Александр Белогоров

Ученик чернокнижника

Глава I

Раз, два – взяли!

Максим Егоров не спеша поднимался по лестнице своего подъезда. Конечно, любой из подавляющего большинства его сверстников легко бы взбежал вверх, перепрыгивая через ступеньки, хотя бы Витька Корольков с четвертого этажа, но Максим торопиться не любил. Среди одноклассников он всегда отличался солидностью и рассудительностью не по годам, чем вызывал немало насмешек, но вместе с тем немалое же уважение. Когда требовалось авторитетное мнение по важным вопросам, ребята часто обращались к нему, и он, как правило, не разочаровывал. Наморщив лоб, Максим давал ответ на поставленный вопрос и с удовлетворением взирал на вопрошавшего. Если же ответа не находилось даже у него, то оставалось прекратить дискуссию либо побеспокоить кого-то из учителей. Но такое случалась нечасто; по крайней мере там, где дело касалось естественных наук.

Не далее как сегодня Максим разрешил бурный спор одноклассников о том, что такое царская водка и можно ли ее пить. А ведь нашлись такие, кто думал, будто это напиток русских царей, а Толька Пасулькин, известный фантазер, договорился даже до того, будто ее рецепт составил сам Петр Первый. Такой глупости Максим, конечно, не стерпел и популярно разъяснил, что царская водка – это смесь кислот, соляной и азотной, а названа так потому, что в ней растворяется даже золото. Пропорций Егоров, к сожалению, не помнил, поэтому окончательно добить соперников не получилось, но и сказанного вполне хватило, чтобы еще больше укрепить свой авторитет.

Среди тех, кто безоговорочно восхищался профессорскими познаниями Максима, первым был его друг, сосед и одноклассник Витька Корольков. Очень живому, спортивному Витьке науки давались с трудом, зато у него никогда не было проблем с физкультурой, так страстно ненавидимой Максимом. Окружающим трудно было понять, как два таких разных человека ухитрялись так крепко дружить. Им и самим трудно было это объяснить, но факт оставался фактом: ребятам было интересно друг с другом. Максиму как-то пришло в голову сравнение, что их притягивает друг к другу, словно частицы с разными зарядами.

Познакомились они при обстоятельствах, весьма драматичных. Максим тогда только переехал с родителями в этот дом и вышел осмотреть новые места. И вдруг, ни с того ни с сего, к нему стали задираться два каких-то типа. Хулиганы были даже чуть моложе его, но при этом очень наглые и агрессивные, словом, принадлежали к той породе людей, которую Максим всегда так презирал, но в то же время боялся. Растерявшийся мальчик приготовился к чему-то очень плохому; он прижался к стене и затравленно озирался по сторонам, но двор, как назло, в это жаркое летнее время был совершенно безлюден, все разъехались за город.

И тут, откуда ни возьмись, появился спортивный парень, почти на голову выше Максима и раза в два шире в плечах. Он, ни слова не говоря, отшвырнул одного из хулиганов так, что тот отлетел на несколько метров и плюхнулся прямо в непросыхающую лужу. Второй же не стал дожидаться аналогичной участи и просто-напросто бросился наутек. Вскоре за ним, прихрамывая, последовал первый наглец. С тех пор Максиму несколько раз случалось их видеть, но они при этом старались на всякий случай обходить его стороной.

«Вот то-то!» – глубокомысленно изрек неожиданный спаситель и стал знакомиться. Оказалось, что живет он в том же подъезде, только этажом выше, прямо над квартирой Егоровых, что, несмотря на разницу в габаритах, они ровесники и что, наконец, учиться они будут в одном классе. Последнее обстоятельство особенно порадовало Максима: во-первых, приятно, что первого сентября в школе окажется хотя бы одно знакомое лицо, а во-вторых, такой серьезный товарищ мог оказаться весьма полезным. Кто знает, что в новой школе за народ и как они воспримут новичка.

Ребята стали часто видеться, и, как ни странно, ведущую роль в этой паре очень скоро стал играть Максим. Он поражал Витьку своими познаниями, а тот внимательно его слушал, время от времени разбавляя «лекцию» житейским здравым смыслом. Максиму же было интересно узнавать от друга о тех сторонах жизни, которые были ему знакомы в основном по книгам.

Опасения по поводу новой школы, к счастью, не оправдались. Очень скоро Максим почувствовал здесь себя еще лучше, чем в прежней. Скорее всего так произошло потому, что в старой школе у него не было настоящего друга, так, приятели. Да и народ здесь подобрался попроще: в классе не оказалось ни одного богатенького сноба. Не было и конкуренции: такого, как он, книгочея-всезнайки больше не нашлось. А до чего же приятно чувствовать себя единственным в своем роде и незаменимым!

Так что жизнь для поднимающегося к себе домой школьника казалась штукой простой и приятной. Скоро оканчивалась учебная четверть, приближались каникулы, словом, все складывалось как нельзя лучше. Максим строил приятные планы на день (как человек серьезный и рассудительный он предпочитал планировать свой день заранее): быстро покончить с уроками (он терпеть не мог откладывать дела, которые ему не нравились, на потом), а затем наконец-то взяться за новую книгу. Ну а вечером можно прогуляться с Витькой…

На лестничной клетке второго этажа Максим столкнулся лицом к лицу с соседом, Афанасием Семеновичем, личностью весьма примечательной. Ему, наверное, было лет семьдесят пять, но выглядел он, что называется, молодцом. Этот высокий, худощавый старик держался на редкость прямо, а его пронзительные черные глаза и замечательно ровные, белые зубы, казалось, принадлежали юноше. Тщательно расчесанные, неожиданно густые, седые, отливающие голубизной волосы, борода и усы резко контрастировали с кустистыми, черными бровями, которые вкупе с крючковатым носом придавали соседу вид несколько зловещий. Чем-то он был похож на сказочного чародея. Впрочем, несмотря на грозную внешность, Афанасий Семенович всегда был отменно вежлив и ни капельки не напоминал ворчливых ровесников, которые целыми днями забивали во дворе «козла», спорили о политике и ругали молодежь. Вот только почему-то его очень не любили собаки; едва завидев его, они поднимали лай. По-видимому, это чувство было взаимным, и Афанасий Семенович, хотя и не страдал хромотой, всегда носил с собой элегантную, но увесистую тросточку, чтобы их отгонять.

Сейчас сосед стоял, согнувшись, над каким-то ящиком размером с чемодан и сосредоточенно пытался втащить его в свою квартиру. Но то ли ящик оказался чересчур тяжел для старика, то ли он просто за что-то зацепился, пронести его никак не получалось. Конечно, со стороны это выглядело довольно смешно, но Максим был воспитанным человеком и не рассмеялся даже внутренне.

– Добрый день, Афанасий Семенович! – громко и отчетливо сказал он. Максим по собственному опыту знал, что многие пожилые люди глуховаты и обидчивы. Они могут ничего не расслышать и обидеться, что он не поздоровался, или, того хуже, услышать что-нибудь не то. Так, например, одна бабушка еще в старом доме, где Максим жил раньше, вместо его: «Доброе утро!», сказанного скороговоркой, услышала что-то про «дуру», нажаловалась Максимовым родителям и своим товаркам. И если мама с папой, к счастью, хорошо зная сына, ей не поверили, то у пенсионеров этого двора он на всю оставшуюся жизнь прослыл грубияном. Отец тогда еще долго смеялся и процитировал одного философа: «Кто плохо слышит, всегда услышит что-нибудь лишнее».

– Добрый день, молодой человек! – проговорил сосед резковатым, но бодрым и в общем-то приветливым голосом. Он поднял голову и так внимательно посмотрел на собеседника, словно видел его насквозь.

Под его взглядом Максиму стало слегка не по себе. Возникло чувство неловкости и порыв помочь старичку. Но в то же время Максим так не любил физическую работу! Только весь вспотеешь, а удовольствия никакого. Да еще к тому же такая помощь могла расстроить его сегодняшние планы. Вдруг старик начнет угощать его чаем да вспоминать молодость (ведь скучно ему одному целый день сидеть). Тогда то ли помирай с тоски, то ли невежливо удирай.

– Давайте я вам помогу! – вздохнул Максим. Благородная часть натуры пересилила-таки эгоистическую.

– Спасибо, молодой человек! Буду вам премного благодарен! – Старичок, казалось, только и ждал предложения Максима и рассчитывал на него. Он с готовностью выпрямился, предлагая помощнику полную свободу действий.

Максим не спеша поставил у двери свою школьную сумку и, почесывая затылок, подошел к ящику, не очень-то представляя, с какой стороны за него взяться. Он уже начал раскаиваться в своем добром порыве. «Похоже, старый хрыч и не собирается мне помогать. Встал в стороне и смотрит. Я вызвался помочь, а не тащить все один. Что я ему, в грузчики нанимался? Ну что ж, теперь ничего не поделаешь!» К соседу, который ему в общем-то всегда нравился, Максим понемногу начинал испытывать антипатию.

– Раз-два – взяли! – неожиданно прозвучало у Максима над ухом, едва он наклонился над ящиком. Он даже вздрогнул. Это Афанасий Семенович каким-то непостижимо быстрым образом умудрился проскочить мимо него и взяться за ношу с другой стороны.

Ящик для своих внушительных габаритов оказался неожиданно легким. Максим даже удивился, как это такой крепкий старик не мог справиться с ним сам. Но вслух, конечно, своего удивления не высказал. Мало ли у кого какие болезни: может, ему нельзя поднимать ничего тяжелого.

– Если вам не трудно, давайте отнесем его в комнату. – Странная манера речи Афанасия Семеновича, его вежливо-старомодные обороты слегка смешили Максима. К тому же он не привык, чтобы его называли на «вы», разве что в шутку. Нельзя сказать, чтобы это было ему неприятно, скорее наоборот, но уж больно непривычно! А ведь сосед говорил совершенно серьезно, без тени иронии в голосе. Или это только так казалось?

Максим, пятясь задом, как рак, опустил наконец ящик на пол, выпрямился и, бросив взгляд в сторону, так и охнул от неожиданности. Что он ожидал увидеть в квартире одинокого пенсионера? Старую мебель, старинные часы с боем, пожелтевшие от времени фотографии, какие-нибудь безделушки, дорогие как память, разложенные и развешанные в раз и навсегда заведенном порядке и не покидавшие своих мест вот уже много лет… Но здесь все было иначе. Увиденное здорово его удивило.

Комната представляла собой небольшую, но прекрасно оборудованную лабораторию. Не то физическую, не то химическую – Максим сразу не разобрал. Почему-то ему сразу вспомнилось, что есть такая наука: физическая химия, но ее содержание он представлял весьма смутно. В комнате царил идеальный порядок: ничего лишнего. На столиках и специальных подставках стояли, поблескивая шкалами, всевозможные приборы. Здесь же переливались в лучах солнца, щедро освещавшего лабораторию, различные колбы, стеклянные трубочки, как пустые, так и заполненные разноцветными жидкостями… Таких лабораторий наяву Максим еще не видел (куда там школьному убожеству!), только в кино, где они, как правило, принадлежали ученым: либо с большими причудами, либо вовсе чокнутым. И почему только во всех фильмах ученые именно такие?! Ведь в нормальной жизни это чаще всего обычные, а нередко и просто скучноватые люди.

– Ну-с, молодой человек, как вам понравилось мое жилище? – Старик явно наслаждался произведенным впечатлением, на которое, видимо, и рассчитывал.

– Это… Это… – Максим совсем растерялся, не находя слов. – Это поразительно! – восторженно выговорил он наконец. – Вы, наверное, бывший ученый, профессор…

– Бывших ученых не бывает! – быстро и слегка обиженно проговорил старик. – Это склад ума, характера. Или ты ученый, или нет!

– Простите, Афанасий Семенович! – поспешно извинился Максим. – Я не так выразился.

– Ничего страшного! – Сосед махнул рукой. – Ты, конечно, решил, что я профессор на пенсии.

Максим молча кивнул. Когда Афанасий Семенович неожиданно обиделся, мальчик подумал, что сейчас ему придется уходить. Еще недавно он ломал голову, как бы поскорей улизнуть. Теперь же ему очень этого не хотелось. Он жаждал познакомиться с лабораторией, а заодно и с ее странным хозяином поближе.

– Так вот, ничего подобного! – продолжал тем временем старичок. – Я любитель, самоучка. – И, словно не замечая слегка вытянувшегося лица Максима, на котором можно было прочесть некоторое разочарование, неожиданно заявил: – В древние времена меня назвали бы алхимиком.

Максим не удержался и хмыкнул. Такого он никак не ожидал. Перед ним, выходит, был никакой не ученый, а обычный любитель, хорошо еще если не сумасшедший, проводящий жизнь в поисках философского камня, вечного двигателя, живой воды или еще чего-нибудь в этом духе. Но лаборатория его привлекала.

– Зря вы смеетесь, молодой человек! – улыбнулся в ответ старик. – Многие из великих были самоучками. Взять хотя бы Фарадея.

Но тем не менее, словно понимая состояние юного собеседника, Афанасий Семенович предложил ему осмотреть свое необычное хозяйство. Старик оказался хорошим рассказчиком. Он объяснял назначение каждого прибора, рассказывал о реактивах, налитых в колбы и пробирки. Наверное, ему нечасто приходилось общаться со столь заинтересованным слушателем, поэтому говорил он долго и увлеченно, потряхивая от усердия седой бородой. В конце концов у Максима мысли начали путаться в голове от обилия новой информации. К тому же он не мог уяснить главного: для чего предназначалась лаборатория в целом. Спросить же напрямую было неудобно; ведь вполне возможно, что этого не знал даже сам хозяин, который просто увлекался интересными опытами.

В ящике, который они внесли и который Афанасий Семенович распаковал при Максиме, оказалась новая порция колб и реторт, тщательно проложенных бумагой и тканью. Они так завлекательно блестели, что мальчику сразу захотелось повозиться с ними, поработать, поставить какой-нибудь эксперимент.

– Уж извини, что пришлось тебя побеспокоить, – оправдывался старик, и Максиму это очень польстило: нечасто взрослые находят нужным извиняться перед детьми и даже просто объяснять свои поступки. – Грузчики донесли контейнер только до дверей, а один я боялся что-нибудь разбить.

Максим поспешил заверить Афанасия Семеновича, что ему было ничуть не трудно помочь соседу и даже пообещал делать это в дальнейшем. Еще бы: ради возможности побывать в такой прекрасной лаборатории стоило немного потаскать тяжести!

Глава II

«Колдун, да и только!»

Когда Максим вышел от соседа с кучей впечатлений и приглашением заходить еще, на улице уже стемнело. Даже удивительно, как быстро пролетело время в общении с приятным старичком. Сейчас Максим даже не жалел, что рухнули планы на день – ради такого интересного события стоило их переменить. Тут он по какому-то странному внутреннему побуждению напоследок оглянулся на обитую плотной черной кожей дверь. И замер в остолбенении.

Оттуда, будто из-за окна, на него смотрел мальчишка с невыразимо печальным взглядом. Его каштановые волосы были аккуратно завиты и уложены как у девчонки-модницы, а шею украшал кружевной воротничок. Но все это почему-то не казалось смешным и нелепым. Он скорее напоминал иллюстрацию к книге о Средних веках или эпохе Возрождения. «Я тоже заходил к нему в гости!» – тихо и очень грустно произнес мальчик, и, прежде чем Максим успел опомниться, изображение исчезло.

Максим недоуменно повертел головой, словно отгоняя наваждение. Перед ним была обычная квартирная дверь, разве что несколько мрачноватая. Мама, например, ни за что не согласилась бы поставить такую. Максим даже провел по двери рукой, но никаких необычных ощущений не испытал. Наконец он решил, что это обычная галлюцинация, которая случилась из-за долгого сидения в духоте. Случай, конечно, неприятный, но вполне объяснимый. Дав себе слово постараться как можно быстрее выкинуть его из головы, Максим решительно повернулся к двери старика спиной и поспешил домой, где его должны были уже заждаться.

Едва он вошел в квартиру, как на него накинулась мама. Она, и не без оснований, не считала сына достаточно самостоятельным человеком, а потому очень переживала, если он задерживался допоздна, не предупредив ее и не представив надежного поручителя за то, что с ним ничего не случится. Надежным поручителем считался кто-нибудь из хорошо знакомых взрослых и, неизвестно почему, Витька Корольков, которому мама почему-то очень доверяла. Отец же, напротив, полагал, что Максим растет слишком домашним, и даже радовался проявлениям самостоятельности, а потому совсем не нервничал, еще больше раздражая маму. Вот и сейчас он только что вышел с балкона, где преспокойно попыхивал трубкой (сигареты Егоров-старший считал чем-то несерьезным, несолидным: так, баловство одно).

Максим нахмурился. Он терпеть не мог, когда к нему относились как к маленькому. В самом деле, человеку уже стукнуло тринадцать, а с ним носятся как с первоклашкой. Конечно, против некоторых проявлений родительской опеки Максим не возражал: перспектива самому стирать и готовить его мало прельщала, но всему же должны быть свои границы!

– И где же это ты весь день пропадаешь! – возмущалась мать. – Хоть бы предупредил, позвонил. Знаешь же, как мы волнуемся! – Отец кашлянул. Наталья Сергеевна, так звали маму Максима, имела привычку говорить и от своего, и от его имени, вне зависимости от того, насколько ее мнение разделял муж. – И Витька два раза тебя спрашивал. Я уже всех твоих одноклассников обзвонила!..

«Только этого еще не хватало! – подумал Максим. – Завтра все начнут подкалывать, куда я потерялся и нашла ли меня мама! И когда только она поймет, что я уже не маленький!» Надо было что-то отвечать. Иначе маминым излияниям не будет конца. В визите к пожилому соседу не было ничего предосудительного, однако Максиму почему-то очень не хотелось об этом рассказывать. Но так как никакой подходящей маленькой лжи на язык не пришло, надо было выкладывать все как есть.

– Не знаю, мам, чего ты волнуешься! – Максим старался говорить веско и спокойно. – Я просто помог Афанасию Семеновичу и слегка у него засиделся…

– Какому это Афанасию Семеновичу? – не поняла сразу мама. Визит сына к странному соседу как-то не пришел ей в голову. Она даже сначала подумала, что речь идет о ком-то из учителей.

– Как какому? Нашему соседу из девятой квартиры. – Максим старался отвечать так, будто не произошло совершенно ничего особенного. Таким тоном он мог бы, например, рассказывать о встрече с Витькой или еще с кем-нибудь из одноклассников.

Мама с удивлением воззрилась на сына. Этого она уж никак не ожидала. Наталья Сергеевна даже на несколько секунд замолчала, что в разговоре было для нее нехарактерно.

– Да что тебе у него делать? – пришла она наконец в себя. – Нашел себе товарища! Да меня при встрече с ним каждый раз в дрожь бросает. Колдун, да и только! – Беззвучный смех папы начал прорываться наружу. Мама вообще всерьез относилась к таким понятиям, как «дурной глаз», «энергетический вампир» и тому подобное, чем доставляла ему немало веселья. Но колдун – это было слишком даже для нее.

– Колдун!.. – Максим усмехнулся, стараясь подражать отцу. Во всякие антинаучные предположения он, разумеется, тоже не верил. – Да он ученый!

– Вот как? Очень интересно, – впервые вступил в разговор отец. – И какой же наукой он занимается?

– Я точно не знаю, но кажется, физической химией, – выпалил ободренный Максим. – У него дома целая лаборатория.

– Ишь ты! А мы и не знали, что живем по соседству с алхимиком. – Папа явно иронизировал, и Максиму стало очень обидно. Он-то рассчитывал на понимание с его стороны. – Ну что ж, все лучше, чем в домино стучать да в телевизор пялиться.

– Этого еще не хватало! – не сдавалась мама. – Еще, чего доброго, весь дом сожжет или взорвет. Смешает чего-нибудь не то. В таком возрасте человеку и плиту доверять опасно. – Мама хорошо помнила, как в доме, где они раньше жили, одна пенсионерка упустила на кухне газ и устроила взрыв. – А может, он вообще взрывчатку делает и террористам продает? А что вы смеетесь? На одну пенсию разве лабораторию организуешь?

Наконец мама сама рассмеялась, и конфликт был улажен. С Максима взяли обещание впредь сообщать о своих отлучках, а Наталья Сергеевна, хоть и неохотно, сняла свои возражения против визитов к ученому соседу. Она все-таки рассудила, что безобидный старый чудак, хотя и вызывающий у нее антипатию, гораздо лучше всех тех ужасов, которыми ежедневно пугают родителей по телевизору.

Глава III

Второй визит

– Привет, Максик! – Этими словами приветствовал друга Витька Корольков утром, встретившись с ним у школы. Максим поморщился. Он терпеть не мог, когда его называли даже Максом, а уж тем более Максиком, и Витька прекрасно это знал. Но друг, обиженный тем, что Егоров сорвал вчерашние совместные планы, специально решил его поддеть.

– Привет, Витек! – Достойного ответа у Максима не нашлось. Королькову было абсолютно все равно, называют его Виктором, Витькой, Витьком или даже Витюшей. Оставалось только отвечать в тон. – Ты извини, что так вчера вышло, но вот, пришлось задержаться…

– Так куда ты вчера подевался? – Витька, в отличие от Максима, говорил быстро и энергично, без долгих предисловий, сразу переходя к сути вопроса. – В подъезд вошел, я сам видел, а до квартиры не добрался. Я тебя даже на чердаке искал! – Тут он рассмеялся, ибо представить осторожного и рассудительного Максима Егорова, залезшего на чердак, да еще в одиночку, было ох как непросто.

– Да вот, помог Афанасию Семеновичу и немного задержался у него, – ответил Максим самым непринужденным тоном. Витька изумленно уставился на него. Он допускал, что можно помочь пенсионеру, если тот сам того попросит, но чтобы по доброй воле сидеть у него весь день!.. Такое не укладывалось в голове.

– И что же ты делал в гостях у этого ископаемого? – выдавил он наконец, а когда Максим рассказал о лаборатории, даже присвистнул от удивления. (Он делал это часто, и от этой привычки его безуспешно старалась отучить суеверная бабушка, утверждавшая, что с такими манерами денег у него никогда не будет.) Конечно, несколько часов в лаборатории Витька бы не выдержал, но посмотрел бы с удовольствием, о чем сразу и заявил. Он вообще не отличался излишней стеснительностью.

– Ну, я не знаю… – протянул Максим, который, наоборот, был человеком очень деликатным и сам терпеть не мог, когда к нему заходили без приглашения или хотя бы не предупредив. – Я спрошу у Афанасия Семеновича…

– Старичок будет только рад! – беспечно махнул рукой Витька. – Ему же ужасно скучно целыми днями одному.

Максим в ответ с сомнением покачал головой. Он был далеко не уверен, что странный сосед обрадуется еще одному гостю. Да и потом, когда ему скучать со своими опытами. Если человек чем-то здорово увлечен, то ничего другого ему и не надо. Вот, например, его дядя, Сергей Алексеевич: как засядет со своими марками, так ничего вокруг не замечает. Так и сидит часами, да еще злится, если его отвлекают, даже на обед. Марки, конечно, у него замечательные, но чтобы до такой степени на них помешаться взрослому человеку… Другое дело – физические опыты. Занятие серьезное и куда интереснее. Особенно если сам пытаешься что-то изобрести, открыть…

* * *

После школы Максим в этот день собирался зайти к Афанасию Семеновичу, но не знал, как отделаться от Витьки, который шел домой вместе с ним, твердо намереваясь на этот раз не дать другу исчезнуть. Максим же опасался, что сосед обидится на непрошеного визитера и больше не допустит к себе даже его. А уж как пожилые люди бывают обидчивы, он себе прекрасно представлял.

К удивлению и облегчению Максима, странный сосед вновь встретился ему в подъезде. Когда ребята туда вошли, он как раз доставал из почтового ящика какие-то письма.

– Добрый день, молодые люди! – в своей старомодной манере поздоровался Афанасий Семенович в ответ на их приветствие. Создавалось впечатление, что он рад этой встрече. – Не желаете сегодня меня навестить? Если, конечно, я не наскучил вам в прошлый раз. – Он обращался главным образом к Максиму, но пока тот собирался с мыслями, за него ответил Витька.

– Да, мы как раз хотели сегодня зайти к вам. Спасибо за приглашение! – заявил он без тени смущения.

Максим стиснул зубы и жутко покраснел. Ему стало очень стыдно за такую бесцеремонность друга. Но Афанасий Семенович только внимательно посмотрел на Витьку, а потом, уже поднимаясь по лестнице, понимающе улыбнулся Максиму. У того отлегло от сердца: старичок оказался не обидчивым.

При виде лаборатории Афанасия Семеновича Витька удивленно присвистнул. Ему сразу захотелось понаблюдать за каким-нибудь опытом, о чем он не преминул сразу же заявить.

– И какая же научная область вас интересует, молодой человек? – Голос соседа звучал явно иронически, но Витька, в отличие от Максима, этого не уловил.

– Ну, например, как на химии, – не смущаясь, заявил он. – Сливают две белые, то есть прозрачные, жидкости, а получается что-то вроде крови. – Такое вы можете сделать?

– Отчего же, могу. – Афанасий Семенович неожиданно быстрыми и ловкими для человека его возраста движениями взял из множества колбочек две, капнул из каждой на предметное стеклышко, на котором моментально оказались пятна крови. – Устраивает?

– Ага! – восхищенно выдохнул Витька, позабыв о вежливости. – А можете… – Он стал лихорадочно вспоминать все когда-либо увиденные химические опыты.

– Да могу, конечно! – сказал Афанасий Семенович с некоторой досадой, не дав Витьке договорить. – Но зачем?

– То есть как зачем? – Витька был слегка ошарашен. – Ведь это же научные опыты…

– Это не научные, а школьные опыты. – Афанасий Семенович покачал головой. – Что толку делать то, что может любой.

– Ну так уж и любой! – скептически возразил Витька.

– Конечно, любой. И ты это легко мог бы сделать. Необходимая последовательность действий описана в любом справочнике. Нет, наука заключается не в этом. – Старик вздохнул. – Вот сделать то, что до тебя никто не делал, – это наука.

– А вы делали что-нибудь такое, что до вас еще никто не делал? – тихо, почти шепотом вступил в разговор Максим. Он с каким-то трепетом, едва ли не с благоговением ждал ответа. Ему казалось, что старик сейчас поразит его каким-нибудь своим открытием, о котором никому раньше не говорил.

– Ну, как сказать… – Афанасий Семенович смущенно замялся. – У меня есть кое-какие наметки, я веду работу… – Он замолк, и Максим так и не понял, утвердительно или отрицательно прозвучал ответ старика.

– Не-е, все-таки опыты интересней, – стоял на своем Витька. – А то так можно всю жизнь просидеть и ничего не открыть.

– Еще хуже и не пытаться. – Максим все-таки относился к исканиям старичка с некоторым уважением. И потом, кто этих алхимиков или астрологов знает. Они как-никак совершили немало открытий, хотя и случайно. Он вспомнил рассказ химички об открытии фосфора.

– Совершенно верно, молодой человек! – Афанасий Семенович явно обрадовался поддержке.

– Но ведь это же очень обидно: работать и ничего не добиться, – не сдавался Витька.

– Обидно, – согласился сосед. – Но всегда есть надежда. Еще обиднее опоздать и прийти к результату вторым. А еще хуже, если лавры от твоего открытия достаются другому.

– Как это? – не понял Витька.

– Ну, например, один инженер… – Старик наморщил лоб и как-то виновато сказал: – Видите, даже я не могу вспомнить его фамилию. Так вот, он принес заявку на изобретение телефона всего на несколько часов позже Белла. А результат: одному слава и приличный доход, а другому забвение.

– Но ведь бывает, что ученые делят славу. – Максим был озадачен.

– Бывает. Взять хотя бы геометрию Лобачевского – Больяи или, скажем, формулу Ньютона – Лейбница. Тут все по-честному.

– Ну а когда открытие приписывается другому… – Максим до этого разговора свято верил в чистоту научного мира, а потому с волнением ожидал ответа старика.

– На небольшом уровне это вообще явление самое обычное. – Афанасий Семенович развел руками. – Многие профессора любят присваивать результаты учеников. Но случается такое и у великих.

– Это у кого же? – Максим перебирал в уме гениев, с некоторым трепетом ожидая, кто из них сейчас упадет в его глазах.

– Да взять хотя бы Эйнштейна! – Ребята остолбенели. – Любой, кто возьмет на себя труд изучить историю создания специальной теории относительности, поймет, что ее первооткрыватель Пуанкаре.

– А как же Эйнштейн? – Максим не мог в это поверить.

– Эйнштейн… – Афанасий Семенович пожал плечами. – Он, конечно, великий ученый. Чего стоит хотя бы общая теория относительности. Но тем не менее факт остается фактом.

Максим не очень-то представлял себе суть теории относительности, а уж тем более разницу между общей и специальной, и сейчас как-то не решался об этом спросить, но потрясение было огромным. Он вообще привык думать об ученых как о высших существах, почти святых, а тут вдруг такое…

Они с Витькой вскоре распрощались с соседом и ушли, получив приглашение заходить еще. Витька отреагировал на него достаточно скептически; он уже удовлетворил свое любопытство, а интересных «фокусов» больше не предвиделось. Максиму же непременно хотелось зайти опять, лучше одному. От старика явно можно было узнать немало интересного. Уходя, Максим машинально обернулся на дверь и едва не закричал. На него опять смотрело мальчишеское лицо, на этот раз другое, более суровое, с черными ершистыми волосами, но такое же грустное. «Я тоже заходил к нему в гости!» – шепотом прозвучали те же слова.

– Ты чего встал, словно привидение увидел! – Жизнерадостный Витькин голос вывел его из оцепенения. Лицо на двери моментально исчезло.

– Да дверь какая-то странная, – произнес Максим с дрожью в голосе.

– А чего тут странного? – Витька явно не видел никакого лица и не слышал голоса. – Дверь как дверь. Только обивка мрачноватая. Так не у всех же должны быть цветочки! – Он рассмеялся, а Максим покраснел. Когда-то, во время ремонта, Максимова мама уговорила отца сделать на дверной обивке узор из обойных гвоздей и проволоки. Витьке же это украшение казалось очень смешным, и он вечно подтрунивал над другом: мол, детский сад, да и только.

Дома Максим стал расспрашивать папу об Эйнштейне и Пуанкаре. Отец признался, что слышал нечто подобное, но не придал особого значения, мало ли что говорят. Он только посоветовал не рассказывать об этом школьному физику.

Максим был возмущен. Такая величайшая несправедливость, а все ноль внимания. Даже советуют помалкивать, словно заговор какой-нибудь. У него в комнате висело несколько портретов великих ученых, а среди них знаменитая фотография Эйнштейна с высунутым языком. Максим внимательно на нее посмотрел и, тяжело вздохнув, решительно снял со стены.

Глава IV

Загадок все больше

Максим стал заходить к Афанасию Семеновичу по нескольку раз в неделю. Ему было интересно общаться со странным и одиноким стариком. С ним иногда было проводить время даже приятнее, чем со сверстниками. Даже с Витькой он стал видеться реже, на что тот уже начинал обижаться. Мама тоже была таким оборотом дел очень недовольна (она по-прежнему обзывала соседа колдуном), но формальных поводов запретить сыну навещать старика у нее не находилось, поэтому она ограничивалась ворчанием, и то изредка. К тому же папа не только не возражал против общения сына со странным соседом, но даже поддерживал его в этом. Егоров-старший решил, что раз у Максима большая склонность к естественным наукам, то надо ее развивать. Когда-то он мечтал о славе знаменитого физика, но стал обычным инженером и потому втайне надеялся на научную карьеру сына.

Встречи с Афанасием Семеновичем слегка напоминали занятия школьного кружка. Но только проходили они не в пример интересней; к тому же занятия велись один на один (Витька навязываться в гости перестал, а больше никто об этом понятия не имел. Болтуном Витька не был). Старик рассказывал и показывал такие вещи, о которых ни слова не говорилось в школьных учебниках. Да и вообще: иногда создавалось такое впечатление, что учителя о многом из этого даже не подозревали. Временами Максиму казалось, что эти знания порой и впрямь отдают какой-то алхимией. Тем более что сосед нередко с теплотой отзывался о людях, посвятивших себя этой лженауке. Но своими подозрениями Максим ни с кем не делился, опасаясь, что ему запретят навещать старика.

Иногда, правда, из-за занятий с Афанасием Семеновичем случались смешные казусы. Старик изредка забывался и вместо современных названий всевозможных физических явлений и химических веществ говорил старинными или иностранными терминами. Максим его, как правило, хорошо понимал, а в крайнем случае переспрашивал. Тогда Афанасий Семенович смеялся и говорил: «Вот видишь! Много знаний не всегда полезно. Они могут вылезать совершенно некстати и не на свое место!»

Максим быстро привык к странным терминам и уже употреблял их и сам. Несколько раз он даже нечаянно говорил их в школе, повергая в недоумение одноклассников и учителей. Удивление переходило в смех, если он начинал объяснять, что так называли это вещество в Средние века. «Хорошо, конечно, если человек знает и физику, и историю, – прокомментировал как-то такую ситуацию учитель физики. – Но все-таки лучше эти предметы разделять!» Химичка же реагировала гораздо хуже: она считала, что ученик выпендривается и хочет показать, будто знает больше ее. Она даже пару раз снижала Максиму оценку с привычной пятерки до четверки за неправильное название химических элементов, но его это не слишком печалило. Со времени начала занятий со стариком школьная химия стала интересовать его заметно меньше, чем раньше.

Помимо лаборатории Афанасий Семенович был обладателем прекрасной библиотеки. Книги располагались в спальне и занимали столько места, что еле хватало пространства для старенькой узкой кровати. Но если оборудование лаборатории сияло новизной, то библиотека составляла с ней разительный контраст. Конечно, были в ней и новейшие труды на разных языках, но основную массу составляли старинные фолианты. Некоторые из них выглядели такими ветхими, что, казалось, должны были бы рассыпаться от первого прикосновения. Все это составляло довольно-таки мрачную картину: темные переплеты словно давили на находящегося в комнате. Несмотря на все любопытство, хотелось поскорее уйти отсюда. Максим не мог понять: как это Афанасий Семенович способен спать в таком месте.

– Ну что, нравится? – спросил старик, когда Максим, впервые увидев это книжное собрание, стоял как зачарованный.

– Д-да, очень, – пробормотал мальчик: старик явно гордился своей библиотекой, и хотелось сделать ему приятное.

– Здесь у меня очень интересные, старинные экземпляры. – Афанасий Семенович с видимым удовольствием прошелся вдоль стеллажей, ласково, можно сказать, любовно поглаживая корешки книг. – За некоторые из них авторы получали великие награды, становились богачами, пользовались почетом при дворах монархов. А за некоторые сгорали на костре вместе со своими творениями.

– За какую-то книгу! – покачал головой Максим. Он, конечно, слышал о судьбе Джордано Бруно, сожженного жестокими инквизиторами, но это ведь когда было. А здесь, в этой обстановке, он как будто оказывался в атмосфере Средневековья. Он даже ясно представил себе, как сюда входят слуги Великого Инквизитора в своих черных балахонах и уводят старика как чародея, а его самого как пособника сил тьмы и бросают обоих в сырое подземелье. Максим зябко поежился – так явственно представилась ему эта жуткая картина.

– Не за книгу, а за истину, за прогресс! – строго поправил старик. – Это иногда требует жертв.

– Ну, я бы никогда не пошел на такую жертву! – смущенно заметил Максим.

– Кто знает… – Афанасий Семенович загадочно улыбнулся, но улыбка у него вышла довольно зловещей, словно у людоеда, стремящегося показать свое добродушие, и Максиму вдруг стало очень неприятно. – Кто знает, что произойдет в будущем…

А вот эта книга, – продолжил сосед после повисшего в воздухе неловкого молчания, похлопывая черный корешок толстенного тома со стершимся названием, – очень любопытный экземпляр. Она была написана на человеческой коже человеческой же кровью. Ее автор, считавший себя слугой Дьявола, всерьез полагал, что именно так надо записывать великие тайны.

– И что там?.. – пролепетал Максим, готовый грохнуться в обморок.

– В основном всякая белиберда! – махнул рукой старик. – Да ты не переживай! Это, разумеется, копия на нормальном пергаменте, написанная нормальными чернилами, хотя и красными! – И он хрипло расхохотался. – Хочешь посмотреть?

Максим, сделав над собой усилие, рассмеялся следом, но вышло это у него совсем уж неестественно. Мальчик нашел в себе мужество кивнуть (он ведь гордился тем, что презирал всякие суеверия) и, побледнев, стал следить, как Афанасий Семенович не спеша, с усилием, достает тяжелый фолиант, сдувает с него пыль и кладет на столик. Против ожидания в книге не оказалось ничего особенного: какие-то непонятные красные каракули на пожелтевших листах. Максим даже разочарованно вздохнул.

– А что это за знаки? – спросил он, стараясь заинтересоваться увиденным.

– Это особый шифр, – старик, видимо, только и ждал вопроса. – Кое-что из него я знал раньше, а кое о чем догадался. Нужно только знать символику алхимиков и немного пораскинуть мозгами.

– А на каком языке написаны эти книги? – Максим показал на старинные тома.

– В основном на латыни. Но есть и английские, и немецкие, и испанские, и французские, и кое-какие древние…

– И вы все их прочли?! – поразился Максим. Это казалось ему тем более удивительным, что у него самого даже один английский шел с большим трудом.

– Молодой человек! В мое время учили языкам не так, как сейчас! – ответил старик, довольный произведенным впечатлением.

Максим постеснялся спросить, когда и где учился Афанасий Семенович, хотя этот вопрос и занимал его. С одной стороны, он был твердо уверен, что хорошо языкам учили только в дореволюционных гимназиях, но, с другой стороны, сосед явно не выглядел настолько старым. Можно, конечно, было предположить, что он учился в каком-нибудь специальном вузе, вроде МГИМО, но при чем здесь тогда «мое время»? И как же физика с химией? Не может же человек все это изучить сам?! Еще одна загадка старика. У Максима создавалось впечатление, что чем больше он общается с Афанасием Семеновичем, тем загадочнее и непонятнее, но в то же время интереснее становился для него странный сосед.

Сильно смущали только повторяющиеся галлюцинации. Когда Максим просто проходил мимо двери Афанасия Семеновича, внимательно глядя на нее, ничего особенного не происходило. В эти моменты Максиму даже становилось стыдно за свои фантазии. Что он мог ждать от обыкновенной двери? Мальчик щупал ее, рассматривал под разными углами, но ничего необычного не замечал. Но вот после визитов к старику все менялось. Каждый раз Максиму чудились все новые лица мальчишек. Они были совсем не похожи друг на друга. Казалось, они явились из разных эпох и стран. Здесь были худые и полные, блондины и брюнеты. Но у всех на лицах читалась какая-то неизбывная грусть. И все они произносили одну и ту же фразу: «Я тоже заходил к нему в гости!» Как будто ребята хотели о чем-то предупредить Максима. Или, быть может, считали его за своего, раз он тоже ходит в гости к Афанасию Семеновичу?

Максим никому не рассказывал о своих видениях. Родители немедленно потащили бы его к врачу и уж, конечно же, запретили бы заходить к старику. А рассказать обо всем Афанасию Семеновичу мальчик почему-то стеснялся. Примет еще за фантазера или за сумасшедшего. Или, того хуже, обидится, посчитает, что Максим просто ищет повод, чтобы больше не приходить. Уж лучше попытаться разобраться во всем самому.

Он разыскал справочники по психиатрии и психологии, но ничего похожего на свои галлюцинации не обнаружил. Тогда Максим пришел к выводу, что это своеобразная реакция на что-то в квартире старика; например, на какие-нибудь химикаты. Он слышал, что у некоторых чувствительных людей бывает самая непредсказуемая реакция на безобидные вроде бы вещи.

В конце концов, Максим перестал обращать внимание на свои видения. Он просто привык к ним, и теперь, наверное, даже удивился бы, не увидев на черной двери нового лица. Максим даже пытался шутить. «Ну и однообразный же у них репертуар! – говорил он себе. – Могли бы рассказать что-нибудь новенькое! А старик гостеприимен! Вон сколько ребят наприглашал в гости! Вот только что-то они не слишком довольные. Видно, со мной Афанасий Семенович обращается получше!»

Глава V

Этого не может быть!

Дедушка приехал неожиданно. Вернее сказать, неожиданно для Максима, которого то ли забыли заранее предупредить о его визите, то ли специально решили сделать сюрприз. Когда дед, большой, седой, бородатый, ввалился в квартиру, которая вдруг сразу показалась тесной, и зычным голосом предложил принимать гостя, Максим словно стал маленьким мальчиком. Он напрочь позабыл про всю свою тщательно вырабатываемую солидность и, как в раннем детстве, кинулся дедушке на шею, едва не завизжав от восторга.

Сергей Федорович, мамин отец, был крупным, полным, пышущим здоровьем, энергичным человеком, которого, несмотря на почтенный возраст, язык не поворачивался назвать стариком. Он жил в небольшом районном центре и никуда не собирался оттуда уезжать, хотя дети не раз предлагали ему поселиться у кого-нибудь из них, особенно после смерти его жены. Наоборот, Сергей Федорович нахваливал свой городок, «красоту кругом», свежий воздух и звал их уезжать из загазованной Москвы. Почти круглый год дед жил один и прекрасно справлялся со всеми домашними делами. Но летом у него всегда собиралось много народу: Максим со своими двоюродными братьями и сестрами. Заезжали на несколько дней и взрослые. Иногда Сергей Федорович и сам наведывался в гости, но подолгу не задерживался: он говорил, что не хочет надоедать, да к тому же в большом городе чувствовал себя немного не в своей тарелке.

Всю субботу Максим провел с дедом. Тот сделал свои покупки, за которыми, собственно, и приехал, а внук помогал ему ориентироваться в столице и словно экскурсовод показывал недавно появившиеся новые достопримечательности. Сейчас, конечно, это было не то беззаботное общение, что в раннем детстве, но и теперь с Сергеем Федоровичем скучать не приходилось. Дедушка сохранил свежесть восприятия и многие проблемы понимал куда лучше родителей.

Вечером, когда они, усталые и довольные, возвращались домой, им встретился Афанасий Семенович. Увидев его, дедушка замолк на полуслове и почему-то резко помрачнел. Тем не менее старики вежливо поздоровались, причем сосед оставался таким, как всегда. Глядя на них, трудно было удержаться от сравнения: встретились постаревшие русский богатырь и заморский чародей.

– Максим, ты завтра заглянешь ко мне ненадолго? – окликнул мальчика сосед.

– Да, конечно, Афанасий Семенович! – весело ответил Максим и вдруг почувствовал, как весь напрягся дедушка, сжавший его руку.

Дома весь вечер Сергей Федорович был непривычно мрачен и погружен в себя. Обычно он любил рассказывать какие-нибудь истории, чаще веселые, из своей долгой жизни или слушать рассказы других, но в этот раз он задумчиво сидел и молчал, рассеянно отвечая на обращенные к нему вопросы. Родители приписали такое поведение деда усталости после дня, проведенного на ногах, и неумолимым годам. Максим даже слышал, как мама с грустью шепнула папе, что «отец сильно сдал», а тот согласно кивнул.

Однако сам Максим связывал странное состояние деда со встречей на лестнице и ждал случая поговорить с ним об этом. Наконец, когда родители сели смотреть телевизор, он решился спросить у дедушки, что же его так расстроило. К его большому удивлению, Сергей Федорович вдруг засмущался и даже покраснел, чего раньше за ним никогда не наблюдалось.

– Понимаешь, на это, наверное, не стоит обращать внимания, – тихо, скороговоркой пробормотал он, как бы оправдываясь. – Наверное, это стариковское. Может, мне показалось… – Сергей Федорович окончательно смешался и замолчал, но чувствовалось, что ему хочется выговориться.

– Тебе не понравился наш сосед? – попытался навести его на тему Максим.

– А зачем ты к нему ходишь? – ответил дедушка вопросом на вопрос.

Максим с удовольствием рассказал о лаборатории Афанасия Семеновича и об опытах, которыми они занимались вдвоем. И тут он осекся на полуслове, настолько бледным стало лицо деда.

– Что с тобой? Тебе плохо? – Максим уже хотел позвать родителей, но Сергей Федорович остановил его.

– Не волнуйся, со мной все в порядке. – Дед попытался улыбнуться, но улыбка вышла у него не открытой и широкой, как обычно, а какой-то жалкой и вымученной. – Просто нахлынули неприятные воспоминания. Ваш сосед очень напомнил мне одного человека… – Он с трудом подбирал слова, будто боясь показаться смешным или глупым.

– И на кого же он похож? – Максим хотел все выяснить до конца. Личность Афанасия Семеновича очень интересовала его; ведь, несмотря на частые визиты к старику, Максим о нем почти ничего не знал.

– Эта история долгая и печальная, – вздохнул дед. – И очень давняя. Из моей юности. Даже скорее из детства.

– Так ты знал Афанасия Семеновича в детстве? – удивился Максим.

– Не совсем так… – Сергей Федорович опять замялся. – Знаешь, мне нелегко говорить. Так что, пожалуйста, не перебивай меня.

– Хорошо, дедушка. – Максим уже и так мысленно обругал себя за торопливость. Теперь же он весь обратился в слух.

– Я был тогда примерно в твоем возрасте, – начал дедушка. – Я рос обычным мальчишкой, а мой друг, Миша, он очень увлекался естествознанием, как это тогда называлось. Миша очень талантлив; все учителя так говорили, да мы и сами это понимали. Мы все думали, что он станет ученым, физиком или химиком. – Сергей Федорович надолго замолчал, погрузившись в нахлынувшие воспоминания, и Максим хотел уже поторопить его, вывести из задумчивости, но сдержался, помня о его просьбе. – В нашем городке жил аптекарь, – продолжил наконец дед. – Он точная копия вашего соседа. Я был бы готов поклясться, что это он! – почти выкрикнул Сергей Федорович. Он смотрел на внука, будто безмолвно умоляя поверить ему и не подозревать, что он сошел с ума. И в то же время в нем чувствовалась какая-то безнадежность. Такое случается, когда человек говорит правду, которая кажется нелепой, невероятной. Ему никто не верит, но все-таки это правда.

– Но он тогда был совсем молод. – Слова Максима прозвучали как-то успокаивающе, словно старшим из беседующих был он. – Неужели…

– Нет! – перебил его дед с какой-то страстной обреченностью. – В том-то и дело, что он был ну точь-в-точь как сейчас!

– Но ведь такое невозможно! – запротестовал Максим. – Ты, наверное, ошибся. Может быть, это какой-то его родственник.

– Сам знаю, что невозможно, – махнул рукой Сергей Федорович. – Но не могут два разных человека быть так похожи! Пусть даже и родственники. – Он закрыл лицо своими широкими морщинистыми ладонями.

Максим задумался. Он знал, что у дедушки превосходная зрительная память. Сергей Федорович мог безошибочно узнать человека, с которым и встречался-то всего один раз, мельком. Он был бы идеальным свидетелем. Дедушка, к примеру, легко узнавал Максимовых товарищей даже из детсадовского времени, которых и видел-то только совсем маленькими. Но в этот раз он просто не мог быть прав; оставалось предположить, что тем человеком был дед Афанасия Семеновича, очень на него похожий.

– Дедушка, а что произошло с тем аптекарем и твоим другом? – решился он наконец нарушить молчание.

– Этот аптекарь был очень странным человеком. – Дед открыл лицо. – Одни над ним посмеивались, другие его побаивались. Но сколько-нибудь тесных отношений у него не было ни с кем. Да что там тесных: он ни с кем и не разговаривал, кроме покупателей. Да и то только про лекарства. А целыми вечерами просиживал один взаперти. Старухи называли его колдуном; некоторые отказывались брать хоть что-нибудь у него в аптеке, а другие после встречи с ним крестились. Но мы только смеялись над этим.

Мы все были пионерами. Вели с верующими разъяснительную работу, проводили агитацию. И к старику мы зашли объяснить, что никакого бога нет, вдвоем с Мишей. А он вдруг расхохотался, начертил своей тросточкой на земле крестик и плюнул на него. Мы все были в восторге от такой сознательности деда. Ведь со старичками да бабками трудно приходилось. Кто бесенятами называл, а кто и палкой замахивался… Но вот аптекаря все равно не любили. Какое-то рядом с ним было неприятное ощущение. Не в своей тарелке себя, что ли, чувствовали.

«А ведь Афанасий Семенович такой же. И многие думают про него точно так же. Пожалуй, он только со мной и общается», – подумал Максим.

– Только Миша с ним общался, – продолжал тем временем Сергей Федорович. – Не знаю как так получилось, но аптекарь взял его к себе помощником. Он очень радовался. Время было трудное, и любой заработок очень ценился. А Мише к тому же нравилось возиться со всякими реактивами. Он стал подолгу пропадать у аптекаря. Мы его стали редко видеть, даже обижались. Думали, зазнался. – Дедушка тяжело вздохнул. Ему было явно нелегко все это вспоминать.

«Опять все как со мной», – пронеслось в голове у Максима, и ему почему-то стало неприятно. В последнее время он чувствовал, что Витька на него обижен, но ему было интереснее проводить время с Афанасием Семеновичем в его лаборатории.

– А потом Миша исчез! – резко выдохнул дедушка после долгой паузы.

– Как исчез? – не понял Максим.

– Исчез, – повторил Сергей Федорович. – Так сказать, пропал без вести. – Дед опять вздохнул. – Как-то вечером пошел к своему аптекарю, и больше его не видели.

– А что же аптекарь? – История стала напоминать Максиму детскую страшилку, но он знал, что дедушка не станет ничего присочинять, а уж тем более просто выдумывать. Дед даже сказки рассказывать не любил, предпочитая истории из жизни. Сергей Федорович всегда был очень практичным человеком и часто посмеивался над всякими предрассудками. Он никогда не верил разным там экстрасенсам, гадалкам и астрологам, называя их шарлатанами. А уж НЛО, как он неоднократно заявлял Максиму, большому любителю «Секретных материалов» и прочих историй о пришельцах, могут появиться, только если крепко выпить. При этом дед обычно так заразительно смеялся, что и Максим, хотя и не всегда соглашавшийся с ним, присоединялся к веселью.

– Аптекарь сказал, что ничего не знает, что Миши у него в этот день не было. – Сергей Федорович развел руками. – Его дом, конечно, обыскали, но ничего подозрительного так и не нашли. Аптекарю стали доверять еще меньше, и он вскоре уехал. А я его с тех пор так и не видел. Как мне показалось, до сегодняшнего дня. Но не мог же он так сохраниться?! – Видно было, что дед совершенно растерян. Он словно не знал, чему верить: памяти и глазам, до этого случая не подводившим ни разу, или же здравому смыслу. До сих пор они мирно сосуществовали друг с другом, и вдруг такая незадача!

– А не мог твой друг просто уйти из дому, сбежать? – спросил Максим, искавший рациональное объяснение рассказанному.

– Нет! – уверенно ответил Сергей Федорович. – Об этом, конечно, тоже думали. Но он шел именно к аптекарю. Если бы Миша сбежал, он бы захватил с собой какие-нибудь вещи, а он ничего не взял. Его хорошо искали. И розыск объявляли, и всю округу обшарили: и лес, и речку, и озеро. Но так ничего и не нашли. И хоть бы кто-нибудь что-нибудь видел, слышал. Нет. Ничего. Пропал мальчишка, и все.

Дедушка замолк, как видно погрузившись в невеселые воспоминания. Молчал и Максим. История произвела на него впечатление (он вообще отличался неплохим воображением). Он ясно себе представил пропавшего мальчика, своего ровесника. Но Максим не верил, что Афанасий Семенович мог иметь к этому хоть какое-то отношение. Да и причастность к исчезновению этого Миши таинственного аптекаря была весьма сомнительной. Скорее всего, дедушка ошибался. Ведь через столько лет может подвести и самая лучшая память. Но Максиму не хотелось об этом говорить и обижать деда, поэтому он пытался придумать какое-нибудь другое объяснение.

– Знаешь, Максим, – проговорил наконец Сергей Федорович. – Ты не смейся над стариком, но мне стало страшно, когда я узнал, что ты ходишь к этому соседу. Я сразу вспомнил Мишу и испугался за тебя. Ты уж будь с ним поосторожнее. – И он ласково взял внука за руку.

– Ну что ты, дедушка, не волнуйся! – Обычно подобная забота раздражала Максима, но сейчас он был даже слегка растроган. – Афанасий Семенович совсем безобиден. Просто он очень одинок и выглядит немного странно. А что до того аптекаря… – Внук слегка замялся. – Это все-таки, наверное, какой-то родственник нашего соседа. Знаешь, я завтра с ним поговорю и все выясню.

Глава VI

Дела давно минувших дней

Дедушка с ним согласился, но было видно, что он очень озабочен. В ту ночь он так и не уснул. Этого не давали сделать воспоминания и тревога за внука. Ему, как будто это произошло только сейчас, представлялся маленький, тихий городок, где все друг друга знают и где жизнь течет размеренно и неторопливо. И странный, никому не известный старик, выделяющийся на этом фоне точно белая ворона в стае; впрочем, скорее как черный лебедь среди светлых собратьев. В российской глубинке он казался иностранцем или гостем из прошлого. Над чудаками всегда либо добродушно посмеиваются, либо их не любят, стараются вытолкнуть из своей среды. Аптекаря явно не любили, но его это отнюдь не беспокоило. Казалось, что он даже рад своему одиночеству, а на других ему просто наплевать. Ему бы, наверное, больше подошла профессия не аптекаря, а гробовщика. Сергей Федорович повидал за свою жизнь немало людей, хороших и плохих, умных и глупых, обыкновенных и странноватых, но такого загадочного больше никогда встречать не приходилось. До этого дня, когда тот явился словно видение из прошлого.

Снова и снова Сергей Федорович перебирал про себя все приметы аптекаря, какие-то детали, которые были давно забыты и теперь всплывали в памяти, словно обломки корабля после кораблекрушения. Многие люди и события со временем забываются и по прошествии лет вспоминаются смутно, как в сильном тумане. Но другие, самые яркие, отпечатываются в мозгу раз и навсегда, и стоит только о них вспомнить, как они появляются перед глазами столь же ясно и отчетливо, как тогда, когда они происходили наяву. Они будто засняты памятью на кинопленку, и стоит запустить ее, как повторяются во всех деталях. А воспоминания о старом аптекаре были для Сергея Федоровича одними из самых ярких в жизни. Но сколько он ни перебирал их, сколько ни пытался найти хоть какое-нибудь отличие встреченного сегодня на лестнице человека от того аптекаря, ничего не получалось. Если бы человек мог ни капли не измениться за шестьдесят с лишним лет, Сергей Федорович готов был бы поклясться, что это тот самый аптекарь.

Он видел себя рядом с Мишей, когда они, мальчишки с красными галстуками, на которые многие старики реагировали как бык на красную тряпку, подходят к аптеке. Они шли с робостью, побаиваясь странного бородача и подбадривая друг друга. Рано или поздно им или другим пионерам все равно нужно было навестить аптекаря, но первым инициативу проявил сам Сергей Федорович, тогда еще Сережка, чего потом долго не мог себе простить. Ну а потом старик проявил неожиданную сознательность, и ребята быстро ушли, по пути обсуждая удачный визит.

– А ты видел, какие у него приборы? – спросил вдруг Миша.

– Какие приборы? – не понял Сергей, удивившись блеску в его глазах. Таким Мишка был, только когда видел что-то очень интересное.

– В глубине аптеки.

– Ну и что? – искренне удивился Сергей. – В аптеке так и должно быть.

– Да нет же! – Миша, казалось, был поражен невнимательностью друга. – Что обычно бывает в аптеках? Весы, несколько колб и пробирок. Как у старого аптекаря, деда Василия. – В предыдущем аптекаре, умершем незадолго до приезда странного преемника, не было ничего загадочного. Этот безобидный толстячок в пенсне целыми днями с кем-нибудь болтал, шутил, так что пришедший к нему за лекарством, как правило, уходил не скоро и с хорошим настроением. Но трудно было представить его возившимся с приборами.

– А здесь разве по-другому? – Сергей так внимательно наблюдал за стариком, что совсем не обратил внимание на обстановку.

– Да ты как слепой! – досадливо махнул рукой Миша. И мечтательно добавил: – Вот бы с ними повозиться!

Тогда Сергей быстро забыл об этом разговоре и вспомнил только, когда Миша стал помогать аптекарю. Наверное, старик тогда заметил интерес юного посетителя к своим приборам. А может быть, Миша и сам, загипнотизированный их видом, нашел повод еще раз зайти в аптеку. Но только с тех пор его словно подменили. Он сделался еще более серьезным, если не сказать мрачным. Улучив свободную минуту, он бежал к старику, с горящими глазами говорил о каких-то опытах. Сережа не мог понять такой увлеченности друга; школьных занятий по физике и химии ему вполне хватало, и он свободное время предпочитал проводить на воздухе.

Мишина мать не раз говорила, что боится старика, похожего на колдуна, и сетовала, что Миша стал совсем другим. Но за работу в аптеке сыну хоть немного, но платили, а в это трудное время на счету была каждая копейка. К тому же она сама понимала, что в городе, среди бела дня, старик не сможет сделать ничего дурного.

Другие ребята тоже замечали, что с Мишей творится неладное. Многие напрямую говорили, что парень зазнался и его нужно как следует проучить. В играх Миша участвовать вообще прекратил, ссылаясь на нехватку времени. Да и к пионерским делам он, всегда такой активный, потерял всякий интерес. С ним даже хотели серьезно поговорить на сборе, но накануне он как раз пропал…

Этот теплый летний вечер врезался в память Сергею Федоровичу на всю жизнь. Все шло как обычно. Мать возилась у печки, готовя нехитрый ужин, а он во дворе помогал отцу колоть дрова. Неожиданно Шарик, их дворовый пес, залился громким лаем, и они увидели обеспокоенную Мишину мать.

– Сережа, ты не знаешь, где пропадает мой Мишка? – спросила она с плохо скрываемым волнением. – Давно должен быть дома.

Сергей удивился отсутствию друга. Тот всегда был очень обязательным и если обещал кому-то прийти, то делал это точно в срок. Он предположил, что Миша может быть у своего аптекаря.

– Да я только что проходила мимо, – ответила женщина. – Но там даже нет света. Наверное, он уже спит. Я не решилась зайти.

– Так придется разбудить! – проворчал Сережин отец, который не любил аптекаря и не доверял ему. – Подумаешь, какой барин!

Он с силой воткнул топор в полено и направился к калитке. Когда-то он дружил с Мишкиным отцом. Они вместе воевали в Красной Армии, и, когда Мишкин отец умер, он старался опекать его семью. Федор Васильевич всегда готов был помочь им. Сережа очень хотел пойти с ним, но отец наказал ему доделать работу, а уж спорить с отцом мальчишка никогда не решался. С большим трудом он вытащил топор и продолжил колку дров. Работа спорилась, и тревога за друга как-то отступила на второй план.

Когда Сергей заканчивал колоть дрова, вернулся озабоченный отец. Он был очень спокойным и смелым человеком и, наверное, не боялся ничего на свете, но в этот раз было заметно, что он нервничает.

– Пойдем-ка со мной! – позвал он Сережку. – И захвати с собой Шарика. Пусть он поможет поискать.

Отвязав Шарика, страшно обрадовавшегося неожиданной вечерней прогулке (ведь обычно ему до утра приходилось сторожить дом) и весело запрыгавшего вокруг хозяина, Сережа выбежал из калитки вслед за отцом, который, не оглядываясь, шагал в сторону аптеки.

– Мишка так и не нашелся? – спросил Сергей у отца, когда, весь запыхавшийся, наконец нагнал его. Беспокойство вспыхнуло в нем с новой силой, но он пока еще верил, что с рассудительным и в общем-то осторожным Мишкой все в порядке и тот вот-вот отыщется.

– Нет, – отрывисто ответил отец, который вообще не отличался многословием. Раньше он работал лесником и привык к одиночеству и тишине. – И этот его аптекарь клянется, что ничего не знает. Надо бы обыскать его дом. – Федор Васильевич даже сплюнул под ноги, показывая тем самым свое отношение к старику.

Оставшуюся часть пути по затихшему, погружавшемуся в сон городку оба сосредоточенно молчали. Каждый строил свои догадки о произошедшем, но вслух их не высказывал. Зачем зря болтать, если не знаешь, что на самом деле случилось. Только резвившемуся Шарику все было нипочем. Он то забегал далеко вперед, то отставал, обнюхивая какое-нибудь дерево, то начинал переругиваться с другими собаками, отвечавшими ему из-за заборов. Но по мере приближения к аптеке, жизнерадостность пса исчезала. Он уже никуда не забегал, а шел крадучись, настороженно и все время к чему-то принюхивался. Настороженность животного передалась и людям, и они, сами не отдавая себе отчета почему, стали ступать тихо-тихо, как на охоте.

Одноэтажное, зато довольно длинное здание аптеки было покрашено в темно-зеленый цвет и сейчас, в сумерках, казалось совсем черным. Ни один луч света не проникал сквозь плотно закрытые ставни. Наверное, человеку, только приехавшему в город, показалось бы, что в этом мрачном доме давно никто не живет. Даже крест на вывеске над дверьми аптеки, который должен был символизировать помощь, здесь казался каким-то зловещим и пугающим, будто ночью на кладбище. Около самой аптеки Шарик остановился и угрожающе зарычал. Миролюбивый пес делал это только в самых крайних случаях.

– Вот видишь, собаку не проведешь, – пробормотал словно про себя отец. – Он что-то чует. – И Федор Васильевич решительно подошел к двери. Он подергал за колокольчик и, не дожидаясь ответа, громко и резко постучал.

– Сейчас-сейчас! Уже иду! – раздался из-за двери недовольный и заспанный голос, сопровождаемый шаркающими шагами.

Где-то через минуту, когда Федор Васильевич уже стал терять терпение, дверь, издав противный скрип, полоснувший по нервам, медленно приотворилась, и из-за нее высунулась всклокоченная голова аптекаря с настороженным взглядом. Против обыкновения всегда столь аккуратный старик казался каким-то взъерошенным, да и одет был не в свой неизменный черный костюм, а в какой-то неопрятный халат. Так должен был выглядеть только что проснувшийся человек, и аптекарь явно хотел убедить незваных гостей, что они его разбудили. Но пронзительный, колючий взор никак не вязался с этим заспанным обликом.

– Что вам угодно? – спросил аптекарь резким тоном, но в то же время со старомодной, какой-то дореволюционной вежливостью. – На что жалуетесь? Живот? Голова? Лихорадка?

В этот момент Шарик с громким лаем бросился на хозяина дома. Аптекарь проворно захлопнул дверь, а пес с яростью кинулся на нее, словно пытаясь прорваться сквозь преграду. На него не подействовал даже окрик Федора Васильевича, и только когда тот замахнулся ногой для удара, пес, жалобно скуля, отскочил в сторону, продолжая зло глядеть на дверь, за которой скрылся старик, и издавая глухое ворчание.

– Если вы пришли травить меня собакой, то убирайтесь вон! – Аптекарь был явно напуган и раздражен. – Я найду на вас управу!

– Успокойтесь! Собака больше на вас не кинется! – крикнул отец. И как бы про себя добавил: – Пока я ей не прикажу.

– Тогда что вам нужно? – Старик продолжал разговаривать через закрытую дверь.

– Мы ищем мальчика, который был у вас и исчез. – Федор Васильевич старался говорить как можно спокойнее, хотя внутри него все бурлило.

– Нету у меня никакого мальчика. Я вам это уже объяснял! – все с тем же раздражением крикнул старик. И гораздо мягче добавил: – Если вы говорите о Мише, то я сам волнуюсь, куда он делся. Сегодня он должен был прийти ко мне и не выполнил обещания.

– Мне нужно самому убедиться в этом! – продолжал настаивать отец. – И потом, что-то долго нам никто не открывал.

– Я не позволю устраивать в моем доме обыск из-за нелепых подозрений! – кипятился аптекарь. – И если я крепко спал, то это еще не повод вламываться ко мне посреди ночи.

– Если ты сейчас же не откроешь, – потерял терпение Федор Васильевич и резко перешел на «ты», – то завтра тебе устроят обыск по полной программе! Я тебе это обещаю. НКВД перероет всю эту аптеку, которая, кстати, не твоя, а государственная. И вообще, давно пора разобраться, кто ты есть и откуда ты тут такой взялся. Уж не из белых ли? Больно похож.

Угроза возымела действие. Когда-то Федор Васильевич воевал вместе с теперешним милицейским начальником, и тот очень его уважал. Все в городе знали это и в случае чего обращались за помощью к нему точно так же, как к представителю власти. (Мог ли он тогда знать, что эта дружба в 1937 году обернется для него сибирской ссылкой?) Как бы то ни было, но дверь снова заскрипела и приоткрылась. Оттуда сразу пахнуло какими-то медикаментами и чем-то горелым.

– Войдите! – буркнул старик. – Но без собаки.

Приказав глухо рычащему Шарику сидеть и дожидаться, Федор Васильевич уверенно прошел в дверь. Промедлив секунду, Сергей отправился следом за отцом, рассудив, что если тот не запрещает ему этого, то, значит, можно пройти. Аптекарь недовольно покосился на мальчишку, но ничего не сказал. Сережа даже поразился, насколько отличается теперешняя озлобленность старика от того своеобразного радушия, с которым он принял их с Мишей в прошлый раз.

Внутреннее помещение аптеки поражало своей мрачностью. Казалось, здесь не нашлось места ни для одной светлой краски. Темные стены, тусклый, мерцающий свет керосиновой лампы, лишь слегка разгоняющий тьму, ряды тяжелых книг в черных и темно-коричневых переплетах. Даже приборы, которых оказалось неожиданно много, куда больше, чем в школьном кабинете физики, поблескивали не весело, как там, а как-то зловеще. Сергей невольно поежился: недавно на истории он проходил Средние века, и все эти вещи, эта комната почему-то вызвали у него ассоциацию с застенками инквизиции. Он только поражался: как это Миша мог добровольно приходить в такое место. Но спрятаться здесь действительно было совершенно негде.

– Вы уж извините, что мы так поздно пришли, – раздался робкий голос от двери. Это Мишина мать, ходившая расспрашивать соседей и родителей одноклассников сына, вернулась ни с чем. Старик буркнул было что-то о том, что сюда решили привести весь город, но тут же взял себя в руки.

– Проходите, раз уж такое дело, – со вздохом и почти что участливо произнес он.

– Проходи, проходи, Матрена! – по-хозяйски сказал Федор Васильевич. – Нечего лебезить как перед барином. В своей стране живем. Хотя здесь, похоже, искать нечего. Хоть бы какой-нибудь след!

– По-моему, молодой человек, – обратился аптекарь к Сережиному отцу, хотя тому было уже за сорок, – я вам об этом уже говорил! – К старику вернулся прежний старомодный и в чем-то надменный тон. – Если бы вы слушали старших, то сэкономили бы много времени на настоящие поиски!

– Я сэкономил бы его, если бы ты пустил нас сразу и не ломал комедию! – процедил Федор Васильевич сквозь зубы. Последние слова аптекаря его еще больше разозлили. – А с тобой мы еще поговорим!

Не прощаясь и не оглядываясь, он вышел в ночь, где его ожидал верный Шарик. Сережа, которому очень не хотелось оставаться в этом жутком месте рядом со стариком, поспешил за отцом. К тому же ему не терпелось продолжить поиски друга. А за его спиной Мишина мать, так и не подавившая робость, продолжала извиняться перед аптекарем.

– Матрена! – позвал ее Федор Васильевич. – Ты будешь Мишку искать или всю ночь здесь языком чесать?

Женщина поспешно выбежала из аптеки следом за Сережей. А аптекарь, который никуда не торопился, не спеша подошел к двери и долго смотрел в спину удаляющимся. Если бы кто-то в этот момент разглядел выражение лица старика в призрачном лунном свете, то он с удивлением заметил бы, что на его губах играет улыбка. Наконец, аптекарь задвинул засов, и вскоре дом погрузился в полную темноту.

С утра к поискам подключилось едва ли не все население городка. Была поднята на ноги милиция, к которой позже присоединились солдаты расположенной рядом воинской части. Аптека подверглась тщательному обыску, а старику учинили допрос, но никаких улик найдено не было, а аптекарь держался очень уверенно и ничего нового не сообщил. Он только высказал предположение, что Миша, очень переживавший события в Испании, мог тайно сесть на поезд и отправиться на войну. Но эта версия была отвергнута всеми, кто хорошо знал пропавшего мальчика. Миша был для этого слишком рассудителен; он прекрасно понимал, что такое путешествие ничем хорошим кончиться не может и ни до какой Испании так добраться не получится. К тому же не мог же он уехать без вещей, даже не оставив матери никакой записки.

Старших школьников в этот день освободили от занятий, и они тоже приняли самое активное участие в розысках. Одни группы прочесывали лес, другие баграми проверяли дно озера. Милиция опрашивала всех, кто мог видеть Мишу, и дала запрос на железнодорожные станции. Но все было безуспешно; мальчик будто растворился в воздухе. Сергей с четырьмя товарищами весь день обыскивал развалины старого помещичьего дома, где мальчишки любили играть, но никого, кроме крыс и летучих мышей, там тоже не оказалось.

Так продолжалось несколько дней, но потом жизнь вернулась в обычное русло. Поиски предоставили вести милиции, а горожане занялись своими повседневными делами. Дольше всех не унимались Мишины одноклассники. Но ничего лучше истории про Испанию, так кстати подброшенной стариком, они придумать не могли. Ребята вспоминали, что незадолго до исчезновения, после очередной политинформации о бушующей там гражданской войне, Миша, сжав кулаки, с горящими глазами говорил, что, окажись он в Испании, он бы показал этому фашисту Франко. Все пионеры разделяли его чувства, но никто не думал, что дело может зайти так далеко.

Шарика с того памятного дня будто подменили. Едва пса спускали с цепи, как он мчался к аптеке и терпеливо ждал появления старика. Как только тот показывался на пороге, Шарик то с яростным лаем, то с угрожающим рычанием прыгал вокруг, подыскивая момент для нападения. И Сергей, и отец несколько раз с трудом его оттаскивали, а аптекарь теперь не появлялся на улице без увесистой палки. В конце концов пес однажды вечером убежал и не вернулся. Сережа, очень привязанный к четвероногому другу, придумал даже для себя утешительную легенду, что Шарик напал на след Миши и отправился за ним и что однажды они оба вернутся в город. Мальчик каждый вечер засыпал с этой утешительной фантазией, но дни шли за днями, а никто из пропавших, ни человек, ни животное, так и не объявился.

Недовольство же стариком в городе тем временем все возрастало. Старухи в открытую говорили, что аптекарь – колдун и что он сжил парнишку со света. Волнение было столь велико, что в один прекрасный день они даже, под предводительством отца Тихона, местного попа, отправились к аптеке с намерением освятить ее и, возможно, разобраться с аптекарем, но эта попытка была быстро пресечена милицией. Пионеры тогда тоже встали на защиту столь нелюбимого ими старика.

Но аптекарь, видимо почувствовав атмосферу, решил, что в городе ему больше делать нечего, вышел на пенсию, собрал свои нехитрые пожитки, большую часть которых составляли приборы и книги, и выехал в известном только одному ему направлении. По стечению обстоятельств Сергею довелось в день отъезда загадочного аптекаря оказаться на железнодорожной станции. И он на всю жизнь запомнил пронзительный взгляд черных глаз, от которого его будто обдало холодом. Им одарил его на прощание старик, залезая в вагон отходящего поезда.

Несмотря на то, что Сергей Федорович старался стереть из памяти эту историю, взгляд таинственного аптекаря не давал ему покоя многие годы. И вот сейчас, по прошествии стольких лет, он снова встретился с ним. К старой тайне добавилась новая. Сколько Сергей Федорович ни убеждал себя, что это невозможно, что это всего лишь случайное сходство, беспокойство и странное ощущение от соприкосновения с прошлым не отпускали его и не давали уснуть до самого утра.

Глава VII

Брат-близнец?

АМаксима ночью мучили кошмары. Ему снилось, что он лежит связанный в какой-то аптеке, причем не в обычной, современной, вроде той, что расположена в соседнем доме, а старинной, средневековой. Царил полумрак, его рассеивали только несколько свечей, светивших как-то слишком тускло. Лекарств там, естественно, было немного. На почетном месте стояла касторка и баночки с пиявками. На самом видном месте, над дубовым прилавком, висело распятие; видимо, для того, чтобы хозяина ни в коем случае не заподозрили в чернокнижии. Но все это мальчик лишь смутно видел через полуприкрытую дверь. Сам же он находился во внутреннем помещении аптеки, там, где жил сам хозяин.

В этой, еще более темной комнате по аккуратным полочкам было расставлено полным-полно всяких склянок, пустых и с разноцветными жидкостями, выглядевших очень старыми. Среди цветов явно преобладал красный. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, сплошь толстенными фолиантами в темных переплетах. На веревочках висели сушеные змеи, мыши и жабы. А в глубине комнаты виднелись скелеты и просто черепа, ухмыляющиеся мертвым оскалом и аккуратно расставленные по размеру. Афанасий Семенович, а хозяином был именно он, совершенно такой же, как в жизни, но очень возбужденный и со странным, прямо-таки безумным взглядом, ходил, почти бегал взад и вперед в какой-то черной мантии с большим ножом в руках. Старик оживленно жестикулировал, и его здоровенный кинжал в такт движениям то опускался, то поднимался, готовый в любую минуту совершить свою кровавую работу. Сам аптекарь обращался к Максиму резким, каркающим голосом на незнакомом языке, хотя мальчик, как ни странно, его прекрасно понимал. «Ты моя очередная жертва. Я поступлю с тобой, как с Мишей», – выкрикивал аптекарь и хищно улыбался. Как коршун, с каждым кругом приближающийся к беззащитной перед острыми когтями и клювом жертве, старик кружил над мальчишкой. Он уже занес свое смертоносное оружие…

Максим проснулся с криком, весь в поту. Несколько секунд ушло на то, чтобы успокоить себя, что это всего лишь сон. А потом Максиму стало очень стыдно за свой беспричинный страх. «Наслушался на ночь страшных историй, а потом перепугался как маленький ребенок!» – ругал он себя. Но тем не менее перед походом к Афанасию Семеновичу в нем на этот раз постоянно росло какое-то внутреннее напряжение. Рассказ дедушки произвел на него большое впечатление. Сразу вспомнились и галлюцинации. «А ведь Миша мог бы сказать то же самое, что и те ребята! – думал Максим. – Он тоже ходил в гости к старому аптекарю. А я хожу в гости к Афанасию Семеновичу, который так на него похож». На душе у него стало совсем скверно. Когда он подошел к двери соседа, сердце уже бешено колотилось, а рука, нажимавшая на звонок, подрагивала. Кто-нибудь другой, быть может, и отказался бы от своего намерения, но Максим привык не обращать внимания на сны, предчувствия и прочую дребедень. Он бы потом презирал себя, если бы сейчас отступился.

Афанасий Семенович встретил его приветливо, даже радостно, и Максиму стало очень стыдно за свои сомнения и мрачные фантазии. Они с соседом проделали некоторые опыты, но он никак не решался задать вопрос о том аптекаре, боясь обидеть старика. Наконец, уже когда пора было уходить, Максим все-таки собрался с мужеством.

– Афанасий Семенович, – тихо начал он. – Вчера вас видел мой дедушка, и вы ему очень напомнили одного человека, которого он знал очень давно… – Максим осекся. Ему показалось, что и без того бледный старик побледнел еще больше и что он сейчас упадет. Но это продолжалось всего секунду.

– И кого же я ему напомнил? – спросил старик заинтересованным голосом. Он уже был таким, как всегда, и даже слегка улыбнулся. Правда, руки чуть заметно подрагивали.

– Одного аптекаря. – И Максим назвал место и примерное время событий, о которых поведал дедушка. Разумеется, он ничего не сказал о таинственном исчезновении мальчика.

– Это был брат моего деда, близнец, – кивнул Афанасий Семенович. – А я поразительно похож на покойного деда. А дедушка тебе не говорил, почему ему пришлось уехать? Мне рассказывали эту историю.

– А что это за история? – С одной стороны, Максиму не хотелось врать, но, с другой стороны, ему хотелось услышать описание странных событий и в другом изложении, с другой точки зрения. Поэтому-то он не ответил на вопрос прямо. К тому же можно было опасаться, что старик обидится за родственника.

– Он был аптекарем в этом городишке, – начал тем временем Афанасий Семенович. – Его не любили. Люди всегда плохо относятся к тем, кто хоть чем-то выделяется из толпы. – Он скривился словно от зубной боли. – Так вот, в этом городишке случилось несчастье. Пропал мальчик. И что же ты думаешь? В исчезновении ребенка обвиняли дедушкиного брата. Только потому, что тот иногда заходил в аптеку немного помочь. Случись такое лет за сто до того, его могли бы запросто убить всем скопом. Но в то время, к счастью, уже имели некоторое представление о законе. Так что аптекаря не тронули. Но из города пришлось уехать: слишком агрессивно были настроены тупые обыватели! – Афанасий Семенович вложил в этот монолог столько страсти, ненависти и презрения, что можно было подумать, будто речь идет о нем самом, а не о дальнем родственнике, причем события произошли не много лет назад, а совсем недавно.

Максим несколько оторопел от такого напора. Такие резкие отзывы были ему неприятны, тем более что в число «тупых обывателей» попадал и дедушка. Но, с другой стороны, не заслуживали ли они этих слов? Ополчились всем городом на одинокого старика из-за необоснованного подозрения.

– Не обращай внимания! – заметив состояние собеседника, Афанасий Семенович перешел на примирительный тон. – Это моя больная тема. Приходится либо подлаживаться к толпе, либо быть одиноким. «Тэрциум нон датур!» Третьего не дано! Хорошо еще, если не мешают одиночеству!

На прощание Афанасий Семенович просил передать дедушке приглашение зайти к нему вместе с Максимом или отдельно. Он объяснил, что ему хотелось бы побольше узнать о родственнике, который был человеком очень скрытным и почти ничего не рассказывал о своей жизни. «Это у них наследственное!» – мысленно усмехнулся Максим и живо себе представил, до какой же степени нужно быть скрытным, чтобы показаться таковым даже Афанасию Семеновичу. «Наверное, даже имени своего никому не говорил!» – пошутил он про себя, окончательно развеселившись.

Дома Максим поспешил успокоить дедушку, рассказав ему про соседского родственника. Сергей Федорович выслушал его внимательно и даже слегка повеселел, но видно было, что его озабоченность не прошла окончательно, а лишь слегка утихла.

Глава VIII

«Нужно было предупредить…»

– Как ты думаешь, ваш сосед сильно обидится, если я не приду? – с порога спросил внука Сергей Федорович, едва тот вернулся из школы. По-видимому, этот вопрос не давал ему покоя полдня, хотя такое беспокойство о чем бы то ни было, даже о куда более важных вопросах, было для него совсем не характерно.

– Да кто его знает. – Максим пожал плечами. – Он вообще довольно странный человек. Вроде бы и спокойный, но может вспыхнуть, расстроиться из-за какой-нибудь ерунды… А что, тебе не хочется к нему идти?

Некоторое время дед молчал. Он даже стал покусывать бороду, что с ним случалось редко, только в те моменты, когда нужно было принимать трудное решение. Он насупленно смотрел исподлобья и вообще выглядел в эти минуты на редкость мрачно.

– Да сам не знаю, – сказал наконец Сергей Федорович, но как-то виновато, словно оправдываясь. – Вроде бы и неудобно, человек приглашал, и хочется убедиться… И, с другой стороны, вроде и не хочется. Будто что-то отталкивает.

Он словно спрашивал у внука совета, но тот ничего не говорил. Волнение и нерешительность деда были Максиму совершенно непонятны. «Ну, не хочешь – не иди, – думал он. – Хотя что там может отталкивать? Подумаешь, какое дело! Поболтают старички, молодость вспомнят…»

– Ладно, пойдем! – решительно сказал дедушка. Вид у него был при этом как у разведчика, собравшегося на опасное задание во вражеский тыл.

Афанасий Семенович принял их весьма радушно. На этот раз он был менее церемонен, чем обычно и говорил явно проще. Видно было, что старик оценил уровень восприятия, психологию дедушки и старался подладиться под него. Обошелся он и без уже ставших привычными замечаний насчет чьей-нибудь тупости, а также без долгих рассуждений на научные темы. Сергея Федоровича сосед провел не в лабораторию и не в библиотеку (эти двери были прикрыты), а на кухню, где они долго сидели за чаем.

Максим не присутствовал при их беседе, но понял, что все прошло как нельзя лучше. Дедушка остался доволен. Вечером он сказал Максиму, что сосед оказался очень приятным собеседником, только слегка странноватым и что зря он так предвзято к нему отнесся. «Меня ввело в заблуждение нехорошее сходство», – оправдывался он, разводя руками. Максим облегченно вздохнул: теперь дед успокоится и не станет возражать против его увлечения. Нельзя сказать, чтобы мальчика это особенно волновало, но все равно было как-то неприятно. А теперь – совсем другое дело. «Еще бы маму переубедить», – думал он. Максим не любил конфликтов, и ему было бы гораздо комфортнее, если бы в семье сохранялось полное согласие.

А ночью дедушке стало плохо. Приезжала «Скорая», и его увезли в больницу. Было странно видеть, как его, такого большого и сильного, санитары несут на носилках по лестнице, а он лежит весь красный от боли и смущения. Сергей Федорович по праву гордился своим здоровьем: за всю жизнь он попадал в больницу всего один раз, по поводу аппендицита. И вдруг – на тебе! Ведь сердце за всю жизнь ни разу не болело, а тут вдруг такой сильнейший приступ. Бледная, расстроенная мама поехала с ним, а папа с Максимом не спали всю ночь, ожидая известий. К утру мама вернулась и сказала, что кризис миновал, но в больнице полежать придется немало.

Теперь забот у Максима прибавилось. Мама ежедневно ездила в больницу, поэтому ему приходилось самому готовить обед. Иногда он и сам ездил к дедушке. За время болезни тот очень осунулся и постарел. Если раньше ему никто не давал его семидесяти восьми лет, то теперь он выглядел лет на восемьдесят с лишним. Сергей Федорович явно стыдился своей нынешней беспомощности и строил планы на будущее. Он явно рассчитывал на то, что силы и здоровье к нему вернутся.

Афанасий Семенович, узнав о дедушкиной болезни, очень расстроился. Оказывается, они хотели встретиться еще и потолковать поподробнее. Он даже выразил желание навестить его в больнице, но туда, как выяснилось, пускали только близких родственников.

– Мне нужно было его предупредить, а я постеснялся, – сказал сосед, едва Максим сообщил ему о несчастье. – Решил, подумает еще человек невесть что.

– О чем предупредить? – не понял мальчик. – О болезни? Откуда же вы могли об этом знать?

– Видишь ли, – Афанасий Семенович выглядел слегка смущенно, – за свою жизнь я повидал немало больных людей и научился выделять некоторые признаки заболеваний, когда явных симптомов еще не проявилось. Но когда я пытался кого-нибудь предупредить о его скрытой болезни, человек, как правило, поднимал меня на смех или, того хуже, думал, что я просто хочу сказать ему гадость. Так что я с некоторого времени решил помалкивать.

– Дедушка упоминал, что вечером накануне болезни вся еда казалась ему какой-то не такой, с привкусом, – вспомнил Максим.

– Да, это еще один из признаков, – Афанасий Семенович кивнул. – Если бы он мне об этом сказал, то, наверное, я бы все-таки решился его предупредить. Или, в крайнем случае, дал бы ему какой-нибудь травяной настой. Тот самый аптекарь научил меня в них разбираться. А так… Твой дедушка и без того относился ко мне с некоторым недоверием, если не сказать предубеждением.

– Вы работали врачом? – неожиданно спросил Максим. Сосед удивил его новым своим талантом, и мальчик решил, что ситуация подходящая для того, чтобы узнать побольше о прошлом этого загадочного человека.

– Нет, что ты! – замахал руками Афанасий Семенович. – Просто я умею наблюдать и делать выводы. Видят почти все, но наблюдать умеют немногие. Понимаешь разницу?

– Понимаю. Вроде Шерлока Холмса, – закивал Максим. – Мне кажется, что и познания у вас столь же обширные.

– Ну, у меня было много времени для их приобретения, – польщенно и как-то загадочно улыбнулся Афанасий Семенович.

– Но ведь другие-то в вашем возрасте знают куда меньше!

– Как знать, как знать… – Улыбка старика стала еще загадочней. – Может, никто просто не доживает до моего возраста! Ведь за последние триста лет я не встретил ни одного ровесника!

Они расхохотались. Такого чувства юмора Максим за Афанасием Семеновичем еще не замечал. К тому же тот редко смеялся, ограничиваясь, как правило, ироничной улыбкой. А тут вдруг – такой приступ веселья! Об истинном возрасте соседа Максим спрашивать не стал. Это казалось ему не совсем этичным, ведь старые люди не любят напоминаний о своих годах. Да и какая, в конце концов, разница! Семьдесят или семьдесят пять. Важно, что в душе старик дал бы сто очков вперед многим молодым.

Глава IX

В ожидании праздника

– Да, все-таки у твоего старикана куда интересней! – заявил Максиму Витька после очередной скучной лабораторной по химии. Как обычно, половины реактивов не хватало, а у остальных истек срок годности. Результаты были известны заранее, а от хода эксперимента нельзя было отступать ни на шаг. Светлана Ивановна, пожилая химичка, не поощряла инициативы, которую презрительно именовала самодеятельностью. Она не любила даже дополнительных вопросов (как предполагал Максим, из-за того, что не всегда знала на них ответы). К тому же Светлана Ивановна, несмотря на свою профессию, очень боялась, что случится пожар или взрыв. Максим и Витька от этого частенько страдали; первый любил задавать вопросы, а второй иногда без лишних слов пытался смешать вещества, о смесях которых в учебнике не было ни слова. Однажды в результате получилась такая вонючая жидкость, что кабинет пришлось проветривать несколько часов. – Ты как, еще к нему ходишь?

– Конечно! – И Максим с увлечением принялся рассказывать о последних экспериментах.

– Вот бы кого к нам на химию! – вздохнул Витька. – Ты скажи, если будете делать какой-нибудь опыт поинтересней. Я зайду посмотреть.

– Не знаю, как-то неудобно… – начал было Максим.

– Неудобно штаны через голову надевать! – съязвил Витька. – Опять заладил свое. Ведь старикан сам меня в тот раз приглашал. Ну, не хочешь – не надо, Максик! Обойдусь! – И он обиженно отошел в сторону.

– Ты уже многому научился. Ты теперь прекрасный лаборант, – сказал как-то Максиму Афанасий Семенович. – Скоро мы с тобой сможем провести один очень интересный опыт, который требует знаний и сноровки.

Максим расплылся в улыбке от удовольствия. При всем своем обычном внешнем спокойствии и равнодушии к мнению о себе других он был весьма чувствителен к похвалам. Старик же был скуп как на выражение одобрения, так и на проявление недовольства, поэтому такие его слова говорили о многом. И тут мальчик, видя хорошее расположение духа Афанасия Семеновича и вспомнив о Витькиной обиде, решил, что во время интересного эксперимента они помирятся в один момент.

– Мой друг Витька… то есть Виктор, – поправился Максим, вспомнив, что старик не любит уменьшительных имен, а предпочитает обращаться по всей форме. – Ну, с которым я однажды к вам заходил, – начал он объяснять с какой-то робостью, непонятной даже для самого себя. – Он хотел бы зайти еще раз, когда будет что-нибудь интересное. Вот я и подумал, если опыт такой редкий и сложный…

Максим прервался на полуслове, едва лишь взглянул на Афанасия Семеновича. В это мгновение он даже испугался, потому что старик и вправду напомнил ему сказочного злого колдуна. Черты лица заострились и сделались какими-то хищными, даже жестокими. Нос стал похож на клюв, а черные глаза засверкали так, что, казалось, внутри них зажглись мощные лампочки. Это продолжалось всего секунду, после чего Афанасий Семенович вновь стал самим собой, обычным, слегка чудаковатым старичком. Черты лица разгладились, и он даже слегка улыбнулся. Правда, улыбка эта вышла неискренней, натянутой.

– Думаю, присутствие посторонних во время этого опыта нежелательно! – сказал он противным, каркающим голосом, но тут же смягчил тон. Однако переход этот вышел чересчур резким, и продолжение прозвучало неестественно. Так взрослые лгут детям, когда не желают отвечать на какой-то щекотливый вопрос. – Видишь ли, эксперимент требует полной сосредоточенности, и ничто не должно мешать или отвлекать. А твой приятель обязательно начнет приставать, что да как. Словом, человек, не разбирающийся в физике и химии, здесь будет лишним. – И, видя разочарованное и удивленное лицо Максима, старик добавил: – Его мы позовем в другой раз, на что-нибудь обычное, но зрелищное. Это для него подойдет гораздо больше.

Максим кивнул. Он понимал, что Афанасий Семенович прав, но что-то в его речи настораживало. Ему не понравился тон. К тому же не покидало ощущение, что старик чего-то недоговаривает.

– Кстати, почему твой приятель ждет приглашения? – неожиданно весело спросил Афанасий Семенович. – В прошлый его визит мне показалось, что он не обременяет себя условностями. – И сосед хитровато посмотрел на мальчика.

Максим не выдержал и рассмеялся. Старик очень точно подметил Витькину бесцеремонность. Уж прихода без приглашения от него можно было ожидать запросто. Причем никакие намеки тут бы не подействовали. Сказать, что он тут лишний, возможно было только прямо, рискуя нарваться на обиду и непонимание. Корольков был всегда открыт для друзей, но и от них ожидал того же. Эта черта не нравилась воспитанному, деликатному Максиму, но он с ней мирился, ибо у Витьки была масса достоинств, главное из которых – безусловная верность дружбе.

Подготовка к загадочному эксперименту шла полным ходом. Афанасий Семенович и Максим проделывали всяческие манипуляции с физическими приборами и реактивами. Требовалось добиться точности и нужной скорости движений, что было не так-то просто. Зачастую Максим даже не понимал, что они там делают, попытки же узнать это у старика, обычно столь щедрого на объяснения, ни к чему не приводили.

– Это очень тонкий опыт, требующий большой точности, – объяснял Афанасий Семенович, хитровато прищуриваясь. – Со временем ты сам все поймешь. Я хочу сделать тебе сюрприз. Обещаю, что ты будешь очень удивлен!

Была и еще одна странность. Старик попросил Максима о том, чтобы подготовка оставалась их тайной.

– Видишь ли, – доверительно говорил он мальчику, – если ты кому-нибудь проболтаешься, это обязательно вызовет любопытство окружающих. Начнутся расспросы. Кто-нибудь непременно захочет посмотреть, а меня присутствие посторонних, когда нужно делать что-нибудь сложное, выводит из себя.

Максим соглашался. Эти объяснения, произносимые к тому же каким-то оправдывающимся тоном, отнюдь не казались убедительными. Но Максима они, как ни странно, удовлетворяли. Его любопытство было распалено до предела. Он, как, наверное, и любой мальчишка на его месте, радовался этой возбуждающей атмосфере таинственности. Он ощущал себя учеником алхимика или даже чародея, который втайне ото всего мира готовит в своей пещере чудодейственное зелье или еще что-нибудь столь же загадочное. А тут еще вдобавок Афанасий Семенович присовокупил к таинственности пьянящее ощущение опасности.

– Не знаю, стоит ли нам проводить намеченное, – сказал он однажды. – Я должен тебе признаться, что этот эксперимент таит в себе некоторую опасность. Если мы будем недостаточно точны, возможно возгорание или даже небольшой взрыв. Конечно, ничего опасного для жизни нет, но все-таки… Быть может, лучше не рисковать. – И старик испытующе посмотрел на собеседника.

Максим действительно не слишком-то любил рисковать. Но это касалось в основном глупого риска, вроде спуска на велосипеде с крутой горы, или прыжков в воду с большой высоты, или еще чего-нибудь в этом роде. На такие действия его могли подвигнуть только многочисленные насмешки и подзуживания, когда гордость и боязнь потерять престиж перевешивали разумное чувство опасности. Не далее как прошлым летом он, гостя у дедушки, полез на сомнительной крепости дерево и благополучно оттуда свалился из-за подломившейся ветки. Падение, правда, получилось не слишком-то страшным: земля под этой несчастной яблоней была рыхлой, но ощущение оказалось не из приятных. Зато престиж был спасен, и Максим долгое время испытывал даже некоторую гордость за свои синяки и ссадины, правда, разбавленную изрядной долей досады.

Но такой риск – это совсем другое дело. В воображении предстоящий эксперимент представлялся ему уже чем-то вроде научного подвига. Максим даже вспомнил друга Ломоносова, фамилию которого он забыл, погибшего при попытке получить в своей лаборатории шаровую молнию. Умирать, конечно, в его планы не входило, но ощутить себя немного героем было очень приятно. Ему вдруг представилось, как они с Афанасием Семеновичем совершили какое-то очень важное, сенсационное открытие…

– Нет, что вы! Опыт обязательно надо провести! – поспешно сказал он. – Я совсем не боюсь.

– Я так и думал, – усмехнулся старик, глядя в горящие глаза мальчишки. – Что ж, риск – благородное дело. К тому же он совсем небольшой. А готовность умереть за прогресс похвальна. – Он хрипло и заразительно рассмеялся. – Но надеюсь, до этого не дойдет! – Максим рассмеялся вслед за ним, но ему от таких слов, пусть и сказанных в шутку, стало немного не по себе.

В эти дни произошли странные метаморфозы в отношении Афанасия Семеновича к Максиму. И раньше старик был с мальчиком отменно вежлив; чувствовалось, что юный ассистент ему симпатичен. Но теперь это переросло в какую-то чрезмерную заботливость, предупредительность, почти нежность. Так порой относятся бабушки и дедушки к своим любимым внучатам. Но что естественно для обыкновенных старичков по отношению к родным, то казалось весьма странным по отношению к постороннему мальчику со стороны столь сурового и холодного человека, каким был Афанасий Семенович. Максим думал сначала, что старик просто очень одинок; ведь он, за исключением случая с аптекарем, когда вынужден был все прояснить, никогда не говорил ни слова о своих близких, как будто ему очень тяжело было об этом вспоминать.

Нельзя сказать, чтобы Максиму не нравилось такое поведение Афанасия Семеновича, но иногда на душе оставался какой-то неприятный осадок. Создавалось впечатление, что старик в чем-то виноват перед ним, а теперь хочет его задобрить. Это было тем более странно, что ничего плохого с его стороны Максим никогда не испытывал, и оправдываться соседу вроде бы не было никакой причины.

Но все эти мелочи ничуть не портили Максиму ощущение надвигающегося праздника. Он ждал загадочного опыта с таким нетерпением, с каким совсем маленьким ожидал Нового года и подарка от Деда Мороза. Старик, отнюдь не похожий на новогоднего деда, играл для мальчишки сейчас схожую роль. Он создавал ту же атмосферу таинственности и ожидания волшебства.

Самое интересное, что Афанасий Семенович ждал назначенного дня с таким же нетерпением. Он старался держаться с обычной солидностью и церемонностью, но это у него получалось неважно. Старик словно помолодел лет на двадцать. Он целыми днями ходил взбудораженный, говорил больше обычного, жестикулировал – словом, вел себя беспокойно. В нем одновременно ощущались радость и непонятная тревога. Максим, глядя на него, предполагал, что Афанасий Семенович завершает какую-то свою большую работу, которую должен венчать намеченный эксперимент, но при этом нервничает и немного опасается неудачи.

Глава X

«Бойся черного человека!»

Максима так и подмывало рассказать кому-нибудь о предстоящем опыте, но он понимал, что делать этого ни в коем случае нельзя. Витька замучает расспросами и станет напрашиваться с ним, а родители могут просто запереть под замок: опасно ведь. Но тайна так и распирала его изнутри, а потому, чтобы не проболтаться, он стал очень молчалив. Максиму казалось, что он ведет себя очень естественно, но на самом деле вид у него стал настолько скрытный, можно сказать, хитроватый, что окружающие догадывались о какой-то тайне. Естественно, истолкования были самые разные.

Мама решила, что у сына какие-то проблемы в школе, и устроила ему по этому поводу самый настоящий допрос. Она так до конца и не поверила его горячим заверениям, что все в порядке, и даже собиралась пойти поговорить с его классной. Но, по счастью, у нее было много работы, приходилось задерживаться по вечерам, и до школы она так и не дошла. Правда, однажды Наталья Сергеевна фактически попала в точку, заявив, что все проблемы Максима начались с того момента, как он познакомился «с этим чернокнижником», но тут неожиданно помог папа. Он возразил, что теперь сын стал значительно лучше знать физику и химию («я сам проверял») и что мама просто предвзято относится к старику.

Сам же он придерживался того взгляда (о котором Максиму, правда, не говорил), что ни школа, ни сосед тут ни при чем, а просто сын… влюбился. Он поделился своими догадками с мамой, чем немного ее успокоил. Конечно, если бы Максим узнал об этой гипотезе, он был бы страшно изумлен и смущен. Ведь ничего похожего у него не было и в мыслях. Он вообще считал, что с девчонками общаться неинтересно, так как они очень много болтают о пустяках. И народ они ненадежный; никакого секрета доверить нельзя, враз проболтаются.

Больше всего возросшая таинственность пришлась не по вкусу Витьке. Он настолько привык к тому, что между друзьями не было никаких тайн, что теперь был неприятно удивлен неожиданным «зазнайством» Максима. Несколько раз он прямо спрашивал друга, в чем тут дело, но Максим в ответ только мямлил нечто нечленораздельное или пытался отвечать настолько уклончиво, что Витька только плевался и досадливо махал рукой. Несколько раз Максим пытался придумать какое-нибудь правдоподобное вранье, но быстро оставил эту затею. Лгать или даже просто скрывать свои мысли от близких людей у него всегда получалось плохо. Уж лучше рассказать часть правды, кое-что утаив, чем настаивать на полностью выдуманной истории.

Наконец, Афанасий Семенович однажды вечером, после очередной серии репетиций предстоящего эксперимента, торжественно объявил, что Максим достиг нужного уровня мастерства и теперь все готово к проведению опыта.

– Молодой человек! – высокопарно начал он. Это обращение он всегда использовал в официальных случаях. – Вы научились многому, и в ближайший выходной вам станет ясно ваше высокое предназначение. – Произнося эти слова, старик встал, вытянувшись в струнку, словно военный перед старшим по званию. При этом голос его дрожал от волнения, руки, обычно такие уверенные, тоже подрагивали, а на глазах выступили слезы.

Максим не мог понять, что случилось с соседом, всегда таким спокойным и сдержанным. Он даже слегка испугался за старика: как бы от переживаний ему не стало плохо. Наверное, предстоящий эксперимент действительно значил для него очень много. Сейчас Максиму хотелось задать кучу вопросов, но он сумел сдержать любопытство, пусть все останется тайной до субботы; подождать-то осталось всего какие-то сутки. Зачем заранее раскрывать секреты? Чем больше потерпишь, тем интереснее будет потом. Максим любил сюрпризы.

– Так, значит, в субботу, Афанасий Семенович? – спросил мальчик и сам удивился тому, что его голос тоже дрожит; ему даже пришлось прокашляться. Торжественность момента, показавшаяся сначала театральной и искусственно нагнетаемой стариком, повлияла и на него.

– В субботу, – кивнул сосед. – В полдень. – Он проводил Максима до двери и на прощание пожал ему руку. Рукопожатие оказалось сухим и крепким, довольно приятным. Это тоже было чем-то новым, особенным, ведь обычно старик, что называется, соблюдал дистанцию. Максим терялся в догадках, чем же вызвана столь внезапная перемена. Ведь он вроде бы ничего особенного не сделал, ничего не достиг. Когда дверь закрылась, мальчик недоуменно пожал плечами, но одновременно расплылся в улыбке. Такое уважительное отношение явно пришлось ему по душе.

– Ну что сияешь как самовар? – окликнул его Витька, который в этот момент как раз спускался по лестнице. Максим, поглощенный своими мыслями, его не сразу заметил, и тот был немного уязвлен. – Тебе старикан рубль подарил или чаем напоил? – Витька, который никогда за словом в карман не лез, заговорил в рифму.

– Да нет, просто настроение хорошее, – довольно кисло ответил Максим, настроение которого как раз начало портиться. Витькин язык иногда здорово его раздражал. Конечно, тот болтал безо всякого злого умысла, но легче от этого не становилось.

– Знаю, знаю. Военная тайна! – Витька махнул рукой. – Кстати, твой дед, часом, не шпион? – Лицо у Максима вытянулось: уж больно неожиданной оказалась для него эта версия, пусть и шуточная. – А что? – Развивал тем временем свою мысль Витька. – Выглядит не по-нашему. Ни с кем не разговаривает. Смотри, не заметишь, как тебя завербует.

– И какие же я знаю секреты? – Максим попытался пустить в ход иронию, но на Витьку такое оружие не действовало.

– Не сейчас, на будущее, – не моргнув глазом продолжил друг. – Ведь ты наверняка станешь ученым.

– Ну, на будущее… – Максим действительно мечтал о научной карьере, хотя и не любил об этом распространяться. И, помолчав, неожиданно даже для самого себя добавил: – Знаешь что, потерпи до воскресенья, а тогда я тебе все расскажу.

Если бы он знал, какое значение для грядущих событий будет иметь эта фраза! Максим произнес эти слова, чтобы успокоить Витьку, хоть как-то отвязаться от друга, не обижая его. А уж потом, после опыта, все рассказать, объяснить. Ведь сейчас он и сам знал слишком мало. Но Максим плохо понимал Витькину психологию. Тот прямо так и взвился.

– Значит, сейчас ты мне не доверяешь, а в воскресенье будет можно? – Витька аж покраснел от обиды.

– Нет, что ты, не в этом дело. – Максим понял, что свалял дурака, но взять слова назад было уже невозможно. Ему вдруг вспомнился довольно-таки подходящий к ситуации юмористический афоризм: «Легко выдавить зубную пасту из тюбика, но очень трудно загнать ее обратно». – Просто я дал слово никому не рассказывать до поры до времени. Но тебе, когда будет можно, расскажу все первому. – Он надеялся смягчить неприятное впечатление, но Витьку уже было не остановить. Тот напоминал тяжелую машину, которая долго разгоняется, но потом так же долго тормозит. Сейчас Корольков несся на полном ходу.

– Нет, ты скажи прямо: доверяешь мне или нет? – На слове «нет» его голос, довольно низкий для мальчишки, неожиданно перешел в фальцет. Это выдавало сильное волнение.

– Конечно, доверяю. – Максим покраснел еще сильнее, чем Витька. – Но я же дал слово…

– Если ты мне доверяешь, тогда говори, в чем дело. – Витька интуитивно почувствовал слабину и теперь «дожимал» приятеля. – Какие могут быть тайны между друзьями!

Максим оказался перед сложнейшим выбором. Он всегда очень дорожил данным обещанием и гордился тем, что слова не нарушал никогда. К тому же, зная Афанасия Семеновича, Максим понимал, что тот не стал бы настаивать на соблюдении тайны без причины. Но, с другой стороны, так не хотелось обижать друга! Да, ситуация… Максим стоял как вкопанный, не зная что ответить. Решил за него Витька, истолковавший молчание по-своему.

– Ну, не хочешь – как хочешь! Твое дело. А еще друг! – Витька смачно сплюнул и побежал вниз по лестнице. – Пока, Максик! – гулко донеслось снизу.

У Максима от досады едва не брызнули слезы. Еще бы: из-за такой ерунды поссориться с единственным другом! Конечно, Витька сам виноват. Сам Максим не слишком огорчился бы из-за двухдневной задержки и уж, конечно, не стал бы скандалить по этому поводу. Ведь не стал же он приставать с расспросами к Афанасию Семеновичу! И вообще, раз сказано нельзя, значит, нельзя. Все это, конечно, было так, но все-таки на душе оставался неприятный осадок. «И кто меня за язык тянул?! Зачем я сказал про воскресенье? – ругал Максим себя. – Хотел как лучше, а получилось…»

В этот же день случилось еще одно неприятное происшествие. Вечером Максим вышел в магазин за хлебом и возле дома встретил старушку из соседнего подъезда. Все соседи считали, и не без оснований, что у Пелагеи Ильиничны «не все дома». Эта одинокая бабушка жила совершенно одна, ходила едва ли не в лохмотьях и редко разговаривала с людьми, хотя и всегда улыбалась при встрече с каждым. Зато обожала животных. Едва она выходила во двор, как ее сбегались приветствовать все окрестные бездомные собаки и кошки, которые, как ни странно, вели себя в ее присутствии очень мирно, едва ли не дружно. Почти всю свою небольшую пенсию она тратила на них, вечно всех подкармливая. Старушка покупала и зерно для птиц, слетавшихся к ней целыми стаями. Поговаривали, помимо прочего, что Пелагея Ильинична ясновидящая. Но, в отличие от Афанасия Семеновича, ее в общем-то любили. Разве что ворчали иногда, что развела во дворе зверинец. Безвредную бабушку никто не боялся; к ней скорее относились снисходительно и при упоминании о чудной старушке улыбались, как и она сама.

Не улыбалась она лишь при встрече с Афанасием Семеновичем. Как-то раз, несколько недель назад, Максим наблюдал их встречу. Они стояли друг напротив друга не меньше минуты, элегантный старик и почти что нищенка, глядя глаза в глаза, и напряжение, возникшее между ними, ощущалось даже на приличном расстоянии. Наконец, к ним подбежал один из псов и стал угрожающе рычать на старика. Тот предостерегающе поднял трость, но поспешил ретироваться, что-то бормоча вполголоса на иностранном языке. Старушка же после этой молчаливой встречи казалась очень расстроенной и долго качала головой, тоже что-то тихо приговаривая.

Но в этот раз Пелагея Ильинична, шедшая куда-то в окружении нескольких кошек, в ответ на приветствие Максима не улыбнулась. Она вдруг вся побледнела и задрожала так, что мальчик испугался, как бы бабке не стало плохо.

– Черный человек! Бойся черного человека! – вдруг пронзительно закричала старуха, глядя на Максима округлившимися от ужаса глазами и указывая на него дрожащим пальцем. – У тебя за спиной смерть! Ты следующий!

Максим обернулся назад, но там никого не было. Тогда он, внезапно поддавшись панике, скорее побежал подальше от безумной старухи, которая продолжала что-то выкрикивать. Одним духом взлетел он по лестнице и немного успокоился, только закрыв за собой дверь. Когда Максим выглянул в окно, старушка как ни в чем не бывало совершенно спокойно шла по своим делам, видимо уже забыв о том, что делала минуту назад. Мальчик понимал, что глупо обращать внимание на какую-то сумасшедшую бабку, но на душе после этой истории стало как-то нехорошо. Уж очень Афанасий Семенович подходил под эти загадочные слова – «черный человек». В голову лезли тревожные мысли о том, что опасный эксперимент может плохо закончиться.

Глава XI

Один дома

Субботы Максим ждал с нетерпением. Весь вечер пятницы он расхаживал по комнате из угла в угол, буквально не находя себе места. Он пытался отвлечься чтением или телевизором, но ни книга, ни футбол с участием любимого «Спартака» не могли надолго приковать к себе его внимание. Мальчик смотрел в книгу или на экран, но мысли витали далеко. Максим все пытался представить, что за эксперимент ожидает его завтра. Если бы он знал, что действительность превзойдет самые смелые и экстравагантные предположения! За ужином ему совсем не хотелось есть, и мама даже забеспокоилась: не заболел ли он? Так что пришлось через силу налегать на еду.

Перед сном Максим долго ворочался в постели. Усталость сморила его уже поздно, после полуночи. Он все представлял себя крупным ученым, получающим Нобелевскую премию, читающим лекции. Он уже ясно видел свои памятники в городах и портреты в школьных учебниках. Так что засыпал он полный радужных надежд.

А вот сон подкачал. Он почти что повторял тот кошмар, который привиделся после дедушкиного рассказа об исчезнувшем мальчике. Только помещение в этот раз выглядело более современно, напоминая скорее небольшую лабораторию при хорошей школе или университете. Старик казался элегантным профессором из девятнадцатого века, но вот намерения у него оставались прежними. Максим, ощущавший себя таким беспомощным, был обречен. А потом, в тот момент, когда должно было произойти самое страшное, этот сон вдруг прервался, и уже в полудреме перед Максимом прошла череда всех тех лиц, которые обращались к нему со стариковской двери. И каждый из мальчишек повторил: «Я тоже ходил к нему в гости!» Проснувшись, Максим с раздражением обнаружил, что шепчет те же самые слова. Какие-то смутные опасения и волнения последних дней нагнали этот кошмар, от которого даже наяву трудно было отделаться.

Вскочил с кровати Максим очень рано для выходного дня, даже раньше, чем приходилось подниматься в будни. И это при том, что он был «совой» и очень любил поспать! Его так и подмывало сразу отправиться к соседу, но они договорились встретиться не раньше полудня. Так что предстояло еще несколько часов томительного ожидания. Родители еще не вставали, и от нечего делать Максим даже занялся гимнастикой. Он знал, что при его склонности к полноте гимнастика очень полезна, хотя заставить себя заниматься этим неприятным делом получалось нечасто. Но ведь нынешний день должен стать особенным: ожидающееся событие, такое важное, очень подходит для того, чтобы начать новую жизнь.

В этот выходной с утра все пошло наперекосяк. Максим лихорадочно соображал, под каким бы предлогом отпроситься у родителей на целый день: ведь правды он сказать не мог, не нарушив просьбы Афанасия Семеновича. Но этого не потребовалось. В дверь неожиданно позвонили, и на пороге появился почтальон с телеграммой. Мама открыла дверь, расписалась в получении и, прочитав текст, вдруг резко побледнела. Она молча протянула листок подошедшему папе, который тоже сразу помрачнел.

– Что случилось? – Максим заволновался. Если мама могла расстроиться и из-за какой-нибудь ерунды, то невозмутимого отца неприятно удивить было трудно. – Что это за телеграмма?

– Дедушке опять плохо, – объяснил отец, не отдавая листка, а, наоборот, пряча его в карман. – Мы с мамой должны к нему съездить.

– Я с вами! – решительно заявил Максим. Все мысли о намеченном опыте моментально вылетели из головы.

Дедушка, оправившись от болезни, уехал к себе домой, казалось бы, совершенно здоровым. Врачи, конечно, говорили ему о том, что нужно беречься, избегать больших нагрузок, соблюдать строгую диету, но Сергей Федорович только весело махал рукой. Он чувствовал себя отлично, а случившийся приступ считал чем-то вроде досадного недоразумения. И вот с ним опять случилась беда. Максима очень обеспокоило то, что телеграмму не показали ему. Он испугался: не умер ли дед? Хотя такое от него вряд ли стали бы скрывать, но тем не менее…

– Видишь ли, Максим… – отец замялся и даже потупил взгляд; вступление выходило каким-то неискренним. Максим ненавидел, когда с ним говорили таким покровительственным тоном. А тут еще отец, видимо, для большей убедительности, положил ему руку на плечо. – Сейчас не стоит вваливаться к нему всем скопом. Сначала съездим мы с мамой, а потом, если потребуется, я обязательно за тобой приеду.

– Да, так будет проще, – поддержала его мама. – А то придется ухаживать еще и за тобой…

Максим вспыхнул так, что щеки сделались похожими на два помидора. Он, конечно, не отличался большой самостоятельностью; домашних обязанностей у него практически не было. Но не настолько же он беспомощен? Максим хотел было еще что-то возразить, но передумал. Во-первых, отец решений никогда не менял, а значит, препираться бессмысленно. А во-вторых, должна же быть у человека какая-то гордость? Максим терпеть не мог чего-нибудь просить. Сейчас он пересилил себя и просто ушел в свою комнату, хлопнув дверью. В другое время за это, скорее всего, последовал бы выговор, но сейчас родителям было не до того. К тому же они чувствовали, что сын в общем-то прав, но обстоятельства не позволяли всего ему сказать.

Началась обычная предотъездная суета. Папа отправился за машиной, а мама стала собирать в дорогу самое необходимое. Эта процедура всегда занимала у нее немало времени, уж слишком много всего могло пригодиться в пути, но на этот раз она действовала на удивление быстро и вещей взяла по минимуму. Это лишний раз доказывало, что ситуация была серьезной и не прощала промедления. Да и отец вернулся из гаража очень рано.

Максим сидел у себя в комнате и обиженно прислушивался к происходящему. Ему хотелось выйти из добровольного заточения и все-таки расспросить о подробностях, но гордость этого сделать не позволяла. «Не хотят ничего говорить, считают меня маленьким, – ну и ладно, – думал он. – Еще пожалеют!» О чем должны пожалеть родители, он не очень-то хорошо представлял, но так думать было приятно. К тому же у него была своя тайна, о которой они не знали, что также слегка поднимало настроение. Конечно, Максим переживал за дедушку, но был уверен, что, случись что-то действительно страшное, его непременно взяли бы с собой.

Когда родители окончательно собрались, мама вытащила-таки сына из комнаты и стала давать наставления, которые следовало соблюдать, находясь в квартире одному. Она долго что-то объясняла про еду в холодильнике и предостерегала от неосторожного пользования газом и от непрошеных гостей. «Почти как коза семерым козлятам», – пошутил про себя Максим. Мама даже вознамерилась попросить соседку присмотреть за ребенком, но Максим этому решительно воспротивился, и она сдалась. К тому же ей и самой не хотелось сейчас тратить время на объяснения с любопытной и словоохотливой Мариной Васильевной. Максим с облегчением вздохнул: он хорошо представлял, как эта пожилая дама носилась бы с ним как с семилетним несмышленышем. Наконец, мама закончила давать советы, и родители, пообещав вернуться в воскресенье вечером, а при первой возможности позвонить, закрыли за собой дверь.

Вообще-то Максим любил оставаться дома один. В такие моменты он чувствовал себя свободным человеком, избавленным от опеки, которая у мамы часто получалась чрезмерной. Но в этот раз особой радости не было; напротив, снедало какое-то беспокойство, от которого никак не получалось отделаться. Сейчас в доме казалось пусто и тоскливо. «Что же все-таки в действительности случилось с дедушкой? – недоумевал Максим. И почему я не должен об этом знать?» Но ничего путного в голову не приходило.

Глава XII

Напиток друидов

По радио запикали сигналы точного времени. «В Москве двенадцать часов», – объявил диктор. Потом начали передавать новости, но Максим их не слушал. Пора было идти к Афанасию Семеновичу. После сегодняшних событий энтузиазм Максима словно испарился. С одной стороны, трудно было сосредоточиться на чем-нибудь, кроме дедушкиной болезни. Но с другой, он так ждал этого загадочного опыта. К тому же прекрасно известно, что активная, всепоглощающая деятельность – лучший способ отвлечься от тяжелых переживаний и волнений.

И все-таки к соседу следовало зайти в любом случае. Если уж не затем, чтобы поучаствовать в эксперименте, то хотя бы для того, чтоб извиниться. Максим медленно, нерешительно спускался по лестнице вниз, еще не зная, что следует предпринять, не лучше ли отказаться от опыта. Конечно, такое поведение не сделает ему чести (обещания, Максим был в этом уверен, следует выполнять в любом случае), но старик должен его понять.

Еле передвигая ноги, Максим подошел к двери Афанасия Семеновича и остолбенел от изумления. В этот раз видение показалось до визита к старику. Это был мальчишка в пионерском галстуке. Его лицо почему-то сразу заставило Максима вспомнить о дедушкином друге. «Я тоже ходил к нему в гости!» – грустно прозвучала уже ставшая привычной фраза. Но дальше последовало продолжение, столь же загадочное: «Ты следующий за мной! – шептал мальчик. – Это в последний раз!» Максим застыл на месте. Он так и не понял смысла этой речи, но ощущение тревоги стало прямо-таки зашкаливать. Максим готов был повернуться и побежать к себе домой. Но чувство ответственности и долга все-таки пересилило. «Как ты можешь уйти! – ругал он себя. – Испугался какой-то галлюцинации! Старик ждет. Надо его хотя бы предупредить!» И Максим решительно потянулся к звонку, дав себе обещание хоть на этот раз расспросить о видениях своего странного, но столько знающего соседа. Быть может, Афанасий Семенович все разъяснит, и выяснится, что и волноваться было не из-за чего.

Едва Максим прикоснулся к кнопке звонка, дверь тотчас же отворилась. Создалось впечатление, будто Афанасий Семенович ожидал прихода помощника, стоя перед дверью, хотя на него, такого выдержанного, это было совсем не похоже. Старик в этот день выглядел еще аккуратнее и подтянутее, чем обычно, хотя казалось бы, куда уж дальше. Идеально вычищенный и выглаженный черный костюм с ослепительно белой рубашкой смотрелся как на показе мод. Остатки волос на голове и борода были тщательно расчесаны и уложены, словно их обладатель только что вышел из парикмахерской. Даже глаза блестели как-то особенно ярко и возбужденно. Ясно было, что старик основательно готовился к этому знаменательному дню и что намеченный эксперимент значил для него очень много. Максим рядом с ним в повседневных, потертых джинсах и видавшем виды зеленом свитере, слегка растрепанный (обычно перед выходом его внешний вид контролировала мама), смотрелся странно и слегка комично, словно нахохлившаяся небольшая птичка возле орла.

– Что же вы стоите, молодой человек? – весело и слегка иронично обратился Афанасий Семенович к застывшему на пороге гостю, который вдруг до того растерялся, что даже забыл поздороваться. – Прошу! – И он слегка театральным жестом пригласил его пройти в квартиру.

На какое-то мгновение Максим застыл перед дверным проемом. Словно что-то его удерживало и не давало войти; он даже ощутил во всем теле странную слабость. (Нечто подобное иногда происходило перед визитом к зубному врачу.) Но тут наверху хлопнула дверь и по лестнице застучали быстрые Витькины шаги. Опасаясь, как бы Корольков, забыв обиду, не стал все-таки напрашиваться, Максим торопливо шагнул вперед и закрыл за собой дверь.

– Ну-с, молодой человек! Готовы? – Афанасий Семенович возбужденно и радостно потирал руки. Казалось, что у него нет сил потерпеть даже несколько минут. Но при виде озабоченной физиономии Максима он словно застыл на месте и участливо спросил: – Что-нибудь случилось?

Максим рассказал ему про неприятную телеграмму и неожиданный отъезд родителей. Афанасий Семенович слушал внимательно, хмурясь и слегка закусывая тонкую, бледную верхнюю губу. Попросить перенести или вовсе отменить эксперимент напрямую Максим пока не решился, но в его словах это подразумевалось.

– Я знаю, что тебе тяжело, – сказал наконец старик расстроенным, тихим голосом. – И ты, конечно, можешь отказаться, но… – Он замолчал, будто с трудом подбирал нужные слова. – Мне бы очень этого не хотелось. Видишь ли, – поспешно, как бы оправдываясь, продолжил он, – некоторые препараты я готовил неделями, а то и месяцами. И даже промедление всего лишь в сутки может оказаться для них решающим, и мне все придется начинать сначала. А недель и месяцев, – старик грустно улыбнулся, – мне, возможно, осталось не так уж много.

– Афанасий Семенович! Тогда я, конечно… – Максиму стало очень неудобно за свою слабость. Сорвать сложнейший эксперимент из-за каких-то личных событий (даже, собственно, не событий, а только опасений) ему очень не хотелось. Он открыл уже рот, чтобы немедленно объявить о своей готовности, но старик тут же замахал руками.

– Нет-нет! Никаких поспешных решений из чувства долга! – резко сказал Афанасий Семенович. – Тебе лучше знать собственное душевное состояние. Гораздо хуже будет, если ты из-за плохой формы сделаешь что-нибудь не так!

– Но я готов! – запротестовал мальчик. Его покоробило такое недоверие к его силам.

– Тогда мы поступим вот как, – безапелляционно подытожил старик. – Сейчас у нас все равно еще есть несколько часов. Кое-какие реактивы пока что не дошли до кондиции. А по прошествии этого времени мы решим, как быть. Быть может, к вечеру станет ясно, как там Сергей Федорович. А пока что тебе нужно успокоиться. – С этими словами Афанасий Семенович вышел на кухню и через минуту вернулся со стаканом в руках. В нем плескалась какая-то зеленоватая жидкость с душистым запахом трав. – Выпей это! Тебе не повредит, – сказал старик и протянул напиток Максиму. – Он очень полезен, должен придать тебе сил. Только вот слегка горчит, лучше закусить конфеткой. – И с этими словами старик снова отправился на кухню.

Максим поднес стакан к лицу. Пахла жидкость очень приятно, ее так хотелось попробовать. И тут внезапно за окном рванула какая-то хлопушка. Мальчик от неожиданности вздрогнул и пролил на брюки примерно треть стакана. Тут как раз из кухни вернулся Афанасий Семенович с коробкой ассорти.

– А, ты уже попробовал! – весело сказал он. – Бодрит, но лучше добавить сладкого.

Максим не стал разубеждать старика и только согласно кивнул. Он не спеша стал прихлебывать напиток, оказавшийся действительно горьковатым, но в то же время на редкость приятным. Трудно было даже сказать, в чем секрет его привлекательности. Старик в это время аж замер, напряженно вглядываясь в то, как мальчик поглощает питье, и расслабился лишь тогда, когда тот допил последнюю каплю.

– Это древний напиток друидов, секрет жрецов! – гордо провозгласил Афанасий Семенович. – Его дозволялось пробовать только избранным. Быть может, я когда-нибудь расскажу тебе о нем подробнее. В нем сотни трав. В больших дозах он даже опасен, но в маленьких иногда незаменим.

Максим, собиравшийся было попросить добавки, сразу передумал. Он хотел спросить у Афанасия Семеновича о том, как тот сам узнал секрет, но язык его вдруг стал заплетаться, голова закружилась, а окружающий мир начал расплываться в причудливой дымке, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Как ни странно, резкой оставалась только фигура старика, который внимательно и, казалось, удовлетворенно взирал на него.

Глава XIII

Готовность номер один

– Что за ерунда?! Как мог отец такое совершить?! – в сотый раз спрашивала Максимова мама у крутившего баранку мужа. Она вся изнервничалась: не могла спокойно сидеть и все время ерзала. (Максим бы при виде такого восторжествовал, потому что ему за подобное поведение обязательно досталось от мамы на орехи.) Наталье Сергеевне постоянно казалось, что автомобиль тащится слишком медленно, хотя Егоров-старший и выжимал из старенького «Москвича» все, что можно. А когда машина остановилась перед шлагбаумом, женщина даже выскочила из нее, купила в киоске первые попавшиеся сигареты и нервно закурила, чего не делала со студенческих времен: мало того, она и мужа-то частенько распекала за его пристрастие к трубке.

– Наверняка случайно, – в сотый раз отвечал Егоров-старший, обгоняя очередной автомобиль с никуда не спешащими дачниками. – Хотел, к примеру, припугнуть хулигана и немного не рассчитал. Ты же знаешь его силищу!

– Но ведь отец никогда и мухи не обидел! – вскрикнула мама, бросая в окно недокуренную сигарету и тут же зажигая новую.

– Чего гадать? – пожимал отец плечами в ответ. Егоров-старший по опыту знал, что лучше всего волнение жены гасит полное спокойствие. – Скоро приедем и все узнаем на месте.

Причиной внезапного отъезда родителей Максима послужила не болезнь деда, как сказали ему. Содержание телеграммы было настолько неожиданным, что они не знали, что и думать. Она гласила: «Арестован обвинению убийстве ТЧК Срочно приезжайте ТЧК Не говорите Максиму ТЧК Отец ТЧК». Представить себе Сергея Федоровича, столь доброго и миролюбивого, за решеткой, да еще по такому серьезному обвинению никак не получалось. Странным, по зрелом размышлении, казался и сам факт телеграммы вместо звонка, но в первые минуты было не до этого, а в дороге выяснить причину не было никакой возможности. Оставалось только гнать машину, ждать развязки, переживать за старика и радоваться, что сыну пока ничего не известно. А там, кто знает, может быть, все и обойдется.

Витька на этот раз обиделся на Максима всерьез. В глубине души он понимал, что не следовало расспрашивать его так настойчиво, а можно было бы немножко подождать. Но ждать Витька никогда не умел и даже не хотел этому учиться. К тому же он привык к уступчивости Максима, старавшегося никогда не доводить дело до ссоры. И вот – на тебе! Помимо прочего ему становилось как-то даже завидно: ведь у него самого не было такой тайны, которую следовало бы ото всех скрывать.

Витька рассчитывал, что Максим сделает шаг к примирению, но этого, как ни странно, не происходило. Несколько раз он сам порывался заговорить с другом, зайти к нему, хотя бы позвонить, но гордость удерживала от этого. К тому же Витька считал, что это друг обидел его недоверием, а следовательно, и инициатива должна исходить от него. Но Максим держался, и Витьке ничего другого не оставалось, как ждать обещанного рассказа в воскресенье.

Изрядно поломав себе голову над тем, что за секрет скрывает Максим, Витька, конечно, догадался, что тут не обошлось без участия странного старика. Но что у того могут быть за тайны? Разве что какой-нибудь опасный, может, даже запрещенный опыт. Но неужели Максим мог подумать, что он не сможет держать язык за зубами или струсит? Такое обидно было даже предположить. В результате Витька так ни до чего и не додумался, а его любопытство к субботе достигло крайних пределов. Он даже плохо спал ночью, чего с ним почти никогда не случалось. Это же надо: всю жизнь мечтать о каком-нибудь настоящем, захватывающем приключении, а когда нечто подобное намечается, оказаться в стороне! Витька ворочался с боку на бок, собираясь на следующий день поговорить с Максимом всерьез.

Он хотел приступить к исполнению своего намерения с самого утра, выждав лишь время, необходимое для подъема и завтрака, но в планы вмешалась мама. Она припомнила обещание, данное Витькой сгоряча, и ему пришлось принимать деятельное участие в уборке квартиры. Все попытки перенести работу на завтра или даже просто на несколько часов позже не увенчались успехом. Мама умела быть непреклонной, особенно когда ей начинало казаться, что сын отбивается от рук. Так что Витька понял, что лучше смириться и активнее взяться за дело. К своему удивлению, он настолько вошел в азарт, что домашняя работа, обычно столь неприятная, стала даже доставлять некоторое удовольствие. Витька так старался и развил такой хороший темп, что управился уже к полудню.

Едва он выскочил на лестничную площадку, как внизу ему послышались шаги, которые, скорее всего, принадлежали Максиму. Витька понесся вниз, перепрыгивая через несколько ступенек. Но тут шаги стихли и раздался резкий, слегка приглушенный голос, который, несмотря на то что слова разобрать не удавалось, трудно было не узнать. Когда Витька спустился до нужной площадки, он увидел только закрывающуюся дверь квартиры Афанасия Семеновича. «Так и есть, он пошел туда! – с досадой подумал Витька. – Эх! Совсем чуть-чуть опоздал!» Сгоряча он даже хотел позвонить в дверь, но передумал и, обиженно сопя, уже никуда не торопясь, пошел на улицу.

Пробуждение оказалось на редкость приятным и случилось мгновенно, без обычной полудремы. Максим не мог даже припомнить, когда он чувствовал себя таким свежим и отдохнувшим. Мышцы, не слишком тренированные, буквально пели, рвались в бой. Ему казалось, будто он стал раза в два сильнее. Сознание было таким ясным и внимание до того обострилось, что мозг фиксировал буквально каждую мелочь. Комната как бы наполнилась новыми деталями, до этого момента ускользавшими от восприятия. Максим даже стал различать неуловимые раньше запахи, наполнявшие квартиру старика. Но вместе с тем мыслей не было никаких. Мозг только отображал, накапливал, но практически не обрабатывал информацию, поступающую в него потоком.

Уже вечерело. Родители должны были к этому времени добраться до дедушкиного городка и могли позвонить в любую минуту, но сейчас это его не волновало, как и состояние дедушки. Максим был наполнен олимпийским, почти сверхъестественным спокойствием. Он был готов следовать за своим учителем, выполняя любые его указания. Афанасий Семенович являлся для него сейчас средоточием мудрости, почти что божеством. Преклонению перед стариком не мешали даже те мелкие детали, которые стали ему заметны только теперь, в этом состоянии: запах пота, который не смог до конца отбить крепкий дезодорант, крошки в бороде, криво повязанный галстук, крохотное пятнышко на рукаве… Если бы даже сосед сделал вдруг что-то очень глупое или неприличное, и это было бы воспринято как должное, с подобающим пиететом.

– Ну-с, молодой человек! – Афанасий Семенович радостно потер руки, и это банальное движение обдало Максима волной новых впечатлений; трудно было даже представить, что за ним скрывается столько звуков, неслышимых в обычном состоянии. – Как самочувствие?

– Прекрасно, Афанасий Семенович! – четко, почти по-военному ответил Максим и даже не узнал собственного голоса, настолько уверенно, громко, но в то же время как-то монотонно, без выражения, он звучал. Словно у попа, которому до смерти надоела церковная служба, но ничего не поделаешь, волей-неволей приходится доводить ее до конца хорошо поставленным в семинарии басом.

– Ну что ж, отвар подействовал! – Старик был явно возбужден. При каждом восклицании изо рта у него вылетали капельки слюны. – Тогда можно приступать. Главный участник готов!

В другое время Максим был бы польщен, назови его Афанасий Семенович главным участником загадочного эксперимента и, наверное, из скромности стал бы отнекиваться. Но сейчас он почему-то воспринял такую свою роль как должное. Словно он что-то знал о будущем, но не вспоминал, не думал о нем. В таком состоянии мальчик походил на фаталиста самого крайнего толка, убежденного, что все, что должно случиться, непременно случится, а повлиять на события никак нельзя.

Афанасий Семенович медленно прошел в лабораторию, и Максим послушно, но на некотором почтительном отдалении последовал за ним. Просто удивительно, как в ней все изменилось за какие-то сутки, что Максим здесь не был! Все было на месте, но многочисленные, надраенные до блеска приборы располагались совершенно по-другому. Они словно сгруппировывались вокруг одной точки в центре комнаты, как зрители перед сценой, а те, участие которых в предстоящем действе не требовалось, не имевшие билета на представление, скромно столпились в сторонке. Небрежно задвинутые по углам, частью прикрытые темными чехлами, они смотрелись довольно-таки жалко и сиротливо. В лаборатории появились и такие инструменты, которые Максим раньше не видел. Они напоминали прожектора, что еще больше усиливало сходство с театром или цирком.

В центре же комнаты стояло нечто совсем уж загадочное. Массивное кресло казалось гостем из прошлого века, но расположенные перед ним инструменты делали его похожим на место пилота или диспетчера каких-то сложных процессов. Сверху был прилажен полупрозрачный купол, отдаленно напоминающий скафандр, но в то же время смахивающий на кабинку таксофона. Вполне вероятно, что она и послужила исходным материалом. Трудно было без смеха представить солидного старика, крадущего эту кабинку, словно заправский хулиган и, озираясь по сторонам, несущего ее домой.

Плотные, черные шторы были наглухо задвинуты, и в комнату не проникал ни один посторонний луч света. Но в природном свете и не было никакой необходимости, ибо многочисленные небольшие, но очень яркие лампочки ослепительно сияли, так что входивший невольно зажмуривался. Всюду были расставлены старинные песочные часы всех размеров: от совсем крошечных, как наперстки, до огромных, с арбуз величиной. Стояла поразительная тишина; и это при том, что окна выходили на большой двор, где по выходным всегда бывало многолюдно и шумно. Ничто не должно было отвлекать участников ответственного эксперимента!

В другое время Максим, конечно же, не удержался бы от того, чтобы засыпать старика вопросами. Уж больно все было необычным и таинственным. Но сейчас он воспринимал окружающее как нечто привычное, словно лаборатория находилась в таком виде, в каком он и предполагал. Где-то с краю сознания ютилась мысль, что Витьке здесь было бы делать нечего. Максим откуда-то заранее знал, что место в центре предназначено для него, но не садился туда, ожидая команды Афанасия Семеновича. В таком состоянии он был очень терпелив и совершенно не любопытен. Время для него не имело значения; он мог бы с одинаковым спокойствием ждать и несколько секунд, и несколько часов.

– Проходите, проходите, молодой человек! Усаживайтесь! Вот ваше место! – Против обыкновения Афанасий Семенович вдруг стал суетлив и многословен. Это настолько не вязалось с привычным обликом старика, обычно слегка отстраненного и высокомерного, что его трудно было узнать. Сейчас он даже не пытался скрыть волнения. – Это великий день! – разглагольствовал он.

Максим уселся в кресло. Оно оказалось настолько огромным, рассчитанным на высокого и толстого человека, что мальчик буквально утонул в нем, но в то же время таким удобным, что с него не хотелось вставать. Правда, приборы, нацеленные на него, выглядели отнюдь не дружелюбно; человек находился под ними, словно под дулами орудий. Впрочем, и для начинающего артиста бьющие в лицо рампы выглядят не лучше, а Максим сейчас находился в положении именно такого новичка. Хорошо еще, что зрителей не было, а присутствовал только режиссер, Афанасий Семенович. Чудодейственный отвар пришелся как нельзя более кстати, ибо даже сквозь толстую пелену спокойствия Максим ощущал торжественность наступающего момента. Нетрудно представить, какое волнение он бы сейчас испытывал, если даже всегда хладнокровный старик так мандражировал!

– Минуточку, молодой человек! – хлопотал Афанасий Семенович. – Последние приготовления и маленькие предосторожности! – С этими словами он обошел кресло и встал сзади. – Айн! Цвайн! Драй! – Похоже, старик сейчас ощущал себя кем-то вроде иллюзиониста.

Тело Максима обвили тонкие, крепкие ремешки, так что свободными остались только руки. Теперь он не мог пошевелиться, но, по правде говоря, и не делал таких попыток. Он просто ждал дальнейших указаний, хотя где-то в душе начало зарождаться смутное, неопределенное беспокойство. Максим знал, опять неизвестно откуда, что максимальная фиксация участника необходима для успешности опыта, но неподвижность, беспомощность немного угнетали. Он чувствовал себя запеленатым младенцем. Сверху бесшумно опустилась полукабина-полушлем, и комната для мальчика тут же покрылась полумраком; лампы больше не били в глаза, а расплывались в неясные пятна, как луна в облаках или солнце в тумане. Отчетливо Максим мог видеть только небольшой участок перед собой, внизу. Голова тоже оказалась зафиксированной, а некоторые ее участки ощутили на себе холод металлических электродов. По нескольким экранчикам, примостившимся сбоку, тут же побежали зеленые кривые; как догадался мальчик, они отражали работу его органов, в первую очередь мозга.

– Прекрасно! Прекрасно! Все готово! – Афанасий Семенович едва не хлопал в ладоши от радости. – Теперь можно приступать! – Он пододвинул к Максиму столик на колесиках, на котором стояли те реактивы и приборы, с которыми ему столько пришлось репетировать. Стол был подобран так, чтобы мальчику было удобно дотягиваться до любой из разложенных вещей. Руки Максима напряглись в ожидании команды.

Глава XIV

Ну и шуточки!

– Что за бред! – бушевал Сергей Федорович. Обычно его было очень трудно вывести из себя, но уж если такое случалось, то окружающим приходилось тяжко. Сейчас произошел именно такой случай. Телеграмма буквально взбесила его. – Кто посмел так по-идиотски шутить?! Как вы могли в такое поверить?!

В ярость старик пришел, как только узнал о своем заключении под стражу из телеграммы от собственного имени. Можно себе представить изумление Максимовых родителей, когда они увидели его, мирно копающимся у себя в огороде. Наталья Сергеевна не нашла ничего лучшего, как, едва выскочив из машины, броситься на шею к отцу с криком: «Папа, так тебя уже выпустили?!» И, в ответ на удивленный вопрос старика, откуда это его должны были выпустить, не задумываясь, выпалила: «Из тюрьмы!» От неожиданности Сергей Федорович минуту не мог вымолвить ни слова; он только растерянно моргал и лихорадочно соображал, что же случилось с дочерью. Алкоголем от нее не пахло, и старик, в последнее время наслушавшись по радио и телевизору о наркотиках, заподозрил было эту беду.

К счастью, его зять уже почуял неладное и протянул ему телеграмму. Сергей Федорович быстро прочел текст, и, когда начал вникать в его содержание, его лицо стало наливаться кровью. «Так это не ты писал?» – от нервного напряжения и внезапной радости у Натальи Сергеевны на глазах показались слезы. «Конечно, не я! Да как вы могли…» – дед распалялся все больше и больше. И тут отец Максима не выдержал и, согнувшись пополам, начал громко хохотать, чем только усилил гнев старика, решившего, что дочь с зятем его разыгрывают. «Володя, чего тут смешного?!» – вскинулась Наталья Сергеевна, но ее муж уже не мог остановиться, вспоминая, как они неслись сюда, полные черных мыслей.

Разгневанный старик, заплаканная женщина и хохочущий мужчина составляли очень живописную, хотя и странную группу. Соседи Сергея Федоровича все как один высунулись из окон, а редкие прохожие замедляли либо ускоряли шаг, в зависимости от темперамента. Старик отчаянно ругался, дочь пыталась его успокоить, а зять сквозь смех говорил: «Хорошо, что не поехали сразу в милицию!»

– Хватит! Поехали на почту! – закричал наконец Сергей Федорович и решительно направился к машине. – Я им задам! – вскрикнул он и почему-то погрозил кулаком небу. Его дочь и зять как-то вдруг сразу успокоились и вслед за стариком залезли в автомобиль, который резко тронулся с места.

Витьке было скучно. Ничего интересного за весь день не произошло. А ведь Максим в это время должен был заниматься чем-то загадочным, может, даже опасным! Никого из приятелей не оказалось на месте; у всех на этот выходной нашлись какие-то занятия, планы. Да еще к тому же продолжала угнетать ссора с другом. Сейчас Витька уже не судил о произошедшем так однозначно и справедливо рассудил, что в размолвке виноваты оба.

Он поднялся на этаж, где располагалась квартира Максима, немного постоял перед дверью и, переборов себя, нажал на кнопку звонка. Никто не отозвался. Он позвонил повторно и прислушался. За дверью говорило радио, но никаких других звуков оттуда не доносилось. Витька целый день слонялся по двору, и если бы Максим куда-то ушел, то он обязательно бы это заметил. Значит, если его нет дома, то он все еще у старика. Витька даже присвистнул: ничего себе, сидеть там столько времени! Он живо представил лабораторию: должно быть, там сейчас происходит что-то интересное. Ему вдруг страстно захотелось проникнуть туда и понаблюдать за таинственными опытами.

Витька стал непривычно медленно спускаться вниз. Что, если просто позвонить к старику и попроситься поучаствовать? Нет, не пустит. К тому же Витька, несмотря на всю свою наивную наглость, обладал все-таки некоторым чувством меры и самолюбием. Не приглашают – ну и не надо, и без них обойдусь. Еще пожалеют! Правда, о чем должны пожалеть Максим и Афанасий Семенович, на данный момент прекрасно обходившиеся без него, Витька не стал уточнять, чтобы не портить себе лишний раз настроение. Дойдя до этажа, где жил старик, Витька все-таки не пошел дальше вниз, а остановился в нерешительности.

– Итак, молодой человек, мы приступаем! – торжественно объявил Афанасий Семенович. Его резкий голос звучал как-то странно, необычно. В нем смешивались и торжество, и грусть, и обычная человеческая усталость. Так бывает, когда чего-то сильно ждешь, а когда момент исполнения желания приближается, то появляется какая-то опустошенность, и то, чего так сильно хотел, теряет часть своей былой привлекательности.

Максим словно в замедленном повторе видел, как сухие руки старика потянулись к всевозможным кнопочкам и выключателям и быстро, уверенно пробежались по ним, будто руки пианиста, в сотый раз исполняющего давно заученное произведение. Раздалось мерное жужжание, особенно отчетливое в царившей тишине. Казалось, что где-то рядом находится целый рой насекомых и они вот-вот вынырнут откуда-то из темноты, чтобы закружиться в свете ламп. Сами же лампы стали переливаться всевозможными оттенками, создавая очень красивое, но в то же время слегка пугающее зрелище, отдаленно напоминающее северное сияние, каким его Максим видел по телевизору.

Дальше все пошло как по маслу, так, как отрабатывалось на многочисленных репетициях. Старик четко и отрывисто подавал команды, а Максим быстро исполнял его указания. Он переводил рычажки приборов в нужные положения, сливал реактивы, приобретавшие в результате проводимых им манипуляций самые неожиданные цвета и запахи. Словом, выполнял привычную работу. Под воздействием отвара голова работала очень ясно, не отвлекаясь на посторонние мысли и не задаваясь лишними вопросами, а руки действовали твердо и свободно. Правда, в опыте добавились новые детали, этапы, но Максима они до поры до времени совершенно не беспокоили. А ведь поводов для удивления было достаточно.

Время от времени Афанасий Семенович, сверяясь с какими-нибудь из часов, требовал, чтобы Максим пил некоторые из полученных смесей, что тот безоговорочно и бездумно выполнял. На вкус они были не то чтобы очень противные или горькие, но все же какие-то неприятные, и в другое время Максим, несмотря на все свое доверие к старику, пить бы такое не стал, не уяснив до конца, что это необходимо. Другие растворы Афанасий Семенович выпивал сам, иногда морщась, но в то же время крякая от удовольствия, как некоторые люди пьют водку. Иногда через Максима проходили небольшие разряды, отчего он вздрагивал, хотя боли как таковой не испытывал. В эти моменты зеленые графики словно приходили в бешенство и начинали выписывать такие замысловатые узоры, которые привели бы в ужас любого физиолога. Но старик, глядя на них, только удовлетворенно кивал.

Однако чем дольше продолжались действия, тем явственнее становились неприятные ощущения, испытываемые Максимом. Жидкости казались все противнее на вкус, а уколы от разрядов все болезненней. Это уже напоминало больницу, в которой мальчик лежал два года назад с воспалением легких. Так бывало, когда ему делали прогревание. Легкое покалывание и ощущение тепла сменялись постепенно неприятным, прямо-таки крапивным жжением. Но тогда Максим точно представлял, для чего нужны физиопроцедуры, и знал, когда ожидать их окончания. Насколько же затянется нынешний опыт, трудно было даже предположить. В голове, еще недавно столь ясной и бездумной, постепенно стали возникать и оформляться в слова вопросы к старику. Неподвижность тоже начинала угнетать; члены затекали, а пошевелить чем-либо, кроме рук, не было никакой возможности. Начала понемногу исчезать и сверхнаблюдательность к деталям – словом, мир постепенно стал приобретать свои обычные черты.

Пропало и то особенное почтение к старику, которое возникло сразу после пробуждения. Вместо того почти религиозного преклонения, какое практикуется по отношению к учителю на Востоке, вернулось обычное уважение к пожилому и эрудированному человеку. Только теперь оно было разбавлено смутной тревогой, почти что страхом. Максим никак не мог понять: что же задумал Афанасий Семенович. Уж больно загадочным получался эксперимент, а никаких пояснений до сих пор так и не последовало. Стали даже вспоминаться мамины опасения, которые он никогда не воспринимал всерьез. А вдруг старик действительно сумасшедший? Кто тогда знает, что может прийти ему в голову? Конечно, выглядит он абсолютно здоровым и даже очень умным. Но все-таки…

Наконец, ожили и утренние волнения. Что все-таки с дедушкой? Максим не знал, сколько прошло времени, но чувствовал, что родители уже добрались до дедушкиного городка и, наверное, неоднократно звонили домой. И теперь мама, должно быть, здорово переживает еще и за него. Ему вдруг до жути захотелось домой. Сесть в уютном кресле перед телевизором и наплевать на все опыты в мире, на всю науку… Максиму, конечно, было интересно: что это за эксперимент и к какому результату он должен привести, но еще больше хотелось узнать, когда же он закончится.

– Да что с тобой случилось?! – озабоченно и слегка рассерженно прозвучал над ухом голос Афанасия Семеновича. Максим настолько увлекся своими невеселыми мыслями, что тому пришлось дважды повторять команду, которую юный ассистент выполнил гораздо медленнее и неувереннее, чем предыдущие, и даже едва не пролил часть состава. – Ты стал невнимателен!

– Афанасий Семенович, что это за опыт? – невпопад ответил вопросом на вопрос мальчик тихим, но твердым голосом.

На почте никто ничего о телеграмме сказать не мог. Сергей Федорович хотел даже устроить скандал, но дочь его успокоила. Оказалось, что телеграмма могла быть отправлена из любого места страны, из любого почтового отделения. Но приемщица утверждала, что ничего подобного отсюда не посылали, иначе она бы запомнила.

– Так какой же гад так пошутил? – Сергей Федорович был сильно расстроен. Теперь ему очень хотелось хотя бы вычислить шутника, чтобы потолковать с ним по-свойски. Такого жестокого юмора он не понимал и считал, что за подобное надо наказывать. Он вообще терпеть не мог хулиганов.

– Не волнуйся, папа. Теперь его уже не достать. – Наталья Сергеевна чувствовала усталость; беспокойство прошло, а осталось какое-то внутреннее опустошение после нервного стресса.

– Ну что ж, поехали домой. – Отец Максима уже пожалел о загубленном выходном, и теперь ему хотелось хоть остаток его провести нормально.

– Куда же вы, останьтесь хотя бы чаю попить, – запротестовал Сергей Федорович. Ему сейчас хотелось с кем-нибудь спокойно поговорить.

– Нет-нет, у нас совсем нет времени, – засуетилась Наталья Сергеевна. – Дома один Максим. Наверное, уже весь извелся! Надо сейчас ему обязательно позвонить.

– А вы ему, надеюсь, ничего не сказали? – забеспокоился дед.

– Нет, он просто думает, что ты плохо себя чувствуешь. А с собой мы его брать отказались.

– Правильно, – облегченно вздохнул Сергей Федорович. – А то подумал бы бог знает что.

Наталья Сергеевна набрала номер домашнего телефона, но, к ее удивлению, трубку никто не снимал. Она повторила попытку, но с тем же успехом.

– Странно, на Максима это не похоже, – пробормотала она. По ее предположениям, сын должен был сейчас сидеть дома и ждать вестей.

– Ну что тут странного, – проговорил ее муж, раскуривая трубку. – Нельзя же весь день маяться дома. Надо и проветриться.

– Но ведь он знает, что мы поехали к дедушке. Он должен волноваться, ждать наших сообщений.

– Но ведь он все равно ничем не может помочь, – пожал плечами отец.

– Нам надо поспешить домой, – решительно сказала Наталья Сергеевна. – С Максимом могло что-то случиться.

– Ну что с ним может случиться? Что его, похитят, что ли? Ведь мы не миллионеры. – На самом деле отцу тоже не понравилось молчание сына, но признаваться в этом, роняя свое реноме всегдашнего спокойствия, он не желал.

– Я с вами, – неожиданно заявил Сергей Федорович. И, как бы оправдываясь, добавил: – Может, на месте я узнаю, откуда отправлена эта дурацкая телеграмма. – И, не слушая никаких возражений, сел в машину.

Глава XV

Ты – моя подпитка…

– Ты что, не выпил отвар?! – В голосе Афанасия Семеновича смешались удивление, гнев, досада и еще множество всяких оттенков. Вся эта гамма чувств в доли секунды пронеслась по его лицу, словно табун лошадей по полю.

– Нет, что вы, Афанасий Семенович! – залепетал Максим, испугавшийся такого внезапного преображения старика. Оно подтверждало, что тот слегка не в своем уме. – Я… Я просто часть случайно пролил. – Он уже и не думал о том, чтобы задавать вопросы, а только оправдывался и лихорадочно соображал, как можно отсюда выбраться.

– Почему ты мне об этом не сказал?! – Видно было, что старик с трудом сдерживает ярость. – Ты едва все не загубил! Этот отвар составная часть опыта; он должен был помочь тебе достичь нужной кондиции! – И тут же, перейдя на деловой тон, добавил: – Мы должны работать быстрее, чтобы успеть!

Команды теперь следовали с удвоенной скоростью, но Максим успевал их выполнять, подгоняемый страхом и постоянными покалываниями. Он вдруг вспомнил, что палка, которой кололи скот, подгоняя его, в Древнем Риме называлась стимулом. «У меня сейчас хороший стимул», – попытался он пошутить про себя, но веселее на душе от этого не стало. Движения были уже не такими точными, руки заметно подрагивали, но Максим пока что справлялся. Старик носился от прибора к прибору с горящими глазами. Сейчас он напомнил Максиму того страшного алхимика из сна. Хотелось закричать и проснуться, но это, к сожалению, был уже не сон.

Наконец, старик удовлетворенно улыбнулся, отер пот со лба и плюхнулся в кресло напротив Максима, такое же, как у мальчика, предусмотрительно поставленное заранее. Он нацепил на себя точно такой же странный шлем, но привязываться не стал. Лампы, направленные на его ястребиное, но в то же время морщинистое лицо, переливались всеми цветами радуги и создавали впечатление, какое бывает на дискотеке. Только вместо дикой, гремящей музыки еле слышно потрескивали приборы, а присутствующие не дергались в бешеном ритме, а, напротив, сидели очень, можно сказать, неестественно спокойно.

– Афанасий Семенович, теперь опыт закончен? – с надеждой спросил Максим, решившийся наконец нарушить тишину. Он ждал, когда его развяжут и он вновь обретет свободу.

– Почти закончен, – довольно произнес сосед. – Ты уже сделал все, что от тебя требовалось. Осталось только немного подождать. Теперь уже совсем недолго. – И он взглянул на самые большие часы, нижняя половинка которых наполнилась песком на треть.

– Тогда мне можно встать? – робко спросил мальчик. – А то мне сильно хочется… по делам. – Он надеялся, что такая невинная ложь ему поможет.

– Нет, нельзя! – отрезал старик, сверкнув глазами. – Потерпи, я же сказал: осталось недолго… Совсем недолго… – пробормотал он как бы про себя, и эти последние слова прозвучали почти печально.

Вдруг Максима пронзила такая внезапная боль, что он невольно вскрикнул. Она напоминала резкий укол в кресле дантиста, когда сверло бормашины доходит до нерва. А потом последовали новые уколы, от которых не было спасения. Максим попытался вскочить, но ремни не давали даже пошевелиться, а от движений только сильнее впивались в кожу. Мальчик отчаянно замолотил свободными от локтей руками, пытаясь сорвать путы, но ничего не получалось. Тут Афанасий Семенович резко встал и направился к нему. Максим надеялся, что в старике наконец проснулась жалость, но тот резко пригнул его руки к подлокотникам кресла и стянул такими же ремнями. Теперь мальчишка оказался полностью обездвижен и никак не мог противостоять нарастающей боли, словно несчастный еретик в пыточных застенках инквизиции.

– Прости, малыш, но по-другому нельзя, – бормотал старик. – Ты сам виноват. Почему ты не выпил все до конца? Сейчас бы чувствовал себя совсем по-другому.

– Что это за опыт, Афанасий Семенович?! – уже закричал Максим.

– Ты уверен, что хочешь это знать? – Старик, прищурясь, внимательно посмотрел на него. – Что ж, теперь, пожалуй, можно. У тебя еще осталось немного времени.

От последней фразы Максима всего передернуло. Хотелось думать, что Афанасий Семенович просто обмолвился, неудачно выразился, но в глубине души он понимал, что это не так. В голове проносились самые разнообразные и фантастические предположения. Он представлял себе, что старик просто маньяк. Или же что он охотник за человеческими органами. Или даже людоед, а реактивы – особые приправы. В другое время Максим просто посмеялся бы над такими фантастическими домыслами, но сейчас ему было отнюдь не до смеха. Но, какими бы ни были странными его объяснения, то, что предстояло услышать, превосходило все ожидания.

– К сожалению, тебе придется умереть, – грустно, но в то же время как-то буднично произнес Афанасий Семенович. Таким тоном учитель может выражать сожаление, что приходится поставить двойку хорошему ученику.

Когда смысл этих страшных слов, столь не вяжущийся с их интонацией, дошел до Максима, тот не мог вымолвить ни слова. У него перехватило дыхание. Он только расширенными от ужаса глазами смотрел на старика, надеясь, что тот сейчас рассмеется и все обернется в глупую, неудачную шутку. Мальчик, как утопающий, хватался за соломинку. Но сосед сохранял полную серьезность. И это его спокойствие, наводившее на мысли об удаве, и было страшнее всего. Ни гнева, ни жестокости – одно лишь чувство выполняемого долга.

– Мне очень жаль, что так получилось. Просто ты мне идеально подходил. Но ты погибнешь не зря, – продолжал тем временем Афанасий Семенович, не меняя интонации. – Это великая жертва ради науки! Ты уподобишься тем подвижникам, которые проводили опыты с ртутью или с ураном, зная, насколько это опасно. – Теперь старик воодушевился, и в его голосе послышались патетические нотки. – А сейчас я открою тебе великую тайну! Ты должен знать, за что погибаешь! Ты должен принять смерть осознанно, как человек, а не как глупая скотина, которую ведут на бойню!

– Нет! Я не хочу умирать! – истошно завопил Максим, сбросив с себя оцепенение и выйдя из своего почти что гипнотического транса. – Афанасий Семенович! Скажите, что вы пошутили, скажите, что это неправда! Я еще слишком молод! Я… – Страстный монолог прервался, потому что старик закрыл Максиму рот своей сильной не по годам рукой.

– Тише! Шумом ты ничем себе не поможешь! – прошипел он все с тем же ледяным спокойствием. – Я просто заткну тебе рот кляпом. Лучше оставь себе возможность задавать вопросы. – Старик медленно и осторожно отпустил руку и, убедившись, что мальчик больше не кричит, продолжил, глубоко вздохнув: – Да, ты очень молод. Но в том-то и дело, что чем моложе жертвы, тем меньше их требуется.

– Но что станет с моими родителями! Они же с ума сойдут! – Максим заговорил шепотом, опасаясь, что сосед приведет в исполнение свою угрозу. Ему действительно стало смертельно жаль не только себя, но и маму с папой. Он живо представил себе их горе и чуть не заплакал от сочувствия. Но, кроме того, Максима не покидала мысль разжалобить старика.

– Да, это, конечно, проблема. – Афанасий Семенович опять вздохнул. – Но подходящего сироты найти не удалось. Ты принадлежишь к избранным. А что до родителей… Ведь ты не просто погибнешь, а пропадешь без вести. Тела нигде не найдут. Ты просто исчезнешь. А у них останется надежда на то, что сын жив. Все произойдет как с Мишей, о котором тебе рассказывал дедушка. А я сумею подбросить для родственников и милиции подходящую версию, а когда все уляжется, спокойно уеду.

– А что с моим дедушкой? – вспомнил Максим. Теперь он уже знал, что от старика можно ожидать всего, даже самого страшного, и боялся, что тот мог что-то сделать с его родными.

– С твоим дедушкой все в порядке, – махнул рукой Афанасий Семенович. – У него оказалась слишком хорошая память. Он мне чуть-чуть все не сорвал. Они с отцом и в тот раз меня едва не разоблачили. Я еле успел следы замести… Надо же, через столько лет… – Старик покачал головой. А Максим окончательно убедился в безумии соседа: похоже, тот решил, что он и есть тот самый аптекарь из дедушкиной юности. – Так вот, – продолжал тем временем старик. – Твой дедушка серьезно мешал мне, и я был вынужден… – Он замялся, подбирая подходящее слово. – Организовать его болезнь. – И торопливо, оправдываясь, добавил: – Но так, чтобы твой дед не умер. Ведь я легко мог бы его убить! Но мне не нужны лишние жертвы! Немножко гипноза, немножко яда, и все в порядке. – Афанасий Семенович гордо поднял голову так, что затряслась борода. Он явно кичился своей добротой.

– Так, значит, сейчас дедушка тоже болен? – спросил Максим, хоть слегка успокоившись. Выходит, у этого маньяка есть все-таки свои границы и хоть капля совести.

– Нет! – как-то беспечно ответил Афанасий Семенович. – Я поступил на этот раз гораздо изящнее. Твоих родителей, как, впрочем, и вообще почти всех людей, обмануть проще простого. – И он опять хрипло расхохотался. – Я вызвал их к дедушке ложной телеграммой, и до позднего вечера они не вернутся. Так что можешь не беспокоиться: нам они помешать не смогут.

Максим застонал от отчаяния и от боли. Значит, старый маньяк предусмотрел все. Папа с мамой помочь ему не успеют. Он лихорадочно пытался сообразить, за что можно зацепиться, но на поверхности воды не плавало ни одной соломинки. Мальчик не мог придумать, как можно пронять старика или хотя бы дать кому-то знать о своем бедственном положении. Кричать бесполезно: это только разозлит Афанасия Семеновича, а призыв о помощи ни до кого не дойдет. Ведь звукоизоляция здесь такая, что шумов улицы вообще не слышно. И дергаться нет смысла: это только усиливает боль, ничуть не ослабляя кожаных ремешков. Оставалось только надеяться на чудо. Если бы Максим был верующим, он бы сейчас молился, но, будучи атеистом, он только посылал мысленные призывы о помощи всем подряд: родителям, милиции, случайным прохожим…

– Тебе больно? – участливо осведомился Афанасий Семенович и в ответ на кивок назидательно сказал: – Нужно было выпить все до конца. Ты бы тогда не чувствовал боли и воспринимал бы происходящее не так трагически. Другие, не обманывавшие меня, воспринимали все легко и даже с воодушевлением. Как ты вначале. В следующий раз… – Тут старик, собиравшийся произнести что-то назидательное, осекся, поняв, что говорить о следующем разе с человеком, который вот-вот умрет, скажем так, неэтично.

– А нельзя мне выпить этого отвара сейчас? – спросил Максим убитым голосом. Уж очень донимала боль: и физическая, и моральная. Он внутренне готов был даже смириться с неизбежной гибелью, возможно, из-за того, что действие выпитого еще не до конца прекратилось, а всего лишь ослабло. Но ему хотелось, чтобы все, по крайней мере, произошло безболезненно.

– Нет, поздно! – решительно, хотя и как-то скорбно сказал старик. – Тогда ты отключишься, уснешь, а ты мне нужен в сознании. Иначе опыт может и не удаться.

– Афанасий Семенович, так что это за опыт? – в который раз переспросил Максим, теперь уже обреченно.

– Мне пятьсот лет, – неожиданно заявил старик после томительной паузы. Мальчик снова обреченно застонал. Теперь-то уже было на сто процентов ясно, что у соседа поехала крыша и он, Максим, находится в лапах маньяка. Но это давало и некоторую надежду: ведь могло же наступить просветление после приступа безумия. Да и сумасшедшего, как казалось мальчику, проще обмануть, запутать.

– Я знаю, о чем ты подумал, – усмехнулся старик. – Но я тебя не виню. В это и впрямь поверить почти невозможно. Но вся штука в том, что мне действительно пятьсот лет. Даже чуть больше. Но лишний десяток лет в моем возрасте не слишком существен! – И старик захохотал над собственной шуткой, но быстро осекся, вспомнив о неуместности юмора в сложившейся ситуации. Максиму же, для которого десяток лет составлял большую часть прожитой жизни, этот срок казался очень даже существенным. – Извини, это нервное. Я к тебе успел привязаться, и мне очень жаль…

Когда-то я был алхимиком. Хорошим алхимиком, – заговорил старик после новой паузы таким тоном, каким пожилые люди обычно вспоминают молодость. – Я многое знал, практически все для того времени. Я путешествовал по городам и странам Европы, нигде долго не задерживаясь, чтобы не привлекать излишнего внимания религиозных фанатиков. Ведь многие из моих коллег сгинули в застенках инквизиции или просто погибли от рук тупой и жестокой толпы. Я даже видел, как на аутодафе сжигали моего учителя, но ничего не мог поделать… – Старик тяжело вздохнул, а в мозгу Максима забрезжила надежда: если сосед до сих пор так тяжело переживает случившееся (по мнению его больного рассудка) несколько веков назад, то, значит, он не такой уж безжалостный человек. Возможно, он в конце концов и смягчится.

– И над чем же вы работали? – спросил Максим, стараясь изобразить как можно большую заинтересованность.

– О, я искал эликсир жизни! – гордо сверкнув черными глазами, заявил Афанасий Семенович. Он даже как-то еще больше выпрямился, хотя и без того его осанке мог бы позавидовать любой офицер. – Или, как говорится в сказках, живую воду. Я мечтал о бессмертии. Причем не только в фигуральном, но и в физическом смысле. И я достиг своей цели!

– То есть вы хотите сказать, что теперь бессмертны? – Максим не верил своим ушам. Он и подумать не мог, что фантазии старика заходят так далеко.

– Да, именно так, мой юный друг! Я как Кощей! – И старик опять не удержался от хриплого хохота. – Все оказалось совсем не сложно. Наверное, из-за простоты никто и не мог до этого додуматься ни до, ни после. – И задумчиво добавил: – А может, кто-то и додумался и скрывается, как я.

Конечно, у меня тогда не было всех этих современных приборов. – Афанасий Семенович широким жестом обвел лабораторию. – Но легко нашлись заменители. Правда, выглядело все не так красиво, но ведь важен результат, не так ли? Но, к сожалению, в моем методе оказался один недостаток, избавиться от которого не удалось до сих пор. – Он сделал долгую паузу.

– И что же это за недостаток? – не выдержал Максим. Рассказ сильно заинтриговал его, несмотря на явное безумие автора и собственное незавидное положение.

– Он требует жертв, – как бы собравшись с духом, выпалил Афанасий Семенович. – Можно продлить собственную жизнь в обмен на чужую. Конечно, не слишком-то нравственно и приятно, зато эффективно. Причем, как выяснилось, чем моложе и здоровее жертва, тем дольше действие. Поэтому-то ты, а раньше подобные тебе идеально подходите для этой роли.

– Сколько же людей вы погубили?! – ужаснулся Максим. Почему-то он начинал верить в фантастический рассказ старика. Уж очень на него подействовали мрачная атмосфера и непоколебимая уверенность рассказчика. Да еще вспомнились грустные лица мальчишек на двери соседа.

– Не так уж много, – небрежно ответил старик. – Обычный хирург за свою карьеру губит их не меньше. Много жертв требовалось вначале. Тогда поддерживать организм нужно было каждые несколько лет. Ведь я достиг цели в самом конце жизни, незадолго до того времени, когда должен был умереть, поэтому был стар и слаб. Теперь я окреп! – самодовольно бросил он. – Так вот. Метод совершенствовался, и срок теперь увеличился примерно до средней человеческой жизни. Тот самый Миша, о котором рассказывал твой дедушка, был последним перед тобой. Теперь-то уж в прямом смысле получается жизнь за жизнь. Ради продления более ценной жизни приходится жертвовать менее ценной.

– Но я так не хочу! – запротестовал Максим. – Может, моя жизнь оказалась бы еще ценнее! Почему именно я?!

– А почему бы и не ты? – совершенно спокойно возразил Афанасий Семенович, и этим опять напомнил учителя, дающего ученику какое-то сложное или просто неприятное поручение. – Ты подходишь и по возрасту, и по кое-каким другим параметрам. Не буду тебя утомлять подробностями, но нужна некоторая особая совместимость с донором, по которой для этой цели подходит лишь примерно один человек из ста. И потом, – старик посмотрел на Максима как на непонятливого ученика, – не думаешь же ты, что я могу отпустить тебя после всего того, что ты узнал? Я не похож на идиота.

– Афанасий Семенович! Я никому ничего не скажу! – взмолился Максим.

– Поздно! Я уже все решил. – Старик оставался непреклонен. – Лучше не утомляй меня своими воплями, не трать на них время. Ведь его осталось совсем немного, а я еще собираюсь кое-что рассказать. И замену тебе искать поздно. С предыдущим объектом у меня ничего не вышло, а пока я буду искать нового, могу и умереть.

– Так, значит, вы не бессмертны? – переспросил Максим. У него мелькнула безумная надежда, что старик умрет прямо сейчас и не успеет довести до конца свое ужасное дело.

– Я умру, если не получу вовремя подпитку, – подтвердил Афанасий Семенович. – К тому же меня можно убить. На физические травмы бессмертие не распространяется. Я лишь не могу умереть от старости. Но, – он хитровато прищурился, – я всегда забочусь о том, чтобы получить подпитку вовремя. А что касается физических опасностей, то против них достаточно элементарной осторожности. Что может случиться со стариком, который почти никуда не выходит из дома и не имеет особых ценностей?

– Значит, я для вас всего лишь подпитка? – Максиму вдруг стало очень обидно. – Вроде как для людоеда?

– Ну нет, не совсем! – старик поморщился. Очевидно, его покоробило такое сравнение. – Мне кто попало не подходит! Такие кандидатуры, как твой друг, я даже не рассматриваю. Механизм процесса, как ты мог заметить, требует участия жертвы. Причем участия талантливого, для которого необходимы некоторые научные способности. Разве справится какой-нибудь дурачок с такими манипуляциями? – Он посмотрел на Максима как-то даже ласково, словно добрый дедушка. – В том-то и беда, что приходится жертвовать лучшими. Кстати, в древности в жертву богам тоже приносили лучших: самых умных, самых красивых, самых сильных, ну и так далее.

– Везет же дуракам! – чуть не плача выпалил Максим. Он вспомнил библейскую фразу: «Блаженны нищие духом» и решил, что в его случае она вполне к месту.

– Я надеюсь, что ты станешь последней жертвой, о которой можно пожалеть, – не обращая внимания на его реплику, продолжил Афанасий Семенович. – Мне кажется, что через пару десятков лет я добьюсь того, чтобы в качестве жертвы использовать кого попало, а может, даже и животных. И тогда я смогу поделиться своим открытием с достойнейшими. Мы будем править миром и решать: кому продлить жизнь, а кого заставить умереть, все будут валяться у нас в ногах и умолять о бессмертии! Мы станем богами! – Старик до того возбудился и воодушевился, что, казалось, вот-вот взлетит. Столько лет он лелеял эти мысли в глубокой тайне, а теперь может открыть их хоть кому-то. И неважно, что этот кто-то сейчас умрет. Ему важен был хоть какой-нибудь слушатель.

– Вы станете дьяволами! – со злостью и отчаянием бросил Максим.

– Называй как хочешь! – беспечно махнул рукой Афанасий Семенович. – Суть от этого не изменится. – И тут, спохватившись, начал утешать мальчишку: – Ты не волнуйся, я тебя не забуду. Ты войдешь в историю! Я никого не забываю! – Перепадам его настроения можно было только поражаться, и это являлось еще одним свидетельством в пользу ненормальности старика, но только Максиму было от этого ничуть не легче. – У меня хранятся портреты всех, чьи жизни во мне. Там уже есть и твоя фотография.

Сосед стянул с головы свой шлем и выбежал из комнаты, но тут же вернулся с большой черной кожаной папкой, которую нес осторожно, почти нежно прижимая к груди, будто там лежало что-то очень хрупкое. Слегка подрагивающими руками он раскрыл ее и бережно вытащил стопку бумаг. «Вот они, все», – почти беззвучно шептал старик. Он стал показывать Максиму эти бумажки, поднося по одной к его лицу. При этом старик что-то говорил, то грустно, то воодушевленно, давая пояснения, но Максим его не слышал; это бормотание было для него сейчас просто звуковым фоном вроде тиканья часов.

Мальчик только напряженно всматривался в пожелтевшие листы бумаги и картона. Невооруженным глазом было видно, что многие из них очень древние. Это были портреты. Одни из них были мастерски выписаны красками, а другие представляли собой неумелые гравюры, по которым человека можно было бы узнать разве лишь с огромным трудом. Но всех объединяло одно.

Перед глазами Максима проходила череда мальчишек. У них были прически и костюмы разных стран и времен, иногда довольно причудливые, так что при других обстоятельствах он, пожалуй, мог бы и посмеяться над этими нелепыми одеяниями. Но сейчас ему было не до того. Все ребята были очень разные, но в то же время между ними улавливалось какое-то едва заметное сходство. И все они, Максим мог в этом поклясться, походили на него. Но что самое страшное, многих из них он узнавал. Это были те самые мальчишки, лица которых являлись ему возле стариковской квартиры. Он словно опять слышал грустный шепот: «Я тоже ходил к нему в гости!»

В этих лицах читалось столько доверчивости, любознательности, они были так полны жизни, что трудно было себе представить, что этих ребят уже давно нет на свете, что все они умерли совсем юными. По этим картинкам можно было изучать историю прически и костюма. Старых портретов в стопке оказалось несколько десятков. Затем, чем более современной становилась одежда, тем больше оказывались промежутки. Видимо, старик к этому времени научился увеличивать продолжительность действия жизненной подпитки.

Предпоследней лежала пожелтевшая черно-белая фотография. С нее смотрел серьезный мальчишка с умными глазами и широким лбом. На шее был повязан пионерский галстук. Это было то самое лицо, которое Максим видел сегодня, перед самым приходом к Афанасию Семеновичу. «Наверное, это и есть дедушкин Миша», – подумал мальчик и вздрогнул от собственной мысли. Дедушка описал своего друга довольно подробно, поэтому сомнений почти не было. До этого момента Максим в общем-то в душе не верил Афанасию Семеновичу; уж очень неправдоподобно, фантастически звучали его рассказы. Но теперь, соприкоснувшись с изображениями его жертв, Максим не знал что и думать. Особенно убедительно выглядела фотография Миши.

Максим отвел от нее взгляд и быстро зажмурился. Уж очень неприятно было видеть себя самого в компании давно умерших людей. Он прекрасно помнил, как несколько дней назад старик вдруг надумал его фотографировать. Он еще долго возился со стареньким фотоаппаратом, помещенным на трехногий штатив, а во время съемки с головой накрылся каким-то покрывалом, совсем как старинные фотографы. Только что не сказал, что вылетит птичка. Конечно, никакого значения Максим этому не придал; он только заинтересовался старинным фотоаппаратом, устройство которого Афанасий Семенович ему с удовольствием растолковал. А оказывается, его снимали для истории.

Странно и жутковато было видеть столько молодых лиц (а их здесь была почти сотня) и сознавать, что все эти жизни ушли на поддержание существования старого паука. Он высасывал из них все силы. Максим не верил, что такое возможно; ему представлялось, что все это нереально, что это какая-то грандиозная мистификация. Сейчас мальчик пытался утешить себя мыслью, что старый ученый коллекционировал портреты, а потом сошел с ума и сочинил странную и страшную историю, воплощение своей мечты. А его самого он просто загипнотизировал, предварительно показав портреты. Поэтому-то он и видел все эти лица. Вот только как далеко зашло безумие? Сможет ли он остановиться?

– Нет, они погибли не зря! – разглагольствовал тем временем Афанасий Семенович. – Ты только представь себе, как было бы облагодетельствовано человечество, если бы бессмертными стали Ньютон, Архимед, Спиноза, Леонардо! Чего бы они только не сделали, обогащенные вековым опытом! Ну ничего! Гении грядущего станут бессмертными! И я первый среди них! А для вас, погибших во имя этой цели, будет особый пантеон. Он будет таким, таким… – Афанасий Семенович с трудом облекал в слова разыгравшуюся фантазию. – Таким, что сам Хеопс сгорит от стыда и зависти в своей пирамиде. Вам будут поклоняться как великим героям! Это я тебе обещаю! – Видимо, старик был искренне убежден в своей щедрости. Он считал, что делает для Максима очень много.

– Нам будет очень приятно! – Максим хотел вложить в эти слова как можно больше сарказма, чтобы хоть как-то указать старику на неуместность его патетики, но тот так распалился, что принимал все за чистую монету. Конечно, Максиму хотелось иногда стать героем; в своих фантазиях он даже иногда героически погибал. Но одно дело тихо мечтать перед сном в мягкой постели, находясь в полной безопасности, а совсем другое – мучиться связанным на краю гибели.

– И потом, мало ли людей гибнет бесполезно, бессмысленно в любом, даже самом юном возрасте. – Старик уже не только не испытывал угрызений совести по поводу намечающегося убийства, но, наоборот, ставил его себе в заслугу. – Мои прежние ученики могли запросто погибнуть от бушевавших тогда эпидемий, пропасть ни за грош. Или быть убитыми в многочисленных войнах; пасть случайными жертвами. Да мало ли что с ними могло случиться!..

– Они могли долго и счастливо жить! – неожиданно перебил его Максим.

– Жизнь полна страданий, – ответил слегка опешивший старик. – Уж я-то это знаю как никто другой! И потом, что такое жизнь нескольких мальчишек по сравнению с возможностью вечного творчества для великих! Да один Пастер или Кох спас их миллионы своими открытиями, а мог бы миллиарды, будь кто-то из них жив до сих пор. Нет! – Он потряс перед носом Максима своим крючковатым пальцем. – Прогресс требует жертв! Это дело не сантиментов, не личных чувств, а статистики. Вот ты, – он с сожалением посмотрел на мальчика, – мне очень симпатичен. Я к тебе привязался. Но мне придется подавить в себе эту привязанность ради великой цели.

– Но если я вам так симпатичен, неужели нельзя подыскать кого-то другого? – Максим ухватился за очередную соломинку. – Неужели вам не нужен помощник?

– Нет. – Афанасий Семенович нахмурился. – Я уже говорил тебе, что слишком поздно. И потом, – он слегка усмехнулся, – я не слепой. Ты знаешь слишком много, но притом не веришь мне, считаешь, что я спятил. – Максим потупил глаза и покраснел. Старик словно видел его насквозь. – Это значит, что ты не удержишь тайну и не будешь мне помогать. В лучшем случае ты станешь держаться от меня подальше, а в худшем бросишься в милицию. Мне мог бы поверить лишь человек моего времени, но не твой современник.

– Я вам верю! – отчаянно завопил Максим, но старик его уже не слушал.

– Когда ты исчезнешь, я выжду некоторое время и уеду отсюда, – говорил Афанасий Семенович как бы самому себе. – Не стоит привлекать внимания. Я часто переезжаю. Думаю, мне стоит уехать из страны. А то занесло меня в Россию, а после революции уж и выбраться не мог, слишком опасно. Мотался по Уралу, по Сибири. Два раза чуть не арестовали. Там инквизиция, там НКВД, там дикари. Нигде мне нет покоя. – Похоже, старик жалел себя, обреченного на такие скитания. – И привязаться ни к кому нельзя. Или умирает человек, или тайну трудно скрывать. Я как Агасфер, Вечный Жид. Знаешь такую историю? – Он вспомнил о существовании Максима.

– Нет, – соврал Максим: нужно было тянуть время, и ради этого он готов был выслушивать все, что угодно. – Расскажите, пожалуйста.

– Жаль, но уже нет времени на сказки. – Афанасий Семенович махнул рукой, взглянув на большие песочные часы. Песка в верхней половинке оставалось совсем немного, и он неудержимо перетекал вниз. Казалось даже, что к концу срока он стал падать быстрее. Если б Максим был поэтом, он мог бы сказать, что это утекает его жизнь. – Пора приступать к финальной части.

Сейчас я устроюсь напротив тебя, – комментировал сосед. – Кое-что подключу, и твоя жизнь начнет перетекать в меня. Процесс, конечно, болезненный, но ты сам виноват. Я никого никогда не мучил. Тот, кто выполнял все мои указания, нисколько не страдал. Ты можешь утешаться тем, что я буду испытывать боль гораздо сильнее тебя. Ведь действие отвара на тебя еще продолжается, хотя и ослабленное. Я же не должен был пить ничего, хоть как-то притупляющего ощущения. Ты будешь смотреть на меня и черпать мужество! – патетически закончил старик.

– Я не хочу!!! – заорал Максим самым истошным голосом, на какой был способен. Ему было очень страшно. К тому же он боялся боли. Мальчишка стыдился этой слабости и никому в ней не признавался, но даже обычный анализ крови из пальца был для него серьезным испытанием, а перед кабинетом зубного врача он едва не падал в обморок. Если такие неприятные, хотя и пока что терпимые болевые ощущения он испытывал сейчас, то дальнейшее можно было представить только с содроганием.

– Твои крики будут мне неприятны. Такой торжественный момент не следует омрачать, – недовольно произнес Афанасий Семенович. Он достал какую-то тряпку, впрочем, весьма чистую, и направился к Максиму с целью заткнуть ему рот кляпом.

В какие-то доли секунды у мальчишки сработало подсознание, и из памяти выплыла давняя беседа с Витькой. Тот рассказывал ему о различных способах освобождения; в частности, как надо напрягать руки, если тебя связывают, чтобы потом иметь возможность развязаться. А также в каком положении должны быть язык и губы, чтобы после освободиться от кляпа. Против профессионала они ничем бы не помогли, а вот против любителя могли оказаться очень даже эффективными. Эти советы Максим тогда не воспринял всерьез и учиться не стал. Первое уже ничем помочь ему не могло, а вот второе… И сейчас, вспомнив теорию, он почти инстинктивно сделал все так, как говорил друг.

– Ну вот, теперь ничто не будет раздражать, – удовлетворенно сказал старик, окончив работу.

Максим лихорадочно стал шевелить языком. Вроде бы все получилось так, как говорил Витька. Ему казалось, что, поднапрягшись, рот можно будет освободить. Конечно, хотелось сделать это немедленно, но он сумел удержаться от такого неразумного поступка. Тогда Афанасий Семенович все бы повторил, но только более тщательно. А теперь… теперь можно дожидаться подходящего момента. Что это за момент, Максим представлял себе не очень четко. Пока что ему приходило в голову попытаться разжалобить старика, когда таинственный процесс уже начнется.

– Теперь можно начинать! – потер ладони Афанасий Семенович и медленно направился к своему креслу.

Максим расширенными от ужаса глазами не моргая наблюдал за ним. Жутко было себе представить, что последнее увиденное им за свою короткую жизнь будет это лицо с крючковатым носом и блестящими глазами – лицо убийцы. Мальчик крепко зажмурился, как маленький ребенок, когда он боится. И в это мгновение прозвенел звонок в дверь. На фоне напряженной, почти абсолютной тишины он прозвучал настолько резко и пронзительно, что оба вздрогнули всем телом.

– Кого это там несет? – недовольно поморщился старик. К нему редко кто-нибудь заходил, ведь он ни с кем не общался. Разве что кто-то ошибался дверью или кто-нибудь вроде водопроводчика или работника собеса заходил по служебной надобности. И тут вдруг, в самый ответственный момент, какой-то незваный гость посмел его отвлекать.

У Максима вновь появилась надежда. В его мозгу мгновенно пронеслись спасительные фантазии. Ему чудилось, что это милиция раскрыла старые преступления старика и теперь пришла его арестовывать. Или что ее вызвали родители, обо всем догадавшиеся. Или же папа с мамой сами спешат на помощь.

– Стоит или не стоит? – бормотал как бы про себя старик, раздумывая, нужно ли открывать. Он уже хотел махнуть на незваного гостя рукой, но трель звонка раздалась вновь, очень заливисто и нахально. А следом за ней еще одна. Настырный визитер явно был уверен, что дома кто-то есть, и уходить не собирался. – Ладно, минута-две у нас еще имеются. Надо прогнать нахала. – Афанасий Семенович озабоченно посмотрел на песок, которого в верхней колбе часов оставалось всего ничего, и вышел из лаборатории, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава XVI

«Вот это опыт так опыт!»

Когда машина остановилась на заправке, мама вновь попыталась дозвониться Максиму и опять безуспешно. Начинались сумерки, и теперь она уже забеспокоилась серьезно. Она позвонила родителям Витьки, но Максима у них не было. Витька тоже где-то гулял, но за него никто ничуть не волновался.

– Значит, где-то вместе и гуляют, – пожал плечами ее муж. – Есть захочет, придет.

– А мне кажется, что Максим мог пойти к этому своему ужасному старику, – нервно сказала Наталья Сергеевна.

– Тем более волноваться нечего, – рассудительно возразил Егоров-старший. – Сидит себе в тепле, занимается полезным делом.

– Не нравится мне этот ваш сосед, – неожиданно подал голос Сергей Федорович, сосредоточенно молчавший всю дорогу. – Напоминает он мне одного человека… – И дед вкратце пересказал ту историю, которую уже раньше поведал Максиму. Он очень смущался, боялся, что молодежь подумает, будто он впал в детство, но беспокойство за внука почему-то нарастало и постепенно пересилило все другие чувства.

– Папа, почему ты раньше молчал? – взвилась Наталья Сергеевна. – Он точно там. Володя, гони скорей!

Егоров-старший хотел было что-то возразить, но, зная, что с женой в таком состоянии спорить бесполезно, молча прибавил газу. «Одни гены! Сразу видно: папа и дочка! – недовольно думал он о Сергее Федоровиче. – И угораздило же его рассказать ей эту страшилку! Будто не понимает, как она все это воспримет!» В душе он и сам начал немного нервничать, уж очень такое было непохоже на Максима, но не хотел признаваться в этом даже самому себе.

Долго раздумывать, а также скучать Витька не привык. И то, и другое за этот день ему приходилось делать очень часто, поэтому он легко поборол остатки столь несвойственных ему деликатности и нерешительности и уверенно нажал на кнопку звонка. Мальчишка еще не знал, что скажет старику, который должен будет открыть дверь, и собирался действовать по обстановке. К тому же, если сосед не захочет его впускать, можно будет хотя бы понять, что происходит, и хоть частично удовлетворить любопытство.

К Витькиному удивлению, за дверью стояла все такая же нехорошая тишина. А ведь он готов был поклясться, что ни старик, ни Максим никуда не выходили, зато в том, что Егоров туда заходил, уверенность была стопроцентной. «Или они так заняты, что не хотят открывать, или что-то случилось», – подумал Витька. Он представил себе, что оба могли пострадать от опасного опыта; ведь не зря же развели такую секретность! Это соображение окончательно утвердило его в своей правоте, и он с чистой совестью продолжил трезвонить с удвоенной настойчивостью.

Наконец, за дверью послышались тихие, осторожные шаги. Витька восторжествовал. Значит, эти двое действительно что-то от него скрывают, а он их достал. Он специально встал так, чтобы затылком закрыть дверной глазок; а то, чего доброго, старик, увидев его, мог и не открыть. За дверью раздалось тихое кряхтение, очевидно, сосед досадовал на то, что не может увидеть звонившего, а потом сухо щелкнули два замка.

– Здравствуйте, Афанасий Семенович! – с трудом, как сквозь вату, услышал Максим бодрый Витькин голос. Сперва он даже задрожал от радости, но тут же сообразил, что старик быстро прогонит Королькова. Максим лихорадочно стал шевелить языком, пытаясь вытолкнуть кляп, но от волнения его движения получались такими неверными, что проклятая тряпка никак не хотела поддаваться его усилиям.

– Я зашел за Максимом; он приглашал меня подойти. Говорил, что вы покажете что-то очень интересное! – тем временем, как ни в чем не бывало, продолжал Витька, пытаясь заглянуть Афанасию Семеновичу через плечо. В другое время Максим от такого откровенного вранья пришел бы в жуткое негодование, надолго бы обиделся, а потом бы еще несколько раз попытался прочитать Витьке мораль. Но сейчас наглость и ложь друга вселяли надежду, давали последний шанс. Он готов был молиться, чтобы Витькиного нахальства хватило как можно дольше, чтобы тот не уходил сразу, как только старик скажет, что его здесь нет.

Раздался резкий, возмущенный, но в то же время негромкий голос Афанасия Семеновича. Слов Максим разобрать не мог, но смысл был очевиден. А кляп все не поддавался. Сейчас дверь закроется, и тогда уж точно конец. Старик тем временем явно отчитывал юного наглеца. «Освободите дверь, молодой человек, мне некогда!» – отчетливо послышалось в конце.

– Афанасий Семенович! Как же вам не стыдно обманывать детей! – наигранно возмущался Витька. – Ведь я видел, как Максим заходил к вам! А у меня для него важное сообщение!

Если бы не особые обстоятельства, Максим бы вовсю краснел за друга и пытался бы его урезонить. Но сейчас такая бесцеремонность была как нельзя более кстати. Возмущенный голос Афанасия Семеновича опять произнес что-то неразборчивое, причем Максиму послышалось слово «милиция».

– Ну ладно. – Витьке, похоже, надоело хамить. К тому же стало ясно, что он все равно ничего не добьется, а старик разозлился не на шутку. – До скорой встречи! Спасибо за угощение! Как-нибудь заскочу еще! Можете не провожать!

И тут Максим, подгоняемый страхом, сделал последнее сверхусилие и вытолкнул-таки ненавистную тряпку. Рот был свободен. Он быстро и глубоко вдохнул и изо всех сил заорал: «Витька! На помощь!» Он хотел крикнуть что-то еще, но вдруг закашлялся и никак не мог остановиться. Ему казалось, что больше он никогда в жизни не сможет произнести ни слова.

Какой бы ни была хорошей звукоизоляция, а вопль Витька расслышал прекрасно. Возможно, кто-то другой и стал бы задавать старику вопросы или звать подмогу, но такое разумное и осторожное поведение было не для Королькова. Он живо оттолкнул оторопевшего на секунду Афанасия Семеновича и бросился вперед. Дверь захлопнулась.

– Ну что ж, одним больше, одним меньше, – пожал плечами старик. – Такого хама совсем не жалко. – Он взял свою изящную тросточку, прислоненную в уголке у двери, и нажал на ручку. Тотчас же из конца трости молниеносно выскочило длинное, тонкое лезвие. Попробовав его пальцем, Афанасий Семенович быстро, но с достоинством двинулся в лабораторию, куда только что вбежал Витька.

– Витька, он маньяк! – захлебывался Максим. – Он хочет быть бессмертным и решил меня убить! – Ему хотелось сообщить другу как можно больше, но нужных слов не находилось. Максим просто не знал, с чего начать. Все казалось таким нереальным, что за сумасшедшего можно было принять его.

Витька пытался справиться с ремнями, но их не удавалось пока что даже ослабить. Видимо, тут был какой-то секрет. Максим тем временем не отрываясь наблюдал за падением последних песчинок. Он не представлял себе, что должно случиться, когда последняя песчинка коснется дна, но ожидал, что произойдет нечто очень страшное, непоправимое. Несмотря на все безумие старика, Максим был абсолютно уверен, что химик и физик он первоклассный и наверняка нагородил все эти приборы и реактивы не просто так.

– Сдвинь кресло! – вдруг осенило Максима. Ведь все явно было сфокусировано на нем. Витька основательно напрягся, но, несмотря на свою немалую силу, не добился ни малейшего результата.

– Привинчено оно, что ли! – пыхтел он.

– Круши тут все! – закричал Максим, сообразивший наконец, что повредить приборы гораздо проще, чем сдвинуть тяжеленное кресло. Правда, не было никакой гарантии, что Витька повредит именно то, что надо, и страшный эксперимент прекратится, но ничего другого не оставалось. Этот шанс был последним.

– И не пытайся! – В дверях появился Афанасий Семенович. Он был неестественно спокоен и нехорошо улыбался. В правой руке старик слегка небрежно держал тросточку с лезвием, ярко выделявшимся на фоне черного костюма и переливавшимся в лучах многочисленных ламп. Левой рукой он пробовал острие и, кажется, оставался им доволен. – Не могу же я позволить наглому и любопытному мальчишке, которого мало пороли, испортить мне дело многих веков!

– А я возьму да и испорчу без спроса! – бесшабашно и как-то даже весело выкрикнул Витька. Он, конечно, оценил опасность оружия странного соседа, но был уверен, что тот ему ничего не сделает; уж очень он рассчитывал на свое превосходство в ловкости и проворстве.

Витька замахнулся, чтобы разбить ближайшую лампу, но тут же к нему метнулась стремительная черная тень, и он еле успел отскочить в сторону – лезвие рассекло воздух в нескольких сантиметрах от него. Интуиция заставила его сразу же сделать второй скачок, и она не подвела. Рука старика полоснула страшным оружием там, где мальчишка был мгновение назад. События развивались совсем не так, как предполагал Витька. Он, петляя как заяц, убегал от старика, а тот совершал выпад за выпадом. Причем с Витьки катился градом пот, и он буквально задыхался от напряжения, а Афанасий Семенович оставался бодрым и свежим.

– Когда-то, лет четыреста назад, я был неплохим дуэлянтом! – не преминул похвастаться старик. – Вот что значат навыки и тренировка!

Со все возрастающим ужасом Максим понимал, что шансов одолеть соседа у Витьки почти никаких. Мало того, что он не спасется сам; из-за него теперь может погибнуть друг. А в том, что намерения у старика самые серьезные, сомнений не было. Что ему стоит убить еще одного человека, если он уже убил десятки или, по крайней мере, уверен в том, что убил?! Когда-то Витька что-то слышал о том, что маньяки и вообще всякие психи бывают во время своих припадков чрезвычайно сильными и ловкими, но никогда не предполагал, что до такой степени. А он-то всегда смеялся над пациентами психушек!

Наконец Витька оступился и едва не упал, ухватившись за край предметного столика с реактивами. С торжествующим гортанным звуком, напоминающим боевой клич дикарей, Афанасий Семенович метнулся к нему. И тут Максим воспользовался единственным доступным ему в данный момент оружием. Он пронзительно завизжал, так что заложило уши, словно пугливая девчонка, внезапно увидевшая мышь или таракана. Никогда раньше Максим не позволял себе подобных вещей. Более того, если бы еще вчера ему сказали, что он на такое способен, мальчик бы страшно возмутился. Но сейчас ему просто не оставалось ничего другого; молча наблюдать за гибелью друга и собственных надежд было свыше его сил.

И оружие отчаяния, как ни странно, сработало. От неожиданности старик вздрогнул и замешкался на какой-то миг. Витька успел дернуться, и лезвие только полоснуло по его руке, оставляя глубокий порез. Мальчишка вновь отскочил в сторону, опрокинув пару колб и обильно окропляя свой путь кровью.

– Доннер веттер! – выругался Афанасий Семенович, от неожиданности и досады перейдя на другой язык. Он ухватился за упавшие колбы и поднял их, на доли секунды забыв о своей погоне. Старик успел перехватить их почти что вовремя, но несколько капель зеленой тягучей жидкости все-таки упали на стол и медленно поползли к окну (позже Максим сообразил, что они почему-то потянулись в сторону севера). Капли смешались с другой, бесцветной жидкостью, сделались почему-то черными как нефть и двинулись дальше. Афанасий Семенович выхватил из кармана белоснежный платок, чтобы скорей промокнуть, стереть эту смесь, но ему не хватило именно мгновений, затраченных на это движение. Не будь он таким чистоплотным, сотри жидкость рукавом, и все могло бы обернуться совсем по-другому. Но аккуратность сыграла с ним злую шутку.

На столик попало немного Витькиной крови, и черная жидкость быстро ползла к ней, словно какое-то насекомое, учуявшее лакомую пищу. Она двигалась вопреки всем законам гравитации, она буквально жаждала крови. Как в замедленном повторе Максим наблюдал за происходящим; в его памяти отпечатались мельчайшие детали. Он видел, как рука старика быстро потянулась к ней, будто рука хорошей хозяйки, спешащей стереть пролитый суп, покуда тот не растекся. Но когда до цели оставалось всего каких-то пара сантиметров, капли успели-таки соприкоснуться друг с другом. Засеребрившись, они сверкнули изумительно ярким светом.

– Каррамба! Кровь!!! – с яростью и отчаянием завопил Афанасий Семенович. Он отпрянул в сторону, пытаясь отдернуть руку, но было поздно. Старик успел дотронуться до загадочной капли и уже не мог от нее оторваться. Раздался оглушительный хлопок, как от десятка петард, сопровождаемый ослепительной вспышкой. Сосед страшно заорал и весь задергался, как человек, через которого идет сильный разряд электрического тока и который, точно так же как он, не имеет возможности отдернуть руку, сдвинуться с места. Вокруг него распространялось странное голубоватое сияние. Он напоминал какого-то мифологического персонажа: то ли святого, то ли черта, то ли инопланетянина. Максиму казалось даже, что старик просвечивается насквозь будто на рентгеновском снимке так, что видны кости.

Максим во все глаза смотрел на старика, и вдруг перед ним предстало совсем другое лицо, лицо Миши, полное страдания, но в то же время торжествующее. А потом на его месте стали появляться другие лица с фотографий и портретов. Они шли в обратном порядке, от современности к незапамятным временам, меняясь с калейдоскопической быстротой. Максиму чудилось, что при этом он слышит шепот: «Больше никто не придет к нему в гости!» Наконец, когда исчез последний мальчик, тот самый, что явился первым, с завитыми волосами, лицо старика вернулось опять, только выглядело оно куда более дряхлым и морщинистым.

И тут неожиданно все прекратилось: и грохот, и сияние. Афанасий Семенович, сделав по инерции поворот вокруг своей оси, тяжело рухнул на пол. Максим хотел сказать Витьке, чтобы он скорей брал нож и освобождал его, пока старик не очнулся, но слова застревали в горле и получался только неясный хрип. Но волноваться было нечего: Афанасий Семенович уже не мог очнуться. От него вдруг пошел голубоватый пар, такой едкий, что щипало нос, и старик начал таять на глазах, как кусок льда. Сначала это происходило очень медленно, но потом процесс все ускорялся и ускорялся. Сперва истончилась и постепенно исчезла кожа и обнажились кости с мясом. Потом растаяло и мясо. А под конец скелет стал рассыпаться на черепки словно глиняная посуда, пока не исчезли и эти останки. Не прошло и минуты, как на полу остался лежать только черный костюм с белой рубашкой, оставшейся, как ни странно, совершенно чистой, и начищенными до блеска туфлями, а рядом с ними элегантная трость с окровавленным лезвием.

– Ну и ну! – присвистнул очнувшийся от шока Витька. – Вот это опыт так опыт!

И в этот момент из верхней колбы песочных часов упала последняя песчинка, и Максим ощутил резкую боль, с которой все предыдущее не шло ни в какое сравнение. Он заорал и задергался не хуже старика. Словно сквозь туман Максим видел, как Витька мечется по лаборатории и крушит направленные на него приборы. Он слышал стук в дверь и крики родителей с требованием немедленно открыть. А потом боль стихла, все поплыло перед глазами, и Максим почувствовал, как куда-то проваливается…

Глава XVII

Все впереди

– Хоть ты им расскажи, как все было! – возбужденно жестикулируя как забинтованной, так и здоровой руками, говорил Витька лежащему в постели бледному Максиму. – А то никто мне не верит. Думают, то ли вру, то ли от страха крыша поехала.

Разговор этот происходил через неделю после описанных событий. Это была первая встреча ребят после пережитого. Сначала Максим больше суток провел без сознания, а потом врачи, определившие у него тяжелое наркотическое отравление и сильное нервное потрясение, долго запрещали говорить с ним на волнующую тему. Даже следователю, рвавшемуся с ним побеседовать, пришлось подождать несколько дней. Все это время пробел восполнял Витька, расписывавший произошедшее с красочными подробностями, но, к его великой досаде, несмотря на то, что он нигде не позволил себе приврать даже самую малость (к расследованию он отнесся крайне серьезно), его рассказ никто не воспринимал всерьез. Более того, над ним либо посмеивались, либо жалели, полагая, что нервное потрясение и для него оказалось чересчур серьезным. Вначале Витька рьяно доказывал всем свою правоту, а потом разобиделся и вообще прекратил отвечать на вопросы о происшествии.

Максим же поступил по-другому. Пока он лежа в постели в полном покое обдумывал случившееся, к нему пришло решение не говорить всей правды. Во-первых, рассказ казался чересчур фантастическим, чтобы в него поверить, а во-вторых, он и сам не был уверен, что некоторые детали не привиделись ему из-за замечательного напитка друидов. Поэтому о последней фазе, о загадочном исчезновении старика, мальчик никому ничего не сказал.

Профессор одного технического вуза, приглашенный в качестве эксперта, посмотреть на аппаратуру, поднял опыты старика на смех. Он сказал что-то про современную технику в руках дикаря, обозвал хозяина лаборатории алхимиком и заявил, что все это просто набор приборов и реактивов, сочетание которых не может привести ни к какому положительному результату. Причем здесь все либо старье, либо дилетантские самоделки, и что все это лучше всего выбросить на помойку.

Было установлено, что старик послал обманную телеграмму с одного из почтовых отделений на другом конце города, хитро рассчитав, что она уведет из дома родителей Максима Егорова, оставив в то же время его в одиночестве. В результате следствие пришло к выводу, что Афанасий Семенович – это маньяк, одержимый идеей бессмертия. Конечно, старинные книги и древние портреты мальчиков несколько смущали, но никто не обратил на это особого внимания; мало ли что насобирает маньяк ради подтверждения своих безумных идей! Правда, дедушка Максима узнал в одном из мальчишек своего загадочно исчезнувшего друга детства, но это сочли простым совпадением.

Следователь был куда больше озабочен поисками гражданина Федосеева А. С., который не оставил после себя никаких следов, и даже свой костюм бросил на полу. Предполагалось, что старик успел переодеться и в последний момент улизнул через окно, рядом с которым как раз проходила пожарная лестница. Оказалось, между прочим, что все документы, оставленные Афанасием Семеновичем, поддельные и что о старике, о его прошлом никто ничего не знает. Это дало основания предполагать, что случай с Максимом не первый и до него у маньяка были другие жертвы. Старика объявили в розыск и очень надеялись, что с такой характерной внешностью его быстро найдут…

– А я ничего не помню, – пожимал плечами Максим. – Помню, как он за тобой с ножом погнался, а дальше провал. – Ему очень не хотелось обманывать друга, но еще меньше хотелось прослыть вруном или чокнутым, а избежать этого возможно было лишь при помощи лжи. Так что он, как бы это ни было трудно, решил держаться своей линии до конца.

– Так, значит, и ты не веришь мне? – чуть не плакал от обиды Витька.

– Нет, почему же, – оправдывался Максим. – Конечно, я тебе верю, вот только думаю: не начались ли у нас галлюцинации от всех этих препаратов?

– Может, и вправду глюки, – с сомнением покачал головой Витька. – Все равно теперь ничего не докажешь. Черт его знает, чему он научился. Может, он вдобавок и гипнотизер…

Единственным человеком, поверившим рассказу Витьки Королькова, оказался Сергей Федорович. Он грустно и серьезно выслушал мальчишку, ни разу не перебив его даже в самых невероятных местах, и, тяжело вздыхая, поведал печальную историю Миши. «Жаль, что у него не было такого друга, как ты, – сказал он. – Я, к сожалению, ничего тогда не почувствовал и не пришел в тот момент, когда ему так нужна была моя помощь». Раньше Витька и сам ни за что не воспринял бы всерьез такую историю, но после произошедшего с ним он готов был верить во что угодно…

Когда следствие заглохло и эхо странных событий стихло, имущество старика потеряло ценность вещественных доказательств, и значительную его часть просто вынесли на помойку. Нужно было освобождать квартиру, а наследники не объявились. Часть книг хотели передать в ближайшую библиотеку, но что-то не согласовали, машина вовремя не пришла, и их просто снесли под какой-то навес во дворе. Книги были сугубо научные, старые, да еще и на иностранных языках, так что никто особого интереса к ним не проявил, а библиофила или антиквара поблизости не оказалось.

Максим, внимательно следивший за происходящим, только и ждал этого момента. Поздно вечером, усыпив внимание родителей, которые после всего случившегося отпускали его одного крайне неохотно, он выскользнул во двор. Погода благоприятствовала его замыслам: моросил дождь, дул резкий ветер, и редкие прохожие спешили поскорее оказаться дома, не задерживаясь и особо не оглядываясь по сторонам. Целый час мальчишка, пыхтя от напряжения, перетаскивал уцелевшие приборы и книги в подвал. Там он спрятал их в самом темном углу, тщательно прикрыл тряпьем и заставил банками с солениями. У него было в запасе несколько месяцев до того времени, когда сюда начнут приносить картошку и новые заготовки. А пока можно было подыскать какое-нибудь более укромное хранилище.

Наконец Максим удовлетворенно вздохнул. Все, что было можно, удалось спасти. Теперь оставалось только спокойно идти домой и засесть за недавно купленный учебник латинского языка. Ведь большинство стариковых книг написаны именно на латыни. Хорошо, что удалось забрать многие бумаги. Они все испещрены совсем уж непонятными, ни на что не похожими символами, но ведь любой шифр можно разгадать. Что-то об этом еще Эдгар По говорил в своем «Золотом жуке». «Надо будет перечитать», – подумал Максим про себя.

– У меня в запасе много времени, – с удовлетворением говорил он себе в этот вечер, засыпая. – Афанасий Семенович действовал вслепую и к тому же был первооткрывателем. Но ведь успел же! А у меня есть кое-какая информация и его записи. Я знаю, в каком направлении работать. Мне нужно всего лишь повторить ход его мыслей. А впереди целая жизнь!

Конечно, оставалось место и для сомнений. Старик мог действительно оказаться сумасшедшим с некоторыми физическими познаниями и даром гипноза и убеждения. А может быть, он подмешивал всем своим посетителям наркотики? Но такие мысли Максим от себя гнал. Уж слишком много было подтверждений тому, что рассказанное Афанасием Семеновичем, несмотря на всю свою невероятность, является правдой.

Максим уснул с улыбкой. Ему снились бессмертие и слава. «А что будет потом? – спрашивал его внутренний голос. – Что будет, если ты достигнешь бессмертия, сумеешь раскрыть его секрет?» Максим, конечно, слышал об опасности перенаселения Земли. Что станет с миром, если люди будут жить вечно? Но он отгонял от себя эти вопросы, твердо уверенный, что в будущем, когда он повторит открытие странного старика, ученые, а в их числе и он сам, что-нибудь придумают. Он надеялся, что через десятилетия люди будут селиться и на других планетах. Только бы все шло хорошо, только бы успеть завершить все пораньше…

Конечно, мальчик думал и о себе. Максим представлял себя великим ученым. Ночью ему приснился школьный кабинет биологии с портретами гениев на стене. И в этой галерее, рядом с Дарвином, Менделем, Вернадским, висели две фотографии. На одной из них был изображен Афанасий Семенович, но не жестоким стариком с безумным взглядом, каким Максим видел его в последний раз, а каким-то величественно-спокойным и благообразным, чем-то похожим на дедушку. Лицо на портрете рядом Максим разглядеть не мог, но точно знал, что это он сам через много лет. Тогда, когда он наконец узнает то, что знал только один человек на свете, великий, но безвестный ученый, настоящего имени которого уже никто никогда не узнает и который был для Максима Афанасием Семеновичем, загадочным соседом…

Content

Александр Белогоров
Ученик чернокнижника

Глава I Раз, два – взяли!

Глава II «Колдун, да и только!»

Глава III Второй визит

Глава IV Загадок все больше

Глава V Этого не может быть!

Глава VI Дела давно минувших дней

Глава VII Брат-близнец?

Глава VIII «Нужно было предупредить…»

Глава IX В ожидании праздника

Глава X «Бойся черного человека!»

Глава XI Один дома

Глава XII Напиток друидов

Глава XIII Готовность номер один

Глава XIV Ну и шуточки!

Глава XV Ты – моя подпитка…

Глава XVI «Вот это опыт так опыт!»

Глава XVII Все впереди