним из деревьев пара металлических стульев. Сзади, у забора, мусорный бак. Прежде чем вернуться к дому, я осветил автомобиль. Внутри вроде бы пусто. Дверь заперта.

Открыл входную дверь, оставил ключ в замке. Долго торчать здесь я не собирался. Все равно ничего не изменишь. Просто сам хотел убедиться. Пошарил по стене за дверью в поисках выключателя, нащупал его и включил. Комната слабо осветилась несколькими парными настенными бра на кронштейнах. В их тусклом свете я увидел большую лампу под потолком, ту самую, о которой говорила Мерл. Подошел включить ее, а потом вернулся выключить стенные бра. Под фарфоровым колпаком большая лампочка. Яркость света регулировалась тремя положениями выключателя. Повертел его, пока не включил лампу на полную мощность.

Комната продолговатая, сзади дверь, впереди, справа под аркой, альков. В алькове небольшая столовая. На арке полураздвинутые портьеры, тяжелые, серо-зеленые, парчовые. Не первой свежести. На левой стене, посередине камин, напротив него по бокам книжные полки. Невстроенные. По углам комнаты два дивана. Несколько стульев с разноцветной обивкой: золотой, розовой, коричневой. Один стул с подставкой для ног обит коричневой с золотом декоративной тканью.

На подставке голые ноги в желтых пижамных брюках и темно-зеленых сафьяновых домашних туфлях. Медленно, внимательно я скользнул глазами вверх. Темно-зеленый узорчатый шелковый халат, перетянутый поясом с кистями. Под раскрытым на груди халатом, на кармане пижамной куртки, вышитая монограмма. Из кармашка аккуратно выглядывают накрахмаленные уголки белого льняного носового платка. Желтая шея, голова повернута набок, взгляд устремлен в зеркало на стене. Я подошел и взглянул в зеркало на исказившиеся в зловещей усмешке черты лица.

Левая рука свисает между коленями и стулом, а правая касается кончиками пальцев ковра. И рукоятки маленького пистолета, примерно 32-го калибра, фактически без ствола. Правая сторона лица прижата к спинке стула, а правое плечо потемнело от крови. На правом рукаве тоже кровь. И на стуле. Много крови.

Голова в неестественном положении. Кому-то излишне впечатлительному явно не понравилась ее правая сторона.

Я поднял ногу и легонько, всего на несколько дюймов, оттолкнул подставку в сторону. Голые пятки в шлепанцах съехали с узорчатой обивки. Как деревянные. Нагнулся и дотронулся до его лодыжки. Ледяная.

На столе, справа от него, стояли недопитый стакан и пепельница, полная окурков и пепла. На трех окурках оставались следы от помады. Ярко-красной, какой пользуются блондинки.

Рядом с другим стулом была еще одна пепельница. В ней лежали спички, пепел, но окурков не было.

Пахло духами и смертью. Смертью сильнее.

Я обошел весь дом, включая и выключая свет. Две спальни, одна обставлена светлой мебелью, другая — темной. Светлая спальня вроде бы нежилая. Красивая ванная с разноцветным кафелем и душевой за стеклянной дверью. Маленькая кухня. На кухонном столе полно бутылок. Много бутылок, много стекла, много отпечатков пальцев, много улик. Впрочем, насчет улик — вопрос спорный.

Я вернулся в гостиную и, стоя посреди комнаты и глубоко дыша ртом, стал прикидывать, что тело Морнингстара нашел тоже я? Нашел и убежал. Да, счет не в твою пользу, Марло. На тебе уже три убийства. Шагаешь по трупам. Против тебя все — разум, логика, эмоции. И это еще не самое худшее. Ведь стоит мне признаться, и я теряю независимость. Больше мне работать в одиночку уже не дадут.

Весьма вероятно, Карл Мосс захочет укрыть Мерл, насколько это возможно, под своей мантией эскулапа. Или же, наоборот, решит, что чистосердечное признание, каким бы оно ни было, пойдет ей только на пользу.

Я опять поплелся к обитому декоративной тканью стулу, стиснул зубы и изо всех сил встряхнул стул, чтобы оторвать его голову от спинки. Пуля попала в висок. Самоубийство? Но такие, как Луис Венниер, самоубийств не совершают. Шантажист, пусть даже напуганный, упивается своей властью.

Я опустил его голову и нагнулся вытереть руку о ковер. Нагнувшись, увидел угол рамы картины, торчавшей из под стола возле локтя Венниера. Подошел и достал ее, предусмотрительно обернув руку в носовой платок.

Стекло треснуло поперек. Картина упала со стены. Я заметил маленький гвоздик. Не трудно догадаться, как это произошло. Кто-то стоял справа от Венниера, склонившись над ним; кто-то, кого он знал и совершенно не опасался, внезапно выхватил пистолет и выстрелил ему в правый висок. Испугавшись вида крови или отдачи пистолета, стрелявший отпрыгнул назад, к стене, и сбил картину. Она ударилась углом и отлетела под стол.

А убийца то ли из осторожности, то ли от страха не стал к ней прикасаться.

Я взглянул на нее. Небольшая, ничем не примечательная картина. Какой-то человек в камзоле с кружевными манжетами и круглой бархатной шляпе с пером высовывается из окна, собираясь, очевидно, позвать кого-то с улицы. Улицы на картине не видно. Цветная репродукция с какого-то никому не нужного оригинала.

Я оглядел стены. Есть и еще картины: пара вполне приличных акварелей, несколько эстампов — эстампы, кажется, теперь не в моде? Всего с полдюжины. Может быть, эта картина ему нравилась. Мало ли. Человек высовывается из высокого окна. Давным-давно.

Я взглянул на Венниера. Он мне никак не поможет. Человек высовывается из высокого окна. Давным-давно. Зародившаяся догадка была настолько мимолетной, что я не придал ей никакого значения. Как будто перышком пощекотали, не более того. Как будто на лицо упала снежинка. Высокое окно, высовывается человек, давным-давно…

Есть! Как обожгло. Из высокого окна давным-давно… восемь лет назад… высовывается человек… далеко высовывается… падает… разбивается насмерть… И зовут его Хорас Брайт.

— Отлично придумано, мистер Венниер! — с искренним восхищением прошептал я.

Повернул картину. На обороте проставлены даты и денежные суммы. Взносы почти за восемь лет, в основном по 500 долларов, несколько раз по 750 и дважды по тысяче. Общая сумма подсчитана мелкими цифрами. 11000 долларов. Последний взнос мистер Венниер не получил. Когда деньги принесли, он был уже мертв. Не так уж много денег — за восемь-то лет. Должник мистера Венниера умел торговаться.

Картонный задник крепился к рамке стальными патефонными иглами… Две из них выпали. Я вынул картонку, немного порвав ее. Под ней, между задником и картиной, был вложен белый конверт. Запечатан, без адреса. Внутри оказались две квадратные фотографии и негатив. Фотографии совершенно одинаковые. Человек далеко высунулся из окна, кричит, разинув рот. Руками держится за кирпичные выступы на оконной раме. У него за плечом лицо женщины.

Худощавый темноволосый человек. Черты его лица, как и лицо стоявшей за ним женщины, вышли неразборчиво. Высовывается из окна, кричит или зовет кого-то.

Я держал фотографию в руках и внимательно смотрел на нее. Ничего особенного сначала не заметил. Но чувствовал — что-то тут не то. Но что? Продолжал смотреть. И вдруг в глаза бросилась одна мелочь. Мелочь, но очень важная. Положение рук мужчины на фоне стены, в том месте, где вырезана оконная рама. Руки ни за что не держатся, ничего не касаются. Над кирпичным выступом не руки, а тыльная сторона запястья. Руки в воздухе.

Мужчина не высовывался. Он падал.

Я положил фотографии обратно в конверт, сложил картонку и запихнул ее вместе с конвертом в карман. Рамку, стекло и картину спрятал в бельевой шкаф, под полотенца.

На все это ушло много времени. Перед домом остановилась машина. По дорожке послышались шаги.

Я нырнул за портьеру в альков.

30

Входная дверь открылась, а потом бесшумно закрылась.

Наступила гнетущая, гулкая, как на морозе, тишина, потом раздался истошный вопль, перешедший в горькие рыдания.

Потом сдавленный от бешенства мужской голос сказал:

— Неубедительно получилось. Попробуй еще разок.

— Господи, это Луис! Он мертв! — воскликнул женский голос.

— Может, я ошибаюсь, но, по-моему, ты опять переигрываешь, — сказал мужской голос.

— Господи! Он мертв, Алекс! Сделай что-нибудь, ради бога! Сделай же что-нибудь!

— Да, — грубым, сдавленным голосом отозвался Морни, — надо бы. Не мешало бы и с тобой поступить так же. Кровь тебе пустить. Чтоб сдохла, как он. Впрочем, ни к чему это. Ты от него и так не отличаешься. Такая же падаль. Замужем всего восемь месяцев, а уже спуталась с этим дерьмом. Черт меня дернул жениться на потаскухе.

Он перешел на крик. Женщина опять всхлипнула.

— Перестань выть! — грубо оборвал ее Морни. — Как будто не знаешь, зачем я привез тебя сюда. Не валяй дурака. За тобой следят уже несколько недель. Ты была у него вчера вечером. Я сегодня уже приезжал в этот дом. Все видел. Твою помаду на сигаретах, стакан, из которого ты пила. Воображаю, как ты сидела на ручке его кресла, как перебирала его сальные волосы, а потом, когда он еще урчал от удовольствия, — вдруг взяла и пустила ему пулю в голову. Зачем?

— Алекс, дорогой, пожалуйста, не говори таких ужасных вещей.

— Ты прямо как Лилиан Гиш[6]. Точная копия. Перестань ломать комедию, детка. Я должен знать, как себя вести. Зачем, думаешь, я сюда приехал? На тебя-то мне теперь наплевать. Абсолютно наплевать. Убила, красавица, — сама и выпутывайся. А я о себе позаботиться должен. О своей репутации, о своем деле. Ты хоть пистолет вытерла?

Тишина. Потом звук удара. Женщина зарыдала. Обижена, оскорблена. До глубины души. Неплохо сыграно.

— Слушай, ангел мой, — рявкнул Морни. — Брось прикидываться. Я сам в кино играл. Меня не проведешь. Кончай. Выкладывай, как было дело, если не хочешь, чтоб я тебя оттаскал за волосы по всей комнате. Говори — вытерла пистолет?

Вдруг она рассмеялась. Неестественно, но звонко, заразительно. Потом, так же неожиданно, смех прекратился.

— Да, — ответила она.

— И стакан тоже вытерла?

— Да. — Теперь она говорила очень тихо, спокойно.

— Поставила его отпечатки пальцев на пистолете?

— Да.

Пауза. Он задумался.

— На это, боюсь, они не клюнут, — сказал он наконец. — Практически невозможно оставить на пистолете отпечатки пальцев мертвеца так, чтобы не бросалось в глаза. Впрочем, по-всякому бывает. Что ты еще вытерла?

— Больше ничего. Алекс, прошу тебя, не ругай меня.

— Заткнись. Покажи, как ты его кокнула, как стояла, как держала пистолет.

Молчание.

— За отпечатки пальцев не бойся. Будут и другие. Получше твоих.

Она медленно двинулась к портьере, и я ее увидел. Бледно-зеленые габардиновые брюки, коричневая куртка свободного покроя с вышивкой, ярко-красная без полей шляпа с оборкой в виде золотой змейки. Лицо залито слезами.

— Подними пистолет! — заорал Морни. — Показывай!

Она нагнулась под стул, подняла пистолет, обнажила зубы. Через щель между портьерами направила пистолет в комнату, в сторону двери.

Морни не сдвинулся с места, не издал ни звука.

Рука блондинки задрожала, пистолет запрыгал в воздухе. У нее тряслись губы, рука упала.

— Не могу, — выдохнула она. — Хотела выстрелить в тебя, но не могу.

Морни быстро шагнул к портьере, оттолкнул блондинку и ногой отбросил пистолет примерно туда, где он и лежал.

— Все равно ты не могла бы выстрелить, — хрипло сказал он. — Не могла. Смотри.

Он выхватил носовой платок и, нагнувшись, опять поднял пистолет. Нажал на что-то, и затвор открылся. Сунул правую руку в карман и, перебирая кончиками пальцев по металлу, стал крутить в руке патрон. Потом загнал его в цилиндр. Еще четыре раза повторил операцию, захлопнул затвор, затем снова открыл его и повернул до определенного положения. Положив пистолет на пол, отнял от него руку с носовым платком и выпрямился.

— Ты не могла в меня выстрелить, — хмыкнул он, — потому что в пистолете был только один пустой патрон. Сейчас он опять заряжен. Цилиндры на месте. Из пистолета стреляли всего один раз. И теперь на нем твои отпечатки пальцев.

Блондинка затравленно смотрела на него.

— Забыл сказать тебе, — мягко добавил он, — что я протер пистолет. Хотел, чтобы на нем обязательно были твои отпечатки пальцев. Они и так были, я уверен, но теперь знаю точно. Понятно?

— Ты меня выдашь? — тихо спросила блондинка. Он стоял ко мне спиной. Темный костюм. Надвинутая на глаза фетровая шляпа. Из-за нее я не видел лица. Зато живо представлял себе улыбочку, с какой он произнес:

— Да, мой ангел, выдам.

— Ясно, — сказала она и пристально посмотрела на него. На ее подвижном личике хористки неожиданно изобразилось мрачное достоинство.

— Я тебе выдам, мой ангел, — медленно проговорил он, смакуя каждое слово. — Одни меня пожалеют, другие надо мной посмеются, но моему делу эта история не повредит. Ничуть не повредит. Тем моя профессия и хороша, что небольшой скандал ей только на пользу.

— Значит, теперь я нужна тебе только как реклама. Ну и, естественно, как ширма, чтобы тебя самого не заподозрили.

— Совершенно верно.

— И какой же, интересно, у меня мог быть повод для убийства? — опять совершенно спокойно спросила блондинка. Она по-прежнему пристально смотрела на мужа и говорила с таким нескрываемым отвращением, что он не понял, к чему она клонит.

— Не знаю. Какая разница? Что-то вы с ним не поделили. Эдди видел, как ты встретилась в городе, в Банкер-Хилле, с каким-то блондином в коричневом костюме. Ты что-то ему передала. Эдди отстал от тебя и увязался за блондином. Блондин зашел в дом поблизости. Эдди хотел еще за ним последить, но ему показалось, что парень его заметил, и Эдди пришлось убраться. Что все это значило, я не знаю. Знаю только, что вчера днем в том же самом доме убили молодого парня по имени Филлипс. Что ты на это скажешь, дорогая?

— Ничего не скажу. Не знаю я никакого Филлипса. И, как ни странно, я не убиваю людей просто так, забавы ради.

— Но ведь Венниера ты убила, дорогая, — сказал он почти ласково.

— О да, — протянула она. — Конечно. Но мы заговорили о поводе для убийства. Ты уже его придумал?

— Легавые сами придумают. Ну, скажем, любовная ссора. Мало ли.

— А может, дело в том, что когда он напивался, то становился похож на тебя. Чем не повод для убийства?

— А-а! — промычал Морни и втянул в себя воздух.

— Только красивее тебя. Моложе, живот поменьше. Но с такой же отвратительной самодовольной ухмылочкой.

— А-а! — опять протянул Морни. Он страдал.

— Чем не мотив для убийства? — мягко спросила она.

Морни сделал шаг вперед и размахнулся. Удар пришелся по лицу, блондинка упала и села на полу, выставив перед собой длинную ногу, приложив руки к челюсти и не спуская с него ярко-синих глаз.

— Может, ты зря меня ударил? — спросила она. — Может, теперь я не захочу признаваться в убийстве?

— Признаешься как миленькая. У тебя нет выхода. Не бойся, ты легко отделаешься. Можешь мне поверить. С такой-то внешностью. Но ты признаешься, мой ангел. На пистолете твои отпечатки пальцев.

Она медленно встала, по-прежнему прижимая руку к челюсти.

И улыбнулась:

— Я знала, что он мертв. В двери торчал мой ключ. Я готова пойти в полицию и сказать, что убила его. Но если хочешь, чтобы я взяла вину на себя, не вздумай больше прикасаться ко мне свой гадкой белой лапой. Да, я готова пойти в полицию. Готова пойти куда угодно — лишь бы с тобой не жить.

Морни повернулся, и я увидел, как побелело и перекосилось его лицо, как подергивается на щеке полоска шрама. Он прошел в комнату через приоткрытые портьеры. Входная дверь опять открылась. С минуту блондинка молча стояла на пороге, затем покосилась через плечо на труп, слегка передернулась и исчезла из моего поля зрения.

Дверь закрылась. Послышались шаги по дорожке. Хлопнули, открываясь и закрываясь, дверцы машины. Взревел мотор, и машина уехала.

31

Прошло много времени, прежде чем я наконец выбрался из своего укрытия и опять вошел в гостиную, озираясь по сторонам. Подошел к стулу, поднял пистолет, тщательно протер его и положил на прежнее место. Выложил из пепельницы на стол три окурка со следами ярко-красной помады, отнес их в уборную и спустил воду. Затем поискал глазами второй стакан с ее отпечатками пальцев. Не нашел. Недопитый стакан отнес на кухню, сполоснул его и вытер кухонным полотенцем.

Теперь самое главное. Опустился на колени перед трупом, подобрал пистолет и вложил его в свисавшую над полом застывшую руку. Отпечатки пальцев неразборчивы, но они есть, и это не отпечатки пальцев Лоис Морни. Покрытая мелкими трещинками резиновая рукоятка с отбитым краем слева, под затвором. На ней отпечатков нет. На правой стороне ствола отпечаток указательного пальца, на спусковой скобе еще два пальца, за камерой слева, на плоской части, отпечаток большого пальца. Более чем достаточно.

Напоследок я еще раз оглядел гостиную.

Притушил свет в плафоне. Даже вполнакала лампочка все равно ослепительно освещала восковое лицо покойника. Открыл входную дверь, вынул из замочной скважины ключ, протер его и вставил обратно. Закрыл дверь, протер замок и вернулся к машине.

Приехал в Голливуд, запер машину и направился через стоянку к входу в «Бристол-апартментс». Услышал в темноте хриплый шепот. Кто-то произнес мое имя из припаркованного на стоянке автомобиля. В окне небольшого «паккарда» маячило длинное непропорциональное лицо Эдди Прю. Он был один. Я облокотился на дверцу и заглянул в кабину.

— Как живешь, сыщик?

Я бросил под ноги спичку и выпустил дым ему в лицо.

— Кто выронил счет на поставку стоматологического оборудования, который вы мне дали вчера вечером? Венниер или кто-то еще? — спросил я.

— Венниер.

— И что мне делать с этим счетом? Изучать по нему биографию Тигера?

— Не будь дураком.

— Почему в кармане у Венниера был этот счет? И если он его выронил, почему вы ему его не вернули? Короче, объясните мне, дураку, почему какой-то счет на поставку стоматологического оборудования так всех заинтересовал, что понадобилось даже нанимать частного сыщика. Да еще Алексу Морни, который терпеть их не может.

— Морни дело знает, — сухо сказал Эдди Прю.

— Недаром он бывший актер.

— Брось ты. Неужели не понятно, зачем нужны эти материалы?

— Теперь-то понятно. Выяснил. Альбастон используют для искусственных пломб. Материал очень прочный, хорошо соединяется с драгоценным металлом. Другой материал, кристоболит, применяется для восковой формовки, так как деформируется при высоких температурах. Я ясно выражаюсь?

— Надеюсь, знаешь, как делаются золотые пломбы? Ведь знаешь, а?

— Сегодня два часа на это убил. Теперь я специалист. А что?

Он помолчал, а потом спросил:

— Газеты читаешь?

— Случается.

— Тогда, может, слышал, что в Белфонт-билдинг на Девятой улице прихлопнули одного старика. Зовут Морнингстар. Его контора находилась как раз над мастерской этого Тигера, двумя этажами выше. Не читал?

Я не ответил. Еще некоторое время Прю молча поедал меня глазами, потом потянулся к замку зажигания и повернул ключ. Машина завелась, и он выжал сцепление.

— Дурак ты, приятель, — мягко сказал он. — Дурак, каких мало. Спокойной ночи.

Машина отъехала от тротуара и покатилась под гору в сторону Франклина. Улыбаясь, я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из вида.

Потом поднялся к себе в квартиру, отпер ключом дверь, приоткрыл ее и только тогда тихо постучал. Из комнаты послышались шаги. Дверь распахнула крупная румяная девица в белом медицинском халате и в шапочке с черной полосой.

— Я Марло. Живу здесь.

— Входите, мистер Марло. Доктор Мосс предупредил меня.

Я бесшумно закрыл за собой дверь, и мы заговорили вполголоса.

— Как она? — спросил я.

— Спит. Когда я приехала, она уже дремала. Меня зовут мисс Лимингтон. Насколько мне известно, температура у нее нормальная, пульс еще немного частит, но стал ровнее. Видимо, психическое расстройство.

— Она нашла убитого человека, — объяснил я — Страшно перепугалась. Она крепко спит? Я буду ночевать в гостинице. Могу зайти взять кое-какие вещи?

— Конечно. Только потише. Хотя вы вряд ли ее разбудите. А если и проснется, тоже ничего страшного.

Я прошел в комнату и положил на стол деньги.

— У меня есть кофе, бекон, яйца, хлеб, томатный сок, апельсины и выпивка. Все остальное можете заказать по телефону.

— Я уже изучила ваши запасы, — ответила медсестра с улыбкой. — До завтра мне хватит. Она здесь останется?

— Посмотрим, что скажет доктор Мосс. Думаю, она поедет домой, как только будет в состоянии. Ехать ей далеко — в Вичиту.

— Я, конечно, не врач, — сказала она, — но, по-моему, ей просто нужно как следует выспаться, и все пройдет.

— Как следует выспаться и сменить обстановку, — уточнил я, но мисс Лимингтон вряд ли меня поняла.

Я прошел по коридору и заглянул в спальню. Лежит в моей пижаме, на спине, выбросив одну руку поверх одеяла. Манжет пижамной куртки закатан дюймов на шесть, а то и больше. Из рукава торчит маленькая рука, крепко сжатая в кулачок. Лицо изможденное, бледное — и очень спокойное. Я порылся в шкафу, взял чемодан и побросал в него все необходимое. Выходя из комнаты, еще раз взглянул на Мерл. Глаза открыты и устремлены в потолок. Покосилась на меня, губы растянулись в сладкой улыбке.

— Привет. — Голос слабый, измученный. Таким голосом говорят, когда лежат в постели, когда рядом медсестра и все под рукой.

— Привет…

Я подошел к постели и улыбнулся ей своей неотразимой улыбкой.

— Мне хорошо, — прошептала она. — Просто отлично. Да?

— Конечно.

— Я лежу на вашей постели?

— Ничего страшного. Она не кусается.

— Я не боюсь. — Маленькая ручка скользнула ко мне по одеялу и легла ладонью вверх, ожидая пожатия. Я сжал ее. — Вас я не боюсь. Женщины могут вас не бояться, правда?

— Спасибо за комплимент.

Ее глаза улыбнулись, потом опять погасли.

— Я соврала вам, — тихо сказала она. — Я… я никогда не убивала.

— Знаю. Я был там. Неважно. Не думайте об этом.

— О неприятном всегда советуют не думать. А все равно думаешь. Глупые какие-то советы.

— Значит, я глупый. — Я сделал вид, что обиделся. — Может, еще поспите?

Она повернула голову и заглянула мне в глаза. Не выпуская ее руки, я сел на край кровати.

— Вы вызвали полицию? — спросила она.

— Нет. Вы разочарованы?

Она нахмурилась.

— Должно быть, вы считаете меня ужасной дурой.

— Должно быть.

У нее на глаза навернулись слезы, скользнули по ресницам и медленно поползли по щекам.

— Миссис Мердок знает, где я?

— Пока нет. Сейчас поеду к ней, расскажу.

— Вы…. все ей расскажете?

— Ну да, а что?

Мерл отвернулась.

— Она поймет, — тихо проговорила девушка. — Она-то знает, что я наделала восемь лет назад. Боже, что я натворила!

— Конечно, знает. Стала бы она столько лет платить Венниеру.

— Какой ужас. — Она выдернула руку, которую я держал, другую руку вынула из-под одеяла и сцепила их. — Жаль, что вы узнали об этом. Очень жаль. Никто не знал, кроме миссис Мердок. Даже родители. Лучше бы вы не знали.

На пороге появилась медсестра и неодобрительно посмотрела на меня.

— Мистер Марло, ей нельзя разговаривать. Вам вообще лучше уйти.

— Послушайте, мисс Лимингтон, я знаю эту девушку уже два дня, а вы всего два часа. Ей это только полезно.

— У нее опять может быть… приступ, — возразила она, старательно пряча глаза.

— Что ж, пусть лучше у нее будет приступ сейчас, пока вы здесь. Пойдите на кухню и пропустите стаканчик.

— Я не пью на работе, — холодно сказала медсестра — Кроме того, от меня будет пахнуть спиртным.

— В данный момент вы работаете на меня. А я требую, чтобы мои подчиненные время от времени выпивали. И потом, если за хорошим обедом вы позволите себе рюмку другую, от вас никогда не будет пахнуть спиртным.

Она прыснула и вышла из комнаты. Мерл слушала нас с некоторой досадой, как будто во время очень серьезной пьесы разыгрывается легкомысленная интермедия.

— Я хочу вам все рассказать, — заговорила она срывающимся голосом. — Я…

Я перегнулся на кровати и накрыл ее стиснутые руки своей громадной лапой:

— Бросьте. И так знаю. Марло все знает — кроме того, как устроиться в жизни. Не в деньгах счастье. Сейчас спите, а завтра отвезу вас в Вичиту — к родителям. За счет миссис Мердок.

— Как это благородно с ее стороны! — воскликнула Мерл. Глаза широко раскрылись и заблестели. — Впрочем, она всегда удивительно ко мне относилась.

Я поднялся с кровати.

— Она вообще удивительная женщина, — сказал я, усмехнувшись. — Каких мало. Сейчас поеду к ней, и мы чудесно проведем время за чашечкой чая. А если вы сейчас же не заснете, я не разрешу вам больше признаваться в убийствах, так и знайте.

— Вы ужасный человек, — сказала она. — Не люблю вас. — Отвернулась, спрятала руки под одеяло и закрыла глаза.

Я направился к двери. Перед тем как выйти, обернулся и мельком взглянул на нее. Смотрит на меня, приоткрыв один глаз. Я нахмурился, и глаз тут же закрылся.

Вернулся в гостиную, метнул грозный взгляд на мисс Лимингтон и вышел с чемоданом в руке.

Поехал на бульвар Санта-Моника. Ломбард еще был открыт. Старый еврей в высокой черной ермолке явно удивился, что я смог так скоро выкупить из заклада монету. Я заверил его, что в Голливуде и не такое бывает.

Он достал из сейфа конверт, вскрыл его, взял у меня деньги и закладную квитанцию и выложил из конверта на ладонь блестящую золотую монету.

— С такой монеткой жаль расставаться, — сказал он. — Какая работа, нет, вы подумайте, какая работа!

— На двадцать долларов потянут, — сказал я. Он пожал плечами, я спрятал монету в карман и пожелал ему спокойной ночи.

32

На лужайке перед домом раскинулась белая простыня лунного света, и только под кедром трава отливала черным бархатом. В двух нижних окнах и одном наверху горел свет. Я поднялся по неровным ступенькам и позвонил в звонок.

На негритенка даже не взглянул. Не стал трепать его по голове. Шутка приелась.

Дверь открыла неизвестная мне женщина с красным лицом и белыми волосами.

— Филип Марло. Хотел бы повидать миссис Мердок. Миссис Элизабет Брайт Мердок.

Смутилась:

— Боюсь, миссис Мердок уже спит. Вы вряд ли сможете повидать ее.

— Но сейчас всего девять часов.

— Миссис Мердок рано ложится. — Стала закрывать дверь.

Пожалев славную старушку, я не стал ломиться в дом. Просто облокотился на дверь.

— Я по поводу мисс Дэвис. Это важно. Не могли бы вы передать ей?

— Попробую.

Я отступил и дал ей закрыть дверь.

Неподалеку где-то в темноте пела колибри. По улице на большой скорости пронеслась машина и, завизжав тормозами, скрылась за поворотом. До меня донеслись, точно рассыпавшиеся от быстрой езды, отголоски женского смеха.

Через некоторое время дверь открылась, и женщина сказала:

— Можете войти.

Я последовал за ней через пустую гостиную. Едва освещая противоположную стену, тускло светилась лампа. Очень тихо и душно. Мы дошли до конца коридора и по лестнице с резными перилами и балюстрадой наверху поднялись на второй этаж. Опять двинулись по коридору и подошли к открытой двери в заднюю комнату.

Я вошел, дверь за мной закрылась. Комната большая, много ситца, голубые с серебром обои, низкий диван, синий. Ковер, приоткрытая балконная дверь. Над балконом навес.

Миссис Мердок сидела у карточного столика в мягком кресле с высокой спинкой. Стеганный халат, волосы немного растрепаны. Раскладывает пасьянс. Колода в левой руке. Выложила одну карту на стол, взялась за другую и только тогда посмотрела на меня.

— Слушаю вас, — сказала она наконец.

Я подошел и взглянул на пасьянс. «Кэнфилд».

— Мерл у меня дома. Она свихнулась.

— Как вас прикажете понимать, мистер Марло? — спросила, не поднимая головы, старуха.

Взяла еще одну карту, а потом сразу две.

— Раньше это называлось душевной болезнью, — пояснил я. — Кстати, вы не ловите себя на том, что жульничаете, когда раскладываете пасьянс?

— Жульничать неинтересно, — буркнула она. — Впрочем, в любом случае интересного мало. Что с Мерл? Она еще никогда так надолго не отлучалась. Я уже начала волноваться.

Я взял скамеечку и сел напротив нее. Слишком низко. Встал, придвинул стул и опять сел.

— Можете не волноваться. Я вызвал доктора и медсестру. Сейчас она спит. Она была у Венниера.

Старуха отложила колоду, сложила большие серые пальцы на краю стола и хищно уставилась на меня:

— Мистер Марло, давайте говорить начистоту. Прежде всего, мне не надо было нанимать вас. Но мне не нравилось, что эта ушлая тварь Линда водит меня за нос, как девчонку. Лучше бы и вообще не подымала шума. Гораздо легче перенести пропажу дублона, чем иметь дело с вами. Даже если бы мне не вернули монету.

— Но ее же вернули.

Старуха кивнула. И снова принялась поедать меня глазами.

— Да, вернули. Сами слышали как.

— Слышал, но не поверил.

— Я тоже не поверила, — спокойно сказала она. — Мой сын по глупости взял вину на себя. Ребенок, одно слово.

— Вы вообще обладаете удивительной способностью окружать себя детьми.

Она опять углубилась в пасьянс и покрыла красный валет черной десяткой, взяв обе карты из выложенных на столе. Потом повернулась и взяла со стоявшего рядом небольшого массивного стола бокал с портвейном. Сделала глоток, поставила бокал и смерила меня пристальным, суровым взглядом.

— У меня такое чувство, мистер Марло, что вы ищите ссоры.

Я покачал головой:

— Отнюдь. Только правды. Я не так уж плохо на вас поработал, миссис Мердок. Монету вы получили. Полицию — пока что — я от вас отвел. Разводом, правда, я не занимался, зато нашел Линду — ваш сын прекрасно знал, где она была все это время. Линда не против развода. Она убеждена, что брак с Мердоком был ошибкой. Впрочем, если вы считаете, что я не заслуживаю…

Она презрительно фыркнула и открыла еще одну карту. Выложила в верхний ряд бубновый туз.

— Черт возьми! Трефового туза теперь уже не достать!

— А вы его подложите. Незаметно для самой себя.

— Чем давать советы, — очень спокойно проговорила она, — вы бы лучше рассказали мне про Мерл. И нечего злорадствовать, если проникли в семейные тайны.

— Я и не думаю злорадствовать. Сегодня днем вы послали Мерл отнести Венниеру пятьсот долларов.

— Допустим. — Опять наполнила бокал и, пристально смотря на меня сквозь стекло, отпила из него.

— Когда он потребовал деньги?

— Вчера. Но я смогла взять их из банка только сегодня. А что случилось?

— Венниер шантажирует вас уже почти восемь лет, не правда ли? В связи с тем, что произошло 26 апреля 1933 года.

В ее глазах мелькнула тревога, но где-то очень глубоко, на самом дне, как будто уже давно пряталась там и выглянула всего на мгновение.

— Кое-что сообщила мне Мерл, — продолжал я. — Ваш сын рассказал, как умер его отец. Сегодня утром я просмотрел старые газеты. Случайная смерть. На улице, под окнами его конторы, произошел несчастный случай, и многие жители дома высунулись посмотреть, что произошло. Он просто высунулся дальше, чем следовало. Поговаривали о самоубийстве, ведь он разорился, но был застрахован на пятьдесят тысяч, которые в случае его смерти получили бы родные. Следователь, по счастью, не придавал этому обстоятельству никакого значения.

— И что же? — Голос холодный, жесткий. Не срывается. Но хрипит. Холодный, жесткий, абсолютно спокойный голос.

— Мерл была секретаршей Хораса Брайта. Еще совсем девочка, со странностями, излишне застенчивая, детский склад ума, впечатлительна, не испорчена — словом, понятно. Вероятно, как-то раз, выпив лишнего, он стал к ней приставать, чем напугал до полусмерти.

— Да? — Короткое слово, сказанное сухим, жестким голосом, прозвучало как выстрел.

— Она затаилась, в голове стали появляться самые мрачные мысли. Когда случай представился, она его не упустила. Подкралась к Брайту, когда тот высунулся из окна. Надеюсь, понятно?

— Выражайтесь яснее, мистер Марло. Говорите прямо.

— Господи, куда уж яснее! Она вытолкнула своего хозяина из окна. Убила, попросту говоря. Убила и осталась на свободе. С вашей помощью.

Она посмотрела на левую руку, в которой стиснула колоду карт. Кивнула. Подбородок запрыгал.

— У Венниера были улики? — спросил я. — Или он, случайно увидел, что произошло, припугнул вас и вы стали платить ему, потому что не хотели огласки — и еще потому, что очень привязались к Мерл?

Прежде чем ответить, она открыла еще одну карту. Непоколебима, как скала.

— Он говорил о какой-то фотографии. Но я ему никогда не верила. То, что произошло, он сфотографировать не мог. А если бы и сфотографировал, то показал бы карточку мне — рано или поздно.

— Нет, я с вами не согласен. Если только в этот момент у него в руках не оказался фотоаппарат, которым он хотел снять происходившее на улице, снимок мог бы получиться очень удачным. Но, думаю, он просто не решался показать его вам. Ведь человек вы довольно жесткий. Возможно, он боялся, как бы вы с ним за это не рассчитались. Так по крайней мере могло казаться этому проходимцу. И сколько всего вы ему заплатили?

— Не ваше… — начала было она, но осеклась и повела тяжелыми плечами. Властная, сильная, суровая, безжалостная женщина. Ее таким вопросом не смутишь. Задумалась:

— Одиннадцать тысяч сто долларов, не считая тех пятисот, которые я послала ему сегодня днем.

— Ого! Чертовски благородно с вашей стороны, миссис Мердок. Особенно если учитывать привходящие обстоятельства.

Она вяло махнула рукой, опять повела плечами:

— Виноват был мой муж. Он напился, непотребно вел себя. Сомневаюсь, что он и в самом деле оскорбил Мерл, но, как вы и сказали, напугал до смерти. Я… я не могу слишком сурово осуждать ее. Она так терзалась все эти годы.

— Мерл должна была сама относить деньги Венниеру?

— Она решила, что таким образом искупит свою вину. Странное искупление.

Я кивнул.

— Что ж, на нее похоже. Потом вы вышли замуж за Джаспера Мердока, а Мерл оставили у себя. Кто-нибудь еще знает об этой истории?

— Никто. Только Венниер. А он уже никому не скажет.

— Да. Вряд ли. Венниера больше нет.

Миссис Мердок медленно подняла глаза и смерила меня долгим, пристальным взглядом. Седая голова — словно утес на вершине горы. Наконец она отложила карты и крепко сцепила руки на краю стола. Так крепко, что побелели суставы.

— Когда Мерл приехала, меня не было дома. Она попросила управляющего впустить ее, тот позвонил мне в контору, и я разрешил. Когда я приехал, она сказала, что убила Венниера.

В наступившей тишине слышалось ее тяжелое дыхание.

— У нее в сумке почему-то был пистолет. По всей видимости, чтобы защитить себя от посягательств мужчин. Но кто-то — думаю, Лесли — обезвредил его, вогнав в казенную часть патрон другого калибра. Признавшись в убийстве Венниера, Мерл потеряла сознание. Я вызвал знакомого врача, а сам отправился к Венниеру. В двери его дома торчал ключ. Венниер сидел на стуле; мертвый. Труп уже окоченел, смерть наступила задолго до прихода Мерл. Она не убивала его. Все выдумала. Доктор нашел ее поступку какое-то научное объяснение, но я не стану утомлять вас пересказом его слов. Надо думать, вы и так понимаете.

— Надо думать. А что с ней сейчас?

— Спит у меня в квартире. При ней медсестра. Я звонил в Вичиту отцу Мерл. Он хочет, чтобы она приехала домой. Вы не возражаете?

Старуха молча поедала меня глазами.

— Он ничего не знает, — поспешил добавить я. — И не узнает. Я уверен. Просто хочет, чтобы дочь вернулась домой. Я решил сам отвезти ее, ведь теперь это моя обязанность, не правда ли? Те пятьсот долларов, которые не пригодились Венниеру, понадобятся мне… на расходы.

— А сколько еще?

— Вам лучше знать.

— Кто убил Венниера?

— Не исключено, что это самоубийство. В правой руке у него был пистолет. Выстрел в висок, в упор. Пока я находился там, приехали Морни с женой. Я спрятался. Морни пытался свалить убийство на жену. Она путалась с Венниером и, вероятно, считает, что убийца — либо сам муж, либо его люди. Но по всему похоже на самоубийство. Наверное, сейчас там уже орудует полиция. К какому выводу придут они, трудно сказать. Нам остается только тихо сидеть и выжидать.

— Такие, как Венниер, — мрачно заметила старуха, — не кончают жизнь самоубийством.

— С таким же успехом вы могли бы сказать, что такие, как Мерл, не выбрасывают людей из окна. Это еще ничего не значит.

Мы уставились друг на друга с той скрытой враждебностью, которая возникла с самого начала. Спустя мгновение я оттолкнул стул, встал и подошел к балконной двери. Откинул занавеску и вышел на балкон. Темно, все замерло. Холодный и ясный лунный свет — далекий, как справедливость, которую все мы ищем и не находим.

При свете луны деревья внизу отбрасывали густые тени. В центре сада находился как бы еще один, внутренний сад. В декоративном бассейне блестела вода. У воды — качели. На качелях кто-то сидел: заглянув вниз, я увидел тлеющий огонек сигареты.

Когда я вернулся в комнату, миссис Мердок опять раскладывала пасьянс. Я подошел к столу и посмотрел на карты.

— Как же вы извлекли трефового туза?

— Я сжульничала, — ответила она, не подымая головы.

— Еще один вопрос. История с дублоном все еще остается не вполне ясной, ведь теперь, когда вы получили назад монету, оба убийства теряют всякий смысл. Меня вот что интересует: есть ли в монете Мердока какая-то особенность, которая бы бросилась в глаза специалисту вроде старика Морнингстара?

Задумалась. Сидит неподвижно, опустив голову.

— Да. Кажется, есть. Инициалы ювелира — Э. Б. — выбиты на левом крыле орла, а должны быть, насколько я слышала, на правом.

— Что ж, думаю, этого вполне достаточно. Скажите, вам действительно вернули монету? Или вы просто хотели от меня отвязаться?

Старуха покосилась на меня и опять опустила глаза.

— В настоящий момент монета находится в сейфе. Если найдете сына, он вам ее покажет.

— Ясно. В таком случае с вашего разрешения я пойду. Пожалуйста, прикажите сложить вещи Мерл и прислать их завтра утром ко мне на квартиру.

Она опять вздернула голову, глаза вспыхнули.

— Я смотрю, вы диктуете свои условия, молодой человек.

— Прикажите сложить вещи. И прислать их. Мерл вам больше не нужна, раз Венниера нет в живых.

Наши глаза встретились, На ее губах мелькнула напряженная, кривая улыбка. Опустила голову, правой рукой из зажатой в левой руке колоды взяла карту, открыла ее и отложила в стопку несыгранных карт под разложенным пасьянсом. Затем спокойно, не торопясь, вытянула из колоды следующую карту. Рука дрожит не больше, чем каменный пирс на легком ветерке.

Я пересек комнату, вышел, бесшумно прикрыл за собой дверь, зашагал по коридору, спустился по лестнице, пошел по более узкому коридору нижнего этажа, миновал солярий, комнату Мерл и вошел в мрачную, нежилую гостиную, где всякий раз чувствовал себя набальзамированным трупом.

Балконная дверь приоткрылась, и появился Лесли Мердок. Замер, уставившись на меня.

33

Широкие брюки измяты, волосы взъерошены… Нелепые, рыжеватые усики. Ввалившиеся глаза.

Стоит, теребит в руках длинный черный мундштук, неприязненно косится на меня и не испытывает ни малейшего желания общаться.

— Добрый вечер, — холодно произнес он. — Уходите?

— Еще нет. Хочу поговорить с вами.

— Нам не о чем говорить. И вообще, я устал от разговоров.

— Так уж и не о чем? А о Венниере?

— Венниер? Я плохо знаю его. Видел пару раз. По-моему, малоприятный тип.

— Знаете вы его, положим, не так уж плохо.

Мердок прошел в комнату, сел в одно из допотопных кресел, подался вперед и, уперев подбородок левой рукой, уставился в пол.

— Ладно, — устало сказал он. — Валяйте. Воображаю, как вы блеснете. Беспощадная логика, тонкая интуиция и прочный бред. Прямо как сыщик в детективном романе.

— Вот именно. Обстоятельный допрос свидетелей, тщательное сличение показаний, смутные догадки, тонкий анализ мотивов и поступков действующих лиц, которые в минуту прозрения предстают перед читателями — да и перед самим сыщиком — в совершенно ином свете, и, наконец, сокрушительный удар по тому, кого подозревали меньше всего.

Мердок поднял глаза и слабо улыбнулся.

— После чего обвиняемый, — подхватил он, — бледнеет как полотно, облизывает пересохшие губы и выхватывает пистолет из правого уха.

Я сел рядом с ним на стул и достал сигарету.

— Совершенно верно. Надо бы нам как-нибудь разыграть эту сценку. Кстати, у вас есть пистолет?

— С собой нет. А вообще есть. Вы же знаете.

— Вы взяли его вчера вечером, когда ездили к Венниеру?

Он пожал плечами и осклабился:

— Разве я вчера вечером был у Венниера?

— Думаю, да. Дедуктивный метод. Вы курите сигареты «Бенсон энд Хеджес». От них остается стойкий, нерассыпающийся пепел. Судя по серым комочкам в пепельнице Венниера, было выкурено не меньше двух таких сигарет. Но окурков я не нашел. Ведь вы пользуетесь мундштуком, а окурок в мундштуке выглядит по-другому. Поэтому окурки вы уничтожили. Ну как, нравится?

— Нет. — Голос тихий. Опять уставился в пол.

— Вот вам пример дедуктивного метода. Плохой пример. Ведь окурков могло и не быть, а если они были и их уничтожили, то не потому ли, что на них остались следы помады? Такой, по которой, по крайней мере, можно определить цвет волос курившей. А у вашей жены есть странная привычка выбрасывать окурки в мусорную корзину.

— Не путайте сюда Линду, — сухо сказал он.

— Ваша мать по-прежнему уверена, что дублон взяла Линда, а вы, чтобы выгородить ее, выдумали историю про Алекса Морни.

— Повторяю, не путайте сюда Линду. — Мердок застучал мундштуком по зубам. Быстро и звонко, словно телеграфным ключом.

— Не буду. Но вашей истории я не поверил совсем до другой причине. Вот, полюбуйтесь. — Я достал дублон и протянул ему на ладони монету.

Он тупо посмотрел на нее. Рот опустился.

— Сегодня утром, когда вы излагали свою версию, монета находилась в сейфе ломбарда на бульваре Санта-Моника. Ее прислал мне некий Джордж Филлипс, великий, хотя и не признанный, сыщик. Простодушный парень, он дал втянуть себя в темное дело, так как сидел без работы и неважно разбирался в людях. Плотный блондин в коричневом костюме, темных очках и смешной шляпе. Разъезжал в новеньком «понтиаке» песочного цвета. Вы могли увидеть его вчера утром в коридоре, у двери в мою контору. Он следил за мной, а до меня, возможно, и за вами.

— За мной?! — Мердок сделал вид, что искренне удивился.

Я закурил и бросил спичку в нефритовую пепельницу, у которой был такой вид, словно ее первый раз используют по назначению.

— Я же сказал «возможно». Точно не знаю. Может, он просто следил за вашим домом. Здесь он меня и приметил, по дороге к вам никто за мной вроде бы не следил. — Я по прежнему держал монету в руке. Как бы невзначай подбросил ее на ладони, перевернул, убедился, что инициалы Э. Б. выбиты на левом крыле, и убрал дублон в карман. — Ну а за домом он мог следить хотя бы потому, что ему поручили продать редкую монету старому перекупщику Морнингстару. Морнингстар, как видно, сразу же заподозрил, откуда взялась такая монета, и сказал или намекнул Филлипсу, что монета краденая. Но на этот раз он ошибся. Если ваш дублон действительно сейчас спрятан наверху, в сейфе, значит, монета, которую Филлипс должен был продать, была не краденой. А поддельной.

Он зябко пожал плечами, как будто замерз. Но остался сидеть, как сидел.

— Боюсь, мой рассказ окажется, как это бывает, чересчур длинным, — довольно мягко сказал я. — Заранее извиняюсь. Постараюсь быть кратким. История, прямо скажем, невеселая, ведь в ней два, а то и три убийства. Некто Венниер и некто Тигер задумали одно дельце. Тигер работал зубным техником и снимал помещение в Белфонт-билдинг, в том самом доме, где находилась контора старого Морнингстара. Им пришло в голову подделать редкую, ценную золотую монету — не настолько редкую, чтобы ее нельзя было продать, но достаточно редкую, чтобы выручить за нее хорошие деньги. Изготовление такого «фальшака» в принципе мало чем отличается от изготовления золотых зубов. Такой же материал, тот же инструмент, тот же навык. Чтобы точно воспроизвести золотую монету, из твердого белого цемента, называемого альбастон, изготовляется матрица, затем на эту матрицу с точностью до мельчайшей детали наносится восковой слепок образца, затем воск покрывается другим цементом, кристоболитом, который не деформируется при сверхвысоких температурах. В кристоболите стальной шпилькой проделывается небольшое отверстие. Когда воск застывает, шпилька вынимается. Затем покрытие из кристоболита нагревается на огне до тех пор, пока воск не вытапливается через небольшое отверстие и не остается полая форма образца. Она устанавливается на центрифуге, и в нее из тигеля заливается расплавленное золото. Затем еще горячий кристоболит подставляется под холодную воду, он лопается, а под ним остается золотая отливка с небольшим наростом. Нарост снимается, отливка протирается кислотой и шлифуется — и вы получаете новенький дублон Брешера из чистого золота, точная копия оригинала. Понятно?

Он кивнул и устало провел рукой по голове.

— Для изготовления такой монеты, — продолжал я, — вполне достаточно такого навыка, какими владеет зубной техник. Подделывать золотые монеты, находящиеся в обращении, не имеет никакого смысла, потому что материал и работа не окупятся. Но изготовлять старую золотую монету, ценность которой определяется ее редкостью, очень выгодно. Этим они и решили заняться. Но им нужен был образец. И тут настал ваш черед. Да, вы действительно взяли монету, только отдали ее не Морни, а Венниеру. Правильно?

Мердок уставился в пол и молчал.

— Выше голову! Еще не все потеряно. Вероятно, вы рассчитывали получить с него деньги, чтобы расплатиться с карточными долгами, ведь ваша мать очень скупа. Но деньгами ваша зависимость от него не ограничивалась.

Тут он быстро поднял голову. Лицо белое, в глазах страх.

— Как вы узнали?! — театральным шепотом спросил он.

— Выяснил. Кое-что мне рассказали, что-то узнал сам, о чем-то догадался. Но об этом после. Итак, Венниер и его дружок подделали дублон и решили его испытать. Испытать на специалисте по редким монетам. Тут Венниеру пришло в голову нанять какого-нибудь простофилю и поручить ему продать подделку старому Морнингстару. Причем продать дешево, чтобы старичок решил, что монета краденая. Им подвернулся Джордж Филлипс, поместивший в газете идиотское объявление. Связь с Филлипсом Венниер — сначала, во всяком случае, — поддерживал, по-видимому, через Лоис Морни. Сама она едва ли замешана в этом деле. Видели, как она передавала Филлипсу небольшой сверток. В свертке мог быть тот самый фальшивый дублон, который Филлипсу поручили продать. Когда же он показал монету Морнингстару, тот насторожился. Старик хорошо разбирался в редких монетах. Возможно даже, он и не заподозрил, что дублон подделан — для этого понадобилось бы тщательное исследование, — однако непривычное расположение инициалов ювелира, навело его на мысль, что монета украдена из коллекции Мердока. Он позвонил сюда и попытался выяснить. Его звонок встревожил вашу мать, она обнаружила пропажу монеты, заподозрила ненавистную ей Линду и пригласила меня, поручив мне вернуть монету и принудить Линду развестись с вами, не требуя по разводу денежной компенсации.

— Не хочу я развода! — выпалил Мердок. — И никогда не хотел. Она не имела права… — Он замолчал, безнадежно махнул рукой и всхлипнул.

— Знаю, знаю. Так вот, старый Морнингстар припугнул Филлипса, который был дураком, но никак не жуликом. Ему удалось узнать у Филлипса его домашний телефон. Спрятавшись в конторе у перекупщика, когда тот решил, что я уже ушел, я сам слышал, как старик набирал его номер. Перед этим я предложил Морнингстару выкупить у него дублон за тысячу долларов, и он согласился, смекнув, что купит монету у Филлипса, перепродаст ее мне и немного на этом заработает, ничем, по существу, не рискуя. Тем временем Филлипс следил за вашим домом — нет ли полиции. Он увидел меня, мою машину и по водительскому талону выяснил мое имя. Оказалось, мы знакомы.

Филлипс стал преследовать меня по всему городу, все никак не решаясь попросить о помощи, пока наконец я сам не заговорил с ним. Он промямлил, что знает меня по делу в Вентуре, где он в свое время работал помощником шерифа, что его втянули в темное дело и что за ним по пятам ходит какой-то высокий тип со «странным» глазом. Это был Эдди Прю, телохранитель Морни. Морни знал, что его жена спуталась с Венниером, и установил за ней слежку. Прю видел, как она встретилась с Филлипсом недалеко от дома на Корт-стрит, в Банкер-Хиллс, и стал следить за ним, пока ему не показалось, что Филлипс его заметил. Так оно и было. Прю или кто-то еще из людей Морни, вероятно, видел, как я иду в квартиру Филлипса на Кортстрит. Во всяком случае, он дважды звонил мне. Первый раз запугивал, а второй — предложил увидеться с Морни.

Я выбросил окурок в нефритовую пепельницу, взглянул на серое, несчастное лицо собеседника и заговорил снова. Слова давались с трудом, звук собственного голоса стал мне противен.

— Теперь вернемся к вам. Узнав от Мерл, что ваша мать наняла частного сыщика, вы тоже не на шутку перепугались. Решили, что мать хватилась дублона, и в тот же день примчались ко мне, надеясь вытянуть из меня необходимые сведения. Сначала вы были очень галантны, очень язвительны, очень заботливы по отношению к своей жене, но крайне встревожены. Не знаю, что вы почерпнули из нашего разговора, но сразу же связались с Венниером. Теперь вам надо было срочно вернуть монету матери да еще выдумать какое-то оправдание. Вы встретились с Венниером, и тот отдал вам дублон. Не исключено, кстати, что поддельный. Подлинник он вполне мог присвоить. После этого Венниер, сообразив, что ему угрожает опасность (Морнингстар звонил вашей матери, она наняла меня, старик явно что-то заподозрил), отправился на Корт-стрит, пробрался в дом с черного хода и попытался разузнать у Филлипса, что произошло.

Филлипс не сказал ему, что уже отослал мне фальшивый дублон, написав адрес на посылке печатными буквами, такими же, какими вел дневник, найденный в его конторе. Знай Венниер об этом, он наверняка попытался бы отобрать у меня монету. Разумеется, мне неизвестно, что говорил Филлипс Венниеру, но возможно, речь шла о том, что ему поручили вести дело, что он знает, откуда взялась монета, и пойдет в полицию или же к миссис Мердок. Венниер выхватил пистолет, стукнул Филлипса по голове и пристрелил его. Обыскал тело и квартиру, но дублона не нашел. Потом поехал к Морнингстару, но у перекупщика фальшивого дублона тоже не оказалось, и Венниер — видимо, ему не поверив, — хватил старика по черепу рукояткой пистолета и в поисках дублона полез к нему в сейф. Не знаю, нашел он там деньги или нет, но сейф взломал, чтобы создалось впечатление налета с целью ограбления, после чего, хотя и раздосадованный пропажей монеты, но с сознанием выполненного долга — шутка ли, два убийства за один день — отправился домой. Теперь ему предстояло разобраться с вами.

34

Мердок затравленно посмотрел на меня, а затем перевел глаза на черный мундштук, который по-прежнему сжимал в руке. Сунул его в нагрудный кармашек рубашки, вскочил, сцепил ладони и опять сел. Вынул носовой платок и вытер лицо.

— Со мной? — спросил он хриплым, сдавленным голосом.

— Вы ведь слишком много знали. Возможно — про Филлипса. Наверняка — про Морнингстара — в зависимости от того, насколько были в курсе дела. План сорвался, и Морнингстара убрали. Венниер не мог сидеть сложа руки, рассчитывая, что вы ничего не узнаете про убийство. Ему надо было заткнуть вам рот, наглухо заткнуть. Но убивать вас для этого было вовсе не обязательно. Более того, убийство было бы ошибкой. Тогда бы он потерял власть над вашей матерью. Она бессердечная, безжалостная, корыстная женщина, но если ее сыну угрожает опасность, она становится тигрицей. Ради вас она пойдет на все.

Мердок поднял глаза. Попытался изобразить удивление. Вместо этого изобразил только тупой ужас:

— Моя мать… кто?

— Только, пожалуйста, не делайте из меня дурака. Ваша семейка и без того уже совершенно заморочила мне голову. Сегодня вечером ко мне пришла Мерл. Она и сейчас у меня. Мерл отвозила Венниеру деньги. Он вас шантажировал. Уже восемь лет вы платите ему. И есть за что.

Мердок не пошевелился. Руки застыли на коленях. Глаза провалились. Взгляд обреченный.

— Когда Мерл приехала к Венниеру, он был уже мертв. Мне же она сказала, что убила его. Не будем сейчас вдаваться, почему девушка считает своим долгом признаваться в убийствах, которые не совершала. Я был у Венниера, он умер еще вчера вечером. Сидел в кресле, как восковой манекен. Под его правой рукой на полу лежал пистолет. Этот пистолет разыскивает полиция: он принадлежал пьянчуге по имени Хенч, чья квартира находилась напротив квартиры Филлипса. Убийца Филлипса подложил свой пистолет Хенчу, а пистолет Хенча прихватил с собой. Хенч и его подружка напились и, уходя, оставили дверь открытой. Пока не доказано, что это пистолет Хенча, но только пока. Если же он и правда принадлежит Хенчу, а Венниер совершил самоубийство, значит, Венниер причастен к убийству Филлипса. Связывает Венниера с Филлипсом и Лоис Морни, только с другой стороны.

Если же Венниер не совершал самоубийства — в чем лично я сомневаюсь, — он все равно мог убить Филлипса. Или же Филлипса убил кто-то другой, тот же, кто убил и Венниера. Но меня, по некоторым соображениям, такая версия не устраивает.

Мердок вскинул голову.

— Правда? — спросил он неожиданно ясным голосом. Выражение лица теперь совсем другое: оживленное и вместе с тем какое-то глуповатое, как бывает, когда слабый человек гордиться собой.

— Мне кажется, что Венниера убили вы.

Он даже не шевельнулся. Оживленное выражение на лице застыло.

— Вчера вечером вы были у него. Он вас вызвал. Сказал, что влип и что, если его заберут, он сделает все от себя зависящее, чтобы забрали и вас. Говорил что-нибудь в таком духе?

— Да, — прошептал Мердок. — Именно это и говорил. Он выпил, разошелся, встал в позу. Даже злорадствовал. Говорил, что, если его посадят в газовую камеру, я сяду вместе с ним. Но это еще не все.

— Верно, далеко не все. В газовую камеру идти ему не хотелось, более того, он считал, что она ему не грозит, если только ему удастся покрепче заткнуть вам рот, Поэтому он выложил свой главный козырь. Ведь даже рассчитывая получить с него деньги, вы не стали бы красть дублон, не знай он кое-что про Мерл и вашего отца. Эта история мне известна. То немногое, что еще оставалось неясным, рассказала мне сегодня вечером ваша мать. Это и был его главный козырь, который ставил вас в трудное положение. Но вчера вечером такого козыря было уже недостаточно. Вот Венниер и выложил вам всю правду, сказал даже, что может представить доказательства.

Мердок вздрогнул, однако оживленное выражение лица не изменилось.

— Я пригрозил ему пистолетом, — не без гордости выпалил он. — Ведь она как-никак мне мать!

— Да, этого у вас не отнимешь.

Он встал и выпрямился во весь рост:

— Я подошел к стулу, на котором он сидел, нагнулся и ткнул ему пистолетом в лицо. Его пистолет лежал в кармане халата. Он попытался достать его, но не успел — я отобрал. Потом свой пистолет я спрятал в карман. Приставил ему дуло его же пистолета к виску и пригрозил убить, если он не представит доказательства. Обливаясь потом, он забормотал, что шутил. Чтобы еще больше припугнуть его, я щелкнул курком.

Мердок замолчал и выбросил перед собой руку. Рука дрожала, но он сосредоточенно посмотрел на нее, и она застыла. Уронил руку и взглянул мне прямо и глаза:

— Пистолет выстрелил. Из него, вероятно, уже стреляли, и спуск был очень легким. Я отлетел к стене и сбил картину. Испугался звука выстрела, зато не испачкался кровью. Вытер пистолет, приложил к нему его пальцы и опустил пистолет на пол, рядом с его рукой. Умер он сразу. Крови было немного, только сначала брызнула. Несчастный случай.

— Зачем же портить отличную историю? — улыбнулся я. — Ну какой же это несчастный случай? Самое настоящее убийство.

— Я говорю правду. Понятно, у меня нет доказательств. Впрочем, я, вероятно, все равно убил бы его. А что полиция?

Я встал и расправил плечи. Устал, выбился из сил, выдохся, сник. В горле першило от болтовни, голова раскалывалась от напряжения.

— Про полицию ничего не могу вам сказать. Мы не очень-то ладим — они считают, что я с ними неискренен. И они, черт возьми, правы. В принципе полиция может выйти на вас. Но если никто вас не видел, если вы не оставили отпечатков пальцев или даже оставили, но если у них нет оснований подозревать вас и сличать ваши отпечатки, — тогда они, очень может быть, вообще про вас не вспомнят. Если же докопаются до дублона да еще узнают, что это «Брешер» Мердока, тогда — не знаю. Все будет зависеть от того, как вы себя с ними поведете.

— Если бы не мать, мне было безразлично. Терять ведь все равно нечего.

— С другой стороны, — продолжал я, не обращая внимания на его лепет, — если у пистолета действительно очень легкий спуск, если вы нанимаете опытного адвоката и говорите всю правду, никакой суд присяжных не признает вас виновным. Присяжные не любят шантажистов.

— Ничего не выйдет. Такой защитой я не вправе воспользоваться. Про шантаж я ничего не знаю. Венниер научил меня, как раздобыть денег, а они мне в тот момент были очень нужны, только и всего.

— Верно. Но если вас припрут к стенке, то и про шантаж расскажете. Мамаша все равно заставит. Когда надо будет спасать свою — либо вашу — шкуру, она расколется, будьте спокойны.

— Какой ужас. Подумать страшно.

— С пистолетом вам повезло. Кто только не играл с ним, стирая отпечатки и ставя новые. Даже я отметился — не отставать же от остальных. Его пальцы застыли, и сделать это было не так-то просто. Но пришлось. Ведь Морни заставил свою жену взяться за пистолет, и на нем оставались ее отпечатки. Он полагает, что Венниера пристрелила жена, а она в свою очередь подозревает в убийстве мужа.

Мердок молчал и не смотрел на меня. Я пожевал губу. Твердая, как кусок стекла.

— Ну что же, я, пожалуй, пойду, — сказал я.

— Вы хотите сказать, что благодаря вам эта история сойдет мне с рук? — В его голосе опять зазвучали презрительные нотки.

— Я хочу сказать, что не выдам вас. В остальном ничего не обещаю. Если меня привлекут, придется вести себя в соответствии с ситуацией. Этика тут ни при чем. Я не полицейский, не осведомитель, не штатный следователь. Говорите, несчастный случай? Хорошо, пусть будет несчастный случай. Меня там не было. Улик у меня тоже нет. Я работал на вашу мать, и ее секреты выдавать не вправе. Она мне не нравится. Не нравитесь и вы. И ваш дом. Ваша жена тоже не особенно мне приглянулись. Зато мне нравится Мерл. Она славная, хотя глупенькая и с приветом. Представляю, что она пережила в вашем проклятом доме за последние восемь лет. Я знаю — никого из окна она не выталкивала. Теперь вам понятно?

Он пробормотал что-то невнятное.

— Я отвезу Мерл домой. Я попросил вашу мать завтра утром отправить ко мне ее вещи. Если, увлекшись пасьянсом, она почему-либо забудет об этом, пожалуйста, проследите, чтобы все было выполнено.

Он тупо кивнул.

— И вы уходите… просто так. Я ведь даже… даже не поблагодарил вас. Человек, которого по существу, не знаю, рискует ради меня… Не знаю право, что и сказать.

— Я всегда так ухожу. С беззаботной улыбкой, небрежно кивнув головой. И с искренней надеждой никогда больше не встречаться с вами.

Я повернулся к нему спиной и вышел. Плотно прикрыл за собой дверь, тихо щелкнул замком. Спокойно, вежливо, несмотря на глубокое отвращение. В последний раз подошел и и потрепал негритенка по голове, а потом, спустившись по длинной лужайке мимо залитого лунным светом кустарника и раскидистого кедра, вышел на улицу и направился к машине.

Вернулся в Голливуд, купил бутылку виски, снял номер и гостинице «Плаза», сел на кровать и, уставившись в пол, стал хлестать виски прямо из горлышка.

Прямо как запойный пьяница.

Выпив ровно столько, чтобы перестать думать, разделся, лег в постель и вскоре — хотя и не сразу — заснул.

35

В три часа дня у дверей моей квартиры на ковре выстроились пять чемоданов. Мой — желтый, из воловьей кожи, ободранный с обеих сторон. Два роскошных кофра, помеченных инициалами «Л. М.». Старый, черный, похожий на моржа чемодан из искусственной кожи с буквами «М. Д.» и небольшой саквояж из тех, что продаются в аптеках за полтора доллара.

Только что ушел Карл Мосс, ругаясь, что из-за меня опаздывает к своим ипохондрикам. В прихожей еще стоял сладковатый, тошнотворный запах его одеколона «Фатима». Еле шевеля усталыми мозгами, я пытался вспомнить, что он сказал в ответ на мой вопрос: «Когда поправится Мерл?»

«Смотря что значит „поправится“. Она всегда будет взвинчена и при этом подавлена. Всегда будет как на иголках. Она была бы идеальной монахиней. Целенаправленность, красочность, суровая отрешенность религиозных обрядов были бы для нее прекрасным лечением. Не исключено, что со временем она станет похожа на тех девственниц, которые с постным видом выдают книжки в публичных библиотеках».

«Ты слишком плохо о ней думаешь», — возразил я ему, но он только улыбнулся своей мудрой еврейской улыбкой и вышел. «И потом, с чего ты взял, что они девственницы?» — выпалил я, обращаясь уже к закрытой двери. Ответа не последовало.

Я закурил и подошел к окну. Вскоре в дверях ванной появилась она. Черные круги вокруг глаз, бледное, сосредоточенное личико, никакой косметики, только на губах помада.

— Подкрасьте щеки, — велел я ей. — Вид у вас не лучше, чем у русалочки, переспавшей с командой рыболовного траулера.

Она покорно побрела назад в ванную и подкрасила щеки. Вернувшись, бросила взгляд на багаж и шепнула:

— Лесли одолжил мне два своих чемодана.

— Да, — подтвердил я и оглядел ее. Очень недурна собой. Коричневые, низко сидящие на талии брюки, фирменные туфли, бежевая с белой вышивкой блузка и оранжевый шейный платок. Без очков. Правда, взгляд огромных ярко-синих глаз немного отрешенный, но могло быть и хуже. Волосы туго стянуты в пучок, но с этим уж ничего не поделаешь.

— Я вам ужасно надоела, — сказала она. Мне так неудобно.

— Ерунда. Я разговаривал по телефону с вашими родителями. Они очень волнуются и ждут. За последние восемь лет они видели вас всего дважды и очень скучают.

— И я очень хочу повидать их, — сказала она, вперившись в ковер. — Я ужасно благодарна миссис Мердок за то, что она разрешила мне уехать. До сих пор она не имела возможности отпускать меня так надолго. — Повела ногой, будто раздумывая, зачем надела брюки, но брюки были ее собственные, и решить этот вопрос она могла бы и раньше. Наконец соединила колени и сложила на них руки.

— Если хотите поговорить, то лучше сейчас, — предупредил я. — Дорога предстоит долгая, и мне бы не хотелось, чтобы по пути у вас разыгрался очередной приступ.

Прикусила кулачок и метнула на меня быстрый взгляд.

— Вчера вечером… — начала она, осеклась и покраснела.

— Опять вы за свое. Вчера вечером сначала вы заявили, что убили Венниера, а потом, что не убивали. Знаю, убили не вы. Так что с этим мы разобрались.

Опустила руку, пристально, спокойно, сосредоточенно посмотрела на меня. Сложенные на коленях руки больше не дрожат.

— Венниер умер задолго до того, как вы приехали. Вы везли ему деньги от миссис Мердок.

— Нет… от себя, — поправила она. — Хотя деньги, разумеется, дала мне миссис Мердок. Я должна ей столько, что мне в жизни не расплатиться. Правда, большой зарплаты она мне не платила, но…

Тут я не выдержал:

— Большой зарплаты от нее не дождешься! Поймите, не вы должны ей, а она — вам; то, что она имела с вас, не имеет целая бейсбольная команда. Впрочем, неважно. Венниер попал в переделку и покончил жизнь самоубийством. Это доказанный факт. Отчасти вы сами себя убедили, что совершили убийство. Когда вы увидели в зеркале его искаженное, мертвое лицо, с вами случился тяжелый нервный приступ, который наложился еще на один многолетней давности. Вот вы и разыграли из себя убийцу. Насколько умеете.

Мерл робко глянула на меня и, как бы в знак согласия, кивнула своей светлой головкой.

— И Хораса Брайта вы тоже из окна не выталкивали.

— Я… я… — Ее лицо дернулось и побелело. Она поднесла руку ко рту и в ужасе посмотрела из-за нее на меня.

— Без разрешения доктора Мосса я бы не стал говорить всего этого. Но он считает, что уже можно. Вы, вероятно, подумали, что убили Хораса Брайта. Ведь повод для убийства у вас был, возможность тоже представилась, и, думаю, на какую-то долю секунды у вас даже мелькнула мысль воспользоваться этой возможностью. Но не такой вы человек. В последний момент вам вдруг стало дурно, и вы упали в обморок. Он-то выпал из окна, только толкнули его не вы.

Я замолчал и увидел, что ее рука опять упала на колени, легла на другую руку и стиснула ее.

— Вам внушили, что это вы вытолкнули его из окна, — продолжал я. — Внушали осторожно, постепенно, той неумолимой жестокостью, на какую способна только такая женщина и только по отношению к другой женщине. Хотя сейчас миссис Мердок никак не назовешь ревнивой, ревность могла стать поводом для убийства.

Впрочем, был у нее повод и поважнее: пятьдесят тысяч страховки — все, что осталось от состояния ее разорившегося мужа. Она безумно, властно любила своего сына — как любят только такие женщины. Жестокая, злая, беспринципная, она грубо, безжалостно использовала вас как заложницу на тот случай, если бы Венниеру вдруг взбрело в голову выдать тайну. Для нее вы были всего лишь козлом отпущения. Если хотите порвать с тем жалким животным существованием, какое вы вели все эти годы, то должны вникнуть, поверить в то, что я вам говорю. Хотя понимаю, это не просто.

— Нет, не может быть, — тихо проговорила она, уставившись мне в переносицу. — Миссис Мердок всегда замечательно ко мне относилась. Верно, я толком не помню, что происходило в тот момент… но как же можно наговаривать на людей.

Я вынул белый конверт, который обнаружил в картине Венниера. Две фотографии и негатив. Подошел и положил фотографию ей на колени.

— Полюбуйтесь. Этот снимок Венниер сделал из дома напротив.

Она взглянула на фотографию:

— Смотрите-ка, мистер Брайт. Он неважно получился, правда? А за ним стоит миссис Мердок, вернее миссис Брайт. У мистера Брайта какой-то безумный вид. — Она с некоторым недоумением посмотрела на меня.

— Знали бы вы, какой у него был вид через несколько секунд, когда он вывалился.

— Когда он что?

— Послушайте, — сказал я, отчаявшись. — Перед вами фотография, на которой миссис Элизабет Брайт Мердок выталкивает своего мужа из окна. Обратите внимание на положение его рук. Он кричит от страха. Неужели не понятно? Этим снимком Венниер шантажировал вас восемь лет. Мердоки ни разу не видели фотографии, даже не верили, что она существует. Но она существовала. Вчера вечером я нашел эту фотографию по той же счастливой случайности, по какой в свое время ее отсняли. Так что справедливость восторжествовала. Теперь вы понимаете?

Она опять посмотрела на фотографию и отложила ее:

— Миссис Мердок всегда так трогательно ко мне относилась.

— Она сделала из вас козла отпущения, — проговорил я тем тихим, усталым голосом, каким отчаявшийся режиссер разговаривает с бездарными актерами. — Она хитрая, жестокая, упрямая женщина, знающая, впрочем, свои слабые стороны. В случае необходимости она даже готова расстаться с лишним долларом, что с такими, как она, случается не часто.

— Да, — протянула она. — Ничего не поделаешь. — И тут я наконец понял: из того, что ей говорилось, она не слышала и трети, а тому, что слышала, не поверила. — Никогда не показывайте миссис Мердок эту фотографию. Она ужасно расстроится.

Я встал, взял фотографию у нее из рук, порвал ее на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину.

— Может быть, когда-нибудь вы и пожалеете, что я порвал ее, — сказал я, утаив, что у меня есть еще одна и негатив. — Может быть, через три месяца или через три года вы проснетесь как-нибудь ночью и поймете, что я говорил правду. И как знать, может, тогда вы захотите еще раз взглянуть на фотографию. А может, я и ошибаюсь. Может быть, наоборот, вы будете очень разочарованы, узнав, что никого не убивали. И прекрасно. Не все ли равно. А сейчас мы спустимся вниз, сядем в машину и поедем к вашим родителям в Вичиту. Думаю, к миссис Мердок вы больше не вернетесь, хотя, возможно, я опять ошибаюсь. Но об этом мы больше говорить не будем. Хватит.

— У меня нет денег.

— Миссис Мердок прислала вам пятьсот долларов. Они у меня в кармане.

— Как это мило с ее стороны.

— О дьявол! — взвыл я, пошел на кухню и хлебнул из бутылки перед дорогой. Легче не стало. Захотелось вскарабкаться на стену и поползать по потолку.

36

Я отсутствовал десять дней. Родители Мерл оказались мягкими, добрыми, спокойными людьми. Жили они в старом каркасном доме на тихой, тенистой улице. Когда я рассказал им то, что счел необходимым, они всплакнули. Стали говорить, что рады ее возвращению, что дома ей будет хорошо, во всем винили себя, и я не спорил.

Когда я уезжал, Мерл провожала меня в обсыпанном мукой фартуке с оборками. Вытерев руки об фартук, она вышла на крыльцо, поцеловала меня в губы, заплакала и убежала в дом. Когда машина тронулась, на пороге вместо нее с широкой, добродушной улыбкой стояла ее мать.

Дом скрылся из виду, и я испытал странное чувство, словно написал стихи, очень хорошие стихи, но потерял их и теперь никогда больше не вспомню.

Вернувшись, я позвонил лейтенанту Бризу и зашел к нему узнать, как продвигается дело Филлипса. Оказалось, что с убийством полиция уже разобралась; в чем-то, как бывает, им повезло, а до чего-то додумались сами. Чета Морни так и не заявила в полицию, но кто-то позвонил, сообщил про смерть Венниера и бросил трубку. Криминалисту отпечатки пальцев на пистолете Венниера показались подозрительными, но когда в результате экспертизы наличие пороха на руке подтвердилось, полиция сочла, что это все-таки самоубийство. Когда же дело передали, в Главное управление, детектив Лэки заинтересовался пистолетом, найденным в комнате Венниера, и обнаружил, что по описанию он совпадает с тем пистолетом, который разыскивался в связи с убийством Филлипса. Хенч опознал его, к тому же они нашли на курке полустертый отпечаток его большого пальца. Поскольку на курок за это время нажимали всего один раз, отпечаток Хенча сохранился.

Обнаружив, таким образом, пистолет Хенча и располагая лучшими, чем я, отпечатками пальцев Венниера, они опять отправились на дом к Филлипсу и Хенчу. На постели Хенча был найден отпечаток левой руки Венниера, а его палец — на ручке сливного бачка в уборной Филлипса. Тогда они стали рыскать по округе с фотографией Венниера и установили, что его видели за домом и но крайней мере три раза в переулке. Вместе с тем в самом доме никто его почему-то не видел, а если кто и видел, то не признался.

Теперь не хватало лишь мотива для убийства. Его полиции любезно предоставил Хитер, задержанный в Солт-Лейк-Сити при попытке всучить дублон Брешера местному перекупщику монет, который решил, что монета настоящая, но краденая. С десяток таких же монет нашли у Тигера и в номере гостиницы, причем одна из них оказались подлинной. Тигер признался во всем и показал крошечную метку, с помощью которой от отличал подлинник от подделок. Где Венниер взял дублон, он понятия не имел. Ничего не удалось узнать об этом и полиции, так как владелец украденной монеты на многочисленные объявления, помещенные в газетах, не откликнулся. Окончательно убедившись, что убийцей был Венниер, полиция потеряла к расследованию всякий интерес. Дело закрыли, хотя некоторые сомнения в самоубийстве все же оставались.

Тигера вскоре отпустили, так как непосредственного участия в убийствах он не принимал. Хотя он и совершил неудавшуюся попытку подлога, но золото приобрел законным путем, а подделка старой монеты из штата Нью-Йорк соответствующей статьей федерального законодательства не преследуется. В штате Юта с ним связываться не стали.

В признания Хенча полиция, разумеется, не поверила. По словам Бриза, он воспользовался им, чтобы развязать язык мне. Ведь он понимал, что я не успокоюсь, если у меня есть доказательства невиновности Хенча. Самому Хенчу, впрочем, это не помогло. Его посадили по обвинению в грабеже пяти винных магазинов и убийстве во время налета. Его участником оказался итальянец по имени Гаэтано Приско, но его не поймали, и я так и не узнал, был ли он родственником Палермо.

— Ну, что скажете? — спросил Бриз, рассказав мне все, что произошло за время моего отсутствия и после приезда.

— Остаются неясными две вещи. Во-первых, почему Тигер бежал? И во-вторых, почему Филлипс жил на Кортстрит под чужим именем?

— Тигер бежал, потому что узнал от лифтера, что Морнингстар убит, и почуял недоброе. Филлипс снял квартиру на имя Энсона, потому что сидел без денег и без работы. Иначе бы даже такой болван, как он, не ввязался в дело, которое с самого начала не сулило ему ничего хорошего.

Я кивнул, соглашаясь с его доводами.

Бриз проводил меня до двери. Положил свою тяжелую руку мне на плечо и крепко стиснул его:

— Помните дело Кессиди, из-за которого вы так завелись, когда мы со Спенглером сидели у вас тогда вечером?

— Да.

— Потом вы сказали Спенглеру, что никакого дела Кессиди не было. Но Кессиди был, только звали его иначе. И дело это вел я.

Бриз снял руку с моего плеча, открыл дверь и, улыбнувшись, посмотрел мне прямо в глаза.

— После этого дела, — сказал он, — после всего что я тогда передумал, я иногда даю улизнуть тем, кто, в общем, этого не заслуживает. Маленькая месть за грязные миллионы от нищих работяг вроде нас с вами. Счастливо.

Была ночь. Я поехал домой, переоделся, расставил на доске шахматные фигуры, приготовил себе коктейль и разыграл еще одну партию Капабланки. Пятьдесят девять ходов. Красивые, бесстрастные, беспощадные шахматы. Прямо-таки в дрожь бросает от их молчаливой непроницаемости.

Когда партия кончилась, я подошел к открытому окну, прислушался и вдохнул ночной воздух. Потом отнес стакан на кухню, сполоснул, налил в него ледяной воды и стал пить маленькими глотками, разглядывая себя в зеркале над раковиной.

— Вылитый Капабланка! — сказал я отражению.

ББК 84.7 США

Ч-18

Предисловие Г. А. Анджапаридзе

Художник Ю. А. Ноздрин

Редактор А. Н.Панкова

Чандлер Р.

Ч-18

Вечный сон. Высокое окно. Блондинка в озере: Пер. с англ. / Авт. предисл. Г. А. Анджапаридзе. М.: Прогресс, 1991. — 568 с.

ISBN 5-01-002655-4

Реймонд Чандлер (1888 — 1959) — один из самых известных американских писателей, работавших в жанре детектива.

В настоящий сборник включены наиболее остросюжетные, захватывающие, динамичные романы. Как обычно, главный герой Чандлера частный сыщик Марло ищет справедливости, постоянно сталкивается с алчностью, беспринципностью, преступлениями сильных мира сего, а заодно и тех «стражей порядка», которые, казалось бы, должны с этим бороться.

Рекомендуется широкому кругу читателей.

Ч

4703040100—223

006(01)—91

94—91

ББК 84.7 США

ISBN 5-01-002655-4

2

Реймонд Чандлер

ВЕЧНЫЙ СОН. ВЫСОКОЕ ОКНО. БЛОНДИНКА В ОЗЕРЕ.

Редактор А. Н. Панкова

Художник Ю. А. Ноздрин

Художественный редактор В. А. Пузанков

Технический редактор В. А. Юрченко

Корректоры Г. А. Локшина, Н. И. Шарганова, В. В. Евтюхина

ИБ № 18337

Сдано в набор 03.01.91. Подписано в печать 21. 05. 91. Формат 84x108 1/32. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Условн. печ. л. 29,4. Уcл. кр.-отт. 29,4. Уч.-изд. л. 33,15. Тираж 300000 экз. Заказ 3. Цена 15 р. Изд. № 47905.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Прогресс» Государственного комитета СССР по печати. 119847. Москва, Зубовский бульвар, 17.

Типография № 2 Министерства печати и массовой информации РСФСР. 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8.

Примечания

1

Персонаж романа Э. Бронте «Грозовой перевал».

2

Один из многих (лат.).

3

Нью-Йорк, Соединённые Штаты. Всё выше! (лат.).

4

Сэмюэль Пепис (1633–1703) — английский писатель, известен своим зашифрованным дневником (1660–1669).

5

Да (итал.).

6

Лилиан Гиш (1896–1981) — американская актриса, звезда немого кино.

Content

Раймонд Чэндлер
Высокое окно
(редакция 1991 года)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Примечания