Лангер Франтишек

Братство Белого Ключа

ГЛАВА I

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С БРАТСТВОМ БЕЛОГО КЛЮЧА

рослав Кубат хотел стать писателем. Это не так уж трудно, если только у человека есть уголок, где он может остаться совсем один и там творить. На одной картине Ярка видел, как это делается: длинноволосый юноша сидит в задумчивости за столом и смотрит на чистый лист бумаги. Это поэт. Над ним склонилась белая прозрачная фигура, она целует его в лоб. Это муза. Окно распахнуто, и сквозь него видны высокие фронтоны домов, врезавшиеся в небо. Сразу можно догадаться, что поэт живет в полном одиночестве чуть ли не под самой крышей. Под картиной надпись: «Уединение поэта». Впрочем, муза Ярке ни к чему. Ярка терпеть не может нежностей. Ведь это так неприятно, когда тетушки осыпают тебя градом поцелуев, забывая, что ты уже не маленький. Но ясно одно: сочинять стихи и вообще сочинять можно только в полном уединении.

Но дома Ярка никак не мог остаться один. Правда, Кубаты были людьми состоятельными, занимали квартиру из четырех комнат, но отдельную комнату имела только Елена. Ей уже исполнилось восемнадцать лет. А Ярка спал в отцовском кабинете на диване, если же приходили гости — даже в родительской спальне, как когда-то, в самом раннем детстве. Конечно, можно творить и в кабинете, когда отца нет дома. Но разве это настоящее одиночество? Рядом, в столовой, — мама, в кухне — Анча, и каждую минуту в комнату может зайти любопытная Елена. К тому же все время лезут на глаза учебники и тетради с домашними заданиями — поневоле вспомнишь про учителей. Какое уж тут одиночество!..

Дядя Ян, брат папы, был неженат, и у него не было детей. Но он прекрасно понимал, что нужно мальчишкам. Вот отцы почему-то никогда этого не понимают, хотя они-то как раз и женаты, у них-то и есть дети. Дядя Ян всегда с серьезным видом кивал головой, когда Ярка объяснял, почему он до сих пор не сделал уроки. А в конце апреля, в день рождения Ярки (двенадцатый по счету), дядя Ян принес ему подарок — большой белый ключ.

— Этот ключ я заказал для тебя на нашей фабрике. Он очень легкий, из алюминия, и ты сможешь носить его прямо в кармане. Дарю его тебе вместе со всем, что он открывает. За фабрикой у меня есть старый сад, он уже ни на что не годен. Я только и жду, когда к нему подойдет черта города, а потом продам его под строительные участки. Но пока это настоящий сад. Вот я и подумал: если тебе нужен уголок, где можно побыть совсем одному, то лучшего места на целом свете и не сыщешь. С трех сторон — высокая садовая ограда, а с четвертой — фабричная стена, она еще выше, без единого окошка, совсем глухая стена. На случай дождя есть маленькая беседка. А если что-нибудь понадобится, приходи ко мне прямо на фабрику. Вот тебе ключ. Делай там все, что душе угодно. Пока не начали строить — сад твой.

Так среди прочих подарков — футбольного мяча от папы, полосатой фланелевой курточки от мамы и книжки от сестры — засиял белый алюминиевый ключ. В честь Яркиного дня рождения дома приготовили чудесное угощение. Какое? Большие золотистые воздушные пончики. Кубаты, как я вам уже сказал, могли себе это позволить. Пан Кубат занимал важный пост в банке. У Кубатов было четыре комнаты, они держали прислугу, а Елена училась играть на фортепьяно.

Но мы остановились на пончиках. На этот раз Ярка съел их меньше обычного, но зато спрятал по два в каждый карман курточки. А в карман штанов — ключ. И бегом в свой сад. Ярка жил в новой части Виноград, на Силезской улице. До маленькой фабрики дяди Яна на краю города было добрых четверть часа ходьбы. Это если идти с отцом. Сам Ярка добегал туда за десять минут.

Как же добраться до сада за дядиной фабрикой?

Сначала — быстрым шагом, по старым улицам, мощенным аккуратными плитками, после — бегом, по новым, которые только еще покрыли щебнем. Потом — рысью, вдоль будущей улицы, ее можно угадать лишь по отдельным домам с голыми, без штукатурки, стенами; между домами — проемы. Будто во рту, где еще не все зубы выросли. Или не все выпали. Потом кончаются и эти дома, и тогда — во весь дух, мимо гаражей, садов, будок, площадок для игр. Чуть дальше приходится уже прыгать через груды щебня и мусора. И наконец — бывшие сады и огороды, сплошь изрезанные тропинками. Владельцы махнули рукой на эту землю, все равно ее скоро продавать под строительные участки. (Взрослые из всего умеют извлекать только пользу!) И вот на этих запущенных пустырях сохранилось несколько небольших фабрик, в том числе и фабрика дяди Яна.

Ярка обогнул ее и очутился у садовой ограды. Вот и калитка. Вот и замочная скважина. Поворот ключа — и наконец он в саду. Еще поворот ключа — калитка снова заперта. Ключ опять в кармане. И вот он один!

В этом огромном мире и для него нашелся уединенный уголок. Высокая каменная ограда загораживала все на свете, даже крыши домов. Только небо над головой, и только самолет в небе. Казалось, сад был отрезан от всего мира. В первые минуты Ярка даже не услышал далеких гудков автомобилей и трамвайных звонков, доносившихся из города. Мир вдруг отодвинулся куда-то далеко-далеко. Словно Ярка очутился на дне глубокой пропасти или внезапно попал на какую-то незнакомую планету. Да, вот это настоящее одиночество! Здесь неплохо будет поразмышлять о том о сем и посочинять книжки.

Но сначала сад надо осмотреть. Впрочем, что в нем особенного? Поломанные и замерзшие деревья, на которых только появились первые почки, кустарник, разросшийся и совсем одичавший, — видно, что за садом давно никто не следит. В одном углу точно свисали с неба высоченные, еще совсем голые деревья. Но все это Ярка увидит еще тысячу и тысячу раз. А сегодня он прежде всего подыщет удобное местечко, где можно посидеть, помечтать, пописать стихи — на то и подарок! Ага, вот еще совсем крепкая будка, дядя назвал ее беседкой. Неплохое местечко, если дождь будет капать прямо на бумагу. А вот каменная скамейка под деревьями. Отлично! Это на случай жары. И еще полуразрушенный холодный погреб. Сюда можно спрятать бутылку с водой, и вода не нагреется. Так, значит, здесь Ярка проведет всю весну и лето, а может, и осень. Один. Совсем один…

И тут Ярка вздрогнул от испуга. А что, если он потерял ключ? Разве перелезешь через трехметровую фабричную стену, глухую, без единого окошка, да еще утыканную сверху осколками битого стекла? Кричать? Неизвестно, есть ли за стеной люди. Вот ужас-то — остаться здесь одному и голодать всю ночь! А ночи еще такие холодные! Конечно, вечером за ним кто-нибудь придет из дому. Если только они там догадаются, где он. К счастью, Ярка в тот же миг убедился, что ключ еще в кармане. Уф! Ну и перепугался! Даже в затылке защекотало, а потом чуть пониже, между лопатками. Не очень-то приятно умереть с голоду! Ярка быстро вытащил свои пончики и съел разом все четыре. Но по спине все еще бегали мурашки, будто уже наступила ночь, а он спит прямо в росе, без одеяла.

Ярка медленно подошел к калитке, снова открыл ее, запер за собой и отправился не спеша в город. На улице ему сразу стало легче, теплее. Нечего сказать, хорош подарок! В общем, это совсем не то, чего он ожидал.

Уже у самого дома он наткнулся наконец на живую душу. Вернее, живая душа наткнулась на Ярку и свистнула ему прямо в ухо. Тощий, вихрастый и уже сейчас сплошь веснушчатый паренек с футбольным мячом в руках загородил ему дорогу. Франтик Иру! Раньше они вместе ходили в начальную школу, а потом Франтик поступил в городское училище, а Ярка — в гимназию. Но Франтик — превосходный правый крайний, а Ярка — не менее превосходный правый полусредний. Поэтому они остались неразлучными друзьями.

— Мы настукали ребятам из первой городской одиннадцать-шесть, — похвастался Франтик. — А откуда ты тут взялся?

Ярка мучительно раздумывал: рассказать Франтику или не рассказывать? Но ведь это подарок. Он принадлежит только ему, Ярке. Это его уединенный уголок, его тайна. Нет, никому ни слова, даже Франтику!

— Слушай, — проговорил Ярка, — время есть?

— Время? Сколько угодно! Меня дома не ищут — прихожу когда хочу. Ведь нас семеро.

— Тогда поклянись…

— Клянусь честью… — начал Франтик.

— Нет, погоди. Поклянешься потом.

И мальчишки отправились назад. Шли той же дорогой. Мимо заборов, мимо будок, мимо пустырей.

Ярка за всю дорогу не проронил ни слова, как и полагается человеку, у которого есть тайна. Но и Франтик знал, как вести себя в таких случаях. Он тоже молчал и только изредка подбрасывал вверх футбольный мяч. Наконец они подошли к калитке.

— Ну, теперь клянись, что ты никому не скажешь, куда я тебя привел, и сохранишь тайну до самой могилы.

— Клянусь, буду нем, как могила, — ответил Франтик.

— Честное слово?

— Честное слово.

— И никому меня не выдашь?

— И никому тебя не выдам.

Ярка открыл калитку и пропустил своего друга в сад. И тут же пожалел: надо было завязать Франтику глаза, так интереснее. Впрочем, Франтик и так был очень удивлен.

— Как на необитаемом острове! — пришел в восторг Франтик. — Знаешь, здесь можно играть в Робинзона.

Ярка был приятно поражен. Оказывается, дядя Ян знает толк в подарках! Играть в Робинзона? Вот здорово! Подарок совсем не плох!

— Приходи сюда завтра в три, — решил он тут же.

— Нет, завтра в три не могу: у нас решающая встреча с первым училищем. Давай лучше послезавтра в три.

И тут же пожалели, что нельзя сразу начать игру. Впрочем, сначала не мешает перечитать «Робинзона Крузо». И оба отправились домой.

— Жаль, что нас так мало, — вздохнул Франтишек, — у Робинзона ведь были еще дикари.

Да, жаль, что не будет дикарей — ведь из двух ребят можно выкроить только Робинзона и Пятницу, а дикарей уже не получится…

Стой, кто это там впереди? Эге, да это Штедрый! А рядом, конечно, маленький круглый Брожек, по прозвищу «Колобок» (самое лучшее прозвище для человека, который в двенадцать лет весит шестьдесят килограммов). Самые закадычные друзья во всем втором классе[1]. Заботливые родители обрили Штедрого наголо. Он лучший ученик класса, всегда аккуратный и исполнительный. Но списывать дает и подсказывает тоже.

По их собственному выражению, они шли «просто так».

Ярка взглянул на Франтика. Франтик взглянул на Ярку. Оба взглянули на двух приятелей и одновременно подумали: вот и дикари для Робинзона.

Сумеют ли Штедрый с Брожеком держать язык за зубами, если им доверят тайну? Разумеется, сумеют. Что еще может ответить каждый порядочный мальчишка?

И вот снова все повторилось: мощеные улицы, потом пустыри и молчание всю дорогу. Клятва. Калитка. «Вот это да!» И наконец: «Встречаемся в три».

Возвращаясь домой, ребята строили разные планы. Штедрый предложил играть в «крепость». Он тут же рассказал о всех возможных методах наступления и обороны. Потом решили — вот здорово! — в саду можно играть и в разбойников. И в индейцев. И в путешественников. И во что угодно. Ярка Кубат оказался героем дня. Его проводили до самого дома. Теперь Ярка оценил по достоинству подарок дяди Яна.

Возле самого дома ребята наткнулись на Пепика Копейско, сына привратницы. Пепик уже учился в третьем классе училища, ему было целых четырнадцать лет. Он был почти на голову выше своего лучшего друга Ярки. Ярка почувствовал угрызения совести: как мог он забыть о таком товарище?

И снова все вместе они вернулись, на этот раз уже с Копейско, к заброшенному саду. Опять все молчали: во-первых, клятва, а во-вторых, так полагается.

И снова Ярка принимал присягу. Кто-кто, а уж Копейско-то знал толк в клятвах. Он сказал, что клянется хранить тайну не только до могилы, но и до страшного суда и не выдать ее даже под самой страшной пыткой. В доказательство он поднял два пальца.

И о таком надежном друге Ярка чуть не забыл!

Копейско, истый сын привратницы, осмотрел сад более профессионально. Постучав пальцем по стене, он заявил, что стена крепкая. Потрогав деревья, сказал, что им, может быть, лет сто. Потом он нашел на земле неплохую лесенку. Послезавтра в три он прихватит с собой молоток, гвозди и приведет ее в порядок. Такая лесенка всегда пригодится.

Теперь уже никто не сомневался в достоинствах дядиного подарка. Это был великий день. Его не смогли испортить даже отцовские нотации, которые Ярка, опоздав к ужину, вынужден был выслушать. Остался бы он с куском черствого хлеба, если б не день рождения. Впрочем, это его нисколько не беспокоило. Как не беспокоил большой белый ключ, который Ярка спрятал под подушку как самое дорогое сокровище. Спрятал от грабителей. Ночью ключ неизвестно каким образом очутился у него под боком. Не беда! Ярка превосходно проспал на нем до самого утра.

Итак, через день ровно в три Ярку Кубата ожидали Франтик Иру, Копейско и Штедрый с Брожеком, по прозванию Колобок. Очутившись в саду, ребята вдруг притихли.

— Как крышкой прихлопнули, — поежился Штедрый.

Все звуки большого города доносились сюда приглушенно. Где-то очень далеко ходили трамваи и машины, скрежетали на новостройках подъемники, доставляя кирпич на леса, кричали возницы у своих повозок, играли дети. Далеко-далеко, в Вршовицкой долине, свистел паровоз.

— Во что же мы будем играть?

— Если бы нас было двое, мы бы сыграли в Робинзона.

— А если бы нас было больше — в крепость или разбойников.

— Придумал! — обрадовался Ярка. — Давайте устроим тайный союз.

Прекрасно! Замечательно! Превосходно! Принять единогласно.

Сначала — название. Всякий союз должен как-то называться. Хорошо бы что-нибудь потаинственней.

Посыпались предложения: «Черная маска», «Кровавая рука», «Красная печать», «Пять дьяволов».

Нет, не подойдет! И вдруг кого-то осенило: «Братство Белого Ключа»!

Это название сразу всем пришлось по душе. Конечно, «Братство Белого Ключа»! Ведь ключ открывал сад, был он чудесного белого цвета и мог оставаться таким и впредь. Конечно, если Ярка будет каждый день начищать его до блеска о штаны. Итак — Братство! Теперь — сигнал. Если хочешь попасть в сад — свистни. То же самое, если тебе надо подозвать к окну кого-нибудь из «братьев». Конечно, сигнал надо придумать такой, чтобы его знали все. Ну, скажем, мелодия фанфар из оперы «Либуше» на мотив песенки «Вода-водичка», или пожарный сигнал «Дом горит, никто не видит», или песенка «Пепик, Пепик, что делает Кача?»

Остановились на «Воде-водичке», повторенной три раза. Теперь пароль. Нельзя же открывать калитку каждому! Совещание по этому вопросу длилось час. Договорились так: услышав сигнал с улицы, подойти к калитке и спросить:

«Кто идет?»

Стоящий за калиткой должен три раза в нее стукнуть и ответить:

«Верный сын Белого Ключа».

Тогда из сада спросят:

«Что ты нам несешь?»

С улицы ответят:

«Семь раз семь добрых новостей для Братства».

И тогда за калиткой скажут:

«Входи, брат!» — и откроют.

Здорово, правда? Каждый повторял пароль до тех пор, пока не вызубрил его назубок. Ведь это ужасно — остаться за калиткой и не попасть в сад, где играют твои приятели. Вообще это был во всех отношениях удачный день. Ребята даже немного повалялись на лужайке, где едва пробилась первая трава. Пятеро мальчишек рядышком, все вместе. Нет, не просто пятеро мальчишек, а «Братство Белого Ключа»! Возвращаясь домой, они шли в один ряд, в ногу, дружно что-то насвистывая. Все получалось как нельзя лучше, потому что их было ровным счетом столько, сколько нужно. Пять.

Заглянув после ужина к Кубатам, дядя Ян спросил:

— Ну как, Ярка, неплохо иметь свой собственный уголок? А?

Ярка с восторгом кивнул головой. Впрочем, все равно взрослым этого не понять.

ГЛАВА II

БРАТСТВО ПОПОЛНЯЕТ МУЗЕЙНУЮ КОЛЛЕКЦИЮ

ы, конечно, слышали, как ребята с Михле нашли тайный подземный ход. Говорят, тот самый подземный год с Изерки на Вышеград, по которому княгиня Либуше[2] ходила купаться в сказочное Либушино озеро, спрятавшееся среди лесов над Михле. Почему-то Либуше предпочитала это озерцо, хотя могла спокойно нырять и плескаться прямо в Влатве под Вышеградом, которая в те стародавние времена, говорят, была кристально чистой.

А вообще-то, по правде говоря, михельские ребята нашли просто-напросто небольшой заброшенный канал, по которому когда-то отводили воду со старой плотины. Но, пока весть об этой находке облетела Панкрац, Нусле, Вршовице, Старые Винограды (до водокачки) и дошла до Новых Виноград (за водокачкой), небольшой отрезок канала разросся — какая слава для михельских ребят! — в длинный-предлинный тайный подземный ход Либуше, который вел на самый Вышеград.

— А мы и не посмотрели — может, у нас в саду тоже какой-нибудь подземный ход, — упрекнул своих друзей Франтик Иру.

— Откуда ему тут взяться? — возразил рассудительный Штедрый.

Но Франтик показал на полуразвалившийся погребок в нескольких шагах от фабричной стены. Там виднелась самая обыкновенная дыра. Наверное, погребок был когда-то с дверцами, но потом их сломали и унесли на дрова. Дыра вела в небольшое подземелье. А там виднелась груда осыпавшейся земли и кирпича.

— Надо бы заняться раскопками, — предложил Франтик.

— Копайся сам, если хочешь, — отрезал Штедрый и повернулся к благоразумному Копейско, который в те дни с помощью всего Братства мастерил небольшую модель самолета.

За садовой оградой оказался настоящий склад ненужного хлама. Здесь-то и нашел Франтик дырявый бачок для белья, заделал в нем кое-какие дырки, и вскоре можно было видеть, как он в полном одиночестве возится в погребке и выносит оттуда в бачке глину и битый кирпич. А Братство тем временем совершенствовало свою модель. Точнее, исправляло и ремонтировало, так как самолет редко можно было видеть целым. Но однажды, когда Братство, как обычно, что-то клеило и чинило, к ребятам неторопливым шагом усталого человека подошел Франтик.

— Ну как, летает? — спросил он ехидно.

— Ну как, нашел? — ответил в тон ему Копейско, которому модель уже давно опротивела.

— Разумеется. Пришел к вам за спичками. Без них туда не войдешь: тьма кромешная.

Франтик говорил таким равнодушным и безразличным тоном, что только настоящие друзья могли ему это простить. И даже бросить самолет и отправиться с Франтиком к погребку. Спички нашлись у Копейско. Вообще в карманах Копейско можно было найти решительно все. Франтик посветил в отверстие, которое он расчистил от глины и кирпича.

— Там что-то есть. Какое-то большущее подземелье. Даже не видно, где оно кончается.

— Погоди, я сейчас залезу, — вызвался Копейско.

— Кто его нашел? Ты или я? — недовольно засопел Франтик.

Он сам полез в узкое отверстие, захватив с собой спички. Но сразу вернулся обратно: спички в коробке были на исходе.

— Там зверски темно, — объявил Франтик.

— А что ты там увидел?

— Ничего.

«Ничего»! Да ведь это самая таинственная вещь на свете.

— Завтра надо обязательно запастись факелами и снова залезть в подземелье, — предложил Колобок.

— Мы живем в двадцатом веке. Я достану электрический фонарик, — пообещал Штедрый, — у отца есть.

А пока, чтобы не терять времени даром, было решено расширить отверстие. Теперь дело шло лучше: все Братство в полном составе принялось за дыру, пустили в ход не только бачок, но и руки. «Если я заварил кашу, то, конечно, она понравилась всем», — подумал Франтик.

Назавтра Братство залезло в погреб уже с полным комфортом. Правда, подземелье оказалось не таким уж большим, но все-таки… вполне приличное подземелье. На полу — груда глины, со стен и потолка капало. А холод стоял такой, что все сразу задрожали. Но ведь на то и тайна, чтоб мороз подирал по коже!

Франтик утверждал, что в подземелье ничего нет. Но он ошибся. Кое-что там все-таки нашлось. Прежде всего в одном углу виднелось какое-то полузаваленное отверстие. Что-то похожее на вход. Но это же просто замечательно! Значит, у тайны есть продолжение.

На другой день Братство одолжило на фабрике лопату, кирку и тачку и принялось за работу. Сразу же стало ясно, что это не просто подземелье, а настоящий подземный ход. Значит, он куда-то ведет.

Потолок обрушился, вход был завален битым кирпичом к глиной. Расчистить его за один день оказалось просто невозможным. Но это даже к лучшему: столько времени впереди, столько возможностей поговорить о том, что окажется в конце подземного хода, о других потайных ходах и вообще о всевозможных тайнах на свете! Ни о чем ином ребята и знать не хотели, и это сразу стало заметно в школе. На них вдруг так и посыпались двойки. Ярка получил двойку по арифметике, а прилежный ученик Штедрый — по географии. Только Колобок счастливо отделался — его не вызвали. Но и на второй день Братство еще ни до чего не докопалось. Перед погребком, как перед настоящей шахтой, выросла гора земли, а двойки поменялись местами: Колобок схватил двойку по геометрии, Ярка — по истории, на этот раз счастливо отделался Штедрый.

— Спроси меня учитель о средневековом оружии, была бы верная пятерка, — огорченно вздохнул Ярка. — Всю ночь мне снилось, будто мы нашли склад оружия. Представляете: на стенах висят мечи, булавы, секиры, копья, щиты и знамена. А в центре — черные стальные доспехи для боевого коня. На них сидит рыцарь, но на самом деле это вовсе не рыцарь, а только серебряные латы и шлем со страусовыми перьями.

А Франтику всю ночь снились клады. Вот они наткнулись на комнату, заваленную какими-то мешками. Едва ребята к ним прикоснулись, как истлевшая мешковина рассыпалась, и на пол хлынуло серебро, золото, драгоценные камни — красные, голубые и зеленые. Жемчуга, топазы и бриллианты сверкают и переливаются всеми цветами радуги…

— А мне, — сказал вдруг Копейско, — мне приснилось, что мы нашли скелет, прислоненный к стене.

— Уф! — вздохнул с облегчением Колобок. Ему ничего не приснилось; он вообще никогда не видел снов. — Хотя в нашем подземелье всякое может случиться.

На третий день в полдень, когда Братство по-прежнему трудилось в своем погребе, сверху вдруг обрушилось столько глины, что удивительно, как ребят вообще не засыпало. У самого потолка показалась дыра, а за ней — продолжение хода. Ребята мигом залезли в дыру. Вернее, проползли. И очутились в какой-то комнате. Электрические фонарики Штедрого и Ярки (у пана Кубата тоже нашелся фонарик) осветили новое чудо. Это было еще одно подземелье, но побольше первого и на сей раз сводчатое. А ведь своды — ужасно таинственная вещь: и как они только держатся? Вдоль стены валялись грубо отесанные балки, совсем черные. В одной из стен — ниша, а в ней — стол, скамья и сломанный стул. На другой стене — черная доска, и на ней — какая-то загадочная надпись, нацарапанная известкой. А сверху нарисован топор.

Ни оружия, ни золота, ни даже скелета!

Но что это?

В нише висела грубо сколоченная полка, а на ней стояло несколько весьма странных предметов. Чтобы рассмотреть их получше, ребятам пришлось взобраться на стол и посветить фонариком. Стол оказался еще крепким, на нем было вырезано сердце, какие-то буквы и непонятные знаки. Кое-где стол был закапан воском.

— Ничего не трогайте, — предупредил Ярка Франтика и Копейско, когда они влезли на стол, — здесь все сплошная древность; тронешь рукой — рассыплется в прах!

— Дайте-ка карандаш, я перепишу все, что мы нашли, — сказал Штедрый.

Так была составлена опись этой удивительной находки.

ОПИСЬ

вещей, найденных на полке во втором подземелье

1. Сосуд из синего стекла, закрытый медной крышкой с дыркой. К крышке приделана стеклянная трубка с отбитым краем. Сбоку в крышку вставлено небольшое колечко. В дырку просунут какой-то лоскут, он очень сильно и скверно пахнет, как и вообще весь сосуд. А трубка внутри почернела.

2. Еще один стеклянный сосуд, полукруглой формы, но с загнутыми внутрь краями. Наверху сосуд заканчивается небольшим стеклянным шаром, а внизу — двумя стеклянными ножками. Третья ножка отбита.

3. Небольшой продолговатый кусок сурового полотна, с вырезами посередине и шнурками по краям. В него вшиты какие-то тонкие кости.

4. Что-то вроде панциря из еще более толстого полотна; в него вшито много тонких металлических полосок. Он был свернут, а когда развернули, то оказалось, что на концах у него шнурки, по бокам — металлические крючки и петли, а посередине — два ряда отверстий, через которые крест-накрест продернута тесемка.

5. Продолговатый предмет из железа, похожий с одной стороны на раздвоенный подсвечник, а с другой — на клещи. У этих клещей одна клешня — круглый железный прут, а другая — желобок, в который попадает прут, когда клещи закрываются.

6. Два пустых цилиндра, которые можно раздвинуть и которые сами снова сдвигаются. На каждом четыре дырочки. Все из серого вещества, похожего на тонкую кость, но это не кость.

7. Несколько проволок, изогнутых в виде буквы «П», и несколько острых тонких булавок с железными и стеклянными головками.

8. Круглая коробка из тонкого дерева с засохшим веществом черного цвета.

9. Уже не на полке, а на стене возле входа в нишу — доска. На ней нарисован топор, какой бывает у палачей, и можно разобрать слова, написанные известкой. После некоторых слов следуют какие-то черточки:

Косман IIIIIII

Губата III

Ферда IIII

неразборчиво IIIIIIIIIIIIIIII

…ирщик — убийца.

10. Уже не на полке и не на стене, а в углу — длинная деревянная доска с узкой ручкой и деревянный кляп, заостренный с двух концов.

Опись составил К. Штедрый, собственноручно.

Так выглядел подробный список всех вещей, найденный Братством в результате стольких дней усердной работы. Список Штедрый дополнил рисунками найденных предметов. Эти рисунки он то и дело подправлял. И вот, изучив описок и рисунки, Братство в конце концов разгадало, для чего служили подземелье и найденные в нем предметы старины.

Находка Братства вполне могла поспорить с находкой михельских ребят. Ведь в саду под землей был обнаружен — как вы думаете, что? — настоящий средневековый застенок.

К тяжелым балкам, решили ребята, привязывали узников, а за столом в нише восседали судьи. Стол еще и сейчас был закапан воском от свечей.

Странные предметы за номером 1 и 2 предназначались для горящего масла, номером 3 завязывали узникам рот, этой же цели служил и деревянный кляп за номером 10. Номером 4 была известная ребятам из книжек «железная кукла», которой стягивали узников во время пыток. Номером 5, раскаленным докрасна, прижигали кожу узникам при допросе. Номер 6 был похож на кандалы, наручники или что-нибудь в этом роде. Номер 7 загоняли подсудимым под ногти и выкалывали глаза; номером 10 был уже упомянутый деревянный кляп, им же били несчастных узников по голове; номером 3, вероятно, была смола — она так отвратительно пахла. Для чего служил номер 9, тоже ясно: на номере 9, то есть на доске, палач черточками отмечал, сколько пыток выдержал каждый из подсудимых, а про одного из них палач записал себе для памяти: «убийца».

— Я бы сказал даже, что это чей-то тайный застенок. Или разбойничий притон. Все здесь говорит о жестоких нравах прошлого. Вон тот крюк в потолке, наверное, может немало рассказать о страшных пытках.

Все сразу посмотрели наверх, куда показывал Ярка. И правда, в середине потолка был ввернут крюк. Раньше они его не заметили.

Ну конечно, их находка была ничем не хуже находки михельских ребят. Те нашли подземный ход Либуше, а Братство откопало настоящий средневековый застенок.

В продолжение нескольких дней ребята любовались орудиями пыток, а потом решили, что нечего им скромничать и скрывать свою находку от человечества. Разве они хуже михельских? Значит, рассказать обо всем в школе? Но тогда все узнают тайну их сада. Нет, это не годится. Отдать находку в школьную коллекцию? Против этого возразил главный открыватель подземелья Франтик Иру — он не учился в гимназии. Оставалось только одно: пожертвовать найденные древности городскому музею. С этим согласилось все Братство.

Франтик принес из дома бельевую корзину, ребята набили ее соломой, заботливо уложили туда драгоценные экспонаты и с величайшей осторожностью отнесли на Вацлавскую площадь в музей, там они попросили разрешения повидать пана директора музея и передать ему свой дар.

Швейцар провел ребят к пану директору, Копейско поставил корзину на пол, Франтик изложил историю тайного хода, Ярка вынул из корзины вещи, а Штедрый прочитал опись и высказал свои предположения о назначении каждого из предметов. Директор музея с удивлением глядел то на странные вещи, которые заполнили весь его стол, то на ребят, стоявших перед ним с торжественным и важным видом. Потом директор вышел в соседнюю комнату, чтобы выкурить сигару. Это продолжалось довольно долго. К тому же сигара оказалась, видно, очень крепкой: директор так сильно закашлялся, что, вернувшись в кабинет, долго не мог остановиться и даже прослезился, хотя постарался скрыть это улыбкой. Он сердечно поблагодарил ребят и на прощание произнес перед ними целую речь. Весьма любезно с их стороны, сказал пан директор, принести в музей свою находку, результат их недельной работы в темноте и в глине. А когда они вырастут и станут учеными, путешественниками или изобретателями, пусть и тогда они не забывают пополнять коллекцию музея.

Франтик Иру от имени всего Братства дал обещание не забывать о музее.

— Единственная наша просьба, — добавил Франтик, — сделайте надписи над этими орудиями пыток, когда они будут выставлены: «Дар Братства Белого Ключа». Братство Белого Ключа — это мы.

Директор музея записал себе на память эту просьбу, а потом спросил:

— Не скажете ли вы фамилию и адрес хозяина того дома, где вы нашли подземелье? Надо выяснить, не будет ли он против вашего подарка.

Ярка назвал фамилию и адрес своего дядюшки и телефон, добавив, что у дядюшки доброе сердце.

После этого Братство удалилось, захватив с собой корзину, где теперь осталась только солома.

А директор музея снял телефонную трубку и, улыбаясь, набрал номер телефона Яркиного дядюшки.

— Простите, пожалуйста, нет ли у вас какого-нибудь подвала под фабрикой? Ага, раньше на этом месте были склады и подвалов здесь хватает! Так вот в чем дело. Ваш племянник и его друзья откопали один из ваших подвалов и обнаружили там, как они выразились, «средневековые орудия пыток». Они принесли их в наш музей. Конечно, к орудиям пыток их находка не имеет никакого отношения. Да вот послушайте сами, они оставили мне список найденных вещей. Номер один — дешевая керосиновая лампа. С такими лампами раньше спускались в подвал. Номер два — стеклянная мухоловка. Номер три — наусники. Помните, когда-то усы завивали и подтягивали на ночь к ушам, чтоб стояли торчком. Номер четыре — дамский корсет. Номер пять — щипцы для завивки. Номер шесть — круглые целлулоидные манжеты и манишка. Номер семь — шпильки и булавки для дамских шляп. Номер восемь — деревянная коробка с засохшей ваксой. Номер девять? Что же это такое? Послушайте, уважаемый, не было ли там раньше какого-нибудь пивного погребка? Вы говорите, там была пивная? Я так и думал. Значит, номер девять — это доска, на которой хозяин погребка отмечал долги своих посетителей. А какой-то шутник приписал внизу: «Трактирщик — убийца». Теперь номер десять. Как вы убедились сами, до сих пор речь шла о вещах, которые были в ходу лет тридцать назад. Нынешняя молодежь о них и понятия не имеет. Особенно это касается предметов дамского туалета. Таким вещам наши пражские мальчишки дают не тридцать, а все четыреста лет. Вы говорите, что там оставался лишь ненужный хлам? Вот именно. Хочу только добавить, что нисколько не удивляюсь, если нынешние ребята в Праге и в глаза не видели керосиновой лампы, стеклянной мухоловки, повязки для усов и целлулоидных манжет. Но не знать номера десять? Вы представляете себе номер десять? Да это самый обыкновенный «чижик», которым мы с вами столько раз играли в детстве!.. Да, вы правы, я уже давно не видел, чтобы ребята играли в «чижика»! Впрочем, во времена футбола, туризма, бокса и авиации… Да, да, вы правы, уважаемый… Ну, разрешите вас поблагодарить. До свидания.

Директор положил телефонную трубку и вызвал сторожа:

— Выбросьте на свалку эту старую рухлядь.

Сторож отправился на поиски какой-нибудь подходящей корзинки, чтобы унести в ней дары Братства.

— Впрочем, стойте. Принесите-ка лучше ящик покрепче, уложите в него все эти вещи и засыпьте стружкой, а сверху положите записку: «Ряд предметов обихода первого десятилетия двадцатого века». Ящик заколотите и отправьте на склад. Да не забудьте проставить на крышке инвентарный номер и сегодняшнее число. И сделайте подпись: «Дар Братства Белого Ключа». Ребята правы, это подлинные предметы старины, и кто знает, не будем ли мы через несколько лет тщетно разыскивать для музейной коллекции какую-нибудь керосиновую лампу и палку от «чижика».

ГЛАВА III

БРАТСТВО ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ

о втором «А» случилось происшествие.

На уроке истории учитель вызвал к доске Соучека и попросил его рассказать о карфагенских войнах. Соучек молчал.

— Ну, тогда хотя бы об основании Карфагена.

Соучек ни слова.

— Я так и думал, что вы ничего не выучите! — вздохнул учитель. — Разве у вас, Соучек, есть время учить уроки? Вчера вечером я встретил вас довольно поздно на улице. Вы тащили за собой на веревке какую-то игрушку. Кажется, деревянную лошадку. Меня вы вообще не заметили. Ах, Соучек, Соучек! Я не могу сказать о вас ничего плохого, но в нашей школе вам не место. Тот, кто бегает с детской игрушкой по улицам, еще слишком молод для серьезных занятий. Садитесь, ставлю вам двойку.

Класс захихикал. Соучек заплакал. И тут на предпоследней парте поднял руку Бонди:

— Разрешите сказать, пан учитель?

— В чем дело?

— Видите ли, пан учитель, отец Соучека инвалид и зарабатывает себе на хлеб игрушками. Он вырезает их из дерева, а потом продает. Сейчас он делает лошадок. И ходит с ними по улицам. Прохожие смотрят и покупают… Но теперь пан Соучек не может ходить по городу. У него разболелась единственная его нога. Вот нашему Соучеку и приходится продавать игрушки.

— Хорошо, Бонди, благодарю вас.

Учитель прошелся несколько раз перед партами, снял очки, протер их, потом снова надел. И, остановившись около Соучека, положил ему руку на голову:

— Извините меня, Соучек, я поступил с вами несправедливо. Но я совсем не хотел вас обидеть. Двойку я вам пока зачеркну, а когда выучите историю, скажите сами, и я вас вызову. И еще раз прошу вас — извините.

В классе наступила мертвая тишина. Но Колобок потом рассказывал, что все чуть не повскакали с мест, размахивая руками, даже чуть не закричали «ура». Вот здорово, что у них такой учитель! А сам Колобок будто еле удержался от желания вскочить и расцеловать пана учителя прямо в очки.

— Надо помочь Соучеку, — сказал на перемене Бонди.

— Если знаешь, как, рассчитывай на меня, — вызвался Ярка.

— Нас двоих мало. А что, если организовать общество?

— Общество?

— Ну, что-то вроде союза взаимопомощи. Давай? А?

— Никаких обществ. — И Ярка подмигнул стоявшему рядом Колобку. — Ты сможешь сегодня ровно в три прийти в одно место? Впрочем, лучше зайди около трех к Колобку, и он тебе покажет дорогу. Возьми с собой Соучека, и держите язык за зубами.

— Ладно. Только пусть Соучек захватит своих лошадок. У меня уже есть одна идея. По-моему, лошадки могут пригодиться.

Ровно в три все ребята собрались в саду. (Ровно или не ровно в три — трудно сказать с уверенностью, потому что часы были только у Ярки, да и те без стекла. Но ребята всегда точно знали, что сейчас, скажем, три или полтретьего, если не полчетвертого.) Итак, ровно в три или около того за оградой Колобок трижды просвистел «Вода-водичка».

— Кто идет?

— Верный сын Белого Ключа.

— Что ты несешь?

— Семь раз семь добрых вестей для Братства.

— Тогда входи, брат.

Колобок вошел, подталкивая перед собой Бонди и Соучека. У Бонди был восхищенный и вместе с тем пренебрежительный вид, зато Соучек совсем опешил от удивления. Ярка объяснил новичкам, что это за сад.

— Неплохое местечко, — заметил Бонди. — Здесь, кажется, собираются выстроить четыре дома.

Эти сведения совпадали с тем, что говорил дядя Ян, и Ярка моментально проникся уважением к Бонди.

— Ну, уж если им все известно, — обратился он к своим друзьям, — давайте примем Соучека и Бонди в Братство.

Бонди просил объяснить ему, что такое Братство, какой у него устав и какими средствами оно располагает. Но ребята и сами толком не знали о таких вещах. Им вполне хватало пароля и сигнала. И тогда Бонди сказал:

— Во-первых, надо немедленно создать кассу Братства. Ведь если мы хотим оказать помощь Соучеку, нам нужно вложить в дело какой-то капитал.

Да, несомненно, Бонди был гениален! Этого только школьные учителя почему-то не признавали.

— А кроме того, неплохо бы придумать какой-нибудь обряд посвящения новых членов в Братство. Я читал об этом в книге, которую потихоньку стащил у брата. Надо, чтобы каждый член Братства гордился, что его удостоили этого звания.

Вот это здорово! Бонди словно весь век состоял в братствах, обществах и всяких там союзах.

— А теперь — за работу. Соучек, давай сюда твоих лошадок!

Соучек развернул сверток, который он до этих пор держал под мышкой.

Да, отец у Соучека был настоящий мастер! Безногий инвалид, он своим трудом и выдумкой кормил большую семью — шесть ртов. И он был не просто каким-то там игрушечным мастером. Соучек рассказывал, что его отец — настоящий изобретатель. Когда-нибудь он построит такую машину, которая будет двигаться сама собой, без помощи пара, электричества и бензина, стоит только разок ее завести. «Перпетуум-мобиле» — так называется эта машина. Но пока отец мастерил игрушки. Он вырезал их из дерева, собирал, красил и ночью ходил их продавать по ресторанам и кафе. Купив маленькую самоделку, папы и мамы приносили ее домой, а наутро их дети просыпались с новой игрушкой в кровати. Но за последнее время пан Соучек страшно натрудил свою единственную ногу, и за продажу пришлось взяться второкласснику Соучеку. Впрочем, это вам уже известно.

На этот раз отец сделал трех лошадок: белую, вороную и буланую. Лошадки были очень хитро соединены изогнутой спиралью — в ней-то и заключалась суть изобретения. Благодаря спирали вперед сначала выбегала белая лошадка, потом ее обгоняла вороная, а за ней — буланая. Ну прямо как на настоящих скачках! Это была очень оригинальная игрушка, и стоила она всего пять крон. Или десять (если покупатель был одет в меховое пальто или выходил из собственной машины). Перед уходом в школу младший Соучек брал с собой пять или шесть игрушек — всю продукцию отца за день.

Он прятал их у барышни-кассирши в буфете на Вацлавской площади: это была хорошая знакомая его мамы. А после школы он на веревочке тащил лошадок по улицам, и, если не было дождя, он постепенно продавал всех лошадок. Вполне понятно, что у него не оставалось времени на уроки. Но зато дома был кусок хлеба, и отец снова мог закупить гвозди, клей и краски.

Все это Соучек рассказал собравшемуся Братству.

— Из-за пары лошадок бродить часами по улице! — возмутился Бонди. — Сразу видно, что ты не имеешь понятия о рекламе и организации совета. И это в наш век! Я придумал, как все устроить. Но для этого потребуется активное участие всего Братства. Да, и еще оборотный капитал. Нас, не считая Соучека, шестеро. Соучеку придется помогать отцу, чтобы он успевал вовремя поставлять товар. Итак, нас шестеро. Каждый должен добыть по нескольку крон, чтобы закупить полдюжины лошадок, и еще мелочь на трамвай. У нас есть столько денег?

Выяснилось, что у троих членов Братства хранится немного мелочи в копилке. У Бонди, Копейско и Франтика копилок не оказалось, но хватило на всех.

— Сначала каждый покупает по лошадке, — продолжал Бонди, — а потом мы отправимся — только не вечером, а днем — на улицу, в сады и на детские площадки. Ручаюсь, через минуту вокруг вас соберутся все карапузы парка и поднимут вопль: «Мамочка, хочу такую лошадку!» Потом подойдут мамы и спросят: «Мальчик, где вы купили таких хорошеньких лошадок, сколько они стоят?»

— И мы их продадим! — обрадованно воскликнул Штедрый.

— Ничего подобного! Наши лошадки — это реклама. Мы просто вежливо ответим: «Такие игрушки делает пан Соучек, Винограды, Лужицкая улица, дом номер такой-то, цена пятнадцать крон».

— Пять, — поправил его Соучек.

— А я говорю — пятнадцать. Потому что это настоящая ручная работа и собственное изобретение. Потом вы позволите малышам немного поиграть с лошадками. Но только немного, чтобы не надоело, и сразу возвращайтесь домой.

— А что потом?

— Завтра мы снова отправимся в парк, послезавтра — опять. А потом посмотрим. Наш девиз: «Ни одного малыша без лошадок Соучека!»

Ребята закричали:

— Ура! Да здравствует Бонди!

Затем распределили объекты: кому на Стромовку, кому на Летную, а кому в сады Кинского или на Славянский остров, в Ригеровы парки или на Сантошку[3]. Колобку дали Карлову площадь, потому что он всегда спешил домой. Ярка добавил себе парк на Жижковом холме. Потом все вместо отправились к пану Соучеку за лошадками.

— Не мешало бы сделать запас на ближайшее будущее, пан Соучек, — заметил Бонди. — Кроме того, не могли бы вы на каждой игрушке ставить свои инициалы? Марка фирмы! А что, если взять патент? Но главное, если вы не хотите испортить нам удовольствие, ни за что не уступайте каждую штуку дешевле чем за пятнадцать крон. Сбавляйте только при продаже оптом!

Пан Соучек, у которого уже перестала болеть нога, был в отличном настроении.

— Ладно, если будут давать дукат, возьму дукат. Я, пан Бонди, знаю толк в таких вещах. (Да, так и сказал: «пан Бонди»!) А вот патент? Ей-богу, сейчас же сажусь и строчу заявление в отдел патентов, ведь я уже однажды хотел взять патент на «перпетуум-мобиле».

Провожая ребят до двери, он сказал сыну:

— Дьявольски хитер твой приятель. У него прямо-таки коммерческая жилка!

Пан Соучек оказался прав. Бонди развил бурную деятельность. С пяти часов дня до вечера в дом Соучеков постучались уже несколько мам и скупили всех готовых лошадок. Назавтра — рассказывали потом члены Братства — в парках едва не вспыхнула настоящая война. Счастливые обладатели лошадок чуть ли не силой защищали их от многочисленных посягательств. Старому Соучеку пришлось просить своих заказчиц зайти в понедельник. Но каждая мама заставила его взять задаток и записать ее фамилию. И вот вся семья засела за работу. Младший Соучек вместе со всеми. Правда, он опять не приготовил урока по истории, но зато его мама приготовила свинину с зеленью. Такого славного обеда у Соучеков уже давно не было.

Результаты затеи превзошли все ожидания Бонди. В парке к ребятам несколько раз подходили очень важные и хорошо одетые пожилые господа и записывали адрес старого Соучека. А на другой день (кажется, это была среда и пани Соучекова хлопотала над пирогом — редкость в их доме, да еще в будний день) в дверь один за другим постучались солидного вида господа. Один представился, как агент магазина игрушек знаменитой фирмы Брандейс, другой оказался представителем фирм Фишль, Панек и Краль; явились агенты еще трех или четырех игрушечных фирм. Покупатели, заявили они, настойчиво требуют необыкновенных лошадок Соучека.

Короче говоря, пришлось пану Соучеку взять на себя обязательство в течение двух недель поставить различным фирмам шестьсот лошадок. У пани Соучековой в хлопотах подгорел пирог — она ломала себе руки. Пан Соучек ломал себе голову — даже если вся семья будет работать с утра до ночи, то и тогда больше двадцати штук в день им не сделать. Но вот он молча натянул пиджак и надел свой единственный ботинок. А через час он вернулся с двумя своими товарищами, тоже инвалидами. На всех троих у них было только пять рук, пять ног и пять глаз. Впрочем, на троих вполне достаточно. Это были очень ловкие и смекалистые люди.

Пан Соучек повесил на двери табличку, где собственноручно написал:

Мастерская игрушек.

И вот трое друзей принялись делать игрушки. Они распевали веселые песни, пани Соучекова стряпала на всю артель, а юный Соучек зубрил историю. Когда он наконец вызвался отвечать, то знал все, о чем только ни спрашивал учитель, включая даты. Даже напечатанные мелким шрифтом. И, конечно, получил пятерку.

— Теперь мы сыты и одеты, — хвастался Соучек, — а отец даже снял во дворе помещение для мастерской. Он опять придумал новую игрушку. Это будет всадник на коне: конь брыкается, всадник падает, бежит минутку за конем, вскакивает в седло, конь снова брыкается, и так без конца. Теперь у нас хватит работы до Нового года. И все это благодаря…

— Тс-с! — перебил его Бонди. — О Братстве ни гугу!

*

Ярка рассказал о Бонди дяде Яну, старательно избегая всякого упоминания о Братстве.

— Кем работает отец этого Бонди?

— Продавцом в каком-то магазине. Раньше, когда кино было еще немое, он играл на скрипке во время сеанса. А потом, как говорит Бонди, звуковое кино лишило его куска хлеба.

— Обязательно покажи мне этого будущего Ротшильда. Из него получится толк. Позови его в воскресенье к себе домой. Я к вам зайду.

— Ладно, дядя. А кто такой Ротшильд?

— Ну, как тебе объяснить… В общем, это богач. Неимоверный богач.

В воскресенье, снимая в передней у Кубатов пальто, дядя Ян услышал, что кто-то удивительно хорошо играет «Лунную сонату» Бетховена. Хотя дядя не очень-то разбирался в музыке, он все-таки знал, что Бетховен величайший композитор и играть его произведения — большое искусство. А настолько хорошо у Кубатов никто не играл. Где там Елене! Она только бренчит какие-то танго.

В комнате собралась вся семья. Никто не заметил дядиного прихода. Все слушали. Дядя сел и тоже стал слушать. За роялем сидел мальчуган Яркиного возраста и играл без нот с закрытыми глазами.

— Это Бонди, — представил Ярка пианиста, когда тот закончил.

Потом пани Кубатова пригласила всех к столу. И дядя Ян спросил Яркиного приятеля, который наперегонки с Яркой уплетал калачи пани Кубатовой:

— Кем бы вы хотели стать, пан Бонди, когда кончите школу?

Кто хорошо знал дядю Яна, почувствовал бы в его вопросе серьезные, если не почтительные нотки.

— Композитором или дирижером, — ответил Бонди, но не раньше чем прожевал и проглотил калач: ведь он был воспитанным мальчиком.

Дядя кивнул головой:

— Но на музыке не очень-то разбогатеешь!

— Знаю, — отозвался Бонди, и глаза у него заблестели. — Но ведь музыка — это самое прекрасное на свете!

ГЛАВА IV

БРАТСТВО ЗАЩИЩАЕТ СВОИ ВЛАДЕНИЯ

рож, известный больше под именем Колобок — он весил, как вы знаете, шестьдесят килограммов, — никогда не оставался с ребятами до конца дня. Ровно в шесть вечера, редко в половине седьмого он отправлялся домой. В семь часов возвращалась с работы пани Брожова. Отца Колобок потерял, когда ему было четыре года, а когда он окончил начальную школу, маменька, то есть пани Брожова, сказала:

— Послушай, сынок, я подыскала себе работу. Правда, далеко, в Либне, но зато ты сможешь продолжать учение. Теперь мне будет очень трудно приезжать в обед, и тебе придется быть целый день одному. Впрочем, ты уже большой и тебе незачем держаться за мамину юбку. Думаю, на тебя можно положиться. Только нам надо что-то придумать с обедом.

И они придумали. Пани Брожова вставала утром пораньше и готовила не только завтрак для себя, но и обед для Колобка. Кастрюльки она ставила в ящик со стружками, и обед не остывал до самого полудня. А сын в благодарность съедал до последней капли все, что оставляла ему мама. И не удивительно, что он приобрел шестьдесят кило и прозвище Колобок. Мать не нарадовалась, глядя на него, а Колобок, где бы он ни был, всегда спешил вечером домой, чтобы открыть маменьке дверь, когда она вернется с работы. Поэтому он никогда не играл с ребятами позже шести, даже если игра была очень увлекательной.

Но однажды, когда Братство затеяло в своем саду…

Впрочем, стойте, я расскажу вам все по порядку.

Ребята уже прочно обосновались в саду. Починили скамейки, столик и лесенку, покрасили беседку и даже принялись стеклить в ней окна. Конечно, этим занялся мастер на все руки Копейско. Это он разыскал где-то стекло, одолжил чудесный алмаз и даже раздобыл еще большее чудо — замазку, которая как раз и делает всю работу стекольщиков такой заманчивой. Ведь замазкой можно залепить что угодно, прилепить что угодно, из нее можно слепить что угодно, и еще она так мажется!

Садом больше всех занимался Штедрый — недаром у него стояла пятерка по естествознанию. Штедрый заявил, что в саду уйма малины. («Ну, малину мы отличим осенью и без естествознания», — заметил Соучек.) Еще Штедрый обнаружил гнезда синиц, дроздов, зябликов, нашел ящериц, бабочек, семейство ежей и несколько осиных гнезд.

Ну вот, когда мы наконец добрались до осиных гнезд, можно начать рассказ.

Итак, однажды Братство над чем-то трудилось в своем саду. На этот раз здесь были только Ярка, Франтик, Соучек, Колобок и Штедрый. Остальные в тот день прийти не смогли. И вдруг кто-то отчаянно забарабанил в калитку сада. Никакого сигнала, даже ничего похожего на сигнал. Только громкий стук в калитку. Ярка спросил: «Кто идет?» В ответ раздался дерзкий мальчишеский голос. Он требовал, чтобы Ярка немедленно открыл калитку. К дерзкому голосу присоединились и другие голоса:

— Не откроете — мы вам голову оторвем!

Ну конечно, осуществить эту угрозу, пока калитка закрыта, довольно трудно, поэтому ни один разумный человек не откроет калитку по доброй воле.

«Все-таки нужно посмотреть, кто там», — решило Братство и приставило к стенке лестницу. Франтик и Ярка забрались на нее. На улице снова раздались крики, и у ребят на лестнице помрачнели лица: их крепость была осаждена. У калитки стояла толпа мальчишек их же возраста, виднелось здесь и несколько малышей. Франтик и Ярка насчитали не меньше тридцати мальчишек. Были еще две девчонки, но они не в счет.

— Что вам нужно? — крикнули ребята с лесенки.

— Сдавайтесь в плен и убирайтесь из сада!

Переговоры вел стройный, рослый паренек в майке-безрукавке. На левом плече у него красовалась татуировка — большой черный якорь, — а рыжие волосы были подвязаны красной лентой. Сразу видно — вождь.

— Сейчас уберемся! Только сначала утри носы своей сопливой команде, — отозвался Франтик.

— Ну погодите, мы вам покажем! — пригрозил рыжий предводитель.

— Не скажете ли вы нам, с кем имеем честь? — спросил с преувеличенной вежливостью Ярка.

— Я тебе покажу «честь», только выйди! Мы Красные кайманы[4] с Вршовиц. Слышали о таких?

— Нет, пока не слышали, — издевался Франтик. — Мы слышали только о вршовицком кенгуру, которого нам привезла команда «Богемианс»[5] из Австралии. Говорят, что вы его не смогли прокормить и отдали нам на Винограды. А о кайманах мы ничего не слышали.

Вождь кайманов в ответ на это оскорбление плюнул Франтику прямо в лицо. Но не доплюнул. Франтик стоял за стеной на лесенке в трех метрах от предводителя, и поэтому плевок пришелся на голову одного из его соратников, который стоял рядом с вождем и держал знамя. Знаменем служил носовой платок с нарисованной на нем головой индейца.

— Ну ладно, хватит болтать! — огрызнулся вождь кайманов. — Даю вам десять минут. Если вы уберетесь из сада, мы обещаем вам почетное отступление. Через десять минут мы начинаем штурм.

— Разрешите спросить, — ухмыльнулся наверху Ярка, — а как вы узнаете, что прошло десять минут? Может, у вас есть часы? Или татуировка вместо настоящих часов?

Вождь кайманов не ответил на эту насмешку, а только приказал малышу со знаменем:

— Синий Угорь, считай до шестисот!

Потом он повернулся спиной к калитке и направился к своей армии. Да, этот вождь знал себе цену.

Разведка спустилась с лестницы, тоже направилась к своим и доложила обстановку. У членов Братства вытянулись лица. Что же теперь делать? После усиленного размышления Штедрый сказал мрачно и решительно:

— Единственное наше слабое место — калитка. Через стену им не перелезть. Она, как-никак, три метра высоты, а наверху столько стекла, что там не только штаны, но и всю кожу обдерешь. Значит, мы должны защищать калитку. Поставим там стол, а на стол — скамейку, на ней мы втроем уместимся. Рядом приставим лесенку, на нее влезут остальные двое и будут прикрывать наши фланги. Ну, стройте баррикады, а я пойду за оружием.

Штедрый рассудил правильно. Братство принялось за баррикаду. Придвинули стол, взгромоздили скамейку. А тем временем Штедрый притащил оружие — прутья, нарезанные в саду.

— Неплохо, когда человек знает ботанику. Это прутья орешника, — заметил он.

С улицы послышался рев: Синий Угорь насчитал десять минут. Ну, теперь — на баррикаду!

Неприятель уже был в полной боевой готовности. Четыре ряда по шести человек, а за ними — толпа мальчишек поменьше и даже две девчонки.

— Что это у вас за детский сад? — закричал сверху Ярка.

— Это наши резервы и сестры милосердия, — объяснил вождь кайманов и сейчас же добавил: — А теперь довольно трусливой болтовни, и если вы так же смелы на деле, как на словах, то атакуйте нас.

— Атакуйте сами! Не мы первые начали. — У Франтика Иру был самый громкий голос, и теперь из него получился отличный герольд. — Мы — белые вожди, и нам не о чем говорить с краснокожими собаками.

Эти слова послужили сигналом к атаке. В осажденных сразу полетело несколько камней, и они едва успели спрятать головы. Но тут в саду за их спиной что-то треснуло и зазвенело. Ребята обернулись и увидели улыбающегося Штедрого: это он швырнул на землю осколок стекла, оставшийся у Копейско после работы в беседке. Ну и башковитый этот Штедрый! Молодец, сумел предвидеть ход военных действий. Тут же его стриженая голова появилась над стеной сада.

— Эй, вы! Вы разбили два окна в оранжерее. Хотите, чтобы в драку вмешался садовник? Ну что ж, нам это наруку.

И вправду молодчина этот Штедрый!

Кайманы быстро побросали камни. Разбить камнем голову своего врага — одно, а разбить окно — совсем другое. За окно нужно платить. К отцу обязательно явится взбешенный хозяин и потребует деньги за причиненные убытки. И тогда неминуема порка. Отец заплатит несколько крон, а сын расплатится собственной шкурой. А своя шкура всегда дороже, чем отцовские деньги. Поэтому-то звон стекла всегда вызывает панику. И даже тот, кто вовсе непричастен, старается дать тягу: поди потом разберись, кто виноват.

Кайманы не только побросали камни, но и, прекратив всякие военные действия, устроили военный совет. Вскоре Братство увидело, как вождь кайманов направил куда-то свой резерв. Но теперь им, по крайней мере, не угрожали камни, кирпичи и комья засохшей грязи.

— Молодец, Штедрый, здорово придумал, — неслось со всех сторон.

Минутное затишье на поле боя. Но вот вернулся неприятельский резерв, притащив несколько кольев из разобранного где-то забора.

— Теперь-то нам пригодятся ореховые прутья, — ликовал Штедрый.

И прутья действительно пригодились.

Неприятель был крепко высечен, когда попытался пустить в ход колья — тяжелое и неудобное для драки оружие.

И тут у Штедрого родилась новая идея.

Он соскочил со скамейки, и не успели его боевые соратники сказать хоть слово, как он уже вернулся обратно с охапкой какой-то травы и аккуратно сбросил ее на столпившегося противника. Всё кайманы, как по команде, зачесались. И тут же отступили от калитки.

— Ботаника — весьма полезная наука, — заметил Штедрый. — Надеюсь, вы узнали крапиву.

— Вы трусливые белые собаки! — закричал вождь краснокожих.

Он теперь и вправду был красным. Все лицо его покрылось волдырями, и чесался он сразу обеими руками.

— А теперь я им преподам урок по зоологии, — сказал, смеясь, Штедрый.

Все Братство без всяких возражений уже признало его главнокомандующим.

Сначала Штедрый зашел в беседку и вышел оттуда с большим листом бумаги, а потом исчез где-то в саду. Когда он появился снова, то в бумаге было что-то завернуто. Штедрый быстро сбросил свой сверток прямо к ногам неприятеля. Бумага, падая, развернулась, и — жж-ж! — из свертка вывалился целый рой ос.

— Я просто вспомнил, что у нас в саду есть осиные гнезда, — сказал Штедрый.

Кайманы позорно бежали с поля боя. Даже их вождь неторопливой походкой покинул опасное место. Нет, вождь кайманов не бежал. Он удалялся. Правда, шаги его были раза в два длиннее, чем у остальных кайманов.

— Ура! Мы победили! — закричал Ярка. — Лезем вниз!

Все спустились с баррикады.

— Кто-то должен остаться на посту, — приказал Штедрый.

И часовым на лесенке остался Соучек.

Теперь ребята могли вволю потолковать о выигранном сражении. «Не иначе как эти вршовицкие выследили, что мы сюда ходим». Да, наверное, так оно и было. Но теперь Братство одержало над ними победу, и все одобрительно хлопали Штедрого по плечу. («И в кого только этот Штедрый такой воинственный? — спросил Ярку дядюшка, когда тот ему рассказал о сражении. — Кто его отец?» — «Проповедник в церкви», — ответил Ярка, а дядюшка только пробормотал в ответ: «Гм-гм!» — «А у вождя кайманов, который, нужно признаться, блестяще провел осаду, отец военный врач двадцать восьмого полка».)

— Эй, ребята, на баррикаду! — завопил вдруг со своего поста Соучек.

Забравшись на баррикаду, Братство убедилось, что вождь кайманов и вправду смекалистый парень. Он приказал принести к калитке кучу бумаги, щепок и сухой травы и развел под стеной огонь. Ветер гнал дым прямо на обозленных ос. Совершенно ясно: как только кайманы прогонят ос, они снова бросятся в атаку.

Через минуту осы бесследно исчезли. И племя кайманов снова приготовилось к штурму.

— Не бойтесь, подходите ближе! — предложил им Штедрый. — Получите еще одно гнездо на голову. У нас их в саду хватит!

— Это нечестный бой! — закричал вождь кайманов. — Теперь пеняйте на себя: мы уморим вас голодом и не снимем осаду до самого утра.

— А мы никуда не торопимся, — смеялись осажденные.

Они не верили словам вождя.

— Мне-то все равно, когда вернуться домой, — хвастался вождь кайманов, — у моего отца сегодня ночное дежурство.

И остальные кайманы расхвастались вслед за вождем:

— А мой отец — ночной сторож.

— А я вообще могу не приходить домой.

— И у меня никого нет дома.

По крайней мере дюжина кайманов изъявила желание не двигаться с места хоть до самого утра.

— Это самое скверное, что могло случиться, — проговорил Колобок. — Мне надо хоть умри быть дома около семи. В семь придет мамочка, а еще никогда не бывало, чтобы я ее не встретил. Только один раз. Но тогда, к счастью, я столкнулся с ней на лестнице. Мамочка уже бежала звонить в полицию и в «скорую помощь». Она была белая как мел, и только глаза были красные от слез. Нет, я не выдержу, если еще раз увижу ее такой.

Франтик пробормотал что-то о маменькиных сыночках.

Но что же делать? А что, если кому-нибудь пробиться сквозь ряды неприятеля и сообщить домой, что остальные вернутся поздно вечером, потому что готовят вместе уроки на завтра?

— Да, ведь мы совсем забыли про уроки! — заметил Соучек.

Но пробиться через вражескую армию не так-то просто. Во всяком случае, тут не обойтись без чувствительных шишек и синяков. Вождь кайманов расставил по углам сада десяток своих воинов, а сам с остальными остался перед калиткой. Осажденное Братство стояло на баррикаде и мрачно созерцало неприятельские посты под своими стенами.

И тут-то на дорожке, идущей вдоль садовой ограды, показались двое стражников. Оба неприятельских лагеря заметили их одновременно. Знаменосец кайманов быстро положил свое знамя на землю и незаметно сел на него. Одна группа осаждающих стала что-то усердно искать на земле, другая с самым невинным видом принялась играть в салки. Стоявший перед калиткой вождь вытащил из кармана мяч и начал играть в него со своими воинами, словно все они были на школьной загородной прогулке. («Ну и ловкая тактика!» — восхитился Штедрый.)

Стражники медленно шли мимо калитки. Над их касками молча выглядывало пять мальчишеских голов, которые бог весть почему пристально изучали местность: разбросанные тут и там дома и виллы, деревянные строения парка, а еще подальше — вытянутый Богдалецкий холм с несколькими тополями на вершине. Больше ничего. Стражники шли медленно. Вождь кайманов, отвернувшись, искоса наблюдал за каждым движением Братства. Неприятель на противоположном углу сада, к которому теперь направлялись стражники, понемножку оттянулся от стены. Не мешало на всякий случай подготовиться к бегству. Но Братство на стене продолжало оставаться в прежнем положении. Хотя нет. Штедрый запел «На Пражском высоком мосту». Стражники продолжали свой путь. Дошли до угла. И наконец свернули за угол.

Мячик моментально исчез, знамя взвилось, и все три группы вршовицких заняли прежние боевые позиции. Но тут вождь бросил какой-то клич, и все племя кайманов собралось вокруг него. Вскоре вождь махнул носовым платком, который совсем недавно был белым. Затем вождь начал свою речь:

— Эй вы, бледнолицые, слушайте меня! Я убедился, что вы настоящие джентльмены. Вы не позволили вмешаться в наше сражение нашим общим врагам. Но в груди кайманов тоже бьется благородное сердце. Поэтому я предлагаю окончить наше сражение честным поединком. Пусть любой из вас выйдет драться со мной один на один. Кто одолеет, тот и победит. Я сказал.

Это было поистине рыцарское предложение. Но все же для Братства такие условия были невыгодны. Другое дело, если бы здесь был Копейско! А так они все были намного ниже и слабее вождя кайманов.

— Драться с ним буду я, — вызвался Ярка.

— Ну, уж скорее я, — возразил Франтик. — Я знаю, как драться с подобными типами.

— Что за разговоры! — прервал их довольно решительно Колобок. — Выйду я! Хоть я и меньше его на две головы, но во мне шестьдесят кило. Он меня не сдвинет с места. И вообще, я спешу домой.

Штедрый взобрался на баррикаду и приступил к переговорам. Было решено, что во время поединка не разрешается: царапаться, кусаться, бить ногами и применять другие приемы вольного стиля. Каждый раунд должен продолжаться пять минут.

Ярка отказался дать свои часы, поэтому Синий Угорь сосчитает до трехсот и потом ударит в гонг — старый противень, найденный где-то на свалке. Бой кончится, когда один из противников сдастся на милость или немилость победителя.

Во время переговоров резерв кайманов и их сестры милосердия расчистили от кирпича и камня небольшую площадку и уселись полукругом лицом к калитке. Вождь кайманов поправил носки, стянул потуже кожаный пояс, содрал со своего плеча и отложил в сторону татуировку (она была просто прилеплена). Это был худощавый жилистый паренек, а когда движением головы он отбросил со лба рыжеватые волосы, то оказался даже симпатичным. Да, у Колобка было мало шансов на победу. Но все-таки, когда Ярка выпустил его за калитку, Колобок выглядел довольно беззаботно. Он только спросил у Ярки:

— Который час?

— Десять минут седьмого.

— Значит, я должен разделаться с ним до половины седьмого, иначе мне не успеть домой.

С этими словами он снял куртку и закатал рукава рубашки. Рядом с мускулистым Кайманом Колобок казался маленьким и круглым, как мячик. Поглядев на него, Франтик Иру вздохнул:

— Эх вы, нужно было послать меня! У меня мускулы покрепче.

Бой начался в каком-то непонятном стиле, причем Колобку доставалось гораздо больше, чем Кайману.

Во втором раунде, о котором возвестил удар в старый противень, бокс сменился совершенно вольным стилем. Противники царапали и кусали друг друга, пока оба не очутились на земле. В этот же миг проворный Кайман оседлал Колобка и стал осыпать его таким градом ударов, что другой на месте Колобка давно бы не выдержал. Но он только тяжело сопел. («Я не могу заставить так долго дожидаться маменьку»). Удары Колобка становились все слабее и слабее, а Кайман оставался по-прежнему подвижным, а его удары — сильными и резкими. На счастье, зазвенел противень.

— Ваш Голубой Лосось, или как его там зовут, плохо считает! — кричал со стены Ярка. — Этот раунд продолжался шесть минут.

— Я сбился со счета, — признался Синий Угорь.

— Тогда считайте сами, — предложил самоуверенный вождь кайманов.

Одна из сестер милосердия растирала ему в это время мышцы предплечья.

— Который теперь час? — снова спросил Колобок, повернувшись к ребятам на стене.

— Двадцать две минуты седьмого.

— Боже, — простонал Колобок, — когда же я теперь попаду домой?

Но тут снова загремел противень. Третий раунд!

Колобок начал бой первым. Если теперь он помчится домой что есть духу, то все равно попадет туда только без пятнадцати семь. А еще надо умыться и переодеться. Маменьке лучше не знать, что здесь сейчас происходит. («Я знаю, ты не хулиган», — говорила она.) В семь часов прозвучит звонок, и он встретит ее как ни в чем не бывало, словно ждал ее уже целый час. Проклятые кайманы с этой их осадой! Посмотрела бы маменька, как он дерется! Пожалуй, она была бы довольна. («Ты должен целый день обходиться без мамы. Думай обо всем сам. Ты уже большой. Будь мужчиной!») Да, его маменька не похожа на тех надоедливых мамаш, которые все время читают нотации. Наоборот, она очень довольна, что Колобок такой самостоятельный. («Будь упорным до конца, не останавливайся на полдороге, и тогда ты станешь настоящим мужчиной».)

Да, Колобок будет настоящим мужчиной и не допустит, чтобы из-за какого-то вождя кайманов маменька вошла в пустую комнату. Проклятые! Теперь она перепугается и побежит искать его на улице, по всем закоулкам Праги! И, конечно, не поужинав! А что может быть хуже! Нет, этого он не допустит!

И в это время раздался сладостный звук старого, треснутого противня… простите — гонга. Колобок сразу очнулся от своих мыслей и услышал, как со стены раздались веселые крики:

— Ура! Ура! Колобок! Колобок! Молодец! Молодец!

Колобок увидел распростертого у своих ног вождя кайманов. Победа! А вокруг стояли безмолвные, убитые горем вршовицкие кайманы.

Все, что думал Колобок о маменьке, как раз и решило судьбу третьего раунда. Когда Колобок подумал: «Я успею, если помчусь во весь дух», он обрушил на своего противника град стремительных ударов. Но получил их обратно, да еще с лихвой. Теперь надо взяться за ум (как говорит маменька: «Ты у меня умница»). Да, он сможет победить его только своим весом. И Колобок повис у противника на плече, стараясь повалить его на землю. Но упал сам. Ага, значит лучше повиснуть на шее. Он отскочил и через секунду повис на шее вождя. Сначала Кайман стоял на ногах крепко и старался сбросить с себя Колобка. Он равномерно, удар за ударом, бил его в скулу. Но, хотя Колобок еле сдерживался от боли, он все равно не отпускал Каймана. («Веди себя, как настоящий мужчина», — говорила маменька.) Он сжимал Каймана все сильнее и сильнее. Тогда худощавый Кайман, сгибаясь под тяжестью шестидесяти килограммов, стал лупить Колобка куда попало. Он молотил Колобка по носу, по глазам (как это говорит маменька? «Держись!») и Колобок еще сильнее прижал Каймана к себе, хотя руки у него совсем онемели. («Будь стойким до конца!» Только когда же конец?)

Колобок чувствовал, что Кайман уже задыхается и еле держится на ногах. Но и он, Колобок, едва дышал. И вот они оба на земле. Колобок лежит на Каймане и не выпускает его из своих объятий, хотя руки его ободраны о землю. Маменька осталась бы довольна — не дракой, нет, а тем, что он одержал верх. Стиснув зубы и забыв о боли, Колобок сжимает Каймана из последних сил…

Бам!.. Это звенит гонг.

Нет, ничего не случилось с Колобком, хоть он, конечно, и маменькин сынок.

И вот он снова на ногах, а вождь кайманов все еще лежит на земле и тяжело дышит.

— Ура, Колобок! Молодец!

И Братство выбегает из сада на поле боя, даже не закрыв за собой калитку. Да и зачем ее закрывать? Ведь Братство победило!

— Давайте быстрее куртку, я побегу домой.

— Но сначала нам нужно заключить почетный мир, — предлагает вождь кайманов, поднимаясь с земли с помощью своего верного соратника, Синего Угря.

— Нет, сегодня нам некогда, — отвечает Штедрый, — приходите послезавтра, в половине четвертого, и мы заключим с вами мир по всей форме.

И толпы разгромленного вршовицкого войска двинулись в родные края. Они шли молча, как и полагается мужественным воинам, потерпевшим поражение от достойного противника. А победители во главе с Колобком помчались что есть духу на Винограды.

Через день был заключен вечный мир между Братством и храбрыми вршовицкими кайманами. Это была торжественная церемония, во время которой кайманам было разрешено войти в сад. К своему удивлению, они так и не увидели никакой оранжереи, но не посмели возразить против военной хитрости противника. К тому же мир, заключенный с Братством, вскоре очень пригодился кайманам. Когда месяц спустя их преследовали войска союзных Нусле и Михле, Братство разрешило кайманам укрыться в своем саду. И, когда неприятельские полчища подтянулись к саду, кайманы непонятным образом исчезли у них прямо из-под носа, словно провалились сквозь землю. Союзная армия двинулась дальше, пока не наткнулась на войска страшницких ребят в количестве семидесяти человек. Завязался бой, но ему помешало несвоевременное появление конной полиции численностью в два человека…

Весть об этом сражении попала даже в газету, где появилась заметка под названием: «Драка хулиганов на окраине».

Но все это еще — в будущем, а пока Колобок, грязный, избитый и изодранный, но совершенно счастливый, мчался к дому.

Друзья едва поспевали за ним. Все-таки он попадет домой вовремя. Даже умоется и переоденется раньше, чем придет мать.

— Братство никогда не забудет, как ты храбро сражался за его честь, — сказал Ярка, прощаясь с Колобком около дома.

Только Колобок умылся и переоделся, как позвонила мама.

— Я сегодня чуть не опоздал, — Колобок нежно прижался лицом к маменькиному лицу (чтобы не сразу заметила, как отделал его вождь кайманов), — но все-таки я успел вовремя, маменька.

ГЛАВА V

БРАТСТВО ВЫСТУПАЕТ В РОЛИ СЫЩИКОВ

азрешите вам представить знаменитого писателя пана Коничека, — сказал как-то дядя Ян.

Ребята до сих пор никогда не видели настоящего, живого писателя. Они были поражены: писатель совсем не походил на гипсовую статую. Усы не топорщатся, волосы не развеваются, а даже совсем наоборот, аккуратно причесаны. Галстук — самый обыкновенный галстук, а не какой-нибудь там пышный бант. А вместо сюртука с фалдами или широкой пелерины — очень элегантный пиджак. И вообще Братство почувствовало себя оскорбленным: зачем только Яркин дядя оставил себе еще один ключ и привел сюда без спросу этого человека?

— У него к вам большая просьба, — добавил дядя.

Ну, если просьба, тогда другое дело. Ребята не сказали этого вслух, но каждый подумал про себя. И писателю было дано разрешение обратиться к ним с просьбой.

— Итак, мои юные друзья, приступим к существу дела. Я писатель и в настоящее время работаю над своей пятнадцатой книгой, которую, надеюсь, вы прочитаете в более зрелом возрасте. Однажды утром я заметил, что у меня засорилась ванна. Тогда я вызвал водопроводчика, пана Вртала. Надо заметить, что я живу на Ригеровой набережной, а пан Вртал — в Бубенчи, что, однако, не мешает мне быть его клиентом. Видите ли, пан Вртал абсолютно надежный водопроводчик — редкое качество в наш век легкомыслия и халатности. Прежде чем продолжать свой рассказ, должен вам сказать, что я ужасный нелюдим, всегда сторонюсь шумного общества, а любовь ближних, семейные узы и верную дружбу мне с избытком возмещает мой песик — короткошерстный фокстерьер, по имени Аминда.

Итак, увидев пана Вртала, Аминда спрыгнула с постели, где она вместе со мною спит, обнюхала водопроводчика, его брюки и, ознакомившись с ними, спокойно улеглась на свое место. Пан Вртал исправил ванну, получил свои пятьдесят крон, и я снова углубился в работу.

Через несколько минут я вдруг почувствовал, что моим ногам стало холодно. Из этого я сделал заключение, что пан Вртал, уходя, забыл закрыть за собой дверь в передней. Увы, не только в передней. Он не закрыл дверь и на лестницу. Я притворил двери и вернулся к работе, но тут мой взгляд упал на постель. Аминды не было! Несомненно, хитрая собачонка воспользовалась небрежностью пана Вртала и в открытые двери улизнула на набережную подышать свежим воздухом. Но бедняжка ведь без намордника. Каждую минуту она может стать жертвой безжалостного живодера! Я как был, в домашних туфлях, без шляпы и воротничка, так и выскочил на улицу.

Возле моего дома есть маленький табачный киоск, и здешняя продавщица — большая приятельница Аминды. Я сразу к ней — не видела ли она моей собачки.

«Разумеется, видела, маэстро, — отвечает мне барышня. — Полчаса назад из дома вышел какой-то господин, — и она описала наружность, совершенно совпадающую с наружностью пана Вртала. — К нему подошел человек в потертом костюме и круглой твердой шляпе. Через некоторое время из дому выбежала и ваша Аминдочка. Она присоединилась к человеку в потертом костюме и весело отправилась за ним следом. Боже мой, мне даже в голову не пришло, что у маэстро уводят его милую собачку!»

Я быстро переоделся и, полный надежд, отправился к пану Врталу на Бубенчи.

«Где моя собачка, пан Вртал?» — спросил я, входя в дом.

Пан Вртал посмотрел на меня с недоумением.

«Мне сказали, — продолжал я, — что к вам возле дома подошел какой-то человек в котелке…»

«Боже мой! Это же пан Новак. Действительно, за ним тащилась какая-то собачка. Но я решил, что это его собственная».

«Скажите хоть, где живет пан Новак, а уж собаку я найду сам».

К несчастью, пан Вртал и сам не знал, где живет пан Новак. Он лишь два раза беседовал с ним в погребке «У золотой кружки» на Летной улице, где они вместе играли в кегли. А сегодня пан Новак остановил его на улице и попросил в долг пять крон. Потом они расстались. А где живет этот человек, чем занимается, об этом пан Вртал не имеет ни малейшего понятия. Знает только, что фамилия его Новак и что он откуда-то с Летной или Голешовиц. Правда, у него есть еще одна особая примета — не хватает указательного пальца на правой руке, что, впрочем, не мешает ему играть в кегли. И вот, мои юные друзья, в удрученном состоянии духа я вернулся домой.

Пан Коничек на минуту умолк, предаваясь скорби, а затем продолжал свой рассказ. Как он отправился в полицейское управление, чтобы узнать там адрес пана Новака, проживающего не то на Летной, не то на Бубенчи. Как пришел в ужас, когда ему сообщили, что «Новак» — самая распространенная чешская фамилия и что в обоих вышеперечисленных районах проживает пятьсот двадцать семь Новаков. Об отсутствии у одного из них указательного пальца полиции ничего не известно. Неужели придется обойти пятьсот двадцать семь квартир? Ведь это целый город!

Но пан Коничек не сдавался.

Заявил о своей пропаже в полиции. Обошел все живодерни. Напечатал в пяти газетах объявление о пропаже фокстерьера: «Вознаграждение 200 крон!» Даже поручил поиски своего утерянного друга сыскному агентству. Но все это он предпринял уже ровно неделю назад, а об Аминде до сих пор ни слуху ни духу. И вот теперь пан Коничек бродит днем и ночью по Летной и Голешовицам, заходил даже в погребок «У золотой кружки», но хозяин уже давно потерял из виду Новака без пальца.

«По всей вероятности, он сидит в тюрьме», — пояснил он.

— Может быть, вы, ребята, поможете пану Коничеку, — добавил дядя Ян. — Впрочем, я и сам не знаю, как. Может быть, обшарить получше несколько кварталов. Ведь нельзя же все время собачку держать взаперти. А дюжина глаз лучше двух.

Ребята ничего не ответили. А что ответишь? Только Штедрый, сдвинув шапку на затылок, что-то лихорадочно обдумывал, грызя с ожесточением сорванную ветку. Он прочитал уйму детективных романов, знал наизусть все подвиги Клифтона, Эмиля-сыщика, Шерлока Холмса и даже Вахека. Как бы в таком случае поступили Клифтон, Эмиль, Вахек или любой другой знаменитый сыщик?

Конечно, он ответил бы пану Коничеку так, как сейчас Штедрый:

— Мы принимаем ваше предложение.

Ребята взглянули на него с изумлением, удивился и пан Коничек.

— Но сначала мне необходимо посоветоваться с друзьями.

И Братство удалилось на совещание в дальний угол сада.

— Вот будет здорово, когда найдем! — заранее радовался Франтик Иру.

— Я бы не взял на себя такую ответственность, — охладил его пыл Бонди.

Но Штедрый их не слушал. Он все еще посасывал свою веточку, словно это была настоящая трубка сыщика. Потом помолчал, мрачно уставившись себе под ноги, и изрек:

— Прежде всего обдумаем это происшествие. Что нам известно? Пропал пес, короткошерстный фокстерьер. Несомненно, пан писатель объяснит нам, что такое фокстерьер. Затем мы знаем, что его украл один из пятисот Новаков с Летной или Голешовиц. Этот человек носит котелок, и у него не хватает указательного пальца на правой руке. Значит, область поисков уже значительно суживается. — Штедрый сказал все это с величайшим убеждением. — Да, по-моему, мы можем взяться за это дело.

— Взяться можно, — согласился Бонди, — но как же ты найдешь собаку?

— Надо опутать преступника незримой сетью, — ответил Штедрый.

Он блестяще знал, каким языком разговаривают сыщики.

— Обычно такую сеть раскидывала полиция. Но полиции в нашем распоряжении нет. Зато в «Эмиле-сыщике» ее раскидывают самые обыкновенные мальчишки. Вот это как раз нам подходит. Соберем ребят с Летной и Голешовиц и попросим их помочь. Этим двум, — и он показал веточкой на дядю Яна и пана Коничека, — пока ни слова о нашем методе.

Штедрый постучал веточкой о каблук — выколотил из трубки пепел — и направился к Яркиному дяде и пану Коничеку.

— Итак, мы принимаем ваше предложение, — оказал он, — но как мы узнаем вашу собаку?

— У меня была фотокарточка, и я снял с нее пятьдесят копий для сыскного агентства. Но там только три сыщика, и у меня на руках осталась масса фотографий. Они здесь, со мной. Самая яркая примета у моей собачки — черный кружочек вокруг правого глаза. Видите, наподобие монокля. А вот это, рядом с ней, — я.

Братство разделило фотокарточки. Совершенно верно: вот фокстерьер, у него действительно «монокль». Пана Коничека тоже можно было легко узнать.

— Далее, нам необходим подробный план Праги, — продолжал Штедрый. — Лучше дайте нам немного денег, и мы тотчас же за ним пошлем. Нельзя попусту тратить время.

Пан Коничек вынул из кармана пятьдесят крон — на план и всякие другие расходы, — и Копейско помчался на Винограды в ближайший магазин.

— И, наконец, вы должны снабдить нас списком Новаков, проживающих на Летной и Голешовицах.

— Список у меня тоже при себе.

— И еще пусть вам в полиции скажут, кто из них сидел в тюрьме.

Теперь на Штедрого с удивлением смотрели не только дядя и писатель, но и все Братство.

— Потому что хозяин погребка, — Штедрый проговорил это таким тоном, точно это был пустяк, а не гениальное открытие, — сказал: «По всей вероятности, его посадили в тюрьму». А человек, который крадет собаку…

— Да, такой негодяй способен на все, — подхватил пан Коничек. — Когда разрешите прийти за ответом?

— Приходите сюда в сад начиная с понедельника ежедневно после трех.

Пришлось открыть пану писателю тайну сигнала, иначе как же они узнают, что он стоит у калитки? Сигнал — можно, но пароль — ни за что на свете!

— Просто замечательные мальчишки! — сказал пану Коничеку дядя Ян, когда они вышли за калитку.

Пан писатель был снова полон радужных надежд.

— Ты молодец! — похвалил Штедрого Бонди.

А уж если Бонди хвалил, это что-нибудь да значило.

На плане, который принес Копейско и разложил на земле, Братство отыскало все школы обоих кварталов.

— Завтра в четыре каждый должен стоять на своем посту возле одной из школ, — приказал Штедрый. — Когда выйдут ребята из пятого класса, остановите их и скажите:

«Вы нужны Виноградским ребятам». Двум или трем мы оставим по фотографии, и кто нападет на след преступника, пусть или захватывает собаку силой, или зовет на помощь полицейского. А потом пусть явится сюда и получает двести крон в награду.

— А мы что будем делать?

— А мы возьмем список всех сидевших в тюрьме Новаков и попробуем, переодевшись, проникнуть к ним в дом.

Вот это здорово! Братство в восторге бросилось на Штедрого и повалило его на землю.

— Ну, если не удастся переодеться, — закончил Штедрый, когда страсти улеглись, — мы, во всяком случае, и так проникнем в дом и скажем, что мы, дескать, слышали, будто пан Новак продает собачку, а наша тетя ее с удовольствием купит.

Ладно! Ребята согласились, что можно и без переодевания.

В следующие несколько дней ни один человек с собакой не мог показаться ни на Голешовицах, ни на Летной. Вокруг тотчас же собиралась толпа мальчишек. Они кричали: «Аминда!» — и яростно спорили:

— Аминда? Нет, не Аминда?

— Вы украли эту собаку!

— Да это же не Аминда! У нее нет никакого монокля.

— А вдруг он ее перекрасил?

— Да ведь это не фокстерьер, а сенбернар!

Дальше пошло еще хуже. Начиная с понедельника в городе стали исчезать собаки. И не только с улицы, а прямо из дворов и квартир, стоило только хозяевам выпустить их из виду. К счастью, по прошествии двух — трех часов собаки возвращались. Правда, слегка запыхавшиеся, что вполне естественно после утомительной прогулки на самые Винограды. Там, по словам одного Виноградского мальчишки, в каком-то саду, за какой-то калиткой можно было за какую-то собаку получить двести крон награды.

У вышеупомянутых дверей сменились по очереди все члены Братства! Они приводили собак к сидевшему в беседке пану Коничеку. В первый день явилось десять мальчишек, они привели восемь собак. Двое из них привели действительно фокстерьеров. Пан Коничек поступил неразумно — он дал каждому в награду за любезность по пять крон. Правда, Аминды среди первой партии собак не оказалось. Но на второй день число их увеличилось до двадцати. Среди приведенных были доги, один ньюфаундленд, борзая и прочие великаны. Теперь пан Коничек стал умнее. Он выдал ребятам лишь по две кроны. На третий — по кроне. На четвертый — привели тридцать шесть собак. Пан Коничек дал крону лишь одному мальчугану. Тот привел самого настоящего фокстерьера, и даже с «моноклем». Правда, «монокль» красовался на левом глазу. (В тот день тетушка награжденного была немало удивлена, когда племянник вдруг высказал пожелание прогуляться с ее Тузиком.)

— Вашим ребятам тоже не найти собаку, — сказал пан Коничек дяде Яну. — Я выбросил на ветер уже сто двадцать крои. Завтра в сад не пойду.

На следующий день Копейско, как самый сильный член Братства, отгонял от сада толпу мальчишек и собак, объясняя, что фокстерьер уже найден.

Однако и второй план Штедрого не давал результата. Ребята посетили всех Новаков, сидевших в свое время в тюрьме. Полиция назвала им одиннадцать человек. Двоих в это время не оказалось на свободе. В дом, как правило, входили двое. Остальные ждали на улице: на случай, если вдруг придется позвать на помощь. Ведь преступники могли накинуться на незваных гостей и расправиться с ними в своем притоне.

К первому пану Новаку, занимавшему весь нижний этаж дома, их провела горничная в белом фартучке. Это был полный любезный господин; он отдыхал на диване в комнате, увешанной персидскими коврами и картинами. На обеих руках у него было по указательному пальцу, а собаки не было. Это был первый Новак, отсидевший в тюрьме (как говорили — за растрату нескольких миллионов). Второй Новак жил в полуподвале с семью детьми; он все время кашлял и был такой худой, ну просто беда. Его посадили за кражу угля. Об этом ребята тоже ничего не знали. Вот третий Новак был жуликом, а четвертый — всего лишь драчуном и грубияном. К счастью, он спал, и ребят выставила за дверь его жена; драться она не стала, но ругалась. И другие Новаки были все с указательными пальцами, и все без Аминды. Четыре дня Братство блуждало из дома в дом. Это было ужасно неприятное занятие. В особенности для Штедрого, так как кое-кто из Братства намекнул, что абсолютно потерял веру в способности известного им сыщика. Не оправдали надежд летенские и голешовицкие ребята.

Штедрый сердился. Если человеку не везет, то чего тут ехидничать! А когда все Братство возвращалось от последнего Новака, недавно выпущенного на свободу (элегантного господина, торговавшего лотерейными билетами), Штедрый решительно отказался идти домой со всеми вместе. Он простился с ребятами на углу, объяснив, что у него новая идея. Вслед он получил несколько язвительных пожеланий на дорогу.

Ну и ладно! И это называется Братство! Хоть плачь!.. Штедрый завернул за угол. Прошел несколько шагов и… что это? Навстречу ему шагает некто в котелке и ведет на поводке собачку. А у собачки вокруг правого глаза черное колечко. Точно монокль! Аминда! А у человека как раз не хватает указательного пальца на правой руке. Пан Новак!

Штедрый ликовал, готов был плясать от радости, но он не показал и виду. И, если бы пану Новаку вздумалось обернуться, он заметил бы самого обыкновенного, остриженного наголо мальчишку, которому, вероятно, с ним было просто по пути. Мальчишка бесцельно шатался по улицам, читал афиши, глазел на витрины.

Но пан Новак мальчишку не заметил. Дорогой ему повстречались целые толпы голешовицких ребят, но пан Новак и на них не обратил никакого внимания. Хуже всего, что и ребята не заметили ни пана Новака, ни Аминды. Новак спокойно прошел мимо, а потом так же спокойно обогнул толпу учеников, высыпавших из школы на улице Яблонского. А те, зная об Аминде и двухстах кронах, будто ослепли. Словно сдвинутый на затылок котелок делал пана Новака невидимкой. Штедрый дрожал от возмущения. Он шел за Новаком и не спускал с него глаз.

Пан Новак исчез на Заторах, в приземистом домике, каких еще немало осталось в Праге от старых времен. Штедрый прождал полчаса, но пан Новак не показывался. Тогда Штедрый вошел в дом и спросил у какой-то старушки, не здесь ли проживает пан Новак. Не желая возбуждать подозрений, он сразу добавил:

— Тот самый пан Новак, который работает на железной дороге.

— Пан Новак живет в конце двора, но он не работает на дороге.

Теперь Штедрый знал все, что нужно. Запомнив номер дома, он вскочил в трамвай и отправился прямо к дяде Яну.

Но как найти писателя? Штедрый отыскал Аминду. А теперь пусть ее выручает сам писатель. С паном Новаком в котелке и без пальца Штедрый знакомиться не желает.

Дядя Ян взял в руки телефонную трубку, и через минуту пан Коничек выскочил на улицу, взял такси и доехал до Голешовиц; здесь он отпустил машину и вскоре очутился в конце улочки, среди приземистых домиков, где сразу отыскал нужный номер дома, а затем и самого пана Новака. Беседа продолжалась недолго. Правда, пан Новак в начале постарался доказать, что Аминда — его собственная, законным образом приобретенная собака. Но, когда она принялась радостно прыгать вокруг своего хозяина, Новак переменил тон и заявил, что он, дескать, только что собирался пойти к пану Врталу и спросить, чья это собака. Он, мол, давно мечтает возвратить ее законному хозяину. Кормежка и уход за собакой стоили ему больше ста крон. Аминда, по его словам, питалась преимущественно телячьими шницелями к курятиной. А впрочем, ладно уж, пусть будет сто крон.

Так пан Коничек вновь обрел свою верную Аминду.

Не успел писатель дойти до школы на улице Яблонского, как вокруг него собралась толпа учеников, и все стали пристально изучать Аминду. Необыкновенно элегантного вида господин с собачкой сразу приковал к себе внимание мальчишек. Все стали ходить вокруг господина и его собачки.

— Аминда?

— Или не Аминда?

— Вон у нее кружок вокруг правого глаза!

— Значит, Аминда!

И вдруг все разом закричали:

— Вор! Вор!

Сбежались взрослые, кто-то успел уже схватить пана писателя за галстук. Но тут на помощь подоспел полицейский, и пан Коничек тотчас же показал ему свои документы. Полицейский объяснил собравшимся, что перед ними известный писатель, и толпа разочарованно разошлась. Подумаешь! Собачий вор куда интереснее.

Пан Коничек отправился дальше вдоль бесконечной деревянной стены, отделявшей вокзал от улицы. Не успел он пройти и полпути, как его обогнал какой-то мальчишка, скосил глаза на собаку и громко свистнул. Через минуту десять мальчишек окружили писателя, и все началось снова:

— Аминда?

— Нет, не Аминда!

— Это она!

— Вор! Вор! Держите вора!

А пан Коничек, вспомнив, что когда-то занимался спортом, немедленно пустился в бегство. Длинная деревянная ограда не позволяла ни свернуть, ни спрятаться. В конце концов двое солдат из авиаполка схватили писателя и держали его до тех пор, пока не подоспели ребята с известием, что Ферда уже помчался за полицейским. Ну, конечно, вскоре все встало на свое место, как и в первый раз. Наконец пан Коничек без всяких происшествий добрался до Главкова моста и сел в такси. Но он не заметил, что за ним снова спешит пятерка ребят, что они долго уговаривали шофера, пока тот наконец не сел в машину и не погнался за такси, где спокойно восседали писатель и Аминда. Вскоре какая-то машина обогнала их такси и резко затормозила впереди. Пришлось остановиться. Из машины выскочили шофер и пятеро мальчишек, и, пока водители обменивались взаимными любезностями, ребята позвали полицейского. Дело кончилось тем, что шофер, которого ребята упросили следовать за такси, соблазнив наградой в двести крон, пытался их отблагодарить парой подзатыльников. Однако великодушное сердце писателя воспротивилось этому жестокому решению. Пан Коничек дал водителю двадцать крон, и тот отвез ребят на место своей прежней стоянки, у Главкова моста.

Итак, Аминда вернулась к законному хозяину.

На следующее утро в школе Штедрый не удостоил Ярку ответом, когда тот поздоровался с ним:

— Привет, Шерлок Холмс!

Даже Соучек повторил эти слова. Еще немного — и прилепилось бы к Штедрому обидное прозвище. Но, когда кончились уроки, все увидели возле гимназии… Да! Пан писатель Коничек вел на поводке собаку. Фокстерьер с «моноклем» на правом глазу. Пан писатель остановил Ярку и осведомился, кто из его коллег пан Штедрый. Потом он горячо обнял Штедрого, пожал ему руку и принялся без конца благодарить за Аминду. Братство застыло от удивления. Так, значит, Штедрый им ничего не сказал!

Он молчал и теперь, когда пан Коничек ушел со своей Аминдой. Братство могло сколько угодно приставать с расспросами — Штедрый не сказал ни единого слова о «своем методе», с помощью которого он «выследил» Аминду. Ну что ж, все знаменитые сыщики были такими же молчаливыми и скрытными, когда дело касалось профессиональной тайны. Штедрый спокойно купался в лучах своей славы, даже не вспомнив об обещанных в награду двухстах кронах. Удивительно! Но еще удивительней, что забыл о них и сам пан Коничек. Писатель с наслаждением бродил в обществе своей Аминды по улицам. Встретив как-то дядю Яна, он сказал:

— Пожалуй, я не пожалел бы две сотни крон, чтобы узнать, как этот мальчуган разыскал Аминду. Получился бы отличный рассказ.

ГЛАВА VI

БРАТСТВО БЕРЕТ ИНТЕРВЬЮ

ебята, — сказал Ярка, — мне нужна ваша помощь.

Такие слова не нуждались в ответе.

— Пусть завтра каждый захватит из дому что-нибудь съестное. Например, рогалик с маком — он очень любит рогалики, но только мягкие. А еще лучше пирожок. Встретимся в парке за Земским музеем.

— А зачем?

— Понимаете, я хочу взять у одного человека интервью. Это значит, я расспрошу его о всяких вещах, а потом запишу ответы. Поговорим о жизни… ну, и вообще обо всем интересном. Правда, я не понимаю, как все это можно одновременно: расспрашивать и записывать. Вот я и решил, что спрашивать будете вы, а я стану записывать его ответы.

— Страшно интересно! — сказал за всех Штедрый.

Назавтра ребята сидели в парке за мрачной стеной громадного здания музея.

— Вон он! Идет! — воскликнул Ярка.

По дорожке шел старичок. Нельзя сказать, чтоб уж совсем старый, но уже преклонных лет. Таких старичков обычно называют дедушками.

На нем была буро-зеленая куртка, на голове — такая же фуражка, а под носом — такого же цвета усы.

— Да ведь это обыкновенный сторож!

— Ну, тогда слушайте. Это человек эпохи… Хотя нет, пусть он сам вам расскажет, а то скажете, что я вру.

Дед медленно брел по дорожке. Заметив Ярку, он кивнул приветливо головой. А когда Ярка вынул бумажный пакетик с двумя маковыми рогаликами, дед совсем расплылся в улыбке и направился прямо к Ярке.

— Вот так встреча, молодой человек! Ведь мы уже знакомы с вами, не так ли?

— Я принес вам два мягких рогалика с маком.

— И приятелей привели?

— Ага.

— А они, наверное, тоже что-нибудь принесли…

Ребята залезли в свои карманы, и на скамейке появились еще два рогалика, пирожок, оладьи и ватрушки с вишнями.

— Как на рождество, как на рождество! — засиял дед.

— А вы, дедушка, не расскажете ли нам чего-нибудь? — попросил Ярка.

— Ну что может рассказать такой человек, как я? Целые дни я провожу здесь. — И дед махнул рукой на заброшенный парк и темную стену музея с окнами еще более мрачными, чем сама стена. — Вы, люди ученые, знаете во сто раз больше меня.

— Мне бы хотелось, — ответил Ярка, — чтобы вы рассказали моим товарищам…

— Ах, о том советнике, который в нашем музее людей пугает? Ну да, он умер пятьдесят лет назад и приказал перед смертью все свои мундиры, книги, письма и все наряды жены уложить в сундуки и засыпать нафталином. А через сто лет открыть и показать людям, как жили в его время. Говорят, он теперь встает каждую полночь, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Так рассказать вам о нем?

— Нет, о советнике не нужно. Лучше расскажите нам про свою молодость. Знаете, о том каменном веке, о котором вы уже мне говорили.

— Вот дьявольщина!.. Не может быть, что и об этом рассказывал! — Дед задумчиво покачал головой.

Но Ярка не позволил сбить себя с толку, сунул опять руку в карман, и на скамейке появились две сигары. (Вечером после ужина пан Кубат немало удивится, когда обнаружит вместо шести сигар всего четыре.) У деда от радости затряслась голова.

— Ба! Да вы и впрямь достойный молодой человек, если не забыли о старике! Расскажу, расскажу все, что пожелаете.

Дед так растрогался, что слезинка навернулась на кончик его носа.

Он осторожно спрятал сигары в карман, аккуратно разложил на скамейке полученные от ребят гостинцы и начал есть и рассказывать. Зубов у него осталось считанное количество, так что жевал он очень медленно и, только хорошенько прожевав, продолжал свой рассказ. Поэтому его рассказ перемежался паузами, так что Ярка сразу научился писать, как настоящий писатель, с точками и с запятыми.

Все это оказало огромное влияние на его будущую литературную деятельность и на выполнение домашних заданий.

— Итак, на чем же я остановился?.. Ага! На том, как все ошибаются, думая, что я просто старик. А я ведь не только старый, я самый древний человек на свете. Мне не меньше десяти тысяч лет. Возможно, какой-нибудь профессор, которому все это известно лучше меня, скажет, что мне даже больше.

Ребята на скамейке беспокойно заерзали.

— Как же это так? Десять тысяч! — удивился Соучек. — Вы выглядите гораздо моложе.

Ярка уже держал наготове карандаш и записную книжку.

— Ну, это понятно. Ведь меня только тридцать лет назад откопали в дейвицкой каменоломне. Там и раньше находили немало древних скелетов. И вместе с ними всякие предметы: мечи, молоты, топоры, копья — и все это было сделано из камня. Иглы — из кости, а бусы — из когтей и зубов разных хищных зверей. Ведь мы в древности не знали металла и всё делали из камня и кости. Поэтому-то я и отношусь к раннему каменному периоду. Так вот. Однажды в каменоломне нашли очень много костей. Ученые господа собрали из них целые скелеты и поместили в музее в стеклянных ящиках. Если хотите, можете на них посмотреть: три раза в неделю в музей пускают бесплатно.

Но однажды в каменоломне работали каменщики из Дейеиц, и они нашли… угадайте что? Они нашли целого человека каменного века. С мясом, с кожей, с бородой и ногтями. Только зубов у него было маловато. Они быстренько упаковали его в ящик, пока он не рассыпался, и отвезли в музей. Туда же сбежались все ученые — посмотреть на новое чудо. Попробуйте-ка догадайтесь, что случилось дальше. Полежав немного времени в теплой комнате, человек каменного века согрелся, затем вдруг чихнул, открыл глаза и сел. Ну, а какой-то профессор сразу все объяснил: дескать, глина, в которой находился ископаемый человек, была все время сырой, холодной, не пропускала воздуха, и человек, дескать, пролежал в ней десять тысяч лет, словно в холодильнике. К тому же он вовсе и не думал умирать, а просто прилег себе после обеда вздремнуть, а тут-то его глиной и завалило. Этим человеком каменного века оказался я.

Тут дед добрался до твердой корочки рогалика и принялся усердно пережевывать ее. Поэтому Ярка успел толкнуть Бонди, чтобы тот тоже задал какой-нибудь вопрос. И Бонди спросил:

— Расскажите, пожалуйста, о ваших первых впечатлениях на этом свете.

— Впечатления? Сказать по правде, у меня их почти нет. Сначала меня поместили в музее в шкафу среди других скелетов. Но я заявил этим ученым господам: «Милостивые господа, прошу вас не забывать, что мы, люди каменного века, жили всегда в лесах, на свежем воздухе, и я долго не протяну, если останусь здесь среди скелетов и животных» Они согласились со мной и сделали меня сторожем в парке. Впрочем, я служу сторожем только после пяти часов, когда закрывают музей. До пяти я должен быть на своем месте в музее, чтобы посетители на мне изучали историю. Вот мои первые впечатления, если вы спрашиваете о них, молодой человек. — И дед торжествующе улыбнулся.

У Бонди вопросов больше не было. Но тут нашелся Штедрый. Он простодушно спросил, как жили люди в ту эпоху.

— В наш каменный век люди жили на холмах над Дейвидами. Конечно, тогда там не было ни Ганспаулки, ни Осада-Баба[6], вообще не было никаких вилл. Вокруг простирался сплошной девственный лес. В лесу были выкопаны ямы, прикрытые ветвями, а в ямах жили мы. У каждой семьи был свой дом — своя пещера или нора в земле. Да, Прага была тогда совсем другая. Куда ни глянешь — всюду лес и лес, да еще вода и болота. Вот, скажем, надо вам попасть из Дейвиц на Вацлавскую площадь (по ней тогда протекала речка). Проделать такой путь — не шутка. Пока доберешься до Карлова моста, можно раз десять заблудиться в непроходимых лесах и столько же раз утонуть во Влтаве: ведь все Старое Место и вся Мала Страна — это была река. Она тогда разбивалась на множество протоков, заводей и стоячих болот. Вдобавок тебя могли задрать медведи. Они обычно грелись на солнышке Ганавского павильона на Летенском холме или охотились на оленей, которые паслись на наших теперешних стадионах. Но, даже благополучно переправившись через Влтаву, человеку приходилось все время быть начеку: у Прашны Браны очень даже легко было угодить в глубокую трясину…

Ярка посмотрел на Колобка, как учитель на вызванного к доске ученика, с той только разницей, что Колобок должен был не отвечать, а спрашивать сам.

— Скажите, пожалуйста, а на кого и как вы охотились? — задал свой вопрос Колобок.

— Ну что ж, послушайте, — начал дед, — что приключилось со мной, когда я поймал своего самого большого оленя. Это был громадный зверь с ветвистыми рогами. Умей я считать больше чем до пяти, я бы сразу определил, что оленю было шестнадцать лет. Я припрятал его на холме, на Летной. Там, где теперь стадион «Спарты». Но однажды, когда я решил отрезать от оленя кусочек на завтрак, вдруг, откуда ни возьмись, медведь! Что тут делать? Я быстренько забрался на огромный дуб и спрятался в листве. И знаете, ребятки, мне пришлось там просидеть голодным целых три дня, пока мой медведь не сожрал всего оленя и не убрался восвояси. Этот дуб рос как раз на том месте, где теперь ворота, налево от главной трибуны. И сейчас, когда я иду на футбол, мне всегда приходит на память эта история, и я каждый раз чувствую зверский аппетит.

Ловили мы и других зверей. А иногда звери ловили нас. В Стромовке, например, водилась рысь, и нам частенько приходилось от нее прятаться. А из Смихова и Коширжей к нам зимой наведывались волки. Ну, и рыбу мы, конечно, ловили. В заводях Влтавы на Кларове попадались окуни килограммов на пять, а на Староместской площади каждой весной брали лососей, да столько, что еле уносили. Или раки! Лучшими раками славилась Нерудова улица на Малой Стране. Ну и раки там были — одно удовольствие!

Одежду мы добывали на площади Масарика: там строили свои домики бобры, а у них самый теплый мех. А за мясом мы забирались на самый Смихов, к костелу, там в болотах бродили стада зубров. Но на такую охоту никто не решался один. Где там! И вообще, никто не шатался без дела по Праге, как сейчас. Мужчины отправлялись на охоту все вместе, а дома оставались лишь старики, дети и женщины.

Однажды мы узнали, что на Ольшанском кладбище пасется стадо лосей. Нас отправилось на охоту девятнадцать. А знаете, сколько времени мы добирались из Дейвиц до Страшниц? Целых три дня. И то еще спешили. По дороге, из-за нынешнего театра на Виноградах, выскочил дикий кабан и разодрал мне левое бедро. Ну и охота выдалась! О ней рассказывали еще наши правнуки!

Отправиться дальше за Смихов и дойти до Хухле или перебраться на другой берег Влтавы за Вышеград никто не отваживался. Ни за что на свете! Там среди скал жили совсем) дикие люди, они ели сырое мясо. Мы, конечно, были цивилизованные и сырым ели мясо, только когда были голодны. А сытые мы его вообще не ели. Почему я говорю все время о мясе? Иногда его было много, и мы не знали, что с ним делать. Вялили его, жарили и коптили. А иной раз мяса не оставалось ни кусочка, и тогда мы голодали: в общем, как когда, и все-таки ужасно надоедает все время есть одно мясо и лишь изредка какие-нибудь корешки. Потому-то я так люблю сейчас все мучное: пирожки, ватрушки, рогалики; по-моему, это самое лучшее, что придумали люди с тех пор.

Теперь настала очередь Соучека задать вопрос:

— А что вы делали, когда не охотились?

Дед минуту раздумывал.

— Ей-богу, ребятки, не так-то легко сказать, что мы делали, если мы ничего не делали. Обычно мы спали. А если не спали, то вели разговоры, перемывали косточки знакомым, которых не было при разговоре (этим занимались в основном наши женщины). Или жаловались на плохие времена (в этих разговорах участвовали все). Занимались и политикой (преимущественно мужчины), поругивали вождя племени и тяжелые налоги, сетовали, что слишком много отдаем ему кож, оленьих рогов, красивых кабаньих клыков и медвежьих когтей для ожерелий. Говорили, что наш вождь — рохля, и что нам нужен другой, более энергичный человек. И для этого необходимо что-то предпринять. Но, конечно, все оставалось без изменений; как говорили наши старики, если прежний вождь плох, то новый обычно еще хуже.

Франтик Иру, сидевший до сих пор тихонько, как мышь, теперь вдруг выскочил с вопросом:

— А школы, дедушка? Школы у вас были?

— А как же (Франтишек был разочарован.) Конечно, были. Едва парнишка подрастал, его заставляли вызубрить наизусть все молитвы нашему богу. А бог наш был высотой добрых пять метров: почерневший от времени дуб. А верхушка у него была — не знаю, сам ли он так вырос или кто в давние времена так его подстриг — похожа на голову медведя. Вызубрив молитвы, мальчуган учился обращению с оружием. Главным образом кидаться камнями. И до тех пор, пока он не умел закинуть сухую еловую шишку метров так на сто, его не переводили в следующий класс, где он получал в руки уже каменное копье.

Еще обучали у нас истории. Ребятам рассказывали обо всех знаменитых охотничьих вылазках, битвах, о прославленных вождях. Проходили в нашей школе и естествознание: что можно есть, а что нельзя; занимались арифметикой: считали на пальцах до пяти. И, наконец, учили обдирать и выделывать шкуры. Шить из этих шкур одежду обучали наших девочек. Они еще учились готовить, плести корзины, рогожки и вообще всякие предметы домашнего обихода. Да, люди всегда должны были учиться, во все времена. А иначе они остались бы такими дикими, как жители скал на Барандове и в окрестностях Подольской живодерни, которые питались сырым мясом.

— А битвы и сражения тогда тоже были? — спросил Штедрый, который, как мы знаем, обладал воинственным духом.

— Вот видите, я чуть не забыл рассказать об этом! Наша деревня была над Дейвицами, а над Либне, за Влтавой, жили первобытные люди другого племени. Ужасно противные люди. Во-первых, они не были так красивы, как мы; волосы у них были совсем черные, а у нас рыжие. Во-вторых, они зимой надевали какую-нибудь шкуру и застегивали ее под мышкой, а мы тоже надевали шкуру, но застегивали ее над плечом. За божество они почитали смешную ольховую жердь с каким-то здоровенным черепом наверху. Теперь я знаю, что это был череп мамонта. Хотя тогда мы не были такими образованными, череп все равно казался нам слишком большим и отвратительным. И разговаривали они друг с другом на каком-то варварском языке. Например, встречаясь, они кричали друг другу «гей», в то время как мы, люди воспитанные, приветствовали друг друга возгласом «эй». Иногда на все это было смешно смотреть, а иногда просто противно. А когда наши женщины рвали на берегу Влтавы тростник для циновок и если в это время на другом берегу стояли черноволосые женщины с Либне, то, само собой разумеется, наши кричали им все, что о них думают, а те, вместо того чтобы помолчать, тоже не оставались в долгу. Потом, конечно, наши женщины приходили домой и жаловались. И, конечно, мы прямо закипали от злости. Разве можно спокойно слушать, как эти либенские все время говорят «гей», спокойно любоваться на их истукана на палке и покорно сносить, что они обзывают нас рыжими, когда мы всего лишь назвали их черномазыми?

Поэтому мы тихонько переходили вброд Влтаву под Главковым мостом и просто-напросто нападали на них. Особенно они действовали нам на нервы весной, когда у нас уже не оставалось в запасе шкур, а у них еще кое-что сохранялось. Каждый раз мы забирали у них все шкуры. Бывало, мимоходом и прихлопнешь несколько человек. Разумеется, нападали мы на них ночью, неожиданно. Ведь они были совершенно никудышными людишками, не заслуживающими никакой жалости. Почти каждую осень эти негодяи нападали на нас без всякой причины. Причем крадучись, по ночам: днем у них не хватало смелости. Они забирали у нас все мясо, которое мы припасали на зиму. Однажды один из этих черногривых стукнул меня дубинкой по зубам. Видите, четырех не хватает, вот здесь. Даже сейчас, через десять тысяч лет, когда я вспоминаю о потерянных зубах, меня такая злость берет, что, попадись мне сейчас этот парень в руки…

— А как вам нравится современная Прага? — Ярка оторвался от блокнота и сам задал вопрос.

— Да как вам сказать… — отозвался ископаемый дед. — Прага сейчас ничего себе. Но если б вы, ребятки, видели прежнюю Прагу!.. Вот это была красота! Вы даже не представляете себе, что за леса, что за болота тогда были. А какой воздух! Влтава бог весть какая широкая, и всюду — сплошной тростник, а в тростнике — птицы! Сколько всяких речек и ручейков, а воды-то в них! Посередине Вацлавской площади можно было спокойно окунуть голову в лужу и напиться. Живи где угодно, топи чем нравится, лови все что хочется. Да, в наше время Прага была хороша! Теперь она уже не та, не та… Ну, на сегодня, ребятки, хватит. Приходите завтра и захватите старику чего-нибудь мучного. А я вам опять что-нибудь расскажу. А теперь мне нужно идти сторожить парк, раз уж это мое нынешнее занятие.

Дед собрался уходить, и Ярка закрыл свою записную книжку, которую исписал почти до половины. Он посмотрел с благодарностью на друзей.

— Простите, — неожиданно сказал Штедрый, — мне бы очень хотелось получить на память какое-нибудь оружие каменного века. Не могли бы вы мне его достать?

Дед поглядел на ребят:

— Думается мне, что и каждый из вас тоже не отказался бы? Не так ли?

— Да! Да! — закричали хором ребята.

Дед забрался в кустарник — сторож мог себе это позволить — и через минуту вернулся, что-то неся в шапке. Он сунул в нее руку и протянул каждому по круглому камешку:

— Это камни — самое любимое наше оружие. Берегите их. Им не меньше десяти тысяч лет.

Ребята горячо поблагодарили деда, осторожно завернули драгоценные подарки в носовой платок и положили в карман.

А потом медленно побрели домой.

— Может, пойдем посмотрим с Ригеровых садов на Прагу? — предложил кто-то.

И они пошли. Забрались на самую высокую террасу, откуда как на ладони была видна вся Прага. Соучек вынул из кармана оружие каменного века и стал им рисовать на песке план старой Праги каменного века. Ярка дополнял этот план по своим записям. Вон там была дейвицкая деревня, тут водились медведи, а здесь — окуни. А вот здесь — бобры, дикие кабаны и зубры, а вот там — черноволосое племя, с которым воевали наши рыжие из Дейвиц.

Под волнистой поверхностью пражских крыш ребята, словно наяву, видели зеленые холмы и низкие черные трясины.

Свою статью, которая называлась «Прага в эпоху каменного века по рассказам очевидца, записал Ярослав Кубат», автор кончил так:

«Как прекрасна была тогда Прага! Но от старых дремучих лесов сохранились сегодня лишь парки на Петршине и на Летной, а от болот — только Байкальский пруд на Дейвицкой площади. И это все! Единственное наследство деревянной Праги каменного века! Но зато люди с успехом заменили природную красоту множеством прекрасных домов, улиц и трамваев. Взгляните на сегодняшнюю Прагу с какого-нибудь высокого места, и вы увидите крыши, слуховые окна, трубы, вывески, много башен и куполов, а надо всем этим, как гора на горе, возвышаются Град и храм Святого Вита. Все вместе это очень красиво. Одним словом, Прага меняется, но остается неизменно прекрасной».

ГЛАВА VII

БРАТСТВО ПРИНИМАЕТ ЗАБЛУДШЕГО

так, животный мир нашего сада, если говорить о его постоянных обитателях, состоит из: семи осиных гнезд, одиннадцати птичьих, в том числе три гнезда — черного дрозда, два — обыкновенного дрозда, одно — домашней горихвостки, одно — пеночки, два — хохлатых жаворонка, еще два — не знаю чьи, не считая воробьиных. Кроме того, имеются медяницы, жабы, пара ежей с потомством, уйма ящериц, а полевых мышей не сосчитать.

Штедрый делал сообщение об обитателях сада. Его население с весны значительно увеличилось. Франтик Иру пустил как-то в траву пару кроликов. Они вырыли себе норку и к лету обзавелись потомством. Колобок принес гусыню. Пани Брожова (вы ведь знаете — это мама Колобка) получила ее в подарок от каких-то деревенских родственников. Пусть, дескать, она выкормит гусыню в Праге! Легко сказать «выкормит»! Это в Праге-то! Мама ни за что не взяла бы гусыню, если бы не Колобок. Он поклялся, что выкормит сам и маме не будет с ней никаких хлопот. Какие там хлопоты! Колобок принес гусыню в сад, и та сразу же принялась щипать крапиву. Ребята назвали ее Клотильда, и она всегда отзывалась. Ну, если и не всегда, то уж наверняка в тех случаях, когда ребята приносили ей булку или что-нибудь в этом роде. Стоило тогда кому-нибудь позвать: «Клотильда!» — и протянуть кусочек хлеба, как гусыня сразу бросалась навстречу, смешно покачиваясь из стороны в сторону. Кролики тоже оказывались очень умными, когда ребята захватывали из дому салат или капусту.

Но теперь ребята приходили в сад не каждый день. Во-первых, задавали много уроков; во-вторых, начались футбольные состязания; в-третьих, купались в Влтаве; в-четвертых, у Бонди было двое учеников, которых он учил играть на фортепьяно.

Самым частым гостем в саду был Соучек. Ведь дома так трудно учить уроки, когда в одной комнате собирается четверо ребятишек! И Соучек брал учебники, завтрак и отправлялся в сад. Поэтому Братство сделало его хранителем ключа.

В субботу после обеда Соучек пришел, как обычно, в сад. Конечно, без учебников, раз это была суббота. Зато с фляжкой кофе и двумя булочками в кармане. Пани Соучекова приготовила эти булочки на воскресенье, но для детей она ничего не жалела. Да и зачем? Все равно у отца теперь хватало работы на целый день.

Обещали прийти Штедрый и Франтик Иру. Остальные разъехались на воскресенье.

Итак, Соучек вошел в сад, захлопнул калитку и повернулся, чтобы запереть ее на ключ, как вдруг кто-то положил ему руку на плечо. Конечно, он испугался.

Позади стояла меховая шуба. Густая темно-коричневая шуба. Такая большая, что Соучеку пришлось поднять голову, чтобы рассмотреть, на чем же она держится. Но тут он окончательно струсил: шуба была надета на медведя.

Ну, конечно, если это не шутка и если Соучек еще разбирается в естествознании, то позади стоял настоящий медведь. Нет, это не было шуткой. Тяжелая лапа чуть не придавила Соучека к земле. А вторая тянулась к фляжке, которую бедняга держал в руке. Соучек застыл, окаменел, помертвел. У него лишь хватило сил протянуть страшному зверю свою фляжку. Медведь тут же убрал лапу с плеча, схватил фляжку и опустошил ее с поспешностью благовоспитанного, но страдающего жаждой человека. Кофе забулькал в его глотке, но, в отличие от человека, он потом облизал себе лапы.

Пока медведь пил, Соучек лихорадочно повторял про себя естествознание. Медведи умеют быстро бегать, значит от него не удерешь. Медведи лазают по деревьям, значит там тоже не спрячешься. Но медведи большей частью животные травоядные. Может быть, он не съест второклассника, если у него под рукой будет что-нибудь повкуснее? И сообразительный Соучек вытащил из кармана мамину булочку и протянул медведю. Тот ее понюхал и отправил прямиком в пасть. Соучек стал размышлять дальше: только бы не раздразнить этого зверя. Никакой паники! Только спокойные, неторопливые движения. Сейчас он не спеша подойдет к беседке и постарается там запереться. И Соучек двинулся к беседке. Но тут за спиной Соучек явственно различил тяжелое сопение. Он чуть-чуть обернулся и увидел, что медведь, тяжело переваливаясь на всех четырех лапах, тянется к его карману. Да, пришел черед второй булки. Соучек, не останавливаясь и даже не оборачиваясь, отдал медведю булку. Медведь, тоже не останавливаясь, съел ее на ходу. Теперь Соучек понял: в беседку ему не попасть. Коленки у него задрожали, и он скорее упал, чем сел на траву прямо под первым каштаном. А медведь? Он в тот же миг повалился на землю рядом с Соучеком, повертел головой, потом положил ее Соучеку на колени и задремал.

Медвежья голова была тяжелой, как камень. И в эту минуту откуда-то появилась Клотильда. Она что-то громко прогоготала и заковыляла прямо к Соучеку.

«Ах ты, моя голубушка, ничего у меня нет! Все съел этот обжора», — подумал про себя Соучек. Подумал, но даже не прошептал, чтобы не разбудить зверя. А Клотильда не переставала гоготать до тех пор, пока не разбудила медведя. Тот приоткрыл один глаз, посмотрел на гусыню, потом снова закрыл и опять захрапел. Он храпел совсем как… папа Соучека. А Клотильда заковыляла восвояси, не переставая что-то громко гоготать. По всей вероятности, она ругалась.

Выступление гусыни придало Соучеку смелости. Он решительно сбросил медвежью голову со своих колен. Ведь ноги просто онемели. И тут на улице раздался знакомый сигнал.

Что делать? Как предупредить друзей? Те просвистели ему раз десять, а потом скрипнула калитка. Он даже не успел ее запереть! Что теперь будет! Штедрый и Франтишек захлопнули за собой калитку и крикнули:

— Ты что, оглох или заснул?

Но Соучек молчал, не сводя глаз с медведя: как-то он будет реагировать на человеческие голоса? Но зверь только приоткрыл один глаз и потом снова его закрыл. И все. А в это время ребята прошли те несколько шагов, которые отделяли их от поразительного зрелища.

И вот оно перед их глазами. Конечно, ребята вскрикнули, завтраки выпали у них из рук, а сами они бросились наутек в противоположный угол сада. Медведь приподнялся, уселся, ну прямо как человек, и стал с глупым видом озираться по сторонам. И тут Соучек от страха, злости и отчаяния прикрикнул на него, как на собаку:

— Лежать, болван!

А медведь?

Лег.

Тогда Соучек проворно вскочил на ноги, словно ему все это уже надоело, и закричал друзьям:

— Эй вы, трусы несчастные, чего испугались?

Из кустов робко высунулись две головы.

— Идите сюда! Раз он меня не сожрал, так и вас не тронет. Вы ничуть не вкуснее.

Медведь снова покосился на Соучека.

— Лежать, болван! — повторил тот.

И медведь покорно склонил голову и даже закрыл глаза.

Ребята медленно подошли:

— Откуда ты его взял?

А в Соучеке все так и ликовало: каждый раз, когда он кричал: «Лежать!» — медведь все плотнее и плотнее прижимался к земле.

— Отец собирается зимой делать новую игрушку — медведя, вот и купил для образца. Мы его обычно держим в угольном подвале. Что это вы принесли?

— Да вот захотели есть и купили полбатона.

— Вот это хорошо! Отрежьте себе по куску, один оставьте мне, а то он сожрал весь мой завтрак, остальное отдайте ему в честь знакомства.

Пока ребята отрезали три куска, медведь снова поднял голову, жадно втягивая носом запах свежего хлеба. Штедрый с Франтишеком подошли к медведю и осторожно протянули ему издали внушительную горбушку. Медведь повернулся к Соучеку, словно спрашивая его разрешения, и, так как приказания «лечь» не последовало, взял хлеб. Взял аккуратно, обеими лапами, честное слово, ну прямо как человек! Штедрому это так понравилось, что он погладил медведя по голове. Медведь не рассердился. Франтишек похлопал его, как коня, по спине. А медведь не только не рассердился, но даже почесался о его коленки, повалил его на землю и с блаженным видом растянулся рядом.

И тут вдруг на Соучека напал дикий смех. На глазах у него выступили слезы, он хлопал себя по ногам, подпрыгивал и снова хохотал, так что чуть не свалился на землю. Он смеялся над своим собственным страхом, смеялся от радости, что все так хорошо кончилось. Все его тело сотрясалось от смеха, и когда наконец Соучек перевел дух, то рассказал друзьям, что это совершенно незнакомый медведь и что он его просто нашел. После этих слов ребята слегка попятились от медведя, но совершенно зря. Медведь снова придвинулся к ним и начал тереться головой об их ноги. Они его погладили, и он, довольный, улегся у их ног.

Как он сюда попал? — удивлялись ребята. Определенно удрал откуда-нибудь. Но откуда? Из зверинца на Граде? Нет, там медведи совсем другие, поменьше, пожалуй, не такие солидные. Цирка в городе сейчас нет. По крайней мере, медвежьего. А может быть, он откуда-нибудь из дальних краев и прошел бог весть через сколько гор и рек? Неужели на всем пути именно их сад пришелся ему по вкусу?

Проще было ответить на вопрос, как он попал в сад. Ясно: перелез через стену.

— Да, но тогда он, должно быть, порезал себе лапы, — рассудил Штедрый.

Соучек принялся разглядывать медвежьи лапы, каждая из которых была с доброго поросенка. И правда, перелезая через стену, утыканную сверху битым стеклом, медведь порезал себе лапы. Бедняжка! А что надо сделать, если порежешься? Залить ранку йодом. У ребят в беседке оказалось немножко йоду; медведь при этой процедуре держался не хуже любого мальчишки.

— Я думаю, в следующий раз он будет осмотрительнее и не полезет через стену. По крайней мере, не убежит из сада, — проговорил с надеждой Соучек.

День, полный забавных и волнующих приключений, близился к концу. Ну и завидно будет завтра тем членам Братства, которых сегодня не было в саду!

Как трудно разлучаться с медведем на целую ночь! Но Соучек пообещал, что завтра чуть свет принесет ему что-нибудь поесть, а Штедрый и Иру придут после обеда.

Перед уходом Соучек привел медведя в беседку, приказал: «Лежать!» — и он послушно опустился на землю.

Такая дисциплинированность ребятам особенно понравилась.

— И сиди здесь, а то тебя еще украдут, — сказал Соучек на прощание.

В воскресенье медведь лежал на своем месте в беседке. Соучек явился туда ровно в восемь и принес ему две свежие булки. Сам он вполне довольствовался и сухим хлебом. И еще принес пучок моркови, которую стянул где-то на кухне. Даже бутылка кофе была у медведя — ее принес Штедрый чуть ли не в шесть часов утра.

Медведь с радостью покинул свое заключение. Конечно, он мог и раньше одним ударом лапы разрушить беседку, но оказался, по-видимому, зверем осмотрительным. Проглотив с аппетитом булки и кофе, он принялся за морковь. И ничего не сказал, когда прискакавшие сюда кролики стянули у него кусочек.

После обеда Иру принес ему куриные косточки; он выпросил их в соседнем ресторане «На сливках». Косточки он обещал приносить ежедневно.

Штедрый захватил из дому свою порцию кнедликов с капустой. И еще кое-что.

— Я знаю, что он любит мед. Вот я и купил ему на две кроны медовой халвы.

Медведь тотчас же доказал, что умеет облизывать лапы не хуже любого члена Братства.

За воскресеньем наступил понедельник. Когда Ярка узнал в школе о медведе, он чуть не удрал с уроков, чуть не помчался сразу в сад. Как и Бонди. Как и Колобок. До часу дня время тянулось ужасно медленно. Наспех закусив дома, ребята выскочили из-за стола и бросились на улицу. Конечно, с запасами продовольствия.

Первым в сад вошел Соучек и приказал медведю, пролежавшему всю ночь и все утро в беседке, чтобы он встал и вышел. Медведь послушно вылез и, увидев сразу столько мальчишек, всех по очереди обнюхал. А потом протянул лапы. На этот раз он получил больше чем достаточно. А от Ярки — даже старое одеяло. Конечно, не для еды, а просто чтобы мягче спалось. У Бонди будто ничего не было. Но это только на первый взгляд: оказалось, его карманы битком набиты сахаром.

В этот же день у медведя появилось имя «Отто». Нельзя же, в самом деле, его вечно называть «болван», хотя он и не обижался. Вскоре обнаружилось, что Отто умеет не только ложиться, но и вставать и ходить по команде. «Ну прямо как собака!» — восторгались ребята, и больше уже ничему не удивлялись.

Теперь все Братство приходило в сад, даже если на следующий день была пропасть уроков. Ведь не оставлять же медведя без еды. Однажды Колобок притащил щетку из рисовой соломы. «А он, оказывается, любит, чтобы его чесали!» Сменяя друг друга, ребята принялись чистить его шубу. Отто держался молодцом. Он подставлял то спину, то голову, то брюхо, переваливался с боку на бок. Целых два часа ребята его скребли и причесывали, а медведю все еще не надоедало. Казалось, он никогда в жизни не переживал более приятных минут. Скоро на земле валялась груда вычесанной медвежьей шерсти.

Около пяти явился Бонди. Раньше ему никак не удалось вырваться; сегодня он занимался с учениками, учил их играть, как вы уже знаете. Он с таинственным видом вынул из кармана сверток газет.

— Вот смотрите, объявление: «Убежал медведь».

Соучек приказал медведю лечь, ребята сели, и Бонди прочитал отмеченные красным карандашом строчки:

— «Вечернее Чешское слово». Второго мая. «Дикий Запад на юге Чехии». Заглавные буквы — величиной в два с половиной сантиметра. Я буду читать только самое главное: «Из цирка Йозефа Самограда в Пацове убежал огромный серого цвета медведь гризли, самый свирепый из всех известных видов медведей. Выломав решетку, он нанес несколько смертельных ран своему укротителю Йозефу Бржегуле, выступающему под именем Карло Монтенеро. Предполагается, что медведь убежал в Конопиштские леса. Этим самым он лишил дешевого летнего отдыха многочисленные семьи служащих земельного управления, так как последние несомненно откажутся от своих летних квартир в конопиштском заповеднике, если медведя вовремя не поймают. Однако мы выражаем надежду, что медведь будет пойман, тем более что хозяин цирка обещал награду в тысячу крон тому, кто доставит медведя живым или мертвым».

— Черт возьми! — процедил сквозь зубы Франтишек.

— Не надо и десяти тысяч! — отрезал Соучек.

— Разумеется! Но послушайте дальше. «Вечер», пятого, этого же месяца. «Новые страдания нашего земледельца». «На плечи нашего земледельца, которого преследуют неудачи…» и так далее «…обрушилось новое зло. Вчера из усадьбы пана Голана в Собеславе пропало десять гусей, пять кур и два поросенка… Однако это вряд ли дело рук человека. Отчетливые следы свидетельствуют о том, что скот и птица были утащены каким-то огромным хищником. Судя по следам, это медведь, убежавший из цирка…» и так далее. «…Нет ничего удивительного, что вся округа в страшном волнении, детей запирают дома на ключ, жители выходят из дому только днем, вооруженные до зубов…» и так далее.

— Десять гусей, пять куриц и два поросенка! — повторил Штедрый.

— Это еще не все. «Гостил», журнал чешских гостиниц. Седьмого мая. «Последний удар по нашим делам». «Туристский сезон, единственно способный поправить наши дела и поддержать и без того скудное существование…» и так далее. «…Летом этого года южной Чехии угрожает появление хищника, который, как известно…» и так далее. «Вчера фабрикант Клемпера из Сланного предпринял вместе со своей невестой прогулку в боубинский девственный лес. Выйдя из машины у склонов Боубина, он приготовился немного перекусить, как вдруг рядом громко хрустнули ветки, и из чащи леса выскочил огромный хищник. Не дожидаясь, пока он набросится на них, туристы вскочили в машину и поспешили удалиться от опасного места. Страшный зверь оказался не кем иным, как убежавшим из цирка медведем, который обосновался в боубинских краях. Когда они спустя два часа вернулись обратно с двумя отважными лесничими и одним арендатором, на месте происшествия никого не оказалось. Исчезла до последней крошки вся приготовленная закуска, состоящая из окорока, килограмма венгерской колбасы, двух бутылок мельницкого вина и торта. Если соответствующие учреждения не пресекут в корне буйства хищника и не запретят хозяевам зверинцев держать животных, столь опасных для жизни людей, то наши владельцы отелей и ресторанов, вложившие сотни тысяч в свое дело, могут уже заранее проливать слезы над успехами будущего сезона…» и так далее…

— Еще бы! Мы бы тоже не отказались от торта! — причмокнул Колобок.

— А вот газета «Народ» от девятого мая. Сначала она повторяет все, что вы уже слышали. А теперь дальше: «Как нам сообщил пан Пршескоржан, учитель из Спичака, вчера ночью наша храбрая таможенная стража услышала над Езерни Стеной за несколько минут до одиннадцати часов вечера тяжелые шаги в темноте леса. На приказ: «Стой!» — ответа не последовало, и один из стражи выстрелил в неизвестного из карабина; тот не остановился, хотя последовало еще несколько выстрелов. Стража считала, что здесь скорее всего замешан контрабандист. Удаляясь, он с трудом переводил дыхание, — следовательно, имел при себе большой груз товаров. Таможенники преследовали его до самой баварской границы, за которую преступник и скрылся. Только на рассвете стража рассмотрела, что следы, оставленные в мягкой лесной почве, принадлежат большому медведю, который уже довольно долго внушает страх нашему очаровательному предгорью. Итак, отныне медведь удачно переправлен через границу к нашим милым соседям — немцам. Желаем тебе успеха, ненасытный обжора!»

— Ах, вот ты какой! — сказал с упреком Соучек, обращаясь к Отто, и, схватив медведя за морду, принялся тормошить его. — Бросаешься на своего укротителя? Воруешь куриц и поросят? Пожираешь торт и венгерскую колбасу? Надуваешь наших таможенников? Ну погоди, я тебя перевоспитаю!

Бонди перебил его:

— Погоди! Если Отто девятого мая в одиннадцать часов ночи находился на Езерни Стене, то он никак не мог уже одиннадцатого мая после обеда очутиться в нашем саду, даже если бы он умел бегать, как знаменитый Нурми.

— Конечно.

— Значит, все, что ему приписывают, кроме схватки с укротителем, все это чепуха?

Соучек сразу перестал воспитывать Отто.

— И, кроме того, медведь с самого начала бежал как раз в обратном направлении от Праги. Наверное, он просто ночевал где-нибудь в кустах или между досками в ограде, а потом попал к нам.

— Значит, ему просто повезло — ведь за его голову обещано тысячу крон.

И Соучек той же рукой, которая только что воспитывала Отто, принялся гладить его, хотя вряд ли медведь почувствовал разницу.

— У нас он в полной безопасности. Никому о нем ни слова. Кое-кто способен продать за тысячу крон и своего родного брата, — сказал Копейско.

— Никому ни слова!

Дома родители не переставали удивляться необыкновенному аппетиту своих сыновей, а медведь все так же ласково и преданно ходил за ребятами. Умей он говорить, его бы обязательно приняли в Братство. А как он похорошел! Вычищенная щеткой шерсть стала мягкой и шелковистой.

Все испортил он сам.

Явившись однажды в сад, ребята ужаснулись. Вокруг толпился народ, и все показывали пальцами на дерево. Там, среди ветвей, сидел Отто и преспокойно лакомился молодыми листочками. Ребятам удалось незаметно проскользнуть в сад. Боже, какой болван! Да и они хороши: забыли, совсем забыли, что медведь превосходно лазает по деревьям! Только порезанные лапы не позволяли ему до сих пор продемонстрировать свое искусство. А теперь, наверное, лапы зажили, и вот…

Ребята тихонько позвали Отто. Медведь тотчас же послушно слез вниз и спрятался в беседке. Но было уже поздно.

На улице собралась невероятная толпа. И откуда только взялось столько народу? Ведь обычно здесь за целый день не проходило и десятка человек.

Остановились пенсионеры, прервав свою прогулку, пришли каменщики со строек и трамвайщики из депо; прибежали и те, чей дом находился за много кварталов отсюда, появились даже полицейские. Один уже успел позвонить и вызвать подкрепление: «В саду обнаружен хищник!» Через несколько минут на грузовике прибыло подкрепление, потом прикатили пожарные с лестницей и насосом и начали раскручивать брандспойт, который при облаве на медведя считается лучшим оружием. И, наконец, — тра-та-та-та-та-та! — из вршовицких казарм пришагал целый взвод солдат; послышалось: «Стой! Смирно! Напра-а-во!» Взвод, окружив кольцом сад, оттеснил зрителей от опасной стены. Собралось здесь немало фоторепортеров. С большими аппаратами, с маленькими «лейками», с «зеркалками», с кодаками, с ручными кинокамерами, а один — с большущим аппаратом на треножнике. Были тут и двое старомодных журналистов просто с блокнотами в руках. Наконец, в мотоцикле с коляской доставили наиболее опытного специалиста по ловле хищных зверей, директора зоопарка профессора Янду.

Командиры полицейского отряда, солдаты и пожарные, столпившись вокруг профессора, стали совещаться, как лучше всего вести наступление на медведя.

Обо всех передвижениях неприятеля друзей информировал Копейско, который устроил из двух карманных зеркалец, прикрепленных к веткам, нечто вроде перископа и теперь наблюдал за всем происходящим по ту сторону стены. Честное слово, Копейско был мастером на все руки!

— Знаете, ребята, уж если там собрались полицейские, пожарные и солдаты, так они ни за что не уедут. Что делать?

Разумеется, Братству не терпелось увидеть настоящую осаду, которая несомненно должна была отличаться от кампании, проведенной, например, Красными кайманами.

К стене приставили лесенку, и первыми вскарабкались на нее Соучек с Франтиком. Не успели они насладиться незабываемым зрелищем, как с улицы раздались крики:

— Какой ужас! Да там дети!

Начальник пожарных отдал приказ:

— Несите лестницы! Дети, сию же минуту спускайтесь вниз, в саду опасный хищник! Медведь!

— Да, но это наш медведь, — ответил Соучек, — и я не понимаю, кому какое дело до нашего собственного медведя.

И он принялся рассказывать, какое это умное и ласковое животное. А в это время остальные ребята принесли из сада скамейку и стол, поставили их друг на друга, и вся семерка вступила в открытые переговоры. А потом возле мальчишеских голов проворно высунулась и голова опасного хищника — Отто. Он не утерпел и залез на стену к своим друзьям. Только теперь он уже не держался лапами за стену — боялся порезаться. Ребята тут же прогнали его на землю, иначе все сооружение грозило рухнуть. Однако отважные кинорепортеры успели сделать несколько кадров и запечатлеть зрелище со всех интересных точек. Потом они исчезли, торопясь со свежими негативами в свои редакции. Офицер построил солдат, скомандовал: «Равняйсь, шагом марш!» — и увел взвод прочь. Уехал и пожарный насос вместе с пожарными. Подоспевшая «скорая помощь» развернулась в поле и укатила обратно в Прагу.

И только после этого пана полицейского комиссара по всем правилам приличия впустили в сад. Перед паном комиссаром должны открываться все двери. Он похвалил находчивость Братства. Да, это тот самый беглец из цирка пана Самограда в Пацове. Нет, нет, ни в какой Собеславе не было никакого медведя. Там орудовал самый обыкновенный вор. Под Боубином пана фабриканта и барышню из канцелярии испугала корова. Вино спрятали и выпили лесничие, а на Езерни Стене, по всей вероятности, скрывался просто контрабандист. Наверное, он носит обувь сорок девятого размера. А медведь, совершенно верно, направился прямиком в Прагу. Но это дикий зверь. Как он жестоко обошелся со своим укротителем! Правда, сейчас этот человек снова на ногах. Ребята сами не знают, какой опасности они подвергаются.

— Я уже приказал протелефонировать в полицейское управление в Пацов; с минуты на минуту сюда прибудет пан Самоград за своим питомцем.

Братство загрустило. Пан комиссар это сразу заметил. Отто держал себя очень благовоспитанно, как и подобает в обществе полицейского начальника. И все-таки, без сомнения, медведю больше нравились ребята, чем взрослый человек. По крайней мере, он не отходил от них ни на шаг и беспрестанно тыкался своей мордой в колени то одному, то другому. А ребята ласково гладили медведя по шерсти, жалея и себя и его.

— Будьте благоразумны, ребята. Во-первых, медведь — не ваша собственность. Во-вторых, нельзя же позволить ему жить на свободе, ведь он все-таки хищник. (Соучек уселся на лежавшего хищника, как на диван.) Я вам охотно верю, но никогда не знаешь, что медведю взбредет в голову. Его надо держать в крепкой клетке; этого требуют инструкции. Иначе весь город будет жить в постоянном страхе. Хотя, конечно, это добродушная скотинка.

— А главное, замечательный товарищ! — добавил Соучек.

Но ничего не поделаешь. Через полчаса прибыл грузовик с надписью «Цирк Самограда». И в саду появился сам директор, толстый господин с подкрученными усами, с хлыстом в руках. За ним следовали трое сильных парней с железными крючьями и цепями. На машине стояла клетка.

Завидев это общество, медведь с виноватым видом спрятался за Соучека.

Пан Самоград подошел к нему, щелкнул бичом и сказал:

— Так вот ты где, Алибаба! Ах ты, разбойник, бродяга, шалопай!

Медведь с каждым словом пригибался все ниже и ниже, точно хотел сжаться в комок.

— Не смейте его бить! — крикнул Штедрый.

— И не собирался, милостивые государи, — отозвался Самоград. — Во-первых, я-то ведь не зверь, во-вторых, — это совсем не злое животное, но, в-третьих, я всегда с ним настороже. Я на него не жалуюсь. Правда, он упрям и плохо слушается. (Соучек сказал: «Лежать, Отто!» — и медведь тотчас же доверчиво улегся у его ног.) Гм! Вижу, вам удалось его немного перевоспитать. И потом, он выглядит как новенький. Что вы сделали с его облезлой шкурой?.. Ну, Алибаба, идем домой. Прежнего твоего укротителя я выгнал. Он был большой грубиян и к тому же надувал меня. Меня! Представляете?.. Надеюсь, в клетку ты пойдешь добровольно.

Братство стало умолять пана Самограда оставить им Отто.

— Нет, ребята, это абсолютно невозможно. Ведь о нем сообщили в стольких газетах, а после сегодняшних событий напечатают во всех. Теперь это мой лучший номер. Через неделю я отправляюсь вместе с моим прославленным цирком прямо в Прагу. И знаете что? За то, что вы за ним так хорошо ухаживали, вы получите пропуск в наш цирк и сможете видеть и кормить Алибабу хоть каждый день.

Ребята наперебой стали упрашивать директора цирка: пусть медведь побудет у них еще немного, ведь все равно через неделю цирк переедет в Прагу. Они с ним хоть как следует попрощаются. А потом они сами приведут Отто прямо пану Самограду в цирк.

Пан Самоград задумался над их предложением, а потом сообразил: ведь такое путешествие по Праге можно считать лучшей рекламой. Пан Самоград был добродушным человеком и предприимчивым коммерсантом, поэтому он отозвал свою гвардию с ее железными крючьями, цепями и клеткой и отправился обратно в свой Пацов.

Уехал, простившись с ребятами, и пан комиссар. Он почесал на прощание Отто за ушами, доказав тем самым, что и в полиции есть храбрые люди.

Вот это была сенсация! На следующий день все газеты были полны рассказов о медведе и ребятах, а на третий день появились и фотографии. Пани Брожова проплакала целых полчаса, увидев в иллюстрированном журнале на фотографии рядом с головой своего сына хищного медведя. Колобок еле успокоил свою маменьку. Соучеку пришлось на следующий же день после обеда сводить своих младших братьев и сестер в сад, и четырехлетний Карличек ездил на медведе, как на лошади. Немного погодя явился весь второй класс «А» и половина второго «Б» из гимназии на Силезской улице, а на другой день — великое множество ребят с Лондонской улицы и со Сметанки. А также все одноклассники Франтика и Копейско. Потом возле сада стали околачиваться мальчишки с Вршовиц, Страшниц и Жижкова. И каждый считал своим долгом что-нибудь с собой принести. Дошло до того, что Братство кое-какие припасы стало прятать на будущее, иначе Отто испортил бы себе желудок.

Поток гостей рос с угрожающей быстротой. Пан Самоград, воспользовавшись удобным моментом, вывесил афиши, которые гласили, что начиная с понедельника прославленный цирк будет два раза в неделю давать представления на Инвалидовой и что за невысокую плату (солдаты и дети — половину стоимости) каждый сможет полюбоваться на новые аттракционы, и прежде всего — на медведя Отто-Алибабу, любимца всех мальчиков и девочек.

В воскресенье в полдень состоялось торжественное возвращение беглеца в свой цирк. Пан Самоград вез его на большой грузовой машине, без всякой клетки, и Братство сопровождало медведя через всю Прагу.

«Кажется, я задержусь в Праге не три недели, а три месяца», — прикинул в уме пан Самоград, наблюдая за толпами людей, смотрящих на медведя.

— А теперь самое главное, — заявил Ярка, передавая Отто в руки хозяина: — вы обещали в награду за поимку медведя тысячу крон.

Ребята изумленно взглянули на Ярку. О кронах они уже давно позабыли.

Пан Самоград слегка нахмурился:

— Но ведь это, ребятки, была только реклама.

— Тогда вам придется прочитать объявление в Пацове и его окрестностях. — Как видите, Ярку нисколько не смутили ни удивление друзей, ни увертки Самограда. — У нас есть законные претензии на эти деньги. Но мы отказываемся от них, если вы создадите соответствующие условия для нашего друга Отто.

Теперь Братство догадалось. Ведь они все об этом думали, но не знали, с чего начать.

— Итак, прежде всего медведь должен получить просторную клетку.

— Разумеется, он ее получит. У меня как раз есть одна размером с конюшню. Раньше в ней держали четырех львов, а теперь ее получит в наследство Алибаба.

— И, пожалуйста, кормите его как следует, — потребовал Франтик.

— И раз в день чистите щеткой, — добавил Колобок.

— А теперь самое главное, — продолжал Соучек: — за ним не должен присматривать злой и жестокий человек. Лучше всего, если вы приставите к нему кого-нибудь из ребят. По-моему, он их больше всего любит. Я бы и сам за ним с удовольствием стал ухаживать, да папа не позволит.

Пану Самограду понравились условия, поставленные взамен обещанной им же самим награды:

— Если хотите знать, ребята, я совсем к вам неплохо отношусь. Я вам отдам вместо Алибабы превосходную верблюдицу с верблюжонком. Они страшно прожорливы, а люди верблюдами абсолютно не интересуются. Их слишком много развелось на белом свете.

Нет, Братству не нужны верблюды, они всегда такие грустные. Вот если бы что-нибудь повеселее, — леопарда, скажем, или тигра. Нет? Ну ладно…

Они еще раз погладили на прощание Отто и простились с ним. Но не навсегда, а только до завтра: ведь у каждого в кармане лежал пропуск на представление. А Отто вообще с ними не прощался — он был занят: ему как раз принесли полную лоханку картофельного супа.

— Это его любимое блюдо, — заявил Самоград.

За цирком, под какой-то повозкой, Братство заметило мохнатую собачонку, привязанную тяжелой цепью.

— Чей это песик? — спросил Соучек.

— Это пинчер из конюшни, — ответил пан Самоград.

— А почему такой маленький щенок прикован такой большой цепью?

— Ну просто раньше цепь принадлежала огромному догу. Он сдох, и цепь перешла по наследству этой собачонке, — разъяснил Самоград.

— Здесь все переходит по наследству, — отозвался Бонди и покосился на Братство.

При этом Бонди незаметно подмигнул, а уже Ярка сказал:

— Верно, Братство готово о нем заботиться.

И Бонди выразил общую мысль всего Братства:

— Если уж выбирать, так мы предпочитаем этого щенка. Мы-то уж достанем ему приличный поводок.

Самоград снял с цепи лохматого беднягу, и Соучек взял его на руки. Пес моментально облизал ему нос.

— По-моему, это вполне достойная замена нашему Отто.

Братство согласилось.

— Мы его тоже назовем Отто, — предложил Франтик.

Так песик получил по наследству имя.

На следующее воскресенье по саду бегал и резвился новый Отто. Он до смерти пугал бедных кроликов и гонялся за Клотильдой, пока они еще друг к другу не привыкли. А через день Колобок старательно вычистил его шерстку. Пес держался молодцом. Щетку он тоже получил в наследство.

ГЛАВА VIII

БРАТСТВО ДЕЛАЕТ ФИЛЬМ

рисую и черчу лучше всех в классе, и по самоделкам со мной никто не сравнится, — заявил как-то Копейско, самый старший и рослый в Братстве. Он в этом году окончил училище. — А какая мне от этого польза? Мне хотелось бы стать фотографом. У отца нет работы, он сейчас ходит по фотоателье, ищет для меня какое-нибудь местечко. Сначала я бы стал хорошим фотографом, а потом перешел бы в кино и стал оператором. Побывал бы в Африке, на Северном полюсе и в Гималаях. Но где там! Сегодня даже в ученики-то попасть трудно, так людям туго живется.

То же самое сказал и пан Кубат, которому Ярка рассказал вечером о заботах своего лучшего друга Пепика, то есть Копейско.

Но больше Копейско не жаловался своим друзьям. Впереди еще месяц учебы и каникулы. А раз есть время, его нужно использовать с толком. Заботы подождут. И Копейско придумал новую замечательную игру. Он вставил в какой-то ящик два зеркальца и этим аппаратом «фотографировал». Точнее, смотрел в зеркальце, где отражались разные предметы. Он заставлял ребят принимать различные позы и делал «кадры». Так говорят о съемке кинорежиссеры и операторы. А в этой области Копейско был настоящим знатоком. Он даже придумывал целые сцены, и ребята разыгрывали их. Копейско делал замечания, поправлял, заставлял повторять снова — словом, Братство снимало фильм.

— Честное слово, до чего хочется сняться в настоящем кино! — Эти слова уже не раз повторяло все Братство. — Но только не в тех дурацких фильмах, какие выдумывают для нас взрослые, а в нашем собственном, где можно было бы играть все что хочется.

И Братство придумало для себя свой фильм, где каждый получил роль по душе. В фильме играло пять человек. Копейско был оператором, Франтик ему помогал. С понедельника Братство начало придумывать, в четверг фильм был готов.

— Теперь, — предложил Франтик, — можно заняться нашим колодцем.

Вода, которую ребята приносили с собой в бутылках, в жаркие дни очень быстро становилась теплой.

— Колодец подождет, — решил Ярка, — сначала нужно снять наш фильм. Я знаю, вам уже надоело разыгрывать сцены, но у меня есть идея. Мы пойдем в какую-нибудь киностудию и там покажем все, что придумали.

— Вот это здорово! — оживилось все Братство.

— И тогда Копейско сможет учиться на оператора.

Раз речь шла о Копейско, колодец определенно мог подождать.

Копейско, который абсолютно все знал о кино, заявил, что лучше всего пойти в «Абе». Это самая большая киностудия Праги. Итак, завтра, в пятницу, все соберутся в три часа перед кинотеатром «Люцерна».

На следующий день ребята полчаса бродили по большому зданию, пока наконец не разыскали дощечку с надписью: «АБ, компания по производству и прокату фильмов».

Позвонили, и сразу все семеро ввалились в комнату. Ярка вел переговоры.

— Нам бы хотелось поговорить с паном Абе.

Молодой человек, открывший им двери, улыбнулся:

— Сомневаюсь, чтобы у шефа нашлось время.

Но он был настолько любезен, что пошел узнать. И через минуту провел ребят в большую комнату. Окна в ней были такие огромные, что, казалось, это не комната, а аквариум.

В ней стояло несколько столиков, кожаные кресла, большой письменный стол. За столом сидел элегантный господин.

Ярка ввел господина в курс дела: ребятам очень хотелось бы сыграть в кино, они готовы сниматься совершенно бесплатно, лишь бы Копейско взяли учиться на кинооператора.

— Благодарю вас за предложение, — ответил элегантный господин, — но мы не снимаем сейчас ни одного фильма с участием ребят.

— Но вам, пан Абе, обязательно нужно сделать такой фильм о ребятах, — посоветовал Бонди, — он бы всем понравился.

— Охотно верю, друзья мои, но трудно найти сценарий, где главными героями были бы такие маленькие ребята, как вы. Хотя публика наверняка примет такой фильм.

— Но мы, — продолжал Ярка, — целых четыре дня как раз и придумывали этот… как его… сценарий. У Копейско готовы все кадры.

Пан Абе с интересом посмотрел на ребят, а потом взглянул на часы.

— Я могу уделить вам четверть часа. Садитесь, пожалуйста, и коротенько расскажите о фильме, который вы придумали.

Ребята робко сели в большие кожаные кресла. Пан Абе закурил сигарету, и Ярка начал:

— Видите ли, пан Абе, я придумал фильм не один, каждый из нас что-нибудь придумывал, и фильм становился все длиннее и интереснее. Итак, я начинаю. Называется фильм «Беспечный дедушка». Дедушку зовут Панек, и у него пять внуков. Родители внуков уже умерли…

— …и теперь бедняга дедушка должен заботиться о всех пятерых, и, конечно, они очень бедны, — продолжал пан Абе Яркин рассказ.

— Вовсе нет. Они бедны, это правда. Но дедушка о внуках совсем не заботится. Раньше жилось ему неплохо, он был уважаемым человеком, поэтому привык хорошо одеваться, носить всегда белую рубашку, белый галстук, тросточку, выутюженные брюки. И теперь он не может жить иначе и каждый вечер идет выпить свои один — два стаканчика вина в погребок. Там он болтает со своими приятелями, шутит, развлекается и только после полуночи возвращается домой к своим внукам.

— Но вы сказали, — напомнил пан Абе, — что они очень бедны.

— Ярка начал с середины, — вставил Штедрый. — Пока жили родители ребят, они заботились о дедушке, и он мог спокойно жить в свое удовольствие. Но когда они умерли, то не оставили ему ничего, кроме внуков. И тут стали происходить странные и таинственные события. Каждое первое число, когда дедушки не было дома, приходил почтальон и приносил солидную сумму; на эти деньги они жили. «Наверное, какие-нибудь проценты, пенсия или страховка», — думал дедушка, ведь он был ужасно беспечным.

— Верно, я забыл сказать об этих деньгах, — продолжал Ярка. — Но я все равно рассказал бы об этом дальше. Как я уже сказал, дедушка привык хорошо жить. Но, когда родители умерли, ребята — а не дедушка! — увидели, что они остались совсем без денег и что их дедушка не сможет больше носить чистые рубашки и белые галстуки и ходить в погребок. Они сами, конечно, могли бы как-нибудь перебиться, но бедняга дедушка ни за что. Он не переживет. И ребята начали сами заботиться о своем дедушке, чтобы он не заметил бедности и мог жить, как и раньше, в свое удовольствие.

Пан Абе перестал смотреть на часы и стал слушать внимательнее.

— Подождите одну минутку, — сказал он и снял телефонную трубку. — Передайте, пожалуйста, пану инженеру, с которым я должен в четыре часа говорить о строительстве нового павильона, что я очень занят и приму его только в шесть. А сейчас пусть ко мне зайдет режиссер Зврзал. — Потом он снова повернулся к ребятам: — Мне хотелось бы вас чем-нибудь угостить. Что вы желаете: бутерброды или индианы[7] со сбитыми сливками?

Ребята выбрали индианы.

— Тридцать пять индианов со сливками и семь бутылок лимонада, — попросил пан Абе любезного молодого человека, встретившего ребят в вестибюле.

В комнату вошел какой-то господин, не менее элегантный, чем пан Абе.

— Пан режиссер Зврзал, — представил его ребятам пан Абе и сказал, обратившись к режиссеру: — Кажется, мы нашли наконец сценарий. Молодые люди начали мне его рассказывать. Начало довольно обещающее.

Ребята уплетали за обе щеки угощение (по пять индианов на каждого), а пан Абе пересказывал режиссеру Зврзалу все, что только что услышал сам.

— Мы остановились на том, что дети стали сами заботиться о своем дедушке, — продолжал Ярка, когда тарелки опустели. — Каждый вечер, когда дедушка отправляется в свой погребок, ребята разбегаются по Праге. У одного из них — его играет Франтик (у него веснушки, но это не беда) — корзинка со всякими там сардинками, огурцами и грибами, и он продает их по ресторанчикам и погребкам. А Соучек — он самый маленький, и людям его всегда жалко — продает цветы. Мы с Колобком — это тот, что похож на силача, — научились одной штуке и всюду ее показываем. Колобок привязывает меня крепко-накрепко толстыми веревками к стулу, затягивает большие узлы, потом накрывает меня и стул простыней и обращается к публике с краткой речью, потом поднимает простыню, а я, оказывается, уже развязан.

Так мы собираем деньги, то есть не мы, а те двое сирот. Цветы и сардинки мы покупаем на городских окраинах, чтобы никто на нашей улице не мог сказать, что семья Панека нуждается. Выступают ребята в отдаленных кварталах — ведь дедушка ничего не должен знать. А к двенадцати ночи они всегда уже дома. И, когда дедушка возвращается, весело напевая и играя тросточкой, ребята уже спят как сурки. А в начале месяца к ним приходит почтальон — деньги всегда принимает Бонди. Дедушка у нас молодец, берет себе только несколько сотен, остальные отдает Бонди, одному из пятерых сирот. Бонди ведет хозяйство, прибирает, готовит, стирает. Впрочем, остальные ему тоже помогают. И ребята — тоже умные ребята: каждый месяц они откладывают из заработанных денег немного на одежду, на квартиру и на всякий случай.

Пан Абе посмотрел на пана Зврзала, в тот усердно закивал головой.

— Все идет хорошо, только ребята приходят в школу не выспавшись и, конечно, даже не мечтают о пятерках. Но вы сами понимаете — это неважно. Хуже, что дедушка в одном доме познакомился с пани Соботковой. И тут ему взбрело в голову, что он мог бы, пожалуй, на этой вдове жениться.

— А сколько лет вашему дедушке? — поинтересовался режиссер.

— Да за шестьдесят.

— А не поздновато ли ему жениться?

— Простите, думаю, что нет. На нашем этаже как-то женился один пенсионер, ему тоже было больше шестидесяти. Женился он на вдове. Поэтому мы решили, что наш дедушка тоже со спокойной совестью может жениться, — ответил Франтик.

— Хорошо, — согласился пан Абе. — Ну а что же дальше?

— Дедушка со своей вдовой подсчитали, что у него есть несколько сот крон в месяц, а у нее — обстановка для двух комнат и кое-какие сбережения, и что если все это сложить вместе, то жить им на свете будет веселее. Наутюженный дедушка, всегда в белом галстуке, очень нравился вдове, но ей, конечно, не очень-то нравится, что у него полна комната внуков. Она только в том случае согласна выйти за дедушку замуж, если он отдаст внуков, раз у них нет родителей, в сиротский дом.

Пан Абе курил сигарету за сигаретой, а пан Зврзал, у которого, как у каждого кинорежиссера, была трубка, не заметил, что она погасла.

— А ребята пока не знают, что их ожидает. Они весело занимаются по вечерам своей торговлей. Надо сказать, что их уже кое-кто знает и все называют четырьмя сиротками. О пятом, то есть о Бонди, который занимается хозяйством, не знает никто. И все любят сирот: торговки редькой, каштанами, кондукторы, кельнеры, но больше всех их любит пан Шейнога, который ходит по трактирам и носит в корзинке лотерейные билеты, и еще студент, продающий большие нарядные куклы.

— Откуда вам, ребята, известно, как выглядят трактиры по ночам? — заинтересовался пан Зврзал.

— Об этом знаю я, — вступил в разговор Соучек. — Я долгое время продавал там вместо отца игрушки. Вы, может быть, думаете, что ночные кадры не для детей? Но мы в нашу картину не вставили ничего лишнего. Об этом мы уж позаботились. И вообще, у нас все точно. Например, Франтик хотел вставить в ночные сцены одного нашего знакомого — настоящего Шейногу, который уже много лет играет на шарманке у Ольшанского кладбища; на Жижкове всем известно, что он богач и имеет два дома. Франтик решил, что такой богач нам бы вполне подошел. Но я знаю, что ночью в трактире на шарманке никто не играет, и поэтому наш Шейнога в картине ходит по трактирам с лотереей и с коробками сардинок. На этом деле тоже можно разбогатеть.

Казалось, пан режиссер остался доволен объяснением, и Ярка продолжал свой рассказ дальше:

— И вот дедушка решил жениться, но вдова все время будет твердить, что внуков нужно отдать в сиротский дом. Тогда дедушка начнет ходить по своим старым влиятельным знакомым. Ведь он был когда-то уважаемым человеком и имел обширные связи. Наконец ему удастся поместить внуков в сиротский приют. Конечно, тут будет немало слез, но главное — ведь дедушка не знает, что ему теперь не на что жить. Но что поделаешь, ребята должны отправиться в свой сиротский приют. А короб, с которым ходил Штедрый, корзинку Соучека для цветов, мои и Колобка веревки ребята спрятали у пана Шейноги. И в один прекрасный день их поглотили ворота сиротского дома.

— Как вы сказали? — переспросил пан Абе.

— Я читал в одной книге: «Его поглотили ворота тюрьмы», и мне показалось, что тут эти слова очень к месту. Но продолжаю. Ребята — в сиротском доме, живется им здесь неплохо: много сирот вроде них, и можно спать хоть всю ночь от вечера до утра. Но ребятам не спится. Они беспокоятся о дедушке. Что с ним будет, когда первого числа почтальон не принесет денег? Правда, пока о нем заботится эта пани Соботкова — она неплохая женщина, варит и стирает дедушке, но на какие деньги она будет варить и стирать потом? А в сиротском доме строгий надзор, ребята не могут отлучиться ни на минутку, даже на прогулку ходят парами. И как они могут отправиться на заработки, если в восемь часов вечера должны уже спать в своих железных кроватках, да еще каждый час приходит кто-нибудь из учителей посмотреть, все ли ребята на месте!

— А вы бывали в сиротском доме? — поинтересовался тихо пан Абе.

— К счастью, нет, — ответил Ярка, — но моя мама — член разных благотворительных обществ и часто берет меня с собой в такие места, куда я сам никогда бы в жизни не попал. И я вижу, что не у всех такая легкая жизнь, как у меня. В один сиротский дом я хожу с удовольствием, там есть двое ребят, отличные футболисты, они мне все и рассказывают. Но я продолжаю. Внукам дедушки Панека в сиротском доме очень плохо, потому что они не знают, что с ними будет дальше. И вот они решают, что им ничего не остается, как вести прежнюю жизнь и по-старому ходить по трактирам. Так они и делают. Сначала забегают к пану Шейноге, снимают там сиротскую одежду, надевают свое старое платье и отправляются на заработки. Идут они все пятеро: и Бонди с ними. Он теперь ходит по городу с двумя акробатами и тоже зарабатывает деньги, чтобы дело шло быстрее. Но ребятам приходится посвятить в свою тайну весь приют. Все сироты, конечно, с ними заодно. Вечером они помогают ребятам перебраться через забор, ночью ждут, когда братья подадут сигнал о своем возвращении. Или, например, лежат сироты ночью в постелях, а учитель обходит спальни и смотрит, все ли на месте. И тут те, что лежат у самой двери, быстренько пролезают под кроватями к пустым постелям наших ребят и ложатся на их место.

— Это будут самые выигрышные кадры, — не смог удержаться Копейско. — Ребята в длинных белых ночных рубашках в саду, в темных коридорах, за черными окнами, под кроватями…

— Ага, так это вы будущий кинооператор? — спросил пан Абе.

И Копейско кивнул головой.

— Ну, а наших ребят, — продолжал Ярка, — с радостью встречают все ночные продавцы сосисок, торговки зеленью, торговки орехами и каштанами, студент, трактирщики, кельнеры и их заказчики — все, кто считал ребят уже погибшими. Легко и быстро собирают ребята деньги для дедушки. Им самим теперь деньги не нужны, так что они могут даже купить дедушке свадебный подарок — прекрасную трость с серебряным набалдашником. И все шло бы неплохо. Но однажды ночью в сиротском доме в комнате наших ребят вспыхнул пожар. Загорелась сажа в печной трубе, потом крыша. Сиротам в длинных рубашках удается выбежать на улицу, приезжают пожарные, вовремя гасят пожар, а сирот укладывают спать в другой комнате. Но здесь их пересчитывает директор и видит, что пятерых не хватает. Нет всех братьев Панеков. Неужели сгорели? Какой ужас! Директор в отчаянии, учителя не знают, что делать, а сироты, разумеется, молчат и не выдают своих товарищей. Директор уже хочет сообщить об этом несчастье дедушке, пожарные лезут в горящую комнату, чтобы вытащить все, что осталось от ребят, но тут с улицы раздается сигнал, и внизу, у ограды, появляются пятеро Панеков. Они просят своих друзей впустить их через окно. Тайна раскрыта. Утром приходит дедушка и все узнает; ребятам грозит исключение, дедушке — нищета…

— И что же дальше? — спрашивает пан Абе; он даже привстал от нетерпения в своем кресле.

— Это зависит от вас, — отвечает Ярка, — какой вам нужен конец? Такой, какой бывает на самом деле, или такой, какой нравится зрителям?

Пан Абе от неожиданности опять сел.

— Да у них два конца! — воскликнул удивленно пан Зврзал.

— Мы долго над этим думали, — продолжал Ярка, — и решили, что в жизни бывает так: в это дело вмешались бы власти — дети не смеют ходить по ночам в трактиры, — посадили бы беспечного дедушку в дом для престарелых (я бывал там с мамой), он бы подружился с другими дедушками, позабыл о женитьбе и жил бы как все. А ребята остались бы в приюте и стали бы потом ремесленниками, служащими или другими приличными людьми в обществе. Это один конец. Но он не понравился нашему Франтику.

— Да, пан режиссер, мне действительно не понравился такой конец, — признался Франтик. — Все они, — он показал на Братство, — ходят в кино не так-то часто. А моя мама работает в кинотеатре в раздевалке, так что меня туда пускают без билета. Я могу смотреть все картины, какие хочу, поэтому мне лучше знать, что нравится, а что не нравится публике. И я сразу сказал: зрителям такой конец не по душе. Зрителям до последней минуты должно быть страшно за бедных ребят, и в самый страшный момент все должно измениться к лучшему.

— Ну вот, поэтому мы и придумали еще один конец, — опять начал Ярка, — конец, который понравится зрителям. Внуки возвращаются к дедушке, а дедушку мучает совесть, он сидит дома и присматривает за внуками, чтобы они не выросли хулиганами, но теперь, конечно, к ним уже не придет первого числа почтальон. Честное слово, вы, наверное, сейчас скажете, что ведь так они рано или поздно умрут от голода. Но послушайте, что случилось дальше.

В один прекрасный день к ним явятся торговка зеленью, продавец каштанов, студент с куклами и продавец сладостей. Они узнали обо всем из газет и решили помочь беднягам, каждый хотел усыновить одного сиротку. Но это не понадобится. Придет лучший друг ребят, пан Шейнога. И тут окажется, что пан Шейнога вовсе не бедняк. Он сорок лет ходит по трактирам со своей лотереей и (обратите внимание!) больше всех выигрывает в этой лотерее он сам. Пан Шейнога приходит и говорит: «У меня есть кое-какие сбережения, но вот беда — некому их оставить. И кто знает, что с ними станется после моей смерти. Вот мне и пришло в голову: каждый месяц буду посылать немного денег дедушке. Теперь, ребятки, вам будет на что жить». Так он и сделает: станет посылать деньги Панекам лет пять, а может, десять. Наверное, у него их надолго хватит.

Ребята тем временем подрастут, из них выйдет какой-нибудь толк, и они вернут пану Шейноге все, что он на них потратил, и он на старости лет будет лучше обеспечен, чем если бы поместил свои деньги в банк. А пока ребята могут сидеть дома и учиться. Но старые друзья о них не забывают. Раз в неделю к ним приходит торговка зеленью с ведром и щеткой и надраивает пол лучше, чем Бонди. Частенько заходит и студент с куклами и помогает ребятам готовить уроки, а вдова Соботкова — окажется, что она совсем неплохая женщина — уже не думает о свадьбе, хотя и забегает к Панекам каждое утро, убирает, варит обед да еще стирает и наглаживает дедушкины белые рубашки. А дедушка каждый вечер спокойно выпивает свой стаканчик вина и возвращается домой, беззаботно посвистывая и играя тростью, которую он получил от внуков в качестве свадебного подарка.

Пан Абе в течение всего рассказа кивал головой, а потом сказал:

— Я покупаю у вас этот сценарий. Пришлите кого-нибудь из ваших родителей за деньгами.

— А мы из вашего сценария что-нибудь да сделаем, — добавил пан Зврзал.

— Нам не нужно никаких денег, — ответил Ярка, — мы отдадим вам сценарий бесплатно, а за это вы выучите нашего Копейско на кинооператора.

— Хорошо, по рукам, — согласился пан Абе, — но пусть кто-нибудь оставит свой адрес, чтобы я мог прислать вам билеты на премьеру. А пан Копейско будет так любезен и сообщит нам, когда он может приступить к работе.

Пан Абе переходил от одного к другому и всем жал руку.

— Сразу, как получу аттестат зрелости, — поспешил ответить Копейско. Но потом, подумав, сказал: — Или лучше после каникул.

И ребята поднялись и гурьбой скрылись за дверью.

— Ну, что вы скажете об этих детках? — спросил пан Абе режиссера Зврзала, потирая руки. — Вот это сюжет! Ну и фильмик будет! Немедля беритесь за него!

— Да, насочиняли они здорово, — согласился Зврзал, — хотя звучит все ужасно по-детски и нужно будет кое-что пригладить. Мне уже пришла в голову куча идей. К примеру: ребят в фильме нужно поубавить. Хватит двоих. Их превосходно сыграют сестры Кудрновы.

— А почему не кто-нибудь из этих ребят? Хотя бы тот толстый или тот, другой, с веснушками… впрочем, любой из семи. Ведь один лучше другого.

— С ними много возни. У них ведь нет никаких артистических навыков. А сестры Кудрновы словно созданы для этих ролей. Одной — девятнадцать лет, другой — двадцать два, обе небольшого роста, прелестны и худощавы. Снимались они немного, значит, еще не приелись публике. У меня блестящая идея: вообще в главных ролях будут не ребята, а две юные девицы, которые только переодеваются мальчишками для своих ночных приключений. Так будет намного интереснее. Сестры Кудрновы действительно прелестные девицы, и надо постараться занять их. Однажды ночью на них нападут бандиты, но их спасут два достойных молодых человека — понимаете, пан директор? Это будет счастливый конец, изумительный конец, и не за уши притянутый, как у этих ребят. Наши девицы выйдут замуж за своих спасителей и возьмут дедушку к себе.

— Но я думал… — протянул пан Абе и тоскливо посмотрел на семь пустых кресел, словно там все еще сидело семеро ребятишек. — Знаете, пан режиссер, я и вправду думал, что эти ребята…

Зврзал не дал ему договорить:

— Не беспокойтесь, пан директор, я из этого сюжетика сделаю изумительный фильм.

Через полгода — Копейско уже четыре месяца работал в киностудии — в трех самых больших пражских кинотеатрах демонстрировался зврзаловский фильм «Беспечный дедушка» с двумя новыми звездами, сестрами Кудрновыми в главных ролях. Смотреть фильм приглашали двухметровые афиши. На них были нарисованы два очаровательных жениха с двумя прелестными невестами в подвенечном наряде — они спускались по лестнице костела Святой Людмилы.

Братство (за исключением Франтика) этот фильм не видело. На афишах было написано: «Детям до 16 лет вход воспрещен».

ГЛАВА IX

БРАТСТВО ПРИОБЩАЕТСЯ К СПОРТУ

рка увидел его, подходя к саду. Он лежал у стены на пыльной траве, повернувшись лицом к солнцу. Услышав Яркины шаги, он повернул голову, но, увидев лишь мальчишку, снова отвернулся. И Бонди заметил незнакомца, подходя к саду.

— Видел? — Бонди показал пальцем за стену.

Заметили его и Франтик, и Соучек со Штедрым. Братство не привыкло, чтобы возле его сада кто-нибудь дремал или грелся на солнышке.

— Этот человек, — решил Бонди, — хочет что-нибудь с собой сделать.

— Ты с ума сошел!

— А я подозреваю, что здесь что-то неладно. Всем он показался странным.

— Но мы не должны это допустить, — заявил Штедрый.

— А что ты можешь сделать? — возразил Франтик. — Ведь не пойдешь же ты к нему и не скажешь: «Простите, но если вы задумали что-нибудь сделать над собой, то, пожалуйста, пойдите куда-нибудь в другое место».

— А вот и скажу, — храбрился Штедрый.

И он действительно вышел за калитку, но через минуту вернулся обратно. Странный человек шел вместе с ним. Был он высокий, намного выше Копейско. Нос у него был немного приплюснут. Давно не бритый, ботинки сбиты, костюм поношен, а под пиджаком — дырявый свитер. Была ли рубашка, неизвестно. На вид он казался совсем молодым, только очень измученным.

— Он говорит, что свет ему не мил, — заявил Копейско.

— Жизнь у меня не такая, как у вас, ребятки. У вас у каждого дома отец с матерью, вы ходите в школу. О вас есть кому позаботиться.

Ребята молчали.

— Я вам расскажу, что со мной случилось. Я боксер. Профессионал. Средний вес. Чимера. Не знаете? Никогда обо мне не слышали? Ну, разумеется. Я не так-то уж известен, разве что в самом начале обо мне писали: «Способный борец среднего веса». Был я хороший столяр, но думал, что мое место на ринге, и бросил ремесло. Стал помощником в школе бокса пана Б. М. Клики. Не слышали? Бывший чемпион тяжелого веса. Время от времени мне перепадал какой-нибудь матч, и я верил, что достигну многого, что когда-нибудь стану чемпионом в среднем весе. У меня точный удар, хорошая техника, недурная работа ног, к тому же подвижность. Только одно было скверно: не хватало выносливости, потому что в школе нас только «щекотали». Там боксера не бьют, а только поглаживают мягкими перчатками, да и кто: престарелые любители спорта, мечтающие похудеть.

Итак, скажу вам, ребятки, вскоре выяснилось, что я как огня боюсь каждого сильного удара. А это очень плохо. Очень! И, когда в прошлом году меня два раза нокаутировали, пан Б. М. Клика сказал: «Брось-ка ты, парень, бокс, ты плохая реклама для моей школы». Это был конец.

Верно, я был хорошим столяром, и я сразу начал искать работу. Но сами знаете, не так-то это просто. Работал я лишь временами. Не думайте, что я бокс забросил. У меня много старых друзей, хороших ребят, я помогал им, был для них спарринг-партнером[8] и тренировался сам. Я хотел доказать Клике и другим, что не так уж я безнадежен. Но если человек по целым дням мотается, спит в старой, сырой мастерской вместе с двадцатью такими же ночлежниками, то силы у него как не бывало, дыхание теряется. И при первом же выступлении меня нокаутировал девятнадцатилетний паренек. Уже на четвертом раунде. Теперь ни один импресарио не выпускает меня на ринг. Со мной все кончено. В последнее время я дрался в цирке на Вршовицах. С каждым, кто пожелает, за десять крон. Желающих стояла целая очередь. Меня били все кто хотел, били, как тряпичную куклу. И все это только для того, чтобы не умереть с голоду. Но больше я туда не пойду. Хватит с меня бокса!

Что могло на это ответить Братство?

— Вы хорошие ребятки. Вон тот, — он показал на Копейско, — сказал мне, что, если я хочу что-нибудь с собой сделать, пусть иду в другое место. Дескать, здесь вы играете и я испорчу вам настроение. Не бойтесь! Я расхныкался только потому, что плохо переношу удары. Сейчас я отдохну и опять пойду искать работу. Я спортсмен и привык бороться до конца. Даже если получаю удары. — И он повернулся к выходу.

— Подождите, пан Чимера, — остановил его Ярка, — здесь рядом фабрика моего дядюшки. Может, у него найдется какая-нибудь работа для вас.

Ярка мигом вылетел из сада и бросился на фабрику. Через десять минут он вернулся.

— Ну как, ничего? — спросил его Чимера.

— Не спешите! — ответил Ярка. — Через неделю там станут делать ящики, и им понадобится столяр. Не меньше чем на три недели. А потом увидим. Пока дядя Ян посылает вам сто крон аванса. Оставьте ему свой адрес.

Чимера вскочил и так крепко обнял Ярку, что у того перехватило дыхание.

— Адрес, паренек? Откуда мне его взять? Сплю я где придется. Сейчас тепло — значит, прямо на земле. Но я буду сюда приходить каждый день. Ладно?

Копейско посмотрел на садовую беседку, потом на Ярку. Тот сразу понял — ребята понимали друг друга с первого взгляда. Поэтому Ярка от имени всех предложил пану Чимере — если он пожелает, конечно, — спать у них в беседке.

Боксер был счастлив:

— У меня сегодня удачный день. Сто крон, работа, крыша над головой и рядом такие славные ребята! Но теперь я пойду и куплю чего-нибудь поесть. Я страшно голоден.

Пока его не было, ребята вычистили старое одеяло, на котором спал медведь. Вернувшись с пакетиком еды, Чимера не знал, как и благодарить. Ребята еще немного посидели с ним, потолковали о спорте, главным образом о боксе, и больше всего — о встречах Чимеры на ринге; потом оставили ему ключ, рассказали, по какому сигналу он должен открывать калитку, и разошлись по домам.

Когда в среду ребята снова пришли в сад, они чувствовали себя как-то неловко. Словно сад перестал им принадлежать с тех пор, как там поселился гость. А Чимера был очень вежливым гостем. Он открыл калитку по первому сигналу. Ого! Это был совсем другой человек: подтянутый, побритый, мускулы так и играли.

— Я уж думал, что буду здесь целый день в одиночестве. Ну, проходите!

А в саду… В саду была проложена ровная, в форме эллипса, дорожка метра два шириной, посыпанная песком. Правда, при этом жертвой пали кусты малины и крапивы. Но что поделаешь…

— Удивляетесь? Я подумал: ведь у ребят нет даже беговой дорожки! А вдруг им, бедняжкам, придет в голову потренироваться в беге? Лопату, тачку и мотыгу я нашел. (Да, ведь Братство так и забыло возвратить их после раскопки тайного хода.) Вон там я взял песок. Дорожка как раз на четыреста метров. А ну-ка, пробежим стометровку.

Они пробежали стометровку. Но первым оказался не Чимера, а пинчер Отто. Копейско, как самый сильный, побежал с Чимерой и на четыреста метров. Потом ребята бегали одни, а Чимера только руководил.

— Теперь хватит, а то выдохнетесь. Потом еще разок пробежите стометровку.

Да, это был совсем другой Чимера. На улице он разыскал какие-то жестянки, за беседкой сложил из кирпича печурку и вскипятил ребятам чай.

— А знаете, что я сделаю завтра? Выберу местечко и разобью площадку для ринга. А вдруг вам захочется потренироваться в боксе?

И не успели они разойтись по домам, как уже были с Чимерой на «ты». Ведь побрившись, Чимера казался не намного старше их. Разве только повыше.

Через день он показал им свой ринг. А потом принес от старого товарища свои боксерские перчатки — нет, он их не продаст, даже если бы пришлось умереть с голоду, — и еще две пары он взял в долг; эти были похуже, зашитые и потрепанные. Впрочем, для того, кто по-настоящему хочет стать боксером, это не имеет значения.

А ребята хотели стать боксерами — об этом теперь мечтало все Братство. Даже такие коротышки, как Соучек и Бонди. Для начала каждый провел два раунда по три минуты. И вот тут-то в характере Чимеры сразу стал виден один недостаток. Как только он надел перчатки, его будто подменили. Он хорошо знал, что против него борются ребята, и все-таки он не щадил их. Он осыпал их градом ударов, как взрослых. Конечно, они были настоящие мужчины и всё бы стерпели, но Чимера еще насмехался и издевался над ними. Он смеялся до упаду, когда Бонди после его удара долго не мог подняться с земли. Легкой победой над ребятами Чимера словно вознаграждал себя за все былые поражения и возвращал ребятам все удары, которые раньше пригвождали его к земле.

Но вот он снял перчатки и снова стал хорошим, добрым малым. Он поправлял Бонди, показывал, как брать старт, и обещал сделать из него настоящего бегуна. Да, лучше бы он вовсе не надевал перчаток.

— Давайте бросим бокс и будем только бегать, — предложил Бонди.

И Соучек его усердно поддержал. Но остальные решили, что бокс бросать не к чему.

Ярка на минуту задумался, а потом сказал:

— Лучше всего отплатить ему той же монетой.

— Попробуй отплати, когда ты слабее, — возразил Соучек.

Ярка поднял с земли два голыша, которые только-только умещались на ладони:

— Спрячем камни в перчатки, тогда он сразу почувствует нашу силу.

— Ну, это было бы жестоко, — возразил Штедрый.

— А он, по-вашему, не жестокий? — защищался Ярка. — Он должен дать нам фору, мы слабее и меньше, а он на это не смотрит. Ну и ладно, пусть это жестокость, и так уже мы превратились в какое-то благотворительное общество. Разыскиваем пропавших собак, возимся с какими-то медведями и вообще совершаем одни только благородные поступки. Надоело!

Штедрый кивнул головой.

Теперь взял слово Франтик:

— На тренировках он должен бегать с каждым. Ты, Копейско, погоняй-ка его разочка два на четыреста метров. Ты выдержишь. Потом пусть разок пробежит с нашей эстафетой. Когда мы его немного загоняем, пусть проведет с каждым по два раунда бокса. Конечно, у нас будут в перчатках камни. И уговорим его, что он способен драться сразу с двоими из нас, так что в конце преподнесем ему еще парочку раундов сразу против двух. Увидите, он сразу станет шелковый.

— Здесь я вам не товарищ, — возразил вдруг Бонди, — это нечестно.

— А честно, если такой великан смеется над тобой, когда ты валяешься на земле? Он не имеет права смеяться. И вообще, член ты Братства или нет?

Эти слова решили всё. Назавтра Чимера пробежал с каждым в отдельности, да еще целую эстафету в придачу. Перед боксом он не выдержал и присел передохнуть. Конечно, с голышами в перчатках дело пошло совсем по-иному. Особенно когда Чимера дрался сразу с двумя: ему здорово досталось и по корпусу и по лицу. Чимера стискивал зубы, пыхтел, сопел.

— Видите, какой я чувствительный, — сказал он, чтобы как-нибудь оправдаться. — А вы, братцы, со вчерашнего дня кое-чему научились. У вас уже неплохие удары. Ну, если Чимера кого-нибудь тренирует…

Последним вступил на ринг Бонди; и он почувствовал, что сегодня все не так, как вчера. Удары Чимеры были вялыми, а он, Бонди, махал кулаками все яростнее и все крепче стискивал в перчатке камень. Наконец Чимера опустился на землю и начал поглаживать себе живот, плечи и подбородок.

Так продолжалось изо дня в день. Учеба может подождать, если надо бегать, боксировать и укрощать Чимеру. Ребята опять приходили в сад каждый день, не обращая внимания ни на синяки, ни на распухшие носы.

— Боже мой, этот футбол слишком жестокий вид спорта, — причитала над Колобком маменька и прикладывала ему компресс на очередной синяк. — Мяч — и так изуродовал!

Колобок смеялся в душе. Если бы только маменька знала, какая у него сильная левая! Это сказал ему сегодня Чимера.

А как было весело возвращаться с тренировок и рассказывать друг другу, как они опять проучили Чимеру! Впрочем, с каждым днем это становилось труднее. Чимера теперь уже редко хватался за живот, не сопел и не стискивал зубы. Чимера привык. Тогда ребята придумали еще кое-что. Копейско где-то разыскал подкову и сунул ее в правую перчатку. Эту рукавицу он потом одолжил Бонди на его последний раунд.

— Ну и задали же вы мне жару! — говорил Чимера в конце тренировки, когда ребята после двенадцати раундов заставили его еще попрыгать через веревочку (этой цели служила бельевая веревка пани Копейсковой).

В это время Чимера уже работал столяром и делал ящики. Три кроны за ящик. Он рассчитал, что с утра до трех часов дня успеет сколотить десять прекрасных, чистеньких ящичков, они пришлись бы по вкусу любому упаковщику. И только потом он мог уделять время своим озорникам.

Чимера гордился новыми друзьями, хотя по-прежнему не щадил их. Своему старому приятелю по рингу Колде он нередко хвастался:

— Приходи, посмотришь мою школу. Мои парни бегают стометровку за тринадцать с половиной секунд, а один делает четыреста метров за пятьдесят восемь, а может, и меньше — мы отсчитываем время по обычным часам. Талант, приятель!

О боксе он не говорил. Разве можно говорить о боксе с Колдой, который занимал третье или четвертое место в республике среди боксеров среднего веса и был хорошо оплачиваемым тренером «Виктория-Жижков»[9]. Но по просьбе старого товарища Колда все-таки пришел. Впрочем, любой футбольной команде нужны хорошие бегуны. Даже если они еще очень молоды. И Братство показало себя в полном блеске. О пане Колде они знали не только от Чимеры, но и из спортивных газет, которыми теперь был завален весь стол в беседке. Колда был сильнейшим бойцом с резким ударом.

— Знаешь, Чимера, — сказал Колда, пряча секундомер, — вон тот длинный пробежал свои четыреста метров за пятьдесят семь с половиной секунд. Это неплохо и для взрослого. А стометровку — просто сказочно! Ну и малыши! Даже тот… ага… Франтик, пробежал ее за чистых двенадцать. Кто хочет, может навестить меня в воскресенье на Викторке. Наша юношеская команда нуждается в хорошем центре нападения.

— Может быть, пан Колда будет так любезен и покажет нам с Чимерой хоть один раунд бокса? — попросил Колду Ярка.

— Нам бы очень хотелось увидеть настоящий бокс.

— Нет, нет, — отмахивался Чимера.

Зато Колда охотно согласился. Один раунд с такой бездарностью, как Чимера, был для него игрушкой. Напротив, пусть ребята посмотрят. Чимера стал слишком заносчив, даже если он и тренирует. И бедняге Чимере ничего не оставалось, как натянуть перчатки. Хорошо еще, что Копейско успел вытряхнуть из своих перчаток подкову и голыши, пока пан Колда снимал пиджак и рубашку.

Так Братство увидело раунд настоящего бокса. Ближний бой, бой на дистанции, удар снизу, прямой удар в подбородок — все, о чем рассказывал им Чимера, теперь они увидели собственными глазами. Ребята не могли вымолвить ни слова. Но пан Колда поднял руку, не дожидаясь конца раунда, и сказал:

— Ну, хватит. Я что-то сегодня не в форме. Но ты, Чимера, держался молодцом. Я сказал бы… но это, конечно, потому, что я сегодня не в своей тарелке. Где ты тренируешься?

— Разве я тренируюсь? Я ведь столярничаю, — ответил Чимера.

Колда много не говорил, вернее почти ничего не сказал и вскоре ушел. Зато Чимера, едва Колда скрылся за калиткой, крикнул Братству:

— Ребята, давайте-ка!..

И дал каждому два трехминутных раунда. Сегодня он был с ними не так резок, даже напротив, все время шутил, и, когда Бонди удавался какой-нибудь удар, Чимера превозносил его до небес. Подкова и голыши были опять в перчатках. Чувствовалось, что с Чимерой произошла внезапная перемена.

На другой день в одиннадцать часов Чимера теребил шапку, стоя перед паном Кршикавой, который в этот момент завтракал.

— Я охотно верю, Чимера, что вы мечтаете вернуться на ринг. Но посудите сами — вряд ли публика захочет смотреть на вас. И к тому же вы, наверное, не прочь получить две сотни за один раунд, в котором вас положат на обе лопатки?

Пан Кршикава был толстенький господин с коротенькими ножками, но превосходный спортсмен. Так, по крайней мере, он сам утверждал.

— Всякий хотел бы получить даром две сотни, я тоже.

— С меня довольно и одной, — скромно заметил Чимера.

— Гм! Итак, сотня? В конце концов, вы мне можете понадобиться. На будущей неделе у меня состоится матч на первенство: наш чемпион Джим Лапша против мексиканца Хуареса. Маленькая увертюра у меня уже есть: пара боксеров в весе пера, затем для поддержания серьезного настроения наш Джек Забейгол. Если он не откажется, вы можете пригодиться. Разумеется, вы не играете тут никакой роли: Джим Лапша и Хуарес обеспечивают полный сбор. Таким образом, если вас не пугает взбучка… Но аванс вы все равно не получите.

Чимера радостно сбежал по лестнице. Джек Забейгол очень подвижный боксер, и у него за плечами немало побед. Если закончить с ним игру вничью или проиграть с небольшим счетом, то можно восстановить, пожалуй, свою былую славу хорошего боксера. А это вполне возможно. Ведь только вчера (он не сказал об этом даже своим мальчуганам), если бы Колда не сдался, он уложил бы его в третьем раунде. Да что в третьем? Во втором. И Колда знал об этом. Ведь он, Чимера, перестал вообще чувствовать его удары, словно у него вместо кожи подошва.

После обеда Братство увидело нечто новое. Мешок, набитый песком и подвешенный на толстой веревке к толстому суку. Чимера нещадно молотил по мешку, потом подставлял под удары лицо и плечи. А после тренировки Чимера стал рассказывать Братству об обязанностях секундантов на ринге, какими приемами они массируют, и вообще всякое такое…

— Я обучил вас этому делу для того, — обратился он через неделю к ребятам, — чтобы вы завтра смогли мне помочь. Завтра у меня состоится встреча. Хорошо, если трое из вас пойдут со мной. У меня ведь никого нет, кроме вас. Полотенце и губку придется одолжить…

— Это принесу я, — сказал Колобок.

— …ведро для воды…

— Возьму мамино, все равно завтра лестницу не мыть, — вызвался Копейско.

— …и купальный халат…

— Попрошу у папы, — пообещал Ярка.

И, конечно, придут не трое, а все Братство в полном составе. Дома можно сказать, что они собрались в Национальный театр на оперу Дворжака «Якобинцы». Как раз в этот вечер в театре давали «Якобинцев».

Конечно, в зале оперного театра было пустовато, зато спортивный зал был битком набит зрителями; ни одного пустого местечка, кроме ринга, отделенного белыми канатами. Ребята сидели под рингом, на ступеньках и прямо на полу. Сюда их протащил потихоньку Чимера. Переполненный зал гудел, ребята сидели тише воды, ниже травы.

Но вот свет погас, над рингом вспыхнули лампы, прозвенел гонг (настоящий), и ребята стали напряженно следить за первой встречей глазами профессионалов. Наверху добросовестно тузили друг друга двое парней, но никто, кроме Братства, не обращал на них особого внимания. Все знали, что это «липа». А для Братства был важен перерыв между раундами: в эти минуты секунданты выполняли свои обязанности. Все было так, как говорил Чимера. Правда, он позабыл, что в перерыве боксеру льют прямо в рот содовую воду из бутылки.

Первая встреча закончилась победой одного из боксеров по очкам. Толстый господин, исполнявший обязанности судьи, поднял вверх его правую руку, зрители слегка похлопали, и с галерки послышался детский голосок:

— Пепик, иди сейчас же домой, а то тебе мама всыпет…

После чего победитель поспешно удалился с ринга. Потом половина Братства направилась в раздевалку за Чимерой. Колобок приготовил губку и полотенце, взятые у маменьки, а Копейско поставил ведро пани Копейсковой. Бонди куда-то исчез и вскоре вернулся с двумя бутылками содовой в руках. И в этот момент на ринге показался Чимера в купальном халате пана Кубата. Он завернулся в него почти два раза.

Зал не обратил никакого внимания на появление новичка. Зато, когда элегантный Джек Забейгол в зеленом с красными разводами халате пролез под канаты, зал встретил его восторженными аплодисментами. Удар гонга, и бой начался.

Джек Забейгол думал шутя выиграть у этого много раз битого неудачника и продемонстрировать всем свою элегантность, благодаря которой он стал любимцем публики.

Вначале казалось, что он может позволить себе это развлечение. Чимера растерялся. Наверное, ему никогда не выкарабкаться из своих старых поражений. Но тут он заметил, что там, внизу, сидит все Братство в полном составе; ребята тесно прижались друг к другу, каждый «держал кулак» на счастье. Они боролись вместе с ним. Вот тут-то и началось. «Коронный» удар Джека попал в перчатки Чимеры, следующий повис в воздухе. А Чимера нещадно молотил любимца публики.

Джек жадно хватал ртом воздух и пытался отдохнуть, повиснув на своем противнике. Но Чимера вошел во вкус. В зале наступила мертвая тишина. Все почувствовали, что это уже не «липа». На ринге шел настоящий бой. Аплодисменты в конце раунда прозвучали робко и неуверенно: зрители были поражены появлением нового боксера. Но вот зал разразился восторженными аплодисментами: на край ринга вдруг вскарабкались двое мальчуганов, Копейско и Бонди, третий — Колобок — забрался прямо на ринг, четверо других протянули ему наверх стул, полотенце и ведерко с водой, и все семеро принялись обмахивать, растирать, массировать своего боксера, а самый маленький совал ему в рот бутылку с водой.

Зал ревел от восторга, хлопал, хохотал и топал ногами, приветствуя этих заботливых, хладнокровных секундантов, мелькавших среди рослых боксеров. Нет, этого не опишешь! Даже секунданты Джека стали что-то настойчиво доказывать пану Кршикаве. Вероятно, они выражали протест против присутствия на ринге детей; они считали это нечестным в борьбе. Но Кршикава рассудительно указал им на кричащий и смеющийся зал. Он знал толк в бизнесе.

Ребята держались превосходно. Правда, Бонди вдруг стал лить воду прямо на живот Чимере, потому что в первом ряду среди зрителей сидел их преподаватель физкультуры. Это на мгновение выбило из колеи и Колобка. Он как-то внезапно утратил всякий интерес к ноге Чимеры, которую только что с таким азартом массировал. В эту минуту они готовы были провалиться сквозь землю. Но, к счастью, гонг освободил их от выполнения обязанностей.

Оба спрыгнули вниз; остальным ребятам было вообще не до учителя, так как бой на ринге возобновился.

Но это уже была не шутка. Джек Забейгол, потеряв весь свой лоск, изощрялся во всевозможных приемах, увертывался и даже позволил себе запрещенные удары. За это он был освистан галеркой, наверное впервые в жизни. Чимеру за каждый удар зрители награждали аплодисментами. Тоже впервые в жизни. И снова Братство выполняло свои обязанности секундантов. И опять под бурные овации всего зала. Правда, ребята на всякий случай не смотрели в ту сторону, где сидел учитель. К чести Джека надо признаться: первые два раунда он держался мужественно. Но в третьем Братство впервые увидело боксера, пролежавшего на земле целых семь секунд, а затем и целых десять. Судья объявил Чимеру победителем, ребята бросились к своему другу, и он пожимал протянутые через канат руки своими большущими перчатками. Потом он спустился вниз, сел среди своих ребят и уже оттуда стал принимать сыпавшиеся на него со всех сторон поздравления: от пана Кршикавы, от друзей, от двухметрового господина, которого он представил ребятам как Б. М. Клику.

— Слушай, Чимера, дружище, что с тобой случилось? Это было великолепно! — повторял без устали великан, хлопая Чимеру по спине.

Братство переживало незабываемые минуты.

После Чимеры на ринге выступали боксеры тяжелого веса, но теперь Братство смотрело не с таким интересом. Но вот наконец гвоздь программы.

Однако уже в последние минуты предыдущей схватки в зале поднялся какой-то переполох. К пану Кршикаве то и дело подбегали люди, пан Кршикава тоже убегал и снова возвращался. В перерыве каким-то образом стало известно, что мексиканец отказался выступать: он вырвался из рук и убежал из раздевалки. А может, это мошенничество? Может быть, мексиканец и не приезжал? Может, его вообще не существовало? Так переговаривались зрители. И, когда пан Кршикава поднялся на ринг и объявил, что мексиканскому чемпиону вдруг стало дурно и он упал в раздевалке, поднялся такой рев, какого ребята никогда не слышали, и такая брань, какую они никогда не должны слышать. В конце концов зрители сошлись на том, что это откровенное надувательство, и пусть им вернут деньги за билеты. Пан Кршикава, воспользовавшись минутной тишиной, попытался оправдаться: он, мол, уже послал за достойной заменой. Но это не помогло.

— Эх, если бы мне только позволили бороться с ним…

Джек Забейгол — это пустяки: подумаешь, два раунда!

Я даже не почувствовал, — вздохнул Чимера.

— Разумеется, с нашей помощью ты и четырнадцать раундов продержался бы, — подтвердил Ярка.

— У меня еще осталась целая бутылка содовой. Жаль, пропадет даром, — вздохнул Бонди.

— А ты скажи, что хочешь еще подраться, — убеждал Чимеру Штедрый.

— Ну где уж мне! Ведь Джим Лапша — чемпион республики. Меня просто осмеют. А много бы я дал, лишь бы попробовать.

И вдруг Колобок вскочил, перелез через канат прямо к пану Кршикаве и сообщил ему о предложении Чимеры. Пан Кршикава бесцеремонно оттолкнул Колобка в сторону. Но тут со всех сторон послышались возгласы: «Что нужно этому мальчишке?» Колобок увидел, что даже их учитель физкультуры стоит в первом ряду и кричит: «Что нужно этому мальчишке?» И тут Колобок поднял вверх руку, как это делал пан Кршикава, когда хотел что-нибудь сказать, и, когда зал затих, он закричал изо всех сил:

— Мой друг пан Чимера вызывает чемпиона республики!

Весь зал восторженно выразил свое согласие. Целых десять минут пришлось Кршикаве уговаривать импресарио чемпиона, прежде чем тот дал согласие на встречу своего подопечного с этим «абсолютным нулем» Чимерой. Джим Лапша согласился: он уже получил свою долю из общего сбора и возвращать деньги ему вовсе не хотелось. Сошлись на восьми раундах товарищеской встречи.

Это было восемь чудесных раундов, в течение которых Братство семь раз оказывало в перерывах помощь своему другу. Они ухаживали за ним безупречно и даже не упали в обморок, когда после третьего раунда Чимера стал плеваться кровью, а после шестого у него вдруг начал чудовищно распухать глаз. В конце концов от глаза все-таки осталась узенькая щелка.

Но это еще не все: Братство подбадривало Чимеру, советовало, каким приемом лучше уложить противника, а Бонди не спускал глаз с судей и следил, чтобы они не сбивались со счета. Но они не сбивались. Правда, сначала Чимера опять дрался робко и неуверенно. Казалось, это будет легкая победа для Джима. Но в третьем раунде Чимера, не пошатнувшись, выдержал удар в подбородок, способный сбить с ног любого противника. И тут силы Джима пошли на убыль. После четвертого раунда он растерял весь свой воинственный пыл, и Чимера вышел вперед по очкам. Правда, в начале шестого раунда глазу Чимеры крепко досталось от левой руки противника, но это был последний сильный удар. В седьмом раунде Джим Лапша, казалось, спал стоя, а в восьмом — впервые в жизни — почти три секунды пролежал на земле.

Нет, мексиканец даже наполовину не был так интересен, как этот новый, никому не известный боксер. Зрители были в полном восторге. Не каждый раз удается присутствовать при рождении новой звезды бокса! А чего стоит одна эта мелюзга, которая вертится там вокруг боксера! Великолепное зрелище! Чимера чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, когда судьи объявили борьбу «ничьей». (Извините, но безызвестный боксер — и чемпион республики!!) Зрители встретили решение криками и свистом. Чимера бросился в объятия своих мальчишек, выскочивших на ринг, схватил на руки, как маленьких, Соучека и Бонди и стал носить их по рингу, раскланиваясь во все стороны.

— А теперь я провожу вас домой, а то уже поздно, — сказал он.

И проводил каждого до дому. А перед уходом дал обещание пану Кршикаве посетить его завтра в десять, пану Клике — в одиннадцать и еще какому-то незнакомому господину — в девять в кафе «Золотой гусь», а до этих пор не подписывать никаких контрактов. Проводив Братство на Винограды, он отправился спать в свою беседку.

— Ну как? — спросила маменька своего Колобка, когда он вернулся домой.

— Чудесно, мамочка, просто замечательно! Необыкновенный успех! — пробормотал сонно Колобок и юркнул в постель.

А ночью он кричал во сне: «Всыпь ему! А ну еще! Молодец!»

Услышав эти возгласы, маменька вздохнула:

— Как странно воздействует искусство на детское сердце!

На уроке физкультуры все обошлось благополучно. Учитель сначала с интересом расспрашивал о новом знаменитом боксере, а потом прочитал наставление о вредном влияния на детский организм ночных бодрствований. Потом им пришлось продемонстрировать перед целым классом свое умение прыгать через веревочку. А потом… Удивительно, чего только не случается в школе! Да, в каком-то шкафу нашлось несколько пар перчаток («Слишком мягкие, настоящая перина», — заявил Бонди), и Ярка со Штедрым провели на виду у всего класса один раунд. Пан учитель добавил к нему лекцию о правильном дыхании.

После обеда Чимера подготовил им приятный сюрприз. Он держал в руках палку, а на ней были нанизаны, как баранки, четырнадцать новеньких блестящих боксерских перчаток — каждому по паре.

— Вот вам мой подарок, ребята! Сегодня я получил две тысячи на руки. Но это еще не все. У меня теперь появился импресарио. Он заставит меня тренироваться по всем правилам. Мы с ним отправимся в Шумаву, к большому озеру.

Будем спать в палатках, а весной мне предстоит борьба за первенство. Конечно, пока только республики. А знаете, почему я стал таким сильным и выносливым? Потому что спал на свежем воздухе. Это исправило мое дыхание и укрепило мускулы. А поэтому я вчера мог за один вечер расправиться с двумя боксерами. И вот пожалуйста, без всякой тренировки. А теперь я четверть года проведу на воздухе и буду тренироваться с настоящими профессиональными партнерами. Ну, не хнычьте, разве не чудесно, если ваш друг станет чемпионом мира! Или вы не хотите этого? Тем более, что скоро каникулы и вам надо кое-что подогнать в школе. Не думайте, мне известно, что Ярка схватил кол по истории, Колобка чуть не исключили из школы за двойку по чешскому языку, а Соучек плавает по математике. Теперь вам надо войти в форму. И обязательно спите при открытых окнах. В сентябре я вернусь в Прагу, и мы во что бы то ни стало хоть раз в неделю будем продолжать тренировки. Попались ко мне в руки — теперь я вас не выпущу.

Разговаривая, Чимера собирал свои пожитки: котелок, журналы и перчатки, которые он одолжил для Братства. Неожиданно из перчаток что-то выпало. Подкова и голыш. Чимера взглянул на ребят. Они покраснели и потупились.

— Так вот оно что! Ох, мучители!

— Мы сделали это по справедливости, — отозвался Бонди. — Ведь ты нас тоже не щадил!

— Ну конечно, — засмеялся Чимера. — А к осени вы бы меня били кирпичами? Ох, озорники!

Он поднял подкову, погладил себя по подбородку и ощупал ладонью ребра, точно вспоминая о кое-каких ударах.

— Я ее прихвачу с собой. Ведь она принесла мне счастье!

Примечания

1

Второй класс гимназии соответствует пятому классу нашей школы.

2

Княгиня Либуше, по преданию, основала Прагу.

3

Районы Праги.

4

Кайман — вид американского крокодила.

5

«Богемианс»— футбольная команда в старой Чехословакии.

6

Ганспаулка и Осада-Баба — кварталы Праги.

7

Индиана — сорт пирожного.

8

Спарринг-партнер — партнер, который помогает в тренировке.

9

Виктория-Жижков — название известного спортивного клуба в старой Чехословакии.

Content

Лангер Франтишек Братство Белого Ключа

ГЛАВА I ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С БРАТСТВОМ БЕЛОГО КЛЮЧА

ГЛАВА II БРАТСТВО ПОПОЛНЯЕТ МУЗЕЙНУЮ КОЛЛЕКЦИЮ

ГЛАВА III БРАТСТВО ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ

ГЛАВА IV БРАТСТВО ЗАЩИЩАЕТ СВОИ ВЛАДЕНИЯ

ГЛАВА V БРАТСТВО ВЫСТУПАЕТ В РОЛИ СЫЩИКОВ

ГЛАВА VI БРАТСТВО БЕРЕТ ИНТЕРВЬЮ

ГЛАВА VII БРАТСТВО ПРИНИМАЕТ ЗАБЛУДШЕГО

ГЛАВА VIII БРАТСТВО ДЕЛАЕТ ФИЛЬМ

ГЛАВА IX БРАТСТВО ПРИОБЩАЕТСЯ К СПОРТУ

Примечания