Артем Рыбаков

ДОЖИТЬ ДО ВЧЕРА. РЕЙД «ПОПАДАНЦЕВ»

Глава 1

Сов. секретно.

Командующим фронтами и отдельными армиями.

Изучением и поверкой боевых действий войск на фронте установлено, что в ряде случаев неуспех наших наступательных боев и операций является прямым следствием их плохой организации и подготовки.

Решения принимаются по карте без предварительной рекогносцировки противника и местности.

Взаимодействие родов войск организуется поспешно и также без учета условий местности и их влияния на использование родов войск в бою.

Боеготовность войск и их политико-моральное состояние при подготовке наступления не проверяются и учитываются слабо.

Боевые приказы запаздывают на сутки и более и попадают в подчиненные штабы тогда, когда наступление уже началось.

Отсюда при наступлении возникает много неожиданностей, препятствий и затруднений для войск и командиров, взаимодействие расстраивается, управление войсками нарушается. Противник, используя эти трудности, оказывает упорное сопротивление, и нередко наступление срывается.

Ставка Верховного главнокомандования приказала.

1. Не допускать принятия решения на наступление командующими армиями, командирами дивизий, полков и батальонов без личной, тщательно организованной командирской рекогносцировки противника и местности.

Требовать и проверять, чтобы в ходе рекогносцировки командование лично изучало противника, его группировку, особенно местность на направлении главного удара, чтобы только в результате рекогносцировки определялись районы, развертывания войск для наступления, направления главного и вспомогательного ударов, исходные позиции для танков и огневые для артиллерии, пути и подступы к ним.

Особое внимание при этом уделять маскировке войск и их боевому обеспечению на направлении главного удара.

В тех случаях, когда время и обстановка не позволяют провести широкой рекогносцировки, последнюю проводить хотя бы накоротке и на направлении главного удара.

Постоянно и непрерывно изучать состояние войск и учитывать степень их боеспособности при принятии решения.

2. Не допускать начала наступления без поверки того, как организовано взаимодействие частей и родов войск.

Требовать от командиров, организующих взаимодействие, чтобы они:

— точно знали боевой состав и задачи поддерживающей артиллерии, танков и авиации, исходные огневые позиции и аэродромы, моторесурс танков и летно-технический ресурс авиации;

— лично, на местности, ставили задачи по взаимодействию, устанавливали сигналы и проверяли правильность их усвоения подчиненными;

— вместе с пехотными, артиллерийскими и танковыми командирами на местности уточняли направления и объекты атаки, подавления и уничтожения:

— постоянно держали авиацию в курсе обстановки, устанавливали порядок обозначения своих войск, их передовой линии, порядок показа целей авиации в ходе боя;

— организовывали прочное прикрытие своих боевых порядков зенитной артиллерией и авиацией.

3. Требовать своевременного доведения боевых приказов и распоряжений до подчиненных штабов и проверять их выполнение.

Виновных в систематической задержке боевых документов отстранять от должности и привлекать к строгой ответственности.

4. Настоящие указания довести до командиров дивизий, полков, батальонов и рот.

По поручению Верховного главнокомандования — Начальник Генерального штаба Красной Армии

Б. ШАПОШНИКОВ

18.08.41 г. 18.00

Минск, Соборная площадь. 19 августа 1941 года. 9:40.

— Доброе утро, Бойке! Если его, конечно, можно назвать добрым. С какими вестями вы ко мне в такую рань? — Несмотря на брюзжание, Освальду показалось, что начальник гестапо находится в настроении если не хорошем, то уж, во всяком случае, не злом или раздраженном.

— Бригадефюрер, хотел вас порадовать тем, что группа «Медведь» нашлась! — За последнюю неделю унтерштурмфюрер уже привык к требованиям Мюллера и теперь всегда начинал доклад с самого важного. Начальник 4-го управления терпеть не мог, когда подчиненные, как принято говорить, заходили издалека.

— И как же вы это определили? И где отыскали своих потеряшек? В Москве?

«Ого, он еще и шутит!» — удивился Освальд, до сего момента ничего подобного в исполнении начальства не наблюдавший.

— Никак нет, бригадефюрер! Район, где их засекли, почти точно совпадает с просчитанным мною месяц назад вектором движения русской спецгруппы. Радиоразведка зафиксировала активную работу радиостанции из нескольких точек на расстоянии примерно сто километров северо-восточнее Минска. Параметры рации несколько отличаются от предыдущих сеансов, как и почерк радиста, но, если судить по передаваемым объемам, очень похоже на «медведей». Те, если вы помните, тоже любили шифровки длиной в несколько страниц.

Мюллер с видимой неохотой вылез из-за стола и подошел к стене с картой. В отличие от армейских начальников, обычно разворачивавших многометровые склейки карт на столах, он предпочитал, чтобы они висели на стене. Эта привычка осталась у него еще со времен службы в баварской криминальной полиции, где именно так было принято вешать план-схемы и карты районов и города.

— Где именно?

— Тридцать километров севернее Борисова, — подсказал Бойке.

— Хм, почти у самой штаб-квартиры армейского командования! И что за сообщения? Мне нужны подробности.

— За прошедшую пару недель было несколько выходов с весьма объемными сообщениями. Самое большое занимало три машинописных листа. Правда, криптологи до сих пор не смогли расшифровать ни слова. Все зафиксированные точки располагались в таких дебрях, что посылать туда оперативные группы смысла не имело. Ко многим местам просто нет никаких дорог. А вчера вечером перехватили сразу девять коротких сообщений, причем в голосовом режиме, и, что более интересно, служба контроля эфира также перехватила семь ответных сообщений. К ним прилетал самолет, бригадефюрер!

— А что же армейская ПВО допустила такое? — Мюллер сердито посмотрел на подчиненного.

— Не могу знать, бригадефюрер.

Жестом велев Освальду замолчать, начальник гестапо быстро подошел к своему столу и снял трубку одного из телефонов:

— Гюнтер, немедленно соедините меня со штабом противовоздушной обороны в Борисове! — бросил он. — Это Мюллер! — добавил он спустя почти минуту, очевидно, после того как адъютант, наконец, дозвонился до упомянутого учреждения. — Вы что, знаете какого-нибудь другого Мюллера? Который может звонить из этого учреждения? — говорил бригадефюрер зло и отрывисто. — Мне нужна информация о русском самолете, прилетавшем сегодня ночью в район Борисова! И чем быстрее, тем лучше! Для вас! Все! Жду! — И он бросил трубку.

Шеф гестапо вернулся в кресло:

— А пока эти тугодумные ослы будут разыскивать простофиль, дежуривших сегодня ночью, вы, унтерштурмфюрер, изложите мне, какие еще детали сподвигли вас к тому, чтобы решить, что эта рация принадлежит группе «Медведь».

— Во-первых, я сопоставил сроки. Последний контакт был почти месяц назад, когда мы зафиксировали ту сверхдлинную передачу из района северо-западнее Минска. Тогда еще оперативная группа в засаду попала, помните? — И, получив в подтверждение кивок, Освальд продолжил: — Второе — почерк. Все-таки я тогда ошибался, посчитав «медведей» за диверсантов. Скорее всего, они оставлены здесь русским командованием для сбора разведывательной информации и организации сети агентов. После того как у них скапливается необходимый объем сведений, они передают их в Москву. Впрочем… — Бойке и не заметил, как принялся ходить вдоль стола начальника. — Если к ним действительно прилетал самолет, то моя догадка про вывоз чего-то весьма для Москвы важного тоже имеет право на существование… — Зазвонивший телефон прервал его.

— Да! Я… Почему не доложили… А возможность перехватить была?… Понятно… Вы уверены? Сколько? Да, понял! Документальный отчет должен быть у меня… — Бригадефюрер посмотрел на стоявшие в углу монументальные часы в корпусе из мореного дуба: — Через час! — заключил он. — Хорошо, тогда к четырнадцати ноль-ноль, — изменил он свое решение, выслушав ответ собеседника. — Значит, так, — положив трубку и побарабанив пальцами по столешнице, обратился он к подчиненному: — самолет действительно прилетал, но доблестные рыцари Люфтваффе на него не отреагировали, поскольку он прилетел с запада. В это же время ожидалось прибытие очень важного транспорта из Берлина, поэтому они и не стали дергаться. Улетел он ночью, пробыв неизвестно где около трех часов. Направление убытия, — похоже, Мюллер теперь дословно воспроизводил доклад пэвэошников, — северо-запад. Вот что, унтерштурмфюрер: берите оперативную группу, мотоциклетную роту из местного полицейского батальона и поезжайте в те края, посмотрите, что там к чему. Понятно?

Территория полигона Военно-инженерной академии им. Куйбышева. Станция Опалиха, Московская область. 19 августа 1941 года. 09:07.

— Ну что, товарищи, начнем? А то небось заждались своих самоделок? — Высокий, в щегольской гимнастерке и ослепительно сверкающих сапогах, военинженер 1 ранга посмотрел на часы. — Первыми мы продемонстрируем ручные гранаты. Затем — осколочные мины направленного действия. Подрывные заряды будут показаны на другой площадке. Прошу всех спуститься в укрытие!

Представительная делегация из пятнадцати человек, в которой из тех, кто носил форму, не было никого в звании ниже полковника, послушно выстроилась у узенькой лестницы, ведущей в бетонный бункер. Судоплатов бросил взгляд на расставленные на идиллической лесной полянке ряды фанерных ростовых мишеней: интересно, так ли страшен черт, как его Зайцев малевал?

Когда все спустились в капонир и боец закрыл гулко лязгнувшую тяжелую металлическую дверь, члены делегации, все как один выстроились вдоль прикрытой бронестеклом щели, многие достали бинокли… Военинженер вдавил большую красную кнопку на стене, и снаружи, хоть и приглушенно, долетел пронзительный вой сирены.

— Сейчас увидите, — не обращаясь конкретно ни к кому, сообщил инженерный полковник.

Павлу бинокль был ни к чему — расстояние до мишенного поля составляло едва ли полсотни метров, а на зрение он пока не жаловался.

В центр нескольких концентрических кругов, представляющих собой не очень ровные линии, насыпанные на зеленой траве поляны обычным речным песком, вдоль которых и были расставлены мишени-силуэты, вошел боец, положил что-то на землю и несколько секунд стоял, согнувшись. Затем он начал пятиться, разматывая за собой бечевку.

— Изделие первое, — тоном шпрехшталмейстера[1] объявил инженер. — ЭрГэПэБэ! Она же — ручная граната партизана бумажная. Вариант снаряжения первый — дымный ружейный порох и рубленая проволока. — Пока он делал объявление, боец снаружи уже спустился в бетонированную щель.

— Внимание! — И коротко вякнула сирена.

— Бух! — Глухо, словно сработала большая новогодняя хлопушка, донеслось снаружи, а между фанерными «врагами» вспухло густое облако белесого дыма.

— Прошу к мишеням! — Сразу вслед за приглашением лязгнула, открываясь, дверь.

— Товарищ военинженер, а почему боец веревку разматывал? Что, других способов нет? — спросил один из двух присутствовавших на испытаниях гражданских.

Вроде из аппарата Центрального Комитета, — вспомнил Павел.

— Дело в том, товарищ, что запалы в этих устройствах кустарные, и мы, инициируя их подобным образом, одновременно собираем статистику срабатываний. А для этого следует исключить помехи, связанные с метанием. Вдруг при броске запал вывалится? Товарищи, аккуратнее! Под ноги смотрите! — громко обратился он к остальным членам комиссии. — Дистанционные круги не растаскайте, а то времени много потеряем, пока заново их отсыплют.

«Да уж, это он верно про время подметил… — подумал Судоплатов. — Совсем его нет!»

Все подошли к мишеням. Те, что стояли на первом круге — в метре от подорванной гранаты, были густо испещрены отметинами, во многих местах блестели застрявшие куски проволоки. Фанерным «врагам», стоявшим дальше, повезло чуть больше — царапины и лохматившиеся занозами пробоины встречались на них гораздо реже.

— Неплохо, неплохо, плотненько так легло, — начальник Особой группы услышал, как бормотал ходивший между фанерками высокий полковник-кавалерист.

— Как видите, товарищи, — принялся объяснять военинженер, — плотность поражения сильно падает с удалением от точки подрыва, но радиусом сплошного поражения вполне можно считать три метра.

Потом, когда растерзанные мишени заменили на новые, испытывали гранаты со снаряжением из винтовочного пороха… Потом — начиненные орудийным разных марок, аммоналом… и даже древним пироксилином…

Наконец, когда стрелки часов уже почти подобрались к одиннадцати, «хозяин» испытаний объявил, что сейчас принесут фонды, а когда кто-то поинтересовался, зачем им какие-то там «фонды», расшифровал — оказалось, что под этим сокращением скрывается «фугас осколочный направленного действия», а не то, о чем члены комиссии подумали.

Первый фугас произвел на всех присутствующих неизгладимое впечатление — когда небольшая дугообразная коробка, очень похожая на кусок обода огромного колеса, взорвалась, Павел успел заметить, как стоявшие в секторе примерно тридцать градусов мишени разом вздрогнули и мгновенно покрылись оспинами пробоин.

Все снова потянулись из укрытия. «Эдак, если образцов они много заготовили, с нас семь потов по жаре сойдет!» — подумал Павел, взбираясь по крутой лесенке.

— Внушает, товарищи, не правда ли? — В голосе военинженера появились нотки балаганного зазывалы.

«С другой стороны, почему бы о хорошем деле и громко не объявить? Штуки-то полезные испытываем. Армейцы, может, и обойдутся, а вот моим ребятам, если конструкцию этих самоделок серьезные инженеры доработают, только лучше будет», — подумал Судоплатов, разглядывая мишени.

— А чем это так жахнуло? — Гражданский в очередной раз потребовал объяснений.

Вместо ответа «распорядитель» сделал несколько шагов и, нагнувшись, подобрал что-то с земли. Подойдя к любопытному «гражданину», он протянул тому раскрытую ладонь:

— Вот, полюбуйтесь. Бракованные ролики от подшипников. Есть вариант со стальными шариками. Но вообще можно снаряжать любым металлическим хламом, просто брак подшипникового производства дает лучшие результаты — и осколки одинаковой массы, и форма позволяют плотно упаковывать их в осколочную «рубашку». — Тот принялся разглядывать «доказательства».

— А не дороговато подшипниковую сталь на ветер пускать? — после недолгих раздумий спросил гражданский.

— Что есть, то есть… Но нам быстро надо было получить металлические фрагменты одинаковой массы — вот Первый ГПЗ и пришел на помощь. У них этого лома несколько тонн скопилось.

Павел подошел к беседующим.

— Все, как в вашем описании, товарищ старший майор, — обернулся к нему инженер. — Взрывчатка, правда, дорогая. Ее получают по методу Герца. Но химики уже стараются придумать, как улучшить процесс. — И, обращаясь к другим членам комиссии, он спросил: — Ну как вам, товарищи?

Давешний кавалерист покачал превращенный в решето силуэт, стоявший на седьмом или восьмом «кольце», и широко улыбнулся:

— Замечательно! Сколько весит этот сюрприз? И какой захват у этой «сенокосилки»?

— Три с половиной килограмма. Двадцать пять сантиметров в длину, десять в высоту и приведенная толщина — двенадцать сантиметров. А захват… Можете сами посмотреть, товарищ полковник, до тридцати метров — решето, на сорока — тоже довольно плотно, но уже не то. Угол разлета — примерно сорок градусов.

— Получается, один мой конник четыре таких игрушки в переметных сумах может везти?

— Боюсь, товарищ полковник, на всех конников фондов не хватит, — пошутил военинженер. — Пока производство малосерийное. Но сейчас идут работы над изделиями с начинкой из менее дорогой взрывчатки. Пробуем литой тротил. Чуть позже как раз их и продемонстрируем. — По взмаху его руки к площадке подошли бойцы, обслуживавшие испытания и начали заменять растерзанные мишени. «Гости» пока отошли в сторонку, многие закурили, и почти все принялись обсуждать увиденное:

— Нет, слов нет, штука эффектная, — размахивая рукой с зажатой в ней папиросой, говорил полковник-сапер своему собеседнику, генерал-майору с эмблемами железнодорожных войск в петлицах, — но ведь, если противник залег, ему эти дела до одного места будут!

— Верно, — подхватил знакомый Павлу генерал-майор из ГУПВ,[2] — но ведь для перекрытия подходов вещь незаменимая. А если их цепочкой вдоль тропы расставить — вообще красота выйдет! Они же от электродетонатора могут «заводиться»? — спросил он «демонстратора».

— Конечно. И на МУВ[3] установить можно. Специально универсальными сделали. По требованию, так сказать, заказчика, — и военинженер покосился на Судоплатова.

— А чем еще вы нас порадуете? — вступил в беседу коренастый полковник с бритой «под Котовского» головой. — Этими «хлопушками» с бронетехникой не особо повоюешь.

— Всему свое время, товарищи! — успокаивающе поднял ладони перед грудью инженер. — И сосредоточенные заряды мы продемонстрируем, и новые, основанные на экспериментальных наработках… Не наших, к сожалению. Мы, насколько я знаю, у нас в стране первые, кто работает по этой проблематике. Опять же, спасибо разведке, — он снова покосился на Павла, — открыли нам глаза. К тому же работы профессора Сухаревского[4] по исследованию эффекта Монро сохранились… — Словно поняв, что залезать в технические и научные дебри сейчас не время, докладчик резко осекся. — Ну что? Я вижу, мишени уже заменили, — продолжил он после некоторой паузы. — Все покурили?

Командиры торопливо принялись «добивать», а те, кто пристрастием к табаку не страдал, потянулись к укрытию. Павел шагнул к военинженеру, намереваясь перекинуться с ним парой слов, но в этот момент к ним подошел молоденький старший лейтенант:

— Товарищ военинженер первого ранга, разрешите обратиться к товарищу старшему майору?

— Обращайтесь.

— Вы старший майор Судоплатов?

— Да, я.

— В штаб позвонили из вашего наркомата, товарищ старший майор. Вас просят срочно прибыть в управление.

Берлин, Тирпиц-Уфер, 72. 19 августа 1941 года. 11:25.

— Вызывали, господин адмирал? — Несмотря на дружбу, на службе вошедший придерживался устава.

— Да, Эрвин. Заходи.

— Доброе утро, господин генерал! — так же формально поздоровался Лахузен с сидевшим в кресле в углу Пикенброком.

— Доброе, — мрачно буркнул в ответ заместитель Канариса.

— Присаживайся, Эрвин, — начальник военной разведки показал рукой на стул. — Кофе?

— Спасибо, господин адмирал, я уже пил.

— Ну как хочешь. Как там твои мальчики?

— Воюют, господин адмирал.

— Это замечательно. — Радости в голосе Канариса Лахузен не услышал. — Я вчера был у фюрера, Эрвин. И у меня для тебя есть работа. Опасная, с небольшими шансами на успех… А пока ознакомься с этим, — адмирал достал из ящика стола внушительной толщины папку и протянул ее Лахузену. — Это — отчет комиссии о покушении на рейхсфюрера. Могу сразу огорчить тебя — никаких агентурных данных там нет и со свидетелями пообщаться тебе не дадут. «Баварец» с «Музыкантом» подгребли их под себя, говорят, мол, это внутреннее дело партии.

— И какое это имеет отношение к предполагаемой работе?

— Прямое, — отрезал Канарис. — Фюрер хочет, чтобы мы провернули что-то похожее с одним из большевистских лидеров. Молотов, Берия, лучше всего, конечно, сам Усатый.

В разговор вступил Пикенброк:

— Длинный, — заместитель шефа абвера обратился к начальнику второго отдела, использовав дружеское прозвище, а это значило, что начальство не просто приказывает, а еще и просит, что иногда гораздо весомее любого приказа, — я всю ночь ковырялся в этих бумагах и могу сказать, что русские в данном случае превзошли не только самих себя, но и всех в мире. У Гиммлера не было ни одного шанса, как только он въехал на ту дорогу. Тебе и твоим ребятам придется сотворить что-то похожее!

— Но как же местные проворонили? — удивился Лахузен. — Ладно, контрразведывательная сеть только разворачивается, но, насколько мне известно, там одних только представителей Службы безопасности несколько сотен человек?

— Это относится как раз к той информации, которую нам «забыли» дать, — невесело усмехнулся адмирал. — Но, по счастью, Носатый подкинул нам кое-какие наметки. С очень большой долей вероятности русские использовали несколько групп, отвлекающих внимание от основной. Причем сделали это так эффективно, что рейхсфюрера повезли именно по той дороге, где ждала засада. Этого в бумагах нет, но, надеюсь, ты поверишь моим словам. Вдоль кратчайшей дороги из Барановичей в Минск за три недели, предшествовавшие визиту, произошло более трех десятков инцидентов, и охрана решила, что спокойнее будет ехать кругом, через Слуцк.

— Какого рода инциденты? Есть ли список? — негромко и монотонно, с большими паузами, спросил Лахузен.

— В основном мелкие, вроде обстрелов колонн и одиночных машин. Но, к примеру, как раз за три недели на сорок километров севернее предполагаемого маршрута была полностью уничтожена зондеркоманда, подчинявшаяся Носатому. Причем русские сработали так чисто, что информация для А… Носатого дошла только через неделю. Эрвин, ты не находишь, что это весьма похоже на то, как работают твои «мальчики»?

— Похоже, но сколько там было до линии фронта?

— Да, для твоих слишком глубоко, — на лету понял мысль подчиненного Канарис. — Но не забывай, что они «шалили» на своей территории, опираясь на уже существующую агентурную сеть. Кстати, а что, если для предстоящей «работы» использовать агентуру «Консула»?

— Штольце сообщает, что между ним и Бандерой сейчас возникли серьезные разногласия, но, думаю, можно их сыграть втемную.

— Эрвин, ознакомься тщательно со всеми материалами и начинай планирование нашей акции. Пики, название уже придумал?

— «Одиссей»! — мгновенно ответил начальник Абвер-1.

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

19 августа 1941 года. 12:12.

— Что у нас стряслось, Наум? — Судоплатов быстро вошел в кабинет.

— Много чего, товарищ старший майор, — ответил заместитель, и тут только Павел заметил сидящего в углу Наруцкого:

— Вернулся?

— Да, товарищ старший майор, — просто ответил тот.

— Ты лучше сюда посмотри, начальник, — позвал друга Эйтингон.

На столе Павел увидел довольно странный натюрморт: коричневая командирская сумка, толстая, под сотню листов, тетрадь в темно-синей клеенчатой обложке, еще одна — на этот раз тонкая школьная, цилиндрическая тротиловая шашка, гранатный запал системы Ковешникова, но почему-то с обрезанным рычагом, и несколько листков бумаги, на верхнем из которых чернел заголовок, набранный готическим шрифтом. Разобрать, что там написано, тем более вверх ногами, он не смог.

— Это что?

— Посылка нам от «Странников», — и, отвечая на еще не заданный Судоплатовым вопрос, Эйтингон продолжил: — Ну, не совсем от них, но тетрадка их. Возьми, полистай.

Павел протянул руку, но выполнять просьбу не торопился:

— А взрывчатка зачем?

Ответил Наруцкий:

— Чтобы информация не попала в руки врага, депеша была заминирована. Новиков так и сказал: «Если что случится — дергай за кольцо!»

— Серьезный подход, — заключил начальник Особой группы и взял посылку. — Стоп! Наум, а разве Новиков знал о происшествии на Северо-Западном фронте? — Павел вспомнил, как 18 июля самолет, перевозивший отчет о деятельности партизан упомянутого фронта, сел на вынужденную посадку на занятой противником территории, и в руки немцев попал огромный объем секретной информации.

— Вполне мог… — ответил Эйтингон. — Хоть там у армейцев прокол вышел, но, сам помнишь, шум стоял знатный.

— А, тогда понятно… — Несколько минут Павел листал страницы, где наскоро просматривая написанное, а где и внимательно вчитываясь.

Информация впечатляла: разными почерками, чернилами и карандашом, подробно и в «телеграфном» стиле в тетради были изложены данные о войсках Германии, ее промышленности, тактике и принципах построения войск, методиках работы специальных служб, военной технике, политике и прочем.

Отдельный раздел был посвящен способам ведения партизанской войны. Рисунки и таблицы, экономические выкладки, схемы организации засад… Тетрадь была заполнена практически полностью!

Павел прошел к окну и, сев на подоконник, закурил, продолжая листать «посылку».

— Понравилось? — Эйтингон «приземлился» рядом, когда начальник Особой группы просмотрел уже больше трети материалов.

— А ты как думаешь? — Потушив окурок, Павел снова подошел к столу. — Новиков что-нибудь просил передать?

— Да. Материалы по наблюдению в другой тетради, — ответил седой старлей. — Еще привезли пятерых раненых из отряда. Трое из них тяжелые, но с остальными уже можно работать. Правда, членов спецгруппы видел только один из них, да и то мельком.

— Ничего, на косвенных хоть что-то выясним, — махнул рукой Павел. — Ты сейчас иди отдыхать. А ты, Наум, — он повернулся к заместителю, — немедленно передай синюю тетрадь для копирования. Десять экземпляров. Один сразу к графологам, один — Фитину, один — Василевскому… Организацией партизан от армии кто у нас занимается? Полковник Мамсуров?[5] Тогда ему еще одну! Немецкие бумаги — переводчикам. Я — на доклад к наркому.

— Паш, — не стесняясь подчиненного, прервал его Наум, — графологам оригинал нужен будет.

— Наркому покажу, копии сделаем, тогда уже и мелочами, вроде почерков, заняться можно будет, — отмахнулся начальник Особой группы.

— А как испытания прошли? — Вопрос Эйтингона остановил его уже у самой двери.

— Хорошо прошли. Даже отлично! — Судоплатов резко повернулся и, словно вспомнив что-то, быстро вернулся к столу. Схватил тетрадь, торопливо принялся листать страницы… — Вот! — он повернул документ к Эйтингону. — Вот именно такие и испытывали. На расстоянии до сорока метров из любого, кто не залег, дуршлаг делают. А из тех, кто ближе десяти, даже ситечко. Так что еще одну копию в Опалиху послать надо. Но не целиком, а только минные страницы и схемы.

Поселок Палик, Борисовский район, БССР. 19 августа 1941 года. 14:04.

— Ну ты и жук! — Трошин отправил в рот еще одну ложку вкуснейшей, с салом, пшенной каши и, прожевав, погрозил ложкой Новикову: — Тебя за введение Центра в заблуждение не накажут?

— А где же обман-то? — удивился последний, опускаясь на лавку рядом и подвигая поближе котелок со своей порцией.

— «Информация у нас есть…» — передразнил чекиста командир отряда.

— Есть, Слава, есть, — нисколько не смущаясь, ответил тот. — Я просто не успел сказать, что переписал ее всю. Вон, видишь, даже ложку с трудом теперь держу, — и протянул правую руку к лицу Трошина.

На среднем и указательном пальцах краснели внушительные бугорки мозолей.

— Прости, Сергей, — смутился командир. — Не знал, думал, ты начальству решил немного лапши на уши повесить.

— Угу, — буркнул с набитым ртом Новиков и, проглотив, добавил: — Нашему — хрен повесишь, у них кепки с четырьмя козырьками. Кто такую вкуснотищу приготовил? Марина?

— Да, но не она одна. Вся «женская дивизия» старалась. Но о каше потом, ты лучше объясни, зачем?

— Все довольно просто — мне самому нужна вся информация. А если бы в Москву уехало все до конца, то работать было бы тяжелее. Мы же что будем делать, а?

— Ну, если ты чего-нибудь еще тишком от меня не придумал, то на коммуникациях шалить!

— Вот, а экономические выкладки помогут нам правильнее распределять усилия.

— Ты скажешь тоже…

— И скажу, чего же не сказать-то? Анализ на месте проводить тоже не помешает. Вот…

Резкий зуммер немецкого полевого телефона оборвал Новикова на полуслове.

Трошин подумал, что не зря практически сразу, как отряд пришел к озеру, он распорядился протянуть провода и поставить на постах, караулящих три основные дороги к базе, телефоны. О приезде Новикова, кстати, он узнал так поздно только потому, что вели прибывших из столицы гостей тайными тропами через болота. И Куропаткин постоянно про важность связи говорил, а самой лучшей демонстрацией его слов стал бой в Налибоках, когда эсэсовцев били. Так что по личному приказу Трошина бойцы добыли кабель, и теперь у них связь была. Конечно, не такая качественная, как у членов спецгруппы, но всяко лучше, нежели гонцов через болота посылать.

— Четырнадцатый! — бросил он в трубку.

— Товарищ Четырнадцатый, — в голосе говорившего Слава явственно слышал тревогу, — на дороге от Ельницы много немцев на мотоциклах и машинах. Встали перед мостом, но уже броды ищут.

— Много — это сколько?

— Рота точно есть. Пулеметов много. Минимум десяток.

— Точно по нашу душу?

— Точно. Артюхин полицейские эмблемы разглядел. И петлицы у них эсэсовские…

«Да, не зря я народ гонял и натаскивал на вражеские знаки, — подумал Слава. — Черт, но как же все-таки не вовремя! Половина людей ушла со взрывчаткой на запад. Под рукой едва ли сотня наберется… Ну ничего, нас тоже не на огороде нашли!»

— При попытке переправиться открывайте огонь. Но не забывайте про мины. Как понял?

— Есть открывать огонь и не забывать про мины.

— Молодец! Подмогу высылаю.

— Что случилось? — спросил Новиков.

— Немцы. Полицейский батальон. Наверное, на рацию навелись — мы много болтали, — отрывисто сообщил Трошин и громко скомандовал: — Резниченко! Гуща!

Секунду спустя хлопнула дверь и в горницу влетели ординарцы.

— Общая тревога! Комиссара сюда! 5-му взводу усилиться двумя пулеметами и немедленно выдвинуться на пятую точку! — принялся отдавать приказы Слава.

В принципе, схемы действий давно отработаны, и, положа руку на сердце, ничего внезапного или неожиданного в прибытии врагов не было. Просто сейчас возникла угроза срыва задания Центра, и именно от этого Слава нервничал.

Посыльные умчались, а командир отряда нацепил гарнитуру телефониста и принялся названивать на дальние «точки»:

— Семерка? Это Четырнадцатый. Общая тревога! — За окном словно в подтверждение его слов часто застучали по рельсу, но этот пост располагался на северном берегу озера — почти в двух километрах от основной базы, так что рассчитывать на то, что там быстро услышат сигнал, не стоило. — Усилить бдительность!

Новиков тем временем выскочил из избы, бросив на ходу, что он «на радиоузел».

— Третий, Третий! — перекинув контакты на полевом коммутаторе, вызывал другого абонента Трошин. Боец-телефонист, как назло, полчаса назад ушел проверять барахлившую линию, проложенную в Осовины, где стояла вторая рота и куда сейчас пытался дозвониться бывший майор, но пользоваться коммутатором Вячеслав умел. Да и чего тут уметь, если в сети всего четыре абонента?

«Эх, если бы линию не из кусков собирали, а из цельного кабеля…» — подумал Трошин, потом снял наушники и бросился на крыльцо.

Район озера Палик, Борисовский район, БССР. 19 августа 1941 года.

14:43.

— Унтерштурмфюрер! — к Освальду подбежал высокий тощий обершарфюрер, командовавший одним из взводов. — Мы нашли брод, но, боюсь, мотоциклы придется тащить на буксире: берега очень топкие.

— Что на той стороне?

— Пока никого не обнаружили, но надо больше людей, одним отделением там не обойтись — подлесок очень густой.

Бойке покосился на стоявшего рядом Нуттеля, командира полицейской роты:

— Ну что скажете, гауптштурмфюрер?

— Здесь решаете вы, унтерштурмфюрер. — Несмотря на то что Нуттель был старше по званию, к посланнику самого Мюллера он относился с нескрываемым пиететом. — Если время терпит, то лучше починить мост и спокойно переправиться.

То, что мост был разрушен, стало для Освальда неприятной неожиданностью — они и так с трудом продрались через заторы на шоссе, потратив почти четыре часа на преодоление несчастных шестидесяти километров, а тут снова потеря времени! Но ругаться на русские дороги, как Освальд понял за последние два месяца, — дело бессмысленное. Однако обгорелые сваи, торчавшие над спокойной водой этой безвестной речушки и засыпанные старыми углями берега, вызвали у него приступ непонятного беспокойства.

«Вообще-то сейчас можно уже не лететь сломя голову — судя по данным функабверовцев, передачи идут из этого района регулярно. Что в принципе немудрено. Несмотря на близость к штабу группы армий, о которой сами русские могут и не подозревать, район этот на карте выглядит сплошным зеленым пятном с редкими вкраплениями синих пятнышек озер и голубых ленточек рек, а вот дороги здесь попадаются не в пример реже… К тому же, как сообщили мне в армейской контрразведке, наших войск здесь почти совсем нет — и русским диверсантам в этих краях, по идее, полное раздолье…»

— Давайте ремонтировать, гауптштурмфюрер!

Командир роты достал жестяной свисток, и над лесом разнеслась команда «Собраться!» — один длинный, один короткий, один длинный.

От выстроившихся длинной змеей мотоциклов к ним подбежали командиры взводов и отделений. Впрочем, не все — один обершарфюрер ушел, насколько Освальд помнил, с разведывательным дозором на другой берег, а другой командовал пулеметчиками, устанавливающими свои «машины смерти» в кустах на этом.

— Господин криминалькомиссар, какие будут приказания? — пожилой для своего звания командир 2-го взвода, фамилия которого была Менк, вытянулся перед ними. «Хм, а командира своего ты называешь полицейским, а не эсэсовским званием, — подумал Бойке. — Скорее всего, еще до войны вместе служили».

— Командуйте, унтерштурмфюрер, это ваша операция! — «перевел стрелки» Нуттель.

— Переправьте на тот берег еще два отделения. На всякий случай. Остальные занимаются ремонтом моста. Задание ясно? Выполняйте!

Полицейские офицеры отошли, а Освальд развернулся к колонне — надо было связаться со штабом и доложить обстановку. Внезапно у него возникло ощущение, словно кто-то очень недобрый смотрит ему в спину… Бойке неосознанно потянулся к кобуре и тут же почувствовал сильный удар в левый бок. Спустя мгновение до него долетел глухой звук выстрела. «Неужели засада?» — мелькнула мысль, и в лицо унтерштурмфюреру ударила такая негостеприимная белорусская земля. Последнее, что он слышал, была длинная пулеметная очередь.

Глава 2

ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОКХ ПО ПРОДОЛЖЕНИЮ ОПЕРАЦИЙ

Командующий сухопутными войсками

Ставка Главного командования сухопутных войск

18 августа 1941 г.

ПРЕДЛОЖЕНИЯ О ПРОДОЛЖЕНИИ ОПЕРАЦИЙ ГРУППЫ АРМИЙ «ЦЕНТР» ВО ВЗАИМОСВЯЗИ С ОПЕРАЦИЯМИ ВОЙСК ГРУПП АРМИЙ «ЮГ» И «СЕВЕР»

1. Противник.

Группировка сил вражеской армии позволяет сделать вывод, что в настоящее время после разгрома ее сил перед фронтом группы армий «Юг» и в условиях намечающегося успеха войск Группы армий «Север» основная масса живой силы противника находится перед фронтом группы армий «Центр». Судя по этому, русские, по всей видимости, рассматривают наступление группы армий «Центр» в направлении Москвы как главную угрозу. Они используют все силы и средства (сосредоточение войск, оборонительные работы), чтобы наверняка остановить это наступление. Нельзя предполагать, что противник существенно ослабит свои силы перед фронтом группы армий «Центр» в пользу создания новых группировок перед фронтом группы армий «Юг» или «Север». Скорее возможна другая вероятность, что он попытается ввиду недостатка сил, который постепенно становится все более ощутимым, отвести назад далеко выступающие вперед фланговые группировки и вновь создать сплошной оборонительный фронт на возможно короткой линии. Об этом свидетельствует попытка отвода войск под Гомелем. Пока еще невозможно определить, отведет ли он вслед за этим на восток за Днепр также и 5-ю красную армию.

2. Цель операций.

В то время как цель дальнейших операций группы армий «Юг» и «Север» состоит в том, чтобы наряду с разгромом действующего против них противника в первую очередь захватить жизненно важные промышленные районы, а также устранить его флот, ближайшей оперативной целью группы армий «Центр» должно быть в строгом смысле уничтожение противостоящих ей крупных сил и рассечение оборонительного фронта русских, который они намереваются создать. Если удастся нанести по этим силам уничтожающий удар, то русские не будут больше в состоянии создать сплошной оборонительный фронт.

Таким образом, возникнут предпосылки для овладения Московским промышленным районом. Лишь после овладения и этим промышленным районом в сочетании с успехами групп армий «Юг» и «Север» противник предположительно будет лишен возможности воссоздать свои разгромленные вооруженные силы и создать против нас наступательные группировки оперативного значения.

При принятии решения об оперативной цели группы армий «Центр» необходимо принять во внимание следующие важные принципиальные соображения.

а) Потребное время:

Для продолжения операций группы армий «Центр», учитывая метеорологические условия, мы располагаем лишь сентябрем и октябрем. Предлагаемую операцию в направлении Москвы предположительно можно будет еще осуществить в это время.

С другой стороны, это время как раз и потребуется, если учесть расстояния, которые предстоит преодолеть, и предполагаемую силу сопротивления противника. Эти факторы не позволят вести наступление лишь силами подвижных соединений без подтягивания к ним пехоты.

б) Состояние подвижных соединений, получивших некоторое временное пополнение, позволяет использовать их лишь на ограниченной территории и для решения ограниченных боевых задач. Вследствие этого их использование необходимо ограничить лишь проведением решающей операции и выполнением связанных с этим крайне важных задач.

в) Предлагаемая операция может привести к успеху лишь в том случае, если все силы группы армий «Центр» будут последовательно сосредоточены на достижении этой одной цели, а другие отдельные тактические действия, не имеющие решающего значения для оперативного успеха, будут отодвинуты на задний план. Иначе не хватит ни времени, ни сил для того, чтобы еще в этом году разгромить живую силу и уничтожить материальную базу противника перед фронтом группы армий «Центр». Это, однако, должно оставаться целью военного руководства.

Группы армий «Юг» и «Север» смогут своими силами без посторонней помощи выполнить поставленные перед ними задачи.

3. План операции.

Операцию группы армий «Центр» необходимо будет провести в намечавшейся до сих пор форме таким образом, чтобы на обоих флангах нанести удар крупными наступательными группировками на узком фронте, в то время как действия войск, находящихся в центре, будут носить сковывающий характер.

Южная фланговая наступательная группировка наносит удар через рубеж Брянск — Рославль в общем направлении на Калугу, Медынь. Северная группировка должна будет наступать из района юго-восточнее Белого и района Торопца в общем направлении восточнее Ржева, а оттуда в общем направлении на восток.

Войска, находящиеся в центре фронта, должны будут обороняться минимальными силами и перейти в наступление лишь тогда, когда противник под нажимом фланговых наступательных группировок начнет отходить. За южной фланговой наступательной группировкой должна следовать эшелонирование одна армия с целью обеспечения южного фланга от угрозы со стороны противника. Эта армия при наличии угрозы ее флангу ни в коем случае не должна развертывать своих сил по фронту. Чтобы избежать этого, ей необходимо придать подвижные соединения, которые сразу же смогут нанести уничтожающий удар по угрожающим вражеским группировкам. Опыт учит, что пехотные соединения лишь в особо благоприятных, исключительных случаях в состоянии одни своими силами выполнить такую задачу. Позади северного фланга само по себе возникнет подобное эшелонирование, после того как будут уничтожены войска южнее озера Ильмень. Войска обоих ударных флангов должны прорвать возводящиеся русские полевые укрепления. Осуществить охваты этих полевых укреплений с юга или с севера невозможно, так как на юге для этого потребовалось бы совершить глубокий обходный маневр через район Глухова, на что пойти нельзя, а на севере укрепления уже сегодня примыкают к озерам в районе Осташкова. Поэтому придется удовлетвориться прорывом позиций в двух местах с последующим выходом на оперативный простор.

Потребуется ли после прорыва позиций продолжать наступление фланговыми группировками в общем направлении южнее и севернее Москвы или же необходимо будет сначала совершить поворот обоими флангами, чтобы окружить и уничтожить находящиеся между ними войска противника, покажет развитие обстановки. В соответствии с этим успех операции будет в решающей мере зависеть от того, какими силами будут располагать обе фланговые группировки.

4. Расчет сил и занятие ими исходных районов.

Группа армий «Центр» для проведения операции располагает 42 пехотными дивизиями, 12^2/2[6] подвижных соединений и одной кавалерийской дивизией. Предполагается, что после ликвидации вражеских сил на обоих флангах группы армий «Центр», противник перед ее фронтом будет располагать примерно 42 дивизиями, к которым могут присоединиться еще примерно 20 дивизий, находящихся в стадии формирования. Несмотря на преимущества русских в числе соединений, следует считать, что с учетом качественного и материального превосходства наших войск операция приведет к успеху.

Распределение сил, имеющихся в распоряжении группы армий «Центр», и занятие ими исходных районов необходимо будет произвести следующим образом, причем это можно осуществить без всяких трудностей после завершения происходящих в настоящее время намеченных операций на флангах:

Южная фланговая ударная группировка: 12 пехотных дивизий, 6 подвижных соединений. Ширина фронта наступления — 130 км через рубеж Брянск — Рославль, правый фланг примыкает к Оке.

Оборонительный фронт восточнее Смоленска: 10 дивизий, ширина фронта — 150 км.

Северная ударная группировка в составе южной группы из района юго-западнее Белого, имеющей 6 пехотных дивизии и 2 подвижных соединения, и северной группы из района Торопца, имеющей 7 пехотных дивизий и 2 подвижных соединения. Северная группа возникнет сама по себе после ликвидации противника в районе восточнее Великих Лук.

Левый фланг примыкает к долине Волги в районе Твери и восточнее.

Армия второго эшелона восточнее Гомеля: 5 пехотных дивизий, 2 подвижных соединения, 1 кавалерийская дивизия, а также еще две дивизии, которые предположительно вначале будут выполнять задачи по прикрытию по р. Припять и лишь позже смогут подключиться к армии. Это распределение сил обусловливает, что на юге из числа 14 пехотных дивизий, в настоящее время уничтожающих противника на южном фланге, семь дивизий следует направить на восток в общем направлении на Брянск и развернуть их в исходных районах, пять дивизий развернуть в районе восточнее Гомеля, а две оставить на первое время на Припяти.

В центре фронта из числа 14 пехотных дивизий четыре должны быть переданы в распоряжение фланговых группировок.

На севере, кроме группы в районе Торопца, следует сосредоточить шесть дивизий юго-западнее Белого.

5. Развитие операции во времени:

а) если бои в районе Гомеля завершатся к 23 августа, тогда без всяких трудностей можно будет закончить создание наступательной группировки на правом фланге к началу сентября;

б) если наступление на Великие Луки начнется 21 августа, то можно надеяться, что и здесь к началу сентября торопецкая группа готова будет продолжать наступление из района Торопца и восточнее;

в) необходимую перегруппировку сил на фронте группы армий и подтягивание дивизий, находящихся еще далеко в тылу (162, 87 и 252-я), также можно будет осуществить к началу сентября;

г) пополнение подвижных соединений, если они будут приданы фланговым ударным группировкам, также должно быть закончено к этому сроку. Две дивизии 24-го корпуса, пополнение которых предположительно вряд ли будет закончено к этому сроку, необходимо будет придать на первое время армии, следующей во втором эшелоне;

д) в соответствии с вышеизложенным группа армий «Центр» закончит занятие исходных районов для наступления к началу сентября;

е) к этому времени обстановка на фронте соседних групп армий предположительно сложится следующим образом.

Группа армий «Юг» планирует начать 23 августа силами 6-й армии наступление против 5-й красной армии. В случае если 5-я красная армия к этому моменту будет занимать свое нынешнее положение и не отойдет, то можно рассчитывать, что части 6-й армии, поворачивающие на восток, к началу сентября выйдут к Днепру севернее Киева. Таким образом, в первых числах сентября (предположительно 5.09) на фронте 17-й армии будет форсирован Днепр, если не удастся захватить плацдармы раньше. Тем самым активизируются действия группы армий «Юг» восточнее Днепра. Таким образом, наступление группы армий «Центр» в целом совпадет по времени с наступлением группы армий «Юг». Этот факт дает ту выгоду, что действующие перед группой армий «Юг» и «Север» вражеские силы окажутся скованными и будет затруднена переброска войск противника против внутреннего фланга той или другой группы армий.

Группа армий «Север» к концу месяца отрежет Ленинград. Выполняющие эту задачу пехотные дивизии и подвижные соединения 4-й танковой группы будут связаны, так как они должны будут удерживать фронт окружения вокруг Ленинграда, а также установить связь с финскими войсками. Войска группы армий «Север», находящиеся либо действующие в районе южнее озера Ильмень, к концу месяца ликвидируют с помощью подвижных соединений прорвавшегося в настоящее время противника южнее Старой Руссы и выйдут на общую линию Холм — Старая Русса. С этого рубежа они смогут перейти в наступление одновременно с операцией группы армий «Центр» в направлении озер в районе Осташкова и Валдайской возвышенности. При этом они обеспечат необходимое прикрытие с тыла войскам группы армий «Север», действующим под Ленинградом, а также прикроют левый фланг группы армий «Центр». Если удастся в ходе этого продвижения выдвинуть подвижные соединения, действующие примерно к югу от озера Ильмень, в направлении Осташкова, то тогда эти соединения можно будет, кроме того, использовать для действий непосредственно в составе войск левого фланга группы армий «Центр».

Таким образом, операции всех трех групп армий согласуются друг с другом во времени весьма желательным образом.

6. Предпосылки для предлагаемой операции.

Необходимо подчеркнуть следующие предпосылки:

а) войска, наступающие в настоящее время на Гомель, должны продвинуться лишь на столько, на сколько это позволяет поворот сил в восточном направлении. Это означает, что некоторые силы, преследуя противника, не должны заходить далеко за линию Гомель — Стародуб, в то время как преследование силами кавалерийской дивизии представляется возможным до Чернигова, а силами двух подвижных соединений — примерно до района Новгорода-Северского.

Однако приходится отказаться от мысли силами этих подвижных соединений группы армий «Юг» захватить плацдарм на левом берегу Днепра, иначе нельзя будет создать важную фланговую ударную группировку группы армий «Центр»;

б) войска, ведущие бои по уничтожению противника в районе Великих Лук, не должны по выходе в район Торопца ввязываться в бои группы армий «Север» в северо-восточном направлении. Если это произойдет, то из операции выпадут войска северной фланговой ударной группировки.

Тем самым операция станет невыполнимой, ибо без северной фланговой ударной группировки нельзя будет добиться победы над вражескими силами, находящимися перед фронтом группы армий «Центр», лишь путем охвата их с юга. Таким образом, неучастие левофланговой группировки неизбежно приведет к отказу от предлагаемой операции, которая предположительно будет решающей.

7. Директива Главного командования сухопутных войск по планируемой операции должна быть издана как можно скорее с тем, чтобы направить мероприятия группы армий в нужном направлении. Необходимая основа для предлагаемой операции в существенных чертах уже содержится в дополнении к директиве OKB № 34.

Угодья совхоза Чечевичи, Быховского района Могилевской области, БССР.

19 августа 1941 года. 9-03.

Час прошел, как ребята вернулись с железки. Злые вернулись и недовольные — оказалось, что никакого движения по этой ветке еще нет, и получилось, что зря ноги топтали. Командир, конечно, оставил немцам очередной «подарок», но от этого изменилось немного: одно дело, видеть, как от твоих действий вражеский эшелон валится под откос, и совсем другое — вот так. Как знать, может мина не сработает, или немцы случайно ее найдут и обезвредят, а то она вообще под какой-нибудь дрезиной на ручной тяге рванет. Я так и спросил, на что Саня заверил, что дрезину мина и не заметит — только паровоз или что-нибудь не менее весомое, вроде платформы с танком. А потом, когда группа отдохнула чуток, нас всех построили.

— Значица так, дорогие мои… — Фермер прошелся вдоль строя, останавливаясь перед каждым и внимательно разглядывая. — Объявляю день борьбы за гигиену! Или с ней — тут уж у кого на что фантазии хватит. А то еще немного — и будете вы похожи не на солдат и не на бойцов, а на группу среднеазиатских чушков перед дембелем! — Я покосился на «местных» — как они отреагируют на очередной пассаж командира, но что «старички», что «трофейные» оставались невозмутимы — привыкли уже. Хотя как помню, Приходько как-то с выпученными глазами прибежал и попросил объяснить, что значит фраза: «Я твой дом труба шатал!» Это он Доку там что-то не так сделал, а Серега, как водится, за словом в карман не полез.

— Значит, приказ мой такой, — продолжил Саня, закончив осмотр, — полчаса на сборы. Потом Люк с Дедом топят черный драндулет в болоте, а остальные выдвигаются на север вдоль Друти. Тихую гавань на пару дней искать будем. Всем все понятно? — И, не услышав возражений, он скомандовал: — Выполнять! Старший лейтенант Окунев, ко мне! — добавил командир, когда я похромал вслед за всеми.

— Ну как самочувствие? Оклемался?

— Больше на песню про Щорса похоже — «голова обвязана, кровь на рукаве», — я попробовал отшутиться.

— Ты мне лапшу тут по выступающим частям тела не развешивай, — не поддержал шутки Саня. — Мне сейчас важно понять, насколько мы мобильны. Может, вообще придется пару сотен километров пехом топать…

— Если так, то лучше меня где-нибудь под кустиком пристроить, командир. Сотню километров точно пока не готов. А почему пешком-то?

— А потому что мы сейчас между молотом и наковальней торчим, как тот гнутый гвоздь, мать его так, — тихо ответил Куропаткин. — И сейчас нам надо норку себе найти — отсидеться, в порядок себя привести. Вон по стрижке ты сейчас на хиппи стал похож, а не на доблестного офицера Вермахта. Да и я… — он с раздражением провел по отросшим на затылке волосам.

— Это понятно, Саш, но хоть идеи, куда драпать будем, есть?

— Идеи без проверки — сам знаешь, не больше чем девичьи наивные фантазии…

Ехали мы долго, и, трясясь в кабине «Опеля», я от нечего делать принялся соотносить окружающую местность с имевшейся картой. Постепенно пришло понимание, что мы не столько едем на север, сколько забираем на запад, фактически делая круг. Причем по левую руку у нас был тот массив, куда, как рассказал мне Тотен, они отправили пару дней назад хватких парней из «Гроссдойчланда». «Неужели Саня решил сработать „по-лисьи“, посчитав, что если немцы в каком-то месте нас уже искали, то снова не вернутся? Хотя проблемы особой в этом нет — не то время, чтобы гонять элиту Вермахта по буеракам. Они же считают, что еще чуть-чуть — и Москву возьмут. А для последнего рывка „великогерманцы“ гораздо нужнее… Ой, мля!» — Грузовик подпрыгнул на особо глубокой рытвине, я машинально попытался упереться и дернул левой, зафиксированной рукой, отчего травмированное плечо пронзила резкая боль, сбившая меня с мысли.

— Осторожнее, товарищ старший лейтенант! — Миша-танкист, сидевший за рулем, придержал меня за ремень портупеи.

— Спасибо, Миша! А то никак не приноровлюсь, — поблагодарил я.

— Да я вообще удивляюсь, что вы скачете. В лагере контуженый были, теперь вот два ранения. Лежали бы себе в кузове…

— И гнили, да? — Улыбка вышла кривоватая, но и ситуация к безудержному веселью не располагала.

— Ну зачем вы так?

— А чего ты «выкаешь», а? И заботу как о родственнике предпенсионного возраста выказываешь? И учти, что в кузове значительно жестче и держаться не за что.

— Да не, я ничего, — буркнул танкист.

— Слушай, а ты не в курсе, у нас никто цирюльному ремеслу не обучен?

— А старшина?

— Он только наголо может, а тут немецкую стрижку воспроизвести надо.

— Семен могет.

— Точно?

— Он рассказывал, что в детстве в цирюльне работал, — неуверенно ответил Миша.

— Ладно, попытаем.

Машины нашей небольшой колонны между тем продолжали прыгать на кочках грунтовки. За окном сосновые леса сменялись болотинами, утыканными мертвыми березами и заросшими густым кустарником. О войне не напоминало практически ничего. Это, конечно, если забыть, что одеты мы в мышино-серые кителя, а на сиденье между нами лежит немецкий автомат. А ведь до этого, в более обжитых, если так можно выразиться, местах на глаза регулярно попадались приметы свалившейся на страну беды: остовы брошенной техники, дорожные указатели на немецком, сгоревшие избы в деревнях и поселках, то здесь царила какая-то застывшая безмятежность. «А ведь до Могилева километров пятьдесят… И бои за него шли дай боже… Эх, жаль, что я про его оборону практически ничего не помню… Вроде его войска Гудериана брали, а как — ни малейшего понятия. Константин Симонов еще про эти бои писал, корреспондентом его туда послали, а в голове пустота… Но чует мое сердце, дальше еще хлеще будет — что да как на фронте случится, по обрывкам из учебников уже не угадаешь. Интересно, смерть Гиммлера не повлияла на решение Гитлера повернуть „быстроногого Гейнца“ на юг и послать один из корпусов Гота под Лугу?»

Из доклада генерала-майора Буле, начальника организационного отдела ОКХ:

1. Состояние войск на середину августа. Пехотные дивизии почти все боеспособны. Укомплектованность их в среднем на одну треть ниже штатной нормы. В период между 20 и 27 августа через немецкую границу переправлено пополнение в количестве 63 тыс. человек. Потери (380 тыс. человек) возмещены лишь частично (175 тыс. человек), в том числе и за счет полевых запасных батальонов.

2. Некомплект грузовых автомашин на 16.08 составляет 38 тыс. штук. Половина этого количества приходится на моторизованные и танковые войска, четверть — на части РГК и четверть — на пехотные дивизии.

3. Положение с танками.

Части 1-й танковой группы в среднем потеряли 50 % танков. Наихудшее положение в 16-й моторизованной дивизии. Части 2-й танковой группы имеют: 10-я танковая дивизия — 83 % танков; 18-я танковая дивизия — 57 % танков. Остальные дивизии 2-й танковой группы в среднем имеют 45 % танков. В 3-й танковой группе: 7-я танковая дивизия — 24 % танков, в остальных двух танковых дивизиях по 45 % танков.

В дивизиях 4-й танковой группы в лучшем случае в среднем 50–75 % танков (чешские танки).

Взгляд со стороны. Тотен

Кличевский район Могилевской области БССР. 19 августа 1941 года. 12:10.

Упетлялись мы до полного посинения — я, едучи с относительным комфортом в коляске мотоцикла, пропылился так, что когда колонна, наконец, остановилась и я вылез, то эта плотно слипшаяся субстанция отваливалась с моего плаща пластами толщиной в пару сантиметров! А несмотря на то, что лицо было предусмотрительно замотано платком на бедуинский манер, первый плевок больше напоминал комок цемента. Каково приходится «местным», лишенным таких благ цивилизации, как мой «кэмэл-бэк», позволявший, по крайней мере, пить на ходу, я даже думать не хочу… И все это только для того, чтобы отъехать от места нашего последнего хулиганства на жалкие два десятка километров! Тут, впрочем, грех стонать — эти километры являли собой такую причудливую мешанину болот, лесов, ручьев, речек, тропинок и дорожек, что сам черт ногу сломит. А уж то, что до самого Загатья, на окраине которого мы сейчас остановились, навстречу нам попалась всего одна телега да три пешехода, — просто подарок.

Даже близость железной дороги командира при выборе района нашего базирования не смутила. Не зря на разведку ходили — ветка Осиповичи — Могилев немцами пока не использовалась, ну а закладочка, оставленная «на память» — должна была отложить запуск дороги в эксплуатацию еще дней на несколько.

Село перед нами раскинулось довольно большое — пожалуй, километр в длину будет, правда узкое — вдоль реки всего одна улица идет, но дома по обеим сторонам стоят. Всего около сотни домов — для здешней глухомани весьма солидный «очаг цивилизации». Чуть севернее — «железка» и разъезд Милое, но их за лесом не видно. Собственно говоря, нам этот населенный пункт ни в какое место не уперся, план командира предполагал прорыв севернее, за Дубно, но проверить дорогу надо.

Люк сразу за бинокль взялся и, пока я в себя приходил, отплевывался и отряхивался, наверняка уже все, что надо, рассмотрел, однако, дабы полным сачком не выглядеть, я тоже «цейс» достал и рядышком пристроился.

«Тетки на мостках стирают… Вон ребятишки рыбу удят… — отмечал я про себя, медленно ведя биноклем вдоль берега речки. — Дед куда-то на подводе покатил… Прям деревенская идиллия посреди войны! Стоп! А это что?!»

— Саш, флаг видишь? — окликнул я напарника.

— А то! — немедленно ответил он. — Но ни одной машины или «мышастого» пока не видно.

Минут через десять к нам подтянулись остальные.

— В чем затык? — Фермер остановился в паре шагов от нас. В руках — бинокль.

— Флаг немецкий. Дом большой на круче, на «одиннадцать», — навел его Люк.

— Ага, вижу! — Командир поднес бинокль к глазам. — Больше ничего?

— За то время, что наблюдаем, — нет.

— Сергеич, — позвал Саша Бродягу, — иди сюда.

— Что стряслось? — Старицын, как я заметил, переносил тяготы пути хуже всех нас. Вот и сейчас он подошел от машин последним, отстав даже от раненого Тохи метров на двадцать. Но оно и понятно: не мальчик уже, шестой десяток разменял, а тут жарища, пылища и сплошные нервотрепки. Я, кстати, уже с месяц как обратил внимание, что командир старается беречь силы старого оперативника, больше используя его как консультанта, нежели боевика. Выносливость и тренировки — дело, безусловно, хорошее, но даже мне, несмотря на более чем солидную разницу в возрасте, и то иной раз козликом скакать тяжело. И это при том, что с конца июля мои физические кондиции забрались на такую высоту, что вниз смотреть страшно!

— Немецкий флаг, и больше ничего, — Фермер протянул Бродяге оптику. — Большое зеленое здание.

— Так это сельсовет местный, — после непродолжительного разглядывания заключил Сергеич. — Гарнизон здесь вряд ли стоит, но в гости, судя по флагу, заглядывали. Что нам мешает проверить явочным, так сказать, порядком?

— Светиться не хочу.

— Ой, я тебя умоляю! От главного палева мы избавились, — помянул он недавно утопленный в болоте лимузин, — а таких колонн, как наша, сейчас по дорогам двенадцать на дюжину. Тох, дай карту! Смотри! — И Бродяга, обтерев вспотевшее лицо когда-то белым платком, принялся объяснять: — Дорога, хоть сколько-нибудь нормальная, тут проходит южнее — через Долгое и Закупленье. А на «железке» только разъезд, а не станция нормальная. Так что бдительных гестаповцев в такой глухомани можно не бояться. Вон, Антон у нас будет раненым офицером с фронта, Алик — главным по снабжению, ну а мы — обслугой при них. Это, правда, если вообще маскарад потребуется.

— Уверен? — с сомнением покачал головой Шура-Раз.

— А то! На Долгое смотрели, так? А деревня-то больше этой будет — дворов двести, и то немцев не видать.

— Так и флагов никаких там не было, — парировал Фермер.

— Торная дорога, вот и все объяснение.

— Ну ладно, — согласился командир. — Антон, Алик, приведите себя в божеский вид.

Я машинально похлопал себя по мотоплащу, отчего в воздух снова поднялись клубы желтой пыли. Что в такой ситуации считать «божеским видом» я, честно говоря, и не знаю.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

19 августа 1941 года. 13:18.

Ха, когда мы въехали в эту деревушку, на память пришел дурацкий анекдот про группу «Продиджи», приехавшую на гастроли в Киев. Ну, тот самый, где их чокнутый солист вынюхал всю солонку с каравая, залез на фонарный столб и проорал: «Вау! Так нас нигде еще не встречали!» Я понимаю, что ползли мы еле-еле, но за двадцать минут, прошедших с того момента, как мы переправились через реку и добрались до местной управы, перед зданием успела собраться порядочная толпа. Что, признаться, несколько удивило.

Сначала мне показалось, что на площади стояли только женщины всех возрастов и ребятишки, но когда Мишка лихо, подняв при этом клубы пыли, остановился у крыльца, и я выбрался на подножку, то заметил в толпе нескольких мужчин. Среди десятка стариков выделялись трое вполне призывного возраста — одному я бы дал сорок, а двое были крепкими молодыми мужиками, скорее даже парнями. Одеты они были неплохо и, если вспомнить старые фильмы, даже с некоторым деревенским шиком. По крайней мере пиджаки их не выглядели как обноски, фасонистые кепки словно сошли с витрины магазина, а у старшего я разглядел даже часовую цепочку, свешивавшуюся из кармана жилета. Признаться, я уже начал отвыкать от того, что лица мужского пола в этом возрасте могут носить что-то, кроме военной формы.

Каравай с солонкой тоже присутствовали. Стоило мне дождаться, пока Тотен в очередной раз выбьет пыль из своего прикида и снимет мотоциклетные очки, как из толпы ко мне вышла высокая и плотная деваха лет двадцати, одетая в белое, с мелкими синими цветочками, платье. На голове ее красовался цветастый платок. «Та еще модница-колхозница, — отметил я. — Вот только сапоги на ногах несколько выбиваются из ансамбля. Хотя по местным говнам в босоножках на каблуке не особо пошагаешь…»

Алик, по сценарию изображавший переводчика, пристроился ко мне, а пейзанку обогнал тот самый тип с золотой цепочкой. Остановившись, он вытянулся в струнку и начал здравицу:

— Guten Tag! Darf ich mich vorstellen? Mein Name ist Valdemar Akunkin. Ich bin der Biirgermeister des Dorfes![7] — Услышав это бодрое вступление, я на секунду опешил. Алик, впрочем, тоже. — Das Dorf heißt Zagatje, — как ни в чем не бывало продолжал «золотоносный».

— Halt! — прервал его очухавшийся Тотен.

— Но, господин офицер… — все так же, на немецком, замямлил староста. — Мы искренне приветствуем доблестных немецких солдат…

— Вы что, идиот?! — продолжал наступление Алик. — Вы не видите, что господин обер-лейтенант ранен да к тому же утомлен дорогой?! Кто начальник гарнизона?

«Эх, молодец ты наш!» Благодаря финту Тотена я получил передышку и успел собраться с мыслями:

— Погодите, унтер-офицер! Этот крестьянин не виноват… Повязку плохо видно из-за пыли… — Я качнул левой рукой, действительно замотанной далеким от больничной белизны бинтом. — А вы, уважаемый, — я посмотрел в лицо старосте, — приходите с подарками позже. — И словно забыв о нем, отвернулся и махнул рукой ребятам, мол, размещайтесь на постой.

— Но обед? — спросил меня в спину сбитый с толку местный глава.

— А вот обед — это очень хорошо! — обнадежил его Тотен. — А через сколько готов будет? И где нам можно помыться? Горячей водой!

…Разместили нас в здании сельской школы, что стояло на северо-западной окраине деревни. Если быть совсем честным, то здание школы располагалось даже не в Загатье, а стояло между селом и железнодорожным разъездом, и от ближайшего дома топать нам пришлось метров триста, если не больше. «Топать» не в прямом, конечно, смысле… Староста оказался еще тем жуком — видимо, пытался таким образом уберечь своих односельчан от обдирания. Не думаю, что в случае с настоящими немцами эта уловка бы сработала… Что такое триста метров для жаждущих развлечений зольдатиков? Однако нашей группе такой финт только на руку — меньше вероятность, что кто-нибудь посторонний услышит, как мы на родном языке разговариваем. Мыться пришлось в реке, пробираясь по заболоченному берегу к склизким мосткам. Правда, Алик сообщил, что для нас баню натопят, подтверждением чему в настоящий момент были поднимающиеся над несколькими дворами дымки.

Интересно, они по-настоящему натопят или просто воды согреют, для непривычных к парной европейцев? — размышлял я, карауля первую партию купальщиков. Мне как бы и с руки первым караулить — вроде развалился офицер на лавочке и наблюдает за личным составом. Люк с Фермером расположились чуть поодаль, метрах в пяти, на куске брезента, и хоть и разоблачились до трусов, но тоже бдят. Командир решил, что лучше будет в темпе искупать «трофейных», а потом и самим посменно умыться. Логика понятная и простая — сразу по приезде никто нам докучать не станет и значительно меньше шансов, что кто-то обратит внимание на все те же лингвистические несуразности. Ну а потом с местным населением будет общаться уже немецко-говорящая троица.

Парни наши уже макнулись и теперь сосредоточенно намыливались, сверкая незагорелыми частями тела. Кстати, все «гости из будущего» тоже приобрели характерный «офицерский» загар — руки до локтя, лица и шеи у всех нас загорели до солидной «шоколадности», а вот все остальное как было белым, так и осталось. Исключение составлял лишь Тотен, успевший незадолго до исторической поездки в Минск смотаться с семьей в теплые страны.

Но купаться ему еще не скоро — он пока с местными о харчах беседы ведет.

Первым из воды вылез Юрин и, наскоро обтеревшись, бросился одеваться.

— Коль, не торопись, — негромко окликнул я его. — Можешь тоже простирнуть что-нибудь, вон как старшина. — Емельян действительно затеял нешуточную постирушку, разложив на досках две или три нижних рубахи, которые старательно натирал сейчас куском трофейного мыла.

— А вы как же?

— А мы потерпим. Пусть лучше одна часть будет полностью готова, чем каждому по чуть-чуть.

— Ага! Тогда я мигом. — Сержант в одних форменных брюках помчался вверх по круче к машинам.

Я повернулся к командиру:

— Ничего не нарушил?

Саша махнул рукой: мол, все в порядке.

Достав из нагрудного кармана серебряный портсигар, я закурил. Только здесь, на войне, я понял, насколько удобная эта штука. Сигареты не мнутся и не ломаются, а под дождем можно не думать, как сохранить их сухими. Но ведь раньше, в нашем времени, когда на каждом углу по ларьку, торгующему табаком, считать это проблемами мог или параноик, или эстет, чью душу грело само наличие портсигара. Стряхнув пепел, я уставился на гравировку на крышке. Рубленым готическим шрифтом там было написано поздравление для какого-то Андреаса с окончанием технического училища. Убей бог, не помню, у кого эту вещицу забрал. Да и вообще все эти «зарубежные гости»: францы, германы, людвиги и андреасы — уже давно слились в моем сознании в сплошную стилизованную «киноленту». В памяти остались лишь яркие детали, вроде широко распахнутых глаз на лице, искаженном испугом, цепочки входных отверстий на обтянутой серым сукном спине или стиснутых в последнем предсмертном спазме ободранных пальцев… А вот наши, и живые и мертвые, помнились хорошо. И сосредоточенно насупленные брови Вадима Чернова, когда он пытался въехать в очередную показанную ему мною «мульку», и хитрый прищур Семена Акимовича, когда мы грузили спертое у немцев зерно, и наивный взгляд Лидочки-комсомолочки, в те моменты, когда Док ей по ушам ездил… Плохо, что семью свою вижу только во сне… Пару раз даже просыпался с ощущением, что сын плачет и зовет меня… Но позволить подобное могу только ночью, днем же старательно гоню сентиментальность прочь.

Ну вот, замечтался и не заметил, что рядом уже пару минут кто-то есть. Повернулся — Зельц. Китель постелил и сидит рядом в черных сатиновых трусах и майке с Вермахтовским орлом на груди. А что, мы все так ходим. Среди трофеев чистых смен нижнего белья хватало, а мы мальчики не брезгливые. Да и маскировка нормальная. По крайней мере — в такой вот ситуации.

— Как голова?

— Путем…

— А рука? — Лешке явно скучно, к тому же со мной у него отношения наиболее теплые, что ли. Бродягу он боготворит как «Великого Учителя», командира, похоже, слегка побаивается… Люка, впрочем, тоже… А Тотен у нас офигеть, какой занятой и секретный! Нормально поболтать у парня получается только со мной, Доком или Ваней, но от Серегиных шуток у Дымова явно начинают гореть предохранители в башке, и он больше пятнадцати минут обычно не выдерживает.

— Сам видишь… — вместо ответа слегка качаю поврежденной конечностью на перевязи.

— Жалко — на гитаре еще не скоро играть сможешь.

— А сам что? Научись — и будешь скоморошить вместо меня. А слова я тебе надиктую.

— Брось подкалывать, Антон, — строгим тоном заявил бывший милиционер. — Чтоб так, как ты, несколько лет заниматься надо, что, я не понимаю, что ли? Вот война закончится, домой вернусь и в студию запишусь, честное слово!

— Запишись, я что, против?

— Ты как думаешь, немцев скоро побьем? — внезапно спросил Леша.

— А хрен его знает! — честно ответил я первое пришедшее в голову. Пророчествовать и давать наколки на еще несуществующие «Вторые майские праздники» не хотелось. Да и вдруг из-за наших деяний День Победы в будущем будут праздновать 4 февраля? Или 10 сентября?

— Что, даже прикинуть не можешь? Проанализировать там…

— Честно? Нет! Но на скорую победу я бы не рассчитывал… Да ты сам видел, как немцы воевать умеют.

— Но мы же их все равно бьем! — горячо заявил Лешка.

— Бьем, кто же спорит? Но одними диверсиями войну не выиграешь, считай — мы просто помогаем тому солдату, что сейчас в штыковую под Смоленском идет, а вот тому, кто под Кременчугом или Жмеринкой сейчас от фашистских танков отбивается, наши местные подвиги уже не так важны.

— А на других фронтах неужели таких групп нету? — Все-таки иногда я забываю о разнице в восприятии мира «местными» и нами. Для того же Дымова факт встречи с невероятно «крутой» группой диверсантов является достаточным основанием считать, что где-то еще по полям и лесам необъятной бегают такие же. Вроде как танк Т-35 на параде — показали, значит — есть. И на помощь, в случае чего, примчится, ломая по пути толстенные деревья и разваливая по бревнышку избы, как в кинохронике показывают. И объясняй не объясняй, что ни один вменяемый танкист на дерево толщиной в метр в здравом уме машину не направит, — бесполезно. Стереотип такой. У моих современников свои стереотипы — крутые спецназовцы, стреляющие на бегу от бедра, или не менее крутые хакеры, за минуты взламывающие сервера Пентагона… Но в начале века двадцать первого у народа накопилось значительно больше цинизма и критического восприятия, нежели в середине двадцатого… По крайней мере, у тех, кому телевизором и идиотскими статейками в популярных журналах мозги не отсушило. Потому и пришлось ответить максимально тактично:

— Может, и есть где… Мне, сам понимаешь, нарком и его замы не докладывают…

— Ну да… верно… — протянул Лешка. — Слушай, а ты не думал, что после войны делать будешь? В Англию поедешь, да? Или в Америку? — Блин, мне бы твой оптимизм, комсомолец Дымов! Тут о завтрашнем дне с испугом думаешь, а он про после войны… и подлючее подсознание немедленно подкинуло ни разу не оптимистичную процентовку доживших до победы из числа тех, кто принял на себя первый удар немцев. Для моральной стимуляции, наверное… Пришлось напустить на себя загадочный вид и взять паузу секунд эдак на сорок. Молчание было истолковано Дымовым правильно, и развивать тему он не стал. А тут еще и с кручи свистнули, так что я с полным основанием поднялся и повернулся к бывшему милиционеру спиной, давая понять, что разговор пока закончен.

Свистел Казак. Впрочем, не полагаясь на звуковые сигналы, он еще и руками яростно размахивал.

— Тох, сходи, глянь, что там у них стряслось? — негромко попросил Фермер. — Зельц, спину старлею прикрывай! — И заметив, как Лешка потянулся за мундиром, добавил: — А это тебе на хрена? Ствол возьми и топай! Не на строевом смотре, чай…

…Причина переполоха оказалось простая — обед привезли. Рядом с «блицем» стояла телега, рядом прохаживался что-то жующий Тотен, а в сене, заполнявшем деревенское транспортное средство, мои зоркие глаза разглядели несколько чугунков, пару корзин со свежими овощами и даже внушительных размеров бутыль с мутноватым, на взгляд эстета, содержимым. Емкость последней сильно превышала тысячу миллилитров.

— Хо-хо! — продемонстрировал я искреннюю радость обретенным харчам, но развить тему не удалось: кроме Алика рядом с телегой терлись посторонние: мужичок лет пятидесяти и молодая тетка. Так что пришлось перейти на немецкий, использовав наиболее подходящую фразу из туристического разговорника, очень, на мой взгляд, подошедшей к ситуации:

— Das frühstück ist im preis inbergriffen![8]

Тотен чуть не поперхнулся огурцом, но быстро ответил в том же стиле:

— In userem hotel ist schwedisches buffet![9] — Что, в общем-то, немудрено, поскольку обе эти фразы стояли в разговорнике соседними, а само «пособие тупого толмача» было в его мобилке. И как обучающий материал я выучил его наизусть.

Колхозники, сопровождавшие столь ценный груз, непонимающе хлопали глазами, так что соглядатаями лингвистически подкованного бургомистра их можно было не считать. Но лучше перебдеть, и для дополнительной проверки я подошел вплотную к мужичку:

— Wie heißt du? Zeigen Sie mir bitte Banja?[10]

Дедок в ответ только лупал глазами, но вот тетка, похоже, вычленила главное в моем вопросе:

— Баня? Скоро баня, скоро… Часок подождать надо, топят ее пока, — затараторила она, совершая руками иллюстративные движения: так, на слово «баня» она изобразила, что моет что-то, а на «топят» — словно дрова в печку бросала. При этом похожа она была на родных «челночниц», торгующихся на барахолке в какой-нибудь восточной стране.

Тотен подключился к лицедейству и на ломаном русском переспросил, точно ли час ждать. А может — два? Тетка не моргнув глазом согласилась и со второй цифрой, после чего Алик с важным видом перевел для меня диалог на немецкий — слава богу, не весь.

Буркнув «Gut!», я сунулся в телегу, собираясь стащить какую-нибудь вкусняшку, тем более что Тотен так аппетитно хрустел огурцом, но тут же был оттерт неугомонной селянкой, которая, окатив меня очередным валом трескотни, выдрала у меня корзину с овощами, подхватила вторую — с пирогами и понесла все это богатство к дощатому столу, вкопанному в тени здоровенной липы, росшей рядом со зданием школы.

«Вот ведь реактивная мадама! — искренне восхитился я энергии и бесстрашию тетки. — И совсем не боится, что осерчавший такой бесцеремонностью зольдат может и в дыню прикладом зарядить! Впрочем, приклада у меня с собой нет, пистолет в кабуре, и вообще — внутренняя интеллигентность так и прет! Потому и не боится нисколько…» Я заметил, что Алик жестом показал мне, что надо отойти и переговорить. Проводив грустным взглядом старика, несущего к столу исходящий паром чугунок, я поплелся вслед за другом.

— Ну что там, в местном правлении? — спросил я, когда мы уселись на завалинке у крыльца, прямо под вывеской «Загатьинская средняя школа».

— Все довольно неплохо: немцы здесь крайний раз были больше двух недель назад.

— Вот как? Что же, им и продналог не нужен? — удивился я.

— А это уже Акункин подсуетился — местные сами продукты возят. Раз в неделю грузят две подводы…

— И куда везут?

— К шоссе, до Чечевичей. Говорят, километров тридцать в один конец выходит.

— Понятно. А немецкий он откуда знает?

— Учительствовал.

— Здесь? — я показал на вывеску.

— Нет. Городской. Из Минска.

— Ты и это вызнал?

— Спрашиваешь! Чай, не первый день допросами занимаюсь… — усмехнулся Тотен. — Натаскался уже.

— Домой вернемся — в ЭйчАр[11] переходи, претендентов будешь колоть.

— Лишь бы вернуться, Тошка! Лишь бы вернуться! А там я даже на ресепшене сидеть готов! — отшутился Демин.

— Ты за стойкой в немецкой форме сидеть будешь, или в энкавэдэшной?

— Да хоть голым! — Чувствовалось, что Лешу неслабо «плющит» от одной только мысли, что мы можем и не попасть обратно домой, хотя если вспомнить, что из всей нашей шатии-братии он, пожалуй, самым домоседом был, то ничего удивительного.

— Вернемся, брат! Куда мы денемся! — Надеясь, что голос прозвучал не слишком фальшиво, бодро сказал я в ответ. — Лучше давай про «бугра» местного опять!

— Да мутный он, аж жуть! У меня, признаться, сложилось ощущение, что он того… — и Тотен сделал многозначительную паузу.

— Да говори прямо, а то нам, контуженым, мозги напрягать вредно!

— Ну как тебе сказать… — снова замялся друг. — Короче — он немцам не просто так служить пошел!

— Казачок засланный, что ли?

— Как раз наоборот. Сложилось у меня ощущение, что он нам где-то даже рад.

— «Нам» — это кому?

— Ну, что солдаты немецкие в деревне объявились. Намекнул тоненько, что давно уже предлагал гарнизон в деревеньке разместить.

— Ого! Колхозников, что ли, своих боится?

— Здесь совхоз, а не колхоз! — поправил меня педантичный Алик.

— Один фиг! — отмахнулся я. — Лучше про гарнизон продолжай.

— Не скажи, форма собственности разная, — продолжал настаивать собеседник. — Мне хмырь этот документик интересный показал.

— Что там?

— Инструкция, в которой рекомендовано преобразовать совхоз в сельскохозяйственную коммуну, в которой, кстати, запрещается раздавать совхозное имущество населению.

— О как! — удивился я, но уже через секунду вспомнил кое-какие события месячной давности. — У Акимыча что-то похожее творилось. Не хотят жратву по отдельности собирать, верно?

— Вот, я прихватил, — и он достал из кармана кителя сложенный лист бумаги, — сейчас прочитаю: — Первое: «Во всех колхозах необходимо строго соблюдать трудовую дисциплину, ранее учрежденные общими собраниями правила внутреннего распорядка и нормы выработки. Все без исключения члены сельхозартели должны беспрекословно выполнять приказания председателей и бригадиров, направленные на пользу работы в колхозах». Как тебе?

— Ну, это мы уже обсудили. Дальше давай!

— Не вопрос! Пункт второй: «На работу выходить всем безоговорочно, в том числе служащим, единоличникам и беженцам, работать добросовестно».

Третье: «Бригадирам и счетоводам строго ежедневно учитывать работу каждого в отдельности лица и записывать выработанные трудодни».

Дальше: «Подготовку почвы к осеннему севу и проведение осеннего сева производить строго коллективно».

— Хороший заход, — вставил я, пока он переводил дыхание, — все крики про единоличников можно в унитаз спустить.

— Чьи крики? — не понял Тотен.

— Да «по ящику» иногда можно было услышать… Ты продолжай, раз уж начал.

— Как скажешь. Вот особенно приятен пункт за номером пять: «Распределение всего собранного урожая сорок первого года производить только по выработанным трудодням, о чем будет дано отдельное распоряжение».

Ну и на закуску — пункт шестой: «Строго соблюдать неприкосновенность от посягательства к расхищению государственного колхозного и личного имущества частных лиц!»

— Это какой же такой «дефективный менеджер» придумал? Неужто инициатива местных бывших товарищей, а ныне — «херов»? — Ударение я сделал на последнем слоге, демонстрируя свое отношение к «перекрасившимся».

— Не-е, — протянул Тотен, — никакой инициативы! Все педанты в сером уже придумали. Хозяйственная команда «Бунцлав».[12]

— Что за зверь?

— Аллах его знает, мне до этого ничего, кроме названия, не попадалось. Да и то там была хозкоманда «Белгард». Я больше по наитию переводил, — признался друг. — Что такое Wi Fu Stab «Ost», знаешь?

— Нет. Какой-то там штаб «Восток».

— «Штаб по управлению экономикой „Восток“» — я только потому знаю, что давно про него читал, а тут бумага была подписана «Wi Kdo „Belgard“», — то есть «экономическая или хозяйственная команда „Белгард“». — О тонкостях перевода Демин мог говорить часами, так что пришлось его вернуть в основное русло разговора:

— А староста тут каким боком?

— Так он оттого в эти игры играет, что рассчитывает — при солдатах на постое можно часть хавчика заныкать или еще какое-нибудь послабление получить.

— Не скажи… Можно и вообще все потерять. Особенно если самогонки много.

— Ну, при старосте, довольно свободно говорящем по-немецки и сочувствующем Рейху, эксцессов можно избежать.

— Ты сам-то в это веришь, а? Тут что, роту с офицерами поставят? Десяток тыловиков с унтером во главе воткнут, а какая дисциплина вдалеке от начальства, мы уже видели в лагере. Точнее — я видел, за колючкой сидючи, а ты в тот момент на свободе гулял. Добавь к этому бухло и грудастых крестьянок, и картинка выйдет замечательная. — Ты не находишь?

— А местные про это откуда знают?

— То есть ты считаешь, что, когда их хрустальные мечты о европейском порядке разобьются о чугунность реальности, они мнение свое изменят?

— Не уверен… — Алик задумчиво почесал в затылке. — Этот староста, похоже, из идейных…

— Не понял?

— Он мне такую «телегу» толкнул про превосходство немецкой организации и германского духа над русским варварством, что я, признаюсь, чуть ему в торец не прислал!

— Ого! И что, все на немецком?

— Так точно! Причем, по моим ощущениям, он эту речугу заранее написал и наизусть заучил, поскольку с языком Шиллера и Мюллера у него не то чтобы очень хорошо. То есть про погоду или там пиво он бодрячком, конечно, но вот насчет остального — не уверен.

— А он не фольксдойч?

— Ни разу! Акцент чисто русский и гораздо хуже, чем у тебя, к примеру. Да и у Сашки Люка произношение лучше, точно тебе говорю.

— А по моим ощущениям, этот Акункин здорово наблатыкался.

— Учитель он. А до того яростно интеллигентствовал — в газетах внештатником, критику писал. Он мне сам признался, что… — Тут Тотен остановился, очевидно, вспоминал. — «Искренне боролся с жидовской пропагандой, разоблачая в прессе жалкие потуги коммунистических писак»! Вот, дословно так сказал!

— А про то, как от коммунистов пострадал, не пел?

— И это тоже. Как без подобных заходов?

— Надо будет командиру намекнуть про гнилую сущность здешнего бугра. — С определенного момента к коллаборационистам я относился, пожалуй, хуже, чем к немцам. Нет, не когда дробь из бедра выковыривал, а раньше, еще в сарае. И пространные рассуждения своих современников про то, что «голод заставил» или «распознав преступную сущность советского режима…», значили для меня гораздо меньше того деда, прибитого к стене собственного дома, и прочих «подвигов». Тем более что ни одного опухшего с голоду среди помощников оккупантов я пока не видел. Мордатые и жирные они в большинстве своем были. Вон и у местного старосты щеки вполне за бульдожьи брыли сойдут. А если и попадались тощие, то тут водка с брагой постарались, а не комиссары.

Пока мы с Аликом точили лясы, личный состав привел себя в относительный порядок и бойцы вернулись к «казарме». Но никто к столу с радостными криками не ломанулся, стояли у машин чуть ли не по стойке «смирно» — видимо, Фермер накачал ребят как следует.

— Ну что, пойдем, выручим конспираторов? — предложил Тотен, тоже обративший внимание на неудобняк.

Вместо ответа я встал и направился к нашим. Алик, однако, обогнал меня и зычно скомандовал:

— Antreten![13] — одновременно изобразив жестом команду «Собраться», облегчая не сильно знавшим вражескую мову понимание.

— А чего не «Angetreten»? — тихонечко подколол я его.

— Знаешь чего, дорогой друг? Шел бы ты лесом, личный состав по стойке «смирно» перед обедом строить! — огрызнулся он, хотя причина была в другом. Дело в том, что разницу между двумя командами даже мне, достаточно подкованному с лингвистической точки зрения, пришлось натужно заучивать, а что говорить о наших бойцах, многие из которых иностранную речь впервые на войне услышали? А ведь разница между командами с уставной точки зрения довольно существенная — по первой нужно построиться, но по стойке «вольно», а вот вариант, предложенный мной, предполагал стойку «смирно». И всего в один слог разница!

Ребята, правда, верно истолковали тотеновскую жестикуляцию, а может, это присутствовавший среди них Люк им подсказал, но когда мы подошли к ним, перед нами предстала не нестройная толпа, а ровненькая шеренга.

Я вяло махнул рукой Алику: мол, командуй дальше, фельдфебель!

— Augen-rechts! Rechts schwenkt-marsch![14] — залился соловьем наш германофил, не забывая, однако, жестами подсказывать личному составу, что им делать.

В принципе, можно было так жестко не «бутафорить», тем более что вряд ли притащившие еду крестьяне знали немецкий, но вот команды на русском они, безусловно, бы услышали и поняли, а сплетни о странных немцах, исполняющих приказания, отданные на языке противника, разлетелись бы по окрестным деревням за считаные часы.

«Однако надо ребятам намекнуть, что негоже военнослужащим героического Вермахта с такими постными харями приступать к халявному обеду!» — Эта мысля родилась, пока я наблюдал, как бойцы рассаживаются вдоль длинного, не меньше трех метров, стола. И Кудряшов и Юрин зыркали по сторонам с такой угрозой во взоре, что, будь я начинающим партизаном, испугался бы и скрылся в окрестных лесах. Старшина наш был сумрачен, но на окружающих не рычал и зубы не щерил. А вот Люк напару с Зельцем выглядели, напротив, вполне довольными жизнью и даже улыбались. Тотен шуганул «развозчиков пиццы», как я для себя обозвал старика и тетку, затем поманил меня к столу. Крестьяне будто растворились в здешнем чистом, выхлопными газами не отравленном воздухе, я же со спокойной совестью уселся на лавку, успев только заметить, как Фермер и Бродяга зашли в здание школы…

Глава 3

Информационный листок № 10 группы IV Е РСХА об организации штатной структуры органов НКВД-НКГБ СССР

Советская разведслужба

На основе захваченного документального материала складывается следующая картина советской разведслужбы.

Центром наступательного шпионажа в Красной Армии является разведупр, то есть разведывательное управление 5-го отдела Генерального штаба. Этому центру подчинены разведотделы при штабах подразделений Красной Армии. Наименьшими звеньями военной наступательной разведки, выдвинутыми к границе страны, являются разведпункты. Если до сих пор последние мало попадали в поле зрения, то причина этого кроется в методах работы советской разведслужбы. Согласно имеющимся здесь оригиналам приказов всем сотрудникам советской военной разведслужбы, занятым в пограничной области, запрещается действовать иначе как в форме советских погранвойск. Из этого факта следует, что почти всегда в качестве лица, дающего задание, выступали только служащие советской пограничной охраны.

Контрразведка внутри страны велась прежде НКВД, и контрразведывательные материалы отрабатывались там особым отделом. Особые отделы являлись в НКВД рабочими отделами. Их инстанции были разделены соответственно подразделениям Красной Армии, но не подчинялись им. К задачам особого отдела относились:

1. Контрразведка в Красной Армии.

2. Борьба против вражеской разведслужбы внутри страны.

3. Борьба с пораженческими настроениями в Красной Армии.

4. Наблюдение за всеми служащими Красной Армии как в служебном, так и в политическом отношении.

В случае войны особый отдел брал на себя функции наступательного шпионажа по засылке диверсионных групп в тыл противника.

Особые отделы НКВД были распущены приказом наркома внутренних дел и наркома госбезопасности от 12 февраля 1941 г. Эта ликвидация связана, возможно, с последовавшим 3 февраля 1941 г. разделением НКВД на Народный комиссариат внутренних дел (НКВД) и Народный комиссариат государственной безопасности (НКГБ).

Как известно, руководство Народным комиссариатом внутренних дел в свое время принял Берия, а руководство Народным комиссариатом госбезопасности — Меркулов.

Приведенным приказом от 12 февраля 1941 г., которым был распущен Особый отдел НКВД, при НКВД был одновременно создан третий отдел, которому подчинено контрразведывательное обеспечение пограничных и внутренних войск. Вместо особого отдела НКВД при Народном комиссариате обороны (НКО) создано 3-е Управление, на которое возложены следующие задачи:

1. Борьба с контрреволюцией, шпионажем и саботажем, меры по сохранению военной тайны и т. п.

2. Выявление недостатков в армии и их устранение (борьба с коррупцией).

Руководителем 3-го Управления НКО назначен майор госбезопасности Михеев. Он подчинен непосредственно наркому обороны Тимошенко, получает распоряжения непосредственно от него.

3-му Управлению НКО в военных округах, армиях и армейских корпусах подчинены третьи отделы. При дивизиях, бригадах и т. д. созданы 3-и подотделы. При полках, самостоятельных частях и ведомствах Красной Армии были назначены уполномоченные 3-го Управления, отдела и подотдела. Руководителями 3-х отделов при военных округах являются члены Советов при народных комиссарах госбезопасности. Из этого обстоятельства также усматривается тесная связь между НКО и НКГБ. Свидетельством этой связи является также то, что НКГБ играет руководящую роль в проверке агентов и доверенных лиц. Так, например, вербовка иностранных агентов может производиться только с согласия наркома обороны, после того как руководитель 3-го Управления по договоренности с НКГБ предложит [кандидатуру] соответствующего лица. Дальнейшим доказательством тесного взаимодействия между 3-ми Управлениями НКО и НКГБ следует считать размещение арестованных в тюрьмах НКГБ. Наконец, следует принять во внимание, что 3-е Управление состоит из служащих командного корпуса Красной Армии и служащих НКГБ. Во время войны 3-му Управлению НКО придается особое значение. Деятельность подчиненных ему агентов распространяется на:

а) фронтовые воинские части Красной Армии;

б) тыловые службы;

в) гражданскую среду;

г) неприятельскую территорию.

Заброска агентов контрразведки на территорию противника производится вглубь на расстояние до 100 км от линии фронта. Агенты имеют прежде всего задание опознавать агентов и диверсантов противника, которые должны быть посланы в районы, занятые Красной Армией, и способствовать их аресту. Далее в их обязанность входит вербовка агентов в вооруженных силах противника и среди местного гражданского населения. Засылка диверсионных групп в тыл противника также относится к задачам 3-го Управления НКО. Подобно нашим айнзатцгруппам, 3-и Управления должны формировать моторизованные группы, которые при занятии вражеской территории Красной Армией должны осуществлять задержание служащих неприятельской шпионской и контрразведывательной служб и захват документов этих учреждений.

В этой связи интересен тот факт, что эти моторизованные группы имеют указание передавать служащих неприятельской шпионской и контрразведывательной служб после допроса в чекистские исполнительные группы НКГБ.

Приведенная выше схематическая структура советской наступательной и оборонительной разведслужбы соответствует, поскольку она относится к Красной Армии, также и Красному Военно-Морскому флоту (НКВМФ).

Предлагаемые таблицы дают наглядный обзор организации советской наступательной и оборонительной разведслужбы.

Минск, Соборная площадь. 19 августа

1941 года. 20:07.

— Что ж, Артур, мне действительно жалко Бойке, но это война… — Однако никакого сожаления на мрачном лице Мюллера Небе не заметил. — Но идея о поиске «медведей» была его собственная, если ты помнишь. Кстати, что там конкретно случилось? Я тут, знаешь, был несколько занят.

— При переправе через реку оперативная группа попала в засаду. Надо отметить — очень грамотную засаду, поскольку переправившийся на другой берег головной дозор в составе десяти полицейских никого не заметил. Я разговаривал с уцелевшими офицерами. Правда, только по телефону.

— И что тебе сказали эти перепуганные крысы?

— А почему ты решил, что перепуганные?

— Это очевидно, Артур! Их страх заметен даже в твоем изложении. — Мюллер усмехнулся: — Наверняка русских были тысячи, их поддерживали артиллерия и авиация, а командовал всем этим безобразием сам Сталин!

Улыбнувшись шутке коллеги, Небе продолжил тем не менее сухим деловым тоном:

— Да, у парочки такое ощущение сложилось, это точно, но большинство из тех, с кем я общался, указывают на то, что огонь велся как минимум из четырех пулеметов. И минометы тоже присутствовали…

— Два кофе. По-венски, — сделав начальнику 5-го Управления знак подождать, попросил Мюллер адъютанта, заглянувшего в дверь. — Минометы, говоришь? — продолжил он после того, как помощник (крылся. — А это значит, что группа «Медведь», если, конечно, покойный Бойке был прав, никакого отношения к покушению на Рейхсгейни не имела.

— Поясни, Генрих.

— Артур, стал бы ты на месте людей, исполнивших такую виртуозную акцию, подставляться, оставаясь там, где тебя могут легко найти, вступать в открытый бой с полицией, причем, прошу заметить, не прорываясь в «тихую гавань», а просто так, по велению сердца, если можно так выразиться?

— Вряд ли… — пробормотал Небе.

— И я о том же! Далее… — Шеф гестапо выбрался из-за стола и принялся ходить кругами по кабинету: — Группа, которую мы называем «Медведь», скорее всего, существует на самом деле, и вполне возможно, что унтерштурмфюрер действительно напоролся на нее в лесах под Борисовом, но он же сам говорил мне не далее как сегодня утром, что вектор движения этой группы он рассчитал чуть ли не месяц назад. Следовательно… — Мюллер остановился и двух шагах от сидевшего в кресле начальника криминальной полиции.

— Следовательно, к нашим преступникам они не имеют никакого отношения! — закончил за него Небе.

— Именно, Артур, именно! После покушения прошла уже неделя, леса в радиусе пятидесяти километров от нужного нам района прочесаны, а ни на кого, хоть сколько-нибудь соответствующего нашим ожиданиям, мы так и не вышли… — В дверь постучали, и Мюллер остановился на полуслове.

Вошел адъютант, быстро поставил поднос с кофе на стол и исчез, прикрыв за собой дверь.

— …А между тем уже арестовано более двух тысяч подозреваемых, — как ни в чем не бывало продолжил Мюллер.

— Две тысячи семьсот тридцать четыре человека, — перебил Небе. — Это если не учитывать тех, с кем разобрались на месте, и погибших в боях. Но, как я понимаю, дело тут не только в цифрах?

— Правильно понимаешь. Фактически Бойке своим визитом в леса подтвердил нашу версию. — Глава специальной следственной группы сделал пару шагов к карте, которая была утыкана маленькими флажками. Для обозначения разных эпизодов сотрудники использовали уже привычную цветовую кодировку: красные флажки обозначали выявленных коммунистов или подпольные группы, а коричневые — вооруженные столкновения. По мнению Мюллера, последних было излишне много. — Вот смотри, — рука бригадефюрера описала широкий круг вокруг белого флажка, отмечавшего место покушения на Гиммлера, — пятьдесят километров, а это, — рука описала еще один круг, — сто. Первую зону, которая включает и окрестности Минска, и сам Слуцк, прочесали плотно, вторую, по крайней мере в направлении на восток и юго-восток, — достаточно… И о чем нам говорит подобный результат?

— Что мы не там ищем! Это азбучные правила сыска, Генрих, — поморщился Небе. — Если усилия, приложенные в правильном направлении, не приносят результата, то либо усилия недостаточны, либо направление неправильное.

Его гримаса не ускользнула от Мюллера.

— Ты не мог бы не кривиться? Насколько известно мне, — шеф гестапо подошел к карте вплотную и постучал по ней пальцем, — в сторону Барановичей и Слонима прочесывание лесных массивов практически не велось.

— Отчего же? — Начальник Крипо отхлебнул кофе и, поставив чашку на журнальный столик, встал с кресла и подошел к Мюллеру. — Армейское командование выделило для этого два пехотных полка, а все без исключения посты в этом районе были усилены. Хотя ты прав, западное и северо-западное направления обрабатывали слабее. Но позволю напомнить тебе, что в эти чащобы нужно две дивизии, а не полка загонять, — его палец уперся в Налибокскую пущу. — Да и кто в здравом уме будет ловить диверсантов, едущих к нам, а не от нас…

— То есть, если они просто поехали в Рейх или Генерал-губернаторство, то их мог никто вообще не проверять?

Несколько мгновений оба молча рассматривали карту, словно никто не решался снова озвучить возникшие у них несколько дней назад мысли, пока Мюллер не повернулся к Небе и тихо, почти шепотом, не спросил:

— Ты до сих пор ответственный за поставку персонала в заведение на Гизебрехтштрассе?

Не ожидавший такого вопроса начальник Управления РСХА даже отшатнулся, но все-таки быстро пришел в себя и так же тихо ответил:

— Практически нет. Профессионалок сменили идейные любительницы, а их подбирает сам Скрипач.

— Как подбирает? — все так же негромко спросил шеф гестапо.

Небе собирался сказать, что не знает, как проходит отбор в специальный бордель, больше известный посвященным как «Заведение госпожи Шмидт» или коротко, по имени номинальной владелицы, «Салон Китти», но за то короткое время, пока он собирался с мыслями, Мюллер сместился всего на один шаг, и бригадефюрер оказался в буквальном смысле слова приперт к стенке.

— Ну, он не совсем подбирает, — промямлил начальник криминальной полиции глядя, на начальника полиции тайной снизу вверх. Мюллер хоть и не отличался внушительным телосложением, но был выше Артура почти на полголовы. — Скорее — инспектирует.

— Я знаю. Мне нужны имена девушек из второй книги! И еще, друг мой, запомни — сейчас от того, насколько точно мы с тобой сыграем, зависят, возможно, наши жизни! — И он, быстро отойдя на пару шагов, спросил уже громко: — Так чем там закончилась история с убийцами Бойке?

Деревня Осовины, Борисовский район Минской области. 19 августа 1

941 года. 22:12.

— Товарищ командир, товарищ командир! — Обернувшись, Трошин увидел бегущего к нему лейтенанта Скороспелого.

— Что у тебя?

— Товарищ Трошин, ваше приказание выполнено! — с трудом переводя дыхание, танкист тем не менее перешел на официальный тон: — Гражданские, личный состав и снаряжение переправлены.

— Это хорошо. Лодки для нас готовы?

— Да, товарищ майор! — Несмотря на то что всему отряду было сообщено о переходе начальства под патронаж другого ведомства, лейтенант продолжал называть Вячеслава привычным званием.

— Мысяев, связь есть? — позвал Слава сидевшего в двадцати метрах от КП «москвича».

— Пару минут назад была, — откликнулся связист, но, вспомнив постоянные подколки на тему, что в армии связь бывает двух видов — «только что была» и «скоро будет», поправился: — Сейчас соединюсь, товарищ командир!

— Давай, налаживай! Сейчас подойду!

Если кому-то «визит» немецкого полицейского отряда и показался неожиданным, то точно не Трошину. С того самого момента, когда почти три недели назад партизаны вышли к Палику, он не уставал напоминать всем и каждому, что они тут ненадолго, что диверсантам мхом обрастать не стоит, ну и прочие афоризмы в духе майора Куропаткина.

На один выбор места для базы командир отряда потратил неделю, причем три дня ушли на объяснения комиссару всех тонкостей. Уж больно смущала Белобородько близость к Борисову, где, по донесениям разведчиков, от немцев было не протолкнуться. И только когда по прибытии Валерий Иванович сам прошелся со Славой почти до Заболотья, от которого до логова врага было едва полтора десятка верст, и убедился, что при должной подготовке с их стороны немцы могут и неделю до озера ползти, батальонный комиссар успокоился. И сейчас именно благодаря этой предусмотрительности столкновение с немцами прошло для отряда практически без потерь. Один убитый и семеро раненых за уничтожение полицейской роты — мизер! Но ребят Славе было все равно жалко! Вот и отходили они не потому, что держаться сил не было, а для сбережения личного состава.

— Девятка, здесь Четырнадцатый! — Трошин взял протянутую Мысяевым трубку. — Как у вас обстановка?

— Спокойно все, Четырнадцатый. Оружие противника собрано и оприходовано, вот только что с машинами и мотоциклами делать — ума не приложу.

— Сколько всего захватили?

— Девять мотоциклов, из них четыре с коляской, три легковых, два легких грузовика, — принялся перечислять Девятый, в прошлом капитан и командир саперной роты, выходивший к своим в составе команды из девяти бойцов, а теперь командовавший одним из взводов отряда. — И это только те, что не сгорели.

«Четырнадцать водителей! — быстро сосчитал Вячеслав. — Да столько во всем отряде с трудом сейчас наберется… Хотя…» — тут он вспомнил некоторые из трюков, практиковавшихся в спецгруппе.

— Погрузите мотоциклы в грузовики! И не забудьте слить горючее из всех разбитых машин! Легковушки, если повреждены — испортить и заминировать! Радиомашину в обязательном порядке вывезти в расположение отряда! При невозможности транспортировки — демонтировать рации.

— Вас понял, Четырнадцатый! — В голосе капитана Ульянова послышалась радость. Трошин отлично его понимал — бросать столь нужные и ценные трофеи, тем более доставшиеся в нелегком бою нормальному командиру что ножом по сердцу. — Машина с рацией на ходу, но сам передатчик не работает — пулями посекло.

— Девятый, за полчаса управитесь? — Весь предыдущий опыт подсказывал майору, что на ночь глядя немцы в лес не полезут, но и затягивать собственную передислокацию не стоило, да и скорость перемещения по здешним дорогам совершенно не радовала.

— Постараемся, Четырнадцатый. Я пока отправил заслон к сорок восьмой точке и пять бойцов — на «жердочку» между ней и тридцать первой.

Слава бросил взгляд на расстеленную на импровизированном столе карту: «Так, это он про мост между Ельницей и Осово говорит. Речушка там, конечно, так себе, но объезда нормального у немцев рядом нет — при самом хорошем для них раскладе крюк километров в тридцать выйдет, да по лесным дорогам. Если очень Гансам повезет — они к Палику часам к восьми утра добраться сумеют. Это если на ночной рейд решаться, а до утра отложат наступление — так и вообще к обеду только поспеют. По темпу мы их явно пока переигрываем».

— Понял тебя. Отбой!

Вернув трубку связисту, Слава спросил:

— С базы не сообщали, первая группа на связь не выходила?

— Нет, — ответил Новиков, сидевший на чурбачке в углу блиндажа. — Но ты сам им позвони. Дима, — обратился он к Мысяеву, — связь с базой давай!

Так уж вышло, что за последние несколько дней кандидат Мысяев незаметно подгреб под себя всю связь отряда, однако ни командир, ни комиссар не видели в этом ничего плохого: во-первых, в действиях телефонистов и радистов появилась хоть какая-то системность, что не могло не сказаться на качестве связи и ее оперативности, а во-вторых, трудно было ожидать, что представители Центра оставят без своего пристального внимания такую важную составляющую партизанской работы.

И десяти секунд не прошло, как бывший студент Московского института инженеров связи снова протянул черную эбонитовую трубку трофейного телефона партизанскому командиру.

— Здесь Четырнадцатый! От первой группы ничего нет?

— Две минуты назад пришел код — они на месте, — булькнула искаженным помехами голосом Белобородько трубка.

— Понял. Отбой!

— Сергей, все в порядке, — сообщил Трошин Новикову. — Пора людей выводить.

Чекист поднялся на ноги, тщательно отряхнул форменные галифе и подошел к ним. Мысяев быстро принялся переключать контакты на коммутаторе. Совершенно неожиданно для всех в разговор вмешался лейтенант Скороспелый:

— Товарищи командиры, — взмолился он, — а как же «бэтэшка»?

— А что «бэтэшка»? — Вячеслав не понял, при чем тут единственный «приватизированный», как говорили в Спецгруппе, лейтенантом танк. Удивительно, но нашли его неделю назад довольно далеко от дороги, где он грустно стоял в кустах, с «сухими» баками, без пулеметов, но с десятью бронебойными снарядами в боеукладке и полностью исправный. Видать, какая-то из отступающих частей оставила за полной невозможностью использовать. С другой стороны, Слава помнил, как разъярился, узнав, что танк бросили со снарядами: при умелом использовании десяток бронебойных — это смерть как минимум для одного вражеского танка!

На трофейном низкооктановом бензине мощный мотор отказывался работать категорически, а отрегулировать карбюратор никто из бойцов отряда не сумел, но тогда у них еще оставалось какое-то количество отечественного, которого как раз и хватило для недолгого марша в поселок у озера.

— Куда мы ее потащим?

— Так что же, взрывать его? — с какой-то детской обидой спросил танкист. — Она же совершенно целая!

— И что? Тебя оставить, чтоб ты ее от всей группы армий «Центр» оборонял? Или всем нам остаться ради твоего любимого танка? — Новиков к сантиментам был не склонен, да и вообще, уже давно дал понять, что все эти игры с тяжелой техникой не более чем пустая блажь.

— Зачем вы так? Мне всего два десятка бойцов надо на полчаса и пятеро — на три. Это самое большее!

— Смотри, командир! — Новиков повернулся к Славе: — Один танк этот ухарь и взвод просит, а было бы семь, как он мечтал, — глядишь, и дивизию нам с тобой собирать пришлось бы!

— Погоди, товарищ старший лейтенант, — Трошин поднял руку, призывая язвительного чекиста помолчать. — Вначале предложение выслушаем. А то за разбазаривание матчасти, глядишь, — передразнил он «москвича», — и нам отвечать придется… Давай, Федор, выкладывай, чего ты там накумекал!

— Так это еще товарищ батальонный предложил, — сверкнув белозубой улыбкой, принялся взахлеб излагать Скороспелый. — Мы сейчас грузим «семерку» на платформу. С талями и лебедкой, что в поселке есть, это — раз плюнуть. Цепляем к платформе дрезину и отгоняем метров на пятьсот в лес, там сгружаем и маскируем. Я потом вернусь и починю, ну и бензином нормальным разживемся, а то на этой фрицевской вонючке мотор детонит…

— На хрена тебе эти маневры?! — взвился Новиков.

— Спокойно, я сказал! — повысил голос Слава. — Я пока отрядом командую и решаю, что здесь и как! Людей дам, но на час. А там успел — молодец, не успел — взорву эту железяку к такой-то матери! Доморацкий! — он громко позвал начальника хозвзвода, круглощекого и пузатого техника-интенданта 1 ранга, получившего звание перед самой войной, а до того заведовавшего какой-то снабженческой конторой. — Выдели лейтенанту двадцать человек из своих, все равно ваше барахло уже вниз по речке уплыло.

Из рапорта криминальассистанта Максера

«…При движении в указанный квадрат обнаружилось, что деревянный мост через реку Бурчак у деревни Глинище разрушен (сгорел). В соответствии с требованиями безопасности на другой берег была отправлена дозорная группа, форсировавшая реку вброд. Насколько мне известно, разведка противоположного берега проводилась на глубину до 100 метров и по фронту — на 200.

В 14:40 начальник оперативной группы унтерштурмфюрер Бойке созвал командиров подразделений и оперативных сотрудников на совещание, на котором было решено осуществить починку моста силами личного состава, поскольку ожидалось прибытие радиопеленгационных групп. По окончании совещания я направился к своему взводу, в этот момент с противоположного берега по нам был открыт плотный ружейно-пулеметный огонь, в результате которого большая часть начальствующего состава была убита или ранена в течение нескольких минут. Я лично видел, что унтерштурмфюрер Бойке был ранен в спину, но оказать ему помощь не смог, поскольку находился с другой от него стороны дороги, а огонь нападавших был так силен, что буквально не давал поднять головы.

Попытки подавить противника огнем имевшихся пулеметов результата не дали из-за того, что сразу после поражения командного состава враги перенесли огонь на головные машины, и наши пулеметчики были вынуждены спасаться.

Оставшись одним из немногих офицеров в строю, я организовал оборону, но противник начал обстреливать нас из минометов, нанося большие потери в личном составе. Я отдал приказ эвакуировать раненых, а затем отходить. Большую часть транспортных средств пришлось оставить из-за повреждений, причиненных противником, а машины просто не представлялось возможным развернуть из-за узости дороги.

Через несколько минут боя мне сообщили, что огнем противника выведена из строя радиостанция, вследствие чего вызов подкреплений был невозможен. Ввиду явного численного превосходства противника, а по предварительным оценкам, в атаке на нашу колонну принимало участие не менее 200 человек при 6 пулеметах, я отдал приказ на общий отход…»

Москва, Кремль, здание Сената.

19 августа 1941 года. 23:14

…Пять окон с плотно задернутыми темно-зелеными, даже на вид («Пыли они собирать должны — мама не горюй!» — отстраненно подумал Павел) тяжелыми шторами. Дубовые панели стен, массивная мебель — интерьер знакомый, можно даже сказать привычный. Непривычна ситуация — первый раз он остался с главой государства наедине.

Товарищ Сталин сидит за рабочим столом, а старшему майору отведено место в углу, рядом с маленьким столиком, на котором сотрудниками секретариата поставлены блюдо с горкой бутербродов и несколько стаканов в массивных подстаканниках. Все это богатство находилось в полном распоряжении Судоплатова, пока председатель ГКО внимательно читал доставленную из тыла противника тетрадь.

Собственно говоря, особого ажиотажа у начальства она поначалу не вызвала. Наркома, посвященного во все тонкости, не оказалось на месте, а потому визит начальника Особой группы прошел впустую. Сам Судоплатов был этому отчасти рад — можно было спокойно отдать тетрадь копировальщикам и ознакомиться с сопроводительной запиской Новикова. Хотя «записка» — это в данном случае скромно сказано: старший лейтенант исписал убористым почерком все двенадцать страниц школьной тетради, да еще и несколько листочков с заметками вложил!

Берия вернулся в здание Наркомата около восьми вечера, а звонок в кабинете Павла раздался еще через полчаса, так что скорость, с которой его выдернули к вождю, впечатляла! О том, насколько плотный график у Сталина, Павел имел неплохое представление, а тут он уже минут двадцать бездельничает — и ничего.

Наконец, когда все бутерброды были съедены, а чая остался один стакан из четырех, хозяин кабинета отодвинул в сторону тетрадь.

— Товарищ Судоплатов, — негромко позвал он. — Как вам кажется, какому уровню образования соответствуют эти материалы?

Вопрос показался Павлу несколько неожиданным, так что пришлось потратить несколько секунд на обдумывание:

— Мне сложно судить, товарищ Сталин, но при прочтении мне показалось, что пишущий неплохо разбирается в вопросе, о котором пишет. — Судоплатов встал с кресла и подошел к столу.

Вождь выдержал паузу, словно несколько раз прокручивал в голове ответ начальника Особой группы.

— А вас не смутило, товарищ Судоплатов, что о разных темах пишут разные люди? Вот часть о медицине — она врачом написана. — Видя некоторое замешательство Павла, Сталин пояснил: — Там латыни много, но написаны эти слова… как бы это сказать? Привычно! — подобрал, наконец, слово глава государства. И, словно не желая, чтобы собеседник воспринял его заявление как голословное, хотя вряд ли у последнего возникла даже тень подобной мысли, взял со стола тетрадь и открыл ее на одной из закладок: — Вот, видите, как слово Penicillium написано? Что это такое, право, не знаю, но то, что это слово писавшему знакомо и привычно, даже я заметил. И то же самое повторяется в любой теме! Если бы все написано было одной рукой — я бы понял. Донесение от источников переписано агентом, но, вы знаете, Павел Андреевич, — Сталин взял со стола трубку, — у меня сложилось впечатление, что каждый писал о своем! — Высказавшись, вождь принялся потрошить папиросу, изредка бросая вопросительные взгляды на Судоплатова.

«На это мы внимания как-то не обратили, — сокрушенно подумал Павел. — Хотя… с другой стороны, это первый раз, когда мы получили подлинное сообщение „Странников“. Шифровки, как ни крути, документ обезличенный, набор цифр, который потом превращается в машинописный текст… Эх, что ж это я? А ведь Новиков упоминает, что большинство тех, с кем он „беседы“ вел, говорили, что наши фигуранты — кладезь знаний! А ты, дорогой друг, замотался и не сообразил, что из твоих знакомых, к примеру, далеко не каждый знает о существовании страны Вьетнам, не говоря уже о том, чтобы сопоставить ее с известным из сообщений в газетах Французским Индокитаем…»

— Что же вы молчите, товарищ Судоплатов? — Сталин уже раскурил трубку.

— Да, на такие тонкости мы внимание не обратили.

— А должны были… — Несмотря на упрек, голос главы государства звучал ровно. — Ваши коллеги из ИНО, товарищ Судоплатов, сообщили, что у них в кадрах подходящие люди не значатся.

— Они могут не только по их линии проходить, — попытался парировать старший майор.

— Давайте смотреть правде в глаза, Павел Анатольевич! — строго сказал Верховный. — Эти ваши «Странники» целиком соответствуют своему названию. Группа боевиков-террористов со знаниями, позволяющими их хоть завтра направить на преподавательскую работу в один из вузов Москвы, о которых к тому же в вашем ведомстве никто ничего не знает! Не странная ли ситуация со «Странниками»? Может быть, пора вам, точнее нам, с ними лично познакомиться? Тем более что опыт такого общения мы получили… — и Сталин похлопал рукой по тетради.

— Боюсь, что в настоящий момент мы такой возможности лишены, товарищ Сталин! Последнее сообщение от них пришло из района Бобруйска, причем они вызывали удар авиации практически на себя.

Сталин поморщился, а потом подошел к огромной карте европейской части СССР:

— Вы хотите убедить себя или меня, товарищ Судоплатов?

— В чем? — не понял Павел.

— В том, что такая, я не побоюсь этого слова, профессиональная группа не способна спрятаться в этих лесах? — и ладонь Верховного опустилась на крупное зеленое пятно западнее Могилева.

После некоторой заминки Судоплатов все-таки решился сказать:

— У нас сейчас большие проблемы с заброской агентуры, товарищ Сталин…

— Я отлично понимаю ваши проблемы, товарищ Судоплатов, но, может быть, вы поможете мне с моими? Например, объясните доказательно нашим английским друзьям, что это ваши «специалисты» ликвидировали Гиммлера, а? Ведь группа сообщала, что операция заснята? А то Черчилль интересуется, а мне и ответить нечего… — и Сталин улыбнулся.

Приказ Главного управления имперской безопасности Германии о реорганизации разведывательной и контрразведывательной служб РСХА на военный период 4 августа 1941 г.

Ввиду законченной реорганизации Главного управления имперской безопасности и связанного с ней нового распределения работы по отделам в Главном управлении необходимо реорганизовать также разведывательную службу.

Необходимо провести границу между:

a) контрразведкой;

b) разведкой относительно положения во всех областях жизни;

c) разведкой за границей.

К a). В ведении контрразведки находится разведывательная деятельность тайной государственной полиции в областях внутренней политики и полицейского надзора, которая имеет целью выслеживание отдельных врагов государства и их деятельности, организации, связей и отношений.

Контрразведывательная служба является необходимой предпосылкой для борьбы с противником. Потому она ведется и управляется тайной государственной полицией.

В рамках Главного управления имперской безопасности компетентным в этом отношении является IV отдел (Изучение противника и борьба с ним).

В случае если контрразведка получит сведения, интересные в отношении области жизни или годные для обработки, следует немедленно осведомить участок СД (в Главном управлении имперской безопасности — III отдел).

К b). Разведка относительно положения во всех областях жизни имеет задачей: разведывать о положении во всех отраслях жизни, особенно о настроениях населения и политических деятелях, а также о влиянии, оказываемом на положение в жизненных областях различными мероприятиями и событиями, выяснять степень согласованности данного положения с национал-социалистскими целями и после соответствующей обработки осведомлять руководящие учреждения партии и государства.

Компетентными в этих вопросах являются III отдел Главного управления имперской безопасности и участки СД.

Если эта разведка натолкнется на враждебного государству противника или группы противников, она должна немедленно уведомить управление тайной государственной полиции (в Главном управлении имперской безопасности — IV отдел).

К c) Разведка за границей охватывает всю разведывательную деятельность за границей. Компетентными в этого рода разведке являются VI отдел Главного управления имперской безопасности и уполномоченные этим управлением участки СД.

Политическое руководство и центральная обработка попадающего в рамках разведки за границей материала, касающегося идеологических противников (масоны, евреи, церкви и т. д.), подлежат компетенции контрразведки.

Шеф полиции безопасности и СД Гейдрих.

Заверила:

служащая канцелярии Фрейтаг

Берлин, Тирпиц-Уфер 74/76, 19 августа 1941 года. 23:10.

Обычно в этом кабинете было не принято засиживаться допоздна. Естественно, служба военная, а тем более разведывательная, не предполагает нормированного рабочего дня, но в случае проведения важной операции действие, как правило, переносилось в другие места — на конспиративные квартиры, радиоцентры или в помещения соответствующих отделов. Сегодня все было не так. В кабинете начальника в этот неурочный час собрались все его заместители, кроме того, рядом с Пикенброком стоял высокий молодой человек, левая рука которого была забинтована и висела на повязке из черного платка. Судя по тому, с каким интересом юноша разглядывал обстановку кабинета, задерживая взгляд то на разгневанном демоне с японской картины, то на знаменитом пресс-папье с бронзовыми обезьянами, то на модели старого бронепалубного крейсера, на котором хозяин кабинета служил в молодости, было понятно, что человек попал сюда в первый раз и жизни.

— Господин адмирал, позвольте вам представить обер-лейтенанта Плюкера. — Пикенброк отступил и сторону, давая возможность Канарису хорошенько рассмотреть гостя. — Клаус служит в абверштелле, работающем при корпусе Форстера.[15] «Кибиц»,[16] господин адмирал. Обер-лейтенант как раз получил отпуск по ранению и, я думаю, сможет поделиться с нами некоторыми деталями, которые на бумаге сложно передать.

— Как поживает гауптман Коцерчук? Где вас ранило, обер-лейтенант?

— Гауптман жив и здоров. А я… Поехал допрашивать русского из свежего подкрепления, господин адмирал, и попал под обстрел. Три осколка в руку. Приехал для обследования в центре профессора Каллера.

— Присаживайтесь, обер-лейтенант, — Канарис гостеприимно указал гостю на стул у своего стола. — И поделитесь с нами своим взглядом на происходящее в России. А то мы тут, в тылу, не очень представляем, каково вам, фронтовикам, приходится.

— Обстановка, господа, очень напряженная, — кивком поблагодарив Пикенброка за чашку чая, начал рассказывать фронтовик. — Первичная обработка документации, брошенной русскими, проводилась кое-как, поэтому, несмотря на богатую добычу, пользы от нее оперативным подразделениям пока немного. Но главный фактор, мешающий вдумчивой работе, это все-таки большая засоренность тылов остатками войск противника. Вы не поверите, господа, но обстрелы машины или колонны стали такой обыденностью, что о них зачастую даже не докладывают!

— Это остатки разбитых частей или специально организованные группы? — как обычно, негромко спросил Лахузен.

— И то и то… В дивизионных тылах много специальных групп, организованных как НКВД, так и партийными подразделениями. Я как раз ехал допрашивать одного из членов такого отряда. Надо сказать, господа, что захват члена такой «банды» живьем — большая удача. Эти «ночные воры», как прозвали их наши солдаты, крайне редко попадают в плен.

— Неужели они настолько фанатичны, что сами лишают себя жизни? — снова поинтересовался Лахузен.

— Нет, Эрвин, — ответил вместо лейтенанта фон Бентивеньи, руководитель контрразведывательной службы. — Насколько мне известно, они так «достают» нашу солдатню, что те особо не церемонятся. Час назад, к примеру, пришло сообщение, что эти «бандиты» разгромили хлебопекарную роту севернее Смоленска. Минимум сутки целой дивизии теперь сидеть без хлеба.

— Совершенно верно, господин оберст-лейтенант! — подтвердил слова начальства фронтовик. — Солдаты очень злы на них. Но и фанатизм сбрасывать со счетов не стоит. Мне известно о трех случаях, когда взятый в плен «вор» набрасывался на конвоиров или офицера, ведшего допрос.

— Но хоть что-то о структуре и способах действий этих возмутителей спокойствия вы знаете? — Адмирал машинально почесал кончик длинного носа.

— Да, господин адмирал! — лейтенант чуть не вскочил с кресла, и Канарису пришлось жестом показать ему, что тянуться перед начальством не надо. — К сожалению, документальных подтверждений попадает нам в руки немного, да и то приходится отправлять их в штаб армии или передавать СД, но и могу, если требуется, изложить свои наблюдения.

— За тем вас и позвали, обер-лейтенант.

— Агентура большевиков, оставленная в тылу, и так называемые партизаны пока не представляют серьезной угрозы. По крайней мере — для крупных воинских частей. Большое количество агентов и убежденных коммунистов крайне непрофессиональны, вдобавок местные жители охотно сообщают нам и службе безопасности о таких элементах. Навыки конспирации они зачастую игнорируют. Налаженных разведывательных сетей пока не выявлено.

— Ну и времени для их обнаружения у нас пока немного было, — буркнул себе под нос Пикенброк. — А хорошо законспирированную сеть обнаружить совсем не просто, лейтенант.

— Остатки разбитых войск противника могут доставить определенные неприятности, но в массе своей состоят из деморализованных солдат, основной целью которых является добраться до линии фронта или затеряться среди сельских жителей, — кивнув на комментарий оберста, фронтовик продолжил свой рассказ. — Хотя случаются и казусы вроде того случая, когда колонна снабжения северо-западнее столицы Вайсрутении была расстреляна из пушек.

— Это две недели назад, да? — уточнил Бентивеньи.

— Совершенно верно.

— Адмирал, я докладывал вам об этом эпизоде. Дело забрала Служба безопасности.

— Диверсионные же группы, господа, — продолжил подбодренный взмахом руки начальника абвера лейтенант, — это, доложу я вам, совершенно другая история. Большинство членов таких отрядов — кадровые офицеры русской тайной полиции или пограничных войск, хорошо умеющие действовать в условиях диких лесов. К тому же их тактика не подразумевает прямого боя с нашими частями. Их действия очень сложно предсказать, поскольку они варьируются от нападений на военнослужащих до обрыва линий связи и от обстрела воинских частей и колонн до поджога хозяйственных построек.

— А разведдеятельность? — спросил Пикенброк, внимательно конспектировавший все, что говорил обер-лейтенант.

— Визуальная разведка, безусловно, ведется. Агентурная — вполне вероятно. Однако следует учесть, что эти группы очень плохо обеспечены средствами связи. Функабвер пока зафиксировал всего восемь передатчиков в наших тылах, и эти случаи расследуются с особой тщательностью. Единственное — это не входит в зону нашей ответственности, а СД, как я уже сказал, крайне неохотно делится информацией. Да и на поверку оказывается, что эти передатчики принадлежат группам второго рода и их ликвидация сопряжена с определенными трудностями.

— Какими же? — Канарис, до этого момента рассматривавший фотографический портрет Франко, на котором испанский диктатор собственноручно написал посвящение ему, перевел взгляд на лейтенанта.

— Господин адмирал, — дернулся было фронтовик, но попытки вскочить все-таки не сделал, — 19 июля подразделение полиции безопасности совместно с армейскими частями предприняло попытку захватить особо наглого русского радиста, «висевшего» в эфире несколько часов. Во время операции произошел бой оперативной группы с охраной радиста, которая, по некоторым данным, насчитывала чуть ли не сотню солдат.

— Сотня? Хе! — послышался смешок Лахузена. — Что, «мясники» ушли ни с чем? Или они в качестве охраны и деревья в том лесу посчитали?

— За две минуты боестолкновения полицейские потеряли почти взвод! — В голосе фронтовика послышалась обида. — Часть из них была убита холодным оружием, часть застрелена, а остальные пострадали от мин! Во время боя оперативной группе даже пришлось отступить, а противник захватил пленных! Я думаю, что при соотношении сил меньше, чем один к трем, в пользу русских это вряд ли было возможно!

— Это вы, обер-лейтенант, многого не знаете, — оберст усмехнулся. — Ребята из Учебного полка[17] делали такие же вещи — взводом захватывали мост, который охраняла рота, а то и две, русских!

— Господин оберст, я не стал бы сравнивать русских с нашими парнями, — немного запальчиво начал Плюкер, но продолжить не успел.

— А вот этого, обер-лейтенант, мне не хотелось бы видеть у моих сотрудников! — говорил Канарис негромко, но с отчетливыми приказными нотками в голосе. — Одна из основных причин ошибок в работе разведчика — недооценка противника! И если мне память не изменяет, не далее как неделю назад группа вот таких вот, как вы изволили выразиться, «бандитов» совершила успешное покушение на рейхсфюрера. Да и действия группы, известной под кодовым названием «Медведь», ничем не уступают приключениям ребят из «Бранденбурга». Или вы не согласны, Эрвин?

На несколько мгновений в комнате установилась тишина: обер-лейтенант после отповеди столь высокого начальства просто застыл, Лахузен явно пытался понять, в чем причина лестной оценки действий противника адмиралом, обычно крайне скептически относившегося к диверсионным операциям, а Бентивеньи с Пикенброком молчали, если так можно сказать, за компанию.

— Господин адмирал, насколько мне известно, эта самая группа «Медведь» — не больше чем выдумка безопасников, охранявших тот район! — Лахузен наконец нашелся, чем ответить. — Они пытались хоть как-нибудь связать инциденты, произошедшие практически одновременно, но в разных местах. Скорее всего, торопились доложить об уничтожении разведывательной сети противника.

— Напомните мне, Эрвин, какое было расстояние между этими точками?

— Где двадцать, а где и пятьдесят километров. И это при том, что средняя скорость передвижения по так называемым «русским дорогам» равна хорошо если двадцати километрам в час. Не так ли, обер-лейтенант? Вы только что оттуда и, надеюсь, уже успели оценить состояние тамошней дорожной сети.

— Совершенно верно, господин оберст! — фронтовик уже вышел из ступора. — На основных магистралях, конечно, можно постараться ехать быстрее, но там такие заторы из войсковых колонн, что иной раз можно простоять пару часов, вообще не двигаясь. А ехать по лесным дорогам быстрее тридцати километров в час сможет или самоубийца, или профессиональный гонщик. Правда, можно принять как допущение, что русские более привычны к своим дорогам, а потому способны перемещаться по ним быстрее… — Обер-лейтенант позволил себе улыбнуться: — Но водителей у них значительно меньше, чем в нашей армии.

— Будем считать, что вам удалось меня убедить, — согласился Канарис. — Однако как вы объясните то, что многие вражеские диверсанты носят нашу форму? И владение немецким языком? Это, кажется, как раз входит в задачи контрразведки?

Глава 4

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР, 20 августа 1941 года. 9:03.

Поскольку совместить гигиенические процедуры с косметическими вчера не удалось — банально из-за отсутствия подходящего освещения, стрижку перенесли на сегодняшнее утро. И сейчас Алик учил нашего старшину создавать правильную уставную стрижку немецкого солдата. На моей, кстати, многострадальной голове. Определенная логика в этом была — если что-то пойдет не так, криво обкоцанные патлы все равно скроются под повязкой, но оптимизма роль подопытного кролика мне тем не менее не доставляла. К тому же бинты уже не являлись необходимой деталью моего туалета, а скорее страховкой — рана практически не кровила, и в самом скором времени я собирался от них избавиться. С унылостью жизни примиряли разве что чистое белье, качественная вымытость и хорошая погода.

— Затылок покороче… Вот так… — бормотал над ухом Тотен, часто щелкая машинкой.

— Дак почти как у нас, — бухтел с другого бока Емельян.

— Так, да не так. У немцев коротко только затылок стригут и над ушами выбривают, а чуб я оставлю.

— Командиры так стригутся, с чубом-то. А рядовому гоголем ходить устав не велит.

— А фрицев велит, так что готовься, Емеля, — и тебя по последней моде постригу. Будешь точь-в-точь, как в европах ходят! — Видеть лицо друга я, естественно, не мог, но отчего-то показалось, что Демин широко улыбается.

— А оно мне надо, товарищ сержант госбезопасности? — Несвидов относился к Алику с плохо скрываемым пиететом, поскольку, как он сам как-то проговорился, «так по-вражески балакать и сам Гитлер не сумел бы», и практически всегда при личном общении называл нашего лингвиста по званию или по фамилии. Впрочем, в боевой обстановке Емельян правил конспирации не нарушал и пользовался позывным. Сам старшина совсем недавно обзавелся прозвищем. Тут постарался Док, в припадке креативизма обозвавший завхоза Щукой. На вопрос командира «С какого бодуна?» Сережка объяснил свой нехитрый ассоциативный ряд, после чего все вопросы отпали.

— Надо будет — и прическу в индейском стиле у тебя на голове соорудим, старшина! — Командир подошел, как всегда, бесшумно.

— Так точно, Александр Викторович! — Спорить с Фермером — последнее, на что, по моему мнению, Емельян бы решился. — Разрешите спросить, товарищ майор, а индейская — это какая?

— Пока стрижете, старший лейтенант тебе подробно расскажет, — отмазался Саша. — А как расскажешь, — он тронул меня за плечо, — вместе с Тотеном на второй этаж поднимитесь — дело есть.

— Раньше чем через пятнадцать минут не закончим, командир. Руку пока набиваем, — сообщил Алик.

— Главное — чтобы не многострадальную морду! Как придете — так придете. Я не тороплю. — И Саша пошел к машинам, аккуратно припаркованным в тени деревьев, что росли около школы. Меня, кстати, здание учебного заведения еще вчера изумило — оно было самым большим не только в Загатье, но и, по словам Люка, во всех деревнях в округе. Хотя удивлялся я не долго — в двухэтажной школе было всего восемь классных комнат, и, учитывая, что она единственная в радиусе километров пятнадцати, этого хватало едва-едва.

— Товарищ Окунев, так какая она, индейская стрижка, а?

— А? Что? — Я не ожидал, что шутка Фермера так зацепит Емелю.

— Ну, стрижка, про которую товарищ командир говорил…

— А, это… Тебе точняк не пойдет, старшина. — Вдаваться в подробности не хотелось, но решение пришло само собой: — Прутик дай! Вон из метлы выдерни, да подлиннее, чтобы мне наклоняться не пришлось.

Алик на время перестал щелкать машинкой и с интересом следил за тем, как Несвидов потрошит хозинвентарь. Не то чтобы нам нравилось глумиться над предками, но иногда их непосредственная, в чем-то даже детская реакция на многие, кажущиеся нам привычными, вещи поднимала настроение. Впрочем, у них тоже получалось время от времени отплачивать той же монетой, особенно в вопросах географии и быта. И только «высокое» положение спасало порой меня и друзей от конфузов. Хотя это мы так думаем, ведь местные вряд ли обсуждают проколы при нас. И от этого иной раз я лично испытываю нешуточный дискомфорт — «фильтровать» все, что говоришь, тяжко. Тем более что мужики уже давно стали своими, второй месяц пошел, как по немецким тылам вместе мотаемся.

Взяв прутик, я изобразил на утоптанной земле профиль человеческой головы, кое-как нацарапал глаза и уши, а потом штриховкой нарисовал качественный панковский «ирокез»:

— Ну как, Емеля, соорудить тебе такое на башне? — ехидно поинтересовался Алик.

— Да ну вас, к едрене маме, товарищи командиры! — надулся старшина. — Это где ж такую херню на башке носят-то?

— В Америке, брат. Индейцы.

— Еще в Канаде, — добавил Тотен, стирая сапогом мои художества.

— Ну, Америка далеко, — с глубокомысленным видом заявил Емельян. — Никто и не узнает, что это за… — Определение он явственно подобрал куда хлеще первого, но в последний момент сдержался. — Чудо у меня на голове. Еще за сбежавшего из «желтого дома» примут, так что я, товарищи командиры, категорицки отказываюсь.

Воспользовавшись тем, что Тотен меня не стриг, и потому непоправимого ущерба моей внешности нанесено быть не могло, я повернулся к старшине — Емеля улыбался во весь рот!

— Молодцом! — показав ему большой палец, я уселся обратно на табурет.

Под шуршание машинки и щелканье ножниц наших «цирюльников», да еще на ярком летнем солнышке я обмяк настолько, что чуть не задремал. Еще в «прошлой» жизни была у меня такая привычка — прийти в парикмахерскую к хорошему мастеру и, как говорится, обмякнуть душой, отстранившись от безумной сутолоки трудовых будней. Сработало и тут, вот только кривоватая табуретка — это вам не модерновое кресло в салоне, и я чуть не навернулся. Хорошо еще Алик за плечо удержал!

— Эй, ты чего? — встревоженно спросил он.

— Да сморило на солнышке-то, — сказал я ему и тут же, чтобы успокоить и отвлечь, добавил: — Дай зеркало! Твою работу заценю. И смотри, криво челку сделал или «уши оставил» — пинать буду нещадно!

— Ага, — Тотен отскочил и принял подобие боевой стойки, — теперь тебе, чудовище, со мной не совладать! Клешня-то одна осталась!

— А при чем здесь клешня? — Стянув не первой свежести простыню, я встал. — Я же пинать буду… Сапогами… — Прыжком сблизившись с Аликом, последние слова я выкрикнул другу практически в лицо: — Коваными!

Демин от неожиданности отшатнулся, запутался в ногах (впрочем, тут я ему несколько помог) и растянулся на земле. Я прыснул, через секунду засмеялся уже он, а чуть позже к нашему гоготу добавились и раскатистые смешки старшины. Ржали мы долго, так что даже бойцы, отрабатывавшие под руководством Люка приемы отлова немцев, остановились, а их грозный инструктор громко спросил, что у нас стряслось.

— Да товарищ старший лейтенант в очередной раз показал, как выучка важна! — к моему удивлению, первым ответил Емельян.

Сашка в ответ махнул рукой, мол, ну вас, весельчаков, а я протянул здоровую руку Тотену.

— Будет тебе зеркало, убивец проклятый! — отсмеявшись, заявил он и принялся отряхиваться.

По общей атмосфере беззаботности сценка напомнила мне лучшие моменты пребывания на пасеке в то время, как мы готовились к засаде на Гиммлера. Правда, чтобы не спалиться, в этот раз нам пришлось также выставить посты и намалевать на заборе школы грозные надписи: «Verboten!»[18]

И теперь мы не только отдыхали от безумной гонки последних дней, но и продолжали подтягивать новичков. Мельком глянув в протянутое Аликом зеркало, и удостоверившись, что ни краше, ни уродливее от его стрижки я не стал, потопал к занимающимся. Глянуть на всякий случай, что они там творят.

Ребята сейчас отрабатывали захват перемещающегося противника. Один боец выбегал из-за угла школы, неся винтовку на уставной немецкий манер — в опущенной правой руке, а второй должен был напасть на него, обезоружить и по возможности взять в плен.

Честно говоря, нам с командирами невероятно повезло, Фермер уже после второй стычки засек некоторые особенности и привычки фрицев, а потом мы уже все вместе стали мозговать, как ими можно воспользоваться. А потом и Люк помог, выложив всю информацию, что помнил со времен участия в реконструкторских забавах.

В некоторых моментах качество тренировки среднего немецкого пехотинца напрямую работало против него. Вот как с правой рукой, например. При перебегании вражеский устав требовал нести винтовку в правой руке, держа ее примерно за середину. Так удобнее залегать после пробежки. А уж что-что, а уходить от огня фрицев учили на совесть. Причем снова для броска они поднимались не там же, где легли, а отползя чуть в сторону. Ну прям как мы во время той демонстрации боевых возможностей месяц назад! А вот стрелять во время перемещений ребята из Вермахта не очень любили и, соответственно, не умели. Когда бросок заканчивался и они, умело выбрав позиции, залегали, и раздавалась знакомая многим любителям рока команда «Feuer Frei»,[19] тогда — да, только держись! С точностью даже у обычных солдат все обстояло нормально. Но при этом сами немцы, если они не обозники, а нормальная пехота, все одно, больше на пулемет полагались. Ну и мы, как только эту фишку просекли, стали пользоваться контрмерами в полный рост — ведь где эмгач, там рядом и фрицевский командир отделения, а как раз он и подает команды своим архаровцам. Так что, если и засек пулемет, сразу ищи их унтера с его биноклем и эмпэшником, ну а там — как получится.

И колышки здорово помогали пару раз. Не нам, правда, а «смежникам», с которыми опытом поделились. Нам честно доложили, что при организации засады по совету истыкали обочины тропинки мелкими, в мизинец толщиной, колышками, так что, когда после первых выстрелов фрицы принялись исполнять команду «Hinlegen!»,[20] парочка на отточенные деревяшки напоролась. Мелочь, а приятно!

…Из-за угла выскочил взмыленный Дед Никто, но и пары шагов сделать не успел, как Юрин, изображавший зловредного партизана, резким толчком руки направил ствол «вражеской» винтовки в землю, а когда она воткнулась, доработал рукой, выворачивая правую руку Кудряшова и одновременно заваливая его на землю.

Чисто сработал! — я улыбнулся: все-таки приятно, когда прием, придуманный тобой, красиво исполняет твой же подчиненный. Я показал Коле большой палец. Он в ответ смущенно поклонился.

А вот Люк стоит нахмурясь, видимо, недоволен, что его «хвостик» даже сгруппироваться не сумел. Но тут ничего не попишешь: у Кольки всяческие рукомашества неплохо выходят, к тому же он килограммов на двадцать тяжелее Дениса. Надо только намекнуть сержанту, чтобы на одной форме не зацикливался, ведь прием этот двумя способами можно сделать — хлопнуть по «передней» части винтовки, как Коля, или, наоборот, приподнять приклад, как предпочитаю делать я. Так мягче выходит.

Понаблюдав за еще одной «пробежкой», которую теперь исполняли «трофейные», я отправился к командиру.

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

20 августа 1941 года. 11:34.

Секретарь устроил побудку буквально полчаса назад, и сейчас «граждане очень старшие командиры», как шутливо называл всех присутствующих Яков, потихоньку приводили себя в порядок. Пока Павел умывался в туалете на этаже, в голове родилась шальная мысль, что можно спуститься в цокольный этаж и принять душ. Да, пусть предназначенный для обработки задержанных, пусть с холодной водой, но душ… Третьи сутки не получается вырваться домой, и только заранее припасенный в кабинете комплект формы выручил вчера при визите к главкому. Ну, дома спать не сильно комфортнее сейчас, — вспомнил он про «гостивших» в его квартире недавно вышедших из заключения сотрудниках. Жить им пока было негде, и он, посоветовавшись с женой, оставил их у себя. Все равно оба супруга целыми днями на службе пропадают. После недолгих колебаний он решил, что с помывкой можно подождать, и, доскоблив лицо бритвой, вытер остатки пены полотенцем и еще раз тщательно умылся.

…В кабинете завтракали: Наум и Яков устроились у стола для совещаний и задумчиво поглощали принесенные из буфета бутерброды. Вздохнув, Павел взял с тарелки парочку, ухватил другой рукой стакан с чаем и расположился во главе стола.

— Что делать будем, селяне? — наскоро прожевав хлеб с докторской колбасой и торопливо запив импровизированный завтрак чаем, спросил он соратников.

— Яша пока не в курсе, — Эйтингон отодвинул ото рта бутерброд с сыром.

— Про что? — Серебрянский после тюрьмы воспринимал творящиеся бытовые неурядицы чуть ли не как поездку на курорт и выглядел как бы не бодрее своих более молодых коллег.

— Вчера Пашу выдернули наверх, — палец Эйтингона показал на потолок. — И задали пару вопросов…

— А ты что? — Серебрянский повернулся к начальнику группы.

— Вот я и спрашиваю, что делать будем? Наверху требуют эвакуировать группу, но при этом не перестают сомневаться в их благонадежности.

— Что на этот раз?

— Меня носом ткнули в их образованность и в то, что подобный профессионализм плохо сочетается с навыками террора.

— Серьезно копнули, ничего не скажешь, — Яков всплеснул руками. — Вот только как, например, с умными быть? С Лизой Вардо,[21] или кто там у нас образованный? Ильк?[22] А если мы сейчас, друзья мои, еще раз с самого начала разматывать начнем? Только давайте без домыслов, на голых фактах!

— Илька в тридцать седьмом расстреляли! — мрачно ответил Эйтингон, но Павел пессимистичное замечание проигнорировал:

— Давайте играть!

— А Маклярского позвать не хотите? — Наум взял со стола очередной стакан с чаем.

— Он скоро сам появится, так что можно пока без него. Или начало отложим и будем пока отрабатывать по донесениям. Яша, ты ведешь! — и он протянул Серебрянскому папку с шифрограммами «Странников».

— Итак, — Яков пролистнул несколько страниц, — первое, с чего начнем, — это донесение, касающееся Юго-Западного фронта. Вопрос: откуда группа, сидящая в полосе Западного, могла получить информацию о том, как и какими силами осуществляется окружение?

— Там указано, что они допросили пленного летчика, а у немцев, как мы знаем, авиачасти постоянно перебрасывают с одного направления на другое. — Эйтингон в группе был одним из немногих сотрудников с серьезным военным образованием, а потому разбирался в этих вопросах профессионально.

— Хорошо, допустим, это так. А откуда летчик может знать, кто и куда по земле наступает?

— Яша, не крохоборничай! Если этот летун был хотя бы помощником комэска, то вполне мог разбираться в обстановке.

— Ладно, идем дальше. В донесении указано об «асимметричности» предполагаемого окружения, то есть подвижные части — с одной стороны, а пехота или, как в данном случае, горные стрелки — с другой. В то же время — я специально проверял, товарищи, — в сообщениях с фронта упоминаются немецкие танки на тех направлениях, где по информации «Странников» их быть не должно. Что на это скажете, начальнички?

— А то, Яша, что в отличие от долбаков с Юго-Западного, наши конфиденты знают гораздо больше! Посмотри на страницах двадцать три и двадцать четыре, — и Судоплатов толкнул в сторону Серебрянского папку с машинописной копией «синей тетради», — про германские «боевые группы».

— Ага, — найдя нужное место, пробормотал «ведущий», — действительно есть. Но почему они это раньше не передали?

— От того, Яша, что они умные люди и банальщину, которую, по идее, наши командиры должны были понять на второй неделе войны, не посчитали нужным шифровать и пересылать.

— Принимается! А как командование Юго-Западного отреагировало?

— Вначале как убогие — то есть никак. Но потом из Москвы надавили, и по крайней мере авиация отработала хорошо. Стрелков горных потрепала весьма существенно, я доклады читал. И знаешь что интересно?

— Ну?

— В полном соответствии с нашей шифрограммой у дивизий 49-го горного корпуса немцев оказалось плохо с противовоздушной обороной.

— То есть это донесение в актив однозначно? — Серебрянский сделал пометку в блокноте.

— Конечно, — подтвердил Павел. — И, кстати, почему ты начал с донесения по Украине? Я в маразм еще не впал, и первое сообщение на интересующую нас тему было про канистры на танках.

— Извини, начальник, — Яков развел руками, — но это несчитово! Канистры на танках любой дурак увидеть может.

— А анализ провести и выйти с дельным предложением? — Эйтингон, подойдя, забрал папку с шифровками из-под руки Серебрянского. — А выводы сформулировать и так изложить, что не только нас, но и высокое начальство заинтересовать? Нет, мужики, вы как знаете, но эти люди мне чем-то симпатичны! Если честно, то сам бы за ними слетал и в уголке вот этого самого кабинета посадил, чтоб с умными людями поговорить хоть иногда.

— С умными я и сам не прочь, — улыбнулся Яков. — А пока давайте следующую маляву заценим. — Павел уже давно обратил внимание, насколько лексикон старого друга и учителя изменился после пребывания в тюрьме. Впрочем, может, это Яша рисуется так? Слова-то он и до этого знал…

— Доброе утро, товарищи! — Дверь открылась, и на пороге появился Маклярский, державший в руках несколько листов желтоватой бумаги. — Похоже, один из фигурантов нарисовался. Вот — от Цанавы справка пришла.

— Кто? — немедленно отреагировал Павел, моментом забыв про свои лингвистические изыскания.

— Их главный — Куропаткин.

— Ну-ка, ну-ка… — Серебрянский даже привстал с кресла, которое закрепил за собой в качестве рабочего места.

— Куропаткин Андрей Владимирович, девятисотого года рождения, старший лейтенант РКМ. Последняя должность — начальник линейного отделения РКМ НКВД на станции «Минск». Участвовал в революционных боях в семнадцатом в Ленинграде. Предположительно погиб во время бомбежки в конце июня.

— С чего ты решил, что это наш? — Лицо Судоплатова скривилось в недовольной гримасе. — Ни звание, ни место службы не подходят! Даже имя не то…

— Со званием, я думаю, произошла следующая история. Что в петлицах у милицейского старлейта?

— Две «шпалы», — по-прежнему недовольно ответил Павел, уже начавший понимать, что сейчас услышит.

— Вот! — торжествующе воскликнул Маклярский. — Майор! Человек решил для пользы дела «перекраситься». Удостоверение НКВД есть, майорские знаки различия — тоже…

— Из пальца, капитан, высасываешь, — оборвал его Серебрянский, усаживаясь на свое место. — Во-первых, есть четкие сообщения, что у него четыре «шпалы», во-вторых, по личным впечатлениям тех, кто имел счастье с ним общаться, он вполне своему званию соответствует по возрасту и поведению. Если, конечно, вы агентуре на слово верите. Ну а в-третьих, по почерку видно, что работает профессиональный диверсант. Ты, Борис, много начальников отделений встречал, особенно из линейщиков, кто так может, а?

— Линейщики как раз могут. Они на железной дороге живут и специфику знают, — не сдавался Маклярский. — И почему четыре «шпалы», а не ромб?

— Хоть одно упоминание о «железке» в их донесениях было? — «срезал» младшего коллегу Яков. — Что до петлиц… Я тебе сейчас могу тысячу и одну причину привести, почему! Начиная от того, что он по линии особых отделов проходит и под войсковика «красится» и заканчивая банальщиной вроде утери формы. Не цепляйся за соломинку — это не наш. И вообще, граждане начальнички, сдается мне, что они все под псевдо ходят. А так можно и Окуня[23] нашего приплести, благо за ним далеко ходить не надо — всего на один этаж спуститься.

— Но Цанава… — Договорить капитану не дали:

— Что, ты Лаврентия не знаешь? Политик, мать его через коленку! У него в столице республики, пусть и захваченной врагом, Гиммлера убили, а он ни сном ни духом! Вот и мечется… Он же в оперработе пока новичок — всю жизнь в руководителях. А с немцем воевать — это не невест воровать! — И Серебрянский хихикнул, вспомнив известный в узких кругах случай, когда Лаврентия Цанаву, только год как поступившего на службу в Закавказскую ЧК, исключили из партии по обвинению в похищении невесты. Разбирались почти два года, но потом все-таки восстановили. — Это еще Пономаренко не подключился! Этому волю дай, так он из партархива полный состав группы подберет и скажет, шо так и було!

— Яков Исаакович, что ж ты на меня так накинулся? Я-то тут при чем?

— Верно, Яша, — подключился к разговору Эйтингон, — лучше продолжим в «угадайку» играть.

— Извините, но это еще не все. — Маклярский отложил в сторону справку на милиционера. — Я по нашему вопросу с Парпаровым переговорил, а он, вы знаете, много с кем в Европе общался, да и почти всех стариков из ИНО знает… то есть знал… Опять же, образованием у него получше многих будет…

— Ну да, гимназия, юридический окончил, — подтвердил Павел, — и с дипломатами немецкими терся. Что сказал?

— Я без указания источника дал ему некоторые сообщения, так он сказал, что во многих случаях очень похожи на те, что он от «Роберта» получал. А тот, если вы помните, бывший профессиональный разведчик, причем европеец.

— Стоп! — Судоплатов поднял руку, прося подчиненного остановиться. — Он считает, что донесения с оставлены разведчиком из Европы? — По спине начальника Особой группы пробежал холодок. Парпаров был сотрудником авторитетным, уже одно то, что, несмотря на арест в тридцать восьмом, его освободили и позволили спокойно служить дальше, о многом говорило. Вдобавок он был именно «иношником», то есть разбирался в европейских заскоках и делах явно лучше самого Павла. А заявление, что «Странники» — чужие, не как раньше — «жили за рубежом и владеют иностранными языками», а именно в таком виде — «похоже на написанное разведчиком-профессионалом одной из европейских стран», убивало всю работу с этой группой на корню. Вспомнился недавний разговор с Эммой, когда им, наконец, удалось встретиться и спокойно пообщаться дома. Жена даже сказала: «Паша, если это игра немцев, то выкарабкаться будет очень сложно!» Хотя именно она первой сформулировала, когда он дал ей на «проверку» некоторые послания «Странников»: «Очень интересные и необычные люди! Но знаешь, Паша, есть в них что-то чужое…»

— Нет, он немного по-другому выразился, — скороговоркой — видимо, на лице Судоплатова что-то такое все-таки отразилось — ответил Маклярский. — Да вот, Павел Анатольевич, сам взгляни, — он протянул начальнику три листка, исписанных аккуратным мелким почерком.

Павел облегченно выдохнул — сумрачная тень «задушевных бесед» в КРО на время отступила. Но эмоциональная встряска натолкнула его на один довольно своеобразный способ решения возникшей проблемы.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

20 августа 1941 года. 9:47.

Смешно, но до начала совещания Саша тоже успел постричься, и теперь командир демонстрировал не менее стильную прическу, чем та, что украшала мою голову. К моему удивлению, в классе сельской школы собрались все наши! Можно сказать — слет «людей из будущего».

Несколько минут ушло на рассаживание: кто устроился на полу на ковриках, вроде меня и Бродяги, кто втиснулся за парты, как Тотен и Ваня, а кто и верхом на эти антикварные устройства взгромоздился, как Люк.

— Ну что же, — командир откашлялся. — Начнем, пожалуй!

— Что начнем? — Чем занимался Док после бани, я не в курсе, но сейчас был он злым и невыспавшимся.

— Отчетно-выборное, так сказать, собрание.

— Кого отчитывать будешь, командир, и кого выбирать? — снова буркнул Серега, но Саша его тон в очередной раз проигнорировал и ответил спокойно, даже весело:

— Не отчитывать, а отчитываться! О результатах боевой работы за месяц, оглоеды вы мои! Сергеич, давай!

Бродяга поднялся с «пенки» и, встав рядом с командиром, достал из сумки «Журнал боевых действий».

— Ребята, я коротенечко, только цифры. — Старый чекист вытащил из «журнала» небольшой листок: — Группой «Рысь» во время проведения специальных операций за период с 15 июля по 16 августа сего года уничтожено: один рейхсфюрер СС, три генерала СС, сорок семь офицеров Вермахта, СС и полиции, и двести сорок семь солдат и унтер-офицеров. Да, Серега, что хотел? — отвлекся он на поднявшего руку Дока.

— Что-то маловато фрицев выходит, по моим прикидкам, полтыщу мы точно нарубали. Или в целях борьбы с приписками сократили?

— Именно, — вместо Бродяги ответил командир. — Не записаны вероятные потери. Точнее — они отнесены в отдельную графу. Следовательно, тех, кого немцы потеряли на мостах, складе или еще где, сейчас не считаем.

По знаку Фермера докладчик продолжил:

— Уничтожено и захвачено: тридцать три грузовых и восемнадцать легковых автомобилей, сорок два мотоцикла. Взорваны или сожжены двенадцать мостов, склад ГСМ, ремонтная мастерская, пять складов лесоматериалов. Захвачено и роздано населению семь тонн продовольствия. Выведены из строя девять километров проводных линий связи и четыре километра линий электропередачи.

— А это как считали? — не унимался Кураев.

— Каком кверху, дорогой ты наш человек! Считается по погонным метрам для восстановления, так что, если в трех местах на отрезке в три километра мы кабель на цветмет стырили и столбы завалили, так и пишем — три километра. Ясненько?

— Конечно, Саш, теперь мне все ясно. А сколько, по твоим подсчетам, мы еще набили?

— Ну ты и кровожадный! — улыбнулся командир. — Если совсем примерно — то можешь честно еще три сотни Гансов накинуть. — Александр посерьезнел: — Теперь о мелочах. Тотен, прошу! — До этого, как я понял, Бродяга зачитывал официальное донесение, а вот «малозначительные детали» предстояло рассказать Алику.

— С моей стороны, мужики, добычи тоже порядком набралось. Одних удостоверений личности у меня в загашнике больше трех сотен лежит. Карт чуть поменьше, но тоже хватает. Четыре шифровальные книги. А уж приказов и ведомостей всяких! — Демин развел руки в стороны, показывая, сколько упомянутой «макулатуры» набралось. — Ну и денег скоробчили немало.

— Скоки-скоки? — кривляясь, Док хищно потер ладони.

— Восемь тысяч триста сорок две рейхсмарки.

— Ну, даже до «червонца» не дотянули, — Серега изобразил на лице «вселенскую печаль».

— А это много или как? — подал голос Казачина.

— Если по ведомостям судить, то денежное довольствие рядового марок сто пятьдесят, гауптман получает четыреста с копейками, а майор — шесть сотен. Ну а про покупательную способность могу сказать, что часики твои, — и Алик показал на неплохие трофейные часы на запястье у Вани, — стоят марок двадцать.

— А, тогда нормально, — протянул минер. — Но деньги-то нам в лесу зачем?

— Ваня, жвачку дать? — ехидно поинтересовался Фермер.

— Зачем?

— Шоб жевал, а не идиотизмы говорил!

— А что такого-то? — «надулся» Казак.

— Сергеич, ты почему работу с личным составом не ведешь? — строго спросил командир, но продолжение было несколько неожиданным: — А то ведь смотри, официально назначу замполитом, парторгом и массовиком-затейником, и будешь каждую свободную минуту Уроки Мира проводить!

Наш чекист нахмурился, наверное, прикидывал, потянет ли дополнительную нагрузку, но потом рассмеялся. Вслед за ним, видимо, припомнив детство, засмеялись и остальные. Мне, скорее всего из-за окружающей обстановки в виде парт, грифельной доски и глобуса, представилось, как мы сидим, а Шура-два ходит между рядами, вещая что-нибудь вроде: «Сущность агрессивной политики империалистического блока НАТО…», а то и про Леонарда Пелтиера с Анджелой Дэвис… Для полной сюрреализации картины я представил, как мы все будем выглядеть в синей школьной форме с пионерскими галстуками!

— И будем мы тебе, Сергеич, пышные букеты георгинов приносить! На первое сентября! А на двадцать третье февраля — поллитру! — сквозь смех радостно заявил Люк. — Как трудовику.

Дальше комментарии соответствующего содержания посыпались как из мешка.

И так всегда — стоит нам собраться без посторонних, как минимум на четверть часа гогот и нездоровое ржание. Видимо, лишь в кругу своих, когда можно не фильтровать каждое слово, мы, наконец, расслабляемся. А делать это надо обязательно, иначе пробки повышибает.

Новенькие, конечно, этим феноменом не на шутку заинтригованы — еще бы, ржач, доносящийся из штаба, не может не заинтересовать личный состав. Но смелости спросить набрался только Приходько. Пришлось ответить в том смысле, что мужики мы по жизни веселые, а как известно, «строить и жить помогает» не только песня, но и хорошая шутка. Поскольку Семену по роду его деятельности приходилось постоянно контактировать с Доком, то мое объяснение его вполне удовлетворило.

— Ну все! Посмеялись, и хватит! — Словно по взмаху волшебной палочки улыбка исчезла с лица командира. — Если есть вопросы, можете их задавать сейчас.

Первым руку поднял Кураев:

— Саш, а как нашу информацию в Москве принимают, а? — На лице Сереги в настоящий момент не было ни тени веселья.

Надо отдать должное, с секретностью в отряде все было на уровне — даже несмотря на то, что меня что ни день привлекали к составлению «маляв в Центр» и проверке уже написанных на соответствие той истории, что я помнил, о точном содержании донесений иногда можно было только догадываться. И командир, с его опытом разведчика-войсковика, и поседевший на оперативной работе Бродяга с упорством паровоза придерживались принципа «все яйца в одну корзину не кладут».

— Честно? Сообщения получают. Читают. А вот что дальше — одному Богу известно, — развел руками Фермер.

— Но почему?

— Серег, ты пойми — это только в кино после телеграммы, отбитой радисткой Кэт, все на уши встают, а в жизни без проверки редко когда обходится. А многие наши сведения без настоящего Штирлица и не проверишь. А он, да будет тебе известно, персонаж сказочный, как честный гаишник.

— И еще, парни, учтите, — подал голос Бродяга, — в высоких кабинетах сейчас вовсю пытаются понять, кто виноват во всех пролетах последних двух месяцев. Генералов с полковниками пачками к стенке ставят прямо во дворе. Так что не все так радужно, как нам бы хотелось.

— Ладно, вести из «берлинского далека» под сомнением, но мы же не только их передаем! — не сдавался Док.

— Не, Сереж, а ты чего хотел? Поясни. — Командир остановился рядом с нашим врачом.

— Ну, мы сообщили об этом… как его? «Повороте на юг», так? Значит, Гудериану должны накостылять, верно?

— Неправильно формулируешь, дорогой! «Могут», а не «должны».

— Сань, ты же сам говорил, что, если знаешь, где, когда и сколько противников будет, — это не война, а сказка! Вон Гиммлера мы как отработали!

— Мы, ты уж меня извини, случай крайний.

— В смысле? — перебил командира Казачина.

— А ты сам подумай! Мы ни перед кем не отчитываемся и ничьих приказов не выполняем. Не получается — уходим, устали — отдыхаем. Нас, по большому счету, никто в расклады местные не ставит. Вернее — не ставили, до того момента, как мы главного эсэсовца исполнили. Мы с Сергеичем, собственно, на это и рассчитывали. — Куропаткин повернулся к Бродяге, словно ища поддержки своим словам, но тут в разговор вмешался молчавший до сего момента Люк:

— Ребят, а вы, часом, не забыли про то, кто с кем воюет, а? На наших бойцов посмотрите — Зельц девятилетку окончил и шандец, каким образованным считается! У остальных по три, хорошо если четыре класса за плечами. Я с Мишкой-танкистом недавно потрепался за жизнь — у него четырехлетка и курсы трактористов. Да в наше время таких орлов не то что за рычаги, а в военкомат с трудом бы пустили. Верно, Саня?

— Угу, — чуть ли не хором ответили Фермер и Бродяга.

— А при чем здесь школа? — Иван даже встал.

— А при том! — рубанул рукой воздух Люк. — Смотри, командир наш десять классов отучился, в армию сходил, а потом четыре годика в училище, хоть и без отрыва от производства. Так, Саш? А потом до конца службы что ни год — так семинары и курсы всякие. Верно?

— Ну да… — пожал плечами Фермер.

— А тут у маршалов два класса и три коридора. Идея ясна?

— Нет, — честно признался Ваня. — И потом, при чем тут образование? Они же в Гражданскую воевали и в Финскую…

— Никто не спорит, воевали. Причем многие еще при царе Горохе начали. Но что делать с тем, что вот мы, — Саша-три широким жестом обвел сидевших в комнате, — на их ошибках учились? И не только на ошибках, но и на достижениях. И мы, даже ты, Ванечка, в отличие от наших дедушек, знаем, что «ганомаг» в кустах — это еще не вся танковая группа Гота, а «штука» ничуть не страшнее «крокодила» на боевом курсе. И, Вань, что важнее, мы знаем, пусть и теоретически, как на все это реагировать. Теперь моя мысль ясна?

— Теперь — да! Но неужели ты хочешь сказать, что все это так весомо?

— Да, еще как! Ты только пойми, что мы не умнее и не талантливее, чем Зельц или Денис. Просто ты в детстве кино про снайперов смотрел, а Дед Никто, к примеру, нет. Так что ты про чучела на веревочках уже знаешь, и костюм-лохматушка тебе не в новинку, а ему эти приколы за откровения канают. Или Кольку Юрина возьми. Ему еще месяц назад никто даже в порядке бреда не рассказывал про удар ногой в голову стоящему человеку. Про пьяного в канаве, понятное дело, речь никто не ведет… А как с Брюсом нашим одноруким закорешился, — Сашка подмигнул мне, — так откуда что взялось? Такими темпами, я полагаю, к сорок пятому он самураев голыми руками на части разрывать в Маньчжурии будет.

Казачина поднял перед собой руки, словно защищался от напора Саши:

— Все, все, все! Убедили, покорили, поработили! Рта больше не открою!

— Конечно, не откроешь — тут вместо жвачки с мятным вкусом только смола сосновая, — ввернул Док. — Кстати, для зубов она гораздо полезнее «Дирола»…

— Про жвачку ты нам потом расскажешь! — командир припечатал ладонью столешницу ближайшей парты. — Сейчас меня все слушают, пока чем смолу жевать осталось.

Как это ни странно, несмотря на полное внешнее разгильдяйство, каждый член команды отлично знал, когда для шуток не время. И в настоящий момент все присутствующие стерли с лица ухмылки, проглотили заготовленные ернические реплики и застыли в полном внимании.

— С оружием у нас полный порядок — одних пулеметов шесть штук имеется. Причем один — крупнокалиберный. Патронов хватает. И все, что до роты, — нам по барабану. С продовольствием вроде выход нашелся — если местных тряхнуть аккуратно, то на пару недель запасемся. Взрывчатки практически не осталось, но и тут есть варианты… Проблема, друзья мои, в другом. Что дальше делать будем?

— Огласите весь список, пжалста. — И хотя Док использовал бородатую цитату из старой комедии, никакого шутовства в его вопросе не было. Схохмил он скорее по привычке.

— По нашим со Старым прикидкам, за два радиуса оцепления мы выскочили. А может, даже и за три. Вот только двигаться ни в какую сторону мы сейчас не можем. На востоке — линия фронта, о которой мы в настоящее время не имеем ни малейшего понятия. О немецких гарнизонах, впрочем, тоже. Да, Алик, — командир заметил движение руки Тотена, — про карту я помню, но там обстановка на двенадцатое число нанесена. На севере посвободнее, но о тех краях информации мизер. Можно на юг попробовать рвануть, однако там свой затык — со дня на день наш «любимый» Гудериан должен начать наступление, и, соответственно, можно в такой замес попасть, что костей не соберем. Поэтому в ближайшие несколько дней мы отдыхаем, чистим перышки, а затем начинаем со страшной силой добывать сведения об окружающей обстановке. Кто, где и, главное, как!

— Сань, а самолетом на Большую землю — не вариант?

— Нет, Тоха, пока не вариант. Если Сергеичу склероз не изменяет, то регулярно летать в тыл к немцам наши начнут только в следующем году.

— Командир, Гиммлеров тоже не каждый день мочат, могут и расстараться по такому случаю.

— Антон, ты что, по уютной камере скучаешь, как тот старый вор?

— А может, я на жилплощадь на Тверской, то есть на улице Горького, конечно, рассчитываю?

— Губозакатывательную машинку дать? Или у тебя после контузии наивность распухла?

— Мое дело, как говорится, предложить… — Спорить с Сашей я не собирался.

— Можешь мне поверить — и твое предложение будет рассмотрено. А пока будешь Тотену помогать разведданные обрабатывать.

— Есть, товарищ командир! А наших вы перехватывать не начали?

— В смысле?

— Радиообмен советских штабов писать. Наша рация это легко позволяет, а про обстановку на фронте узнаем, все-таки не Информбюро…

— Сань, — обратился к Фермеру Бродяга, — я думаю, надо Тохе раз в неделю по башке стучать! Мозги у него переворачиваются, и мысли дельные сами собой выскакивают. А то мы с тобой зациклились по старой привычке и немцев, как новогоднее выступление президента, слушаем, а про своих забыли.

— Стучать — это мы завсегда! Но точно по расписанию. А пока расклад такой: те, кто в божеский вид, как мы с Антошкой, — он погладил свежевыбритый затылок, — не приведен, поступают в распоряжение Алика. Ты, — он показал на меня, — заступаешь начкаром, а то Зельц там, наверное, зашился. Сергеич, до стрижки перенастрой шарманку на другую тему. Разойдись!

— Один вопрос есть, командир. И он, кстати, всех касается, — Люк вышел к доске.

— Давай, мочи! — разрешил Фермер.

— Нужно решить, будем ли мы учить местных. И если будем, то чему?

— Что ты имеешь в виду?

— Про чисто военные вещи речь не идет — с этим все и так понятно. А вот всяческие бытовые, научные и прочие дела, с этим как быть?

— Стыдно не знать, кто такая Селин Дион, — буркнул под нос себе Док, но услышали реплику все.

— Что? — Командир, в раздумьях мерявший шагами комнату, даже сбился с шага.

— Да было у нас, с Тохой мероприятие в свое время… — И каждый присутствующий смог полюбоваться редким зрелищем смущенного Серега.

Дело в том, что несколько лет назад мы с ним, тогда молодые и неженатые, активно общались с молодыми, симпатичными и незакомплексованными девчонками. И на одной из таких вечеринок случился небольшой казус. Одна из барышень, которой Серега как раз и оказывал знаки внимания, ворвалась как-то вечером на кухню моей съемной квартиры и принялась вопить о том, что в Москву на гастроли приезжает сама(!) Селин Дион и что она просто жаждет пойти на это мероприятие. А Кураев, пребывавший в состоянии промежуточном между «уже похмелился» и «уже нажрался», взял да и спросил, кто такая эта «сама». После чего был одарен презрительным взглядом, припечатан вышеупомянутой фразой и навеки отлучен от нежного девичьего тела. Так что я, в ожидании того, как Док будет выкручиваться, обратился в слух.

— Да так — был культурологический спор в свое время… — нашелся наш врач.

— Ладно, потом расскажешь, — тактичности Фермера можно было только позавидовать. — А тебе, Саня, я пока ничего не отвечу. Думать буду. А вы все, чтоб к отбою свое мнение выработали! Тогда и проголосуем.

№ 270[24]

16 августа 1941 г.

Без публикации

Не только друзья признают, но и враги наши вынуждены признать, что в нашей освободительной войне с немецко-фашистскими захватчиками части Красной Армии, громадное их большинство, их командиры и комиссары ведут себя безупречно, мужественно, а порой — прямо героически. Даже те части нашей армии, которые случайно оторвались от армии и попали в окружение, сохраняют дух стойкости и мужества, не сдаются в плен, стараются нанести врагу побольше вреда и выходят из окружения. Известно, что отдельные части нашей армии, попав в окружение врага, используют все возможности для того, чтобы нанести врагу поражение и вырваться из окружения.

Зам. командующего войсками Западного фронта генерал-лейтенант Болдин, находясь в районе 10-й армии около Белостока, окруженной немецко-фашистскими войсками, организовал из оставшихся в тылу противника частей Красной Армии отряды, которые в течение 45 дней дрались в тылу врага и пробились к основным силам Западного фронта. Они уничтожили штабы двух немецких полков, 26 танков, 1049 легковых, транспортных и штабных машин, 147 мотоциклов, 5 батарей артиллерии, 4 миномета, 15 станковых пулеметов, 8 ручных пулеметов, один самолет на аэродроме и склад авиабомб. Свыше тысячи немецких солдат и офицеров были убиты. 11 августа генерал-лейтенант Болдин ударил немцев с тыла, прорвал немецкий фронт и, соединившись с нашими войсками, вывел из окружения вооруженных 1654 красноармейца и командира, из них 103 раненых.

Комиссар 8-го мехкорпуса бригадный комиссар Попель и командир 406-го сп полковник Новиков с боем вывели из окружения вооруженных 1778 человек. В упорных боях с немцами группа Новикова — Попеля прошла 650 километров, нанося огромные потери тылам врага.

Командующий 3-й армией генерал-лейтенант Кузнецов и член Военного совета армейский комиссар 2 ранга Бирюков с боями вывели из окружения 498 вооруженных красноармейцев и командиров частей 3-й армии и организовали выход из окружения 108-й и 64-й стрелковых дивизий.

Все эти и другие многочисленные подобные факты свидетельствуют о стойкости наших войск, высоком моральном духе наших бойцов, командиров и комиссаров.

Но мы не можем скрыть и того, что за последнее время имело место несколько позорных фактов сдачи в плен. Отдельные генералы подали плохой пример нашим войскам.

Командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов, находясь вместе со штабом группы войск в окружении, проявил трусость и сдался в плен немецким фашистам. Штаб группы Качалова из окружения вышел, пробились из окружения части группы Качалова, а генерал-лейтенант Качалов предпочел сдаться в плен, предпочел дезертировать к врагу.

Генерал-лейтенант Понеделин, командовавший 12-й армией, попав в окружение противника, имел полную возможность пробиться к своим, как это сделало подавляющее большинство частей его армии. Но Понеделин не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу, дезертировал к врагу, совершив таким образом преступление перед Родиной, как нарушитель военной присяги.

Командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов, оказавшийся в окружении немецко-фашистских войск, вместо того чтобы выполнить свой долг перед Родиной, организовать вверенные ему части для стойкого отпора противнику и выход из окружения, дезертировал с поля боя и сдался в плен врагу. В результате этого части 13-го стрелкового корпуса были разбиты, а некоторые из них без серьезного сопротивления сдались в плен.

Следует отметить, что при всех указанных выше фактах сдачи в плен врагу члены военных советов армий, командиры, политработники, особотдельщики, находившиеся в окружении, проявили недопустимую растерянность, позорную трусость и не попытались даже помешать перетрусившим Качаловым, Понеделиным, Кирилловым и другим сдаться в плен врагу.

Эти позорные факты сдачи в плен нашему заклятому врагу свидетельствуют о том, что в рядах Красной Армии, стойко и самоотверженно защищающей от подлых захватчиков свою Советскую Родину, имеются неустойчивые, малодушные, трусливые элементы. И эти трусливые элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава. Как известно, некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а наоборот — прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя.

Можно ли терпеть в рядах Красной Армии трусов, дезертирующих к врагу и сдающихся ему в плен или таких малодушных начальников, которые при первой заминке на фронте срывают с себя знаки различия и дезертируют в тыл? Нет, нельзя! Если дать волю этим трусам и дезертирам, они в короткий срок разложат нашу армию и загубят нашу Родину. Трусов и дезертиров надо уничтожать.

Можно ли считать командирами батальонов или полков таких командиров, которые прячутся в щелях во время боя, не видят поля боя, не наблюдают хода боя на поле и все же воображают себя командирами полков и батальонов? Нет, нельзя! Это не командиры полков и батальонов, а самозванцы. Если дать волю таким самозванцам, они в короткий срок превратят нашу армию в сплошную канцелярию. Таких самозванцев нужно немедленно смещать с постов, снижать по должности, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из рядов младшего начсостава или из красноармейцев.

Приказываю:

Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров.

Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам.

Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться ему в плен, уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишить государственного пособия и помощи.

Обязать командиров и комиссаров дивизий немедля смещать с постов командиров батальонов и полков, прячущихся в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле сражения, снижать их по должности, как самозванцев, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать их на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из младшего начсостава или из рядов отличившихся красноармейцев.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах и штабах.

Ставка Верховного главного командования Красной Армии

Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин

Зам. Председателя Государственного Комитета Обороны В. Молотов

Маршал Советского Союза С. Буденный

Маршал Советского Союза К. Ворошилов

Маршал Советского Союза С. Тимошенко

Маршал Советского Союза Б. Шапошников

Генерал армии Г. Жуков

Глава 5

Дом Правительства. Минск, площадь Ленина, БССР. 20 августа 1941 года.

12:02.

— Если вам, Мюльберг, кажется, что сил недостаточно, то почему вы сами не связались с местной комендатурой? Почему вы считаете себя вправе перекладывать даже такую малость на меня?

— Господин генерал, разрешите объясниться? — Не ожидавший такого разноса офицер как застыл по стойке «смирно» несколько минут назад, так и стоял, боясь пошевелиться.

— Я предоставлю вам такую возможность, криминальинспектор. Но учтите — если ваши аргументы покажутся мне неубедительными, то уже сегодня вечером вы отправитесь куда-нибудь в Генерал-губернаторство — ловить конокрадов под Позеном, к примеру! С соответствующим понижением в звании, конечно. — Вызверившись на подчиненного, Небе откинулся в кресле.

— Господин генерал, я пробовал договориться с армейцами, но даже командир 201-й охранной дивизии мне отказал, сославшись на невозможность выделить хотя бы одну роту. Затем я вышел на начальника тыла 9-й армии, но и там мне отказали.

— И на каком же основании, позвольте узнать?

— Оберст Вильке сообщил, что почти все тыловые подразделения заняты сейчас в связи со спецмероприятиями, а на корпусном уровне очень велика нагрузка из-за ликвидации прорывающихся окруженных частей русских. В некоторых районах даже колонны снабжения приходится сопровождать пехотой.

— Я слышал про это. А обращались ли вы к абверовцам? Нет? Вам это даже в голову не пришло? Ну что же, конокрады ждут вас! Но вначале вы доставите мне этих русских. Живых! Иначе я, пожалуй, пересмотрю свое решение, и вы станете постовым.

Смерив презрительным взглядом нерадивого подчиненного, генерал полиции взялся за телефон:

— Соедините меня с оберст-лейтенантом Торбуком. Да, «Геер». Оберст-лейтенант Торбук? — после недолгого ожидания спросил Артур. — Это командир Специальной оперативной группы «Б», генерал полиции Небе. Добрый день. Хочу договориться с вами о взаимодействии. Мы вычислили одну серьезную, — он выделил это слово голосом, — разведывательную группу русских. Но для успешной операции по ее захвату не хватает буквально малости — пары пехотных батальонов. Нет, уничтожить ее мы можем, но вам, верно, хотелось бы порасспросить ее членов, не так ли? К сожалению, господин оберст-лейтенант, все силы моей команды сейчас заняты по известным вам причинам, и я, в порядке дружеского жеста, готов предоставить вам информацию об этих русских. Нет, лично в руки. Да. Жду. Всего хорошего.

— Можете расслабиться, Мюльберг. Как видите, одну из ваших проблем я уже решил.

— Господин бригадефюрер, — начальник зондеркоманды 7а Блюме, по совместительству заведовавший в РСХА рефератом со скромным номером IA, занимавшимся таким «неважным» делом, как кадры СС, всегда обращался к Артуру по эсэсовскому званию, впрочем, добавлять «господин» не забывал, — а вам не жалко передавать столь ценный контакт людям Канариса?

— Доктор, — начальник 5-го управления, наоборот, почти никогда не называл своего подчиненного по званию, как бы напоминая о его адвокатском прошлом, — напомните мне, если вас не затруднит, — голос Небе прямо-таки сочился показным елеем, — сколько сотрудников потеряла ваша команда за последнюю неделю?

— Если брать только штатных сотрудников, то девять. А если считать еще и приданных, то тридцать два.

— А в том месте, куда я сейчас пошлю армейцев, сидит отряд русских, ухитрившийся меньше чем за четверть часа уничтожить роту моторизованной полиции. Причем практически целиком. Сколько останется от вашей команды, если я направлю вас сейчас в тот лес под Борисовом, а? Запомните, мы — ищейки! Наша задача — найти врага, а грубую работу пусть делают «парни с большими кулаками».

— А что вы скажете по специальным операциям? — Блюме так внимательно смотрел на Небе, что Артур подумал о возможной проверке. Все-таки кроме руководства рефератом Вальтер командовал и отделом, отвечавшим за партийные кадры. Да и находившийся в комнате Бредфиш, командир 8-й айнзацкоманды и бывший начальник гестапо в Нойштадте, доверия не вызывал. «Не зря его Генрих ко мне засунул, ой не зря… — в который раз за последние несколько дней подумал начальник криминальной полиции. — Уж больно много „Папаше“ известно сверх того, что я докладываю наверх».

— В соответствии с приказами фюрера и рейхсфюрера мы для того и собраны в специальную группу! — Контролировать свои эмоции и играть голосом за долгие годы полицейской службы бригадефюрер научился просто замечательно. — К тому же до меня дошли слухи, что армейское командование не очень довольно ужесточенным режимом и постоянными проверками транспорта, так почему бы не подсластить пилюлю?

Деревня Петрищево, Духовщинский район Смоленской области, РСФСР, 20 августа 1941 года. 12:40.

— Клаус! Клаус! — зычный голос старого служаки разнесся над фермой. — Ты где?!

— Здесь я, господин штабс-фельдфебель! — Фон Шойбнер вышел из сарая, так и держа в руках матерчатую ленту для русского пулемета. — Вот, господин штабс-фельдфебель, боезапас пополняю — ребята несколько новых лент раздобыли.

— Бросай, к чертям собачьим, потом забьешь. Там общее построение. Сам «старый мельник» с вами, недотепами, говорить будет.

— Слушаюсь, господин штабс-фельдфебель! — В последнее время начальник службы снабжения дивизии, в чьем ведении находилась их колонна, нечасто «радовал» подчиненных своим появлением. А когда такое случалось, ничего хорошего их, как правило, не ждало. Майора Шварцмюллера словно совершенно не заботило ни то, сколько километров в сутки им приходится проходить по так называемым дорогам, ни русские, что ни день стреляющие из кустов. Зато за неопрятность или небрежение взыскания сыпались как горох из дырявого мешка. Многие сослуживцы Клауса, особенно из старослужащих, поговаривали, что это оттого, что их динафу[25] не кадровый офицер, точнее — кадровый интендант, всю жизнь заведовавший разнообразными складами и практически не служивший в линейных частях. — Я только в порядок себя приведу! — и фон Штойбнер бросился назад в сарай.

Уже через минуту он вернулся и, на ходу оправляя китель, зашагал к калитке.

— Эй, Клаус! — окликнул его так никуда и не ушедший фельдфебель, которого оберфарер в спешке не заметил. — Не беги так — подметки отвалятся, а я тебя за такое расточительство не похвалю! Пойдем вместе.

— Так точно! — рявкнул в ответ солдат, совершив за секунду сразу несколько действий: во-первых, он остановился, в нарушение всех законов физики, мгновенно погасив инерцию, во-вторых, останавливаясь, ухитрился развернуться лицом к начальству, а в-третьих, принял практически идеальную стойку «смирно».

— Расслабься, Штойбнер! Я знаю, ты — хороший солдат. — Старший ездовой отреагировал переходом из стойки «смирно» в позицию «вольно». — Вот-вот, об этом я и говорю, — ухмыльнулся фельдфебель, получивший почетное в армии прозвище «двенадцатилетник»[26] еще восемь лет назад. — Можешь нормально разговаривать…

— Слушаюсь!

— Как у тебя с русской железякой? Освоил? — спросил Борнер, когда они зашагали по пыльной улице.

— Вполне. Восьмерку, конечно, на мишени не напишу, но в человека на трехстах метрах попаду.

— Это хорошо… — не оборачиваясь к идущему чуть сзади (все по уставу) подчиненному, буркнул фельдфебель. — В этом рейсе пулемет — твоя основная задача. На козлах вместо тебя Дарн поедет.

— Разрешите спросить, господин штабс-фельдфебель? — И, углядев кивок начальника, Клаус продолжил: — Далеко в этот раз топать придется?

— Это герр майор вам скажет. — В голосе «папы» фон Штойбнер явственно различил недовольство и даже злость. — Но, если честно, то полезете прямо в задницу к дьяволу. Потому ты мне как пулеметчик и нужен. Постарайся помочь мне сохранить парней! Есть у меня подозрения, что нам предстоит командировка в небесную штаб-квартиру. А в таких путешествиях на старые «погремушки» надежды мало.

«Что? — изумился Клаус. — Старый брюзга едет с нами?! И похоже, он сам не свой…»

— Что, неужели все так плохо? — Он сам не заметил, что спросил это вслух.

— Нет, все еще хуже! — резко остановившись и повернувшись лицом к Клаусу, ответил Борнер. — Ты, Штойбнер, парень умный, так что тебе я, пожалуй, скажу. У соседей русские разнесли к чертям пекарей, да так, что от всей роты человек пятнадцать осталось. Соответственно, ребята сидят на сухарях. Получен приказ завезти им хоть немного хлеба. Но это не страшно, вам не впервой. Хуже другое. Во-первых, на замену нам прислали «убийц лошадей». — Услышав эту новость, Клаус поморщился — этим прозвищем все, сколь-нибудь связанные с транспортом, называли «стандартные армейские повозки модель номер 7». В отличие от старых, эти были сделаны не из дерева, а из металла и, нагруженные, весили почти три тонны. И если на дорогах Европы пара лошадей тянула их относительно легко, то здесь, в России, несчастные животные выбивались из сил уже через десяток километров. Клаус лично не помнил ни одного случая, когда паре лошадей удалось вывезти эту махину на сколько-нибудь стоящую горку без помощи людей. И хорошо, если толкали вчетвером, а то иногда требовалось участие сразу шестерых.

— Во-вторых, по приказу начальника тыла армии, никаких пленных Иванов с собой брать вам будет нельзя. И в-третьих, — фельдфебель зло сплюнул, — из сопровождения у вас будет только отделение шлюмпфов[27] под командованием унтера-дебила. Я их видел, так что поверь, знаю, о чем говорю. А потому забивай все патроны, сколько сможешь, и держи нос по ветру, Клаус! — Выплеснув накопившееся, штабс-фельдфебель отвернулся и, по привычке печатая шаг, зашагал к главной площади русской деревни.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

20 августа 1941 года. 14:02.

«Две минуты как сменился с поста начальника караула, а делать, по большому счету, нечего. В принципе, работы полно, но только не для меня — однорукого! Спать? Да вроде не хочется… Может, по окрестностям погулять? Глядишь, чего в голову и придет…» — рассуждая в таком духе, я вышел из здания школы на улицу.

— Лешка, ты не занят, часом? — Зельц, устроившись на лавке в тенечке, листал какие-то, казенного вида, бумажки.

Судя по тому, как «наш ментеныш» оживился, канцелярщина его не слишком увлекала.

— Не хочешь до сельсовета прошвырнуться? Или на станцию сходить? — Немцами, по нашим наблюдениям, в радиусе десяти километров и не пахло, но порядок есть порядок, сказано «По одному не ходить!» — мы и не ходим.

— Тебе сопровождение нужно? — с надеждой спросил Дымов.

— Угу.

— А? — сержант мотнул головой в сторону возившегося с машиной командира.

— Будь спок! — сделав зигзаг, я направился к Фермеру, до половины залезшему под капот «блица». Так уж вышло, что в автомобильном смысле Саша был на голову выше всех нас, а если принять во внимание, что карьеру механика он начал еще во время срочной и, соответственно, был на «ты» со всей этой архаикой вроде карбюраторов, ленточных тормозов и коробок без синхронизаторов, то неудивительно, что забота об отрядном автопарке также легла на его широкие плечи. В последнее время ему здорово помогал Мишка-танкист, ставший под чутким руководством Куропаткина виртуозом полевого ремонта трофейной техники. А до того нам с Бродягой приходилось ассистировать в особо сложных моментах.

— Саш, ты не против, если мы с Зельцем по селу пройдемся?

— За каким? — продолжая копаться в недрах грузовика, спросил командир.

— Я со старостой поболтать хочу… ну и так — послушать, о чем люди судачат. Они ж не знают, что мы русские и все понимаем, вот и будут свободно друг с другом разговаривать… Да и на «железку» сходить не мешает, глянуть, что к чему…

— Резон в этом есть, не спорю… — Он выбрался из моторного отсека. — Только рацию возьми, и не больше, чем на пару часов, а то волноваться буду. Кстати, — Саня принялся оттирать руки от масла, — а в своем немецком ты уверен?

— Конечно! На шоссе с природными Гансами общался без особых проблем, а тут какая-то тварь продажная! — с жаром заверил я его в своей лингвистической состоятельности.

— Как скажешь, как скажешь… На часах у нас Док сейчас, так?

— Угу.

— Докладывайся ему каждые полчаса, а то опять тебя по лесу искать у меня ни малейшего желания нет.

— Да когда… — договорить я не успел.

— Тогда, блин! Ты забыл, что за полтора месяца три раза в плен попадал? Или это меня два раза дырявили, а?

— Не три, а два, — я попробовал огрызнуться.

— А в сарай кого на второй день по приезде законопатили? Пушкина? Так что доклад раз в тридцать минут, иначе никуда не пойдешь! Или ты себя Рэмбой в смеси со Штирлицем ощутил?! — «Вот теперь Саша конкретно завелся — по тону понятно. Но и я тоже хорош — в полный и к тому же неуправляемый, занос пошел…»

— Все понял, тащ командир! Доклад каждые тридцать минут! — козырнув, я даже встал по стойке «смирно» — ведь известно, что ничто так не успокаивает военного человека, как Устав.

— Иди уж, вояка! — Прием сработал и в этот раз — Саша сразу подобрел.

Быстренько вернувшись в школу забрать рацию, я доложился Сереге и, настроившись на рабочий канал и сунув на всякий случай в карман гранату, выбежал во двор.

Пока мы с Лешкой топали до сельсовета, я в который раз отметил, что, несмотря на бушующую вокруг войну, в глухих уголках вроде этого практически ничего не изменилось. Если только забыть о немецком флаге над сельсоветом и полном отсутствии мужчин на улице. Правда, надо думать, и в мирное время днем их в деревне тяжело было застать — в страдную пору на селе работа всегда найдется. А пока, кроме стайки ребятишек, промчавшейся мимо, да нескольких женщин, нам никто не попался. Занятно то, что если я разглядывал встречных девушек с неподдельным интересом, Дымов даже голову в их сторону не поворачивал. Такое поведение для молодого симпатичного парня показалось мне более чем странным, так что я даже тихонечко спросил:

— Слышь, Зельц, а как тебе та блондиночка?

— Какая? — вздрогнув, спросил в ответ Лешка.

— Ну такая… — и я жестами изобразил пышные формы одной из встреченных селянок, чья фигура, надо это признать, произвела на меня впечатление.

Лицо боевого товарища на миг дрогнуло, а появившееся на нем выражение напомнило мне физиономию президента Клинтона, когда он давал объяснения сенатской комиссии по поводу своих приключений с Моникой. «Ха! Маскируетесь, товарищ сержант милиции! Ну-ка, а если так?»

— Может, пойдем, познакомимся? — как можно более нейтрально предложил я.

— Да ты что! — взвился Алексей. — На нас же немецкая форма! Они с нами даже разговаривать не станут!

Действительно, косячок! С другой стороны, некоторые из барышень нас разглядывали с ясно различимым интересом… Или это мне показалось? Сколько уже по лесам бегаю, мог и отвыкнуть от куртуазий.

— Пожалуй, ты прав! А вот представь, что мы в свое переоденемся, деревню захватим, бургомистра на осине подвесим… И ты, такой красивый, «шпалами» сверкая… А?

— Антон, ты чего? Война же!

— А что война? Жрешь ты, как и я, невзирая ни на какую войну, разве не так?

— Сравнил тоже… Без еды как воевать-то?

— Без женской ласки тоже сложно. Помнишь, как Славка Трошин поменялся, когда с Мариной зазнакомился? То-то же! Тебе же сам бог велел — молодой, неженатый! — Однако развивать тему я все-таки перестал, отчасти потому, что Дымов особо не повелся, отчасти из-за того, что впереди показался сельсовет. Не то чтобы я испугался местной власти, но административное здание — это вам все-таки не пустынная деревенская улица, и поскольку говорили-то мы по-русски, шанс, что кто-нибудь это услышит, возрастал.

На лавочке возле входа сидел молодой парень в хорошем двубортном пиджаке, не подходившем ему как минимум на два размера. Левый рукав был перехвачен белой повязкой, отчего казалось, что бицепс этой руки уродливо перекачан. Ансамбль дополнялся засаленной кепкой и парой глубоких царапин на щеке. На коленях «суровый боец» держал обрез «трехлинейки», из-за чего напомнил мне персонажа одной из первых серий знаменитого сериала «Рожденная революцией». Той, где главный герой приезжает в деревню бороться с кулацким подпольем. Увидев нас, парень вскочил:

— Добренького утречка, панове официры!

— Guten Tag! — пока я размышлял, реагировать на приветствие или нет, ответил Дымов. — Sprechen Sie Deutsch?[28]

Если судить по квадратным глазам и бараньему выражению на лице, парнишка ничего не понял! Надо Лешке наколку дать.

— Burgmeister! Schnelle! Schnelle!

Парень осклабился, попутно продемонстрировав рот — «мечту жадного стоматолога», и затараторил:

— Так нет его! Нету! На лесопилку уехал! Да, на лесопилку! — При этом он стащил с головы кепку, руками показывал направление на этот объект лесного хозяйства, демонстрировал нам свое уважение, ежесекундно кланяясь, и вообще вел себя, как Марсель Марсо на стимуляторах!

«Ого, какая буря чувств!» — подумав это, я просто обошел его, словно он был неодушевленным предметом, столбом там или клумбой, и направился к крыльцу. Зельц врубился с полоборота и, обогнав меня, почтительно распахнул дверь.

Не знаю, насколько подобное поведение соответствовало представлениям охранника, но он даже не дернулся, просто еще несколько раз повторил, что бургомистр в отъезде.

Мне же это только на руку, дорогой! Вдруг бумажку какую интересную этот ваш бургомистр на столе забыл, да и в целом неплохо посмотреть, как новая власть живет.

Пока Лешка весьма грамотно заблокировал сунувшегося вслед за нами сторожа, я быстро прошел по короткому коридору и толкнул дверь с пришпиленным листом бумаги, на котором плакатным пером аккуратно было выведено «Бургомистр». На двух языках, причем надпись латиницей была сделана готическим шрифтом и превосходила размерами русскую раза в два.

«Да уж, Чувство Собственной Важности у гражданина Акункина зашкаливает. Впрочем, это и из рассказов Тотена было понятно, надпись — лишь подтверждение… — рассуждая таким образом, я быстро осматривал „кабинет“. — Портрет фюрера он где, интересно, раздобыл? О, и даже бюст! — Названный предмет стоял на столе „градоначальника“. Единственное, заметить его сразу было сложно, поскольку голова гипсового Гитлера едва ли превосходила размеры детского кулака. — Наверное, у кого-нибудь из солдат сменял на поллитру, — не думаю, что оккупационные власти уже начали выдавать местным предметы наглядной агитации. Хотя с этого германофила станется».

— Herr oberlieutenant komm zu mir![29] — сохраняя конспирацию, позвал Зельц. Конечно, выговор у него недотягивал не то что до тотеновского, но и даже до моего, да и без «bitte» фраза звучала несколько невежливо, тем не менее в отсутствие людей понимающих должно вполне проканать.

А позвал он меня потому, что нашел на втором столе весьма интересную штукенцию:

«До особого распоряжения запрещается частным лицам:

а) ездить по железной дороге;

б) находиться на железнодорожных путях;

в) впрыгивать в поезд на ходу;

г) влезать в поезд во время стоянки.

В случае нарушения этого запрета германской охране дано распоряжение пользоваться огнестрельным оружием»,

— было написано на большом, примерно шестьдесят на сорок, листе фанеры. Причем перед тем, как нанести все тем же плакатным пером текст, неизвестный художник-оформитель не поленился загрунтовать деревяшку белилами.

«Интересный заход — если ориентироваться на эту надпись, на ближайшей станции, до которой от нашего нынешнего расположения всего пятнадцать минут пехом, должны быть немцы. Отчего же тогда никто из наших никого на станции не засек? С другой стороны — это может быть не больше чем голословная страшилка, рассчитанная на местных крестьян. Надо проверить!»

Еще немного порывшись в вещичках Акункина и не обнаружив ничего ценного, если не считать списка находящихся в ведении бывшего совхоза «промпредприятий», который я аккуратненько переписал, на что ушло минуты две, не больше, мы покинули «мэрию».

Взгляд со стороны. Бродяга

Бравурненько мы сегодня пообщались, прямо молодость вспомнилась. С вахтами «навстречу Октябрю», «повышенными соцобязательствами» и прочими вещами, которые тогда раздражали, а сейчас вызывают скорее чувство ностальгического умиления. Вроде как изрисованные двухлетним сыном обои двадцать лет спустя. Плохо, что ничего мы так, по большому счету, и не решили. Нервяки у всех во время операции и недельного бегства сказались. Только выдохнули и почувствовали себя в относительной безопасности, как на всех апатия навалилась. Даже на меня с Саней, несмотря на весь богатый опыт. А тут еще и здоровьишко, службой траченное, свинью подложило — третий день давление такое, что еле ноги таскаю, черт бы его побрал! Спасибо Сережке — он в теме и кое-какими пилюлями подкармливает, помогая на плаву держаться. Эх, где ж мои ну хотя бы сорок лет? Ладно, хватит ныть, а то стыдно станет. Да и кто хотел умереть на бегу со стволом в руке? Пушкин, что ли? А ведь, грешным делом, когда на покой ушел, думал, что не доведется уже. Даже когда на частников работал и во всяких наблюдательных советах заседал, не надеялся — полковники на пулеметы сами не ходят. Оттого, может, и в шаромет подался — хоть краешком вернуть те ощущения и не дать себе смрадным жиром заплыть и на даче киснуть, смачно попердывая. Но игра, как ни крути, — суррогат. Про Шуру нашего рассказывали, что когда он в команду только пришел, так его двухметровую тушку хрен кто разглядеть мог — так ныкался, а потом осознание пришло, что шариком не убьет. Да он и сам мне здесь уже шепнул, что от многих вещей отвыкать начал. А тут, считай, сбылась мечта идиота — на войне снова. К тому же на носу вторая, совсем уж несбыточная в прошлом мечта нарисовалась — та, которая, выскажи ее кому постороннему, в «желтый дом» с вероятностью в девяносто процентов привести могла. Еще в середине восьмидесятых родилась, когда по службе в архивах копаться пришлось. Очень мне тогда Лаврентия Павловича о некоторых вещах спросить хотелось. Даже сон несколько раз один и тот же снился.

Типа, захожу я в кабинет его на Лубянке и с порога, без подготовки: «Что ж ты, товарищ Берия, сук таких проморгал, а? Как козлин не опередил?»

А он руками виновато разводит и говорит, что, мол, прости, Александр Сергеевич, откуда мне знать было, что это вражины подколодные, на все ради своего гузна пойти готовые, а не просто товарищи, слегка в некоторых вопросах заблуждающиеся или умишком обиженные.

А тут шанс с «любимым наркомом» поручкаться есть, и не хилый. Тем более, если вспомнить, с какой скоростью наш запрос на авиаподдержку выполнили. Саня тогда здорово придумал — считай, одним камнем не двух, а даже трех зайцев пришибли. И немцам дерьмеца полное лукошко поднесли, и следы спутали, ну и, самое главное, отношение Москвы к себе проверили. Скорость, с которой Центр на наш вброс прореагировал, реально впечатлила. Со скидкой, понятно, на местные особенности вроде никакой связи и процветающий на любом уровне бюрократизм. И даже если нас для пущей безопасности и секретности и прислонят чистым лицом к грязной стенке, уверен — перед этим внимательно выслушают. Впрочем, пришить нам можно столько, что волосы дыбом встают. И самозванцы мы, и шпионы всех возможных и невозможных стран, вплоть до Мозамбика! Хотя нет — его как раз еще нет, а на колонию португальскую уважающий себя шпион работать не будет…

— Командир, кончай красоту наводить — разговор есть! — обтянутая мышастыми галифе задница Куропаткина торчала из-под капота «Опеля».

Глухие матюки, раздавшиеся из железного нутра «блица», подсказали, что, похоже, я не совсем вовремя.

— Не, я и потом могу подойти. — Однако «соскочить» не удалось — командир уже выбрался.

— И чего вам всем неймется? — с хрустом выпрямившись, спросил он. — Только жиклера собрался почистить, так толпа, как в собесе в день пенсии.

— Я ж не знал.

— Говори лучше быстрее, а то до обеда не закончу…

— Да я все о будущем нашем думаю.

— А кто ж не думает? Ты лучше к конкретным вещам переходи, Сергеич! — Подхватив стоявшее у колеса ведро, Шура опрокинул его на себя. Мне аж завидно стало — по такой жаре да холодной водичкой! Но на мне китель, а на нем только грязная майка — так что сейчас это для меня не вариант.

— Вот, думаю, а не заказать ли нам эвакуацию воздухом? Как считаешь?

— Откуда в зобе алмазы? — После ухода на гражданку Саня всячески старался смягчить свою речь, что иногда приводило к забавным результатам — одним из наиболее памятных моментов был случай, когда, отчитывая провинившихся страйкболистов, он разразился матерной конструкцией минут на восемь, на фоне которой финальные слова звучали немного необычно: «А то будете, как, простите меня, идиоты какие!» С другой стороны — а у кого специфических речевых оборотов нет? Тошка вон местоимения личные обожает. Док, чуть что, на местечковый акцент сбивается, хотя ни разу не еврей, а меня на фирменном «охреносоветь» не ловил только ленивый.

— А в чем проблема? Площадку подготовить — не проблема.

— Не в площадке дело, а в опыте. Предки, как мне маразм подсказывает, еще в тыл летать не начали, а подопытным кроликом становиться у меня что-то желания нет.

— Ох-хо-хо! Можно подумать, это я на «вертушке» больше, чем на автобусе, в свое время ездил. Ты смотри, Сань, у парней краешек уже виден. А как перескочит кто, что делать будешь?

— У кого это ты краешек усмотрел, старый? Окунев вроде в колею вошел.

— С Антоном как раз все в норме. Он пулю в результате, как говорится, «неизбежной на войне случайности» выхватил. Ты, кстати, там рядом ошивался, так что и тебе прилететь могло. И у Сереги все путем — сам понимаешь, ему кровь не в новинку. А вот Ванька наш что-то приуныл. Перемариновали мы его, похоже.

— Не боись, Сергеич. Будет ему завтра дело — всю тоску из него повытрясу.

— Чего придумал?

— Партизанские клины завтра на «железке» будем ставить. Он сейчас их как раз строгать будет. Прикинь, Тотен местных озадачил, и они их на лесопилке для нас сделают.

— А за каким ему строгать, если сделают? — От жары я что-то плохо соображал. Надо сходить на речку, макнуться.

— Сделают-то на пилораме, так что пригонка по-любому нужна. Ну и сам помнишь, как «в рядах» принято: «Наши руки — не для скуки!»

— Это верно! Но про «вертушку»… Тьфу! Про самолет то есть, подумай, командир!

Совхоз Веселово, Борисовский район Минской области, БССР. 20 августа 1941 года. 18:23.

«А ведь не зря Александр Сергеевич с Александром Викторовичем про силу привычки говорили! Немцы нас не только у озера не поймали, но и, если судить по здешней безмятежности, о возможности подобного финта даже не задумывались!» — Слава осторожно сполз с поросшего густой травой бугра обратно в неглубокую ложбинку, где его дожидались остальные члены боевой группы.

А трюк действительно заслуживал внимания. Ведь вместо натужного блуждания с тяжелым грузом по лесам отряд, или, что точнее, боевые группы, просто сплавились ночью по Березине прямо к шоссе. Десять лодок, не привлекая постороннего внимания, прошли петляющей по заболоченным лугам рекой. Их группа высадилась у устья Гайны часа за два до рассвета. От Палика досюда места глухие, так что гребли всю дорогу. Лодки спрятали в густом ивняке неподалеку от заброшенной барской усадьбы. Место хорошее — его присмотрели заранее. До моста километра полтора, и подходы отлично просматриваются.

А две команды подрывников проскочили ниже по течению. Часовые на мостах на воду даже не смотрели, впрочем, сам этого Слава не видел, но ни стрельбы, ни переполоха не было, хоть и прошло уже несколько часов. Значит — проскочили!

Причем, если группе Митрофанова была поставлена задача выдвинуться всего лишь на пять километров к югу и затем совершить обратный, то есть с юга на север, сплав, но уже по Гайне, то «нечаевцам», как называли в отряде группу разведки, придется проделать значительно более длительное путешествие. Целью для них были мосты практически у самого Борисова! Один у Малого Стахова, который отделяло от городской окраины километра три, и второй — у Стахова Большого. По прямой чуть больше десяти километров, но река петляет, словно серпантин в новогоднюю ночь, и получается, что пограничникам плыть вдвое дальше. По расчетам, на место им едва-едва удастся добраться к завтрашнему утру.

«Если удастся подорвать их, то движение на Борисов будет парализовано сразу по обоим берегам Березины! И ведь есть информация, что в городе какой-то крупный штаб стоит — чуть ли не группы армий. Соответственно, и снабжение для всех, кто против Западного фронта воюет. А в случае удачи здесь, у Веселова, дорога вообще станет на неделю, не меньше. Долины Гайны и Березины в этих краях — сплошное болото, а ширина в сумме — с десяток километров, так что при взгляде на карту получается, что деревня Костюки на острове стоит. Ну а машины-фугасы в данной ситуации просто приятным приложением станут. Бонусом, как Антон говорил.

Да, кстати, надо выяснить, что позавчера в Зембине случилось! — вспомнил Трошин о не относящихся к текущему моменту делах. — Слухи были, что там евреев убивали. Причем много… А ведь предупреждали их — уходите в леса. Да без толку все! „У нас дети, старики… Куда ж мы пойдем?“ Хоть кол им на голове теши! Да и хрен с ними! Насильно никого спасать не будем. А с бургомистром им конкретно не повезло — этот немец из-под Саратова, Эгоф, в городской школе несколько лет до войны проработал, так что всю подноготную почти всех местных знает. Хотел разведку туда послать, да полицейские эти так некстати свалились. Надо будет с документами захваченными, внимательно посидеть, покопаться. Хотя то, что это не армейцы по нашу душу приходили, ясно — слишком много эсдэшных нашивок на убитых попадалось. Видимо, радио таки засекли». — Оторвавшись от размышлений, он поманил одного из бойцов.

— Да, товарищ командир?

— Слушай сюда, Червяков! Возьми Бутова, и сползайте вон к тем развалинам! — Слава показал в сторону видневшейся на круче усадьбе. — НП под крышей устройте — оттуда обзор хороший должен быть.

— А чего Бутова-то? Можа, Мавренкова Витьку возьму?

— А Витька что, азбуку Морзе выучил? Нет? Ну так о чем разговор?! Бутова — и никак иначе!

Козырнув, боец ужом ввинтился в заросли аира.

«Эх, как-то там у Нечаева дела? За рацию спецгрупповскую сейчас ногу, кажется, отдал бы!»

Москва, улица Горького, дом 41.

20 августа 1941 года. 23:47.

Тяжелая дверь лифта солидно лязгнула за спиной, и свет в кабине погас.

«Черт! Как на звук тюремной решетки похоже! — подумал Павел. — А может, ну его? Всего-то на два этажа спуститься — и все, я дома! Сделаю вид, что от усталости не ту кнопку нажал. Нет! Так не пойдет! Достало в одиночку болтаться, как известная субстанция в проруби!»

Палец вдавил кнопку новомодного электрического звонка, и из-за усиленного полотна новенькой (дом сдали всего два года назад) двери еле слышно долетела бодрая трель, так не похожая на вялое треньканье привычного механического звонка, что был установлен в его собственной квартире.

Ждать пришлось недолго, и, к удивлению позднего гостя, дверь открыл не охранник, а сам хозяин квартиры.

— Пал Анатолич, чего это ты на ночь глядя? Или стряслось чего? — Форменные галифе соседствовали на выглянувшем с домашним халатом.

— Извините, Всеволод Николаевич, что без предупреждения. Посоветоваться с вами хочу.

— А чего не в Наркомате? Хотя ладно, проходи. Все одно — ложиться я не собирался еще. Да и рано сегодня уехал. — Первый зам Берии шагнул в сторону, пропуская Судоплатова в квартиру.

В просторной прихожей Павел остановился, не зная, в какую сторону идти.

— На кухню проходи, туда — до конца коридора. Чаем угощу, — подсказал комиссар госбезопасности. — Лидия в отъезде, а домработницу я уже отпустил.

— Ну говори, с чем пожаловал? — поставив чайник на плиту, спросил Меркулов.

— Посоветоваться надо.

— Это я уже слышал. Ты, Павел, не мнись, а говори прямо. Раз уж пришел, так чего кота за известное место тянуть?

— Вы, Всеволод Николаевич, «синюю тетрадь» читали?

— Не успел еще, только пролистал. — Достав из коробки папиросу, начальник ГУГБ присел на подоконник и, открыв форточку, закурил.

— У вас, насколько я знаю, образование университетское, да и гимназию вы окончили. Не то что я — от сохи…

— Не прибедняйся, товарищ Судоплатов, не идет тебе! — махнул рукой Меркулов.

— Есть мнение, что члены группы «Странники» — люди тоже образованные. Вот и подумалось мне, что, как известно, рыбак рыбака видит издалека…

— Понял я тебя! Давай сюда эту волшебную тетрадку! — усмехнулся замнаркома. — А ты чаю нам пока сообрази, чашки в буфете… — И Меркулов погрузился в чтение.

«Черт! Дурака я свалял или, наоборот, выход из сложившийся ситуации нашел? — думал Павел, наливая кипяток в красивые, китайского фарфора, чашки. — Ведь я фактически „запряг“ замнаркома на меня работать!»

Поставив чашки на стол и опустив меркуловскую заварку в изящном ситечке, Судоплатов устроился на стуле — судя по всему, ждать предстояло долго. Однако вышло иначе — не успел он допить первую чашку, как Меркулов соскочил с подоконника и подошел к столу:

— Мне кажется, что ничего нового я тебе, Павел, не скажу. — Он бросил тетрадь на стол и, взяв чашку, сделал большой глоток. — Наши спецы наверняка это уже говорили, так что на откровения не рассчитывай. Люди писали разные. Один — точно с химией хорошо знаком, да и инженерному делу обучался, обороты специальные уж больно легко использует. Врач у них тоже не из фельдшеров. Языками владеют — это тоже сомнению не подлежит. Все вставки на иностранных языках скорописью сделаны, без разрыва.

— То есть?

— Ну у тебя, как я помню, с иностранным не очень, так?

— Верно, — нехотя согласился Павел.

— Так вот, — замнаркома пододвинул к нему пустую чашку — обнови, мол, — если тебя заставить писать донесение, основанное на чужой и непонятной информации, да еще со вставками на немецком или английском, то по почерку будет заметно, где ты писал гладко, а где останавливался и усилия прилагал. А у них ровненько так, без затыков. Ясно?

— Вполне.

— Соответственно, на мой взгляд, возможны два варианта: или для составления этого донесения они привлекали специалистов, или сами члены этой группы компетентны в соответствующих отраслях. Что скажешь?

— Некоторые почерки в тетради сходны с имеющимися у нас образцами.

— Значит — второе… — Начальник Главного управления госбезопасности внезапно замолчал, словно не мог решить, стоит ли говорить дальше. Он глубоко вздохнул, вытащил из пачки еще одну папиросу, раскурил и, наконец, сказал: — Но это не главное, Паша. — Клубы табачного дыма окутали голову Всеволода. — Пришла мне тут кое-какая информация о твоих подопечных. В обход известных тебе каналов. От Зайцева. — Услышав эту фамилию, Судоплатов напрягся. — Из-за того, что кругалями она шла, немного припозднилась. Но завтра в приемную ко мне человека пришли — ему передам.

— А что там? — не выдержал начальник Особой группы.

— Песни, — и Меркулов улыбнулся.

— Песни? — Недоумение, очевидно, так сильно нарисовалось на лице Павла, что Всеволод не выдержал и расхохотался:

— Эх, чего до завтра тянуть! Сейчас покажу. Жильцы-то твои потерпят?

— Конечно, потерпят! — Желание узнать что-то еще о личностях «Странников» было так сильно, что Судоплатов вначале ответил, а лишь потом сообразил, о каких «жильцах» идет речь.

— Ты еще чайку попей, а я сейчас попробую специалиста разыскать. — Меркулов вышел в коридор. — Виктор? — донеслось спустя некоторое время. — Меркулов это. Не спишь? Зайди ко мне домой, дело есть! Да, важное! Жду.

«Интересно, кого ж это он в такое время из постели поднял, кто в стихах хорошо разбирается? — Часы на буфете показывали уже четверть первого. — Впрочем, с его должностью, кто хочешь в гости прибежит…»

— На, — вернувшийся на кухню пару минут спустя Меркулов протягивал Павлу… тетрадь. Эта, правда, была в коричневой обложке, а не в синей. — Добрые люди записали… репертуарчик…

Судоплатов осторожно, словно тетрадка могла рассыпаться от грубого прикосновения, взял ее.

— Не бойся, майор, — это не шоколадные конфеты, — подколол его глава госбезопасности.

— Ну и шуточки у вас, Всеволод Николаевич.

— Уж какие есть. Кушать будешь? Эксперт минут через двадцать только придет, так что червячка заморить всяко успеем. Я лично с обеда нежрамши.

— А давайте! — с бесшабашной решимостью согласился Павел, подумав, что раз уж сам товарищ Сталин его давеча бутербродами кормил, то отчего же замнаркома отказывать-то?

— Тогда помогай! Хлеб порежь, а колбасу мы так съедим.

Пока Судоплатов доставал из буфета завернутый в сиреневую бумагу батон, Меркулов вытащил из холодильного шкафа полкруга краковской колбасы, фарфоровую масленку и маленькую баночку паюсной икры.

— Рыбу доставать? Сиг копченый? Эй, ты чего творишь?!

— А что? — Павел как раз отрезал два ломтя.

— Ты чего скибками такими кромсаешь?! Тоньше режь — чего одним хлебом живот набивать? Подвинься — покажу, как надо.

Из-под ножа падали тонкие, в полмизинца толщиной, ломтики, а заместитель наркома пояснял:

— Отучайся от крестьянских привычек, майор. Как тебя только в Европе не спалили на этой любви к толстым коврижкам?

— Так мы же сейчас не в Европе, — парировал Павел.

— А привычка? Так нельзя — дома одно, а на задании другое! — Сложив стопку ломтей в изящную соломенную хлебницу, Меркулов отнес ее на стол. — Чтобы правильно играть легенду, без привычки не обойтись! Мне легче — я с детства так рос, а вам, молодежи, всему этому надо учиться. А без практики какая учеба, а? Ну-ка, масло намажь! — Последнее прозвучало как приказ.

Вспомнив кое-какие вещи, которые ему старалась привить жена, Павел осторожно провел ножом по брикету и стряхнул стружку на хлеб.

— Нормально! — похвалил Всеволод. — А теперь икорочки, а?! Хоть и не по-европейски, но зато вкусно!

Минут десять они ели, обмениваясь ничего не значащими репликами, пока, наконец, Меркулов не сказал:

— Ладно, смотри! Что, я не вижу, как ты на тетрадку, как гимназист на голую женщину, косишься?

Однако заняться изучением документа Павлу не удалось — стоило ему открыть «песенник», как звонко задребезжал звонок.

— Что-то быстро Виктор пришел… — сказал Меркулов и пошел открывать гостю.

«Если судить по тому, как весело они здороваются, то Меркулов и „эксперт в области поэзии“ хорошо знакомы. Может, и не друзья, но хорошие приятели — это точно. И Всеволод не боится показать ему секретные бумаги… Хм, неужели Ильин?»

Как оказалось, он не ошибся — вслед за хозяином квартиры в кухню действительно вошел старший майор Ильин, бывший начальником 2-го отдела в 3-м главке и курировавший оперчекистскую работу среди деятелей искусства.

— Добрый вечер, Павел Анатольевич. — Манерами он всегда напоминал Судоплатову профессора-гуманитария или писателя из маститых. Может, от проскальзывавшей иной раз некоторой вальяжности? — Впрочем, на дворе уже ночь, осмелюсь заметить…

— Не причитай, Витя, — усмехнулся Меркулов. — Судя по скорости, с которой ты почил нас своим вниманием, и галстуку, ты явно собирался на какую-нибудь писательскую вечеринку.

— Не писательскую, — отмахнулся эксперт, поправляя упомянутый галстук, повязанный красивым бантом. — Актерскую.

— Что сути дела совершенно не меняет, — лукаво улыбнулся Всеволод. — Богемная пьянка, она пьянка и есть, как ни назови. И от грузчицкой или гулянки ткачей она отличается лишь ассортиментом напитков да исполняемым после третьего стакана репертуаром. Ничего — завтра наверстаешь. А сейчас взгляни-ка опытным глазом на кое-какие вирши. — Восприняв последние слова как сигнал, Судоплатов протянул Ильину тетрадь.

— Всеволод, читать стихи ночью и без коньяка?!

— Будет тебе коньяк, будет. Начни читать пока, а я уж принесу.

— А сам что, уже не способен? Между прочим, Павел Анатольевич, — Ильин с улыбкой повернулся к Судоплатову, — наш начальник сам не чужд изящной словесности. И даже популярен в определенных кругах. Сколько твоих пьес уже поставили, товарищ комиссар госбезопасности?

— Тьфу, трепло ты все-таки Витя! — буркнул Меркулов, заторопившись к выходу из кухни.

Впрочем, Павлу показалось, что заместитель наркома смутился — может, оттого и вышел.

Усевшись на стул верхом, Виктор начал бегло просматривать сборник.

— Хм, кабатчина какая-то… О, а это Есенин! Но тоже, по большому счету, кабатчина. А вот это неплохо! — Страницы он перелистывал настолько быстро, что Павел вначале подумал, что тот вообще не читает!

— И каково твое мнение, Витя? — Шагов Меркулова, обутого в мягкие домашние тапочки они не услышали: Ильин был слишком занят чтением, а Судоплатов — наблюдением за ним. Даже не столько наблюдением, сколько попытками угадать по редким замечаниям и междометиям, что же там в тетради такое.

— А? Винегрет какой-то на злободневные темы!

— А кто писал, сказать можешь? — Замнаркома поставил на стол бутылку армянского конька и три серебряные стопочки.

— Нет, большинство этих творений мне до этого не попадались, если не считать Есенина, конечно.

— Есенин? А что?

Да! Теперь решено. Без возврата

Я покинул родные поля.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне бог.

А когда ночью светит месяц,

Когда светит… черт знает как!

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак, —

с выражением продекламировал Ильин. Чувствовалось, что искусством декламации он владеет.

— Витя, а ты не знаешь случайно, на музыку это кто-нибудь клал? — задумчиво спросил Меркулов.

— Нет. По крайней мере, я песню на эти стихи не слышал. А мелодия у нее какая?

— Вообще-то, то, что ты держишь сейчас в руках, именно что сборник песен. Мелодии, к сожалению, наши источники записывать не обучены.

— Действительно, жаль. — Ильин закрыл тетрадь.

— Если вам интересно, то и мелодии можно добыть! — Судоплатов пододвинул к себе песенник.

И хозяин дома, и «искусствовед» с удивлением уставились на него.

— Мой человек сейчас находится в отряде, с которым много контактировали авторы вот этого, — он поднял тетрадь. — И говорит, что многие песни среди тамошних бойцов популярны. Так что можно постараться.

— Это хорошо. — Меркулов откупорил бутылку. — Виктор, я так пока и не услышал твоего мнения. Стоящие песни?

— Ты налей вначале, товарищ комиссар третьего ранга. Как в сказках заведено? Накорми, напои, а потом уж и в печку суй!

Вместо ответа начальник ГУГБ разлил по рюмкам коньяк, поставил бутылку.

— Ты тоже бери, Павел, не отставай от компании. — Рюмка оказалась в руке начальника Особой группы.

— Я не по этой части, Всеволод Николаевич, — попытался отказаться Судоплатов, плохо переносивший алкоголь.

— А мы, стало быть, по этой? — с шутливой угрозой в голосе спросил Меркулов. — И потом, мы же не стакан самогона в тебя вливаем, а маленькую рюмочку благородного напитка. Так что не кочевряжься, будь так любезен.

— За что выпьем, товарищи? — спросил Ильин, взяв свою.

— Я предлагаю — за поэзию!

— Поддержу! — Тоненько дзынькнули стопки.

— Ну так каково все же твое мнение, Витя?

— Некоторым песням я бы уже сейчас дал ход — очень хороши и своевременны.

— А вы же говорили, кабатчина и хулиганство, Виктор Николаевич?

— А с этими пока обождать, Павел Анатольевич. Но многие хоть завтра на радио! Вот, к примеру…

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут,

И только мы, к плечу плечо,

Врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

Над нашей родиною — дым,

И, значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех — мы за ценой не постоим, —

читал майор звонко, отрывисто, рубя фразы.

Нас ждет огонь смертельный,

И все ж бессилен он:

Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный

Десятый наш десантный батальон…

— Хорошо ведь, а? — спросил он, закончив.

Глава 6

Сообщение Советского Информбюро за 21 августа 1941 года.

В течение ночи на 21 августа наши войска вели упорные бои с противником на новгородском, гомельском и одесском направлениях.

Взвод лейтенанта Данько держал под обстрелом дорогу между деревнями В. и Т. На рассвете из леса вышла механизированная колонна противника. Пропустив передовые бронемашины, лейтенант приказал противотанковым, орудиям ударить прямой наводкой в середину и хвост колонны. Первыми выстрелами были подбиты 8 вражеских броневиков. Ошеломленные внезапным нападением, фашисты выскакивали из машин и попадали под красноармейский огонь. Наши бойцы перешли в атаку. Немцы не выдержали штыкового удара и бросились бежать, оставив на поле боя машины и несколько десятков убитых и раненых. В двух бронемашинах обнаружен большой запас водки.

Приказ по XXXXVII танковому корпусу (XXXXVII. Panzerkorps) от 26.06.1941.

«1. В последние дни вновь повторяются случаи, когда на сообщения о приближении неприятельских танков (сообщения эти часто оказываются ложными) в войсках, особенно в обозах и службах снабжения, отмечаются панические проявления. Целые подразделения поворачивают назад и бегут, создавая тем самым заторы на дорогах. Такое поведение недостойно немецкого солдата. Я обязываю командиров подразделений впредь не допускать таких проявлений паники. Пример командира должен быть образцом для подчиненных. Но особенно безответственным и недостойным является тот факт, когда офицеры и командиры сами дают сигнал к панике. Впредь о поведении таких офицеров, проявляющих трусость перед лицом противника, следует немедленно сообщать находящимся вблизи старшим начальникам, а сами офицеры — задерживаться. В указанных случаях связные подъезжали к подразделениям и криками „Русские танки идут“ и „Все назад в Рожаны“ вносили полную сумятицу среди солдат. Это наводит на мысли, что в данном случае действовали русские, переодетые в немецкую форму. Такие лица должны немедленно задерживаться. Если будет установлено, что панику распространяют немецкие солдаты, то они должны немедленно передаваться военному суду.

Генерал танковых войск Лемельзен»

Борисов, Борисовский район Минской области, БССР. 21 августа 1941 года.

10:19.

Всю недолгую дорогу от аэродрома до штаба генерал-оберст Гудериан провел в тягостных раздумьях: несмотря на феноменальные успехи первых двух месяцев кампании, русским удалось не только закрепиться на рубеже Днепра, но даже на некоторых участках заставить части Вермахта перейти к обороне! «Впрочем, Хайнц, будь честен с самим собой! Какие к чертям „некоторые участки“? Вся группа армий стоит, упершись лбом в оборону Тимошенко, у которого к тому же хватает сил и наглости еще и постоянно контратаковать! Причем, если бы на месте моих испытанных солдат были англичане или французы, то, скорее всего, русские дотолкали бы обороняющихся как минимум до Березины, а возможно, и до границы. Радует только то, что Иваны пока не научились действовать согласованно и постоянно распыляют силы и вместо удара „тяжелым кулаком“ атакуют отдельными дивизиями и даже полками. Хотя, и это надо признать, потери они нашим войскам все-таки наносят. Опять перед самим собой лицедействуешь?! — Ведя внутренний диалог, генерал-оберст не стеснялся. — „Все-таки“ — слово совершенно неправильное! Мы стоим на месте, но потери по-прежнему несем. И в людях, и в материальной части, которую сейчас даже не пополнишь. Обещанные командованием танки заказывались с расчетом компенсировать то, что было утрачено во время беспрецедентного рывка от границы, на нарастающие потери никто не рассчитывал. Собственно, если не кривить душой, „ножницы“ у русских получились хорошо — пока темпы вывода из строя живой силы и техники превосходят темпы подхода пополнений. Нет, потерь мы им наносим неизмеримо больше, и инициатива все еще принадлежит нам, но бесконечно так продолжаться не может — мы можем переиграть их, только если будем использовать свое преимущество в выучке и маневре!

Как неправы некоторые мои коллеги, благодушно относящиеся к до сих пор существующим плацдармам и не торопящиеся их ликвидировать! Русские плацдармы, какими бы маленькими и безвредными они ни казались, могут в короткое время стать мощными и опасными очагами сопротивления, а затем превратиться в неприступные укрепленные районы. Любой русский плацдарм, захваченный вечером ротой, утром уже обязательно удерживается по меньшей мере полком, а за следующую ночь превращается в грозную крепость, хорошо обеспеченную тяжелым оружием и всем необходимым для того, чтобы сделать ее почти неприступной. Никакой, даже ураганный, артиллерийский огонь не вынудит русских оставить созданный за ночь плацдарм. Успех может принести лишь хорошо подготовленное наступление. Давление — вот ключ к успеху. Неизвестность пугает русских больше, нежели тяжелое сражение. За последние месяцы я сам видел, как они сражались тогда, когда любой разумный человек уже давно бы прекратил бессмысленное сопротивление, и сдавались в плен в тот момент, когда их пути отступления были перекрыты всего лишь батальоном разведчиков. Но многое тут зависит и от того, кто командует ими. Смелый и инициативный начальник, которых, по счастью, нам попадалось среди противостоящих войск немного, иной раз помогает Иванам больше, чем полк танков. И именно такие командиры наиболее рьяно осуществляют принцип русских „иметь повсюду плацдармы“. Тот принцип, что представляет очень серьезную опасность и который просто нельзя недооценивать.

И опять-таки против него есть лишь одно радикальное средство, которое должно применяться во всех случаях обязательно: если русские создают плацдарм или оборудуют выдвинутую вперед позицию, необходимо атаковать, атаковать немедленно и решительно. Отсутствие решительности всегда сказывается самым пагубным образом. Опоздание на один час может привести к неудаче любой атаки, опоздание на несколько часов обязательно приведет к такой неудаче, опоздание на день может повлечь за собой серьезную катастрофу. Даже если у вас всего один взвод пехоты и один-единственный танк, все равно нужно атаковать! Атаковать, пока русские еще не зарылись в землю, пока их еще можно видеть, пока они не имеют времени для организации своей обороны, пока они не располагают тяжелым оружием. Через несколько часов будет уже слишком поздно. Задержка ведет к поражению, решительные и немедленные действия приносят успех! К маневру наши войска приспособлены несравненно лучше. Тут творческий склад ума германских офицеров и умения рядового состава дают нам такое преимущество, не использовать которое было бы преступлением!

Разбить по частям, а то и просто проломить оборону ударом моей и Гота групп — вот выход из намечающегося пата. Эх, если бы Верховное командование наконец-то приняло решение! Кстати, а не для этого ли меня ночью вызвали?»

В зале для совещаний Гудериан увидел только командиров соединений, несколько непривычным было отсутствие офицеров авиационных и тыловых подразделений, которые обычно всегда присутствовали на подобных собраниях у командующего группой армий.

Гот о чем-то негромко беседовал со Штраусом, а командующий группой армий и фон Вайкс молча пили кофе. Поприветствовав присутствующих, Гудериан решил последовать примеру последних и, взяв с сервировочного столика чашку, пристроился у большого стола. Без семи одиннадцать дверь распахнулась и вошел сам начальник Генерального штаба генерал-оберст Гальдер.

— Доброе утро, господа! — Несмотря на бодрое приветствие, он выглядел больным и подавленным. Гальдер за руку поздоровался с Клюге и, не садясь, объявил:

— Фюрер решил, что мы не будем, как он предполагал ранее, наступать на Ленинград и Москву, как предлагал Генеральный штаб сухопутных войск, а для начала овладеем Украиной и Крымом.

Все окаменели. Гудериан, так и не севший после приветствия, замер, вытянувшись точно шомпол:

— Не может быть! — непроизвольно вырвалось у генерал-оберста.

Гальдер мрачно посмотрел на него:

— Может, Хайнц, может. Мы спорили с ним пять недель, убеждая, что надо наступать на Москву. 18 августа мы представили план наступления. А вот его ответ. — Гальдер достал из переданного адъютантом бювара несколько листков бумаги. — Предлагаю вам самим ознакомиться с его решением.

Фюрер и Верховный главнокомандующий вооруженных сил

Ставка фюрера, 11.08.1941.

Совершенно секретно

Только для командования № 441298/41.

Развитие событий за последние дни, появление крупных сил противника перед фронтом и на флангах группы армий «Центр», положение со снабжением и необходимость предоставить 2-й и 3-й танковым группам для восстановления и пополнения их соединений около десяти дней вынудили временно отложить выполнение целей и задач, поставленных в директиве № 33 от 19.07 и в дополнении к ней от 23.07. Исходя из этого, я приказываю.

1) На северном участке Восточного фронта продолжать наступление в направлении Ленинграда, нанося главный удар между озером Ильмень и Нарвой с целью окружить Ленинград и установить связь с финской армией.

Это наступление должно быть ограничено к северу до озера Ильмень волховским участком, а к югу от этого озера — продолжаться так глубоко на северо-восток, как потребуется для прикрытия правого фланга войск, наступающих к северу от озера Ильмень. Предварительно следует восстановить положение в районе Великих Лук. Все силы, которые не привлекаются для наступления южнее озера Ильмень, должны быть переданы в состав войск, наступающих на северном фланге. Намечавшееся ранее наступление 3-й танковой группы на Валдайской возвышенности не предпринимать до тех пор, пока не будет полностью восстановлена боеспособность и готовность к действиям танковых соединений.

Вместо этого войска левого фланга группы армий «Центр» должны продвинуться в северо-восточном направлении на такую глубину, которая была бы достаточной для обеспечения правого фланга группы армий «Север».

Первоочередной задачей всех сил 18-й армии является очищение от противника Эстонии. Лишь после этого ее дивизии начнут выдвигаться в направлении на Ленинград.

2) Группа армий «Центр» переходит к обороне, используя наиболее удобные для этого участки местности.

В интересах проведения последующих наступательных операций против 21-й советской армии следует занять выгодные исходные позиции, для чего можно осуществить наступательные действия с ограниченными целями.

2-я и 3-я танковые группы должны быть, как только позволит обстановка, выведены из боя и ускоренно пополнены и восстановлены.

3) На южном участке фронта пока продолжить операции силами только группы армий «Юг».

Цель этих операций состоит в том, чтобы уничтожить крупные силы противника западнее Днепра и посредством захвата плацдармов в районе Киева и южнее его создать условия для последующей переправы 1-й танковой группы на восточный берег Днепра.

Навязать западнее Днепра бой 5-й советской армии, действующей в болотистой местности северо-западнее Киева, и уничтожить ее. Своевременно предотвратить опасность прорыва войск этой армии через Припять в северном направлении.

Центральный участок фронта.

Задача военно-воздушных сил, остающихся при группе армий «Центр», состоит в том, чтобы надежно обеспечить противовоздушную оборону на фронте 2-й и 9-й армий и поддерживать наступление их войск. Продолжать воздушное наступление на Москву.

Адольф Гитлер

«Бог мой! Все-таки не Москва!» — содрогнулся Гудериан, передав бумаги с приказом фюрера своему соседу слева.

— Есть вероятность, что мы сможем хоть как-нибудь повлиять на это решение? — спросил фон Клюге.

Гальдер покачал головой:

— Оно окончательное, господа.

— Мы должны добиться его отмены! — молчать Гудериан не мог. — Если мы ударим на Киев, зима наступит раньше, чем мы дойдем до Москвы. Мне страшно подумать, во что превратятся дороги и с какими трудностями мы столкнемся при организации снабжения войск всем необходимым. Я сомневаюсь, что наши танки выдержат такую нагрузку. У моих танковых корпусов, особенно у 24-го, не было и дня передышки с начала кампании. Нельзя разменивать стратегические цели на оперативные!

К удивлению командира 2-й танковой группы, так изводивший его своей осторожностью генерал-фельдмаршал фон Клюге поддержал его:

— Сейчас у нас еще есть силы для стремительного рывка от Смоленска, генерал-оберст. Тем более что служба тыла обещает открыть железнодорожное сообщение с этим городом со дня на день! — заявил он, повернувшись к сидящему рядом Гальдеру. — Соответственно, если пополнения, которые вы обещали, прибудут вовремя, у нас есть шанс начать охват сил Тимошенко уже через неделю. Подчеркну — всех сил Западного фронта русских! И прошу учесть: пока мы топчемся на этих рубежах, Советы активно перебрасывают войска и технику в полосу нашей группы армий. Я могу предоставить данные разведки. Только за последнюю неделю…

— Я пробовал убедить фюрера, господа, — перебил командующего Гальдер. — Но он считает положение ваших войск при наличии на флангах группировок Буденного и Ворошилова шатким. И не будете же вы отрицать, что даже здесь во многих местах не закончена ликвидация окруженных частей противника?

— Господин генерал-оберст, — слово взял Штраус, — мне кажется, что вы несколько преувеличиваете проблему! Исходя из банальной логики, мелкие группы, остающиеся в тылу, гораздо проще ликвидировать при попытках преодолеть линию фронта, нежели отлавливать по здешним лесам. К тому же буквально вчера я имел разговор с фон дем Бахом, который сообщил мне, что в самое ближайшее время в район Минска и Смоленска будут переброшены дополнительные полицейские подразделения, которые и займутся очисткой наших тылов. Так, на прибалтийских территориях уже готовы к отправке четыре батальона вспомогательной полиции!

— Господа! — Гудериан встал со своего места. — Прошу вашего разрешения отправиться к фюреру и от лица всех нас убедить его в необходимости изменить это роковое решение!

Очевидно, горячность «Быстроногого Хайнца» произвела на присутствующих должное впечатление.

— Мне кажется, это стоит сделать, — буркнул Гот, в котором интересы дела все-таки перевесили зависть к более удачливому и известному коллеге.

— Да, я согласен! — райхсфрайхерр[30] фон Вайкс, командир 2-й армии, даже улыбнулся.

Следующим был Штраус:

— Не уверен, что это выгорит, но попробовать можно.

Все обратили свои взоры на фон Клюге — как бы то ни было, но последнее слово оставалось все равно за ним.

Командующий группой армий сидел, прикрыв рукой лицо. Все замерли — именно сейчас решалось, как будут впредь взаимодействовать новый командующий и его генералы. После примерно минутных раздумий «Умный Ханс» опустил руку и обвел взглядом своих водянистых, чуть навыкате, глаз присутствующих.

— Хорошо, Хайнц. Я согласен! — четко и раздельно сказал он.

Гальдер встал:

— Вы можете полететь в Ставку вместе со мной, генерал-оберст! Я полагаю, что нам следует отправится туда немедленно.

— Господин генерал-фельдмаршал, — обратился Гудериан к Клюге, — за себя я оставляю Лемельзена.[31] Он лучше других разбирается в обстановке.

— Да, конечно!

— Одно «но», господа, — Гальдер остановился на полпути к дверям. — Кое-какие действия вам придется предпринять, несмотря на результаты нашего путешествия. Необходимо отправить поддержку Леебу. Ситуация в районе Великих Лук требует немедленного разрешения! Генерал Гот, какой из ваших подвижных корпусов имеет наивысшую боеспособность?

— Пожалуй, у Шмидта,[32] — после недолгого раздумия ответил командующий 3-й Танковой группой. — До «единицы»[33] чуть-чуть не хватает.

— Шмидт? Тридцать девятый, если не ошибаюсь?

— Так точно.

— Немедленно подготовьте его к переброске под Лугу. Русские оказывают там очень сильное давление на наши войска. Фактически можно говорить о попытке контрнаступления. Фронт на северном фасе вашей группы армий удержит пехота, а вот если противник остановит продвижение Лееба, то в этом случае директива фюрера должна будет выполняться без малейших возражений.

С того момента, когда Гальдер и Гудериан покинули штаб, прошло едва ли больше получаса, и совещание только входило в рабочую колею. Командир 3-й танковой группы отбыл к связистам, чтобы отдать распоряжение о передислокации одного из своих корпусов, а остальные, дождавшись прихода работников штаба и начальников служб, занялись обсуждением текущих вопросов.

— Если говорить о подкреплениях, господа, — Штраус обвел присутствующих взглядом, — то хотелось бы более тесного взаимодействия между родами войск. В связи со срочным отбытием генерала Гудериана я, пожалуй, выступлю его адвокатом.

— А он в этом нуждается? — удивился фон Клюге.

— В данной ситуации — да! Правда, скорее всего, эти претензии следует обращать к нашим летчикам, — и командир 2-й армии повернулся к сидевшим за дальним концом стола офицерам Люфтваффе. — Несколько дней назад, например, из следовавших для пополнения 2-й танковой группы двенадцати танков в результате налета русской авиации один уничтожен, два подлежат заводскому ремонту и еще два можно отремонтировать на месте. И это, если не считать более ста убитых и примерно такого же количества раненых! Согласно рапортам, ни истребители, ни зенитные средства не оказали никакого противодействия этому налету. Что вы на это скажете, господа?

Начальник штаба 2-го воздушного флота оберст Зейдман буквально вскочил со своего места:

— Этот удар русских был совершенно непредсказуем! До их ближайшего аэродрома больше трехсот километров! Я лично вообще не понимаю, почему они провели бомбардировку в этом месте? Крупных складов или транспортных узлов в этом районе нет, соответственно, и истребительного патрулирования там не велось.

— Ну чтобы получить ответ на ваш вопрос, оберст, достаточно внимательно взглянуть на карту, — парировал начальник штаба группы армий фон Грайфенберг. — Это единственная магистраль, ведущая на наш правый фланг, И бомбардировка в окрестностях Могилева должна была послужить вам предупреждением, не так ли? Хочу также отметить, что ни одной стационарной позиции зенитной артиллерии от Кировска до станции Солтановка нет. А это, хочу напомнить, более пятидесяти километров!

— Первая и вторая группы 51-й истребительной эскадры в настоящий момент только закончили перебазирование на аэродром в Шаталовке, к тому же в ее зону ответственности входит только район Смоленска! — На язвительный тон фон Грайфенберга авиационный начальник ответил, не скрывая своего раздражения. — И прошу вас учесть, что мои ребята ежедневно подвергались бомбардировкам и обстрелам! Потери материальной части также неоправданно высоки…

— От себя могу добавить, — поднялся со своего места командир 2-го авиакорпуса генерал-лейтенант Лерцер, во время Великой войны лично сбивший сорок четыре самолета противника, — что солдаты сухопутных частей регулярно нарушают приказ о передаче всего захваченного русского авиабензина Люфтваффе. И это при том, что после того, как неделю назад красные разрушили мост в Черноводах[34] поставки топлива под вопросом!

— Извините, что перебиваю вас, — молча сидевший до этого момента сухопарый оберст-лейтенант подмял руку. — Мне кажется, я могу объяснить причину этого налета.

— Мы с удовольствием выслушаем вас, оберст-лейтенант Торбук, — начальник штаба группы армий слыл человеком неконфликтным и потому воспользовался возможностью прекратить перепалку с летчиками. — Господа, оберст-лейтенант руководит контрразведывательной группой «Ева».[35]

— Господа, сегодня ночью от криптографов поступили данные радиоперехвата. 16 августа в 15 часов 32 минуты из района, впоследствии подвергшегося бомбардировке, была передана радиограмма с просьбой как можно скорее нанести авиационный удар по квадратам 95–45 и 93–43. При анализе текста мы выяснили, что разведывательная группа противника напрямую подчиняется Москве, а не штабу Тимошенко или нижестоящих соединений. Передача велась открытым текстом. Вероятно, разведгруппа заметила перемещение танковой колонны, уже упоминавшийся господином генералом, — докладчик бросил взгляд на Штрауса. — Буквально за день до этого в том же районе пропала пеленгационная команда…

— А почему мы узнаем об этом только спустя пять дней? — возмущенно спросил Зейдман. — Если бы штаб Люфтваффе получил эту информацию немедленно, то самолеты противника были бы перехвачены.

— Господин оберст, — спокойно ответил контрразведчик, — радиограмма была очень короткой, и на нее просто не обратили внимания. Не думаете же вы, что на всех станциях функабвера сидят люди, в совершенстве владеющие русским? Безусловно, это было бы великолепно, не скрою, но будем реалистами, господа. Один из постов контроля эфира записал ее, и она поступила на дешифровку и перевод обычным порядком.

— А как же режим усиленного патрулирования? — не унимался летчик. — На каждом посту мою машину останавливали!

— Вы ведь из Минска ехали, господин оберст? А он как раз и находится в зоне с чрезвычайным режимом. А Бобруйск, из окрестностей которого русские выходили в эфир, и уж тем более Могилев этой «милости» лишены.

— То есть вы, оберст-лейтенант, полагаете, что столь неприятный для нас налет — дело рук русской разведгруппы? — Фон Клюге задумчиво покрутил между пальцами карандаш.

— Так точно, господин фельдмаршал!

— Как вы считаете, господа, не следует ли целиком переложить охрану тыловых районов на плечи полиции вместе со Службой Безопасности и использовать высвободившийся личный состав для борьбы с диверсантами непосредственно в прифронтовой полосе? Заодно это поможет решить проблему «ночных воров», как мне кажется. Оберст-лейтенант, какие силы заняты сейчас поисками этой разведгруппы?

— Насколько мне известно, задействованы две роты из маршевых пополнений. Но в том районе очень «тяжелая» местность, и, на мой взгляд, силы совершенно недостаточны.

— Фон Тресков, — обратился Клюге к офицеру-генштабисту, — проработайте варианты и найдите для решения этой проблемы пару батальонов. Мы не можем позволить себе нести подобные потери в глубоком тылу!

Лондон, Кинг Чарльз стрит, Вестминтер. Соединенное Королевство. 21 августа 1941 года.

12:04.

Окна кабинета выходили на Сент-Джеймский парк, и потому многоголосый шум Уайтхолла сюда практически не долетал.

— Как, по-вашему, Уитфред, почему русские до сих пор не признали свое участие в «деле Гиммлера»? — Человек, задавший вопрос, словно сошел с портрета Викторианской эпохи. Величие «Империи, над которой никогда не заходит солнце», буквально сквозило в его облике. Даже костюм, сшитый у одного из самых уважаемых портных Лондона, записаться на примерку к которому без обязательной и документально подтвержденной приставки «сэр»[36] перед именем было просто невозможно, больше походил на сюртук, нежели на современные одеяния.

— Пока я не могу определить причину этого, сэр. — Отвечавший отлично помнил, что его собеседник не переносит, когда его подчиненные отвечают «не знаю». — Возможно множество вариантов, начиная от сломанной рации у агентов, не успевших, таким образом, сообщить своему руководству, и заканчивая скрытыми политическими мотивами Сталина.

— И какие же, по вашему мнению, мотивы могут заставить его скрывать информацию о таком, как мне ни неприятно это признать, выдающемся успехе русских? Лучшего повода для пропагандистских выступлений придумать сложно.

— Мне кажется, что единственный способ выяснить это — провести разведку по дипломатическим каналам. Несколько намеков там, пара вопросов тут — по реакции большевиков уже можно будет делать выводы.

— А что вы думаете, если мы задействуем поляков на месте — это же их бывшая территория? Пускай отрабатывают те средства, что мы тратим на них.

— Простите, сэр, но эта территория не была польской. По крайней мере, в течение пары последних столетий. А с учетом того, что красные весьма серьезно подошли два года назад к выявлению польской агентуры, рассчитывать на наличие хоть сколько-нибудь серьезных источников у Союза вооруженной борьбы[37] не стоит. Что бы там генерал Сикорский нам ни рассказывал!

— У меня нет ни времени, ни желания вдаваться во все эти мелочи, Уитфред! — брюзгливо ответил начальник департамента. — Если у нас есть там агентура — задействуйте! Нет ее — создайте и, опять же, задействуйте!

— Могу ли я использовать контакты в Германии, сэр?

— В Германии? Нет! В конце концов, нам нужно выяснить реакцию русских, а не немцев.

— Я понял, сэр. Если вам интересно, сэр, позавчера состоялись похороны Гиммлера.

— Да, я знаю, Уитфред. В орденском замке этого гуннского ордена, не так ли?

— Совершенно верно, сэр. В Вевельсбурге.[38] Гитлер выступил там с очередной речью. Вы не поверите, сэр, но этот бесноватый говорил больше полутора часов!

— Чем больше он говорил, тем меньше делал. Надеюсь, что его проклятия были по большей части направлены на Восток?

— Вполне возможно, что и так, сэр. Стенограмма речи есть у нашего агента, но передача ее нам сопряжена с некоторыми трудностями.

— Это, в отличие от того вопроса, что мы с вами обсуждали только что, может подождать, Уитфред! Через три дня я хочу получить от вас полный доклад о реакции русских! Все, не смею вас больше задерживать!

Глава 7

Кожевеннику

Дядю очень интересуют песни, которые поют родственники. Дедушка хочет знать, как проходит подготовка к торжествам. Понравились ли вам подарки?

Андрей

Совхоз Старо-Борисов, Борисовский район Минской области, БССР.

22 августа 1941 года, 3:18.

Давно сержант Нечаев не испытывал такого дискомфорта, пожалуй, с тех времен, как головной дозор их отряда окруженцев наткнулся на двух непонятных гражданских в Налибокской пуще. С тех пор он, старший сержант пограничных войск, ощущал какое-то необъяснимое спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Может, оттого, что, наконец, встретились им тогда не такие же бедолаги-окруженцы, единственной целью которых было дойти до своих, а то и просто спрятаться, убежать от страшной несуразицы так неудачно для страны начавшейся войны, а стойкие и злые бойцы, девизом которых, казалось, был лозунг: «Больше врагов придет — больше набьем!»

Нет, не казались они Андрею Нечаеву бесшабашными придурками, вроде отчаянных махновских конников, известных ему по рассказам отца, которому довелось вдоволь покуролесить в окрестностях Гуляйполя в Гражданскую. Больше напоминали они пограничнику снаряды тяжелых гаубиц, что идут к своей цели, невзирая ни на какие внешние обстоятельства. Вокруг может моросить октябрьский дождь или жарить июльское солнце, бушевать ураган или валить снег, но снаряд, если он, конечно, правильно нацелен, обязательно долетит до врага, а долетев, выплеснет всю свою внутреннюю ярость, спрессованную в десятках килограммов тротила.

Иногда Андрею казалось, что члены спецгруппы воспринимают войну как увлекательную, хоть и смертельно опасную, игру. Что, впрочем, не мешало им заботиться о своих подопечных со всем прилежанием. Сам сержант не мог вспомнить ни одной операции, на которую их отпустили бы без подробного инструктажа. Но и импровизации чекисты не чурались. Имея за плечами восемь лет, говоря по-старорежимному, «беспорочной службы», Нечаев тем не менее долго не мог привыкнуть к этой странной смеси тщательного планирования и исполнительской инициативы. В этом состоянии он пребывал до тех пор, пока, наконец, не понял — эти люди не только и не столько командовали ими, сколько пытались научить, поделиться всем, что знали и умели сами.

Когда он водил своих ребят в «тир», как прозвали в партизанском отряде снайперские засады на шоссе у Налибок, то в полной мере осознал, насколько эффективен такой подход — выдрессировать базовые навыки до максимально возможного автоматизма, а затем позволить подчиненным действовать, применяясь к местным условиям.

Сейчас же на Андрея лег груз необычайной, непривычной ответственности: и мосты надо уничтожить во что бы то ни стало, и ребят своих, уже получивших почетное прозвище «нечаевцы», терять он себе позволить не мог, и обстановка сложилась — мозги сломать можно! Из-за классического «гладко было на бумаге, да забыли про овраги» до объектов их группа добиралась на шесть часов дольше, нежели рассчитывали при планировании операции «Ледостав». Где-то приходилось приставать к берегу и маскироваться, избегая обнаружения некстати нарисовавшимися на берегу немцами. В иные моменты скорость сплава не соответствовала запланированной. В общем, набежало в сумме приличное отставание от графика. И в настоящий момент до контрольного времени подрыва оставалось всего чуть меньше семи часов. А минеры только-только приступили к установке зарядов!

Изначально предполагалось, что подрыв будет осуществлен с помощью замедлителей с часовым механизмом — специально, чтобы команды минеров могли отойти на максимальное расстояние. При той плотности немцев, что была днем на шоссе, погоня обещалась знатная. Вот и попали «нечаевцы» во временную вилку: выставишь замедлитель на десять часов утра — есть шанс, что нормально отойти не получится; дашь себе запас, сдвинув время взрыва на пару часов, — не выйдет одновременного взрыва пяти мостов на шоссе, да и немцы, всполошенные диверсиями остальных групп отряда, могут начать осматривать эти два моста и обезвредят мины. А ведь время выбирали не на авось — активное движение по дороге начиналось с семи утра, так что взрыв не только мост разрушит, но и максимальные потери противнику нанести сможет. Опять же, по запруженному машинами и пехотными колоннами шоссе ремонтникам добираться будет куда как сложнее.

— Товарищ Белый, так на сколько часы заводить? — снова шепотом спросил один из минеров.

Нечаев поднес к глазам бинокль, не столько, чтобы рассмотреть что-нибудь в предутренней темени, сколько для того, чтобы дать себе еще чуть-чуть времени для принятия решения.

«Если Гуров пришел пять минут назад, значит, один из зарядов под быком уже закрепили. Следовательно, если рассчитывать на худшее, то мужикам осталось еще полчаса… — в который уже раз начал расчеты Андрей. — Пусть будет сорок пять минут, тогда назад они вернутся еще через тридцать — все ж таки почти километр, хоть и вниз по течению… Будет уже начало пятого, то есть начнет светать… — Пограничник аккуратно придавил особенно наглого комара, ухитрившегося пробраться под сетчатую накидку. Здесь, на пойменном болоте, этих кровопийц было столько, что уже через час партизаны перестали обращать на них внимание, но накидки и кое-какие народные средства пока спасали. — Но туман уже собирается достаточно плотный, так что есть все шансы, что немцы не засекут… А уходить… а уходить будем по-лисьему — подхватим на противоположном берегу Березины группу, что ставит мину у Большого Стахова, и постараемся тихонечко сплавиться к Ново-Борисову. Выгребать против течения, имеющего в этом месте скорость в полметра в секунду — дело неблагодарное, а вот проскочить на рассвете между двумя частями города, разделенного речной долиной в полкилометра шириной, стоит попробовать».

— Как договаривались — на десять!

…Довести до сведения личного состава, что сохранение линий проводной связи и электроснабжения входит в обязанности каждого военнослужащего.

При обнаружении попыток гражданских лиц испортить вышеупомянутые линии пресекать их с использованием всех средств, вплоть до применения оружия!

Из телефонограммы начальника службы тыла группы армий «Центр»

Из мемуаров гефрайтера Пауля Гунина

Этот день был, пожалуй, первым, когда многие из нас задумались об успешности текущей кампании. Я два месяца как выписался из госпиталя, куда угодил под самый конец боев во Франции. Плечо заживало долго, а когда я вышел, то был направлен в 106-ю пехотную, громившую, как мне сказали, Иванов где-то под Смоленском. Офицер, выписывавший мне направление, сказал, что до Русской кампании дивизия пороху не нюхала, но они, по крайней мере, были вестфальцами, а среди земляков служить легче. К тому же моя 215-я воевала рядом, так что надежда на встречу со старыми боевыми товарищами была. Тогда я, правда, не знал, что, по меркам Восточного фронта, «рядом» совсем не значит «близко».

На поезде нас привезли на какую-то богом забытую станцию, которую по недоразумению местные дикари называли городом. Многие тогда вывихнули себе языки в попытках правильно произнести ее название — Молодечно. С другой стороны, на фоне названий польских — это не проблема. Поскольку за героизм во Франции мне досрочно присвоили очередное звание — я стал унтер-офицером и теперь командовал отделением в маршевом батальоне, то пришлось потратить некоторое время на освоение этого варварского наречия — как-никак докладывать начальству приходилось мне.

…Потом были долгие марши навстречу «Восходящему солнцу»[39] по пыльным дорогам России. Километрах в двадцати от Борисова, где размещался штаб группы армий, мы встали на ночевку в городке, чье название напомнило мне о Восточной Пруссии. Поначалу нас удивило, что почти все дома в городе пустуют. До этого, если мы вставали на постой, местные жители всегда были рядом, пусть и прятались в сараях и других хозяйственных строениях. Здесь же как минимум три четверти домов на улице занимали наши военные, а за те несколько часов, прошедших с момента нашего прибытия до отбоя, я видел всего лишь двоих или троих горожан. Впрочем, после отбоя, когда вернулся наш ротный и собрал всех для инструктажа, я спросил его об этом. «Здесь до нашего прихода семьдесят процентов жителей были евреями, а сейчас их всех выселили в другое место. Куда-то в лес, как мне сказали. Но нам-то от этого только лучше, не так ли, унтер-офицер?»

Спорить со старшим по званию я не стал, тем более что мое отделение впервые за три дня разместилось в условиях, которые безо всякой натяжки можно было назвать комфортными. Каждому досталось по матрасу или тюфяку, еду готовили на нормальной плите, к тому же окна и двери закрывались и комары, которых в России полно, нам не докучали.

Как немного все-таки нужно солдату, чтобы настроение было хорошим, — ранний отбой и ночевка в человеческих условиях привели всех в благодушное расположение духа. И сразу после подъема мои солдаты, наскоро умывшись, построились на улице без малейшей задержки. Надо сказать, что отделение мне досталось еще то — больше половины составляли желторотики из прошлогоднего призыва, еще не успевшие как следует врасти в шкуру солдата. Хорошо, что остальные были парнями вроде меня — из госпиталей. Кто-то, как оберщютце Зборски, загремел туда на Балканах, еще один — обер-гефрайтер Нолан — прохлаждался на койке еще со времен боев во Франции. Всего понюхавших пороху «стариков», если считать и меня, было четверо.

В этот раз обошлось без понуканий, и молодняк даже веселился. Шмидт, как помню, тощий такой баварец, все по двору носился, пытаясь угостить всех кофе, что он сварил в большом кофейнике, что остался от прежних хозяев. Причем смеху ради он натянул поверх пилотки какой-то бабский головной убор — капор, что ли, или чепец? Что тогда, что сейчас я во всей этой галантерее разбираюсь плохо.

Понятно, что километров через пять марша «зеленые» слегка скисли, но по крайней мере час не пришлось «любоваться» их недовольными рожами. Тем более что наша колонна как раз дошагала до довольно большого моста, перед которым мы притормозили, пропуская колонну тяжелых грузовиков. Фельджандармы разрешали пехоте идти только по специальным «тротуарам». И, судя по скопившимся перед нами, ждать своей очереди нам предстояло полчаса как минимум. Я как раз подумал тогда, что щеглы, передохнув, снова приободрятся, и со спокойным сердцем повторил команду нашего фельдфебеля, разрешающую присесть на обочине. Однако стоило первым солдатам нашей роты приземлиться на «любимое кресло солдата», как откуда-то издалека, с той стороны, куда мы направлялись, долетел тяжелый грохот сильного взрыва. Помню, когда я повернулся, то первое, что бросилось в глаза, был султан дорожной пыли, поднявшийся высоко в воздух. В белесом облаке можно было заметить какие-то темные точки. В первые мгновения мне показалось, что облако не очень большое, но внезапно я понял, что оно как минимум в два раза выше, чем дома поселка, находившегося между нами и местом взрыва! Зрелище было таким необычным, что не только новички рты пораскрывали, но и многие опытные солдаты замерли на месте. Помню, как наш фельдфебель сказал: «Похоже на стокилограммовый заряд…», а кто-то спросил, не следующий ли на шоссе мост взорвался. Обер-лейтенант полез в сумку за картой, чтобы уточнить, и в этот самый момент спокойное летнее утро превратилось в ад! Краем глаза я увидел, как настил нашего моста встал стеной, сбрасывая с себя семитонный «фаун», а потом пришла взрывная волна… В последние секунды перед тем, как сознание погасло, мне показалось, что еще один взрыв раздался где-то за спиной…

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

22 августа 1941 года. 10:28.

За сутки, прошедшие с памятных посиделок у замнаркома, Павлу так и не удалось вернуться к работе над проблемой «Странников». Внезапно, хотя вряд ли это слово уместно употреблять служащему их наркомата в военное время, навалилось огромное количество совершенно неотложных дел. И хотя тетрадь с заметками Новикова он постоянно носил с собой в папке, открыть ее удалось раза два. Причем оба раза — в туалете.

До совещания у наркома оставалось чуть больше получаса, а донесений за ночь радиоцентр принял и расшифровал не меньше дюжины, и потому пришлось вместо чтения новиковской писанины заняться разбором свежей «корреспонденции».

Открыв папку, Судоплатов начал перебирать сероватые листы расшифровок:

«Так, запрос о переводе личного состава в распоряжение командования Юго-Западного фронта. А почему с пометкой „Особо срочно“? Неужели сами решить не могут? Ладно, потом Наум займется. — Листок с шифрограммой скользнул по столу. — Благодарность за методические и учебные материалы для истребительных групп… И снова с пометкой „Срочно“! Охренели они, что ли? Надо узнать, кто начальником смены у радистов был». — И это послание присоединилось к предыдущему.

— Черт! — увидев следующую бумажку, Павел не удержался и выругался вслух.

— Что стряслось? — спросил, приподнявшись с дивана, Серебрянский. Вчера вечером он решил еще немного поработать с личными делами кандидатов в диверсионные группы, да так и заночевал в кабинете.

— Доброе утро! Не знаешь, случаем, кто сегодня ночью старшим у радистов был, Яков Исаакович?

— А там, в сопроводиловке, разве не написано?

— Нет.

— А что случилось-то? Давненько я тебя злым поутру не видал, — с хрустом потянувшись, заявил Серебрянский.

— Чушь какая-то лежит сверху, причем вся заляпанная пометками «Срочно», а сообщение Новикова, что они приступили к конечной стадии «Ледостава», сунули четвертым сверху. Хотя я недвусмысленно на узле сказал, чтобы все сообщения от него проходили вне очереди. Так, черт побери, и сказал: «Звоните в любое время! Хоть домой, хоть куда!»

— Слушай, Паша, а не слишком ли быстро этот твой Трошин управился? Прям метеор какой-то.

— У них уже почти все готово было, когда мы им взрывчатку забросили. Как я понял, они уже давно что-то похожее учинить задумали, только тола не хватало. Погодь минутку, я армейцам сейчас позвонить должен. — Судоплатов быстро подошел к своему столу и снял трубку одного из многочисленных телефонов: — Оперативный дежурный? Старший майор Судоплатов на связи. Соедините меня с Фитиным. Что, не пришел еще? Тогда примите телефонограмму! — Он на секунду задумался, как лучше сформулировать сообщение. — Операция по блокированию северных путей подвоза центральной группировки немцев вступила в завершающую стадию. Необходима воздушная разведка. Судоплатов. Записали? До свидания.

— Слушай, командир, а что ты так легко такую благодатную тему отдал? — неожиданно спросил Яков.

— В каком смысле «отдал»?

— Ну, Фитин сейчас сам наверх доложит, а то и армейцы подсуетятся. Все пряники соберут, помяни мое слово. Неужто не жалко?

— Ты что же, Яков Исаакович, завидуешь, что ли? — Времени до совещания оставалось всего ничего, и разговор Павел продолжал, уткнувшись в бумаги.

— При чем тут завида? Тема наша, а если выгорит — в фаворе у начальства другие оказаться могут. А нам сейчас много чего выбивать надо. Работы навалили выше крыши, а снабжением что-то не озаботились. Ты только представь, Паша, что если бы в прямом нашем подчинении была хоть пара таких вот самолетов, что давеча к немцам в тыл летали, а? Не клянчить у ВВС или ГВФ, а просто твоим приказом? Что, плохо разве?

— Может, ты еще и пароход выцыганивать будешь, Яков? — усмехнулся начальник группы.

— На текущем этапе пароход нам без надобности, но еще пару лет назад суда мы широко использовали, как ты помнишь. Или в Аргентину агенты пешком пойдут? Да и нормировки по той же взрывчатке ты видел?

— Нет пока.

— На, взгляни на эти слезки. — Серебрянский быстро подошел к шкафу и, достав тоненькую папочку, принес ее Павлу. — Хотя у тебя своих бумаг хватает, так что я лучше словами… Если коротко, то наш заказ на ВэВэ и средства взрывания выполнен по первой позиции на шестьдесят процентов, а по второй — едва на четверть. И учти, товарищ начальник, что речь идет только о тех заявках, что подавали мы, Особая группа при Наркомвнуделе. А для наших групп при штабах фронтов цифра колеблется где-то в районе пятнадцати процентов. Так что послушай старого еврея, Паша, и сейчас же наркому про нашу удачу расскажи! Все одно через пятнадцать минут его увидишь.

— Так они же еще ничего не взорвали! — возмутился Судоплатов. — А я уже об успехе докладывать буду! Ты в своем уме?

— В своем, в своем, — дробно рассмеялся Яков. — У этого Трошина, если меня склероз не подводит, были намечены для взрыва семь объектов. Уж парочку-то на воздух точно поднимут. Я, Паша, в них верю — все ж таки твоих любимых «Странников» ученики.

— Которые, в свою очередь, вполне могут быть твоими учениками, Яша.

— С хрена ли? Я ж сказал, что таких не помню.

— Нет, конечно, если ты сказал, то где уж мне тебя шпынять, — развел руками Павел. — Но давай еще разочек, для освежения памяти, так сказать…

— И как освежать будешь? — язвительно хохотнул Серебрянский.

— По параметрам, — спокойно ответил Судоплатов. — Пять минут у меня есть, а тебе информация к размышлению будет.

— Ну-ну… — протянул его собеседник.

— Я просто напомню тебе, Яша, что должны были знать и уметь агенты твоей Особой группы… Итак, — Павел загнул один палец, — хорошо владеть одним как минимум иностранным языком.

— Как минимум двумя, — немедленно поправил его Серебрянский. — Здесь, Паша, никто с объектами на иностранном не разговаривал.

— Немецкий? Испанский? Английский? У нас все ходы записаны! — парировал Павел и тут же продолжил: — Опыт нелегальной работы должен был быть, так?

— Тут их на это никто не проверял.

— Конечно, конечно… А у немцев в тылу они по путевке из рейхсканцелярии живут.

— Слушай, что с тобой такое? То рычишь с утра пораньше, то меня на счет моих же сотрудников проверяешь…

— Ты с разговора не соскакивай! — почти прикрикнул на своего наставника Павел. — Мое поведение, как мне кажется, к делу сейчас ни малейшего отношения не имеет! Лучше на вопрос ответь.

— Есть у «Странников» опыт нелегалки, есть, — смирился Серебрянский. — Про боевые навыки и владение гражданскими специальностями можешь не спрашивать.

— Общительность?

Гримасу на лице Якова вполне можно было счесть выражением согласия, и разговор продолжился:

— Связи за границей?

— А вот это не ко мне вопрос, — пожал плечами бывший начальник Особой группы.

— А если на косвенных?

— Тогда есть. По крайней мере, с жизнью за кордоном некоторые из них знакомы… Ладно, начальник, — Яков примирительно поднял руки, — иди, тебя еще большие начальники заждались, а я еще лысину тут поморщу.

Район села Буденичи Борисовского района Минской области, БССР.

22 августа 1941 года. 10:41.

— Товарищ Новиков, никаких новостей пока нет! — Этот ответ Сергей слышал уже раз двадцать. Понятно, что сам виноват, поскольку спрашивать, не слышно ли чего от подрывников, он начал задолго до предполагаемого времени диверсий. Еще его очень раздражало то, что бойцы и командиры отряда обращались к нему по званию или по фамилии, как в данном случае. Безусловно, повод для огорчений более чем странный, но отчего-то Сергею хотелось, чтобы партизаны считали его за своего. Но сложившаяся всего лишь за месяц существования отряда традиция этого не позволяла. Комиссар Белобородько специально пояснил, когда Новиков спросил, почему кого-то из бойцов все называют по фамилии, а кого-то по прозвищу:

— Это, товарищ лейтенант госбезопасности, у нас вроде награды такой. Отличился — получил позывной, а сиднем сидишь — так и ходи до конца войны бойцом имяреком.

Сам Сергей считал такой подход вполне разумным, если бы не одно «но» — его никто на боевые операции отпускать не собирался, и, соответственно, получить заветный «позывной» в ближайшее время возможным не представлялось. Если бы вопрос стоял о личном — гордости там или уважении, можно было бы потерпеть, но тут срывалось выполнение приказа. Несмотря ни на что, стать своим пока не получалось, и люди на контакт с «представителем Центра» не шли. Были вежливыми, даже доброжелательными, однако некоторая отчужденность чувствовалась. А ведь ни старший майор Судоплатов, ни, что как бы не хуже, старший майор Церетели[40] ждать не собирались! И если «товарищ Андрей» хотел иногда вещей непонятных, вот вчера в радиограмме о песнях спросил, хотя кто их там разберет, что в Центре под этим словом понимают? То Шалва Отарович был куда как более конкретным: «Имена, фамилии, связи, старший лейтенант! Любое имя может… Нет, даже больше — должно стать зацепкой!» — говорил он на инструктаже. Да и сам Новиков к нелегалам относился с некоторым подозрением — слишком много «героев разведки» и «легендарных чекистов» оказались врагами народа, с тех пор как он пришел в Наркомат внутренних дел по комсомольскому набору. А всего-то три года прошло. Заигрывание с этим новоиспеченным «батькой», как он называл про себя Трошина, Сергей тоже не понимал. «Звание высокое дали. По заявкам самолеты гоняют — тоже мне, цаца выискалась!» — иногда зло думал старший лейтенант госбезопасности. Чаще всего, конечно, когда разжалованный за пьянку майор начинал из себя стратега корчить.

— Водички не хотите, товарищ старший лейтенант? А то припекает уже, — оторвал его от невеселых мыслей радист, на чьих петлицах три треугольника соседствовали с авиационными «крылышками». Вообще, для этой операции связью озаботились весьма серьезно: за ближайшими мостами в бинокль наблюдал оснащенный полевым телефоном боец, который должен был в случае удачного подрыва сообщить об успехе Мысяеву, который, в свою очередь, обязан был короткой шифрограммой уведомить уже штаб отряда. Конечно, отдавать своего радиста для решения вспомогательной задачи совершенно не хотелось, тем более что появлялся шанс первым доложить о выполнении важнейшего задания командования, но на портативной рации он работал лучше всех в отряде, так что вариантов не было.

— А давай!

Вопреки ожиданиям, бывший летчик протянул Новикову не уставную фляжку, а какую-то странную емкость в чехле из защитной диагоналевой ткани. Сосуд был высотой сантиметров тридцать и довольно невелик в диаметре — сантиметров восемь или девять. Наверху виднелась ярко-желтая крышка. Несмотря на то что вместимость бутыли была приличной — на первый взгляд никак не меньше полулитра, она показалась старшему лейтенанту удивительно легкой. Ни стеклянная, ни жестяная, ни даже трофейная алюминиевая фляжка столько бы не весила. Конечно, они были больше объемом, но это не объясняло разницу в весе — эта была залита под горлышко, но складывалось ощущение, что к весу жидкости практически ничего не добавлено. Странная крышка отвернулась буквально в два движения. «Держать очень удобно, — отметил про себя Сергей, — диаметр как раз для нормальной мужской руки. Армейскую-то литровку так не ухватишь…»

— Там ягодный настой… — по-своему поняв задержку командира, сказал радист.

«Хм, а крышка-то практически невесомая… Из бумаги, что ли?» — взвесив упомянутый предмет пальцем, подумал Новиков и сделал большой глоток.

— Вкусно? — поинтересовался летчик.

— Очень! — ответил чекист, хотя на самом деле на вкус напитка внимания почти не обратил — так он сосредоточился на исследовании необычного сосуда.

Сделав для маскировки еще пару глотков, Сергей, как бы между прочим, спросил:

— А что это у вас, товарищ старший сержант, за фляга такая интересная?

— Так то от наших товарищей из Москвы фляжка. Мне по случаю досталась. Очень уж она приятная — легкая, не бьется. Жаль только, огня боится. Даже от кипятка испортиться может. Женьке Мурганову такая точно досталась, так он в нее чайку свежего плеснул и испортил, недотепа.

— Я взгляну? — И Новиков, не дожидаясь разрешения, потянул флягу из чехла.

«Прозрачная, толщина стенки едва ли больше пары миллиметров, вон под пальцами проминается. Резьба на горлышке прямо при изготовлении отлита. Дно закругленное, с выемками, которые формируют ножки. Верхняя часть, сбегающая к горлышку, не простая, а украшена бороздками, вроде как купол той церкви, что на Красной площади стоит. Такой штуки я еще не встречал». Тут его пальцы нащупали какую-то короткую надпись, выдавленную на донце. Увидеть ее сразу он не мог, поскольку в настое было много черники, окрасившей напиток в густой синий цвет. Первым желанием было объявить радисту, что фляга изымается в качестве вещественного доказательства, но по здравому размышлению от этой идеи он отказался. «Доказательство чего? Практически никто здесь не сомневается в личностях этих псевдочекистов. Скорее наоборот — меня воспринимают как не совсем правильного… Да и даже если изыму, то что мне с ней делать? Снова самолет вызывать? Но бутылка из непонятного материала — это совсем не исписанная почерком фигурантов тетрадь с разведывательными данными. Лучше еще фактиков накопить. И тогда уж скопом в дело пустим…»

— Занятная, да? Материал интересный — вроде как плексиглас самолетный, но такого тонкого я ни разу не встречал, — сказал летчик, заметивший, с каким интересом чекист разглядывает флягу. — Даже и не знал, что наши такой делать научились. Но не целлулоид — точно. Слишком прочная.

— Почему наши? Может, она заграничная? — скептически спросил Новиков.

— Как же, заграничная! — хохотнул радист. — На крышку изнутри взгляните!

Сергей последовал совету — точно в центре крышечки он увидел маленькую, с булавочную головку размером, пятиконечную звездочку! Судя по всему она была не приклеена, а отлита сразу вместе крышкой!

Он с сожалением завернул пробку и протянул вещдок радисту, но тот, вместо того чтобы забрать ее, весь подобрался, надвинул наушники плотно на уши и повернулся к приемнику:

— Есть. Понял! — И после небольшой паузы: — Отбой! — и, резко повернувшись к Новикову, с радостной улыбкой доложил: — Товарищ старший лейтенант госбезопасности, мосты взорваны! Дословно: «Три ближайшие елочки сломались под корень!» Группы начали отход.

— А про дальние ничего не известно?

— Откуда? — удивился летчик. — У Нечаева даже рации нет. Но, думаю, у них тоже все в цвет!

— Твоими бы устами… — Несмотря на ворчание, «посланник Центра» улыбался — даже если удалось уничтожить только мосты между Зембиным и Тростяницей, то все равно приказ выполнен. А то, что упомянута третья «елочка», значило, что и запасной вариант отработали, и теперь на пути подкреплений для северного фланга группы армий «Центр» появилась водная преграда пятикилометровой ширины, ведь именно столько было в совмещенной долине рек Гайна и Березина, раскинувшейся от Каменки на западе до Большой Тростяницы на востоке. «Интересно, Красное Знамя дадут или Звездой ограничатся?» В том, что за проведение такой операции наградят, Новиков ни разу не сомневался.

Глава 8

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

22 августа 1941 года. 11:02.

После безумной гонки последней недели двухдневная передышка воспринималась словно поездка в феврале месяце в Таиланд — тепло, приятно и безмятежно. Впрочем, с пляжами Паттаи сравнение пришло на ум только по контрасту с предыдущими суматошными днями, а так службу тащили на совесть. Но дозор у моста на дороге, ведущей в Загатье, чаще всего камуфлировался под купальщиков, вот и вылезла странная ассоциация. И «тридцатьчетвертый», скромненько так стоявший в лопухах рядом с полуголыми «пляжниками», нисколько этому ассоциативному ряду не противоречил.

Кстати, из постоянных наблюдений, которыми я в силу временной нетрудоспособности был вынужден заниматься, выяснилась одна занятная деталь — не знаю, местный староста так народ застращал или люди сами не горели желанием общаться с «освободителями от коммунистического ига», но деревенских мы видели крайне редко. В основном ту парочку, что нам обед в первый день привозила, да двух местных «дружинников». А ведь народ-то в селе был! Во время наших вылазок в село то в одном дворе, то в другом можно было увидеть следы присутствия людей. Вот и сейчас идем мы такие красивые с Зельцем по деревне, а на окошках занавесочки покачиваются, а в справной избе с вычурными наличниками, на которых всякие зверушки весьма умело вырезаны, дверь еще захлопнуться не успела. Явно кто-то только что со двора внутрь прошмыгнул, нас завидев. С другой стороны, местных понять можно — когда практически одни бабы да девки в деревне остались, толпу солдатни следует опасаться. В лес пока никто не бежал, но и не светились особо перед нами. Казачина, как самый из нас молодой и соответственно наименее «аморально стойкий», от таких раскладов впал в уныние. Рассчитывал, безобразник, как сам вчера за ужином признался, на военно-полевой роман. И даже строгий взгляд командира охальника не охладил! Не, Ванька, конечно, замялся и попытался сделать вид, что способен укротить зов плоти, но если судить по тому, как он активно сегодня с нами на «прогулку» напрашивался, скабрезных мыслей не оставил. Пришлось его аккуратненько слить, шепнув Бродяге, что неплохо бы провести инвентаризацию минно-взрывных средств…

Сегодня нашей целью была разведка на станции. Понятно, что грозное предупреждение, которое мы обнаружили в кабинете бургомистра, к нам отношения не имело. А Фермер шибко интересовался станционными сооружениями и оборудованием. В конце концов, даже при отсутствии взрывчатки на железной дороге много чего испортить можно.

Погода была замечательная, и, пройдя пару сотен метров, я понял, что насвистываю какой-то бодрый мотивчик, на поверку оказавшийся вольной интерпретацией аббовских «Money, money, money». Музыкальная натура сказывалась. «Надо, кстати, попробовать песни нотами записывать. Чин по чину — текст, ноты, аранжировки. Тем более что ничего сочинять не надо — только вспоминать. Вопрос в одном — чем электрогитары заменить?» Для пробы вместо «АББЫ» я принялся мычать летовскую «Все наоборот»,[41] заодно мысленно раскладывая мелодию на ноты. Глупо, но идея пришла мне совсем недавно, а то бы у трошинских ребят остались не только тексты, но и ноты. Тогда, правда, мне это в голову не пришло по одной простой причине: никто из партизанских музыкантов нотной грамотой не владел.

— Чего это? Я такую еще не слышал, — негромко спросил Дымов.

— Она грустная, тебе не понравится. — Отвлекаться не хотелось, вот я и попробовал соскочить.

— Да ладно тебе, Антон. Давай присядем, передохнем, и ты ее споешь.

— Лешка, ты, часом, не забыл, что я совсем не Козловский? И без гитары совершенно не то получится?

— Ой, прибедняться вам совершенно не к лицу, товарищ старший лейтенант! — В безлюдности деревни были свои преимущества — например, разговаривали по-русски мы тихо, но нормальными голосами, не переходя на шепот.

— Давай мы хотя бы из деревни выйдем.

— Договорились! — улыбнулся новоявленный меломан.

— Только ты тогда слова запишешь! — Не воспользоваться своим вышестоящим положением и не припахать подчиненного было бы глупо.

Дороги здесь, как и вообще в сельской местности шли прихотливо. Понятно, их маршрут никто специально не прокладывал — просто люди ездили, как им удобнее. А как ездили — так и строили. И до станции нам удобнее было срезать, а не идти по основной трассе, проложенной задолго до того, как в этих краях завелась железная дорога. Поэтому мы нырнули в хорошо заметный (не мы одни такие умные, а русский человек горазд срезать) проезд меж двух домов. Стоило нам только выйти за околицу, как Лешка снова разнылся. Пришлось уступить. Впрочем, по большому счету, передохнуть не мешало. После ранения я еще не до конца очухался, и после часовой прогулки ноги ощутимо гудели. «Вот что нам помешало у местного начальника телегу вытребовать, а? — пришла мысль, когда мы устроились на обочине и удалось вытянуть ноги. — Ехали бы сейчас как белые люди…»

— Лех, а ты лошадью править можешь?

— А это к чему вопрос? — Совершенно естественно, что не посвященный в мои рассуждения Дымов удивился.

— Да лошадь с телегой в колхозе реквизировать забыли — вот к чему. С бензином ситуация, сам знаешь, не ахти, а так хоть какой транспорт.

— А мне кучерить зачем? Деревенских можно припахать… — Самые сочные словечки из будущего уже потихоньку входили в лексикон наших соратников.

— Ты головой иногда думай, Лешка, перед тем как ляпнуть! Или ты немецкий уже так освоил, что без проблем на любые темы сможешь со мной болтать?

— Черт! Спасибо за напоминание, Антон. Теперь песню давай!

Взгляд со стороны. Бродяга

«Что ж за напасть такая? Что в двадцать первом веке, что тут, в середине двадцатого? Только, понимаешь, чем-нибудь приятственным решишь заняться, как сразу же к начальству зовут!» Недоделанный арбалет, точнее доработанная ложа от негодной винтовки, к которой в очередной раз не удалось прикрепить дугу из рессоры, лег на лавку.

— Что стряслось? — Саша-Фермер так закопался в бумажки, что даже головы не повернул, когда я вошел.

— Ощущения у меня нехорошие, Сергеич, — все так же, не оборачиваясь, заявил командир.

— Конкретика какая, или просто пятая точка подсказывает, что ей приключения совершенно не нужны?

— Второе. Чувствую, надо на ту сторону выбираться.

— Ты ж не хотел.

— А теперь перехотел! Про Вяземский «котел» сегодня ночью вспомнил. А так хоть шанс появится его предотвратить.

— Так можно и по радио…

— Живым людям, которые могут доказать, что знают, поверят больше.

— Это смотря к кому выйдем. Не повезет — и в лесном овраге кончат. Просто так, для профилактики. Тем более что ни одной путевой бумажки, наши личности удостоверяющей, нет.

— Затем и позвал — помозговать, как так сделать, чтобы нас к тем, кто поверит, вытащили. Судоплатову, к примеру…

— Ох-хо-хо… Вершки-корешки… — С одной стороны, не доверять такому высокоточному инструменту, как задница вояки со стажем службы в неспокойных местах длиной в четверть века, не стоит, а с другой — несколько неожиданно переменились приоритеты. Помнится, еще три дня назад время терпело. Хотя…

— Можно попробовать на последний трофей подманить… Уж его-то вывезти должны в обязалово! Сам знаешь — это тушками личного состава можно рисковать направо и налево, а целая пеленгационка, две рации и шифровальные книги — таким разбрасываться не принято!

— Вот и подумай, в каких словах эту новость преподнести. В самом, понимаешь, выгодном для нас свете.

— Понял. Все оформлю в лучшем виде. Над чем, кстати, чахнешь?

— Да вот прикидываю, где бы еще немцам гадостей устроить.

— И как?

— Далековато мы от цивилизации, Сергеич, забрались. А в окрестностях фрицами и не пахнет. Тут даже совхоз не продуктовый, а лесозаготовительный. «Железка», опять же, без дела стоит. Движения никакого. Не мосты же деревенские палить? Так можно доиграться, и крестьянки вилами нас затыкают без всяких полицаев… — Саша улыбнулся: — Я Тоху туда отправил — может, хоть «ленточку» из путей совьем.

— А «партизанские клинья»?

— Готовы черт знает когда! Но я эту кустарщину не люблю, сам знаешь.

— Да, без взрывчатки вилы конкретные. Может, у Москвы поклянчить для начала? Пару мешков сбросить — это не группу из глубокого тыла забрать.

— Попробуй, конечно. Но, Старый, задача-максимум — вытащить нас отсюда. Чую, что-то в ближайшее время нехорошее может приключиться.

— Еще один вопрос: как думаешь, когда «посылочка», что мы у Трошина оставили, на той стороне окажется?

— Спроси чего полегче, командир! С равной вероятностью она может как быть уже в Москве, так и кочевать по лесам у Славки в ранце. Сто тысяч разных факторов могут сказаться.

— Это-то понятно, Саш. Но «свою» кухню ты всяко лучше меня знаешь.

— Пока Лубянка никак не показала, что «посылка» получена, так что единственное, что остается, — ждать. Ну, или попробовать их расшевелить маленько.

Пока чапали до станции, я решил, что нелишним будет Зельцу дополнительный факультатив устроить, так что большую часть пути мы проделали не по дороге, а совсем наоборот — кустами да оврагами. Так что за километр с небольшим налазились по уши. И догонять ему меня пришлось, причем так, чтобы я не засек, и засадами друг друга побаловали. Учебу я затеял не только или, точнее, не столько для бывшего милиционера, сколько для себя. Форму восстанавливать надо быстро, ну, или приноровиться к своему нынешнему полукалечному существованию. Ведь даже залегать теперь приходилось по-другому — опереться на левую руку, как делал раньше, не получится. Она к телу примотана. И на дерево хрен залезешь! Короче говоря — сплошные огорчения! Из радостей лишь то, что вторая контузия на зрении никак не сказалась… Ну и с координацией движений все в полном порядке.

Лешка тоже счастлив — часто меня находил, особенно первые несколько раз, пока я не приноровился залегать, падая на бок.

Вот так, как в бородатом анекдоте, «с шутками и прибаутками», мы добрались до станции. Впрочем, «станция» — для этого богом забытого уголка чересчур громкое слово. Разъезд, он и есть разъезд. Однопутная дорога, пара разъездных путей со стрелками и прочей сопутствующей машинерией вроде механического семафора. Из всех строений присутствовали только будка путевого обходчика да два лабаза, сколоченных из некрашеного горбыля, а железнодорожная инфраструктура, кроме упомянутых сооружений, была представлена заправочным баком для паровозов. Даже платформы здесь не было — лишь коротенький помост, сложенный из некондиционных шпал. Чуть поодаль виднелась куча угля, прикрытая от непогоды пуками соломы. Все это мы рассмотрели, даже не выходя из кустов — тоже в Чингачгуков играли.

Поколебавшись немного, выходить нам на свет божий или так и оставаться выползнями подкустовыми, я, наконец, взмахнул рукой, подавая Зельцу команду идти вперед. Лешка сделал буквально пару шагов и замер, подняв руку, сжатую в кулак на уровне головы, что означало «Замри!».

Что такое? Но спустя несколько секунд я тоже услышал несколько голосов, доносившихся откуда-то слева, скорее всего из-за насыпи железной дороги.

Голоса (их как минимум три) звонкие. Детские или женские. С большой долей вероятности — два в одном флаконе. Уж слишком интонации щебечущие для взрослых барышень… Слова разобрать сложно — значит, до них никак не меньше полусотни метров. Подойти, если они прямо к станции направляются, должны минуты через две-три… — анализ ситуации занял едва ли больше времени, чем требовалось для пары вздохов. Затем правая рука пришла в движение, отдавая распоряжения Дымову. Кое-какие жесты пришлось модифицировать из-за временной однорукости, но Лешка — парень сообразительный, поймет!

К моменту, когда девчонки, которых оказалось действительно трое, вышли к платформе, мой подчиненный уже успел качественно заныкаться за угольной кучей, а я наблюдал за происходящим, с комфортом устроившись в тени огромных лопухов, что густо росли у покосившейся стенки пакгауза. Солнце жарило вовсю, а здесь было прохладно.

— Дуська, мы тебя тут подождем! — Этот голос был заметно «басовитей», чем у других, и потому для себя я обозвал его обладательницу Старшей.

— Да ладно вам, пошли вместе! Деда рад будет! — У этой селянки голос был значительно звонче, и она стала соответственно Колокольчиком.

— Мне мамка не велела — на той стороне немцы. Да и староста увидит — работать заставит! — Сейчас радости в голосе Старшей было сильно меньше.

— Ой, тебе! Нету тут никого! Вон и дед дверь открыл!

Будка обходчика была с моей позиции видна, и, переведя на нее взгляд, я увидел вышедшего навстречу девчонкам пожилого мужчину, одетого в сильно потертую тужурку железнодорожника и форменную фуражку. Если китель был потерт настолько, что из темно-синего стал почти голубым, то головной убор выглядел новым. Эту особенность костюмов «местных» я отметил уже давно — слишком непривычно было по первости. Но потом, пообщавшись с нашими бойцами, понял, отчего так. Кое-какие наши представления о жизни «до войны» совсем не соответствовали действительности, поскольку базировались в основном на кино. А реальная жизнь у народа, в отличие от экранной, легкой не была ни разу. Хорошее пальто стоило больше трех с половиной сотен рубликов, и это если по талонам покупать! А в свободной, так называемой «коммерческой» торговле, и шести сотен могло не хватить![42] Хороший костюм, кстати, стоил примерно столько же. И если учесть, что зарплата рабочего колебалась где-то в районе тех самых трехсот пятидесяти рублей, то понятно, что на пальто или костюм копить нужно было несколько лет. Вот все и носят одежду до последнего. И летом в белом рассекают — ситец, он дешевый, всего трешка за метр, я ценник в одном из разгромленных сельмагов видел. После того как я поделился с ребятами этой информацией, народ, наконец, перестал над Несвидовым подшучивать, когда тот буквально рыдал, что-нибудь из обмундирования выкидывая. Доперло до них, что шинель в пальто перешить можно, и что два десятка утопленных в болоте фрицевских в аккурат на годовую зарплату сталевара тянут.

Кстати, это помогло и с внутренними наградами определиться. Фермер теперь торжественно перед строем часы отличившимся вручал. Не сейчас, конечно, а раньше, когда с отрядом Славки тусовались. И после — когда с энкавэдэшниками Зайцева. Трофейных часов у нас скопилось несколько десятков, и награжденный получал подарок не только полезный, но и весьма недешевый. Ценой в пару месячных зарплат примерно.

— Дусечка, здравствуй, моя хорошая! — железнодорожник приобнял подбежавшую к нему девушку.

— А я тебе молочка к обеду принесла!

— Да зачем? Я и водой, дочка, обойдусь…

— Но молоко-то куда как вкуснее, дядь Кондрат! А мне и не тяжело, все одно в эту сторону шли.

— Что в мире слышно-то, Кондрат Василич? — Это Старшая в разговор встряла.

«Интересно, откуда обходчик на богом забытом разъезде в самой середине огромного лесного массива, простирающегося больше чем на сотню километров с запада на восток и на столько же — с севера на юг, может знать последние новости? Что же, у него радио есть?»

— Не, Олесь, не говорят, да и по нашему-то телефону особо про новости не поболтаешь, — смачно сплюнув, ответил железнодорожник.

«Точно, как я забыл! На железной дороге всегда своя связь была. Сперва — телеграф, ну а потом и телефон».

— А поезда когда поедут? — Это уже Колокольчик.

— А тебе на кой ляд поезда-то? Собралась куда?

— Да нет, дядь Кондрат. Но мамка говорит, в лабазе почти ничего не осталось — торговать нечем!

— Ты ей скажи, что немец-то товара не привезет, а то и последнее выгребет. Как есть выгребет. Я еще по той, империалистической, помню-то.

— А что же в Загатье все тихо? — снова встряла Старшая. — Уже второй день стоят, а никаких безобразиев!

— А ты откуда знаешь? — с ясно слышимой подозрительностью в голосе спросила Колокольчик. — Ходила туда?

— Не, мне Галка Отрогина сказала. Председатель новый всем сказал, что плохого не будет. Будет только лучше. Порядок там…

— А ты, дурында, и поверила? — хмыкнул обходчик. — Скольки немчуры приехало-то?

— Да, почитай, больше десятка.

— Вот как два наберется — я б на вашем месте и носу на ту сторону не казал, девки!

— Да шо нам будет? — махнула рукой молчавшая до того третья девушка.

— Вот как подол на макушке завяжут — узнаешь, да поздно уже будет! — строго ответил Кондрат.

— Да шо вы такое говорыте! — девушка всплеснула руками.

А говор у нее другой, отметил я. Если остальные разговаривают на более-менее чистом русском, пусть и с примесью региональных словечек и оборотов, то здесь явно какой-то местный диалект.

— «Шо говорыте», «шо говорыте»… — передразнил железнодорожник. — Что знаю, то и говорю. Солдаты, они до девок жадные, особливо после боя. Так что мой вам совет: ховайтесь, пока беды не вышло! А теперь кыш отседова!

Спорить со старшими тут было не принято, и, оставив строгому дядьке крынку с молоком и небольшой узелок, деревенские красавицы понуро отправились восвояси. Тут я их понимал — тяжело, когда в шестнадцать лет твою свободу вот так вот грубо ограничивают. А Кондрат этот, сдается, тертый мужик. Впрочем, если по голосу судить, годков ему немало, Первую мировую вон вспоминает… А телефон — это круто! Сане доложить или деда сперва на предмет жизненной позиции прощупать? В принципе, можно и под маской солдат доблестного Вермахта визит нанести, но эффект совсем не тот будет… А через него можно неплохую предварительную разведку провести — кому как не обходчику знать про всякие проблемные места на этом участке? А не выйдет под окруженцев закосить, так ребята всегда с другой стороны зайти смогут. Природный авантюризм в конце концов победил, и, дождавшись, пока будущий «объект разработки» скроется в будке, я поманил Лешку.

— Все слышал? — первым делом спросил я своего сопровождающего.

— Про телефон? Да.

— Сейчас я к дедушке этому в гости наведаюсь.

— А что один?

— Потому что буду красным командиром! Помоги китель снять!

— Ага, и штаны… и подштанники тоже… Ты что же, думаешь, он на твои немецкие галифе внимания не обратит?

— Пока въедет, я уже внутрь зайду. Давай, стаскивай с меня эту «шкурку»!

Слава богу, до пререканий со старшим по званию Леха еще не дозрел, а то, чувствую, пришлось бы на уговоры подчиненного больше времени потратить, чем на саму операцию.

Когда совместными усилиями офицерский китель был снят, я принялся приводить себя в более приличествующий зашуганному окруженцу вид: вытащил нижнюю рубаху из штанов и надорвал подол, зачерпнул немного земли и испачкал ею бинты, взъерошил грязной рукой волосы, с помощью Зельца передвинул кобуру браунинга так, чтобы она висела на боку… В качестве последнего штриха я плюнул на ладонь, приложил ее к земле и слегка испачкал лицо:

— Ну как?

Вместо ответа Дымов показал мне большой палец.

— А ты говоришь! Значит, так: после того как я постучу и войду, если, конечно, дедок меня пустит, ты засекаешь десять… нет, пятнадцать минут и подходишь. Так, чтобы тебя хорошо было видно вон в то окошко. Понял?

— Так точно! — На лице у Лешки появилась радостная улыбка, видимо, он понял задумку.

— Но до того прикрываешь меня по-серьезному, а то вдруг полицаи нагрянут, а я в неглиже.

— Где? — не понял пассажа милиционер.

— Не где, а в чем! Если коротко — то в подштанниках.

— Антон, а ведь сейчас мы, как тогда, в Налибоках, — припомнил наши прошлые похождения Зельц.

— Да, похоже. Все, закончили лирику! Засекай время.

Траекторию движения я прикинул заранее и к двери будки подошел так, чтобы из окон меня засечь было нельзя. Тихонько постучал…

— Дуська, ты? — раздалось совсем рядом, ну да далеко быть и не могло — домик в длину был едва ли больше трех метров.

Скрипнули половицы, и дверь широко распахнулась.

— Товарищ, немцы в деревне есть? — Столь сакраментальное начало вызвало несколько необычную на мой взгляд, реакцию — Кондрат выпучил глаза да так и застыл на пороге.

— Товарищ, товарищ! — Я понизил голос до шепота. — Помощь нужна! Немцы есть или нет? — Тут главное было напором ошарашить собеседника, заставить его действовать инстинктивно, не тратя время на размышления, на прикидки кто, куда и зачем…

Сработало.

— Входи! — посторонившись, сиплым от волнения голосом предложил железнодорожник.

Ну что ж, первый контакт налажен! И что самое главное, в нужную, патриотическую, так сказать, сторону. По крайней мере, по голове настучать сразу дядька не захотел…

— Ты кто? — Вопрос последовал сразу после того как хозяин захлопнул (несколько, на мой взгляд, торопливо) дверь.

— Из окружения, товарищ, выхожу. — Что-что, а кое-какие навыки лицедейства у меня имелись, так что надеюсь, сыграть слегка вымотанного, но все еще бодрого вояку удалось.

— А откуда ж ты? — Первое замешательство, судя по всему, прошло.

— Из-под Бобруйска иду.

— Это скока ж ты идешь-то? — удивился обходчик.

А может статься, что он не удивляется, а совсем даже наоборот — проверяет меня?

— Месяц почти. — Ответ последовал незамедлительно, хоть точная дата взятия немцами Бобруйска в памяти и не отложилась. Впрочем, это случилось явно после захвата Минска, а он пал примерно в то время, когда мы появились здесь в сорок первом.

— Чего ж рубашка такая белая? — Да, в наблюдательности ему не откажешь! Но и мы не пальцем деланные!

— Так то не моя, дядька! С немца снял. Вот и штаны тож… — я похлопал себя по обтянутому серым сукном бедру.

— Командир? — Мужик оказался не только наблюдательным, но и с большим жизненным опытом.

— Да.

— Еще кто с тобой есть?

— В лесу. Так немцы рядом есть или как?

— Слушай, командир, а ты мне мозги не вертишь? — совершенно неожиданно спросил обходчик, отступая на пару шагов. — Ладно, если бы ты сказал, что с востока пришел, от Хоново там или с севера, от Белыничей, но от Бобруйска?! Как же ты Загатье-то, мил человек, прошел и немчуру не видел, а?

Пока я соображал, что ответить, этот бдительный товарищ быстро нагнулся и схватил стоявший у стены железнодорожный молоток на длинной ручке, который я совершенно не заметил, когда входил.

— В игры играть надумали, господин офицер? — свистящим шепотом осведомился Кондрат, явно примеряясь, как ловчее отоварить меня увесистым инструментом по голове. — А ну! — Вытянутая головка молотка поднялась на уровень плеча. — Не балуй! — это он заметил мое непроизвольное движение к кобуре.

«Вот и понимай, как хочешь! То ли за немецкого провокатора принял, то ли… Да нет, когда окруженцем назвался — сразу пустил… Что делать? Правду сказать, или…» — но закончить размышления не получилось, поскольку дядька решил больше не тянуть резину, и массивная железяка пришла в движение! Еще неделю назад я бы лишь усмехнулся, увидев такую угрозу, но сейчас — в крошечной комнатенке, еще не восстановившись после ранения… «Ну его на хрен — играть в Джеки Чана!» — пришла злая мысль, а тело отреагировало на автомате — правая нога оторвалась от пола, и я пробил сочнейший боковой удар прямо в грудь неуживчивому патриоту. И хоть в последний момент сообразив, что все-таки не классовый враг передо мной, вложился не до конца, упомянутого действия вполне хватило на то, чтобы дядька Кондрат, все так же сжимая в руках орудие производства, пролетел всю комнатку и, врезавшись в невеликое окно, расколошматил в нем стекла.

В ответ за окном раздался сдавленный вскрик — я и сам не заметил, как «хай-пауэр» оказался в руке. «Черт, это же Зельц! Подумает невесть что…» — и, чтобы удержать молодого спутника от необдуманных поступков, я осторожно (вдруг ему чего помстится и пальнет?) выглянул в окно. Леха, сжимая в руках автомат, несся к домику обходчика, причем застывшее на его лице выражение не сулило моим вероятным обидчикам ничего хорошего.

— Эй, Рэмба, не торопись! — услышав окрик и заметив меня в окне, напарник резко сбавил темп, а если быть точным, то просто остановился.

— Что там у вас стряслось?

— Товарищ оказался слишком бдительным и вмиг раскусил во мне провокатора. Все, прячься — не фиг маячить!

Получив недвусмысленный приказ от непосредственного начальника, Дымов стремительно юркнул в заросли лопухов, те же самые, из которых я подслушивал разговор.

Присев рядом с обходчиком, быстро проинспектировал его состояние: «Хм, удачно, что я слегка притормозил удар — вон веки уже затрепетали, значит, не с концами вырубил». В подтверждение моим мыслям потерпевший глухо застонал. Оглядевшись, и подошел к стоявшей в углу кадке и, зачерпнув жестяным ковшиком воды, щедро окропил лицо железнодорожника. Дождавшись, когда немудреные реанимационные действия приведут к желаемому результату, спросил:

— Ну что, дядька Кондрат, начнем знакомство по новой?

Из служебной записки начальника Абвернебенштелле «Летцен» оберст-лейтенанта Бодена оберсту Каппу, начальнику Абверштелле «Кенигсберг»

Расследование по факту гибели обер-лейтенанта Норденскельда показало, что при проведении операции по внедрению в группу пленных советских военнослужащих, размещенную на фольварке неподалеку от Минска, произошел несанкционированный побег, в результате которого обер-лейтенант и погиб.

По плану операции предполагалось, что после того, как группа пленных достигнет численности в 10–15 человек, Норденскельд, завоевав доверие, должен будет сам организовать побег и вывести всех к линии фронта. В процессе перехода была также запланирована встреча с диверсионной группой II отдела. Однако 10 июля на усадьбу, где содержался наш агент, было, по первоначальной версии, совершено нападение отступающих солдат противника. Обеспечивавшие оперативное прикрытие объекта сотрудники полевой жандармерии погибли, а все «пленные», включая Норденскельда, исчезли.

Во время оперативных мероприятий по очистке тыловых районов действующей армии от диверсантов противника сотрудниками полиции безопасности 14 июля сего года был задержан свидетель происшествия, показавший, что имел место побег заключенных, инспирированный одним из пленных, оказавшимся офицером специальных служб противника. Обер-лейтенант Норденскельд, согласно легенде изображавший также офицера НКВД, ушел вместе со всеми в направлении лесного массива.

На место встречи с диверсионной группой в назначенное время ни он, ни его связной не вышли. После предусмотренного планом пятидневного ожидания группа направилась в тыл противника без Норденскельда.

Во время прочесывания местности, проводившегося после известных событий 14 августа, в лесном массиве в 2,5 километра от фольварка было обнаружено тело обер-лейтенанта Норденскельда. По заключению медицинского эксперта, ему было нанесено несколько тяжелых повреждений, несовместимых с жизнью: осколочный перелом трех ребер с повреждением плевры и легких, перелом грудины, перелом позвоночника в районе 3-го шейного позвонка с размозжением спинного мозга и разрывом мягких тканей шеи. Есть основание полагать, что обер-лейтенант был забит до смерти, возможно в процессе пыток.

Никакой одежды, документов и предметов снаряжения на теле и рядом обнаружено не было. В 7 метрах от трупа обнаружен карабин 98-го кал без затвора.

Есть основания предполагать, что во время общения наш оперативник был расшифрован противником, после чего пленен и запытан до смерти. В связи с этим возможно раскрытие агентов «Умник», «Заяц», «Доппельгангер» и «Тарас». Я считаю целесообразным заброску двух последних временно отложить, а агента «Заяц» как можно скорее отозвать из-за линии фронта.

19 августа 1941 года

Оберст-лейтенант Болен

Походы в дозоры Иван совершенно не воспринимал как досадную и обременительную обязанность, скорее наоборот — это была редкая возможность вырваться из опостылевшей рутины партизанского лагеря. «Ребята чуть ли не каждый день по немцам стреляют. „Подарки“ мои пристраивают, а я как не родной — в лагере да в лагере. Крути, паяй, вопросов не задавай. Хуже меня только Тотену приходится — он вообще ничего, кроме бумаг трофейных, и не видит. Да и то дядя Саша его все чаще к нормальному делу пристраивает». Понятно, что высказать все накипевшее командиру он ни за что бы не решился. Особенно сейчас, когда вокруг свистят пули, а не шарики, а от его «домашних заготовок» не жухлая трава случайно загорается, а рушатся мосты и исчезают в дымных султанах взрывов грузовики, забитые немецкими солдатами. Но все равно это было совсем-совсем не то. Хоть сто тысяч самопальных воспламенителей или взрывателей на коленке слепи, никто не подойдет и радостно не похлопает по плечу, приговаривая: «Как ты их уделал, старик!» А тут еще и строгости в плане распорядка появились. Но момент сейчас вполне подходящий немножко расслабиться — такие дела провернули, что иной раз страшно становилось: вдруг собственной персоной в учебники истории попадешь после всего-то?!

А тут — тишина и спокойно, как в санатории. К тому же для выросшего в станице Ивана все вокруг было просто и знакомо. Опять же, и с девчонками в Загатье дела обстояли неплохо — как минимум пять подходящих кандидатур для более близкого знакомства уже присмотрел. Другой вопрос, как это сближение осуществить? Все ж таки команда здесь под видом оккупантов проживает, а деревенские все, как одна, комсомольского возраста. Впрочем, парочка прелестниц взгляда при виде бравого гефрайтера не отвела. «Время до вечера еще есть, так что посижу, подумаю», — решил Казачина, устраиваясь на хорошо замаскированной позиции, с которой великолепно просматривалась дорога, ведущая к деревне.

Глава 9

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

22 августа 1941 года. 12:34.

— Что-то ты раненько вернулся, или нечего обсуждать было? — Серебрянский полулежал в кресле, разувшись так, что первое, что Павел заметил, вернувшись в свой кабинет, были пятки его сотрудника, обтянутые серыми нитяными носками.

— Начальству сейчас не до нас — завтра начинается наступление Запфронта. Эх, знать бы, получилось что с мостами?

— А я думал, у нас еще время есть, — протянул Яков, принимая вертикальное положение.

— Армейская разведка засекла переброску мотокорпуса немцев с Центрального направления в сторону Луги. — Швырнув папку на стол, Судоплатов пододвинул стул и сел рядом со старшим товарищем.

— Значит, «Странники» оказались правы…

— Да. За три недели знали. И хотел бы я понять — откуда?

Массивная дверь кабинета открылась, впустив капитана Маклярского.

— Чем порадуешь? — Волнение на лице подчиненного от Павла не укрылось.

— Новиков прислал шифровку с пометкой «Крайне срочно!». Как минимум три моста на северном направлении взорваны! Вероятно уничтожение еще двух! — скороговоркой выпалил капитан.

На секунду все присутствующие замерли, переваривая информацию.

«Теперь для разговора с наркомом есть неоспоримые доказательства! — думал Павел. — Насколько я знаю, кое-какие меры командование приняло заранее — все-таки время подготовиться и парировать этот маневр было. А мосты сами по себе большая удача…»

«Умелые, смелые и удачей не обделены! Эх, почему таких мало осталось?! — Мысли Серебрянского были куда более пессимистичными. — Да и тех, кто уцелел, по всему миру сейчас собираем — Вайпшас, дай бог, только через пару месяцев доберется… Остальные только-только на „Динамо“ приезжают… Эх! А мужиков этих с Фермером во главе вычислить так и не удается — сдается мне, хвосты рубили они со всем прилежанием. Черт, кто же это все-таки?»

«Повезло, ничего не скажешь! Не зря я месяц назад рискнул, связь с этой группой налаживая. Теперь только… Твою ж мать!» — Маклярский чуть не хлопнул себя ладонью по лбу:

— Павел Анатольевич, простите, совсем забыл — группе радиоразведки удалось вычислить последнее местонахождение передатчика «Странников»!

— Где? — хором спросили Судоплатов и Серебрянский.

— Лесной массив примерно в сорока километрах юго-западнее Могилева.

«А авиацию они вызывали, находясь в двадцати километрах строго на запад от Быхова…» — вспомнил Павел и подошел к карте, висевшей на стене. Повесили ее буквально неделю назад специально для отслеживания действий диверсионных отрядов, вот только, на взгляд начальника Особой группы, флажков, отмечавших местонахождения последних, было до обидного мало.

— Ушли в леса, — констатировал он, найдя упомянутую в докладе пеленгаторщиков точку. — Капитан, вы свободны. — Некоторые вещи, которые он собирался обсудить с Яковом, подчиненные, даже такие хорошие, как Исидор, слушать не должны.

— Тезке позвони, пусть тоже порадуется, — напомнил начальнику Серебрянский, когда за Маклярским закрылась дверь.

Впрочем, совет был, похоже, несколько запоздалым — Судоплатов и так уже направлялся к своему рабочему столу:

— Товарища Фитина, пожалуйста! — сказал он, сняв трубку одного из аппаратов. — Павел? Судоплатов. Одной из наших групп удалось уничтожить несколько мостов на шоссе севернее Минска. Да. Да. В районе… — он вопросительно посмотрел на Серебрянского, поскольку понял, что точное место диверсии не знает.

— Зембина, — быстро подсказал Яков, торопливо прочитав шифровку.

— Зембина, — эхом повторил Павел. — Три моста подтверждено, еще два — предположительно. Да. Бывай! — Положив трубку, он немедленно взялся за другую: — Всеволод Николаевич? Это Судоплатов. Отряду Пушкаря удалось перекрыть пути подвоза немцев. Да! Только что получили радиограмму. В шестнадцать тридцать? Слушаюсь!

— Жалко, что не до совещания, правда, Паша? — Серебрянский соблаговолил обуться и теперь тоже топтался возле карты.

Его начальник лишь махнул рукой, подразумевая этим жестом, что, мол, жаль-то оно, конечно, жаль, но главное — взорвали.

Дверь снова открылась — на этот раз, чтобы впустить старшего майора Эйтингона:

— День добрый! — Наум улыбнулся. Он еще со вчерашнего вечера уехал следить за отгрузкой снаряжения для диверсионных групп и потому никого со вчерашнего дня не видел. — Все очень неплохо, товарищи. А по новейшим средствам так и просто хорошо! ФОНДов на Западный фронт уже полторы тысячи штук уехало!

— Это когда же они успели столько наклепать? Их же только три дня назад испытывали, — изумился Яков.

— Не испытывали, а комиссии показывали, — поправил Павел. — И решения о принятии на вооружение пока нет. Но и вправду, как они столько сделать успели?

— Там половина — без снаряжения. Одни корпуса и взрыватели. Часть корпусов, насколько я знаю, молодежь из папье-маше клеить посадили… Да и снаряжать не сильно сложно, ты ж сам рассказывал, Паша.

— Ага. А Трошин мосты взорвал, — словно между делом, сообщил Судоплатов.

— Да ну?! Здорово! — Эйтингон широко улыбнулся — слишком мало за последнее время было хороших новостей, чтобы искренне не обрадоваться такому поистине удачному утру.

— И еще мы узнали, где «Странники» живут. — Яков постучал пальцем по карте: — Вот в этом лесочке. Что твоя Баба-Яга, понимаешь…

— Сами сказали или радисты подсобили?

— Радисты.

— А неплохо они устроились. — Наум встал рядом с Серебрянским. — Просторненько… Направо — лес, налево — лес, а вокруг — болото! Кстати, Павлуша, — он повернулся к начальнику, — а ты не думал наших друзей среди «маскировщиков» поискать?

— Где?

— Нет, Наум, это сейчас практически невозможно, — возразил Серебрянский. — Документов в архивах, если я правильно помню, не осталось, а если кого на оседание отправили, то вообще — «ой!». Даже тогда в 4-м отделе о них не все знали, а уж сейчас…

— Да о ком говорите-то?!

— Видишь ли, Паша, была такая задумка у армейцев — превратить наших партизан, тех, кто в Гражданскую опыта поднабрался, в профессиональных диверсантов. Давно это было — году в тридцать третьем или тридцать четвертом. Ты, соответственно, об этом знать не можешь, — Серебрянский внезапно погрустнел. — Отобрали ребят толковых, с боевым опытом, надежных и умелых… Ну и на возраст смотрели, естественно. Выдрессировали по последнему слову науки и отправили на оседание. В основном вдоль границы с Польшей. А для секретности части, где ребята на учете состояли и подготовку проходили, обозвали саперно-маскировочными взводами. Часть народу за кордон направили. А потом раз — и лавочку прикрыли! Причем на уровне как бы не ЦК. Ну а личный состав, как у нас водится, остался не у дел. Наум, программу маршал Егоров курировал, правильно?

— Насколько я в курсе — он, — немедленно откликнулся Эйтингон.

— Ну так вот, Паша, — размеренно продолжал Серебрянский, — секретили их так, что даже в самом Разведупре едва ли с десяток посвященных нашлось бы. Мы сами случайно узнали — когда «маскировщиков» прихлопнули; те, кто посообразительнее, в Испанию поехали, где с нашим контингентом соответственно пересеклись. Вот и все, по большому счету. Кое-кого мы знаем, но половина из них, если не больше, до сих пор где-то сидит. Так что Наум, может быть, и прав. Жаль, жаль…

— Да чего уж там, — вздохнул Эйтингон и тут же гораздо бодрее продолжил: — Если Паша и так их вытаскивать надумал!

— Правда? — Брови Якова поползли вверх. — А почему я об этом ни сном ни духом?

Если он рассчитывал, что под его строгим взглядом Судоплатов стушуется, то бывший начальник Особой группы явно недооценил своего преемника — старший майор виноватым не выглядел и глаза не отвел.

— Решение принято на самом верху, — ответил за него Наум. — И как его реализовать, мы пока даже не думали. Как хотя бы одна наметка появится — тебя, Яша, сразу подключим.

— Вот вы жуки! Дипломаты херовы! — выругался Серебрянский, но друзья видели, что он на них не сердится.

Раздавшийся телефонный звонок помог окончательно сгладить неловкость момента.

— Да. Я. Понял. Сейчас буду. — Судя по отрывистости ответов Павла, звонили по делу, и свои. — Собирайтесь, голуби мои! Идем к криминалистам — они что-то в «синей тетради» интересное раскопали! — приказал он, положив трубку. — И, Яша, Христом богом прошу, оставь тапочки здесь!

Пока спускались с седьмого этажа на второй, все хранили молчание — разговаривать в коридорах в этом здании было не принято. И из соображений секретности, да и просто неудобно — слишком часто приходилось прерываться для предъявления документов. Конечно, Павел мог сходить к экспертам и один, но заставлять коллег и, что куда более важно, друзей сгорать от любопытства — нет уж, увольте!

— Ну-с, чем порадуете? — Павел за руку поздоровался с начальником криминалистической группы, приданной их отделу. Несмотря на несоответствующее возрасту небольшое звание (все-таки для сорока пяти лет лейтенант — это несерьезно), товарищ Морозов был специалистом более чем опытным — его недавно перевели из судебной лаборатории Наркомюста. «А что делать, если никто не предполагал, насколько вырастет объем работы? Хорошо, что его удалось уговорить, ведь многих гражданских специалистов и консультантов сейчас приходится по всей действующей армии отлавливать — призвали, не обратив внимание на специальность. А многие и сами добровольцами пошли…» — подумал старший майор.

— Распотрошили мы вашу тетрадку, товарищи! — Заметив, что гости встрепенулись, он поторопился их успокоить: — Не волнуйтесь, очень аккуратно, по всем правилам науки! Давайте пройдем вот к тому столу, — и он указал куда.

— Хорошо, копию успели сделать, — еле слышно буркнул Эйтингон.

— Вот, полюбуйтесь! — На большом столе, освещенном сразу четырьмя настольными лампами, правда, по яркости больше походившими на небольшие прожекторы, лежала аккуратно разобранная на листы тетрадь.

— Ох, е! — Это отреагировал уже Серебрянский. Судоплатов в принципе был с ним солидарен, но ему, как начальнику, приходилось держать марку. — А обложка где? — спросил он после еле заметной паузы.

— С ней как раз сейчас работают, там есть несколько интересных деталей, — бодро ответил криминалист. — А пока, если позволите, я коротенечко расскажу, что нам удалось накопать по этому документу.

— Я, пожалуй, присяду, — заявил Яков и оседлал ближайший стул.

«Занятно, мебель у них вся разномастная, — отметил интересную деталь Павел, привыкший к казенному единообразию, царившему в здании Наркомата. — Наверное, часть вещдоков себе оставляют? Надо будет при случае спросить…»

— Анализ почерков в вашем документе показал, что заметки написаны как минимум пятью людьми. Материалы по структуре германской армии и тайной полиции, техническим характеристикам предметов вооружения написаны в основном двумя почерками. Этих людей мы условно назвали «Торопыга» и «Аккуратист». Следует отметить, что оба лица хорошо владеют иностранными языками — изменения в почерке при переходе с кириллицы на латиницу практически незаметны. Начертания букв очень индивидуальны, но эти люди точно учились не при царе.

— Что, так заметно? — хмыкнул Серебрянский.

— Конечно, опытный глаз сразу отличит написанное мной или вами от букв, вышедших, так сказать, из-под пера товарища Судоплатова. Следовательно, оба этих подо… субъекта моложе тридцати пяти лет.

— А это как вы узнали?

— Элементарно! Писать обычно начинают учиться лет в пять-шесть… Да, да, да, — Морозов поднял руки, останавливая возможные возражения, — здесь речь идет о людях как минимум из интеллигенции, товарищи. Уж больно гладко излагают… Так вот, переучиться для человека, лет десять писавшего с «ятями» и «фитами», очень сложно, поверьте моему опыту. Окончания многих слов выходят иначе. — Вооружившись пером, эксперт на клочке бумаги показал, что он имеет в виду. — На новую орфографию перешли году в двадцатом, так? Эксперименты отдельных новаторов я в расчет не беру, как малозначимые в нашем случае. Соответственно, отнимаем от этой даты примерно шесть лет и получаем год рождения субъектов. Как раз перед началом империалистической они и родились, голубчики!

— Как ни обидно, но вынужден вас огорчить, товарищ Морозов, — сверкнул улыбкой Яков. — Эти ребята постарше будут. Лет на десять, примерно. Так что либо они от сохи, либо… либо — не знаю…

— Большинство иностранных слов написаны печатными буквами, — вмешался в разговор Эйтингон, — а вы говорите, что они хорошо владеют языками. Что-то не сходится, товарищ.

— Малозаметные штрихи, хорошо видимые только в увеличительное стекло, показывают, что авторы заметок намеренно переходили на печатные буквы, видимо, для облегчения понимания иностранных слов менее подготовленными читателями.

Члены Особой группы переглянулись — при чтении «синей тетради» они пришли к такому же выводу.

— Иногда, впрочем, они это делать забывали, и тогда первая буква выходила у них своеобразно — и не печатная, и не прописная. Вот на эту латинскую «H» посмотрите. Очень типичный пример! — эксперт карандашом показал, что имеет в виду.

— Ладно, с этими двумя более-менее ясно. А остальные? — Павел понял, что быстро управиться не выйдет, и поискал глазами, куда бы приземлиться.

— Еще один получил у нас прозвище «Чекист». Его заметки относятся больше к методикам работы немецкой секретной полиции и контрразведки, а также методическим записям для наших диверсантов. С языками у него, если судить по почерку, куда как хуже.

— А возраст? — Серебрянский почесал кончик носа и подмигнул Судоплатову.

— Старше обоих предыдущих. — Однако на этот раз в голосе Морозова мелькнула тень сомнения: — Вполне возможно, что образование получал уже в зрелом возрасте.

— Понятно… — По губам Якова скользнула легкая улыбка.

«Похоже, он не сильно верит выкладкам этих спецов», — подумал Павел.

— Перейдем теперь к «Солдату»…

— К кому, к кому? — Экс-начальник Особой группы твердо решил взять на себя роль «сурового критика».

— Так мы именуем четвертого субъекта. Его перу принадлежат почти все записи о тактике и большинство — о методах создания взрывных устройств. Некоторые, правда, написаны совместно с «Чекистом».

— Совместно — это как? Они что же, через строчку писали?

— Нет, но все записи объединены в логические разделы, и в тех из них, что посвящены упомянутым мною темам, встречаются почерки в основном этих двоих. — Сделав паузу, но не услышав новых вопросов, графолог продолжил объяснения: — Пятый — «Доктор». Он писал только о медицине и лекарствах.

— А про него вы что можете рассказать?

— К сожалению, фрагменты текста, написанные им, писались явно в неудобных условиях. Они скорее накарябаны. Это свойственно многим медикам, кстати. Поэтому мы, собственно говоря, его так и именуем. Налицо единство формы и содержания! — эксперт позволил себе улыбнуться. — Часть отрывков «Солдата» сделаны химическим карандашом и слегка смазались. Но если необходим тщательный анализ…

— А остальные чем писали? — перебил спеца Судоплатов. — Чернила тоже мажутся.

— Химический анализ пока не проводили, все-таки время на него много надо, да и текст попортится, но мне некоторые записи представляются весьма необычными.

— И что же в них не так?

— Очень, знаете ли, странные линии. Вот, полюбопытствуйте, — и эксперт пододвинул к одному из листов здоровенную лупу на специальной держалке. — Видите? Линия идет ровнехонько и к концу практически не утончается — пером так не напишешь. Отрыва практически нет, и радиусы произвольные…

— И?.. — над плечом Павла, пытавшегося рассмотреть все те детали, которые упомянул графолог, навис Серебрянский.

— С учетом того, что я не заметил ни одного задира бумаги, хотя писавший местами и торопился, могу сказать только одно — инструмент, которым написаны многие фрагменты, мне неизвестен!

— Час от часу не легче! — буркнул Яков, отходя в сторону. — А за кордоном ничего похожего нету?

— Есть, — неожиданно в разговор вступил молодой, явно до тридцати, сотрудник, до этого момента молча стоявший поодаль. — Известно несколько патентов так называемой «ручки с шариком для письма». В частности, подобные пишущие устройства запатентовал владелец известной фабрики Паркера в Америке. Но они весьма редки, поскольку особых преимуществ перед «вечными перьями» пока не имеют. По счастью, у меня в коллекции есть несколько образцов, написанных подобными инструментами.

— Совпадают? — Павел даже сделал пару шагов к говорившему.

— Некоторые — да, а вот у других фрагментов, вами представленных, чернила ложатся явно ровнее и тоньше, что говорит об их меньшей вязкости. В ручках с шариком чернила гораздо более густые, чем мы привыкли, на масляной основе, оттого при письме они ложатся на бумагу не совсем равномерно и более толстым слоем… А вот в отрывках «Торопыги» и «Аккуратиста» мы имеем дело с чем-то средним. Так сказать, ни то и ни то… Кстати, «Торопыга» этот ваш, похоже, химии серьезно обучался.

— На основании чего вы пришли к таким выводам? — Эйтингон среагировал первым.

— А вы знаете много обычных людей, которые вместо слова «липкий» скажут «с повышенной адгезией», товарищ старший майор? — улыбнулся криминалист.

Из докладной записки инженерного управления 2-й армии

…Исследованный неразорвавшийся фугас противника имеет крайне примитивную конструкцию и представляет собой две стандартные подрывные шашки тринитротолуола весом 200 граммов каждая, примотанные проволокой к дереву. Поверх них с помощью матерчатых завязок закреплен полотняный мешок, наполненный гвоздями и мелкими камнями. В качестве средства инициации применен штатный капсюль-детонатор № 8 и взрыватель с вытяжной чекой. Последний относится к штатным саперным средствам Красной Армии.

Фугас не сработал из-за обрыва бечевы, с помощью которой должна была быть выдернута чека взрывателя.

В связи с тем, что, по описаниям свидетелей, при минных подрывах на коммуникациях наших войск наблюдается частое падение деревьев, растущих у дорог, можно предположить, что подобные устройства применяются противником весьма широко.

Очевидно, ствол дерева при установке такого фугаса служит не только местом установки, но и своеобразной забивкой, призванной направить энергию взрыва в сторону дороги и обеспечить более эффективное метание подготовленных поражающих элементов.

В связи с тем, что только за последние две недели в полосе нашей армии зафиксировано 117 подрывов на фугасах и минах, в качестве мер противодействия можно рекомендовать следующее:

1) В тыловых районах проводить расчистку полосы шириной не менее 20 метров вдоль основных путей снабжения. (Для проведения работ можно привлекать военнопленных или местное население.)

2) При движении колонн по менее важным путям проводить инженерную разведку как минимум один раз в сутки. С выделением для этих целей квалифицированных саперов из саперных батальонов дивизий.

3) Организовать в тыловых районах специальные команды саперов для поиска и обезвреживания оставленных противником при отступлении мин и фугасов, для чего задействовать резервы группы армий или привлечь личный состав инженерно-саперных училищ.

Майор Хольц

Берлин-Темпельхоф, 22 августа 1941 года. 11:40.

Аэропорт — парадные ворота тысячелетнего Рейха. Невероятных размеров здание неправильным полукругом охватывало летное поле, и на его фоне даже самые современные самолеты казались чем-то вроде засушенных стрекоз, которых озорной мальчишка положил возле обувной коробки.

Однако начальника 4-го управления совершенно не занимали красоты монументальной архитектуры. Возможно, сказалось напряжение последних дней, но буквально все в это утро вызывало раздражение:

— Панцингер, а дольше возиться вы не могли? Или я должен был разбить на этом поле походную палатку и наслаждаться видом? — желчно поприветствовал Мюллер своего подчиненного, только что выскочившего из остановившегося автомобиля. Служебный пропуск, закрепленный на лобовом стекле, давал допуск на летное поле. Из соображений секретности самолет не подрулил к аэровокзалу, и ждать, пока машина подъедет, пришлось целых пять минут.

— Бригадефюрер, прошу меня извинить, два дня назад был сильный налет англичан и многие улицы до сих пор в завалах. — Несмотря на то что Панцигер служил вместе с начальником 4-го управления как бы не два десятка лет и считался хорошим приятелем последнего, на службе и отношения у них были исключительно служебные.

Вяло махнув рукой, мол, нечего мне тут оправдываться, Мюллер сел в машину.

— В управление? — осведомился Панцингер, повернувшись к шефу.

— Нет, на пятую квартиру.

Фридрих кивнул:

— Курфюрстенштрассе, сто десять! — приказал он водителю.

«Видимо, Генрих хочет посекретничать, причем о таких делах, что даже проверенному-перепроверенному шоферу их слышать нельзя, иначе он пригласил бы меня к себе на заднее сиденье…» Служебный «бенц» был оборудован стеклянной перегородкой, как раз и предназначенной для защиты от посторонних ушей, но береженого, как говорят, Бог бережет. Именно поэтому штандартенфюрер и назвал немного скорректированный адрес — конспиративная квартира располагалась в доме сто тринадцать. Совсем неподалеку, буквально пару минут пешком, квартировало «агентство» Эйхмана. Собственно говоря, всего явок, организованных Управлением, в этом районе насчитывалось четыре.

— Да, кстати, бригадефюрер, — Панцингер вновь обернулся. — Возьмите! — В руке Мюллер увидел узкую черную ленту. Такая же стягивала левый рукав штандартенфюрера.

Шеф гестапо молча взял траурный знак и натянул его на левую руку, благо лента уже была связана кольцом.

Ехать было недалеко, километров пять, да и то, если учесть все петляния по улицам, но за всю поездку никто не проронил ни слова. И когда шли пешком до небольшого дома, в котором располагалась явка, тоже молчали. Панцингер — потому, что ни одна из последних новостей, по его мнению, не могла заинтересовать начальника, а Мюллер… Кто же может сказать?

Подъезд охраняли сразу три сотрудника в штатском.

«Глупо, очень глупо! — подумал Фридрих, заметив одного из них, со скучающим видом листавшего иллюстрированный журнал на лавочке. — Война, а здоровенный лоб в гражданском сидит и жизнью наслаждается. Надо велеть, чтоб в форму переодели. Военную или полицейскую — все равно. И руку, к примеру, забинтовать, если в вояку наряжать будут».

Пока начальник контрразведывательного отдела думал о вещах текущих, его командир оторвался уже шагов на десять, так что пришлось невольно ускорить шаг.

Прибытие высокого начальства не прошло незамеченным — дверь квартиры распахнулась, стоило им только подняться на площадку второго этажа. Впрочем, кто это сделал, Панцингер так и не рассмотрел — агент, следивший за порядком на явке, растворился в полумраке прихожей.

Мюллер, не раздеваясь, прошел в комнату.

— Фридрих! — Он резко повернулся, когда штандартенфюрер закрыл за собой дверь. — Мне обязательно нужно знать, чем сейчас занимаются люди из ближнего окружения Скрипача! И чем они, особенно ближний круг, занимались последние две недели!

— Кто именно?

— Интересуют все, но 3-е управление — в особенности.

— Понятно. Если вам будет интересно, бригадефюрер, в стане Моряка наблюдается нездоровая активность. Вчера он вместе с Австрийцем уехал в «Волчье логово».

— Инициативу проявили или по вызову? — со скучающим видом осведомился Мюллер.

— Это выяснить не удалось. Но могу отметить, что за день до этого вся шайка гостила в домике у озера. Четыре часа кряду…

— Понятно. Жду вас с первыми данными здесь через два часа. И распорядитесь, чтобы мне принесли поесть.

…Спустя буквально десять минут в дверь тихонечко постучали, и Мюллер забрал оставленный у порога комнаты сервировочный столик. Быстро проведя ревизию и взяв чашку с кофе, он сел в кресло у окна. Сделав большой глоток, поставил чашку и снял трубку телефона.

— Двенадцать двадцать восемь, — сказал он, набрав номер. — Передайте господину секретарю, что с ним хочет встретиться Пекарь.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

22 августа 1941 года. 11:50.

«Раз, два, три, четыре, пять… Я не зайчик, вашу мать!» Курвиметр в очередной раз скользит по расстеленной на учительском столе карте, а в голове вертится дурацкая переделка детской считалки. Привычка мысленно украшать монотонную работу стихами въелась навечно. А ведь поначалу лирика лишь при марш-бросках использовалась. Впрочем, думать не мешает, и ладно. Острый карандаш сделал еще пару пометок на листе папиросной бумаги (не хватало еще на карте следы оставлять!). Вон и Антон таким же способом про Гиммлера вспомнил. И удачно, надо сказать, вспомнил-то! Если без ложной скромности — «исполнили» объект практически идеально! Александр отложил инструменты в сторону и с хрустом в спине разогнулся: все ж таки с его ростом простоять полчаса в «позе пьющего оленя» — задача не из легких. А мебель в расчете на людей с габаритами «два без пяти» что в сороковые, что в двухтысячные не делают.

И хоть есть чем нам гордиться, отдых команде просто необходим! Вначале, первую пару недель, никто всей серьезности и не понимал. И никакие командировки и пострелушки тут не помогли бы. Масштаб войны не тот… Да и сама ситуевина, чтоб хренак — и на полсотни лет назад, бредом отдавала. Потом пообтесались, пообстрелялись, адреналинчик попер — и все, как один, «хероями» заделались… А война — штука нудная, тут не искрение со звездением нужны, а четкое планирование и размеренная работа. Пока была большая цель, все работали на нее. Плотно, не отвлекаясь. А сейчас мы как бы подвисли — вроде что-то делать надо, а что — никто точно не знает. И опасности непосредственной, казалось бы, нет, но в том-то и закавыка. Ребята в разнос пойти могут. И эйфория от неслыханного успеха, и пар, накопившийся от непрерывных нервяков, на крышку давит… Так что, если до завтра серьезную задачу большинству личного состава не найду, беда может приключиться! С другой стороны — грех на парней наезжать. Держатся молодцом! И слаженность, и инициатива присутствуют. Знать, не зря столько лет вместе…

Через открытое окно с улицы донеслась какая-то невнятная перебранка, и Саша, опершись на подоконник, выглянул наружу.

Зрелище было вполне себе запоминающееся — по улице гордо вышагивал Антон, всем своим видом демонстрируя несокрушимую мощь германского Вермахта, а вслед за ним ковылял незнакомый Куропаткину пожилой, лет под пятьдесят, мужик, которого каждую пару шагов подгонял несильным тычком в спину Лешка Дымов. Если судить по шаткой походке пленного и общей скособоченности фигуры, знакомились парни с ним, не особо церемонясь. И руки за спиной стянуты, что тоже недвусмысленно указывает на бурную встречу.

Подавив желание громко поинтересоваться, что за гуся они приперли, — конспирация как-никак, Куропаткин просто махнул рукой, показывая, что он на месте.

Пока «шалые коты», как он именовал про себя друзей, поднимались на второй этаж, Саша успел свернуть карту и привести себя в надлежащий вид, то есть накинуть мундир. Застегиваться он, впрочем, не стал — чай, не генерала с инспекцией встречает.

Первым в класс проскользнул Арт, вытянулся, щелкнул каблуками и, широко улыбнувшись, выпалил скороговоркой:

— На разъезде взяли путевого обходчика. Местный. Твердо стоит на большевистской платформе. Беспощаден к врагам Советской Родины. Вязки и тычки — для маскарада. Заводить?

— Погодь мальца. — Присев на парту, Саша вытряхнул из пачки немецкую сигаретку. — А чего он перекособоченный такой, если для маскараду?

— Вышло небольшое недопонимание, командир. Ну, я его и того…

— С ноги, что ли? — Проницательность проявить никогда не вредно.

— Так точно! — Антон вытянул из опрометчиво оставленной на парте пачки сигарету и тоже закурил. — Мы его на вшивость слегка решили проверить: я окруженца изобразил, всего такого героического и слегка поранетого. Дядько впустил сразу, а потом штанцы немецкие разглядел — и за топор, то есть за молоток, если быть совсем точным. Пришлось успокаивать.

«Опять Тоха инициативничает. Взял и на голом месте операцию по внедрению решил провести… А ведь только очухался. За ногу его, что ли, к столу привязать? А если в обрат посмотреть — удачи и соображалки ему не занимать. Может, и из этого обходчика-патриота чего ценного надоим. Хотя какой „может“? Он же обходчик — всю „железку“ верст на тридцать окрест знает!»

— Ты, товарищ старший лейтенант, сходи-ка пока за Сергеичем.

— Как скажете, товарищ большой начальник! — «Отличившемуся бойцу всегда необходимо поощрение». — Это нехитрое правило Александр усвоил, еще когда только стал командиром группы двадцать с лишним лет назад. И с тех пор старался его никогда не нарушать, как, впрочем, и другое: «Виновный должен быть всегда наказан». И пусть зачастую награда была не больше командирской сигареты или возможности немного попаясничать, а наказание не превышало трехминутного матерного «внушения», но правило есть правило.

— Иди уж, добытчик.

«А если по-честному, то немногие из нас так вросли в войну, как Тоха, — подумал Александр, глядя в спину подчиненному и другу. — И хамства дембельского в меру, и инициативы, и, если так в данном случае сказать можно, чуткости душевной. Песенки его, что уж тут скромничать, помогли хорошо. Да и помогают… А ведь раньше стеснялся, только в хоре рот открывал да после пары стаканчиков… Забавно все-таки, как передовая людей меняет. Хотя какая, к чертям, передовая? До „передка“ нам как до луны! Впрочем, если о переменах, то я и сам хорош, млин. Сейчас и вспомнить-то смешно о первых днях. С мостом у Боублей, тем, самым первым, лопухнулся так, что и сказать кому стыдно. Формулы-то саперные за давностью лет из головы выветрились, да и привык по службе с „ленточками“ пластита больше дело иметь и со всякими вкусностями из арсенала спецов конца двадцатого века, так что заряд в тот раз рассчитал не совсем верно. Точнее, совсем не верно. Красиво, конечно, когда досточки по округе, словно птицы, летают, но килограммов пять лишних как минимум тогда истратили. Но всего не упомнишь, тем более что и специализация в группе была другая. Это только в американском кино крутой спецназовец и „Боинг“ стотонный может без треволнений и посторонних советов мягонько посадить, и завод в щебень разнести, использовав пяток ручных гранат, и Брюса Ли на ринге запинать. В жизни так не бывает — у каждого свой конек. Слава КПСС — у нас уже свои таланты подрастают. Причем именно подрастают, а не на советских заготовках живут, вроде нас со Старым. Антошка, несмотря на внешнюю безалаберность, в неплохого штурмовика вырос, причем что руки, что ноги, что голова не из задницы растут. Ну, ноги… откуда положено, оттуда и растут… Алик тоже раздухарился — хоть сейчас аналитиком в штаб дивизии сажай, а то и армейский… Да и „местные“, стоит признать, стадию слаживания уже прошли…»

— Что тут стряслось? — Бродяга нарисовался на удивление быстро.

— Местного обходчика добыли.

— Решил все-таки за «железку» взяться?

— Ну не все же курортничать! Да и сам про первую заповедь командира помнить должен.

— Я, Саш, и не спорю. Что Тотен про обстановку говорит?

— Муть и туман. По срокам Гудериан вроде на юга податься должен, а из имеющихся данных хрен поймешь. Да и Гитлер от огорчения мог ту директиву не подписать, а торжественно от нее погребальный костер Генриха запалить.

— Ну, костер мы ему так и так устроили.

— Это точно, — Куропаткин усмехнулся. — Но на охоту сходить охота! Что по поводу местного «бугра» сказать можешь?

— Сука он редкостная. Немцев обожает до визга и мокрых штанишек. Городской, не местный. Какие у него завязки в райцентре есть, сказать пока не могу — всего день стоим.

— Ну, значит, надо и на эту тему железнодорожника этого поспрошать.

— Обязательно! Зови давай! — И Шура-два подвинул стул так, чтобы лицо человека, которого на него посадят, было как следует освещено лучами яркого летнего солнца.

Глава 10

Вспоминает Олеся Ефимовна Мещерякова, заслуженный учитель РСФСР.

Первого немца мы в нашей глухомани увидели в августе месяце… Да, точно, во второй половине августа! У нас в Дубно они и не появлялись до этого, даже когда на Могилев наступали их и не видели. Только нового бургомистра вместо председателя совхоза поставили и дальше на восток покатили. Пару недель вообще все почти как до войны было, разве что радио не играло и где-то за лесом бухало страшно. Ну мы и осмелели, на ту сторону, в Загатье, ходить стали, но сторожко, конечно, родители за нас боялись. А нам и страшно, и интересно. А что вы хотите, молодые да дурные, ветер в голове посвистывает.

Надо сказать, что мы, в общем-то, не местные были, нас так «городскими» и называли. Я же в Минске в педучилище училась, как раз первый год закончился, Дуся Молчанова в Могилеве на фабрике работала, а Галка хоть и жила в Дубно, но той осенью как раз собиралась в Бобруйск ехать, на ветеринара поступать. Так мы втроем все время и держались слегка наособицу.

Числа двадцатого, сейчас точнее и не вспомню, решили мы на ту сторону, в Загатье, сходить и на оккупантов посмотреть. Галка отговаривала, конечно, но все-таки мы ее уболтали, да и Молчанова на дядьку своего сослалась — он у нее человек известный в округе был. Путевой обходчик как-никак. Хотя он-то нас как раз и начал отговаривать, когда мы на станцию пришли. Но кто же в восемнадцать лет старших слушает?

С другой стороны, страху он на нас навел, надо признать. Так что для начала мы решили присмотреться и в Загатье с другой стороны зайти. А что? Тропинки нам все знакомые, а немцу — чужие. Вот и случилось, как в поговорке, где дурная голова ногам покою не дает. Как раз на дороге, что из Долгого в Загатье ведет, нас и перехватили.

Помню, меня тогда удивило, что вроде немцы-то и не прятались, да и исподнее обычно далеко видно, а заметили мы их, когда бежать уже поздно было. Мы поначалу рванулись, конечно, но потом Галя как закричит: «Пулемет!» Так и встали, словно ноги к земле приросли!

А немец, он как раз пулемет этот в руках и держал, улыбнулся нам и на ломаном русском попросил не бежать, а то, мол, ему очень не хочется стрелять в таких красивых девушек.

Деваться нам, сами понимаете, некуда, тем более что из зарослей еще один солдат вышел и точно на ту тропинку, по которой мы пришли.

Вы знаете, несмотря на неожиданность, тогда они мне совершенно не показались страшными! Молодые парни, один, правда, сильно старше нас — лет двадцать пять ему на первый взгляд было. Но ничего пугающего, признаюсь, я не увидела. Обычные ребята — когда к нам в Дубно летом в лагеря красноармейцы приезжали, точно так же выглядели. Наши, пожалуй, и поопрятнее будут. По крайней мере, в майках не расхаживали.

Удивительно, но мы разговорились — уж больно старший немец хорошо русский знал. Слова, конечно, коверкал, падежи путал, не без этого, но все понимал и практически не сбивался. И чего уж тут скрывать, кадрил нас настойчиво — я даже оторопела, когда поняла. Сейчас-то понимаю, дело такое, солдатское, а тогда обалдела…

Москва, улица Горького. 22 августа 1941 года. 14:08.

— Павлуша, давай начистоту! — В машине они с Серебрянским были одни, если не считать водителя, так что на подобное нарушение субординации внимание можно было не обращать. — Мне кажется, что их надо вытаскивать сюда как можно скорее. Как от диверсантов, от них толку в настоящий момент немного — если все, что они наворотили за последние два месяца, хоть наполовину правда, поиздержаться группа должна была сильно. А вот за содержимое их голов я б и ноги не пожалел. Опять же, опыт положительный имеется — этому майору и припасов подкинули, и людей забрали. — По привычке к конспирации старый диверсант при посторонних говорил, не называя ни имен, ни названий.

— Все это так, Яша, спорить не буду. Но и уверенности у меня нет. Вытаскивать, а потом опять забрасывать? Сам же знаешь, большие проблемы с переброской групп в немецкие тылы. Что ни заброска, то либо не туда, либо невовремя. А эти уже там сидят, сеть развернули. ПэЭф устал спасибки нам говорить.

— Да с чего ты про сеть взял, а? Если меня чуйка не подводит — они данные в основном из трофеев и пленных добывают. Ну и маршрутничают[43] помаленьку. Судя по этим бумагам, — Яков похлопал по портфелю, в котором покоилась забранная у экспертов «синяя тетрадь», — в том, кто есть кто у немцев, они петрят дай боже! Следовательно, проблем с распознаванием частей у них быть не должно. Черт! — Последнее восклицание к делу не относилось, а вырвалось совершенно непроизвольно, поскольку «эмка» внезапно сильно вильнула, практически встав поперек дороги. Взвизгнули тормоза, но этот звук потерялся на фоне отчаянных матюков шофера.

— Что там?! — вцепившись в спинку переднего дивана, заорал Судоплатов.

— Колесо пробило! — вывернув руль в сторону обочины, прошипел водитель.

— Ну, ерш твою медь! Главная улица столицы, и гвозди разбросаны! ОРУД-то[44] куда смотрит?! — потерев плечо, которым он чувствительно приложился о дверцу, посетовал Яков.

Машина действительно встала, не доехав буквально пару десятков метров до площади Белорусского вокзала.

— Сколько менять будешь? — Павел был более конкретен.

— За четверть часа управлюсь, товарищ старший майор.

— Давай, а то на «Динамо» опоздаем. Пойдем, Яков Исаакович, воздухом подышим…

— А что, сегодня на «Динамо» в футбол играют? — в спину командирам спросил сержант госбезопасности.

— Ага, гранатами, — буркнул Серебрянский, вылезая. Футбольным болельщиком он не был, к тому же круговерть войны не оставляла времени ни для каких мирных хобби.

Площадь являла собой разительный контраст с улицей Горького, если на последней, вопреки статусу главной магистрали столицы и соответственно, страны, прохожих было относительно немного, даже, скорее, мало, то перед вокзалом буквально яблоку негде упасть. Доминировал, правда, защитно-зеленый цвет, но перед самим зданием вокзала Павел разглядел и скопление гражданских.

— Пойдем, Яша, глянем, — предложил он спутнику.

— А чего глядеть, бойцов на фронт провожают. Вон, видишь, шпалерами стоят, а родня у вокзала…

— Пошли, пошли… Ноги разомнем, а то нам скоро придется геморрой лечить.

Они дошли до угла, торопливо пересекли улицу, где и остановились. Павел молча разглядывал толпу, от последних рядов которой его отделяло метров пятнадцать. «Насколько же разная у людей реакция! — отметил он про себя, разглядывая лица. — Вот молодой плечистый шатен — на лице широкая улыбка, пилотка залихватски сбита набок. Сразу видно — рвется в бой. Уверен в себе и своей армии. Да еще и головой по сторонам вертит — мол, посмотрите, каков я орел. Рядом угрюмо вглядывается в толпу мужик лет тридцати пяти — сорока. И хоть поблескивают у него в петлицах сержантские треугольники, понятно — этот войне совсем не рад. Знать, понюхал уже пороху… Вот нервно поправляет очки человек с внешностью типичного служащего. Этот, в отличие от предыдущих, внимательно слушает оратора на трибуне. Невооруженным глазом заметно, что все происходящее ему в новинку».

В этот момент выступавший, картинно взмахнув рукой, завершил свое выступление словами из обращения Сталина: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

«Ура!» военнослужащих слилось с невнятными выкриками и аплодисментами гражданских. В воздух взлетели головные уборы, кто-то начал размахивать флагами — все развивалось по сценарию, ставшему за последние месяцы знакомым. Сейчас оркестр заиграет, подумал Судоплатов, покосившись на группу музыкантов, стоявшую поодаль, у эстакады над железной дорогой. Однако он ошибся — совершенно неожиданно над площадью разнеслось слаженное пение:

Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой! —

выводили хорошо поставленные мужские голоса.

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой.

Нарастающая мелодия словно смыла шум толпы, крики провожающих становились все реже, пока единственным фоном песни не остался слитный топот тысяч ног.

Пусть ярость благородная

вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война!

— Яша, — облизнув внезапно пересохшие губы, попросил Павел, — дай-ка мне песенник.

Серебрянский от неожиданности мотнул головой — очевидно, песня захватила и его, — молча расстегнул портфель и достал «черную тетрадь». Нет, обложка не поменялась, просто так посчитали более красивым, что ли. И теперь в группе эти два документа сокращенно называли «СТ» и «ЧТ».

На память начальник Особой группы никогда не жаловался и нужную страницу отыскал за пару секунд.

— Вот, полюбуйся! — Раскрытая тетрадь вернулась к Серебрянскому.

— И что? — пробежав глазами текст, спросил Яков. — Вот тебе песня, — кивок в сторону хора, — а вот слова! В чем несоответствие-то?

— Яш, ты бы не спорил, пока не дослушаешь. Вспомни, ты эту песню по радио слышал?

— Нет.

— И я тоже. Значит, новая она, иначе такую вещь давно бы крутили. Пойдем у руководителя певцов спросим! Как его там? Капельмейстер, что ли? — И, пресекая всяческие возражения, Судоплатов зашагал через площадь, постепенно освобождавшуюся от народа. Колонны бойцов уже выходили на перроны, а вслед за ними потянулись и провожающие.

Так получилось, что в своих расчетах он ошибся — оркестр, на который он обратил внимание вначале, за все время так и не притронулся к инструментам, а хор расположился совсем в другой стороне — точно через площадь, между зданием вокзала и бывшей пересыльной тюрьмой. К капельмейстеру они подошли практически сразу после окончания песни, как раз в тот момент, когда грянули трубы оркестра.

— Товарищ старший лейтенант! Уделите нам пару минут!

— Да, конечно, товарищ старший майор! — Если руководитель хора и удивился вниманию высоких чинов из НКВД, то вида не показал.

— Что это за песня? Давно написана?

— Да с конца июня исполняем. А что?

— Точно только два месяца назад появилась? — наседал Судоплатов.

— Конечно! — лейтенант даже всплеснул руками. — Ее же Александр Васильевич и написал! Мы вообще без нот разучивали, точнее — с доски себе в тетрадки переписывали. Текст он в «Красной Звезде» нашел, а музыка его, можете не сомневаться.

— А кто такой Александр Васильевич?

Музыкант чуть не задохнулся от возмущения:

— Как? Да это же наш руководитель, орденоносец и краснознаменец товарищ Александров!

— Спасибо вам, товарищ лейтенант! — поблагодарил старшего лейтенанта вместо Павла Серебрянский и, аккуратно взяв начальника за рукав, повлек его назад, к машине.

— Занятненько, Паша, занятненько… — пройдя с десяток метров, сообщил он. — И что, у тебя есть хоть какие-нибудь сомнения, стоит парней вытаскивать или нет?

Можайское шоссе, Московская область. 22 августа 1941 года. 14:27.

— Все-таки, Коба, почему ты не хочешь признать, что это наши люди уничтожили Гиммлера? — Человек, спросивший это, был одним из немногих, кто имел право на такое обращение к вождю.

— А ты, Вячеслав, как нарком и дипломат, можешь предсказать реакцию союзников на подобное сообщение? С вероятностью ну хотя бы в семьдесят пять процентов?

— По некоторым признакам, англичане уже знают. А реакция… Мне кажется, она будет положительной.

— Эти все знают, да мало понимают. — Сталин отложил ручку и повернулся к Молотову. Тот сидел практически за спиной, и говорить было неудобно. — И мне ли тебе объяснять — догадки и слухи к делу не подошьешь. Кстати, их мнение меня сейчас заботит очень мало. Они сами на ладан дышат. Хоть и пыжатся. Если бы Гитлер не напал на нас, то танки Гудериана сейчас катались бы по зеленым полям какого-нибудь Вэссекса. А вот что сейчас думают за океаном — задачка поинтереснее. Единственный независимый игрок остался. И что у него в рукаве — вопрос вопросов. И кроме их президента, там хватает и других сил. Причем многие открыто стоят на стороне фашистов. Да, нейтралитет они держат своеобразный, вроде как шведы по отношению к Германии, только наоборот. Хотя есть информация, что скрытая торговля ведется. Подставные компании и все такое прочее. И не забывай про деловые интересы! Тот же «Опель» ведь американцам принадлежит, а заводы этой компании чуть ли не половину армейских грузовиков у фашистов делают, если разведка, конечно, нас не обманывает…

— Ты считаешь, что без доказательств нам не поверят?

— Дело не в вере, Вячик, — Сталин покачал головой. — Что бы мы ни сделали, как правы бы мы ни были, они всегда могут повернуть все с ног на голову. Возьмут, к примеру, и обвинят нас в терроризме. Сейчас это не страшно, пока война идет. А потом? После? Тем более что некоторые наши действия в последние годы вполне под подобное определение подпадают. Вспомни, Вячик, к смерти Иудушки нас нельзя было привязать никаким боком, а ведь как их «свободная пресса» разорялась… Доказательств никаких, но русские виноваты. Или разорутся о недопустимости применения «нецивилизованных методов ведения войны», — его губы скривились в ироничной усмешке. — Тот, у кого пушек больше, может не соблюдать законов, сам знаешь… Пока же, насколько мне известно, английские газеты пишут, что Гиммлер погиб при бомбежке.

— Да, это официальная версия немцев.

— И перебить ее мы сможем, только если у нас на руках будут неопровержимые доказательства. А они есть или у Гейдриха, или у «Странников».

— При чем тут Гейдрих? — Молотов недоверчиво поджал губы.

— Конечно, сам он следствие не ведет, но тем не менее номинально руководит всеми специальными службами страны.

— Понятно. РСХА, — мотнул головой народный комиссар иностранных дел. — Ты, Коба, действительно считаешь, что он целиком не контролирует свою свору?

— Уж очень они разные, Вячик. Каждый одеяло в свою сторону тянет, если я правильно понимаю ситуацию. У нас все лучше, цельнее, что ли… Но и то… — Руководитель Советского государства тяжело вздохнул. — Вон с партизанами чего выходит, видел? Военные, госбезопасность, партийные органы… Пономаренко какую бумагу прислал… Так что возникновения свар в гейдриховской своре я совсем не исключаю, — Сталин улыбнулся собственному каламбуру.

— Как успехи Лаврентия в вытаскивании других свидетелей? — Молотов поправил пенсне.

— Пока не справился. Пока… Но обстоятельства явно не на его стороне. Гудериан отодвинул фронт в районе Рославля, рвется к Гомелю, так что от ближайших наших войск до этих «Странников» по прямой две сотни верст.

— Коба, мне тут сообщили по секрету, что Георгий уж очень рьяно ищет их же. — Молотов встал с дивана. — И Пономаренко с его подачи сейчас очень плотно давит на Цанаву. Может, и идейка его со штабом всех партизан оттуда растет?

— Вот как… — Иосиф Виссарионович усмехнулся. — Ну, с Фомича они немного получат. Но проследи, проследи. С этой группой вообще, Вячеслав, загадка на загадке. Тут ко мне даже Власик[45] приходил.

— Зачем? — удивился Молотов.

— Да однофамильца нашел. Одного из этой группы.

— Это кого?

— Окунева.

— Одного же уже нашли. Павел, кажется, зовут.

— Нет, Вячеслав, тот в Дальстрое уже два года как.

— Сидит? — недоуменно поднял брови наркоминдел.

— Вячик! Ну ты-то не уподобляйся! Отделом руководит. А тот, о ком Власик доложил, — в Подмосковье, подсобным хозяйством в управделами ЦК заведует.

— И что, на месте?

— Как штык. В Белоруссии никогда не был.

— А что же Николай встрепенулся?

— Доложил на всякий случай. Перестраховщик. — Неудовольствия в голосе вождя, однако, слышно не было. — В общем, мне кажется, Вячеслав, этот разговор надо на пару дней отложить. С наступлением определимся, Лаврентий еще покопает, вот тогда и поговорим. А сейчас надо определиться, кому зафронтовую работу поручить.

— Так по линии обкомов уже массовость обеспечена, военные, НКВД… Ты сам сказал…

— Массовость массовостью, но есть нюансы, которые мы обязаны учесть. Вот, почитай, — и Сталин протянул собеседнику несколько листов.

Снова поправив пенсне, Молотов быстро пробежал глазами первую страницу, затем следующую…

— Кто автор? — поинтересовался он, прочитав все четыре.

— А ты не догадываешься?

— Эти?

— Совершенно верно. И большая часть этой информации получена из допросов немецких военных и полицейских.

— Выходит, раскрытие любой подпольной нашей сети — это вопрос времени?

— Не любой, Вячик, не любой, а лишь партийной. С некоторыми пунктами сложно не согласиться. Так что я считаю, тут надо хорошенько подумать. Отвыкли некоторые наши товарищи от конспиративной работы, обюрократились.

— Да уж, особенно ситуация с партархивом Минска впечатляет… Но, Коба, я бы все-таки объявил про Гиммлера-то. А что? Берлин бомбим, главного эсэсовца подловили. Резонанс!

— Это все замечательно, Вячик, но успехов на фронте не заменяет. — Глава государства закурил. — Дадим Лаврентию еще неделю!

Город Борисов Борисовского района Минской области. 22 августа 1941 года. 14:40.

— Таким образом, господа, русским удалось парализовать это направление минимум на четыре дня! — Грайфенберг еще раз провел указкой по карте. — Следовательно, возникла не только угроза нарушения снабжения северного крыла группы армий, что на настоящий момент не столь критично, но появилась вероятность возникновения помех развитию наступления в направлении на Великие Луки. Проблема не только в том, что мосты разрушены, но и в том, что скопления войск мешают проведению восстановительных работ, а на упорядочивание движения после ремонта переправ потребуются, по оценкам фельджандармерии, минимум сутки. Хотелось бы также обратить ваше внимание, господа, на то, что если диверсии в районе Зембина можно списать на практически полное отсутствие войск в данном районе, я имею в виду не маршевые пополнения на шоссе, а части охраны, конечно, то взрывы в непосредственной близости от штаба группы армий, на мой взгляд, могут указывать только на две вещи: или минирование было произведено еще до захвата города нашими войсками, или мероприятия по охране коммуникаций совершенно недостаточны! — Сквозь спокойный академизм офицера Генерального штаба отчетливо прорезалось негодование.

— Извините, что вас перебиваю, генерал-майор, — со своего места вклинился в гладкую речь штабиста Небе, — но ситуация, с которой мы столкнулись после начала Восточной кампании, вдребезги разбила все предварительные расчеты! Моя оперативная группа уже потеряла около двадцати процентов личного состава. У подразделений полевой жандармерии эта цифра, насколько мне известно, еще выше. Охранных частей категорически не хватает…

— Если бы вы занимались не охотой на жидов, а тем, что действительно необходимо на текущий момент! — вскинулся начальник штаба.

— Эти сложности нам хорошо известны, господин генерал, — погасил зарождающуюся перепалку сам командующий группой армий. — Нам хотелось бы услышать предложения о возможных путях решения возникших проблем! Ведь, не скрою, повторение подобной ситуации в будущем может внести серьезные коррективы в ход боев. Признаюсь, хотя ничего экстраординарного не случилось, но эти диверсии, особенно в соединении с событиями недельной давности, создают дополнительную нагрузку на службы тыла. Что может сказаться на выполнении директивы фюрера. — Обтекаемость формулировок командующего резко контрастировала с полупаническими высказываниями его подчиненных, и Артур подумал, что тот не зря носит свое прозвище.[46]

— Я понимаю, господин фельдмаршал, и уже сейчас могу сообщить о принятых мерах.

— Мы с удовольствием выслушаем вас, господин генерал-майор.

— Со вчерашнего дня шестьдесят офицеров моей группы направлены на формирование отрядов местной полиции, и уже через несколько дней появится возможность организовать регулярное патрулирование дорог и лесных массивов.

— Разрешите обратиться, господин генерал-майор. — поднял руку молодой офицер. — Оберст-лейтенант Альтволен, господин генерал. Командир отдельного охранного батальона. Насколько мне известно, буквально три дня назад батальон моторизованной полиции попал в засаду. Если мои сведения правильные, он находился в вашем подчинении. Потери были очень велики. — Офицер нервно облизал тонкие губы. — Смогут ли упомянутые вами подразделения из местных полицейских противостоять подобным нападениям?

— Вопрос острый, но тем не менее весьма уместный, оберст-лейтенант. — Небе встал со своего места и вышел к карте. — Дело в том, что упомянутое вами подразделение попало в специально организованную засаду. Причем силы противника существенно превосходили наши. У меня есть основания полагать, что в районе озера Палик действует группировка противника размером примерно с полк. И скорее всего, это регулярные части русских.

— Этого не может быть! — сказал командир 9-й армии Адольф Штраус, а выражение лиц участников совещания показало Артуру, что генерал озвучил общее мнение. — Эта местность была очищена от противника еще месяц назад. У вас есть хоть какие-нибудь доказательства ваших слов?

— Да. Во-первых, уничтожен был не батальон полиции целиком, а только одна рота, правда, вместе со штабом батальона. Но уничтожена, господа, именно уничтожена! — Артур, заметив недоверие на лицах генералов, повысил голос. — Поскольку другого слова для описания потери семидесяти пяти процентов личного состава за пятнадцать минут нет. Они попали в огневой «мешок». Да, безусловно, полицейский батальон значительно уступает в численности и оснащенности армейскому пехотному… Но сто человек за пятнадцать минут, господа! Причем большая часть была вооружена автоматическим оружием, да и пулеметов хватало. — Дав генералам время для усвоения информации, Небе продолжил: — Во-вторых, несколько дней назад в расположение этой загадочной группировки прилетал самолет с востока. Как вы считаете, стали бы русские посылать самолет в подразделение, находящееся под командованием кого-нибудь ниже генерала? И третье — в том районе зафиксирована активная работа радиостанции. Мои эксперты определили, что эта рация схожа по параметрам с теми, что используются в звене «корпус-армия» русских. Так что, по моему мнению, мы имеем дело с остатками какой-то крупной части противника, которая, вопреки сложившемуся шаблону, не пытается пробиться на соединение с основными силами, а, наоборот, активно действует в наших тылах! Не исключена также вероятность, что это воздушно-десантное подразделение. Если мне память не изменяет, у русских таких много.

— Совершенно верно! — согласился кто-то из штабных. — На начало войны разведка насчитала у русских несколько воздушно-десантных бригад численностью около трех тысяч человек каждая.

В комнате установилась гнетущая тишина — сама перспектива того, что в трех десятках километров от штаба находятся сейчас десять батальонов свирепых русских десантников, в то время как наиболее боеспособные части связаны боями в двухстах километрах восточнее, бодрости не добавляла. Слишком для всех памятен оказался недавний прорыв русской конницы от Рославля на запад. Лишь срочно вытребованные фон Боком три дивизии из резерва ОКХ позволили ликвидировать тогда прорыв[47] и не допустить перекрытия коммуникаций в разгар наступления на Смоленск. В настоящий момент ситуация складывалась не менее сложная: резервов у группы армий, да и у Вермахта вообще не осталось, дорожная сеть парализована, так что, даже если удастся наскрести хоть что-нибудь, переброска к Борисову все равно практически невозможна, а тридцать километров подготовленная пехота преодолеет часов за десять.

— Тресков, — слегка осипшим от волнения голосом позвал первого офицера Генерального штаба Клюге, — мне нужны данные о состоянии гарнизона города. И как можно скорее! Также немедленно свяжитесь с Минском, и в экстренном порядке пусть сюда перебросят хотя бы два батальона по железной дороге! Ее, насколько я помню, уже запустили.

— Слушаюсь, господин фельдмаршал! — бодро ответил оберст, и по его незаметному жесту сразу три адъютанта бросились к двери. Впрочем, демонстрация слаженной работы штабных не удалась — в дверях внезапно образовалась непонятная сутолока. Все трое столкнулись с кем-то, кто с таким же рвением пытался войти в комнату, как они — выйти. Замешательство длилось около минуты, пока, наконец, из сутолоки не выбрался молоденький обер-лейтенант. Торопливо одернув мундир, он щелкнул каблуками и отрапортовал:

— Господин генерал-фельдмаршал! Экстренные радиограммы из штабов 900-й танковой учебной бригады и 106-й пехотной дивизии!

— Что еще у них случилось?!

— Русские разгромили штаб 129-й пехотной в Баушках, господин генерал-фельдмаршал! — И офицер, выполнив три идеальных строевых шага, протянул командующему группой армий листок с шифрограммой.

— Русская конница? — спросил фон Клюге. Вот уже целую неделю упомянутая пехотная дивизия пыталась поймать кавалерийский корпус русских, прорывающийся лесами в направлении на Рябшево, где базировался штаб 3-й танковой группы.

— Никак нет, господин генерал-фельдмаршал! Судя по сообщению, Советы выбросили воздушный десант!

Деревня Алферово, Духовщинский район Смоленской области, РСФСР.

22 августа 1941 года. 15:01.

— Ну что там, сержант? — Голос спрашивавшего срывался. Ну еще бы он не срывался. Посмотреть бы, что случится с вашей дикцией и дыхалкой после резвого забега по буерачной стометровке…

— Плотно сели, старшой, — раздалось в ответ. — А гранаты все на связистов этих гадских извели да на «коробочку». — Человек говорил, даже не повернув головы, оттого прибежавшему пришлось податься вперед, вслушиваясь. Совершенно неожиданно его собеседник приложился к своему оружию, практически скрытому в большом кусте бузины, за которым оба сидели, и раздался выстрел.

— Есть попрыгунчик! — И сержант, смачно харкнув, сплюнул в сторону. — Извини, старшой. Так, говорю, плотно сели. Там стенка вот из такенных бревен, — и, повернувшись, он показал руками размер препятствия.

«Солидно! — подумал старший лейтенант. — Бревнышки сантиметров по сорок в сечении получаются. Щедро кто-то отстроился, однако!»

— Ты не плакай, комод. Пушкари на подходе, — весело сообщил он опять вернувшемуся к наблюдению за противником подчиненному. — Сейчас как раз свою перделку ставят.

— Долго?

— Через пару минут жахнуть обещали!

— Хорошо бы, а то время, старшой, у нас конкретно на исходе. Скоро час будет, как валандаемся.

— Этих сволочей нам, друг мой Толя, всех в землю загнать надо. Иначе никак. Да и про час ты загнул — тридцать семь минут по моим.

— Ой ли?! И так, чай, им не до командования будет. А, старшой? Под сотенку мы накосили, пора бы и скирдовать!

— Не, не просохло еще! — отшутился старший лейтенант Войтовский, пристроившись рядом с бойцом.

…К селу вышли красиво — разница с расчетным временем получилась ничтожная, меньше двадцати минут. А если принимать во внимание, что для операции задействовали сразу семь танко-истребительных групп, выдвигавшихся по собственному маршруту каждая, то подготовительную фазу можно считать идеальной. И идея, предложенная одним из командиров комфронта, что несколько групп по двадцать человек просочатся гораздо успешнее, чем одна в двести, тоже сработала. Никого на тридцатикилометровом марше немцы не засекли. Единственным неудобством можно было считать время атаки — за последний месяц бойцы днем спать привыкли, а не воевать, но и тут нашлось решение. Всю ночь перед атакой посвятили отдыху, а для отвлекающих акций генерал-майор Рокоссовский позаимствовал у соседей их «истребителей». С другой стороны, без тщательнейшей разведки «местных» операция, скорее всего, вообще была бы невозможна.

И когда в четырнадцать ноль две над селом повисли две зеленые ракеты, подававшие сигнал к атаке, единственной мелькнувшей у старшего лейтенанта Войтовского мыслью было сожаление, что что-нибудь подобное они не могли отчебучить раньше, в июле или конце июня. «Тогда бы немчура вперед так быстро бы не рвалась!» Ну а спустя секунду стало не до отстраненных умствований — несмотря на то что первая волна нападавших уже забрасывала гранатами расположение немецких связистов и из нескольких «функвагенов» уже вырывалось пламя, а ручники «истребителей» прошлись длинными очередями вдоль улицы, положив при этом нескольких врагов, опыт противника позволил организовать некое подобие обороны. Вот ожил пулемет небольшого броневика, стоявшего метрах в тридцати от здания сельсовета, в котором, собственно, и располагался штаб дивизии. Вразнобой, но довольно часто, захлопали «маузеры», и, наконец, спустя пару минут раздались первые свистки фельдфебельских дудок. Однако ж штаб — это не боевая часть, да и в скорости реакций и отточенности навыков писаря коренным фронтовикам, а уж тем более головорезам-«истребителям» уступали. К тому же многие части немцев стояли наособицу. Ребята Войтовского уже мелькали между домами села, когда внезапно атака застопорилась. Павел, как раз добежавший до околицы вместе с пулеметчиками, спросил, плюхнувшись в запыленные лопухи рядом с одним из бойцов:

— Что там? Чего встали?

— Танк, мать его ети! — раздалось в ответ.

Ну, танком нас не испугаешь! — браво подумал старлей. Впрочем, уже вскоре мнение свое ему пришлось изменить, когда, проползя пару метров, он осторожно выглянул из-за угла сарая. Танк был вполне серьезный — «трешка», причем из новых, о чем говорили большекалиберная пушка и листы дополнительной брони на лбу корпуса. Хуже было то, что командовал им явно человек опытный, который, вместо того чтобы давить противника броней просто встал в проулке между штабом и соседним домом, обеспечив таким образом огневую поддержку практически на всех направлениях. Да и подкрасться к нему сейчас будет сложненько: немцы, что в домах и сараях засели, его неплохо с тыла прикрывают. А он их пушкой поддерживает. Все-таки не все танки они на север двинули, не все. А этот новенький прям светится свежей краской — не иначе из пополнения.

Танк выкатился на пару метров на улицу, довернул башню и спустя восемь секунд (Павел считал) выпустил снаряд в сторону околицы. Еще через десять секунд последовал новый выстрел.

«Опытный, гад! Не торопится, выцеливает…» Понять, нанесли ли снаряды хоть какие-нибудь потери его людям, отсюда не получалось, но то, что бойцы по-любому залегли, сомнения не вызывало.

— Дугин, ко мне! — обернувшись, старший лейтенант окликнул одного из бойцов. — Запалить вон ту избу сможешь? — и Павел показал на солидных размеров пятистенок, украшенный затейливыми наличниками, стоявший метрах в тридцати от них на другой стороне улицы.

— Ща устроим, командир! Только «спичку» подготовлю, шоб по дранке не скользила… — И, скинув трофейный ранец, Дугин достал картонный цилиндр, именовавшийся у них в группе именно этим словом. Ничего особенного вроде — всего лишь трубка, забитая термитной смесью, и воспламенитель, но жизнь танкоистребителям она здорово облегчала. — Вот, старшой, пристрой вон в ту поленницу пока, — боец протянул Войтовскому еще одну «спичку» и мотнул головой в сторону внушительных размеров залежи дров, протянувшейся вдоль забора ближайшего дома шагов на десять. — Пусть твари покашляют!

Сам же он торопливо прибинтовывал полосками ткани обрезки колючей проволоки к своему зажигательному снаряду. Паша знал, что для изготовления «бенгаликов», как еще называли зажигательные патроны бойцы, используют термитные шары, состоящие на вооружении ВВС. Их просто дробят и упаковывают в картонные трубы, превращая в более удобную для сухопутных диверсантов форму. Шарик-то лежать не будет, да и горит «бенгалик» дольше из-за большей массы смеси. А так штука удобная весьма, и не только для борьбы с бронетехникой, но и для многих других надобностей.

Старший лейтенант ужом пополз вдоль изгороди — уж что-что, а по-пластунски он умел. Примерно в середине поленницы он остановился, аккуратно вставил «картонку» между поленьев и, резко рванув шнур воспламенителя, пополз обратно. То ли немцы особо в эту сторону не смотрели, то ли навыки незаметного перемещения бывшего пограничника были так хороши, но в их сторону пока не прилетело ни одной пули.

— Быстро вы, тащ командир! — одобрительно приветствовал его один из бойцов. Только сейчас Войтовский обратил внимание, что к их позиции стянулось уже человек пятнадцать. Плохо только, что далеко не все из них были его людьми. И сейчас, когда у него за спиной громко зашипел разгорающийся термитный заряд, многие с перепуга ткнулись лицами в пыльную траву.

— Ну, что у тебя там, Дугин?

— Еще малька потерпите, тащ старший лейтенант… — затянув зубами очередной узел на обмотке, ответил солдат.

«Ну да, держать-то надо обеими руками, чтоб за колючку не зацепиться. Он оттого зубами и действует. А эти кулемы! Нет чтоб помочь…»

— Да я не тороплю… — с легким оттенком вины сообщил он. — Дровница, опять же, еще не разгорелась. А вы чего расселись?! — внимание командира переключилось на приданных. — Вон травы сырой из канавы принесите, чтоб дымило гуще.

Трое бросились выполнять приказание, а Дугин со значением качнул зажатой в руке «спичкой» — готова, мол.

— Давай, братишка! — негромко скомандовал старший лейтенант пограничных войск Павел Войтовский.

Одним слитным движением рядовой поднялся с колен и, широко шагнув, послал свой снаряд по высокой дуге вперед. Вскинув к глазам бинокль (а что, эта штука иной раз полезнее трех пулеметов), Паша проводил «спичку» взглядом. Бросок получился на загляденье — картонная трубка приземлилась на битую непогодой дранку плашмя, подпрыгнула, прокатилась вниз с полметра и замерла, зацепившись колючками. Яркий высверк — и из торца забил ослепительный фонтан. «Ну да, зажигательная трубка-то восьмисекундная стоит!» — вспомнил пограничник. Сосновые пластины кровли вокруг зажигательного снаряда стремительно почернели, а уже через несколько секунд по крыше побежали веселые язычки пламени.

— Молоток, Дугин! — не прекращая наблюдения, заявил командир. — Всем внимание! Через пару минут полезут!

Бойцы торопливо расползались, беря окна и дверь дома на прицел. Двое, волочившие пуки травы, проскочили к весело полыхающей поленнице и бросили свой груз там, где пламя еще не разгорелось как следует.

«Наконец-то сподобились, телята!» — мысленно обругал подчиненных старший лейтенант. Вообще, привыкнув за месяц к слаженным действиям своих «истребителей», пограничник крайне неодобрительно относился к пополнению из «обычной» пехоты. «Ладно бы хоть обстрелянных дали, а то эти, похоже, вчера от мамки! Эх-ма! Такую избушку ладную на угли переводим! — Мысли Войтовского перескочили на другое, впрочем, мимолетное сожаление мгновенно сменилось совершенно другим чувством: — Ну ниче, и за домик поквитаемся, и за все прочее…»

Раскаленная «спичка» тем временем провалилась на чердак, и вскорости из слухового окошка густо повалил дым, а затем и языки пламени показались. Видно, всякой горючей рухляди под крышей оказалось достаточно, поскольку уже спустя минуту вся верхняя часть строения была охвачена огнем. С громким, хорошо различимым даже на фоне стрельбы треском распахнулось, выпустив клубы дыма, окно, и оттуда выскочил, нет, скорее вывалился немец.

Часто забахали самозарядки «истребителей» — не так давно командующему армией удалось выбить у тыловиков столь полезное для диверсантов оружие. Беглец, привставший на колени, дернулся несколько раз и мешком свалился на землю. Винтовки продолжали стрелять, но теперь огонь велся по окнам. К удивлению Павла, больше из горящей избы никто не появился, так, мелькнули подсвеченные пламенем силуэты, и все.

Раскатисто бухнула танковая пушка, но снаряд прошел значительно выше залегших. «Хрен он чего рассмотрит, железяка чертова! — мелькнула злорадная мысль. — Над дровами пламя уже на пару метров поднимается, да дым, да пылища…» По его жесту бойцы начали отходить — слишком уж жарко стало. Да и танк еще уделать нужно…

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

22 августа 1941 года. 16:03.

— Шо вам сказать, громадяне? Главное, шоб костюмчик сидел! И попа не потела! — Серега подбоченился и картинно отставил ногу, словно на нем был не противно воняющий резиновой пропиткой немецкий мотоциклетный плащ, а дорогущая откутюрная шмотка.

— Не, не идет тебе… и даже не сидит, — отвечаю после недолгого любования. — К твоим черным бровям больше шапочка медицинская с вот такенным красным крестом подойдет.

— Ты еще скажи — халатик коротенький, и чтоб без лифчика, — огрызается Док и начинает стягивать с себя фельджандармские «доспехи».

Развить тему эротических шаблонов я не успеваю, поскольку отвлекаюсь на Зельца, отрабатывающего сейчас метание ножей:

— Слышь, Дымсон, ты что тут за танец маленьких лебедей изображаешь? Что это за балетные па? — Лешка сейчас трудится над тем, что наш злоязыкий медик называет «метанием икры в прыжке», то есть старается попасть ножом в мишень во время перемещений. Выходит у него, честно признаюсь, не очень. Перед тем как послать оружие в цель, он замирает и зачем-то вытягивает левую руку в сторону броска, отчего все эти перетаптывания и уклоны теряют всяческий смысл. Пришлось вылезти из гамака, что с одной действующей рукой задача сама по себе не простая, и подойти к стажеру. — Брось эту привычку! Стоя-то нормально попадаешь… И нож знакомый… — Я протянул руку, проигнорировав вопросительный взгляд, брошенный милиционером в сторону моих ножен. Вот еще, не хватало висящий у меня на поясе эксклюзив на тренировки переводить! — Смотри! — В качестве учебного пособия мой пострадавший от вражин организм сейчас подходит как нельзя лучше — одна рука-то к телу прикручена, так что и вытягивать в направлении мишени нечего. Шагаю вправо и…

Оп! «Металка», сработанная из винтовочного штыка, с глухим стуком втыкается точно в грудь нарисованного на бревенчатой стене силуэта.

— Не, ну, Антон, так то ж ты, — начинает канючить Леха, но я быстро пресекаю это слюнтяйство:

— А что я?! Баланс ты и без размахивания руками удержать можешь, чай, не на одной ноге стоишь. Или у тебя к левой грабке прицел прикручен, раз ты без нее не можешь, а? Все, давай еще тридцать бросков, но чтоб вторую руку за ремень засунул! Что встал? Исполнять!

Никто из присутствующих сокомандников даже бровью не повел — дело обычное. Нам самим на тренировках достается не хуже. Сознательности, может, побольше, как и понимания необходимости самоистязания, но командир иной раз в похожем стиле с нами разговаривает. Хотя поговорку про нужду, которая заставит, не зря придумали. Не скажу, что каждую свободную минуту посвящаю боевой учебе, но вламываю изрядно, как и прочие. Слишком много пробелов в нашем образовании, слишком многие навыки растерялись. Слава богу, с учителями все в порядке. Тот же Бродяга успешно «переточил» нас под нормальную стрельбу из пистолета. Без всяких там «еврейских отклячиваний жопы с перерасходом патронов» и «я стреляю по звонку», как он нелицеприятно именует модные в нашем времени стили так называемой «боевой» стрельбы.

Помню, Тотен по шапке получил за сдвоенные выстрелы. Шура прямо сказал: «Не хер патроны жечь, если и в первый раз не прицелился. А если прицелился, то тем более не хер!» Собственно, благодаря ему я сейчас чувствую себя хоть сколько-нибудь полезным членом отряда — рука хоть и одна, но, если что, пистолетом дел натворю. Все-таки не зря каждый день все это время как минимум по полчаса на тренировки трачу. Да и «браунинг» мой — пистолет ладный, а приноровившись, я его и перезаряжать научился. С «вальтером», или «парабеллумом», у которых защелка магазина на донышке рукояти, управляться было бы не в пример сложнее. А так — магазин выщелкнул, пистолет под мышкой пострадавшей руки зажал, правой новый магазин достал… Справляюсь, в общем… Только подсумки по-другому на поясе перевесить пришлось. С ТТ похоже получается, но меня его система предохранения напрягает — отработать с полувзвода выходит медленнее, чем снять «Хай Пауэр» с предохранителя. Ну и, опять же, защелка магазина удобно расположена.

Собственно, мы как цветочки перекрестно опыляемся. Я Доку удар с правой ставлю, а он мои навыки срочной медпомощи корректирует с точки зрения современных воззрений передовой медицинской науки. Бродяга Алику ценные советы по практическому применению второго, после головы, оружия штабного работника дает, а Тотен в ответ за внешним видом Шуры следит, чтоб проколов, как тогда, у тайника, не было. И тэдэ и тэпэ. А все вместе мы «молодых» гоняем. Они нас, впрочем, тоже. Правда, мы в этом им никогда не признаемся. А если это произойдет, то, значит, мы спалились, как неумелый вор на дырявом кармане. Сейчас, почти полтора месяца спустя, многие наши потуги сойти за местных только смех вызывают. Вроде отрывания фильтра у сигарет и прятанья современных бутылок. Эти-то вещи «местным» объяснить проще простого — иностранное производство или секретность более чем достаточное прикрытие для незнакомого предмета. А вот незнание того, что Невский проспект в Питере совсем не Невский, а вовсе даже «25-го Октября», рояль играет.

Хорошо еще, что никто из нас, согласно самосостряпанным «легендам», не питерский. Но и на родной Москве я бы как пить дать спалился. Ни названий улиц не помню, ни злачных мест, а ведь в самом центре города вырос и историей его интересовался с младых, как говорится, ногтей.

А взять, к примеру, ситуацию, когда Соколов с гордостью сообщил за вечерним чаем, что в один день с комсомолом родился — у меня минут пять ушло на то, чтобы вспомнить, что это 29 октября было! И оставалось только одобрительно головой качать, пока всю память не прошерстил, а то бы поздравил на автомате и выглядел бы как полный идиот. А таких мелочей вокруг — тысячи! Или названия городов, для примера, что Владикавказ раньше Орджоникидзе назывался, я помню. Довелось там побывать, когда с классом в турпоход по Кавказу в восемьдесят восьмом ходили. А вот что за города Молотов и Чкалов — поди разбери. Я на них вчера в газете наткнулся, когда, чтобы чувство острого информационного голода утолить, после бани зарылся носом в подшивку, найденную в школьной библиотеке. И книжки, что раньше читал, ни разу не помощники, поскольку, так уж вышло, о героических тридцатых читать довелось мало — прям терра инкогнита какая-то! Про Гражданскую — до фига, про Отечественную войну — еще больше, а вот про «мирные двадцать лет социалистического строительства» — по пальцам пересчитать. Ильф-петровские шедевры, «Кортик» с «Бронзовой птицей», да и те, если мне память не изменяет, после войны уже написаны. «Республика ШКИД» и «Педагогическая поэма»? Нет, эти все ж таки про более раннее время, да и специфика… Вот и остается нам пяток книг да столько же фильмов, к реальности имеющих отношение крайне опосредованное. А остальное больше на пасквиль похоже, вроде «Детей Арбата» и опусов Солженицына. Впрочем, подспудно и они влияние оказывают — я, пока не понял, что гэбэшники из отряда Зайцева вполне себе нормальные ребята, ушки на макушке держал и все время репрессии высматривал. Но когда сообразил, что никто нам иголки под ногти загонять с места в карьер не собирается, а наши, точнее Бродягины, заходы на тему секретности как раз и убедили энкавэдэшников, что мы свои, вполне нормально с ребятами общался. Причем они были, как на подбор, тактичными и вежливыми. Прощупывали, конечно, но аккуратно. Наподобие вопросов об общих знакомых. Не скрою, пришлось актерским мастерством блеснуть, да и как знакомцев я поминал все больше людей в узких кругах более чем известных, вроде Якова Исааковича да Павла Анатольевича. Чисто в соображении, что вопросы с подковырками этим людям сложно задавать, в белорусских чащобах сидючи.

— …так нормально? — Голос Зельца выдернул меня из пучины раздумий.

— Давай еще разочек. Серией! — Вышестоящему всегда проще вывернуться из неудобного положения, чем я и не преминул воспользоваться. Теперь, правда, в эмпиреях не воспарял, а внимательно следил за телодвижениями воспитанника.

— Бам! — Равновесие Лешка чуть не потерял, но нож в мишень воткнулся.

Два шага влево, замах — и второй нашел цель.

— Перекрутил! — делаю замечание, поскольку штык торчит косо, так, словно его откуда-то сверху метнули.

Милиционер делает шаг назад, наверное, чтобы увеличить дистанцию — с изменением радиуса оборота ножа у него пока не очень, но в момент броска запинается на еле видимом бугорке, и нож, хаотично вращаясь, уходит так сильно вверх, что втыкается, не долетев до подоконника второго этажа всего лишь тридцати сантиметров.

— Ну, орел! Давай лезь за ним! — С одной стороны, это не совсем честно, это мой возглас его сбил, но с другой — если такая малость может «нашего ментеныша» с панталыку сбить, то пахать ему, бедному, и пахать. — Как достанешь — еще десять серий. В статике. С колоды.

— Товарищ самый страшный лейтенант! Брось дитятку и иди ко мне! Организм молодой травить! — Док призывно помахал пачкой «Казбека». Коробку этих деликатесных по военному времени и довольно дорогих в мирной жизни табачных изделий мы затрофеили чисто случайно. Причем у немцев. Видимо, покойные гурманами были, так как на фоне немецких пайковых сигарет по вкусу советские папиросы показались настоящей амброзией. Хотя нет — фимиамом! Амброзию едят вроде, а воскуряют фимиам… Еще в той же машине мы три пачки папирос «Чапаев» нашли — с Василь Иванычем за пулеметом на этикетке. Мне, в силу профессии, картинка была знакома — прямо с плаката фильма братьев Васильевых передрали, только Петьку зачем-то отчекрыжили. Немцы, кстати, совершенно этим образчиком политпропаганды не побрезговали — две пачки початые были. Папироски действительно получше их «Реемтсмы» оказались, тут «Донгостабфабрика» не подкачала.

Оторвав небольшой кусочек газеты от листа, что таскал в кармане, я скрутил импровизированный фильтр и вставил его в папиросину. Не уверен, что это хоть как-то помогает, но мне нравится. Вообще, я заметил, что в плане курева здесь каждый изгаляется как может. Одних защипов папиросной гильзы я видел уже типов пять: и «в гармошку», и «двойной», и «с подкруткой»… А уж обстукать перед употреблением… Так что мои извраты с псевдофильтром никого не смущают.

— Ну-с, чего ты такой злой сегодня? — светским тоном интересуется Серега, закуривая. — Мальца совсем загонял. Давление? Или недотрахит?

— Шли бы вы с вашими диагнозами, товарищ военврач! — Рядом бойцы, так что политесы мы соблюдаем. — Особенно с последним.

— А что так? — «изумляется» Кураев. — Я думал, ты, как на комсомолочек местных из кустов позырил, так и взыграло ретивое! — Смешно, но не только бойцы от нас словечки подхватывают, но и мы от них. Последний раз «позыришь» я классе во втором говорил, в начале восьмидесятых. За давностью лет точно и не помню, но, похоже, вскоре после Олимпиады, товары с мишками и кольцами еще вовсю продавали. А тут это очень расхожее слово.

— Какое, к едрене, ретивое? Они ж малолетки!

— Вполне себе такие малолетки, кстати… — философски заявляет Серый, рисуя в воздухе обеими руками заманчивые изгибы фигур «комсомолок».

— Кто про что, а стоматолог про моляры![48] — пытаюсь отшутиться традиционной в нашем общении фразой.

— Не, а если серьезно, Тоха… — Наш врач понижает голос: — Ты не думал, как жить будем, если обратно не выберемся?

— Обратно — это куда? На Большую Землю, что ли?

— Обратно — это домой!

— А вернемся? — Знаю, что все наши, как, впрочем, и я сам, сознательно гнали от себя подобные мысли, но ничего с собой поделать не могу. — Как ты себе это представляешь? Дочапаем до того лесочка, наберем код на клавиатуре, и ага? Помнишь же, что когда Игорька похоронили, все три Саши только что землю носом не пахали на полметра вглубь. На месте нашей первой стоянки, мне кажется, еще года четыре трава точно расти не будет. Грибы, впрочем, тоже.

— Так и я о том же! Но знаешь что, дорогой, у меня еще одна идейка появилась…

— Шлюхаю вас внематочно.

— Книгу, что ты мне читать давал, помнишь?

— Я тебе много книжек давал, и даже чековую один раз… Но ты в последней все страницы вырвал…

— Ну ту, где бандос в сорок первый попал, а потом советником Сталина сделался.

— А, эту! Помню. И неплохо. Но там сказка почти, нам бы везуху, как у того героя, — уже бы «Хванчкару» с Иосифом Виссарионовичем в Кунцево дули.

— Про удачу, я еще когда читал, отметил. Я про другое. Помнишь, как он домой вернулся?

— Когда умер?

— Точно! Так что не исключено, что Пак наш сейчас с остальными в страйкбол играет.

— Вот уж вряд ли… — Док непонимающе смотрит на меня, и приходится пояснить:

— Играет вряд ли. Скорее, нас по лесам ищут.

— Что, так два месяца и ищут? — недоверчиво качает головой Серега.

— А что ты хотел? Пропала группа иностранных граждан, а в Белоруссии хоть разгильдяйства и хватает, но до наших масштабов пофигизм не дошел. И я не исключаю варианта, когда Пак свою собственную могилку отыщет.

— То есть ты уверен, что все это, — Кураев делает широкий жест рукой, — навсегда?

— Не знаю, — отвечаю совершенно искренне, — но готовился бы к худшему. Например учил бы фамилии членов Политбюро или УК. Пятьдесят восьмую статью помнишь?

Наш доктор глубоко задумался.

— Не, Тох, я серьезно на самом-то деле! Ты что, домой не хочешь? — Если я хоть что-то понимаю в людях, время для шуточек и идиотских отмазок закончилось — слишком необычным тоном задал вопрос Сережка.

— Хочу. Блин, знал бы ты, как хочу! Устал я, Серый, от этой войны. А еще больше — от всех шифровок-маскировок! Вчера с Зельцем по лесу «гуляли», так меня чуть не перекорежило: прикинь, парень хороший, свой в доску, соли мы с ним вместе чуть ли не «КАМаЗ» слопали, а поговорить нельзя! Вот просто так, за жизнь. Вот где мне все это! — и я провел рукой по горлу.

— Та же фигня, Тоха. Абсолютно та же. Сегодня с утра хотел Емеле байку рассказать, смешную до колик, только рот открыл, как вспомнил, что здесь «ботоксных блонд» в природе не существует! Представляешь, как бы я спалился?! Слушай, дорогой, а вот интересно, как же Штирлиц двадцать лет в «бундесе» прожил и его никто не расколол? — Совершенно неожиданно мысль Дока перескочила на другую тему.

— Да не было никакого Максима Исаева, по крайней мере, так высоко.

— То есть Семенов все-все выдумал?

— Ага. На месте Штирлица сидел самый натуральный немец. Я бы сказал — натуральнейший! Вилли Леман. В полиции чуть ли не с «папашей» Мюллером начинал служить. На чем там наши его вербанули, я точно не знаю. Но и то он долго не протянул — в сорок втором его вычислили. Хотя тут у парней с Лубянки накладочка вышла, но о подробностях лучше у Бродяги спроси, он точно знает. — Я понимал, что мы оба сейчас сознательно «соскочили» с неудобной, прямо скажем — душераздирательной темы, но возвращаться к ней не собирался. Лучше уж мы с Сережкой разговор вечером наедине продолжим.

— Немец?! — удивился Док немного ненатурально, словно слегка переигрывал. — Давай еще вечерком поболтаем… У меня еще немного трофейной «конины» осталось… Ну и спирт… — Выходит, понял я Серого, как говорят, с полувзгляда: нужен этот разговор нам обоим, прямо-таки жизненно необходим! Но не здесь и не сейчас.

— Эй, танцор! Сейчас-то тебе что помешало?! — Я отвлекся на Дымова, крайне удачно в сложившейся неловкой ситуации навернувшегося с колоды. Краем глаза я уже давно заметил, что равновесие он потерял довольно давно, но, вместо того чтобы расслабиться и восстановить баланс, он судорожно размахивал руками, пока, наконец, не сверзился. Хотя обрубок бревна, на котором он стоял, был вполне, по моим, конечно, меркам, устойчивым — как-никак больше полуметра в диаметре. Стой — не хочу.

В пререкания Зельц вступать не стал, а, понурившись, собрал ножи и снова вскарабкался на деревяху.

— Тони! Иди сюда! — раздался крик на немецком — из окна второго этажа меня звал Тотен. Вот уж кто никогда правилами конспирации не пренебрегает! Но ему и легче всего — на немецком-то трындеть. — И вы, Доктор, тоже!

Рации свободные от дежурства с собой не таскали, а леность, свойственную штабным работникам, Алик уже приобрел, вот и орет как потерпевший.

Тактично намекнув Серому, что разговор на щекотливую тему лучше продолжить слегка погодя, зашагал к парадному входу. Можно было бы, срезав, и в окно влезть, но при неполном комплекте рабочих конечностей я вполне себе здраво решил не рисковать.

В «радиорубке», как в честь пионерского детства окрестили это помещение, было более чем многолюдно — кроме «нарядных» Люка и Казачины собрались все.

— И к чему такие крики? Дебош будет, или только развратом обойдемся? — Свои провокационные поползновения Док, как всегда, предпочитал совершать из-за надежного укрытия — в этот раз из-за моей широкой спины.

— Ша! — Командир, однако, шутить был не настроен: — Тотен, включай шарманку!

Алик нажал несколько клавиш на рации-стационарке, потом пару секунд повозился со своим телефоном, и из встроенного динамика знакомый голос Левитана произнес:

— В течение ночи на 22 августа наши войска вели бои с противником на всем фронте и особенно ожесточенные на КИНГИСЕППСКОМ, НОВГОРОДСКОМ и ГОМЕЛЬСКОМ направлениях.

«Это что, политинформация такая? — мелькнула мысль. — Или случилось что-то, о чем мы не помним?»

— Мощный удар по фашистской переправе нанесли мониторы и катера энской речной флотилии в пятнадцати километрах от города Д., — продолжал Левитан из динамика. — Немецкое командование несколько раз пыталось организовать переправу через реку, но каждый раз неудачно. Наши летчики быстро находили места скопления противника и громили его. 19 августа фашисты, маскируя переправу своих войск, устроили в разных местах реки несколько ложных переправ. Наша разведка разоблачила задуманный немцами маневр. Не успели немецкие саперы закончить установку понтонного моста и начать пропуск войск, как из-за поворота реки показались советские мониторы и катеры. Первыми залпами артиллеристы разбили мост, на который уже вступили девять немецких танков и несколько десятков мотоциклов. Танки и мотоциклы оказались в реке. Затем мониторы и катеры открыли огонь по лодкам с пехотой противника. Потоплено двадцать шесть лодок, на которых находилось до пятисот солдат и офицеров. Две лодки были протаранены катерами. Разгромив мост, мониторы открыли огонь по подходам к реке. К нашему берегу успели проскочить шесть лодок, с которых высадилось более ста немецких солдат. Их встретила огнем подоспевшая к месту боя наша мотопехота и уничтожила. Двадцать немецких солдат пытались вплавь достигнуть своих частей, но были перебиты нашими стрелками. Бой у переправы закончился полным разгромом противника. Весь берег реки устлан сотнями фашистских трупов, разбитыми автомашинами, орудиями и мотоциклами. Немцы потеряли девять танков, двадцать девять автомашин, до сорока мотоциклов, восемь орудий и свыше восьмисот солдат.

«Смешно, это на Днепре бои, похоже… А что новенькое-то может случиться? Гудериан поехал на юг, к Гомелю и далее — на Киев… Об этом мы уже сообщали в Москву. Гот — на север, через Великие Луки и Новгород на Питер. Впрочем, его мы тоже по широте душевной товарищу Сталину заложили… Для чего-нибудь вроде Вязьмы рановато — и сил у Запфронта пока в достатке, и немчура плотно в обороне увязла. Да и то катастрофа случилась, когда подвижные соединения нависли на флангах, а Тимошенко затеял идиотскую рокировку командующих, и сложилась ситуация, что армии есть и командиры, разбирающиеся в обстановке, в наличии, но командовать вроде как и некому. Однако до этих событий больше месяца…»

— Батальон капитана Малина двое суток сдерживал атаки противника. Узнав от перебежчиков о предстоящем подходе к противнику свежих резервов, капитан Малин решил атаковать немцев до прибытия фашистских резервов. Атака началась ночью. Бойцы роты старшего лейтенанта Китова атаковали левый фланг группы германских войск и мощным штыковым ударом прорвали линию обороны. Одновременно с атакой на левом фланге наша танковая рота нанесла противнику лобовой удар, отвлекая на себя пулеметный и орудийный огонь. Танкисты отлично выполнили задание. Разгромив шесть противотанковых пушек, четыре миномета и несколько пулеметных гнезд, танки устремились навстречу подходящим резервам противника. Бой завязался на всем участке фронта, занимаемом врагом. Забрасывая фашистов гранатами, уничтожая их штыком, бойцы батальона отбросили немцев. Большие потери от огня советских танков понесли резервы фашистов. Всего в ночном бою было уничтожено около четырехсот немецких солдат и офицеров. Захвачено три орудия, тринадцать минометов, девятнадцать автоматов, пять автомашин и сорок один мотоцикл.

— Неплохо накрошили! — прокомментировал Док. — Если только правда… — Никто, впрочем, обсуждения не поддержал.

— В боях под городом Вознесенск (Украина) захвачено в плен свыше ста немецких солдат и офицеров. На допросе пленные И. Кох, Б. Шредер и В. Райт рассказали о том, что в германских войсках за последнее время широко распространяются слухи о крупных разногласиях между Гитлером и генералитетом, о волнениях во многих городах Германии и массовых арестах в тылу и на фронте. Во многих полках изданы приказы «о борьбе против шептунов и антигерманской агитации».

«Ну это явный трындеж! Разногласия разногласиями, однако до момента, когда питомцы германского Генштаба ощутили аромат приближающейся полной задницы и явно возбухли против фюрера, еще года три. Вон в нашей истории даже массовая рубка голов после зимнего поражения никого не взволновала, кроме некоторых фрондеров из штаба группы армий „Центр“. Фон Трескова и этого, как его… Остера… Хотя нет, зам Канариса уже давно „антигерманской деятельностью“ занимался. Как и его шеф, кстати. Но первый даже бомбу Гитлеру в самолет подложил в сорок втором. Жаль, ручки кривые оказались и СВУ не сработало», — вспомнил я читанную как-то книжку британского автора про немецких заговорщиков.

— В трехчасовом бою у деревни К. энская краснознаменная часть наголову разбила один из батальонов немецкой 260-й стрелковой дивизии. На улицах деревни фашисты оставили более трехсот убитых солдат и офицеров, среди которых командир батальона. Наши бойцы захватили пять орудий, четыре миномета, десять автоматов, несколько тысяч снарядов, двадцать пять велосипедов и две походных радиостанции.

«Ага, прям весь батальон. Причем 260-й дивизии. Ну да… А к Гомелю наши отъехали просто потому, что пейзаж надоел». — Я вспомнил, что, если судить по трофейным картам, упомянутая часть немцев, входящая в состав 2-й армии, воюет неподалеку, за Бобруйском, и сейчас поддерживает наступление танков Гудериана на юг.

— Отважно сражаются с фашистскими захватчиками бойцы и командиры части майора Куропаткина. За успехи в деле защиты нашей социалистической Родины многие из них отмечены высокими правительственными наградами! Капитан Таривердиев, старший лейтенант Окунев, лейтенант Демин — орденом Боевого Красного Знамени, старшие лейтенанты Дымов, Зельц, Люгз — орденом Красной Звезды. Сам командир подразделения награжден орденом Ленина.

— Ого! — Серега своих чувств не скрывал, но командир поднял руку, пресекая выражение эмоций.

— Открытый грабеж населения оккупированных стран немецко-итальянские фашистские власти дополняют различными воровскими махинациями. Фашисты выпускают «оккупационные марки», жульнически приравнивая их к полноценной валюте. Итальянские захватчики, например, наводнили Грецию фальшивыми греческими банкнотами. Население быстро разоблачило фальсификаторов, так как отпечатанные фальшивомонетчиками банкноты на три миллиона драхм оказались с грубейшими орфографическими ошибками.

«Так, кроме нас с Доком, на новость бурно никто не отреагировал, — нервно перетаптываясь, я принялся прикидывать варианты. — Тотен сообщение услышал первым, поскольку в его обязанности входит запись официальных сообщений и контроль эфира в целом. Потом он позвал обоих Саш, благо они рядом были — отдыхали после общения с железнодорожником. Прокрутил им. Они все послушали, обсудили и велели трубить общий сбор, дабы поставить нас в известность, что Москва не только про нас не забыла, но и высоко оценила „ратные подвиги“. Хотя Красное Знамя, на мой вкус, за убийство Гиммлера маловато будет… Я на Звезду замахивался… — Но тут же пришлось одернуть самого себя: — Не за ордена мы на эту „мокруху“ подписались! А потому что по-другому нельзя! А сообщение в три, похоже, было — если по времени прикинуть».

— На работу по восстановлению моста через реку Синюха в восемнадцати километрах южнее Новоархангельска (Украина) фашисты согнали из разных деревень около двух сотен жителей. Партизанский отряд под командованием бывшего бойца 1-й конной армии товарища Ф. напал на конвойный отряд и перебил двенадцать немецких солдат и двух унтер-офицеров. Советские крестьяне были освобождены. Больше половины их вступило в партизанский отряд. На железнодорожной станции Жмеринка фашисты заставили группу местных жителей грузить на платформы бочки с авиационным бензином и боеприпасы. Вечером, когда закончилась погрузка, продавец лавки Трансторгпита товарищ Спирков спрятался на одной из платформ между бочками с бензином. Ночью товарищ Спирков просверлил одну бочку и поджег вытекший бензин. Начался гигантский пожар, в результате которого было уничтожено четыре эшелона с бензином и боеприпасами. — Тотен выключил звук.

— Там еще про двухмесячные итоги войны, — сообщил он нам. — Сплошная благоглупость.[49] Если их послушать, выходит, что от Вермахта уже рожки да ножки остались… — Повинуясь жесту Фермера, Алик замолчал.

— Ну что, гаврики? Можно нас всех поздравить, так?! — неожиданно Саша широко улыбнулся.

— Ура! Ура! Ура! — не сговариваясь, проскандировали все присутствующие. Негромко, но с большим, надо сказать, воодушевлением.

— Интересно, а как Леха выкручиваться теперь будет, двоеженец хренов? — съязвил Док и полез обниматься.

— Не переживай, брат! Я тебе свой орден отдам! — шепнул я ему на ухо.

Докладная записка членов комиссии НКГБ СССР наркому госбезопасности СССР о результатах проверки охраны помещений и хранения военно-оперативных документов в Генштабе РККА 30 июня 1941 г.

Нами: зам. начальника 1-го отдела НКГБ — Шадриным,[50] пом. начальника 3-го Управления НКО — Москаленко[51] и начальником 5-го отдела НКГБ — Копытцевым[52] в соответствии с Вашим указанием 29 июня с.г. была произведена проверка охраны помещения и хранения военно-оперативных документов в Генеральном штабе Красной Армии.

Проверке были подвергнуты: Оперативное управление (оперативный пункт, общая часть, 8-й отдел) и узел связи как место наибольшего сосредоточения важных секретных военно-оперативных документов.

В результате проверки были установлены следующие недостатки в охране, хранении и учете документов, способствующие разглашению военно-оперативной тайны:

а) По Оперативному управлению.

Ведением секретно-оперативного делопроизводства, контролем за прохождением военно-оперативных документов и их хранением в Оперативном управлении занимается общая часть.

Проверкой установлено, что работа общей части ОУ не налажена и сохранность проходящих через нее документов не обеспечена.

1. Дела с расшифрованными военными телеграммами, хранящиеся в оперативном пункте, надлежащим образом не оформлены, то есть не имеют внутренних описей содержащихся в них шифртелеграмм и хранятся в столе, доступ к которому имеют без надобности шесть человек.

2. В машинописном бюро Оперативного управления нет твердо установленного порядка, определяющего печатание, размножение и учет оперативных документов и уничтожение черновых материалов и копировальной бумаги.

Так, черновики военно-оперативных документов после печатания с них в машинописном бюро возвращаются исполнителям, коими они безучетно и единолично уничтожаются без участия представителей общей части ОУ.

Копировальная бумага, только однократно использованная, не учитывается и была обнаружена в большом количестве с ясными списками на ней секретных военно-оперативных текстов. Кроме того, в корзинке машинописного бюро были обнаружены на две и четыре части порванные особо важные оперативные документы (оперативная сводка, запись телефонных разговоров, приказ Ставки Главного Командования о формировании воинских соединений и т. д.), попавшие туда как испорченные или как лишние экземпляры.

Указанные выше недостатки в делопроизводстве Оперативного управления следует отнести за счет бездеятельности и отсутствия должного контроля за сохранностью документов со стороны начальника общей части ОУ майора Антонцева.[53] Что касается 8-го (шифровального) отдела Оперативного управления, то там существенных недостатков в обработке, прохождении, учете и хранении шифровальных военно-оперативных телеграмм не обнаружено, за исключением того, что отделом иногда принимались для обработки тексты шифртелеграмм, написанные не от руки исполнителем, а отпечатанные в нескольких экземплярах в машинописном бюро.

Таким образом, с содержанием отправляемых телеграмм без надобности знакомились машинистки.

Существенным недостатком в работе 8-го отдела является то, что он продолжает работать в условиях, выработанных мирным временем, а именно: обработка, учет и хранение военно-оперативных шифровальных телеграмм по связи с фронтами не отделены от остальной работы отдела. Эти телеграммы учитываются в общих журналах, обрабатываются всеми шифровальщиками, хранятся в общих помещениях и общих столах с остальной перепиской и, теряясь в общей переписке, особо не контролируются;

б) По узлу связи.

Узел связи НКО занимается передачей и приемом по телеграфу и радио шифровальных и открытых фронтовых сообщений и осуществляет связь с округами. Нарушений в прохождении, учете и уничтожении обработанных входящих и исходящих шифровальных и открытых сообщений не установлено.

Служебное помещение общей части, оперпункта и 8-го отдела Оперативного управления, а также узла связи в основном соответствует своему назначению с точки зрения хранения в нем военно-оперативных документов, но недостаточно по площади, в связи с чем работа производится скученно.

Соответствующими столами и хранилищами эти помещения обеспечены.

Следует отметить, что Генштаб, в том числе и указанные выше объекты, не располагает резервным помещением при передислоцировании или переходе в другое помещение (укрытие) для работы в случае необходимости.

Охрана Генерального штаба, как внешняя, так и внутренняя, не усилена и в основном оставлена в том виде, как она существовала в мирное время.

Пересылка по городу оперативных документов из Генштаба в иные пункты производится обычным порядком через фельдсвязь без дополнительной охраны.

В целях устранения обнаруженных при проверке недостатков в хранении военно-оперативных документов и охране помещения Генерального штаба КА считаем необходимым:

1. Оформить дела с военно-оперативными телеграммами, хранящиеся в общей части Оперативного управления, и сократить круг лиц, соприкасающихся с этими делами, с шести до двух человек.

2. Установить твердый порядок в машинописном бюро по печатанию и размножению военно-оперативных документов и уничтожению черновиков и копировальной бумаги.

Уничтожение черновиков, лишних и испорченных экземпляров, а также использованной копировальной бумаги производить только по акту в присутствии старшей машинистки и представителя общей части Оперативного управления.

3. Запретить размножение в машинописном бюро текстов исходящих шифрованных телеграмм, направляемых в 8-й отдел на зашифрование.

4. Выделить прием, обработку, отправку, учет и хранение фронтовых военно-оперативных документов и взять их под особый контроль.

Ответственность за проверку исполнения возложить на 5-й отдел НКГБ СССР.

5. Ключи от хранилищ и столов хранить в опечатанном виде в одном столе под особой охраной.

6. Усилить внешнюю и внутреннюю охрану Генерального штаба, возложив внутреннюю охрану на 1-й отдел НКГБ СССР, а внешнюю — на НКО.

Особенно усилить охрану Оперативного управления, шифровального отдела и узла связи.

7. Организовать охрану командиров штаба при доставке военно-оперативных документов Генштаба в иные пункты города.

8. 3-му Управлению НКО СССР срочно провести дополнительную спецпроверку лиц, соприкасающихся с особо важными документами. Лиц с компрометирующими материалами немедленно отвести.

9. За бездеятельность и необеспечение порядка в работе начальника общей части майора Антонцева с указанной должности снять.

О выявленных недочетах информированы: заместитель начальника Генштаба по политчасти корпусной комиссар тов. Кожевников[54] и начальник Оперативного управления ГШ генерал-лейтенант тов. Маландин.[55]

Зам. начальника 1-го отдела НКГБ СССР старший майор госбезопасности Шадрин

Пом. начальника 3-го Управления НКО полковник Москаленко

Начальник 5-го отдела НКГБ СССР майор госбезопасности Копытцев

Глава 11

Ставка не была неким собирающимся на регулярные заседания органом. Людям, которые просят меня прислать или опубликовать хотя бы один снимок заседания Ставки, я отвечаю: таких снимков просто не существует. За всю войну, если не ошибаюсь, в утвержденном составе Ставка не собиралась ни разу. Работа Ставки строилась особым образом. Верховный главнокомандующий для выработки того или другого оперативно-стратегического решения или для рассмотрения других важных проблем вооруженной борьбы вызывал к себе ответственных лиц, имевших непосредственное отношение к рассматриваемому вопросу. Тут могли быть члены и не члены Ставки, но обязательно члены Политбюро, руководители промышленности, вызванные с фронта командующие. Все, что вырабатывалось тут при взаимных консультациях и обсуждениях, немедленно оформлялось в директивы Ставки фронтам. Такая форма работы была эффективной… При чрезвычайных обстоятельствах на том или ином фронте, при подготовке ответственных операций Ставка посылала на фронт своих представителей. Сам я в этой роли выезжал на фронт много раз. Это была ответственная работа. Оценить на месте возможности войск, поработать совместно с военными советами фронтов, помочь им лучше подготовить войска к проведению операций, оказать помощь в обеспечении войск поставками всего необходимого, быть действующим, связующим звеном с Верховным главнокомандующим — таков лишь короткий перечень всяких забот, лежавших на представителе Ставки.

30 апреля 1975 года

Из интервью Маршала Советского Союза Василевского газете «Комсомольская правда»

Принценштрассе, Берлин. 22 августа 1941 года. 21:15.

Мало кто из идущих в этот вечерний час мимо старинного дома берлинцев мог предполагать, что сейчас происходит в одной из его комнат, надежно отгороженной от суеты столичной жизни массивными толстыми стенами и тяжеленными шторами, целиком закрывающими широкое окно. Пожалуй, что никто не догадывался.

Заговор — игра, древняя, как сама история человечества! С уверенностью сказать, конечно, нельзя, но не исключено, что первые заговоры появились еще в те времена, когда люди одевались в плохо выделанные шкуры, жили в пещерах и звались кроманьонцами. Впрочем, это могло случиться еще раньше, когда два бета-самца[56] австралопитеков, утробно погугукав, столкнули альфа-самца стаи в пропасть. Можно сказать, интеллект восторжествовал над низменными инстинктами. Кто знает?

То, что проходило сейчас в уютной комнате, по сути своей мало чем отличалось от доисторического подвига двух полуобезьян, но обставлено было не в пример утонченнее.

— То есть вы считаете, что официальные результаты будут… как бы это помягче сказать? — хозяин дома замялся, подбирая слова.

— Не совсем корректными, — пришел ему на помощь гость, памятуя, что его собеседник хоть и умен, но к прирожденным ораторам не относится.

— И на чем же основывается ваша уверенность в подобном исходе? — Взгляд крупных, чуть навыкате, глаз не отрывался от лица гостя.

— Вам подробно изложить или сразу перейти к выводам? — Несмотря на существенное превосходство в физическом плане и грубую агрессивность поведения своего визави, широко известную в определенных кругах, Генрих чувствовал, что это — встреча равных. «Буйвол» общался подчеркнуто нейтрально, без присущих ему в обычной жизни напора и хамства.

— Подробно. — Откинувшись в кресле, хозяин помассировал шею.

«Какая непосредственность! А мне, пожалуй, что и нравится! — мелькнула у Мюллера мысль. — Да, он прост, даже, скорее, груб… Но никакого салонного жеманства. Никакой кичливости».

— Не знаю, известно ли вам, господин секретарь, но русские очень активно используют для борьбы в тылах нашей армии специальные отряды, состоящие по большей части из фанатичных коммунистов. Некоторое время назад, если быть точным, то чуть больше месяца, подобные формирования провели несколько довольно удачных диверсий как раз в районе бывшей столицы Вайсрутении.

— Я слышал кое-что про эти сложности наших доблестных генералов, — хмыкнул хозяин. — Но какое отношение русские банды имеют к… нашей истории? — Пауза была практически незаметна, но не для полицейского квалификации Мюллера. — Я имею виду, что официальная версия…

— В том-то и дело, господин секретарь, — перебил его Генрих. — У меня имеется не меньше десятка улик, доказывающих, что нападавшие были немцами.

— Генерал, — хозяин впервые за весь вечер так обратился к шефу гестапо, — это могли быть и коммунисты, сбежавшие к Сталину.

— Безусловно, мы подобную возможность рассматривали, господин секретарь. Но при ближайшем рассмотрении она развалилась.

— И почему же?

— Даже если это были сторонники Тельмана, у них просто не было возможности так подготовиться к визиту. Расследование показало, что даже ближайшие помощники потерпевшего узнали о поездке за девять дней. Следовательно…

— Следовательно, — подхватил хозяин, — преступники должны были начать подготовку чуть ли не в тот же день! А у живущих в Москве предателей это бы точно не получилось!

— Совершенно верно! А еще у тельмановцев никак не могли оказаться служебные жетоны СД.

— И этому есть подтверждение? — Теперь хозяин стал похож не на буйвола — нет, перед Генрихом сидел готовый к атаке кабан. Полицейскому внезапно захотелось потрогать спину собеседника — проверить, не топорщится ли ткань партийного мундира от вставшей дыбом щетины.

Впрочем, сравнение происходящего заговором двух бета против одного альфа-самца в данном случае подходило не очень. Скорее, два субъекта, стоящие на одной ступени иерархии, замыслили наказать коллегу, хитростью заманившего в свое логово слишком много самочек.

— Ничего бесспорного или такого, с чем умелый адвокат не устроил бы балаган…

— К черту адвокатов! Максимум, на что может рассчитывать виновный, — это партийный суд. И это в том случае, если парни в черных рубашках не получат намек, кто кончил их вожака. Итак, я слушаю!

— У меня есть свидетель, заставший на месте преступления людей, проводивших саперные работы буквально за несколько дней до нападения. Поскольку он сам военный инженер, то сделал им замечание о том, что работы ведутся неправильно и при таком ремонте дорога быстро придет в негодность. На что ему был продемонстрирован служебный жетон СД и дано приказание исчезнуть с глаз долой и не мешать секретной операции.

На лице хозяина появилась хищная улыбка:

— За сколько дней до покушения это произошло?

— За пять. И что интересно, работы проводились силами русских военнопленных, а за десять дней до того неподалеку был разгромлен временный лагерь, где содержалось несколько сотен русских. Причем, что опять же очень интересно, господин секретарь, лагерь был разгромлен людьми в форме с опознавательными знаками СД! — Мюллер позволил себе улыбнуться. — Весь немецкий персонал они ликвидировали, а русских вывезли в неизвестном направлении, но нам посчастливилось отыскать свидетеля.

— Судя по вашей оговорке, он русский?

— Совершенно верно.

— А вам не приходило в голову, что под людей Скрипача или Олендорфа мог сыграть кто-нибудь другой? У Маленького Грека, к примеру, неплохая команда…

— Они все чистоплюи! — презрительно ответил Генрих. — Максимум на ближайшей пьянке в узком кругу «Их саксонская светлость» отпустит пару несмешных шуток по поводу смерти рейхсфюрера.

— «Саксонская светлость» — это кто?

— Так прозвали правую руку Грека — оберста Остера. Чванливый всезнайка, молящийся на образ «офицера и джентльмена», — просветил Мюллер собеседника. — Пес-пустобрех.

— То есть вы считаете, что на резкие действия они не способны?

— Иезуитства у Грека на такую хитрую игру хватит, тем более что он со Скрипачом на ножах, хоть и раскланиваются вежливо, но вот смелости ни на грош. Впрочем, мы можем и их сыграть, вам не кажется, господин секретарь? И как дополнительное замечание: насколько я знаю команду Грека, они скорее бы использовали армейских саперов для подготовительных работ, а не пленных.

— Я подумаю, — задумчиво буркнул Борман. — А пока перечислите другие улики, группенфюрер.

— Я вообще-то бригадефюрер, господин секретарь.

— Мне кажется, что моего влияния хватит, чтобы исправить эту оплошность. К тому же в Высшем штабе СС открылось немало вакансий. Полагаю, что ходатайства Ламмерса[57] будет достаточно…

— Остальные улики по большей части косвенные, — восприняв «подарок» как должное, сказал Мюллер. — Например, насколько мне удалось выяснить, первоначальный маршрут должен был проходить по другому шоссе, но местные органы Службы Безопасности отправили несколько сообщений о том, что данный район небезопасен, поскольку в наличии имеются многочисленные группы солдат противника, выходящих из окружения.

— И?..

— «Похоже на то, что вы совсем не разбираетесь в нашей службе, господин секретарь. Элементарные вещи приходится объяснять!» — подумал главный гестаповец, но на лице его не отразилось ничего.

— Если не вдаваться в подробности, то те сообщения были… как бы это помягче сказать… не совсем верными. Причем, с моей точки зрения, дезинформация получилась филигранная! Знаете, когда не врут в открытую, а так подправляют сказанное, что оно становится своей противоположностью.

— Все мы знаем, как работает наш уважаемый Йозеф, — перебил Генриха Борман. — Переходите к сути!

— Хорошо. Если к сути, то местность там такая, что спрятаться практически негде, и потому основные банды действуют на пятьдесят километров севернее — в огромном лесном массиве. Мелкие же можно в расчет не принимать. Это, извините, аксиома. Тех сил, что охраняли Гиммлера, вполне должно было хватить на отряд человек в сто. Но охрана рейхсфюрера поверила тем сообщениям и перенесла маршрут. Сейчас, к сожалению, спросить уже не у кого — люди, отвечавшие за это, погибли вместе со своим шефом.

— То есть на стечение обстоятельств случившееся списать нельзя?

— Господин секретарь, — Мюллер сделал глубокий вздох и постарался успокоиться, вовремя вспомнив, что, несмотря на все свое влияние, сидящий перед ним не имеет никакого понятия о полицейской работе и розыске, — это моя работа — не верить в совпадения. Особенно если они приводят к таким катастрофическим последствиям. Я попробую нарисовать картинку. — С этими словами он пододвинулся вплотную к столу и извлек из бювара с тисненной золотом свастикой лист отличной мелованной бумаги. — Середина и конец июля — кто-то изображает бурную деятельность по борьбе с остатками частей красных к западу от Минска. — Острым карандашом изобразив на бумаге прямоугольник, он поставил в нем цифру «1». — Начало августа — рейхс… потерпевший начинает собираться с визитом в Вайсрутению. Прошу отметить, что именно в то время там с визитом был фюрер!

— Хм, а ведь действительно, если бы это устроили русские, они бы выбрали цель куда большего масштаба! — Борман хлопнул ладонью по столу. — Насколько я помню, их десантные войска не сильно уступают нашим, ведь так?

— Численно значительно превосходят, — начальник тайной полиции позволил себе улыбнуться. — Вполне могли сбросить пару дивизий на парашютах, тем более что буквально на днях выяснилось, что в лесах неподалеку от Борисова прячется довольно крупная группировка русских.

— Неподалеку?

— Километрах в тридцати. Только, в отличие от всех остальных, она не пытается прорваться на соединение со своими. И имеет радио. А не так давно к ним прилетал самолет из Москвы, — вбил последний гвоздь Мюллер.

— Я вас понял, Генрих, — впервые за сегодняшний вечер рейхсляйтер назвал гестаповца по имени. — Про принцип «cui prodest»[58] я знаю. Советам при таких обстоятельствах смерть «верного Генриха» не выгодна, а вот кое-кому… Если вам не сложно, Генрих, не могли бы вы привести остальные улики в письменном виде? Естественно, без упоминания имен и названий. А сейчас я вынужден вас покинуть. — Личный секретарь фюрера резко поднялся из кресла.

Москва, Кремль. 22 августа 1941 года. 22:20.

— Поскольку обстановка на Южном и Юго-Западном направлениях в настоящий момент относительно стабильна, я сразу перейду к происходящему на центральном участке фронта.

— Конечно, Борис Михайлович, — Сталин остановился рядом с маршалом.

— Несмотря на заявления германского радио о взятии города, в Гомеле до сих пор ведутся уличные бои, и войсками 21-й армии контролируется около половины его территории. Основными задачами им поставлено: сохранение контакта с левофланговыми 63-м и 67-м корпусами и связывание как можно больших сил противника. Попытка прорыва подвижных соединений группы Гудериана в составе боевой группы 17-й, двигавшейся на Почеп, и 3-й, прорывавшейся через Мглин, танковых дивизий парированы фланговыми атаками войск Центрального и Брянского фронтов. Сейчас противник остановлен в районе Стародуба, где завязались позиционные бои. По докладам, противнику нанесен существенный урон в боевой технике, и разведкой зафиксировано подтягивание немцами пехотных подразделений для усиления давления на наш фронт. Хочу отметить успешные действия РАГ[59] — наземные части просили отдельно поблагодарить летчиков. Резюмируя, могу заявить, что на этот раз организовать одновременное наступление по расходящимся направлениям противнику не удалось. Основными причинами этого можно считать гораздо большую стойкость наших войск при обороне на подготовленных позициях, своевременные контратаки во фланг наступающим группировкам немцев и достаточную авиаподдержку.

Корпус Петровского пока держится, но штаб Запфронта просит Ставку помочь с транспортными самолетами для доставки снабжения. Командование 3-й армии, в свою очередь, просит разрешения оставить Мозырь.

— С чего это? Насколько мне известно, немцам пока не удалось прорваться у Речицы. — Голос Верховного был спокоен.

— Они опасаются, что в случае прорыва вывод войск будет сильно осложнен.

— Отказать! Мозырь необходим нам как угроза на левом фланге армии Вейхса. Самолеты выделим. Что у Еременко?

— Соединения Гудериана пока сконцентрированы севернее и северо-западнее Гомеля, как я уже говорил, а давление на нашу оборону осуществляется пехотными дивизиями 2-й армии немцев. Очевидно, по своему обыкновению, после неудачи с маневренными действиями они ждут появления разрыва в нашей обороне, после чего настанет черед танков. Возможностей для маневра танками в настоящий момент у них практически нет: на западе мешают леса и реки, а на востоке — наши войска. Вот и приходится давить в лоб, чего они очень не любят. — Начальник Генерального штаба прервался на глоток чая. — Армии Брянского фронта, по заявлению командующего, готовы к любым изменениям обстановки.

— Что на северном фланге?

— Жуков докладывает, что пока никаких неожиданностей не случилось. Происходящее данным разведки соответствует, — Шапошников покосился на сидящего через два стула от него наркома внутренних дел. — Через сутки после начала движения мотокорпуса немцев на Великие Луки тридцатая армия нанесла по нему фланговый удар. Одновременно кавгруппа Доватора прорвалась в тыл 5-го армейского корпуса 9-й армии немцев в направлении на Пречистое. Разгромлен штаб 129-й пехотной дивизии противника. — Маршал вылез из-за стола и, взяв указку, принялся показывать обстановку на карте: — Теперь, чтобы парировать этот маневр, у немцев есть, собственно говоря, всего три варианта действий. Развернуть 19-ю или 20-ю танковые дивизии из состава 57-го танкового корпуса от Великих Лук и соответственно ослабить группировку, действующую на Ленинградском направлении. На это они вряд ли пойдут, поскольку северный фланг советско-германского фронта и так отстает, и положение войск Северной группы армий достаточно шаткое. Ершакову[60] будет сильно легче. — Никто не перебивал — все присутствующие внимательно смотрели на карту. — Вариант второй: переместить 900-ю мотобригаду из района южнее Пречистого, — указка уперлась в точку севернее Духовщины. — В данном случае они связывают одно из немногих оставшихся у Гота незадействованным подвижное соединение в локальной операции и отправляют его в почти 50-километровый марш по лесам. Нам это только на руку, особенно в свете предстоящего наступления трех армий. Ну и третья возможность — подтянуть пехоту. С одной стороны, это самое для немцев разумное решение с точки использования ресурсов, с другой — шансы поймать нашу кавгруппу очень невелики, и Доватор получает возможность на глубокий рейд вплоть, — Шапошников повернулся к карте, — до Витебска и Полоцка, с созданием угрозы коммуникациям всей северной группировки немцев на Центральном направлении!

Добавлю, что истребительными группами 16-й и 19-й армий уничтожены многие тыловые подразделения седьмой танковой дивизии группы Гота. По моему мнению, эти действия серьезно снижают общую подвижность 3-й танковой группы, и в ближайшую неделю на глубокие прорывы она неспособна. Сообщают, что захвачено много важных документов. Передать их все по радио невозможно, поэтому часть группы пробивается сейчас в штаб фронта.

— Данные надежные, Борис Михайлович? — спросил Сталин, встав рядом с маршалом.

— Да. После ориентирования танкоистребительных групп на разведку точность донесений разведотдела Запфронта существенно возросла, вдобавок ВВС увеличили количество самолето-вылетов на разведку на этом направлении. Есть, правда, непонятное. Например, в результате вчерашней съемки зафиксировано стягивание войск к Борисову, находящемуся, как вам известно, глубоко в тылу, — указка уперлась в отметку на карте, обозначавшую штаб группы армий «Центр». — Товарищ Берия, у вашей агентуры есть какая-нибудь информация по этому поводу?

— Так после подрыва мостов они просто не могут вывести части из этого района, — с места ответил наркомвнудел.

— В том-то и дело, что переброска осуществляется с востока на запад, а не наоборот! Больше похоже на организацию обороны фронтом на север, что совершенно сбивает с толку. Доватору до этого района очень далеко, а если немцы так заранее готовят оборону, то, вполне вероятно, они серьезно переоценивают силы кавгруппы. Есть ли возможность задействовать вашу агентуру для проработки? Генштаб опасается возможной рокировки части сил противника по железной дороге на южное направление. Возможно, немцы решили воспользоваться стабилизацией фронта под Смоленском и сыграть в «марнское такси».[61]

— Нереально! — раздался голос Кагановича. — От Борисова в южном направлении дорог нет. Им придется вывозить войска назад к Минску по Западной дороге и там пересаживать на линию Белжеде в направлении на Бобруйск и далее — к Гомелю. А подвижной состав и станционные сооружения при отступлении уничтожались! — отрезал нарком путей сообщения.

— Но ничто не мешает немцам перебросить вагоны из тех мест, где это сделать не успели… — спокойно заметил наркомвнудел. — Например, из-под Бреста или Латвийской ССР.

— Все равно! — запальчиво воскликнул народный комиссар путей сообщения. — Это же какой крюк! Километров триста! Логичнее было бы организовать перевозки через Оршу.

— Товарищ Каганович, — раздался негромкий голос Сталина, — в экстренных условиях немцы вполне могут пойти и на такое, тем более что сеть шоссейных дорог в БССР не совсем соответствует их привычкам, — вождь усмехнулся.

— Кстати, товарищи, — начал Берия, ни к кому конкретно не обращаясь, — одна из наших групп сейчас планирует множественные диверсии на ветке Осиповичи — Могилев.

— Это радует. Мне кажется, товарищ Берия, отрядам следует усилить работу на железной дороге. И для успокоения Бориса Михайловича необходимо разобраться с этой странной ситуацией у Борисова. Продолжайте, товарищ Шапошников.

— Выяснено, что против Ершакова также действует так называемая «боевая группа Штумме», организованная на основе 40-го пехотного корпуса, к которому добавили отдельные части усиления. В настоящий момент именно эта группировка вызывает наибольшее опасение — маневр подвижными частями немцам осуществить не позволяет местность, а у этой группировки есть возможность обойти наши войска с севера. Оборона дефиле[62] между многочисленными озерами у нас прочная, минимум в две полосы. Пехота же может просачиваться или просто продавить массой нашу оборону.

— Каковы предложения Генштаба? — Сталин снова подошел к карте.

— Усилить 22-ю армию артиллерией из резерва Ставки и по возможности перебросить к нему батарею реактивных установок В условиях большой скученности противника в теснинах PC должны быть очень эффективны.

— Что у нас с формированием специальных батарей?

— Две уже закончили формировку в Москве, а в артмастерских Западного фронта сделано десять кустарных установок под авиационные снаряды калибром восемьдесят два миллиметра, — мгновенно ответил Берия. — Им уже даже прозвище дали — «Раиса Сергеевна».

— Ну что ж, вот пусть эти «раисы» и передадут Ершакову. — Сталин снова улыбнулся. — Потом доложат, как эта «женская бригада» в деле. Конев, Рокоссовский и Хоменко готовы?

— Так точно, Иосиф Виссарионович. Коневу дополнительно переброшены стрелковая, танковая и кавалерийская дивизии, два пушечных артполка, три дивизиона дальнобойной артиллерии и две батареи реактивных установок. Серьезно пополнена сорок третья смешанная авиадивизия. Рокоссовскому передали два сводных батальона танков. В основном — новых типов. В Ярцево прибыли два бепо[63] нового формирования с флотскими четырехдюймовками и железнодорожная батарея особой мощности в составе двух установок ТМ-1-180.[64] У последних дальность стрельбы больше тридцати километров, так что поддержка серьезная. Из Ярцево можно легко по Духовщине стрелять, а там, по данным разведки, минимум три дивизионных штаба.

Хоменко пока не усиливали, но, по нашим расчетам, сил у него достаточно — четыре стрелковые и одна танковая дивизии, хотя последняя понесла серьезные потери и сейчас экстренно доукомплектовывается.

— Надеюсь, к началу они успеют… Что южнее? Вы, помнится, говорили, что основная угроза наступлению будет исходить от Гудериана.

— По нашим оценкам, он плотно завяз под Гомелем. Но мы приготовили для него еще один сюрприз: есть шанс отсечь его от центра. Поскольку в районе Ельни обстановка без существенных изменений, то войска оказывают планомерное давление на противника, но из-за высокой плотности построения противника фронтальные атаки к успеху не приводят. Все-таки пять дивизий на фронте в сорок километров. Так что либо наращивать группировку для проведения массированных атак, либо временно оставлять как есть — потери от артобстрелов у противника весьма значительные. Генерал Казаков, начальник артиллерии у Рокоссовского, предложил очень стоящую идею «артиллерийского наступления».[65] Вот сейчас ее Жуков и будет опробовать.

— И чем она так хороша? Опять же, почему Жуков, а не сам Рокоссовский?

— В 16-й армии ее уже используют вовсю как средство подготовки к прорыву обороны, а под Ельней Георгий Константинович планирует реализовать эту идею как основное средство воздействия на противника при проведении только демонстрационных действий, рассчитанных на связывание немцев. Он даже запрос прислал на отзыв всех непрофильно использующихся артиллеристов из пехотных частей, переформированных после выхода из окружения. Мол, хорошего пушкаря учить долго, а кому со штыком наперевес в атаку бежать, он найдет. Обещает за неделю сократить численность противостоящих ему дивизий на треть, а затем уже разбить. Тем более что при успехе на духовщинском направлении эти части немцев окажутся как минимум отрезаны от линий снабжения, а как максимум попадут в «мешок». И я бы рекомендовал распространить предложение генерала Казакова гораздо шире — применение его выкладок войсками на Юго-Западном направлении может оказаться, по моему мнению, для немцев очень неприятной неожиданностью!

— С этим ясно, Борис Михайлович, составьте докладную записку с приложением документов. Я прочту. Как, по вашему мнению, — эти слова Верховный выделил голосом, — готовы армии к решительному наступлению? — Сталин заложил руки за спину и принялся ходить по комнате.

— Вполне, товарищ Сталин!

На бодрый ответ начальника Генштаба Верховный, казалось, не обратил никакого внимания, продолжая мерить комнату шагами. Наконец, после более чем двухминутной паузы, за время которой в зале стояла мертвая тишина, Сталин остановился:

— Хорошо. Завтра начинайте операцию.

Город Борисов, Белорусская ССР, 23 августа 1941 года. 0:07.

— Какова ситуация на текущий момент? — Генерал-фельдмаршал тяжело опустился в кресло и закинул ноги на стул — практически весь сегодняшний день пришлось провести на ногах.

Гудериан потер слезящиеся от недосыпания глаза:

— Мне прямо порекомендовали воевать в соответствии с приказами и не лезть в стратегию.

— Лучше расскажите с самого начала — мне необходимо понять общую обстановку в Ставке.

— Никто из паркетных даже не намекнул фюреру, зачем я приехал, а Браухич так и вообще строжайше запретил даже поднимать тему наступления на Москву.

— Но вы, конечно же, не послушались, Хайнц?

— Не за тем я проделал этот путь, чтобы тратить время на пустые разговоры!

— Хайнц, успокойтесь, пожалуйста. Садитесь, налейте коньяку. — Несмотря на то что Клюге откровенно недолюбливал своего подчиненного, он чувствовал, что сейчас надо дать ему выговориться.

Генерал-оберст вскинулся, словно собирался ответить очередной резкостью, но в последний момент передумал и выполнил просьбу командующего.

— Я сказал фюреру, что большевистскую столицу нельзя сравнивать с Варшавой или даже Парижем. И дело не только в «загадочной русской душе», которая, на мой взгляд, Гюнтер, не более чем выдумка их собственных писателей, всячески пытающихся оправдать природную леность и безалаберность этого народа. Я считаю, что, поскольку вся транспортная система России завязана на столицу, а промышленное значение этого города невероятно велико, мы должны, не отвлекаясь на второстепенные задачи, уничтожить это сосредоточие большевизма! Я настаивал на том, что с разрозненными группировками русских мы сможем справиться после. Но знаете, что он мне ответил, Гюнтер? — Тонкий ход Клюге сработал на все сто процентов — генерал-оберст впервые за долгое время обратился к нему по имени, словно забыв, что еще совсем недавно он собирался вызвать фельдмаршала на дуэль.

— Нет, откуда?

— «Все мои генералы читали Клаузевица, но они не понимают военной экономики», — скривившись, процитировал Гудериан. — Представляете, ефрейтор сослался на Клаузевица! Он его, видите ли, понимает лучше офицеров Генерального штаба. А потом мне просто пересказали эту проклятую директиву. Всю эту ерунду про зерно и нефть. Я едва не попросил отставки!

«Хм, и это говорит человек, к которому Гитлер обращается не иначе как „мой Гудериан“!» — подумал фон Клюге и подлил еще коньяка в бокал собеседнику:

— И что же вас остановило, Хайнц?

— Я не могу бросить своих ребят сейчас, — мотнув головой, командир Второй танковой быстрым движением взял бокал с коньяком и одним глотком осушил его наполовину. — Самое смешное, что Гальдер задал точно такой же вопрос, стоило мне выйти от фюрера. Он, видите ли, рассчитывал, что я смогу убедить его! Причем ни сам он, ни Браухич этого сделать не смогли. Как, кстати, положение у Гомеля?

— Тяжело. Мы уперлись в неплохо подготовленную полосу обороны, а Лемельзен отказывается использовать танки для прорыва.

— И я его вполне понимаю: обещанные подкрепления так и не поступили, и, если истратить остатки моторесурса на бессмысленные атаки, нам нечем будет наступать на Киев и Москву.

— Кстати, — фельдмаршал снова наполнил рюмки, — что говорит Кунце?[66] Насколько я помню, ему отправили несколько десятков новых моторов.

— Что толку от моторов, если Лангерману[67] необходимо привести в порядок почти половину его танков и от многих из них остались только закопченные корпуса. У Моделя,[68] впрочем, ситуация если и лучше, то ненамного. Вальтер, конечно, очень талантливый и умелый командир, но даже он не в состоянии ничего поделать с погаными дорогами и проклятыми диверсантами. В последнем докладе он сообщал, что боеготовыми можно считать только шестьдесят три процента имеющихся танков.

— На совещании вы этого не говорили, — фон Клюге вперил взгляд своих водянистых навыкате глаз в лицо «быстроногого Хайнца».

— Если вы не забыли, Гюнтер, на последнем совещании нам было несколько не до того. И если честно, я рассчитывал получить хоть какую-нибудь передышку до начала наступления. Вынужден признать, что в настоящий момент русским удалось навязать нам свою игру.

— Что вы хотите этим сказать?

— А вы разве не видите? Черт с ним, с численным превосходством, господин фельдмаршал! Мои солдаты способны разбить и впятеро больше большевиков. Но только при одном, маленьком таком условии. — Генерал-оберст соединил вместе большой и указательный пальцы правой руки и поднес получившуюся конструкцию практически к лицу Клюге. — Если их будут кормить, они смогут нормально поспать и патроны будут доставлять вовремя! Пока что два последних условия не выполняются. Ведь все элементарно, Гюнтер, — пока мы в движении, русские просто не успевают за нами, но как только мои танки останавливаются, они облепляют их как собаки медведя! Хотя нет, как слепни корову — это будет более правильное сравнение. За последние две недели я объехал почти все свои дивизии — вы знаете, я от опасности не прячусь, а танками можно командовать только с передовой. — Гудериан сделал еще один большой глоток коньяка. — Так вот, — продолжил он, поставив рюмку назад на стол, — за последний месяц более половины потерь мы понесли и небоевой обстановке, представляете?! Если быть точным — то в не совсем боевой обстановке. То есть не в наступлении, не во время прорывов или преследований, как должно быть, а просто так — на стоянке в тылу, при перегруппировке вдоль линии фронта и так далее… Вы представляете обиду танкиста, чей танк упал с подломившегося моста и повредил себе пушку и ходовую?

— Но как такое возможно? — непритворно удивился Клюге. — Неужели в частях совсем не ведется инженерная разведка?

— С разведкой все в порядке, и на всех картах и схемах мост помечен как доступный для движения техники весом до пятнадцати тонн. Но вот под «двойкой» взял и подломился. Как показало расследование, ночью русские подпилили опоры и откосы, и он не выдержал даже девяти с небольшим тонн. Хорошо еще, что «трешку» первой не пустили. И так, Гюнтер, на каждом шагу! Ладно, поеду-ка я к себе. Может, придумаю, что делать с этим узлом у Гомеля…

Из дневника генерал-оберста Гальдера, начальника ОКХ

22 августа 1941 года. 62-й день войны.

Совещание с генерал-полковником Гудерианом. Вчера вечером Гудериан по моему представлению был у фюрера. Гудериан во время совещания в штабе группы армий «Центр» заявлял, что 24-й моторизованный корпус невозможно бросить в наступление на юг через Стародуб из-за:

1) совершенно непригодного состояния дорог, которое не позволяет подвозить горючее, а также

2) из-за состояния самих войск, которые не могут участвовать в наступлении без предварительного отдыха и пополнения.

Но сегодня утром, под влиянием настоятельного требования фюрера как можно скорее начать наступление в южном направлении, он заявил, что 24-й моторизованный корпус все-таки сможет наступать через Стародуб на юг. Это говорит о том, что Гудериан отказался от своего прежнего мнения. На это я ему заявил, что я, напротив, не разделяю его столь внезапного поворота мыслей. Гудериан мне ответил, что его вчерашнее мнение проистекало из убеждения, что ОКХ санкционирует его предложение о нежелательности проведения операции в южном направлении. Во время же посещения фюрера он убедился в том, что он должен согласиться с проведением операций на юге и что его долг состоит в том, чтобы сделать невозможное возможным и реализовать эту идею.

Этот разговор с потрясающей ясностью показывает, с какой безответственностью составляются официальные донесения и доклады. Поэтому главком отдает исключительно строгий приказ в отношении составления официальных донесений. Вряд ли что из этого выйдет, так как характера приказами не изменишь.

Обстановка на фронте:

Группа армий «Юг»: Наши части ведут очень тяжелые бои у Днепропетровска. Противник бросает в бой все имеющиеся под рукой и вновь сформированные части, так что наши танковые соединения, которые одни ведут бои в этом районе, могут продвигаться вперед лишь очень медленно. На других участках успех также незначительный. Вероятно, перенаправление части сил группы армий «Центр» сможет переломить ситуацию на этом направлении.

Бои продолжаются и у Ржищева (южнее Киева). На этом участке противник форсировал реку. Наступление 6-й армии развивается стремительно. 11-я танковая дивизия овладела мостом через Днепр у Горностайполя (командир дивизии был тяжело ранен в этом бою) и прорвалась на восток до переправы через Десну у Остера. Эта переправа русскими была подожжена. Остальные мосты разрушены позже русской авиацией.

Все силы 6-й армии рвутся на восток.

Группа армий «Центр»: Наши войска медленно продвигаются на северном фланге фронта у Великих Лук. Жалобы Штумме на очень сильный артиллерийский огонь. На остальном фронте группы армий — отдельные атаки на восточном участке фронта и незначительное продвижение наших частей у Гомеля.

Группа армий «Север»: На этом участке фронта наши части, к сожалению, почти не продвинулись вперед.

Генерал Буле:

А. Уменьшение боевой численности в пехотных дивизиях в среднем на 40 % и в танковых дивизиях — в среднем на 50 %.

Б. В ближайшее время придется вывести с фронта некоторые дивизии (имеющие французскую материальную часть). Сдать их материальную часть, а личный состав направить на родину на переформирование.

В. На базе 101-й танковой бригады формируются две танковые дивизии. В связи с этим необходимо изъять из пехотных дивизий, находящихся на Западном фронте, семнадцать пехотных рот. Мне кажется, это возможно.

Г. О создании на вокзалах и в других пунктах специальных «рот обслуживания» для обслуживания военнослужащих, отпускников и др.

Д. О переброске в тыловой оперативный район действующей армии запасных бригад 16-й линии.

Е. Безнадзорные новые формирования на Западе.

Генерал Фельгибель:

A. Задачи службы связи на румынской территории в районе между Серетом и Бугом.

Б. О прокладке большого сквозного кабеля.

B. О распределении сил и средств связи между группами армий «Север», «Центр» и «Юг».

Генерал-квартирмейстер Вагнер:

А. Невозможность обеспечить нужное количество эшелонов для текущего снабжения войск группы армий «Юг». Необходима компенсация большим количеством автотранспорта (автотранспортные полки). Вследствие этого войскам группы армий «Юг» дополнительно направляется 7 тыс. тонн грузов снабжения, из которых 2 тыс. тонн берутся из резерва (в Данциге), а 5 тыс. тонн — из запасов, предназначенных для войск группы армий «Центр».

Б. Об урегулировании немецких претензий и румынских требований в отношении района между Днестром и Бугом.

Капитан 1 ранга Лойке докладывает о своих впечатлениях от пребывания на Черноморском побережье. Командование Военно-морского флота этого района намерено заниматься административной деятельностью и спасать утопающих, вместо того чтобы обеспечить каботажное судоходство.

Цильберг докладывает о личных делах офицеров Генерального штаба.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 3:03.

Ночной дозор — адски скучное мероприятие. Банальность? Нет, факт. Особенно в нашей ситуации. Если на фронте еще можно представить, как хваткие зольдатен подползают к тебе с желанием взять «языка», то здесь, в глубоком немецком тылу, подобное представляется чем-то вроде фэнтези. С тем же успехом можно помечтать о встрече с эльфами в белорусских лесах. Да и немцы, как можно было заметить за последние месяцы, не горят желанием шариться в темноте по буеракам и буреломам. Позже, году в сорок третьем, как я помню, они создадут специальные подразделения отморозков, обзовут ягдкомандами и натравят их на партизан. Но до этого нерадостного момента времени у нас полно.

Тем не менее, в отличие от прекрасной поры пребывания на срочной службе, со сном я боролся всерьез. А ведь что собственный опыт, что рассказы друзей рисовали картинку если не тотального задрыха на постах, то как минимум яростного стремления «добрать при исполнении». Одни «плечики для караульной вышки» чего стоят. Был у нас такой прикол — часовой, назначенный для несения вахты в данном сооружении, брал с собой деревянные плечики для одежды, на посту вставлял их в шинель и зацеплял крючок за предусмотрительно вбитый в опорный столб костыль, после чего повисал на этой конструкции и имел возможность покемарить, не падая. Отдельные наиболее наглые индивидуумы еще и чурбачок с собой прихватывали, чтобы расслабиться по полной. Надо признать, что такое было возможно только на трех вышках из восьми, поскольку только они располагались на «специально подготовленной в инженерном отношении местности», а попросту говоря, только перед ними неизвестные герои предыдущих призывов раскидали металлические листы, загодя предупреждавшие кемарщика о приближении разводящего с присными. Впрочем, лафа такая была только в учебке — на границе спать себе дороже. Ну а здесь, на настоящей войне, — тем более.

Зато времени для анализа — вагон. Как раз по размеру стоящих перед нами проблем. И Фермер исподволь постоянно намекает, что голова должна быть включена все время. Может, потому мы такой шорох и навели, что все следовали этой установке. Как-то я спросил Сашу: а что бы мы делали, если бы с нами Тотена с его замечательным немецким не было? «Все то же самое, но по-другому! — ответил командир и пояснил: — Как раз наличие нашего говоруна — чумовой бонус, но неужели же мы мосты не взрывали или на Гиммлера охоту не устроили? Да, фугас один бы получилось поставить, и не всю колонну в труху, а только лимузин главного сработали. Но суть-то не меняется!»

Подобным мышлением настоящий отец-командир от болвана со звездами на погонах и отличается. Вроде как истинному древнему воину все равно, чем сражаться, — конечно, он бы предпочел мечом от какого-нибудь Мурасамы врага пластать, но при случае и древком от метлы супостата загандошит. Или тапком из рисовой соломы, хотя нет — не патриотично. Лучше лаптем. Занятно, что данную национальную обувку, как говорится, в действии я только сейчас увидел. Во многих деревушках народ до сих пор носит, чтобы приличную обувь не трепать. А дальше, боюсь, гораздо большему количеству народа на импровизированные народные кроссовки перейти придется. Немцы, впрочем, тоже отставать не будут — кадры кинохроники, снятые зимой сорок первого, я хорошо помню. Не запаслись тевтоны подходящей обувью, вот незадача.

Эта немецкая смесь дотошного планирования и отчаянной импровизации меня и сейчас удивляет. Может, благодаря этой гремучей смеси мы так успешно и, чего уж там скрывать, практически безболезненно для отряда воюем уже скоро два месяца. Нашли, точнее — вспомнили, напрягши коллективный разум, лазейки в стройном бардаке немецкой военной системы и перелезаем из одной в другую. Вроде не дошло пока до наших противников, что «недочеловеки» тоже могут напялить их мундиры и говорить без акцента.

Или взять трюк, что при организации засады на главного эсэсовца провернули: я, когда на утреннем построении командир с Бродягой стали нам страницы немецких журналов, порванные на аккуратные прямоугольнички, раздавать, и не понял сразу, зачем они. А когда Александр свет Викторович в приказном порядке приказал сдать любые подтирочные материалы — вообще чуть в осадок не выпал. Реакция остальных, впрочем, от моей не отличалась. И если местные ребята, испытывая перед Сашами нешуточный пиетет, изумлялись молча, то Серега, по извечной привычке, не преминул вставить свои пять копеек, сообщив, что после поголовного перехода на трофейные сухпайки мы даже отходами жизнедеятельности от противника отличаться не будем. Злорадно улыбнувшись, Фермер сообщил всем, что с сегодняшнего дня Док переходит на экспериментальное питание и подкармливать его посторонними продуктами запрещено. Театрально взвыв, Сережка бухнулся на колени и, картинно заламывая руки, умолял «господина больсой насяльника посядить петный токтора». Отсмеявшись вместе со всеми, я тогда сообразил, что Кураев опять исполнил свой коронный трюк — «хохотин вместо антидепрессантов». Он сам мне как-то признался, что по личному приказу командира иногда выступает своеобразным громоотводом. Чтобы крыша у личного состава не поехала от необычных распоряжений начальства и общей тягостности обстановки.

Легкий шорох слева, спустя пару секунд — еще один. Беру в руки пистолет, предохранитель выключен заранее — не хватало еще оповещать вероятного противника характерным щелчком, который опытное ухо ночью и за десять метров услышит. Не знаю, как там было у индейцев Фенимора Купера, но мой опыт говорит, что подкрасться совершенно бесшумно практически невозможно. Весь расчет только на зевок часового и маскирующие шумы. Нет, если ползти со скоростью метр в минуту, аккуратно расчищая свой путь от веточек и сучков, то услышать сможет лишь профи, но актуальная в этом сезоне армейская форма для приключений в стиле ниндзя подходит не очень. Сапоги бухают по земле, металлические пряжки звякают, длинные винтовки брякают и цепляются за местные предметы… Кошмар!

Правда, есть у меня ощущение, что это Зельцу наскучило одиноко во тьме ночной куковать и он решил совместить полезное с типа приятным. И развлечься и старшего товарища подколоть. Ню-ню…

Подвижность свою я оценивал здраво, а потому тихонечко перекатился чуть в сторону, буквально метра на три, и замер, прислонившись спиной к пеньку. Расчет мой строился на том, что новолуние было буквально вчера, отчего темень вокруг стояла непроглядная, и Лешке (если это, конечно, он) ориентироваться придется по памяти. А за два дня, что здесь наш секрет располагается, подходы натоптать времени у него не было, и поползет он к единственному хоть сколько-нибудь заметному ориентиру — песчаной проплешине метрах в пяти от «точки». И потом только, сориентировавшись, развернется в мою сторону. Другого пути у него просто нет — слишком земля валежником замусорена.

В общем, опыт опять победил молодость. Когда Лешка подполз к моему предполагаемому убежищу и уж совсем было приготовился гаркнуть что-нибудь жизнеутверждающее вроде «Сдавайся» или «Руки вверх!», я просто взвел курок. За последнее время Дымов все-таки пообтесался и происхождение звука определил четко, впрочем, заполошно дергаться не стал, а поднял руки и тихонечко спросил:

— Давно засек?

— Минут семь как. Чего приполз?

— Тебя проведать.

— А в глаз? — Все-таки иногда Лешку заносит не по-детски. Буквально неделю назад Сергеич ему мозги вправлял за неумеренную заносчивость по отношению к «трофейным», три дня назад Док за неуместное панибратство жестко отчитал. Сегодня, видать, мой черед. — Ты, мой хороший, с какого перепою решил, что сегодня звезды удачно для твоих приколов сложились, а? Калечного решил заломать, да? А в твое юное вместилище глупости не пришла мысль, что я, в силу увечья, на кулачках драться не буду, а просто всажу в тебя пару пуль? Заодно, между прочим, и на криках сэкономлю.

Зельц покорно молчал. Да и что спорить, если я по всем пунктам прав?

— Или тебе ордена разум помутили? Тогда давай уж сразу в четыре танка — пять гранат сыграй!

— А это как? — непонимающе мотнул головой Лешка, впрочем, об этом движении я больше догадался.

— Это анекдот такой есть. Поймал как-то Иван-дурак — комсомольский вожак золотую рыбку. Пообещала она ему выполнить любое желание, — принялся я рассказывать историю с бородой, длинной, как Нил.

— А он что? — робко спросил провинившийся.

— А он попросил себе звание Героя Советского Союза. Рыбка хвостом махнула, у дурака перед глазами сверкнуло, а когда он проморгался, то понял, что сидит он в окопе, по ровному полю к нему едут четыре немецких танка, а на бруствере лежат пять противотанковых гранат.

— А пять-то почему? — не понял циничного юмора Зельц.

— Чтобы шансы повысить! Теперь денься, а то расстроюсь, Чингачгук хренов.

Печально вздохнув, милиционер-орденоносец зашелестел обратно на свою «точку».

«Что-то он расшалился, нахватавшись от нас пьянящего духа неуставняка, — подумал я, снова устраиваясь на лежке. До смены постов еще сорок одна минута, а подумать есть о чем. — Вытравим из него разгвоздяйство — станет серым и унылым. Он ведь пока не понимает, когда шутки в сторону. Молодой ишшо. Эх, где мои двадцать два года?!»

Идея страдать дальше о безвременно наступившей старости показалась мне не очень продуктивной, и я переключился на тему вечную и бесконечную — войну. Еще когда мы тусовались с «комитетским» отрядом под командованием Зайцева, в руки попала интереснейшая книжечка — написанный неизвестным мне автором с простой русской фамилией Токарев и изданный Военным издательством Наркомата обороны в сороковом году «Тактический справочник по германской армии». Просто шедевр, честное слово! Четко, подробно разобранные обычаи и привычки Вермахта, рассказ о боевых группах, авиаподдержке, снабжении и прочем. Причем не только словами, внятные схемы в книге тоже присутствовали.

Непонятно было только одно — почему командиры Красной Армии воспринимали чуть ли не каждое телодвижение немцев как полную неожиданность? Я тогда этот провокационный вопрос энкавэдэшникам задавать, естественно, не стал, но при каждой возможности расспрашивал наших «трофейных». Картинка в результате нарисовалась не самая радостная. Многие наши командиры едва-едва могли похвастаться семилетним образованием, банальные навыки, в наше время обычные для хорошего сержанта-срочника, вроде умения читать карту и грамотно докладывать по радио, считались редкостью, а скачкообразно выросшая перед войной численность вооруженных сил вызвала такой кадровый переполох, что почти все грамотные командиры низшего и среднего звеньев взлетели ступени на две-три, а кто-то и на четыре вверх.

А вот про то, что из хорошего комбата комполка еще надо вырастить, большие начальники не подумали. А стоило бы. Возьмем для примера пертурбации, вроде произошедших с генералом Рычаговым. Полетав в Испании комэском и завалив пяток немцев, Павел Васильевич вошел в фавору и отправился уже к китайским товарищам. С японцами воевать. Из далеких краев он вернулся меньше чем через год, причем на вполне себе придворную должность командующего ВВС Московского округа. Таким макаром за два года он очутился в кресле Главкома ВВС всего Советского Союза, а вот поучиться ему так и не довелось. А главком со знаниями капитана — это хорошо лишь в сказках. Нет, за своих летчиков свежеиспеченный генерал-лейтенант стоял стеной. Виртуозно переводя, к примеру, стрелки на промышленность и авиаконструкторов, когда на совещании высшего комсостава в сороковом году прозвучали серьезные претензии со стороны самых главных в стране людей по поводу невероятной аварийности в авиации. Цифры, которые я совсем недавно прочитал, иначе как ошеломляющими не назовешь. У нас, в «нулевых», самолеты раз в неделю падают, если по всему миру считать и новостийщики по каждому такому случаю дня три как минимум воют по всем каналам. А в советских ВВС перед войной по два, а то и три самолета в день гробили![69]

Не постеснялся ведь свежеиспеченный генерал-лейтенант сказать товарищу Сталину, что летчики гибнут от того, «что их заставляют летать на гробах», а совсем не от невероятного раздолбайства в войсках и плохой летной подготовки, за которую он как начальник Главного управления ВВС и заместитель наркома обороны по авиации тоже был в ответе. И подобный финт он выкинул даже при том, что его зам, начальник штаба ВВС Смушкевич,[70] сам признавал, что пробелы в подготовке личного состава очень серьезные. Интересно, что усатый вождь подобный оппортунизм своего фаворита стерпел, а на кичу Рычагов загремел лишь после знаменитого в узких кругах пролета немецкого транспортника, на сорок лет опередившего соответствующий финт Матиаса Руста.[71] Но если восемнадцатилетний спортсмен-приколист летел на крошечной «Сессне», размерами едва превосходившей маршрутку, то здесь Гансы приперлись на девятнадцатиметровой «Тетушке Ю».[72] Конечно, можно сделать скидку на несовершенство средств обнаружения, однако если Руст прокрался над дикими лесами Эстонии и Новгородчины и был все-таки обнаружен, а до Красной площади добрался только по причине отсутствия у пэвэошников приказа сбить его, то 15 мая сорок первого немцы не скромничали, а двинули по кратчайшему стратегическому, можно сказать, маршруту Белосток — Минск — Смоленск — Москва. Вот такие пироги.

И репрессии тут ни при чем. Смешно, но отхвативший в свое время Славка Трошин мне как-то по секрету поведал, что, мол, правильно его с командной должности поперли. Так и сказал: «Я иной раз так за воротник закладывал, что в прямом смысле себя не помнил. А у меня под командой четыре гаубицы по шесть дюймов каждая. Прикинь, если бы я при постановке задачи не то сказанул? То-то же!»

А потом и Мишка Соколов кое-чего порассказал. Он ведь у нас «отличник боевой и политической», к тому же мехвод не из последних, вот его по весне на освоение новой техники послали, в 6-й мехкорпус, как раз получивший новейшие Т-34. Почти до самого начала войны он так прокуковал в 4-й танковой дивизии, что стояла в Белостоке, а в родную часть уехал в начале июня. Я так думаю, что, задержись он еще хотя бы на пару недель, и в лагере мы бы не встретились. Но это уже больше к разделу «Случайности на войне» относится. А от «баек» нашего танкиста волосы дыбом вставали!

Для начала дивизию, в которой он квалификацию свою повышал, создали на базе танковой бригады, причем существовавшие в ней танковые батальоны раздербанили аж по четырем дивизиям, причем в «материнской», 4-й, оставили лишь один. Затем к этому внезапно распухшему батальону докинули «варягов» — танкистов из других бригад, пехотинцев сразу из четырех стрелковых дивизий, сверху посыпали всякими частями обеспечения и обозвали это смешное блюдо танковой дивизией. А поскольку тяжелой танковой бригаде, на базе которой все это создавалось, свои артиллерия и мотопехота по штату не полагались, то от щедрот их подкинули из 29-й стрелковой дивизии. Соответственно, уже пятой по счету. О какой слаженности может идти речь, если офицеры едва-едва друг друга в лицо на второй месяц узнавать стали? Да и дальше было все не менее весело — поскольку получившееся образование по численности личного состава до штата все равно не дотягивало, умные головы в штабе округа собрали по горсточке во всех частях округа бойцов и в приказном порядке отправили к новому месту службы. Я, когда попробовал поставить себя на место командира дивизии генерал-майора Потатурчева, чуть не рехнулся. Впрочем, поскольку фамилия показалась мне знакомой, чуть позже я напряг память и вспомнил, где читал о данном военачальнике. Занятную компиляцию из воспоминаний немецких вояк, собранную и обработанную историком Карелом или Карелем (наши переводчики так и не смогли в свое время договориться, как его называть), я перечитывал несколько раз. И в ней как раз этому генералу места посвящено было едва ли не больше, чем Сталину и Жукову, вместе взятым. Во-первых, он был первым нашим генералом, попавшим в плен к немцам, а во-вторых, на допросах он пел, что твой соловей, без малейшей утайки вываливая на изумленных «дойче офицерен» совершенно секретную информацию. После войны был освобожден, но фильтр не прошел и умер в тюрьме. Карель еще долго распинался в своей книжке про то, что, мол, у большевиков нет никакого понятия об офицерской чести, а вот настоящий военный прусской школы молчал бы как рыба об лед. Насчет генералов немецких не знаю, допрашивать еще ни разу не приходилось, а остальные поют — только в путь! Даже шибко идейные эсэсовцы при должном подходе в Пласидо Доминго превращаются.

Почувствовав, что еще немного, и левый бок я себе отлежу, перевернулся на другой и посмотрел на часы — до смены было еще шестнадцать минут.

Глава 12

Деревня Жатомля Духовщинского района, Смоленская область, РСФСР.

23 августа 1941 года, 4:44.

За последнюю пару недель Шойбнер как-то свыкся с тяжелой действительностью. Линия фронта стабилизировалась, маршруты, по которым теперь каталась их легкая колонна снабжения, более-менее устоялись, и даже появилась возможность организовать вменяемую охрану. Теперь русские уже не решались нападать на возчиков так нагло, как это случалось раньше, ограничиваясь одиночными выстрелами издалека. Впрочем, потери все же были — только за семь предшествующих дней один сослуживец Клауса был убит, а двое ранены. Да шесть лошадей пришлось списать, но никакого сравнения с тем жутким нападением семнадцатого августа. Вот уж где им пришлось несладко — страшно сказать: почти четверть возчиков была убита или ранена, а уцелевших лошадей хватило только для буксировки половины от имевшихся повозок. Те же, кому повезло уцелеть, на всю жизнь запомнили, что такое кинжальный огонь пулеметов. Смешно, но в тот день русский машиненгевер спас ему жизнь, заслонив собой от шквала пуль. После боя Клаус насчитал двенадцать пробоин в кожухе ствола и десять — в «теле» пулемета. Соответственно, поддержать огнем своих ребят он не мог, а вот юркнуть в канаву получилось.

Однако солдат во всем найдет положительную сторону. Так, самому Клаусу не только повезло уцелеть, но даже и в звании вырасти. Теперь рукав его кителя украшал «уголок» гефрайтера, а под началом обретались сразу трое «желторотиков». Жаль только, что из-за потерь в караулы ему приходилось ходить наравне со всеми. Но гауптман еще два дня назад намекнул, что в самое ближайшее время следует ожидать свежего пополнения. От подобных вестей, потихоньку рассказанных сослуживцам, почти все приободрились, тем более что, кроме людей, можно было ожидать и поставок лошадей. Недостаток солдат удавалось пока компенсировать пленными русскими, от использования добровольного труда которых не собирался отказываться никто, а вот ремонтерские вылазки не приводили ни к чему хорошему. То ли большевики ухитрились все конское поголовье угнать с собой, то ли всех лошадей вымели свои, те, кто пришел в эти края на пару недель раньше. Даже если и удавалось разыскать на совсем уж глухих хуторах пару коняшек, то внезапно оказывалось, что они переписаны представителями экономического управления и реквизировать их нельзя. Фон Шойбнер слышал, как один из гефрайтеров 7-й танковой, базировавшейся неподалеку, жаловался другому, как им на том же основании запретили разукомплектовывать русскую станцию для обслуживания тракторов.

«Сегодня нормально выспаться не получится, ребята! — заявил вчера вечером фельдфебель. — Похоже, „ночные бандиты“ перепили водки и днем напали на танкистов. Соседям пришлось жарковато, но нападение отбито. Вот только русских, говорят, было сотни три, не меньше. А от них до нас километров пятнадцать, а потому — лопаты в руки и готовить позиции! Шойбнер, на тебе пулеметы!»

Хорошо еще, что ночью подремать получалось, пока «молодые» сторожили. Впрочем, сейчас, перед рассветом, их навыков оказалось бы недостаточно, к тому же глаза у них явно слипались, и Клаус предпочел встать за пулемет сам. В принципе, сам он страхов фельдфебеля не разделял — от места их базирования до Духовщины, где квартировали штабы корпуса, танковой и двух пехотных дивизий, было около часа пешего хода.

«В конце концов, вряд ли наглость русских так велика, чтобы решиться атаковать тремя сотнями пару тысяч, — подумал он. — А вот то, что завтра придется снова тащиться с колонной, не выспавшись, — хреново. И так глаза, как у вампира, от постоянного недосыпа, а тут еще и это!» Свежеиспеченный гефрайтор оторвался от созерцания щитка трофейного русского пулемета и, сунув руку за голенище сапога, достал плоскую металлическую фляжку. Торопливо скрутив крышечку, Клаус сделал маленький глоток — пить русское пойло большими у него не получалось — дыхание перехватывало. Фактически у каждого солдата в группе была такая фляжка — только снадобье действовало на всех по-разному, и кто-то пил в конце тяжелого дня, чтобы расслабиться, а кто-то — как он сам — взбодриться. Правда, настаивать самодельную водку приходилось на настоящем кофе — эрзац из цикория тут помогал мало. Но опять же, он в службе снабжения работает, так что пока удавалось добывать натуральный продукт без особых проблем.

После второго глотка по телу разлилось приятное тепло, а глаза перестали слипаться. Клаус слышал, что летчикам выдают специальные таблетки, снимающие усталость и придающие бодрость, но одно дело «рыцари неба», и совсем другое — трудяги-коноводы.

«С „затычками“, что ли, поделиться?» — мысль была новой, до сих пор гефрайтер фон Штойбен вниманием новичков не баловал.

Резкий, но одновременно и глухой удар раздался так внезапно, что Клаус чуть не выронил сосуд со стимулирующим питьем. Потом, спустя несколько тягучих секунд, прозвучал еще один. Было в этом звуке что-то такое, отчего ему очень захотелось присесть на корточки и, словно маленькому мальчику, испугавшемуся грозы, прикрыть голову руками.

«Это что же так долбануло-то?» — заполошная мысль вытеснила все остальные, а следом за ней, когда испуганное сознание так и не смогло идентифицировать источник и происхождение столь страшного звука, пришла другая: «А если сейчас это будет стрелять по нам?»

Впрочем, на смену этим двум взрывам (Клаус все-таки понял, что же такое это было) пришла череда чуть менее мощных, но раздававшихся не точно на юге, а уже на востоке и юго-востоке. То есть примерно там, куда их колонне предстояло завтра везти грузы.

«Да это же русские пушки! — понял фон Штойбен, вслушиваясь во все учащавшиеся звуки разрывов, практически слившиеся в непрерывный рокот. — Неужели большевики решили пойти в наступление?»

Потом он вспомнил, что русские и так атаковали позиции их дивизии каждый божий день, и обстрелы тоже случались. С другой стороны, на его памяти по выходило первый раз, когда канонада была так хорошо слышна здесь, в десяти километрах от линии фронта. И сформировавшееся за последний месяц солдатское чувство опасности подсказывало Клаусу, что это совсем неспроста.

Деревня Глубочица Борисовского района Минской области, БССР.

23 августа 1941 года. 6:07.

Вторые сутки Слава пытался понять, что же происходит. Вместо ожидаемого массового прочесывания всех окрестных лесов и тотального сжигания деревень (так, по крайней мере, объясняли ему старшие товарищи) немцы вели себя словно испуганные девицы: отдельные мелкие подразделения заполошно пометались по ближайшим окрестностям, а потом все стихло. Причем, если верить докладам разведки, противник чуть ли не линию укреплений вдоль шоссе возводить начал. Фронтом на север, то есть в сторону того места, где отряд Трошина и базировался.

«Эх, Нечаева бы сюда сейчас! Вот он бы куда надо пролез и все вызнал… — Командир партизанского отряда досадливо поморщился от одной только мысли о том, что о судьбе разведгруппы до сих пор ничего не известно. — Остальные у меня ребята тоже не промах, но с сержантом их пока еще сравнивать рано».

— О чем, брат, страдаешь? — отреагировал на его недовольное сопение комиссар, с комфортом расположившийся на широченной лавке.

— Понять, Иваныч, хочу, что такое пакостное немчура затевает? По всем прикидкам, уж южный берег Палика они проверить должны были! А там по сю пору даже дозоров их не объявилось.

— А самолеты? — Белобородько сел и, достав из нагрудного кармана очки, принялся протирать стекла мягкой фланелькой. — Вчера с обеда минимум шесть пролетов насчитали. Может, они с воздуха все как следует рассмотрят, а потом как вжарят!

— Ну да… — ухмыльнулся в ответ Слава. — Что же они с самолета-то увидят, когда все в шалашах и под сетками сидят? — Следуя рекомендациям своего бывшего командира, Трошин маскировке позиций отряда от средств воздушной разведки уделял немалое внимание.

— А дымы?

— Так в домах готовим-то… А деревня без дымков — это, наоборот, и есть подозрительное.

— Ну так чего ж ты как на иголках? — батальонный комиссар с хрустом потянулся.

— Неспокойно как-то. И Москва молчит…

— А что, ты ждал, что с тобой, как с любимой тещей, болтать будут? — рассмеялся Валерий Иванович. — Ты не забыл еще, что «Москва бьет с носка и слезам не верит»?

— Так-то оно так, — Слава взял со стола лист карты и принялся складывать его, — но есть у меня ощущение, что наш особист что-то мутит втемную. Я ребят поспрошал — данный индивид уже четыре шифровки в Центр отправил, нас минуя.

— Это что же, Мысяев проболтался?

Удивление в голосе комиссара слышалось так отчетливо, что Трошин поспешил его успокоить:

— Нет, это по тому, как часто динамо включали. Причем учти, Иваныч, про то, что они могли со своей рации передать, я ни сном ни духом, потому как она на батареях у них.

— Я бы на твоем месте сейчас это выкинул из головы, Слава. Нет, не потому, что это не важно, просто всему свое время. Со своей стороны могу заверить, что тебя, командир, мы всегда поддержим! — комиссар рубанул рукой воздух. — Хоть и знаю я тебя всего ничего, но этот месяц многих лет стоит. Так что не сомневайся.

— Ладно, проехали, — согласился Трошин. — Ты лучше мне скажи, Иваныч, с чего, по твоему мнению, немцы за нами не бросились? Вроде бы по всем канонам должны были…

— У тебя это который мост, майор? — поправив очки на переносице, неожиданно спросил Белобородько.

— Не помню уже, восьмой или девятый.

— А у мужиков из спецгруппы счет, наверное, на десятки шел, так? — жестикулируя, комиссар принялся мерять шагами горницу.

— Вполне может быть… Я не спрашивал. Ты к чему клонишь-то?

— К тому, что хорошо они тебя научили, вот к чему. И не только хорошо, но и правильно — ты к худшему готовился, как тебя твои учителя и предупреждали. Что сразу по всем направлениям окружать будут, что лес прочесывать начнут… Вдруг «бац!» — и ничего. А ты уже и отряд из возможной зоны поисков вывел, и от преследования отбиваться приготовился. О том, что наша диверсия стала для немцев полной неожиданностью, ты подумал? — Палец остановившегося прямо перед ним комиссара уперся в грудь Славы. — А райончик какой мы своей деятельностью охватили, а? Вот и не знают противники наши, куды бечь и кого ловить. Как думаешь, у Нечаева получилось?

— Думаю — да! Не тот он человек, Иваныч, чтобы подвести.

— Так-то оно, конечно, так, но и про случайности всякие забывать не следует. Мы на войне или как? — философски заметил Белобородько. — Если враг к нам не пришел — значит, нам самим к нему идти надо. А сейчас давай, приляжь, — и комиссар мотнул головой в сторону лавки.

Впрочем, по закону вселенской подлости, стоило Трошину последовать совету старшего товарища и, пару минут повертевшись, провалиться в тяжелую, вязкую дремоту, как входная дверь скрипнула, впустив кандидата Мысяева.

— Ш-ш-ш, — приложил палец к губам Валерий Иванович. — Не буди, только лег. Что там стряслось?

— Шифровка из Центра, — покосившись на спящего командира отряда, вполголоса сообщил начальник связи. — В связи с начавшимся наступлением просят активизировать действия на коммуникациях противника.

— Ага, передам.

«Думаю, полчаса… Нет, час это дело потерпит», — подумал политработник, когда связист ушел, и сложенный вчетверо лист бумаги с сообщением исчез в его нагрудном кармане.

Проводив посыльного, Белобородько еще пару минут постоял, бесцельно глядя в заметно посветлевшее окно, потом тяжело вздохнул, уселся за стол и пододвинул к себе чуть теплившуюся керосиновую лампу. Пробормотав: «Посмотрим, посмотрим, чем нас столица-матушка одарила», он извлек шифровку и, добавив света, принялся разбирать написанный химическим карандашом текст.

«Собственно, ничего необычного Центр не просит. Изолировать район боевых действий и затруднить переброску подкреплений на северный участок фронта. Всего-то — малость какая! — зло подумал батальонный комиссар. — С отрядом в триста бойцов, без танков, артиллерии и при практически полном отсутствии взрывчатки…»

Впрочем, вскоре раздражение прошло — чего сердиться на такое далекое начальство-то, если заведено у нас так — команду дали, а ты хоть в лепешку расшибись, но сделай? Посидев в задумчивости пару минут, Валерий Иванович подошел к спящему командиру отряда и достал из командирской сумки карту. На память ему сразу пришел один из разговоров с товарищем Куропаткиным: «Лечь костьми поперек дороги вы всегда успеете, — говорил он тогда. — Важнее и сложнее голову вовремя включить. Один человек с винтовкой пехотную роту не остановит, правда? Даже если он стрелок хороший, пальнуть у него получится раза два, а потом или уходить, или помирать. А если рота на машинах едет, то совсем другое дело, верно? Или наплевать на снайпера, что в кустах засел, и ехать дальше, теряя людей, или спешиваться, чтобы уничтожить гада. А если таких, с винтовками, пятьдесят и они через каждые полкилометра сидят? Как, получится у немцев на каждый выстрел реагировать, или они плюнут на все и будут на газ жать, молясь, что, „может, меня лично и пронесет“?»

Именно эту схему отряд и применял в начале августа, с поправкой на то, что пятидесяти снайперов у них не было. Но голь, как известно, на выдумки хитра, и в ход шли всякие мелкие пакости: тут пару горстей шипастых скруток из гвоздей на дорогу подбросили, там указатели дорожные местами поменяли. Вот и набегало у немецких снабженцев лишнее времечко: где минута, когда, заслышав выстрел, шофер головной машины скорость сбросит, где десять — раненого товарища подобрать, а где и полчаса-час — это колесо пробитое поменять или дорогу назад найти. Первое время так удавалось всю колонну задержать, но потом фашисты, поняв, что неизвестные русские стараются на рожон не лезть и в открытый бой не вступать, просто оставляли поврежденную машину с небольшой охраной и ехали дальше. Через два дня охрану пришлось увеличить. После того как «нечаевцы» лихим наскоком смели жиденькие посты и растворились в лесу, оставив после себя сгоревший грузовик-«пятитонку» и трупы восьми солдат. Кроме традиционных оружия и документов, трофеями отряда стало несколько больших катушек телефонного кабеля и десяток полевых телефонных аппаратов, которые сейчас вовсю использовались партизанами для связи между постами и штабом.

«А если и сейчас нам провернуть что-то подобное? Но сейчас немцы настороже, так что можно даже и не стрелять. Просто обозначить присутствие, а уж там посмотрим, хватит ли смелости у немецких тыловиков посылать колонны туда, где партизаны маячат?»

— Нас водила молодость в сабельный поход. Нас бросала молодость на кронштадтский лед. Боевые лошади уносили нас. На широкой площади убивали нас… — негромко принялся читать стихи Багрицкого комиссар. Поэзию он любил и частенько, увлекшись каким-нибудь делом, бормотал про себя особенно полюбившиеся строчки. Ставя на карте остро оточенным карандашом очередную отметку, внезапно он вспомнил, что эти же строчки воспроизвел старший лейтенант Окунев, когда с месяц назад во время вечерних посиделок у костра сам комиссар рассказывал о своем участии в Гражданской.

Борисов, БССР. 23 августа 1941 года.

7:12.

— Вот сообщение о потерях в штабных подразделениях, базирующихся в Духовщине! — молоденький обер-лейтенант положил на стол перед генералом листок донесения и умчался прочь — работы в штабе группы армий «Центр» в это утро хватало…

Когда в три часа ночи начальника штаба разбудил вестовой, доложивший, что противник сильно обстреливает штабы корпуса и дивизий 9-й армии, фон Грайфенберг не поверил. Духовщина располагалась достаточно далеко от линии боевого соприкосновения, а разведка о переброске сверхдальнобойных артсистем не сообщала. После прибытия в штаб оказалось, что ситуация еще хуже, чем предполагалось, — сообщения об обстрелах приходили буквально каждые пять минут, причем во многих сообщалось про «огневой вал». Возникало ощущение, что русские пошли в наступление. Ситуацию осложнял слишком большой разброс точек, где немецкие войска подвергались интенсивному обстрелу. Поверить, что противник, еще недавно едва удерживавший свои позиции, решился на атаку на таком широком фронте, значило отказать ему хоть в каком-то уме, а от подобной опрометчивости за последний месяц боев присутствующие генералы отучились. Один из офицеров заявил было, что именно так сделал русский генерал Брусилов в пятнадцатом году, и тогда это привело к прорыву фронта австрийцев, но командующий просто отмахнулся от этого предположения:

— Это было возможно до появления радио… И потом — как воевали наши союзники, мы все отлично помним. Лучше постарайтесь определить точку настоящего удара! И дайте мне прямую линию с Готом — нам, возможно, понадобятся его «ролики».

Все понимали, что хуже всего в сложившейся ситуации было то, что русским удалось каким-то образом уловить тот момент, когда оба ударных «кулака» группы армий оказались направлены в разные стороны. И разделяло эти грозные соединения — ни много ни мало — триста километров. Словно опытный борец раскинул свои могучие руки, намереваясь схватить противника и задушить, и тут заметил, что тот уже бьет его под дых. Таким образом, немецким генералам во главе с фон Клюге предстояло в ближайшее время решить, каким именно приемом вывернуться из подстроенной противником каверзы: подставить под удар богатырский пресс пехотных дивизий, постараться вернуть одну из «рук» или отпрыгнуть назад? Каждый из вариантов имел свои достоинства и недостатки, которые предстояло тщательнейшим образом взвесить и принять наиболее оптимальное в сложившейся обстановке решение.

— Из Ельни докладывают, что обстрел все еще продолжается! — отрапортовал один из офицеров.

— Во сколько он начался? — невыспавшийся генерал-фельдмаршал оторвал взгляд от огромной склейки карт.

— В три сорок восемь, господин фельдмаршал! — доложил штабист, сверившись со своими записями.

— На час раньше, чем в Духовщине, — заметил фон Тресков. — Но до сих пор продолжается. Неужели они решились все-таки срезать Ельнинский выступ, а севернее — лишь отвлекающие действия?

— Не думаю, — бросив еще один взгляд на испещренную тактическими значками карту, пробормотал командующий группой армий. — Они стараются нанести нам максимальные потери, а под Ельней плотность построения самая высокая, так что там их обстрел эффективнее всего. Запросите, какими калибрами ведется обстрел! Возможно, русские просто продолжают поддерживать видимость артиллерийской подготовки… Итак, — он обвел своих генералов взглядом, — я обрисую мое видение ситуации, а вы добавите те детали, что я упустил.

Начну с севера. Под Великими Луками наши части связаны плотной обороной противника и имеют в своем тылу прорвавшуюся группу вражеской кавалерии, предполагаемой численностью в две-три дивизии. При этом один из корпусов Гота, выдвинутый на помощь группе армий «Север», связан фланговым ударом 30-й армии русских, которая фактически отрезала его тылы от боевых подразделений.

Южнее, в полосе, обороняемой VI, V и VIII корпусами, практически по всей линии соприкосновения сегодня утром проведена массированная артиллерийская атака с использованием дальнобойных орудий, в результате которой наши части понесли заметные потери и нарушена связность управления в районе Духовщины.

— Вчерашнее нападение на тыловые подразделения дивизии Функа вполне можно считать подготовкой к русскому наступлению, — вклинился в речь начальника старший офицер-генштабист.

— Да, действительно, Тресков, то, что вчера мы посчитали пусть крупной, но обычной диверсионной вылазкой, в свете сегодняшних событий получает другое значение… — Он внезапно замолчал и замер, целиком поглощенный своими мыслями. — Они планируют прорываться от Ярцево, обходя Смоленск с севера! Я думаю — в направлении на Рудню, — после длительной паузы заявил он, после чего сделал приглашающий жест, предлагая присутствующим высказаться. Решение все равно принимал он, как старший по званию и должности, но свободный обмен мнениями был в традициях прусской военной школы, равно как и обширная практика штабных игр, позволявшая перебрать в процессе подготовки операций максимально возможное количество вариантов.

— Что привело вас к таким выводам, господин фельдмаршал? — спросил Грейфенберг, стоявший на другой от Клюге стороне стола.

— Ханс, у вас не сложилось впечатления, что за последнее время большевики несколько поумнели? У меня тоже. Следовательно, они вполне могли поменять тактику и вместо прямолинейных лобовых атак применить, к примеру, «раздергивание». На мой взгляд, почти все действия последних дней укладываются в подобную схему.

— А как же перехват корпуса Кунтцена? — спросил кто-то из офицеров.

— Случайность, — отрезал фельдмаршал. — Атака пехоты русских должна была поддержать прорыв кавалерийской группы, позволить ей выйти на коммуникации 9-й армии. В этом случае атака через центр имеет солидные шансы на успех и приводит к отсечению всей группировки Штрауса. — Указкой фон Клюге показал на карте, где, по его мнению, должен нанести удары противник. — При выходе русских на рубеж Рудни наш левый фланг просто повиснет в воздухе, а разрыв с войсками Лееба будет практически непреодолим. А наши соседи слева уже испытывают нешуточные трудности с продвижением вперед… Я понимаю, что переброска танков Гота под Великие Луки фактически спасла правый фланг «северян» от разгрома. И учтите, господа, дорожная сеть в этом районе развита еще хуже, чем у Смоленска и на южном фасе. Таким образом, маневр по рокадным направлениям существенно затруднен, и даже если мы вовремя поймем замысел противника, то перебросить подкрепления попросту не успеем. Поэтому я считаю необходимым в срочном порядке подпереть фронт на этом направлении подвижными частями Гота. Что из резервов мы можем отправить прямо сейчас?

— К сожалению, данные из фронтовых частей пока крайне неточны, — вздохнул начштаба. — Проводные линии связи повреждены, их сейчас восстанавливают. Имеются также повреждения радиостанций. В частности, недоступны отделы связи 161-й и 87-й пехотных дивизий. Связь с ними мы поддерживаем через узел 7-й танковой. После недавнего нападения красных они хоть и потеряли примерно половину наличных средств связи, но пару радиостанций дальнего действия сохранить удалось.

— А полковые станции? — поморщившись, спросил командующий.

— Нас они, возможно, и принимают, но для передачи мощности явно не хватает. Как-никак двести семьдесят километров по прямой. Есть связь со штабом 8-го корпуса, и они ретранслируют нам сообщения из Духовщины, но эта схема приводит ко вполне объяснимым задержкам, — ответил начальник связи группы армий.

— Господин фельдмаршал, — поднял руку пожилой оберст, — а что мы будем делать с отрядом у озера Палик? Если они в качестве развития новой тактики русских, о которой вы только что сказали, решат атаковать уже наш штаб, могут возникнуть серьезнейшие проблемы с управлением войсками. Впрочем, как и со снабжением.

Клюге побарабанил по столу пальцами левой руки, качнул указку в правой.

— Что сообщает авиаразведка? — вперив взгляд водянистых, чуть навыкате глаз в полковника, спросил он.

— Облеты проводились раз в два часа, господин фельдмаршал. Крупных масс противника замечено не было.

— А мелкие, стало быть, были?

— Так точно, господин фельдмаршал! Замечены отдельные группы военнослужащих противника численностью до роты!

— Вот и отправьте туда полицейских. На фронт мы этих дармоедов все одно послать не можем, так пусть хотя бы разведку проведут.

— А что в таком случае мне делать с заявкой контрразведки и службы безопасности на четыре пехотных батальона для поиска русской разведгруппы западнее Могилева? — Генерал Шенкендорф, отвечавший за охрану тыла группы армий, был одним из самых старых среди всех присутствующих, отчего мог позволить себе некоторую вольность в общении с Клюге.

— Вы можете выполнить эту заявку, не отвлекая маршевые и боевые части, Макс?

— Вполне. Но это займет на пару дней больше времени.

— Значит, так и поступим! Что у вас? — фельдмаршал повернулся к застывшему в трех шагах от него обер-лейтенанту с ленточкой Железного креста второго класса. «Из первых, за Польшу, наверное, получил», — отметил про себя Клюге, обратив внимание на нестандартную желто-черную расцветку — в свое время производители ошиблись с рецептурой краски, и ленты очень быстро выцветали. Но многие отказывались менять старые ленточки на новые.

— Расшифровка донесения из Духовщины, господин генерал-фельдмаршал! — Офицер сделал два четких шага и протянул документ командующему.

Пока Клюге читал сообщение, все замерли в томительном молчании: логические построения и прикидки — это, безусловно, хорошо, но каждый из офицеров знал, как легко они рассыпаются при столкновении с ежесекундно меняющейся действительностью войны.

— На стыке 5-й и 8-й пехотных дивизий противник вклинился в нашу оборону на глубину до пяти километров. — Лист с шифровкой упал на карту, а указка, снова очутившаяся в руке «Умного Ханса», провела прямую линию от фронта почти до Духовщины. — Танкисты из 7-й дивизии сообщают, что пока накапливают силы для совместного с 14-й мотопехотной контрудара и последующего окружения прорвавшейся… Хотя… какой, к черту, накапливают?! — Генерал-фельдмаршал снова схватил листок с шифровкой. — Грейфенберг! Каково на настоящий момент состояние этих дивизий?

— Согласно последнему отчету, полученному нами два дня назад, в 7-й дивизии боеготовы тридцать две «двойки», пятьдесят пять «панцер тридцать восемь» и десять «панцер три», — опытному штабисту не нужно было даже заглядывать в бумаги. — В ближайшую пару дней ремонтные подразделения способны вернуть в строй еще около десяти машин.

— Великолепно, — желчно пробормотал Клюге. — А какое количество можно уже списать из-за этого обстрела? А сколько «ремонтопригодных» русские захватили, прорвавшись на пять километров? И сколько еще захватят, когда пройдут следующие пять? Мне кажется, господа, что строить гипотезы лучше, имея достоверную информацию. Соедините меня со Штраусом и Готом! После — с Гудерианом и Майхсом! Фон Тресков! — командующий повернулся к начальнику оперативного отдела. — Через полчаса жду от вас доклада о возможности использования железных дорог и трофейного подвижного состава для переброски подкреплений на угрожаемый участок! Вы, Ханс, — настал черед начальника штаба, — максимально быстро предоставьте мне данные обо всех наличных резервах! Включая трофейную материальную часть… На настоящий момент это все! — И генерал-фельдмаршал направился к столу, где размещались связисты.

Взгляд со стороны. Тотен

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 9:03.

Утренний кофе я, подобно настоящему штабному, потребляю с доставкой в кабинет. Нет, не по причине «обуревания в корягу», а просто командир подкинул столько «непыльной работенки», что оторваться нет никакой возможности. Нормально читать готичный до невозможности шрифт, который немцы используют в каждом втором документе, умею только я. Вот и читаю. Вслух, попивая кофеек, а Зельц записывает. Несмотря на необходимость дальнейшей редактуры, так все равно быстрее выходит. Пробовали, впрочем, усадить Лешку за пишущую машинку, но не сложилось — обезьяна быстрее печатает.

Бросив тоскливый взгляд в окно, допил кофе, и присел рядом со стажером.

— «Ведомость вещевого довольствия 14-й роты, 34-го рабочего батальона!» — с чувством прочитал я шапку очередной бумажки.

— Это что за полк такой? — негромко спросил Зельц, выводя аккуратные, просто-таки девчачьи буковки.

— Ща узнаем! — Для прояснения ситуации пришлось немного напрячься, точнее — отвернувшись, открыть в наладоннике «секретный архив» и быстренько сопоставить имеющиеся обрывки данных с документом. В такие моменты я искренне мечтал о нормальном ноуте. В «пидиашке», что ни говори, функционал явно не тот. — Это РАД,[73] а не полк, — заявил я ему после примерно пятиминутных поисков.

Больше половины документов из портфеля, стыренного во время бомбежки у моста, относилось не к вермахту, а как раз к этой службе. Видимо, мы «обнесли» одного из офицеров Имперской службы труда. Хотя, насколько я помню, номера на машине были армейские. Но еще в родном МИИТе[74] повезло мне пообщаться с одним преподавателем на военной кафедре, который, почуяв мой искренний интерес ко всему немецкому, много чего порассказал об этом народе в целом и германских железных дорогах в частности. Было дедушке сто лет в обед, так что он даже успел поучаствовать в послевоенном восстановлении как на нашей территории, так и на землях бывшего Третьего рейха. Даже в Саксонии, где прошло мое детство, он ухитрился отметиться. И одна из фраз Андрея Станиславовича сейчас как раз и всплыла в памяти: «Видишь ли, — сказал он мне, — аналогов что РАДу, что Организации Тодта у нас просто подобрать нельзя. Оружие носили, но не военные, по подряду работали — но не гражданские. Представь — только за июль месяц сорок первого сотрудники этих контор сообщили о более чем двух сотнях боев с нашими окруженцами! А ведь они в атаку не ходили, а всего лишь нашу „железку“ на европейскую колею перешивали».

«Так! Да ведь он тогда как раз про нынешнее время толковал! А у меня в руках бумага, которую, может быть, после войны наш препод и читал как раз! Что он там про перешивку-то рассказывал? Думай голова, новую шапку куплю! Эх, почему я не на инженера-путейца учился, а на экономиста?! Так бы эти нужные знания не факультативно усваивал, а на обязательной основе… Стоп! Какой АЭс, — институтское прозвище преподавателя само всплыло в памяти, — пример эффективности приводил? Шпалы? Точно! Для немцев задача облегчалась тем, что наши шпалы шире, точнее — длиннее, из-за более широкой колеи… И им нужно всего лишь открепить рельсы и сдвинуть их поближе, воспользовавшись специальным шаблоном. Нашим же, когда они шли на запад, приходилось заменять и дерево, поскольку во многих местах противник, исправляя повреждения, из экономии использовал более короткие шпалы. И от границы до Минска они дорогу перешили, если склероз до меня не добрался, уже к 5 августа. Но не всю, естественно, а только основную. А до многих второстепенных веток руки вплоть до отступления у них не дошли, так и гоняли по ним трофейные вагоны и паровозы. Поэтому и с использованием захваченного у нас подвижного состава проблемы были — стандарта-то колеи в тыловой зоне два».

Уже позднее, читая иностранные материалы по теме, приходилось лишь диву даваться той степени восхищения, с какой авторы воспевали трудовой героизм немецких железнодорожников. У меня же в памяти стояли строчки отчетов ремонтно-восстановительных бригад времен контрнаступления под Москвой. Там, где немцам надо было раскрепить рельс, подвинуть его, а потом снова закрепить, изредка проводя мелкий ремонт нижнего строения пути, нашим приходилось фактически отстраивать дорогу заново. Долбя промерзший грунт при минус сорока, собирая рельсы из обрубков длиной по два метра, часто под обстрелом и практически всегда — под бомбами. Темпы, конечно, до немецких не дотягивали — где два километра в сутки удавалось сделать, где пять, а где и восемь…

Так и объемы какие! До сих пор сидит в голове задание от Андрея Станиславовича:

«Ты у нас экономист? Экономист. А вот сосчитай мне потребный наряд сил и средств, а также количество материалов, исходя из следующих условий:

Дано: Участок Западной железной дороги Смоленск — Шуховцы. Из 166 км главного пути в однопутном исчислении 157 км подорвано, а 6,8 км эвакуировано, неразрушенными остались 1,6 км. Рельсы подрывались в стыках и посередине или же сразу делились на три части. Во всех стрелочных переводах подорваны остряки, рамные рельсы и крестовины. Разрушения насыпи — 14 % от погонной длины. Уничтожено 74 % процента искусственных путевых сооружений, включая все крупные. За работу!» — сухо надиктовал подполковник в отставке и положил перед нами брошюру с описанием участка.

— «Трудовики», да? — легкость, с какой Дымов усваивал информацию, меня иногда удивляла. Док, правда, со свойственной ему циничностью объяснял этот феномен тем, что у нашего боевого товарища «мозги фигней не засраны, и кто такие Пэрис Хилтон и Ксюша Собчак, он не знает».

— Верно, опять они. Близко что-то к фронту оказались…

— Слушай, а где сейчас линия проходит, как думаешь?

— Днепр немцам перепрыгнуть удалось. — Точных данных для ответа на этот вопрос у меня не было — документы и сведения, почерпнутые из радиоперехватов, давали слишком расплывчатую картину — это верняк. Могилев и Смоленск они взяли. Вязьму с Брянском — точно нет. Где-нибудь по линии Ярцево — Ельня — Рославль…

— А на юге?

— Киев пока точно не взяли — ни одного перехвата с упоминанием у нас нет. А уж о таком, сам понимаешь, фрицы трубили бы во весь голос.

— Вот и здорово! Ну что, дальше переводить будешь?

— Этот? — Я повертел в руках бумажку. — Нет, зачем нам знать, сколько лопат им привезли и сколько кубов леса на изготовление носилок они пустили? С этим можно пока повременить. — И, отложив ведомость в стопку «Разное», я вытянул другую бумагу, не забыв, впрочем, отметить в тетради для сбора разведданных номер радовского батальона, действующего в районе Быхов — Могилев. Командир уж не знаю сколько раз повторял, что большинство информации добывается как раз из таких, малозначительных на первый взгляд источников. Украсть полный текст не то, что «Барбароссы», а даже боевого приказа на наступление дивизии — огромная удача для разведки! И по закону вселенской подлости случается такое, дай бог, раз десять за всю войну. А ведь еще и свои должны поверить, что это не деза и не подстава немцев! Иногда и меня грызет червячок сомнений, такой махонький, как в старинном фильме «Дрожь Земли».[75] Причем поедает как раз на тему: «А как там, в стольной Москве, наше гонево воспринимают?» Если по некоторым фактам судить, то, безусловно, положительно — как-никак информация, сообщенная нашей группой месяц назад, почти вся нашла подтверждение. Со свежей, понятное дело, сложнее. Правда, командир не обольщался на этот счет: «Даже если они в отдельную папочку кладут и на семь делят, — заявил он как-то мне, — все равно. Сообщили мы, что на Киев горные стрелки наступают, а человечек в Москве зарубочку на память сделал. Там ведь не дураки, ох не дураки сидят! А через неделю или две кого-нибудь из этих ребят в модных кепках в плен возьмут. Вот нам и „плюсик“».

Ну а для полной достоверности приходится на маленькие хитрости идти, «линкуя» информацию из будущего. И в силу того, что информация о состоянии дел на южном участке фронта, поступившая от разведчиков, сидящих на центральном, выглядит сомнительно, в ход идут приемы, скажем так, не совсем честные. То я сочиняю историю про офицера из 2-го воздушного флота, то Тошка, как истинный фантазер, составляет документ из Управления военных перевозок, а то Сергеич стариной тряхнет, полицейский отчет фальсифицируя.

Однако ж скорость, с какой Центр отреагировал на нашу заявку на БШУ,[76] произвела впечатление на всех членов группы без исключения. Саша Фермер чуть в экстаз не впал, Бродяга полдня, улыбаясь, ходил, а новички из местных просто обалдевали, когда до них дошло, на что мы способны. Единственный, кто тогда с идиотической счастливой улыбкой не ходил, — это Антон. Но ему можно — он без сознания валялся.

«О, а ведь радовские документы будем одним пакетом оформлять! — прорвалась сквозь воспоминания здравая идея. — И тогда в донесение можно „воспоминания о будущем“ спокойно вставить. И про темпы замены колеи, и про железнодорожников-прибалтов, в массовом порядке на службу к немцам пошедших. Да и рекомендацию про мины в кусках угля… Хотя нет! Про мины мы уже сообщали… Можно еще про „клин Шавгулидзе“ сообщить или рекомендовать разрушать стрелочные переводы с помощью термитных шашек. Вот только как эскиз передать? А то будет, как вчера с Бродягой, — он уже десяток клиньев из дерева успел настрогать, а Фермер их собирался на „железку“ оттащить и установить. Хорошо, что Тоха с обходчиком местным „задружился“, а я при его беседе с командованием нашим присутствовал. Деревяшки только на радиусах сработать могут, поскольку в этой диверсионной приспособе есть такая деталь, как стрелочный перевод, как раз и направляющий колеса локомотива в сторону. И сделать этот перевод из елки или даже дуба нельзя — размочалит в момент. А дядька Кондрат очень вовремя сообщил, что на этом участке с поворотами плохо — дорога почти как стрела прямая. Нет! Надо обязательно напоминалку про железную дорогу в ближайшее сообщение вставить, раз уж мы сами пока на ней „пошалить“ не можем!»

Со двора донеслась громкая команда на немецком, призывающая личный состав построиться, — если судить по относительно чистому произношению и бодрости голоса, это Антон собирался «садировать» «свободных от фахты» на предмет физподготовки.

— Делай как я! Раз! Два! Три! — Последовавшие фразы окончательно подтвердили мои подозрения.

Подойдя к окну, я увидел, что наши «молодые» отжимаются, а грозный тренер — вместе с ними. На одной руке.

Оставалось только печально вздохнуть (завидовать физической форме Окунева в открытую я давно перестал) и вернуться к переводу…

Из докладной записки 2-го Полевого железнодорожного управления в штаб группы армий «Центр» от 10 августа 1941 года

…После окончания переформирования основной магистрали Брест — Минск на стандартную колею возможности грузопотока оцениваются в 18 пар поездов в сутки на начальном этапе и до 40 пар в дальнейшем. Проведена связка с сетью в Прибалтике на рокадном направлении через Молодечно.

Состояние станционных сооружений и инфраструктуры оценивается как удовлетворительное.

Однако установлено, что конструкционная прочность верхнего строения пути недостаточна для проведения тяжелых составов (используются рельсы всего лишь 38 кг/пог. м против принятых в Рейхе в 49 кг/пог. м).

Зафиксированные конструкционные недостатки:

1) Недостаточная прочность насыпей на большинстве направлений.

2) Использование шпал без пропитки и усилений, зачастую из низкосортной древесины.

3) Частота укладки шпал составляет 1440 штук на километр, в то время как на немецких железных дорогах принят норматив в 1600 шпал на километр. Исключением являются железные дороги на территории бывших Эстонии и Латвии, где применяется укладка 1500 шпал на погонный километр пути.

4) Крепление рельс к шпалам по советским стандартам осуществляется напрямую костылями, в то время как немецкая система предполагает использование шайб-проставок, обеспечивающих дополнительную фиксацию рельса на шпале.

5) Крайне редкое использование стяжек между шпалами.

Полное исправление указанных недостатков требует не только дополнительного времени, но и повышенного расхода материалов, обеспечение наличия которых приведет к дополнительным задержкам.

Следует обратить также внимание, что в русской железнодорожной практике принято гораздо большее расстояние, проходимое локомотивами между бункеровками, отчего многие германские паровозы просто могут не преодолеть отдельные перегоны. Эта ситуация вкупе с низким качеством применяемого Советами на железной дороге угля может привести к весьма неприятным последствиям.

Вследствие вышеуказанных причин, для обеспечения требуемого уровня поставок в войска в ближайшие месяцы работы по кардинальной реконструкции дорожного полотна проводиться не будут.

На второстепенных направлениях предполагается использование подвижного состава, захваченного у противника, а также строительство узкоколейных полевых железных дорог.

Утречко, несмотря на вынужденный недосып, получилось на удивление бодрым. Даже ерзанье на спальнике заняло вместо обычной пары минут секунд тридцать. Понять, стали ли причиной такого, скажем честно, необычного для меня поведения яркие солнечные лучи, бьющие в окно, или это просто организм уже более-менее восстановился после ранений, я не мог. Но до самокопания и психоанализа ли, если настроение отличное, а энергия брызжет через край?

Бодренько скатившись по лестнице, я отправился во двор, где принялся за водные процедуры. Хорошее настроение не испортила даже необходимость орудовать одной рукой, впрочем, после перехода с пасты на порошок задача не усложнилась ни разу. Что из тюбика пасту выдавливать, что жестянку открывать — одной рукой это делать одинаково неудобно. После рекомендованных Доком действий я ополоснулся из бочки и, промокнув висящим на шее полотенцем лицо, огляделся.

Народ уже по большей части был на ногах, но на прием пищи я не опоздал, поскольку Емельян только начинал шаманить у очага.

«Странно, уже половина десятого, а утренний прием пищи у нас обычно в восемь. К тому же многие до сих пор не по форме одеты, а это значит только одно — Саня решил по непонятной мне пока причине дать народу побездельничать, и подъем случился гораздо позже, чем обычно».

Словно в подтверждение этим мыслям, на школьное крыльцо, позевывая, вышел командир. С хрустом потянувшись, он обратил свой начальственный взор на меня, пару секунд подумал, а затем поманил к себе. До громогласных криков в присутствии посторонних Шура никогда не опускался. А причина одна — немецкий пока давался ему не очень, а нарушать конспирацию он себе не позволял. С другой стороны, я, если бы пришлось подползать и разведывать, наши «неполиткорректные» разговоры на русском засек с полпинка. Но береглись мы сейчас не от лазутчиков, а от вероятного появления полицейских, квартирьеров и прочего тылового немецкого люда, небезосновательно рассчитывая, что все, что меньше взвода, — для нас не проблема, а роту или тем более батальон мы засечем еще на подходах и успеем сделать ноги.

— Доброе! — негромко поздоровался я.

— И тебе тем же концом по тому же месту… Слушай, не в службу, а в дружбу… Погоняй ребят на физо. Самому скакать не надо! — стоило мне скосить глаза на прибинтованную к телу левую руку, добавил командир. — Просто погоняй, не особо зверствуя…

— А сам чего?

— «Железку» со Старым смотреть пойдем. А ночью поспать не получилось совсем.

— Ходили куда? — светским тоном осведомился я.

— Ага, маляву в Центр отбивали.

— Далеко ходили? — В том, что для передачи Саши покидали расположение, никаких сомнений не было — не тот у людей опыт, чтобы базу так нагло перед немцами палить.

— Аж в Запоточье, — чуть не вывихнув зевком челюсть, ответил Куропаткин. — Двадцать кэмэ ночью по буеракам на мотоцикле.

— Ну и как прошло?

— Прошло-то нормально, только спать хочу как из пушки. А Сергеич вообще в нирване сейчас. Так что давай, возьми на себя гарнизон на ближайшие, — он бросил взгляд на часы, — три часа. Потом Алик тебя сменит, он пока с бумажками.

— Гарнизон так гарнизон.

Набрав воздуху побольше, я скомандовал строиться в шеренгу, после чего принялся «садировать», как выражается Алик, народ.

Начали, как водится, с отжиманий — очень я это упражнение люблю и уважаю. При должной фантазии работает почти на все группы мышц, нагрузка легко дозируется. Мечта, а не упражнение! И самое главное — никакого оборудования не надо…

— Ein! Zwei! Drei! — начал я отсчет.

Ребята, правда, поначалу моего энтузиазма не поддержали — «жали» кто в лес, кто по дрова и без огонька.

— Зельц, ты отжимание делаешь или пытаешься вступить в противоестественную связь с матушкой-Землей? — для начала я попытался применить методы вокально-сатирические. Я все понимаю, спал Лешка часа три, но я-то не больше… — Таз не проваливай! Спину прямо держи! Приходько, счет!

— Vier! Fünf! Sechs! — послушно подхватил авиационный медик.

— Что-что? Говори громче, если имеешь что сказать! — Я остановился точно перед милиционером. — А то, ишь, взял моду на старушечью манеру под нос бормотать! — Дымов действительно что-то буркнул себе под нос, но, видно, забыл, насколько хорошо у меня обычно получается контролировать все происходящее «в зале». Тренировки с личным составом мне давненько не доводилось проводить, но ведь и во время индивидуальных занятий я ему спуску не давал, чего он возбух-то?

— Я говорю, сам бы попробовал поскакать после трех часов сна, — возмутился «стажер» уже громче.

«Ну совсем малыш наш нюх потерял! — Судя по хмыку, донесшемуся с точки, где качал мускулатуру Мишка Соколов, так оценивал ситуацию не я один. — Все-таки опять придется ставить Зельца на место… Видать, не понял ночью ничего. Тут мы слегка сами виноваты. Сергеич попросил на время его недомогания взять шефство над перспективным товарищем, мы все согласились, а мальчик с чего-то подумал, что он особенный и сам черт ему не брат теперь! Поэтому, несмотря на искреннюю симпатию, приходится его регулярно „застраивать“».

— Лешенька, дорогой! — как можно ласковее и вкрадчивее обратился я к нарушителю спокойствия. — А ты не напомнишь мне, с кем и когда ты в расположение вернулся? А?

Задав вопрос, я немедленно, хоть и с некоторыми проблемами, принял упор лежа и пять раз отжался на здоровой руке.

— Вспомнил? — Поднявшись, я отряхнул колени. — Товарищ военврач, а что это я счета не слышу?

— Neun! Zehn! — немедленно откликнулся Семен.

И в ту же минуту воспитательно-тренировочный процесс был нарушен громким гудком, донесшимся откуда-то с северо-запада.

Может, я и калечный, но скорость реакции никуда не девалась:

— Мишка, заводи мотоцикл! Остальным — одеваться! — Какой бы это поезд ни был и что бы он ни вез, на полустанке он обязательно остановится. Алик нам, привыкшим к электрифицированным дорогам, специально лекцию прочитал. До того момента все эти паровозные дела были для большинства из команды темным лесом — слово «разъезд» у меня, к примеру, ассоциировался лишь в составе фразы «разъезд Дубосеково», у которого сражались «двадцать восемь панфиловцев», а совсем не со «специальным пунктом на однопутной железной дороге для пропуска встречных и попутных поездов». И из объяснений Тотена выходило, что эти остановки не просто так по глухим углам разбросаны, а для дозаправки паровозов, причем не только углем или дровами, но и водой. Оттого на каждой уважающей себя станции водокачка стоит.

А если поезд в Милом остановится, неплохо бы нам быть готовыми. Паровозный гудок — штука, конечно, мощная, но если мы его так отчетливо услышали, значит, состав уже близко — километрах в двух-трех. Не знаю, с какой скоростью поезда в этом времени ходят, но даже если он ползет еле-еле, то времени у нас практически нет.

— Toten, komm zu mir![77] — заорал я во всю глотку.

Впрочем, подгонять Алика нужды не было — он сам прокачал ситуацию и уже через пару минут выскочил во двор, на ходу подпоясываясь ремнем.

— На, я для тебя прихватил! — подбежав, он протянул мне рацию, изящно упакованную в сшитый Несвидовым брезентовый чехол. Во время «маскарадов» мы пользовались такими — уж больно вызывающе смотрелись «штатные» подсумки из кордуры на фоне всей остальной амуниции.

— Поехали! — на правах старшего по званию — как-никак обер-лейтенантские погоны на плечах, я залез в коляску.

— Антон, фуражка! — Приходько успел перехватить нас буквально за секунду до того, как мы тронулись.

«Надо же, как быстро сообразил! А я растяпа растяпистая!»

— Спасибо! Командиру доложи! Мы — на связи…

Стрекоча мотором и поднимая клубы пыли, наш тарантас заскакал по ухабам деревенской улицы.

— Ты чего автомат не взял?

Вместо ответа Тотен показал на закрепленный на коляске прямо передо мной «эмпэшник».

В суматохе просто из головы вылетело, что с нашим избытком трофейного оружия с некоторого момента в каждой машине был заныкан серьезный ствол.

Доехали быстро — когда я скомандовал Соколову остановиться у поворота, ведущего к станции, султан дыма как раз поравнялся с семафором.

— Давай мотик в кусты и догоняй! — Мы с Тотеном зашагали через негустой в этом месте подлесок к опушке. Я помнил, что там была парочка замечательных деревьев, с которых вся станция была как на ладони.

— Включись! — напомнил мне Алик.

Вытащив из чехла гарнитуру, я, повозившись немного с фуражкой (пришлось из-за нехватки «рабочих» рук ее даже на ветку дерева повесить), водрузил обруч с наушником на голову и нацепил кольцо тангенты на палец левой руки. Хоть и зафиксирована она, но пальцы свободно шевелятся. Включаем…

— Раз, раз… Как слышно? Прием?

Вместо ответа Тотен показал большой палец.

Даже с одной рукой забраться на эту сосну не составляло особого труда — раздвоенная, с мощными ветвями, вытянутыми в направлении опушки и соответственно станции. Да еще и Алик меня подсадил… Карабкаться на самую верхотуру не стали, благо и с этой высоты все происходившее на станции видно замечательно. Поезд, пока мы изображали из себя бандерлогов, проехал, наконец, въездную стрелку и остановился у покосившегося пакгауза, по-прежнему выбрасывая в воздух высокий столб дыма и пара.

«Паровоз, тендер, два пассажирских вагона, четыре платформы, груженные рельсами, платформа с краном-дерриком, две „теплушки“ — очень похоже на ремонтный поезд… Интересно, а солдат на нем много приехало?»

— Ремонтники, — словно отзвук моих собственных мыслей, прошелестел в ухе голос Тотена.

— Я уже догадался. Немцев много? — Биноклем я воспользоваться не мог, а потому Зорким Глазом работал сейчас мой друг.

— Пока пятерых насчитал, — последовал ответ. — Они на той стороне с Кондратом беседуют.

— Офицеры?

— Хрен разберешь — дым мешает. Геноссен точно за паровозом стоят.

— Слушай, а ведь это хорошо, что мы рельсы тут не сковырнули, как собирались! — озвучил я внезапно пришедшую мысль. — А то бы эти слесаря надолго тут застряли.

— Точно, — согласился Алик. — А такой бригаде сдвинутые рельсы починить — на полчаса работы.

— Арт Фермеру! — жестко встрял в нашу беседу командир.

— В канале.

— Доложи обстановку!

Выслушав мой доклад, командир взял тайм-аут, длившийся, впрочем, едва пару минут.

— Продолжайте наблюдение и не дергайтесь! — сообщил он нам.

Дергаться мы не собирались, но вместо пререканий Алик просто ответил:

— Вас понял. Отбой.

— Тотен, — я тронул его за ногу, — а ты, часом, не в курсе, можно ли паровозу хоть какой вред из автомата нанести? Ну кроме как машиниста завалить.

— Из автомата? Не, не выйдет. Котел — штука хрупкая, но там столько стали снаружи, что фиг пробьешь.

— А из ДШК? — «заострил» я, вспомнив про нашу «тяжелую артиллерию».

— Как два пальца! Но я бы не стал — шуму больше, чем пользы.

— С чего так?

— Так это же рембригада! — словно подобного объяснения было более чем достаточно, заявил Алик, свесившись в мою сторону.

— И что?

— Они по итогам рейса отчет должны написать — это раз. Ценного этот поезд ничего не везет — это два. Ну а в-третьих — мы запалимся. Всосал?

— Угу, — и мы продолжили наблюдение.

Валандались немцы еще тридцать семь минут, впрочем, без особой суеты — максимум отлить пару раз отходили. Потом паровоз огласил окрестности пронзительным гудком и поезд отбыл.

Естественно, я тут же связался с командиром и поставил его в известность, на что Саша распорядился пока никуда не уходить и дождаться его. Явно мы нанесем визит обходчику.

Для начала мы с Аликом спустились с дерева — ветки хороши лишь во время «работы», а так что я, что он предпочитаем твердую землю.

— Слушай, ты спец все-таки… — обратился я к другу после того, как немного размял затекшие ноги. — Что делать-то будем?

— В каком смысле?

— Ну, откроют движение, на станции от солдат не продохнуть будет и все такое…

— А за каким полосатым им тут большой гарнизон ставить? Здесь же в округе ничего нет, окромя леса, болот и, соответственно, торфа.

— Ну… — я почесал кончик носа, — это тоже ресурсы.

— Не такие уж важные, чтобы ради них прям сейчас огород городить. Пошли, истребитель там небось извелся, — напомнил он мне о Приходько, чьей задачей была охрана подходов.

Разыскав военврача, мы совместными (если быть честным, то они, без моей помощи) усилиями вытолкали трехколесного боевого коня на дорогу и занялись любимым занятием всех солдат — бездельем. Курил из всей честной компании только я, и пришлось немного отойти. Сигарета как раз закончилась, как вдалеке, у поворота дороги, я разглядел высокую фигуру командира.

— Кончай базар, начальство на подходе! — Ребята развалились на мотоцикле и заметить Сашу не могли.

— А что мотора не слышно? — Семен спустил ноги с руля и принял вертикальное положение.

— Пешочком, что ли? — Тотен приподнялся в коляске.

— Ага, как в песне: «По военной дороге шли Мересьева ноги, а за ними шестнадцать врачей…» — пропел я хулиганскую детскую пародию, машинально приводя себя в порядок. Друзья мы или не друзья, но у нас боевое подразделение, и Саня за внешним видом личного состава следил внимательно. Что было, по-честному, не очень трудно — все люди в группе взрослые и в чуханстве никогда замечены не были.

— Что?! — Глаза Приходько округлились. — Это что за песня?

— Так, шутка, — я спохватился, только сейчас вспомнив, что ни Маресьев[78] не сбит, ни, конечно, Борис Полевой еще не написал свою книгу. — «По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год!» — и никак иначе.

— Не, а честно? Кто такой этот Мересьев? — Тотен за спиной у военврача покрутил пальцем у виска и выразительно посмотрел на меня: мол, как выкручиваться будешь, акын-самоучка?

— Да это один мой знакомый летчик. Истребитель, кстати, — со скучающим видом принялся я, как говорят в этом времени, «заливать». — Он ногу как-то подвернул на танцах, с полетов его сняли, ну и ребята дразнилку такую придумали.

— Ой, свистишь! — недоверчиво покачал головой Семен.

— То есть? — я попробовал изобразить благородное возмущение.

— Про ребят свистишь… Ты сам небось и придумал! — припечатал летчик. — Язык у тебя иной раз под шило заточен, старлей! Я временами удивляюсь, как у тебя во время еды кровь изо рта не течет?!

«Твою ж мать! Сколько раз самому себе напоминал о необходимости фильтровать базар, так нет же — стоит только немного расслабиться, как перлы так с языка и сыплются! Срочно надо степлер найти — может, хоть тогда не буду так прокалываться… Да нет! Это от того, что ребят этих я уже давно за своих держу! Пусть не таких родных и близких, как сокомандники, но необходимость шифроваться от тех, с кем не только в бою, но и в плену побывал, откровенно вымораживает!»

Подошедший Фермер и не догадывался, от каких изощренных рефлексий он отвлек друга и подчиненного!

Дом Правительства, площадь Ленина, Минск, БССР. 23 августа 1941 года.

10:00.

«Кто рано встает, тому Бог подает!»[79] — всю свою жизнь Артур жил по этому принципу. И не важно, сидел ли он полночи в засаде, будучи простым полицейским инспектором, или корпел над книгами в бытность свою гимназистом, его рабочий день всегда начинался в восемь утра. Сегодня он уже успел просмотреть все сводки, поступившие за ночь, и сейчас приготовился слушать доклад командира одной из специальных команд.

— Перед тем как вы начнете, инспектор, — подчиненных Небе предпочитал называть полицейскими званиями. Некоторые недоброжелатели видели в этом своеобразную фронду, но сам начальник криминальной полиции Рейха обычно отговаривался силой привычки, мол, семь последних лет пока не могут перевесить двадцать предыдущих, — скажите, сопротивление местного населения растет?

— Никак нет, господин генерал! В целом население ведет себя спокойно. Если, конечно, его не баламутят сторонники коммунистов, господин генерал.

— Это ваши личные наблюдения?

— Совершенно верно.

— А что мне прикажете делать с этим? — На столе появилась внушительная пачка листов. — Жалоба от связистов в связи с уничтожением. — Небе вчитался, — тысячи шестисот метров телефонных проводов и семидесяти трех телеграфных столбов! — Лист заскользил по столу к инспектору. — Заявление от транспортного управления группы армий! Больше двух тысяч повреждений покрышек автотранспорта на дорогах! Обстрелы! Поджоги! Убийства! — С каждым словом генерал полиции кидал в сторону офицера очередную бумагу. — А у вас все спокойно! Вы должны не только выполнять специальный приказ, но и вести нор-маль-ну-ю полицейскую работу! Вы хоть одного осведомителя завербовали, позвольте полюбопытствовать?

— Господин генерал! — побледнел полицейский. — В зоне действия моей группы ничего подобного не происходило… — Он замолчал, повинуясь раздраженному жесту Небе.

— Естественно, не происходило! Судя по вашему рапорту, вы из населенных пунктов и не выбирались. Вы что же, думаете, враги сами к вам выйдут?! Я вам потому про осведомителей и напоминаю — у каждого врага Рейха есть семья, члены которой с большой долей вероятности окажутся пособниками коммунистов. На время я отменяю инструкции по борьбе с евреями. Есть другой противник.

В дверь заглянул адъютант:

— Господин генерал, срочное донесение из центра радиоперехвата!

— Давай!

— Его с нарочным доставили.

— Ну так зови!

Штурмбаннфюрер отошел в сторону, и в кабинет вошел пожилой вахмистр.

— Что у вас стряслось?

— «Русский пулеметчик» снова вышел в эфир, господин генерал.

— Когда?! — буквально вскочив из кресла, спросил Небе.

В таком поведении генерала не было ничего необычного. По крайней мере, для адъютанта и связиста — такое прозвище получил неизвестный русский радист после знаменитой трехчасовой передачи. После неоднократного прослушивания записи того сеанса один из радистов сказал:

— Строчит, как из пулемета! — имея в виду одну из характерных особенностей, подмеченных после и другими специалистами, — равномерность передачи и скорость, которая практически не снижалась на протяжении всего сеанса. Эти подробности Артур запомнил хорошо еще и из-за того, что два раза, когда служба перехвата действовала достаточно оперативно и на место выхода этого передатчика высылалась оперативная группа, она попадала в засаду. Тут на память бригадефюреру пришел недавний разгром полицейской роты, во время которой погиб Бойке, и слова одного из связистов: «Очень похоже на „Русского пулеметчика“, но есть небольшие отличия в почерке и станция другая».

— Сегодня рано утром. Из лесного массива северо-западнее Могилева. Точнее место определить не удалось, господин генерал. Примерно тогда же русские начали наступление, и было не до пеленгации — в эфире такой хаос был.

— Текст?

— Отдали дешифровщикам тридцать минут назад.

— Мустер, идите за мной! — отрывисто бросил командиру опергруппы Небе и устремился к висевшей на стене карте. — Посмотрите! Здесь этот «пулеметчик» был четыре дня назад, — палец генерала полиции уперся в синий флажок, воткнутый в нее чуть севернее Бобруйска. — Отсюда, — палец заскользил вдоль шоссе Могилев — Бобруйск к следующему флажку, — была странная передача открытым текстом. И вот теперь у нас новая точка! Что вы на это скажете, инспектор?

— Основная база у них где-то вот здесь! — встав рядом с начальником, криминальинспектор обвел Кличев.

— На чем базируется ваше предположение? — Артур повернулся к подчиненному.

— Возможно, господин генерал, они связаны с местным подпольем, а встречаться в городе удобнее, меньше внимания привлекается.

— Мустер, иногда вы меня просто поражаете! И этой стране незаметно встречаться они могут где угодно! — Небе хлопнул ладонью по карте. — Какова площадь этого леса, а?

— Не могу знать, господин генерал!

— Примерно пятьдесят на сто километров, то есть пять тысяч квадратных километров, криминальинспектор! — Яду в голосе бригадефюрера хватило бы на сто кобр. — А сколько здесь, нет, не сыщиков, просто немецких солдат, знаете?

— Никак нет!

— А вы вообще что-нибудь знаете?! Это ведь зона ответственности нашей айнзатцкоманды! Ладно, просвещу вас — в этом районе, по данным на вчерашний день, присутствуют тысяча четырнадцать военнослужащих германской армии и шестьсот сорок членов вспомогательных служб. Добавьте к этому триста сорок семь сотрудников местной полиции и лояльных к нам участников отрядов местной самообороны. Итого — четыре десятых человека на квадратный километр! Неплохо, да? И не следует забывать о том, что большинство из упомянутых мной людей сосредоточено в городах, а наши местные помощники есть едва ли в каждой пятой деревне. Посему вы сейчас берете свою команду, две роты 9-го моторизованного батальона полиции и две машины пеленгации и направляетесь в Кличев. Даю вам два дня на освоение на новом месте. Не забудьте про осведомителей.

— Слушаюсь, господин генерал! — Несмотря на бодрый ответ, выглядел криминальинспектор Мустер подавленным.

— Кстати, Мустер, — окликнул генерал уже выходящего полицейского, — в тех местах тоже хватает жидовских деревень, так что специальные мероприятия вы сможете проводить и там.

Из письма княжны Марии Илларионовны Васильчиковой[80] из Берлина брату Джорджи в Рим, 1 июля 1941 года:

…Только что с Восточного фронта появился Бурхард Прусский. Он отозван, потому что он «из королевских». Он рассказывает, что там царит абсолютный ужас. Почти не берут пленных ни с той, ни с другой стороны. Русские дерутся не как солдаты, а как преступники, подымая руки вверх, делая вид, что сдаются, и когда немцы приближаются вплотную, открывают по ним огонь в упор; они даже стреляют в спину немецких санитаров, присматривающих за их же ранеными. Но они очень храбры, и везде идут тяжелые бои. Там сейчас все три брата Клари. Бедные родители!

Встретила сестер Вреде, которые только что узнали, что их брат Эдди убит. Ему было только двадцать лет, и он был всегда душой общества. Вообще-то потери на этот раз во многом превосходят потери предыдущих кампаний. И все же немцы успешно продвигаются, как этого можно было ожидать…

Глава 13

Разъезд Милое Кличевского района Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 10:03.

Разговор с обходчиком радости нам не принес — мало того, что немцы обещали регулярный осмотр путей, так еще и Тотен оказался прав по поводу неподходящего профиля дороги. То есть для строителей-то в свое время все устроилось просто замечательно — ни особых перепадов высот, ни крутых поворотов на этой ветке не было. Но диверсантам-то другое нужно! И некоторое количество мостов ситуацию нисколько не улучшало — взрывчатки у нас оставалось с гулькин нос, а руками такую штуку, как железнодорожный мост, не очень и сломаешь.

— Получается, ребята, что на этом фронте мы особо выступить не можем, — задумчиво сказал Саша, а я покосился на сидевшего напротив нас Кондрата. Очень интересно мне было, как он прореагирует. Несмотря на то что он меня официально простил и сотрудничал с «органами разведки» со всем прилежанием, все-таки сейчас мы планировали устроить бяку на участке, за который он нес личную ответственность. А ну как немцы его расстреляют после наших безобразий?

Понятно, что после многих наших «проказ» у местных жителей возникали проблемы, но одно дело — какие-то абстрактные селяне, и совсем другое — те, кого ты знаешь сам. Это свойство психики такое… По крайней мере моей — точно. Я тех, с кем познакомился, воспринимаю немного не так, и смерть прибитого колышками к стене деда комсомолки Лиды воспринимал куда острее, чем тех, кого мы нашли в колодце в Налибоках. Наверное, я тогда поэтому и полез полицаев добивать, не обращая внимания на простреленную ляжку и усталость.

Однако никаких терзаний на лице обходчика засечь не удалось, наоборот, он улыбнулся, потер шею и заявил:

— Так, может, у меня есть чем помочь Красной Армии, товарищи командиры?

— Излагайте, Кондрат Васильевич. — Саша, когда нужно, может быть неимоверно политесным.

— Так полигон же здесь до войны был! Для пушек. К северу от Друти.

— Для пушек? — недоверчиво переспросил наш командир.

— Ну да. И для тяжелых тоже, таких, на гусеницах, как трактора.

— Ёпрст! — единственное, чем я смог прокомментировать эту новость.

— Знаешь, про что Василич говорит? — развернулся ко мне Фермер.

— Ну, дык… — От неожиданности обычное мое красноречие куда-то подевалось.

— А яснее?

— На гусеничном лафете только две артсистемы знаю — Бр-два и Б-четыре.

— Что за звери?

— Первая — «шестидюймовка» большой мощности. Снаряд под полцентнера. Вторая — еще лучше. Гаубица особой мощности. Калибр — двести три миллиметра.

— ОФС[81] небось под сотню весит? — «врубился» Саня.

— Где-то так… Только у этих артсистем фугасные в боекомплекте… — Я совсем было собрался добавить, что эти орудия он мог видеть во дворе Центрального музея Вооруженных сил, но вовремя одернул себя.

— Зашибись! — Фермер немедленно полез в сумку за картой. — Покажите, Кондрат Васильевич, где эта самая Друть?

— А чего показывать-то? Тут и десяти верст не будет. Прям по рельсам и придете, ежели в сторону Могилева потопаете. А там точнехонько на север еще километра три. Только вот точно насчет снарядов не скажу, сами понимаете. Может, когда с немчурой у Могилева бились, все и вывезли.

— Ну, это мы будем посмотреть… кто там и чего вывез… — пробормотал Саша, было похоже, он уже вовсю обкатывает в голове варианты похода за взрывчаткой.

— А что вы, товарищ, можете нам по поводу инфраструктуры сказать? — решил заполнить паузу Алик.

— В каком смысле, товарищ командир? — вместо ответа переспросил обходчик, видимо, с «инфраструктурой» Тотен слегка перемудрил.

— Где и чем мы еще можем немцам подгадить, — пришлось перевести на «рабоче-крестьянский».

— А… вы, товарищи, как паровоз устроен, знаете?

— В общих чертах… — тактично признался я в «технической безграмотности». — Тендер от котла отличим, но это, наверное, все.

— Паровоз, товарищи, машина хоть и могучая, но нежная, как барышня, — улыбнувшись, сообщил нам Кондрат Васильевич. — Вот возьмем для примера… — он поскреб пятерней в затылке, — да самое начало — как пары развести.

— А что тут сложного? Накидал угольку и поджег! — На мой взгляд, процесс выглядел примерно так.

— Щаз! — усмехнулся железнодорожник. — Так он и загорелся! Сначала котел до половины водой заполнить надобно, иначе он медленно прогреваться будет. Потом на колосники растопочку положить — щепочки, бересту там. Потом дровишки, потому как от растопки уголек хрен зажжешь. А уж когда разгорится — тогда и кидать можно, но аккуратно, чтоб пламя не завалить. Часика три-четыре покидаешь — вот тебе и пар!

— Сколько? — не поверил я своим ушам. Три часа только чтобы завестись — это же поседеть можно, пока поедешь!

— Не, в депо, под вентилятором и когда к котлу насос подключен — тогда, конечно, быстрее. Часа за полтора можно управиться. Или там сразу если пар с другой машины подавать… Так что, ежели котел погасите, — возни много будет.

— А если взрыв в топке устроить? — Я вспомнил про партизанские мины, которые маскировали под куски угля.

— У-у-у, товарищ командир, — покачал головой Кондрат, — мороки столько! И ремонт, и переборка… После этого разведение паров игрушками дитячими покажется. Да только как вы мину-то в топку сунете?

— Дурное дело не хитрое, Кондрат Васильевич! — Тотен закончил конспектировать откровения обходчика и даже опередил меня с ответом. — Было бы что сунуть, а как — придумаем. Сами говорили, что паровоз — как барышня. А уж барышням-то мы совать умеем.

«Ни фига себе! Перл солдатского юмору в исполнении интеллигентного тихони Тотена! — Я чуть рот от удивления не открыл. — Не, что-то в плане морально-политического воспитания упускаем, однозначно! Стоп, стоп, стоп, братец! — одернул я себя. — С каких это пор ты сам ханжой стал и матом ругаться перестал? Вот как курить бросишь — тогда получишь моральное право Алика воспитывать…» За этим насыщенным внутренним диалогом я чуть не потерял нить беседы.

— Вы уж сделайте, товарищи, — отсмеявшись казарменной шутке, с просительными интонациями заявил дядька Кондрат.

— А может, обождете? Как на полигон этот ваш сходим, так и сделаем! — Саша уже оторвался от разглядывания карты.

— Да мне бы хоть парочку, товарищ командир! Хоть одну! Вы пока туда, пока сюда… А вдруг немчура танки повезет или что еще?! А я им тихонечко в тендер и подкину. Надо только подгадать, чтоб бригада ихняя была, не наша. А то ведь как в топке шарахнет — в будке мало никому не покажется! Особенно если подбрасывать или шуровать будут.

— Ладно, Кондрат Васильевич, уговорили! — сдался Фермер. — Сегодня ребят попрошу сварганить для вас мину.

— Вот и ладненько, — приободрился обходчик. — А кусман какой быть должен? Я бы подобрал, да и с племяшкой прислал ввечеру.

— А какие кидают, не раскалывая?

— Да вот иде-то такие, — и железнодорожник ладонями показал.

— Пятнадцать на пятнадцать, стало быть? А высота? Тоже с ладонь? Если с умом выдолбить, полкило тола засунуть можно. Мы сейчас на пробу кусочков пять прихватим и попробуем, хорошо?

— Да хоть десять! Только я мешок вам сейчас дам, а то изгваздаетесь в угольке-то! — И Кондрат Васильевич вылез из-за стола.

У приличных размеров угольной кучи, накрытой для защиты от непогоды соломенными матами, Сашка не поленился и, присев на корточки, перебрал несколько десятков кусков угля подходящих размеров. Некоторые он с силой бросал на землю, другие вертел в руках, парочку даже попробовал поковырять кончиком ножа.

— Хренотень! — вынес он свой вердикт, встав и отряхнув ладони. — Хрупкий! Не выдолбить — расколется на хрен!

— Стой! — крикнул я ему, поняв, что он собирается вытереть пот со лба. Судя по насыщенному цвету его ладоней, отряхиванием тут не обойтись. — Руки как у негра!

— Тьфу ты! Проваль! Василич, у тебя мыло есть?

— Найдется чутка, — откликнулся обходчик. — Пойдем к бочке, Викторыч.

Пока командир занимался гигиеной, я почти в точности повторил его манипуляции с углем, вот только лапал «черное золото», предварительно натянув перчатку.

«Что ж я Саню предупредить-то забыл, что отмыться сложно будет?» — с легким сожалением подумал я, запоздало припомнив детский опыт общения с «твердым минеральным топливом». Году в восемьдесят втором или третьем, сейчас, за давностью, вспомнить точнее не получалось, мы с родителями поехали на майские праздники в Сочи. Остановились, как обычно, в гостинице при местном цирке — мама по своим каналам номера забронировала. А мы с ребятами обнаружили на заднем дворе огромную кучу угля для местной котельной и не нашли ничего лучше, как устроить на ней игру в «царя горы». Отмывали нас потом, как говорится, всем миром. А часть вещей, из тех, что посветлее, пришлось просто выбросить, поскольку даже на тряпки для пыли они не годились — мазались. «Золотые» воспоминания детства — это, безусловно, хорошо, но что нам с минами делать-то? А если… — Вдохновленный новой идеей, я стартовал с низкой позиции.

— Командир! Смотри, что я придумал!

— Излагай! — откликнулся Саша, не прерывая, впрочем, помывки.

— Обмазываем шашку глиной, вставляем детонатор и примазываем его так, чтобы его покрывал слой миллиметра в три — он должен сработать до того, как тротил плавиться начнет. На сырую глину лепим плоские пластины угля и остальное вываливаем в крошке. Малая шашка у нас десять на пять на два с половиной — так? Так что «кусочек» получится хоть и большой, но в пределах допустимого. Кондрат Васильевич, его колоть не станут?

— А кто ж эту немчуру знает? Но не должны, с такими обычно не возятся. Больше, бывает, и колют.

— Нормальная идея, — подхватил Фермер. — Стоит попробовать.

— Ну тогда вы тут домывайтесь, а я пойду пластинок вам наберу.

— Да мы сами… — попытался отговорить обходчика Тотен.

— Ага, и на трубочистов снова похожи станете, — хохотнул Василич. — А с мылом у меня не очень, товарищи! Уж лучше я сам.

Взгляд со стороны. Бродяга

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 11:03.

«Не выходит каменный цветок!» — и анекдот дурацкий, и фразочка не ахти, но именно она лучше всего описывала результаты процесса создания автоматизированного ключа. Ванька — компьютерщик еще тот, хоть и лучше меня в этом деле понимает. Но приспособить тотеновский наладонник к рации никак не удавалось. Ни «гребенка», ни удобнейшая для нас функция использования микрофона как ключа не компенсировали необходимости применять свои невеликие навыки для передачи. Вот Ванька и предложил снимать сигнал с выхода «палма» и отправлять его напрямую в нашу «вумную» станцию. И это уже пятый подход к снаряду. Что-то там с сигналом не вытанцовывалось, а ничего, кроме китайского мультиметра для измерений, под рукой не было. Сам уж и забыл, сколько раз за последние месяцы проклинал решение не выделываться и полный комплект в братскую Белоруссию не брать. А ведь в том элегантном чемоданчике и ноутбук был, и кабель для его привязки к станции. Сидишь, печатаешь как белый человек на клавиатуре, а программулечка всю твою писанину в точки и тире сама переделывает. Впрочем, там и программа для пакетной отправки была — файл загрузил, а умная машинка сама с указанным темпом передает…

Суета по поводу паровоза нас пока не касалась — приказ Сани был четким: «Не кипешиться и не нервничать!». И понятно почему. Немцам вряд ли в деревне что-нибудь понадобится, а от забредших по случайности мы отобьемся.

— Вань, погуляй пару минут! — Шаги за дверью я услышал чуть раньше, чем дверь распахнулась, и даже машинально положил руку на моего любимого «поляка». Но больше для проформы. Внизу караулил Люк, а во дворе паслись «трофейные». Да и мотоцикл не зря протрещал пять минут назад.

— Ну что там?

— Все в норме. Ремонтный поезд. С Кондратом договорились насчет подсовывания гадам угольных мин.

— Как делать будем?

— Тоха допетрил в глине обваливать.

— Подожди, Заслонов просто из тола делал, без детонатора!

— Только у него плавленый тротил был, из которого и лепили. Предлагаешь имеющиеся у нас шашки переплавить?

— Не, я бы не стал. Просто с плавленым проще. Но и так сойдет. А без обмазки хреново выйдет — тол гореть раньше начнет, чем детонатор сработает. Да еще и потечет. Ты ему, кстати, не подсказывал?

— Я ж говорю — сам сообразил.

— Чем еще порадуешь?

— Обходчик сказал, тут в десяти километрах полигон артиллерийский до войны был…

— Когда поедем?

— Ты не едешь!

— С хрена ли?

— С Тохой в лавке останетесь. — Саня цапнул забытую Казачиной кружку с чуть теплым чаем и залпом выпил. — Не с твоим давлением грузчиком на старости лет калымить! Не обсуждается! Лучше скажи, что пробивка «трофейных» дала — с вами их оставить хочу.

— Повторюсь — все в норме с мужиками. Не «подсадные» точно. Обстоятельства попадания в плен разные. Перекрестно проверял — познакомились только в лагере. Да и после знакомства с нами настрой у парней изменился. И плен этому тоже поспособствовал…

— Ну и замечательно! С рацией получилось?

Вместо ответа я пожал плечами.

— Ну и фиг с ней — терпит пока. Пойду ребят подготовлю. После обеда выдвинемся.

— На «круппе»?

— «Опель» возьмем, там могут снарядики под центнер весом быть. Тяжелый гаубичный артполк в тех местах тренировался.

— Хм, может, подождем, пока вы вернетесь? Тола наплавим и тогда…

— На фига откладывать? Может, там и нет ничего, а поезда сегодня-завтра уже поедут.

Когда за Фермером захлопнулась дверь, я встал, сунул «ВиС» в кобуру и вышел — если уж нам тут придется в половинном составе куковать, надо на деревню глянуть. А ну как шпион какой завелся?

Гродкен, Восточная Пруссия.

23 августа 1941 года. 10:27.

Пылящий по сельской дороге автомобиль если и привлек внимание местных, то лишь тем, что сама машина была для здешних краев нехарактерной. Не жаловали жители этого городка, что стоял у бывшей границы двух империй, кабриолеты. Впрочем, единственному пассажиру «Опель» нравился. Он даже пошутил как-то в кругу друзей: «На чем еще ездить адмиралу, как не на „Адмирале“?»

Проехав вдоль невысокой живой изгороди, машина свернула в распахнутые настежь ворота.

— Генерал-фельдмаршал ожидает вас, господин адмирал! — От слуги, встретившего гостя у массивных дверей, за версту несло прусским служакой.

Отдав перчатки и фуражку, Канарис пригладил перед зеркалом волосы и пошел к кабинету владельца усадьбы. Несмотря на то что в этом доме он ни разу не бывал, расположение комнат он хорошо знал.

— Доброе утро! — намеренно опустив все титулы, поздоровался он.

— Действительно доброе, господин адмирал! — Поднявшись из кресла и обойдя стол, бывший командующий группой армий «Центр» протянул гостю руку. — Кофе?

— Пожалуй! — Начальник абвера ответил на крепкое рукопожатие. — Если можно — со сливками.

Расположившись в массивном кресле, он наблюдал, как генерал-фельдмаршал самолично налил ему кофе в маленькую чашечку мейсенского фарфора, украшенную гербом фон Боков.

— Спасибо, Федор! — Пробный шар, похоже, прошел — опальный военачальник ни словом, ни движением брови не показал своего неудовольствия от обращения по имени и, даже более того, подхватил предложенную тональность:

— Итак, Вильгельм, что привело вас в нашу глушь? Я, признаться, был несколько удивлен вашим вчерашним звонком.

— Дело в том, Федор, что мне крайне важно поговорить с человеком, способным взглянуть на вещи отстраненно, но в то же время обладающим достаточной информацией…

— Простите, что перебиваю, Вильгельм, но мне хотелось бы сразу уяснить, о какой сфере идет речь.

— Исключительно о военной! Я знаю, вы от политики далеки.

— Если о военной, тогда я к вашим услугам, Вильгельм. — Генерал-фельдмаршал сделал глоток кофе, и Канарису, чтобы скрасить паузу, пришлось последовать его примеру. — Что вас интересует конкретно?

— Мне интересна ваша оценка положения на фронте.

— Откуда же мне ее знать? — Тонкие губы фон Бока раздвинулись в подобие улыбки. — Мне, как вам должно быть известно, ее не докладывают.

— И тем не менее…

— Раз вы настаиваете… За все группы армий я говорить, естественно, не могу, но в центре… Я бы назвал это шатким равновесием — без пополнения или какого-нибудь интересного маневра мы прорвать оборону русских не в состоянии. А маневр, опять же, зависит от снабжения. По последним имеющимся у меня данным, моему преемнику удалось отвести часть подвижных соединений для отдыха. А вот цели, заявленные в последней директиве Верховного командования, с моей точки зрения, достижимы только при определенных условиях. Слишком наши фланги отстают от центра. И вместо того чтобы подстегнуть Рундштедта[82] и Лееба,[83] они решили раздергать мою группировку.

— Возможно, командование просто приняло наиболее простое решение? — спросил Канарис.

— Именно что самое простое! И этим они напрочь убили наступательный потенциал центра!

— И что, эти разногласия стали причиной вашей отставки? — осторожно поинтересовался адмирал.

— О нет! Совсем не это! Мне всего-навсего предложили перерубить сук, на котором я сижу. Как нам идея своими руками уничтожить основную базу снабжения у себя в тылу?

— То есть? — непонимающе мотнул головой Канарис.

— Фюрер, — разведчик заметил, как фон Бок дернул щекой — скорее всего он собирался назвать Гитлера по-другому, — приказал мне разрушить Минск за семьдесят два часа. Полностью!

— Как так?! — На этот раз удивление Канариса было не наигранным.

— А вот так! В память о погибшем соратнике! Хорошо еще не предложил солью все засыпать, как было принято у Чингиз-хана.

— Но ведь Клюге, похоже, удалось отстоять вашу точку зрения, Федор. Минск пока еще стоит.

— Как бы не так! Разрушение города всего лишь отложено — служба снабжения не успевает подвезти потребное количество взрывчатки. А вот команды подрывников уже прибыли. И эта информация достоверна — есть, знаете ли, у меня свои источники.

— Но ведь это безумие! Насколько мне известно, буквально на днях удалось наладить железнодорожное сообщение со столицей Вайсрутении, а тут такое!

— Не на днях, а почти две недели назад, — поправил разведчика фельдмаршал. — Но мои чувства вы теперь понимаете. Добавлю лишь, что от меня потребовали снять войска с фронта для сплошного прочесывания лесов в районе покушения. Грейфенберг подсчитал, что потребный наряд сил составляет три пехотные дивизии! Вы представляете?! Чтобы поймать горстку бандитов, мне приказали снять три дивизии с фронта! В то время как для парирования прорыва русской кавалерии двумя неделями раньше мне пришлось тоже использовать три дивизии из резерва. Но там-то был кавалерийский корпус в составе минимум трех дивизий!

— Однако же прочесывания проводились. — Адмирал снова нацепил на лицо маску внимательного, но равнодушного слушателя.

— Совершенно верно, но для этого пришлось перебрасывать полицейских. Клюге тоже не согласился снимать войска с фронта. Исключение, как мне сказали, он сделал только для эсэсовцев — дивизия Хауссера[84] выделила три батальона, но в основном задействовали армейские маршевые пополнения. Что тоже, признаться, обстановку на фронте не улучшило.

— Ясно. Моих «айнце» тоже втянули в эту чехарду.

— И каковы успехи?

— Пока без результатов, если, конечно, не считать отлов большого количества отставших от своих частей русских, выходящих к линии фронта поодиночке и мелкими группами. Так сказать: Much Ado About Nothing.[85]

Англофильство Канариса не составляло особого секрета для высших военачальников Рейха, а потому фон Бок на подобную эскападу никак не отреагировал.

— Можно сказать и так, Вильгельм. Я, еще в бытность командующим, рекомендовал не проводить специальных мер против подобных элементов. Рано или поздно голод заставляет остатки разбитых частей выйти из чащоб, тут-то их и надо брать. Опять же, если им и удается перейти линию фронта и соединиться с основными силами русских, в большинстве случаев они деморализованы, и использовать их сразу противнику не представляется возможным. А учитывал ли кто-нибудь эффект от той паники и упаднических настроений, которые эти бедолаги приносят с собой на ту сторону?

— Ну, наша служба собирает подобную информацию, — «скромно» заметил Канарис.

— Значит, вы со мной согласитесь, что от операций, проводимых Службой Безопасности, вреда больше, нежели пользы.

— Пожалуй, да.

— Отрадно слышать. — Тень улыбки снова мелькнула на губах опального фельдмаршала. — Если вы готовы поскучать с часок, я могу покопаться в своих записях и предоставить вам более развернутый отчет по интересующему вас вопросу, Вильгельм.

— Буду вам обязан, Федор. И еще… — «Хитрый Грек» сделал паузу. — Есть неподтвержденная пока информация, что Рейхсхейни пал от германского оружия.

ЗАПИСЬ ПЕРЕГОВОРОВ ПО ПРЯМОМУ ПРОВОДУ Б. М. ШАПОШНИКОВА С ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИМ ВОЙСК ЗАПАДНОГО НАПРАВЛЕНИЯ

У аппарата Шапошников.

ШАПОШНИКОВ. Здравствуйте! Сообщите, как идет наступление. Все.[86]

ТИМОШЕНКО. В целом успешно. Передовые части 19-й армии вышли к Духовщине. Духовщина серьезно разрушена артогнем и горит. Противник контратакует с использованием танков. Конев выдвинул 166-ю и 91-ю дивизии в направлении Спас-Углы с целью охвата Духовщины с севера, но они были остановлены контратакой танками из глубины обороны. Я приказал Хоменко оказать ему помощь ударом от Городно на Шиловичи.

Рокоссовский уверенно продвигается вдоль железной дороги на Кардымово. Штаб немецкого 8-го корпуса спешно эвакуировался из Залесово, где базировался до нашего наступления. Есть интересная информация от пленных: 9-й армией немцев сейчас вместо Штрауса командует Гот.

ШАПОШНИКОВ. Как далеко продвинулся Рокоссовский и нет ли опасности, что его части отсекут? Информация про Гота крайне интересна. Обеспечьте отправку пленных в Москву. Что у Доватора?

ТИМОШЕНКО. Радиостанции не добивают. Сегодня отправили к нему самолет для связи «кошкой».[87] Он обещает передать важные документы, захваченные в штабе 129-й дивизии. По последним данным, его группа действует в районе между Земцово и Слободой к северо-востоку от Рибшево. В последнем обнаружен крупный немецкий штаб — вероятно, корпусной. В Земцово — штаб дивизии. Доватор пока не решил, какой будет атаковать.

ШАПОШНИКОВ. Что под Ельней? Не пора ли Жукову начать шевелиться?

ТИМОШЕНКО. Жуков настаивает на продолжении артнаступления. По его мнению, потери немцев еще недостаточны. Просит еще два дня. Все.

ШАПОШНИКОВ. У вас есть вопросы, просьбы?

ТИМОШЕНКО. Очень высок расход боеприпасов. Прошу выделить еще из резервов Ставки. Особенно крупнокалиберные снаряды. Жесточайшая нехватка запасных частей для танков, из-за чего восстановление подбитых машин во фронтовых мастерских идет очень медленно. Нельзя ли прислать еще РСов? Очень помогают. И самолетов.

ШАПОШНИКОВ. Авиация очень нужна на юге, я бы просил вас уступить южанам, а к вам направят полк Як-1. Очень хорошие самолеты. А через день — полк бомбардировщиков.

К сожалению, у нас нет пока резервов PC. Когда будут — дадим. РСы получите в первую очередь. Малые снаряды берите на авиаскладах.

С Жуковым я поговорю сам. Да, и хотел бы рекомендовать вам в донесениях сообщать достоверные данные. 16, 18, 19, 20-я танковые дивизии немцев живы и здравствуют, в то время как вы сообщили об их полном уничтожении. Просьба впредь такого не допускать. До свиданья. Все.

ТИМОШЕНКО. До свиданья.

23 августа 1941 года. 14 часов 18 минут.

Москва, Кремль, здание Сената.

23 августа 1941 года. 17:03.

— Таким образом, товарищи, в случае задействования войск Еременко в ближайшее время мы не получим того преимущества, которое бы возникло после более глубокого втягивания подвижных соединений Гудериана. — Докладчик сделал паузу, и тут его перебили:

— Борис Михайлович, а вы предусмотрели, что произойдет, если Гудериан решит не втягиваться? — Сталин подошел к начальнику Генштаба и остановился, разглядывая расстеленную на столе карту, испещренную отметками. — Развернет свои танки фронтом на север и ударит во фланг Рокоссовскому? Вы такую возможность сами описывали совсем недавно. Или начнет атаку против Жукова? Достанет ли у них сил?

— Иосиф Виссарионович, такие планы мы прорабатывали. И если ситуация сложится, как вы сказали, обстановка на фронте существенно усложнится, отрицать не буду. Впрочем, есть одно решение, как этого можно будет избежать.

— Мы слушаем, Борис Михайлович. — Главнокомандующий вытащил из кармана френча пачку папирос и, достав одну, принялся набивать трубку.

— Можно заманить танки Гудериана — сделать так, чтобы он поверил, что успех близок. Ведь, как доносит наша разведка, основной целью его группы сейчас является выход во фланг Юго-Западного фронта.

— Совершенно верно. Данные разведки говорят именно об этом. И их, эти данные, многократно проверяли.

— Если имитировать отход наших войск с позиций между Гомелем и Новозыбковым, то устоит ли немецкое командование от соблазна?

— А получится ли у наших командиров сделать такую перегруппировку без того, чтобы фронт не рухнул? — сварливым голосом спросил со своего места Маленков. — Не выльется это все просто в отступление, а то и бегство?

— Товарищ Маленков, вы так не уверены в наших кадрах? — Сталин быстро развернулся к члену Оргбюро ЦК. — Почему сразу бегство? Мне кажется, товарищ Шапошников предусмотрел что-нибудь для страховки при таком развитии событий.

— Совершенно верно, Иосиф Виссарионович! Уже сейчас отдан приказ об инженерном обеспечении в полосе Новозыбков — Стародуб. Почти все мосты там минируются, а при одновременном их уничтожении мобильность германских частей существенно снизится, что позволит нам вывести войска из соприкосновения с противником и отвести на заранее подготовленные позиции. Есть также возможность создать резервную линию обороны по линии Елино — Семеновка — Буда-Северная, с опорой на водные рубежи. Для заполнения этой полосы обороны мы можем задействовать три стрелковые дивизии из резерва Ставки. Переброска их через Бахмач — дело трех-четырех дней.

— Кто-нибудь еще выскажет свои соображения по этому вопросу, товарищи? — спросил Сталин и, давая возможность участникам совещания собраться с мыслями, принялся раскуривать трубку.

— А если одновременно с отводом войск нанести удар кавалерийскими дивизиями от Гомеля на Шатилки и далее на Любань? — первым выступил начальник Оперативного отдела Генштаба Василевский. — Это заставит немцев направить часть сил своей 2-й армии на парирование угрозы и ослабит давление собственно на Гомель. Гудериан — личность увлекающаяся, поэтому весьма высока вероятность отрыва его правого фланга от пехотных дивизий, наступающих с севера на войска Ефремова, которые, в свою очередь, будут работать наковальней в случае наступления Еременко.

— Александр Михайлович, вы предлагаете послать остатки подвижных сил Ефремова тем же путем, что раньше наступала группа Бацкилевича? Вы не боитесь, что их постигнет та же судьба? — маршал всем корпусом повернулся к оппоненту.

— Но ведь 2-й кавкорпус вскорости должен прибыть на Центральный фронт! Так что говорить об «остатках» сейчас несколько неправомерно, Борис Михайлович! — Пока в спор начальника и подчиненного никто не вмешивался. — Опять же, Ефремову удалось создать достаточно прочную оборону по восточному берегу Сожи, да и противостоят ему пехотные части. А при удачном вводе маневренной группы мы создадим «зеркальное отражение» группы Доватора, что еще больше дезориентирует немцев. Места там непроезжие — болота кругом, так что механизация немцам не поможет. А пехота… А пехота пусть побегает за нашими конниками! К тому же в сообщении, которое вы мне показывали с утра, как раз и говорится об отсутствии крупных боевых подразделений в районе к югу от Могилева.

— Товарищи, — негромко прервал спорщиков Сталин, — насколько я понимаю, необходимо дать вам еще немного времени для окончательного рассмотрения всех вариантов?

— Нет, Иосиф Виссарионович, — в ту же секунду ответил маршал Шапошников, отлично знавший, как не любил вождь недостаточно подготовившихся докладчиков. — Товарищ Василевский отлично разбирается в оперативной обстановке и, возможно, сейчас добавит детали, поясняющие его позицию.

— Спасибо, товарищ маршал! Действительно, согласно свежей информации, немцы перевели в район Могилева крупные подразделения вспомогательных сил — так называемой Трудовой службы. При этом никакое крупное строительство в том районе не ведется. Проведя анализ, я пришел к выводу, что эти части замещают собой войсковые подразделения, которые с большой долей вероятности перебрасываются на фронт. Соответственно, те силы немцев, что остановили Бацкилевича, сейчас нам помешать не смогут. — Генерал-майор встал со своего места и подошел к начальнику Генштаба и Сталину. — С учетом того, что информация поступила из района, находящегося достаточно близко к району предполагаемого рейда и, как заверил меня Фитин, от источника, пользующегося доверием, я и высказал эту идею. Поделиться ею с вами до совещания, товарищ маршал, я просто не успел, за что прошу извинить.

— Борис Михайлович, теперь я вижу, что зря грешил на непроработанность вопроса. — Сталин пыхнул трубкой, на секунду окутавшись ароматным дымом. — Но все-таки буду настаивать на более тщательном обсуждении предложенного вами маневра. Отступление — штука такая… Пока же предлагаю послушать товарища Берию.

Нарком внутренних дел откликнулся практически в тот же миг:

— Сегодня, товарищи, я обращу ваше внимание на некоторые вопросы, вставшие перед нами за последний месяц. Один из них — танко-истребительные группы, товарищи. Все мы знаем, что нередко эти отряды достигают весьма серьезных результатов. Основой здесь является продуманное использование этих частей общевойсковыми командирами. Смена названия с «истребительных батальонов» на «танко-истребительные отряды» это не только замена одного названия на другое, но и переход от тактики оборонительной к тактике наступательной! Не отбивать врага, на тебя нападающего, а идти на территорию, временно занятую противником, и громить его там, в его логове, товарищи, — вот суть!

В то же время хочется отметить и некоторые недостатки во взаимодействии частей Красной Армии и «истребителей». Так, постоянно происходят задержки с выделением материальной части и боеприпасов по заявкам этих групп. К сожалению, наш Наркомат самостоятельно может обеспечить снабжение «истребителей» далеко не всеми видами боевых средств. И если органы отправляют запрос о чем-нибудь, это не просто так, по прихоти, а для общего дела, для победы над врагом. Потому предупреждаю вас, товарищи. С передачей во все низовые звенья! Имеющиеся случаи саботажа будут рассматриваться, невзирая на лица. В частности, некоторые авиационные начальники отказываются передавать в диверсионные группы столь необходимый им термит. И если в 16, 19, 20-й и 24-й армиях с этим все в порядке, то в 21, 28-й и 50-й армиях дела обстоят не так радужно! Что же, «истребителям» у немцев термит теперь воровать? — нарком обвел взглядом присутствующих. — Еще хуже обстоят дела со средствами связи! Многие воинские начальники отказываются снабжать группы не только рациями, но даже и телефонами! Рокоссовский, Конев и Ракутин, наоборот, своей волей добились передачи нескольких радиостанций диверсантам и что получили взамен? Правильно! Очень хорошую разведку! Кроме того, что танко-истребительные отряды привязаны к моторизованным частям немцев, как говорится, «по должности» и, соответственно, очень помогают отслеживать перемещения этих, без преувеличения, самых опасных для нас врагов, есть и еще один момент, о котором хочу напомнить! Не знаю, поступили ли вам уже доклады об эффективности сегодняшних артобстрелов, но, по имеющимся у меня данным, на некоторых участках за счет грамотной корректировки и тщательной разведки целей удается достигать исключительных результатов. Так, к моменту начала наступления 16-й армии до половины артиллерийских средств противника было подавлено в результате предыдущих артналетов и диверсионных атак! Не мне вам объяснять, товарищи, насколько это облегчило жизнь нашим войскам с началом наступления! — Берия взял со стола стакан и сделал большой глоток. — Я полагаю, товарищи, что если повторить опыт генерал-майора Рокоссовского и включить в диверсионные группы артнаблюдателей, то результаты порадуют всех, кроме немцев!

После такого эмоционального выступления Лаврентий Павлович умело выдержал паузу и, еще раз освежив горло глотком воды, продолжал:

— Хотелось бы обратить ваше внимание еще на один неприятный момент, товарищи! — Никто не заметил, как в его руках оказался листок бумаги. — Как известно, за последнее время разработано несколько весьма эффективных средств для борьбы с фашистскими оккупантами. Кроме уже упомянутых термитных зажигательных зарядов мне хотелось бы упомянуть ФОНДы — фугасы осколочного действия, которые с одинаковым успехом можно применять как в тылу врага, так и непосредственно на фронте. Средство очень хорошее, товарищи. Иной раз заменяет собой тяжелый гаубичный снаряд. И именно поэтому его выпуск начат по заказу Наркомата внутренних дел до принятия на вооружение РККА. — Судя по тому, что в голосе наркомвнудела стал заметен кавказский акцент, Берия не на шутку разволновался. — За месяц только в Москве их изготовлено более пяти тысяч. И все они немедленно были направлены на фронты! А там с ними происходят очень странные вещи. Я бы сказал — недопустимые! Вот у меня в руках, товарищи, — нарком потряс зажатым в кулаке листком, — отказ! Отказ принять на хранение на армейский склад триста ФОНДов и двадцать больших шрапнельных фугасов. Подписана сия бумаженция военинженером второго ранга Пронским. И знаете, на каком основании отказ, товарищи? Для первых он отмазался тем, что они не приняты на вооружение, а для вторых — что устарели и сняты со снабжения! Вот так — и старому, и малому!

— Спасибо, товарищ Берия! — остановил чекиста Сталин. — Мне кажется, что товарищи поняли вашу мысль. Думаю, уже к завтрашнему дню вы совместно с представителями Наркомата обороны сможете выработать необходимые требования для улучшения взаимопонимания между вашими ведомствами. У меня к вам другой вопрос есть. Почему, как вы сказали, крайне эффективные средства диверсионной войны не выпускаются по линии НКБ?[88] Вы, товарищ Горемыкин,[89] что на это ответите?

Молодой, еще и сорока не исполнилось, нарком попытался встать, но Сталин жестом остановил его.

— Нам заказа на подобные изделия не поступало, насколько я знаю, товарищ Сталин.

— Совершенно верно! — пришел на выручку «боеприпаснику» Берия. — Учитывая существующую загрузку наркоматов вооружений и боеприпасов, а также идущую сейчас переброску многих предприятий на восток, наш наркомат решил не загружать людей лишней работой, и мы организовали производство диверсионных средств на местных предприятиях. ФОНДы делают артели московского общества инвалидов, ученики ремесленных училищ и спецконтингент. От НКБ мы получаем только взрывчатку и взрыватели. Впрочем, взрывчатку стараемся брать на складах — все равно ФОНДы не предполагают длительного хранения.

— Понятно. — Сталин затянулся. — Ну что ж, перейдем к другим вопросам, товарищи.

В предпоходной суете я участия не принимал: во-первых, в силу калечности, а во-вторых, не мое это дело, чай, не детишки в школу собираются. Вот и сижу на завалинке, причем в прямом смысле этого слова.

— Не помешаю? — Сема Приходько остановился в паре шагов от меня.

— Присаживайся. — В отличие от летчика, я говорил по-немецки, так что пришлось сопроводить ответ и соответствующим жестом.

— Что, притомился? — Это уже по-русски, вполголоса.

— Не, еще потопаю. — Вообще-то, я не просто задницу отсиживаю, а военврач не из праздности по пыльной деревенской улице мотается из конца в конец. Мы — на посту. Я, соответственно, на стационарном, а он — в патрулировании. Большая часть ребят сейчас пакуются, и численность караульных пришлось сократить. На обороноспособности отряда это, по расчетам Фермера, сказаться не должно. При малейшем шухере нас поддержат огоньком со второго этажа школы, для чего и выставили пулеметы в буквальном смысле слова на все четыре стороны. — Частить не хочу, — продолжил после паузы Сема. — Деревенские — не дураки, а я уже до сельсовета и обратно три раза протопал. Девки втихую уже смеются.

— Какие девки?

— А вот эти.

Я поднял глаза и увидел трех барышень комсомольского возраста, стоявших у дома, что был наискосок от школы. Девчонки были что надо — кровь с молоком… и скипидаром, так как они непрерывно о чем-то шушукались, поминутно кидая игривые взгляды в нашу сторону.

— Ну да… Глаза твои блестят, глаза твои холодные. Хитрые звериные пропащие глаза. Белые с зеленым, как маркировка стали номер тридцать ХГСА, — процитировал я строки популярного во времена моей армейской службы металлического шлягера.

— Ух ты! — В силу горячего южного характера Приходько всегда живо реагировал на рифмованную продукцию, выдаваемую моей памятью. — А дальше?

— Дальше тоже весело… Но местами пошло, — предупредил я благодарного слушателя — все-таки творчество Сагадеева не очень соответствовало моим представлениям о морали сороковых.

— Да ладно, — махнул рукой собеседник.

Пришлось тихонечко напеть ему остальные куплеты, для вдохновения поглядывая на деревенских красоток.

— Хорошая, рабочая песня! — неожиданно заявил военврач, после того как я спел:

Я обожгу тебя горячим адским пламенем,

Я подниму тебя на небеса,

А ты будешь выть, стонать в моих объятиях,

Как фреза по 30 ХГСА

От такого вывода я даже поперхнулся!

— Тьфу, с чего ты взял? Мне кажется, что она все-таки про баб.

— А то по тексту не видно, что писал рабочий человек? Но талантливо! Хотя в Доме культуры такое не споешь, конечно…

Тут с ним спорить я и не собирался. Вообще, с какого-то момента подходить к выбору репертуара для общественного, так сказать, исполнения я стал намного осторожнее. А то ведь придет на ум строчка из, к примеру, «Монгол Шуудана», промычишь ее, а дальше нельзя — к Гражданской тут отношение совсем другое. За что-нибудь вроде «Врежем залпом из обрезов. Был чекист — и нет чекиста» голову свои же проломят, невзирая на должность и звание. Впрочем, вдруг с полицаями контакты налаживать придется? Тогда такая галиматья вполне в тему будет. А пока дальше отдельных песен из «Бумбараша» я не заходил.

— Шандец как прикольно вы, тыловики, устроились! — Док оставил попытки незаметно подкрасться ко мне еще месяц назад и теперь предпочитал просто подкалывать издалека.

«Тыловиками» он дразнил всех без исключения и в чем-то, конечно, был прав — до передовой нам еще топать и топать.

— Ты чего разорался, служитель смерти? Не видишь, что ли, — мы за гражданским населением наблюдаем?

— Это население не наблюдать, а обыскивать надо! — заявил Серега, устраиваясь рядом. — Вон ту шатеночку я бы обыскал… Раза три как минимум.

— Ага, и Саня тебя потом столько же раз обыщет… С особым цинизмом.

— Какая же сволочь меня заложит? — Наш медик щелкнул крышкой щегольского портсигара. — Не один ли знакомый мне старлей, взращенный в подвалах кровавой гэбни?

Сему мы не стеснялись — одессит сам, похоже, любил побалагурить в таком стиле. По крайней мере, в ответ на Серегины подначки за словом в карман не лазил. И многие наши конструкции, вроде той же «кровавой гэбни», воспринимал нормально, в отличие от, скажем, Дымова. Хоть и любил Советскую власть Приходько со всем пылом своей широкой малороссийской души (а как не любить-то, если при старом режиме ему, сыну портового грузчика, не то что врачебная, но и никакая другая приличная карьера не светила?), но тем не менее врожденное чувство юмора ему никогда не изменяло.

— Да ты сам запалишься. Как удовлетворишь свое «чуйство прекрасного», так и примешься довольной рожей светить. А командир у нас, ой, чуткой! Ой, хваткой!

— Значит, со мной по феминам не пойдешь? — выпустив в воздух пару красивых колечек дыма, спросил Серый. Причем спросил серьезно — это я, несмотря на всю буффонаду, разглядел.

— Не, мне своя рубашка ближе к телу, да и от тащ майора огребать желания нет.

— Ну как знаешь… Казак вон сходил и пока еще не огреб.

— А ты откуда знаешь?

— Про клятву Гиппократа слышал? — напустил на себя таинственный вид Кураев.

— А то! И про то, что она не эквивалентна тайне исповеди, тоже знаю.

— Вообще-то, Викторович добро дал, — с ленцой сообщил Док. — Так что я не просто так в компаньоны зову.

— Когда Саня разрешил?! — Последнее, во что я был готов поверить, — это команда на загул в устах командира. По эту сторону фронта — точно.

— Да вот только что. Сказал, что как с выезда вернемся, так можно будет. Но только по взаимному согласию. Ладно, я почапал. И ты подходи, кое-что для тайника передам. — Аккуратно затоптав окурок, Сережка встал и зашагал к школе, оставив нас с Семой подбирать челюсти.

Из приказа начальника Железнодорожного управления «Восток» оберста Герица[90]

1) Обязательно учитывать все имеющиеся в наличии запасы материалов для ремонта путей и подвижного состава с составлением подробных ведомостей. При необходимости определять возможность производства этих материалов на местах.

2) Строжайшим образом, вплоть до немедленного применения оружия, пресекать попытки расхищения этих материалов местным населением.

3) В случае наличия излишков рельсов, и в особенности шпал, организовать их вывоз в Рейх.

4) Ведомости о наличии деталей для ремонта подвижного состава в обязательном порядке передавать в Управление.

Из panopтa генералу пехоты фон Шенкендорфу, начальнику тыла группы армий «Центр».

Методы действия диверсантов противника:

1. Дезорганизация связи.

За отчетный период увеличилось количество повреждений проводных линий связи, причем если в прошлом месяце противник просто перерезал провода или уничтожал опоры, то в последние две недели в большинстве случаев обрывки проводов диверсанты уносят с собой, что затрудняет восстановление. Так, в районе юго-западнее Могилева на разных участках похищено около 1500 метров телефонного и телеграфного кабеля, из-за чего на восстановление связи потрачено около трех суток.

В двух случаях вредители минировали поваленные опоры, что привело к потерям среди связистов.

Нападения на радиоузлы.

Кроме атаки большой группы диверсантов на центр связи 7-й танковой дивизии, других подобных случаев не зафиксировано, что связано в первую очередь с хорошо организованной охраной этих объектов войсковыми подразделениями. Тем не менее многие радиостанции получают повреждения в результате обстрелов и подрывов на минах, из-за чего уже ощущается недостаток средств радийной связи в тыловых подразделениях, поскольку большинство средств связи направляется в боевые подразделения.

2. Новые формы борьбы на путях снабжения.

Помимо знакомых способов нападения, как то: минирования дорог, разрушения мостов и инженерных сооружений, обстрела транспортных и маршевых колонн, создания завалов на второстепенных дорогах, в последнее время противник применяет новые способы.

Так, на отдельных участках отмечены случаи подбрасывания на проезжую часть шоссейных дорог металлических шипов, повреждающих покрышки автотранспорта. Из-за малой заметности этих диверсионных средств обнаружение их водителями транспортных средств практически невозможно. В то же время солдатами маршевых колонн эти шипы обнаруживаются без труда. Соответственно, следует обязать личный состав этих колонн сообщать обо всех случаях обнаружения подобных препятствий. Возможно также использование местных добровольцев как для поиска, так и для очистки дорог от подобных шипов.

3. Минная опасность.

А) Основными объектами минных атак противника являются мосты и инженерные сооружения.

При обеспечении подобных сооружений охраной минная опасность существенно снижается. Однако из-за того, что выделить в настоящий момент достаточные силы для выставления постов у всех мостов не представляется возможным, в отдельных случаях следует заменить стационарные посты на патрули, обслуживающие, в зависимости от характера местности, от 3 до 10 объектов. Целесообразно привлечение для решения этих задач отрядов сил местной самообороны.

Б) В течение последних двух недель отмечено увеличение количества атак на транспортные колонны с помощью управляемых и неуправляемых фугасов, размещенных на обочине дороги или даже в нескольких метрах от нее.

Первая такая атака зафиксирована 10 июля северо-западнее Минска. В дальнейшем этот метод применялся противником от случая к случаю в разных районах Вайсрутении.

Но примерно с начала августа зафиксирован взрывной рост подобных случаев, только в районе севернее Минска отмечено 27 случаев подобных атак. В районе Слуцк — Барановичи — 18, Молодечно — 7. Столь широкое распространение этого метода среди диверсионных отрядов противника можно объяснить его повышенной безопасностью для диверсантов при относительно высокой эффективности.

В качестве мер борьбы рекомендуем вырубание деревьев и подлеска вдоль дорог в тех местах, где к ним есть удобные для противника подходы. Следует отметить, что одновременно снижается опасность обстрелов транспорта. В качестве рабочей силы при проведении этих мероприятий можно использовать местное население и военнопленных.

8 и 9.09.41, ночь;

10.09.41, полдень, вечер и ночь.

«Волчье логово»[91]

Английское самосознание зародилось в Индии. 400 лет тому назад англичане не имели даже представления о нем. Управлять миллионами приходилось с помощью лишь небольшой кучки людей. К этому их вынудили гигантские пространства Индии. При этом большую роль сыграла необходимость снабжать крупные опорные пункты европейцев продуктами и предметами потребления.

Имея в своем распоряжении только эту кучку людей, англичанам и в голову не могло прийти регламентировать жизнь новых континентов; англиканская церковь также не направляла сюда миссионеров. Это имело свою положительную сторону, ибо жители дальних континентов видели, что никто не покушается на их святыни.

Немец же повсюду в мире возбуждал к себе ненависть, так как, где бы он ни появлялся, везде начинал всех поучать. Но народам это не приносило ни малейшей пользы; ведь ценности, которые он пытался им привить, не являлись таковыми в их глазах. В России отсутствует категория долга в нашем понимании. Зачем же нам воспитывать это чувство в русских?

При заселении русского пространства мы должны обеспечить «имперских крестьян» необычайно роскошным жильем. Германские учреждения должны размещаться в великолепных зданиях — губернаторских дворцах. Вокруг них будут выращивать все необходимое для жизни немцев.

Вокруг города в радиусе 30–40 километров раскинутся поражающие своей красотой немецкие деревни, соединенные самыми лучшими дорогами. Возникнет другой мир, в котором русским будет позволено жить, как им угодно. Но при одном условии: господами будем мы. В случае мятежа нам достаточно будет сбросить пару бомб на их города, и дело сделано. А раз в год проведем группу киргизов по столице Рейха, чтобы они прониклись сознанием мощи и величия ее архитектурных памятников.

Восточные пространства станут для нас тем, чем была для Англии Индия. Если бы я мог втолковать немецкому народу, как они важны для будущего!

Колонии — весьма сомнительное приобретение. На здешней земле мы себя чувствуем гораздо увереннее. Европа — это не географическое понятие. Это проблема кровной близости.

Теперь понятно, как китайцам пришла в голову мысль окружить себя стеной для защиты от постоянных вторжений монголов. И как не пожелать, чтобы гигантский вал защищал бы новый Восток от среднеазиатских полчищ. Вопреки всем урокам истории, которые гласят, что на хорошо защищенном пространстве начинается упадок сил. В конце концов, по-прежнему лучшая стена — это живая стена.

Если какая-либо страна и имеет право переселять своих граждан, то это именно наша, поскольку нам неоднократно приходилось проводить эвакуацию своих собственных сыновей: из одной только Восточной Пруссии было выселено 800 000 человек. Насколько мы, немцы, чувствительны, видно хотя бы из того, что пределом жестокости для нас было освобождение нашей страны от 600 000 евреев, в то время как мы со спокойной душой восприняли как нормальное явление выселение наших братьев.

Мы не позволим больше германцам эмигрировать в Америку. Норвежцев, шведов, датчан, голландцев — всех их мы направим на восточные земли; они станут провинциями Рейха. Нам предстоит великая задача — во имя будущего планомерно проводить расовую политику. Мы должны это делать хотя бы ради борьбы с инцухтом, получившим у нас широкое распространение. Швейцарцы будут у нас трактирщиками, не более.

Болота мы не будем осушать. Мы возьмем только лучшие земли и в первую очередь обоснуемся там, где самая лучшая почва. В болотистой местности мы устроим гигантский полигон протяженностью 350–400 километров с водными преградами и всевозможными препятствиями, которые природа воздвигает на пути войск.

Само собой разумеется, что наши закаленные в боях дивизии без труда справились бы с английскими сухопутными силами. Англичане хотя бы уже потому слабее нас, что не имеют в своей стране условий для проведения учений; если бы они захотели освоить соответствующие обширные пространства, им бы пришлось снести слишком много замков.

Пока что мировая история знает лишь три битвы на уничтожение: Канны, Седан и Танненберг. Мы можем гордиться тем, что в двух из них победу одержали немецкие войска. Теперь к ним следует отнести наши сражения в Польше, на Западе и, в данный момент, на Востоке. Целью всех остальных битв было вынудить врага отступить. Ватерлоо не исключение. О битве в Тевтобургском лесу у нас совершенно неверное представление; вина за это лежит на наших историках-романтиках: как тогда, так и в наши дни в лесу невозможно вести бои.

Что же касается Русской кампании, то здесь столкнулись два взгляда. Одни считали, что Сталин изберет отступательную тактику 1812 года; другие — что мы встретим ожесточенное сопротивление.

Я, как представитель второй точки зрения, почти не встретил поддержки. Я сказал себе, что сдача таких промышленных центров, как Петербург и Харьков, равносильна капитуляции, что отступать в таких условиях — значит обречь себя на уничтожение, и поэтому русские будут при любых обстоятельствах пытаться удержать эти позиции. Затем мы бросили наши силы в бой, и развитие событий подтвердило мою правоту. Даже если американцы будут как безумные трудиться не покладая рук четыре года, им все равно не возместить потерь русской армии.

Если Америка и оказывает Англии помощь, то лишь затем, чтобы приблизить тот миг, когда она окажется в состоянии стать ее наследником.

Мне уже не суждено дожить до этого, но я рад за немецкий народ, который однажды увидит, как Англия и Германия плечом к плечу выступят против Америки. Германия и Англия будут знать, чего можно ожидать друг от друга. У нас будет надежный союзник; они жуткие наглецы, и все же я восхищаюсь ими: нам еще нужно многому у них научиться.

Если кто и молится о победе нашего оружия, то это персидский шах: рядом с нами он может не бояться Англии.

Первое, что мы сделаем, — это подпишем с Турцией договор о дружбе, основывающийся на том, что ей будет поручена защита Дарданелл. Другим державам там делать нечего.

Что касается планового хозяйства, то оно у нас еще только в зародыше, и я представляю себе, какая это великолепная вещь — единый экономический порядок, охватывающий всю Германию и Европу.

Польза, к примеру, будет уже от того, что нам удастся использовать выделяемые при получении газов водяные пары, не нашедшие пока своего применения в системе теплоснабжения, для обогрева теплиц, и наши города всю зиму будут обеспечены свежими овощами и фруктами. Нет ничего прекраснее сада и огорода. Я всегда считал, что Вермахту без мяса не обойтись. Но теперь я знаю, что в античные времена воинам лишь в случае крайней нужды выдавали мясо и римскую армию снабжали в основном хлебом.

Если собрать воедино все творческие преобразовательные силы, которые пока еще дремлют на всем европейском пространстве — в Германии, Англии, северных странах, Франции, Италии, — то можно лишь сказать: «Что по сравнению с ними американский потенциал?»

Англия гордится готовностью доминионов встать на защиту империи. Замечательно, но такая готовность существует лишь до тех пор, пока власти в центре в состоянии их к этому принудить.

Огромную роль играет то, что вся территория нового Рейха находится под контролем единого Вермахта, единых войск СС и единого административного аппарата!

Подобно тому как композиция стиснутой в стенах старой части города отличается от композиции современных окраинных кварталов, так и наши методы управления новыми пространствами отличаются от методов управления старого Рейха. Решающее значение имеет то, что все необходимые меры проводятся в общеимперском масштабе.

В отношении территории Остмарка самое правильное было бы лишить Вену роли центра и возродить законы короны. Разом можно ликвидировать все территориальные споры. Любой гау[92] будет счастлив, став сам себе хозяином.

Оружие будущего? В первую очередь сухопутные войска, затем военно-воздушные силы и лишь на третьем месте военно-морской флот.

Будь у нас летом 1918 года четыреста танков, мы бы выиграли мировую войну. Наше несчастье в том, что тогдашнее руководство не сумело своевременно распознать значение боевой техники. Военно-воздушные силы — самый молодой род войск. Но всего лишь за несколько десятилетий они достигли огромного прогресса в развитии, и пока еще нельзя сказать, что они на пределе своих возможностей. Военно-морской флот, напротив, со времен мировой войны не претерпел каких-либо изменений.

Есть нечто трагическое в том, что линкор — этот символ свершений человека в деле преодоления сопротивления металла — в условиях развития авиации утратил свое значение. Его можно сравнить с таким чудом древней техники, как великолепное вооружение закованного в броню рыцаря конца Средневековья. При этом на постройку линкора уходит столько же средств, сколько идет на производство 1000 бомбардировщиков. А сколько времени требует постройка одного линейного корабля! Стоит лишь изобрести бесшумные торпеды, и 100 самолетов будут означать гибель линкора. Уже теперь ни один большой боевой корабль не может находиться в гавани.

Глава 14

24.07.41

ИНСТРУКЦИЯ УПРАВЛЯЮЩЕМУ БЫВШЕГО КОЛХОЗА

1. Управляющий, ты несешь ответственность за организованное управление твоим предприятием, прежде всего за сбор всего урожая.

2. Собери находящиеся вблизи хозяйства машины и по возможности восстанови их. Так как машин для сбора урожая не хватит, раздобудь косы и грабли.

3. Все бывшие колхозники, их жены и дети обязаны работать в хозяйстве. Назначь надзирателей, но только минимально необходимое количество, прежде всего для подростков. В твоем хозяйстве никто не должен бездельничать.

4. Так как машин и закромов не хватает, свози спелое и сухое зерно в копны прямо на поле. Немецкие власти позже (в другое время года) помогут тебе обмолотить его.

5. Собери ничейный скот и обеспечь за ним уход.

6. Ранее розданный бывшим колхозникам тягловый скот необходимо снова собрать в хозяйство. Молочный скот, свиньи и куры, если были розданы работникам, могут у них оставаться. Они, однако, несут обязанность по уходу за ним, и им нужно сказать, что, возможно, придется позже возвратить скот, а расходы по уходу за ним и стоимость корма им будут возмещены.

7. Объясни своим товарищам по работе, что саботаж будет караться смертью.

8. Немецкое правительство создаст украинским земледельцам за их усердие лучшее будущее.

Командующий немецкими войсками[93]

Абвергруппа 1

3-я танковая группа от 23.08.41.

Допрос пленного

Вчера вечером я допросил одного из захваченных нашими войсками во время нападения на расположение батальона связи 7-й ТД военнослужащего так называемых «танко-истребительных батальонов».

По заявлению пленного, назвавшегося рядовым 166-го артиллерийского полка Можиным, он не относится к постоянному составу этих частей, а был отправлен в них для усиления. По его словам, в постоянный состав отправляют только членов коммунистической партии или коммунистической молодежной организации, а он беспартийный. Исключение делается только для сотрудников НКВД, но они, как нам известно, и так все члены партии большевиков.

В связи с тем, что бойцы этих подразделений при выходе на операции в наш тыл все документы оставляют в штабе, подтвердить или опровергнуть заявления Можина не представляется возможным.

Вкратце излагаю результаты допроса:

1. Личный состав.

В эти подразделения набирают, как правило, добровольцев. В основном из войск НКВД, пограничной стражи или подразделений армейской разведки. Командный состав состоит из людей, знакомых с действиями в тяжелых условиях (леса, болота, сильнопересеченная местность) и фанатично преданных коммунистической идеологии. Так, командиром отряда, к которому был приписан Можин, был обер-лейтенант пограничной стражи Восковски (или Вотовски), поляк, очевидно, служивший на западной границе России. Как сообщил пленный, на счету этого отряда числится как минимум 20 германских танков.

Существует ли приказ о недопустимости попадания бойцов истребительных отрядов в плен или они кончают с собой в силу фанатичности, пленный не знает.

Численность того отряда, к которому его приписали, Можин оценивает в 50–60 человек.

2. Вооружение.

В основном эти отряды вооружены легким стрелковым оружием и гранатами. Противотанковые возможности усиливаются за счет инженерных мин и зажигательных средств. В частности, пленный описывал полукустарные заряды на основе термитной смеси, когда с их помощью уничтожали строения и технику во время атаки на подразделения 7-й ТД.

Широко распространены в отрядах Истребителей снайперские винтовки и трофейное оружие.

В последнее время многим группам придают минометы и ракетные снаряды наподобие состоящих на вооружении русских ВВС, запуск которых осуществляется с примитивных разборных станков. Можина с несколькими другими солдатами как раз и передали группе «истребителей» для помощи в переноске таких снарядов. Один военнослужащий в походе переносит две такие ракеты в специальном мешке. Эти данные находят подтверждение в штабах многих частей 3-й ТГ и 9-й армии. Так, при обстреле расположения батарей 8-го и 44-го артиллерийских полков (8-я ПД) отмечено падение снарядов и мин орудий мелких калибров, чьей дальности совершенно недостаточно, чтобы обстрел велся из-за линии боевого соприкосновения.

Широко, если принимать во внимание характер ранений военнослужащих Вермахта, используется холодное оружие, однако пленный ни разу не был свидетелем его применения.

3. Тактика.

В отличие от зафиксированных ранее нападений на походные колонны и пункты дислокации боевых частей, в настоящий момент танко-истребительные группы противника все чаще совершают атаки на тыловые подразделения и центры. Примером подобных действий могут служить нападение на хлебопекарный взвод в 161-й ПД, многочисленные обстрелы колонн снабжения, перечислять которые нет нужды, поскольку они происходят не только в полосе ответственности 3-й ТГ, но и по всей линии боевого соприкосновения группы армий, недавняя атака на центр радиосвязи 7-й ТД, в ходе которой как раз и был захвачен пленный.

Смену приоритетов можно объяснить, во-первых, широко предпринимаемыми мерами по борьбе с атаками противника в ближних тылах, а во-вторых с гораздо меньшей стойкостью тыловых подразделений к подобным действиям противника.

Взгляд со стороны. Тотен

Кличевский район Могилевской области, БССР. 24 августа 1941 года, 9:38.

Выехали мы «по холодку» и вот уже второй час трясемся по ухабам этих, с позволения сказать, дорог. Впрочем, привередничать не стоит совершенно, поскольку пока (тьфу-тьфу через левое плечо три раза) не пришлось машину ни разу толкать, что по местным правилам приравнивает это направление почти к автобану. Тем более что ночью по закону вселенской подлости прошел дождь, и отдельные участки заметно развезло. Но за рулем нашего мотоцикла Люк, а «блиц» ведет командир, так что пока мастерство успешно перебарывает бездорожье. Состав экспедиции меня, надо сказать, немного удивил — никого из «местных» с собой Саша не взял, но спорить с командиром дураков нема. Так что, если бы не присутствие всех наших, кроме снятых по медицинским показаниям Антона и Сергеича, выезд можно было назвать рутинным. С другой стороны, недаром есть поговорка, что постоянство — признак мастерства! Мы даже места в наших таратайках заняли на автомате — я плюхнулся в коляску мотоцикла, Док залез в кабину к командиру, а Ванька пристроил пулемет на задний борт грузовика.

Поначалу, правда, мне было несколько непривычно от малочисленности команды, однако ж спустя четверть часа я успокоился и даже стал находить некоторое удовольствие в неспешном путешествии в коляске переваливающегося с боку на бок «БМВ». Единственное, что не давало окончательно погрузиться в созерцательную нирвану — необходимость придерживать пулемет. Штатного крепления на затрофеенном нами трехколесном средстве передвижения не оказалось, а импровизированное не внушало мне особого доверия. Как показала практика — на местных колдобинах даже надежно прикрученные детали имеют поганое обыкновение откручиваться и отваливаться в самый неподходящий момент. Фермер с Тохой иногда по нескольку часов в день под машинами проводят, при том, что машины у нас из категории «самые надежные». Все вспоминавшие «блиц» и «передок Круппа» хвалили эти образчики германского автопрома именно за надежность.

Погода стояла приятная — тот самый идеальный для войны вариант, когда ни жарко, ни холодно, ветер практически незаметен, а осадков не ожидается. Я, конечно, против яркого солнышка ничегошеньки не имею, но уж больно форма середины века для жары не приспособлена. Потеешь, чешешься, а в теньке в засаду прилег — и подмерзать начинаешь в пропитанном потом насквозь шерстяном наряде. А выхода другого нет — мы сейчас почти все время на виду. Понятно, что крестьянам или там железнодорожникам наш бундесверовский «комок» по барабану, но случайно забредший немец обязательно бы напрягся, увидев в одном подразделении две разные униформы. Уж я их педантичную натуру знаю! Настоящим же партизанам или, к примеру, окруженцам в случае нечаянной встречи, что на нас надето, будет, как и в случае с гражданскими, плоскопараллельно. «Жахнем залпом из обрезов! Был чекист — и нет чекиста!» — Как, кажется, пелось в одной популярной в мои студенческие годы песенке.

Есть и еще одна проблема, связанная с одеждой. Белье! Ехали мы в Белоруссию ненадолго, так что исподнего взяли мало. От пяти смен у меня, до двух у Казачины. С носками еще хуже! Если их с сапогами носить, они истираются очень быстро, так что те из нас, кто поопытнее, еще на второй неделе пребывания здесь на портянки перешли, благо мотать их умели. Мне же с Серегой и Ванькой пришлось в экстренном порядке осваивать эту науку. В общем, в результате мы почти все сейчас щеголяем в хлопковых кальсонах и бязевых портянках. Тем не менее и с добычей этих деталей туалета свои проблемы. Как-никак кальсоны — не китель и не галифе — с трупа не снимешь. Так что и их приходится беречь. Хорошо еще, что, когда эсэсовцев в Налибоках прижали, у многих в багаже оказались вполне себе нормальные трусы и майки, а из багажа — оно как-то легче.

Мотоцикл выскочил из леса на открытое пространство, впереди показалась насыпь «железки» и стало не до отвлеченных размышлений о фасонах. Усевшись поудобнее, я перехватил приклад «тридцать четвертого», готовясь встретить потоком свинца любого ворога, а Сашка остановил наше транспортное средство, встал на подножках и принялся изучать окрестности в бинокль. Ничего подозрительного я пока не заметил, но у Люка и глаз опытней, и оптика мощнее.

— Все тихо, только колхозники вон там пашут! — сообщил он мне после непродолжительного молчания и показал рукой куда-то направо. — Свяжись с нашими — можно двигаться.

Грузовик с ребятами стоял метрах в двухстах позади. Процедура давно отработана. Мотоцикл в здешних лесах куда маневреннее машины, так что избегнуть нежелательной встречи у нас шансов больше. Опять же — еще один в запасе имеется, и если нас с Люком все-таки прижмут, то мы просто бросим «БМВ» и будем выбираться на своих двоих.

— Седьмой — Третьему!

— Седьмой здесь! — без промедления откликнулся Фермер.

— Чисто! Двигаемся вперед!

— Добро!

Рации, а точнее — аккумуляторы для них, мы тоже экономим, потому с командиром говорю я, а не сам Люк. Его станция пока отдыхает, да и антенна у моей длиннее. С базой связь тоже есть, но совсем не такая хорошая, как нам бы хотелось. Все-таки, несмотря на всю крутизну наших «вертексов», эти станции для коротких расстояний. Что-то там с длиной волны. А потому нашим радистам Бродяге и Казачине пришлось в очередной раз «творить, выдумывать, пробовать». Ухищрения вроде подъема высокой антенны и перехода в другие, более низкие диапазоны помогали, конечно, но не сильно. То есть вместо пяти километров удавалось достичь устойчивой связи на пятнадцати, а в отдельных случаях — и двадцати километрах, но порядок не менялся. В кузове «Опеля» стоит, на всякий пожарный случай, одна из трофейных станций, но панацеей и она не является: во-первых, потому что работает на тех частотах, которые стопроцентно прослушиваются немцами, а во-вторых, ни у кого из участников нашей экспедиции нет уверенности, что он сможет совладать с этим допотопным монстром! А уж с учетом того, что передачу этого «гроба с лампочками», как нелицеприятно называет телефункеновский аппарат Ваня, может слушать не только функабвер, но и, при достаточном желании, какой-нибудь английский мистер Бонд, на произведение промышленности середины века никто не рассчитывает.

На то, чтобы пересечь поле, у нас ушло едва ли больше десяти минут. Могли бы в принципе и быстрее, но здесь дорога, несмотря на недавний дождь, была такой пыльной, что Люк сбросил скорость, опасаясь влететь в какую-нибудь глубокую рытвину.

Наконец, рыкнув мотором, «БМВ» взобрался по накатанному подъему на железнодорожную насыпь, и впереди я разглядел строения, даже на первый взгляд отличающиеся от деревенских хат. Похоже, мы таки добрались до полигона.

Кремль, Смоленск, РСФСР. 24 августа

1941 года. 11:20.

— Вортлоф! Вортлоф! Почему ящики еще не погрузили?! — Любой, хоть сколько-нибудь послуживший в германской армии, мог сразу сказать, что так, с такими характерными интонациями, может кричать лишь представитель славной когорты фельдфебелей — этого костяка любой нормальной армии. Было в этом голосе и недовольство задержкой с выполнением приказа, и обещание немедленной расправы нерадивому подчиненному, и многое-многое, что мало-мальски опытный солдат, в отличие от какого-нибудь шпака, улавливал сразу.

«Интересно, а у русских есть фельдфебели? — подумал унтер-офицер Добиц. — Не по званию, а именно такие, как старина Андреас, — громогласные и надежные?»

Сам он грозного начальника не боялся, поскольку командовал дежурным расчетом, и внезапная суматоха, начавшаяся с полчаса назад, его никак не касалась. Если сейчас прилетят русские самолеты, то именно ему, унтер-офицеру Курту Добицу, предстоит первым их встретить.

«Прилетайте, есть чем вас угостить!» — Курт ласково погладил ствол своего «флака», украшенный тремя белыми кольцами — отметками об одержанных победах. Первое он самолично нарисовал еще весной, когда они сражались в Греции, а два других добавились уже здесь, в России. И это при том, что их батарею перевели сюда всего две недели назад!

Несмотря на то что город, как знал Добиц, захвачен германскими войсками еще в июле, красные не оставляли попыток отбить его. Впрочем, все их попытки разбивались о надежную оборону еще на дальних подступах.

— Курт! Иди сюда!

«Ну вот, помяни черта…» — подумал унтер-офицер и, кивнув наводчику, мол, остаешься за старшего, отправился на зов начальства.

Голос фельдфебеля доносился из-за крепостной стены, и Добиц, обогнув штабель ящиков с 3,7-сантиметровыми снарядами для его зенитки, зашагал по пологому спуску, мощенному крупным булыжником. Фельдфебель обнаружился неподалеку от подбитого русского «Виккерса», на который практичные солдаты Вермахта уже понавешали табличек-указателей. «Дулаг 240», «ОТ техвзвод», «полевая комендатура» — гласили наиболее крупные из них. Табличку их батареи, насколько Курт знал, фельдфебель уже приготовил, но руки пока не доходили повесить. Круче всех выпендрились парни из транспортного батальона NSKK, разворотив мостовую и вкопав трехметровый обломок телеграфного столба, на самой верхушке которого и был прибит стилизованный под стрелу указатель.

Вообще, русские оставили в городе довольно много своих танков. Понятно, что, когда отступаешь в спешке, вытаскивать поврежденную технику особо некогда. Впрочем, у германской армии до них руки тоже пока не дошли. Ремонтные подразделения с трудом справлялись с восстановлением собственных танков, где уж с чужими возиться… Опять же, сам Курт слышал от знакомых ребят из Панцерваффе, что на русских машинах они согласятся воевать только под страхом расстрела… Вот и стояли разнообразнейшие боевые машины противника на площадях, перекрестках и даже во дворах. Двухбашенные и однобашенные, тяжелые, средние и легкие. Всякие… Унтер-офицер видел даже несколько бронированных ромбовидных чудовищ времен Великой войны, вроде тех, что англичане применили на Сомме. Сейчас их стащили к большому собору неподалеку, и фотографирование на их фоне входило в «обязательную программу» для всех вновь прибывших.

— Курт! — фельдфебель призывно помахал рукой.

— Слушаю вас! — Несмотря на всю суровость, у «старины Андреаса» были любимчики, и Добиц входил в их число, так что уставные требования в данном случае можно было и не соблюдать.

— Значит, так — поступил приказ часть орудий перебросить на южную окраину. Командование опасается прорыва русских танков, и наши «тридцать шестые» могут быть там полезны. По секрету скажу, что даже новейшие тяжелые танки русских, о которых ты наверняка уже слышал всякие страшилки, можно остановить. Есть информация: у них слабые гусеницы.

«Ага, слабые, — мысленно согласился Добиц. — А вот все остальное не то что наша зенитка, но и пятисантиметровая противотанковая не пробьет. То есть мы им гусеницы будем портить, а они нас на небеса отправлять».

— Ваш взвод я оставляю здесь — надо и за небом следить, сам понимаешь, — продолжал объяснять фельдфебель. — Но на твоем месте я бы передвинул одно из орудий так, чтобы держать под присмотром и эту площадь. Понял меня?

— Так точно, господин фельдфебель! — Несмотря на форму, это был прямой приказ, и тут уж следовало соответствовать Уставу. — Разрешите спросить?!

— Давай.

— Откуда здесь взяться русским танкам, господин фельдфебель? До фронта ведь полсотни километров. Да и оборона у нас…

— Честно? Не знаю, унтер-офицер! Но поступила информация, что отдельные группы русских вчера прорвались к Кардымово, а это, Курт, уже двадцать километров от нас. За сколько танки проедут это расстояние? Мне кажется — часа за два, и то если на каждом перекрестке будут останавливаться, чтобы отлить. И учти — командованию виднее! Но все! Выполнять!

Учетчику

Информация о контакте «Кавалерист» принята к сведению. Подтвердите его знакомство с Фермером и сообщите возможные опознавательные знаки.

Просим максимально усилить разведработу в вашем районе. Данные о передислокации частей и интенсивности перевозок крайне важны.

Рейс в ближайшее время организовать не имеем возможности. С добычей взрывчатки не рискуйте — информация сейчас важнее.

Андрей

Деревня Палик Борисовского района Минской области, БССР. 24 августа 1941 года. 11:23.

— Раз! Два! Взяли! — под эту традиционную «помогалку» грузчиков и скрип деревянных катков «бэтэшка» тронулась с места и проползла еще пару метров.

Затея, сперва показавшаяся Вячеславу дурацкой, все-таки имела все шансы реализоваться во что-то путное! А ведь поначалу лишь авторитет Белобородько заставил его согласиться.

План был прост, как мычание, — показать противнику то, что тот желает увидеть. А если не желает, то заставить посмотреть именно в это место! Два покосившихся сарая разобрали на запчасти, из коих как раз сейчас заканчивали сборку уже пятого «танка».

Ну кто бы мог подумать, что поручневую антенну можно сделать из ивового прута? Слава как раз заканчивал инспектировать очередное творение плотников. На память пришел сказанный как-то одним из членов спецгруппы оборот — «памятник деревянного зодчества». «Бэтэшка» была как живая! «Даже ходовую воспроизвели, черти! — оценил фантазию и умение бойцов командир отряда. — Ни за что бы не поверил, что из днищ старых бочек и обрезков досок можно такое сотворить!» Впрочем, далеко не все «боевые машины» могли похвастаться такой деталировкой — этой предстояло засветиться на открытой местности, а две других, к примеру, представляли из себя грубые копии башен на невысоком помосте из досок. «Тем не менее для массовости сойдет. Все одно, эти мы только тем, кто в воздухе, покажем».

— Товарищ майор! — перед Славой остановился один из бойцов. — «Выхлопнушку» проверили — минут тридцать дымить будет точно! Может и дольше.

— Добро!

Постояв у «танков» еще пару минут и дав очередные ценные указания по «маскировке», Трошин поспешил к месту, где должны были развернуться главные события предстоящей операции — точке, в которой лесную дорогу, идущую от Хоново на Осовины, под прямым углом пересекала просека. Полтора километра он преодолел меньше чем за четверть часа. Бойцам же потребовались вся ночь и большая часть утра, чтобы доволочь единственный настоящий танк к месту его «последнего упокоения», как цинично пошутил комиссар отряда. Лейтенант Скороспелый, конечно, тешил себя надеждой, что «семерке» еще предстоят большие дела, но никто из командования партизан его оптимизма не разделял.

— Да ему хотя бы полчаса выдержать! — заявил представитель Центра, когда Слава подошел к спорщикам. — А потому нечего вам, товарищ лейтенант, геройствовать понапрасну!

— Да выдержит он, выдержит! У немцев нечем его подбить! Не потащат же они пушки в лес! Вы только пехотное прикрытие обеспечьте, чтоб гранату не сунули! — Танкист, которому как раз и предстояло воевать на бронеинвалиде, потряс в воздухе рукой, сжатой в кулак. — Товарищи командиры! У нас целых пятнадцать снарядов есть!

Ага, и из них шесть — бронебойные, которые в этом бою на хрен не нужны! Слава пока вообще не понимал, зачем сажать в приманку людей. Точнее — до настоящего момента он считал, что достаточно выпустить пару снарядов да расстрелять диск пулемета — и все: ноги в руки, гранату в боеукладку и бежать!

— Во-первых, лейтенант, наша задача в том и состоит, чтобы противник в лес пушки потащил! Во-вторых, они могут лес поджечь, и тогда вы сами вылезете. Потому ставлю вам боевую задачу: дождаться прихода автомашин, не выдавая своего присутствия пропустить их и уничтожить максимально возможное число. Для нас главное, товарищ Скороспелый, чтобы у противника уцелела хотя бы одна радиостанция! Желательно также, чтобы уничтоженные машины стояли одной кучей, блокируя проезд по дороге. Сигнал для обязательного, я повторяю: обязательного отхода — три ракеты черного дыма. Вы, товарищ лейтенант, конечно, можете со своим комсомольским задором приказ на отход проигнорировать, но группа прикрытия не будет ждать ни одной лишней минуты. И не надо морщиться! Цена геройства — чья-то ошибка! Мы же должны выполнить задачу! С минимальными потерями, дабы сохранить силы для дальнейших действий! Задача ясна? Выполнять! — Резко развернувшись, Слава зашагал вдоль по просеке.

Обернулся он только один раз — когда дошел до дороги. Лейтенанта нигде видно не было, очевидно, уже залез в столь любимую им «коробку», вокруг которой суетились бойцы, прикрывая неподвижный танк маскировочными сетями (в поселке на берегу огромного озера нашлось столько сетей и переметов, что отряд был обеспечен средствами маскировки для танкового батальона, а не то что для пяти машин). Еще с десяток бойцов споро оттаскивали в кусты бревна-катки, в то время как четыре человека, вооружившись срубленными елочками, в прямом смысле этого слова заметали следы. Буквально на глазах «бэтэшка» превратилась в невысокий холмик, а просека приобрела вид если и не первозданный, то по крайней мере натуральный, если так можно выразиться. А следы тележных колес вещь в этих краях настолько обыденная, что может вызвать подозрение лишь у законченного параноика.

Деревня Хоново Борисовского района Минской области, БССР. 24 августа 1941 года. 13:33.

— Господин гауптман! Полицейские уже выдвигаются! — Перед машиной командира сводного батальона остановился запыхавшийся солдат.

— Черт знает что! — прошипел сквозь зубы офицер, бросив короткий взгляд на часы, — эти якобы солдаты начали движение на семь минут раньше назначенного срока.

Вообще, неразбериха, творившаяся в последние несколько дней, раздражала гауптмана Беккельна с каждой минутой все больше и больше. Началось все с того, что маршевую роту под его командованием остановили в Борисове распоряжением командующего армией и в экстренном порядке вернули назад к шоссе, по которому они прошли буквально за сутки до этого. Вот только шагать пришлось совсем не по дороге, а пробираться по местным тропкам — большая часть мостов на шоссе оказалась взорвана русскими диверсантами. Большая масса войск, вынужденная ночевать в поле вместо того чтобы двигаться к фронту, вызвала тогда у гауптмана приступ острой мизантропии.

После марша его солдаты то горбатились на переправах, помогая тем немногим саперам, что сумели прорваться через заторы, то стояли в охранении — командование отчего-то опасалось новых атак, хотя любому здравомыслящему офицеру, пусть даже и необремененному учебой в Академии Генерального штаба, было понятно, что русские сделали все, что от них требовалось, — шоссе было заблокировано надолго.

Сегодня же с утра все двести человек личного состава погрузили в разномастные машины, собранные, скорее всего, по принципу «мелочь к мелочи»,[94] добавили два расчета легких пехотных пушек — эти, слава богу, прибыли на своих машинах. Затем отряд, который Беккельн называл про себя не иначе как «цирком», отправили сюда в качестве средства усиления для двух рот полицейских. По прибытии оказалось, что кроме полицейских здесь присутствует моторизованный охранный взвод армейского подчинения, который прислали в эти края аж из Жодино, располагавшегося пятьюдесятью километрами южнее, и группа фельджандармерии в составе восьми человек, командированная надзирать за «цирковыми гастролями» прямо из штаба группы армий. Командир полицейских был в том же, что и Беккельн, звании, а лейтенант из «цепных» напирал на особые полномочия, обусловленные особым статусом фельджандармерии, так что о едином командовании речь даже не шла. Тем более что никому из присутствовавших офицеров их собственное начальство никаких точных указаний не дало. Зачем тут пушки, гауптман, например, узнал всего лишь полчаса назад, когда наконец пришла радиограмма из штаба, в которой было сказано, что авиаразведка все-таки подтвердила наличие сил противника в трех поселках на восточном берегу озера, а также о том, что есть вероятность наличия у этого самого противника бронетехники. О точных силах русских информации, конечно, не было, но опыт есть опыт, и, немного подумав, гауптман пришел к выводу, что раз уж здесь собрали силы, приблизительно (очень и очень приблизительно, господа!) равные пехотному батальону, то русских примерно столько же.

Зачем кому-то пришло в голову тащить в эти болота бронеавтомобили, а тем более танки, Беккельн понять не мог. Точнее — не понимал. Размеренное движение по разбитым дорогам оставляло массу времени для размышлений, и чуть позже он пришел к выводу, что никто ничего никуда не тащил, а перед ними — остатки разбитых русских частей. Причем, как подсказывал ему собственный опыт, частей далеко не худших, раз они ухитрились не бросить тяжелую технику, отступая по здешним чащобам. Однако бронетехникой штабные вполне могут обозвать какой-нибудь бронеавтомобиль, которых у русских хватало. Даром, что ли, стоят они брошенные по обочинам дорог? Впрочем, русских он в целом, как нацию, понимал плохо. В каких-то случаях убегают, забыв уничтожить совершенно секретные документы, в других, как здесь, тащат многотонные машины через леса и болота. То сдаются толпами, то ходят в самоубийственные атаки, а то и вообще сами себя взрывают гранатами. Сплошная дикость и полное отсутствие логики! А приятель Беккельна, знакомый ему еще по довоенной службе в Мюнстере, недавно рассказал историю, как их послали на заготовки где-то западнее Минска и на их команду вышли два русских окруженца. Безоружные, в изношенной форме. Ну и знакомец решил развлечь своих солдат. Они попрятались в домах, а затем вместе с «добровольными помощниками» из местных жителей окружили русских и предложили им сдаться. «Представляешь, Георг, те два Ивана подняли руки, а потом набросились на моих солдат?! — с искренним изумлением рассказывал приятель. — Вдвоем на взвод! Одного, правда, быстро застрелили, а вот второй оказался шустрее и даже добежал до кустов. Но мои парни не сплоховали и послали ему вдогон с пяток гранат. Впрочем, этот шустрик ухитрился-таки зашибить насмерть двоих местных полицейских и одного моего, а уж синяков сколько они понаставили…» Беккельн тогда одобрительно покивал, но уже несколько раз, вспоминая этот рассказ, снова и снова приходил к неутешительному выводу, что трое убитых, несколько раненых и пять гранат — это слишком большая цена за двух отставших от своей части солдат. Тут он понял, что слишком увлекся воспоминаниями:

— Выдвигаемся!

Водитель включил передачу, и тупоносый грузовичок, трофей Французской кампании, рыкнул мотором и покатился по лесной дороге. Засад пока не опасались — разведку, памятуя о недавнем разгроме полицейского батальона, выслали загодя. Да и вдоль всего пути движения расставили посты. К тому же на этот раз наступать решили не напрямую, извилистой лесной дорогой, тем более что, как показала разведка, ни одного моста на ней не имелось, а через соседнюю деревню, от которой к месту вероятного нахождения противника вела, как сказали местные жители, «хорошая дорога», проложенная по гати. Опять же, если судить по карте, там по крайней мере подходы нормально просматриваются — о судьбе полицейского подразделения, недавно почти поголовно погибшего во время устроенной русскими засады, Беккельн был уже наслышан.

Артиллеристы по карте заранее наметили себе места, подходящие для развертывания пушек, а с серьезной огневой поддержкой воевать значительно веселее.

«Жаль, минометов всего два, — подумал Беккельн, разглядывая шагающих рядом солдат своего батальона. — Можно было бы издалека разнести эту деревушку на бревнышки и заставить русских вылезти или отступить. С другой стороны, и пехотные орудия могут стрелять навесом, а снаряд у них как-никак в шесть раз больше минометной мины весит…»

Наконец, спустя час их колонна дотащилась до Клетного.

— Ну что, гауптман, ваши готовы? — бодрым голосом окликнул Беккельна командир полицейских.

— Дам им четверть часа передохнуть, и можно начинать, — соскочив с подножки, ответил пехотинец. — От разведки есть что-нибудь новое?

— Ничего. Дозоры русских на прежних местах. Засекли две замаскированные машины, но каких, определить не удалось. Возле них никакого движения. Похоже, нас не ждут, гауптман.

— Вы все-таки не согласны выслать демонстрационную группу с юга?

— Зачем? Ударим единым кулаком! Русских около полуроты, максимум — рота. Прижмем их к озеру, тем более что лодок в поселке мало, а уходить они смогут только через него — севернее поселка болота сплошняком. Если вам интересно мое мнение, то мне кажется, они просто отсиживаются в здешних чащобах.

— Да? — с сомнение покачал головой армеец. — А судьба вашего коллеги говорит обратное.

Полицейский скривился:

— Там все делали в спешке… Если вы не в курсе, то это была реакция на множественный радиообмен. Как раз из этого поселка. А шпионы, если вы не забыли, большими толпами не ходят.

«Ну да, а у нас просто тщательнейшая подготовка…» — мелькнула у Беккельна мысль, впрочем, свой сарказм он решил не демонстрировать — операция, как он понял, проходит под эгидой специальных служб, портить отношения с которыми ему совершенно не с руки.

От разговора их отвлек радист, высунувшийся из-под тента командирского «штевера»:

— Господин криминальрат, головной дозор вышел на позиции!

— Противник?

— Криминальассистант Шмидт сообщил, что они заметили еще два поста. Итого — четыре. Есть один пулемет, ручной. Он стоит на чердаке одного из сараев, при нем один солдат. Еще около десяти человек занимаются хозяйственными работами.

— Видите, гауптман, нас действительно не ждут. Вам придется поторопиться, чтобы успеть к началу веселья! — и полицейский рассмеялся.

«Веселись, веселись, — зло подумал Беккельн, возвращаясь к своей машине. — Если русских там окажется больше, и они нормально подготовлены, то мы с твоими полицейскими и моими новобранцами можем вляпаться ничуть не хуже, чем тот эсдэшный лейтенант. У меня на сто с лишним человек едва наберется тридцать обстрелянных ветеранов. Что у твоих полицейских с подготовкой, я наверняка не знаю, но вряд ли они так подкованы в том, как вести правильный бой против пулеметов и танков».

Спустя час выяснилось, что наступательный порыв разбился о «местные трудности» и большая часть сил все еще пыталась достичь исходных позиций для атаки. Дорога, проложенная по гати, наверное, неплохо переносила крестьянские телеги и наиболее распространенные у русских легкие грузовики, но вот на использование более тяжелых машин была не рассчитана. Под пятитонным «бюссингом», в котором ехали минометчики и в котором везли некоторый запас боеприпасов на случай затяжного боя, бревенчатое полотно разъехалось, и грузовик провалился в густую жижу по ступицы задних колес. Попытки вытолкать трехосную махину ни к чему не привели. Хорошо еще, что минометчики двигалась почти в хвосте колонны, так что за ней остались только фургон связистов и русский полуторатонный грузовик. Основная же масса машин могла следовать дальше к своей цели.

«Без тягача или трактора выдернуть „бюссинг“ не получится, — думал гауптман, наблюдая, как минометчики выбираются на землю, перелезая через кабину, — по сторонам места едва бы хватило для одного человека, а минометы, даже пятисантиметровые, — штука не самая легкая и ухватистая. — Впрочем, если мы раскатаем русских достаточно быстро, есть шанс управиться дотемна. А нет — так отдохнем в деревне у озера. Всегда можно будет отговориться тяжелыми дорожными условиями, а солдаты наконец-то поспят нормально».

Беккельн посмотрел вперед — колонна уже до половины втянулась под сень леса. Тут его взгляд зацепился за взлетевшую над верхушками деревьев сигнальную ракету.

«Одна красная? Вроде мы договорились все команды подавать парами ракет? Или…» Сообразить, что же это все значит, он не успел. Впереди и чуть правее затрещал пулемет, а спустя мгновение к нему добавились частые хлопки винтовочных выстрелов.

— Русские! — заорал кто-то впереди. Аккомпанементом крику стал пронзительный визг, и в десятке метров от дороги встал всплеск от упавшей мины.

«Восьмисантиметровый!» — несколько отстраненно отметил про себя гауптман.

— Ложись! — Команда была подана с некоторой задержкой, поскольку сначала Беккельн хотел крикнуть «С дороги!», но вовремя сообразил, что вокруг болото, которое никто, по большому счету, тщательно не обследовал. Для себя он решил, что уж лучше осколок мины, чем захлебнуться в болотной жиже.

Как всегда во время сильной и внезапной опасности, со временем начали происходить чудеса! Гауптман попадал в подобные передряги всего несколько раз в жизни, но уже отметил эту странность. Для него время переставало течь плавно и размеренно, словно Рейн в низовьях. Нет, оно то неслось, подобно воде в весеннем ручье, то застывало, как в запруде у заброшенной мельницы. Так, падая на бревенчатый настил, офицер успел увидеть и запомнить сразу так много вещей, что, скажи ему кто-нибудь про такое в спокойной обстановке, он ни за что бы не поверил. Два новых столба воды и болотной жижи от падения мин, встающих на этот раз в непосредственной близости от гати; перекошенное от боли лицо незнакомого гефрайтера (надо же, даже лычки рассмотрел!), неудачно упавшего на бок; косая полоса, появившаяся на ноге не успевшего залечь солдата, — чуть выше голенища запыленного сапога серо-грязная материя медленно-медленно раскрылась, и из-под нее так же медленно стала сочиться темно-красная жидкость. Даже влажные бревна настила, на которые Беккельн рухнул, он рассмотрел во всех подробностях. Каждый сучок, каждую царапину на потемневшем от времени и непогоды дереве…

Удар! И время потекло, как обычно. Появились звуки — в окружающей какофонии Георг четко различал шелест мин, частые выстрелы из винтовок и пистолетов, длинные пулеметные очереди… Вполне знакомая звуковая картина боя. Некоторое время он еще полежал, прислушиваясь, затем поднялся:

— Фельдфебель! Немедленно двигайтесь вперед! Там, по крайней мере, можно с этой дороги сойти.

— Нельзя, господин гауптман, — то, что вы считаете травой, — болото! Двое соскочили туда, так еле вытащили.

«Да-дах!» — резкий звонкий выстрел пушки перекрыл остальные шумы.

«Бух!» — звук разрыва практически слился со звуком выстрела.

«Быстро они развернулись!» — порадовался сноровке артиллеристов гауптман.

Да-дах! Бух!

«Вот только по кому они стреляют? Деревья же кругом! И потом — звук совершенно не похож на выстрелы „кургузых“! У тех он глуше и, пожалуй, несколько тише. А тут взрыв следует почти сразу за выстрелом… Это что же, „вжик-бах“? У русских есть противотанковые пушки!»

Стрельба то разгоралась, то затухала. Единственное, что пока радовало комроты, это то, что, судя по звукам, стреляли в основном немецкие пулеметы. Их резкий частый стрекот очень сильно отличался от размеренного татаканья русских «максимов».

«Ша-да-а-ах!» — раскатистое эхо сильного взрыва заметалось над лесом, а вдалеке, километрах в полутора, над вершинами деревьев встал высокий столб дыма. Все от неожиданности присели.

— Это что за черт?! — Растерянность так четко отразилась на лицах стоящих вокруг солдат, что Беккельну ничего иного не оставалось, как преувеличенно радостно и нарочито громко сказать:

— Похоже, наши пушкари разнесли русский склад боеприпасов! Не унывайте, скоро Иванам нечем будет стрелять, и мы возьмем их тепленькими. — Новички несмело заулыбались, а стоявший неподалеку штабс-гефрайтер уловил идею начальства, что называется, с лета и, бодро покрикивая, принялся отвлекать личный состав, раздавая приказания направо и налево.

— Шуман! Гахманн! — гауптман позвал взводных.

— Здесь! — откликнулся Шуман, коренастый вестфалец, служивший в армии уже пятнадцать лет и, как помнил Беккельн, крайне недовольный тем, что его держат в тылу.

— Отводи свой взвод назад! Нужно создать оборону вон в тех кустах! — ротный показал на густые заросли, окаймлявшие болотину. — Придется прикрыть «фараонов»! Где Гахманн?

— Ушел вперед со своими.

— Пошли к нему человека, пусть доложит о потерях.

— Слушаюсь.

После того сильного взрыва стрельба заметно спала — винтовки щелкали значительно реже, чем пять минут назад, да и пулеметные очереди стали короче. Все указывало на то, что накал боя сильно снизился. Может, действительно взорвали склад боепитания русских?

— Господин гауптман! Господин гауптман! — к Беккельну подбежал щуплый рядовой из последнего пополнения, гауптман его запомнил только по асимметричному узкому лицу и тощей шее с сильно выступающим кадыком. — Полицейские отступают! Меня прислал фельдфебель Гахманн. Он дал приказ нашим отходить.

— Как отступают?

— У русских оказались танки! Один из них расстрелял с фланга обе машины с орудиями и два грузовика, — затараторил гонец. — Еще три танка заметили в деревне. Сильный взрыв — это бахнула машина артиллеристов.

Поморщившись от шпаковского «бахнула», командир роты сплюнул в воду и потребовал:

— Доложите, как положено, рядовой!

— Русских много, господин гауптман, — принимая подобие строевой стойки, начал «желторотик». — Господин фельдфебель приказал передать, что не меньше роты полного состава. И пулеметов штук шесть, не меньше.

— Как шесть? — опешил Беккельн. — Я слышал только «тридцатьчетвертые»!

— Они вооружены немецкими пулеметами. Господин гауптман, мне такого плотного огня и видеть-то не приходилось, — щуплый, чьего имени гауптман так и не вспомнил (вот еще, запоминать переменный состав по именам), нервно сглотнул.

«Рота при шести пулеметах при поддержке танков снесет нас как паводок детскую плотину из песка! Если они выйдут вон на ту опушку… А они это сделают уже максимум через полчаса… Здесь на триста метров открытое пространство! Нас либо перестреляют за пять минут, либо мы сами утонем в этих болотах!»

— Господин гауптман! — Шуман остановился рядом. — Можно подогнать грузовик с радистами и попробовать сдернуть «бюссинг».

— Ни в коем случае, фельдфебель! У русских есть танки, а он заблокирует дорогу! Объехать его нельзя, и даже танком его не сразу сбросишь. Собирайтесь и все назад! Помогите минометчикам оборудовать позиции.

Из-за деревьев, под которые ныряла дорога, показалась большая группа солдат. Беккельн, стараясь, чтобы жест не выглядел слишком торопливым, достал из чехла бинокль. «Так, это второй взвод. Вон бежит Гахманн. — Гауптман отчетливо видел, как солдаты то и дело оглядываются назад. В середине группы он рассмотрел несколько носилок. — Теперь понятно, почему ни одна мина русских не упала ближе пяти метров от гати! Они просто боялись повредить полотно, ведь в противном случае их танки не смогут тут пройти и они потеряют уйму времени. Надо срочно предупредить командование!» Развернувшись, он собрался немедленно пойти к машине с радиостанцией, но понял, что узенькие проходы вдоль «бюссинга» забиты отступающими солдатами. «Хорошо еще паники нет, мы просто отходим».

— Шуман! Подрывные заряды у нас есть?

— Откуда, господин гауптман?! — удивился фельдфебель. — У нас из штатных средств только пулеметы в наличии.

— А гранаты?

— Десятка два. Сейчас отойдем, и я прикажу крутить из них связки — иначе русские «коробки» не подбить.

— Как думаешь, сколько их надо, чтобы эту дорогу разнести к чертям?

— У нас не хватит! Точнее, господин гауптман, если взорвем дорогу, то на танки ничего не останется. Может, у минометчиков боеприпасы забрать? Все равно они танкам, что горох.

— Эй, гефрайтер! — окликнул командир роты минометчика, как раз передававшего сидящему на капоте грузовика солдату «чемоданчики» с минами. — сколько взрывчатки в ваших боеприпасах?

— Сто пятнадцать граммов, господин гауптман! — мгновенно ответил тот.

— Мне нужно двадцать штук, чтобы взорвать дорогу! — «Второй взвод будет здесь минут через пять, ну а полицейским придется перебираться по воде».

— Я вас понял! Только взрыватели вставить надо, а то могут не сработать нормально. Эй, солдат, давай мины назад!

Еще двадцать минут спустя радиограмма о том, что в районе озера Палик обнаружен крупный отряд русских с бронетехникой и что сводному батальону не удалось разгромить его, ушла в штаб группы армий.

Глава 15

Из шифрорадиограммы управления железнодорожных перевозок ГА «Центр» в штаб 9-й армии.

Сообщаем, что специальный транспорт № 38/11 потерпел крушение на перегоне между станциями Осиповичи и Брицаловичи. Причина аварии — взрыв локомотива. Взрыв произошел в районе топки, в результате чего были разрушены колосники и часть труб котла. Тяжело ранены два члена паровозной бригады. В настоящий момент выслан паровоз с бригадой для буксировки состава к месту назначения. Предполагаемое время прибытия транспорта в Могилев — вечер 25 августа.

Взгляд со стороны. Бродяга

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

24 августа 1941 года. 11:15.

Сутки в урезанном составе прошли нормально. Количество постов подсократили — вот и все. Вечерком поболтал с ребятами — полигон они нашли, тяжелая артиллерия там действительно когда-то стояла. Теперь землю носом роют в поисках взрывчатки.

Антон, на огонек вчера когда забежал, все выспрашивал, к чему все эти странности с разделением. Пришлось мне «расколоться» и объяснить, что личный состав Саша утащил от греха подальше. Жеребчик-то наш стоялый местную кобылку… Тьфу, жизнь деревенская сказывается — даже в мыслях на буколику всякую сваливаюсь. Короче, Ванька с деревенской одной сговорился и сделал свое черное дело. Вот только ума язык за зубами держать не хватило. Ну парней и понесло. Я их, кстати, совершенно не виню — оттяжка при нашей «веселой жизни» нужна. Но и командир прав на все сто — сейчас совершенно не время и не место. Опять же маскировка наша псу под хвост! Уж лучше бы эта дубина стоеросовая партизаном переоделся и так женихаться приперся. Глядишь, из жалости быстрее бы дали. Так что Викторович ребят еще и на разведку увел, потому как уже через пару дней во всех деревнях, вплоть до Могилева, будут знать про немцев, балакающих по-русски и применяющих передовые методы перепихона. Последнее, впрочем, на европейскую продвинутость могут списать. А вот знание языка может и заинтересовать, кого не надо. Можно как угодно относиться к немцам, но спецы у них грамотные в охранке служат, и, руку на отсечение даю, информация, что по тылам катается группа русских, косящих под арийцев, могла да всплыть. Хвосты мы, конечно, старались подчищать, но все же, все же…

— Кр-рак! — донеслось со двора.

Это Арт сам себя истязает, попутно обеспечивая нашего старшину растопочным материалом. «Трофейные» все кто службу на постах тащит, кто отдыхает после, так Антоха в одно рыло по двору скачет и деревяхи ногами ломает. Однорукость компенсирует. Час уже упражняется, между прочим. Ну а я арбалетик доделываю. Хороший агрегат выходит: обрезанная ложа от «мосинки», стальные плечи. С рычагом взвода, конечно, повозиться пришлось — до сих пор доводкой и занимаюсь. Впрочем, даже если на коленке доделать не выйдет, даже с ручным взведением эта игрушка всяко сгодится при нашем-то ремесле. Впрочем, если все пойдет, как мы с Саней придумали, то лишь в качестве учебного пособия для парней из Осназа. Мягко, но настойчиво мы в последней шифровке «попросились домой». Причин для Павла Анатольевича привели массу. И доказуху на заказуху. И новенький, буквально полгода как с фабрики, пеленгатор. И макулатуру немецкую, которую нам скоро по пятому разу сортировать придется, и те документы, что не самые ценные, пейзанам на самокрутки продавать, поскольку рессоры, того и гляди, в обратные стороны выгнутся. Ну и мы, такие все красивые. Да если Тотена с Антоном на месяц в закрытой комнате посадить, дать им стопку бумаги метра в два и хорошо кормить — они такого навспоминают! И все остальные тоже склерозом не страдают. Да если я помогу не завалить Лемана, уже квартальную премию отработаю.

Резонный на первый взгляд довод, что в тыл к немцам пока наши не летают, отмели как бесхарактерный. Чем раньше хорошее дело начнешь, тем лучше. А площадку Фермер найдет, в этом я уверен.

Но с кондачка столь важное мероприятие тоже не проведешь — подготовка с обеих сторон нужна. Самое ценное мы, кстати, в деревне не храним — для того есть нычка в лесу. Знают о ней даже из наших не все: я да командир. Как нам не знать, если сами и прятали?

Эх, хорошие в этой школе полы — скрипят так, что за десять метров слышно!

— Сергеич, я пойду, в управу схожу, — Антон с порога перешел к делу.

— Что-то там забыл?

— Я — нет. Бугор местный записку с мальчишкой прислал — жаждет пообщаться.

— Возьмешь кого с собой?

— На хрена? — Арт оборачивается ко мне, продолжая попутно вооружаться — вот сейчас маленький «маузер» в карман галифе заныкал. — Деревенских, что ли, бояться?

— Ты крестьян-то прекрати недооценивать. У них хитрости на взвод городских хватит. Нас знаешь как в свое время учили? Крестьянина можно запугать, можно договориться, можно втюхать что-нибудь, давя авторитетом, но по хитрости иной сельский бирюк даже прожженным операм фору даст. И всегда себе на уме!

— И с какой радости им меня плющить? — Теперь Антошка прятал небольшой складной ножик в перевязи, на которой покоилась его пораненная рука.

— А ответ на этот вопрос тебе не даст никто, кроме их самих. Могут за то, что немец, могут за то, что не немец, часы твои глянутся или еще что. Думаешь, тот жлоб, что тебя в первый раз упаковал, на немцев за идею работал? Нетушки — у него интерес материальный был. Какие там Гансы преференции ему предложили, не знаю, но то, что были они, — стопудово. Что бугор написал-то?

— Почтительнейше просит господина офицера заглянуть на огонек для решения хозяйственных вопросов. — Записку Антон мне не показал, мне ни к чему, он на забугорном раз в сто лучше меня умеет.

— Иди, коли позвали. На постах кто?

— Мишка и колбасный наш. Через час смена.

— Ну и ладно, ступай с богом.

Снарядившись, Арт ушел, а я направился во двор — машинку испытать, ну и солнечные ванные принять.

Бой у арбалета оказался приличным — самопальные болты пробивали доску-двадцатку без проблем. И взводился он легко. Но вот с прицелом колупался долго.

— Дядько! Дядько! — пацанчик лет семи горланить начал, еще подбегая.

Отложив арбалет, я вопросительно посмотрел на неожиданного гостя.

— Там немчы приехали, — смешно коверкая слона, заявил ребятенок. — Меня дед Игнат послал вам сказать.

Единственного, кого я знал под этим именем в здешних краях, был нелюдимый мужик, каждый день привозивший на телеге нам продукты. По крайней мере, толстая тетка, что приезжала с ним, именно так его называла.

«Срисовал он нас! Иначе не послал бы мальчонку, да еще с таким известием».

— Где? Сколько? — жеманничать и изображать, что русского я не знаю, времени не было.

— На такой большой мачине приехалы! Вот столько! — и мой собеседник несколько раз сжал и разжал кулачки.

«Ну ты, блин, еще бы номер части и фамилию командира спросил, старый пень! Парнишка небось считать еще не умеет!»

Не сказать, что распорядок дня после отъезда ребят остался неизменным. Практически исчезло личное время — хоть и сократили количество постов до минимума, но либо я, либо Сергеич в обязательном порядке изображали из себя «оперативный резерв» и неотлучно сидели в здании школы. Вот с утра я хоть время на тренировку выкроил, а вчера весь день был старшим по гарнизону. До сих пор не понимаю, почему одновременно с отъездом наших мы не собрали манатки и не забились в какой-нибудь тихий лесной уголок? Там хоть не надо постоянно на стреме быть. Поставил пару растяжек на тропинке — и кайфуй. Если сегодня вечером выяснится, что командир с парнями еще в безвестных далях побыть собираются — устрою тщательно выверенную истерику, честное слово! Мишка, Семен и Лешка и так с поста не вылезают. Емельяна посылать совестно. А Шуру — по здоровью нельзя, а ну как голову напечет, и как я тогда его без Дока откачивать буду? Не, точно из села надо уходить!

Смачно сплюнув в густую пыль, я поправил на пузе кобуру «вальтера» и зашагал к сельсовету. Не знаю, что на меня нашло, но всякими опасными для чужого здоровья железяками я затарился по самое «не могу»… Кроме табельного ствола, в кармане штанов крохотный пистолетик калибра 6,35 миллиметра да ножей четыре штуки. «Вот только полдороги прошел, а паранойя отпустила, — мысленно посмеялся я над внезапным порывом. — Кому, я на хрен, сдался-то? А если с другой стороны посмотреть — не надорвусь. Что там любимый командир ответил, когда я с ним своими сомнениями на тему: „Доверять или не доверять интуиции“? „Почувствовал, что в копчике свербит — посиди пару секунд в окопе, пока не перестанет!“»

Перед сельсоветом все на первый взгляд выглядело так же, как и вчера, когда я последний раз проходил тут. Но лишь на первый — меня немного напрягло малолюдство. Обычно на главной площади всегда кто-то был, сейчас же, кроме пары мужиков, которых мы между собой называли «полицаями», сидевших на скамеечке перед крыльцом, никого не наблюдалось.

«Эх, паранойя, моя паранойя! Люди, может, на работу в поля ушли, а ты мне покоя все не даешь…» С каменным лицом я прошествовал мимо сельских полицейских и, нарочито впечатывая каблуки, поднялся на крыльцо. Стоило мне взяться за ручку двери, как по спине пробежала холодная волна и возникло много раз описанное авторами боевиков «ощущение недоброго взгляда в спину». Такое мне до сего момента довелось испытать всего пару раз, но и одного бы хватило — уж слишком характерные ощущения! Без балды — пробирает! Но разум человеку не просто так дан — с умным видом я полез в карман кителя за портсигаром, а потом, достав сигарету, принялся муторно ее раскуривать. Все это время я лихорадочно пытался понять, что же в окружающей обстановке не так.

«Оружие у полицаев? Нет — они всегда при нем. Хоть и за подобное обращение любой понимающий человек им бы уже трындюлей выписал — вон молодой свою „мосинку“ так на колени положил, что ствол каждый раз, когда он к приятелю поворачивается, по земле скребет. Окна в управе закрыты? А по летнему времени они всегда нараспашку были… Ни о чем это не говорит. След какой-нибудь нужен, с помощью которого до подсознания достучаться можно… И побыстрее, сигарета уже догорает! След… Следы… Следы! На пыли четко отпечатались узкие шины с характерным протектором! Для телеги, а уж тем более для машины они слишком узкие, а вот для велосипеда — в самый раз! Велик здесь я видел только один — у бургомистра, а следов как бы не с десяток…»

Как известно, хорошая мысля приходит опосля — дверь открылась, и на пороге я увидел невысокого мужчину в армейском мундире со знаками различия обер-фельдфебеля. Картину портила только горжетка фельджандарма. Ну и дырчатый кожух ствола какого-то немецкого «машинен-пистоле», ненавязчиво маячивший в районе его локтя. Что интересно, самого автоматчика я практически не видел — он весьма грамотно укрылся за притолокой.

— Господин обер-лейтенант, заходите! — Никакого напряга в его голосе не было, наоборот — полицейский просто-таки лучился радушием.

«Значит, засада! Об этом мало кто помнит, но немцы в начале войны очень широко использовали велосипеды, пока не поняли, что в России это не самый лучший транспорт. Почему дозорные просмотрели, сейчас гадать не стоит. Лучше прикину, как из передряги выпутываться». Проблема усугублялась тем, что мундир на мне сейчас был обычный, пехотный. Без магических литер на рукаве. Эсдэшный жетон, впрочем, мирно покоился во внутреннем кармашке. Посмотрим, может, и получится им отмахаться. Это, конечно, если велосипедисты не специально по нашу душу приехали.

Идея просто убежать как возникла, так и пропала: во-первых, при плохом раскладе мне надо пробежать метров тридцать по открытому пространству, и если худшие мои предположения сбудутся, подстрелят меня шаге на втором… Есть еще вероятность резким прыжком уйти из сектора, но, во-первых, все эти паркурные штучки довольно плохо получаются и у здоровых, а во-вторых, уверенности, что где-нибудь в соседнем доме не сидит подстраховка, у меня не было. А вот в помещении и накоротке.

— Конечно, обер-фельдфебель! — Правильность «обзывания» собеседника уже сама по себе неплохая опознавалка «свой-чужой». У меня на заучивание всех этих «хаупт-» и «штабс-» больше месяца ушло. — Обер-лейтенант Мюльберг! — Коленки ходили ходуном, но голос мой не дрогнул. «Опыт у меня, что ли, появился, по выкарабкиванию из самых глубоких… хм, мест?»

Жандарм дернул уголками рта, словно хотел улыбнуться, и сделал приглашающий жест. Что отрадно — ствол автомата убрался, видимо, это процедура такая, а не конкретный отлов меня, любимого. Впрочем, несмотря на показное радушие, при входе меня контролировали — фельдфебель так просто повис у меня за спиной и, можно голову на отсечение дать чутко ловит каждое мое движение.

В просторной комнате, хорошо знакомой мне по предыдущим посещениям, пятеро. Акункин, который здесь явно даже не на вторых, а на седьмых, скорее, ролях, и четыре немца. Двое пасутся у меня за спиной, один целеустремленно пялится в окно, держа в руках еще один допотопного вида автомат, а еще один устроился за бургомистерским столом. И, судя по всему, он здесь за первую скрипку. Лицо узкое, но подбородок волевой. На переносице очки, волосы блестят — явно чем-то вроде бриолина смазал. Звание вроде невысокое — лейтенант, но в повороте головы явственно просквозила властность не по чину. «Явно в безопасниках давно — вот и демонстрирует свое право проверять и застраивать! Что-то похожее я у Зайцева наблюдал… Словно на лбу бегущая строка с бессмертным: „То, что вы еще на свободе, это не ваша заслуга, а наша недоработка“!»

— Старший группы тайной полевой полиции лейтенант Ауэрс!

«Хм, хоть и не встал, но представился первым. С другой стороны — мое звание и фамилию он уже слышал. Политесы, однако, сейчас не так важны, как наличие рации. То, что ее в комнате нет, обнадеживает. Но и наличие где-нибудь в соседних кустах пеленгатора со всеми сопутствующими красотами не исключено. Не просто так же они в здешнюю глухомань приперлись. Вполне могли на наш передатчик навестись. И до зуда в потных ладошках интересно, от какой конторы у этих ребят полномочия?»

— Обер-лейтенант, — подтвердил мою догадку о уже состоявшемся знакомстве очкастый, — с какой целью находитесь в этом населенном пункте? И дайте, пожалуйста, ваши документы.

— Лейтенант? ГФП? — Надеюсь, искреннее свое изумление я мимикой передал достаточно хорошо, но знаков различия у этого молодого блондинчика с приятным, но немного костистым лицом видно не было — мешали мотоциклетный плащ и замотанная шарфом шея.

— Вообще-то я из полевой комендатуры Могилева. — «Хм, а некоторое смущение за приписаные себе полномочия на лице все-таки отразилось. Значит, мальчик здесь за ширму. Кто же здесь самый умный и резкий?»

Чтобы немного потянуть время для принятия решения, какую легенду скормить контрразведке, я сделал шаг к столу.

— Конечно, лейтенант! — Реакцию на мои телодвижения проверить необходимо прямо сейчас, пока ситуация для обеих сторон не ясна. Остановившись, демонстративно расстегнул левый нагрудный карман.

Ситуация до боли напомнила мне достопамятное приключение в Налибоках — с одной лишь разницей: теперь я обладал не «виртуальной» отмазкой, что работаю на разведку, а вполне весомым и даже звенящим при падении аргументом. Которым и не преминул воспользоваться. Зольдбух я несколько демонстративно положил на стол так, чтобы и стоящие у меня за спиной могли его видеть, после чего быстро вытянул за шнурок из внутреннего кармана «магический» медальончик. Важно было показать его полицейскому до того, как он откроет «мой» документ. Уж больно топорно была там подделана фотография. То есть для кого-нибудь мимохожего — вполне нормально, но не для специалиста, каковым, безусловно, был лейтенант Ауэрс. Голову можно дать на отсечение, что мальчуган, как и все комендачи, не одну собаку на документах съел, а как минимум три эскимосских упряжки!

— Лейтенант! — Привлекая внимание, это слово я сказал нарочито громко. — Мы здесь, скорее всего, по тому же делу, что и вы. — Жестяной жетончик закачался на шнурке.

Судя по тому, как судорожно сжались пальцы его руки, едва не скомкав мой зольдбух, который он бодро сцапал со стола, служебный жетон СД — это было последнее, что мой собеседник ожидал встретить в этой деревне. Но его самообладанию можно было только позавидовать — лишь кадык слегка дернулся да непроизвольно поджались губы.

— Кому вы подчиняетесь? — Зольдбух вернулся на стол. — И как здесь оказались?

«Черт, на кого бы сослаться-то? Небе? Бах-Целевски? Нет, не то — они, насколько я помню, „местные“, и лейтенант вполне мог быть послан сюда кем-нибудь из них».

— Группенфюреру Гейдриху. А занесло нас сюда потому, что наша пеленгационная команда зафиксировала несколько выходов в эфир в этом районе. Вчера вечером, кстати, была еще одна передача, и основной состав нашей группы выехал на точку. — Выкладывая все это, я не очень-то и рисковал. Передача действительно была, ну а то, что героический командир группы, то есть я, не поехал вместе со всеми, вполне, на мой взгляд, объяснялось ранением. Опять же, проверить, знает ли глава РСХА вообще о нашем существовании, Ауэрс никак не мог.

«Главное достигнуто! Теперь я не проверяемый, а коллега и чуть ли не старший. Звание мое выше, а принадлежность к столь же серьезной, как и их, конторе позволяет при должном подходе качнуть немного информации».

— Очень интересно, господин обер-лейтенант! А нас направили сюда как раз потому, что в этом районе практически нет групп, способных оперативно отреагировать на данные перехвата. Вы присаживайтесь, — и офицер указал на стул напротив себя.

— Конечно. Но вначале попью. Эта проклятая пыль… — Я сделал шаг к деревянному ведру, что стояло у стены на табурете. Зачерпнув ковшиком воды, я сделал большой глоток — не только из-за внезапно возникшей жажды, но и для создания паузы. Оценить, как будут себя вести немцы, было просто необходимо. Я бы, например, чисто из вредности заглянул в зольдбух, который так и валялся на столе. Немец же повел себя не так — периферийным зрением я уловил, что он ударил себя пальцами по левому рукаву и как будто что-то нарисовал там.

«Ну да! Это же он своему фельдфебелю объясняет, что я из СД! Ромбик-то с литерами как раз в этом месте пришит! Молодцы! Тоже ведь знаками могут общаться!»

А вот дальнейшего я не понял — летеха пододвинул к себе лист бумаги, что-то быстро написал и отодвинул написанное куда-то на край стола.

Понять, что это было, я просто не успел.

— Обер-лейтенант, сдайте оружие! — И за спиной у меня скрипнула половица.

«Рвануться к кобуре? Не успею! Тем более не реально достать запасной ствол из кармана штанов…»

— Что это значит, лейтенант? — Поворачиваюсь я достаточно быстро, но в то же время не резко, а то пальнут еще с перепугу в спину. Первое, что бросилось в глаза, — застывшее на лице бургомистра выражение удивления: глаза широко открыты, брови домиком, даже рот полуоткрыт. Фельдфебель — полная ему противоположность. Глаза строго прищурены, а рука уже вытягивает из кобуры «парабеллум». Уверены они все-таки, что угроза оружием — самое действенное средство убеждения… А вот шагнул он ко мне зря — теперь автоматчик, что у окна стоит, в меня стрелять не сможет. Да и тот, что у двери, — тоже. Если, конечно, он не снайпер. И пистолет свой в боевую готовность фельдфебель зря привел — дистанция, скажем так, не самая подходящая. Слишком далеко, чтобы меня безусловно контролировать, и слишком близко, если я решусь-таки на рывок.

— Не притворяйтесь… товарищ шпион! — Последние слова лейтенант произносит по-русски.

Раз! — И я разжимаю пальцы правой руки.

Два! — Мысок моего правого сапога нежно массирует тестикулярный аппарат фельдфебеля, машинально сопроводившего глазами падающий предмет.

Три! — Опустив ногу, я прыгаю вперед и по хоккейному «бортую» начинающего скрючиваться фельдфебеля.

Удачно, однако, я в него врезался, закинув на стол, — немец так и лежит в позе буквы «зю», но пистоль, зараза, не отпустил. Ну и хрен с ним. Инерцию я погасил как раз об стол — только бедро легонько ушиб. Злобно сграбастав «парабеллум», я от всей души крутанул его, калеча кисть фельдфебеля и одновременно вооружаясь.

Что в творении господина Люгера хорошо — так это прикладистость и целкость, которые нивелируют даже безумно раздражающий меня прыгающий перед глазами при стрельбе рычаг запирания! Посадка стоявшего у двери автоматчика на мушку заняла едва ли больше секунды — он даже нормально в мою сторону развернуться не успел.

Грохнуло, и ноздри мои ощутили благодатный в этой ситуации запах горелого пороха. Второй выстрел — больше для надежности и нагнетания обстановки, я и в первый раз попал хорошо — почти точно в центр груди. Вторая пуля тоже легла недалеко.

Настало время для «второй части марлезонского балета». Резко присесть, затем лечь плашмя… И вот они — ноги начальника в изрядно запыленных сапогах. С полуметра я и на ощупь бы не промахнулся! Две девятимиллиметровые пули, по одной в каждую ступню, — весьма надежное средство для выведения кого бы то ни было из игры. Вдобавок из-под стола открылся неплохой вид на нижнюю часть тела второго автоматчика, который уже очухался и пытался засечь меня. Экономить этого типа никакой нужды не было, так что я со спокойным сердцем выпустил пару «подарков» ему в низ живота и пах.

«Спасибо тебе, интуиция!» — это чувство, пожалуй, было основным в настоящий момент. Все так же лежа на спине, я сменил оружие на собственный «вальтер» и весь обратился в слух — пропустить момент, когда на огонек заглянут новые гости, очень не хотелось. А то, что они появятся, — к бабке не ходи. Не полицаи, так немцы. И если первые могут-таки отпраздновать труса и вместо ликвидации супостата сделать ноги, то во вторых я просто уверен — придут, никуда не денутся. Прислушиваться немного мешал воющий от боли лейтенант, но тут уж ничего не поделаешь — очень мне было интересно, где случился прокол.

Но произошедшего в следующую секунду я, честно говоря, не ожидал. Да и ожидать-то не мог. Где-то за столом, в моей «мертвой зоне», раздался утробный рев, после чего я заметил быстрое смазанное движение, и на меня рухнул… стул! Хороший такой, надежный деревенский стул. И тут рефлексы сработали против меня — в правой здоровой руке у меня был пистолет, поэтому я по привычке попытался закрыть голову левой, за что и поплатился. Боль была такая острая, что у меня в прямом смысле этого слова потемнело в глазах, а потому я пропустил атаку нового противника.

Представить, что вальяжный интеллигентный Акункин, словно одержимый, бросится в бой? Не, не, не… Я с наркотиками не дружу!

Выскочив из-за стола, этот тип с размаху попытался запинать меня ногами! И надо сказать, довольно удачно. По крайней мере, по бедру он мне прислал довольно неплохо. Хорошо еще, что не по тому же, которым я в стол впечатался, а то приобрел бы я к однорукости еще и хромоногость! Дальше, правда, развить успех бургпредседателю не удалось — ножки у болезного заплелись. С небольшой моей помощью в виде хитрого зацепа.

Но даже упав, Акункин попытался добраться до моего горла. Прям как в старинном фильме про Ильича. Только что не кричал визгливо: «За яблочко его, за яблочко!» Вместо этого местный голова крыл меня по матушке, причем причудливо мешая русские и немецкие слова. Конструкции вроде «ферфлюхте твою мать» в другое время, наверное, развеселили бы меня, но не когда на горизонте маячила схватка в партере с разъяренным мужиком, превосходящим меня минимум на одну весовую категорию. Вот и пришлось прекратить эту феерию самым грубым образом — то есть спустив курок.

Прострекотавшая вдалеке длинная, патронов на тридцать, очередь показала, что все еще далеко не закончено. Я с трудом выкарабкался из-под тела бургомистра и, поднявшись на ноги, ударом по голове успокоил уже потихоньку приходившего в себя фельдфебеля. Его командир пока был целиком занят своими проблемами, так что единственное, что я сделал, так это освободил болезного от ствола. За окном меж тем разгорелась нешуточная перестрелка — в деле участвовало как минимум два десятка винтовок и парочка пулеметов.

Хреновость ситуации нарастала: во-первых, каким-то образом наши часовые проворонили все на свете и допустили проникновение немцев в деревню. Ладно, несколько человек на великах вполне могли и проскочить, тем более если их кто-нибудь из местных провел. Из западни я выкарабкался, правда, в основном за счет того, что опера были полностью уверены в своем превосходстве и не ожидали от меня такой прыти. Вот только в дело вступал второй фактор — весьма неплохое прикрытие. Для оцепления и ликвидации диверсионной группы вряд ли пошлют меньше взвода. А могли ведь батальон пригнать.

Стараясь не особо светиться, выглянул в окно — улица пока пустынна, даже полицаи куда-то испарились. От этого, кстати, ситуация совершенно не облегчилась — боец из меня сейчас не очень, я оттого и трофейными автоматами вооружаться не стал, что стрелять из них не могу. А пистолет в групповом бою — насмешка, не более.

«А вот и она — полная задница! — Справа на улице показалась группа немецких солдат. — Торопятся, касатики, аж пыль из-под сапог столбом стоит! Придется, однако, парни, вам слегка подзадержаться!»

В три шага я подскочил к входной двери и закрыл массивную щеколду. Монументальная, надо сказать, штука — засов у нее из бронзы чуть ли не в мой большой палец толщиной! Будем считать, что в комплекте с толстой дверью это на некоторое время обезопасит меня с тыла. Да мне ведь много и не надо — пару минут всего.

Ребятам я не рассказывал, но вот уже две недели как родилась во мне странная и где-то даже извращенная концепция. Домой мы не вернемся — это я для себя уже понял, оттого, наверное, так скептически отреагировал, когда Тотен поделился со мной своими захоронками. Оказывается, он, как настоящий коллекционер, сделал уже с десяток нычек, в расчете на то, что, когда вернемся, будет возможность их достать. Жаль, с Доком на эту тему поговорить так и не удалось, хоть и страсть как хотелось поделиться с этими совсем не радостными мыслями.

Моя же идея была проста, как одноименный карандаш: мы еще не родились, а значит, и умирать не страшно. А вот те, кого благодаря нам не убьют, после войны породят новых антонов, саш и сережек… Хрен его знает, насколько моя теория правдоподобна, но страх выгоняет хорошо.

Я рысцой вернулся к окну. Немцы к зданию бывшего сельсовета не свернули, а все так же двигались в направлении, откуда доносилась стрельба. То есть к школе и посту на северо-восточной окраине деревни. Тактика у противника была, если так можно выразиться, разномастная. С одной стороны, в сельсовете меня прессовали вполне грамотные, по меркам этого времени, оперативники, с другой — нынешние мои оппоненты больше походили на стадо лосей во время гона. Хотя это мне точно на руку! Несколько раз глубоко вздохнув, все-таки поднял с пола пистолет-пулемет. Увесистая машинка оказалась самым настоящим «шмайссером», ЭмПэ-28. «Одной рукой эту „дуру“ я не удержу — зря, что ли, свой ППД я Тотену отдал? Но если на подоконник пристроить, пару очередей выпустить получится. Тыл только обеспечу…» Примерившись, я «легонько» стукнул каблуком в лоб полицейского и, повинуясь тому чувству, что, как известно, сгубило кошку, взял со стола листок. Всего пять цифр — номер «моего» жетона. Что ж, можно больше не гадать, где случился прокол, и отбросить версии про ужасный русский акцент или неподходящую для немца манеру черпать воду из кадки. Видимо, номера все-таки внесли в базу паленых ксив, а старый и опытный фельдфебель отреагировал, как положено. А вот как они с покойным «бургером» скорешились, узнаю позже.

Вместо красивого, в духе боевиков, высаживания стекла прикладом я просто открыл окно. Не хватало еще, чтобы солдаты на звук обернулись. Пристроил автомат на подоконнике и взвел его.

Короткая очередь хлестнула по спинам немцев! «Черт! Брыкается, зараза!» — отдача сильно сдвинула оружие, и прицел ушел на фиг. Единственное — я заметил, что двое фрицев характерно так упали, не дергаясь.

Еще одна очередь! Попасть не удалось, но противники в быстром темпе попрятались за кустами и палисадниками. В ответ щелкнуло несколько винтовочных выстрелов, но, похоже, палили больше для острастки, чем с реальными намерениями повредить моему здоровью.

Я перешел к другому окну и осторожно выглянул из-за притолоки — никого, лишь кусты на той стороне улицы подозрительно заколыхались.

Дав еще одну очередь прямо через стекло, отбросил автомат — дальше он только мешать будет. Теперь мне в совхозную бухгалтерию, окна которой выходят на другую сторону.

В принципе, можно попробовать лейтенанта за собой вытянуть, но под огнем, с одной рабочей рукой и в спешке, это предприятие вряд ли будет успешным. При любом раскладе в ближайшее время он угрозы не представляет. С раздробленными-то ступнями и в глубоком нокауте…

«Бздям!» — Примерившись, я ударом ноги вынес раму. Теперь трофейный «вальтер» за ремень, где и так уже живет «парабеллум» покойного фельдфебеля, предусмотрительно перезаряженный, и можно делать ноги, тем более что как раз сейчас с другой стороны сельсовета разгорелась нешуточная стрельба. Что вполне себе может означать — обстрелянные мной уже пришли в себя, сориентировались и теперь идут на штурм.

Приземлившись, я вытащил ствол и двинулся, как говорится «огородами, огородами» в сторону школы. С этой стороны село огибала река Загать, и рельеф был соответствующий. Если припечет — я всегда под откосом пробраться сумею.

Перестрелка меж тем превратилась просто в какую-то стрелковую вакханалию.

«Стоп! Что это такое? — Я замер, вслушиваясь. — Явно пистолет стреляет, но очень необычно…» На фоне частых бабахов маузеровских карабинов и трескотни пулеметных очередей выделялись строенные хлопки пистолетных выстрелов.

— Дах! Дах! Дах!

И снова:

— Дах! Дах! Дах! — Конечно, темпа для автомата не хватало, но…

«Сашка! Это же Сашка! Он на этих с тыла вышел и теперь…» Ноги сами понесли меня к площади. Ломиться, как кабан через тростник, не в моих правилах, так что ушки были на макушке, да и глаза — на месте.

— На! — На секунду остановившись, я выпустил пулю в появившегося из-за куста немца, который самозабвенно выцеливал из своего карабина кого-то на другой стороне улицы.

На загривке у фрица плеснуло красным, и он завалился, словно картонная мишень на стрельбище. Беззвучно и плоско.

Следующим был мордатый унтер, решивший очень для себя не вовремя перебежать улицу. Первую пулю я смазал, и она угодила ему в бедро, так что пришлось целиться тщательнее и успокоить катающегося по земле гада двумя выстрелами в корпус.

Пикантности ситуации добавляло то, что все участники веселья были одеты в форму одной страны, и тут наша малочисленность являлась скорее преимуществом — практически любой, появившийся в поле зрения, был врагом, с которым можно было не миндальничать. Немцы же таких вольностей позволить себе не могли, отчего практически при любом раскладе у нас была фора в секунду-другую.

«И я, и Бродяга стреляем из пистолетов, пулеметы — это или пост наш, или группа поддержки полицейских. У Емели ППД, звук которого заметно отличается от немецких стволов».

Над головой противно взвизгнула пара пуль, и пришлось быстро присесть. Заодно я использовал паузу, чтобы перезарядиться. Ну и передохнуть.

Очередная двойка из Сашиного «виса», и к звуковому полотну «Бой за домик в деревне» добавился пронзительный вой раненого.

«Мне кажется, или винтовки значительно реже стреляют?» — «Гусиным шагом» я двинулся вдоль невысокого забора. Стрелять в меня сразу, без разглядывания, немцы не станут — все-таки я одет по полной форме и даже фуражку в сельсовете не забыл, так что еще одно преимущество получается — лишняя пара секунд. А на реакцию я никогда не жаловался. Вдалеке дробно простучал ППД, показывая, что и наш сержант вступил в бой. Стрелял он экономно, уверенно отсекая очереди патронов по пять. Ответом стали громкие и, как показалось мне, немного истеричные крики на немецком. Если же судить по направлению, откуда доносились эти приятные звуки, то вполне можно предположить, что Емеля пришел на подмогу нашим соням-дозорным. С другой стороны, на часовых я могу и напраслину возводить — деревня-то почти километр в длину, и даже от сельсовета увидеть, что на окраинах творится, мудрено. А две реки поблизости и пара-тройка оврагов картину лишь ухудшают.

«Жаль, подмога не пришла, подкрепленье не прислали… Нас осталось только два…» — мурлыкая эту ни разу не жизнеутверждающую песенку, я продолжил свой путь — окружить бойцов зондеркоманды вдвоем с Саней мы точно не сумеем, но чем больше сумбура и неожиданностей, тем нам лучше. Еще сорок шагов, и я добрался до следующего по улице дома, оказавшись практически в противоположной стороне от точки, где стрелял последний раз. С точки зрения немцев, естественно. «Мимо меня прошли двенадцать человек: двух я „уронил“ сразу, еще двоих — позже. Бродяга эффективно отработал еще по как минимум троим, — я принялся за вычисления. — Итого имеем примерно половину от наличного состава немцев. Впрочем, неожиданностей приключиться может масса — пропустили же мы „головняк“ немцев в деревню…» От «трофейных» я себя давно не отделял. Их косяк — это и мой косяк.

Я расстегнул клапан кобуры — после может времени не быть — и выглянул из-за угла. Первое, что бросилось в глаза, — два трупа в дорожной пыли. Лежат друг на друге. Похоже, Саня их на бегу положил, вот и упали стопочкой. Стена дома с запоминающимися наличниками, выкрашенными полосами в желтый и оранжевый, вся испещрена ссадинами пулевых пробоин. Причем ближе к левому углу бревна измочалены особенно сильно — видать, наш комитетчик именно оттуда немцам веселую жизнь устроил. Вон на плетне мазки крови даже отсюда заметны, да и крики те неспроста были.

Двойной свисток донесся откуда-то справа, из-за дома, возле которого я прикорнул. И сразу же картина изменилась: палисадник, еле видимый мной из-за угла дома, окутался клубами белесого порохового дыма, а по ушам ударил грохот винтовочного залпа. В дополнение к этому на противоположной стороне улицы часто захлопали пистолеты — в первом приближении стреляли трое или четверо.

— Клаус, я его достал! — Как мне удалось расслышать этот крик — ума не приложу, но я услышал.

«Саню достали? Сметаны вам по морде и горшок на голову!»

Два шага — и вот передо мной спины четверых солдат, увлеченно палящих из карабинов по избе. Все понятно — «шумят» и давят на психику, пока более умелые ловкость свою показывают.

«Парабеллум» мягко толкает мою руку, но я тут же возвращаю его на линию прицеливания.

Раз, другой, третий! Вряд ли паузы между выстрелами были длиннее секунды.

Четвертый немец успел среагировать, и пуля попала ему в висок.

«А потом пойдут легенды, о том, как русские расстреливали немецких пленных в затылок… И никто не узнает, что это я просто удачно зашел…» Я пригнулся и рывком преодолел отделявшие меня от палисадника пять метров.

— Эй, вы что, заснули?! — Голос кричавшего был хрипл и громок. — Отжимайте его на нас!

«Ага, подтяжки только погладят и сразу отожмут».

Зажав пистолет под мышкой, я сменил магазин — после времени может не быть и придется воевать в стиле героев Джона By, разбрасывая стволы направо и налево. Может, это и глупо и чересчур картинно, но выхода другого у нас нет. Очень похоже, что немцев в деревню приехала толпа, и чем больше мы положим во время неразберихи, тем лучше. Стоит им откатиться, перегруппироваться и начать наступление по принципу «кто не спрятался — я не виноват», как шансы на успешный исход боя для нас станут мизерными. Пока же мы хлестаемся в разных точках, и до наших противников не дошло, что стрелять надо во все, что движется, невзирая на форму.

Вспыхнувшая на другой стороне избы пистолетная пальба заставила меня покинуть укрытие. Пригибаться или подкрадываться смысла никакого не было: неизвестные мне фрицы сейчас слишком увлечены перестрелкой с Бродягой, к тому же они ожидают, что так удачно положенные мной солдаты с минуты на минуту зайдут Сане в тыл. А я — им.

Обежать дом заняло едва ли три минуты, и получилось так, что я нарисовался на сцене почти в то же время, когда немцы пошли «в последний и решительный». Причем крайне неудачно для себя — Шура свалил одного из них буквально первым же выстрелом и, развив бешеную скорострельность, прижал остальных. Так что мне оставалось только добрать.

Сдвоенный выстрел — и прижавшийся к поленнице полицейский унтер выронил свой ППК.

Дах! — И пуля входит чуть ниже челюсти другого, разорвав шею и опрокинув немца на землю.

Дах! Дах! Дах! Дах! Еще один фриц сидел за заборчиком, так что мне виден был только краешек его плеча, а потому пришлось для надежности издырявить тонкие доски несколько раз.

Последний то ли был сильно опытным, то ли от природы хорошей реакцией был наделен и успел, пока я менял стволы, метнуться к распахнутой двери сарая. Лезть в темноту, рискуя нарваться на пулю, я не стал. «Гнилой фашистской нечисти загоним пулю в лоб» — здесь не получилось, но можно ведь и далее по тексту: — «Отребью человечества сколотим крепкий гроб!» — план сложился сам собой. Выписывая кренделя, торопливо добежал до сарая.

— Эй, ты слышал, как плохо было ведьмам? — Про ведьм я вспомнил совершенно случайно, можно сказать, само на язык подвернулось, но мой оппонент все равно не отозвался, наверное, не хотел свою позицию выдавать. — А было им не только плохо, но и жарко!

Выждав пару секунд и так и не получив ответа, я засунул пистолет под поддерживающую левую руку повязку и достал из кармана зажигалку. Одну из немногих вещей из моего времени, которой я продолжал регулярно пользоваться. Ну, кроме рации, фонарика и шариковой ручки. При всем многообразии скопившихся у нас трофейных зажигалок эта зипповская «бензинка» по-прежнему выделялась надежностью, за что, собственно, я и возил ее с собой «в поля». Сложить крошечный костерок из веточек, соломинок и кусочков дранки — дело минутное.

Клацнула крышка, и спустя мгновение огонек заплясал на растопке.

«Если я правильно рассчитал — фрицу станет невесело уже через пару минут! Как раз хватит времени обойти сарай вокруг».

Мое предположение оказалось верным — уже на счете «сорок пять» дым над крышей стал достаточно плотным, а когда я дошел до «шестидесяти двух», внутри послышался надсадный кашель.

«Вот и славно — трам-пам-пам!» Стрелял я быстро, так что, когда затвор «вальтера» встал на задержку, на внутренних часах было «семьдесят один».

На проверку качества «работы» времени ушло всего ничего — пришлось только перед тем, как заглянуть внутрь, затоптать костерок и сбить фуражкой пламя с едва занявшихся досок. Головной убор, конечно, после этого весь форс потерял, но и пожар нам тут сейчас не нужен. Немцу, насколько я мог судить по результатам беглого осмотра, досталось не хило — под ним на земляном полу натекла уже солидная лужа крови. Добавлять нужды не было. Теперь можно и общую обстановку прояснить, тем более что стрельба в округе явно пошла на спад.

Оценив валяющиеся у задней стены избы трупы, я примерно прикинул, откуда стреляли.

— Саня! — негромко позвал я старшего товарища, подойдя к углу дома.

— Здесь я, Тошка! — Что-то в голосе Бродяги заставило меня забыть про осторожность и пулей метнуться вперед.

Сергеич сидел шагах в шести от угла, привалившись спиной к полуразвалившейся поленнице. В обеих руках по пистолету, но первое, что бросилось мне в глаза, была кровь, густо пропитавшая его мундир ниже пояса и брюки!

— Саня! Саня! — Я рванул клапан нагрудного кармана и бросился к другу, доставая индпакет. — Куда тебя? Где болит? Сейчас я, сейчас…

— Не мельтеши, Тошка, отбегался я, — спокойно ответил он и сплюнул. — Это не лечится, даже если бы Серый рядом был. А ты, стало быть, отмахался? Наши где? — Казалось, ему не было никакого дела до того, что на пожухлую траву деревенского двора течет сейчас его кровь!

— Дай перевяжу!

— Не хрен! Селезенку задело… Кровопотеря — писец какая… Хваткие ребята…

— ГФП. Я их командира вырубил — в сельсовете лежит.

— Молоток ты, Тоха. А я почуял, что грамотные опера. Они и достали… Солдатня вряд ли справилась бы… Но ты их тоже хорошо. Грамотно… Нет, не расстегивай. Что, ты кровищи не видел, что ли? Дай, я сам подложу. Пару минут продержусь — и ладно. Сказать многое надо…

— Я…

— Ты молчи. Запоминай… Эх, это я дурака свалял — всем уходить надо было… Ладно… — Крупные капли пота выступили на его бледном лбу и катились вниз, оставляя бороздки на запыленных щеках. — Встанешь у дверей школы. Спиной. Азимут восемнадцать, дистанция четыреста, потом азимут двести семьдесят два, дистанция семьсот. Там пеленгатор. Оттуда триста метров по азимуту десять. Сосна с одной сухой вершиной. Под ней наша основная захоронка. Запомнил?!

— Да!

— Второй класс слева — за доской шифроблокнот и таблицы. Еще один — у меня в телефоне, я переснял. Собирай всех и уходи. Сеанс с ребятами сегодня в двадцать два ноль-ноль. С Москвой — завтра в 19:35 по их времени. Понял?

— Да. — Ощущение полной безнадеги такое же, как тогда, когда подстрелили Пака, придавило меня к земле.

— Губы-то не кусай, Тошка, некрасиво это. А… Арбалет еще подбери — за два дома отсюда, в палисаднике. Хорошая машинка получилась — двоих положил… Назад вернешься… Да, если вернешься… Управление «В»… Викторович поможет, я ему рассказывал… — Паузы между предложениями становились все длиннее, а лицо Сергеича — все бледнее. — Дочкам скажи… Придумай, ты можешь… — Он замолчал и закрыл глаза.

«Иногда в подбитых танках находили людей в гражданской одежде. В лесах были обнаружены брошенные танки. Поэтому разведывательным отделом штаба 9-й армии делается вывод, что экипажи танков скрываются в лесах переодевшись в гражданскую одежду, и при удобном случае будут снова воевать против немецких войск. Обнаруженные в лесах неповрежденные танки без экипажей позволяют сделать вывод о том, что те выжидают в надежных укрытиях удобного момента для нападения. Многочисленные признаки говорят и о том, что переодевание в гражданскую одежду — это военная хитрость противника, которая используется также в целях избежать захвата в плен».[95]

Глава 16

Москва, Рождественский бульвар, дом 9, квартира 12. 24 августа 1941 года. 14:03.

— Проходи, Пал Анатольевич! — хозяин квартиры сделал шаг в сторону. — Давай сразу на кухню, я обедаю. Ты сам-то как, будешь?

— Я? Да буду, пожалуй… — После недолгих раздумий, Судоплатов все-таки решил, что лишние четверть часа погоды не сделают, а лопать всухомятку уже изрядно надоело. Фуражка заняла свое место на полке возле вешалки, а оба мужчины зашагали по полутемному коридору.

— С чем пришел?

— Поговорить нужно.

— Естественно! — послышался негромкий смешок. — Я бы сильно удивился, если б ты на обед заглянул.

— Вера дома?

— Нет.

— Что стряслось, что ты меня в наркомате дождаться не мог?

— Сейчас узнаешь. — Судоплатов сел на стул и машинально огляделся. Как всегда, квартира Зарубиных радовала глаз своей разумной, можно даже сказать, изящной обстановкой. Мебель простая, но хорошо сделанная, без той разномастности, что была свойственна многим жилищам. — Василий, Брайтенбах — твой контакт?

Павел отметил, что, несмотря на всю выдержку, хозяин квартиры, в этот момент наливавший ему половником домашнюю лапшу из большой супницы, чуть заметно дернул плечом.

— Сам знаешь, что мой.

— А «Корсиканец» со «Старшиной»?

— Паша, извини, конечно, но вопрос идиотский! — Оба собеседника занимали одну и ту же должность заместителей начальника 1-го Управления НКВД, так что тут хозяин был прав.

— Василий, не кипятись, а дослушай. Во-первых, Германия и Европа — твоя вотчина, а я к большинству дел по этому направлению касательства не имел. Во-вторых, по нашей, — он выделил голосом слово, — линии пришла информация, что возможна компрометация и Брайтенбаха, и остальных.

— Как? — только поставивший перед Судоплатовым тарелку Зарубин нервно поправил очки. — От кого инфо?

— Наш человек сообщил, что люди Мюллера перехватили несколько шифровок от «Корсиканца». И даже создана специальная группа.

— Не может быть! Мы в последнее время ничего от него не получали! Врет ваш источник!

— Вася, я сказал — не кипятись! Наш человек сообщил, что рация «Корсиканца» просто не добивает, и я в этом вопросе с ним согласен.

— Допустим! — Зарубин сел напротив гостя. — Но что у вас за источник, если он знает такие подробности про наших людей в Германии? Это не сам Брайтенбах на вас вышел? И почему на вас?

— Вася, то, что я сейчас расскажу, должно остаться строго между нами. Фитину я материал, естественно, передам, но официально… А мне сейчас от тебя совет нужен.

— Говори.

— Есть у нас группа. Хорошая. Даже очень. Но ни я, ни Леня, ни даже Яша никого из них не знаем. Официальные запросы тоже ни хрена не дали.

— Их инфо проверяли?

— Сто тыщ раз. Все подтверждалось. Да ты сам, наверное, наши запросы видел.

— Это про Канариса, что ли?

— Угу.

— А во 2-м Управлении что говорят?

— То же, что и кадры, — ничего.

— Ты, товарищ старший майор, давай похлебай горяченького пока и сообрази, что ты точно мне хочешь сказать, а я пока твою цидульку нашим отправлю.

— Так я ж оттуда. Сам хотел тебе передать, ну и покалякать по-свойски.

Зарубин молча протянул руку.

Павел достал из внутреннего кармана кителя конверт и положил его на стол.

На несколько минут установилась тишина, нарушаемая лишь звяканьем ложки о тарелку.

— Впечатляет, ничего не скажешь, — нарушил, наконец, тишину заместитель начальника Разведывательного управления. — Точно, емко! Кто их контакт?

— Если в целом, то я, а так — никто.

— Паша, так не бывает. Что, вот так взяли и появились из ниоткуда?

— Вот так и появились. Внезапно и из ниоткуда.

— Ну хоть кто-нибудь с ними общался лично?

— О, это конечно! Без этого — никуда. Все чин по чину, направили, проверили…

— И?

— А ни хрена это не дало. Как думаешь, Василий, много может лейтенант накопать, когда общается с майором, который к тому же все время в сторону Лубянки кивает?

— Поточнее можешь рассказать?

— Да и нечего тут рассказывать — фигуранты чуть что, так сразу: «А об этом вы у Пал Анатольевича поинтересуйтесь», или, того хлеще: «Лаврентий Павлович разрешит — все вам сразу и выложим».

— По-детски как-то… — Зарубин потеребил мочку уха. — Чай будешь?

— Буду. А по-детски или нет, но сработало. Особенно когда непонятливым ствол в нос сунули. Цанава к ним своего человечка сунуть попробовал, так его и без пистолета чуть под расстрел не подвели.

— А от меня ты что хочешь-то? — Хозяин поставил перед Павлом стакан в массивном подстаканнике, украшенном царскими орлами, и заварочный чайник, судя по росписи, сделанный в Китае.

— Они просят эвакуацию, и я хочу понять, не ловушка ли это?

— Эвакуацию? Откуда? Европа?

— Нет. Могилев.

— Ну так чего думать — пусть выходят.

— Они захватили немецкий радиопеленгатор и два чемодана документов и просят вывезти их на самолете.

— Ну так вывози! Заодно все вопросы по личностям отпадут!

— А если ловушка?

— Ты, Пал Анатольевич, как та гимназистка, прости уж за нелестное сравнение! Если я правильно понял, вы их информацией активно пользуетесь, верно?

— После проверки!

— И как?

— Что — как?

— Проверка помогает?

— Ну…

— Паша, не крути мне мозги! Пользуешься ты ими. И как опыт подсказывает, половину инфо пускаешь, как пришедшую из других источников. Потому что я вижу — ты им веришь! Так что отправляй самолет, мой тебе совет.

Черкесу

Необходимо выяснить, в каких странах и какими фабриками производятся складные инструментальные наборы, представляющие из себя пассатижи с вмонтированными в рукоятки инструментами: ножи, пилки, отвертки.

Иштван

Сказать, что нам повезло, — практически не сказать ничего. Немцы фактически перехитрили сами себя. Это стало понятно, когда мы пересчитали трупы, оставшиеся на поле боя. Сорок два. Да если бы они, забив на стратегию и хитрые подходцы, банально навалились всей толпой, то могли бы нас повязать совсем без стрельбы! А они разделились и полегли почти все. Даже проспавшие передовой отряд дозорные отличились — Мишка с Семой, завидя едущий на грузовике основной отряд, подпустили их метров на шестьдесят, а потом врезали из двух пулеметов! Дали так, что большинство врагов даже из кузова вылезти не успели — так и лежали кучей. Впрочем, обвинять ребят, что врагов проворонили, — дело нехитрое. Важнее понять, как фрицы подобраться сумели? Да и это, по большому счету, к первоочередным задачам не относится — способов скрытно выйти к нужному месту я навскидку с пяток придумаю.

Проникших же в деревню покрошили мы с Сашей и подоспевший Несвидов. Он-то как раз отсек тех, кто прорывался к сельсовету. Чем фактически спас меня, ведь после смерти Бродяги я впал в полную прострацию. Минут двадцать, не меньше, стоял на коленях рядом с телом, пока пришедший Емеля водой не окатил.

Да и сейчас я, признаться, не в самом адекватном состоянии. Вот сижу и к пленному идти опасаюсь, поскольку есть подозрения, что не сдержусь и на второй минуте допроса убью гада на хрен! Вот и приходится сидеть на лавочке, изображая глубокие раздумья, и курить, уж не скажу какую по счету, сигарету.

Я сижу, а мужики бегают, даже Сема, получивший шальной рикошет в ляжку, только что прохромал мимо, нагруженный трофейными стволами.

«Хватит! Ты еще разревись, слюнтяй! Как же, как же… друга убили. Вставай, а то еще немного погорюешь и не заметишь, как всех остальных тоже положат!» Понятно, что уговаривать самого себя всегда легче, как-никак хорошо собеседника знаешь…

— Тащ старший лейтенант! — Вынырнув из рефлексии, я понял, что Емеля уже не в первый раз пытается привлечь мое внимание.

— Слушаю тебя, сержант, — я отбросил окурок.

— Разрешите еду у местных забрать! Собрали, что могли. Копчушечка, сало, сухари. Игнат говорит, что на пару недель нам хватит.

— Кто говорит? — Никого с таким именем я вспомнить не мог.

— Да мужик, что нам обед привозил. Помните?

— А, этот? Прическа у него, еще как у Тургенева, да? — Дядька отличался на редкость незапоминающейся внешностью, так что прическа, как на портрете классика в хрестоматии по литературе, была единственной приметой, которую я запомнил. — А как ты с ним разговаривал? — Взгляд, брошенный на меня сержантом, сказал куда больше любых слов! По крайней мере, сомнение в моем умственном здоровье я там точно прочитал. Впрочем, и исправился я быстро: — По ходу, вся деревня уже знает, так?

— Ну вся не вся, но кому надо — знают.

— Ясно. Емель, через сколько мы отсюда убраться сможем?

— Ну, ежели за жратвой не ходить, то минут через двадцать вполне. А ежели ходить, то через час.

— Не, иди! Я пока немца разговорю. Хочу, понимаешь, знать, чего нам ожидать в ближайшем времени. Сема! — Я рывком поднялся с лавки. — Сема! Еще две ходки сделаешь и в школу приходи, штабное барахло собрать поможешь.

— Понял! — донесся из-за «ублюдка» ответ.

В классе на первом этаже, где мы оставили пленного лейтенанта, все окна оказались закрыты. Не знаю, какой в этом смысл, если «пациент» все равно пристегнут к учительскому столу наручниками, но духота в помещении стояла нереальная, да еще и пованивало изрядно.

«Раны по такой жаре воспалились! — мелькнула мысль, мгновенно, впрочем, сменившаяся другой: — Да пусть хоть весь целиком сгниет, падла! Зря только морфий на него потратил…» — но мысленное ворчание было не больше, чем самонакачкой перед допросом, поскольку, не вколи я пленнику наркотик, разговаривать с ним было бы попросту не о чем.

— Итак, лейтенант, мне кажется, что настало время вам ответить на несколько вопросов!

Несмотря на крайне непрезентабельный вид, полицейский скорчил гримасу, должную, по его мнению, означать его ко мне полное презрение. Вышло абсолютно неубедительно — очевидно, мешали мелкие детали вроде синюшного следа от моего каблука на лбу, замотанных кровавыми бинтами простреленных ног и мокрой от пота формы.

— Вы, безусловно, можете молчать. — Пододвинув стул, я уселся на него верхом. — Минут пять — больше, извините, у меня времени нет. И кстати, я не буду обещать вам невыполнимого. Как вам должно быть понятно, отпустить вас при всем желании я не смогу.

— И на что же мне рассчитывать? — Особого вызова в голосе пленника не было.

— На быструю и легкую, а также безболезненную смерть. Иногда это тоже немало.

— Воды дайте, — хрипло попросил лейтенант.

Взяв с одной из парт немецкую флягу, я подошел к нему. О развязывании рук речь, понятное дело, не шла. «А мне бы ты вряд ли такую услугу оказал, хотя как знать, может, и по-другому все вышло?» Немец жадно пил тепловатую воду, пока, наконец, не мотнул головой, показывая, что напился.

— Перед тем как ответить на ваши вопросы, я хочу, чтобы вы ответили на один мой.

— Хорошо. Спрашивайте.

— I’m just curious what are you doing here — at the heart of Russian wastelands?[96]

— If I were you I’d better start thinking about my own future,[97] — машинально ответил я. Черт! Он же купился! Или, вернее, мы друг друга «выкупили».

Дело в том, что для борьбы с русским акцентом я избрал тактику замещения, стараясь выговаривать слова с английским произношением. Не особо увлекаясь, конечно, но результат — налицо.

— Если вы не против, мы могли бы разговаривать на вашем языке, — по-прежнему на английском сказал полицейский. — Ваш немецкий неплох, но все же…

— Почему вы приехали сюда? — Отдавать инициативу в разговоре я совсем не собирался, но предложением перейти на более удобный язык воспользовался.

— Мы в Большом Запоточье встретили местного бургомистра, который рассказал про вашу группу.

— Так и сказал: «У меня в деревне шпионы живут?» — я усмехнулся.

— Нет. Он сообщил про немецкий отряд, и я решил проверить. Не так давно были разосланы ориентировки на русских диверсантов, которые могут использовать немецкую форму. Но признаюсь, действительность превзошла все ожидания! СД! Кто бы мог подумать?! Вы кто по званию? А то немного неудобно безлично к вам обращаться.

«Ну вот, опять пытается инициативу в разговоре перехватить. Привычка, наверное…»

— Лейтенант! — Я навис над сидевшим на полу пленным так, что ему пришлось запрокинуть голову — крайне неудобное, надо сказать, положение. Да и солнце из окна ему в глаза било. — Вопросы здесь задаю я. Для большей убедительности могу вас пару раз пнуть, но не думаю, чтобы это было так уж необходимо. Почему вы сразу не оцепили деревню?

— У меня не было уверенности, что вы — не обычная группа фуражиров. Поэтому и вошли вначале только мы с вахмистром и автоматчиками.

— Почему так быстро подошло подкрепление? — жестом остановив его, задал я следующий вопрос.

— Примерно половину солдат мы выдвинули пешим порядком и спрятали за домами в тех сараях, что стоят на поле между деревней и лесом. Остальные обязаны были выдвинуться на машинах при получении сигнала. Таким образом, и дороги блокировали. Кроме, конечно, той, что ведет на север через железную дорогу.

— Сколько вас было всего? Какой был сигнал? У вас была радиосвязь?

— Всего нас было пятьдесят три человека. Для группы непосредственной поддержки сигнал мы подали сразу, как попытались вас арестовать. Один из наших махнул рукой — его видели в окно. А они, в свою очередь, просигнализировали тем, кто был на технике. Машина с рацией должна была оставаться в лесу. Пеленгация ведется практически непрерывно.

— Fuck! — Переходить на русский, чтобы выругаться, времени не было. Метнувшись к окну, я врезал по раме, распахивая ее. — Зельц! Ко мне! Пулей! — «Идиотище! Имбецил! В соплях запутался, а о том, что у немцев связь должна быть, не подумал! Тебе, дебилушка, не диверсантом на полставки в немецком тылу скакать, а ясли охранять в тихом фешенебельном районе!»

— You should not worry about radio car. I’m sure they retreat. They’re not insane enough to assault you. One dozen is not able to succeed where four dozens fail.[98]

— You’d better shut the fuck up![99] — He знаю, знаком ли летеха с американским жаргоном, но понял он меня отлично.

— Что случилось, Арт? — Лешка подбежал, сжимая в руках автомат. Парень уже слегка оклемался после смерти наставника, хотя когда узнал про смерть Саши, плакал навзрыд.

— У этих гадов в лесу была пеленгационная машина и десять человек. Всем тревога! — Развернувшись к пленному, я спросил, на этот раз по-немецки. Дымов хоть с пятого на десятое, но его понимал: — Где должен был находиться пеленгатор?

— Строго к югу от этой деревни. На том берегу реки. Метров четыреста от маленького поселка.

«Это у Загати. — Что и где находится в окрестностях, я помнил хорошо. — Мы как раз оттуда по приезде Загатье в бинокль разглядывали — очень удобная точка. Связисты, наверное, тоже так поступили и, значит, весь бой рассмотрели. Но проверить в любом случае надо!»

— Леха, помнишь, где мы стояли, когда к деревне только подъехали? Берешь Мишку и пулей туда. Только вдоль речки идите — вас под кручей видно не будет — и автоматы прихватите.

— На мотоцикле может?

— Нет! С той точки дорога чуть ли не до середины села просматривается, а немцы уже знают, что мы почти всех побили. По этому берегу на юго-запад до амбара, там речку вброд перейдете и вкругаля к ним в тыл выйдете. Они, скорее всего, уже удочки смотали и смылись, но вдруг смелые оказались? — Я снова повернулся к лейтенанту: — Where the nearest unit you can call for reenforcment is located?[100]

— Mogilev. — «Что-то слишком быстро он на вопрос ответил, причем сказал вещь настолько очевидную, что от нее за версту подлянкой несет. А впрочем, при любом раскладе у нас пара часов в запасе есть, даже если безопасники могут напрямую выходить на командиров армейских частей, ближайшая километрах в тридцати».

— Давай, Леха, шевели булками! На все про все даю час!

Взгляд со стороны. Тотен

Окрестности села Городище Кличевского района Могилевской области, БССР. 24 августа 1941 года. 21:47.

— Вот фигли некоторые жизнью наслаждаются, пока другие работают? Где честность в этом мире?! — Серегин голос раздался совсем рядом, прямо за стеной амбара.

Пришлось ответить:

— Больше всего, дорогой, меня в этом мире удивляет не несправедливость, а зависть людская! Можно подумать, ты перетрудился!

— Подумать — можно! — разрешил Док, входя. — Но пока мы там стойко переносим тяготы и лишения воинской службы, некоторые штабные — пальцем показывать не будем — валяются на сене.

— Мне положено — я думаю.

«Впрочем, за сегодня всем действительно пришлось побегать: командир словно целью задался такой — умотать всех. Причем Ване с Сережкой досталось поболе других, пожалуй. Может, Саша действительно решил, что пора со „штабных“ жир согнать. Тогда почему меня так рано на покой отпустил?»

— Я и говорю — штабной!

В принципе, языками с Серегой фехтовать можно до бесконечности, но терпения у меня на долгую пикировку никогда не хватало.

— Чего хотел-то?

— Да ничего, скучно стало. — Не знаю, то ли война так на нашего врача повлияла, а может, он раньше просто не мог с нами наговориться после долгой разлуки, но в последнее время и он особой болтливостью не отличается. Максимум через пятнадцать минут словесный понос сам прекращается! А на Открытиях сезона мог ведь и по часу-два длиться…

— Э, ты только не вздумай! — прикрикнул я на него, заметив, что Серега достал из кармана портсигар. — Сено вокруг!

«Интересно все-таки, на какие детали иной раз внимание обращаешь — ребята, которые на боевые ходят, вроде Антона или Саши-Люка, курить стали меньше, а Док почти все время в расположении — и смолит как паровоз. Практически постоянно цигарка во рту. Хотя ему-то что нервничать?»

— А, прости, задумался… — Сигарету он убрал, но портсигар в карман не спрятал. — Как думаешь, скоро прилетят?

— Так ведь не нашли место пока…

— А хрен ли его искать? Вон к западу от села сплошные поля идут. Садись — не хочу.

— Ага, прям в поле, на виду у всей деревни.

— У тебя что, Алик, стеснительность повысилась. Я считаю, что надо резче — сели, погрузились в темпе и улетели.

— Тотен — Фермеру! — в разговор вмешался голос командира из рации.

— В канале!

— Ты про сеанс не забыл, часом?

— Через минуту буду.

Сашу, как и ожидалось, я обнаружил под высоченной липой, росшей буквально в паре шагов от сеновала. Еще полчаса назад на дерево, как самого молодого, загнали Казачину. Антенну натянуть и за окрестностями наблюдать во время сеанса. Хотя хрен он там чего разглядит — к вечеру небо затянули плотные облака, отчего уже сейчас было достаточно темно.

— Пришел? Садись давай, — и командир показал мне на расстеленный на траве брезент. Посмотрел затем на часы и переключил «вертекс» на нужную частоту:

— Бродяга — Фермеру! Бродяга — Фермеру!

Несколько секунд спустя через помехи прорвался далекий голос:

— В канале Арт.

— Как у вас? Прием.

— Хреново у нас. Были атакованы противником в количестве примерно полусотни рыл. Поисковая группа. Отбились. Бродягу убили, Сему ранили. Мы отошли в лес на север — через «железку».

Мы замерли.

— Не понял тебя, Арт. Повтори! — Я заметил, как побелели костяшки руки, в которой Саша сжимал рацию.

— Повторяю: пришла поисковая группа немцев. ГэЭфПэ. Повторяю — Григорий, Федор, Петр. Конкретно по нашу душу — я их старшого порасспросил подробненько. Бродяга в бою погиб. Атаку мы отбили — уничтожено сорок два человека живой силы противника. Проведена эвакуация. Сейчас базируемся в районе точек.

Первым порывом было немедленно вскочить и бежать к машинам. В голове непрерывным циклом ворочались две мысли: «Там же ребята!» и «Старый погиб!»

— Если что, пешком оторваться сможете?

— Вряд ли — барахла слишком много, да и Приходько в ногу, как назло, ранен, — прорвался сквозь помехи голос Антона. Треск, кстати, только усилился, да и на горизонте посверкивало изрядно.

— Понял тебя, Арт! Оставайтесь на месте, мы завтра вернемся. Как понял меня?

— Понял тебя отлично. Отбой.

— Отбой. — Саша аккуратно положил рацию на брезент и принялся в задумчивости теребить кончик носа — есть у него такая привычка. Мешать ему вопросами не стоило, а потому я просто сложил ладони рупором и крикнул Казаку:

— Ваня, спускайся! — «Не хватало еще, чтобы нас молнией шибануло, честное слово!»

— Хреновасто! Ох как хреновасто… — негромко пробормотал Саша, все-таки оторвавшись от размышлений. — Как считаешь, Алик, может, сейчас прямо к парням рвануть? Вот здесь, — он приложил ладонь к груди, — нехорошо ноет. Как бы с парнями еще беда какая-нибудь не приключилась…

Окрестности деревни Загатье, Кличевского района Могилевской области, БССР. 24 августа 1941 года. 22:04.

Треск помех в наушниках стал невыносимым, и я сдернул их с головы. Откинув полог палатки, посмотрел на темное небо, озаряемое частыми сполохами зарниц. «С запада идет! Надо быстрее антенну снимать!» Я не великий спец в электронике, но не думаю, что словить молнию на антенну будет полезным для рации. Удивило лишь то, с какой скоростью надвигался грозовой фронт — еще пятнадцать минут назад, когда я залез в укрытие и начал готовиться к сеансу, небо, хоть и хмурое, грозило максимум небольшим дождиком.

— Леха! Снимай антенну! Бегом! — И не глядя на ломанувшегося к дереву Зельца, я нырнул обратно в палатку.

Не успел! Словно огненным шнуром перечеркнуло пространство перед глазами, и в темноте вспух ослепительно яркий шар. Единственное, что я успел, — закрыть лицо рукой и плашмя сигануть обратно. Уши заполнил странный звук, словно меня завернули в огромный кусок брезента, который рвал в клочья кто-то размером с главное здание МГУ. Странно, но тыльной стороной ладони я действительно ощущал грубую ткань! А вот глаза несмотря на то что были широко открыты, ничего не видели. Я рванулся, больше для того, чтобы сделать хоть что-нибудь, нежели руководствуясь какими-либо разумными мотивами! И… упал на спину!

Чуть в стороне послышался матерный вскрик, а уже пару мгновений спустя меня стали ощупывать чьи-то руки.

«Все как в кошмарном сне, только тактильные ощущения слишком уж реальны», — мелькнула где-то на периферии сознания мысль.

— Антон! Товарищ старший лейтенант! Живой?! Вытаскивай его! Хрен с ней, с палаткой! Режь! — Многоголосый гомон вернул меня в реальность. Снова затрещала раздираемая ткань, но сейчас раз в сто тише.

— Да слезь ты с меня! — рыкнул я на наиболее ретивого, взгромоздившегося коленями мне на живот. — Живой я! Живой! Лешка где? — Несмотря на некоторую идиотичность ситуации, я уже понял, что произошло. Собственно говоря, не такое уж и редкое в масштабах человечества событие — попадание молнии. А вот Дымова стоило проверить — если к моменту пробоя он успел взяться за антенну, то о последствиях думать как-то не хотелось.

— Здесь я! — Голос милиционера донесся справа. — Не успел я, Антон, прости.

Вспыхнул луч фонаря.

Среди местами дымящихся лохмотьев растерзанной палатки я увидел закопченный металлический ящик, еще минуту назад бывший нашей радиостанцией.

«Твою мать! Ну что мешало выползти наружу на минуту раньше?! — Горестная мысль тут же сменилась другой: — А ведь останься я в палатке, могли и не откачать!»

— Здрасьте вам… — печально пробурчал подошедший Несвидов. — И что теперь делать?

— Ты? Сухари сушить! А я пока посмотрю, уцелело ли что-нибудь. — Последнее, впрочем, было скорее благим пожеланием с целью подбодрить личный состав, нежели чем-то иным, — уже отсюда было видно, что молния «проложила канал» как раз через антенну. При том, что тонкой электронике вполне хватило бы и близкого разряда…

«Плохо, конечно. И даже хреново… Но не все потеряно — с ребятами я могу связаться и по „семерке“, а с Москвой можно попробовать говорить по трофейной станции. Уныло и мешкотно, но дедушки наши как-то обходились же без автоматической подстройки по частоте и памяти на двадцать каналов…»

— Значит, так, товарищи! — Хлынувший дождь настроения народу нисколько не поднял, а потому требовалось срочно предпринимать меры пропагандистского характера. — Нечего всем мокнуть! Накрываем это пожарище брезентом, а сами на ночлег устраиваемся. Как известно — сапоги нужно чистить с вечера, чтобы с утра надевать их на свежую голову! Миша! Ты на посту первый! Смена каждые два часа!

Хоть и кажутся порой шутки из будущего дурацкими, но местные их воспринимали вполне доброжелательно — тем более армейские, имеющие отношение к вещам простым и понятным. Вон Емеля моему пассажу улыбнулся — скорее всего, подумал, что кто-нибудь из его бывших начальников вполне мог родить нечто подобное.

«Это вам не „хакерский юмор“ — это свое, родное! Временем проверенное… Завтра надо будет с рациями поковыряться — спец я, конечно, еще тот, но не сложнее же „Винды“…» С такими оптимистичными мыслями и далеко не радужным настроением я добежал до крупповского грузовичка и юркнул под тент. Нащупал сложенные на лавке трофейные одеяла, завернулся и, отдав себе мысленный приказ проснуться через четыре часа, провалился в тяжелый сон. Вот только снилось мне, что я пытаюсь поставить на свой компьютер «двухтысячную» и абсолютно не понимаю, что значат все эти окошечки с буквами…

Минск, улица Артиллерийская, дом 34, БССР. 25 августа 1941 года. 3:42.

Почему-то считается, что сотрудники спецслужб обожают работать по ночам. Прямо хлебом не корми, а дай провести ночь в засаде или за расшифровкой вражеской радиограммы! Ничего подобного — в этих структурах тоже люди служат, которые предпочитают проводить темное время суток в постели, желательно с чистым бельем, а не в грязной подворотне или под кустом где-нибудь в лесу. Именно такой точки зрения придерживался лейтенант Мориц — дежурный по радиоцентру.

Несмотря на то что центр подчинялся 3-му Управлению абвера, ничего романтического или захватывающего в своей службе лейтенант, до войны работавший инженером на одной из радиостанций Гамбурга, не видел. Тем более в ночных дежурствах. Абсолютное отсутствие хоть какой-нибудь романтики и головная боль по утрам. И любимое присловье начальника пункта радиоразведки и контроля радиосвязи гауптмана Маковски: «Из унылых переговоров тыловиков и интендантов узнать можно больше, чем любая Мата Хари накопает!» — нисколечки жизнь не облегчало.

Тем более что в обязанности Морица входил всего лишь надзор за операторами приемопередающих станций и записывающих аппаратов и контроль входящих сообщений своей сети. И если общаться с обслуживающими функ-гераты и магнитофоны ему было просто и приятно (он сам иной раз с удовольствием возился с новейшим и секретным TonS. B1 «Bertha», записывавшим вражеские передачи не на привычную проволоку, а на тончайшую ленту с металлическим напылением), то специалистов-криптографов лейтенант чурался. Впрочем, при обработке «корреспонденции» единственное, что от него требовалось, — безукоризненно соблюдать инструкции и сортировать полученные сообщения в соответствии со стоящими на них грифами. А поскольку шифрованная радиограмма из Могилевского узла связи была снабжена всего лишь пометкой «Срочно» (ну и «Секретно», конечно же, вся переписка разведывательной службы Рейха велась под этим грифом, даже если в документе сообщалось о закупке дров или бумаги), то и отправилась эта бумажка в соответствующую папку, дожидаться утра, когда прибудет облеченный должными полномочиями офицер-шифровальщик. Будить крайне секретного и довольно злопамятного лейтенанта телефонным звонком ради «текучки» Мориц даже не собирался.

Вот если бы пометка была «Особо срочно!» или «Особой важности!», то в данном случае лейтенант, ни минуты не колеблясь и не обращая внимания на положение стрелок на больших настенных часах, поднял бы трубку телефона и вызвал криптографа.

Впоследствии так и не выяснили, кто поставил на шифровку неправильный гриф, из-за которого сообщение об уничтожении оперативной группы попало на стол к бригадефюреру Небе лишь в два пополудни. И хоть начальник айнзацгруппы среагировал максимально быстро, многоступенчатая полицейская структура привела к тому, что обратный приказ пришел в Могилев незадолго до пяти часов вечера, когда личный состав отдыхал после двух «специальных акций». Заполошные сборы заняли у полицейских почти два часа, час из которых потратили на ругань с армейцами, не желавшими выделять сверхлимитное горючее. Соваться в болота на ночь глядя командир оперативного отряда майор Ортман не решился, и в результате к месту уничтожения поисковой группы подкрепление прибыло через два дня.

Опрос местного населения показал, что на подразделение лейтенанта Ауэрса напал крупный отряд русских солдат. Скорее всего одна из частей, выходящая из окружения. По крайней мере и путевой обходчик, и помощник бургомистра, да и почти все немногочисленное мужское население Загатья в один голос утверждали, что нападавшие были одеты в форму Красной Армии. Правда, численность точную никто сказать не мог — от свидетеля к свидетелю она значительно отличалась, и Ортман решил вставить в отчет среднее число — сто пятьдесят человек.

На окруженцев списали и разрушение заправочной емкости и стрелок на железнодорожном разъезде. Угон большей части имевшегося в деревне скота тоже отнесли на их счет. Голодный солдат — дело такое…

Некоторых дотошных следователей смутило малое количество гильз от русского оружия на месте боя, но эту деталь сочли несущественной — слишком часто бродящие по лесам мелкие подразделения русских были почти поголовно вооружены трофейным немецким оружием.

Тела тридцати трех погибших членов группы Ауэрса обнаружили лишь спустя два месяца в восемнадцати километрах к югу от Загатья, на берегу реки Должанки. Убившие их погрузили тела на плоты и просто спустили вниз по течению. Времени прошло много, и опознали полицейских только по нашивкам да пуговицам на мундирах.

Поскольку накануне прошел сильный ливень, погоню по следам посчитали делом бесперспективным, и спустя еще сутки полицейские уехали обратно, напоследок назначив Игната Голованова новым бургомистром.

Глава 17

Сквозь леса дремучие с песнею веселою,

С острыми клинками на лихих конях

Движутся колоннами казаки кубанские,

Чтоб сразиться доблестно с немцами в боях.

Эх, бей, кубанцы! Руби, гвардейцы,

Рази фашистов подлых, пощады не давай!

На дела победные, на защиту Родины

Нас водил Доватор, любимый генерал.[101]

Район деревни Воробьи Демидовского района Смоленской области, РСФСР.

26 августа 1941 года. 5:28.

— Чем порадуете, Исса Александрович? — Спрашивавший сидел, завернувшись в мохнатую бурку и привалившись спиной к покрытому мхом стволу толстенной поваленной ели.

— Не спите, Лев Михайлович? — Полковник со смуглым лицом и аккуратными усами под тонким носом опустился на чурбак. — Хорошие новости, товарищ полковник! Головные разъезды наконец-то вышли к шоссе Велиж — Демидов. Перевозки противника очень активные, но я распорядился пока не выдавать наше присутствие.

— Это правильно, Исса Александрович, — пусть осмотрятся пока. С штабфронта связи нет?

— Нету. То есть прямой нет — ночью нам пришла радиограмма с какой-то странной станции. Пока расшифровывают. Код вроде наш, но точно, от кого, сказать пока не могу.

— Немцы? — спросил командир кавгруппы, отводя взгляд от светлеющего неба.

— Разве ж скажешь сейчас? Картавенко сказал, что как расшифровку закончат, так сразу к нам. Вот и узнаем.

Два полковника, осетин и белорус, молча посидели еще пару минут. Наконец Доватор спросил:

— Исса Александрович, как твои-то?

— Да нормально. Патроны вот только на исходе. Пришлось приказать почти всем конникам сдать весь боезапас к карабинам, а то из пулеметов стрелять нечем.

— На немецкие перешли? — спросил командир кавгруппы, словно не он сам вчера рекомендовал своим комдивам шире использовать трофеи.

— Так точно. Бойцы из 47-го полка связки трофейных гранат попробовали — неплохая штука! Почти как наша противотанковая долбает.

— Минометы немецкие к делу не пристроили?

— Нет, сам знаешь, Лев Михайлович, артиллеристы с тылами отстали, а после шашки такую машинерию освоить непросто. В 53-й вроде нашли умельцев… Но то у Кондрата надо спросить.

Вдалеке послышался частый перестук копыт, командиры, как опытные кавалеристы, определили — всадник явно торопился. Понятно, что он не летел во весь опор, поскольку надо совершенно не жалеть коня, чтобы гнать его галопом по местным буеракам в предрассветных сумерках, но рысью он шел.

Оба командира повернулись в ту сторону.

— Вестовой, что ли? — спросил Доватор. — С чего бы это?

Донесся негромкий разговор — часовые обменивались паролями с прибывшим.

— Пойдем, товарищ полковник, посмотрим, кого там принесло? — Доватор упруго, словно и не было последних бессонных ночей, поднялся на ноги.

Окрестности села Иванова Демидовского района Смоленской области РСФСР. 26 августа 1941 года.

— Если ты, Федька, опять такую же дурость, как и позавчера, учудишь — подзатыльником не обойдешься! — старшой, как все называли старшего лейтенанта Веселева, погрозил кулаком молодому, только девятнадцать исполнилось, пулеметчику. — Стреляешь ты хорошо, не скрою, но и про этот, — командир постучал себя пальцем по лбу, — инструмент забывать не стоит!

Старший лейтенант входил в довольно многочисленную группу приданных кавалеристам «истребителей». Поначалу казаки называли их между собой «вьюками», особенно когда по подразделениям молва разнесла подслушанные у костра слова одного из гостей: «Этих, с большими ножиками, надо срочно от кавалеризьму лечить!»

Остроты обиде добавило то, что эти слова были сказаны сразу после того как бойцы одного из эскадронов, прямо не слезая с седел, закидали бутылками с горючей смесью два немецких танка. Это случилось буквально во время прорыва в немецкий тыл. Вместе со своим полком переходил дорогу снятый с заслона эскадрон старшего лейтенанта Иванкина. Кавалеристы уже были на опушке, когда послышался рокот моторов и лязганье гусениц. По дороге, переваливаясь на ухабах, шли три танка. Первым заметил боевые машины комэск Иванкин. Нельзя было терять ни секунды времени, так как вражеские машины могли разгромить тыловые подразделения дивизии, как раз в этот момент пересекавшие дорогу. Иванкин подал необычную в конном строю команду:

— Бутылки с горючей смесью, гранаты, к бою! Галопом!..

Эскадрон помчался в атаку на танки. Минута, и послышались взрывы гранат. Танкисты, захваченные врасплох, не успели произвести ни одного выстрела. Головная машина, объятая пламенем, остановилась. Из открывшегося люка выпрыгивали танкисты и, поднимая руки, испуганно смотрели на проносившихся мимо всадников. Вскоре подожгли и второй. Последний танк, отстреливаясь, отступил.[102]

Потребовался прямой приказ командира корпуса, чтобы лихие парни в кубанках стали прислушиваться к словам «какой-то махры».

Впрочем, и сами «истребители» очень скоро доказали свою полезность и завоевали уважение, с показной легкостью вырезая вражеские дозоры, пешим ходом опережая конные разъезды, но больше всего — молчаливой своей яростью и холодной расчетливой беспощадностью к врагам.

— Ты, дурик, подбитые машины хоть осматривал? — Веселев хмуро уставился на пулеметчика. — Что головой киваешь? У «блица» баки где? Не знаешь? Так слушай и на ус мотай! «Блиц» — машина у немчуры очень распространенная, и бак они в ней по-умному ставят — сзади под кузовом. Вроде для нас хорошо — если рванет, так тем, кто в кузове едет, мало не покажется! Но фриц — не дурак! Запомни, боец! Как решил для себя, что фриц — дурак, так сразу можешь письмо мамке писать, прощаться. Что лыбишься? — старший лейтенант резко повернулся к сидевшему у него практически за спиной бойцу, на коленях у которого лежал «дегтярь». — Это не хаханьки! Сколько путевых ребят через такое в землю легли… Ладно, слушайте про машины дальше… Так вот, бак у «блица» с обеих сторон рамой прикрыт, навроде рельса широкого, оттого пулей его доставать замаешься. Миной или гранату подкатить — запросто. А пулей — хрен вам! Потому даже не старайтесь. Дал короткую по мотору и кабине — и хреначь тех, кто в кузове. Радиатор или там сам мотор достал — хорошо, шофера завалил — еще лучше, но на бак не целься. К тому ж не всегда это нам надо — бензинчик если слить, то и бутылки-зажигалки сделать можно, и свою технику заправить. Дальше! Ты, Федька, как вчера стрелял?

— Хорошо стрелял… — пожал плечами боец, не понявший смысла вопроса.

— Не хорошо, а целко! — покачал пальцем у него перед носом «истребитель». — А это, боец Федор Вихрев, совсем разные вещи! Скажи, за каким горбатым делать в машине полста дырок, если хватит и двух дюжин, а? Тоже мне — великий пулеметчик Земли Русской! Патроны-то не ты на горбу носишь. Короче! — старшой хлопнул красноармейца по плечу. — Запомни: залипать на одной цели нельзя! Дал раза — переноси огонь на следующую цель! Немец — вояка опытный, но тут нам наука поможет. Психология называется! Что хороший вояка, попав под пулемет, делает?

— На землю падает? — полувопросительно-полуутвердительно сказал «воспитуемый».

— Верно. Или в нашем случае — в кузове залегает. Борты те видимость дают, что в тебя не попадут, по-научному — иллюзия. Значит, уже на какое-то время враг лишь о жизни своей фашистской думает и в тебя и друзей твоих не стреляет. Вот, смотрите. — Привстав, командир подгреб несколько шишек и разложил их змейкой на земле. — Это колонна фрицевская, а вот — ты! — Палочка изобразила позицию пулемета. — А это ты, «блинопек»! — Еще одна легла в нескольких сантиметрах от первой, чуть дальше к концу построения из шишек. — Как работать будете?

— По головному вдарим! — подал голос стрелок ручного пулемета.

— А вот и в «молоко»! По головному — это первый позыв, а потому, скорее всего, не всегда наиболее подходящий для конкретного дела. У тебя, Федька, мысли есть?

Белобрысый пулеметчик несколько секунд рассматривал композицию, потом несколько раз зачем-то измерил пальцами расстояние между «пулеметами» и от них до «колонны».

— Сергей Филимонычу рассеивание давать сложнее, чем мне, все ж таки «Дегтярев» это делает хуже, — неожиданно сказал он. — А до хвоста колонны ему ближе. Я так думаю: я с «максима» торможу головную машину и тут же переношу огонь на вторую и третью, а он по концу стреляет. Мы их запрем тогда. Я продольным их давить стану, покуда лента не кончится, а Филимоныч с «дегтяря» под шумок сможет по кому-нибудь важному работать. Короткими. Это — если окромя двух пулеметов ничего нет. Есть — тогда с винтарей можно поодиночке всех выщелкать.

— Во, говорил же, что голову включать надо! Включил — ажур на выходе! Чаще будешь делать так — ВПЗРом станешь.

— Кем? — не понял Федор.

— Говорил же уже — великим пулеметчиком Земли Русской.

Из плотных зарослей ивняка, что росли в полусотне шагов от «класса», долетел негромкий свист.

— Ну, на сегодня все, — «истребитель» поднялся на ноги. — Два часа на сон, а потом в дорогу собираться будем. Или на дорогу. Отбой, бойцы!

Ветки, потревоженные ушедшим командиром, еще колебались, а пулеметчики уже расстелили на земле попону и устроились на отдых.

— Филимоныч, а где он этому научился, как думаешь? — задумчиво уставясь в светлеющее небо, спросил Федя.

— Так он еще в Финскую нахлебался. Слышал я, как хлопцы со второго эскадрона рассказывали… Да на этой с первого дня. Старшой этот на границе служил. Сам кумекай, если сюда живым добрался, да, к тому же назад сам пошел — повидал кой-чего, я, чай. Обратно, говорят — готовят их. Вон во второй эскадрон они две книжицы передали — так там и не такие захиря прописаны.

— Это какие же?

— Ну как «лимонку» в землю закопать, чтоб под ногой у вражины жахнула, или как из шрапнели долбать без пушки.

— Шрапнелью? Без пушки? Враки небось…

— Знаешь что, Федька? Спи давай и меня не береди!

Приказ командующего 3-й танковой группой[103]

«О партизанах и их помощниках»

Командный пункт. 28 августа 1941

Танковая группа 3

Отдел Ic/офицер контрразведки

Тема: Партизаны в тыловых районах

Ссылка: Приказ командующего группой № 19 от 26 августа

7 танковая дивизия, 1

14 пехотная дивизия (мот.), 1

Запасная бригада, 1

Офицеру Ic 1

Дополнительные экземпляры, 3.

В случае захвата предполагаемых пособников партизан в присутствии гражданских лиц следует обращаться с ними хорошо (угощать едой и сигаретами), с тем чтобы о подобном обращении стало широко известно и у солдат противника исчез страх перед сдачей в плен. Таким образом, казни следует проводить в отдаленных от населенных пунктов местностях и стараться делать это тайным образом, особенно в районах с имеющейся активностью партизан. Если проведение экзекуций может быть сопряжено с нарушением требования о секретности, следует отправлять захваченных в лагеря военнопленных.

Период, когда они могут добровольно сдаться в плен, по-прежнему ограничен 15 сентября (как и было указано в подготовленных листовках).

Возможна выплата вознаграждения в сумме до 25 Рейхсмарок местным жителям, сообщившим о местонахождении партизан, если эта информация привела к захвату последних. (Выплаты вознаграждений должны быть утверждены казначеем дивизии согласно форме F.N.B1.20, BII.)

Если при задержании подозрительных лиц обнаружено оружие или имели место акты публичного насилия в отношении военнослужащих Вермахта, партизаны должны быть расстреляны или повешены по приказу командующего офицера. Основание для казни должно быть доведено до местного населения любым удобным способом. (Например, на шею повешенного вешается табличка с надписью: «Это случится с каждым, кто спилит телеграфный столб».)

При проведении подобных мероприятий следует учитывать наличие среди местных жителей пособников партизан.

Старший офицер Генерального штаба Оберст фон Хюнерсдорф

Город Борисов, БССР. 26 августа 1941 года. 11:05.

Начало нового русского контрнаступления сильно изменило размеренную жизнь штаба группы армий. И дело было не только в масштабах или силе ударов Красной Армии, но, скорее, в несколько необычной для Вермахта ситуации, которую Грейфенберг охарактеризовал на одном из совещаний, сказав: «Господа, нас поймали со спущенными штанами!»

Атака по всему фронту пришлась на крайне неудобный для планирования момент, когда часть соединений еще действовала в соответствии с предыдущими планами, а часть уже пришла в движение для выполнения новой директивы фюрера. Добавили к ситуации сложности и незамеченные ранее на флангах войска, занимавшие к тому же какие-никакие, но укрепленные позиции, отчего бодро стартовавшие на север и юг подвижные соединения безуспешно пытались достичь запланированных темпов наступления. Следовательно, парирование атак русских обходами и контр-окружениями в ближайшие несколько дней осуществиться не могло.

Начальник Оперативного отдела повернулся к своему заместителю:

— Хеннинг, что с кавалерией русских в тылу у Штрауса? Есть свежие новости?

— До сих пор не удалось выяснить местоположение основных сил. Сам не понимаю, как им удается с такой эффективностью прятать пять дивизий. Утром имели место разрозненные нападения на гарнизоны и колонны в районе шоссе Велиж — Демидов, но ни разу не было зафиксировано участие сил свыше полка. — Фон Тресков пододвинул шефу несколько листков бумаги: — Вот радиограммы.

— Авиаразведка? — сидевший во главе стола Клюге оторвался от очередного документа.

— Фиксируются перемещения отдельных групп всадников и пехоты, но командование авиационных соединений сомневается в эффективности наносимых ударов. Привлекать эскадрилью для бомбового удара по роте, спрятавшейся в кустах, их не прельщает. К тому же основные силы бомбардировочной авиации и штурмовиков сейчас стянуты к Смоленску и Великим Лукам, — ответил представитель Люфтваффе. — На северном направлении сейчас функционирует только один нормальный аэродром. Сейчас, правда, формируется временная группа из вспомогательных самолетов для поиска и атак прорвавшейся кавалерии.

— Это хорошо. Оберст, а возможно ли наращивание усилий авиации в районе Смоленска? Сейчас русских остановили буквально в нескольких километрах от городской окраины, и если Люфтваффе немного чаще будут их бомбить, уже в самом скором времени пехота отбросит противника.

— В течение следующей недели нам обещали перебросить тридцать самолетов для восполнения потерь. Или же мы можем перенацелить часть сил с южного направления.

— Перенацеливайте. Недели у нас нет! — Фельдмаршал посмотрел на карту, где в глубину позиций германских войск севернее и южнее Смоленска вклинились два «языка». Вернее, три — на северном участке противник наступал по двум направлениям, охватывая Духовщину. Русские наступали, безрассудно растянув фланги атакующих группировок, но проблема была в том, что для сбора сил, способных отсечь их у основания, требовалось время. Пока же русских удавалось сдерживать лишь за счет использования «внутренних резервов», то есть бросая в бой пекарей, кашеваров и прочие тыловые части. Конечно, дивизии 3-й танковой группы уже разворачивались от Великих Лук на юг, но, во-первых, часть из них к текущему моменту была скована боями по прорыву обороны противника южнее и юго-восточнее этого города, во-вторых, из-за смешивания на узких лесных дорогах двух разнонаправленных потоков движение в том районе практически встало… Клюге снова, словно не видел ее десятки раз до этого, внимательно вгляделся в огромную карту, расстеленную на столе. «Вот они, слабые точки! В Духовщине много войск, и их правый фланг опирается на не менее сильную группировку в районе Смоленска. А вот севернее от Репино и до озера Белинского по 120-километровой дуге вытянулись в нитку всего лишь пять пехотных дивизий: 35, 106, 129, 6-я и 26-я, — генерал-фельдмаршал пробежал глазами с юга на север отметки частей. — Уже участвовавшие в боях, некоторые сильно нуждаются в пополнениях. А 129-й еще и приходится отвлекать значительную часть своих сил для противодействия прорвавшемуся в глубокий тыл кавалерийскому корпусу русских… А на другой стороне обозначенной синим пунктиром линии фронта — целых две советские армии. Да, каждая из них равна по силе немецкому корпусу, да еще многие стрелковые дивизии в них были практически разбиты во время отступления, но что мешает Тимошенко накопить силы, как он уже сделал южнее?»

— Ханс, что у Гудериана? — командующий отвлекся от размышлений.

— Он сообщает, что разведка вскрыла концентрацию большой массы русских войск юго-восточнее Ельни, и отказывается перебрасывать танки Эрленкампа[104] севернее.

— А он не боится, что его отрежут от Смоленска?

— Ничего такого он не сообщает. Сердился, что русские гаубицы со снарядами, которые мы обещали ему отправить, так и не прибыли. Его артиллерия на голодном пайке — они потратили слишком много снарядов, пытаясь прорвать оборону русских.

— А почему орудия не прибыли? — Помнить каждую мелочь — это задача для начштаба и офицеров оперативного отдела, но никак не командующего.

— Эшелон с ними, отправленный по одной из второстепенных дорог, потерпел крушение. Но это сейчас даже к лучшему — мы можем задействовать эти гаубицы у Смоленска. Наши артсистемы истратили почти весь боезапас, да и имеющиеся в городе трофейные — тоже.

— Хорошо. Отправляйте. — Голову Клюге сейчас занимали совсем другие мысли. Нет, конечно, ситуация на фронте была сложная — пожалуй, наиболее сложная за всю его полководческую карьеру, — но беспокоило фельдмаршала сейчас другое. Безоговорочно веря в немецкого солдата и немецкую военную машину в целом, он считал, что парировать прорывы русских, а то и организовать несколько новых «котлов» — не более чем вопрос времени. А вот необычные или, скорее, непривычные приемы, применяемые противником, лишали воспитанника прусской школы спокойствия.

Кавалерийский корпус даже не на фланге, а в тылу — это достаточная угроза, даже если не принимать в расчет тяжелые условия местности. Но корпус — не иголка, в лесу не спрячешь. Рано или поздно летчики или разведдозоры его обнаружат, и тогда русским останется только с честью погибнуть или сдаться в плен. А вот танки противника в тридцати километрах от его штаба вызывали недоверие, смешанное с опасением. Да, выдвинувшаяся на север от Борисова кампфгруппа в составе пехотного полка, двух сводных батальонов и практически всей бронетехники, оказавшейся под рукой, вытеснила противника, который даже серьезного боя не принял, ограничившись короткими налетами арьергардных заслонов.

Клюге показалось, что он начинает понимать идею русского командующего. «В чем мы, безусловно, превосходим противника, так это связь. И организованность. А что мы имеем на настоящий момент? Первое направление связи — „сверху-вниз“, пока функционирует нормально, но отдельные попытки ее нарушить… — Фельдмаршал быстро нашел в стопке бумаг записку начальника связи группы армий и быстро пробежал ее глазами. — Да, насчет „отдельные“ я погорячился, — скорее уж „постоянные“. Если верить докладу оберст-лейтенанта, а не верить у меня пока основания никакого нет, то в ближнем тылу проводные линии связи в среднем „живут“ четыре дня, а в оперативном — шесть. С другой стороны, ближе к фронту они, как правило, просто повреждаются, а вот дальше ситуация сложнее — диверсанты не только перерезают провода, но и с большой долей вероятности уносят большие отрезки с собой, из-за чего уже возник дефицит кабеля… Вот просто берут и уносят! — Клюге не заметил, как у него на щеках заходили желваки. — Но это еще не все! Сколько тут нападений на ремонтные бригады? Девятнадцать за месяц! И это не считая семи случаев минирования, также приведших к жертвам среди связистов. Добавим к этому несколько нападений вражеских диверсантов на дивизионных и корпусных связистов. В отчет Бергера они не вошли, но Тресков о них докладывал… Вроде того знаменитого разгрома батальона связи 7-й танковой. Надо понимать, что мелкие происшествия, вроде „прилетела из леса пуля и попала в рацию“, вообще дальше непосредственных начальников не уходят. А ведь у нас в группе армий даже резерва для пополнения убыли в связистах нет. Максимум можем запрос в Германию отправить. На армейских же складах недостаток в запасах средств связи уже приближается к сорока процентам! Бергер уже отдал приказ о демонтаже гражданских линий и передаче кабеля и аппаратов в подразделения. Но Россия — не Рейх и не Франция — телефоны еще поискать нужно. Похоже, кто-то у русских догадался, как нам серьезно осложнить жизнь».

— Хеннинг, — фельдмаршал посмотрел на фон Трескова. — Подготовьте приказ об усилении охраны подразделений связи, особенно тыловых — в зоне пятьдесят-сто километров от линии боевого соприкосновения.

— Слушаюсь! — невозмутимо ответил начальник Оперативного отдела. Интересоваться причинами, побудившими командующего отдать то или иное распоряжение, было не в его привычках.

«Второе направление — „связь слева направо“, — вернулся к анализу ситуации Клюге, — уже дает сбои. Из-за прорыва в районе Духовщины наземная связь между левым флангом и центром практически прекратилась, а радиосвязь работает с огромными нагрузками. Если же русский кавкорпус выйдет на меридиан Демидова, все равно где — западнее или восточнее, то связь штаба с войсками 3-й танковой группы на Великолукском направлении будет под угрозой. Угрозу объединения группы Доватора с неизвестными, что базируются севернее Борисова, отбрасывать тоже не стоит. Даже наоборот: если соединить ударную мощь одних с данными о местности и обстановке других — смесь получается гремучая. А западнее линии Витебск — Орша крупных соединений у нас нет, если не считать за таковые дислоцирующуюся в районе последней 286-ю охранную дивизию и действующую западнее Полоцка 403-ю охранную. Можно, конечно, прибегнуть к привычной тактике создания боевых групп, но на базе каких частей их создавать? Кто послужит „цементом“, скрепляющим пекарей, шорников, связистов и прочий тыловой люд?»

— Ханс! Бригада Фегелейна уже закончила передислокацию?

— Да, но ее первый полк ведет бои в районе Турова и Мозыря, а второй полк осуществляет специальные операции в районе Пинска, как они сообщают, уже ликвидировано…[105]

— Избавьте меня от ненужных подробностей, прошу вас! Немедленно отзывайте их и как можно скорее перебрасывайте в район Демидова. Есть шанс, что если они оставят тылы, то лесными дорогами прибудут в заданный район уже через два дня. Мне кажется, что кавалерийский корпус русских будет прорываться на соединение с «Чудесным полком». Насколько я помню, в отчете было что-то о свежих русских газетах.

— Так точно, в поселке у озера Палик были обнаружены обрывки московских газет примерно недельной давности.

— Выводите эсэсовцев из боя и перебрасывайте на север. Тех, что ловят убийц Гиммлера в окрестностях Слуцка и Минска, — в первую очередь.

— Да, но они подчиняются фон дем Баху!

— А я командую группой армий, так что не думаю, что нам откажут. Что по охранным дивизиям?

— Часть сил 286-й задействована сейчас против русских окруженцев примерно в том районе.

— Часть — это сколько?

— 3-й батальон 354-го полка, 317-й полицейский батальон, моторизованная команда ГФП и специальная кинологическая группа. Всего, — фон Тресков заглянул в бумаги, — восемьсот двадцать человек при тридцати двух пулеметах и трех минометах. Все подразделения мобильны — батальон охранной дивизии на велосипедах, а полицейские части все моторизованы.

— Очень мало! Передайте генералу Мюллеру, чтобы он перебросил туда еще как минимум один батальон. Тогда у них будет хоть какой-то шанс связать русскую кавалерию.

Берлин, Ораниен-штрассе 51–52.

26 августа 1941 года. 21:07.

— Добрый вечер! — Вошедший, услышав эту, казалось бы, безобидную фразу, резко обернулся.

На этот раз встреча проходила на его территории, и Генрих не смог отказать себе в маленькой «шалости». Комната, в которой он ждал встречи с рейхсляйтером, была освещена таким образом, что, несмотря на множество горевших ламп, в ней образовалось много укромных, хорошо затененных уголков. В одном он как раз и сидел, когда Борман вошел. Причем не только вошел, но и прошел мимо, не заметив сидящего буквально в двух шагах начальника гестапо.

— Добрый! — Первая оторопь прошла, да и владел собой партийный функционер неплохо, так что голос его звучал спокойно. Положив фуражку и перчатки на столик, гость опустился в кресло, стоявшее рядом. — В чем срочность? Признаться, я отменил несколько весьма важных встреч, группенфюрер.

— Чтобы не тянуть время, рейхсляйтер, перейду сразу к делу… — Мюллер достал из внутреннего кармана конверт из плотной бумаги и, положив его на стол, толкнул по полированной поверхности в сторону собеседника.

Борман поймал его и, открыв, достал сложенный пополам листок бумаги. Быстро пробежав написанное на нем, он аккуратно сложил записку обратно и положил на стол:

— Это все замечательно, но я в ваших шпионских играх разбираюсь не сильно. Вы можете пояснить, что это такое?

— Эту радиограмму чуть больше недели назад перехватили мои люди. Передача велась из района юго-западнее Минска. — Мюллер сделал многозначительную паузу и, дождавшись кивка, означавшего, что информация принята к сведению, продолжил: — Один из моих «мальчиков»… Очень способный «мальчик», надо сказать… Правда, я ему немного подсказал… Он попробовал на зуб это послание с помощью шифров, применяемых некоторыми отделами известного вам учреждения. И сегодня с утра добился некоторого успеха. Позывной рации ДубльВэГэЭн. В ней говорится, что ГэЭм занимается делом ЭрХа, но успеха вряд ли дождется. Надеюсь, вы понимаете, что за первыми инициалами кроется ваш покорный слуга, а за вторыми — рейхсфюрер. Далее… — Начальник тайной полиции сделал вид, что тянется к бумажке, но потом несколько показно продемонстрировал, что в подсказках не нуждается. — Далее сказано: «Но прыть его можно поумерить» и следующая фраза: «ФауДэБэ не знает ни о чем». И вряд ли эти три буквы обозначают кого-либо иного, нежели хорошо вам и мне известного Бах-Целевски.

— Минуточку! — Борман даже привстал в кресле. — Вы хотите сказать, что исполнители все еще там?!

— Вряд ли. Скорее представитель организатора. Но предупреждаю, что поймать его практически нереально. Это послание было расшифровано только потому, что мои люди знали, что искать. Тонкостями я вас морочить не буду, просто поверьте, что расшифровывать сообщения, написанные на немецком, если дешифровщик думает, что это русский, — довольно трудно.

— Верю вам на слово. Обрисуйте, что нам, — заместитель фюрера выделил голосом это слово, — дает это послание.

— Ну, во-первых, в сторону русских мы можем теперь даже и не смотреть. Я имею в виду, в связи с известными событиями. Во-вторых, на основании ее… — Мюллер запнулся в попытке подобрать более точную формулировку. Впрочем, заминка длилась не больше секунды. — Круг подозреваемых резко сузился! Будем честны: человек, приславший это, — свежеиспеченный группенфюрер взял со столика листок, — метит так же высоко, как и летает! И если у вас есть соображения по поводу других кандидатур, кроме той, что мы упоминали во время прошлой встречи, я с удовольствием их выслушаю.

Закончив тираду, Генрих достал из кармана пиджака зажигалку. Щелчок — и по краю шифротелеграммы побежали язычки пламени. Дождавшись, когда большую часть листка охватит пламя, он бросил улику в массивную бронзовую пепельницу.

— Теперь ваш ход, рейхсляйтер.

27.07.1942

Беседа шефа с Борманом перед обедом

«Вервольф»

Записано рейхсляйтером Борманом[106]

Исключительное положение рейхсфюрера СС объясняется вовсе не тем, что, как может показаться на данном этапе, ему подчиняются войска СС и полиция, но его обязанностям как имперского комиссара и уполномоченного НСДАП по укреплению германской народности.

Тем самым рейхсфюрер СС несет ответственность за объединение после войны мелких земельных наделов и переселение их прежних владельцев на Восток. Далее, он также ответственен за переселение малоземельных и безземельных крестьян, а также крестьян из горной местности с неплодородной почвой. А на неплодородной почве следует произвести лесопосадки.

Это переселение — поистине титаническая работа. Поэтому рейхсфюрер СС несет также ответственность за то, чтобы методика оценки земельной и прочей собственности была предельно упрощена: ведь при использовании нынешней методики составления кадастра такая всеобщая консолидация земельных участков будет длиться 300 лет.

Наряду с такой чрезвычайно сложной задачей, как разработка простейших методов проведения в Рейхе консолидации и расчета полагающейся компенсации, предстоит также выполнить такую грандиозную задачу, как переселить в кратчайший срок на восточные земли миллионы семей, построить для них там хорошие дома и усадьбы, выделить им на Востоке необходимое количество земли.

Рейхсфюрер СС обязан в будущем в соответствии с волей фюрера объединить в СС лучших представителей партии, а значит, и всей нации. СС обязаны подходить с гораздо более строгими мерками к своей элите, чем партия. СС обязаны также предъявлять гораздо более суровые требования к свойствам характера и поведению тех, кто зачислен в их ряды, чем партия. Идейно-воспитательная работа здесь должна проводиться в гораздо более широких масштабах, чем в партии, и давать гораздо более эффективные результаты. Ведь СС — это лишь малая часть всей партии и численность их должна быть незначительной, чтобы сохранить их элитарный характер.

Ни в коем случае нельзя одинаково оценивать тех, кто зачислен в войска СС, и тех, кто служит в подразделениях СС, непосредственно подчиненных партии. Ныне тех, кто зачислен в войска СС, требуется, прежде всего, оценивать как солдат; такой подход сохранится и в будущем, и, видимо, так и должно быть. И если боец войск СС проявит выдающиеся солдатские качества, но в идейном отношении окажется далеко не столь хорошо подкованным, то при определенных обстоятельствах никто не поставит это ему в вину.

Точно так же о сотруднике полиции судят по тому, как он проявил себя при расследовании уголовных преступлений или командуя одним из отрядов государственной полиции, в то время как при оценке тех, кто служит в подразделениях СС, непосредственно подчиненных партии, в первую очередь смотрят на поведение, характер и заслуги перед народом.

В этих подразделениях должны служить под началом рейхсфюрера СС лучшие представители партии и нации.

Рядом с ними должны стоять войска СС, под знамена которых он обязан собрать всех, кого вдохновляет великогерманская идея, и воспитать из них стойких в идейном плане бойцов.

Не следует забывать, что ему предстоит еще выполнить такую грандиозную задачу, как подготовить вышеуказанных лиц на территории Рейха к переселению на Восток, затем осуществить сам процесс переселения и, наконец, умело разместить их там. Кроме того, ему также предстоит организовать переселение на Восток не только жителей Рейха, но и голландцев, датчан, норвежцев и т. д.

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

26 августа 1941 года. 22:18.

— Паша, а наши ребятишки охренеть какие затейники! — Серебрянский потянулся так, что захрустели суставы. — Я о таких играх только мечтать могу…

— Ты о чем, Яша? И о ком? А то знаешь, под слова «наши ребятишки» несколько тысяч человек подпадают, и то, если омсбОН[107] не считать.

— Я о наших любимчиках. О «Странниках».

— Чего они еще учудили, о чем я пока не знаю?

— Пока ты на совещании у наркома штаны просиживал, из отдела дешифровки интереснейшую цидульку принесли. На, — Серебрянский протянул Павлу конверт из плотной бумаги.

— Не, Яша, прочитай, а я пока чайку похлебаю и поем, если только вы тут все не сточили, пока я, как ты изволил выразиться, «штаны просиживал».

— Помнишь, Зайцев переслал шифровку, которую его «Странники» просили выдать в эфир при наступлении определенных условий? Ты еще свое «добро» дал.

— А то! — не отрываясь от наливания чая, буркнул Судоплатов.

— Наши умельцы ее «сломали». Вот: «Для шифрования сообщения использован ключ, схожий с теми, что применялись в шифровальной книге, полученной…». Короче — из той эсдэшной «бухгалтерии», что нам с самолетом от Трошина привезли. Немного видоизменили и зашифровали. Радиограмма была на немецком. Слушай! «ДубльВэГэЭн. Делом ЭрХа занимается Гэ Эм. Подозрений не вызываю. Охота пошла по нужному следу. Если попробует свернуть, прыть его можно поумерить. ФауДэБэ не знает ни о чем». Вот такой вот коленкор!

— Ничего не понял! — честно признался начальник Особой группы, торопливо жуя бутерброд.

— Я тут свои ролики по шарикам покатал, и мне кажется, что загадочный «ЭрХа» — это рейхсфюрер Гиммлер, он же по-немецки «Химмлер». — Яков произнес фамилию главного эсэсовца с нарочитым южнорусским говором. — «ВэДэБэ» ассоциируется у меня только с одним персонажем из этого круга, он сейчас «Верховный руководитель ЭсЭс и полиции Вайсрутении», — губы старого чекиста тронула улыбка, — и зовут его фон дем Бах!

— А «Гэ Эм» кто?

— Если покумекать, то никого другого, кроме Генриха, нашего Мюллера, придумать не могу.

— Тогда не в цвет — он же тоже с «Ха» начинается.

— А если вместо имени там должность прописана? Или звание? «Группенфюрер», например? Вполне подходит.

— Так он же вроде бригадефюрер? — с сомнением спросил Судоплатов.

— Так повысили… Или тебе все приказы по немецкому главку сразу присылают? — хохотнул Серебрянский.

— И откуда ты все знаешь, Яша? — покачал головой его начальник.

— От верблюда, Паша. Версия, конечно, на живую нитку сметана, но при таких раскладах все сходится. Понять бы еще, зачем они подобную маляву по волнам мирового эфира запустили?

— В следующий сеанс спросим.

— Это конечно, это обязательно… — пробормотал себе под нос Яков и уже громче добавил: — Сдается мне, что это что-то вроде елки, которую контрабандисты за последней в караване лошадью тащат.

— А на кого рассчитана эта твоя «елка»?

— Во-первых, не моя, а их, а во-вторых, я не знаю. Одно понятно мне наверняка — им зачем-то понадобилось сменить руку на ключе.

— А то, что они как раз на адресата этой телеграммы работают, ты сразу отметаешь? — Старший майор взялся за последний оставшийся на тарелке бутерброд.

— Была такая идея, но тогда остальное не танцуется, вроде как в кадриль гопака вставили.

— Резонно. Значит, ждем следующего сеанса.

Глава 18

Приказ начальника Главного управления имперской безопасности группенфюрера СС Р. Гейдриха о создании командного штаба и назначении начальника оперативной связи РСХА во исполнение плана операции: «Барбаросса»

3 июля 1941 г.

Начальникам управлений и групп;

адъютантуре начальника полиции безопасности и СД;

Главному бюро;

канцеляриям I, II, III, IV, V, VI, VII;

рефератам IAI, IIA1, II I, II 2, II1B5, IVAI, IVB4, IV3, IVE5, V1CI

Для сведения: адъютантуре рейхсфюрера СС и начальника немецкой полиции.

Относительно операции «Барбаросса» — здесь: командный штаб и назначение начальника оперативной связи РСХА.

1. В дополнение к моему приказу от 14 июня 1941 г. при II управлении немедленно назначить начальника оперативной связи РСХА (комната обработки сведений о военном положении).

2. Задачей начальника оперативной связи РСХА (комната обработки сведений о военном положении) является взятие на учет всех мест расположения воинских частей, походных направлений, мест назначения айнзатцгрупп и айнзатцкоманд, всех технических средств связи (радио, телеграф, телефон), курьерских и транспортных служб, номеров полевой почты и поднятие их на соответствующий уровень. Кроме того, он должен быть осведомлен о придании айнзатцгрупп и айнзатцкоманд к тем или другим армейским частям и группам и систематически отмечать существующие связи. Его работа соответствует деятельности офицера связи частей Вермахта. Он следит за точным и безукоризненным функционированием аппарата связи РСХА с айнзатцгруппами и айнзатцкомандами и другими инстанциями операции «Барбаросса».

3. Начальнику оперативной связи РСХА (комната обработки сведений о военном положении) — в главном здании учреждения на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, комната 26, телефон 191, внутренний 678. Главное бюро (особые поступления) должно направлять все без исключения донесения и документы, поступающие от айнзатцгрупп и их штабов, тотчас после их регистрации. Его учреждение работает круглосуточно. Телеграммы или радиограммы и другие документы, поступившие после 20 час. 30 мин., должны передаваться в руки начальника оперативной связи РСХА немедленно. Он извлекает из поступившей информации все существенные в плане вышеупомянутых задач данные и обрабатывает их для доклада и картотеки.

Предметная обработка данных не производится.

4. Ежедневно к 9 час. 30 мин. составленное им сообщение после личного представления бригадефюреру СС Мюллеру без задержки у последнего, как у начальника командного штаба, должно быть передано следующим учреждениям:

начальнику полиции безопасности и СД — 1 экз.;

адъютантуре начальника полиции безопасности и СД — 1 экз.;

командному штабу при 4-м управлении — 2 экз.;

начальникам управлений I, II, III, IV, V, VI, VII — 7 экз.;

Главному бюро — 1 экз.;

II, III, 112, 113 — 4 экз.;

в запас — 5 экз.

Всего — 21 экз.

5. После вышеупомянутой технической обработки материал передается без промедления через начальника VI управления командному штабу при 4-м управлении, размещенному в главном здании учреждения на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, комната 320, телефон 54, внутренний 318; сообщения, поступившие ночью, передаются на следующий день, как только учреждение приступает к работе.

6. Согласно моему указанию начальник 4-го управления отдает распоряжения, диктуемые общей обстановкой. Поскольку, однако, затрагиваются сферы деятельности других управлений, то решающее слово принадлежит последним при участии в данном решении командного штаба. С этой целью командный штаб тотчас после ознакомления с поступившими материалами, не входящими в его компетенцию, направляет последние начальникам соответствующих управлений и групп.

7. Начальником оперативной связи РСХА назначается хауптштурмфюрер СС и регирунгсрат доктор Пефген при снятии с него служебных обязанностей при командующем полицией безопасности и СД в Метце. В своем новом служебном качестве он относится к группе ПД и подчиняется начальнику группы II. Начальник IV управления наделен, как начальник командного штаба, директивным правом.

Группенфюрер СС Гейдрих

Урочище Курганы Могилевской области, БССР. 27 августа 1941 года.

13:22.

Начало очередного «кочевого сезона» в нашей военной карьере личный состав воспринял спокойно. Как мало, оказывается, нужно человеку на войне — три дня размеренной гарнизонной службы, и все бодры и веселы.

Решение на передислокацию я принял лично, без разрешения командира, но если надо будет — отвечу. Ситуация такая, что к «старшим» за советом бегать некогда. Связисты-то ушли, а то, что они немедленно на нас настучат, — это аксиома. Тем более что стоило один раз расслабиться и бдительность ослабить — сразу налетели так, что еще чуть-чуть, и костей бы не собрали. По-честному, это был практически первый случай прямого столкновения с профессионалами, и результатом сразу стала смерть одного из наиболее подготовленных членов нашей группы. По большому счету, нам с патологическим везением до вчерашнего дня удавалось навязывать немцам игру по нашим правилам, оттого и получалось практически все. А в настоящий момент я, к примеру, совершенно не уверен, что засада на Гиммлера нам бы удалась, если бы на дворе был сорок второй или сорок третий. А пока немцы относятся к безопасности, «как деревенская дурочка к трипперу». Не помню уже, у кого из писателей вычитал это очень подходящее к имеющейся ситуации выражение…

Это я, конечно, стебусь помаленьку, а так смерть Бродяги зацепила всех. Хотя насколько я знаю, он частенько доставал наших «местных» своим брюзжанием. С другой стороны, здесь, в сорок первом, расклады серьезно отличаются от бытовавших в начале двадцать первого века. Нет, конечно, и своего дерьма и хамства хватает, но к старшим по возрасту, и тем более по званию, относятся не в пример уважительнее. Из оставшихся, если внимательно посмотреть на анкетные данные, я после Несвидова самый старший. Емеле тридцать пять через полтора месяца стукнет, а мне через полгода — тридцать три. Плюс звание… Вот и «выкают» практически постоянно. Не на завалинке с папиросой, конечно… Но до сих пор помню лицо Семки-Одессита, самого, кстати, образованного из местных, когда он узнал, что у меня два высших образования. Да он чуть дар речи не потерял! А сейчас, когда мы встали на дневку, и я, воспользовавшись командирскими привилегиями, уполз под машину покемарить, бойцы стараются меня не тревожить. Хотя стоит Емельяну закончить с готовкой, можно быть уверенным — обязательно разбудят.

Но заснуть не получается, и я тупо пялюсь на днище грузовика и вспоминаю всякое…

Был и еще один пункт, из-за которого я приказал смываться из гостеприимного Загатья: по моим расчетам, дальности моей «семерки» явно не хватит, чтобы достать до ребят, ускакавших, если верить карте, больше чем на десять километров от нас. А выходить в эфир с трофейной я пока не могу. Во-первых, не разобрался, как этот «динозавр» работает, во-вторых, она пашет на тех частотах, которые прослушиваются немцами с вероятностью чуть меньше девяноста девяти процентов.

— Старшой, не спишь? — Голос Зельца, еще иногда по-юношески ломкий, я, пожалуй, узнаю и за километр.

— Не, залезай.

Места вокруг болотистые, комариные, и мы сразу, как на привал встали, меры приняли. Вроде импровизированного брезентового полога, свисающего с кузова до самой земли. Вот Лешка его отодвинул и нырнул в уютный полумрак. От привычки «светить» по любому поводу пенку и спальник я давно отвык и вполне обходился теперь куском брезента, которого к тому же у нас как гуталина у дяди кота Матроскина. Да и тепло на улице для спальника-то…

— Чего хотел?

— У нас когда связь с Москвой? — немного торопливо спросил Дымов.

— А тебя это каким боком касается? — Немного, конечно, невежливо по отношению к младшему по званию, но вполне справедливо и по Уставу, в котором черным по русскому написано о разделении должностных обязанностей, секретности, единоначалии и еще многих полезных в военном быту вещах.

— Я у Сергеича в тетрадке шифровку нашел. Длиннющую — две страницы.

— В какой тетрадке? — В принципе, все штабные документы я прибрал к себе, да и прибирать особо было нечего — «Журнал боевых действий», как и архив разведдонесений, хранился в портфеле, доставшемся нам от интенданта Зоера. Бумаги по связи и шифрованию тоже были у меня, так что загадочная тетрадка не на шутку меня заинтересовала.

Вместо объяснений Лешка протянул мне скатанную в трубку толстенную, листов под сто, тетрадь в коричневой коленкоровой обложке, очень сильно похожую на ту, что мы оставили у Славки Трошина для переправки в Москву. За исключением цвета, конечно. Я щелкнул кнопкой фонарика.

Первый раздел был посвящен составлению опросников для обработки пленных. Похожую методику, если я правильно запомнил рассказы Саши, немцы применяли к пленным американским и английским летчикам. Году в сорок третьем начали. Придумал ее какой-то невысокий чин, выросший в Южной Африке. Что-то там было про сопоставление мелких деталей и про пытку молчанием. Американцы ее потом развили, и она превратилась в доски с пришпиленными фотографиями и документами, соединенными красными шнурками, так знакомые по многочисленным фильмам про полицию, ФБР и ЦРУ.

Следующая глава этого своеобразного «учебника начинающего гэбиста» была наполнена краткими заметками о разных людях. Как советских, так и иностранцах. Здесь Саша мельчил и писал чуть ли не стенографическими значками. Внезапно глаз зацепился за знакомое с детства словосочетание «школа № 175». С трудом продравшись через сокращения, я понял, что эта заметка посвящена «Делу волчат» — грязной и очень неприятной истории, когда детки советской элиты решили в середине войны поиграть в фашистов. Вот и фамилия Шахурин, а вот — Уманская.

«Это что же, Саша решил записки о будущем подготовить? Очков заранее насшибать? Вот и про Жукова заметка, и про Серова…[108] Новикова. Не тетрадка, а бомба! Лешка по малолетству даже понять не может, что это такое. Да и я, честно говоря, не знаю, что со всем этим делать. Серов, к примеру, сейчас, если Бродяге память не изменила, комиссар ГБ 3 ранга и зам Берии. И кому, если что, рассказывать, что он через 15 лет активнейшее участие в перевороте примет? Сталину? Лаврентию Павловичу? Или закопать эту цидульку метра на два в болоте? А то ведь некоторые товарищи не посмотрят, что мы из будущего, самих изолируют под толстым слоем земли или инспектировать мартеновскую печь изнутри отправят…» Идеализировать «пламенных борцов с контрреволюцией» себе дороже.

— А, Леха, это заметки по оперработе. Хорошо, что мне принес, — немного лениво поблагодарил я Зельца. Но вот пальцы, пока я засовывал убойную тетрадку в свой рюкзак, у меня подрагивали. — Где нашел-то? — повторил я свой вопрос.

— В классе, на подоконнике. Александр Сергеевич, похоже, в ней что-то писал, когда… — голос Дымова дрогнул, — немцы напали.

Мысли, появившиеся у меня в голове, были сплошь непечатные, поскольку представить себе последствия нахождения такой бумаги сотрудниками немецкой полиции я мог лишь отчасти, но при этом масштаб этих самых последствий виделся где-то между взрывом вулкана Кракатау и падением астероида, прикончившего динозавров. Логика действий Сергеича иногда меня вырубала напрочь. Особенно когда на следующей странице я обнаружил довольно подробный отчет о том, как немцы ликвидировали партизанское движение на Смоленщине в сорок втором. Не на всей, конечно, а конкретно в районе Дорогобужа. Причем приведены имена как с той, так и с другой стороны. Немцам такая «телега» в самый раз будет, ну узнают про господина Бишлера[109] пораньше и «Команду охотников Востока» сколотят не в июне, а, скажем, в апреле или мае, а вот нашим ее даже переслать нельзя, поскольку что делать с пока еще товарищами Доберко и Шараповым, в настоящий момент исправно тянущими службу в советских частях? Причем первый, если судить по Сашиным заметкам, нашим большую пользу дважды принесет: как командир батальона регулярной Красной Армии, и после, как начальник разведывательного отдела партизанской дивизии «Дедушка». Да и второй — не хрен с горы, а до попадания в немецкий плен занимал совсем нескромную должность начальника Особого отдела во 2-м кавкорпусе Белова. Вот их как, заранее заложить или подождать? Помню, по схожему поводу мы даже как-то заспорили с Казачиной чуть ли не до мордобоя, Ванька чуть до истерики не дошел, требуя, чтобы мы сообщили в Москву о будущем предательстве Власова. И никакие доводы, что сейчас генерал-лейтенант воюет себе спокойненько под Киевом и никуда перебегать даже не планирует, нашего взрывного товарища убедить не могли…

Еще раз поблагодарив Алешу за бдительность, я принялся прикидывать, что делать с внезапно свалившимся «счастьем», и не заметил, как провалился в сон. Последней связной мыслью было обещание самому себе непременно свалить эту головную боль на командира…

Деревня Аболонье Духовщинского района Смоленской области, РСФСР, 27 августа 1941 года. 13:30.

Последние трое суток были для Клауса фон Шойбнера, пожалуй, самыми трудными за все время армейской службы. Ко всем обычным и, можно даже сказать, привычным трудностям и проблемам добавилась всего лишь одна, но любой военный, хоть раз переживший ее, скажет, что она может перевесить все остальные.

«Отступление!» — это слово как будто было огненными буквами написано на небе, и сполохи от пламенеющей призрачной надписи искажали картину окружающего мира до неузнаваемости.

Куда подевался привычный армейский порядок, помноженный на немецкую аккуратность и педантичность? Только за первые двенадцать часов русского наступления их колонна получила семь взаимоисключающих приказов! Вначале, буквально через полчаса после окончания русской артподготовки, незнакомый гауптман попробовал погнать ездовых в окопы, для затыкания разрыва в обороне, но спустя пятнадцать минут уже майор направил их к корпусному артскладу для организации спешного подвоза боеприпасов на передовую. Потом, когда они, с трудом сдерживая беснующихся от близких разрывов лошадей, прибыли к заваленному еще тлеющими углями пустырю, совсем недавно бывшему теми самыми складами, их перехватил летчик с двумя «птичками» обер-лейтенанта на алых петлицах, и приказал помочь передислоцировать батарею «флаков», где после русского артналета остались четыре рабочие пушки, но ни одного тягача. Этот приказ был также отменен, поскольку стоило прицепить упряжь к зениткам, как прибыл вестовой из штаба корпуса с сообщением о запрете передислокации, поскольку орудия зенитной батареи уже включили в план обороны Духовщины. Все закончилось тем, что оставшиеся в строю семь повозок и двенадцать человек личного состава оказались в распоряжении госпиталя и под руководством ассистентартца[110] с плотно забинтованной головой отошли на пятнадцать километров к западу, вывозя тяжело раненных офицеров.

Вот уже два дня колонна совершала короткие вылазки в сторону Духовщины, подвозя боеприпасы, сухие пайки и обратными рейсами эвакуируя раненых. Клаус, впрочем, был твердо уверен, что им придется отойти еще дальше на запад. Хотя бы просто потому, что если на вторые сутки наступления русских они разгружались в самой Духовщине, то вчера им пришлось разгружаться в лесу, не доехав до поселка почти километр, а уж дальше пехотинцы таскали ящики с патронами на своем горбу. Фельдфебель на удивленный вопрос Шойбнера ответил, что бои идут уже на западной окраине и рисковать немногими оставшимися лошадьми ни он, ни пехотные офицеры не собираются.

После ночного — так было меньше шансов попасть под обстрел — рейда к линии обороны снабженцам дали передохнуть пару часов. Большинство рядовых, впрочем, считали, что это больше связано с боязнью загнать лошадей, нежели заботой о личном составе.

— Фон Шойбнер, вставай! — С трудом разлепив воспаленные веки, Клаус увидел сидящего на корточках перед его повозкой фельдфебеля.

— А-а-а-ага, — даже не делая попытки сдержать зевок, ответил он, но не вскочил, а просто повернулся на бок. Лицом к непосредственному начальству. Однако на подобное нарушение Устава прежде рьяно-строгий фельдфебель никак не отреагировал.

— Пойдем, Клаус, я тебе новую железку отыскал.

— Какую? — Понять спросонья, о чем говорит начальник, у Шойбнера не получилось.

— Пулемет. Твой-то сейчас к русским вернулся, как мне кажется. А нам предстоит дальняя дорога, причем, по слухам, в тех краях русские разбойники тоже пошаливают. И даже очень. Некоторые говорят, две или три кавалерийские дивизии прорвались.

— Вы уж меня извините, но я до сих пор понять не могу, почему мы отступаем? — спросил Клаус, плеснув себе в лицо пару горстей воды из ведра, стоявшего прямо у колеса повозки.

Плащ-накидка на телеге зашевелилась, и оттуда показалось недовольное лицо лейтенанта Цоллера. Непонятно, кто к кому прибился, транспортники к пехоте или наоборот, поскольку лейтенант командовал взводом, от которого осталось восемь человек, но пока он был самым старшим по званию в их «таборе».

— Да чего тут гадать, Шойбнер? — точно так же, как и сам ездовой пару минут назад, зевнув, протянул офицер. — Русские нас перехитрили. А кое-кто в штабах забыл про опыт войны с гереро,[111] точнее, «лампасники» забыли, что у черномазых не было гаубиц.

— А при чем здесь Африка? — удивился Клаус.

— «Истребители», — лейтенант употребил кальку с русского слова вместо привычного «ночные разбойники», — заставили почти все наши войска собраться в опорных пунктах. Естественно, там, где сплошной линии обороны не построили. Ну а потом в дело вступила артиллерия. Вот, собственно говоря, и все.

— А что, неужели в штабах об этом не подумали? — под неодобрительным взглядом фельдфебеля спросил Клаус.

— Я бы мог рассказать о многом, о чем в штабах не подумали, но, пожалуй, не буду. А то еще боевой дух упадет, а господину фельдфебелю вас воспитывать потом, паникеров, — хохотнул лейтенант. — Ладно, валите отсюда, спать мешаете!

Приказ начальника — закон для подчиненных, и фельдфебель с гефрайтером зашагали по пыльной улице куда-то на северную окраину деревни.

— Маркус, а ты что думаешь по этому поводу? — Пять засад, столько же обстрелов и бесчисленное множество километров пройденных дорог вполне позволяли вне строя обращаться к фельдфебелю по имени.

— Не слушай молокососа, Клаус. Одна звездочка на погоне, а уже генералом себя считает. Гереро вспомнил, так его за ногу! И у черномазых не было ни танков, ни авиации. А на войне, Клаус, всякое случается. Французы, между прочим, тоже нашим танкистам неплохо накидали в сороковом, ну и где те французы теперь?

— Значит, ты считаешь, что ничего особо страшного не случилось?

— Да конечно! Сам прикинь, на сколько мы русских потеснили за последние два месяца и на сколько они нас сейчас. В школе ты, я уверен, в отличниках ходил, так что пятьсот и пятнадцать сам сравнить сможешь.

— Но ведь мы отступаем… — не сдавался Шойбнер.

— Да, а еще на войне убить могут, или, если в пехоте служишь, ноги натрешь… Давай ты шибко умным будешь, когда на плечах «шнурки»[112] появятся?

Пулемет Клаусу на этот раз достался совершенно другой модели — ручной, на сошках, со здоровенным плоским блином магазина сверху. Никаких возражений, что он этот лязгающий агрегат видит впервые и, как из него стрелять, не знает, фельдфебель не слушал, а стоило фон Шойбнеру продолжить возмущаться, просто прикрикнул на него.

Перед самым выходом очередной незнакомый офицер сообщил, что дорога в этот раз предстоит дальняя — необходимо было отвезти почти на полсотни километров, к Демидову, неходячих раненых. При погрузке оказалось, что основную массу пассажиров составляют не «свежие» пострадавшие, а в основном те, кому ампутировали какую-нибудь конечность. В повозку Клауса посадили пятерых безногих и двух безруких.

— Обер-канонир Дольмар, Андреас, — представился один из безруких, выделявшийся на фоне остальных отсутствием выражения глубокого уныния на лице.

— Гефрайтер фон Шойбнер, Клаус, — вежливо ответил старший «экипажа».

— Ну что, «кавалерия», прочь от войны?!

— Вы — да, мы — нет, — недовольно буркнул Клаус, которого в этот момент занимала гораздо большая проблема, чем ход войны или перспектива оказаться в тылу: здоровенная русская железяка оказалась с изъяном — сошки у нее не фиксировались, из-за чего пулемет нельзя было нормально поставить, и гефрайтер пытался приткнуть его так, чтобы не мешал в дороге и в то же время был под рукой. Понять, то ли проблема с сошками — это следствие конструктивного дефекта или ему достался сломанный экземпляр, Шойбнер отчаялся еще десять минут назад.

Впрочем, калеки и так не были настроены поболтать, и следующая пара часов прошла в молчании. Клаус даже задремал — их повозка двигалась второй с конца, и он надеялся, что в случае нападения успеет отреагировать.

За деревней Манино была остановка — напоили коней, ну и сами не упустили возможности быстренько вымыться. Некоторые предпочли вместо помощи раненым постирать форму, но сам Шойбнер так никогда не делал — при такой пылище мокрый китель мгновенно превращался в подобие средневековой кирасы и мало того, что начинал немилосердно натирать в самых неожиданных местах вроде подмышек, так еще и совершенно переставал пропускать воздух. А вот парочку безногих он к воде отнес, благо здоровьем был не обижен. Затем он передоверил это своему напарнику, рядовому Вильке, рослому деревенскому парню родом из Швабии, а сам уселся с пулеметом на коленях под кустом.

«Смешно — нам навстречу войска валом валят, а попутных колонн практически нет. — Сорвав травинку, Клаус сунул ее в рот. — И веселые парни идут — за то время, что я здесь сижу, минимум трое приветственно помахали. Или новенькие, только из Европы приехали, или оптимисты по складу характера. Первое, правда, более вероятно. Те, кто в России с самого начала, уже по горло сыты этими маршами, и даже недельный отдых в тылу до такой степени лучезарного идиотизма взбодрить не сможет. Мы же не съемочная группа и не деревенские сочные девки, ради которых можно забыть про мозоли и непроходящую жажду. Интересно, откуда эти парни?» Длиннющая колонна пехотного батальона, идущего поротно, сменилась строем велосипедного эскадрона.

«Бедолаги, — усмехнулся возчик, — это не по гладким дорогам Европы педали крутить. Тут иной раз песка по щиколотку, а то и выше бывает. А ведь еще полгода назад я им завидовал, ругался, что меня, такого технически образованного, поставили хвосты коням крутить… Теперь же меня чаще везут, чем я везу… Лучше, наверное, только тем, кто на грузовиках служит, да и то только потому, что они в основном по большим дорогам ездят, в засады реже нас попадают и в больших тыловых городах чаще бывают. Что-то „спортсмены“ староваты! — вглядевшись, удивился он. — Почти все ровесники нашего „зануды“, а вон тот, с усами, еще старше!»

Как раз перед мостиком через речушку, где сейчас плескались спутники Шойбнера, велосипедисты спешились и свернули с дороги, повинуясь взмаху жезла регулировщика. Порядок должен быть во всем, и даже водные процедуры следовало проводить с соответствующей стороны. Правда, может, они и не мыться остановились, а просто пропускали попутную колонну. Их подразделению, например, так часто приходилось делать. То их моторизованные коллеги боеприпасы везут, то горючее.

Так вышло и на этот раз. Не прошло и десяти минут, как Шойбнер заметил над вершинами деревьев ближайшего леса довольно быстро приближающееся пылевое облако. Он уже давно обратил внимание, что разные подразделения поднимают пыль по-разному: меньше всего пылила пехота, велосипедисты, и колонны, состоящие из повозок. Грузовики и мотоциклетные группы взбивали это проклятье русских дорог куда выше, а больше всего «дымили» танки. О, за каждой бронированной машиной тянулся здоровенный султан белой, серой или красноватой пыли!

Головная машина выехала из леса. В облаках пыли разглядеть что-либо, кроме массивной кабины пятитонного грузовика, у Клауса не получилось.

«Ходко идут — километров под тридцать. Интересно, что везут? И „цепные псы“ им дорогу расчистили, и гонят на максимальной для данных условий скорости… Войска? Боеприпасы?» — Послеполуденное солнце стояло высоко и жарило во всю мочь, машины проносились за завесой пыли, словно таинственные колесницы в театре теней. Клаус даже порадовался, что он сидел сейчас далеко от дороги и свежевымытую голову не засыплет песком.

«В-ву-ух!» — непривычный глухой хлопок заставил гефрайтера резко повернуться вправо — туда, откуда как раз и ехала колонна.

Метрах в ста от него, почти там, где лес заканчивался, стена пыли была подсвечена оранжевым, а верх ее темнел клубами черного густого дыма.

Выплюнув травинку, Клаус вцепился в пулемет, выругавшись сквозь зубы, поднял увесистую железяку и пристроил ее на небольшой бугорок. Лязгнул взводимый затвор, и еще минуту назад такой спокойный и интеллигентный человек превратился в хищника, пристально высматривающего добычу через прищур прицела.

Со стороны леса донеслись хлопки выстрелов, сменившиеся буквально через несколько мгновений ураганной трескотней, в которой сплелись звонкие выстрелы винтовок, частая трескотня нескольких пулеметов и даже пара негромких взрывов.

«Да что же за проклятье-то такое? — прижавшись щекой к деревянному прикладу, подумал Клаус. — Из-за этой пыли вообще ничего не видно, что творится на той стороне дороги. Но на этот раз русские перехитрили самих себя, черт побери! Если велосипедисты сориентируются быстро, то есть неплохая возможность прижать „ночных воров“. Это только с виду велосипедные части выглядят забавно, а на самом деле вооружены они ничуть не хуже обычной пехоты: и пулеметы, и минометы у них есть. Да и с выучкой все в порядке. — Тут он вспомнил пожилые лица солдат самокатной роты, и его энтузиазм несколько угас. — А если вернется батальон, что прошагал тут недавно, то русским вообще ничего не светит, кроме пары подожженных машин…»

Словно в подтверждение его мыслей, стрельба разгорелась левее, как раз там, куда направил самокатчиков регулировщик. Но и новые потери появились — оседающую завесу пыли теперь освещал не один «костер» горящей машины, а четыре. И если судить по высоте и яркости пламени, везли они горючее.

«Ух, как сейчас рванет!» — подумал Клаус.

Рвануло. И еще раз… И еще…

Шойбнер представил себя, что творится в эти секунды вокруг исчезнувших в огненных облаках взрывов грузовиков, и зябко передернул плечами — насмотрелся за последний месяц на обгоревших.

— Шойбнер, что за адская чехарда? — рядом приземлился господин фельдфебель.

— Русские напали на колонну, но, как мне кажется, в этот раз у них не выгорит.

— Я бы так не сказал, Клаус. — Фельдфебель с резким клацающим звуком дослал патрон. — Горит, по-моему, очень неслабо.

— Оговорился, прошу извинить. Я это к тому, что на той стороне дороги самокатный эскадрон уже в бой вступил, да и пехота, по моим прикидкам, должна скоро вернуться. Как там калеки наши? — сам не зная почему, спросил гефрайтер.

— Безногим винтовки раздали, а безрукие по кустам сидят.

— А отойти мы не можем?

— Куда? Полкилометра по открытому месту на телегах?

— Так нас же пыль и дым пока прикрывают!

— Что, в кустах «шнурки» нашел? — зло спросил фельдфебель, давая понять, что спор окончен.

«Ну, как сам знаешь, брюзга!» — Клаус сплюнул и приник к пулемету. Внутреннее чутье отчего-то подсказывало, что выбраться из этой передряги у них получится, только если подойдут пехотные роты.

На какое-то время в бою установилось то шаткое равновесие, когда ни одна из сторон не имеет явного преимущества и стрельба ведется больше для острастки, чем для нанесения вреда противнику. Русские диверсанты, вопреки обыкновению, не отошли, а вели беспокоящий огонь из леса, а остатки уничтоженной (в этом ни у кого уже сомнения не было) колонны заняли оборону в неглубоком кювете и сейчас занимались эвакуацией раненых. Велосипедисты рассредоточились вдоль берега реки, неплохо прикрывавшего их от вражеского огня, но идти в самоубийственную атаку через двухсотметровое открытое пространство не торопились, ограничившись редкими выстрелами в сторону русских.

«Неужели русских больше, чем привычные два-три десятка? Уж очень нагло себя ведут… И отходить никуда не собираются…» — Шойбнер пожалел, что не обзавелся биноклем. Многие унтера и даже рядовые выменивали у ребят с переднего края всякие интересные трофеи вроде биноклей и пистолетов. Кто для того, чтобы пофорсить, а кто и для дела. Лишняя пачка сигарет или купленный в тылу пакетик с «кофе» — небольшая цена за оружие. Пистолет, правда, Клаус не достал, но русский револьвер у него имелся — пулеметчику, пусть и нештатному, с карабином неудобно.

— Шойбнер, как думаешь, с чего русские так обнаглели? И чем они грузовики раздолбали? Я выстрелов не слышал, — фельдфебель засыпал его вопросами.

— С чего обнаглели — не знаю, я не русский командир. А грузовики… — Клаус задумался, сопоставляя детали. — Гранату в кузов, скорее всего, закинули. Первая машина просто взорвалась, но при этом ехала — значит, это не мина или фугас.

— Ну тогда ясно, с чего они так разошлись, — угрюмо сообщил фельдфебель. — Тяжелая топливная колонна — двадцать пять тонн горючки, если не больше! Какие есть мысли, Шойбнер?

— Вы увидели «шнурки» у меня на плечах, господин фельдфебель? — огрызнулся ездовой.

— Ты не кочевряжься мне тут! — прикрикнул старый служака. — Если есть задумки, говори быстрее.

— Судя по четкости нападения, о пехотном бата…

«Бух! Бух! Бух! Бух» — множественные глухие удары, долетевшие из-за спины, показали обоим, что о пехоте русские действительно позаботились.

— Черт! — зло выплюнул фельдфебель. — Ты прав, черти тебя раздери! Прикрывай нас, пока я увожу это калечное войско в лес!

— Хорошо! — буркнул Шойбнер и приник к пулемету.

Впрочем, это его действие уже стало лишним — за спиной, там, откуда они совсем недавно приехали, а всего минуту назад раздалась серия негромких разрывов, послышалась частая стрельба, звуки которой уже через несколько мгновений поглотил какой-то дикий, первобытный рев, и на дорогу выхлестнул вал всадников. Застыв, Клаус с ужасом смотрел, как часть кавалеристов галопом понеслась к мосту. Время от времени появлялись дымки выстрелов да взблескивали длинные клинки. Потом его взгляд перескочил на небольшую, всадников в пятьдесят, группу, оставшуюся на месте. Русские торопливо спешивались и, если зрение Шойбнера не обманывало, собирали несколько станковых пулеметов.

— Что застыл, стреляй в них! — сипло скомандовал фельдфебель, вскидывая к плечу карабин.

Выйдя из вызванного внезапным нападением с тыла ступора, гефрайтер дернул на себя пулемет, собираясь перенацелить его на новых врагов.

«Вззух!» — противно взыкнуло над головой, а фельдфебель вдруг выронил оружие и попытался схватить самого себя за спину, как если бы его между лопаток укусил слепень. Повернулся, ноги его заплелись, и он плашмя рухнул на землю. Стеклянно открытые глаза старого служаки уставились в небо, и Клаус все никак не мог отвести свой взгляд от лица начальника. Сколько это длилось, фон Шойбнер сказать не мог, поскольку в себя пришел, только когда злой голос у него за спиной сказал:

— Хенде, мать твою, хох, гадина!

Из докладной записки командира 286-й охранной дивизии генерал-лейтенанта Курта Мюллера.

…При перебазировании 3-й самокатной роты 354-го полка моей дивизии она подверглась нападению кавалерии противника. Одновременно атаке подверглись следовавшие в распоряжение 9-й армии 67-й запасной батальон и 18-я моторизованная тяжелая колонна снабжения. Общие силы нападавших оцениваются минимум в два кавалерийских полка. Противник широко применял артиллерию и минометы, после чего атаковал в конном строю.

Потери 3-й роты 354-го полка:

46 человек убиты,

23 ранены,

22 человека пропали без вести.

Потери 67-го запасного батальона:

84 человека убито;

116 ранено;

7 пропали без вести.

Из 10 тяжелых грузовиков колонны снабжения подбиты и сгорели 7. Противником уничтожено 33 тонны горюче-смазочных материалов.

Потери противника оцениваются в 400 человек убитыми и более 500 ранеными.

Из донесения в разведотдел штаба Западного фронта

27.08 сводный отряд 37-го кавполка численностью 347 сабель при 14 пулеметах (8 из них трофейные) проводил диверсионные действия в районе Манино — Брод — Свистовичи с целью воспрепятствовать выдвижению резервов противника в район Духовщина. Совместно с отрядом действовала группа танко-истребителей численностью 18 человек.

У моста через реку Песошня была организована засада, которой уничтожена колонна тяжелых бензовозов (7 пятитонок), нанесены большие потери пехотному маршевому батальону (около 100 солдат убито и более 200 ранено, взяты в плен один унтер-офицер и 8 солдат) и разгромлена рота самокатчиков 286-й охранной дивизии (потери противника — более 100 человек убитыми и 6 пленено).

Разгромлена также гужевая транспортная колонна 161-й пехотной дивизии немцев, отступавшая от Духовщины. Из ее состава взяты в плен 3 человека, один из них старший ефрейтор фон Шойбнер, хорошо владеющий русским языком. Из допроса последнего удалось добыть много ценных сведений о способах снабжения противника. Протокол допроса вышлем следующим авиарейсом.

Уничтожены мосты через реки Песошня, Песочня и Пожегезинка.

Потери сводного отряда: 8 убитых и 14 раненых бойцов.

Взгляд со стороны. Тотен

Окрестности деревни Городище, Могилевского района, БССР.

27 августа.

Вечерок вчера выдался такой «веселый», что сегодня я бессовестно проспал. Не смертельно — ничего из «официальных мероприятий» вроде завтрака не пропустил, но вот уже целый месяц, осознав свою физическую немочь, каждое утро устраиваю себе «партизанский фитнес». Ничего сверхъестественного: отжимания, прыжки, «бой с тенью»… Последнее упражнение, правда, увидевший его Антон обозвал как-то «развратными танцами трансвеститов». В качестве извинения следует не забывать, что он тогда в не самом лучшем расположении духа был. Да и по части воспитания во мне требуемых навыков и бойцовского духа он, пожалуй, поболее всех остальных сделал.

А сегодня я проспал! Сам поставил будильник в телефоне на полвосьмого, а сейчас, если зрение меня не подводит, почти десять. Это я по солнцу определил — научился за последнее время. А вот то, что телефон не услышал, — это косяк, получилось, что не только тренировку пропустил, но и утренний выпуск Совинформбюро не записал. Хотя телефон мне именно для этого дан. А «семерка» моя уверенно принимает любую из местных широковещательных станций.

— Эхе-хе-хе-хе! — Это Серега так сочно потягивается. Под соседним тентом спал. — Меня терзают смутные сомненья! Эх!

— И зачем они тебя, болезный, терзают? Ты им денег должен? — А то Люк вступил, правда, он, похоже, уже давно на ногах, поскольку его веселый голос доносится откуда-то справа, из-за «Опеля», а спальное место у него было совсем с другой стороны.

— Всем, кому должен, — прощаю! — с барскими интонациями заявил Док, появляясь в поле моего зрения. — А сомнения у меня извечные, посконные даже: «Кто виноват?» и «Что делать?»

— А как же другой вечный вопрос: «Брать две или три?» — Сашка вышел из-за машины, и я чуть не заржал в голос от открывшейся картины — в целях конспирации Люк по-прежнему носил форму унтер-офицера полевой жандармерии, тогда как на Доке была форма советского лейтенанта, — сюрреализм еще тот.

— Эй, люди! А командир где? В поля ушел? — Из-за моих лингвистических умений пощеголять в советском мне в ближайшее время не светило, правда, и в немецкое одет я был не полностью, а лишь в бриджи, подтяжки и трофейную майку. Даже сапоги пока не натянул.

— То есть вам дрыхнуть можно, а командир — сразу в поля? — К моему огромному удивлению, голос Александра Викторовича раздался у меня за спиной. — Отдыхать всем нужно. Или не так?

Пришлось спиной изобразить смирение, осознание собственных ошибок и, до кучи, полную покорность судьбе. То есть «повесить буйну голову», вжав ее в плечи, и согнуться «крючком», запричитав при этом: «Дяинька, только не бей убогого…»

— Твою ж медь! — изумился Саша, а Док сообщил, что подобной похабени я не иначе как у Тохи обучился, на секретных утренних тренировках.

Но вся эта буффонада была лишь защитной реакцией — слишком нерадостные вещи вчера случились. Вот мы и маскируемся друг от друга, но больше, конечно, от себя самих. Я так вообще не могу уложить в голове, что Шуру убили! Не укладывается — и все тут! Самый из нас опытный, не доверяющий целиком никому, кроме совсем уж своих, привыкший все просчитывать… И какие-то доисторические полицейские! Да и Тошке сейчас должно быть совсем не сладко — один остался. Я оттого, может, и проспал, что часа два ворочался — переживал.

— Тотен, а ты чего без ствола? В санатории, что ли? — не дал мне окончательно погрузиться в пучину рефлексии голос командира. То, что я полуголый, его ни капли не смутило — чай, я не барышня, а вот то, что от оружия на пять метров отошел, — косяк весомый. Из-за такого, вполне возможно, и парни в Загатье нарвались. Ну вот, снова-здорово!

— Прошу не бить и не заставлять рыть окоп полного профиля для стрельбы с лошади стоя! — бодро извинившись, я чуть ли не рыбкой нырнул к своему спальному месту и уже через пару секунд застегнул на поясе ремень с кобурой. И хотя я сейчас значительно лучше, чем два месяца назад, понимаю некоторых своих воевавших знакомых, крайне неуютно себя без оружия ощущающих, некоторые, свойственные им приколы до конца родными мне пока не стали. Тут больше, конечно, штабную работу винить надо, нежели что-нибудь еще. Арт или Люк почти все время «в поле», так я уже ни того, ни другого без ствола и представить не могу. Даже когда в Загатье в бане вместе мылись, Антон пистолет с собой взял — не в парилку, нет, но в предбаннике «вальтер» на шайку положил.

— Значит, так, дорогие мои, быстренько на пальцах скиньтесь, кто через полчаса Ваньку на «фишке» сменит, а остальным — собирать барахло! — Тон командира на этот раз к шуткам не располагал.

— Сань, а позавтракать успеем? — спросил Люк.

— Если прямо сейчас к плите встанешь — успеем.

И завертелось! Никто, естественно, не сговаривался, но было видно, что у ребят на уме то же, что и у меня: «Черт с ней, с взрывчаткой! Надо быстрее вернуться и подобрать Тоху с „трофейными“!»

Поскольку с вечера, следуя установившимся «цыганским» традициям, особо не рассупонивались, то и на сборы ушло минут десять. Примерно столько, сколько нужно, чтобы снять и скатать тенты и убрать их в машины. А пять минут спустя Люк позвал всех подзаправиться. Без особых разносолов — чай и бутерброды.

— Махнемся, как обычно? — спросил сидевший по левую руку Док, протягивая мне бутер с копченой колбасой.

— Не вопрос! — Я отдал ему свой с салом. С детства у меня слабость к твердой сырокопченой колбасе, а у Гансов она в пайках. Жесткая, как фанера, но мне нравится, а вот сало — точно не мое. Если только из холодильника, под водочку, но кто ж сейчас нальет-то? С холодильником, опять же, напряженка…

Командир присоединился к нам чуть позже — были какие-то дела в кузове «Опеля».

— Решили, кто Ваню меняет? — поинтересовался он, прожевав первую порцию.

— А мы назад сразу поедем, или еще какие дела тут остались? — спросил Люк.

— Проверим ту площадку, о которой вчера вечером узнали — и назад. — Информация, полученная от местных, оказалась точной: в здешних краях действительно был полигон, причем старый — чуть ли не с двадцатых годов в округе разнообразнейшие части стояли. Но ни взрывчатки, ни снарядов мы пока не нашли — лишь пару полупустых (или полуразграбленных, это как посмотреть) вещевых складов да автопарк с десятком скелетов стареньких грузовичков.

— А…

— Не дергайся, Тотен! Тоха мальчик большой, еще один день без проблем продержится! — Я только вопрос задавать начал, а Саня уже отвечает, черт возьми! — Да и отошли они в лес, даже «заначку» вытащили, так что не стоит бросать нужное дело на полдороге.

— Фермер — Казаку! Фермер — Казаку! — заголосила висевшая у командира на поясе «семерка».

Я вздрогнул — ни разу на моей памяти такой внезапный выход поста или дозорного на связь не приносил приятных известий. Хотелось, конечно, надеяться, что Ваня решил сообщить, что где-то на горизонте телегу крестьянскую увидал, но чуйка подсказывала, что все может быть далеко не так радужно.

— В канале.

— Командир, может, я чего не понимаю, но тут какая-то фигня абсолютно нездоровая. Ты бы подошел, посмотрел.

— Понял. Отбой! — коротко ответил Саша.

Смешно, но ему даже приказов никаких отдавать не надо было: уже после слов про «нездоровую фигню» все сорвались с мест и принялись торопливо снаряжаться.

Влезть в разгрузку и схватить данный мне Антоном ППД — дело секунд двадцати, еще двадцать ушло на то, чтобы добежать до барахла и вернуться. Соответственно, уже через полторы минуты весь личный состав был готов к бою.

— Как идем? — на правах старшего по опыту и званию спросил Люк.

— Ты с Серегой сторожите здесь. Готовность к выезду — две минуты. Алик — со мной. Рации не выключать. По коням!

Сперва я не понял, почему вместо превосходящего меня (тут я вполне самокритичен) по любому из «боевых» параметров Люка командир потащил с собой «штабного», но быстро въехал. У меня багаж знаний по немцам больше, и если бы было сразу понятно, что предстоит стрельба, то Фермер без лишних раздумий выбрал бы Саню. Интересно, что потребовалось оказаться на «настоящей» войне, чтобы понять, что бойцы-универсалы так редки, что для них отдельную Красную Книгу надо заводить. Понятно, что Антон или тот же самый Люк вполне смогут допросить пленного или понять, что написано в простой депеше, но у меня это выйдет не в пример быстрее и, что самое главное, лучше. Или командира возьмем — заминировать штатными средствами мост или поставить растяжку — не вопрос, но вот самопальные взрыватели Ванька делает качественнее и, опять же, быстрее. Отдельная тема — привычка к устройствам с простым интерфейсом. Нашей базовой «Ясой» даже мне, человеку технически ущербному, пользоваться удобно, а вот к трофейным «радиогробам», как их Бродяга называл, как и к советским устройствам, я ближе трех метров не подойду. И как с помощью этого набора перекрученных проволочек, стеклянных колбочек и листов жести с кем-нибудь связаться, не представляю совершенно.

Пост у нас выставлен хитро, с учетом того, что мы при любом раскладе имеем преимущество по связи над любым вероятным противником. «Фишка» отнесена от опушки метров на пятнадцать, с левой стороны от того «языка» леса, где она расположена, — довольно широкое поле, за которым дорога. С другой стороны выступа — прогалина, словно поле в лес пытается войти, переходящая в еле заметную лесную дорогу, которая и ведет к нашей стоянке. Причем мы специально проверяли, чтобы дальше по дороге не было никаких хозяйственных объектов, вроде приснопамятной смолокурни или лесопилки какой. С НП большая дорога видна плохо, мешает взгорок, но та, что в лес ведет, просматривается метров на семьсот.

— Ну что за проблемы? — Саша соскользнул в яму, где «квартировал» Ванька. Для меня места там не осталось, и пришлось залечь под кустом.

— Минут двадцать назад по шоссейке прошел тягач. Здоровенный! — начал доклад Казачина. — Очень странный. Вроде как у нас такие были. Катки возить или экскаваторы.

— Стоп, стоп, стоп! — перебил его командир. — У кого это «у нас»? Я что-то ни одного тягача в команде не припомню!

— Да у нас, в будущем!

— А «Мосводканалпроект» на борту написано не было? — Не влезть с ехидным комментарием означало бы предать традиции команды.

— Не разглядел, до переводных картинок и аэрографии мне дела нет, не то что некоторым! — огрызнулся Ванька. — Но покрашен он не как военный транспорт, а в оранжевый цвет.

— В оранжевый? — переспросил Фермер. — Уверен?

— Я не дальтоник…

— Куда поехала?

— Сюда, к нам.

— Откуда знаешь?

— Прицеп громыхнул, когда она на грунтовку сворачивала. Точно там, где съезд.

— Большой прицеп, говоришь? А что на нем стояло?

— Я, честно говоря, не понял. Машина какая-то большая. Метров восемь в длину.

— И она в лес свернула?

— Так точно.

— Тотен, — Саша повернулся ко мне, — есть соображения?

— Гаубица?

— Ага, на оранжевой платформе и цветочками разрисованная, — хмыкнул командир. — Пошли посмотрим на этого чудозавра. Ванька — ты на стреме, нашим сообщи. Алик, рацию включи!

Одним движением выбравшись из «нычки», Саня зашагал по лесу. Что меня всегда удивляло, так это то, как он при таких немаленьких габаритах и кажущейся неуклюжести ухитряется так ловко шастать по лесу.

Идти пришлось недолго — уже метров через сто до нас долетели характерные лязг и скрежет, какие издают всякие большие механизмы на плохой дороге, приправленные утробным рокотом мощного двигателя. По знаку Фермера я пристроился за стволом упавшего много лет назад дерева и, выставив автомат, приготовился. Саша же растворился в подлеске, словно камень, который уронили в заросший ряской пруд — без звука и кругов на воде.

Словно смола, стекающая по сосновому стволу, тянулись минуты ожидания. В наушнике Казачина инструктировал оставшихся в лагере, вокруг негромко пели птички — скукота!

Вначале я подумал, что это какие-то фантомные ощущения, поскольку никакого другого внятного объяснения внезапно появившейся между лопаток вибрации не было. Спустя пару секунд все повторилось. Затем еще раз и еще.

«Что за хрень такая?» — Я передернул плечами, стараясь избавиться от источника раздражения. Не помогло. Непонятно почему, но происходящее мне напомнило что-то хорошо знакомое, но, такое ощущение, основательно забытое. Что-то, с чем давно не сталкивался. Приподнявшись, я попробовал стащить ранец и уже так понять, где находится источник этой непонятной вибрации.

— Тотен, вперед сто, по моей тропе. Пулей! — Голос Саши был строг.

Чертыхаясь про себя, я стартовал из низкой позиции — надевать на бегу лямку ранца было очень неудобно… Да еще и саданул себе по коленке тяжеленным автоматом. Но до Сани добежал чуть ли не за минуту! Помогало, правда, то, что с ориентированием проблем не было — звук работающего мотора тяжелого грузовика слышно было отлично.

— Тш-ш! Стой, лось ужаленный! — Командира я чуть не пропустил. — Сядь!

Торопливо выполнив приказ (и ушибив творением Дегтярева бедро другой ноги), я понял, что давненько не видел Фермера таким взволнованным. Последний раз это было, пожалуй, в тот день, когда Тоху подстрелили. А вот следующего вопроса я, сто пудов, не ожидал:

— Ты ничего такого странного ночью не заметил?

— В смысле?

— Ну, голова не болела? Не кружилась?

— Не, а при чем тут это?

— Там впереди стоит тяжелый транспортер МАЗ, — будничным тоном сообщил Саша.

— Ну и что такого?

— Я, может быть, не шибко образованный, но грузовики знаю на «ять»! Сам помнишь — живу я с этого. Так вот, в Минске завод появился только после войны.

— И? — нить рассуждений я пока не улавливал.

— Там. В тридцати метрах. Стоит. Машина. Выпущенная. На заводе. Который откроют. Лет. Через. Пять, — четко и раздельно, чуть ли не по слогам, объяснил Саша.

— Уверен? — вопрос я задал, прямо скажем, идиотский, что немедленно отразилось на лице командира и друга. — Народ рядом есть? — я тут же постарался исправиться. — Пойдем и посмотрим, а то и расспросим. Может — это такие же бедолаги, как и мы? А если что, то мы и сами с усами! — заметив сомнение на лице собеседника, я выразительно похлопал по ствольной коробке ППД.

К машине мы вышли, сделав приличный крюк, с тем расчетом, чтобы оказаться сзади и отрезать противнику путь возможного отступления. С моего места разобрать, есть ли кто-нибудь в кабине или нет, не получалось — уж очень, высоко от земли она находилась. На широком и длинном полуприцепе, покоившемся на множестве колес, стоял какой-то непонятный механизм, о назначении которого я бы сказать ничего не смог. К тому же груз был тщательно закрыт брезентом. Фермер знаком показал, что придется подойти поближе.

Я иду справа от машины, а он, соответственно — слева. Вжимаю в плечо автомат — я все-таки не такой быстрый как напарник. Это Саше свою СВТ вскинуть не проблема, а я боюсь не успеть.

Шаг — тишина вокруг, лишь чуть слышно скрипнул песок под ногой. Второй — ничего. Третий… До кабины еще пять. Или шесть.

Шорох слева! Я не вижу, да и командир там, но все равно непроизвольно дергаюсь.

— Тю, хлопцы! Вы чего, в войнушку, да? — Голос ни разу не испуганный, скорее даже радостный, но нервы и так на пределе. С трудом удержал палец на спуске! — Вы чо? Я «хендэ хох»! В натуре, без шуток!

Я выскочил из-за машины и увидел коренастого мужика, стоявшего с поднятыми руками на обочине дороги. Вислые усы, популярные в Белоруссии, короткая стрижка, синяя куртка из грубой ткани вроде брезента, джинсы! Точно! Классический крой, хорошо видна фактура саржи.[113] Вот только цвет серо-зеленый. Если судить по тому, как мужик косится куда-то влево — Саша как раз там и стоит и, наверняка, держит незнакомца на прицеле.

— Не, я и не знал, что у вас тут игра!

«Игра? Какая, на хрен, игра?»

— Вы не знаете, где тут семнадцатый участок леспромхоза? — мужик явно любитель поговорить, но и жизнью битый, стоит и не дергается. Права не качает. Но я мог и погорячиться — уже давно все воспринимаю через призму войны. А вдруг он действительно считает, что мы в какую-то игру вроде изрядно позабытого на фоне всего произошедшего за два последних месяца страйкбола, играем.

— Ты кто? — Голос Фермера глух и хрипл.

— Водитель. В автохозяйстве работаю. Вот — везу агрегат пилильный на делянку, — вислоусый, не опуская рук, пальцем показал на прицеп.

— Тотен, проверь!

— Э, чего проверять-то? — возмутился мужик. — Если надо, могу накладные показать. Путевой лист… Но тогда уж и вы документ какой предъявите, что проверять могете. А то кто вас знает?

Вместо ответа Саша выразительно покачал винтовкой.

— День сегодня какой? — Негоже поперед командования в пекло лезть, но вопрос просто жег мне язык.

— С утра двадцать восьмое было… Вы чего, хорошо вечерком посидели? Неправильно это — в воскресенье наклюкиваться… Суббота на то есть!

«Не, точно мужик безбашенный — на него два ствола глядят, а он о вреде выпивона в воскресенье поучает! Хорошо, что я еще не спросил, какая это планета?» Но от ощущения общей неправильности происходящего по спине пробежал холодок. Заметил я за собой такое новое свойство. И даже не раз об этом думал. Правда, кроме скороспелого вывода, что это из-за общих переживаний «чувство опасности» так трансформировалось, так ничего и не придумал.

— Августа?

— Ну да! Чего же еще?

— А год какой? — тут уже не выдержал Саша.

— Вы чего мужики? — «Пленный» даже руки от удивления опустил. — Две тысячи восьмой.

— Твою мать! — выдохнули мы одновременно с Фермером.

Глава 19

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

1 сентября 1941 года. 18:43.

— Как дела? — Может, Эйтингон и постучался, но, погруженный в свои невеселые мысли, Павел это пропустил.

— Как сажа бела… А у тебя чего?

— Через неделю уезжаю.

— Все-таки решилось?

— Ага. Так чего пригорюнился-то? — Наум последние три дня был занят организацией собственной поездки в Турцию, для чего пришлось встречаться и общаться с добрыми двумя десятками людей, так что в отделе появлялся лишь набегами.

— «Странники» не вышли на связь.

— Да ну! — Заместитель отодвинул стул и сел рядом. — Сколько сеансов пропустили?

— Один плановый и четыре резервных. Радисты говорят — на частотах глухо. Последний сеанс был двадцать шестого ночью. Передали солидный такой кусок…

— Думаешь, взяли их?

— И это самый лучший вариант… — Судоплатов резко мотнул головой. — Черт, что несу-то?! Какой лучший?!

— Паша, не бесись, — Эйтингон успокаивающе положил ладонь на плечо товарища. — Что, считаешь, из-за такого срыва им верить перестанут?

Вместо ответа Павел кивнул.

— А вот это вряд ли! Они уже столько наворотили, что… — он на секунду задумался, — уже не вычеркнешь! Ты не в курсе случайно, нет ли в тех краях каких-нибудь групп? Наших, армейских, подпольщиков, в конце-то концов? Пусть поищут. — Эйтингон постучал пальцем по столу. — Кстати, Паша, ты не думал, что у них могла просто рация сломаться или батареи накрылись?

— Сломаться могла, а про батареи… Помнишь, что Зайцев рассказывал? Какое у них специальное устройство?

— Это которое цепляется к автомобильному аккумулятору и от него практически любую рацию можно запитать?

— Да.

— Ну, значит, трансформатор этот сломался… Ты с летунами договорился?

— Да. Готовы.

— Значит, сиди и жди! А теперь мне с тобой о другом поговорить надо…

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

1 сентября 1941 года. 19:43.

— Товарищ нарком, разрешите? — Берия, внимательно изучавший какие-то бумаги, закрыл папку и махнул рукой, разрешая войти.

Комиссар госбезопасности второго ранга Круглов[114] посторонился, пропуская коренастого человека средних лет, одетого в вытертую практически добела полевую гимнастерку без знаков различия. Внешность прибывшего выдавала коренного уроженца Кавказа. Густая щетина, темные круги под глубоко запавшими глазами — человек этот, похоже, очень давно нормально не спал.

— Проходите, товарищ, присаживайтесь! — радушно предложил хозяин кабинета заметно робеющему гостю, указав рукой на стул напротив себя.

— Товарищ нарком, лейтенант Лакрба по вашему приказанию…

— Вы присаживайтесь, товарищ лейтенант, — мягко перебил его Берия. — Я так понимаю, вы с дороги? Сейчас принесут поесть и чаю. Или, может быть, вы от вина не откажетесь?

— Нет, товарищ нарком, боюсь усну.

— Ну нет так нет. Вы, кстати, из каких Лакрба[115] будете?

— Из Агухары я, — спокойно ответил гость.

— Гудаутский, стало быть? Бывал я там, знаете. Ладно, о родине и потом поговорить можно будет. Сейчас о деле. — Берия поправил пенсне. — Расскажите нам, пожалуйста, о тех людях, с которыми вы столкнулись в конце июля.

— Что вас конкретно интересует, товарищ нарком? Рассказать-то я много чего могу. С чего начать?

— Давайте для начала ваши личные впечатления. Для разгона, так сказать. Тем более что доклад товарища Зайцева мы уже читали. Вас же товарищ Цанава не просто так в состав группы пропихнул, верно? — Несмотря на мягкий тон генерального комиссара, гость непроизвольно поежился.

— Товарищ нарком, с кого лучше начать?

— С кого хотите. Кто лично вам показался самым запоминающимся?

— Если по-простому, то Окунев. Тот, который песни пел.

— Песни? — совершенно натурально удивился генеральный комиссар.

— Ну да! Они как-то концерт устроили, вроде художественной самодеятельности. Да и просто так он пел. Для своих, но я не один раз слышал… — Лакрба замолчал, и у Берии с Кругловым возникло ощущение, что он отчего-то сам себя оборвал на полуслове.

— А этот Окунев, он кто?

— Старший лейтенант госбезопасности. У них в группе он вроде разведчика и боевика, но точно, чем занимается, не скажу.

— Вы уверены, что он имеет отношение к ГБ?

— Товарищ нарком, я в ГПУ в двадцать третьем пришел, еще при Феликсе Эдмундовиче, вас еще по Закчека помню, по Тифлису, да. Наших отличаю влет. Очень этот Окунев на иношника похож. Такой, знаете, обаятельный да обходительный, но нет-нет да и зверь выглянет. Языки знает. Даже песню как-то испанскую спел. Зажигательную, вроде лезгинки.

Неслышно приоткрылась дверь, и в кабинет заглянул Меркулов. Берия жестом предложил ему войти.

— А почему вы, товарищ Лакрба, начали рассказ именно с него? — Нарком пододвинул стакан с уже давно остывшим чаем, сделал глоток, поморщился.

— Понымаете, он из них самый непонатный! — Лейтенант покрутил в воздухе рукой, словно пытался проиллюстрировать непонятность человека, о котором рассказывал. — Осталные проще, понатнее, что ли? Командыр их, серьезный человэк. Военный, Но я такых видал, да. И помощнык его — точно из наших, клянус. А это Окунев балагур, да.

— А не могли бы вы, товарищ Лакрба, пример какой-нибудь привести? — вклинился в паузу Меркулов. — А потом, я думаю, мы вам дадим отдохнуть, а то у вас язык заплетается и глаза сами собой закрываются, — добавил замнаркома.

— Э нет, я в порядкэ, товарищы! — замахал руками абхаз. — А прымер… Вот песни он пел. Такие хорошие, знаетэ… Про комбата, про десант… А потом раз — и урочью какую-нибуд споет. Представляете?!

— Урочью? — переспросил Берия.

— Ну да! Про воров! Вот как вам… — Лакрба замолчал, словно вспоминая. — «На улице Гороховой ажыотаж, Урицкий всю ЧэКа вооружает. Все потому, что в Питер, в свой гастролный вояж с Одессы-мамы урки прыезжают…» Каково, а?

— Да уж, — хмыкнул Круглов.

— Это не блатная песня, — неожиданно заявил Меркулов.

— Почему ты так считаешь, Всеволод? — Берия пристально посмотрел на своего зама.

— Я часть текста читал, в докладе она была. Это стилизация под блатную. Да, жаргона много, но я уверен, что это стилизация. Например, вставление фамилии Урицкого. Насколько я помню, Моисей Соломонович руководил Петроградской ЧК всего полгода, и если бы песню писали блатные, они бы привязки к такому небольшому сроку не сделали. Мне кажется, эту песню написал кто-то из питерской интеллигенции.

— Хорошо, Всеволод, мы поняли. Продолжайте, товарищ лейтенант.

— Ножы еще очень любит. Весь в ножах прямо!

— Это как?

— Всегда у него их два или тры. Сам показывал. Ах, какой у него нож есть, товарищ нарком! Сам бы такой носыл! Гладенькый, тут ребро, ручка такая… — рассказывая о заточенной железке, абхаз неожиданно оживился. — Еще складной есть, красывый. Там в ручке пластынка хитрая есть, открыл, а он не закрывается, пока на место одно не нажмеш! А твердый — стекло царапат можно!

— Это очень интересно, но хотелось бы вернуться к песням. Что еще вам не понравилось?

Агент задумался, с интересом наблюдая за тем, как вошедшие порученцы сгружают с подносов бутерброды и множество, как бы не дюжину, стаканов в массивных подстаканниках, в которых исходил паром заваренный до черноты чай. Судорожно сглотнув, он тем не менее к еде даже не дернулся, а, дождавшись, когда посторонние выйдут, ответил:

— Понимаете, товарищ нарком, песны у него уж очен странныэ. Правылные вроде, но за мелочы ухо цеплаетса. — Акцент, практически незаметный в начале разговора, сейчас усилился, видимо, лейтенант действительно держался, как говорят, «на честном слове». — Словечкы проскалзывают. «Солдат», «гвардейскый» и прочее.

— А что же его начальники? Не пресекли? — начальник отдела кадров наркомата, удивленно приподнял бровь.

— Нет. И нас одернулы. Но там исторыя вообщэ очен странная. Оны нас буквално выгналы.

— Как это? — Из присутствующих Берия и Меркулов читали отчет Зайцева, а вот Круглов — нет, потому он и спросил.

— Оны настаивалы, чтобы мы ушлы из места дислокацыы. На Москву кывалы.

— Как это ушли? Мотивация какая была? — комиссар госбезопасности второго ранга встал и оперся на стол, буквально нависнув над собеседником.

— Что скоро немцы будут проводыт поиск, и еслы найдут нас, то мы можем их выдат.

— И что же?

— Все случылос, как оны говорылы, — абхаз потер глаза.

— Вы их выдали? — улыбнулся уголком рта Круглов.

— Нэт, что вы! Мы ушлы, но агентура-то осталас! — всплеснул руками Лакрба. — Оны что-то такоэ сделалы, что немцы лес чесалы частым гребнэм. На неболшую рощу две роты напустилы. Сам видел, клянус!

— Сергей Никифорович, про это мы уже знаем, — осадил комиссара Меркулов. — Как и о методах, которые эти товарищи применили для убеждения командования группы Зайцева. Меры, прямо скажем, нетривиальные и где-то даже чрезмерные, но, этого отнять нельзя, очень эффективные.

— Это какие же? — отстранившись от стола, Круглов всем телом развернулся в сторону бывшего наркома госбезопасности.

— Угроза расстрелом на месте, — вместо Меркулова ответил Берия. — И я бы не сказал, что они такие уж нетривиальные в военное время. Товарищ Лакрба, я гляжу, у вас глаза совсем слипаются, а нам необходимо расспросить вас очень подробно. Предлагаю вам отдохнуть… Три часа хватит? Вот и отлично! Ровно… — нарком бросил взгляд на висевшие на стене часы. — Ровно в десять мы снова встретимся.

Лондон, Вестминстер-стрит, Соединенное Королевство. 1 сентября

1941 года. 16:37.

Война, хоть и внесла коррективы в привычный, устоявшийся за десятилетия, если не века, распорядок работы правительственных учреждений империи, на многие вещи повлиять так и не смогла. И сейчас, когда часы на Башне Святого Стефана, известные всему миру под прозвищем Биг-Бэн, показывали почти без четверти пять, в коридорах и многочисленных (дюжина сотен залов, комнат и кабинетов как-никак!) помещениях Вестминстерского дворца было пустынно.

Несмотря на наивные представления плебса, что демократия — это власть народа, большинство, если не все, собравшихся в этом кабинете, нет, скорее все-таки зале, так совершенно не считало. Впрочем, как и постулат о том, что для решения важных вопросов нужно много людей. Присутствующие по внешности четко делились на две категории: «толстые» и «тонкие», при этом последние составляли хорошо заметное большинство.

— Джентльмены, хотелось бы услышать новости с Континента. — Тучный, сильно напоминающий лицом бульдога мужчина сделал глоток из массивного хрустального стакана, на дюйм наполненный янтарной жидкостью.

— С этого края или с того, сэр Энтони? — спросил сидевший по левую руку от «бульдога» высокий костистый джентльмен.

— Про ближний я знаю, — сделав еще один глоток, ответил первый.

— Клайв?

Мужчина, откликнувшийся на это обращение, явно не был своим в этой компании. Это можно было понять хотя бы по тому, что он единственный стоял, точнее — был не приглашен присесть. Многие из присутствующих вставали, чтобы, например, налить себе виски или коньяку или взять из одного из многочисленных ящиков сигару, но этот человек с начала собрания стоял возле массивного камина и даже не делал попытки занять какое-нибудь кресло.

— Джентльмены, это — Клайв Айрнкросс, он может дать исчерпывающие ответы на многие вопросы.

— Перед тем как задавать вопросы, не могли бы вы осветить ситуацию в целом? — вежливо предложил один из «худых», от которого за версту несло Сандхерстом.[116]

— Дарби, а тебе разве не докладывают? — усмехнулся его сосед, с такой же безупречно прямой спиной, выдающей кадрового военного.

— Не все и не всегда.

— Джентльмены, — несмотря на представительность собравшейся компании, никакого волнения на лице докладчика заметно не было, — уже сейчас можно с уверенностью сказать, что планы Германии повторить в России тот же трюк, что и во Франции, провалились!

— Да, но, если мне не изменяет память, первый удар гуннов уничтожил практически всю военную мощь скифов, — беззастенчиво перебил Айрнкросса один из представителей «толстых».

— Сэр Уильям, вам следует поменьше слушать берлинское радио, — со смешком откомментировал это выступление сэр Энтони. — Продолжайте, Клайв!

— Согласно планам германского командования к ноябрю месяцу они собирались занять практически всю европейскую часть России и выйти на так называемую линию «двух А», то есть меридиан «Архангельск — Астрахань». — Судя по тому, как докладчик непроизвольно покосился через плечо, подобные заявления он привык делать, стоя у карты, в данном помещении отсутствовавшей. — Отрицать успех первого удара, когда практически на всем протяжении фронта русским были нанесены очень серьезные потери и темпы продвижения германских механизированных частей составляли несколько десятков километров в сутки, бессмысленно. Однако в настоящий момент можно говорить не только о замедлении немецкого наступления, но и об остановке. Я знаю, что многие считают проводящееся Западным фронтом русских контрнаступление чем-то вроде Арраса, но в корне не согласен с подобным определением. Та операция генерала Горта[117] была попыткой прикрыть эвакуацию, здесь же мы имеем дело с полноценной попыткой переломить ситуацию. И немцам действительно приходится туго, джентльмены! Наш источник в Берлине сообщает, что фельдмаршал фон Клюге затребовал дополнительные подкрепления, которые, к счастью для нас и к сожалению — для него, не смогут прибыть раньше чем через две недели. И затребовал он их не для продолжения наступления, а как раз для обороны. Следует отметить, что, по данным десятидневного отчета немецкого Генерального штаба, за первую декаду августа потери на Востоке составили немногим меньше восемнадцати тысяч убитыми и более шестидесяти — ранеными.[118]

— Цифры явно не потрясают, — ироническим тоном сказал кто-то из сидящих в задних, если так можно выразиться, рядах.

— Если сравнивать с Великой войной, то, безусловно, да, — немедленно парировал докладчик. — А если сравнить со второй декадой мая прошлого года, как раз тогда наши войска сражались под Аррасом, то разница не в нашу пользу. Сухопутные войска Германии тогда потеряли пять с половиной тысяч убитыми и чуть больше двадцати трех тысяч ранеными. Могу еще добавить, что упомянутые сводки не включают в себя потери среди личного состава военно-воздушных сил, полиции, вспомогательных частей и полугражданских организаций, вроде известной вам «конторы Тодта». Потери в технике также превосходят все, к чему немцы готовились, и можно предположить, в скором времени многие материалы станут остродефицитными.

— Швеция? — задумчиво спросил человек, которого многие знали как незначительную фигуру в руководстве компании Армстронга,[119] гораздо меньшее число знало, что он занимает схожую должность и у Виккерса.[120] Да, в двадцать седьмом году два гиганта объединились, но первая компания оставила часть производств, в частности авиа-, авто- и локомотивостроение, «за кадром», и сэр Джордж, как его называли хорошие знакомые, имел долю во всех этих предприятиях. Так что получалось, что почти все заказы промышленности метрополии, имеющие отношение к войне, имели отношение и к нему тоже. Элсвикские пушки, великолепные «Спитфайры», охотники за немецкими «У-ботами», прожектора, радиостанции… Всего не перечислишь!

— Не только. Добавьте сюда Испанию, Португалию и Турцию.

— А эти-то при чем?! — воскликнул благообразный пожилой джентльмен, чьи щеки украшали вышедшие из моды как бы не три десятка лет назад бакенбарды.

— Сэр Генри, именно через эти страны осуществляются поставки многих, очень важных для ведения современной войны материалов, — насколько можно мягко ответил сосед «бакенбардоносца».

— Неужели мы не можем запретить эти поставки? — не сдавался последний.

— Дело в том, что немцы очень хорошо платят, а в случае со Швецией еще и нейтралитет играет важную роль. В январе этого года… — Говоривший бросил настороженный взгляд на одного из немногих, кто в этом помещении носил форму, и, получив от коммандера разрешающий кивок, продолжал: — Нам, например, пришлось проводить тайную операцию по вывозу застрявших в Швеции подшипников для нашей промышленности. Шведы не препятствовали, но и не помогали. По некоторым оценкам, шведские поставки обеспечивают около трети нашей потребности в подшипниках, а для немцев эта доля примерно в два раза выше. Так что этим потомкам викингов просто невыгодно закрытие торговли с Рейхом. И опять же, если они торгуют с нами, пока можно потерпеть.

— Джентльмены, мне кажется, что надо дать мистеру Айрнкроссу закончить доклад, а уже потом спорить о частностях. Прошу вас, — сэр Энтони махнул рукой.

— С военной точки зрения ситуация на Востоке еще далека от стабильности, но о том, что война там будет затяжной и кровавой, понятно уже сейчас. Предвосхищая волнующий многих присутствующих вопрос, отвечу, что на южном фланге Русского фронта ситуация сейчас складывается лучше, чем на центральном и северном участках.

— Это все, безусловно, замечательно, — с некоторой вальяжной ленцой прервал Айрнкросса, пожалуй, самый молодой из находящихся в комнате, чье породистое лицо было так явно отмечено печатью порока, что кто-нибудь из посторонних мог даже удивиться, что такому… такому человеку делать в компании столь респектабельных господ, — но какое это имеет отношение к планам империи? Все эти рассуждения вполне уместны для сэра Джона Дилля,[121] но ведь мы говорим о политике!

— Во-первых, Арчи, вы несколько отстали от жизни, — строго заявил один из «худых». — Сэр Уинстон очень недоволен сэром Джоном, и в ближайшее время, боюсь, от него уже мало что будет зависеть. А на посту его, скорее всего, сменит сэр Алан Брук.[122] Во-вторых, если вы еще не поняли, то сообщенное нам мистером Айрнкроссом четко указывает, что планы на быстрое окончание войны на Востоке пошли для Германии прахом и, соответственно, появляются очень интересные варианты для игры. А если вы не поняли пассаж про южный фланг, то я поясню: в ближайшее время Германии до русской нефти не добраться. Джеймс, — говорящий повернулся к своему соседу справа, — как дела в Иране?

— Все прошло гладко, взаимодействие с русскими налажено. В ближайшее время начнутся поставки.

— Хорошо! Сэр Эндрю, — вполголоса сообщил другому своему соседу, — напомните мне потом, что нам надо обсудить дополнительные партии для отправки в Россию. Кажется, у нас на складах оставалось кое-какое оружие под русский патрон… Клайв, не так ли? Вы можете продолжать. Но я бы хотел послушать также и о внутренних делах Германии. Если, конечно же, вы располагаете такой информацией…

— Джентльмены, как вам известно, около трех недель назад в России погиб рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. — Айрнкросс продолжал так, как будто бы никакой паузы с пикировкой не было. — Преемника на его пост не назначили, поскольку Адольф заявил, что сам будет выполнять эту работу. Одновременно произошли некоторые кадровые перестановки в верхушке этой организации, ведь с Гиммлером погибли многие руководители управлений. Что интересно, джентльмены, сразу несколько наших источников не исключают возможности того, что гибель рейхсфюрера может иметь другие объяснения, не совпадающие с официальной версией. Точнее, двумя — более информированные сообщают, что Генриха убили русские диверсанты.

— С этого места поподробней, пожалуйста, — попросил моложавый, но совершенно седой мужчина с внешностью «человека с улицы Короля Карла»[123] и таким безупречным выговором, что у него мог бы поучиться и профессор Хиггинс из нашумевшего перед войной фильма, снятого по мотивам пьесы второго после великого Шекспира драматурга Британии.

— Один источник полагает, что речь может идти не об обычной военной случайности, а о заговоре с попыткой ликвидировать конкурента руками русских. Другой же считает, что ликвидация вообще была проведена самими немцами, а история про диверсантов — прикрытие.

— Вот как? — На лице дипломата не дрогнул ни один мускул. — А что говорят по этому поводу русские?

— Они молчат, сэр.

Можайское шоссе, Московская область. 2 сентября 1941 года. 3:12.

— Проходи, Лаврентий. Присаживайся! — Вождь из кресла вставать не стал, а просто показал рукой на соседнее. Верхние лампы в комнате были потушены, но Сталин усадил своего наркома именно там, где пятно света от настольной лампы освещало сидящего.

— Добрый вечер, Лаврентий! — поздоровался, в свою очередь, Молотов, сидевший в дальнем углу на диване.

— Здравствуйте! — поприветствовав в ответ главу Наркомата иностранных дел, нарком внутренних снял и принялся протирать пенсне.

— Есть к тебе, Лаврентий, вопрос… — Теперь Сталин мягко поднялся из кресла и принялся, по своей извечной привычке, мерить шагами просторный кабинет. — Те люди нашлись?

— Никак нет, Иосиф Виссарионович, не нашлись, — устало ответил Берия. — Как пропала неделю назад с ними связь, так ни слуху ни духу.

— А личности установили? А то, понимаешь, наградили людей. В газетах написали, по радио объявили… Вдруг кто орденоносцев хватится? И у Вячеслава вопросы к ним имеются… Правда, Вячеслав?

— Совершенно верно…

— Товарищи, сегодня я как раз общался с человеком, который лично встречался с этими… товарищами!

— Это хорошо, Лаврентий, это хорошо… — Глава государства остановился в паре шагов от наркома. — А вот скажи мне, не возникало у тебя ощущение, что нас водят за нос? Что подсовывают фантазии вместо дела?

— Нет, Иосиф Виссарионович! Я не могу припомнить ни одного предложения от них, оказавшегося пустышкой! И большинство разведданных рано или поздно подтверждалось, — водрузив пенсне на место, ответил наркомвнудел.

— Лаврентий Павлович, а что вы думаете о том, что многие предложения этих «Странников» вступают в противоречия с советской системой? Или, для примера, с Уставом Красной Армии? — Несмотря на то что голос Молотова звучал мягко, такие вопросы, тем более в устах такого человека… Да, ошибка могла стоить очень дорого. С другой стороны, если бы хотели снять или принять меры — говорили бы на эту тему совсем в другой обстановке…

— Вячеслав Михайлович, не могли бы вы поточнее указать на эти противоречия? — не менее мягко спросил Берия.

— Как расценивать то, что многие командиры и бойцы, вместо того чтобы пробиваться через линию фронта на соединение с нашими войсками, будут из кустов по немецким обозам пулять, наслушавшись таких вот «Странников»?

Выражения лица собеседника в полумраке он не видел, но чувствовал, что вопрос с подковыркой.

— А просто расценивать — как реализацию возможности нанести вред врагу здесь и сейчас! Как выполнение рекомендаций партии и правительства. Как попытку выиграть то, чего нам сейчас больше всего не хватает, — времени! Товарищ, с которым я сегодня беседовал, рассказал, что иной раз засады дают поразительные результаты, Вячеслав Михайлович! — Берия сделал паузу, покосившись на внимательно слушавшего дискуссию Сталина, но, поскольку никто в его тираду не вклинился, продолжил: — Представьте, товарищи, два-три выстрела из винтовки — и рота, а то и батальон полчаса, а то и час стоит!

— Это с чего же? — хмыкнув, поинтересовался Сталин.

— Как мне товарищ Лакрба объяснил, при обстреле немцы залегают и зачастую пытаются уничтожить наших стрелков. Вот и выходит, что пока залегли, пока ловить побежали, пока собрались и снова пошли, а время-то тю-тю! В некоторых местах, где засады наиболее удобно устраивать, фашисты на третий-четвертый раз вообще останавливаться перестали! Раненых или убитых подхватят — и дальше шагают.

— Вот, сами себе противоречите!

— Ничего подобного! Если не остановились — можно и пять выстрелов сделать, и десять. А это, сами понимаете, лишние потери. Один из людей, что эти «Странники» воспитали, так сказать, бывший майор Трошин, вообще немецкую колонну из пушек шрапнелью расстрелял! Снайперскими засадами до того довел, что они при первых выстрелах так припустили, что сами в огневой «мешок» угодили! Фашисты, чтоб его с той дороги согнать, полк по лесам пустили!

— Товарищ Берия, — не совсем вежливо перебил Молотов собеседника, — это все очень интересно, но не более чем малозначительные детали. Вы думали, что под маской лихих рубак враги Советской власти могут начать пропаганду?

— Вы, Вячеслав Михайлович, меня уж извините, но я о людях привык судить по делам, а не словам. А то ведь многие товарищи с трибуны очень правильные вещи еще пару месяцев назад говорили, а как петух жареный клюнул в одно место, так впереди всех побежали. Некоторые вон за два месяца от Минска до Саратова добежать успели! — Генеральный комиссар госбезопасности говорил вроде бы спокойно, но если бы в этот момент его увидел хорошо знавший его человек, то с уверенностью сказал, что Берия в ярости. Впрочем, товарищ Сталин тоже неплохо знал своего наркома:

— Лаврентий, а вот горячиться не следует. Тут дело не обидах или обвинениях! — Вождь поднял руку с зажатой трубкой. — Нам приятно слышать, что за своих людей ты горой стоишь, но есть и другая сторона. Вячеславу очень нужно подтверждение, что это они ликвидировали Гиммлера! Понимаешь? Речь об очень большой игре идет. И нам необходимо убедиться, что люди эти не подстава немцев, поскольку для их вывоза мы собираемся предпринять многое…

— Не подстава, Иосиф Виссарионович. Судоплатов в них полностью уверен…

— Его позицию я знаю, — перебил наркома вождь. — А вы насколько в них уверены? Лично вы, Лаврентий Павлович? — То, что Сталин перешел с «ты» на «вы», означало, что отвечать надо максимально честно, не прибегая к дипломатическим уверткам или общим фразам. «Да» — да, «нет» — нет.

— Уверен, — после секундного раздумья ответил Берия. — Сегодняшняя беседа помогла.

— Тогда расскажи нам, Лаврентий, что же такое интересное ты узнал? — Тон руководителя Советского государства явно смягчился. — Нам тоже полезно узнать будет. Правда, Вячеслав?

Минск, улица Немига, БССР.

6 сентября 2034 года. 17:22.

Погода стояла еще по-летнему теплая, отчего большинство минчан и гостей столицы Белоруссии не спешили менять яркие летние наряды на осенние куртки и пальто. Пожилой, но с упругой спортивной походкой мужчина в легком кремовом пиджаке и очень модной в этом сезоне широкополой «бразильской», как их называли, шляпе из соломки, свернул с запруженной улицы в сквер Адама Мицкевича. Задержавшись на минуту у лотка мороженщицы, где был куплен стаканчик «Фруктового», он проследовал в глубь сквера, туда, где белели столики летнего кафе. Неторопливо дойдя до скамейки, с которой недлинная аллея хорошо просматривалась в обе стороны, мужчина посвятил пару минут лакомству, но опытному глазу эта задержка сказала бы о многом. Проверяется человек, тут и гадать нечего. Правда, если бы наблюдатель обладал богатым опытом, то он, скорее всего, рассмеялся — слишком потуги мужчины в шляпе отдавали шпионскими фильмами.

Доев мороженое и тщательно вытерев липкие руки белоснежным носовым платком, человек в светлом костюме встал и на этот раз уже быстро зашагал к своей цели.

Народу в кафе было немного — как-никак до конца рабочего дня оставалось еще полчаса. Навстречу мужчине в светлом из-за углового столика встал невысокий, но весьма плечистый человек, чей возраст можно было охарактеризовать только расплывчатым — средних лет. Ему с легкостью могло быть как тридцать пять, так и пятьдесят.

— Добрый вечер, Михаил Викторович. Спасибо, что пришли.

— Мне кажется, что было бы странно, если бы я не пришел, — ответив на рукопожатие и улыбнувшись, сказал мужчина в светлом. — Николай Александрович, а почему так неофициально? Могли бы и в институт зайти. — Отодвинув стул, гость сел и принялся обмахиваться снятой шляпой.

— Пока не могу и сейчас объясню почему. — Опустившись на стул, плечистый налил гостю в высокий стакан минеральной воды из высокой вычурной бутылки. — «Нарзан».

— Спасибо, — улыбка тронула губы «пожилого». — Приятно, когда твои вкусы не забывают.

— Ну что вы — такая мелочь… — Ответная улыбка появилась на губах говорившего, но уже в следующее мгновение исчезла, словно по мановению волшебной палочки. — Михаил Викторович, мне срочно нужно сопоставить некоторые данные. Потому и не могу ждать до официального, так сказать, визита.

— Конечно! Я к вашим услугам, товарищ ге… — но, заметив, что «молодой» приложил палец к губам, осекся на полуслове.

— Во-первых, зачем вы рассказали журналисту об Окуневе?

— Да, но это же просто совпадение! — воскликнул пожилой. — К тому же случившееся почти сто лет назад!

— Отнюдь. Совпадением эту историю назвать сложно. Вернее сказать — дружба вашего и Трошина прадедов совсем не совпадение. И в ближайшие… ну, скажем, лет пятьдесят лучше эту информацию держать подальше от широкой публики. Там, — «молодой» мотнул головой в сторону видневшегося над деревьями сквера здания «Белтрансгаза», — на Западе, далеко не перевелись люди, умеющие сопоставлять и анализировать.

— Тогда прошу простить меня, если подвел, Николай Александрович.

— Во-вторых, установили ли сотрудники Антона Владимировича какие-нибудь сбои? Документы, вы, само собой, нам перешлете, но сейчас мне важно знать, были ли они вообще?

— Сбоями это назвать сложно… — ученый замялся. — Параметры установки в ходе экспериментов практически не выходили за рамки заданных значений…

— Однако в ваших словах я слышу отчетливое «но». Смелее, Михаил Владимирович!

— Во время первого запуска зафиксировано разрушение облицовки волновой камеры… Природу этого явления пока не выяснили, но в структуре как бетона, так и металлических конструкций зафиксированы инородные включения. Плюс сквозные трещины очень интересного характера… Знаете, словно кто-то аккуратно вырезал тонкие пластины… Из бетона двухметровой толщины. Один из моих сотрудников высказал предположение, что данные повреждения имеют резонансную природу, но ни математически, ни тем более экспериментально эта гипотеза не доказана.

— Где именно это случилось? — «выдохнул» генерал.

— На третьем километре камеры. Восточнее Заславля.

— Что еще? — Николай Александрович, похоже, справился с волнением.

— При втором запуске эффект повторился, но уже на двести двадцать четвертом километре.

Эпилог

Тяжелые осенние дожди затянули вязкой серой сыростью Вязьму. Улицы превратились в потоки грязи, а разгоняемые порывами тяжелые капли безжалостно хлестали немногочисленных прохожих, поголовно одетых в военную форму. Стоявший у входа в приземистое, хотя и двухэтажное, здание с красивыми арками по всему фасаду часовой, несмотря на брезентовую плащ-накидку с капюшоном, опасаясь дождя, старался держаться подальше от края навеса. Из остановившейся неподалеку легковой машины вылезли двое. Эти, похоже, на дождь внимания совсем не обращали. Как, впрочем, и на грязь под ногами, по крайней мере огромную лужу, раскинувшуюся у самого крыльца, они обходить не стали.

Первым до часового добрался высокий мужчина в фуражке и щегольском кожаном пальто, но подниматься на крыльцо не спешил, а дождался спутника — щуплого носатого субъекта, обряженного в пальто и велюровую шляпу, которому протянул руку.

— Давай, Яша, хватайся, а то там такая трясина — как пить дать штиблеты свои оставишь.

— Спасибо, Павлик, — уцепившись за руку первого, носатый с усилием выдернул застрявшую в ледяной жиже ногу. — Им что, лень хотя бы доски тут положить?

Вместо ответа военный пожал плечами и попытался подняться на крыльцо, но тут часовой, наконец, вспомнил про свои обязанности и встал у него на пути:

— Ваши до…

Закончить фразу у него не получилось, поскольку перед глазами уже замаячило удостоверение в красной сафьяновой обложке.

От неожиданности икнув, часовой торопливо пробежал глазами документ и, отшагнув в сторону, распахнул дверь:

— Прошу вас, товарищ старший майор! Проходите! — У носатого человечка в гражданском показать документы он даже не попросил. — Вам налево по коридору, товарищ старший майор. Комната двенадцать.

Двое быстро прошли по широкому коридору — в старые времена в здании размещались купеческие конторы и проход был шириной в пару саженей, не меньше. Наверное, чтобы товар было проще переносить.

Часовой не обманул, и две минуты спустя приехавшие были на месте.

— Добрый день, я старший майор Судоплатов, начальник 4-го управления.

— Здравствуйте, Павел Анатольевич! — вскочил из-за массивного стола военный с тремя «шпалами» в петлицах. — Товарищ Соколов[124] ждет вас! — и капитан госбезопасности показал рукой на дверь в стене — помещения в этом крыле здания шли анфиладой, и в каждое можно было попасть не только из того коридора, по которому прошли московские гости, но и через внутренние двери.

— Добрый день, Григорий Григорьевич! — поздоровался Судоплатов, войдя в большой, «квадратов» в тридцать, кабинет начальника войск по охране тыла Западного фронта.

— Павел Анатольевич! Яков Исаакович! Рад вас видеть, товарищи. Раздевайтесь. Чаю с дороги?

— Позже. Где они?

— Вызвать?

— Нет, пойдем сами.

В соседнем помещении взгляд Судоплатова упал на огромный, установленный вдоль двух стен немаленького помещения, дощатый стол, на котором были сложены разнообразнейшие предметы военного снаряжения и оружие.

— Что это?

— У этих изъяли, — быстро ответил Соколов. — Только бумаги у переводчиков сейчас. Представляете, три «сидора» бумагами были набиты!

Московские гости заинтересованно подошли.

— Это чье богатство? — Серебрянский ткнул рукой в ближайшую кучку, где лежали пистолет-пулемет Дегтярева, наган, нож в кожаных ножнах, какой-то странный жилет из брезентовых ремней с многочисленными нашитыми карманами, бритвенный прибор в красивом чехле с витиеватой надписью «Solingen», наручные часы, блестящая никелированная зажигалка и пачка немецких сигарет.

— Несвидов Емельян Васильевич, старшина, — прочитал на вложенной в необычную сбрую бумажке Судоплатов и добавил: — Да, помню такого.

— Из пулеметчиков который? — спросил Серебрянский, переходя к следующей кучке. — О, смотри, как «дегтярь» разукрасили! — И Яков взял со стола ППД, цевье которого неизвестный умелец заменил на торчащую книзу рукоять. — А ведь удобно! — Старший майор приложился к оружию, потом опустил его на уровень пояса и вскинул еще раз. — Неплохо, неплохо!

— Раций не видно? — Судоплатов так выделил голосом первое слово, что провожатый понял, что начальник управления спрашивает о каких-то строго определенных приборах, и показывать на притулившуюся у дальнего конца стола немецкую рацию не стал: надо — сами внимание обратят. — Ладно, чего на барахло пялиться, если они в нескольких шагах сами сидят.

— А с чего ты взял, что это они, а не от них? — негромко спросил Яков. — Количество людей не совпадает и вещи вполне обычные… — Старый разведчик еще раз окинул все выложенное на столе, тронул пальцами солидных размеров нож в необычных, как бы резиновых, ножнах и тихо добавил: — Никаких раций не то что с папиросную пачку, а даже с толстую книгу я что-то не вижу. — И уже едва слышно, как бы мимоходом прошептал: — Что, боишься, что не те?

— Понял, пойдем, — согласился Павел, тоже пройдясь взглядом по столу. — Стоп! Смотри, Яша, какая необычная штука, а ты ее игнорируешь! — и он быстро схватил тот самый нож, который Серебрянский только что потрогал. — Эбонит, как думаешь? — приложив некоторое усилие, Судоплатов выдернул оружие из ножен. Прямой, несимметричный клинок с идеально, словно по линейке, выфрезерованными гранями тускло блеснул в неярком свете необычным матовым покрытием. — О, да тут клеймо есть! На, посмотри!

— ATS-34. USA. CQB1![125] — вслух прочитал Серебрянский. — Американский! — И, вглядевшись, прочитал витиеватую надпись на клинке: — Robert Terzuola Design. Nunquam secundum!

— И что это все значит? — Судоплатов озадаченно повертел в руках ножны.

— Американский, — повторил Яков.

— А остальное?

— Сокращения какие-то. Последняя фраза по латыни значит: «Второй — никогда!» Следовательно, этот самый Роберт Тер-зу-ола — очень гордый и самонадеянный товарищ.

— Все! — строго заявил Павел, забирая нож у Серебрянского и возвращая его в ножны. — Хватит в угадайки играть! Все, что надо, у этих спросим!

— Я уверен, что спросим… — негромко пробормотал Яков. — И нам ответят! — Старый разведчик выудил из кучи продолговатый чехол из очень плотной ткани черного цвета. Клапан открылся с необычным негромким треском, стоило ему только потянуть за него. — Инструментик, Паша, узнаешь?! — На подставленную ладонь выскользнул металлический прямоугольник. С первого взгляда было понятно, что он составлен из двух половинок, а при более внимательном рассмотрении стало ясно, что внутри прячутся разнообразные инструменты.

— Черт! — Судоплатов дернулся, чтобы рассмотреть необычный предмет, но в конце концов взял себя в руки. — Возьми с собой, Яша! По дороге рассмотришь, если так уж неймется! И пошли быстрее!

— К кому первому? — поинтересовался генерал.

— Порознь держите? — догадался Судоплатов.

— А как же! Чтобы показания не подогнали. Ну и резвые эти граждане! Даже весьма. Двоих из Особого отдела дивизии, где они фронт перешли, помяли. Те, правда, сами виноваты — уже после пароля руки распускать начали… — И Соколов, поняв, что уже наговорил московским гостям лишнего, осекся.

— Предосторожность, товарищ генерал, на мой непросвещенный взгляд, абсолютно бессмысленная, — обронил Серебрянский, пристраиваясь с левой стороны от бывшего пограничника. — Если бы они захотели, уже сто раз обо всем договорились. Сколько, по их словам, они из немецких тылов шли? — Яков Исаакович сделал вид, что оговорку генерал-лейтенанта не заметил.

— Ну, задержанных пока никто не допрашивал толком, но месяца три точно. Если не врут, конечно. Они практически сразу пароль сказали, а мы, в соответствии с распоряжением, сразу на Москву вышли. Признаюсь, не ожидал, что вы так быстро приедете. Денька через три-четыре вас ждали. Пойдемте, камеры в другом крыле.

— Да что вы, Григорий Григорьевич! — всплеснул руками Серебрянский, отчего сразу стал похож на владельца мелкой лавчонки, торгующегося с покупателем. — У вас своих дел по горло, наверное. А нам и ординарца хватит.

— Ну как скажете. Марченко! Проводи товарищей! — приказал Соколов появившемуся в мгновение ока капитану.

Заглянув в первую камеру через явно второпях выпиленную «кормушку», Судоплатов покачал головой:

— Молод. Лет двадцать всего.

Постоялец второй спал, свернувшись клубком на ворохе соломы в углу.

— Будить? — конвойный положил руку на массивный засов.

— Это кто?

— Назвался Несвидовым. Так будить?

— Не надо. Капитан, где их старший сидит?

— В девятой.

— Пошли.

Когда конвойный открыл «кормушку», начальник бывшей Особой группы, именовавшейся теперь 4-м Управлением, отодвинул его в сторону и, согнувшись, заглянул в камеру. В скудно освещенном десятисвечовой лампочкой, к тому же забранной решетчатым колпаком, помещении он поначалу никого не увидел, но, присмотревшись, понял, что обитатель камеры просто стоит в самом темном углу. Сделав знак конвойному открыть засов, старший майор быстро, можно даже сказать торопливо, вошел. В свете фонаря, что предусмотрительно включил зашедший следом конвойный, Павел разглядел незнакомца. «Среднего роста, телосложение атлетическое. Волосы светло-русые… Тип лица — европейский. Судя по заострившимся скулам и впавшим щекам, в последнее время не очень сытая жизнь у него была…»

Но составить словесный портрет он не успел.

— Павел Анатольевич? Здравствуйте! Мне кажется, нам есть что сказать друг другу… — Улыбнувшись, мужчина шагнул к нему навстречу.

Вместо послесловия

— Сегодня, товарищи курсанты, мы поговорим о наступательной операции Западного фронта под Смоленском! — Уверенный голос преподавателя было отлично слышно даже на самых задних рядах. — Одной из основных особенностей данной операции можно считать то, что она, по сути, была первым успешным наступлением в оперативном, так сказать, масштабе. Если контрудар под Сольцами во второй декаде июля привел к остановке и отходу на запад всего одной немецкой армии, то контрнаступление конца августа заставило остановиться и попятиться целую группу армий! Безусловно, остановить наступление группы «Центр» удалось до этого, но лишь согласованные действия всех армий Западного фронта позволили бесповоротно сорвать планы немецкого командования и привели к полному краху плана «Барбаросса». — Докладчик повернулся к огромной карте, на которой была нанесена обстановка на лето сорок первого года. — После замедления темпов наступления и временной стабилизации фронта по линии Днепра, — в руке полковника появилась указка, — Ставка Гитлера разработала новый план, согласно которому все подвижные соединения центральной группировки войск противника временно передаются в распоряжение групп армий «Север» и «Юг», которые испытывали серьезные затруднения с развитием наступления к своим первоочередным целям — Ленинграду и Киеву. — Кончик указки заскользил по карте. Несмотря на наличие в училище большого количества современных средств, вроде проекторов и плазменных экранов, полковник Малявин предпочитал пользоваться для демонстрации дедовскими способами. — Но, товарищи, нашей разведке удалось своевременно вскрыть замыслы командования немцев и вовремя сообщить об этом в Москву. Учтите, товарищи курсанты, вовремя передать — это иной раз не менее важно, чем добыть! В результате советским войскам удалось своевременно подготовиться и организовать соответствующие меры противодействия, едва не приведшие всю группу армий «Центр» к разгрому. Но я бы покривил душой, если бы не сказал вам сейчас, что на тот момент советские войска еще не научились в полной мере методам ведения современной войны, а в распоряжении Ставки просто не было «инструментов» развития наступления. Механизированные корпуса довоенного формирования к тому моменту уже были разгромлены, а к созданию новых приступили только через год, после Харьковского сражения. Но, несмотря на то что немецкий фронт тогда не рухнул и армия фашистской Германии оказалась способной продолжать наступление, Смоленское сражение стало переломным пунктом в Великой Отечественной войне!

А сейчас я хочу представить вам, товарищи курсанты, нашего сегодняшнего гостя. Человека, напрямую причастного к тем событиям… — Лектор приглашающе протянул руку, и из-за стола, стоявшего вплотную к кафедре, поднялся высокий сухопарый старик в щегольском темно-синем пиджаке с разноцветной орденской планкой над левым карманом, на которого слушатели до сего момента особого внимания не обращали: ну, сидит себе человек, и пускай сидит. Может, так положено.

— Прошу вас, Вячеслав Сергеевич! — вполголоса предложил Малявин, указав на кафедру, и, повернувшись к аудитории, громко представил гостя: — Гвардии полковник Трошин как раз и был среди тех, кто добывал те самые сведения! И сегодня он откликнулся на мою просьбу и приехал, чтобы, так сказать, познакомиться с вами.

Ряды коротко стриженных голов пришли в движение — многие курсанты даже привстали со своих мест, чтобы получше рассмотреть гостя.

— У него орден Ленина, Знамя и две Красных Звезды! — сообщил соседям сзади один из сидевших на втором ряду. — И Кутузова второй степени, — добавил он, заметив характерную синюю с оранжевыми полосками планку редкой полководческой награды.

— Ага, и правой руки нет, — буркнул сидевший слева от наблюдательного курсанта высокий жилистый парень. — Перчатку видишь?

Но обсудить гостя не получилось — нахмуренные брови преподавателя показали, что болтунам может не поздоровиться.

— Здравствуйте, товарищи! — Несмотря на солидный, как бы не к восьмидесяти, возраст, в голосе гостя старческого дребезжания слышно не было. — Перед тем как обрушить на ваши юные головы поток воспоминаний, хотелось бы задать вам пару вопросов. Для знакомства, так сказать… Вопрос первый: в чем заключается еще одна особенность той операции, о которой Николай Александрович начал рассказывать? — Выждав секунд десять и не получив ответа, старик хмыкнул: — Подсказочка! В связи с профилем данного учебного заведения, скажем так? Вот ты, длинный, можешь ответить? — И рука в черной перчатке показала на того курсанта, который за минуту до того разглядел, что это протез.

Названный паренек несколько раз обернулся, пытаясь понять, точно ли ему предстоит отвечать, но в конце концов встал во весь свой немаленький рост и хриплым от волнения голосом заявил:

— Так точно, могу!

— Ну, отвечай! — подбодрил юношу старик.

— Эта операция характерна тем, что впервые за время Великой Отечественной войны широко применялись диверсионные подразделения, товарищ полковник! Помимо этого, было налажено взаимодействие фронтовых и зафронтовых частей Красной Армии! — выпалил курсант, набрал побольше воздуха и совершенно неожиданно спросил: — Товарищ полковник, а вы тот самый Трошин, командовавший отрядом, что в двадцати километрах от штаба группы армий «Центр» шороху наводил?

Старик замер, потом широко улыбнулся, показав ровные белые, явно искусственные, зубы:

— Тот самый. А тебя как зовут, знаток?

— Курсант Куропаткин, товарищ полковник!

От автора

Безусловно, кому-то покажется, что история героев не закончена, что автор рано поставил точку. Я же считаю, что это не так. Чем могли, наши современники своим предкам помогли, а остальное — от лукавого.

Можно написать еще много томов про то, как Окунев помогал Советскому Союзу, давал ценные советы членам Политбюро или учил диверсантов НКВД, но не собираюсь этого делать. Предки были не дурнее нас и учились ничуть не хуже. И даже если я соберусь писать продолжение про приключения Антона Окунева, это будет все равно другая книга.

То же могу сказать и про судьбы остальных членов команды — написать про возвращение можно, но какое это будет иметь отношение к 1941 году?

Чем закончится расследование Мюллера и как повлияет смерть Гиммлера на ход истории? На мой взгляд, что-то изменится, а что-то — нет. Советую тебе, читатель, пофантазировать на эту тему самостоятельно.

Как изменится ситуация на фронте? Подсказок я оставил более чем достаточно. Могу сказать лишь, что окружения Юго-Западного фронта в том масштабе, как оно произошло в нашей истории, не случится. Не будет и Вязьмы. Как и блокады Ленинграда.

Хотелось бы также сказать, что почти все члены команды имеют реальных прототипов, причем описанных достаточно точно. Да, авторской волей я сделал так, что Арт на гитаре играет чуть лучше, чем в реальной жизни. А Бродяга чуть более всеведущ, чем на самом деле, но Док умеет лечить не только зубы, а Казачина действительно может творить со спичками чудеса…

К сожалению, формат издания не предполагает иллюстраций, а потому вставить карты, показывающие путь героев и обстановку на фронте, нельзя. Но если тебе, читатель, это интересно, то ты можешь найти их на моем сайте — www.Hapkomat.com.

Там же мне можно задать вопросы, как связанные с этой книгой, так и отвлеченные.

Приложения

Приложение 1

Статистическая таблица ЦСУ СССР «Государственные розничные цены нормированной торговли в 1940, 1945 гг. и коммерческой торговли в 1944–1945 гг. на отдельные продовольственные товары»

(Ноябрь 1959 г.)

* С 24 января 1940 г.

** С 22 января 1940 г.

За годы войны государственные розничные цены в нормированной торговле не изменялись, за исключением цен на водку, водочные изделия, виноградные вина, пиво и соль.

Статистическая таблица ЦСУ СССР «Государственные розничные цены нормированной торговли в 1940,1945 гг. и коммерческой торговли в 1940,1942, 1944–1945 гг. на отдельные непродовольственные товары»

(Ноябрь 1959 г.)

За годы войны государственные розничные цены в нормированной торговле не изменялись, за исключением цен на мыло хозяйственное и туалетное, парфюмерно-косметические товары, металлическую посуду, табачные изделия и некоторые другие непродовольственные товары.

С 11 апреля 1942 г. на товары, продаваемые без карточек, были установлены повышенные цены; начиная с середины 1944 г. цены на эти товары были вновь значительно повышены, причем продажа их производилась в специальных коммерческих магазинах.

Средние зарплаты 1940–1955 гг.

Статистическая таблица ЦСУ СССР «Среднемесячная денежная заработная плата рабочих и служащих по отраслям народного хозяйства СССР в 1940,1945,1950–1955 гг.»[126]

1956 г.[127]

Примечание. При исчислении средней заработной платы, в соответствии с практикой планирования, не включены данные о членах артелей промысловой кооперации, рабочих и служащих Министерства обороны СССР и части учреждений Министерства внутренних дел СССР, работников партийных и комсомольских органов.

РГАЭ. Ф, 1562. On. 41. Д. 113-Л. 161–161 об. Типографский экземпляр.

Приложение 2

ВЛАСИК НИКОЛАЙ СИДОРОВИЧ (1896, д. Бобыничи Слонимского уезда Гродненской губ. — 1967). Родился в семье крестьянина-бедняка. Белорус. В КП с 11.18.

Образование: церковно-приходская школа, Бобыничи, 1910.

Поденщик-чернорабочий у помещика, Слонимский уезд 09.12–01.13; землекоп на Самаро-Златоустовской ж.д. станц. Жукатово Уфимской губ. 01.13–10.14; чернорабочий на бумажных ф-ках Кофмана и Фурмана, Екатеринослав, остров Нижний, Днепровск 10.14–03.15.

В армии: младший унтер-офицер 167-го пехотного Острожского полка 03.15–03.17; взводный командир 251-го запасного пехотного полка 03.17–11.17.

Милиционер Петровского комиссариата милиции, Москва 11.17–02.18.

В РККА: помощник командира роты 33-го Рабочего Рогожско-Симоновского пехотного полка 02.18–09.19.

В органах ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ с 09.19:

сотрудник Особого Отдела (ОО); уполномоченный и старший уполномоченный активного отделения оперативного отдела ОГПУ СССР 01.11.26–01.05.29; старший уполномоченный 2-го отделения оперативного отдела ОГПУ СССР 01.05.29–01.01.30; помощник начальника 5-го отделения оперативного отдела ОГПУ СССР 01.01.30–01.07.31; помощник начальника 4-го отделения оперативного отдела ОГПУ СССР 01.07.31—? (упом. 02.33); помощник начальника 1-го отделения оперативного отдела ОГПУ СССР 1933 — 01.11.33; пом. нач. 4-го отделения оперативного отдела ОГПУ СССР 01.11.33–10.07.34; пом. нач. 4-го отделения оперативного отдела ГУГБ НКВД СССР 10.07.34—?; начальник отделения 1-го отдела ГУГБ НКВД СССР? — 19.11.38; начальник 1-го отдела ГУГБ НКВД СССР 19.11.38–26.02.41; начальник 1-го отдела (охраны) НКГБ СССР 26.02.41–31.07.41; начальник 1-го отдела НКВД СССР 31.07.41–19.11.42; 1 заместитель начальника 1-го отдела НКВД СССР 19.11.42–12.05.43; начальник 6-го управления НКГБ СССР 12.05.43–09.08.43; 1-й зам. нач. 6-го управления НКГБ — МГБ СССР 09.08.43–15.04.46; начальник Управления охраны № 2 МГБ СССР 15.04.46–25.12.46; начальник Главного управления охраны МГБ СССР 25.12.46–29.04.52; заместитель начальника Управления Баженовского ИТЛ МВД 20.05.52–15.12.52.

Арестован 15.12.52; находился под следствием по 01.55; осужден ВКВС СССР 17.01.55 по ст. 193-17 «б» УК РСФСР на 10 лет ссылки и лишен генеральского звания и наград; выслан в Красноярск, где находился до 1956 г.; по амнистии срок ссылки был сокращен наполовину. Помилован Постановлением ПВС СССР от 15.15.56, освобожден от отбытия наказания со снятием судимости; воинское звание не восстановлено.

Звания: майор ГБ 11.12.35; старший майор ГБ 26.04.38; комиссар ГБ 3 ранга 28.12.38; генерал-лейтенант 12.07.45.

Награды: знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ (XV)» 20.12.32; знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ (XV)» 16.12.35; орден Красной Звезды 14.05.36; орден Красного Знамени 28.08.37; медаль «XX лет РККА» 22.02.38; орден Ленина 26.04.40; орден Красного Знамени 20.09.43; орден Красного Знамени 03.11.44; орден Ленина 21.02.45; орден Кутузова 1 степени 24.02.45; орден Ленина 16.09.45.

Приложение 3

ДВУХМЕСЯЧНЫЕ ИТОГИ ВОЙНЫ МЕЖДУ ГИТЛЕРОВСКОЙ ГЕРМАНИЕЙ И СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ

Два месяца боевых действий Красной Армии против гитлеровских орд, вероломно вторгшихся в пределы нашей Родины, свидетельствуют о крахе хвастливых планов командования германской армии, рассчитанных на «молниеносное уничтожение» Красной Армии.

Еще месяц назад германское командование на весь мир объявило, что пути на Москву, Ленинград и Киев открыты. Однако наши войска закрыли эти пути и уложили на них за это время несколько десятков германских дивизий.

Еще в первые дни войны германская пропаганда объявила уничтоженной всю советскую авиацию. Однако наши летчики рассеяли и эту легенду, ежедневно сбивая многие десятки немецких самолетов, уничтожая тысячи германских солдат и систематически подвергая бомбардировке Берлин и ряд других германских городов.

Еще четыре недели назад берлинское радио объявило, что советская армия бросила в бой свои последние резервы. Однако огромные потери германской армии убитыми и ранеными, заполнившими все госпитали и учреждения не только Германии, но и Чехословакии, Польши, Румынии, Болгарии, вскрывают всю смехотворность этой хвастливой болтовни. Спрашивается: какими же силами Красная Армия продолжает наносить столь огромные потери гитлеровским полчищам?

Не достигнув стратегических целей войны, провалившись со своими планами захвата в «месячный срок» Москвы, Ленинграда и Киева, командование германской армии сменило граммофонную пластинку и стало заявлять, что целью германской армии является не захват городов, а уничтожение живой силы и материальных средств Красной Армии. Однако два месяца войны свидетельствуют, что Красная Армия не только не уничтожена, но что с каждым днем войны ее силы и сопротивление растут.

Противник захватил ряд наших областей и городов. Но это удалось ему осуществить ценой огромных жертв людьми и потерь материальной части. Только за последние 3 недели наши войска разгромили:

а) 3, 4, 7, 10, 11, 12, 13, 14, 16, 18, 19, 20-ю танковые дивизии;

б) 5, 11, 24, 26, 28, 30, 32, 44, 50, 52, 62, 68, 71, 79, 86, 94, 95, 99, 101, 106, 110, 111, 121, 125, 137, 156, 157, 161, 206, 253, 262, 263, 290, 293, 297, 298, 299-ю пехотные дивизии;

в) 2, 8, 14, 17, 18, 20, 25, 27-ю мотодивизии;

г) 3, 11, 30-ю и другие пехотные дивизии «СС», пехотные полки — «Германия», «Викинг»;

Д) 23, 24, 35, 119, 135, 253, 260, 268, 279, 307, 311, 312, 462, 480, 485, 486, 530-й и ряд других пехотных полков разных дивизий.

В результате боев многие немецкие дивизии сохранили лишь свои номера. В составе рот таких дивизий, по показаниям пленных, насчитывается 10–12 человек.

За два месяца войны германская армия потеряла убитыми, ранеными и пленными свыше двух миллионов человек. Столь же тяжелы потери германской армии и в материальной части. По уточненным данным, за два месяца войны немцы потеряли около 8000 танков, 10 000 орудий, свыше 7200 самолетов.

Немецкая пропаганда называет такие фантастические цифры наших потерь: 14 000 танков. 14 000 орудий, 11 000 самолетов, 5 миллионов солдат, из них более миллиона пленных. Это такая глупая брехня, в которую, разумеется, ни один человек, имеющий голову на плечах, не поверит. Назначение этой брехни весьма определенное: скрыть огромные потери немецких войск, замазать крах хвастливых планов о молниеносном уничтожении Красной Армии, любыми средствами обмануть немецкий народ и ввести в заблуждение мировое общественное мнение.

На самом деле мы имели за истекший период следующие потери:

В ожесточенных и непрерывных двухмесячных боях Красная Армия потеряла убитыми 150 тыс., ранеными 440 тыс., пропавшими без вести 110 тыс. человек, а всего 700 тыс. человек, 5500 танков. 7500 орудий, 4500 самолетов.

Героически сражаясь против коварного и жестокого врага, Красная Армия развеяла легенду о непобедимости германских войск и опрокинула все расчеты германского командования. Красная Армия и далее преисполнена неукротимой готовности и воли к упорной борьбе с врагом до полного его уничтожения.

Советская авиация имела полную возможность систематически бомбить Берлин в начале и в ходе войны. Но командование Красной Армии не делало этого, считая, что Берлин является большим столичным городом, с большим количеством трудящегося населения, в Берлине расположены иностранные посольства и миссии и бомбежка такого города могла привести к серьезным жертвам среди гражданского населения. Мы полагали, что немцы, в свою очередь, будут воздерживаться от бомбежки нашей столицы — Москвы. Но оказалось, что для фашистских извергов законы не писаны и правила войны не существуют. В течение месяца, с 22 июля по 22 августа, немецкая авиация 24 раза произвела налеты на Москву. Жертвами этих налетов явились не военные объекты, а жилые здания в центре и на окраинах Москвы, больница и две поликлиники, три детских сада, театр им. Вахтангова, одно из зданий Академии наук СССР, несколько мелких предприятий местной промышленности и несколько колхозов в окрестностях Москвы. В результате бомбардировки жилых домов вражеской авиацией в Москве убито 736 тяжело ранено 1444, легко ранено 2069 человек.

Разумеется, советское командование не могло оставить безнаказанным эти зверские налеты немецкой авиации на Москву. На бомбежку мирного населения Москвы советская авиация ответила систематическими налетами на военные и промышленные объекты Берлина и других городов Германии. Так будет и впредь. Жертвы, понесенные трудящимися Москвы, не останутся без возмездия.

В войне против Советского Союза германская армия чинит неслыханные в истории войн преступления: пытает и зверски избивает пленных раненых красноармейцев и командиров; истребляет тысячи мирных советских жителей, не останавливаясь перед массовыми убийствами женщин и детей; дотла разоряет советские села и города; занимается грабежом и мародерством; насилует женщин и девушек. Гитлеровские орды предстали перед всем миром в отвратительном виде убийц и грабителей. Все это даром гитлеровским бандитам не пройдет. За свои неслыханные кровавые преступления им придется ответить. И они поплатятся кровью за кровь, смертью за смерть.

Таким образом, два месяца военных действий между фашистской Германией и Советским Союзом показали:

1) что гитлеровский план покончить с Красной Армией в 5–6 недель провалился. Теперь уже очевидно, что преступная война, начатая кровавым фашизмом, будет длительной, а огромные потери германской армии приближают гибель гитлеризма;

2) что потеря нами ряда областей и городов является серьезной, но не имеющей решающего значения для дальнейшей борьбы с противником до полного его разгрома;

3) что в то время, когда людские резервы Германии иссякают, ее международное положение изо дня в день ухудшается, силы Красной Армии неуклонно возрастают, а Советский Союз приобретает новых могущественных союзников и друзей.

История войн свидетельствует, что побеждали всегда государства и армии, силы которых в ходе войны возрастали, а терпели поражение те государства и армии, силы которых в ходе войны иссякали и уменьшались.

Приложение 4

Указания по артиллерийскому обеспечению прорыва укрепленной полосы противника и сопровождению наступающей пехоты

I. Общие указания

1. Обязанности начальника артиллерии дивизии (НАД). Начальник артиллерии дивизии нарезает участки отдельным группам и дивизионам на местности по хорошо видимым местным предметам на переднем крае оборонительной полосы противника из расчета 300 м по фронту на дивизион (25 м на орудие).

Штаб НАД своевременно рассылает схемы артиллерийской подготовки и огневого сопровождения и в дальнейшем проверяет на местности, правильно ли понимают задачи командиры дивизионов, батарей и огневых взводов.

Начальник артиллерии дивизии:

— организует огонь, не допускающий контратак противника с флангов;

— ставит задачи артиллерии резерва Главного командования по борьбе с артиллерией противника и огневому воздействию по целям в глубине оборонительной полосы противника в период артиллерийской подготовки и при сопровождении атаки;

— обеспечивает управление огнем групп надежной СВЯЗЬЮ;

— привлекает минометы для создания огневого вала.

При недостаточном количестве артиллерии привлекаются полковые минометные батареи. Для минометной батареи 4-минометного состава дается участок в 150–200 м по фронту. 76-мм батареям ПА даются участки в 100 м.

Огонь минометов ведется внакладку на участках огня артиллерии.

2. Обязанности командиров групп. Командир группы:

— отвечает за правильную организацию и своевременность ведения огня;

— по согласовании с командирами стрелковых частей на местности указывает командирам дивизионов их огневые участки по фронту и на флангах, исходя из расчета 25 м на орудие по фронту, и последующие рубежи переноса огня, разъясняя все вопросы на местности и на карте;

— указывает места передовых наблюдательных пунктов (ПНП) командиров дивизионов;

— по окончании предварительной работы проверяет одиночными контрольными выстрелами батарей, правильно ли понимают командиры дивизионов задачи.

3. Обязанности командиров дивизионов. Командир дивизиона:

— увязав полученные задачи с командиром стрелкового подразделения, указывает командирам батарей с наблюдательного пункта их задачи на местности, определяя по местным предметам середину участка каждого;

— указывает реперы, от которых переносится огонь в глубину и по фронту обороны противника;

— проверяет отдельными выстрелами, правильно ли понимают задачи командиры батарей (командиры взводов проверяются контролем данных, выписанных на щитах орудий);

— следит за правильностью расположения передовых наблюдателей и обеспечением их надежной связью с командирами стрелковых подразделений.

4. Обязанности командира батареи. Командир батареи отвечает за выполнение артиллерийской подготовки и создание огневого вала.

Работа командира батареи заключается:

а) в проведении пристрелки репера и в проверке веера батареи;

б) в подготовке данных для переноса огня и данных по рубежам (данные передаются на огневую позицию и записываются на щитах орудий).

Командир батареи находится на НП вместе с командиром поддерживаемой роты; в том случае, если условия наблюдения не позволяют находиться вместе, командир батареи располагается отдельно, но обязательно устанавливает с командиром роты надежную и бесперебойную связь.

5. Передовой наблюдатель (командир взвода управления) находится на линии второго эшелона передовых подразделений пехоты (при командире роты).

6. Обязанности командира огневого взвода. Командир огневого взвода:

— отвечает за правильность действий орудийного расчета, точное соблюдение режима огня и своевременность открытия и прекращения огня;

— получив задачу от командира батареи и данные установок для ведения огня по участку и рубежам, следит за правильностью записи всех установок на щитах орудий;

— знакомит командиров орудий и орудийные расчеты с графиком ведения огня во время артиллерийской подготовки и огневого сопровождения;

— производит тренировку личного состава огневого взвода.

II. Артиллерийское обеспечение атаки

1. Артиллерийское обеспечение атаки начинается точно в часы, установленные приказом (часы всех командиров должны быть предварительно сверены), и осуществляется по графику.

Стрельба ведется на одних и тех же установках веером действительного поражения.

2. Огневое сопровождение. Огонь с переднего края переносится в глубину по устанавливаемому общевойсковым штабом световому сигналу, по радио или точно по часам.

Перенос огня производится по рубежам каждый раз примерно на 100 м в глубину в зависимости от условий наблюдения и наличия видимых целей. Эти рубежи называются рубежами прочесывания в отличие от основных рубежей, обозначаемых названиями животных («Тигр», «Лев»).

По каждому рубежу прочесывания огонь ведется в течение 3 минут и переносится по приказанию командиров батарей на следующий рубеж, а с последнего промежуточного рубежа, по истечении 3 минут, — на основной рубеж.

По основному рубежу огонь ведется до сигнала, устанавливаемого заранее командиром стрелкового полка (ракетами), и затем — по рубежам прочесывания до следующего основного рубежа и т. д.

Расход снарядов на рубежах прочесывания: в одну минуту два снаряда пушечных или один гаубичный на каждое орудие.

Расход снарядов на основных рубежах: в одну минуту на 4-орудийную батарею пушечных 10 снарядов, гаубичных 6 снарядов. Этот темп огня продолжается в течение первых 10 минут; в последующие 10 минут темпы огня те же, что и на рубежах прочесывания.

По истечении 20 минут огневое сопровождение прекращается, и огонь ведется по отдельным целям, мешающим продвижению пехоты.

При успешном продвижении пехоту следует сопровождать огневым валом на глубину 1,5–2 км.

Ликвидацию отдельных очагов противника, остающихся после артиллерийского огня, следует производить минометным огнем.

Орудия 152-мм калибра ведут огонь по основным рубежам с режимом огня, установленным для гаубичных батарей на рубежах прочесывания.

Зам. командующего 16-й армией генерал-майор артиллерии КАЗАКОВ

Военный комиссар Артиллерийского управления 16-й армии старший батальонный комиссар ДМИТРИЕВ

Начальник штаба артиллерии 16-й армии подполковник ГЛУШКОВ

Приложение 6

Подекадные сводки ОКХ за 1941 год

Приложение 7

Выписка из протокола решения Политбюро ЦК ВКП(б) № 26

9 апреля 1941 г.

п. 125. Об авариях и катастрофах в авиации Красной Армии (Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР)

ЦК ВКП(6) и СНК СССР устанавливают, что аварии и катастрофы в авиации Красной Армии не только не уменьшаются, но все более увеличиваются из-за расхлябанности летного и командного состава, ведущей к нарушениям элементарных правил летной службы.

Факты говорят, что из-за расхлябанности ежедневно в среднем гибнет у нас при авариях и катастрофах — 3 самолета, что составляет на год 600–900 самолетов.

Нынешнее руководство ВВС оказалось неспособным повести серьезную борьбу за укрепление дисциплины в авиации и за уменьшение аварий и катастроф. Руководство ВВС, как показывают факты, не только не борется за соблюдение правил летной службы, но иногда само толкает летный состав на нарушение этих правил. Так было, например, при перелете 27 марта 1941 г. 12 самолетов ДБ-ЗФ с аэродрома завода № 18 в г. Воронеже в 53-й авиаполк (Кречевицы), когда начальник отделения оперативных перелетов штаба ВВС Красной Армии полковник Миронов В. М., несмотря на заведомо неблагоприятную погоду, разрешил указанный перелет. В результате этого явно преступного распоряжения произошло две катастрофы и одна вынужденная посадка, при которых погибли 6 человек и 3 человека получили ранения.

Расхлябанность и недисциплинированность в авиации не только не пресекаются, но как бы поощряются со стороны руководства ВВС тем, что виновники аварий и катастроф остаются, по сути дела, безнаказанными. Руководство ВВС часто скрывает от правительства факты аварий и катастроф, а когда правительство обнаруживает эти факты, то руководство ВВС старается замазать эти факты, прибегая в ряде случаев к помощи наркома обороны. Так было, например, с катастрофой в Воронеже, в отношении которой т. Рычагов обязан был и обещал прислать в ЦК ВКП(б) рапорт, но не выполнил этого обязательства и прикрылся авторитетом наркома обороны, который, не разобравшись в деле, подписал «объяснение», замазывающее все дела.

Такая же попытка т. Рычагова замазать расхлябанность и недисциплинированность в ВВС имела место в связи с тяжелой катастрофой, имевшей место 23 января 1941 г., при перелете авиационного полка из Новосибирска через Семипалатинск в Ташкент, когда из-за грубого нарушения элементарных правил полета 3 самолета разбились, 2 самолета потерпели аварию, при этом погибли 12 и ранены 4 человека экипажа самолетов.

О развале дисциплины и отсутствии должного порядка в Борисоглебской авиашколе правительство узнало, помимо т. Рычагова.

О нарушениях ВВС решений правительства, воспрещающих полеты на лыжах, правительство также узнало, помимо ВВС.

До чего дошел развал нравов в ВВС, показывает небывалый для нашей авиации факт, когда в 29-й авиадивизии пропал самолет под управлением командира звена младшего лейтенанта тов. Кошляка М. В., а командование дивизии и руководство ВВС не предприняло серьезных мер к розыску пропавшего летчика. Через двадцать дней лейтенант Кошляк был случайно обнаружен в кабине самолета замерзшим. Из оставленных им писем видно, что летчик после посадки был здоров, жил 8–9 дней, последнее письмо им было написано на 8-е сутки после посадки. В письме написано, что он пытался найти населенный пункт, но из-за глубокого снега был вынужден вернуться к самолету. Летчик Кошляк умер от голода и холода. Поскольку самолет т. Кошляка был обнаружен случайно при учебном полете недалеко от населенного пункта, совершенно очевидно, что при принятии ВВС или 29-й авиадивизией элементарных мер по поискам самолета тов. Кошляк был бы спасен.

ЦК ВКП(б) и СНК СССР постановляют:

1. Снять т. Рычагова с поста начальника ВВС Красной Армии и с поста заместителя наркома обороны, как недисциплинированного и не справившегося с обязанностью руководителя ВВС.

2. Полковника Миронова предать суду за явно преступное распоряжение, нарушающее элементарные правила летной службы.

3. Исполнение обязанностей начальника ВВС Красной Армии возложить на 1-го заместителя начальника ВВС тов. Жигарева.

4. Предложить наркому обороны т. Тимошенко представить в ЦК ВКП(б) проект постановления Главного военного совета в духе настоящего решения — для рассылки в авиационные дивизии, полки, школы, в виде приказа от наркома. Объявить выговор наркому обороны т. Тимошенко за то, что в своем рапорте от 8 апреля 1941 г. он, по сути дела, помогает т. Рычагову скрыть от ЦК ВКП(б) и СНК СССР недостатки и язвы, имеющие место в ВВС Красной Армии.

РГАСПИ. Ф.17. Оп.3.Д.1037.Л.33–34.

Приложение 8

КРУГЛОВ СЕРГЕЙ НИКИФОРОВИЧ (02.10.1907, д. Устье Зубцовского уезда Тверской губ. — 06.07.1977). Родился в семье рабочего-молотобойца. Русский. В коммунистической партии с 12.28 (член ВЛКСМ 1925–1932). Кандидат в члены ЦК ВКП(б) (XVIII съезд). Член ЦК КПСС (XIX съезд). Депутат Верховного Совета СССР 2-го и 4-го созывов. Исключен из партии 1960.

Образование: начальная школа 2-й ступени, г. Зубцов 12.22–05.24; Индустриальный педагогический институт им. К. Либкнехта 11.31–03.34; Московский институт востоковедения (особый японский сектор) 03.34–09 35; Исторический ИКП 09.35–03.37.

Работа. Пастух в сельском обществе, Устье 04.21–11.21; на иждивении родителей, Устье 11.21–04.22; пастух в сельском обществе, с. Прокошево 04.22–11.22; пастух в сельском обществе, с. Вороново 04.23–11.23; секретарь Никифоровского сельсовета 06.24–11.24; председатель Никифоровского сельсовета 12.24–10.25; избач 1925—?; практикант, ремонтный рабочий совхоза «Вахново» Ржевского уезда Тверской губернии. 10.25–11.28; член правления потребительского общества «Созвездие» 12.28–10.29.

В РККА: рядовой, ком. отд-я, мл. автомеханик батальона 3-го танкового полка 11.29–11–30.

Старший инструктор-механик учебно-опытного зерносовхоза, станция Тогузак, Кустанайский округ. 12.30–11.31; секретарь партячейки факультета Индустриального педагогического института им. К. Либкнехта 11.31–03–34; секретарь парткома Института им. К. Либкнехта? — 03–34; отв. организатор отд. руководящих парт, органов ЦК ВКП(б) 12.37–11.38.

В органах НКВД-МВД с 11.38: особоуполномоченный НКВД СССР 20.12.38–28.02.39; заместитель наркома внутренних дел СССР по кадрам 28.02.39–25.02.41; начальник отдела кадров НКВД СССР 28.02.39–25.02.41; 1-й заместитель наркома внутренних дел СССР 25.02.41–30.07.41; член Военного совета Фронта резервных армий 05.07.41–10.10.41; заместитель наркома внутренних дел СССР 30.07.41–26.04.43; член Военного совета Западного фронта 10.10.41 — 1942; начальник 4-го управления ГУОБР НКВД СССР 10.41—1942; командир 4-й саперной армии 10.41—1942; 1-й заместитель наркома внутренних дел СССР 26.04.43–29.12.45; нарком — министр внутренних дел СССР 29.12.45–05.03.53; 1-й заместитель министра внутренних дел СССР 11.03.53–26.06.53; министр внутренних дел СССР 26.06.53–31.01.56.

Заместитель министра строительства электростанций СССР 13.02.56—1957; заместитель председателя Кировского СНХ 08.57–07.58.

На пенсии с 07.58.

Погиб (попал под поезд); похоронен на Новодевичьем кладбище.

Звания: старший майор ГБ 28.12.38; комиссар ГБ 3 ранга 04.09.39; комиссар ГБ 2 ранга 04.02.43; генерал-полковник 09.07.45.

Награды: орден Красного Знамени 26.04.40; знак «Заслуженный работник НКВД» 04.02.42; орден Красной Звезды 21.02.42; орден Ленина 20.09.43; орден Суворова 1-й степени 08.03.44; орден Кутузова 2-й степени 20.10.44; орден Кутузова 1-й степени 24.02.45; орден Ленина 16.09.45; орден Ленина 19.09.52; 2 ордена Ленина; орден Красной Звезды; 6 медалей.

Приложение 9

ДЖОН СТЕНДИШ СЕРТИС ПРЕНДЕРГАСТ ВЕРКЕР ГОРТ (англ. John Standish Surtees Prendergast Vereker; 10 июля 1886, Лондон — 31 марта 1946, Лондон). С началом Второй мировой войны в сентябре 1939 г. назначен командовать Британскими экспедиционными силами во Франции. После вторжения германских войск (май 1940 г.) БЭС потерпели поражение и отступили к Дюнкерку. Организовал оборону плацдарма у Дюнкерка и приступил к эвакуации своих войск 31 мая сдал командование БЭС генерал-майору Харольду Александеру по требованию премьер-министра Уинстона Черчилля, не желавшего, чтобы военачальник такого высокого уровня попал в плен. Вернулся в Англию.

С июля 1940 г. — генерал-инспектор военного обучения и инспектор вооруженных сил в метрополии. В августе 1941-го — мае 1942 гг. был генерал-губернатором Гибралтара. В мае 1942-го — октябре 1944 гг. — генерал-губернатор Мальты — стратегического пункта для судеб Северо-Африканской кампании. В 1943 г. получил чин фельдмаршала. С октября 1944 г. по ноябрь 1945 г. был Верховным комиссаром в Палестине и Трансиордании, одновременно — Главнокомандующим британских войск в Палестине и генерал-адъютантом Его Величества. С ноября 1945 г. в отставке. В 1946 г. получил титул британского виконта. Скончался после тяжелой болезни.

Сэр ДЖОН ГРИР ДИЛЛ (англ. Sir John Greer Dill) Джон Грир (25 декабря 1881 г. — 4 ноября 1944 г.) — британский военачальник, фельдмаршал (1941).

В британской армии с 1901 г. Служил в Ленстерском принца Уэльского пехотном полку, участвовал в Англо-бурской войне. С 1902 г. был помощником полкового адъютанта, с 1906 г. — полковым адъютантом. В 1914 г. окончил штабной колледж в Кемберли. С 1919 г. преподавал в штабном колледже в Кемберли. С 1922 г. — командир Уэльской пехотной бригады, в 1926 г. вновь преподавал в Кемберли. С 1930 г. служил в Британской Индии, начальник штаба Западного командования. С января 1931 г. был начальником Имперского Штабного колледжа в Кемберли. С 1934 г. — начальник оперативного управления Военного министерства. С сентября 1936 г. командовал британскими войсками в Палестине, подавлял Арабское восстание 1936–1939. С октября 1937 г. командовал Алдершотским военным лагерем, был генерал-адъютантом Его Величества. В 1937 г. пожалован в рыцари. С началом Второй мировой войны (сентябрь 1939 г.) назначен командующим 1-м армейским корпусом во Франции. Незадолго до Французской кампании 23 апреля 1940 г. стал заместителем начальника, а уже 27 мая, в дни боев с германскими войсками, — начальником Имперского Генерального штаба. Сосредоточил основные усилия на подготовке к обороне Британских островов и ведению боевых действий в колониях и на второстепенных военных театрах. После поражений в Греческой операции и в Северной Африке был снят с поста, хотя все политические решения о проведении операции принимал премьер-министр Уинстон Черчилль.

В декабре 1941 г. участвовал в Вашингтонской союзной конференции, после которой остался главой британской военной миссии при Объединенном штабе союзников в США. Сыграл исключительно важную роль в военно-политическом сотрудничестве США и Англии в годы войны, через него проходила как подготовка принятия важнейших решений, так и вопросы ленд-лиза, стратегического взаимодействия войск и тд. Участник союзных конференций в Касабланке, в Каире, в Тегеране.

Скончался в американском военном госпитале в Вашингтоне, похоронен с воинскими почестями на Арлингтонском национальном кладбище.

АЛАН ФРЭНСИС БРУК, 1-й ВИКОНТ АЛАНБРУК (англ. Alan Francis Brooke, 1st Viscount Alanbrooke; 23 июля 1883 г. — 17 июня 1963 г.) — выдающийся британский военачальник, фельдмаршал (1944), барон, виконт.

В начале Второй мировой войны назначен командиром 2-го английского армейского корпуса, высадившегося во Франции. При эвакуации союзных войск из Дюнкерка проявил умение действовать самостоятельно, организовал устойчивую оборону силами своих частей и нанес несколько контрударов, прикрывая беспорядочный отход других союзных частей. Был эвакуирован из Дюнкерка и срочно возвращен обратно во Францию, где принял командование над так называемыми Вторыми Британскими экспедиционными силами (английские войска, не попавшие в Дюнкерский «котел») и организовал их эвакуацию.

В июле 1940 г. назначен командующим войсками метрополии, организовал широкомасштабные мероприятия на случай немецкого вторжения на острова, а также спешную реорганизацию британской армии. Высокая оценка Уинстоном Черчиллем действий Брука стала причиной его назначения в декабре 1941 г. на высший пост начальника Имперского Генерального штаба. Занимал этот пост в течение всей войны, одновременно был с 1942 г. председателем Объединенного англо-американского штаба. Участник практически всех конференций союзного командования и глав союзных держав в годы войны.

Планировал стратегические действия союзных войск. Полагал, что исход войны будет решен после вторжения союзных армий в Западную Европу и совместного наступления союзных и советских войск на Германию. Однако необходимым условием вторжения полагал очищение от немецко-итальянских войск Северной Африки и Средиземного моря. Это обеспечивало бы тыл армий на континенте и давало возможность нанести третий удар по Германии с южного направления. В целом такая стратегия была принята за основу союзниками, поэтому Брук считается на Западе одним из основных авторов стратегического разгрома Германии. Активно спорил с высшим американским командованием, у которого преобладала идея высадки в Западной Европе, не дожидаясь окончательного очищения Средиземноморья. По этой же причине в советских исторических трудах о войне считался сторонником задержки открытия Второго фронта.

На посту начальника Имперского Генерального штаба много спорил с Черчиллем, которого считал гениальным политиком и некомпетентным военным. Стремился ограничивать роль Черчилля в решении чисто военных вопросов, что еще больше усиливало их споры.

В 1942 г. Брук отклонил предложение поста Главнокомандующего британскими войсками на Среднем Востоке, не видя достойной замены себе в Генеральном штабе. Зато он стремился занять пост Главнокомандующего объединенных сил в Западной Европе в 1944 г., но на этот раз против выступил Черчилль. Тогда Брук рекомендовал на этот пост генерала Джорджа Маршалла, но решение было принято в пользу Дуайта Эйзенхауэра, что крайне раздражало Брука. 1 января 1944 г. произведен в фельдмаршалы, а после окончания Второй мировой войны в сентябре 1945 г. получил титул барона Аланбрука Брукборосского.

Приложение 10

VICKERS LIMITED

Компания была основана в 1828 г. в Шеффилде как завод по производству стали, открытый мельником Эдвардом Виккерсом и его дядей Джоджем Нэйлоном на базе компании Нэйлона — Naylor & Sanderson, переименованной в Naylor Vickers & Co.

В 1854 г. компания перешла к сыновьям Виккерса — Томасу и Альберту.

В 1867 г. компания сменила название на Vickers, Sons & Company.

В 1897 г. компания приобрела компанию Barrow Shipbuilding Company и ее дочернее подразделение Maxim Nordenfelt Guns and Ammunition Company, и сменила название на Vickers, Sons and Maxim, Limited.

В 1901 г. компания приобрела права на автомобили конструкции Герберта Остина и начинает собирать их во вновь образованной компании Wolseley Motors.

В 1902 г. компанией была приобретена верфь на реке Клайд у компании John Brown & Company.

В 1911 г. компания меняет название на Vickers Ltd. и создает отделение (Aviation Department) по производству авиапродукции.

В том же 1911 г. компания приобрела контроль над компанией Whitehead & Со, основанной Робертом Уайтхедом — изобретателем торпеды.

В 1919 г. компания приобретает и создает на ее базе дочернюю компанию Metropolitan-Vickers Electrical Company, известную как Metrovick.

В том же 1919 г. компания приобретает компанию Metropolitan Railway Carriage, занимающуюся производством железнодорожной техники и танков Mark V и переименовывает ее в Metropolitan Carriage Wagon and Finance Company.

Так же в 1919 г. была приобретена компания Petters Limited — производитель автомобилей и двигателей, переименованная в Vickers-Petters Limited.

В 1927 г. компания дала согласие на объединение активов по производству оружия, судостроению, авиастроению и тяжелому машиностроению с компанией Armstrong Whitworth, в результате чего была образована компания Vickers-Armstrong Limited.

Слияние компаний было окончено 1 января 1928 г., при этом компания Vickers получила две трети в новой компании.

Остальные активы компании в новую компанию Vickers-Armstrong Limited не вошли:

Wolseley Motors — производство автомобилей — было продано в 1926 г. компании William Morris.

Vickers-Petters Limited — производитель автомобилей и двигателей — была продана.

British Lighting and Ignition Company — производитель магнето — была закрыта.

Metropolitan Carriage Wagon and Finance Company — производитель вагонов — осталась под контролем Vickers и компании Cammell Laird. (Во время Второй мировой войны на заводах этой компании было организовано производство танков компании Vickers-Armstrong).

Metropolitan-Vickers Company — осталась под контролем Vickers.

АРМСТРОНГ, УИТВОРТ И Ко (англ. Sir WG Armstrong Whitworth & Со Ltd) — крупнейшая английская промышленная фирма середины XIX — начала XX века, занимавшаяся производством вооружений, постройкой судов, производством автомобилей и самолетов.

История компании началась, когда инженер Уильям Армстронг в 1847 г. основал фирму по производству гидравлических механизмов. С 1856 г. Армстронг занялся производством артиллерии, притом своего, нового типа (нарезных, заряжающихся с казенной части пушек).

В 1882 г. компания объединилась с судостроительной фирмой Чарльза Митчелла и была названа SIR WG ARMSTRONG MITCHELL & COMPANY. Только до 1907 г. на заводе было построено 71 военное судно, в том числе многие крейсера японского флота, участвовавшие в Русско-японской войне. Судостроение было основным видом деятельности компании. Компания стала знаменита своими бронепалубными и броненосными крейсерами, т. н. элсвикскими крейсерами. Термин произошел от названия верфи «Элсвик шипбилдинг» (англ. Elswick Ship Building Yard), располагавшейся в Элсвике — районе города Ньюкасл-апон-Тайн.

В течение 28 лет, с начала 1880-х годов XIX века, компания построила 51 крейсер для флотов 12 стран: Италии, Испании, Португалии, Турции, Румынии, США, Бразилии, Аргентины, Чили, Перу, Китая и Японии. Крейсера отличались высокими боевыми качествами при умеренном водоизмещении и относительно невысокой цене, на них широко применялись новейшие технические достижения. Проекты крейсеров создавались известными британскими кораблестроителями, среди которых выделялись Джордж Рендел, Уильям Уайт, Филип Уоттс. Деятельность компании позволила создать современный военно-морской флот целому ряду третьестепенных морских держав, ее продукцию покупали также и великие морские державы. Тем не менее британский флот отказывался от крейсеров «Армстронга», утверждая, что они не соответствуют стандартам Королевского флота.

Также в период между 1885 и 1918 годом компания строила корабли для Королевского флота.

Для России на верфях Армстронга были построены ледокол «Ермак», первый в мире ледокол арктического класса, и паром-ледокол «Байкал».

В 1895 г. произошло слияние компании с артиллерийской фирмой Уитворта, давнего конкурента Армстронга (сам Уитворт к тому времени уже умер), и объединенная компания получила название Sir W G Armstrong Whitworth & Со Ltd.

В 1902 г. были произведены первые автомобили, а в 1912 г. — создано «воздушное отделение», в 1920 г. ставшее филиалом Armstrong Whitworth Aircraft.

В 1927 г. произошло разделение бизнеса. Оружейный бизнес и верфь в пригороде города Ньюкасл-апон-Тайн на реке Тайн были куплены компанией Vickers Limited, сменившей название на Vickers-Armstrongs. Авиационное и автомобильное производства образовали отдельные компании.

Приложение 11

СОКОЛОВ ГРИГОРИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ

(19.06.1904, пос. Мытищи Московской губ. — 18.04.1973, Москва). Родился в семье маляра. Русский. В КП с 07.38.

Образование: единая трудовая школа, Харьков 1920; 51-е Харьковские пехотные курсы РККА 05.21–09.22; Кавалерийские курсы усовершенствования комсостава РККА, Новочеркасск 10.26–10.27; Военная академия РККА им. М. В. Фрунзе (вечернее отделение) 1934.

В РККА: рядовой 251-го стрелкового полка 28 стрелковой дивизии, г. Шуша 05.20–05.21.

В органах ОГПУ-НКВД-МВД: помощник командира взвода 14-го батальона 2-й пограничной дивизии 09.22–01.23; командир взвода 9-го батальона, 5-го батальона, 21-го батальона ГПУ 01.23–04.24; начальник заставы Каменец-Подольского пограничного отряда ОГПУ 04.24–04.25; начальник заставы, помощник коменданта пограничного участка 47 Узбекского пограничного отряда О ГПУ, г. Керки 04.25–10.26; помощник коменданта пограничного участка 47 Керкинского пограничного отряда ОГПУ по строевой части 10.27–04.29; начальник маневренной группы Ошской Отдельной погранкомендатуры ОГПУ 04.29–02.30; командир дивизиона 10-го кавполка ОГПУ, Ташкент 02.30–09.30; старший уполномоченный УПО и войск ГПУ ПП ОГПУ по Средней Азии 09.30–10.31; инспектор отдела боевой подготовки ГУПО и войск ОГПУ СССР 13.10.31–25–01.33; преподаватель Высшей пограничной школы ОГПУ-НКВД СССР 25.01.33–16.05.35; начальник 1-го отделения оперативного отдела УПВО УНКВД Ленинградской области 16.05.35–02.03.37; начальник оперативного отдела УПВО УНКВД Ленинградской области 02.03.37–05.01.38; начальник штаба пограничных и внутренних войск НКВД Ленинградского округа 05.01.38–17.04.38; помощник начальника пограничных и внутренних войск НКВД СССР 17.04.38–03.02.39; и.о. начальника пограничных и внутренних войск НКВД СССР 03 02.39–08.03.39; начальник ГУПВ и пограничных войск НКВД СССР 08.03.39–26.08.41; начальник войск НКВД охраны тыла Западного фронта 06.41–08.41; начальник штаба Центрального фронта 08.41–09.41; заместитель начальника Генштаба РККА 09.41–10.41; начальник штаба 26-й армии 10.41; командующий 26-й армией 10.41–12.41; командующий 2-й Ударной армией 12.41–01.42; в распоряжении Ставки Верховного Главнокомандующего 01.42–03.42; заместитель командующего войсками Московской зоны обороны 03.42–11.43; в распоряжении Главного управления кадров НКО СССР 11.43–06.44; начальник Управления военно-учебных заведений войск НКВД-МВД СССР 12.06.44–30.10.48; командир 235-й дивизии войск МВД 19.01.49–10.11.51; в распоряжении МГБ СССР 11.51–12.51; начальник Управления милицейской службы ГУМ МГБ СССР 19.12.51–03.53; начальник отделения службы ГУМ МВД СССР 12.05.53–16.06.56; заместитель начальника пограничных войск Юго-Западного округа 28.07.56-?.

Звания: полковник 03.04.36; комбриг 20.04.38; комдив 09.03.39; генерал-лейтенант 04.06.40.

Награды: знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ (XV)» 29.08.36; медаль «XX лет РККА» 22.02.38; орден Красного Знамени 26.04.40; орден Красной Звезды 14.02.41; орден Отечественной войны 1-й степени 12.11.43; орден Красного Знамени 03.11.44; орден Кутузова 2-й степени 09–45; орден Красной Звезды 01.57; орден Ленина; 2 ордена Красного Знамени; 5 медалей.

Примечания

1

Шпрехшталмейстер (нем. Sprechstallmeister) — работник цирка, ведущий цирковое представление. В обязанности шпрехшталмейстера входит объявление номеров программы, участие в клоунских репризах, руководство униформистами, наблюдение за выполнением правил техники безопасности, организация репетиций.

2

Главное управление пограничных войск.

3

Серия взрывателей МУВ (минный упрощенный взрыватель), различающихся материалами изготовления и незначительными конструктивными деталями. Первый образец принят на вооружение в 1932 г. Взрыватель МУВ вместе со своим предшественником УВ и вариантом УВГ нашел самое широчайшее применение в годы Великой Отечественной войны. Кроме противопехотной мины ПМД-6 и ее вариаций (ПМД-6ф, ПМД-6ш, ПМД-7, ПМД-7ц, ПМД-57, МКФ) он устанавливался в ставшей впоследствии классической мине ПОМЗ-2, поступившей на вооружение РККА в 1941 г., различного рода самодельных и импровизируемых минах, в разработанной и широко применявшейся в годы войны деревянной противотанковой мине ЯМ-5 и ее вариациях (ЯМ-5к, ЯМ-5М, ЯМ-5у, ЯМ-10) и в первой в мире противотанковой противобортовой кумулятивной мине ЛМГ (1942 г.). Этот же взрыватель использовался в мине-ловушке МС-2 и различных импровизируемых минах-ловушках. МУВ также использовали для подрыва мин и зарядов в управляемом варианте (достаточно длинный шпагат привязывался к Р-образной чеке, которая с его помощью выдергивалась при необходимости). Сплавные речные мины УМК-2, СРМ-263 и планочная речная мина также комплектовались взрывателем МУВ. Широкое применение он нашел в партизанской диверсионной войне. Достаточно сказать о противопоездной партизанской мине, где паровоз, наезжая колесом на рычаг, связанный с Р-образной боевой чекой взрывателя МУВ, вытаскивал ее, вызывая взрыв заряда тротила.

4

В 1923–1926 гг. советский ученый профессор М. Я. Сухаревский провел систематические исследования кумулятивного эффекта. Он работал с кумулятивными зарядами, имеющими выемку без металлической облицовки, и сумел найти зависимость бронебойного действия таких зарядов от формы выемки и других факторов.

5

Хаджи-Умар (Хаджиумар) Джиорович Мамсуров (2 (15) сентября 1903 — 5 апреля 1968, Москва) — генерал-полковник, воевал в Испании, Финляндии, в Великую Отечественную войну. Герой Советского Союза, заместитель начальника ГРУ. Прототип героя романа Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол».

В Красной Армии с 1918 г. Участник Гражданской войны. Член РКП(б) с 1924 г. В 1924 г. окончил военно-политическую школу, в 1932 г. — Курсы усовершенствования политического состава, в 1941 г. — Курсы усовершенствования командного состава (КУКС) при Военной академии им. М. В. Фрунзе. Под псевдонимом «полковник Ксанти» участвовал в Гражданской войне 1936–1939 гг. в Испании. Военный советник штаба республиканской армии, советник Б. Дурутти и руководитель отрядов «герильеросов» (диверсантов, «14-й корпус»). Затем участвовал в советско-финляндской войне 1939–1940 гг. С 1941 г. — на фронтах Великой Отечественной войны. Мамсуров был тем человеком, кто летом 41-го по приказу Сталина арестовал командующего Западным фронтом генерала армии Д. Г. Павлова. Командовал 2-й гвардейской кавалерийской дивизией (1-й гвардейский кавалерийский корпус, 1-й Украинский фронт).

6

Так в книге. (Прим. верстальщика)

7

Добрый день! Разрешите представиться? Меня зовут Владимир Акункин. Я староста этой деревни! (нем.)

8

Завтрак входит в стоимость номера! (нем.)

9

У нас в гостинице шведский стол (нем.)

10

Тебя как зовут? Не мог бы ты показать мне баню? (нем.)

11

От английского HR (Human Resources) — отдел кадров.

12

Хозяйственные команды были подразделениями хозяйственной инспекции «Центр», начавшей свою деятельность с 12 июля 1941 г. — даты издания особого распоряжения № 1. Занятая к тому времени территория Беларуси входила в сферу действий хозяйственных команд «Белгард» (Минск), «Хиршберг» (Витебск), «Бунцлав» (Бобруйск), «Швейдниц» (Орша), которые предназначались в дальнейшем для выполнения своих функций на российской территории с учетом своих названий: «Хиршберг — Москва» (Hirschberg — Moskau), «Бунцлав — Тула» (Bunzlau — Tula) и «Швейдниц — Горький» (Schweidniz — Gorkij). Количественный состав команд колебался от 200–300 до 600 служащих. Большинство из них входило в состав групп «сельское хозяйство», непосредственно отвечавших за продовольственное обеспечение Вермахта. К примеру, на территории хозяйственных команд «Орша», «Бобруйск» и «Витебск» этим занималась почти половина от общего состава хозяйственной инспекции «Центр».

Первой хозяйственной командой, с июля 1941 г. начавшей выполнять «директивы по ведению хозяйства» на оккупированной территории Беларуси, была команда «Белгард — Минск» («Belgard — Minsk»). Общая численность групп «руководства», «вооружений» и «хозяйства» составляла 32 служащих, тогда как в самую большую группу «сельское хозяйство» входило 128 чел. К началу осени 1941 г. почти половина Беларуси на восток от Борисова (т. н. тыловой район) стала зоной деятельности трех хозяйственных команд, которые наряду с командой «Belgard» занимались поставками продовольствия с территории двух заготовительных округов — «Варшава» и «Центр» (Днепр) с опорными пунктами в Варшаве, Орше и Смоленске.

13

Стройся! (нем.)

14

Равняйсь! Левое плечо вперед-марш! (нем.)

15

VI армейский корпус Вермахта.

16

Позывной Абвергруппы-309, ведшей контрразведывательную работу в Смоленской, Брянской, Бобруйской, (Орловской областях, а также на территории Польши и Германии. До ноября 1941 г. группа двигалась в московском направлении по маршруту: Брест — Слоним — Слуцк — Орша — Шклов — Великие Луки — Велиж — Вязьма.

17

Имеется в виду полк специального назначения «Бранденбург».

18

«Запрещено!» (нем.)

19

«Огонь!» — если дословно, то «Огонь по способности». Также название известной песни и клипа группы Rammstein.

20

«Ложись!» (нем.)

21

Оперативный псевдоним Елизаветы Юльевны Зарубиной (Розенцвейг Лиза Иоэльевна) — известной советской разведчицы и жены легендарного Василия Зарубина, и 1919 г. окончила школу в Хотине, поступила на историко-филологический факультет Черновицкого университета. Примкнула к социалистическому движению. С 1921 г. училась в Парижском, с октября 1922 г. — в Венском университете, который окончила в 1924 г. по специальности «переводчик французского, немецкого и английского языков». Также свободно владела идиш, русским, румынским языками. Во время работы в Германии Зарубина завербовала многих агентов из высших слоев общества. Умная, скромная женщина, обладавшая привлекательной, но не бросающейся в глаза внешностью, Вардо быстро завоевывала доверие людей, свободно могла выдавать себя за американку, француженку, немку, а когда требовалось, и активистку сионистского движения.

22

Ильк (настоящая фамилия Гюнзберг) Бертольд Карлович (1896—19.06.1937). Старший лейтенант ГБ (1935). Родился в г. Подволочиск в Галиции (Австро-Венгрия). Окончил гимназию, затем Экспортную академию в Вене. Владел немецким, польским, английским языками. Брат советского разведчика М. Уманского.

23

Окунь Саул Львович (4.01.1915–1995). Полковник Член партии. Родился в городе Рогачев Гомельской губ. в семье аптекаря. С 1931 г. учился в Московском институте инженеров транспорта, с третьего курса по комсомольскому набору мобилизован в органы НКВД. С 1936 (1937) г. работал в легальных резидентурах ИНО в прибалтийских государствах. За работу в Прибалтике был награжден знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ». С 1939 по 1941 г. работал консулом в Венгрии. С начала войны работал в 4-м Управлении НКВД, был заместителем начальника 4-го отделения, подотдела, курировал из Центра партизанское движение на Западной Украине. Участвовал в разведподготовке Н. И. Кузнецова. После войны работал в Вене по линии Бюро № 1. Руководил подготовкой операции по убийству лидера НТС Г.С. Околовича, после предательства Н. Хохлова (1954) и своего отказа выехать в составе опергруппы в Венгрию (1956) уволен из органов КГБ. Работал до конца жизни в ресторане «Прага» — 1-й зам. директора, директор.

24

Многие из фактов, изложенных в этом приказе, не соответствуют действительности. В частности, генерал-лейтенант Качалов, командарм-28, в плен не сдавался, а погиб при попытке прорыва из окружения 4 августа 1941 г.

В данной книге судьбы Качалова, Понеделина и Кириллова сложились по-другому. Смоленское сражение протекало не так, как в реальном 41-м, и 28-я армия из окружения хоть с потерями, но вышла. А оба последних военачальника в плен к немцам не попали из-за сложившейся совершенно по-другому обстановки под Уманью.

25

Dinafu. Divisions-Nachschubfuhrer (нем.) — начальник службы снабжения дивизии.

26

Zwolfender (нем.) — прозвище профессионального солдата, прослужившего как минимум 12 лет.

27

Schlumpfschutze — «шланг», прозвище для плохого, недотепистого солдата.

28

Добрый день! Вы говорите по-немецки? (нем.)

29

Господин обер-лейтенант, подойдите сюда! (нем.)

30

Титул «райхсфрайхерр» — имперский барон — присваивался только во времена Священной Римской империи

31

Иоахим Лемельзен (нем. Joachim Lemelsen; 26 сентября 1898, Берлин, — 30 марта 1954, Геттинген) — немецкий военный деятель. Генерал артиллерии (1940), с 4 июля 1941 г. — генерал танковых войск. Кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями.

1 июля 1907 г. поступил на военную службу фанен-юнкером (кандидат в офицеры), в артиллерийский полк. С ноября 1908 г. — лейтенант. С августа 1940 г. — в звании генерал артиллерии. С 25 ноября 1940 г. — командир 47-го моторизованного корпуса. 4 июля 1941 г. — звание изменено на «генерал танковых войск». С 22 июня 1941 г. участвовал в германо-советской войне. Бои в Белоруссии. 27 июля 1941 г. награжден Рыцарским крестом.

32

Рудольф Шмидт (нем. Rudolf Schmidt; 12 мая 1886, Берлин — 7 апреля 1957, Крефельд) — немецкий военный деятель, генерал-полковник, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями. Начал карьеру в 1908 г. с присвоением звания лейтенанта, направлен в 83-й пехотный полк. Участник Первой мировой войны. После войны служил в рейхсвере, с 1931 г. — подполковник. В 1933 г., после прихода Гитлера к власти, произведен в полковники, с 1937 г. — генерал-майор и командир 1-й танковой дивизии, с 1938 г. — генерал-лейтенант, участвовал в оккупации Судетской области Чехословакии. В 1939 г. командовал 1-й танковой дивизией в Польской кампании, в 1940 г. назначен командующим XXXIX моторизованным корпусом, с которым участвовал в оккупации Франции и Нидерландов.

С началом войны с СССР командовал XXXIX мотокорпусом в составе 3-й танковой группы группы армий «Центр», прошел через Литву, Минск, Витебск и Смоленск, за успехи 10 июля 1941 г. получил Дубовые листья к Рыцарскому кресту Железного креста. С августа 1941 г. его мотокорпус действовал в районе Ленинграда. В октябре 1941 г. исполнял обязанности командующего 2-й армией вместо заболевшего М. фон Вейхса. С 1 января 1942 г. — командующий 2-й танковой армией. Накануне советского контрнаступления на Курской дуге 10 июля 1943 г. отстранен от командования и отчислен в резерв фюрера. После неоднократных скептических высказываний о национал-социализме 30 сентября 1943 г. отправлен в отставку.

33

В германской армии использовался такой термин, как «боеспособность» — Kampfwert. Его градация предусматривала значения от I (готовность к любым наступательным задачам) до IV (готовность к ограниченным оборонительным задачам). Этот параметр определялся многими факторами, включая состояние личного состава, наличие вооружения, боеприпасов и транспорта.

34

11 и 12 августа 1941 г. ВВС Южного фронта совместно с ВВС Черноморского флота повредили, а затем разрушили большой мост в румынском городе Черноводы, по которому проходил также и трубопровод от румынских нефтеперерабатывающих заводов. Интересно, что наибольшие повреждения нанесли истребители И-16 с 250-килограммовыми бомбами, доставлявшиеся к цели подвешенными под крылом бомбардировщиков ТБ-3.

35

Позывной «Абверкоммандо-ЗВ», с июля 1942 г. переименованной в «Абверкоммандо-303». Была придана группе армий «Центр» и подчинялась непосредственно штабу ГА. Позывные — «Геер» и «Ева». Начальниками команды были оберст-лейтенанты Торбук и Готерер Георг. В составе АК-303 находились абвергруппы 307, 308, 309, 310, 315, 316, 317, 318, 325.

36

В Соединенном Королевстве почетная приставка (префикс) к имени лиц, имеющих личное рыцарство, титул баронета либо членство в рыцарском ордене в ранге рыцаря. По-английски пишется с большой буквы (Sir) и употребляется в сочетании с именем (без фамилии, например, Sir Paul, сэр Пол) или с полным именем (Sir Walter Scott, сэр Вальтер Скотт)-, неправильно употреблять только с фамилией (нельзя сказать Sir McCartney, сэр Маккартни). В англоязычных текстах (особенно в британских) слово сэр при именах рыцарей и баронетов употребляется достаточно последовательно (по крайней мере, при первом упоминании в тексте). Женщина, имеющая рыцарский ранг в ордене или титул баронета в своем праве, именуется дама (Dame) с именем, но жена сэра именуется леди в сочетании с фамилией без имени (так, жена сэра Пола Маккартни — леди Маккартни). Не следует путать с сир (фр. sire, англ. sire) — обращение к монарху (Ваше Величество, Государь).

37

Союз вооруженной борьбы (польск. Zwiazek Walki Zbrojnej, ZWZ) — название польских вооруженных формирований в период Второй мировой войны. Первоначально — «Служба Победе Польши». Главной целью СВБ была организация вооруженного сопротивления как немецким оккупантам в Польше, так и советскому режиму в Западной Белоруссии и Западной Украине. СВБ был создан 13 ноября 1939 г. на основе «Службы Победе Польши» и 14 февраля 1942 г. реорганизован в Армию Крайову.

СВБ был подчинен польскому правительству в Париже. Однако, поскольку эффективно руководить организацией из-за рубежа оказалось невозможным, в январе 1940 г. вся территория Польши была поделена на две части: «немецкую» — под командованием полковника Стефана Ровецкого, с центром в Варшаве; «советскую» — под командованием генерала Михала Токажевский-Карашевича, с центром во Львове. Еще с сентября 1939 г. на территории Беловежской, Рудницкой, Липчанской и Налибоцкой пущ в Западной Белоруссии стали возникать первые польские повстанческие отряды, которые стали вступать в борьбу с войсками НКВД. НКВД начал борьбу с польским подпольем. Серьезный урон польскому подполью в СССР был нанесен массовыми депортациями осадников и лесников в 1940 г. После того как Токажевский-Карашевич был арестован НКВД, восточная часть СВБ осталась без командования. В 1940 г, главным комендантом организации был назначен Стефан Ровецкий («Грот»), После капитуляции Франции в 1940 г., ситуация с руководством еще более усложнилась. 30 июня 1940 г. по приказу премьера правительства в изгнании Владислава Сикорского была создана Главная комендатура СВБ, командующим был назначен Ровецкий.

38

Существующее ныне здание замка Вевельсбург в стиле эпохи Возрождения построено в 1603–1609 гг. князем-епископом Падерборна Дитрихом фон Фюрштенбергом (правившим с 1585 по 1618 г.). В Тридцатилетней войне замок сильно пострадал, а в 1815 г. после удара молнии выгорела северная башня. В августе 1934 г. замок был передан СС и начал свой путь как музей и училище по идеологической подготовке офицеров СС, в рамках Управления СС по вопросам расы и поселения, а в феврале 1935 г. перешел под непосредственный контроль Личной комиссии рейхсфюрера СС. Перестройкой замка руководил архитектор Герман Бартельс (Hermann Bartels), он же в начале 1940-х гг. подготовил грандиозный проект освоения территории вокруг замка, который так и не был осуществлен. При реконструкции замка использовался труд заключенных из небольшого концлагеря Нидерхаген. По утверждению Гиммлера, после «конечной победы» (нем. Endsieg) в замке будет находиться «центр мира» (нем. Mittelpunkt der Welt).

39

Игра слов. Девиз 106-й пехотной дивизии — Aufgehende Sonne — означает «Восходящее солнце», но также фраза значит движение на восток.

40

Церетели Шалва Отарович (1894–1955). Генерал-лейтенант (с 1945 г.). В 1920 г. в Кутаисской тюрьме познакомился с Л. П. Берией, в дальнейшем стал его доверенным лицом. В 1921 г. начал службу в милиции, работал начальником отдела по борьбе с бандитизмом, начальником милиции Грузинской ССР. В 1938 г. переведен в Москву в составе «команды» Берии. С января 1939 г. — заместитель начальника 3-го спецотдела НКВД СССР. Арестовывал бывшего наркома Н.И. Ежова. Участник убийства посла СССР в Китае И. Т. Бовкун-Луганца и его жены. С апреля 1941 г. — заместитель начальника Главного управления милиции и начальник отдела по борьбе с бандитизмом НКВД СССР. В июле — августе 1941 г. — заместитель начальника Особой группы при НКВД, возможно, контролировал деятельность П. А. Судоплатова. С 15 августа 1941 г. — 1-й заместитель наркома внутренних дел Грузии. В 1943–1953 гг. — заместитель наркома/министра НКГБ — МГБ ГССР. С 1953 г. — на пенсии. Расстрелян в 1955 г.

41

Автор знает, что песня называется «Сон наоборот».

42

Подробнее о ценах и заработной плате смотри Приложение 1.

43

Способ сбора разведывательной информации, когда агент проводит наблюдения, передвигаясь по определенному маршруту. Впрочем, маршрутничать могут не только разведчики, но и контрразведчики.

44

ОРУД — структура в системе МВД СССР (Отдел по регулированию уличного движения), занимавшаяся непосредственно регулированием движения. В мае 1931 г. при управлении РКМ Москвы был образован полноценный отряд регулирования уличного движения — ОРУД. Начальником его был назначен депутат Моссовета Борис Михайлович Соколов, а старшим инспектором — Василий Сергеевич Чугунов.

ОРУД и ГАИ свели в одну в 1961 г… Но и после объединения сохранялось название РУД-ГАИ.

45

Власик Николай Сидорович — комиссар ГБ 3-го ранга, руководитель охраны Сталина. Краткую биографию смотри в Приложении 2.

46

Гюнтер фон Клюге получил в армии прозвище «Умный Ганс» (нем. der Kluge Hans).

47

Конная группа генерал-лейтенанта О. И. Городовикова — полковника А. И. Бацкалевича. Образована 20 июля 1941 г. на Западном фронте. Существовала в период 20.07.41 г. — 07.08.41 г. В состав группы входили 32,43,47-я кавалерийские дивизии и вспомогательные части. Сама группа подчинялась 21-й армии Западного фронта. Участвовала в Смоленском сражении. Вела бои в районе г. Рославль. На рассвете 22 июля 65-й кавполк 32-й кавдивизии внезапной атакой ворвался в Глусск. Затем подошли другие полки. В результате был разгромлен штаб 341-й пехотной немецкой дивизии, захвачено 22 танка, 3 самолета и уничтожено более 300 солдат и офицеров противника. 24 июля советские кавдивизии прорвались в район юго-западнее Бобруйска и, оказавшись в глубоком тылу 3-й танковой группы Гота и 2-й немецкой армии, сумели перерезать коммуникации противника. Не имея сил для ликвидации прорыва, фон Бок обратился за помощью к начальнику штаба сухопутных войск. Только полученные им из резерва три пехотные дивизии позволили сковать группу Городовикова. После выполнения поставленной задачи, 7 августа 1941 г. группа была расформирована.

32-я кавалерийская дивизия в составе: 153-го кавалерийского полка (кп) (командир П. В. Кузьмин), 86-го кп (полковник Н. Д. Шевченко), 65-го кп (майор А. В. Козарез) и 121-го кп.

После овладения шоссе Бобруйск — Слуцк полки дивизии от Симановичей через Радутичи пошли в Осиповичские леса, с задачей перерезать железнодорожную магистраль Минск — Бобруйск. 153-й кп должен был овладеть станцией Татарка, 65-й — ст. Ясень. 86-й кп находился в резерве. Штаб дивизии с 121-м кп находился возле шоссе Бобруйск — Слуцк.

3 августа 1941 г. немцы окружили 65-й и 153-й кп в треугольнике Осиповичи — Татарка — Корытное. На дороге Осиповичи — Корытное немцы выставили на всех перекрестках усиленные посты с пулеметами. На станции Осиповичи и Татарка прибыли бронепоезда. В Осиповичах и Каранах развернулись артиллерийские батареи. В 14 часов в небо поднялась корректировочная авиация, и по ее наводке открыла огонь артиллерия бронепоездов и батарей по наиболее массовому скоплению конников в лесу Липники (вероятно, это лесной массив между населенными пунктами Караны и Бродище). Кавалеристы попытались прорваться через торфоразработки южнее поселка Татарка к железной дороге на участке Татарка — Бобруйск, но большинство из них погибло в торфяниках. К вечеру оставшиеся в живых кавалеристы попытались прорваться в юго-западном направлении, через Кораны и урочище Максимовка, к шоссе Слуцк — Бобруйск, в район Старых Дорог. Большинство из них погибло при прорыве через Кораны, вырвались единицы. В ночь на 4 июля один из эскадронов пытался прорваться южнее Коран на Ставище. Утром 4 августа часть конников (вероятно, один из эскадронов) попытались прорваться через Прудок, южнее Осипович, на Осово. Небольшая группа прорвалась в направлении Глуша, но они там тоже все полегли.

Всего в треугольнике Осиповичи — Татарка — Корытное оказалось в окружении около трех тысяч кавалеристов. Большая часть из них погибла при прорыве из окружения. Некоторые остались в местных деревнях в «примаках». В конце 1941 г. всех их вызвали на регистрацию в Осиповичи, в итоге они оказались в немецких концлагерях. Незначительная часть ушла в партизаны.

86-й кп в районе деревень Радутичи — Слопище — Лука завяз в болоте. В последующем немцы и его разгромили.

48

Моляры, больше известные как коренные, — зубы, служащие в основном для первичной механической обработки пищи. Моляры — это шестые, седьмые и восьмые зубы постоянного ряда или четвертые и пятые зубы молочного ряда с левой и правой стороны челюсти.

49

Можно посмотреть в Приложении 2.

50

Шадрин Дмитрий Николаевич (1906—?) — генерал-майор (1945). С июня 1939 г. — начальник 3-го спецотдела НКВД СССР. С апреля 1941 г. — заместитель начальника 1-го отдела НКВД — НКГБ СССР. С мая 1943 г. — заместитель начальника 6-го Управления НКГБ СССР, он же начальник 2-го отдела 6-го Управления НКГБ СССР. С февраля 1947 г. — начальник Управления охраны № 2 МГБ СССР. С ноября 1950 г. — заместитель начальника УМВД по Куйбышевской области, затем заместитель начальника УКГБ при СМ СССР по Куйбышевской области. Приказом КГБ при СМ СССР № 201 от 23 мая 1958 г. уволен в запас по болезни.

51

Москаленко Иван Иванович (1907—?) — генерал-лейтенант (1944). С октября 1940 г. — помощник начальника 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР, он же начальник 1-го отделения 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР. С февраля 1941 г. — исполняющий должность помощника начальника 3-го Управления НКО СССР, он же начальник 1-го отдела 3-го Управления НКО СССР, с мая 1941 г. — помощник начальника 3-го Управления НКО СССР. С августа 1941 г. — помощник начальника Управления особых отделов НКВД СССР, он же начальник 1-го отдела УОО НКВД СССР. С мая 1943 г. — помощник начальника ГУКР «Смерш» НКО СССР. С мая 1946 г. — помощник начальника 3-го Главного управления МГБ СССР, он же начальник 1-го отдела 3-го Управления МГБ СССР. С января 1952 г. — заместитель начальника УКР МГБ Белорусского военного округа. Приказом КГБ при СМ СССР № 451 от 7 июля 1954 г. уволен в запас по фактам, дискредитирующим звание начсостава органов госбезопасности. Приказом КГБ при СМ СССР № 38 от 28 января 1960 г. формулировка приказа об увольнении изменена: «Считать уволенным по служебному несоответствию».

52

Копытцев Алексей Иванович (1912—?) — генерал-майор (1945). С февраля 1941 г. — начальник 5-го отдела НКГБ СССР. С ноября 1942 г. — начальник 2-го отдела 5-го Управления НКВД СССР. С мая 1943 г. — заместитель начальника 5-го Управления НКГБ СССР, он же начальник 2-го отдела 5-го Управления НКГБ СССР. С июня 1946 г. — заместитель начальника 6-го Управления МГБ СССР. В последующие годы находился на руководящей работе в органах МГБ-МВД-КГБ. В 1965 г. — заместитель начальника 8-го Главного управления КГБ при СМ СССР. Приказом КГБ при СМ СССР № 31 от 28 января 1965 г. уволен в запас по болезни.

53

Антонцев Григорий Михайлович (1901—?) — подполковник (1942). С сентября 1940 г. — начальник общей части Оперативного управления Генштаба Красной Армии, с июля 1941 г. — исполняющий обязанности начальника отделения отдела укомплектования штаба Центрального фронта. С января 1942 г. — начальник 1-го отделения отдела кадров штаба 20-й армии (Западный фронт). С августа 1942 г. — слушатель Военной академии им. М. В. Фрунзе. С сентября 1942 г. находился на руководящей штабной работе в действующей армии на Брянском, Центральном и 1-м Белорусском фронтах. Уволен в запас в мае 1946 г.

54

Кожевников Сергей Константинович (1904–1956) — генерал-майор (1942). С июля 1940 г. — военком Генерального штаба Красной Армии, в июне 1941 г. — заместитель начальника Генштаба по политической части, с августа 1941 г. — член Военного совета Приволжского военного округа. С декабря 1941 г. — член Военного совета 10-й армии. С ноября 1943 г. — член Военного совета 21-й армии, с августа 1944 г. — заместитель начальника по политчасти Главного управления связи Красной Армии, с июня 1946 г. — заместитель начальника войск связи Сухопутных войск Советской Армии. В марте 1950 г. уволен в отставку по болезни.

55

Маландин Герман Капитонович (1894–1961) — генерал армии (1948). С 1939 г. — заместитель начальника штаба Киевского Особого военного округа. С февраля 1941 г. — начальник Оперативного управления Генерального штаба Красной Армии. С июля 1941 г. — начальник штаба Западного фронта и Западного направления, затем заместитель начальника штаба Западного фронта. С ноября 1941 г. — начальник кафедры Военной академии Генштаба. С декабря 1943 г. и до конца войны — начальник штаба 13-й армии 1-го Украинского фронта. В 1945–1946 гг. — начальник штаба Центральной группы войск (в Австрии), в 1946–1948 гг. — начальник Главного штаба — заместитель главнокомандующего Сухопутных войск Советской Армии, в 1948–1952 гг. — заместитель начальника Генерального штаба Советской Армии, в 1952–1953 гг. — начальник штаба — первый заместитель командующего войсками Прикарпатского военного округа, в 1953–1955 гг. — вновь заместитель начальника Генштаба Советской Армии. С марта 1955 г. по июль 1956 г. — первый заместитель главнокомандующего — начальник Главного штаба Сухопутных войск Советской Армии. С июня 1956 г. — начальник кафедры — первый заместитель начальника Военной академии Генштаба, а с июня 1958 г. — начальник этой академии.

56

Порядок доминирования особи в сообществах животных принято обозначать буквами греческого алфавита, от альфа до омега. Буквой «альфа» обозначается особь, занимающая доминирующее положение в стае, например ♂α или ♀α. Соответственно, последнее место в иерархии обозначается буквой «омега».

Чаще всего роль вожака в стадах принадлежит самцам. Альфа-самец выполняет обязанности вожака и защитника стада. Он также является наиболее привлекательным для самок в брачных играх, часто — отцом большинства детей. У многих видов приматов «альфа» самец обладает характерными вторичными половыми признаками, развитие которых стимулируется уровнем половых гормонов. Самки могут образовывать параллельную иерархию или же получать статус своего партнера.

57

Ганс Генрих Ламмерс (нем. Hans Heinrich Lammers; 27 мая 1879 г., Люблинец, Верхняя Силезия — 4 января 1962 г., Дюссельдорф), государственный деятель нацистской Германии, начальник Имперской канцелярии в ранге имперского статс-секретаря (30 января 1933 г. — 26 ноября 1937 г.), рейхсминистр без портфеля и шеф Имперской канцелярии (26 ноября 1937 г. — 1944 г.), постоянный член и заместитель председателя Совета по обороне Рейха (с 30 ноября 1939 г.), обергруппенфюрер СС (с 20 апреля 1940 г.), член Академии германского права и руководитель Имперского союза германских академиков административного права.

58

«Кому выгодно» (лат.). Часть крылатого выражения «Is fecit cui prodest» — Сделал тот, кому выгодно.

59

Резервная авиационная группа — в реальной истории создана по прямому приказу Сталина в конце августа 1941 г. для противодействия прорыву танковой группы Гудериана в тыл Юго-Западного фронта. Командир — полковник Николай Константинович Трифонов. В состав группы первоначально входили 31, 49-й иап, 99-й бап, 135-й ббап, 237-й иап.

60

Филипп Афанасьевич Ершаков (9 января 1893 г. — 9 июня 1942 г.) — советский военачальник, командарм Великой Отечественной войны, генерал-лейтенант (1940). В описываемый период — командующий 22-й армией.

61

Во время сражения на Марне в 1914 г. 7 сентября настал критический момент. В поддержку двум корпусам 1-й германской армии, сражавшимся против 6-й французской, генерал фон Клюк с Марны перебросил еще две дивизии, и французы были фактически разбиты. Монури срочно требовал подкреплений. В Париж в этот день прибыла Марокканская дивизия, и, чтобы она успела на передовую, военный комендант Парижа генерал Галлиени нашел нестандартное решение. Одну бригаду отправил по железной дороге, а вторую повезли на парижских такси. 600 машин совершили по 2 рейса, и подкрепление численностью около 6000 человек прибыло вовремя. Его с ходу бросили в бой, и натиск противника удалось отразить.

62

Дефиле, или теснины, — так называются узкие проходы в естественных преградах или в труднопроходимой местности. В военном (тактическом) отношении название дефиле понятие относительное, прямо зависящее от численности войск; теснина для дивизии не будет тесниной для батальона и т. п. Дефиле разделяются на открытые и закрытые. Открытые теснины могут быть обстреливаемы с фронта и с флангов; сюда относятся мосты, броды и плотины на реках, гати через болота и перешейки между озерами. Закрытые Д. обстреливаются только с фронта, как, напр., горные проходы, дороги и просеки через густые и обширные леса, улицы населенных пунктов, тоннели и др. Оборона теснин может быть пассивная, когда обороняющийся желает только преградить противнику движение по теснине или выход из нее, а сам не намерен переходить в наступление через теснину, и активная, имеющая целью обеспечить за собой сообщение по теснине, т. е. наступление или отступление для своих войск. В первом случае позиция выбирается внутри или позади дефиле, во втором, т. е. при активной обороне, всегда предпочитается позиция впереди теснины.

63

Бронепоезд.

64

Советская железнодорожная артиллерийская установка калибра 180 мм. Подробнее об установке смотри Приложение 5.

65

Более подробно смотри в Приложении 6.

66

Генерал инженерных войск Вальтер Кунце командовал 24-м моторизованным корпусом (XXIV. Armeekorps (mot.) группы Гудериана.

67

Вилибальд фон Лангерман унд Эрленкамп (нем. Willibald Freiherr von Langermann und Erlencamp; 29 марта 1890 r.) — 3 октября 1942 r.) — барон (фрайхерр), немецкий офицер, участник Первой и Второй мировых войн, генерал танковых войск, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями. В описываемое время — командир 4-й танковой дивизии, входившей в состав XXIV. Armeekorps (mot.).

68

Отто Мориц Вальтер Модель (ней. Otto Moritz Walter Model, 24 января 1891 — 21 апреля 1945) — германский военачальник, генерал-фельдмаршал. До октября 1941 г. командовал 3-й танковой дивизией.

69

Автор не выдумывает и не преувеличивает, решение Политбюро и его претензии к Рычагову можно посмотреть в Приложении 7.

70

Смушкевич Яков Владимирович, род. 01(14). 04.1902 г. в местечке Ракишки, ныне г. Рокишкис Литовской республики. В Красной Армии с 1918 г. В Гражданской войне участвовал в должностях политрука роты, батальона, комиссара полка, а с 1922 г. — комиссар эскадрильи и авиационной бригады. После окончания в 1931 г. Качинской военной авиационной школы стал командиром-комиссаром авиабригады. В национально-революционной войне испанского народа 1936–1939 гг. руководил противовоздушной обороной Мадрида. После окончания в 1937 г. курсов усовершенствования начсостава при Военной академии им. Фрунзе был назначен заместителем начальника ВВС РККА. Во время боев с японскими милитаристами на р. Халхин-Гол, (Монголия) в 1939 г. командовал авиагруппой. С ноября 1939 г. занимал высшие руководящие должности в системе органов военного управления ВВС. С декабря 1940 г. — помощник начальника Генштаба по авиации. Генерал-лейтенант авиации (1940). Дважды Герой Советского Союза (1937, 1939). Награжден 2 орденами, медалью, иностранным орденом. Репрессирован и 18.10.1941 г. расстрелян.

71

Матиас Руст (нем. Mathias Rust, род. 1 июня 1968 г. в городе Ведель (Wedel) около Гамбурга) — немецкий спортсмен-пилот, в возрасте 18 лет совершивший перелет на легком самолете Cessna 172 из Гамбурга через Хельсинки в Москву и приземлившийся 28 мая 1987 г. на Красной площади, не тронутый советской ПВО.

72

Прозвище транспортного самолета «Юнкерс» Ю-52/Зм (нем. Junkers Ju.52/3m, «3m» в обозначении означает drei Motoren — трехмоторный), производившегося фирмой Юнкерса с 1932 по 1945 г.

73

Имперская служба труда (нем. Reichsarbeitsdienst, RAD) — национал-социалистическая организация, существовавшая в Третьем рейхе в 1933–1945 гг. Имперская служба труда руководила прохождением гражданами Германии обязательной трудовой повинности. Во время Второй мировой войны выполняла вспомогательные функции, обеспечивая поддержку войскам. Руководителем организации был рейхсляйтер Константин Хирль.

74

Московский институт инженеров транспорта — ныне Московский государственный университет путей сообщения (МГУПС (МИИТ) — федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Российской Федерации. Крупнейший транспортный вуз Европы и один из старейших технических вузов России.

75

Тотен иронизирует — в фильме «Дрожь Земли» (Tremors), снятом в 1989 г. рассказывалось о гигантских, метров 10 в длину, плотоядных червях.

76

Бомбоштурмовой удар.

77

«Тотен, иди сюда!» (нем.). Впрочем, если переводить дословно, фраза звучит куда смешнее: «Мертвый, иди сюда!»

78

Алексей Петрович Маресьев (7(20) мая 1916 г. — 18 мая 2001) — летчик-ас, Герой Советского Союза. Из-за тяжелого ранения во время Великой Отечественной войны ему были ампутированы обе ноги ниже колена. Однако, несмотря на инвалидность, летчик вернулся в небо и летал с протезами. Всего за время войны совершил 86 боевых вылетов, сбил 11 самолетов врага: четыре до ранения и семь после ранения. Маресьев — прототип героя повести Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке».

79

Morgenstundehat Goldim Mund.

80

Княжна Мария Илларионовна Васильчикова (Marie Vassiltchikov, известна также как «Мисси» (Missie; 29 декабря 1916 г. (11 января 1917 г.), Петроград — 12 августа 1978 г., Лондон) — русская аристократка из рода Васильчиковых, причастная к событиям заговора 20 июля с целью убийства Гитлера, оставила подробный дневник, выдержавший несколько изданий.

Васильчикова родилась незадолго до Февральской революции и была четвертым ребенком члена IV Государственной думы князя Иллариона Сергеевича Васильчикова и Лидии Леонидовны, урожденной княжны Вяземской.

Весной 1919 г. семья эмигрировала из России. Мария росла в веймарской Германии, Франции и Литве (Каунас, с 1932); в Литве перед революцией находилось имение Васильчиковых, и там же ее отец начинал службу. В 1938–1940 гг. Мисси жила в Швейцарии, ухаживая за смертельно больным старшим братом. С января 1940 г. литовские гражданки сестры Мария и Татьяна (впоследствии, в замужестве — княгиня Меттерних) Васильчиковы служили в гитлеровском Берлине — сначала в бюро радиовещания, затем в Информотделе МИД, общаясь преимущественно с представителями немецкой аристократии (связи, установленные еще их родителями в дофашистскую эпоху). Среди друзей Марии были непосредственные участники заговора 20 июля — Клаус фон Штауффенберг, Адам фон Тротт (его секретарем она была), Готфрид фон Бисмарк и другие, была она близко знакома и с членами их семей. В заговоре как таковом она не участвовала.

81

Осколочно-фугасный снаряд.

82

Карл Рудольф Герд фон Рундштедт (нем. Gerd von Rundstedt, 12 декабря 1875 г. — 24 февраля 1953 г.) — немецкий генерал-фельдмаршал. Командовал крупными соединениями в европейских кампаниях. В начальной фазе операции «Барбаросса» командовал группой армий «Юг».

83

Вильгельм Йозеф Франц Риттер фон Лееб (нем. Wilhelm Josef Franz Ritter von Leeb; 5 сентября 1876 г., Ландсберг-на-Лехе, Бавария — 29 апреля 1956 г., Фюссен, Бавария) — немецкий генерал-фельдмаршал, участник Первой и Второй мировых войн. В это время командовал группой армий «Север».

84

«Дас Райх».

85

«Много шума из ничего» — название пьесы Шекспира.

86

Оборот, принятый при общении на телеграфном аппарате Бодо. Соответствует «Прием» при радиообмене.

87

Способ связи, когда с низколетящего самолета сбрасывали веревку с крюком-«кошкой», которой подцепляли контейнер с грузом или донесением. Часто при этом сбрасывали так называемый «вымпел» с ответным сообщением.

88

Народный комиссариат боеприпасов (сокр. НКБ) — один из центральных органов управления в СССР с января 1939 г. по 1946 г., контролировавший производство порохов и боеприпасов (за исключением боеприпасов к стрелковому оружию, которые оставались в ведении Наркомата вооружения).

89

Петр Николаевич Горемыкин (16(29) июня 1902 г., с. Рождественское (ныне г. Поворино) Новохоперского уезда Воронежской губернии — 8 ноября 1976 г., Москва), — советский государственный деятель. Генерал-майор инженерно-артиллерийской службы (1944). Избирался депутатом Верховного Совета РСФСР.

С февраля 1938-го по февраль 1939 г. — начальник 3-го Главного управления наркомата оборонной промышленности СССР, февраль 1939-го — май 1940 г. — заместитель наркома вооружения СССР, май 1940-го — март 1941 г. — член Бюро по оборонной промышленности при СНК СССР, март 1941-го — февраль 1942 г. — народный комиссар боеприпасов СССР, февраль 1942-го — март 1946 г. — заместитель наркома боеприпасов СССР, март 1946-го — июнь 1946-го — заместитель министра сельскохозяйственного машиностроения СССР, июнь 1946-го — март 1951-го — министр сельскохозяйственного машиностроения СССР, июнь 1953-го — сентябрь 1954 г. — директор Государственного союзного НИИ № 642 в Москве, сентябрь 1954-го — апрель 1955-го — заместитель министра оборонной промышленности СССР, апрель 1955-го — май 1957 г. — министр общего машиностроения СССР, с мая 1957 г. — на пенсии.

90

Занятно, что, несмотря на тыловую должность Вернер Гериц дослужился до чина генерал-лейтенанта, командовал различными пехотными соединениями, впоследствии прославился своей храбростью и был награжден Рыцарским крестом Железного креста и считался одним из наиболее заслуженных генералов Вермахта.

91

Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. — Смоленск; Русич, 1998.

Предупреждение автора: данная книга решением Палласовского районного суда Волгоградской области от 19 июля 2010 г. признана экстремистской (№ 711 в Федеральном списке экстремистских материалов).

92

Участок, административно-территориальная единица в гитлеровской Германии.

93

Документ NARA, Т 311, R 244, f. 280. Перевод Василия Ристо. Взято с сайта solonin.org.

94

Es lappert sich zusammen — немецкий эквивалент русского выражения «С миру по нитке — голому рубашка».

95

ЦАМО РФ, ф. 500 (трофейные документы), оп. 12462 (переводы трофейных документов), д. 606 (Разведсводки штаба ГА «Центр»), Взято из: Уланов А, Шейн Д. Первые Т-34. М.: «Тактикал Пресс», 2013.

96

Мне интересно, что вы делаете здесь — в самом сердце русских дебрей? (англ.)

97

На вашем месте я бы больше заботился о собственном будущем. (англ.)

98

Не беспокойтесь о тех, кто в радиомашине. Я уверен — они отошли. Они не настолько безумны, чтобы напасть на вас. Одна дюжина не преуспеет там, где три потерпели неудачу. (англ.) Британцы традиционно считают не десятками, а дюжинами.

99

Заткнись! (англ. грубое.)

100

Где находится ближайшая часть, к которой вы можете обратиться за подкреплением? (англ.)

101

«Песня доваторцев». Музыка — Вано Мурадели, слова — мл. политрука И. Кармазина, 1942 г. Слова песни написаны младшим политруком Иваном Кармазиным после рейда кавалерийской группы Доватора в августе 1941 г. Кармазин участвовал в этом рейде.

102

Случай описан в книге Сергея Николаевича Севрюгова «Так это было… Записки кавалериста (1941–1945)». — М.: Воениздат, 1957.

103

«Order of Panzer Group 3, 9 September 1941, Concerning the Treatment of Partisans and Partisan Followers», in Trials of War Criminals Before the Nuernberg Military Tribunals Under Control Council Law No. 10. Vol. 10: United States of America v. Wilhelm von Leeb, et al. (Case 12: 'The High Command Case'). US Government Printing Office, District of Columbia: 1951. pp. 1153–1154. Перевод авторский. Дата изменена, в оригинале — приказ датирован 9 сентября.

104

Вилибальд фон Лангерман унд Эрленкамп (нет. Willibald Freiherr von Langermann und Erlencamp; 29 марта 1890 г. — 3 октября 1942 г.) — барон (фрайхерр), немецкий офицер, участник Первой и Второй мировых войн, генерал танковых войск, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями. В описываемый период командовал 4-й танковой дивизией, входившей в состав 24-го моторизованного корпуса генерала Швеппенбурга.

105

Всего, по данным исследователя Мартина Дина, 1-я кавалерийская бригада СС с 29 июля по 12 августа ликвидировала в Полесье 13 788 евреев, коммунистов и их пособников.

Дин, Мартин. Пособники холокоста (Текст): преступления местной полиции Белоруссии и Украины, 1941–1944 гг. / Мартин Дин; (пер. с англ. М. И. Беккер). — Санкт-Петербург: Академический проект: Изд-во ДНК, 2008. — 267 с.

106

Цит. по: Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. — Смоленск Русич, 1998.

107

Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД (омсбрОН) — советское воинское соединение, входившее в состав 4-го (партизанского) Управления НКВД СССР.

Формирование бригады началось в первые дни Великой Отечественной войны, на московском стадионе «Динамо». Личный состав бригады комплектовался сотрудниками НКВД и НКГБ, а также добровольцами-спортсменами: 400 студентов и преподавателей Центрального государственного института физической культуры, члены ЦДКА и общества «Динамо» и комсомольцы.

Первым командиром омсбрОН стал полковник М. Ф. Орлов, ранее занимавший должность начальника Себежского военного училища войск НКВД.

После завершения сформирования в состав мотострелковой бригады входило около 25000 человек, из них две тысячи иностранцев: около 100 болгар, немцы, австрийцы, испанцы, американцы, китайцы, вьетнамцы, поляки, чехи и румыны, являвшиеся политическими иммигрантами и проживавшие в СССР. В состав соединения входили лучшие советские спортсмены (в том числе чемпионы по боксу и легкой атлетике), впоследствии они стали основой диверсионных формирований, посылавшихся на фронт и забрасывавшихся в тыл врага.

Соединение находилось в непосредственном подчинении у Л. П. Берии.

В начале 1943 г. омсбрОН была переформирована в Отряд особого назначения при НКВД — НКГБ СССР (ООСНАЗ). В конце 1945 г. ООСНАЗ был расформирован.

108

Иван Александрович Серов (12 (25) августа 1905 г. — 1 июля 1990 г.) — деятель советских спецслужб, первый председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР в 1954–1958 гг., начальник Главного разведывательного управления Генштаба в 1958–1963 гг., генерал армии (08.08.1955, понижен до генерал-майора 12.03.1963), Герой Советского Союза (удостоен звания 29 мая 1945, лишен звания 12 марта 1963 г.).

Один из наиболее близких соратников Н. С. Хрущева. Сыграл важную роль в удержании власти Н. С. Хрущевым на июньском и октябрьском 1957 года Пленумах ЦК КПСС. Участвовал в подавлении Венгерского восстания, руководил арестами участников восстания и созданием новых органов безопасности Венгрии.

109

Зондерфюрер Вольдемар Бишлер объявился в СССР в феврале 1942 г. под Витебском, в деревне Сосновка, в качестве коменданта абверкоманды 210. В июне 1942 г. его назначили комендантом Дорогобужа в новом звании — «капитан Вермахта».

Сразу после вторичного захвата Дорогобужа (в период с 10 по 15 июля 1942 г.) немцы создали здесь специальное карательное подразделение для борьбы с партизанами, которое получило название «Военная команда охотников Востока». Эту «команду» возглавил Владимир Августович Бишлер. Он родился в 1880 г. в России. До революции был крупным помещиком, в Саратовской и Харьковской губерниях имел три имения. Революцию не принял и в 1918 г. уехал в Германию (его отец был немец) и вплоть до начала войны жил в г. Гера в Тюрингии. После нападения Германии на Советский Союз капитан Бишлер добровольно вызвался участвовать в наведении порядка на оккупированных территориях.

Есть основания предполагать, что Бишлер оказался в Дорогобуже совсем не случайно. По многочисленным свидетельствам жителей Дорогобужского края, матерью Владимира Бишлера была дочь дорогобужского купца Ивана Васильевича Кладухина, владевшего имением в селе Кулево Дорогобужского уезда (ныне территория Сафоновского района). По крайней мере, часть детства и юности Владимира Бишлера была связана с Кулевом и Дорогобужем. В период оккупации Бишлер признавал своих кулевских знакомых и даже хоронил свою родственницу. О том, что он из рода Кладухиных, было широко известно.

В конце июня 1942 г. карательный отряд Бишлера насчитывал примерно 600 человек. Он включал в себя 8 карательных рот, личную охрану Бишлера, роту специального назначения, которую называли «Ягдкоманда», артиллерийский дивизион, роту автоматчиков и отдельное минометное отделение. Кроме того, Бишлеру подчинялось городская полиция (45 человек) и сельская полиция, куда входило 829 старших и рядовых полицейских. К весне 1943 г. «Военная команда Востока» насчитывала в своем составе уже 1500 человек. Она состояла из бывших партизан и военнослужащих рейдирующих частей, перешедших в период ликвидации Дорогобужского партизанского края на сторону немцев ради сохранения своей жизни.

Летом 1942 г. немцы и каратели Бишлера проводили массированные спецоперации по ликвидации Дорогобужского партизанского края. Накануне прорыва немцев в военно-хирургических госпиталях на территории района находилось не менее 2000 раненых и больных. Выходящие из рейда в сторону линии фронта воинские части забрали с собой лишь часть солдат, оставив тяжелораненых. К примеру, солдаты из Кузинского госпиталя были вывезены в лес и там брошены. Этот факт можно связать с сообщением местных жителей, что каратели, придя в Кузино, сожгли в сарае группу военных числом около 40 человек. В октябре 1942 г. каратели из команды Бишлера отправили из Алексинского госпиталя в Дорогобуж 80 (по другому источнику — 189) больных и раненых военнослужащих, где их и расстреляли. Приведенные факты позволяют оценить количество расстрелянных только из госпиталей примерно в 500 человек.

110

Assistentartz (Ассистентартц) — звание военнослужащего медицинской службы Вермахта, соответствующее пехотному лейтенанту.

111

Восстание племен гереро и нама (1904–1907) — коренного населения Юго-Западной Африки (Намибии) против германской колониальной администрации. Готтентоты старались избегать крупных открытых сражений. Ведя бой по схеме «бей-отступай», они достигли определенных успехов. Это немного напоминало тактику буров в Англо-бурской войне.

Восстание началось 12 января 1904 г. выступлением племен гереро под предводительством Самуэля Магареро. Гереро начали восстание, убив около 120 немцев, включая женщин и детей. Восставшие осадили административный центр Германской Юго-Западной Африки город Виндхук.

Уже после разгрома гереро восстали племена нама (готтентоты). 3 октября 1904 г. в южной части страны началось восстание готтентотов во главе с Хендриком Витбооем и Якобом Моренгой. Целый год Витбоой умело руководил боями. После гибели Витбооя 29 октября 1905 г. повстанцы, разделившись на мелкие группы, продолжали партизанскую войну вплоть до 1907 г. К концу этого же года большая часть восставших вернулась к мирной жизни, так как они были вынуждены обеспечивать пропитанием свои семьи, а оставшиеся партизанские отряды были вскоре вытеснены за границу современной Намибии — в Капскую колонию, принадлежавшую англичанам.

112

Погоны офицеров Вермахта были декорированы витым шнуром.

113

Саржа (итал. sargia, фр. serge — от лат. sericus — «шелковый») — хлопчатобумажная, шелковая или искусственная ткань с диагональным переплетением нитей; вырабатывается в основном гладкокрашеной и набивной. Используется как подкладочная, платьевая, техническая и т. п. ткань.

114

Круглов Сергей Никифорович в описываемое время начальник отдела кадров Наркомата внутренних дел, комиссар госбезопасности 2 ранга. Подробную биографию смотрите в Приложении 6.

115

Лакрба (Лакербай; мегрельская форма Лакербая) — древний абхазский дворянский род (ах-аамста).

116

В настоящее время в Сандхерсте (небольшой поселок 4 км от города Кэмберли, графство Суррей, Англия) находится Королевская военная академия (англ. Royal Military Academy Sandhurst) — британское военное высшее учебное заведение, созданное в 1947 г. в результате объединения Королевской военной академии в Вулвиче (англ. the Royal Military Academy) и Королевского военного училища (англ. the Royal Military College), расположенного в Сандхерсте с 1813 г.

117

Джон Стендиш Сертис Прендергаст Веркер Горт (англ. John Standish Surtees Prendergast Vereker, 10 июля 1886 г., Лондон — 31 марта 1946 г., Лондон). Подробности биографии, как биографии других упомянутых в главе британских официальных лиц, см. в Приложении 7.

118

Цифры приведены для альтернативного течения событий, в нашей реальности потери Вермахта за первую декаду августа составили 15 404 убитыми, 54 298 ранеными и 3709 пропавшими без вести. Эти цифры действительно не включают в себя потери ВВС, ВМФ, полиции, вспомогательных служб и личный состав войск союзников. Подробнее можно посмотреть в Приложении 5.

119

Армстронг, Уитворти Ко (англ. Sir W G Armstrong Whitworth & Со Ltd) — крупнейшая английская промышленная фирма середины XIX — начала XX века, занимавшаяся производством вооружений, постройкой судов, производством автомобилей и самолетов.

120

Vickers-Armstrongs, Limited — британский инженерно-промышленный конгломерат, образованный в результате слияния активов Vickers Limited и Sir W G Armstrong Whitworth & Company в 1927 г. Более подробно смотрите Приложение 8.

121

Сэр Джон Грир Дилл (англ. Sir John Greer Dill) Джон Грир (25 декабря 1881 г. — 4 ноября 1944 г.) — британский военачальник, фельдмаршал (1941).

122

Алан Фрэнсис Брук, 1-й виконт Аланбрук (англ. Alan Francis Brooke, 1st Viscount Alanbrooke; 23 июля 1883 г. — 17 июня 1963) — выдающийся британский военачальник, фельдмаршал (1944), барон, виконт.

123

То есть из Форин-офис — британского Министерства иностранных дел.

124

Соколов Григорий Григорьевич, генерал-лейтенант, с 08.03.39–26.08.41 начальник ГУПВ и пограничных войск НКВД СССР, в описываемый период — начальник войск охраны тыла Западного фронта. Подробную биографию смотрите в Приложении 8.

125

ATS-34 — марка нержавеющей стали, CQB1 — название модели ножа Арта; Robert Terzuola Design — Роберт Терзуола, известный американский ножедел и разработчик ножей. Его дивиз — Nunquam secundum.

126

Таблица содержится в изданном в 1956 г. под грифом «Сов. секретно» статистическом справочнике ЦСУ СССР о развитии народного хозяйства СССР в 1920-х — 1955 гг. (РГАЭ. Ф.1562. Оп.41.Д.113.Л. 1-291).

127

Год издания статистического справочника ЦСУ СССР (РГАЭ. Ф. 1562. Оп.41.Д. 113-Л. 1).

Content

Артем Рыбаков
ДОЖИТЬ ДО ВЧЕРА. РЕЙД «ПОПАДАНЦЕВ»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Вместо послесловия

От автора

Приложения

Примечания