Мори Огай

Инцидент в Сакаи

Инцидент в Сакаи

В первом месяце первого года Мэйдзи войско Токугава Ёсинобу было разбито при Фусими и Тобе, его сподвижникам не удалось удержаться и в Осакском замке — морским путем они бежали в Эдо. Должностные лица в Осаке, Хёго, Сакаи тоже покинули свои посты и разбежались кто куда: на какое-то время эти города лишились всякой власти. Распоряжением императорского двора они были переданы в управление трем княжествам: соответственно Сацума, Нагато и Тоса.

*Эпоха Мэйдзи. — В феврале 1868 г. был свергнут феодальный дом Токугава и реставрирована власть императора. Время правления императора Муцухито (1868-1912) получило наименование эпохи Мэйдзи (букв.: «Просвещенное правление»).*

*Ёсинобу (Кэйки; 1837-1913) являлся последним сегуном токугавской династии. Его армия была разгромлена силами кланов Сацума и Тёсю, сторонниками императорского лагеря, в битвах при населенных пунктах Фусими и Тоба. Последний военно-феодальный правитель отрекся от своих прерогатив в апреле 1868 г.*

В начале второго месяца в Сакаи вступил шестой пехотный отряд Тосы, а следом за ним — восьмой. Они были расквартированы в двух усадьбах — Ёрики-ясики и Досин-ясики на Итня-тё. Княжество Тоса стало осуществлять управление Сакаи. Прибыли глава Государственного надзора Суги Кихэйда и его помощник Икома Сэйдзи, а на Одорикусиятё в помещении бывшей городской управы расположилось военное ведомство. Здесь служили семьдесят три бывших чиновника «Бакуфу», которые тоже сбежали, но вскоре были разысканы и возвращены к исполнению обязанностей. В городе быстро восстановился порядок, начал даже функционировать закрывшийся было театр Кидо.

203

Пятнадцатого числа второго месяца распространился слух, что из Осаки в Сакаи должны прибыть французские солдаты. Об этом было доложено в военное ведомство. В те дни на рейде в Иокогаме стояли шестнадцать заморских кораблей, в бухте Тэмподзан залива Сэцу бросили якорь не только английские и американские, но и французские суда.

Вызвав командиров шестого и восьмого пехотных отрядов, Суги приказал занять позиции у моста Яматобаси. Если бы у французских солдат имелось официальное разрешение на визит из Управления иностранных дел, возглавляемого Датэ Мунэки, бывшим князем Увадзимы, об этом уведомили бы заранее. Уведомления, однако, не поступило. Правда, оно могло и запоздать, но все равно: пропуска нет, следовательно, разгуливать по внутренней территории не положено. Суги и Икома выжидали с отрядами у моста Яматобаси.

Когда появились французские солдаты, через толмача у них потребовали пропуск. Такового не оказалось, и французам пришлось повернуть назад.

Пятнадцатого числа второго месяца с наступлением темноты, когда пехотинцы были сняты с поста у Яматобаси и возвращены в казармы, прибежал некий горожанин и сообщил, что в порту разгуливают французские моряки. Корабль бросил якорь в заливе и часть его команды — человек двадцать — сошла на берег. Командиры привели отряды в боевую готовность и двинулись к месту происшествия.

Как выяснилось, ничего предосудительного моряки не совершали. Заходили, правда, весьма бесцеремонно, в синтоистские и буддийские храмы, заглядывали в жилища, заговаривали с девушками. Город не был открытым портом, и жители Сакаи не привыкли к иностранцам, поэтому, завидев на улице французов, они разбегались по домам и не казали на улицу носов.

*Город не был открытым портом... — Речь идет о Сакаи близ Осаки. В ту пору насчитывалось пять открытых для иностранных судов японских портов: Иокогама, Хакодате, Нагасаки, Ниигата, Хёго. Сакаи, таким образом, в их число не входил.*

Командиры отрядов хотели предупредить иностранцев, чтобы те возвращались к себе на корабль, но не нашли переводчика. Пытались объясниться на пальцах — ничего не получилось. Тогда они распорядились вести французов в

204

казармы. Схватили первого попавшегося и стали его вязать. Остальные французы бросились бежать к гавани. При этом один из них схватил оставленное кем-то у дверей ближайшего дома отрядное знамя. Вслед были посланы солдаты, но догнать шустрого длинноногого француза не удалось.

В те времена пехотным отрядам Тосы придавались пожарники. Вот и сейчас группа пожарников во главе со своим командиром Умэкити обходила дозором город. Умэкити хорошо знал цену знамени, так как сам ведал флагом своего дозора. К тому же он слыл превосходным бегуном. Когда вызывали на пожары в Эдо, он бежал вровень с хорошей лошадью, не отставая ни на шаг. Сейчас Умэкити ринулся вперед и настиг-таки матроса, захватившего знамя. При этом он привычным движением опустил на темечко матросу свой пожарный багор. Тот вскрикнул и повалился на землю. Умэкити отбил знамя.

Все произошло на глазах у французов, оказавшихся в шлюпке, и те немедленно открыли пальбу из пистолетов. Командиры отрядов, в свою очередь, тоже отдали приказ стрелять, и стосковавшиеся по делу солдаты пальнули по шлюпке из семидесяти с лишним стволов. Человек шесть упали замертво, кто-то, раненный, вывалился из шлюпки и пошел на дно. Остальные бросились в море — пытаясь укрыться от пуль под водой. Цепляясь за борта шлюпки, они спешили увести ее подальше от берега. В результате перестрелки тринадцать французов оказались убитыми, и среди них один младший офицер.

Тем временем подоспел Суги. Приказал прекратить стрельбу и возвращаться в казармы, командиров же вызвал в комендатуру. Он желал знать, почему без приказа начальства была открыта пальба.

Вечером поступило донесение: в гавань вошла французская лодка с несколькими матросами. На берег они не высаживались. Судя по всему, пришли за телами убитых.

Шестнадцатого числа на рассвете приказом иностранного управления клан Тоса был отстранен от обороны Сакаи.

205

Комендатура распорядилась дислоцировать солдат в осакской усадьбе-кураясики.

*Кураясики - торговые склады в период Токугава (1600-1868) имелись во всех крупных транспортных и торговых городах (Эдо, Осака, Цуруга, Оцу, Нагасаки). Удельные князья (даймё), вассалы сёгуна (хатамото), клановые чиновники и храмы через них продавали рис, который получали за свою службу. Подобных «кураясики» в Осаке в конце XVII в. насчитывалось девяносто. При каждом имелись постоялые дворы.*

По тракту Сумиёси отряды пехотинцев проследовали до Осаки и расположились в усадьбе торговца-поставщика княжества Тоса по адресу Миикэдори, шестой квартал. Был час Овна.

Икома Сэйдзи, посланный комендатурой Сакаи с докладом в иностранное управление, был выслушан небрежно. Там пожелали видеть самого Суги и одного из отрядных командиров. Когда Суги явился, ему вернули рапорт об инциденте в Сакаи, составленный Исикавой Исиноскэ из осакской усадьбы клана Тоса, и велели составить подробную реляцию заново. Бумагу, написанную Суги, скрепили подписями командиров обоих отрядов.

Предстояло дознание, на которое вызывались все участники инцидента. Прибыли представители бывшего главы клана Тоса — старейшина Фукао Канаэ и глава Государственного надзора Коминами Гороэмон. Они должны были участвовать в переговорах на французском судне «Venus», стоявшем в Осаке. Консул Леон Рош требовал от Управления иностранных дел компенсации за нанесенный ущерб.

Претензии консула рассматривались на экстренном Дворцовом совете при дворе. Совет постановил: во-первых — главе княжества Тоса лично явиться на «Venus» и принести извинения. Во-вторых — отрядных командиров и двадцать солдат, виновных в гибели французов, казнить. Приговор привести в исполнение в течение трех дней с момента поступления жалобы в Киото и на том самом месте, где произошел инцидент. И в-третьих — главе клана Тоса выплатить французам денежную компенсацию в размере ста пятидесяти тысяч долларов.

Прибывший с Фукао его помощник вызывал по очереди солдат шестого и восьмого отрядов — все семьдесят три человека — и каждого допрашивал: стрелял или не стрелял. Это было подлинным испытанием мужества солдат и наглядным выявлением людских слабостей.

Двадцать девять человек ответили, что стреляли.

206

«Не стрелял»,— ответили двадцать человек из шестого отряда и двадцать один человек из восьмого отряда, всего сорок один человек.

Девятнадцатого числа с наступлением темноты ответивших «не стрелял» перевезли в дом торговца на улице Миикэ в шестом квартале. Их обещали отправить на родину при первой же возможности. Иначе поступили с теми, кто ответил «стрелял». Им было приказано сдать оружие и патроны «на хранение». Шестой отряд поместили в прежнюю усадьбу Нагабори, восьмой — в усадьбу Ниси под надзор артиллерийского подразделения.

Двадцатого числа тех, кто не стрелял, переправили из усадьбы Нагабори на пароход. Дальнейший их путь пролегал через Маругамэ, затем по тракту Китаяма они прибыли к себе в Тосу. После дальней дороги им предоставили несколько дней отдыха. Жизнь постепенно должна была войти в привычную колею. К тем же, кто стрелял, приставили солдат-стрелков, оружие у них отобрали. Прошел слух, будто их собираются казнить. Люди задумались: не лучше ли погибнуть, предприняв нападение на французский корабль, чем ждать казни сложа руки? Дои Хатиноскэ из восьмого отряда урезонил их, назвав такой план безрассудством. Кто-то предложил заколоть друг друга мечами. Тут как раз пришли отбирать оружие.

— Если не умрем сейчас, потом такой возможности не будет.

Такэути Тамигоро из восьмого отряда заметил:

— Сделаем как приказано, — а сам написал пальцем на циновке: «Я спрятал два меча».

Оружие сдали.

Двадцать второго их собрал глава Государственного надзора Коминами и сообщил:

— Старый господин изъявил желание видеть шестой и восьмой отряды в полном составе, пожалуйте в большую залу.

Старый господин — это Яманоути Тоёсигэ, который уже удалился от дел, передав власть Тоёнори, нынешнему правителю Тосы.

207

Двадцать пять человек — все, за исключением двух отрядных командиров и двух их помощников, выстроились в большой зале. Вскоре появились чиновники во главе с Коминами, сели на подобающие каждому места. Раздвинулись обтянутые золотистой бумагой фусума, и в залу вошел Фукао. Присутствующие застыли в почтительном поклоне.

*Фусума — легкие, съемные перегородки внутри японского дома.*

— Старый господин, — сказал Фукао,— намеревался лично беседовать с вами, но ввиду недомогания поручил это мне. Из-за инцидента в Сакаи французы дошли до императорского двора и добились выдачи двадцати виновных. Старый господин глубоко огорчен и выражает надежду, что каждый из вас с готовностью пожертвует своей жизнью.

Произнеся эту краткую речь, Фукао удалился во внутренние покои.

Тогда выступил вперед Коминами и изложил распоряжение главы клана:

— Требуется двадцать человек, кто именно — не сказано. Пусть сейчас все пойдут в храм Инари и, помолясь, определят по жребию, кому жить, а кому умирать. Кто вытащит чистый билет, тому суждено жить, а кто — билет с начертанием высочайшей воли, тот будет казнен. Ступайте же к храму.

Двадцать пять человек покинули дворец и отправились в храм Инари. Коминами был уже там, он сидел в притворе под колокольцами, с билетами наготове. Справа от него расположился чиновник Государственного надзора, на приступках со списками стояли два помощника Фукао. Прибывшие из Киото артиллеристы и пехотинцы построились шагах в десяти.

По знаку Коминами один из помощников Фукао развернул список и стал выкликать по порядку всех двадцать пять человек, каждый из которых, подойдя к нему, тащил жребий и, узнав о своей участи, передавал его второму помощнику, который делал соответствующую отметку в своем списке. Находившиеся в храме люди поначалу не понимали, что происходит. Когда же суть жеребьевки стала ясна, заволновались, на глазах у некоторых появились слезы.

208

Билеты со знаком высочайшей воли достались десятерым из шестого отряда и шестерым — из восьмого. К ним прибавили двух отрядных командиров — Миноуру и Нисимуру и двух старших солдат — Икэгами и Оиси.

Чистые билеты вытащили в шестом отряде пятеро и четверо — в восьмом. По окончании жеребьевки все снова пошли во дворец. Вытянувшие чистые билеты составили коллективное прошение:

«Жребий разделил нас на две группы, одним выпала жизнь, другим — смерть. Однако помыслы наши с начала и до конца были едины, поэтому просим и нам определить участь, равную с теми, кому выпала смерть».

Прошение было отклонено на том основании, что требовалось определенное число людей.

Всех отмеченных жребием доставили в главную усадьбу. Вытащившие чистые билеты были исключены из отрядных списков и переданы в распоряжение общевойскового командования княжества Тоса. Их расквартировали отдельно. А через несколько дней пришел приказ переправить всех на тюремном судне в родные места. Каждый был препровожден в свою провинцию, передан на поруки родственникам и должен был ждать дальнейших указаний.

Доставленные же в главную усадьбу писали вечером прощальные письма родителям, братьям — кто у кого был; каждый вложил в завещание свою отрезанную косичку-мотодори.

*Прическа «мотодори» — со лба волосы выбривались, а на затылке заплетались в короткую косичку — символизировала принадлежность к самурайскому сословию.*

Охранявшие усадьбу воины пятого отряда принесли сакэ и устроили прощальный пир, в котором участвовали все — и командиры и рядовые солдаты. Шестнадцать человек, обреченных на казнь, изрядно захмелели. Дои Хатиноскэ из восьмого отряда пить не стал, а когда воцарился всеобщий храп, он не выдержал.

— Слушайте, вы! Завтра нас ждет смерть! — Он вцепился в плечо Сугимото из шестого отряда, растолкал его. — Послу-

209

шай, им сейчас ничего не втолкуешь, но ты-то, надеюсь, поймешь? Ради чего нам завтра умирать?

Сугимото наконец уразумел, в чем дело:

— Ладно, давай всех будить.

Люди очнулись и стали слушать. Смерти никто не боялся, с мыслью о ней смирились в тот день, когда стали солдатами и покинули родные края. Но за что, в самом деле, позорная смерть? Порешили добиваться разрешения на харакири.

Шестнадцать человек облачились в хакама и хаори и отправились в самурайский приказ.

— У нас неотложное дело, — заявили они дежурному служащему, — просим аудиенции у главы Городского магистрата.

Дежурный исчез во внутренних покоях и через некоторое время вернулся с ответом:

— Ваша просьба резонна, но не может быть удовлетворена. Каждому определено свое. Являться среди ночи и требовать аудиенции не подобает.

— Что значит «каждому свое»? — возмутились шестнадцать человек. — Мы те, кто завтра отдаст жизнь за отечество! Если не можете помочь нам, уйдите с дороги, мы пройдем сами. — И, не снимая обуви, двинулись по циновкам во внутренние покои.

*...не снимая обуви... — В Японии принято оставлять обувь у входа в дом.*

— Пожалуйста, подождите минуточку. Начальство вас примет, — взмолился дежурный.

Фусума раздвинулись, и тотчас же появились Коминами, Хаяси и еще несколько человек.

Такэути выступил вперед:

— Мы те, кто, повинуясь высочайшей воле, прощается с жизнью. В Сакаи мы выполняли приказ отрядных командиров и вины за собой не чувствуем. Трудно смириться с приговором к смертной казни. Но, если иного выхода нет, мы хотели бы услышать, за что подвергаемся такому наказанию.

Коминами нахмурился, был явно недоволен, но перебивать говорившего не стал, а когда тот умолк, обвел всех суровым взглядом:

210

— Хватит! Считаете себя безвинно пострадавшими? Командиры отдавали глупые приказы, вы совершали глупые поступки!

Такэути не сдавался:

— Трудно поверить, что это говорит глава Государственного надзора. Солдаты обязаны повиноваться приказу командира — глупого или умного для них не существует. Была команда «Огонь!» — мы и стреляли. Если каждый станет рассуждать, разумный или неразумный приказ, как же можно будет воевать!

За спиной Такэути поднялся ропот:

— По нашему твердому убеждению, в Сакаи мы не преступление совершили, а проявили доблесть. Если вы считаете иначе, то объясните — в чем наша вина.

Коминами несколько смягчился.

— Тогда ждите, мы посовещаемся и вынесем решение, — с этими словами он удалился во внутренние покои.

Люди напряженно смотрели на дверь и ждали. Наконец он появился и торжественно изрек:

— Инцидент вызвал серьезные осложнения в верхах. Самому правителю, невзирая на недомогание, пришлось срочно явиться с извинениями на французский корабль, стоящий в Осаке. Он не успел даже привести себя в порядок. Только за одно это унижение господина вассалам следует умереть. Окончательное решение таково: инцидент в Сакаи осложнил отношения с иностранными государствами. Согласно международному праву, мы обязаны принять меры. Завтра же в Сакаи вы совершите харакири. Исполните сей долг с благодарностью, все мы принадлежим родине. Продемонстрируйте высоким должностным лицам и иностранным послам дух императорских воинов.

Говоря о правителе, Коминами имел в виду тогдашнего правителя Тосы, Тоёнори.

Все шестнадцать воинов восприняли сообщение Коминами с удовлетворением. И опять выступил вперед Такэути:

211

— Милостивый приказ принимаем с благодарностью. Позволим себе лишь высказать просьбу. Видимо, ее следовало бы передать в установленном порядке, но, пользуясь присутствием высоких лиц, мы осмелимся изложить ее прямо здесь. Как явствует из возвещенного приказа, наши сокровенные помыслы были милостиво приняты во внимание. И поскольку мы удостоены обращения, подобающего воинам, просим предоставить нам право последнего слова.

Коминами задумался.

— Коль скоро разрешено харакири, возможно, и эта просьба резонна. Подождите ответа. — И снова удалился.

Через некоторое время появился его помощник и объявил:

— Решением совета вам предоставляется воинский статут. Всем положено по паре шелкового обмундирования... — И он вручил им соответствующий письменный приказ.

Воины отправились навестить в последний раз своих командиров и старших солдат. Те спали после угощения, устроенного охраной. Но тотчас поднялись и оказали им подобающий прием. До этой минуты обреченные на смерть воины были как бы отделены от командиров невидимой стеной. Теперь же, после аудиенции главы Государственного надзора, разрешения на харакири и признания их самурайского достоинства, они как бы уравнялись в правах.

Командиры и старшие солдаты, слушая рассказ подчиненных, и радовались и горевали. Горевали потому, что четверо, примирившись с собственной участью, только сейчас узнали, что по требованию французского консула обречены на смерть двадцать человек, следовательно, такая же участь ожидает еще шестнадцать человек. Радовались оттого, что всем шестнадцати разрешено харакири,— значит, и к ним отнеслись, как к самураям. Командиры, старшие солдаты и шестнадцать рядовых воинов распрощались по-дружески. До рассвета еще оставалось время и можно было поспать, чтобы бодрыми встретить грядущий день.

212

Двадцать третьего числа погода выдалась ясная. Для двадцати человек, направляемых в Сакаи, прибыло более трехсот пехотинцев эскорта — от клана Кумамото под началом Асано Хосокавы Эттюноками Ёсиюки и от клана Хиросимы под началом Асано Акиноками Сигэнаги. Затемно появились они в воротах Нагабори, усадьбы княжества Тоса.

Двадцати приговоренным поднесли рисовое вино. Командиры и старшие солдаты переоделись во все новое, остальным шестнадцати накануне выдали шелковое хаори. Оружия пока у них не было: его вручат на месте совершения харакири.

Стуча деревянными подошвами, группа вышла из помещения. У дверей стояли наготове двадцать носилок, доставленных семействами Хосокава и Асано. Каждый обреченный на смерть с поклоном занял предназначенные для него носилки. Руководил всем происходящим специальный церемониймейстер.

Процессия двинулась в путь. Впереди шли невысокие должностные лица — представители обоих кланов и рядовые солдаты. Далее следовали конные копьеносцы в легких касках и коротких хакама. Затем еще несколько рядовых. И наконец, две пушки. Завершали процессию двадцать носилок, возле каждых — по шестеро солдат с ружьями и мечами. Всего насчитывалось сто двадцать вооруженных солдат. Арьергард составляли два вооруженных кавалериста, фонарщики — по десять человек от каждого клана — несли фонари на шестах. На некотором расстоянии от фонарщиков шли сотни жителей княжества Тоса, возглавляемых высокими гражданскими чинами. Вся процессия растянулась на пять кварталов.

Когда усадьба Нагабори осталась позади, отрядный командир Ямакава Камэтаро, переходя от носилок к носилкам, почтительно приветствовал всех сидящих в них воинов. Потом он вернулся к носилкам Миноуры и сказал:

— Вам, вероятно, тесновато и неудобно? Путь предстоит не ближний, а тут так мрачно со спущенной шторой. Может быть, прикажете приподнять?

— Вы очень любезны, — ответил Миноура. — Окажите милость, если нетрудно. — Во всех носилках подняли шторы.

213

Через некоторое время Ямакава вновь подошел поочередно ко всем носилкам.

— Мы приготовили чай и сладости, прикажете подавать?

С этими двадцатью персонами обращались самым почтительным образом.

На Сумиёсисинкэйтё, где прежде располагались казармы шестого и восьмого отрядов, стеною стоял народ, пришедший попрощаться и выразить свою скорбь.

Когда процессия вступила в Сакаи, тоже пришлось пробираться сквозь плотную толпу. То там, то здесь слышались рыдания. Некоторые старались подойти к самым носилкам, но охранники не пускали. Среди собравшихся здесь было множество воинов из обоих кланов.

Для совершения харакири был предназначен храм Мёкокудзи. Ворота Саммон затянули полотнищем с гербами хризантемы, внутреннюю территорию декорировали полотнами с гербами Хосокавы и Асано. Площадку для харакири оградили кулисами с гербами дома Яманоути. Под навесом сложили свежие соломенные циновки.

Наконец процессия достигла храма Мёкокудзи, носилки внесли в ворота, поставили рядком под навес. Двадцать смертников вышли из носилок и построились вдоль главного здания. Стоило кому-либо из них двинуться с места, за ними тут же устремлялись четверо сопровождающих. В ожидании своего часа двадцать обреченных на смерть воинов оживленно переговаривались, будто собрались для обыденного дела.

Кое-кто из смертников прихватил с собой кисточки, бумагу и тушь. Один из них подошел к Миноуре, старшему по званию в их группе, и попросил написать что-нибудь на память.

Миноура Инокити, бывший командир шестого пехотного отряда, происходил из рода Минамото; его другое имя — Мотоаки, прозвище — Сэндзан. Проживал он в провинции Тоса, в деревне Усисэмура. Родился одиннадцатого дня одиннадцатого месяца первого года Кока в семье воина из княжеской свиты, получавшего пятнадцать коку жалованья. Нынче ему исполнилось двадцать пять лет. Дед его — Тюхэй, отец —

214

Мандзиро, мать — Умэ из рода Еда. С четвертого года Ансэй получал образование в Эдо, с первого года Манъэн стал учителем князя Ёдо. В одиннадцатом месяце третьего года Кэйъо был переведен в штаб пехотных войск клана, прослужил всего три месяца, и вот — этот инцидент в Сакаи.

*Родился одиннадцатого дня одиннадцатого месяца первого года Кока... — т.е. 11 ноября 1844 г.

...получавшего пятнадцать коку жалованья. — Рисовый паек, получаемый служилыми самураями в клане, измерялся в единицах «коку», эта мера емкости равнялась 180 л.

С четвертого года Ансэй получал образование в Эдо... — Дата соответствует 1857 г.*

Миноура умел слагать стихи и владел искусством каллиграфии. Увидев перед собою письменные принадлежности, он сказал:

— Сейчас получится что-нибудь грустное, — и написал семисложное стихотворение:

«Сомнений нет, что патриота долг святой — изгнание варваров. Долг свой исполним и подадим пример на сотни лет. А наша смерть — пустяк, внимания не стоит».

Изгнание варваров составляло смысл его жизни.

Самурай из княжества Хосокава сообщил, что до назначенного часа еще остается время. И смертники решили осмотреть территорию храма. Когда они вышли в сад, там тоже их встретила огромная толпа. Собрались не только жители Сакаи, но и Осаки, Сумиёси, Каватидзаи. Народ все прибывал и прибывал. В звоннице устроились несколько служителей храма: оттуда было удобно наблюдать за происходящим. Какиути из восьмого отряда решил туда подняться.

— Посторонитесь-ка, господа монахи! Я из тех, кто сегодня совершит харакири. Некоторые умеют писать прощальные поэмы, мне же высокое искусство не дано. Хочу в знак прощания ударить в колокол, вы позволите? — С этими словами он засучил рукава и взялся за било.

Монахи оторопели:

— Минуточку, погодите! Звонить при таком стечении народа! Можно наделать переполох. Не надо, пожалуйста.

— Прочь! Останется память о воинах, умирающих за отчизну!

Между Какиути и монахами завязалась потасовка. Подоспевшие товарищи кое-как его утихомирили. Кто-то пошарил у себя за пазухой и сказал:

215

— Тут вот остались деньги, мне они уже не понадобятся, пусть же воспользуются ими те, кому предстоит забота о наших останках, — и отдал деньги монахам.

— И у меня... И у меня, — сказали другие и выложили все свои деньги.

Площадку для совершения харакири соорудили на просторном дворе перед главным зданием храма. Вбили четыре бамбуковых шеста, оградили их полотнищем с гербами дома Яманоути, сверху накрыли циновкой из мисканта. Землю застелили толстыми рогожами, поверх которых положили две новенькие соломенные циновки и покрыли белой бумажной тканью и суконной подстилкой. Стопка таких подстилок по числу смертников была сложена рядом. На низком столе у входа лежали большие и малые мечи.

Осмотрев площадку, где вскоре оборвется их жизнь, они направились к павильону Ходзюин взглянуть на приготовленные могилы. Возле могил стояли большие гробы длиной в шесть сяку. И на каждом было написано имя. Ёкота сказал, обращаясь к Дои:

— При жизни мы с тобой делили еду и кров, и гробы наши оказались рядом. Похоже, будем соседями и после смерти.

Вдруг Дои прыгнул в гроб и закричал:

— Ёкота-кун, Ёкота-кун, а здесь недурно!

— Не терпится человеку, — проговорил Такэути. — Скоро положат, не сомневайся. А пока что вылезай!

Дои хотел вылезти, но не смог; борт внутри оказался высокий и гладкий. Ёкоте и Такэути пришлось вызволять его, повернув гроб на бок.

Близилось время их смертного часа, и они вернулись в главный храм. Кланы Хосокава и Асано позаботились о рисовой водке. Специально из города пригласили обслугу. Поднимались чарки, провозглашались тосты. Из зависти к получившему стихи от Миноуры воины обоих кланов напере-

216

бой просили либо написать, либо дать им что-нибудь на память. Если не оказывалось под рукой подходящей вещицы, отрывали от своей одежды воротник или рукав.

Церемония харакири началась в час Лошади.

*Час Лошади — двенадцать часов дня.*

Первыми под навес ступили помощники. Выбраны они были накануне вечером, во время прощального пира, устроенного конвоем в осакской усадьбе Нагабори; каждая кандидатура согласовывалась с членами всей группы смертников.

Вынув мечи из ножен, помощники расположились за помостом для харакири. Наготове были двадцать носилок. Они предназначались для останков, которые предстояло отнести к павильону Ходзюин и там положить в гробы.

Для высоких особ были воздвигнуты специальные трибуны. На южной трибуне сидели: глава Управления иностранных дел принц Ямасина-но-мия, секретарь Управления иностранных дел генерал Дата, служащий того же Управления генерал Хигаси Кудзэ, высшие должностные лица кланов Хосокава и Асано. На северной трибуне сидел Фукао, представитель княжества Тоса. В северной части западной трибуны — глава Государственного надзора Коминами и несколько его чиновников. Главную трибуну — западную — отвели французскому консулу и его охране из двадцати с лишним вооруженных солдат. Присутствовали и знатные гости от княжеств Сацума, Нагато, Инаба, Бидзэн и других.

Уполномоченные от кланов Хосокава и Асано доложили: приготовления завершены. Двадцать человек спустились с галереи главного храма к носилкам. Их сопровождал эскорт, какой положен в дальнем пути. Носилки опустили. Глашатай развернул список, собираясь огласить имена присутствующих. Но вдруг небо нахмурилось и хлынул дождь. Публика, переполнявшая храм и прилегающую территорию, заметалась в поисках укрытия. Возникла невообразимая толчея.

Церемонию приостановили. Принц и другие официальные лица укрылись под навесом. Ливень продолжался до часа Овна. В результате потребовались новые приготовления, которые затянулись до часа Обезьяны.

217

Наконец церемония возобновилась.

— Миноура Инокити! — провозгласил церемониймейстер. На территории храма воцарилась мертвая тишина. Миноура ступил на помост, облаченный в хаори черного крепа и короткие шаровары. У него за спиной, на расстоянии трех сяку, встал помощник Баба. Поклон принцу как главной персоне, поклон всем присутствующим. Миноура придвигает к себе поданную слугой деревянную подставку, берет меч в правую руку. Громоподобно звучат его предсмертные слова:

— Слушайте, вы, французы! Умираю не ради вас, но ради отчизны. Смотрите же, как японец делает харакири!

Миноура распахивает хаори, приставляет меч к голому телу и резко вонзает его в живот слева. Проходит вершка три вниз, затем поворачивает направо и режет еще на три вершка вверх. Открывается зияющая рана. Миноура отбрасывает меч и, не сводя ненавидящих глаз с французов, вытаскивает свои внутренности. Баба обнажает меч и ударяет его по шее, но, видимо, недостаточно сильно.

— Баба-кун! Что же ты! Действуй спокойно! — кричит Миноура.

Вторым ударом Баба достиг позвонков; было слышно, как они хрустнули. Но Миноура снова кричит:

— Я еще жив! Руби как следует!

Пронзительней прежнего звучит его голос, — наверное, его слышно за три квартала. Французского консула зрелище приводит в ужас.

Голова Миноуры скатилась с плеч лишь после третьего удара Бабы.

Следующим вызвали на помост Нисимуру. Это был человек более мягкий, звали его Удзиацу, происходил он из рода Минамото из селения Эногутимура уезда Тоса. Соответственно чину конюшего получал жалованье сорок коку.

Родился он в шестом месяце второго года Кока, нынче ему исполнилось двадцать четыре года. С восьмого месяца третьего года Кэйъо он служил в штабе пехотного отряда. На

218

помост для харакири Нисимура взошел в военном облачении. Не спеша расстегнул пуговицы, взял меч и вонзил его в живот слева. Решил, видимо, что недостаточно глубоко, протолкнул меч глубже, потом плавно повел его вправо и еще не приостановил движение меча, как помощник Косака, не выдержав, отсек ему голову, — она отлетела на три кэна...

*Кэн — мера длины, равная 1,81 м.*

Следующим был Икэгами, его помощник — Китагава. За ним шел Оиси, человек на редкость мощного телосложения. Он погладил живот, взял в правую руку меч и вонзил его с левой стороны. Другой рукой нажал на рукоятку и рассек живот донизу, затем двумя руками повернул меч вправо. Доведя его до правого бока, левой рукой нажал на рукоятку и повел вверх. Потом вытащил меч, положил его возле себя и, воздев руки, воскликнул:

— Прошу!

Помощник Отиаи сплоховал: срубил ему голову лишь после седьмой попытки.

Четко, без малейшей задержки, подавалось оружие. Наивысший класс харакири продемонстрировал Оиси. Один за другим следовали Сугимото, Кацукасэ, Ямамото, Моримото, Китадаи, Ината, Янасэ. Особо отличился Янасэ: вонзив меч в живот, он провел его слева направо и опять влево — из раны показались внутренности.

Двенадцатым по счету был Хасидзумэ. Когда он взошел на помост, на дворе уже стемнело и в храме зажглись фонари. Французский консул окончательно потерял самообладание — он то и дело вскакивал с места. Его беспокойство передавалось и вооруженной охране. В тот момент, когда на помост поднялся Хасидзумэ, консул встал и в сопровождении солдат быстро покинул трибуны, даже не отдав поклона ни особе императорской фамилии, ни высоким чиновникам.

Хасидзумэ распахнул одежду и уже приготовил меч, когда появился распорядитель. Он объявил об уходе французского консула и о том, что харакири пока отменяется. Хасидзумэ ничего не оставалось, как присоединиться к оставшимся восьмерым товарищам.

219

Все девять человек были настроены одинаково: коли умирать, так лучше поскорее. Возбужденные, они жаждали объяснения с теми, кто им помешал; хотели знать причину. Все вместе отправились в приемную Коминами. Говорил от имени всех Хасидзумэ:

— Мы пришли узнать, по какой причине нам помешали исполнить высочайший приказ.

— Недоумение ваше справедливо, — ответил Коминами. — Дело в том, что на церемонии должен непременно присутствовать французский консул. А он покинул трибуны, поэтому пришлось все приостановить. Старейшины семи княжеств — Сацума, Нагато, Тоса, Инаба, Бидзэн, Хиго, Аки — отправились на французский корабль. Вам же следует вернуться на место и ждать добрых вестей.

Девять человек повиновались. Воины кланов Хосокава и Асано приготовили для них в храме ужин, и если кто-то отказывался, его прямо-таки насильно заставляли приняться за еду. Потом принесли постели и всех уложили спать.

Наступил час Крысы. Воины двух кланов прибыли с известием: старейшины семи княжеств вернулись. Девять оставшихся смертников вышли их приветствовать. Из семи старейшин трое, дополняя один другого, рассказали, что французский консул выразил восхищение тем, как легко относятся граждане Тосы к собственной жизни и публично жертвуют ею. Но наблюдать это душераздирающее зрелище он не в силах и намерен просить, чтобы японское правительство помиловало тех, кто не успел совершить харакири, — решение двора будет передано, вероятно, через генерала Датэ. Пока же их просили воздержаться от каких-либо самостоятельных действий и ждать дальнейших указаний.

Девять человек отвесили почтительные поклоны.

Прошел день. Двадцать пятого явились воины двух кланов и сообщили: девять человек будут отправлены в Осаку. Оттуда трое из шестого отряда проследуют в княжество Аки, а шесть человек из восьмого — в княжество Хиго. Когда рассаживались по носилкам, Хасидзумэ прокусил себе язык, изо рта

220

хлынула кровь, он упал. Так он выразил свой протест против того, что ему помешали умереть славной смертью вслед за товарищами. К счастью, рана оказалась не смертельной.

*Хасидзумэ прокусил себе язык... — Распространенный в средневековой Японии способ самоубийства.*

Воины Асано, которым предстояло нести Хасидзумэ и еще двоих подопечных, спешили поскорее двинуться в путь, пока не стряслось еще какой-нибудь беды.

— Умерьте шаг! — кричали им вдогонку люди Хосокавы, но на их просьбу не обращали внимания, и им пришлось мчаться во всю прыть.

Процессия из девяти носилок добралась до Осаки и остановилась у ворот усадьбы Нагабори. Здесь их встретил Коминами, выразивший неудовольствие поступком Хасидзумэ.

Пути двух кланов далее расходились. К Хасидзумэ приставили врача и сиделку из княжества Тоса. Кланы Хосокава и Асано оказали девяти воинам радушное гостеприимство. Еще в годы Гэнроку дом Хосокава служил убежищем для бродячих самураев из Ако, а в первый год Манъэн в нем укрывались беглые самураи Мито, убившие Ии Камонноками. И вот в третий раз ему выпала почетная миссия.

Каждому прибывшему выдали новое кимоно и по три толстых одеяла. Самураи в звании рядовых стелили им постели. Через день топили баню. Всех оделили полотенцами и писчей бумагой. Положили трехразовое питание, причем в меню включалось жаркое. Кушанья пробовал сам отрядный командир, дабы убедиться, что они не отравлены. После обеда подавали чай со сладким печеньем, а иногда и фрукты. Если кто-нибудь шел по нужде, низшие чины стояли на часах у веранды. Они же сливали воду для омовения рук. Охранялся и ночной сон гостей. Приходившие проведать их отвешивали земные поклоны. Заботились, чтобы были книги для чтения. В случае, если кто-либо недомогал, приглашали лекарей. И тут же, на виду у всех, готовили необходимые лекарства и настойки из трав.

Второго числа третьего месяца вышел приказ: все девять человек помилованы и должны быть возвращены по домам. Третьего числа из княжества Тоса прибыл воинский отряд,

221

чтобы препроводить их на родину. По этому случаю был приготовлен ужин из семи блюд. Четырнадцатого из устья реки Кидзугава вышло парусное судно. Помилованных сопровождал чиновник Государственного надзора и двое носильщиков. Пятнадцатого отплыли из Сэмбоммацу, в ночь на шестнадцатое прибыли в гавань Урато. А семнадцатого помилованные отправились в Южное ведомство, и весь их путь от Мацугаханы до улицы Нисиобиямати был забит желающими лицезреть участников инцидента в Сакаи. В Южном ведомстве всех распределили по местожительству родственников.

Так они вновь свиделись с родителями, женами и детьми, которым уже отправили предсмертные завещания.

Двадцатого числа пятого месяца Южное ведомство разослало уведомления всем девятерым явиться в час Змеи, а если у кого есть отцы или сыновья, то получасом позже прибыть и им. Когда все были в сборе, помощник старейшины объявил им решение, принятое Советом чиновников Государственного надзора. Первое: лишить рисового пайка, сослать на Запад, к реке Ватаригава; выданную в Сакаи самурайскую одежду и холодное оружие оставить владельцам. Второе: родных сыновей ссыльных взять на службу, назначив содержание на двоих и жалованье в четыре коку. Третье: тем, у кого нет родных сыновей, выплачивать на месте ссылки пособие в размере содержания на двоих; выдачу произвести из амбара деревни Хатанака.

*Час Змеи — десять часов утра.*

Обсудив между собою это решение, девять помилованных поручили Хасидзуме высказаться от их имени.

— Мы шли на смерть, — сказал он, — по требованию француза и во имя отечества. К нам отнеслись как к самураям, дали разрешение на харакири. Когда же француз попросил о нашем помиловании, харакири отменили. Но мы-то ни в чем не виноваты. Почему же с нами обходятся так, будто мы не самураи? За что нас ссылают?

Чиновник Государственного надзора казался несколько озадаченным.

— Ваше недоумение понятно, — ответил он. — Но в данном случае ссылка рассматривается как искупление, прирав-

222

ненное к мукам одиннадцати, успевших покончить с собой. Придется вам с этим смириться.

Девять помилованных невесело улыбнулись.

— Смерть товарищей печалит нас денно и нощно. Если же ссылка приравнивается к их мукам, спорить не станем. Мы повинуемся.

И все девять отправились в ссылку. Их внешний вид — ритуальные шаровары, меч у пояса — был для такого случая несколько необычен. После длительного затворничества они заметно ослабели. До деревни Аса-курамура уезда Тоса дошли пешком, но дальше попросили носилки.

Местом их поселения стала деревня Нютамура в уезде Хата. Староста деревни Угаю Носин разместил их поодиночке в крестьянских домах. Но спустя несколько дней восемь человек поселились вместе в пустующем жилище. Девятого, Ёкоту, взял к себе родственник, настоятель храма Синсэйдзи секты Хоккэ, в деревню Ариокамура, расположенную в трех ри.

Девять помилованных заказали в Синсэйдзи молебен за упокой одиннадцати товарищей, принявших смерть в храме Мёкокудзи. На другой же день по прибытии на место нового поселения они принялись за дело — стали обучать местных жителей грамоте и военному ремеслу. Такэути читал с ними «Четверокнижие», Дои и Такэути учили владеть мечом.

*«Четверокнижие» — основные книги конфуцианского канона.*

С начала лета и до самой осени в деревне Нютамура свирепствовала эпидемия. В августе заболели трое новых поселенцев — Каватани, Ёкота, Дои. Выхаживать Дои приехала жена, добравшаяся сюда за сутки из селения Ясу уезда Кагами. К Ёкоте пришел девятилетний сын Цунэдзиро. Один, пешком, поспешил он за тридцать ри на помощь отцу. Мать его была совсем немощна. Эти двое постепенно стали поправляться. Скончался только Каватани — четвертого числа девятого месяца. Ему было в то время двадцать шесть лет.

Семнадцатого числа одиннадцатого месяца поступил приказ явиться к чиновнику Государственного надзора всем девятерым во главе с Хасидзумэ, хотя в живых оставалось только восемь. Отслужив молебен на могиле Каватани, остав-

223

шиеся восемь покинули деревню Нютамура и двадцать седьмого прибыли в Коти. В военном ведомстве каждый получил письменное уведомление:

«В знаменательный день восшествия на престол императора Мэйдзи даруется желанное возвращение на родину. Солдатам надлежит вернуться к своим отцам и продолжать их дело».

Правда, самурайских привилегий для них больше не существовало.

Княжество Тоса воздвигло в храме Мёкокудзи одиннадцать памятных обелисков из камня. И на тесаных камнях хранятся девять опрокинутых гробов — в память о тех, кто готов был лечь, но не лег в них. Одиннадцать каменных обелисков в Сакаи называют скорбными, а девять гробов — возвращенными. Паломничество к этим реликвиям не иссякает.

Что же касается тех одиннадцати, что совершили харакири, то после Миноуры сыновей не осталось, и род его прервался. Восьмого числа третьего месяца третьего года Мэйдзи его дом унаследовал Кусукити, второй сын его однофамильца Миноуры Кодзо. Кусукити присвоили чин и положили жалованье в семь коку и три то. Впоследствии Кусукити женился на дочери Инокити.

У Нисимуры остался отец, Сэйдзаэмон, но и тот вскоре умер. Пережил всех дед Кацухэй, который и хранил линию рода. В дальнейшем он взял приемного сына из семьи родственников по фамилии Какэи.

Сыновья старших и рядовых солдат, с малолетства привыкших к военному делу, по мере возмужания поступали на службу.

1914

Content

Мори Огай Инцидент в Сакаи

Инцидент в Сакаи