Оксана Обухова

Немного страха в холодной воде

Пролог

По знойной улице деревни Парамоново торопливо шагал Сергей Карпович Суворов. Синяя клетчатая рубашка, накинутая поверх бирюзовой майки-«алкоголички», развевалась за спиной знаменем шотландского клана и даже хлопала на ветру, крепенькие кривоватые ножки в парусиновых тапках упруго месили мелкий белесый песок, свисавший с шеи шнурок цифровой «мыльницы» мотался маятником и шлепал фотоаппарат о кругленькое пузо отставного почтовика — зол Сергей Карпович был невероятно.

Разогнав — нет, разметав в стороны! — вышедших подкормиться на дороге кур, Сергей Карпович домчался до крайнего парамоновского дома и по-свойски распахнул калитку настежь.

Спасавшийся от зноя в лопухах у забора цепной кобелек поднял сонную остроухую морду и лениво тявкнул. Суворов, привычно бросив «привет, Полкан», заметил, что позади дома, в картофельной ботве, мелькает светлый цветастый платок хозяйки угодий, и кинулся туда.

Забежал за угол, рухнул на расположившуюся у стены в тенечке скамеечку и, обмахиваясь снятой кепкой, стал ждать, когда монотонно размахивающая тяпкой Матрена Пантелеевна обратит-таки внимание на гостя.

Матрена Пантелеевна боковым зрением засекла визитера, пробормотала «Принесла нелегкая Фельдмаршала», но окучивание картошки не оставила. Закончила борозду. Разогнулась. Обтерла губы и подбородок кончиком платка и лишь тогда кивнула гостю — «Привет, Сережа».

Замеченный наконец-то «фельдмаршал» взвился с лавочки, аки в седалище ужаленный:

— Это что же делается, Матрена-дорогая! Второй кроль за три недели! Выставочный образец! Шиншилла! Пуд весу, ей-богу, я не вру!

— Здорово, говорю, — напомнила о приличиях хозяйка огорода.

— Ага, да, доброго дня, — опомнился гость, но с колеи не сбился, сел и продолжил: — Второй кролик у меня пропадает, Матрена, — напомнил и забубнил плаксиво: — Выставочный экземпляр, производитель, я ж его не на сало, не на тушенку откармливал…

Под заунывные жалобы пенсионера-почтовика Матрена Пантелеевна выбралась из ботвы, доволокла себя и тяпку до скамеечки и села рядом с Фельдмаршалом, машинально нашаривая в густой траве у стены крынку с прохладной колодезной водой.

Достала. Напилась. И ткнула в мельтешащие суворовские руки покрытый скользкой испариной сосуд — охолони, мил-человек.

Сергей Карпович благодарственно мотнул подбородком, захлебываясь, сделал несколько глотков и невнимательно ткнул крынку обратно в холодок под лавку.

— Надо что-то делать, Матрена, — сказал чуть-чуть обиженно.

— Так делай, — равнодушно пожала плечами та. — Иди к Кузнецову, пиши жалобу…

— Да какой Кузнецов! — вновь подскочил сосед. — Я ж ему сразу позвонил: «Андрей Власович, пропал второй подряд кролик, выставочный образец…»

— А участковый? — перебила рефрен Матрена.

— Дак разве ж это участковый?! Пень это обморочный, а не участковый милиционер! Я ему — кролик редкий, породистый…

— Да поняла я, поняла, — пробурчала пожилая женщина и тоскливо поглядела на длинные, недоокученные борозды — работы еще воз и маленькая тележка. — Что он ответил?

— А ничего толкового, — фыркнул Суворов. — Приехал на своей таратайке, походил между клетками и выдал рекомендацию — спускать Гавроша с цепи по ночам.

— А ты спускаешь? — прищурилась Матрена.

— Спускал, — горестно вздохнул кроликовод. — Но он, гад, подкоп под забором устроил и курицу у Терентьевны задушил. Теперь с Терентьевной мы в контрах. У нее, кстати, тоже куры пропадают…

— Слышала, — кивнула собеседница. — Пишите коллективную жалобу. Пусть Кузнецов меры принимает.

— Так Терентьевна говорит, что это мой Гаврош ее кур душит, а я за ним по ночам тела прибираю!!

— Да ну? — впервые удивилась хозяйка. — Так и сказала?

— Так и сказала. Кузнецову.

Матрена Пантелеевна покрутила головой и про себя подумала — совсем баба Глаша плохая стала. Всегда вздорной была, но чтоб соседей в лихих делах обвинять — не бывало такого.

Много лет назад слава о знатной доярке Глафире Ивановой гуляла по всему району, доила Глаша коров, в президиумах заседала, почетными грамотами и дипломами стены в избе оклеивала, орденком в бархатной коробочке за стеклянной дверцей серванта гордилась…

Сдала. Воюет теперь со всей деревней почем зря, о прежних заслугах во все инстанции пишет — холодильник недавно новый от администрации выбила. И свежую грамоту — висит красочным пятном промеж выцветших регалий, как яркая заплата на древнем одеяле из лоскутков.

Некем нынче бабе Глаше верховодить. Не зовут в президиумы старуху.

Обиделась. И желчью пропиталась до самой маковки. То с Карповичем межи делит, то с Сычами воюет: мол, те молоко сырой водой разбавляют, причем специально только то, что Глафира у них берет…

Беда. Как бы в дурку орденоносицу не увезли — с наполеонами и академиками сахаровыми койко-место делить.

Матрена Пантелеевна вздохнула и покосилась на пригорюнившегося односельчанина:

— А от меня-то чего надо, Карпыч? Писульку Кузнецову подписать от всей деревни? Фельдмаршал заерзал — глазами и телом, скривил губы виновато…

— Да я вот что думаю, Матрена… От нашего Андрюши-кузнеца ни толку ни проку… — Поскреб пятерней влажную лысину над ушами и продолжил без всякой логики: — Ты как — с родственницей своей московской отношения возобновила?

Матрена Пантелеевна прищурилась, поджала губы.

— А тебе что до этого?

— Да вот, — смутился почтовик, — газетку тебе я показывал… со статьей про Надежду Прохоровну… «Сыскное агентство «Нафталин»», помнишь?

— Ну, — еще больше нахмурилась тетушка-селянка.

— Надо Надю на подмогу звать, — глядя в глубь картофельной делянки, важно произнес Суворов. — Взглянет острым свежим глазом, может, вора и найдет. Опыт — есть.

— Да брехня это! — отмахнулась Матрена. — Какая из Надьки сыщица.

— Не скажи, не скажи… Там ее «московской миссис Марпл» называют.

Последние тридцать четыре года трудового стажа «фельдмаршала» Суворова были отданы заведованию почтовым отделением соседнего поселка Красное Знамя. (В дискуссионно-буйные перестроечные времена поселок отвоевал себе дореволюционное девичье имя, но для окрестных аборигенов так и остался Знаменем.) И посему печатному слову Сергей Карпыч верил истово. Пожалуй, даже слепо.

Матрена Пантелеевна фыркнула и потянулась за тяпкой.

— Ты лучше Федьку Мухина как следует потряси, — пробурчала в сторону. — Небось все кролячьи лапки в его бурьяне прикопаны…

— Вот! — значительно задрал вверх палец пенсионный почтовик. — Вот оно мнение дилетанта!

Соседка оставила тяпку, развернулась к кролиководу.

— О чем это ты? — нахмурилась слегка обиженно.

— А о том, — довольно доложил Суворов, — что Федьку я первым делом проверил. Все кражи совершились в момент его отсутствия. Мухин в это время на работе был, продмаг в поселке караулил. У меня тут, — согнутым крючком указательного пальца Фельдмаршал постукал себя по блестящей лысине, — все даты преступлений записаны, — и прищурился довольно. — Никак не мог Мухин моих кролей спереть — загадка.

— Может эти… городские балуют? — заинтригованная сообщением о невиновности главного деревенского бедокура, предположила Матрена.

— Скажешь тоже, — самодовольно ухмыльнулся Карпыч. — У бабки-дачницы клюка следы на земле оставляет. Я проверил. Злоумышленник клюкой не пользовался, по тропочке аккуратненько прошел, никаких отпечатков не оставил.

— Может, этот — Черный?

Чтобы перечислить всех пришлых деревни Парамоново, Матрене Пантелеевне много времени не потребовалось. Забытая богом и районной администрацией деревенька в качестве летнего дачного проживания горожан интересовала мало: из десятка с лишним заколоченных строений только два дома были проданы под дачи. В одном проживала летом старуха Стечкина с внуками: Оленькой пяти лет и невероятно скучающим городским оболтусом Павликом одиннадцати лет, в другом — странноватый господин Павлов, в любую жару одетый в длиннополый черный сюртук, застегнутый чуть ли не на все пуговицы.

К Павлову иногда приезжали подозрительные молодые люди откровенно уголовной (по мнению деревни) наружности; к Стечкиным по выходным, в заполненных провизией автомобилях, прибывали мама и папа внуков.

Кролики и куры пропадали исключительно в будние дни.

— А оловянную миску у моего Полкана точно Мухин спер, — зачем-то проговорила Матрена.

— Ну, это может быть, — важно согласился Суворов. — По цветмету он у нас главный специалист. Но вот живность… живностью он не пробавляется… В продмаге жирует, просроченные йогурты ночами чавкает.

Матрена задумчиво пожевала губами — действительно, загадка. В деревне народу живет — по пальцам перечтешь, а подозревать некого.

— Так ты напишешь Наденьке? Пригласишь ее в гости? — просительно заглядывая в выцветшие Матренины глазки, заканючил сосед. — Свежий взгляд, следственные навыки… Человек тоже свой, что немаловажно.

— Иди ты в баню, Карпыч, — проговорила Пантелеевна и встала с лавочки. Не глядя больше на почтовика, покрутила поясницей, взяла тяпку и отправилась в огород.

— Смотри, не пожалей потом! — крикнул ей в спину сосед, отлично знавший, что спорить с вредной Матреной, упрашивать — бессмысленно. — Тут чертовщина какая-то творится, а ты меры принимать отказываешься!

Из грядок донеслось повторное упоминание о бане.

Часть первая

Деревня Парамоново и ее живые обитатели

На единственной площади приснопамятного Красного Знамени, где встал на прикол пыльный рейсовый автобус, никаких такси с желто-черными шашечками, разумеется, не наблюдалось. Скорее всего, пять минут назад таксомоторы и были, но Надежда Прохоровна, долго дожидавшаяся пока из багажного подбрюшия автобуса достанут ее чемодан на колесиках — замешкалась. Немногие машины расхватали дачники, кого-то встретила родня, кто-то потопал до дома на своих двоих; на площади, окруженной зданиями поселкового совета, почты, магазина и отделения милиции, осталась загорать только столичная бабушка, три часа назад прибывшая в областной центр на московском поезде.

Хорошо, кстати сказать, прибывшая. В купе с кондиционером, на нижней полочке, с приличными попутчиками и крепким чаем под ванильные сушки.

Надежда Прохоровна покрутила головой, погоревала о том, что все хорошее обычно скоро заканчивается, прикинула вес чемодана, поделила его на собственные тягловые силы, умножила на жару и ухабы и решила, что вполне способна докатить его до Матрениного дома: всего-то два километра леса и поля. Взялась уже за длинную ручку…

К пятачку автобусной стоянки лихо подкатил обшарпанный жигуль баклажанного цвета.

Никаких международных знаков в виде шашечек ему не требовалось, из открытого настежь окошка торчала такая типичная, зазывно улыбающаяся таксистская физиономия под белой кепочкой, что Надежда Прохоровна уверенно покатила чемодан к автомобильному багажнику.

Шофер дернул под панельным щитком какую-то пумпочку, и багажник тут же обнаружил щель…

— Куда поедем? — оценивающе оглядывая вероятную клиентку, еще краше разулыбался частный извозчик. Бабулька ему, сразу видать, попалась не нищая — белое в сиреневых цветах платье из тонкой материи, кружевные носочки под белыми босоножками на удобном каблучке, футы-нуты светлая сумочка в тон, шляпка с полями, чемодан не поцарапан… Высший класс бабулька! Платочком батистовым обмахивается.

— Да недалече, — неожиданно низко пробасила бабушка и промокнула крупный ноздреватый нос платком. — Километра два, до Парамоново.

Таксист вмиг поскучнел:

— Через Синявку не поеду. Там мост гнилой, провалимся…

— А как же тогда? — расстроилась вероятная клиентка и обескураженно поглядела на готовый к транспортировке чемодан с уже задвинутой ручкой.

— Через бетонный завод надо, — уныло глядя на пустынную площадь, объявил таксист. Зевнул, почесал пузо под замызганной футболкой. — Круг в пятнадцать километров… Только вокруг озера к вашему Парамонову подъехать можно.

— Тогда поехали, — пожала плечами не нищая носатая дачница.

— Триста рублей.

Судя по тону и выражению плутоватых глаз, цену водила заломил несусветную! Даже покраснел слегка и отвернулся. Российская пенсионерка как-никак, не бабушка Рокфеллера.

Надежда Прохоровна мысленно хмыкнула — в Москве за такие деньги от метро до дома два квартала только и доедешь. Не то что круг в пятнадцать километров…

— Поехали, — сказала весело и сразу села на заднее сиденье «жигулей», позволяя таксисту проявить рвение за несусветные триста рублей, закинуть поклажу в багажник.

Повеселевший мужичок лихо перебросил чемодан через бортик, походя ударил по заднему колесу чумазым шлепанцем и довольный прыгнул за руль:

— С ветерком прокачу! Глазом не моргнете.

…В несусветную таксу, судя по всему, входила светская беседа с пассажиром: шофер болтал не умолкая, ругал местные власти, доведшие мост через Синявку до, в полном смысле, гибельного состояния, хвастался, что скоро в Красном Знамени построят агрокомплекс, газ уже ведут, дела пойдут… «Приедете в следующий раз, ахнете! Фонари как в столице, в парке качели на моторчике, лодочки… Датчане каких-то шибко эксклюзивных свиней обещали завезти…»

Надежда Прохоровна почти не вслушивалась в мешанину из ругательных и патриотических речей, смотрела по сторонам и — ностальгировала. Почти до слез.

Родина милого мужа Васи. Через пятнадцать километров покажется погост с его могилкой…

Присматривает ли Матрена за могилой родного брата? Хорошо ли?..

Вася-то Матрену шибко любил. Сестра младшая, единственная, всегда лучший кусок оставлял — баловал. Если на заводе наборы заказные раздавали, всегда баночку-другую консервов откладывал — приедет в Москву сестричка, в деревню дефицит заберет, детишек и родителей побалует…

А уж как радовался, если сестра с семьей в столицу наезжала! Старался лишний день выходной взять, сводить племянников на аттракционы да в планетарий. Сестре с покупками помочь.

…Промелькнул за окнами «жигулей» поворот на прямую дорогу до Парамонова. Надежда Прохоровна повернулась всем телом и долго, пока та не скрылась, смотрела на дорожную промоину в густом подлеске, что вела в деревню…

Улыбнулась. Вспомнила, как, бывало, снимали они тут с Васей чистую обувку, вешали ее на шнурках через плечо и шли до Синявки босиком. Чтоб, значит, на той стороне неглубокой речки ноги обмыть, носочки городские надеть и чистым гоголем — по деревенской улице…

Весело шагали. Предвкушали радость встречи и застолье. На Васе связки сушек-баранок бусами висят, обе руки тяжелые котомки со столичными вкусностями оттягивают — конфеты фабрики «Бабаевская» и «Красный Октябрь», пряники, консервы…

У Надежды в котомках припасы полегче — чай «Три слона», подарки-тряпочки, мыло душистое, земляничное, хорошие папиросы для деда…

А то в деревенском продмаге какие вкусности? Слипшиеся конфеты-подушечки и полосатые крыжовниковые? Простые баранки городским деликатесом были! Вася связками, как новогодняя елка гирляндами, обвешивался!

Попозже такими гирляндами туалетную бумагу везли. Майонез, копченую колбаску, сосиски…

А что было, когда мясорубку матери в подарок доставили! Не описать. Такая роскошь.

Когда же это было? Надежда Прохоровна прищурилась — в пятьдесят девятом, кажется. Или уже после Никиты-кукурузника?..

Совсем память плохая стала. Радость-гордость, с какой свекровь приняла подарок, в память врезались — каждое слово благодарности и умиления Аграфены Васильевны помнила. Помнила, как та слезинки в уголках глаз платочком утирала, как соседки на городскую диковинку приходили посмотреть, да в каком порядке… Не забылся даже вкус тех первых котлет, что из мясорубки получились, а не рубились, как прежде, сечкой в корытце! Год только забыла.

А в каком году впервые салат оливье сделала для деревенского застолья, а? По сути, первый салат в деревне был, раньше кроме винегрета ничего мелко не крошили… Когда же это было? Ведь дед еще жив был… Все нос от миски воротил, яркий свекольный винегрет из поселковой рюмочной в пример ставил: мол, бледненький какой-то винегретик у тебя, невестка, поди, невкусный, пресный…

А попробовал — полмиски своротил. Докторской колбаски Надежда в оливье не пожалела, майонезом щедро полила, мягоньких яиц деревенских для беззубого деда в достатке накрошила…

Надежда Прохоровна вспомнила то застолье и усмехнулась. Полмиски дед умял, а спасибо не сказал. Упертый был — винегрет для русского мужика, да под самогоночку, завсегда лучше, острее будет! Нам эти ваши городские выкрутасы вроде бы и ни к чему.

Щи да каша — пища наша, огурец на тарелку целиком положил и — хрусти на здоровье, луком закусывай!

Но майонез каждый раз из Москвы ждал. Не говорил, но ждал. Надя с Васей везли из столицы стеклянные баночки под железной крышкой с пряной килечкой, Аграфена Васильевна загодя кастрюльку вареных яиц готовила, закуска получалась — объедение! Как раз для вредных беззубых свекров.

И на поминках свекру не просто черным хлебушком рюмку накрыли, а с килечкой… Как сам любил.

— А в Парамоново тоже обещали газ подвести, — отвлек водитель пассажирку от воспоминаний. — Говорят, земли вокруг Парамонова пустуют, будут там какой-то завод строить. То ли консервный, то ли битумный…

Диапазон местечкового сарафанного радио поражал размахом. От консервирования до битума распространялся.

Надежда Прохоровна не отвлеклась на комментарии, повернулась к окну и погрузилась в мысли. Как-то встретит ее Матрена? Десять с лишком лет ни слуху ни духу…

Обиделась, поди, когда Надежда в последний раз приезжала, да помочь как следует не смогла — руку правую только-только из гипса вынула и на продленный больничный лист к вдовой золовке мотнулась. Про перелом говорить не стала, не привыкла, чтоб жалели, да, видимо, зря. Подумала Матрена, что не хочет невестка в ремонте коровника помогать, городскую белоручку корчит…

Глупо получилось. Обе гордые, оправдываться негораздые…

Глупо.

Да жива ли еще Матрена?

Жива, наверное. На десять лет младше, живет на свежем воздухе, без магазинных пестицидов, на парном коровьем молоке…

Надежда Прохоровна вздохнула и крепко стиснула ручку новой плетеной сумочки. А как назад прогонит?! Как — накопила за прошлые годы обиды и, чего греха таить, в маразм впала?

Бывает ведь…

Отбивать телеграмму о приезде Надежда Прохоровна не стала не из страха и гордости. Почти не из страха. Подумала — незачем селянку в горячее время от работы отвлекать. Раньше ведь, бывало, Матрена как готовилась — за десять дней избу скрести начинала! Поросенка, кур под нож пускала! Частушки новые в тетрадочку записывала, блеснуть, чтоб, значит, перед городской родней народным парамоновским творчеством.

Певунья была. Певунья и плясунья. Дед вечно за сбитые на гулянках каблуки корил…

Городская бабушка тихонько улыбнулась. Найти бы ту тетрадочку заветную, да Арнольдовичу привезти, тот, мужик головастый, профессор, придумает, кому показать — прославится Парамоново забористыми прибаутками…

Окружную дорогу баба Надя помнила плохо и вздрогнула, когда, вынырнув из чистого светлого бора, жигуль попал на самый берег. Обрывистый, высокий, все озеро как на ладошке…

Впереди, на той стороне, показалось Парамоново, и сердце сжалось! В горле комок надулся, как будто вся кровь из съежившегося сердца туда перекочевала…

Живая деревенька… Живая, действенная…

Машина подъехала ближе, и от иллюзии действенности остался — пшик.

Надежда Прохоровна закусила губу: один дом заколочен, второй, третий… Дальше не видно. Матренина изба крайняя с этой стороны.

— Остановитесь здесь, — попросила шофера хрипло и, придерживая ватными руками сумочку, выбралась наружу.

Родимый Васин дом. Почти такой же. Яркая зеленая краска облупилась кое-где, повисла чешуйками, но все еще нарядная. Наличники белеют, на ставнях выпуклые деревянные цветы — их еще дед резал, кто-то недавно подновил… В палисаднике пышные флоксы ароматы источают, под ними желтый песик с жесткой шерсткой беснуется.

Охранник. Поди, нечасто машины рядом с этим домом останавливаются, дерет собачка глотку, старается…

Шофер вынул из багажника чемодан, выдернул ручку на всю длину, застыл.

Расплачиваться Надежда Прохоровна не торопилась. А ну как от ворот поворот? Матрена женщина своенравная, на язык острая…

А ну их, страхи эти! На могилку к Васе все равно сходить надо! Приютит кто-нибудь из соседей.

Бабушка Надя достала из кошелька три рыжие бумажки, протянула их таксисту…

Из-за дома, на лай собачонки, появилась Матрена Пантелеевна. В карамельно-розовых китайских шлепанцах с закрытыми носами, в полосатом костюме (по большому счету — пижаме) того же производства, в белом ситцевом платочке.

Несколько лет назад увидела Надежда Прохоровна по телевизору фотографию подружки английского лорда Чарльза — Камиллу Паркер-Боулз и прямо-таки остолбенела. С экрана телевизора улыбалась сестра Василия Губкина — Матрена из деревни Парамоново! Ну просто копия! Причеши немножко по-другому, глаза-губы подмалюй и на конкурс двойников — призы рубить.

Так что, человек с хорошим воображением вполне может представить выходящую из-за избы Камиллу Паркер в полосатой пижаме с Микки-Маусом во весь живот и ярких шлепанцах, напоминающих формой деревянные голландские башмаки-кломпы.

Матрена сощурила глаза, присмотрелась: кто это с форсом на такси к ее дому подкатил?..

Городская какая-то… Носочки, шляпка, сумочку возле груди тискает…

Охнула. Ладони к сердцу прижала:

— Надька… Ты?! — и, спотыкаясь о беснующуюся в ногах собачку, побежала к калитке. — Замолчь, Полкан!

Таксист оформил прощальным клаксоном звуковой фон сердечной встречи. Гудку заливисто вторил Полкан, родственницы общались придушенным волнением шепотом.

— Надька, глазам не верю — ты! Все утро тебя вспоминала, подумала — привиделась ты мне! — всхлипнула, ткнулась влажной потной щекой в шею невестки.

— Здравствуй, здравствуй, Матренушка… — Обычно сдержанная Надежда Прохоровна была готова разрыдаться от переизбытка чувств.

— Не чаяла и свидеться, — всхлипнула золовка. — Ну, пойдем в дом. — Поднялась на крыльцо, обернулась к гостье и недоуменно покачала головой. — Все утро только о тебе и думала, и надо же — приехала… — Удивленно разглядывая Надежду Прохоровну, взялась за дверную ручку, потянула. — Ах, бестолковка! Заперла ведь дом!

Удивленная в свою очередь, Надежда Прохоровна смотрела, как странно долго разыскивает Матрена ключи от врезного замка: раньше, когда ходили за дом на огород, дверей в деревне не запирали. Не хоронились.

Да и сейчас, по всей видимости, навык еще не наработан: Матрена никак не могла вспомнить, куда положила ключ, хмурилась, губами шевелила.

Потом нашарила его за притолокой и на конец-то распахнула дверь:

— Входи, Надежда. Сейчас чай поставлю, попозже баньку затоплю…

Прохладные полутемные сени навсегда пропахли немного больничным яблочным духом. В углу, на привычном месте, стоял большой алюминиевый бидон с колодезной водой, поверх его крышки лежал все тот же щербатый эмалированный ковшик со вставленной в полую ручку длинной деревяшкой.

За годы деревянная часть ручки отполировалась до полной гладкости, Надежда Прохоровна подцепила со дна бидона немного голубоватой парамоновской воды, напилась и…

Словно в прошлое вернулась! Помолодела лет на двадцать. Яблочный запах, вкус воды изнутри, до самого нутра, пробили! Память хлынула на голову тяжелым водопадом… Свекор с гружеными саночками тащит бидон от колодца, Аграфена Васильевна громко уговаривает корову не баловать на дойке, все сени сапогами и валенками заставлены — гости в дом приехали…

Едва не ударившись о низкую притолоку толстенной двери — сколько они с Васей шишек тут набили, помнится! — Надежда Прохоровна вошла в чистенькую светлую горницу, замерла у порога, чувствуя, как бьется в горле удушающий комок пульса… Огляделась сквозь подступившие слезы.

Изнутри дом как будто съежился. Навис потолком, сдвинулся стенами…

Бежевые в розовый цветочек обои немного засидели мухи по углам. Со старых пожелтевших фотографий неулыбчиво и строго смотрят свекор со свекровью — не просили прошлые фотографы молодую пару улыбнуться вылетевшей «птичке» или сказать «чи-и-из», как нынче принято. В каждой российской избе висят на стенах такие чинные фотопортреты неулыбчивых родителей, серьезных бабушек, степенных дедов в военной форме…

Надежда Прохоровна нашарила в сумочке очки, нацепила их на нос и подошла к цветной мешанине фотокарточек детей и внуков Матрены…

Елена… Дима… Сын улыбается, опираясь на броню могучего танка, Надежда Прохоровна присмотрелась к погонам — лейтенант еще… Сейчас, поди, полковник… Дочь Елена держит на руках годовалого щекастого карапуза — внук…

— Надь! — раздался голос Матрены. Золовка суетилась за фанерной перегородкой, отгораживающей кухню от комнаты, ставила на плиту чайник, метала припасы из холодильника. — Ты чемодан-то в Еленкину комнату определи! Там кровать чистая, комната прибранная…

Прибранная. Видать, ждет мать детей в гости каждую минутку, любую пылинку в их комнатках сдувает…

Надежда Прохоровна вернулась в сени, высоко подняла чемодан и, не касаясь его колесиками чистых половиков, пронесла до узкой девичьей светелки с панцирной кроватью, украшенной горкой мягчайших подушек под кружевной накидкой. Поставила чемодан под полированный письменный стол Елены Ковригиной. Огляделась — отличница и родительская гордость Леночка улыбалась гостье с большой школьной фотографии. На груди отличницы сверкает эмалью комсомольский значок, два пышных белых банта украшают аккуратную русую головку…

Дал Господь Матрене деток. Не поскупился на радость. Дима танковое училище окончил, Еленка на учительницу выучилась…

Надежда Прохоровна достала из чемодана пакет с гостинцами и вернулась в горницу. Походя бросила взгляд на безукоризненно заправленную Матренину постель в углу под окошком и зацепилась взглядом за молоток, лежащий на стуле в изголовье кровати.

Удивилась. Аккуратистка Матрена гвоздь вбивала и забыла инструмент прибрать?

Потом вспомнила запертую входную дверь — это днем-то, когда сама в огороде?! — нахмурилась и пошла на звон посуды к кухне.

Матрена заварила чайник и щедрыми ломтями нарезала колбасу.

— Какая же ты молодец, Надька, что приехала! — говорила и ласково щурилась. — Прям сказать не могу — какая молодец! Тыщу лет не виделись! Неси чашки в горницу, чай поспел.

Надежда Прохоровна взяла две большие чашки в алых маках, но из кухни не ушла, постояла немного и все же задала вопрос, мучивший ее последние минуты:

— Матрен, а что — в деревне не спокойно? Шалят?..

Большущий острый нож промахнулся мимо батона полукопченой колбасы, золовка подняла на гостью округлившиеся глаза…

— А ты откуда знаешь? — выговорила едва слышно и, замерев в удивлении, разглядывая невестку округлившимися глазами, прижала руку с ножом под грудью. — Сказал уже кто-то?!

— Чего сказал? — пытливо проговорила гостья.

— Дак это… про убийство…

— Про убийство? — подняла брови баба Надя. — А кого убили?

— Дак Федьку! Соседа нашего.

— Нет, — задумчиво покрутила головой Надежда Прохоровна. — Мне никто ничего не говорил. Просто у тебя молоток рядом с кроватью лежит, и дверь ты стала запирать.

Матрена так и села на табурет. Поглядела на родственницу слегка восхищенно и покачала головой:

— Неужто не врали в газете… Неужто ты сама… Ты, Надя, взаправду все сама заметила и сразу поняла — шалят в деревне?

— А чего ж тут замечать? — пожала плечами Надежда Прохоровна. — Все на виду — и молоток, и запертая дверь.

— Ну и ну, — проговорила Матрена Пантелеевна. — Прав Фельдмаршал, не все в газетах враки…

Сколько помнила Надежда Прохоровна Матрену Пантелеевну, та всегда отличалась редчайшим скепсисом по отношению к печатному слову. Просто до бешенства невестку доводили статьи про «славные колхозные будни», про «битвы за урожай», про «знатных доярок», которым лучших колхозных коров подпихивают и рекордсменок делают. Родись Матрена Пантелеевна чуток пораньше, загремела бы на Колыму, как ярая антисоветчица, и не вылезла бы оттуда до самой перестройки.

Хотя… если вспомнить, и при перестройке Матрену могли в психушку запереть. «Пятнистого» Михаила Сергеевича она тоже не шибко жаловала, жалкую участь и вечный позор ему предрекала. (Наверное, по общей неуживчивости характера и невозможности удержать ядовитый язычок на привязи.)

— А что за Фельдмаршал такой? — слегка улыбнулась воспоминаниям Надежда Прохоровна.

— А, — отмахнулась золовка. — Баламут один. Ты его, наверное, не вспомнишь — Сережа Суворов. Карпыч. Раньше важный был, с портфелем под мышкой по деревне бегал — заведовал почтой в Красном Знамени, бо-о-ольшой начальник. Нынче на пенсию выпихнули, так поутих. К народу приблизился.

«Язва, — с ухмылкой подумала Надежда Прохоровна. — Как есть — язва. Ничуть не изменилась, языком как бритвой бреет».

— Он про тебя статью в газетке еще давно вычитал, так нынче три недели за мной хвостом ходил — вызывай да вызывай родственницу из Москвы для следствия! Чуть умом от его трескотни не тронулась… — сказала, запнулась и, неловко хмурясь, поглядела на гостью снизу вверх. — А может, и зря не тронулась… Зря тебя не вызвала… Может, и был бы Федька живой… А я с молотком у кровати, в запертой избе от духоты не маялась… У меня ведь, Надежда, вчера днем кто-то в избе пошарил…

— Обокрали?! — ужаснулась Надежда Прохоровна и села на краешек лавочки у печки.

— Да нет, — отмахнулась золовка. — В серванте, где документы и всякие бумажки лежат, пошарил, но ничего не взял.

— А было что взять?!

— Дак… рублей пятьсот от пенсии остались… колечко золотое, сережек пара…

— Странно, — свела брови к переносице «знаменитая» московская сыщица. — Для лихого человека — рубль пожива.

— Вот то-то и оно! — стукнула кулаком по столу Матрена. — Я как шмон-то этот обнаружила, чуть умом от страха не тронулась! Одна ведь! Полкана пинком перешибешь! Один толк от него, что звонко брешет.

— А где ты была, когда в доме шарили?

— В огороде.

— А почему Полкан не брехал?

— Так собаки не брехали, когда и Федьку убивали, — понизив голос до зловещего шепота и приблизив раскрасневшееся лицо, проговорила парамоновская жительница. — Наш это кто-то, Надька. Собакам хорошо известный. Мой-то Полкан самый звонкий на деревне, так даже разик не брехнул, когда по дому шарили…

— А ты уверена, что шарили?

— Так тесемочка от папки с документами в щели торчала, — все тем же трагическим шепотком, от которого мурашки по спине бегали, докладывала Матрена. — Я как в дом вошла, сразу непорядок заметила. Торопился кто-то, бумажки не в полном порядке оставил, не как у меня было. — И вдруг прижала обе руки к впалой груди. — Христом Богом тебя, Надежда, молю — найди лиходея! Я ж сегодня ночью ни минуточки не спала! От каждого шороха вздрагивала да за молоток хваталась!

Совсем не так рассчитывала Надежда Прохоровна провести первый вечер в Парамонове. Надеялась посидеть душевно под чай да рюмочку, принять наливочки за помин души мужа и прочих родственников… Утром на погост по холодку сходить…

А вон как вышло. Сидит над разрезанной колбасой перепуганная Матрена, лицо английской леди в испуге кривит, страхи перечисляет…

Надежда Прохоровна вздохнула. Какие клятвы этой зимой себе давала — никаких расследований больше — чудом живая осталась! Да при полном рассудке. А вон как — снова, как скажет Лешка, вляпалась. Да все не по своей вине.

— Рассказывай, — сказала хмуро. — Кого подозреваешь?

— С самого начала? — послушно, на школьный манер, сложила перед грудью на столе натруженные руки золовка. — С пропажи курей?

— У вас еще и куры пропадали? — уточнила Надежда Прохоровна.

— И кролики, — с готовностью кивнула парамоновская жительница.

Если выжать историю досуха, избавить от охов, ахов, страхов, то начиналось так: стала в деревне Парамоново исчезать мелкая пернатая и ушастая живность.

Поначалу односельчане дружно грешили на местного бедокура Федьку Мухина, но тот все время предоставлял безукоризненное алиби — ночами, когда живность испарялась, караулил Мухин продмаг в поселке. Работал то есть, и вроде бы живность ему действительно ни к чему — расплачивались с Федькой не только сторублевками, но и подпорченным провиантом, так что не голодал, не бедствовал, пошли все на фиг.

В досаде от безысходности и бездейственности правоохранительных органов в лице участкового Кузнецова Андрея Власовича кроликовод Суворов устроил на вора засаду (с фотоаппаратом для доказательства лихого промысла), но толком никого не выследил, а только пострадал. Когда темной ночью фигура злоумышленника кралась к кроличьим клеткам, Фельдмаршал неловко высунулся из-за сарая и получил в лицо горсть ветхой соломы, что сгреб злоумышленник из пустовавшей клетки да все глаза ему запорошил. Хозяин кроликов от неожиданности грохнулся навзничь, но пару раз все же успел щелкнул фотоаппаратом.

Вор убежал, а ослепший кроликовод отправился к соседу Павлову Герману Аркадьевичу, чтоб тот отвез его в больницу на промывания глаз от соломы пополам с пометом.

Павлов быстренько проявил к пострадавшему сострадание, отвез кроликовода в районную больницу и вернул обратно уже под утро с нашлепками на глазах.

Примерно в полдень прозревший Фельдмаршал пошлепал к Мухину, чтобы вернуть пригретый соседом моток изоленты — Федька просил одолжить «немножечко» липкой ленты рукоять треснувшего тесака обмотать, но так моток и не вернул. Сергей Карпович нашел соседский дом запертым изнутри, постучал, поколотился и, решив, что сторож Федя не только ночью продмаг караулил в поселке, сколько с дружками пьянствовал, а теперь отсыпается, пошел в обход дома к окнам горницы.

Едва он завернул за угол, как промытый острый глаз почтовика сразу же приметил неладное: под окном «гостиной» господина Мухина валялось выставленное стекло с коричневым мазком почти по всей диагонали.

«Кровь!» — как рассказывал Фельдмаршал, сразу понял он. Пригибаясь, подкрался к низенькому окошку, встал на будто нарочно поставленный у стены камушек, заглянул в дом…

И вот тут-то все парамоновские собаки не оплошали — залаяли как одна!

— А-а-а-а!!!

Этот оголтелый вопль расслышала даже Матрена Пантелеевна на другом конце деревни.

Позже почтовик признался — почудился ему шорох за спиной. Перед глазами страшенный окровавленный Федька в оскале зубы показывает, за спиной шуршит чего-то, скатился Сергей Карпович с поставленного у стены камушка и завопил что было силы, чтоб, значит, самому на нож не напороться. Вдруг бродит лиходей вокруг дома убиенного сторожа — новую жертву поджидает?!

— Следственная бригада на место приезжала? — хмуро покусывая шоколадный пряник, поинтересовалась баба Надя.

— Приезжала, — кивнула Матрена Пантелеевна. — Но сначала участковый Кузнецов на «газоне» прибыл. Городские, из района, уже потом, часов через восемь, подкатили…

— Какие выводы сделали?

— Простые — убили Федьку.

— Это понятно, — терпеливо согласилась Надежда Прохоровна. — Когда, чем, какие еще телесные повреждения обнаружили на теле, что пропало, следы борьбы в комнате были?

Матрена с уважением поглядела на опытную в милицейских делах родственницу и стала отвечать по пунктам, но с последнего вопроса:

— В доме порядок был. Убили, говорят, где-то в полночь, два раза шилом в спину ткнули. Насчет пропало — не знаю, брать особенно нечего. Мобильный телефон разломанным на полу валялся — может быть, давно раскурочил его Федька, может быть, в ту ночь уронил и разбил… Об остальном лучше у Карпыча спросить, Кузнецов ему велел улицу под окнами сфотографировать, городские в деревню могли только к ночи добраться. Ну, Фельдмаршал и нащелкал дом и Федьку во всех видах.

— Толковый у вас участковый, — задумчиво проговорила бабушка Губкина.

— Это Андрюшка-то?! — неожиданно возмутилась местная жительница. — Лентяй первостепенный! Только с самогонщиками и дебоширами и делает вид, что борется! А как чего пропало — не помню, чтобы и нашел! Вот в позапрошлом годе корову в Сельцах увели… Так если бы хозяева сами ее в приемном пункте мясокомбината не укараулили — пропала бы Буренка! У Кузнецова хозяйство в Сельцах огромное, он больше о своих посевах печется, чем об имуществе соседей!

— Понятно, — вздохнула городская гостья. — Но хоть какие-то выводы он сделал? Подозреваемые есть?

— Алкаши из Красного Знамени, — кивнула Матрена, — собутыльники Федькины. Федька ведь металлом баловался, могли чего-то не поделить…

По лицу Матрены Пантелеевны было видно, что эту версию она считает глубоко неправильной, отдающей ленью и формализмом. Что и подтвердили следующие слова:

— Глупость все это, Надя. Когда к Федьке пьянчуги из Красного Знамени приходят — Полкан их за версту лаем встречает. Они ж прошлым летом умудрились его алюминиевую миску от самой будки утащить. Полкан их на дух не переносит. Да и Гаврош у Карпыча знак бы подал… Соседи они с Федькой.

— А кто вообще мог Федора убить? Кто сейчас в деревне живет?

Матрена сделала большой глоток остывшего чая и мотнула головой в сторону окна:

— Вон видишь наискосок от нас крыша зеленая, черепичная? — Надежда Прохоровна привстала с табуреточки, глянула в окошко. Большой двухэтажный домина под хорошей крышей возвышался над крепким забором, посверкивая чистенькими окнами второго этажа. Помимо флюгера-кораблика верхушку дома украшала тарелка спутникового телевидения. — Сычи. Шесть лет назад переехали, когда узнали, что газ ведут. Почитай, всю землю вокруг деревни в аренду взяли — хозяйствуют. На той неделе видела — плиту газовую на семь конфорок из города приволокли — готовятся к человеческой жизни.

Попивая чай, Матрена Пантелеевна рассказала о том, как отставной прапорщик Тарас Сыч перевозил из города серванты и ковры, жену, мамашу, дочь-невесту. Как кусок за куском отвоевывал бесхозные пахотные земли. И было в голосе Матрены больше одобрения крепкого хозяйственника, чем черной зависти селянина к пришлому богатею, устроившему на родимой улице вольготное поместье.

— Работящий мужик. Сам с утра до ночи ломается и бабам своим спуску не дает. Дочь замуж выдал, сейчас уже двое внуков-погодков по двору бегают.

— Федька, поди, им много бед доставлял? — понимающе прищурилась Надежда Прохоровна.

— Было дело, — согласилась сельчанка. — Но отвадили. Дениска-то, зять Сычовый, поначалу кажную неделю Мухе морду канифолил. Да потом вроде как подружились — рыбаки оба и выпить лишний раз не прочь. Денис мастером на бетонном заводе работает, хорошую деньгу зашибает, Сыч на его загулы сквозь пальцы смотрит, но караулить — караулит. Не позволяет в будние дни лишнего.

— А убили Федора, как я понимаю, в ночь с пятницы на субботу?

— В точку говоришь. Дениска тем вечером домой с работы приехал — от Сычей на той неделе свежей самогонкой через забор тянуло, готовились к выходным, значит.

Надежда Прохоровна пытливо и долго смотрела на родственницу, словно важный вопрос глазами задавала…

— Семья Дениску отмазала, — понимающе вздохнула Матрена Пантелеевна. — Сам Сыч сказал — до поздней ночи в бане парились, потом по рюмочке приняли и на боковую. Мол, дома сидел Дениска, на улицу ни шагу.

— А ты как думаешь?

— А что мне думать? — вздернула плечи золовка. — Федьку заточкой или шилом в спину два раза ткнули, печенку и легкое пропороли… А Дениска мог его одним кулаком зашибить.

— Н-да, — крякнула Надежда Прохоровна. — Удар заточкой — приметный, зэковский…

— Вот-вот! И Карпыч так сказал — урка Мухина прирезал! — Помолчала немного, подумала: — Только где ж его взять, урку этого?

— А кто еще в деревне сейчас живет?

Щурясь и загибая пальцы, Матрена перечислила немногочисленное парамоновское общество:

— Два года назад Герман Павлов у Николаевны дом купил. Сама-то она в город к детям переехала… Прошлым летом Стечкины дом у колодца под дачу купили… Живет там бабушка Капа с двумя внуками… Ну, я, Терентьевна, Карпыч… Остальные дома заколоченные стоят.

— Павлов убить не мог, — пробормотала баба Надя, — он вашего Фельдмаршала в поликлинику возил.

— Не скажи, — усмехнулась Матрена Пантелеевна. — Фельдмаршал рассказывал — когда из поликлиники вышел, машины Аркадича на стоянке не было. Якобы в круглосуточный магазин за продуктами ездил, а на самом деле… — Невестка развела руками. — От нас до райцентра сорок минут езды. А Фельдмаршал два часа в больнице провел — пока врача дождался, пока глаза промывали да укол для дезинфекции делали…

— А продукты, что Павлов покупал, Суворов видел?

— Не знаю, — задумчиво покачала головой Матрена, помолчала, гоняя по загорелому лицу недоуменные морщины. — Странный он какой-то, Герман этот. Вроде образованный. Ходит весь в черном, на пуговицы доверху застегнутый, за два года в огороде клубня картошки не посадил… Приезжают к нему всякие — подозрительные…

— Это какие же?

Матрена склонилась над столом, зашептала:

— А подозрительные. Молодые да стриженые либо патлатые. Ведут себя тихо. Не пьют. С девками не шебуршатся. Мы с Терентьевной думаем — не сектанты ли, а?

«Понятно, — внутренне усмехнулась баба Надя. — По мнению деревни, если мужик не пьет и картошку в огороде не сажает, значит — сектант».

— Я вот за два года ни разу в его доме не была… Не пускает Герман никого… Может, там капище какое, а, Надежда?

Надежда Прохоровна фыркнула. Но комментировать предположение не стала — всякое бывает, на деревне глаз у людей зоркий, а она этого Павлова еще и не представляет. Помнится, несколько лет назад сама своего соседа-профессора Арнольдовича за полоумного чудика принимала.

— Карпыч к нему в дом несколько раз пытался прорваться — все ж образованные мужики, нашли б о чем поговорить, но дальше сеней не попадал. Встает Герман в дверях, за косяки держится… Смотрит, как будто колья в глаза вбивает — бррр! Точно — сектант!

Сказала, откинулась назад, вроде бы добавить чего по делу собираясь, но, бросив взгляд в окошко, пробормотала огорченно:

— О, помяни только черта…

— Павлов? — привставая с табурета и вытягивая шею в сторону окна, предположила баба Надя.

— Как же! — фыркнула золовка. — Фельдмаршал собственной персоной несется! Наверное, доложили уже о твоем приезде…

По полыхающей под закатным солнцем улице торопливо шагал невысокий коренастый субъект в одетой поверх майки распахнутой рубашке, в теннисных туфлях на босу ногу, с фотоаппаратом на груди. Что-то отдаленно знакомое было в его лице, но припомнить Суворова на застольях в этом доме Надежда Прохоровна так и не смогла. На улице мелькал, здоровался важно, но простых сельчан тогда визитами не баловал.

Нынче же, пробегая мимо Полкана, поздоровался даже с собакой. Песик ответил ему ленивым «тяф», из лопухов вылезти и не подумал, постукал по травке жестким хвостом и сонно смежил веки. На улице было все еще жарко.

В сенях забухали шаги, Надежда Прохоровна села прямо, поприветствовать Матрениного соседа приготовилась…

О приезде столичной «знаменитости» никто Фельдмаршалу доклад не сделал. Шагнув через порог, Суворов замер на полуслове с разинутым ртом и так посмотрел на гостью, что Надежде Прохоровне захотелось убедиться, не измазалась ли она ненароком сажей. Не выглядит ли чудищем заморским?

— Здрасте… — выдохнул Суворов. — Это… вы? Уже?!

— Что значит — уже? — возмутилась непонятной реакции соседа Матрена Пантелеевна. — Ты чего несешь-то, Карпыч?!

— Так я это… того… Здрасте, говорю. С прибытием! — И шаркнул ножкой. — Долго же вы нас не навещали, Надежда Прохоровна! — Засеменил к столу, кланяясь при каждом шаге, табуреточку умелым движением мыска из-под стола выдвинул, сел, лучезарно улыбаясь. — Как столица? Как железнодорожное сообщение, хорошо доехали?

— Здравствуйте, Сергей Карпович, — чинно, пряча смешок, поздоровалась Надежда Прохоровна. — Столица не хворает, доехала удобно — в мягком.

Фельдмаршал нетерпеливо побарабанил по столу короткими толстыми пальцами, понадувал щеки…

— А у нас, знаете ли, не все в порядке… Лихие дела у нас творятся…

— Да наслышана уже.

— Ах вот как? — поднял густые рыжеватые брови бывший начальник. — Ну, тогда я сразу к делу. — И всем корпусом развернулся к хозяйке дома: — Умыл я Кузнецова, Матрена Пантелеевна. Как есть — умыл!

— Чем же это? — нахмурилась Матрена.

— А вот смотри, — глубокомысленно задирая палец вверх, приступил почтовик. — Ходил я сегодня в Знамя за свежей прессой, повстречал там Игоря Матвеевича — агронома бывшего, и вот что он мне рассказал. — Сергей Карпович сделал театральную паузу, обвел слушательниц глазами. — В ночь с пятницы на субботу возле Синявки до утра простояла застрявшая в грязи машина с городскими рыбаками. Гости к агроному приехали, всю вечернюю и утреннюю зорьку с моста и у переправы рыбу ловили, трактор только в семь утра приехал, «Ниву» из грязи вытащил.

— И что?

— А то! — Палец снова указал на потолок. — Рыбаки вначале хотели на тот берег перебраться, по целой стороне моста проехать, но «Нива» юзом пошла — въезд на мост собой перегородила. Чтоб с моста ловить, мужики через капот перебирались. Сечешь, Матрена Пантелеевна? Из Красного Знамени никто в Парамоново прийти не мог. На «Ниве» сигнализация, я специально у Матвеевича спросил: если бы кто через капот ночью перебирался — взвизгнула бы! Да и так Матвеевич сказал — не было никого на дороге. Они всю ночь у костра возле машины просидели, уху и водку трескали.

— И что нового ты принес? — пожала плечами Матрена. — Я и так знала — никто к нам той ночью не приходил. Собаки-то не брехали.

— Это ты знаешь! — взвился Фельдмаршал. — А Кузнецов заладил — пришлые алкаши, пришлые алкаши. Я ему сто раз сказал — не было никого в деревне. Когда Федька предположительно еще жив был, мы с Германом на машине к бетонному заводу ехали — никого и на той дороге не встретили.

— Может быть, убийца в придорожные кусты спрятался, когда вы проезжали? — предположила Надежда Прохоровна.

— Может быть, — согласился почтовик. — Только вряд ли и зачем? Федор с мужиками с бетонки не дружил. У нас тут исстари заведено — поселок, где бетонный завод стоит, со знаменосцами вечно стенка на стенку ходит. А Федька главный горлопан, заводила, ему бетонщики раз двадцать бока мяли.

— Так может и — того? «Домяли», наконец?

— Да не было никого чужого в деревне! — взмолился Суворов. — Я с Федькой в соседях — через забор, Гаврош чужака на сто метров близко не подпустит — облает!

Надежда Прохоровна обвела парамоновцев сочувственным взглядом. Жить в деревне, где вначале живность пропадала, а потом до убийства дошло, не сладко. Не то что молоток к кровати станешь подкладывать, капканы медвежьи по дому расставлять начнешь. Страх дело сурьезное, для мозгов опасное, не заметишь, как с катушек слетишь и на своих кидаться станешь — не шибкая беда, если с молотком, у зажиточных соседей Сычей, поди, и ружьишко имеется… Опасно это, когда все вокруг свои, но в подозрениях. Надо помочь Матрене…

Сочувственный взгляд московской гостьи Суворов понял правильно, пододвинулся, положил локти на стол и сказал проникновенно:

— Я, Надежда Прохоровна, скоро не то что воров ночью перестану караулить, Гавроша с собой в постель класть начну! Во как. Допекли меня мысли страшные, сил никаких нет.

Матрена смотрела на родственницу не менее просительно, с надеждой в глазах, бабушка Губкина пошевелила бровями, потерла висок в задумчивости:

— На место преступления взглянуть можно?

— Конечно! — обрадованно подскочил Суворов и ловким пинком загнал табуретку обратно под стол. — Пойдемте, дорогая Надежда Прохоровна!

Надежда Прохоровна отправила золовке сомневающийся взгляд — помочь тебе, Матрена, хотела, приготовить что-нибудь вкусненькое на ужин, — но услышала твердое:

— Иди, Надя. Надо лиходея определить. Если поможешь, всей деревней в ножки поклонимся. От Кузнецова мало толку. — И встала прежде гостьи. — Иди, а я пока картошечки пожарю, свининка у меня свежая есть, огурчики малосольные…

Безветренный теплый вечер пах прожаренными солнцем травами. Мелкая белесая пыль забивалась в босоножки, пачкала городские ажурные носочки, Суворов уверенно месил песок холщовыми тапками и вводил сыщицу в курс последних парамоновских вестей:

— Все пришлые как нарочно расселились на той стороне деревни. Сычи, старуха Стечкина с детьми, Черный… то есть Павлов. Мы его за одежду Черным прозвали… Наши все, кроме Матрены, рядышком живут — вот. — Обвел руками два относительно приличных палисадника и один запущенный. — Я живу между Глафирой Терентьевной и домом покойного Мухина. Соседствуем.

О том, что несколько лет назад купил Фельдмаршал у пропойцы Мухина приличный кусок угодий за баней под кроличьи клетки, оповещать не стал. Кому какая разница, раз ударили по рукам добровольно за два пузыря «Столичной»? Земля-то все равно пропадала…

Недолго повозившись с веревочкой-запором на Фединой калитке, Суворов пригласил Надежду Прохоровну во двор покойника:

— Проходите, сейчас окно покажу, откуда Федьку увидел… Или, может быть, сразу в дом пойдем?

— А разве он не опечатан? — удивленно подняла брови бабушка Губкина.

Фельдмаршал хитро прищурился:

— Милиция только входную дверь опечатала. А я… того… — поднял вверх указательный палец. (Как поняла уже Надежда Прохоровна, данный, усиливающий внимание жест был наиболее употребимым в арсенале начальника почтальонов.) — Когда милиция уезжала, заднюю дверцу только камушком припер. Щеколду не задвигал, как чувствовал, что проникнуть понадобится.

Надежда Прохоровна, не слишком одобряя хитрого почтовика, покрутила головой:

— А когда Федора убили, задняя дверь заперта была?

— Да, — твердо ответил Фельдмаршал. — Все двери, все окна были заперты изнутри. Даже то, что с выставленным стеклом стояло. Пойдемте, — поманил за собой, — к задней двери все равно вокруг дома обходить, так что место, откуда я в дом заглянул, по дороге будет. Эх! Знал бы, что вас встречу, снимки с места преступления с собой захватил! Я ж, Надежда Прохоровна, все тут заснимал. Кузнецов сказал — действуй, Сергей Карпыч, вдруг районные опять с разряженной камерой приедут.

Довольно узкая, заросшая сорняками и крапивой тропка тянулась между домом и старыми корявыми яблонями. Суворов подвел Надежду Прохоровну к окошку с забитой фанеркой нижней четвертью, зябко поежился и мотнул подбородком:

— Тут. Тут и стекло выставленное валялось, вот и камушек, на который я взгромоздился…

Надежда Прохоровна привстала на шаткий валун, осторожно провела пальцем по засохшим, выщербленным кускам красноватой оконной замазки, гвоздики, которыми стекло непосредственно к раме крепилось, нащупала…

— А стекло-то давно выставляли, — пробормотала под нос, но Фельдмаршал расслышал:

— Федька через это окно часто сам лазал. Когда мать-покойница еще жива была, так запирала его в доме, чтоб на пьянки не бегал. А он выставит стекло и был таков.

— Узкое, — тихонько удивилась баба Надя. — Тут только ребенку и пробраться…

— Так Федька — усох. Высушили пьянки, издали на тощего подростка походил.

В сгущающихся вечерних сумерках ничего в комнате Надежда Прохоровна не разглядела; осторожно слезла с камня и пошла впереди Суворова по тропке.

Почти все дома Парамонова имели выход в сараи и коровники-свинарники прямиком из дома с тыльной стороны. Там же располагались нужники, там же дрова для печек хранились — удобно, не нужно под дождем и снегом по двору бегать, все под одной крышей. Суворов обогнал гостью, откатил крапчатый валун, подпирающий дверь большого сарая, и широко распахнул дверь из неплотно пригнанных досок:

— Прошу.

Непосредственно сарай Надежду Прохоровну интересовал мало. Щедро заваленный разнообразной рухлядью, он давно потерял первоначальное предназначение, в закутке для свиней валялись ржавые бочки и велосипедные колеса, верстак подломился от старости и тяжести каких-то железяк, что собирал рачительный воришка по всем колхозным межам. Воняло сортиром и душной пылью.

Непрошеные гости прошли через сарай, поднялись по ступеням непосредственно к дому и, пройдя узкую кухню, попали в комнату, где воняло ничуть не меньше. Из кухни несло прокисшим луком, который никто не удосужился по такой жаре убрать со стола, залитый кровью диван распространял и вовсе удушающие миазмы.

Надежда Прохоровна зажала нос и задышала ртом.

— Федор тут лежал? — спросила гундосо, показывая глазами на диван. — Или сидел?

Суворов подбежал к дивану, раскинул руки крестом, далеко назад закинул голову и, приседая над диваном, изобразил позу мертвеца.

— Когда в окно заглянул, — прохрипел он, не меняя положения головы, — с ним глазами встретился. — Почтовик выпрямился и изобразил уже себя, просунувшего нос в дырку. — Федька под самым подоконником лежал, как будто кого в окне разглядывал или ждал. Упокой, Господи, его душу… — Передернув плечами, пожаловался: — Я как с ним лицом к лицу встретился, чуть сам дух не испустил…

Присмотревшись, Надежда Прохоровна заметила, что оконная рама заперта на оба шпингалета, подошла к окну, подергала железный штырек верхнего запора — туго. Противно скрипя, тот поддался только на несколько миллиметров, из потревоженных щелей посыпалась сухая замазка…

— Окно так и было закрыто на все шпингалеты или это уже милиционеры перед отъездом заперли?

— Нет, — с готовностью отозвался Фельдмаршал. — Тут все как есть — стекло выставлено, шпингалеты заперты, фанерку я сочинил, пока эксперт работал.

Надежда Прохоровна отошла от окна в центр довольно просторной комнаты, огляделась — света маловато, но еще не темень. Комната носила следы милицейского осмотра: с полуоткрытых полок шифоньера свисали обтрепанные рукава скомканных рубашек, дырявые носки валялись тут и там, какие-то бумажки белели на полу, на узкой панцирной кровати с протертым до дыр засаленным бельем стоял, по всему видать, выдвинутый из-под постели старинный чемодан с какими-то пыльными проводками-железками. В ногах кровати примостилась тумба с квадратным пятном, очерченным пылью.

— Тут телевизор стоял? — задумчиво предположила баба Надя.

— Стоял, — согласился абориген.

— А где он теперь?

Сергей Карпович огляделся кругом, пожал плечами — может быть, пропил?

Надежда Прохоровна прошлась по комнате, решила, что больше ей тут искать нечего — если что и было, следственная бригада под протокол изъяла, и вышла обратно на кухню.

На прикрытом длинной, прожженной во многих местах клеенке рядком лежали очищенные протухающие луковицы, скобленая морковь, горка горошин черного перца и несколько лавровых листков. На подоконнике стояли закаточная машинка и с десяток жестяных крышек под стеклянные банки. Говорящий набор для глаза опытной хозяйки. Надежда Прохоровна повернулась к печке, засунула голову в глубь ее прокопченного чрева и разглядела то, что, впрочем, и ожидала увидеть — обугленный бок припрятанной скороварки, которую приехавшие милиционеры то ли поленились доставать, то ли не заметили, то ли обратно в печку почему-то запихнули…

Выпрямилась, обернулась и сразу увидела запрятанный за шкаф крошечный телевизор с усиками переносной антенны на верхней крышке.

Готовился Федя, усмехнулась понятливо. Поглядела на замершего у косяка Карпыча, но никаких догадок озвучивать не стала. Бывают иногда даже подобные явные догадки обманчивыми.

— Ты тут фотографировал? — спросила только.

— Два раза щелкнул — стол и закрытую дверь, — кивнул тот. — Кузнецов попросил уделить основное внимание месту преступления.

— Так весь дом — место преступления, — недовольно пробурчала баба Надя и покачала головой. — Дулина на вас нет…

Славный майор Дулин — знакомый бабы Нади начальник убойного отдела — за такое головотяпство с участкового семь шкур спустил бы. Если уж взялся милицейскому эксперту помогать — так фотографируй все как есть, а не только труп в пяти ракурсах и выбитое со стороны улицы стекло!

— Дак понятное дело, — пожал плечами Суворов. — Кому охота убийство алкаша раскрывать — откинул тапки Федька, и ладно. Воздух чище. Вот когда в прошлом году на директора бетонного завода покушение было! — Палец почтовика взвился к потолку. — Тогда — да. Тогда — весь район на уши поставили!

— Поймали преступников? — Надежда Прохоровна сняла очки с уставших от потемок глаз, поморщилась, поморгала и оставила очки болтаться на шее на кожаном шнурочке.

— Тех, что машину директорскую обстреляли, — нет. Но кого-то арестовали. Говорят, рейдеры пытались на завод наехать, но наши отстояли.

— Понятно, — кивнула баба Надя. — Пошли, Карпыч, больше тут делать нечего.

Свежий воздух радовал лицо и легкие прохладой и отсутствием вони. Суворов возился за спиной Надежды Прохоровны, налаживая обратно каменюку под заупрямившуюся дверь, баба Надя смотрела вперед, через заросший бурьяном огород на озеро, выглядывавшее из-за деревни. На темную громаду заброшенного военного санатория на том берегу. Когда-то этот дом был красивейшей барской усадьбой, потом дачей партийных сановников, потом военные его под себя забрали, стали офицеров на лечение привозить…

Чу! За забитыми досками огромными окнами санатория проскользнул огонек. Надежда Прохоровна быстро надела очки, пригляделась…

— Карпыч, а что — в санатории снова люди?

— Какие люди? — обернулся Суворов, приладивший на место булыжник. Проследил за взглядом бабы Нади, но огонек уже исчез. — Нет там никого, давно заброшенным стоит.

— Такое-то хозяйство пропадает, — неодобрительно пробурчала московская пенсионерка. — Как, поди, хорошо было бы пристань построить, лодочки по воде пустить…

— Так вы тоже верите этим сказкам про санаторий?! — удивился Фельдмаршал и покачал головой. — Эх, Надежда Прохоровна… Нет там никакого санатория и не было никогда! Военный объект это!

— Да ну? — искренне поразилась гостья.

— Точно, точно! Дурили народ всякими сказками, но мы — почтовики, — палец Фельдмаршала взвился вверх восклицательным знаком, — нас не проведешь, мы все знаем, поскольку — государственные люди. Вот.

— И чего же ты знаешь? — то ли недоверчиво, то ли насмешливо поинтересовалась Надежда Прохоровна.

— А то. Вот смотрите: народ в «санатории» был? Был. А почту им не доставляли. Вся корреспонденция курьерской почтой приходила. Нашими услугами не пользовались. А почему? — Пытливо сощурившись, Фельдмаршал сделал многозначительную паузу. — А потому, что корреспонденция была секретной.

Надежда Прохоровна недоверчиво склонила голову набок…

— Точно, точно! — упорствовал Суворов. — Вот посудите сами: пристань на берегу была, лодка стояла, а вы видели когда-нибудь, чтобы отдыхающие на той лодке прохлаждались? Или купались массово, а?

— Так вроде бы говорили, что в том санатории после радиации восстанавливаются. Зачем облученным людям на пляже загорать?

— Ага, — с ехидством кивнул Фельдмаршал, — ждите больше… Секретный порядок на объекте был, Надежда Прохоровна. Секретные физики или химики мозгой шурупили. Наших деревенских туда даже уборщицами на работу не брали.

— Да ну.

— Вот не сойти мне с этого места! — стукнул себя по груди почтовик. — Лет десять назад, когда объект законсервировали, пошли туда мужики цветным металлом поживиться. Федька, кстати, в числе первых забор перемахнул… И что вы думаете? — Хитро сощуренный глаз Фельдмаршала спрятался в морщинках. — Их оттуда так шуганули — до самой деревни бегом бежали, потом два дня синяки лечили, самогоном нервы восстанавливали. Несколько раз пытались «металлисты» за тем забором поживиться или хотя бы саму сетку-рабицу спереть, но… — Сергей Карпыч выразительно развел руками. — Вот взять, к примеру, бывшую турбазу в Сельце. Там от металла только ржавый гвоздь остался — года не прошло, стоят пустые щитовые домики, а в Сельце все матрасы со штампами «Турбаза «Сокол»».

Надежда Прохоровна поглядела на заросший стройным сосняком противоположный берег, подумала секунду и нехотя согласилась:

— Ну-у-у… может, и секретный объект был. — А про себя добавила: «Но вряд ли». В давние времена ходила Надя Губкина к санаторию землянику собирать и никакой секретной охраны у забора что-то не приметила. — Пойдем, Сережа. Нечего у этого дома отсвечивать.

Фельдмаршал согласился, двинулся было за угол, но, расслышав несущийся с улицы детский смех и женские окрики, остановился.

— Стечкины на прогулку вышли, — сказал настороженно. — Пойдемте-ка, Надежда Прохоровна, задами. Через заднюю калитку. Заодно и кроликов моих навестим.

— И к тебе зайдем, снимки места преступления посмотрим. Они у тебя распечатаны?

— Нет, в компьютере, — важно ответил Суворов и ходко покатился по узкой тропочке к задней калитке.

Тылы суворовских угодий украшали небольшие кучки кроличьего помета. К штакетнику прислонилась двухколесная тележка, этот самый навоз вывозящая. Сергей Карпович хозяйственно поправил совковую лопату у забора, радушно распахнул во всю ширь кривенькую дверку.

— Прошу, — сказал и повел Надежду Прохоровну знакомиться с ушастыми рекордсменами. По ходу дела успевал пожаловаться: — Вот тут мой Махаон сидел… Вот тут мне трухой глаза той ночью запорошили… Сюда вор шмыгнул — видите, все дрова, убегая, разворотил, — и огорченно пнул тапком здоровенный брус, явно вывернутый из стены одного из заколоченных парамоновских домов, — все недосуг убраться…

— Откуда дровишки-то, Сережа? — усмехнулась баба Надя.

Суворов поднял вверх раскрытые ладони:

— Все честь по чести, Надежда Прохоровна. Мы с Терентьевной на двоих разрушенный дом на дрова купили, все денежки сполна отдали. Пойдемте.

Участок бывшего почтового начальника поражал наполеоновским размахом и явной неприспособленностью отставного шефа к огородному хозяйству. Грядки вскапывались с тщанием, но без таланта, который, как известно, нужен, даже чтобы морковку ровно посадить. Плохо прореженные, любимые кроликами корнеплоды росли придушенными косыми рядами, капусту обглодали гусеницы — кружева какие-то получились, а не капуста! — картофельная ботва, в сравнении с Матрениной, смотрелась жалкой карликовой порослью.

Мужик на хозяйстве, вздохнула баба Надя. Подобрала валяющийся на земле совок и положила его на лавочку под сливами. Под лавочкой торчали обглоданные почти под корешок остатки одуванчика — еще одного любимого кроличьего лакомства.

Такие же обглодыши украшали и периметр довольно приличного, шитого сайдингом суворовского дома.

В доме было прохладно и немного пыльно. На всех горизонтальных поверхностях лежали и валялись газеты, журналы и книжки. На круглом, покрытом клеенкой столе под пятирожковой хрустальной люстрой засохло яичное пятно. К пятну прилипла толстая дохлая муха.

Надежда Прохоровна снова вздохнула — на стене висели большие фотопортреты покойных жены и матушки Суворова — и подумала: а может, сосватать за почтовика Лидочку из тридцать пятой квартиры?.. Вдова ведь тоже. Пятьдесят два года, хлопотунья, мечтает к пенсии на дом в деревне денег скопить, на свежий воздух переехать, да боится, что без мужика нормальное хозяйство не потянет.

Суворов мужчина справный… Суетной, правда, малость… Но и Лидка не тетеря — любит, чтоб вокруг живенько было…

Пока Надежда Прохоровна строила матримониальные планы, Фельдмаршал включил компьютер, вывел на монитор снимки места преступления…

Надо Лидку привозить, бросив взгляд на первую фотографию, решила баба Надя. Суворов, оказывается, так артистично и точно изобразил позу мертвого Мухина, что даже поразительно! Именно так все Надежда Прохоровна себе и представляла! Лидочка раньше в художественной самодеятельности участвовала, в театральном кружке занималась — поймут друг друга. Карпыч мужик с творческими задатками, хоть и пенсионер. Стену за компьютерным столом украшали пришпиленные кнопочками фотографии парамоновских красот: стог сена плавает в тумане, заря над лесом, с одной из карточек беззубо, но лихо улыбается Терентьевна…

А если говорить по сути дела, то ничего нового на фотографиях комнаты, сделанных в день убийства Федора Мухина, Надежда Прохоровна не увидела. Минут десять вглядывалась в снимки, искала хоть что-нибудь из того, что следствие изъяло, но не нашла. Все в доме было в том же состоянии, только бардака добавилось. Баба Надя перелистнула электронную страничку, монитор отобразил большой и четкий вид лежащего на пышной траве мутного стекла с кровавым мазком…

— А это что за отпечаток, Сережа?..

— Это? — прищурился Фельдмаршал. — Отпечаток подошвы. Мои тапочки тут даже не подозревали, видно же — огромадный сапог уголком наступил.

— Странно, что стекло не раскололось…

— Так я же говорил — Федька сам через это окошко лазал, стекло давно раскокал, вставил на его место кусок плексигласа.

— Понятно… Листай дальше. — Не любила Надежда Прохоровна предварительные выводы впопыхах делать — новый факт в виде отпечатка пыльной подошвы огромного сапога решила попозже обмозговать.

— А вот это, Надежда Прохоровна, то, что успел заснять мой фотоаппарат, когда мне уже глаза трухой запорошило. — Поерзав мышкой, Суворов вывел фотографию двух размытых пятен — фиолетового и белого цветов штрихи на фоне абсолютной черноты.

— Как странно вор оделся, — задумчиво пробормотала баба Надя, вглядываясь в пятна. — Больно ярко.

— Я тоже так подумал, — кивнул Суворов, — но решил: может быть, эти пятна — фотобрак, а? Бывает же такое.

— А мы сейчас проверим, — решительно проговорила московская гостья. — У тебя Интернет есть?

— Конечно, через модем работает.

— Вводись, — велела бабушка Губкина и достала из кармана сотовый телефон, без которого нынче ни одна путная старушка на улицу не выйдет. Нашла в его памяти телефон любимого воспитанника и соседа старшего лейтенанта милиции Алеши Бубенцова и важно повела вот такой разговор: — Привет, Алешка, это баба Надя. Я тебе сейчас «по мылу» пару фотографий скину, отвези их завтра в свою лабораторию, пусть там прогонят через программу, почистят…

Ну что уж тут поделаешь — и на восьмом десятке женщина остается женщиной! Если рядом даже не нужный мужичок обретается, начинает красоваться и важничать, производить впечатление. «По мылу», «скину», «прогонят через программу»… Сама-то только этой зимой компьютер освоила, а фразочки кидает — ну чистый хакер в сединах!

Но Фельдмаршал Суворов проникся. Уважительно глядел, как важно московская старушка кем-то командует, как опытно набивает адрес своего знакомого…

А баба Надя, по совести сказать, до жути боялась не ошибиться, опростоволоситься! Ведь форсу навела, как королева, а пшик получится — стыдоба.

Но обошлось. Алешка сказал — не надо ждать до завтра, у него в компьютере такая же программа есть, высылайте снимки, с удовольствием сам поковыряюсь, навыки проконтролирую…

— А долго?

— Минут за двадцать должен управиться. Высылайте.

Новоявленный помощник сыщицы Губкиной переправил фотографии, глянул на настенные часы…

— Подождем? — предложил несмело.

Надежда Прохоровна, только недавно напившаяся чаю и еще не нагулявшая аппетита, задумалась.

— У тебя, Карпыч, мобильный номер Матрены есть?

— А как же, — заговорщицки разулыбался тот.

Цивилизация. Прогресс, докатившийся до самых забытых богом и начальством деревень. Через полторы минуты заговорщики знали, что картошка со шкварками поспеет только через полчаса и, если надо, подождет. Ровно через двадцать минут потрясенный Суворов таращился на переправленный в Парамоново подчищенный снимок и, как заведенный, талдычил одну-единственную фразу:

— Не может быть, не может быть…

Надежде Прохоровне пришлось ткнуть его локтем:

— Чего не может быть, Сережа?!

— Это… — тыча пальцем в размазанный снимок, проговорил Фельдмаршал, — это… бабы-Глашина юбка…

Надежда Прохоровна поправила очки, почти уткнулась носом в монитор — размытые фиолетово-розовые с черными крапинками пятна на обработанном снимке превратились в развевающийся подол длинной юбки, белое пятно явно стало платком на чьей-то голове. Между ними сливался с ночной чернотой острый штрих, оставленный темным рукавом убегающего человека.

— Глафира Терентьевна? — спросила монитор Надежда Прохоровна. — Приходила к соседу кроликов воровать?

Два пенсионера уставились друг на друга, не зная, что добавить. Орденоносная Глафира ворует живность у соседей?!

Сергей Карпович вывел второй снимок: яркие штрихи замерли почти параллельно земле… Или это ослепший Суворов уже падал, и ракурс изменился до полной белиберды, вкривь и вкось.

— Быть того не может, — вновь завел Фельдмаршал. — Баба Глаша… Ночью… Да я бы ей и так кролика подарил!.. Зачем?! — Потрясенный до самых глубинных основ, почтовик буквально рвал остатки волос над ушами, причитая и подвывая…

— Ты это, Карпыч, — тихонько перебила его стенания Надежда Прохоровна, — не говори пока никому… Не позорь старуху…

— Да конечно же — нет! — разволновался собеседник. — Она ж лучшей подругой матери была! Когда Зинаида захворала, помогала мне за женой ухаживать! — И снова запричитал: — Не может быть, не может быть… А вдруг Терентьевна тоже приходила ночью вора подкараулить?.. А потом меня испугалась и убежала?!

Эта версия появления в его угодьях старухи соседки немного успокоила Фельдмаршала. Он встал из-за стола, помаршировал за бабы-Надиной спиной туда-обратно, погундел что-то под нос и принял решение:

— Надо с бабой Глашей поговорить. Все может объясниться довольно просто.

— Поговоришь, Сережа, поговоришь. Только когда охолонешь немного. Завтра утром пойдем вместе, вдвоем Глафиру допросим. А сейчас собирайся-ка к Матрене, она уже, поди, все глаза проглядела…

— Так неудобно, — заманерничал Фельдмаршал. — Вы столько лет не виделись, есть о чем поговорить…

— Не удобно, Карпыч, спать на унитазе — попа мокнет.

* * *

Выходя из своей калитки, потрясенный до глубины души Фельдмаршал сделал попытку повернуть к Глафириному дому, но Надежда Прохоровна поймала его за рукав рубашки и остановила деловым вопросом:

— А ты, Карпыч, фотографии вора милиции отдал?

— Отдал, — тоскливо глядя на соседний огород, кивнул почтовик. — Я ж им все про засаду рассказал, предположил, что появление… мгм… воришки, может быть как-то с убийством связано…

— И что следователь?

— А ничего. Попробовал флешку себе забрать, но я наврал, что у меня там важные снимки для выставки кролиководов хранятся… Больше от милиции ни слуху ни духу не было.

— Понятно. А ты чего, Карпыч, везде с фотоаппаратом ходишь? Красивый вид повсюду ловишь?

Фельдмаршал почему-то смутился, сделал вид, что не расслышал, и быстрее потопал к Матрениному дому.

В этом месте следует сказать, что ходил повсюду с фотоаппаратом Сергей Карпович совсем не просто так, не за красотами парамоновскими охотясь…

В позапрошлом году отправился Суворов по грибы за озеро, и было ему там видение — неопознанный летающий объект в кустах: мерцающая штука неземного свойства с огоньками по круглому боку и дыркой наподобие люка. Стояла штуковина на тонких ножках, мерцала и тихонечко гудела.

Зеленых человечков Сергей Карпович не разглядел, но страху натерпелся до натурального обморока! Плюхнулся под куст и просидел там без памяти минут пять.

А когда очнулся — исчезла тарелка. Даже травы примятой не оставила. Битый час Фельдмаршал по кустам ползал, искал материальные свидетельства прибытия внеземной цивилизации, потом с неделю деревню смешил — рассказывал о «контакте», перечислял количество и цвет огоньков, диаметр дырки, пытался вызвать из Москвы уфологов.

Уфологи к пенсионеру не приехали. Деревня в один голос посоветовала не ходить в кусты с похмелья.

Обиделся Сергей Карпович. Купил фотоаппарат и периодически устраивал в памятных кустиках засаду на пришельцев. Еще в бытность свою начальником почты выписывал Сергей Карпович журнал «Наука и жизнь», статьями про инопланетный разум зачитывался. Потом, когда на газетные страницы хлынул поток «космических» небылиц, немного поостыл, но тем не менее интересовался. В пришельцев избирательно верил, свое видение никак не принимал за похмельное приключение и надеялся умыть деревню и уфологов качественным доказательством в виде снимка летающей тарелки в парамоновских кустах.

Пока не повезло.

Вокруг Матрениного дома плавал умопомрачительный дух жаренной на шкварках картошки. В сенях к аромату картошки добавился запах вынутых из кадушки малосольных огурцов — со свежими листиками смородины, укропом, чесночком и хреном! — в горнице букет обогатился благоуханием свежайшего черного хлеба.

— К Сычам за мягким хлебушком сходила — им зять каждый день подвозит, заодно на застолье соседей пригласила, — разливая по стопкам прозрачный, с легким красноватым оттенком, настоянный на травах самогон, приговаривала Матрена. — Но сам сказал — не ждите, дел много, можем до ночи провозиться… Хотела к ним еще в баню напроситься, но старшая Сычиха сказала — не топим сегодня. Так что придется тебе, Надежда, моего летнего душа испробовать — за день вода в бочке наверху чуть ли не до кипятка нагревается! Попозже сходим, ополоснемся… Ну, дорогая невестка, со свиданьицем!

Толстостенные граненые рюмки на коротких ножках сошлись над столом, стукнулись боками…

— Эх, хорошо пошла! — крякнул Фельдмаршал и смачно захрустел огурчиком. Матрена тут же налила по второй.

В сумерках затянули песню.

Надежда Прохоровна, подперев щеку кулаком, вторила едва-едва, многое из любимых парамоновских песен забыть успела, аборигены заливались соловьями (правда, Суворов врал маленько, но исполнял самозабвенно), выходило очень даже задушевно. За сердце брало. Как и мечталось Надежде Прохоровне еще в Москве.

— А что Елена, Мотя? — спросила баба Надя, когда наступила пауза. — Приезжает часто?

Растроганная мытарствами каторжанина в окрестностях Байкала, Матрена смахнула крохотную слезинку:

— Не часто, Надя. — Дочь Матрены Пантелеевны лет пятнадцать назад поехала на юбилей брата в Калининград, познакомилась там с моряком, вышла замуж… Двоих детей теперь нянчит, мужа из плавания поджидая. — Свекровка у нее уже пять лет парализованная лежит, с инсультом. Еленка за ней ухаживает, не может ни на кого оставить…

— Добрая она у тебя, — тихонько проговорила баба Надя. — Ответственная.

— У Димки дети то школу заканчивают, в институты поступают, то мамку с папкой за границу отдохнуть волокут, — печально рассказывала о детях-внуках подзабытая бабушка. — Редко навещают… Но, слава богу, все здоровы.

Выпили за здравие всех близких, Надежда Прохоровна низко затянула «Ямщика»…

Когда на столе уже стояли чайные чашки, заглянула Надежда Прохоровна в сахарницу и почти что прослезилась: в пузатой фарфоровой сахарнице, вперемешку с рафинадом, лежали бежевенькие конфеты-подушечки…

Многое может в жизни измениться — почти сотрется разница между столичным магазином и сельским лабазом, повысят наконец-то бабкам пенсии, цветные телевизоры в каждой избе заведутся, — а пристрастия останутся. Как и песни, что будут петь на русских застольях под рюмочку…

Ранним утром, по холодку, отправились две родственницы на кладбище.

Дорога не дальняя, через поле к лесистому участку на косогоре автомобильные колеса памятливых потомков широкую дорожку укатали…

— Почти все наши сюда возвращаются, — говорила Матрена. — Завещают детям на чистом воздухе под березками схоронить… На Пасху — форменная демонстрация случается… Все бывшие односельчане подъезжают, земляки собираются…

Но как бы ни берегли память о предках родственники, большинство могил заросшими стояли. Надежда Прохоровна останавливалась у некоторых, вчитывалась в почерневшие таблички, вглядывалась в облупившиеся медальоны с неулыбчивыми лицами…

Печальной та прогулка вышла. Хоть и нашла Надежда Губкина Васину могилку прибранной, ухоженной, с совсем не выгоревшим пластмассовым букетиком на железном бортике… Но радости от этого — мало.

Повыдергали вдовы сорняки в оградках, чистыми тряпочками фотографии и имена-фамилии родных оттерли… Наполнили самогонкой пыльные стопочки под медальонами… Отцу и Васе по паре папирос рядышком положили…

Обратно возвращались уже под полуденным слепящим солнцем. Хорошо, Сергей Карпович на «запорожце» почти с половины дороги подхватил.

— Дай, думаю, съезжу за вами, — сказал он, распахивая дверцы перед женщинами. — Чего вам по жаре через поле топать?

Довез печальных женщин до Матрениной калитки и, когда односельчанка вышла, сказал тихонько:

— Надежда Прохоровна, когда к Глафире пойдем?

— Сейчас. Только умоюсь.

За высоким забором Глафириных угодий заходился лаем здоровущий кобель. Надежда Прохоровна глянула в щелочку: огромадный пес рвался с тяжелой цепи, опасно натягивал звенья, пугая бабушку страшенным оскалом зубастой пасти.

— Вот смотрите, что получается, Надежда Прохоровна, — поджидая появление хозяйки, говорил Фельдмаршал. — Наши кобели — родные братья. Из одного помета от кавказской суки Сычей. Те, как только переехали, всей деревне бесплатно породистых щенков предложили, да только я и Глафира псов взяли. И вот мой Гаврош — добродушнейший парень, Глафирин Буран — злобнейшая зараза. — Пожаловался: — Ни один почтальон к глухой старухе не проберется. Пока мобильные телефоны не появились, по полчаса стояли у ворот, дожидались, чтоб пенсию передать. Раньше-то у бабы Глаши за забором культурная Ночка тихонько побрехивала… — Отодвинув Надежду Прохоровну от щелочки, поглядел на дом. — Что-то долго баба Глаша ковыряется — неужели Бурана не слышит? Надо позвонить…

Подслеповато щурясь и тыкая пальцем в кнопочки, Фельдмаршал продолжал рассказ о кобелях:

— Я Глафире так и сказал давеча — Гаврош к тебе не кур давить лазает, а на свидание к брату пробирается. Скучно же… — Удивленно посмотрел на верхушку дома за забором. — Странно, трубку не берет… Глафира!!! Баба Глаша!!! Это я — почтальон Печкин!!

Тезка орбитального корабля грудью ударил в забор, тот покачнулся, и «почтальон Печкин» испуганно отпрыгнул за канаву:

— Вот я тебе! Попросишь у меня еще косточек!! Глафира, открывай, а то нас загрызут!!

Бурану уже вторили остальные деревенские собаки, с той стороны улицы недовольно цыкнула появившаяся за калиткой старуха Стечкина:

— Тихо! Чего орете?! У меня Ольга спать укладывается!

Фельдмаршал конфузливо приподнял кепочку над лысиной:

— Прощенья просим, Серафима Яковлевна… — И обернулся к бабе Наде: — Наверное, в сельмаг потопала, в Красное Знамя…

— В такую-то жару? — удивилась Надежда Прохоровна.

— Действительно… Куда же она делась? — пробормотал задумчиво и предложил почтовик: — Пойдемте-ка к Сычам, Надежда Прохоровна. Я утром видел, баба Глаша к ним пробегала…

Крепкие, обитые железом ворота отставного прапорщика Тараса Сыча также оказались заперты. Сергей Карпович нажал на пумпочку звонка, на всякий случай ударил пяткой в ворота…

С обратной стороны заскрежетал засов, и почти одновременно с противным тягучим звуком раздался не менее противный женский вопль:

— Матвейка! А ну, отойди от ворот! — Скрипение моментально закончилось.

— Татьяна Валерьевна, это я — Суворов! — оповестил хозяйку Фельдмаршал. — Откройте!

Засов, отодвигаемый уверенной женской рукой, взвизгнул испуганно и кратко, дверь приоткрылась — в щели нарисовалось совсем не гостеприимное краснощекое лицо пожилой тетки в синем сарафане. За подолом сарафана прятался мальчишка лет пяти с перепачканной мордашкой.

— Чего тебе? — сурово поинтересовалась супруга отставного прапорщика, которую в деревне называли старшей Сычихой. (Дочка ее прозывалась Сычиха младшая, свекровь соответственно — Сычиха старая.)

— Дак вот, — разулыбался почтовик, — шел мимо с Надеждой Прохоровной, дай, думаю, зайду, познакомлю московскую гостью с соседями…

Против истины Фельдмаршал почти не погрешил: шли действительно мимо, и познакомиться Надежда Прохоровна собиралась.

Тяжелая дверь распахнулась во всю ширь, хотя гостеприимства на лице Татьяны Валерьевны совсем не добавилось.

— Входите, — сказала она хмуро и отодвинула в сторону заинтересованно задравшего голову вверх внучка.

— Что-то вы запираетесь, — полувопросительно проговорил Сергей Карпович, проникая во двор.

— Мальчишки наказаны. Не пускаем на улицу, — недружелюбно проворчала Сычиха. В небольшой песочнице, расположенной в тени от дома, играл второй хозяйский внук — Виталик, четырех лет, — самозабвенно откручивающий у самосвала последнее колесо. — Не балуй, Виталька, — походя, но строго приказала бабушка. Баловник и ухом не повел, выдернул колесо с оси и взялся за отламывание дверцы. (На лице малолетнего проказника читалось выражение — раз вы нас на улицу не выпускаете, так получите…)

Дом прапорщик отстроил замечательный: с приличной высоты нулевым этажом из камня — для гаража и механической мастерской, с двумя деревянными этажами — второй, мансардный, под пологой крышей, с высоким, основательным крыльцом из мореного дерева под длинным навесом…

Сейчас на этом крыльце, согнув ногу и показывая разбитую серую пятку, стояла могучая молодуха с округлым, обтянутым платьем животом и грызла внушительного размера магазинное яблоко. Густые рыжеватые волосы младшая Сычиха связала на затылке в растрепанную дулю, на гостей взирала сверху вниз, смешно морща конопатый нос при каждом проникновении зубов в твердокаменный бок заграничного яблока.

— Вот, — повел рукой Суворов, — прошу любить и жаловать — Надежда Прохоровна. А это Татьяна Валерьевна и Марина Тарасовна.

Молодуха проглотила кусок яблока и кивнула, Татьяна Валерьевна продолжила хмуро разглядывать столичную визитершу.

Сергей Карпович почувствовал себя неловко. Покосился на Надежду Прохоровну… Та откровенных комментариев лицом не делала, но внутренне недоумевала — обмельчала российская деревня, что ли? Раньше, в какой дом ни зайди, везде редкому гостю рюмочку предложить норовят, припасы на стол мечут, разговором радуют, от чая и вовсе не отвертеться — обидишь! Ходишь потом по деревне, как полный самовар, в животе булькает.

Нынешние сельчане смотрят так, словно к ним продразверстка заглянула. За последним тюком соломы: не отдашь — раскулачат!

Пауза становилась совсем уже неловкой. Фельдмаршал поднял брови вверх, сказал смущенно:

— Та-а-ак… А сам-то где?

— В поле, — лаконично ответила старшая Сычиха, подумала и добавила: — Мама Галя в огороде.

— А Дениска, значит, на работе? — продолжил «беседу» пенсионер Суворов.

— Естес-с-ственно, — нечленораздельно прошепелявила Маринка.

— А Надежда Прохоровна у нас столичная знаменитость, — не терял надежды почтовик, — про нее в газетах…

— Знаем, — оборвала гостя старшая Сычиха. — Вчера Пантелеевна забегала — хвасталась…

— Ах вот как… — вконец смутился Фельдмаршал. «Разговор» категорически не складывался. Паузы висели по двору пыльной паутиной. — Мы в общем-то вот зачем заглянули… Не знаете, где баба Глаша?

— А чего она тебе сдалась? — прищурилась Татьяна Валерьевна.

— У меня к ней несколько вопросов есть, — вступила «столичная знаменитость», пока Фельдмаршал не выдал военную тайну относительно фиолетовой юбки. В принципе, Надежда Прохоровна могла бы отделаться незначительной фразой «поздороваться хотели», но больно уж нескладно развивалось знакомство, больно странно вели себя новорусские фермеры…

Мать задрала голову, адресовав дочери тягучий многозначительный взгляд, и та, сбросив с губы прилипшее яблочное семечко, ответила:

— Отец утром в город свез. Зуб у бабы Глаши разболелся. Племянник потом ее назад привезет. — Подняла глаза к небу. — Может быть, сегодня. Может быть, завтра. Мы Бурана и кур покормим.

Пока двор продолжил зарастать пыльной недружелюбностью, младшая Сычиха догрызла яблоко, трудолюбивый внук выломал из самосвала дверцу и прищемил в старании палец — бабка Таня бросилась его утешать…

— Ну, мы пойдем? — сконфуженно предположил Суворов.

— Дядя Сережа, а конфетку дашь? — пропищал у его ноги старший внучок Сычей. Просительно раскрыл голубые глазенки…

— А? — Карпыч растерянно ударил себя по нагрудному карману, извлек из него пару ярких карамелек в прозрачных обертках и протянул мальчонке: — Угости Виталика, — пробормотал рассеянно, погладил мальца по русой голове и посмотрел на бабушку Губкину такими по-детски обиженными глазами, что у той сердце от расстройства зашлось!

Если так пойдет, скоро как в загранице соседей через забор по мобильникам предупреждать будем: «Через минуту зайду за спичками, Матрена»!

Надежда Прохоровна повернулась к обществу спиной и проговорила почти не ядовито:

— Всего хорошего.

— И вам не хворать! — захлопывая дверь за спиной Суворова, «любезно» вторила старшая Сычиха.

Отойдя от ворот на несколько метров, Фельдмаршал высоко вздернул плечи и раскинул ладони:

— Ничего не понимаю… Что с Сычами? Какие-то озлобленные…

— Не бери в голову, Карпыч, — расстроенно буркнула Надежда Прохоровна, которую на самом деле негостеприимный настрой односельчан золовки задел за живое. — Пусть их.

Суворов понуро зашагал к Матрениному дому, недоуменно вертя круглой головой в белой кепочке:

— Ничего не понимаю… Вчера в гости не пришли… Сегодня двери на запоре… Что происходит?..

— А то, — проворчала баба Надя. — Убийство на деревне, тут станешь подозрительным и двери запирать начнешь — нечего в эдакое время детям на улице делать.

— Надежда Прохоровна, я вас умоляю! — притормозил шаг Фельдмаршал. — Чтобы старший Сыч на бесплатное угощение не явился?! Не было такого! Только свистни — вся семья в сборе за столом сидит, ложки наготове держит. Сыч — товарищ экономный, никогда на дармовщинку поужинать не откажется!

Надежда Прохоровна повернулась всем телом к остановившемуся почтовику, пристально на него поглядела:

— А скажи-ка, Карпыч… Дениска с Федькой когда на рыбалку ходил — на вечерней зорьке после работы в пятницу, или уже на утреннюю, в субботу, вставал?..

Сергей Карпович разинул рот, собираясь ответить по существу вопроса, потом догадался, к чему сей вопрос задан, и ошарашенно захлопнул рот на несколько секунд:

— Вы думаете… — указательный палец почтовика метнулся за спину, указывая на дом убиенного Мухина, — вы думаете… тот отпечаток сапога на плексигласе… Денискин?!

— Не знаю, — выразительно поднимая брови, заметила баба Надя. — Подумай сам — много ли в деревне мужских сапог такого размера?

Фельдмаршал показательно подумал. Но не долго.

— Так у Дениски алиби, — пробормотал недоуменно.

— Которое ему семья дала, — возразила Надежда Прохоровна и потопала вперед. — Надо в Сельцо к Кузнецову съездить, — сказала, не оборачиваясь. — Узнать, чего милиция нарыла, какие новости, вопросов — тыща. Отвезешь, Карпыч?

— Отвезти-то отвезу, только не сейчас, — заторопился за москвичкой Суворов. — Кузнеца надо в обеденное время ловить, сейчас он может свой околоток объезжать.

— Отловим, — уверенно заявила Надежда Прохоровна, промаршировала мимо Матрениной калитки и, удивляя Карпыча решительной скоростью хода, свернула на тропку к дому Павлова, стоявшего немного обособленно от соседей по улице. Участок парамоновского новосела никак не соприкасался с соседними, с обеих сторон его обтекали извилистые тропки, ведущие через поле к лесу, хороший крепкий забор огораживал Германа Аркадьевича от любопытных взоров. Дом также подчеркивал свою изолированность, не становясь в одну линию со всеми подряд, был как бы немного утоплен в глубине улицы…

Догнав Надежду Прохоровну, Суворов зашагал с ней вровень, бросил взгляд вперед и только тут понял, почему столичная сыщица внезапно заторопилась к владениям соседа, прозванного на деревне Черным. По «главному проспекту», со стороны дороги на бетонку, быстро шел Герман Аркадьевич. Он смешно переставлял длинные журавлиные ноги, сцепив за спиной руки и опустив голову; полы длинной черной рубашки трепал свежий ветер с озера, в сандалии набивался песок. Герман Аркадьевич шагал отрешенно, задумчиво, но быстро.

Надежда Прохоровна полным ходом подлетела к скамеечке у высоких глухих ворот, стремительно опустилась и тут же приняла расслабленный вид: давно сижу, соседа поджидаю. Затем постучала по скамейке ладошкой, приглашая Фельдмаршала пристроиться рядышком.

Суворов ловко плюхнулся, лихо забросил ногу на ногу, сцепил пальцы на коленке и фривольно засвистел песенку.

Павлов заметил гостей, только выйдя на прямую линию к воротам: разглядывая их, сбился с четкого ритма шагов, притормозил…

— Сергей Карпович?.. Здравствуйте. Опять что-то случилось?..

— Добрый день, Герман Аркадьевич, — вскочил Суворов и завел прежнюю песню: «Шли мимо, решили заглянуть, позвольте представить…»

— Приятно познакомиться, — вежливо кивнул сосед, но отпирать ворота и приглашать к себе «приятных знакомых» почему-то не поторопился.

— Водички не нальете? — обмахивая шею ладошкой, спросила Надежда Прохоровна.

Павлов бросил косой взгляд на стоящий невдалеке Матренин дом, пожал плечами.

— Пожалуйста, — сказал он, отпирая на воротах новый врезной замок.

Несколько минут вводного знакомства Надежду Прохоровну изводили мысли — мы раньше с Германом встречались? Я видела его по телевизору? На улице в Москве?.. Потом Павлов повернулся в полуанфас, поглядел эдак искоса, с прищуром, и баба Надя тихо ахнула: парамоновский отшельник — ну просто вылитый Дзержинский! Скуластое лицо, бородка клинышком, испытывающие глаза чекиста ленинской закваски… Застегнутая доверху рубашка выглядела длиннополым полувоенным френчем…

Ну надо ж, как бывает — клон Феликса Эдмундовича в незамутненном виде!

…Предупреждая возможное желание гостей подняться на крыльцо, «Дзержинский» показал рукой на уютную скамеечку под нависшими плетями дикого винограда.

— Прошу садиться, — сказал весьма учтиво и прошел в сени прочного, обшитого темно-коричневыми мореными досками дома.

— Он всегда — так? Гостей на улице придерживает… — шепнула быстро баба Надя, опять устраиваясь на скамеечке.

— А я вам о чем говорил? — вопросом подтвердил Суворов. — Я в его доме ни разу не был. Туда даже Федька не прорвался, а уж он-то куда надо без мыла… Спасибо большое! — разулыбался бывший начальник почты появившемуся на крыльце хозяину. Получив прохладную мокрую кружку, он протянул ее Надежде Прохоровне. — Хочу сказать, Герман Аркадьевич, Надежда Прохоровна у нас в некотором роде знаменитость. Про нее в столичной прессе писали…

— Я в курсе, — перебил его «Дзержинский». — Вы сами мне рассказывали о Надежде Прохоровне, когда я вас вез в больницу. Сетовали на Матрену Пантелеевну, что та отказывается привлечь родственницу к расследованию пропажи кроликов.

— Было дело, — согласился Карпыч и покосился на опекаемую «знаменитость».

Павлов покрутил головой, сел напротив гостей, на стоящую под солнцем табуреточку, сцепил длинные нервные пальцы на колене закинутой ноги и выжидательно поглядел на бабушку Губкину.

— Герман Аркадьевич, — приступила та с разговором, — вы, когда Сергея Карповича в больницу везли, никого на дороге не заметили?

— Никого, — четко ответил «чекист».

— А вообще в тот вечер ничего подозрительного не заметили?

— Нет.

— Какие-нибудь предположения относительно убийства Мухина имеете?

В этом месте Павлов усмехнулся, расцепил замок из пальцев на колене:

— Надежда Прохоровна… В доме Мухина постоянно мелькали всякие подозрительные личности. Ищите убийцу в его среде, в деревне на это никто не способен.

— А у вас были какие-нибудь пропажи?

— Ну-у-у… — Павлов надул щеки. — Если считать пропажей исчезновение мотка веревки и рваных резиновых сапог, то — да.

— А когда сапоги пропали? — разглядывая не маленькие Павловские ступни в сандалиях, спросила сыщица.

— В прошлом году, в мае.

— А-а-а… — разочарованно протянула гостья. — То есть Федька у вас не баловал?

Герман Аркадьевич обвел двор рукой:

— А что у меня брать? Хозяйства я не веду, на окнах внутренние решетки, двери укреплены…

Хозяин говорил с гостями лениво, всем видом показывал, что недосуг ему на всякие глупости отвлекаться, но, в отличие от прямодушных Сычей, откровенно на дверь не указывал. Ждал, пока сами догадаются.

Надежда Прохоровна, до смерти уставшая от парамоновских выкрутасов, встала:

— Спасибо за воду, — сказала немного ернически и кивнула Фельдмаршалу: — Пошли.

Суворов быстро протянул соседу руку, пожал и шустро выкатился вслед за бабой Надей на улицу.

— Вы не подумайте, что у нас всегда так! — попросил он, догнав бабушку на дороге, словно извиняясь за поведение соседей. — Зимой мы чуть ли не каждый вечер у Сычей то в домино, то в лото играем, с Матреной в дурачка частенько режемся… Аркадич тоже — интересный собеседник… Бывало, по часу разговоры с ним разговариваем…

— У крыльца, — ядовито вставила Надежда Прохоровна.

— Ну что ж поделать. Мужик один живет, может, дома у него грязь непролазная. — И виновато добавил: — Это из-за убийства они тут все какие-то настороженные стали.

Надежда Прохоровна остановилась посередине дороги, рассерженно поглядела на ни в чем не повинного Суворова:

— Сережа, ни одного жадину страх не заставит от дармового угощения отказаться! До Матрениного дома только улицу перейти!

— А это мы сейчас проверим, — задетый за душу поведением односельчан, произнес Фельдмаршал. Достал из кармана сотовый телефон, набрал номер и, дожидаясь ответа, быстро пояснил бабе Наде: — Сейчас мы сделаем «контрольный выстрел»… Алло! Дениска, это Суворов, привет!.. Слушай, я сегодня вечером шашлыки делаю, ответный визит Матрене, так сказать, — приходите ко мне!.. Да, да, всей семьей — у меня наливочка настоялась как раз… Ага, ага… Жду! — Убрав мобильник, хмыкнул: — Придут. Дениска родственников за уши притащит, он мою наливку шибко жалует, забористая она у меня, на медицинском спирте, на смородиновом листе с апельсиновой коркой…

Зеленый «запорожец» прытко несся по ухабистой дороге через поле. Позади машины клубилась желтая пыль. Сергей Карпович посвящал Надежду Прохоровну в хитросплетения парамоновской генеалогии:

— Андрюха Кузнецов какой-то дальний родственник Дениски. Через двоюродную сестру, вышедшую замуж за кузнецовского зятя, породнились. Шибко тогда гуляли, на три деревни… Два забора поломали, троих в районную поликлинику свезли… Гармонь у бывшего агронома пропала, нашлась, правда, через неделю в камышах у Синявки… — «Запорожец» подпрыгнул на ухабе, бывший завпочтой стукнулся макушкой о потолок. — Ух, дьявол! Хорошо, хоть лужи высохли…

Стоял когда-то на главной улице большой деревни Сельцо обычный домик в три окошка. Стоял себе, стоял, пока не попал в хозяйственные руки участкового Андрюхи. Пристроил Кузнецов к домишке пару комнат и кухню из силикатного кирпича, веранду с тылу смастерил, гараж воткнул к воротам… Обустроился на славу. Сегодня над просторным свинарником жужжали жирные мухи, из коровника навозом потягивало, толстые куры деловито по двору бродили… Крыша новой черепицей крыта, спутниковая тарелке косо в небо смотрит, у распахнутых во всю ширь ворот ковыряется в моторе мотоцикла широкоплечий подросток в запачканной машинным маслом майке…

Зеленый «запорожец» лихо затормозил на выкошенном пятачке перед домом. Карпыч вылез из машины:

— Привет, Мишаня!

Подросток протер руку ветошью, солидно протянул ладонь для рукопожатия.

— А я смотрю — Дениска у вас?! — громко воскликнул Фельдмаршал. — Его мотоцикл!

Парнишка собрался что-то ответить, довольно хмыкнул, но его речь оборвалась на корню при появлении в воротах высокого пузатого мужика в форменной синей рубахе, с висящим на заколке полуснятым галстуком.

— А тебе какое дело?! — неожиданно прорычал участковый. — Какой тебе тут Дениска?!

Фельдмаршал аж присел от неожиданности — такого рыка после пустякового вопроса он никак не ожидал.

— Ты чего, Власич?.. — пробормотал растерянно. — На солнце перегрелся, а? Я ж вижу — Денискины номера…

— Покататься Мишке дал, — сурово оборвал участковый и так зыркнул на заикнувшегося было парня, что тот моментально сник, отбросил грязную тряпку и потопал за ворота, бубня под нос что-то нечленораздельное, но горькое. — Чего приперся? — проводив отпрыска глазами, немного сбавил обороты Кузнецов. — Я на работу тороплюсь.

— Дак это, Власич, я по делу, рассказать кое-что хочу…

— Рассказывай и поторапливайся, — приказал участковый, демонстративно застегивая рубаху и приладил галстук под воротничок — стал официальным. — Ну?

— Я тут это… — забормотал сбитый с толку странным приемом Карпыч, — Матвеича встретил, бывшего агронома…

Проглатывая слова и сбиваясь под тяжелым взглядом участкового, Суворов поведал о застрявшей в грязи у моста через Синявку «Ниве», о ночевке рыбаков, о чуткой сигнализации автомобиля… Кузнецов слушал невнимательно, все время поглядывая на двор через раскрытые ворота, явно сторожа возвращение сына.

— Ну? — сказал в итоге. — И что?

— Так это! — воодушевился Суворов. — Никто со стороны Красного Знамени прийти не мог!

— А со стороны завода — мог. Или, — прищурился участковый, — ты и там какую-нибудь «Ниву» разыскал?

— Нет, но…

— Андрей Власович, — вступила в разговор Надежда Прохоровна, — вы выяснили, почему Мухин в ночь с пятницы на субботу отсутствовал на работе? Насколько мне известно…

— Насколько мне известно, это не ваше дело, — хамски перебил старший лейтенант Кузнецов.

— Андрей Власович! — негодующе воскликнул бывший начальник почты. — Что вы себе позволяете?! Надежда Прохоровна…

— Да знаю я все про Надежду Прохоровну, — опять перебивая, отмахнулся участковый. — Что мне теперь — сплясать от радости, что к нам столичная знаменитость пожаловала?

— Ну вы… — задохнулся от возмущения Суворов и погрозил пальцем. — Ты, Андрюшка, не того! Не этого…

Как руководил Сергей Карпович почтой, Надежда Прохоровна не знала. Наверное, хорошо руководил, раз столько лет на службе продержался. Впрочем, в деревнях почтальонами сплошь тетки — народ беспрекословный…

Но вот как Карпыч разбирался с недовольными работой почтой клиентами?!. Уму непостижимо. Чуть что — тушуется, что-то лепечет, в крайнем, самом смелом случае пальчиком грозит…

Уму непостижимо.

Или… поотвык Сережа от начальственного кресла? Ушел на пенсию, в кроликах погряз — не коренная номенклатура, поди, и даже не на комсомольских дрожжах взращенная, слетела спесь с пенсионера, как последние волосы с лысой макушки…

Жалко стало бабе Наде «неноменклатурного» Карпыча. Стоял перед хамом в форменной рубашке, как подвыпивший правонарушитель, неумело пыжился, малиновым цветом на глазах наливался — сейчас удар беднягу хватит!

Надежда Прохоровна сделала шаг вперед, воткнула глаза в переносицу грубияна и жестко произнесла:

— Андрей Власович, насколько мне известно, обязанности участкового уполномоченного прежде всего заключаются в доброжелательной работе с населением. Если вы не способны спокойно выслушать критику по своему адресу, если вы не готовы принять помощь от законопослушных граждан, может быть, вам стоит сменить место работы? Отдохнуть немного от стрессов на ниве сельского хозяйства. Думаю, мне следует донести эту мысль до вашего руководства.

Не зря последние два года Надежда Прохоровна (бывшая заводская крановщица, привыкшая и к более забористому лаю) провела в теснейшем общении с профессором Соловьевым, к его жене — любимой подруге Сонечке — начала больше прислушиваться, культуры набираться: отбрила грубияна — футы-нуты! Ни разику не сбилась, ударения нигде не перепутала — от души культурно вмазала.

Теперь уже побагровел Андрюша Кузнецов. Налился свекольным цветом, выпучил глаза — Надежда Прохоровна встретила сей взгляд не моргнув — и засипел:

— Чего вы лезете, а?! Какое ваше дело?! Мы тут без вас наши дела решали и дальше обойдемся!

— Это вряд ли, — спокойно произнесла баба Надя, повернувшись к сипящему участковому несгибаемой спиной. — Поедемте, Сергей Карпович, нам здесь больше нечего делать.

Воспрянувший духом Суворов гордо расправил плечи и, не попрощавшись, двинулся к машине.

— Ей, Карпыч, стой! Погодь! — догнал его старлей, дернул за рукав. — Ты это… не торопись… — И зашептал: — Не вози ее в Знамя, не надо никуда жаловаться. Я это… вспылил… С женой поцапался, теща с утра ворчит, как заведенная… Постой! Я счас, — И, уже забегая в ворота, проорал: — Погодь! Я счас тебе моркови принесу! У меня бабы сегодня прорежали!

Сергей Карпович сел на водительское место, потрогал рычажки машины, но заводить мотор и закрывать дверцу не стал. Надул щеки, побарабанил пальцами по рулю… Надежда Прохоровна повернулась к нему:

— Ну? Поехали?

Из ворот выбежал Кузнецов с толстым мешком в руках.

— Открывай багажник, Карпыч! — заорал. — Отвезешь своим кролям гостинец!

Суворов равнодушно пожал плечами, дернул за ручку под щитком…

Участковый забросил в раскрывшийся спереди багажник мешок, захлопнул крышку, ударил по ней широкой ладонью:

— Покеда, Карпыч! В следующую пятницу заглядывай — у тестя именины! Водочки попьем. — Кузнецов подмигнул Надежде Прохоровне и, видимо считая инцидент исчерпанным, довольно распрямился, упирая кулаки в могучие бока.

«Запорожец» рысил обратно в Парамоново. Надежда Прохоровна сидела прямо и молча смотрела на поля в ветровое стекло. Сцена, разыгравшаяся возле мотоцикла, выглядела настолько возмутительной и явной, что, как ей казалось, не требовала разъяснений.

— Мне еще шашлык мариновать, — невпопад ее мыслям и настроению, сказал Фельдмаршал.

Надежда Прохоровна покосилась на скорчившегося за рулем Суворова — неужто намекает, что не повезет в участок жаловаться?

Так она и не собиралась. Пусть сами разбираются… Сталкивать между собой соседей в крохотной деревне — последнее дело. У Карпыча, кроме Сычей, и подмоги-то никакой серьезной… Зимой, поди, со скуки волком воет…

— Я шейку свиную разморозил… Как думаете — Павлова позвать?

— Зови, — пожала плечами баба Надя и подумала: исключать Карпыча из расследования надо. Сегодня он на ее глазах взятку в виде мешка морковки пополам с ботвой получил, а завтра, когда до серьезного дойдет, в кустах укроется? Местечковые интересы блюсти начнет?

Эх, если бы не просьба Матрены и не испуганные глаза парамоновцев, вообще бы в это дело не сунулась! Деревня — почище Востока дело тонкое. Тут только слово брось, деревенские кумушки его такими фантастическими подробностями обвешают — сама не разберешь, откуда ноги растут, откуда уши торчат…

* * *

Шашлык Суворов замариновал толково. С капелькой уксуса, лимонного сока и разными приятными специями. Стол накрыл на свежем воздухе за домом, застелив его нарядной клееночкой, и долго томил двух женщин ожиданием остальных гостей. Шашлыки уже остывать начинали, Надежда Прохоровна не выдержала и буркнула:

— Да не придут они, Карпыч! Давай уж есть.

— А может, позвонить? Может, дела какие задержали…

Глаза пенсионера смотрели на пожилую московскую сыщицу с такой чистейшей детской непосредственностью, что у той появились сомнения — неужто не понял ничего в Сельце Суворов?! Неужто принял все за чистую монету?! Ведь все так явно было!..

Представить трудно. Вот и суди о людях по себе…

— Не придут они, Сережа, — повторила баба Надя и, пожалев Фельдмаршала, немного соврала: — Тесть Дениску, поди, не пускает, а сам не идет, чтоб тому не обидно было. Завтра ж зятю на работу…

Огорченный Суворов наполнил совершенно потерявшие блеск хрустальные стопки наливкой, Надежда Прохоровна, подняв свою, чтобы произнести тост, ненароком бросила взгляд на озеро — вид от дома Карпыча открывался совершенно изумительный! — и замерла с полуоткрытым ртом: за забитыми досками окнами санатория мелькнул неяркий огонек. Мелькнул и сразу же исчез, Надежда Прохоровна даже сказать никому не успела. Прослушав проникновенную речь хозяина застолья, на ее взгляд длинноватую и витиеватую, выпила душистой настойки и принялась за поостывшее мясо.

Больше в тот день о расследовании убийства и всяческих пропажах никто не говорил. Хозяин смешил анекдотами, Матрена про житье-бытье рассказывала, попели, разумеется. Надежда Прохоровна решила, что никакими умозаключениями делиться с парамоновцами не будет — сырыми были умозаключения, запутанными. Сегодня вечером, выглянув в окошко, Надежда Прохоровна увидела подъехавшего на машине к дому напротив Сычова зятя, тот привез откуда-то тестя и старую Сычиху… Плечистым и коренастым парень оказался, под стать жене Маринке и ее родне. Все умозаключения сыщицы вдрызг разбила эта троица в окне…

И пока из города не вернулась отъехавшая к зубодеру Терентьевна, никаких выводов делать нельзя. Вначале надо поговорить с Глафирой, узнать, чего ей на соседнем участке в ночь убийства понадобилось…

Утром Надежда Прохоровна проснулась без малейшей тяжести: наливки вечером отпили самую малость, больше анекдоты слушали да песни пели. Прошлась по пустому дому и, углядев Матрену в огороде, почувствовала себя неловко: лежебока-белоручка городская, золовка с ранней зорьки в грядках копошится, сорняки выдергивает, а Надежда свет Прохоровна на перинах бока давить изволит!

— Эй, Мотя! — гаркнула зычно в окошко. — Чем помочь?

Сестрица мужа разогнулась тяжело, поглядела по сторонам:

— А ничего не надо. Сама управлюсь тут, — вышла на тропинку между грядками, обтерла лицо уголком платка. — Вот если только… Нарви-ка ты мне, Надя, зверобою… Сама все собрать не удосужусь, а скоро отцветет, чего зимой в простуду заваривать буду?

— Нарву, конечно. Где его растет побольше?

— А вдоль дороги на бетонку полянки есть. Сходи туда, возле деревни давно все оборвали.

Надежда Прохоровна умылась, выпила чаю на скорую руку и, надев немаркое платье, отправилась, по совести сказать, гулять. Поскольку нарвать охапку невесомых цветочков и работой-то назвать совестно.

Карман оттягивали небольшие острые ножницы, что Матрена с огорода вынесла, хорошая дорога и облачка на небе настроению соответствовали, впереди вставал тенистой стеной сосновый бор. Собрать на полянках зверобой — не работа, удовольствие сплошное! Минут за десять нарезала Надежда Прохоровна пушистую охапку, обвязала ее бечевкой и решила пройтись до самого забора санатория, где когда-то собирали с Васей землянику, и заодно проверить — действительно ли пустует бывшая барская усадьба? Ведь дважды ей померещились отсюда огоньки…

Припрятала баба Надя большущий букет из зверобоя под кустом, обошла густую придорожную поросль и, почти выйдя на берег озера, присела на пенечке.

Красота! Настоянный на травах и смолах воздух. В лесу наступил месяц тишины, когда пичужки тихохонько сидят на гнездах, вокруг только пчелы и мухи негромко жужжат… Лишенный подлеска бор почти прозрачен…

Красота! Сюда бы Софочку. И Настю. И Алешу… Кот Аврелий по травке бы побегал, лягушек погонял…

Издалека донесся громкий хохот. Надежда Прохоровна вздрогнула, прислушалась. Смех раздавался со стороны санатория. Сыщице показалось, что смеется молодой мужчина, заливается, ему вторят еще несколько звонких голосов. Надежда Прохоровна поднялась с пенька и, прислушиваясь к звукам, пошла от берега в глубь леса…

Забор из железной сетки показался метров через двести. Почти не покосившийся за годы забвения, он густо зарос крапивой и пробивающимся малинником, юркая тропочка огибала санаторий по периметру…

Компания из четырех парней устроилась неподалеку от въезда на территорию заброшенного «объекта». Обшарпанный, далеко не новый серый джип стоял почти впритык к воротам, подальше расположились две туристические палатки, стол из досок и две длинные лавки. На костерке закипала вода в прокопченном котелке, одежда на веревочке сушилась. Компания, по всей видимости, обосновалась давненько, стол и скамьи парни сами срубили и вкопали, кострище основательно угольями заросло…

Надежда Прохоровна на цыпочках прошуршала до самой ограды, боязливо присела в крапиву и, раздвинув ветки малины, присмотрелась к бивуаку.

Четыре бритоголовых парня в шортах, с голыми торсами вольготно разместились за столом. Один — высокорослый, рыжеватый — выстругивал острую палку из свежей лесины, двое лениво за ним наблюдали, четвертый выудил из тазика пятнистые портки, отжал и пошел развешивать их на веревке. Беседовали между делом.

— Ты, примат, когда-нибудь нарвешься, — недовольно басил тот, что с ножиком. — Академик тебе яйца оборвет… Чего ты в деревне выступал?

— А у меня условный рефлекс на длинноногих телок! — довольно заржал верзила с бельевым тазиком. — Куда они, туда и я!

— Сказали же — сидим тихо до поры. Мало тебе…

Чего там мало верзиле с постирушками, Надежда Прохоровна не разобрала, хотя очень хотела. Вытягивая вперед ухо, прокралась немного вдоль забора поближе к подозрительной компании — «приматы», «академики», наверное, блатные клички, подумала она, — под ногой громко хрустнула сухая ветка…

— Тихо! — настороженно прикрикнул уже знакомый басок бритоголового парня с ножиком.

Надежда Прохоровна так и села в крапиву. Боясь пошевельнуться, смотрела сквозь ветки на ощетинившихся парней и чувствовала, как под платье забирается муравей, а в самое ухо упирается острый обломок ветки малинника — неудачно приземлилась. На муравьиную тропу, под единственный старый куст с ломкими ветками.

Крапивы еще… море непролазное…

Сидела не шевелясь секунд тридцать. Но рыжеволосый парень не поверил тишине. Медленно, прислушиваясь, поднялся с лавочки. Обвел глазами лес и, ловко перекинув нож лезвием вперед, вылез из-за стола. Шепнул что-то приятелям, и те, отбросив утреннюю лень, все подобрались, как пружины, один взял недоструганную палку…

С Надежды Прохоровны было и ножа довольно. Перевернувшись крайне ловко на карачки, она поползла вдоль кустов, ускоряясь не хуже пограничного Трезора. По лицу хлестали упругие ветки, под ладони попадался исключительно сухой и колкий мусор, в колени впивались колючие веточки!! Хоть вой на всю округу от жалости к себе.

«Мало тебе, Надька, мало! — причитали мысли в голове. — Мало! Чего ты везде лезешь?! Чего спокойно не живешь?! Напорешься на нож, прикопают в лесочке, и могилки не останется!»

Впереди показалась глубокая канава. Одним движением коленей Надежда Прохоровна торпедировала себя под уклон, кубарем скатилась на дно и, мгновенно прикинув варианты, забилась в высохшую водосточную трубу подходящего диаметра, проложенную под забором.

Пожалуй, и могилы не понадобится — тут оставят, мусором припорошат. Расправила руками сметенные с нижней части трубы иголки и листья — следочки припорошила; подогнула колени, скорчилась — может, не убьют ребятки любопытную старушку?.. Может, сжалятся над сединами?..

А чего тогда подслушивать поползла седенькая бабушка?! Чего бежала, когда застукали?! Поднялась бы из крапивы во весь рост, улыбнулась во все протезы, поздоровалась приветливо…

Ага, поднимешься тут. Когда один с палкой, другой с ножом… А в деревне на той неделе алкоголика прирезали…

Ох! Страшно-то как!! Мамочки родные… В лесу, как шелудивой собаке, ни проститься, ни причаститься…

Обратное логике направление горе-сыщица выбрала не зря: тихие, скользящие шаги прошелестели в сторону озера — парни шли молча, как взявшая след волчья стая, еще не увидавшая добычи. Надежда Прохоровна осторожненько высунулась из трубы — одним глазком посмотрела на берег: парни исследовали плотно утрамбованный песок, советовались…

Сейчас поймут, что нет следов, посовещаются и повернут назад, догадалась Надежда Прохоровна. Юркой змейкой выбралась с противоположной стороны трубы, проникла на «объект» и шустро спряталась за углом неказистого сарайчика.

В голове почему-то циркулировали слова моряка из «Полосатого рейса», захлопнувшего дверцу клетки перед самым носом тигра: «А-а-а, ничтожная тварь! Ты еще не знаешь, что такое боцман!! Меня так просто, без хрена не сожре-о-о-о-шь!!»

Похоже, получилось. Особенно если принять сетку забора за прутья тигриной клетки. Глядя на трубу, Надежда Прохоровна никак не могла понять, почему она там не застряла? Из-за угла сарайчика труба казалась катастрофически узкой.

Парни дотопали до канавы, любитель длинноногих девочек спрыгнул вниз, исследовал высохшее русло и почему-то принял неправильное решение — молча и кратко махнул ладонью в сторону дороги на бетонку, показал два пальца, и пара ленивых приятелей, отделившись, пошуршала в обход бивуака.

В клещи взять хотят, усмехнулась баба Надя. Обтерла мокрющее лицо воротничком платья и ходко порысила к берегу, где, подобрав подол, перебралась через притопленный конец сетки на прилежащую территорию.

На сноп зверобоя в кустах, разумеется, плюнула. Не до лечебных трав, ноги бы унести. Вдоль камыша по берегу выбралась на тропинку к баням, оглядываясь и поминутно приседая в высокую траву, добралась до Парамонова и очень удивила Матрену Пантелеевну своим появлением со стороны тылов деревни.

Матрена сидела в тенечке под яблоней, разбирала на кучки какие-то корявые корешки и бабу Надю вначале не узнала. Распаренная и всклокоченная тетка прошмыгнула в заднюю калитку испуганной кошкой, стряхнула с перепачканного платья налипшие листики и травинки, поглядела пристально вдаль через забор и, повернувшись, спросила голосом Надежды Прохоровны:

— Я в душ пройду?

Матрена машинально кивнула.

Больше всего на свете хотелось в тот момент Надежде Прохоровне смыть липкий страх с тела!

Все платье со спины намокло, когда казалось, что в эту спину нож вот-вот воткнется!

Но недоуменные глаза Матрены требовали отчета. Надежда Прохоровна прокрутила в голове примерные варианты ответа — заблудилась в трех соснах, наткнулась на дохлого медведя и с перепугу зверобой потеряла… Сочинила микс и отрапортовала:

— Заблудилась маленько, перепугалась и зверобой потеряла. Ничего, если завтра по новой схожу? — рассказывать и без того изнервничавшейся золовке о парнях в лесу — с кольями и ножиками! — разумеется, не стала. С Матрены мыслей об убиенном Мухине достаточно.

Крайне удивленная родственница безмолвно покивала и проводила мокрую бабы-Надину спину задумчивым взглядом — ох, не спокойно что-то в Парамонове, неладно. Надежда только-только приехала, в лес нос разочек сунула, а уже как очумелая ходит… В перепачканном платье.

Неспокойно в Парамонове нынче, боязно, надо старую дедову двустволку, что на чердаке припрятана, вытащить, почистить да в уголок в избе поставить…

Полоскание под теплыми струями воды из прогретой под солнцем бочки на крыше летнего душа пошло Надежде Прохоровне на пользу.

Вспоминая недавний страх и ужас, бабушка даже всплакнула немного, пожаловалась сама себе на неполадки — содранные ладони, исцарапанные колени… В волосах сплошной мусор… Хорошо, хоть никого из парамоновцев на задах не встретила, не опозорилась!

Ох, горюшко ты горькое, мамочки родные!..

В этом месте следует заметить, что слезы на Надежду Прохоровну отродясь имели нетипичное воздействие — она от них не размокала, не раскисала, а начинала злиться на эдакую мокроту под носом, на личную слабонервность и малодушие. Ярилась просто! Сама себя за слабость презирала! Встреться ей в тот момент при выходе из душа любой из бритоголовых малолеток — летел бы до забора вверх тормашками! Казалось, возле родимых Васиных стен она б и двух мерзавцев раскидала!

«Ишь! Моду взяли — стариков в лесу пугать! — (О том, что парни никакой старушки в малиннике в глаза не видели, естественно, забыла. Припоминала только униженное ползание по кустам, прыжок в канаву, узкий желоб водостока… Гневом равновесие душевное восстанавливала — это уж, господа, у кого как получается, кто как привык…) — Ну я вам покажу, вы у меня попляшите, я вам пропишу по первое число!»

Разозленная и дивно чистая, надела Надежда Прохоровна самое нарядное платье, ажурные носочки, шляпку, мазнула по губам помадой и при полном параде вышла в огород:

— Матрена. Я в Красное Знамя. Как думаешь, Карпыч подбросит?

— Завтра, может, и подбросит, — задумчиво проговорила Мотя. — А нынче он в райцентр подался, какую-то справку в собесе выколачивать. Заходил предупредить, когда ты за зверобоем отправилась…

— Ну надо же… — пробормотала баба Надя и в первую очередь подумала совсем не о цели визита в ближайший поселок, а об ажурных беленьких носочках, которые через триста метров пыли наглотаются и в серые тряпочки превратятся, а жаль. Хотелось бы явиться в поселковое отделение милиции при всем столичном параде, в чистоте и свежести, так сказать, как истинная знаменитость. Карпыч бы об этом обязательно не преминул покудахтать — сделал бы рекламу в лучшем виде…

Пожевав губами, Надежда Прохоровна опустилась на лавочку в тенечке, сняла носки и снова натянула босоножки — их от пыли можно и лопушком перед крыльцом милиции протереть, коли запачкаются. Носочки прибрала в светленькую городскую сумочку и кивнула невестке:

— Пешком пойду, Матрена. — Золовка оглядывала ее очень странным взглядом, и баба Надя решила немного объясниться. Соврать маленько то есть. — Хочу в сельмаг наведаться. Колбаски свежей прикупить, сырку, хлебца мягкого…

— Так есть, — не скрывая недоумения, подняла вверх остренькие плечи Матрена. — Полный холодильник набит.

— Ну надо мне, Мотя, надо! — почти крикнула Надежда Прохоровна и про себя решила так — следует в поселке Матрене гостинец купить. Для отмазки. Утюг, например, а то пользуется тяжеленным доисторическим чудовищем с обмотанным изолентой проводом. Так и до пожара недалеко… Увидит Матрена утюг, подумает — сюрприз готовила родственница, смущать не хотела, а то бы обязательно от подарка отказываться начала…

Надежда Прохоровна пристально поглядела на золовку… Навряд ли. Навряд ли удастся провести Матрену, но делать нечего, утюг хоть каким-то объяснением будет. Пробормотала: «Я быстро, Мотя, туда и обратно». Получила рекомендацию: «Задерживаться будешь, позвони». И ходко поковыляла к калитке: колени содранные гудели — просто жуть! На каждое прикосновение подола зудом отзывались!

Но валяться на диване и лелеять свои болячки Надежда Прохоровна не умела. Натура не та. Отродясь Надежда Губкина перед трудностями в виде двух километров по жаре не пасовала — в сумочке лежали бинт и скляночка с перекисью водорода, а это все, что слегка раненой старушке надо. Воодушевленная собственной стойкостью, Надежда Прохоровна без проблем проскочила пятисотметровый отрезок дороги через парамоновские поля, добралась до леска, по которому Синявка протекала, и там уселась на пенечке — отдышаться. На парамоновские прелести с опушки глянуть.

Красота! Не такая, как в сосновом бору, тут больше перепутанные кусты вдоль дороги встали, но тоже есть на что поглядеть: по полю бабочки порхают, деревня вся как на ладошке, пичужки по кустам шуршат…

Красота!

Еще бы не было так жарко. И мысли бы злокозненные душу не смущали.

Совсем не так мечталась бабе Наде в Москве эта поездка. В мечтах она представляла себя крутой помощницей на огороде, как несгибаемо будет окучивать картошку и сорняки полоть…

В реальности же сидит на пне в шляпке и готовит вступительную речь для поселковой милиции. Жаловаться на участкового Андрюху, разумеется, не станет — пусть селяне сами между собой разбираются. А вот попросить милиционеров проверить документы у парней в лесу и заодно узнать, что новенького в расследовании убийства Мухина появилось — это дело. Андрюша-олух даже на простейший вопрос «Почему Федька в рабочее время дома отирался?» ответить не пожелал.

Надежда Прохоровна встала с пня, отряхнула сзади платье и ходко отправилась дальше по почти заросшим автомобильным колеям до неширокого моста через Синявку.

Лес обступал дорогу прогретой душной стеной, колеи бугрились в местах подсохших луж, босоножки на влажных ступнях то и дело подворачивались на подлых бугорках — совсем неприветливой стала короткая дорога на Парамоново.

Шляпка еще эта — футы-нуты! — на глаза сползает. Вырядилась, дурища городская! Еще бы очки от солнца на нос нацепила! Ползи теперь, ремешками босоножек за сухостой цепляйся…

Когда через Синявку по полуразрушенному мосту пробиралась, чуть сумочку в реку не уронила. Щели в том мосту — Андрюха-участковый пролетит, пуговицей не зацепится!

Совсем разучилась баба Надя жару переносить. От каждого шага по разбитой дороге настроение начинало портиться, философский настрой неумолимо исчезал. Зато во множестве появлялись мухи и слепни.

Зачем пошла пешком?! Неужто не могла Фельдмаршала дождаться и с удобством на «запорожце» к отделению подкатить?!

…Метров через восемьсот лесистый участок закончился, колеи пошли по полю, за которым виднелся поселок. С открытого участка дул жаркий, но ощутимый ветерок, Надежда Прохоровна сказала себе — полкилометра, Надя, осталось, и добавила ходу.

На главной площади поселка шла вялая торговля сельхозпродуктами. Три бабушки разложили на прилавке возле продмага пупырчатые огурчики, баночки с медом и сметаной, пучки зелени и кабачки. Надежда Прохоровна устало проплелась мимо торговок, перешла площадь и поднялась на крыльцо отделения милиции.

Закрыто.

Точнее сказать — заперто. На двери с облупившейся голубой краской висел внушительный амбарный замок. Надежда Прохоровна зачем-то подергала дверную ручку — всякие чудеса случаются, бывает, висит замок, а на самом деле без толку болтается…

Но не в этом случае. Дверь отделения поселковой милиции была закрыта на совесть.

Надежда Прохоровна посновала по крыльцу, заслонив глаза ладошкой, поглядела в окно… За ним стоял обычный письменный стол, на лавке в узенькой клетке «обезьяннике» во всю длину растянулся патлатый мужик в коротких оборванных портках и одном тапке. Мужик крепко спал без всякого надзора власти.

Надежда Прохоровна спустилась с крыльца, подошла к бабушкам, расцветшим всеми красками любопытства и, поздоровавшись, спросила:

— Надолго там закрыто?

— А кто ж его знает, — словоохотливо поддержала разговор ее ровесница в пестром платочке. — Коляня минуты три назад пробёг… Небось домой обедать поскакал. Михалыч, поди, тоже дома. Щи гоняет.

— А Коля и Михалыч — это кто?

— Коляня — сержант, Дмитрий Михалыч — старший. Капитан. Еще Володька есть — без лычек на погонах, но его с самого утра не видать было. Санька-лейтенант вроде бы в отпуску…

— И долго ваши милиционеры обычно обедают?

Селянки переглянулись, дружно пожали плечами. И Надежда Прохоровна порадовалась за спокойную жизнь местных милиционеров — в столице Алешке, случается, некогда и чаю попить. А тут… Патриархальная тишина и благость. Посадили единственного нарушителя покоя под замок и — щи хлебать всем отделением милиции.

— А вам зачем в милицию-то? — прищурилась бабушка в широкополой панамке.

— Да кое-что спросить, — вильнула Надежда Прохоровна и в свою очередь поинтересовалась: — А где тут у вас утюг можно купить?

Бабульки слаженно мотнули головами за спины в сторону главного поселкового супермаркета в два застекленных этажа, одна из них тихонько добавила:

— Но лучше на тот конец сходите, к автостраде. Там Золотниковы новый магазин открыли, у них и товару больше, и цены лучше. А тут… по старинке все, возят новое от случая к случаю. Сходите наискосок, через «марксистов» недалёко будет.

Надежда Прохоровна припомнила поселковую географию — дорога от въезда в Знамя до площади полукругом идет, огибает несколько трехэтажных блочных домов, построенных для работников птицефабрики имени Карла Маркса и Фридриха Энгельса, — и, поблагодарив селянок, отправилась к домам так называемых «марксистов». Именно в новом магазине Золотниковых и работал, кстати сказать, убиенный Федор Мухин. По рассказам Суворова, был Федька каким-то дальним родственником хозяину магазина и как-то даже спас малолетнего Золотникова на рыбалке, из воды за шкирку вытащив.

Потому и имел вороватый Мухин работу и некоторые на ней послабления…

Надежда Прохоровна свернула за угол универмага — на замусоренном пятачке у хозяйственных пристроек магазина шумно гомонила компания подростков. Несколько парней на мотоциклах пили газировку из баночек — один сопливый мотоциклист шустро сунул за спину бутылку с пивом! — грызли семечки, плевались шелухой.

Надежда Прохоровна неодобрительно покачала головой — какой свинарник развели, неужели самим не противно! Понятливые, но незрелые нигилисты окатили бабушку презрительными взглядами и дружно плюнулись очистками от семечек.

— Метлы хорошей на вас нет, — довольно громко пробурчала пенсионерка и пошла дальше, не собираясь слишком задерживаться рядом с подростками, пьющими пиво в жаркую погоду.

А дома, в Москве, наверняка бы сделала паршивцам замечание — ведь в своем доме, считай, мусорите! Неужели трудно обертку от конфеты или мороженого до урны донести или в карман до поры припрятать?! Не большой же труд! Неужто самим не гадко по грязным улицам ходить?! Ведь приезжают люди из других стран, смеются, презирают за грязищу! Стыдобушка!

Подростки загоготали за спиной, но Надежда Прохоровна и тут сдержалась, не стала оборачиваться — нет никого непредсказуемей разнузданного, выпившего молодняка! Но при случае надо обязательно милиционерам на беспорядок указать, пусть поменьше щи трескают, а больше за подростками приглядывают!

Разбитая тракторами асфальтированная дорога вела немного под уклон, щедрое летнее солнце наконец-то спряталось за облаками, баба Надя постаралась скорее забыть неприятную картину свинарника за магазином и свернула к панельным домам.

Тихие аккуратные дворики «марксистов» немного выправили нехорошее впечатление от беспечного поселка. В тени под разлапистой липой спокойненько стояла детская коляска с посапывающим малышом — непуганые мамы Красного Знамени не боялись оставлять детишек во дворе. В другом дворе висело новехонькое постельное белье, сушилось после стирки на веревочках. За ним тоже никто не приглядывал, не караулил — на лавках ни души…

Надежда Прохоровна дошла до угла последнего «марксистского» дома и сразу попала из вполне современного поселка на заросшую, кривобокую улочку. Дабы попасть на ее проезжую часть, следовало пройти мимо двух низких покосившихся домиков, которые как будто от стыда спрятали глаза-окошки в непролазном бурьяне. Баба Надя осторожно переступила через горошины козьего помета, нацелилась носком ступни на длинную дощечку, проложенную над бывшей лужей…

И в этот момент получила такой толчок в спину, что нацеленная нога промахнулась мимо доски, и привыкшая к московским тротуарам бабушка, раскинув руки, улетела в крапиву пушечным ядром!

В самый момент полета чья-то цепкая рука сорвала с плеча сумочку. Надежда Прохоровна попыталась заметить негодяя, в полете бросив взгляд под мышку… И очень неловко приземлилась на кучку мусора, до этого невидную в бурьяне.

…Кокетливая шляпка зацепилась за сухой прошлогодний стебель чертополоха и висела над бабой Надей, подобно белому флагу капитуляции. Сухая черная земля щедро облепила влажные от испарины ноги, только чудом не достигнув поцарапанных коленей, Надежда Прохоровна сидела на кучке мусора в самом центре крапивно-бурьянного моря, как на острове, и готовилась — заплакать.

Сердце колотилось, словно пойманный в ладони мышонок, в носу щипало, баба Надя смахнула рукой подступающие слезинки и тут же ее отдернула — тонкая сухая пыль разрисовала пальцы черными разводами, теперь, наверное, так же и лицо располосовано…

Вставать не хотелось совершенно. Обида придавила бабушку к земле. Валявшиеся вокруг нее выгоревшие обертки, фантики, газетные обрывки очень соответствовали обстоятельствам, Надежда Прохоровна чувствовала себя разрушенной кучей старого хлама и собиралась уже горько взвыть в полную силу.

Может быть, кто-нибудь услышит бабушку в крапиве, протянет крепкую руку, вытащит из порослей! Может быть, пройдет мимо добрая душа, поднимет, отряхнет…

Но только мухи громко жужжали в потревоженных зарослях.

Надежда Прохоровна приказала себе не распускаться и прекратить сопли, подняться, отряхнуть парадное платье и немного оттереть лицо подолом.

Для ног сгодился лопух, разросшийся у покосившегося забора. Баба Надя сдернула со штакетины чертополоха совершенно непострадавшую шляпку и подумала — как дивно будет смотреться в перепачканном платье, с содранными коленками, но зато в шляпе…

Курам на смех дивная картина. Горожанка, етицкая сила. Приехала. Думала — без нее здесь не обойдутся…

Горькие мысли сбивали ритм шага, Надежда Прохоровна плелась по узкой кривобокой улочке в сторону единственной площади поселка и совершенно не оглядывалась по сторонам — после пережитого страха на нее накатило непривычное тупое равнодушие, и даже топот за спиной не заставил бы сейчас вздрогнуть. Надежда Прохоровна казалась себе древней развалиной, которую забрось в кусты — никто и не вспомнит. Привыкшая к многолюдным московским улицам, она тащилась по пустынной марсианской улице, и тишина — душила. Опускалась на голову знойным душным покрывалом и создавала впечатление космической оторванности от всего.

Куда все люди подевались?

Куда она идет?

Наверное, в обход магазина, за которым устроилась компания разнузданного молодняка…

Так что ж теперь скрываться-то? Дело сделано. Сумочку тиснули, в крапиву запихнули…

Улетая в бурьян, Надежда Прохоровна, бросив взгляд из-под мышки, заметила только ноги в пестрых камуфляжных штанах и высоких шнурованных ботинках.

А кто в эдакую жару способен толстенные ботинки надеть?

Конечно, только молодняк для форсу. Это они сейчас через одного в любую погоду подобные ботинки носят, камуфляжные портки в них заправляют…

Эх, в недобрый час свернула разнаряженная московская бабка в шляпке за деревенский магазин! Попалась на глаза подогретому пивом молодняку, про покупку утюга с глуховатыми бабками громко кудахтала. (Могла бы попросту объявление на грудь повесить «Богатая бабка с деньгой до магазина шлепает».) Неодобрительные комментарии под нос бурчала…

Сама, можно сказать, нарвалась. Дома-то привыкла быть настороже. (Особенно в дни выдачи пенсий, когда ушлые столичные воришки караулят пришедших в магазин для обмена купюр на продукты бабушек.) Сумочку завсегда цепко держала, по сторонам приглядывала, ворун в витринах не ловила…

А тут расслабилась. Разнежилась на природе, рот раззявила.

Эх, горе горькое! В сумочке и телефон, и деньги, и паспорт! Платочек чистый, любимая помада, что Настенька на женский день подарила…

Скупая слезинка скатилась по пыльной щеке, Надежда Прохоровна шмыгнула носом и вышла на прямую линию к центральной площади.

Тут народу было немного побольше: на линии стоял молодцеватый парень в форме сержанта милиции. Копошился в карманах, судя по зажатой в зубах сигарете, разыскивал там зажигалку.

«Неужто впервые за этот день повезло?» — скупо удивилась бабушка Губкина и добавила шагу. Сержант же, увидев потерпевшую, сигарету моментально из губ выдернул.

— Оп-паньки! — воскликнула отчего-то радостно и удивленно.

Надежда Прохоровна подумала, что радость сия вызвана событием: неопознанная городская бабушка, явно перенесшая нападение преступников и тем самыми внесшая разнообразие в тишайшую поселковую жизнь.

Горестная московская сыщица придала лицу скорбное выражение и ходом умирающей лошади потопала к сержанту.

— Какие лю-у-у-ди! — раскинув в стороны руки, еще больше обрадовался милиционер. — Роза собственной персоной!

Горестная сыщица оглянулась — никакой розы за спиной не выросло, сержант воспринял недоуменное оглядывание за попытку убежать и громко крикнул:

— Стоя-а-ать!! — Подскочил к потерпевшей и цепко схватил за запястье. — Стоять, Роза! Куда собралась?!

Надежда Прохоровна застыла от неожиданности. Выпучила глаза и не сделала даже малейшей попытки выдернуть руку из потных милицейских пальцев.

Коляня, а иных сержантов бабульки на площади не называли, довольно скалился:

— Попалась, голубушка! Снова на гастроль явилась?!

Надежда Прохоровна помаленьку возвращалась в себя. Вернула выпученные глаза на место, потянула занемевшее от тисков запястье…

Но не тут-то было. Милицейская хватка только окрепла.

— Не-е-ет, голубушка! — лучезарно улыбнулся Коля. — Никуда я тебя не выпущу! Ты тетка верткая… — С этими словами он пошарил у себя за спиной, выудил оттуда наручники, и баба Надя тихонько охнула — события развивались чересчур стремительно для истерзанного нервотрепкой мышления. — А ты как думала? — бубнил сержант, пытаясь нацепить «браслеты» на покрытые старческой гречкой руки. — Ты думаешь… — здесь простофили живут? Да? Ротозеи? А здесь тебе — не тут! Не город… Тут за версту чужого человека видно…

Надежда Прохоровна судорожно дернулась.

— Стоять! — вовсе не шутейно приказал сержант и злобно сверкнул серыми, как сельский бык, глазами. — Не дергайся, Роза! У меня не вывернешься!

Надежда Прохоровна разъяренно вскричала:

— Да ты что!! Ты что, совсем, что ль… того?! Пусти, дурак!

— За дурака ответишь, — спокойно и сурово пообещал милиционер, защелкнул на запястьях стальные «украшения» и тычком придал Надежде Прохоровне направление. — Пошли в кутузку, голубушка. Порадуем дядю Диму.

— Да никуда я с тобой не пойду! — попыталась вырваться от сумасшедшего милиционера пенсионерка Губкина и произнесла протокольную фразу: — Вы что себе позволяете?!

— Иди, иди, Розочка, — ухмыльнулся ненормальный Коля. — Нечего тут спектакль устраивать, знаем мы вашего брата, со мной этот номер не выгорит. — Остановился, оглянулся по сторонам. — А где твоя подельница, родная? — спросил почти миролюбиво.

— Как подельница?! — взъярилась баба Надя.

— А с кем ты сегодня работаешь? С Милой, с Зоей? А? Ты думаешь, мы ничего не знаем, да? Ты думаешь, — Коляня больно тряхнул закованные в наручники бабы-Надины руки, — мы вам тут безобразничать дадим?!

Театр абсурда. Сумасшедший дом объявил день открытых дверей и карнавал: ненормальному русоголовому бугаю достался костюм милиционера и наручники в довесок.

Надежда Прохоровна решила умерить темперамент и дождаться встречи с кем-то более адекватным. Спорить с обрадованным встречей сержантом было абсолютно бесперспективно — он волок Надежду Прохоровну по главной поселковой улице с лицом осчастливленного идиота, получившего даром кулек конфет в разноцветных обертках: рот до ушей, фуражка лихо заломлена, чуть ли не пританцовывает от переизбытка чувств…

На площади собирала с прилавка товар одна-единственная старушка в панамке. Увидев конвоируемую, недавно проходившую здесь гражданку в шляпке, сельчанка вытаращила глаза и уронила на ногу немаленький зеленый кабачок. Охнула от боли на весь поселок.

Надежда Прохоровна решила взять ее в свидетели своего недавнего визита на крыльцо милиции, дернулась к ней:

— Вот эта гражданочка…

— Не балуй! — грозным рыком приказал сержант. Вернул конвоируемой прежнее направление, подпихнул к крыльцу отделения. — А ну иди, не то силу применю!

Надежде Прохоровне совершенно не хотелось, чтобы к ней применяли силу. Ей хотелось встретиться с начальством тронувшегося от жары сержанта и задать ему трепку под присмотром капитана Дмитрия Михайловича. «Опозорил бабушку на всю округу! — поднимаясь по крыльцу, наполнялась чувством баба Надя. — В наручниках по всему селу провел, балбес недоразвитый! Сам не представился, документы не предъявил, моих не попросил…»

Сержант толчком распахнул дверь отделения, впихнул Надежду Прохоровну в небольшой предбанник со столом и «обезьянником» и гордо проорал:

— Дядя Ди… Товарищ капитан! Смотрите, кого я тут поймал!!

За письменным столом возле окошка сидел рядовой милиционер и что-то быстро дожевывал. На гладком лице его сиял здоровый деревенский румянец, исключительно пушистые ресницы окаймляли небесно-голубые глаза, яркие пухлые губы удивленно приоткрылись при появлении в дверях «закованной» Надежды Прохоровны. (На коленях рядового, под столешницей, лежала приключенческая книжка в мягкой обложке.)

Тишина и благость только что царили в участке.

Нарядно обшитая сосновыми дощечками дверь начальника отворилась, в приемную вышел шеф Михалыч. Невысокий, малость кривоногий мужчина с округлым пузиком и обширной лысиной. Лицо его сыто лоснилось, глаза оглядывали виновников переполоха с присущей чину подозрительностью.

— Товарищ капитан! — вытянулся в струнку ликующий Коляня. — Позвольте доложить! Только что мной была задержана гражданка цыганской национальности Роза Романова! Вот. — Палец сержанта уткнулся в традиционный стенд «Их разыскивает милиция», Надежда Прохоровна поглядела на листок, в который уткнулся сержантский палец… И обомлела. Аж ноги подкосились, не выдержали веса нового испытания, поскольку на стене висел — ее рисованный портрет.

Кроме пылающе-красной подписи «Внимание!», никаких букв баба Надя разобрать не смогла, так как огорчилась очень сильно, а очки пропали вместе с сумкой. Но сомневаться не приходилось — на портрете ее, по всей видимости, прозывали Розой Романовой.

Нельзя сказать, насколько сама разыскиваемая однофамилица последней императорской семьи была похожа на портрет — может быть, и вовсе не походила. Поставь ее под стенд, любой постовой милиционер мимо пройдет.

Но тот же постовой моментально сцапает Надежду Прохоровну — портрет как будто с карточки в ее паспорте списывали!

— Дядя Дима! — захлебывался тем временем сержант в энтузиазме. — Остановился у Кривого переулка закурить, поворачиваю голову… Глядь! Роза самолично выворачивает! И так, знаете ли, идет, как будто это не она, как будто просто так гуляет! Ну я ее, понятно дело, в наручники и к вам. Она ведь в позапрошлом году в райцентре у наряда удостоверение сперла, помните? Так я ее… того — обезопасил!

Дядя Дима довольного сержанта не перебивал. Осматривал Надежду Прохоровну, как драгоценный экспонат в музее искусств, любовался скульптурой «Бабушка в наручниках».

— Нет, ну вы представьте! Только вчера из района предупредили — к вам может Роза на «гастроли» отправиться, а она уже тут как тут!

— А где вторая? — включился наконец капитан. — Вторую поискал? Роза одна не работает. Пока она старушек убалтывает, вторая тетка по шкафам шарить должна.

— Не было никого, — четко отрапортовал Коляня. — Одна Роза.

— Та-а-ак, — протянул начальник. — Давай запихивай ее к Козлову и пойдем искать. Кудрявцев!

Румяный рядовой подскочил на стуле. (Приключенческая книжка громко шлепнулась на пол, и тот ее стыдливо ногой под стул переправил.) Зазвенел ключами от «обезьянника»…

— Да вы что!!! — очнулась баба Надя. — Куда вы меня запихиваете?!

— Куда следует, — довольно разулыбался капитан. — Давай, Володя, не медли, нам еще ее подельницу выловить надо.

— Какую подельницу?! Вы что — с ума сошли?! Я Надежда Прохоровна Губкина из Москвы! Меня подполковник Суворин из МУРа знает!!

— Ага, — зловредно согласился капитан. — А также наш майор Панищев, подполковник Александров и старший лейтенант Татарский, чью бабушку ты этой зимой в райцентре «обнесла». Запихивай ее, Володя.

Володя мотнул головой, отпер «клетку»… Надежда Прохоровна вцепилась в ее прутья с наружной стороны и гневно пробасила:

— Имею право на один звонок!

— Американских боевиков насмотрелась, — довольно констатировал Володя и попытался отцепить бабушкины пальцы от решетки.

— Разрешите мне позвонить домой! — вопила баба Надя. — Я вам докажу, что я никакая не Роза, а Надежда Прохоровна Губкина! Пустите! У меня документы украли!!

— Ага, — снова кивнул милицейский начальник. — Мы тебе позвонить дадим, а через полчаса твой табор наше отделение в кольцо возьмет. И после этого окажется, что ты трижды мать-героиня и имеешь на иждивении шестнадцать хромых невесток и двадцать восемь внуков. Ученые — знаем! Твои шум поднимут, мы тут от детского рева и их визга оглохнем!

— Да никакая я не Роза! — взмолилась бабушка Губкина, цепко держась за прутья, поскольку никакого желания сидеть на лавочке «обезьянника» в ногах похрапывающего пьянчуги Козлова не имела. — Ну посмотрите, разве я похожа на цыганку?! — взмолилась она. — Я — русская! Надежда Прохоровна Губкина!

— Это мама у тебя русская была, — вновь согласился капитан и показал глазами на портрет на стенде. — Потому тебя, «представительницу собеса», в дома и пускали. Русская ты только по виду. Хватит препираться, гражданка Романова, попались — так имейте силы вести себя достойно! — Капитан дядя Дима нравоучительно задрал палец к потолку и сходил в кабинет за фуражкой, пока его подчиненные отдирали бабушку от прутьев и пропихивали в клетку.

Следует заметить, что на последнем этапе баба Надя была вынуждена сдаться под гнетом обстоятельств — шибко торопящиеся на розыски преступницы милиционеры нервничали, могли впопыхах и тумаков надавать. Сыщица вошла за решетку, прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза.

Ненормальный день. Все в одну кучу смешалось: и парни в лесу напугали, и сумочку отобрали, и за цыганку-мошенницу приняли…

Фельдмаршал еще этот — чтоб ему пусто было! — в райцентр умчался, другого времени не нашел!

И что теперь делать? Кому звонить, кого на помощь звать? Эти балбесы несуществующую подельницу Розы всем отделением до ночи искать будут… Умаются. И бабку возле алконавта уморят…

Надежда Прохоровна потерла виски — туда пробиралась нешуточная головная боль, представила, кому могла бы позвонить на домашний или рабочий телефоны, которые на память знала, и расстроенно констатировала: если эти балбесы и в самом деле пробегают по поселку до самых потемок, майор Дулин уйдет домой, а его мобильного телефона немолодая бабушка наизусть, разумеется, не помнила. (Кстати сказать, Алеша говорил, Дулин и вовсе в отпуск собирался.) Придется звонить себе домой, просить Софу разыскать Алешку, который каждый вечер прогуливаться с Настенькой наладил, чтобы тот разыскал майора, который разыскал бы подполковника Суворина из МУРа, чтобы тот позвонил самолично в поселковое отделение — для пущего эффекта. Суворин — чин. Дулин, конечно, тоже товарищ авторитетный, но все же не подполковник из знаменитейшего МУРа. После звонка оттуда бабу Надю с извинениями до Парамонова доставят и ножкой шаркнут…

Но пока, видать, придется потерпеть.

Надежда Прохоровна недовольно взглянула на храпящего алконавта Козлова — разлегся, как у себя дома на завалинке! Присмотрелась к оставшемуся рядовому…

Шибко общительным тот не выглядел. Спрятал глаза от негодующего взора бабушки в книжку и старательно изображал наплевательское отношение к разгневанной злоумышленнице в кутузке.

— Молодой человек, — культурно привлекла его внимание бабушка Губкина. — Товарищ рядовой…

Тот даже ухом не повел. Уходя, капитан дядя Дима предупредил строжайше — на разговоры с опытной мошенницей не вестись, она такой молоденький состав как семечки щелкает… Так что Надежда Прохоровна минут пять безрезультатно взывала к общению: просила дать ей телефон, созвониться с Москвой, пока, наконец, осененная идеей, не завопила:

— Товарищ рядовой Владимир! Наберите, пожалуйста, номер участкового в Сельцах! Он меня знает! Я Надежда Прохоровна из Москвы, у меня документы украли!

— Ага, сейчас, — пробормотал рядовой Володя, — только козырек у фуражки начищу…

Прогресс. Рядовой оторвался от книжки и поглядел на подозреваемую гражданку:

— Долго думала? Участкового ей из Сельца вызвать…

— Не надо вызывать! Хотя бы позвоните!

— А еще сфотографировать и фотку по факсу выслать, да? — догадливо прищурился рядовой. — Сиди уже! Твой портрет и так в каждой деревне есть!

Надежда Прохоровна примолкла, вспомнив, чем закончилось ее знакомство с участковым Кузнецовым, и решила, что тот вряд ли обрадуется известию о том, что до поселкового отделения грозная жаловальщица все-таки добралась.

Решит Андрюха, что баба Надя «стучать» на него отправилась, но почему-то неудачно. Всех собак повесит. И от себя чего-нибудь нелицеприятного добавит из вредности да от испуга. Чтоб, значит, меньше ей веры было.

Но что же делать?! Ждать, пока Матрена разыскивать начнет?! Пока по отпечаткам пальцев убедятся, что никакая она не Роза?!

Так кто ж здесь отпечатки-то возьмет… Тут, поди, и приспособлений-то никаких нет, не то что специалистов.

Ох, горюшко ты горькое! Надежда Прохоровна шумно вздохнула, пихнула коленом ногу алконавта с единственным тапком, вторая была босая — подвинься, хоть посидеть немного! — нога упала с лавки, и алкоголик возмущенно хрюкнул. Раскрыл мутноватые заплывшие глазки и разродился текстом:

— Нинка, мать твою! Куда прешь, зараза?!

Удивленно обшарил глазами потолок, еще больше удивился, заметив решетку… Скосил глаза налево:

— А-а-а, выкидыш свинячий… и ты тут?.. Чего сидишь? Отъел харю на ментовских харчах…

Своеобразное одностороннее общение с применением нецензурной лексики продолжалось довольно долго. Алконавт Козлов витиевато прошелся по всем достоинствам и недостаткам рядового, в кои включил и девичий румянец, и гладкие щеки, и даже пушистые ресницы. Припомнил какой-то давний случай с помойным ведром. Девчонок в бане…

Володя наливался пунцовым цветом и стойко продолжал читать. Уши его пылали, как раскаленные листы железа, под румяными щеками желваки сновали, предел терпению пришел, когда Козлов изобретательно коснулся ближайших его родственников.

Шумно выдвинув верхнее отделение стола, рядовой выхватил оттуда главный милицейский инструмент — прорезиненную черную дубинку и кинулся к решетке:

— Ну все, Свирид!! Ты допросился!!

Свирид глумливо хрюкнул, попытался присесть на лавочке…

Колыхание вместительного брюха пьянчуги вызвало отвратительный эффект: из раскрытой для матюга пасти вырвался длиннющий рвотный фонтан свекольного цвета, и всем присутствующим сразу стало понятно, чем закусывал вчера Свирид Козлов. Конкретно же: борщом и макаронами.

Фонтан ударил по прутьям узенького «обезьянника», распался на гадкие жирные части — Володька умудрился подпрыгнуть и раздвинуть ноги в совсем не форменных сандалиях…

— Ну все, Козел, — сказал он, обиженно разглядывая забрызганные штаны. — Ну все…

Надежда Прохоровна в брезгливом ужасе прижалась к стенке, перепачканный милиционер впопыхах путался с ключами… Грозил, вопил, дубинкой ухитрялся еще потряхивать…

Когда решетчатая дверца поддалась его вибрирующим от бешенства пальцам, дебошир Козлов уже сидел на лавке. Утирал, точнее, еще больше пачкал лицо и ждал удара прорезиненной дубинкой.

Запах в небольшой комнатушке стоял невыносимый!! Хоть не дыши и падай замертво!

Надежда Прохоровна подобрала живот и платье и, чтобы не попасть под драку, встала параллельно стене.

Но полноценной ожидаемой драки, впрочем, не случилось. Едва неопытный рядовой проник в «обезьянник», Козлов пружинисто подпрыгнул с лавки и, словно американский футболист, ударил противника башкой в живот.

Удачно получилось, мелькнула мысль у Надежды Прохоровны. Не иначе раньше была возможность потренироваться.

Как два дерущихся кота, противники скатились к нарядной двери в кабинет начальника. Сбитый дерущимися цветочный горшок свалился с подоконника милиционеру на голову, глаза его припорошило землей…

Прощай, герань, отрешенно погрустила баба Надя.

Тут надо заметить, что, как только пришло время действовать, Козлов прервал вещание, замолк и елозил на рядовом, трудолюбиво и молча выдирая у того дубинку.

— Ах ты… ах ты… — пыхтел Володя, держа одновременно и дубинку, и воротник рубашки правонарушителя.

Козлов оттолкнулся от поверженного рядового, ловко встал тому на грудь коленями и прыгнул сразу через половину предбанника прямиком к входной двери, оставив рубашку в руках закона.

Рядовой еще какое-то время возился на полу. Нашаривал закатившийся под тумбочку главный милицейский инструмент. Но когда нашарил и вскочил на ноги, большого толка из этого не вышло: пробегая мимо решетки, Володька поскользнулся на свекольном фонтане, рухнул поперек предбанника и секунд пять брезгливо выискивал глазами место, куда опереться ладонями.

То, что он при этом говорил, не напечатает ни одна, даже очень желтая газета. То, что он обещал сделать с удравшим правонарушителем, когда поймает, баба Надя побоялась даже представить.

Свирид же Козлов (Надежда Прохоровна видела это в окошко) за это время успел проскочить половину площади и резво приближался к углу магазина.

Володька выскочил на крыльцо отделения, засек улепетывающего за магазин алконавта и ринулся вдогонку. Свирид скрывался за углом под разухабистый свист веселых малолеток, выведших двухколесный транспорт на вечернюю пробежку.

В отделении милиции в полновесной тишине остались только баба Надя и последний Свиридов тапок.

Надежда Прохоровна осторожно отлепила спину от стены, посмотрела на раскрытую дверь и подумала: а почему бы и не прогуляться?.. Хотя бы выйти на крыльцо… Сидеть здесь, что ли, в эдакой вонище…

Аккуратно обойдя размазанный по полу вчерашний борщ с вкраплениями макарон, Надежда Прохоровна вышла на крыльцо, индифферентно обмахиваясь ладошкой, постояла, оглядывая окрестности…

С площади исчезли даже малолетки. Судя по улюлюканью и крикам, несущимся издалека, Свирид успел удрать куда-то в район «марксистских» домов, «детишки» двинулись вслед за зрелищем и поддерживали его побег залихватским посвистом, судя по которому беглец пока довольно успешно улепетывал от рядового…

Надежда Прохоровна сделала один шажок вниз по ступеням, второй…

Достигнув мостовой, она на подгибающихся ногах, с прямой спиной прошагала метров двадцать до поворота на старую дорогу к Парамонову…

Поразительно, что в голове ее не появилось ни единой мысли. Славный побег «Розы Романовой» из-под ареста прошел под девизом: «Сама не поняла, как это получилось».

Пятьсот метров открытого поля Надежда Прохоровна проскочила в совершенно курьерском темпе. Не озираясь, не отвлекаясь на призывы очнувшихся извилин, мечтала об одном — добраться до опушки не переломав на колдобинах ноги.

И повезло! В невысокую поросль кустов влетела на целых ногах, стрелою Робин Гуда!

Укрылась под их сенью, оглянулась назад — пустое прожаренное солнцем поле без всяких признаков погони, и, как подкошенная, рухнула на землю.

Ощущение жизни и наступившего наконец-то везения пришло в момент, когда совсем очнулась, отдышалась и поняла, что под платье не залезло ни единого муравья, ни одна муха не села на взмокшее лицо. Надежда Прохоровна уютно лежала на теплой травке, на этот раз в прекрасном отдалении от муравьиных троп, и впитывала благодать свободы.

СВОБОДА!!! СВОБОДА!! СВОБОДА!

Осталось только осторожненько добраться до Парамонова, с невесткиного телефона позвонить в Москву домой и попросить Алешку разрешить «цыганский» казус с помощью тяжелой милицейской артиллерии.

«Я все сделала правильно», — похвалила себя Надежда Прохоровна. Местное отделение милиции так впечатлило многошумное свидание с цыганским табором, что вряд ли «дядя Дима» согласился бы позволить «Розе» хоть один звонок. О том, что приехала Надежда Прохоровна конкретно в Парамоново, заикнуться она не успела, так что можно предположить — погоня, если она будет, уйдет в другую сторону, к шоссе.

Баба Надя поднялась с травки, тихонько охнула — многовато для ее пожилых костей сегодня вытерпеть пришлось! — и, припадая на одну ногу, поковыляла по ухабистой дорожке.

Дневная жара почти не спала, но вечерняя прохлада уже выбиралась из-под каждого куста. Зловредные мухи радостно приветствовали теплокровного путешественника в родимых зарослях, сопровождая бабу Надю ликующим многоголосым звоном — Надежда Прохоровна три ветки об себя истрепала, пока с этим хором боролась, до Синявки добираясь!

Ее остывающая голова привычно собирала и систематизировала факты, от которых прежде сыщица отмахивалась.

Не любила Надежда Прохоровна делать преждевременные выводы. Много раз убеждалась — начнешь все собирать в цепочку, не уточнив связующих звеньев, напутаешь и такой узел затянешь — концов не найти!

Нельзя поспешно подводить итог, не выяснив всю подноготную сущность происшествия. Сначала — узнай, разведай, с народом потолкуй! Народ ведь он — глазастый (особенно в деревне). Он, если с толком расспросить, сам все расскажет, все укажет, только систематизировать поспевай…

Но если все же сделать скороспелые выводы, то парамоновское дело выглядит куда как отвратительно.

Смотрим по пунктам:

Первый. Примерно с месяц назад в деревне начали таинственно исчезать кролики и куры.

Второй. В той же деревне неделю назад убили алкоголика Мухина.

Третий. В доме Матрены Губкиной произошел секретный обыск. (Почему именно обыск? Да потому, что ничего ценного при этом не пропало, хотя денежки и золотишко было.)

Четвертый. Парни в лесу, которым неким «академиком» приказано сидеть тихо до поры до времени.

Пятый. Нападение на нее в поселке может быть одним из звеньев этой цепочки. Сейчас, топая по лесу, Надежда Прохоровна хорошенько припомнила молодежную компанию за магазином: ни на одном из ребят не было камуфляжных брюк, а только сплошь коротенькие шорты. Подростки соблюдали летнюю форму одежды, никто из них не выделялся высокими шнурованными ботинками и пестрыми портками. А это наводит на мысль — Надежду Прохоровну отследили «лесные братья».

Зачем?

Вопрос вопросов. И прежде всего, на ум приходит рассказ таксиста, когда она ехала в Парамоново. По его словам выходит, что вскорости возле деревни пройдет газовая магистраль, построят какой-то «то ли консервный, то ли битумный» завод…

Значит, речь идет о земле. И бумагах, за которыми могли залезть к Матрене для проверки.

И лесные парни в таком случае могут быть рейдерской группой, которая должна припугнуть деревню.

Логично получается?

Вполне. Если верить страшноватым газетным статьям и телевизионным передачам, борьба за обустроенные земли идет нешуточная.

Но вот какая штука — по словам Фельдмаршала, почти все пахотные земли вокруг Парамонова взяты Сычами в аренду. Так что если за кого бы и взялись в первую очередь, так это за них, новорусских фермеров.

Надежда Прохоровна остановилась возле покосившейся березы, придерживаясь за дружелюбно согнутый ствол, вытряхнула камешек из левой босоножки…

«А почему я, собственно, решила, что к Сычам еще никто не наведывался на предмет переуступки земель? Сычи ведут себя весьма странно… Чего-то таятся, скрытничают… Что с ними происходит?

Может быть, отставного прапорщика уже не только участковый Кузнецов за жабры взял? Может быть, Кузнецов вообще на стороне рейдеров давненько действует? Чего ему какое-то Парамоново, Сельцо пока не трогают, а денежка хорошая капает…

Н-да, ситуация. Тут и в самом деле без подполковника Суворина не разобраться… Пристукнут Матрену темной зимой, никто неделю не схватится, пока Полкан не окочурится и лаять перестанет… Что бы там Суворов ни говорил о дружном деревенском житье в долгие зимы, бывает всякое».

Надежда Прохоровна постояла с минутку, поглядывая сквозь ветки березы на легкие желтые облачка… Подумала…

А как быть с сиреневой бабы Глашиной юбкой на фотографии Карпыча?

Куда она вписывается?

В рейдерские дела — навряд ли. Туда только убийство горлопана и задиры Мухина отлично вписывается: пристукнули, чтоб под ногами не путался. Смерть алкаша, похожая на бытовуху, обычно расследуется спустя рукава — берут первого же собутыльника, что под руку попался, или в архив списывают.

А вот Глафира Терентьевна, знаменосица-орденоносица наша славная… Ее-то чего поздней ночью на чужой огород понесло?! Чего «гордость КПСС» у чужих клеток забыла?!

Надежда Прохоровна вздохнула тяжко, оттолкнулась от березы и потопала дальше. Мысли в голове копошились одна другой страшнее и гаже!

Сыщица добрела до Синявки, спустилась по крутому бережку возле моста до самой воды и, погрузив босые ступни в прохладный поток, блаженно зажмурилась — красотища-то какая!! Водичка чистая, прозрачная, вокруг пальцев серебристые мальки снуют — щекотно!

Решив отмыться от черной крапивной грязи, Надежда Прохоровна добралась до пышных ивовых кустов, скинула платье и начала отмываться сверху вниз, от пыльных щек до поцарапанных лодыжек.

Водичка приятно освежала тело, еще теплое вечернее солнце не позволяло замерзнуть, над камышами стрекозы крыльями трещат, и мухи куда-то исчезли.

Красота! Та, за которой сюда и вернулась через столько лет!

Закончив процедуру, Надежда Прохоровна повернулась назад, протянула руку за платьем, повисшем на ивовой ветке…

Сквозь серебристую листву на бабу Надю в упор таращились глаза.

— А-а-а!!! — завопила пожилая купальщица и как была — в исподнем целомудренно розового цвета — рухнула в речку! — А-а-а!! — вопила, захлебываясь, отфыркиваясь и по-собачьи барабаня руками по воде, отчего стрекозы бросились врассыпную, а мальки ушли на глубину…

До противоположного берега проплыла в том же параолимпийском темпе. Забилась в камыши и мокрой уткой стала испуганно обшаривать глазами огромную разлапистую иву с сиротливо висящим на веточке нарядным (еще несколько часов назад) парадным платьем.

— Ей! Кто там есть?! Не балуй!! Я тут не одна! — И что было мочи завопила: — Алеша, Вася, Карпыч!! Идите сюда, я выкупалась!!

То ли хитроумное поведение помогло, то ли глаза вообще в ивовых кущах померещились, но заросли даже не колыхнулись.

Минут десять, замерзнув и клацая зубами, просидела баба Надя в камышах — платье никто не стащил и через видный отсюда мостик никто не перешел…

Понять, что испытала в тот момент Надежда Прохоровна, сможет только женщина, хотя бы раз побывавшая в подобном положении. К тому же переживая до этого еще два шоковых испытания за неполные пять часов.

Через десять минут Надежда Прохоровна осторожненько добралась до ивы… Цапнула с илистого бережка сандалии, зажала ремешки в зубах; сдернула с куста платье и намотала его тюрбаном на голову…

Ноги, к огромному бабы-Надиному облегчению, при вторичном «заплыве» не свело.

Доплыла.

Вышла сквозь камыши на берег и, не отжимая белье, прямо на мокрое тело стала натягивать парадное платье.

И разумеется, запуталась. Мокрое платье прилипло к спине, подол скрутился в жгут и стиснул подмышки, верхняя часть платья застряла над головой удушающим куполом…

Что в этот момент пережила Надежда Прохоровна… поймет вообще любая женщина.

Чуть не задохнулась! Кое-как выпуталась.

А когда выпуталась, почти заплакала — сплошное невезение, а не день! В такие дни лежат на постели и даже пульт от телевизора не трогают — сломается он сам или телик, к чертовой матери, взорвется!

Этот день в календарике на следующий год надо обвести черным кружком и приказать себе не двигаться, подумала сыщица. До туалета и в постель обратно! Все острые предметы с пути убрать!

…Оглядываясь на каждый звук, на малейший скрип дерева и шорох в траве, добралась перепуганная бабушка до заросшей кустами дороги и припустила по ней что было духу!

За каждым кустом мерещились ей глаза, чужие злобные взгляды настегивали спину жгучими хлыстами, присутствие людей в лесу ощущалось совершенно отчетливо, Надежда Прохоровна ставила очередной рекорд для возрастных спортсменов и явно побеждала в категории «за семьдесят» по бегу по пересеченной местности!

На опушку выскочила перепуганной ланью лет восьмидесяти. За пять минут на четыре года состарилась!

Отошла от леса на безопасное расстояние, резко оглянулась!..

Возле пенечка, на который присела по дороге в поселок, мелькнула согнутая мужская фигура и скрылась в густом подлеске.

Мамочки родные! Не померещились глаза в ивняке!

Надежда Прохоровна поняла, что рано успокаиваться, и собрала остатки сил для марафонской дистанции.

* * *

Патриархальную тишину Парамонова нарушало только слабое потявкивание Бурана за бабы-Глашиным забором. Надежда Прохоровна брела по пыльной улице деревни, едва перебирая ногами; Матрена, поджидавшая невестку возле калитки палисадника, удивленно округлила глаза и распахнула дверцу настежь: у Нади был такой вид, словно сама она и щеколду отодвинуть не сможет.

— Как сходила? — озабоченно спросила гостью.

Та только рукой махнула, доковыляла до сеней, зачерпнула полный ковшик воды из бидона и пила так долго, что хватило бы напиться верблюду, пересекшему аравийскую пустыню.

— Надо на чердак слазать, — полюбовавшись на невестку, пробормотала Матрена Пантелеевна загадочную фразу и пошла в дом подогревать обед.

Или ужин?

За столом Надежда Прохоровна, прежде всего, попросила налить большую рюмку самогону. Просьбу объяснила странновато — в воде промерзла, как бы воспаление легких не схватить, надо бы предохраниться…

И только заев две кряду рюмки щавелевым супом, взялась за рассказ о сегодняшних приключениях.

Мельком упомянула о парнях в лесу. Упоминать о ножике и ползании в трубе не стала. Сказала только — видела, решила сходить в участок, попросить, чтоб у тех проверили документы. Довольно детально поведала о неприятной встрече с деревенской молодежью и пропаже сумочки, уже посмеиваясь, доложила о «цыганской» путанице. Про то, как кто-то крался за ней по лесу до самой деревни, тоже умолчала. Матрена женщина немолодая, с нее довольно и почти нестрашного (в сравнении с остальными происшествиями) нападения на сыщицу в поселке. Кража сумочки, которую не скроешь, и так заставила золовку громко охать и прижимать ладони к сердцу. Когда же Надежда Прохоровна дошла до описания схватки Свирида Козлова с представителем закона, Матрена Пантелеевна укоризненно поморщилась:

— Опять Свирид в запой ушел, бедная Нина Сергеевна — столько лет с ним мается…

— Ну, теперь, надо думать, отмаялась, — глубокомысленно и опытно заявила московская гостья. — После драки с милиционером и побега ему на полную катушку отвесят.

— И не думай! — отмахнулась золовка. — Он электрик — золотые руки. Его начальство птицефабрики на вес золота ценит.

— Так пьет же…

— А кто не пьет? — произнесла сакральную фразу Матрена. — Этот хоть раз в полгода запивает, а остальное время работает, как проклятый. Ценят его в поселке, сквозь пальцы на безобразия смотрят. Он ведь пока трезвый — душа человек, но вот как выпьет… в полную противоположность превращается! Грубит, гадости каждому встречному в лицо сыпет… Как будто два человека в одном Свириде живут: один хороший, мягкий, трезвый, другой — свинья свиньей! Вот Нина Сергеевна и сдает мужика в кутузку каждый раз, как тот напиваться начинает. Продержит его Михалыч сутки до полного отрезвления и домой, жене возвращает.

— Так нынче ж он сбежал! Подрался!

— В первый раз, что ли? — фыркнула Матрена. — Позапрошлой зимой его все отделение ловило, Свирид от них босиком по снегу убегал. Насилу изловили.

Надежда Прохоровна поудивлялась деревенскому долготерпению — Алешка, пока в убойный отдел под начало Дулина из участковых не перешел, с такими вот «хорошими мужиками» круто разбирался. Поскольку знал отлично — все эти дебоширства мелкими безобразиями до поры до времени остаются.

Но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом… Надежда Прохоровна допила остывшую чашку чая и сказала так:

— Давай-ка, Мотя, телефон. Буду в Москву звонить, Алешку о помощи просить.

Разобраться с кнопочками телефона получилось только после того, как Матрена одолжила невестке свои очки, взамен украденных вместе с сумочкой. Огорченная Надежда Прохоровна дозвонилась до огромной коммунальной квартиры в Москве, где соседи давно стали необычайно дружной семьей, и слушала безответные гудки, несущиеся из трубки. Когда включился автоответчик, связь баба Надя прервала.

— Не берет никто, — пробормотала задумчиво и попробовала представить, куда подевались домочадцы.

Сегодня пятница. Если часы с кукушкой не врут — половина восьмого вечера. Арнольдович уже должен с работы в университете вернуться, Софа его ужином кормит…

Или… уговорил все же жену профессор поехать к друзьям на дачу на выходные? Вроде бы был об этом разговор, да скромница Софа все упиралась: «Неудобно, неудобно»…

Алешка с Настей это — понятно. Вышли прогуляться и по пятничному времени могли на танцы куда-то заскочить, дело молодое. Вернутся только под утро, рухнут спать…

Может быть, позвонить кому-нибудь из соседок-подружек, у кого-то должен быть Сонечкин номер мобильного?

А смысл? Ну дозвонится она до Софы. Испортит той хороший вечер у приятных людей известием о краже телефона, беспокойство доставит…

Наврать, что ли, что телефон сломался?

А зачем тогда просить, чтобы Алешка по Матрениному мобильнику срочно на связь вышел?

Софа начнет расспрашивать, потом обидится, что правду ей не сказала, обманывала. Тихоновна — дама щепетильная, дворянка. У нее в голове так много напутано, чего Надежда Прохоровна, по правде сказать, и половины не понимает…

А Бог с ними! Пускай хорошие люди как следует погуляют! Поселковые милиционеры за бабушкой не нагрянули, а это значит, что либо Володька рассказал об ее просьбе созвониться с участковым Кузнецовым, а капитан после побега «Розы» так и сделал — выяснил, что пойманная «цыганка» на самом деле Надежда Прохоровна (зачем тогда в Парамоново ехать, самим позориться — бабульку удержать не смогли, и бабушку срамить?..), либо Володька не доложил об этой просьбе, и милицейские продолжают ловить мошенницу в бестолковом отдалении от парамоновских красот…

Что, впрочем, небольшая разница. Не приехали и — хвала Всевышнему.

Надежда Прохоровна снова дозвонилась до своего дома, продиктовала на автоответчик сообщение для Алешки и просьбу сразу же перезвонить ей по такому-то номеру и, отключив связь, подумала — раньше завтрашнего полдня звонка ждать нечего. Молодежь с гулянки поздно вернется, трезвонить ночью бабушке не станет, отзовутся, когда выспятся.

О том, что дело архисрочное, Надежда Прохоровна упреждать не стала, время терпит. Никто ее пока не арестовывает, а если даже попытаются — деревня во главе с Матреной отстоит, мигом докажет, кто тут есть «цыганка Роза». У бабы Нади даже мысль мелькнула: а стоит ли вообще Алешку беспокоить да занятых людей от дела отрывать? Может быть, взять завтра Матрену и Карпыча, съездить в отделение, заявление о краже сумочки написать…

Потом подумала и решила — стоит. Есть у Надежды Прохоровны что сказать поселковым милиционерам, и для этого звонок от подполковника из МУРа очень кстати придется. Не любила баба Надя попусту воздух сотрясать, через упертые лбы пробиваясь. Сталкивалась уже с милицейским недоверием к пенсионерским мозгам.

А вот для того, чтобы разговор с «дядей Димой» прошел, не цепляясь за некоторые непонятки, надо поспеть еще кое-что сделать. Надежда Прохоровна поблагодарила золовку за ужин, сказала, что хочет немного подумать на свежем воздухе, и, как была в простеньком ситцевом халате, вышла на улицу.

На этот раз калитка в высоченных воротах дома Сычей была не заперта. Московская бабушка вежливо постучала в дверь, крикнула «К вам можно?!» и, не дожидаясь отклика, перешагнула высокую железную планку-порог.

В тенистом уголке двора с книжкой на коленях сидела младшая Сычиха да за играющими в песочнице детишками приглядывала. Большие голубые глаза Маринки обеспокоенно уставились на гостью, по лицу облачком страх промелькнул…

«Андрюха отзвонился, — догадливо решила баба Надя. — Сообщил, что московская сыщица по дворам шныряет, везде длинный нос сует».

— Здравствуй, Марина, разговор есть, — останавливаясь возле лавочки и нависая над отъевшейся на центнер молодухой, сказала Надежда Прохоровна.

— Здрасте, — сипло отозвалась прапорщикова дочь.

— Дениска — дома?

— Не-а. У отца трактор в поле заглох, пошел помочь…

Голубые глаза смотрели на бабу Надю снизу вверх, широкое молодое тело подобралось, Маринка ждала опасного вопроса и отчаянно трусила.

Надежда Прохоровна хмыкнула тихонько и задала вопрос:

— Помочь мужу хочешь?

— Хочу… — кивнула Маринка и опомнилась: — А в чем?

— Мотоцикл вернуть.

— А-а-а… какой мотоцикл? — не слишком умело заюлила младшая Сычиха.

— Тот, который у вас Кузнецов как взятку затребовал.

— Чего-о-о-о?! Какая взятка, какой…

— Цыц! — прикрикнула Надежда Прохоровна. Маринка съежилась окончательно и заткнулась, испуганно поблескивая глазищами — ни за что родного мужа не сдам! Идите откуда явились!

По большому счету, к подобному отпору московская бабушка была вполне готова. Повздыхав сочувственно, Надежда Прохоровна опустилась на скамеечку рядом с молодой мамашей и повернула разговор чуть-чуть иначе:

— Ты хочешь мужа от подозрений избавить, а, Марина?

— А какие подозрения? Что старый мотоцикл родне отдали, что ли? — не сдавалась упертая прапорщикова дочь. — Дениска машину купил, на нем уже давно не ездит — чего без толку в гараже пылится? Племяннику радость, парень моло…

— Ты, Марина, прекрати юлить, — перебила ее бабушка. — Ты вот о чем подумай — если какой-то обормот один раз от дармовщинки не отказался… так потом совсем обнаглеет — на шею сядет, да? Стоит только один раз такому поддаться, откупиться, всю жизнь подачек ждать начнет. Так?

Сычиха потупила глаза, ковырнула шлепанцем землю…

Пронимает, догадалась баба Надя. Девочка не глупая.

— Ты хочешь помочь мужу? — с нажимом повторила Надежда Прохоровна, и Марина, так до конца и не отваживаясь на признание, неуверенно пожала плечами. — Детей сможешь на десять минут оставить?

— Смогу, — тихо проговорила Марина и громко крикнула: — Баб Галь, выдь на минутку за малыми присмотреть! Мне отойти надо!

Надежда Прохоровна не стала дожидаться, пока из дома выйдет прабабушка мальчишек — мало ли, начнет Маринку отговаривать, с московской сыщицей лаяться. Встала с лавочки и вышла за ворота.

Дом Феди Мухина неуклонно зарастал крапивой, сорняками-лопухами… Камень под окном спрятался за поднявшейся травой. Надежда Прохоровна встала на него, пошатываясь, отодрала фанерный лист и, обернувшись к Маринке, сказала вот что:

— Сейчас, Марина, мы будем проводить следственный эксперимент. Знаешь, что это такое?

— Угу, — очумело тараща глазищи, согласилась молодуха.

Надежда Прохоровна одобрительно кивнула, осторожно слезла с валуна и, потирая поясницу, сказала:

— Я твоего Дениску видела. Вы с ним почти одного роста?

— Да, — уже с готовностью заинтригованно мотнула головой прапорщикова дочь. — Пять сантиметров разницы.

— А телосложение почти одинаковое, — под нос себе задумчиво пробормотала баба Надя и предложила: — Лезь, Маринка, на камень, просовывай руку в дырку и пытайся открыть верхний шпингалет.

Уже нервически похихикивая, младшая из Сычих взгромоздилась на булыжник — тот под ее весом ощутимо просел, попробовал в земле немного утопиться, Маринка просунула в дырку руку до самой подмышки и минут пять старалась дотянуться до шпингалета.

Ишь, как ради мужа старается, восхитилась баба Надя. Взмокла вся!

Сычова дочь пыхтела, пропихивая в узковатую дырку пышное плечо, затем зачем-то попробовала сначала голову туда просунуть, подпрыгнула на камушке… и в результате так застряла, что еле выдралась назад уже с поцарапанной шеей.

Надежда Прохоровна даже ее зауважала маленько.

Секунд на пять.

Маринка послюнявленным пальцем потрогала царапину у ключицы, полюбовалась отсутствием на нем крови и глубокомысленно высказалась:

— Нет, баб Надь. Отсюда не попасть, надо в обход дома идти, через сарай попробовать.

— Чего попробовать? — искренне изумилась Надежда Прохоровна.

— Так в дом попасть, — бесхитростно ответила сельчанка и помассировала ободранное плечо.

— Зачем?

— На место преступления. Эксперимент производить.

Надежда Прохоровна пораженно замолкла. Голубые Маринкины глаза честнейше хлопали и выражали всецелую готовность помочь в расследовании, отмазать мужа и вернуть мототехнику обратно в пыльный угол гаража.

— А твой муж в доме был? В ту ночь… — попробовала подтолкнуть, не потеряла надежды городская сыщица.

— Не-а, — истово замотала головой заинтересованная в исходе эксперимента помощница.

Надежда Прохоровна покачала головой и в который раз подумала — неужели так бывает?! Ведь привела, можно сказать, за ухо и носом ткнула… Все намеки необходимые выложила… На камушек поставила, дальше уж сама застревай и выводы делай. Ведь все понятно!

Не тут-то было. Стоит, глазищи лазоревые преданно таращит.

«Или права Софа — есть у меня какой-то необыкновенный талант подмечать то, что другие взглядом пропускают?.. — подумала Надежда Прохоровна слегка смущенно и растерянно. — Ведь вот и Мотя удивилась, когда я молоток и запертую дверь сложила…»

Да нет! Чепуха все это! У людей просто головы заботами заняты, а у меня пустота пенсионерская одна. Вот и забавляюсь примечанием загадок.

— Не надо никуда ходить, Марина, — набираясь скромности, проговорила баба Надя. — Весь эксперимент в этой дырке был — раз ты тут застряла, значит, и твой Дениска окно на верхний шпингалет закрыть за собой не смог бы. Понятно?

— Нет. Окно же уже заперто было.

«Ты это серьезно?» — очень хотелось спросить Надежде Прохоровне.

Но ехидство многомудрым скромницам не к лицу, а Маринка так старалась вникнуть в хитросплетение мыслей пожилой сыщицы, что даже бисеринки пота пухлые губы обметали…

— В ночь на прошлую субботу дом Федора, Марина, был заперт изнутри на все засовы, — терпеливо объясняла баба Надя. — Преступник мог из него выйти только через это окно. — Для вящего вразумления Надежда Прохоровна даже пальцем на дырку бестолковой молодухе указала, и та, наконец, с понятливой готовностью закивала русой головой. — Через узкую дыру твой Дениска пролезть бы не смог. Значит, должен был перелезать через раскрытое окошко, а после уже с улицы запирать его на шпингалет.

Уф! Вроде бы дошло.

— Вона ка-а-ак, — пораженно и уважительно поглядывая то на оконце, то на умную Надежду Прохоровну, протянула Маринка. — А что же Кузнецов тогда… — сказала и закусила губу, словно проговорилась и все тайны выболтала.

— А что, Марина, Кузнецов? — прищурилась Надежда Прохоровна. — Говори, говори. Я и так уже почти все знаю.

Прапорщикова дочь почесала за ухом, поднимая брови, нагнала морщин на лоб…

— Ну, он это… сказал — сапоги выбрасывай, сиди тихо — нигде не был, ничего не видел… — И жалобно добавила: — А сапоги-то новые были! Дениска их только три раза и надел, а как советовал Андрюха, в мусорку возле магазина у бетонки запихнул!

Ай да Андрюша, ай да ухарь! Вместо того чтобы дать перетрушенным родственникам толковый совет — настаивайте на следственном эксперименте и в случае чего берите хорошего адвоката, заставил тех от новых резиновых сапог избавиться и мотоцикл оттяпал!

Ай да ухарь! Потрепать его за шкирку…

Под эту дырку только следователя привести надо было, и никакой адвокат уже не понадобился бы!

Надежда Прохоровна огорченно покрутила головой, пожалела бесхитростных сельчан и предложила:

— Давай-ка, Маринка, веди сюда своего Дениску. Для пущей убедительности сами вначале посмотрим, как он в эту дырку лезть будет…

— Дениска папке помогает! — жалобно перебила младшая Сычиха. — Они пока мотор не заведут, назад не возвернутся!

— Хорошо, — не стала упорствовать Надежда Прохоровна. — Тогда сама рассказывай, как дело было. Пойдем на лавочку за домом.

— Дениска пошел к Федьке утром, они с вечера на рыбалку сговаривались, — подогнув под себя ногу и сидя к бабе Наде лицом, доверчиво докладывала Маринка. — Дениска, как только из дома вышел, сразу что-то неладное почувствовал. — Голубые глазищи от жутких воспоминаний превратились в пылающие факелы, голос перешел на шепот. — Гаврош у Карпыча поскуливал.

— Не лаял? — уточнила баба Надя.

— Не-а. Тихонько так, жалобно поскуливал. Окошко-то это на пустырь выходит… Дениска Полкану крикнул «Цыц! Детей разбудишь!», тот и замолк. Вот. — Маринка облизала пухлые губы, наморщила лоб. — Дениска во двор вошел, за дверь подергал — заперто, и пошел в обход, чтоб через сарай пройти. Идет, — глаза Маринки превратились в два агромадных фонаря, — окно разбито! Он вначале стекла-то, то есть плексигласа, и не заметил. Тот незаметненько на травке целиком лежал. Дениска, когда на камень вскарабкиваться стал, на него мыском сапога наступил… Заглянул в окно — матерь божья! Федька мертвый лежит! — Маринка смежила ресницы, скривила лицо. — Прибежал домой, давай меня будить. Ну, я проснулась, поревела маленько… А папка говорит — никуда не звони, никому не сообщай, сам же и виноватым останешься!

Мудрое решение, фыркнула про себя Надежда Прохоровна. А вслух спросила:

— А чего Денис перепугался и согласился?

Если он ни в чем не виноват…

Прапорщикова дочь стрельнула глазами за озеро, неловко пожала плечами…

— Так разве тут докажешь… Когда здоровых мужиков на деревне раз-два и обчелся, а…

Надежда Прохоровна прервала невразумительный рассказ:

— Ты правду говори, Маринка. Не путай, я ж на вашей стороне, помочь хочу.

Та подумала немного, видать, внутренне согласилась — пока действительно от бабушки больше пользы, чем вреда, и неловко пробормотала:

— Так это… папка начал его спрашивать — чего это Федька вместо работы в деревне отирался? Он же по пятницам должен магазин в поселке караулить. Дениска и того… признался.

Еще бы не признаться, подумала Надежда Прохоровна. Раз на рыбалку еще с вечера сговаривались, значит — знал. Тут дело серьезное: либо признаешься, что не просто так к якобы пустому соседскому дому на заре явился, либо оправдай свой умысел иначе. По-другому никак нельзя.

— Золотниковы Федьку того… подвинули. У них соседский парень весной из армии вернулся, собирается на вечернее отделение в зоотехникум поступать, так родители Золотниковых и попросили — возьмите парнишку на пару месяцев подработать, чтоб, значит, меньше шлялся. Те и согласились. Оставили Федьке два рабочих дня… то есть ночи. А остальное время тот парень магазин караулит.

— А раньше Мухин один продмаг караулил, без выходных? — удивилась такой работоспособности пьянчужки Надежда Прохоровна.

— А чего ему дома-то делать? — повела могучим плечом Маринка. — Сидит тут один как перст, а в поселке все же — общество. Его редко-редко сам хозяин иногда подменял.

— Так общество же у него — сплошь бездельники и пропойцы! Разве хозяева не боялись на такого сторожа магазин оставлять?!

— И-и-и, не скажите, Надежда Прохоровна, — лукаво прищурилась младшая Сычиха. — В соседних поселках магазины регулярно обносят! А Федькин — ни разу. Он со своими договорился — мое не трогать.

Надежда Прохоровна обмозговала информацию и нашла ее вполне удобоваримой, припомнив Алешкины слова о том, что из бывших взломщиков лучшие мастера по установке сигнализаций получаются. Вернулась к прежней теме:

— Значит, Денис твой знал, что Федор перестал каждую ночь на работу в поселок бегать. А почему, кроме него, никто об этом в деревне не знал?

— Ну это… — вновь принялась вилять Маринка. — Он того…

— Говори!

— Федька, как в первый день, то есть ночь, узнал, что его на работе подвинули, напился с горя и — кролика у Фельдмаршала стащил!.. А как проспался… Понял, что Карпыч не простит. Ну и стал всем врать, что работает теперь не каждый день, как прежде, а с выходными.

— А выходные эти никак не совпадали с днями кражи живности, — подытожила Надежда Прохоровна.

— Типа того, — вздохнула Маринка.

— А почему твой Дениска об этом знал?

— Рыбалка, — одним словом объяснила селянка. — Раньше они по субботам у моста через Синявку встречались — Федька от поселка шел, Дениска с удочками из деревни…

— Ага, — кивнула баба Надя. — А в последнее время начали вместе из Парамонова ходить.

— А что, Дениска ему нанимался удочки один таскать? — смущенно фыркнула младшая Сычиха.

— А в глаза Карпычу и бабе Глаше ему не стыдно смотреть было? Ведь вора покрывал!

Маринка тоскливо посмотрела на озеро, наморщила лицо…

Стыдно стало, поняла Надежда Прохоровна. И Дениске стало не по себе, когда понял, что придется милиционерам докладывать о том, почему утром к соседскому дому отправился. Укрывательством, можно сказать, занимался. Ничем не помог односельчанам, когда у тех живность исчезать начала…

— Папка Дениске так врезал… — пожаловалась Маринка. — До сих пор спина болит. А сам сказал — сиди тихо, мы подтвердим, что никуда не выходил.

— Мало врезал, — проворчала Надежда Прохоровна. — Надо было на пятнадцать суток в кутузку посадить, чтоб мозги на место встали: одно дело — мужицкая солидарность, другое — преступлениям потворствовать.

— Он больше не будет.

Детский сад, честное слово! Сапоги выбрасывать у них взрослого ума хватает, а как в грехах перед деревней покаяться — тут они дети малые!

Удобная позиция. Но и понять ее можно. Неизвестно, какой следователь из районной прокуратуры сюда приезжал: может, ленивый и насквозь усталый — сцапал бы Дениску для галочки, тот и замаялся бы невиновность свою доказывать. Пропарился бы в СИЗО месяц, а на улице страда. У тестя трактор в поле то и дело глохнет…

И вот если понять рассуждения отставного прапорщика еще возможно, то чем думал участковый Кузнецов, когда предлагал невиновному парню новые сапоги в мусорку выбрасывать, — уму непостижимо!

Ведь по всему выходит, понял Андрюха, чей след от большого сапога на плексигласе отпечатался, раз сразу к родственникам побежал! И догадался — не мог не догадаться! — что широкоплечий низкорослый парень в узкую дыру не пролезет! Но предпочел намекнуть на взятку родственникам, а следствию на поселковых собутыльников убиенного сторожа указать.

Прохвост!

— Надежда Прохоровна, баба Надя, — скулила тем временем Маринка, — а вы поможете нам доказать, что Дениска ни в чем не виноват?! Мы ж в самом деле… Он же никого… Правда, правда! А я боюсь! Каждую ночь думаю — вдруг приедут?! Вдруг схватят ни за что?!

— Не схватят, — серьезно пообещала Надежда Прохоровна, жалея обворованную и напуганную ушлым участковым селянку. Прохвоста Кузнецова надо к ответу призвать, такими методами работы он, поди, не только с Сычами пробавляется. — Только вначале, для убедительности, надо Дениску попросить в окошко слазать, пусть докажет, что тоже не смог бы до шпингалета дотянуться. Мало ли… Вдруг перед следователем опростоволосимся…

Тогда уж лучше без мотоцикла, но на свободе. В непричастность к убийству Сычова зятя Надежда Прохоровна поверила, как только увидела, как его жена ответственно через окошко ломится. По всему выходит — в невиновности мужа истово уверена, на любой эксперимент согласна, не будет тут ни в чем промашки.

Обрадованная Маринка вскочила с лавочки и затараторила:

— А плечи у Дениски еще шире моих! И руки короткие! Мне все его рубашки в рукавах короткие — вот такие! Я его сейчас позову…

— Остынь, балаболка, — недовольно поморщилась баба Надя и тоже встала с лавочки. — Пусть мужики спокойно делом занимаются, вернется Денис с поля, тогда и проверим.

— Так он может до ночи с трактором провозиться!

— Значит, утром проверим. Сегодня же пятница, завтра ему не на работу.

— Ой, спасибо, Надежда Прохоровна! Ой, спасибо!

Увернуться от жарких объятий прапорщиковой дочери у бабы Нади не получилось. Слегка помятая и обцелованная, она потопала к Матрене.

* * *

В доме у Матрены пахло чем-то ностальгически приятным. Надежде Прохоровне сразу вспомнился родной завод, веселые ремонтники и слесари, пропахшие солидолом и прочей смазкой, первые свидания с Василием неподалеку от остывающих в обеденный перерыв станков… Щека, испачканная чем-то черным, когда Василий неумело ткнулся губами с первым поцелуем…

Заводом и горячим железом пахло в деревенском доме. Надежда Прохоровна автоматически отметила эту небольшую несуразность, но усталый мозг отказался искать причину невероятного смешения, как говорили раньше, «смычки города и села». Пройдя мимо непонятно отчего засмущавшейся золовки, баба Надя пробормотала:

— Устала я, Матрена, нынче. Спать пойду. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Наденька, — суетливо пожелала Матрена и быстро задвинула ногой под стол ведро, в котором валялся комок промасленной ветоши.

Надежда Прохоровна постаралась ни о чем не думать — завтра будет время расспросить, завтра! А в три часа ночи ее разбудил оглушительно ударивший под ухом выстрел.

Часть вторая

«От людей на деревне не спрячешься…»

В первый момент Надежде Прохоровне почудилось, что она молодая девчонка, а в Москве опять бомбежка идет. Авиабомба упала рядом или угодила прямо в дом, скоро начнут заваливаться и рушиться толстые стены, на голову посыплются кирпичи и балки…

Неистребимое атавистическое чувство сбросило ее с кровати и заставило закатиться под панцирную сетку. Не проснувшись как следует, таращилась оттуда на чистенькое окошко за прозрачной тюлевой занавеской и очень удивлялась, не находя на стеклах бумажных полосок крест-накрест.

Неужели мама снова окна помыла и не успела полоски наклеить?! Полопаются ведь стекла!

Но за окном ничего больше не взрывалось. Не голосили противные сирены, не сновали по небу лучи прожекторов… На подоконнике благоухала чужая пышная герань.

С улицы неслось истерическое тявканье… Полкана?..

Господи! Да я ж в деревне! У Матрены!

Кто стрелял?!

Выбиралась из-под кровати Надежда Прохоровна уже не так ловко, хотя довольно быстро: подкидывая задом сетку вместе с периной и подушками, сдвигая с дороги свалившееся одеяло.

— Матрена!!! Мотя!!! Что случилось?!

Золовка не отзывалась.

Полная самых мрачных предчувствий, Надежда Прохоровна пробежала горницу, выскочила в сени: в углу, возле распахнутой настежь двери, скорчилась Матрена Пантелеевна.

С ружьем.

Ружье держала на согнутых коленях, дулом на улицу, в дверь сочились густые клубы порохового дыма.

— Матрена, что с тобой?! — спросила баба Надя сипло.

Золовка медленно подняла к родственнице бледное лицо с остановившимися глазами и громко прохрипела:

— Там. Там… Это…

Левая рука Матрены Пантелеевны сделала неопределенный слабый жест, явно привлекая внимание московской родственницы к улице.

Надежда Прохоровна прокралась к дверному косяку, осторожно и пугливо высунула нос за порог: темно и пусто. Если не считать Полкана, что у калитки надрывается.

— Нет никого, — прошептала она. Хотела подальше на крыльцо выдвинуться.

— Ты куда?! — испуганно просипела золовка. — Стой! Там кто-то ходит! Что-то в дом швырнуть хотел!

— Ой, — заробела баба Надя и подалась назад за висящие на крючках у двери плащи и куртки. За Мотей раньше никогда не наблюдалось склонности к глупым розыгрышам и бредовым фантазиям: если сказала — ходит кто-то, в дом кидается, значит, так оно и есть. — А кто там был?

— Мужик. И не один. — Матрена села на низенькую лавочку-подставку для бидона с водой, вытянула ноги далеко вперед, положила на них ружье. Растрепанная, в одной ситцевой рубашке, она сама смотрелась перетрушенным привидением в мелкий цветочек. — Вначале у задней калитки шебуршали, но Полкан их оттуда отогнал… Я проснулась, когда он уже там лаять заканчивал. Поглядела через кухонное окошко — точно, бродит кто-то на задах.

— Сколько их было?

Матрена пожала плечами:

— Далёко, не разобрать. Может, двое, может, трое. Но точно не один. Я ружье схватила…

— А откуда ружье, Матрена? — перебила ее баба Надя.

— А, — отмахнулась та. — На чердаке лежало, дедово. — И, не останавливаясь на факте хранения и стрельбы из незарегистрированного оружия, продолжила страшилки: — Ну, я сюда! Смотрю — точно! Вдоль забора пробирается! Крадется так шустро, между кустами по канаве, Полкан его с этой стороны сопровождает, дружки за околицей упрятались… Ка-а-ак размахнется! Ка-а-ак под луной что-то металлическое в руке блеснет! — Отведя руку далеко назад до упора в стенку, Матрена изобразила отчаянный замах злоумышленника. — Ну, я и стрельнула! Правда, только из одного ствола, со вторым осечка вышла. — И добавила с внушительной гордостью: — Может быть, попала. Раньше, бывало, когда из агрономовой мелкашки по пням палили, я кучнее всех била.

— Так ты, что же, не в воздух палила?! — ужаснулась баба Надя.

— Конечно нет, — бесхитростно фыркнула Матрена и деловито предложила: — Надо милицию, Надька, вызывать. Пускай проверят, кто тут ночами шастает, людей пугает.

Панический испуг у золовки немного схлынул, бледные щеки понемногу розовели. Надежда Прохоровна зажмурила глаза и тихонько прислонилась к вороху курток за спиной: деревня-глушь-Россея-матушка… Страна непуганых сельчан.

Палить из двух стволов незарегистрированного оружия в человека, который за той стороной забора оставался, а потом еще и милицию вызывать могут только у нас!..

— Эй! — донесся окрик от калитки.

Надежда Прохоровна испуганно высунулась в дверь: за штакетником палисадника стоял невысокий крепенький мужик в серых трениках и белой майке — прапорщик Сыч собственной персоной. Голубоватый свет полнолицей луны слабо посверкивал на длинном дуле винтовки с оптическим прицелом, которое Сыч держал перед собой в мозолистых фермерских руках.

Н-да, заигралась деревня в самооборону, с печалью подумала Надежда Прохоровна. Один ночью засаду на вора устраивает (слава богу, только с фотоаппаратом!), другая без предупредительного выстрела в воздух сразу в человека палит… Из двух стволов для верности. А вот и третий подтянулся: человек с ружьем.

— Эй! Как вы там?! Живы?!

— Живы, Тарас, живы!! — завопила Матрена и, кряхтя, опираясь на двустволку, как на посох, встала с низкой лавочки.

— Это вы стреляли?!

— Мы, мы!! — подтвердила Пантелеевна и выбралась на крыльцо. — Баловал кто-то у забора, — проговорила с ложной скромностью человека, только что завалившего свирепого льва.

— Да ну?!

Выстрел, суматошные крики перепуганных сельчан и заливистое тявканье дворовых псов разбудили не всю деревню. Перед единственным фонарем возле Сычова дома собрались: Матрена Пантелеевна в накинутой поверх ночнушки куртке, Надежда Прохоровна в кургузом плащике, мужская составляющая семейства отставного прапорщика (попозже, правда, и баба Галя, обмотанная шалью, пришаркала) и Карпович в полосатых трусах по колено, но зато в пиджаке.

Бабушка малолетних Стечкиных только свет в доме зажгла, но на переполох не вышла. Подозрительный сосед Павлов вообще не проснулся или сидел в потемках.

К словам Матрены Пантелеевны все отнеслись с доверием. Недавние события будоражили воображение парамоновцев, выстрел в ночи послужил последней каплей, переполнившей всегдашнее россейское долготерпение.

— Надо милицию вызывать! — шепеляво восклицала беззубая прапорщикова мать.

Надежда Прохоровна пока не встревала, присматривалась к парамоновцам и старалась держать руку на пульсе событий.

— Лучше сразу в район звонить! — соглашался Суворов. — Пусть наряд присылают, с собаками деревню обойдут! Пантелеевна, ты место собакам укажешь, где злоумышленника засекла?!

Бойцовский настрой сельчан не оставлял никакого сомнения — милицию они вызовут всенепременно и, возможно, с собаками. Дениска уже к дому за мобильным телефоном побежал, а Надежда Прохоровна все не могла решить — пугать Матрену милицейскими репрессиями или пусть и дальше собой гордится?

Пока бабушка Губкина не вносила смуты в золовкину душу. Помалкивала. И та вышагивала под фонарем героем-гоголем с двустволкой. Чувствовала себя совершенно правой, надёжей, родную деревню отстоявшей…

А как узнает, что нарушила закон, стреляя в человека, даже до калитки не дотронувшегося?!

Да даже если бы дотронулся, раскрыл, проник! Пальни сначала в воздух или хотя бы оружие зарегистрируй!

Вот беда-то… Расстраивать Матрену или нет? Остановить односельчан или пусть в район звонят, собаку вызывают?

По зрелому размышлению из района приедут навряд ли. Отправят близлежащего дядю Диму с пацанами.

(Надежда Прохоровна даже тихонько хмыкнула, представив эту встречу.

Сгоряча могут и Матрену Пантелеевну с ржавым ружьем, и Надежду Прохоровну без паспорта в кутузку увезти…)

Н-да, надо этот деревенский беспредел остановить. Но как бы это сделать половчее, чтобы и овцы целы, и волки были сыты, и «героическая» Мотя с перепугу инфаркт не получила и деревня дров не наломала?

— Сергей Карпыч, — отвлекла тихонько Надежда Прохоровна кроликовода, — ты бы это… не порол горячку. Пойдем в сторонку, пошушукаемся.

Кроликовод, нисколько не смущенный своим внешним видом, важно отошел за куст, прослушал доводы Надежды Прохоровны и поскреб в затылке:

— Думаете, у Матрены неприятности случатся?

— Береженого Бог бережет, — туманно ответила опытная московская сыщица, не одну собаку съевшая в беседах с участковым Бубенцовым, не раз подвергавшим репрессиям граждан за хранение незарегистрированных стволов. Иным и от реальных сроков не удавалось отвертеться. И то, что у Матрены не наган найдут, а всего-то ржавую дедову двустволку, от нервотрепки ее не спасает. Она из этого ружья по человеку выстрелила.

Сергей Карпович все понял правильно. Перехватил несущегося из дома Дениса с мобильником, отвел того за куст и пару минут тихонько что-то ему втолковывал, пока Матрена развлекала остальных парамоновцев пересказом героического эпоса.

Эпос обрастал пугающими подробностями — баба Галя прикрывала рукой разинутый в ужасе беззубый рот: теперь у Моти выходило, что она наверняка рассмотрела в руках злоумышленника бутылку с «коктейлем Молотова», блеснувшую под белым лунным светом.

— Денис! Звони в милицию! — резко приказал прапорщик зятю, появившемуся из-за куста в компании Фельдмаршала.

— Дак это… — смущенно начал парень, покосившись на Надежду Прохоровну, и та, понимая, что получила поддержку в лице двух охолонувших мужиков, вступила в разговор.

— Не надо никуда звонить, — пробасила уверенно. — Никто к вам не приедет, никаких собак не привезет, стреляли-то не в вас, а Матрена в белый свет палила. Надо писать коллективное заявление, завтра я отвезу его в отделение. И позвоню в Москву знакомому подполковнику из МУРа, чтоб, значит, отнеслись с вниманием.

Односельчане переглянулись — каждый россиянин, хотя бы раз сталкивающийся с волокитой органов, понимал важность упредительного звонка оттуда. Фермер Сыч потер ладонью крепкую шею, глубокомысленно крякнул, надул щеки:

— А что… идея. Может, и правда — пусть нашим разгон из Москвы дадут?

— Дадут, дадут! — хитрюще поддержал соседа Карпыч. — Матрена. Мы завтра заявление оформим…

«Завтра, точнее сегодня, — суббота, — подумала Надежда Прохоровна, — скажу, что не смогла до чина дозвониться, а там авось и вовсе страхи схлынут… И я тут просто так сидеть не буду, возьмусь всерьез…»

Труднее всех удалось убедить в необходимости упредительного звонка в Москву героическую Мотю и струхнувшую старуху Сычиху. Одной не терпелось еще раз повторить геройский эпос, теперь перед лицом представителей власти, другая просто беспокоилась за целостность хозяйства и опасалась бутылки с зажигательной смесью, что так и не попала в Матренин дом, а бродит где-то по соседству.

Эта мысль едва не поставила в ряды стихийной самообороны оппортуниста Дениску, но более опытный в сражениях с законом тесть это брожение прервал — взял неугомонную матушку под локоток и позвал с собой задумчивого зятя.

Матрена так ничего и не поняла. Ощущая себя персонажем крутого боевика, отважно помахивала разряженным ружьем и обещала завтра поутру отдраить песочком второе дуло.

«А это фиг тебе, голубушка, — печально говорила про себя Надежда Прохоровна. — Упрячу это ружьишко с глаз долой, пока ты половину деревни со страху не перестреляла…»

Досыпать остаток ночи две бабушки улеглись на Матрениной постели валетом. Перевозбудившаяся золовка долго ерзала, пихала бабу Надю коленями, то и дело проверяя, не делась ли куда заряженная старыми патронами дедовская двустволка, предусмотрительно поставленная в изголовье у подоконника.

Надежда Прохоровна ружье возненавидела.

Лежала долго без сна и все никак не могла понять — в кого палила Мотя? Откуда взялся мужчина у забора и была ли у него действительно бутылка с зажигательной смесью?

Себя чуть-чуть корила. Если не померещилась Матрене «зажигалка», то зря сегодня не оставила Алеше на автоответчике пометку «срочно». Дела в Парамонове лихие закручивались. Опасные.

Поздним утром к невыспавшимся бабушкам пришла свежая, как майская роза, молодая Сычиха.

— Садись, Маринка, с нами чай пить, — радушно предложила Пантелеевна.

— Не, баб Моть, — отказалась соседка. — Пила уже. Все не могу дождаться, пока вы выспитесь… — И так красноречиво поглядела на Надежду Прохоровну, что та моментально вспомнила, о чем вчера договор был: у дома Феди Мухина московскую сыщицу дожидался следственный эксперимент.

Надежда Прохоровна скоренько выхлебала чашку чая, промокнула губы салфеткой и, вставая из-за стола, спросила золовку:

— Мотя, я твой телефон возьму? Мне из Москвы звонить должны.

— Бери, бери, — собирая со стола тарелки, кивнула Пантелеевна, — мне все равно мало звонят.

Перед калиткой заросшего чертополохом палисадника убитого Мухина топталась вся семья Сычей. Дети, правда, не топтались, а играли у канавки, к следственному эксперименту совершенно безучастные.

Дениска нервничал. Прежде чем в дыру в окне сунуться, перекрестился, дунул на ладони и полез на камень, как крестоносец на приступ стен Иерусалима, где сельджуки «гроб господень» прятали.

Застрял в дыре почище Маринки и так обрадовался, что, оставив на гвоздике кусок рубахи, скатился с камня и едва ль не в пляс пустился:

— Видели! Видели! Все видели?! А я что говорил?! Что я вам говорил?! Не виноват!! Не виноват!

У бабы Нади сложилось впечатление, что в семье Сычей не все свято верили в непричастность к злодейству зятя. Кое-кто (скорее всего, полногрудая краснощекая теща) подозревал и сомневался. Но до поры помалкивал. Приберегал как контраргумент в обязательном противостоянии отцов и деток.

А Дениска недоверие это чувствовал. На добродушие и забывчивость тещи рассчитывал не слишком. Вот и выплясывал теперь в разорванной рубахе.

Теща Татьяна Валерьевна скривила лицо, поздравлять зятя не стала и потопала к улице. Отставной прапорщик солидно пожал оправданному Дениске руку:

— Я всегда тебе, парень, верил.

На душе у бабы Нади запорхали бабочки. Как приятно, когда на твоих глазах, твоими, можно сказать, усилиями восстанавливается мир в семье! Маринка висла на ободранном мужнином плече, счастливо улыбаясь, тесть-фермер доброжелательно на молодежь поглядывал, баба Галя благожелательно жмурилась.

— Это дело надо отметить! — провозгласил оправданный Дениска и, задрав палец вверх, прислушался. — О! Зулька затявкала. Значит, тетя Таня печную заслонку отодвинула. — И, смешно морща конопатый нос, объяснил Надежде Прохоровне: — У Зульки условный рефлекс на отодвигание печной заслонки. Знает собачина, что кое-что вкусненькое из печки достали и ей косточки перепадут. Пойдемте к нам, Надежда Прохоровна, тетя Таня с вечера на всю ночь в печку чугунок с бараниной поставила — томиться, сейчас достанет — вкуснотища-а-а! Пойдемте, в городе такого не попробуете! Она баранину с луковицами, с морковками и травками делает…

Счастливая Маринка не сводила с мужа сияющих глаз, довольный прапорщик басил «Пойдемте, пойдемте, и Матрену с Карпычем позовем, работы все равно сегодня не будет», Надежда Прохоровна стояла под окошком Феди и не могла сдвинуться с места.

«Условный рефлекс», «собаки», «академик»… Павлов!

Разве можно быть такой бестолковой?! Вчера у «санатория» все разгадки были сказаны! Как можно было не соединить слова в единую цепочку, ведущую к дому в глубине улицы?!

Раззява.

Ушибленная догадкой, баба Надя развернулась и, ни слова не говоря сельчанам, медленно потопала к калитке, настолько погруженная в мысли, что не сразу расслышала удивленный возглас Дениса:

— Надежда Прохоровна, вы куда?

— А? — обернулась бабушка Губкина. — К Павлову.

— Зачем?! — Широкая ладонь Дениса стискивала мягкое женино плечо, радость просто распирала говорливого конопатого парня.

— Так это… надо. И кстати… не мог бы ты, Дениска, со мной дотуда прогуляться…

— Поговорить хотите со мной о чем-то? — сразу напрягся только что оправданный прапорщиков зять, сдвинул к переносице рыжеватые брови.

— Не беспокойся, с тобой вопрос решен, — успокоила Надежда Прохоровна. — Просто компанию составь, пожалуйста. Минут на несколько.

— Хорошо, — расслабился Денис. Нежно похлопал жену пониже широкой спины и отправился вслед за задумчивой московской бабушкой.

Высокие ворота коричневого дома стояли крепко запертые. По тщательно выкошенной полянке перед забором прогуливались чужие куры. Надежда Прохоровна уверенно нажала на кнопочку звонка. За спиной ее беспечно прохаживался прапорщиков зять, приглашенный на прогулку в качестве охраны «на всякий случай», давить на кнопочку пришлось еще два раза, пока калитка в воротах не приоткрылась и не показался застегнутый на все пуговицы Герман Аркадьевич.

Рубашку он, судя по наполовину просунутой в верхнюю петельку пуговке, застегнул только что, услышав звонок от двери. Иначе уже давно обязательно выскочила бы пуговица при малейшем движении…

Все это Надежда Прохоровна отметила совершенно автоматически: Черный смотрел на гостей неулыбчиво и строго, не раскрывая дверцу шире, чем это необходимо для слабого кивка лобастой головы.

— Добрый день, чему обязан?

Надежда Прохоровна посмотрела на прохладно настроенного хозяина и, недолго думая, «включила Софью Тихоновну». (Тут следует объяснить, что стародавняя подружка бабы Нади — дворянка и просто хорошо воспитанная дама — умела одним только величественным взглядом приводить в чувство невежественных людей. Умела Софа эдак вот взглянуть на зарвавшегося невежу и сразу показать, что ей грубить не стоит.)

Сыщица сухо поздоровалась с Павловым и, несколько невежливо отвернувшись от него, проговорила зятю фермера:

— Спасибо, Денис. Можете идти.

Дениска сконфуженно кивнул соседу и, оглядываясь на странную парочку — чудаковатого Черного и хитроумную москвичку, пошел по тропинке к улице.

Надежда Прохоровна проводила его взглядом и повернулась к Павлову:

— Нам надо поговорить, Герман Аркадьевич.

Павлов смутился — «Софа сработала» на всю катушку! — посторонился, пропуская гостью во двор, и захлопнул дверь.

Надежда Прохоровна вошла в соседские владения полководцем, ожидающим преподношения ключей от завоеванного города.

Во внутреннем дворике ничто не изменилось. Две перевернутые трехлитровые банки по-прежнему пылились на штакетнике крошечного палисадника под окнами, сосед Матрены все так же не желал пускать гостей в свой дом. Смотрел на бабу Надю отчужденно, к разговорам не располагающе.

Надежда Прохоровна усмехнулась:

— Ну что, Академик, пришла пора потолковать о приматах.

Узкие «чекистские» глаза деревенского отшельника слегка расширились, но в них мелькнул совсем не страх. Скорее, досада проскочила в зеленоватых радужках. Досада и расстройство человека, встретившего на пути немного огорчительное, досужее препятствие.

Пока «академик» не опомнился, Надежда Прохоровна высоко вздернула подбородок:

— Может быть, пригласите в дом?

Павлов огорченно цыкнул зубом, наклонил голову набок, оглядывая бабушку в нарядном платье, и решился. Взошел на крыльцо, распахнул толстую, обитую железом дверь и несколько ернически поклонился:

— Прошу!

От наклонного движения головы верхняя пуговица черной рубашки выскочила из петельки, в раскрытом вороте показалась стянутая, сморщенная старым ожогом кожа.

Бедняга.

Надежда Прохоровна вначале собралась бочком протиснуться мимо стоявшего в дверях хозяина, но вспомнила, что сейчас она немного «Софа», и прошла в дверь невозмутимой походкой аристократки старой закалки.

Сени дома Павлова ничего особенного собой не представляли: традиционный бидон с водой, пустые ящики под урожай яблок и слив — в верхнем ящике еще сохранились прошлогодние пожухлые листочки, обычный набор обуви на полу и верхней одежды на крючках…

«Академик» обогнал гостью у порога внутренней двери, галантно распахнул ее:

— Прошу.

С плохо скрываемым любопытством Надежда Прохоровна перешагнула высокий порог… И как будто очутилась в дальней комнате своей московской квартиры в гостях у соседа — профессора Соловьева. Острейшее чувство дежавю накатило на бабушку Губкину. Комната оказалась так похожа на жилище ученого соседа даже в мелочах, что баба Надя растерялась.

На длинном столе, стоявшем под двумя окнами, выходящими на поле и лес, стоял раскрытый, работающий ноутбук, лежали подключенные к нему наушники. Слегка сдвинутые стопки книг, ворохи бумаг и кипы газетных подшивок окружали компьютер. На уголке стола сиротливо примостились пустой стакан в простом почерневшем подстаканнике и тарелочка с подсохшим кусочком серого хлеба и огрызком яблока.

Вдоль самой длинной стены без окон расположились открытые книжные полки, в углу, неподалеку от письменного стола, стояла заправленная серым верблюжьим одеялом узкая кушетка — ее вид, до спазм в горле, отдавал казармой и аскезой.

Телевизора в огромной, пожалуй, единственной комнате дома не было. Здесь ел, спал и работал ученый. Человек, далекий от развлекательных телешоу, вереницы сериалов и веселеньких реклам про пенные шампуни и надежные памперсы. Для связи с внешним миром отшельнику хватало, скорее всего, Всемирной паутины… Как и Арнольдовичу в былые, холостые времена, вспомнила сыщица, — тарелка китайского вермишелевого супа у включенного компьютера, плохо помытое яблоко в зубах за книжкой, зеленый чай четвертой заварки…

Даже легкий производственный бардак был в точности такой, как в комнате Арнольдовича!

И запах! Бумажный, книжный запах ученого-отшельника, по совести сказать — увлеченного работой бесхозного мужика.

Но окончательно погрузила Надежду Прохоровну в атмосферу комнаты Вадима Арнольдовича картина, что висела на стене у двери. Надежда Прохоровна повернулась к стоящему в дверях хозяину, увидела репродукцию и машинально отметила:

— «Гималаи. Закат солнца». Рерих. — Точно такая же картина, почти на том же месте — справа от косяка! — висела в комнате Арнольдовича.

Павлов удивленно поднял брови, несколько по-новому оглядел назойливую бабушку, и Надежде Прохоровне показалось, что между ней и «академиком» протянулась тонюсенькая, едва наметившаяся ниточка взаимопонимания.

Вот как бывает! Можно каждый день встречать на улице странноватого человека, думать о нем черт-те чего, а попади к нему в дом — сразу все станет понятно.

Существуют такие говорящие комнаты, которые скажут о человеке лучше всяких слов. Войди к нему домой, оглянись по сторонам, и рассказывать хозяин ничего не должен: вот он весь, как на ладошке! Сидит день и ночь за компьютером, яблоками завтракает, хлебом с чаем обедает.

И нет ему дела до выстрелов в деревне, до убитых сельчан, до бабушек с курями и Фельдмаршалов с кроликами.

Бойцовый полководческий настрой схлынул с Надежды Прохоровны, как и не было.

Немного смущенная, она дошла до письменного стола, бросила взгляд на корешки книг, лежащих возле компьютера: сплошь психология с уклоном в детско-подростковые проблемы. Поглядела на работающий монитор — график с циферками…

Усмехающийся Павлов, сложив руки на груди и опираясь плечом на дверной косяк, наблюдал за бабушкой.

— Удовлетворили любопытство, Надежда Прохоровна?

— Удовлетворила, — не стала лукавить, попросту согласилась бабушка Губкина.

— О чем вы хотели со мной поговорить? — Взгляд «академика» стал серьезен, Павлов отошел от двери, предложил гостье сесть на небольшой диванчик, притулившийся в ногах кровати. Сам убрал с него ворох бумаг и сел во вращающееся небольшое креслице у стола, повернув его к гостье.

Надежда Прохоровна опустилась на краешек дивана, пожамкала губами и начала почему-то совсем не с того, с чего хотела:

— Ты, Герман, выстрел сегодня ночью слышал?

Надо отметить, что, приступая к следственным мероприятиям, сыщица-любительница всегда переходила с опрашиваемыми на ты. Отчего-то ей это ловчее казалось, проще, ближе. (Софья Тихоновна в тот момент «выключалась» категорически, поскольку аристократические манеры дамы с пустопорожним любопытством и лихими сыщицкими приемами бабы Нади монтировались плохо.)

— Выстрел? — удивленно переспросил Павлов. — Когда?

— Да около трех ночи.

— Трех ночи… трех ночи… — задумчиво забормотал ученый-отшельник. — Нет, не слышал. Почти до половины четвертого, кажется… я работал за компьютером. — Павлов вместе со стулом повернулся к письменному столу. — Вон, видите, наушники лежат? Я всегда их за работой одеваю… Привык. Музыка, знаете ли, помогает мне не отвлекаться.

Надежда Прохоровна задумчиво поглядела на нетипичного сельчанина — вроде бы не врет. Арнольдович, когда работает, пушечного выстрела под ухом не расслышит, не то что грохота двустволки через четыре дома.

— А о парнях в лесу что скажешь? Твои ребята?

Герман Аркадьевич смутился, потеребил двумя пальцами нижнюю губу…

— Мои, — признался спустя секунд двадцать. — Три года назад я был директором детского дома, ребята — мои воспитанники. Они что — натворили что-то? Набедокурили? — Взгляд Павлова посуровел.

— Даже не знаю… — пробормотала баба Надя. — Может, и натворили, может, и не они вовсе…

Рассказывать о своих лесных похождениях в этой истинно научной обстановке бабе Наде показалось диким. Придуманным, как мыльный сериал.

Ну, испугалась старая бабка четырех парней в лесу! Ну, расслышала, как они вроде как блатные клички упоминали, и в бега бросилась! В трубу сдуру полезла, через поля удирала…

Смешно ведь. Не догнали же, словом худым не обидели. Сама себя перепугала, сама черт-те чего вообразила…

Чего тут скажешь? Доказательств — ноль, предположения одни, на пятнистых штанах и высоких ботиках основанные…

Матрена вообще непонятно в кого палила…

— Надежда Прохоровна, — твердым преподавательским голосом проговорил Герман Аркадьевич, — что произошло? Расскажите толком.

— Ну-у-у… — протянула бабушка Губкина.

И в десятке предложений (не касаясь подслушивания, ползанья и трубы) выложила суть происшествий в лесу, в поселке и в деревне ночью.

Когда рассказ коснулся штанов с ботинками, на «дзержинских» скулах Павлова заходили желваки под тонкой желтоватой кожей. Глаза бывшего директора детского дома превратились в колючие льдистые щелки, но бабушку он ни разу не перебил.

Когда та закончила смущенным «Вот так все оно и было», Павлов взял со стола мобильный телефон, недовольно щурясь, набрал номер и, дождавшись ответа, рыкнул:

— Иван? Быстро ко мне!.. Нет! Быстро! Можно на машине, бери всех! Жду. — Отбросил телефон на мягкую стопку бумаг, положил ладонь на голову и помассировал макушку. — Чертенята! Чтоб их…

— Балуют? — сочувственно спросила баба Надя.

— А? Что?.. Да нет, не балуют, сюрпризы преподносят. — Герман Аркадьевич встал с вращающегося кресла, отвернувшись от Надежды Прохоровны, зачем-то переворошил бумаги… — Я понимаю, — резко обернулся к гостье, — в глазах деревни я выгляжу эдаким нонконформистом, анахоретом…

Надежда Прохоровна очень не любила, когда при ней непонятными словечками бросаются, с толку сбивают и мысли этим путают. Она перебила огорченное бормотание «нон…кон…», «ана… хоте…хорета» строгой отповедью:

— Ты, Герман, говори попроще, не юли.

— Да я и не юлю, — искренне поразился тот и почему-то покосился на Рериха. — Я просто хочу объяснить вам свою позицию! — Прижал обе ладони к обожженной груди. — Я элементарно хочу делать здесь свою работу! Воспитывать детей, помогать им готовиться к нормальной, взрослой жизни!

— Это каких же детей? — прищурилась Надежда Прохоровна, вспоминая великовозрастных оболтусов в лесу.

Павлов опустился в кресло на колесиках, сгорбился, зажимая ладони между острыми коленями.

— Три года назад закрыли мой детский дом, — начал он, раскачиваясь в такт словам, — почти всех ребят отдали в приемные семьи, нескольких оставшихся отправили в другой детдом в соседнем районе… Я мог бы уже выйти на пенсию, педагогический стаж позволяет. Но, Надежда Прохоровна, не могу. Не могу, не хочу и не буду! — разгорячился отставной директор. — Я очень хорошо знаю свою работу. Я отлично знаю и люблю детей — они моя семья. — Сел прямо, открыто посмотрел в глаза бабушки. — За озером находится заброшенный военный санаторий. Мой одноклассник, полковник в отставке, сейчас занимается оформлением бумаг в Министерстве обороны, мы хотим открыть здесь интернат для трудновоспитуемых подростков. Поскольку территория бывшего санатория принадлежит Минобороны, продвигаем мысль придать интернату статус кадетского корпуса — это сейчас модно или хотя бы…

Речь бывшего директора прервал звонок мобильного телефона, Павлов быстро схватил трубку, послушал буквально секунду.

— Какие грибы в это время?! — зашелся в крике. — Куда он пошел?! Я сказал — всех, значит, всех! Берите Мишку — и ко мне! — Повернулся к бабе Наде и сказал почти плаксиво: — Ну, что с ними поделаешь? Грибы. Тоже выдумали… Какие сейчас грибы?! Ни одного дождя за две недели!

— Ты, Герман не расстраивайся, не кипятись, — с мягким укором проговорила бабушка. — Ты лучше вот скажи — почему не стал в деревне открываться? Они ж непонятно чего о тебе навоображали, а ты хорошим делом занимаешься. Божьим.

«Академик» хмыкнул, медленно покачал головой:

— Не все так думают, Надежда Прохоровна. А даже если думают, то сразу меняют свое мнение, как только узнают, что интернат для трудных подростков будет открыт возле их домов. Знаете, с каким противостоянием местных жителей приходится сталкиваться руководству подобных заведений? Тонны возмущенных петиций во все инстанции летят! ТОННЫ! КИПЫ! Замучаешься с комиссиями разбираться. А у нас еще даже решение министерства толком не сформировано…

— Да ну, — не слишком уверенно отмахнулась баба Надя.

— Точно, точно! Я с этим сталкивался. Мамаши и папаши собирают конференции, сажают обласканных отпрысков в первый ряд, кулаками потрясают… — Павлов огорченно скривился, опустил плечи. — Я, как только здесь поселился, в первую очередь к Глафире Терентьевне зашел — ее порекомендовали как здравомыслящую, трезвую женщину… — Герман Аркадьевич посмотрел на гостью глазами измученной кусачими блохами собаки. — И знаете, что получилось? — усмехнулся он горько. — Как только я завел разговор о детдомовцах, то получил такой ответ…

— От Глафиры? — удивилась баба Надя. — Чего она с детдомовцами не поделила?

— Не она. Ее племянник учился вместе с детьми из интерната. Что-то там они не поделили, цапались постоянно, на кулаках сходились… Глафира Терентьевна, понятно, винила во всем интернатских детей.

— То есть ты таился, чтобы палки в колеса не вставляли?

— Конечно! Мы только документы стали собирать, во властные кабинеты протискиваться, а тут — коллективный вопль из деревни Парамоново! Оно нам нужно?.. И так преград хватает. Я вот, — Герман Аркадьевич развернулся вместе со стулом к столу, — пока суд да дело, второе высшее образование заочно получаю — психологическое, коррекционное. Думаю — поможет, для решения проблемы.

— И много у тебя проблем с ребятишками? — осторожно вернулась бабушка Надя к первопричине визита.

— С этими? — понятливо усмехнулся Павлов. — С этими не слишком, эта четверка — мои верные помощники. Надеюсь, когда получат образование, станут настоящей опорой. Иван, которому я сейчас звонил, учится на физфаке, хочет стать преподавателем физкультуры. Максим — историк. Володя уже классный автослесарь, учится в дорожном техникуме. Мишка Примаков… — тут Аркадич усмехнулся, — Мишка — артист. Особый случай. Сейчас второй курс культпросветучилища закончил, но на следующий год собирается в Москву, в театральный поступать. Думаю — получится. Театр его дело. — Павлов подумал немного, пожал плечами. — А не получится, так и ладно. Будет у меня художественной самодеятельностью руководить.

— Дружные ребята, — похвалила бывших детдомовцев бабушка.

— А то! Они, знаете, что удумали, когда после выхода из интерната квартиры от государства получили? Я, кстати, за этим особенно следил, чтоб не обидели ребят… Так вот. Эти чертенята сдают две из этих квартир внаем, сами живут по двое. Дельцы.

С воодушевлением рассказывая о любимых воспитанниках, Герман Аркадьевич откинулся на стул, расслабился, ворот рубашки разошелся, и Надежда Прохоровна хорошенько разглядела над ключицами Павлова ужасные пятнистые шрамы от ожогов.

— Где обжегся-то? — спросила, сочувственно пощелкивая языком.

Герман Аркадьевич автоматически схватился за распахнутый воротничок, но, подумав, застегивать верхнюю пуговку не стал.

— Восемь лет назад ездил с ребятами в летний лагерь на море, — суховато начал он. — В корпусе, где жили девочки, случился пожар. Две мои шестиклассницы — Танечка и Ира — забились под кровать. Я их оттуда вытащил.

— Обгорели девочки?

— Нет. Девочки остались невредимыми.

Было заметно, что бывший директор детского дома не любит вспоминать эту историю. Тон, которым он произнес последние слова, не оставил сомнения — больше он на эту тему разговаривать не будет.

А впрочем, о чем тут разговаривать? Шрамы на груди помогли дорисовать остальную картину: девочек директор спас, а сам, по всей видимости, долго потом лечился.

Баба Надя снова вздохнула: вон как бывает. Носит человек из скромности одежду, на все пуговицы застегнутую, а деревня думает — мода такая сектантская. Христопродавец в деревне объявился.

Эх, дремучесть непролазная… Извечная деревенская подозрительность к пришлому люду.

Но, впрочем, Герман сам виноват — доверять побольше надо соседям. Не изображать таинственность, не напускать туману. А то засел, понимаешь ли, за учебу, двери на все запоры запер… Конечно, обижается деревня! Конечно, судачит — на то она и деревня. Людям вообще свойственно обижаться на непонятное, бояться его…

Как в песне из кинофильма поется, «от людей на деревне не спрячешься». Ни за какой оградой, ни за какими замками! Пукнешь, пардон, два раза за своим забором, а по селу слушок пошел — дизентерия, скоро все поляжем.

Так-то вот.

Герман Аркадьевич предложил гостье чаю, Надежда Прохоровна отказалась — пила уже. Во входную дверь негромко постучали.

— Можно, Герман Аркадьевич? — донесся голос из сеней.

— Заходите, Иван, — посуровевшим голосом, не обещающим воспитанникам приятного свидания, сказал бывший и потенциальный директор.

В дверь комнаты просунулась розовощекая, ушастая голова давешнего бугая с ножом. Собираясь поздороваться, он уже рот раскрыл, но, увидев Надежду Прохоровну, чинно сидящую на диванчике, отпрянул так, что столкнулся спиной с кем-то в полутемном предбаннике. И наверное, ногу там кому-то отдавил, поскольку из сеней раздался придушенный вопль:

— Ой! Ты чё, Ванька, на любимый на мозоль!

— Хватит там возмущаться! — прикрикнул воспитатель. — Заходите.

О том, как вообще и в принципе «академик» Павлов обращается со своими недорослями, Надежда Прохоровна судить не могла, поскольку находилась в их обществе впервые. Может быть, порол «академик» «приматов» для профилактики по четвергам. Может быть, в лобики целовал, укладывая на ночь…

В горнице троица парней предстала перед Павловым сущими ангелами в майках и шортах. Глазки незамутненные честнейше хлопают, ротики «здрасте» дружно лепечут — ну, благородные девицы из пансиона, а не парни, что за старушкой по лесу носились!

Надежда Прохоровна приняла любимую позу: высоко сложила руки под грудью. Выпрямила спину и встретила парней взглядом главного инспектора богоугодных заведений.

Высокорослые бугаи «безмятежно» таращились на бабушку и «академика».

— Где Примаков? — пересчитал парней директор.

— Машину караулит, — не моргнув, отрапортовал «физкультурник» Ваня, бывший, судя по всему, в компании за главного.

— Не выдумывайте, пусть заходит. — И коротко отдал команду: — Максим.

Синеглазый понятливый паренек моментально исчез за дверью, Павлов, собрав на животе пальцы в замок, мрачно разглядывал оставшуюся парочку в линялых, но чистых майках. Молчал.

Парнишки делали вид, что их интересуют пейзажи за окном, и тоже помалкивали. Переминались только.

В комнату, нагибая голову под низковатой притолокой, зашел тот самый парнишка с постирушками. В отличие от своих приятелей, он был одет в мастерски прорезанные на коленках, обмахрившиеся джинсы и пятнистую курточку военного образца поверх футболки с профилем гламурного розового кролика. Курточка явно была с чужого плеча и вольно болталась на худосочном, высоком «артисте».

— Соизволил почтить присутствием? — язвительно приступил к разгону Павлов. — Прошу любить и жаловать — Надежда Прохоровна. — Молодые люди воспитанно мотнули стрижеными головами и были перечислены поименно. — Иван, Максим, Володя, Миша. Наши мушкетеры. Любить их не прошу…

— Подожди, Аркадич, — перебила его баба Надя. Встала с дивана, подошла к Михаилу, стоявшему за спинами приятелей.

Возможно, приемная комиссия театрального училища и даже хорошо знакомый с будущей звездой подмостков «академик» Павлов поверили бы искренней прозрачности светлого мальчишеского взгляда. Открытости и честности лица с пушистыми ресницами…

Но тут — не повезло. Нарвался новоявленный талант на бабу Надю, которую не удавалось провести ни одному сопливому курильщику в подъезде собственного дома, ни одному пьянчуге, намедни стащившему с чердака сушившееся белье.

Надежда Прохоровна осторожно положила руку немного повыше локтя паренька… Давить необходимости не было, под ладонью и так свободно угадывалась толстая повязка.

— Болит? — спросила бабушка сочувственно с толикой ехидства. — Перевязали хорошо? Матрена завсегда по пням палила ровно…

Мишка немного отпрянул, в его глазах отчетливо промелькнули несколько вариантов ответа:

а) о чем вы говорите, какие пни?!

б) болит немножко, бабушка, пожалейте, о сучок поцарапался.

в) (хамский вариант) какое ваше дело?!

Склониться в пользу хамства не позволил воспитатель.

— Примаков, ты ранен?! — Голос бывшего директора сорвался, он поперхнулся, но, даже заходясь в кашле, Павлов стремглав бросился к раненому Матреной воспитаннику.

А баба Надя подумала, что если в лобики шалопаев директор целовал навряд ли, то пару раз в виде поощрения пропеть под гитару колыбельную «Спокойной ночи, малыши» вполне мог. Кутерьма, последовавшая за паническим воплем «академика», прекрасно показала, каким заботливым наставником был Герман Аркадьевич. На диван полетели бинты и мази, коробочки с антибиотиками, шприц, какие-то ампулы, вынутые из тумбочки.

Примаков играл роль терпеливого и скромного героя, живым вернувшегося с передовой.

— Да не надо, Герман Аркадьевич, царапина… Не больно.

Чем заработал подзатыльник и сиплый вопль:

— Балбес! Это я тебе сейчас больно сделаю! Не можешь жить спокойно, неприятности ищешь себе и людям?!

На выручку балбесу пришли три друга.

— Герман Аркадьевич, Герман Аркадьевич, — встревали юношескими басками, — там правда только задело чуть-чуть! Мы рану обработали, антибиотиками Мишку накормили, повязку наложили…

Надежда Прохоровна повидала на своем веку достаточно ранений. Еще совсем маленькой девчонкой бегала к маме в соседнюю школу, что отдали в войну под госпиталь, помогала санитаркам, писала за раненых письма домой, судна выносить не брезговала…

Иногда, если не прогоняли, одним глазком заглядывала в перевязочную…

(Сейчас, видя себя как будто со стороны, вспоминала маленькую девчонку с ранцем за спиной, несущуюся к госпиталю через посадки юных тополей.

Наверное, не красивую. Худую, бледненькую, с носом по форме напоминающим картофелину и заботливо заплетенными мамой тощими косицами, в которые были вплетены заштопанные ленточки.

Прибегая, она садилась на табуретку перед раненым, клала на колени учебник и долго, высовывая кончик языка, выводила округлым детским почерком аккуратные завитушки: «Как вы там поживаете, драгоценная моя Арина Марковна? Не хворают ли детки, жива ли матушка…»

Старалась. По себе знала, как ждут родные эти небольшие письма-треугольники от пап, мужей, отцов и братьев… Сама ждала. Сама надеялась, что, если ранят папку, сядет возле него вот такая девочка и напишет за него письмо. И чаю принесет, газету почитает…)

Рана Мишки Примакова Надежде Прохоровна понравилась. Приличная царапина с ровными, не набухающими кровью краями — сухая.

— Дельно обработали, — похвалила парней, когда, отогнав «академика» с трясущимися руками, умело перебинтовала морщившегося от боли «героя».

Павлов сел в кресло спиной к окну. Оглядел вытянувшуюся в струнку четверку парней, набрал воздуха в легкие и грозно распахнул глаза. Мушкетеры струхнули, Надежда Прохоровна, не скрывая ехидства, уселась на диван, — все сразу поняли, что вводно-лечебная часть окончена, сейчас последует разгон.

— Герман Аркадьевич, — поспешно вставил Иван, — можно, Максим с Володей выйдут? Они ни в чем не виноваты.

— А-а-а? — заинтересованно наклонил голову вбок преподаватель. — А как же девиз «Один за всех и все за одного»?

— Сегодня «один за всех», — опустил крупную бритую голову «физкультурник». — Точнее — двое.

— Ага, — констатировал Павлов, — эти, значит, с головами дружат, в дерьмо не лезут, а Примаков с Посольцевым…

— Герман Аркадьевич, Ванька тоже ни при чем! — храбро, но слегка пискляво (от волнения) воскликнул будущий артист. — Это все я! Один — я!

— Цыц! — взревел директор. — Отставить круговую поруку! Посольцев говорит за всех, остальные сидят на диване и реплик не вставляют, пока не спросят!

Три мушкетера слетелись на диван, аки легкокрылые голуби на подоконник, сложили ручки на коленях и изобразили на лицах послушание.

В центре просторной комнаты остался стоять могучий широкоплечий Ванька, с выражением нашкодившего котенка на физиономии. Надежда Прохоровна оглядела дружную четверку и подумала: «И чего я так этих мальчишек перепугалась? Нормальные ребята. Послушные даже.

Не иначе сама себя накрутила — лес, палка, ножик… Фотографии убитого Федьки перед глазами стоят…»

Примаков начал доклад издалека и путано. Речь повел с событий с позапрошлого четверга, с дискотеки на турбазе возле бетонки, со стычки с местными парнями из-за девчонок…

Германа Аркадьевича эти мелочи, может быть, и занимали. Судя по его недовольству, начальник строго-настрого приказывал воспитанникам не ввязываться в распри с окрестными жителями — не привлекать ненужного внимания к будущему интернату, не дразнить судьбу! Надежда Прохоровна слушала вполуха и все никак не могла дождаться существа вопроса — эти вертопрахи или нет отняли у нее сумочку в поселке? Лишили связи и документов.

Но Ванька медлил. Ходил вокруг да около, с подозрением косился на бабушку, возможно не решаясь взять на себя лишнее. А вдруг старушка не грешит на мушкетеров?!

Надежда Прохоровна очень даже грешила.

— В поселке вы на меня напали? — не дождавшись добровольного признания, спросила строго. Парни опустили головы. — Зачем?

Иван исподлобья посмотрел на любимого преподавателя, понял, что отвечать придется, и выдохнул:

— Мы это… в лесу вас засекли. Видели, как вы через поле к деревне удираете.

— Убегаете, — жестко поправил Павлов.

— Ну, убегаете.

— И что?

— А то! Мишка потом к своей девчонке в поселок поехал…

— Я тоже с ним был, — правдиво признался «историк» Максимка.

— Да. Девчонка в панельном доме на третьем этаже живет, окно в ее комнате на площадь выходит. Максим посмотрел в окно и увидел, как… э-э-э… Надежда Прохоровна на крыльцо милиции поднимается. Решил — на нас стучать пришла.

— А чего бы это Надежде Прохоровне на вас стучать? — нахмурился Герман Аркадьевич.

— А мы знаем? — пожал плечами Ванька. — Мы когда в лесу шорох в кустах услышали, вообще подумали — деревенские пришли за дискотеку отомстить, окружают… Потом Надежду Прохоровну увидели и решили — она родственница кого-то из тех парней, в милицию пошла, чтоб, значит, нас сдать.

— А зачем ей вас сдавать?! — все еще не мог разобраться в ситуации Аркадич.

— Да мы на дискотеке в четверг подрались! Галька сказала — директор турбазы хочет заяву на вас в ментуру накатать!

— Та-а-ак, — багровея, набычился Павлов. — Какие еще сюрпризы меня ожидают?! Вы на дискотеке кому-то ребра переломали?!

— Нет! Только два зуба выбили, честное слово! Но они первые начали!!

Герман Аркадьевич закрыл лицо руками, сгорбился, поставив локти на колени, и застыл в кресле, представляя собой изваяние всех скорбящих директоров.

Нашкодившая четверка пристыженно молчала.

Что говорить? Сорвались парни. В штопор ушли.

А ведь просили их, как взрослых, — не нагнетайте напряжения в округе, не демонстрируйте лучших детдомовских традиций…

— Герман Аркадьевич, — неожиданно нарушил молчание «классный автослесарь» Володя, — если нас закроют, возьмите к себе собаку.

— Какую собаку? — убирая руки от лица, удивленно спросил директор.

— Мы ее в лесу подобрали. Щенок. Куцым зовут, у него хвост короткий.

Павлов обвел глазами мушкетерскую компанию, превратившуюся в «четырех танкистов и собаку», поглядел на бабу Надю и вдруг — захохотал. Скорчился в кресле и несколько минут утирал слезы.

— Нет, вы видели, Надежда Прохоровна, обжились! Собаку полка усыновили!.. Теперь мне ее сватают…

— Хороший пес, — солидно докладывал Посольцев. — В машине сидит, ни разу не намочил…

— Это вы у меня сейчас обмочитесь!! — резко оборвав хохот, пообещал бывший директор. — А ну — говорите, кто придумал на бабуш… на Надежду Прохоровну напасть?!

— Я, — четко ответил, поднявшись с дивана, Михаил. — Во всем виноват один я. Можете везти меня в милицию, я сопротивляться не буду, все сам напишу.

Надежде Прохоровне показалось, что из тела Германа внезапно исчезли все до единой косточки. Плечи его безвольно опустились, расслабленно повисли руки.

— Зачем, Миша? Зачем? — Преподаватель смотрел на ученика все еще слезящимися от недавнего смеха глазами — устало и недоуменно.

— Да дурак он! — вызвал на себя огонь Максим и тоже встал. Вслед за ним поднялся с дивана и Володя. Четверка встала плечом к плечу. — Решил поселковых наказать! Отобрать сумку, подбросить ее за магазин — пусть с ними менты разбираются! Он в окно увидел, как Надежда Прохоровна их обругала, те что-то ответили, и решил — найдут возле магазина украденную сумку, возьмутся за них, ментам не до нас станет!

— Идиот, — тихонько произнес воспитатель.

— Конечно идиот! — легко согласился Иван. — Хоть бы мне прежде позвонил, я б ему башку прочистил! Зачем с милицией лишний раз связываться? Они тут все заодно, своим поверят, на нас наедут. Так?

— За что мне это наказание? — поднимая голову вверх, спросил небеса преподаватель с почти двумя высшими образованиями. — Бьюсь с вами, бьюсь… как горох об стену. Пустой и чистый звон.

— Сумка — где? — грозно поинтересовалась баба Надя.

— В машине, мы ее даже не раскрывали, там все цело, — потупился «физкультурник». — Хотели сегодня ночью к дому подкинуть… Мы же видели, куда вы от нас из леса убегали. Пришли к забору, там собака — не пройти. Пошли в обход, решили через забор на крыльцо забросить…

— Понятно, — кивнула бабушка Губкина. — А там не только Полкан, но и Матрена Пантелеевна с двустволкой.

— А чего она палить начала?! — жалобно воскликнул раненый «артист». — Я ж ничего не делал! Я только хотел сумку через забор перекинуть!

— Мал ты еще, чтоб об этом судить, — сурово обрезала Надежда Прохоровна. — В деревне недавно мужика зарезали, а тут вы ночами шастаете. Поставьте в церкви свечку, что Матрена промахнулась, могла и голову снести. — А сама подумала, что, наверное, под лунным светом блеснула крупная железная пряжка на сумке и этот блик подслеповатая Пантелеевна приняла за блеск бутылки с «коктейлем Молотова».

Чудо, что живот «артисту» не прострелила! Дед с этой двустволкой на медведя ходил!

…Мушкетеры пристыженно и малость испуганно переглядывались, Иван повел бровью, и Максим выбежал на улицу к машине за сумкой.

Вернулся быстро, положил «пропажу» аккуратно Надежде Прохоровне на колени и вернулся в строй. Теперь вся четверка стояла навытяжку и преданно таращилась на обожаемого наставника, предусмотрительно адресуя толику любви и «обворованной» старушке.

— А на речке из ивняка — вы за мной подглядывали? — не давая поблажек, пробасила Надежда Прохоровна, на что «артист» Мишка так картинно вздернул брови, что бабушка поняла — с формулировкой «подглядывали» она себе польстила.

Хмыкнула — удалось проказнику ее расслабить — и оформила вопрос иначе:

— Вы в кустах сидели?

— Мы, — в два голоса согласились Мишка и Максим. — Шли из поселка обратно, — продолжил уже солировать «историк», — увидели вас на речке, решили прямо тогда сумку на берег подложить, но не успели. Вы так погребли…

— Не успели они, — вспоминая олимпийский истерический заплыв, проворчала бабушка-рекордсменка. — Идите лучше с глаз долой!

— Пока, — с оттяжкой добавил Аркадич.

— Пока ваш Куцый в машине лужу не наделал, — усмехнулась Надежда Прохоровна и повернулась к бывшему директору, показывая парням, что разговор с ними окончен.

Танкистов-мушкетеров дважды просить не потребовалось, прочитав на лице обожаемого наставника, что он их тоже не задерживает, выкатились за дверь и даже сильно не топали — на цыпочках с крыльца спустились.

Павлов сумрачно откинулся на спинку кресла, сложил пальцы в замок и выжидательно поглядел на гостью.

Пожалуй, во взгляде мужчины не было мольбы или просьбы. Пожалуй, он уже понял, что в дом его зашла не тривиальная пенсионерка, которой надо все на пальцах еще раз объяснить, а особа вдумчивая, с зорким взглядом и пытливым разумом. Подобным людям не надо бестолково объяснять, подобные особы сами делают выводы из увиденного и торопить их не стоит.

Надежда Прохоровна молчала минуты две, задумчиво гоняя по лбу морщины. Потом наконец спросила:

— Когда думаешь детский дом за озером открывать?

Павлов повращал большие пальцы внутри ладоней.

— Пока не могу сказать точно. Нам помогает один хороший человек — генерал-лейтенант в отставке, сам бывший детдомовец, суворовец… Если все пройдет как надо, в начале августа надеемся начать внешние работы, зимой провести внутренние… Хотелось бы надеяться, что к следующему учебному году главный корпус будет готов. Если, конечно, Министерство обороны подключится и направит стройбатовцев…

— Бог тебе в помощь, Герман Аркадьевич, — сказала баба Надя и поднялась с дивана. — Пойду я. Матрена небось совсем меня потеряла…

— Спасибо, — одним словом поблагодарил преподаватель, но, уже стоя в сенях, замялся перед дверью. — Надежда Прохоровна, я ведь не могу отправить мальчишек в город… Просто — некуда. Эти чертенята удумали остальные две квартиры на лето тоже сдать, на вторую машину деньги копят… Днем на прополке в совхозе работают, стараются… Они сюда приехали мне помогать! Я им рад и…

— Да ладно тебе, Аркадич, — оборвала его Надежда Прохоровна. — Считай — забыли.

И вот ей-богу! Говоря «забыли», Надежда Прохоровна совсем не думала о «Ворошиловском стрелке» Матрене с незарегистрированным дедовым ружьем! О двустволке она вспомнила, только когда вошла к золовке и застала ту в горнице за столом. Матрена любовно полировала стволы двустволки.

«Наверное, зря ночью пожалела, пугать не стала, — расстроилась Надежда Прохоровна. — Придется вечером потолковать…»

— Оставляй-ка, Мотя, вооружение, — сказала вслух, — и пойдем к Сычам. Те на обед позвали.

— По-городскому? — любознательно прищурилась Пантелеевна. Почему-то обеды под рюмочку завсегда в Парамонове «по-городскому» прозывались.

— А как же — все чин чином. И Карпычу звони, пусть тоже присоединяется.

Пока Пантелеевна убирала двустволку и ветошь, Надежда Прохоровна подключила разрядившийся мобильник к розетке и позвонила Алешке, собираясь обрадовать старшего лейтенанта — не волнуйтесь, мол, жива, здорова, телефон нашелся…

Но никто, оказывается, и не собирался волноваться. «Безлошадный» профессор Савельев уговорил автовладельца Бубенцова поехать на дачу к знакомому доценту, где все выходные близкие Надежды Прохоровны купались и ловили рыбу, загорали и шашлыки жарили. Отрывались, одним словом.

Надежда Прохоровна порадовалась за друзей и никакими заданиями Алешку нагружать не стала, спросила только как бы невзначай:

— Твой Дулин вроде в отпуск собирался?

— Угу, — ответил новоявленный оперативник. — В Анталию с семьей уехал, просил звонить только в крайнем случае. У вас к нему какое-то дело?

— Нет, так спросила…

Баба Надя попрощалась с Алексеем, подумала секунд пятнадцать и решила — случай у нее, может быть, и крайний, но разговор-то долгий. Вдруг разорится майор на роуминге? И если уж палить из пушек по воробьям, то лучше всего пригодится муровский Суворин.

Надежда Прохоровна набрала номер Сергея Михайловича, прослушала вежливое сообщение о том, что телефон абонента находится вне зоны досягаемости, и решила — увидит подполковник оставшийся без ответа вызов заслуженной старушки Губкиной — сам отзовется.

А не отзовется — Бог ему судья. Сама как-нибудь с местными властями управится, не впервой. Паспорт теперь на месте, Матрена с Карпычем под боком, никто заместо Розы Романовой в кутузку не упрячет…

Часть третья

Зачем отставной козе барабанщик?!

На стене между фотографиями мерно тикали ходики. В мирное тиканье часового механизма вплеталось тихое посапывание Матрены — несколько рюмочек забористой сычовской наливки наложились на бессонную ночь, сморило Мотю после «городского» обеда. Она не неугомонный фермер Сыч, что после плотного перекуса помчался с Дениской какой-то забор править. Не деятельный почтовик Суворов, что скушал на скорую руку немного бульона с бараниной и унесся в поселок по делам. Матрена — женщина немолодая, к ночным переполохам не привычная.

Надежда Прохоровна подремать не улеглась. За обедом она попросила Карпыча зайти с оказией в поселковое фотоателье и распечатать там все шестнадцать снимков места происшествия и два размытых кадра с удирающим кроличьим вором.

Сейчас все восемнадцать фотографий лежали перед бабой Надей на большом столе в главной Матрениной комнате. Лежали и ничего нового не сообщали.

Надежда Прохоровна тасовала их и так и эдак, два нечеткие снимка категорически выбивались из общей картины! Никак не могла понять уже довольно опытная сыщица-любительница Губкина: зачем Глафира Терентьевна Иванова потащилась ночью к чужим кроликам и есть ли в этом связь с убийством Мухина?!

Глафирин двор отлично охраняет бесноватый пес Буран. Сегодня, переговорив приватно с Дениской, Надежда Прохоровна узнала, что Федька таскал Глафириных курей не ночью, а потихоньку на вечерней зорьке, поскольку знал прекрасно: соседка пересчитывает пернатых утром, когда поочередно из курятника выпускает — куры у нее только по двору гуляют, на улицу не бегают. Потому и грешила Терентьевна исключительно на почтальонского Гавроша, что сделал подкоп под забором. Днем Буран на привязи сидит, ночью по всем угодьям носится, никакого человеческого вора к забору близко не подпустит.

Итак, учитывая отменного зубастого охранника, вернемся к главному вопросу — зачем Глафира отправилась ночью к чужим кроликам?

Решила отомстить Карпычу за пропавших кур и увести ушастого? Прокралась потихоньку к клеткам… Попалась на месте, перепугалась Карпыча с фотоаппаратом и убежала сломя голову.

Могло быть так?

Могло. И если помыслы Глафиры были не честны, можно на спор биться — разговаривать с орденоносицей абсолютно бесполезно. Ни за что старушка не признается, что лазала к соседу живность воровать. Стыдоба же! На старости-то лет… Надежда Прохоровна Глафиру маленько знала — та всегда упертой теткой была, завсегда на своем до последнего стояла, даже если не права была. Только раздражалась да злилась, если больше напирали… Любила, чтоб ее слово всегда последним на застольях было.

К Глафире просто так не подобраться, вспоминая одно из последних застолий в Парамонове, взгрустнула баба Надя. В то время, помнится, народ массово рванул на волю из рядов компартии, упертый член КПСС Глафира Иванова уверенно предрекала скорый крах капитализма и всеобщее торжество коммунистической идеологии. Сама без пенсии два месяца сидела, зарплату по полгода задерживали… но разве ж это доказательство?! Это — происки завистников из мировой буржуазии!

Упертая тетка Глафира Терентьевна. К такой ни с каким хитрым вопросом не подъехать, а в лоб идти — нечего и думать! Если неделю назад ни в чем не призналась, устоит и нынче. Сегодня днем Надежда Прохоровна видела, как бабу Глашу с чуть опухшей после неудачно удаления коренного зуба щекой привез из города семейный племянник на машине. Сейчас от бабы Глашиной баньки дымком потягивает — племянник с женой париться направились, так что идти с визитом не ко времени.

«Прогуляться, что ли, просто? — подумала Надежда Прохоровна. — Чего в духотище-то сидеть, когда на улице — погоды?..» Сложила в стопочку фотографии, поправила на спящей Матрене одеяльце и вышла из дому. Авось обдует голову ветерком и свежая мысль появится… Не хочется Матрену оставлять в деревне, где нераскрытое убийство над дворами топором висит. Тут надо расстараться, помочь сельчанам.

Гулять по «прошпекту» Надежда Прохоровна не пошла, протопала через огород к задней калитке. Вышла на узкую тропинку, вьющуюся по задам участков, поглядела из-под ладони на гладкую озерную равнину… Красота. Никаких заграничных курортов не надобно с такими вот красотами: тут тебе и простор, и воздух, и плеск волны… Отдыхай в тишине, пока дела ни призовут…

А какие дела у пенсионеров? В огороде в охотку поковыряться да с кумушками побеседовать.

За гостьей увязался Полкан, шмыгнул в приоткрытую дверку. Надежда Прохоровна свистнула песику — не убегай далёко! — и пошла по едва заметной, плохо протоптанной тропке к дому Мухина. Хотела еще раз оглядеться на месте, может быть, даже внутрь войти — вдруг и появится какая-то догадка?

…Траву вдоль деревянных штакетников сельчане скашивали — береглись пожаров, и в дело употребляли: Суворов на подстилку для кроличьих клеток, Сычи для крупной рогатой живности. Приятно гулять по ухоженным задам деревни Парамоново, где заросшим остался только островерхий холмик, издревле сложившийся из собранных с поля камней. Полкан помчался именно туда, нырнул в высокий бурьян, тявкнул громко и пропал из виду.

Надежда Прохоровна снова сложила руку козырьком надо лбом, поглядела на выставленную за забор Глафирину баньку: вроде бы не парятся уже. Дверь на деревянную щеколду с наружной стороны закрыта, на гвоздике у косяка висит когда-то черный, но уже выцветший под солнцем до мутно-серого цвета халат, пара мочалок просушиваются. Еще влажный жестяной тазик на лавочке к стене прислонен.

Видать, управились уже Глафирины гости. Но домой не уехали — Буран еще привязан на короткий поводок, погавкивает недовольно со стороны крыльца. Наверное, племянник с женой дома чай пьют, в обратную дорогу собираются.

Надежда Прохоровна прошла мимо холмика, собралась уже открыть калитку на огородик Мухина да свистнула Полкану — нарвется еще пустобрех на гадюку в траве, прогретые заросшие камни самое змеиное место и есть!

Но пес не отозвался. Возился увлеченно на одном месте, и выглядело это место небольшой проплешиной в довольно равномерной поросли бурьяна. Как будто внушительный булыжник, поднятый с поля, в травяную середку угодил.

Или и не булыжник вовсе…

Надежда Прохоровна осторожно — помня о змеях! — подошла к пышной зеленой шапке на каменном бугорке, привстала на цыпочки, вытянула шею…

Матренин охранник озабоченно обнюхивал некую пыльную розоватую тряпочку. Утыкался носом в рыхлую узорчатую ткань, ворчал…

Вид этой «тряпочки» заставил бабу Надю забыть о змеях. Уже предполагая, что разыскал неугомонный песик, она пробралась сквозь жесткие колючие стебли, склонилась над находкой…

И сердце бешено заколотилось: на внушительном валуне, что и образовал незарастающую проплешину, лежала женская юбка из легчайшей индийской марлевки — фиолетовые и сиреневые цветы по розовому полю. Нос Полкана утыкался в большое бурое пятно овальной формы между карманами.

Именно в эту юбку и был одет кроличий вор на снимке, сделанном Фельдмаршалом на месте преступления.

Теперь переднюю половину юбки украшали почти почерневшие пятна засохшей крови.

Надежда Прохоровна сглотнула шершавый комок, появившийся в горле, распрямилась: вокруг одни красоты и ни живой души. Отгоняя Полкана от юбки, нагнулась снова и бережно, двумя пальчиками, расправила ее на весу.

Небольшие пятна крови начинались чуть ниже ветхой резинки, а между обвисшими карманами образовалось внушительное пятно. Все выглядело так, словно кто-то, испытывающий сильнейшее кровотечение, прижался к животу своего убийцы…

Уже несильно палящее, вечернее солнце вдруг показалось бабе Наде слепящим огненным шаром, спустившимся к макушке. Перед глазами засновали радужные мушки — это давление внезапно подскочило! — руки, держащие юбку, повисли недвижимыми, тяжелыми плетями.

Глафира.

Глафира не успокоилась той ночью, после встречи с Фельдмаршалом, а пошла к Федору, которого подозревала в краже живности.

Пришла. Увидела на кухне обстановку, так много сказавшую хозяйственному глазу Надежды Прохоровны, и…

А что — и?! Что изменилось?!

О том, что Глафира могла пойти к Мухину, Надежда Прохоровна и так подозревала. Наткнулась баба Глаша на Фельдмаршалову засаду, перепугалась поначалу, в бега ударилась, а после разозлилась.

Вполне в ее духе выходит — бабушка конкретная, как говорит нынешняя молодежь. Обидно Глаше стало, что ее у клеток поймали, в краже заподозрили, развернула пятки и отправилась выяснять отношения с настоящим похитителем пернатых и ушастых. Видать, давно подозревала, что Федька на работу не так часто ходит… Или сказал кто из поселковых об этом…

Не важно! Важно то, что Глафира застала Федьку в доме с выключенным светом — вполне готовым к краже и обработке чужого поголовья.

И это Надежда Прохоровна вполне предполагала еще раньше. Глафира с Федькой даже могли на задах огородов столкнуться и отправиться выяснять отношения к Мухину домой…

Но вот что дальше?..

Если бы погиб Федя Мухин от удара сковородкой или скалкой по голове — тут вся картина ясная: кухонная утварь — самое женское оружие и есть.

Но Федьку дважды ударили шилом.

А Надежда Прохоровна очень хорошо помнила рассказ Алешки, когда тот вернулся с первого «адреса» в качестве оперативника убойного отдела.

Пришел Алешка, сел картофельное пюре кушать и между делом, зная, чем потрясти любимую Надежду Прохоровну, рассказал с комментариями такую вот историю.

В квартире, больше похожей на свинарник, произошло убийство: ударами ножа в плечо и в шею зарезали пьянчужку, зашедшего с визитом к семейной паре местных алконавтов.

В убийстве подозревали мужа. Он ничего не отрицал, так как проснулся утром весь в крови с ножом в руке. Все остальное помнил как в тумане.

Супружница, находившаяся тут же, поливала его проклятиями (под шумок опохмелялась), но грозилась дождаться из места заключения, поскольку чувствовала себя виноватой — драка развязалась из-за ее прелести неземной.

И так бы и увезли несчастного синюка, и осудили, как рецидивиста, поскольку был уже судим, но приехал на «адрес» хороший медицинский эксперт.

Осмотрел погибшего гостя алкашей, снял резиновые перчатки и очень доходчиво — в присутствии «неземной прелести» — доказал, что косые удары сверху вниз были нанесены слабосильной женщиной невысокого роста.

Пораженная достоверно собранной картиной, супружница призналась тут же и добровольно, рассчитывая на снисхождение суда. А Алешка долго потом распинался перед бабой Надей, рассказывая, в чем, по словам эксперта, различие между мужским и женским ударами.

Нормальная рассерженная женщина не бьет обидчика в район поясницы. Если, конечно, она не специально обученный убийца, что в случае с бабой Глашей даже рассматривать смешно. Такие бабушки, как старушка Иванова, могут ударить обидчика сверху вниз, наотмашь по башке и шее, но никак не бьют целенаправленно в печень, под лопатку или в легкое.

Не женский удар свалил Федю Мухина! Не женский.

Могла Глафира Терентьевна в сердцах садануть Федьку чем-то тяжелым, могла и ножиком куда-то ткнуть… Но чтоб вот так — точнехонько, убийственно… Навряд ли.

Или?.. Может быть?..

Никак не могла понять Надежда Прохоровна, чему ей верить. Своим рассуждениям, основанным на рассказе Лешки о женских и не женских способах спонтанного убийства, или собственным глазам? Ведь окровавленная спереди юбка — вот она, лежала, упрятанная, в бурьяне. А в доме снимки лежат на комоде, доказывающие, что не спала Глафира Терентьевна той ночью…

А может быть — спала? Украл Федька ее юбку, надел, платком голову обвязал и отправился воровать кроликов, прикинувшись соседкой, чтоб, значит, не узнали в случае чего…

Да ну. Одно дело — курицу к забору подманить и свистнуть (куриный загон за сеткой от Бурана упрятан и стоит на противоположной стороне дома), другое дело — мило злющего пса к хозяйской одежде подобраться… Порвет Буран! Близко не подпустит или так облает, что вся деревня сбежится посмотреть, кто у Глафиры озорует.

Надежда Прохоровна вздохнула надрывно, скатала юбку в аккуратную трубочку и поковыляла обратно к дому. Идти на участок убитого Федьки ей как-то расхотелось. Хотелось вернуться к Матрене, выпить чаю и еще раз (теперь в комнате Еленки) разложить на письменном столе все снимки, поглядеть внимательно — вдруг, в связи с открывшимися обстоятельствами, углядит на фотографиях то, на что раньше глаз не лег. Вдруг найдет доказательства присутствия Глафиры в Федькином доме…

Шагая по тропочке, не удержалась, еще раз оглянулась на бабы-Глашин участок, отметила, что белье и полотенца сушатся на веревочке неподалеку от крыльца; пристально посмотрела на вынесенную за ограду баньку… Что-то там цепляло взор, что-то не отпускало… Говорило…

Вот! Есть! ХАЛАТ! Выцветший до серости рабочий халат Глафиры! Висит спокойненько на гвоздике — бери не хочу!

Так, так, так… Если представить, что имеет баба Глаша обыкновение, помывшись после пахоты в огороде в баньке, оставлять на гвоздике рабочую одежду, то… тут-то Федька и мог по дороге к кроликам прихватить цветастую юбку!

МОГ!!

Надежда Прохоровна добавила ходу, цыкнула на путавшегося в ногах Полкана — песик все прыгал вокруг, стараясь ухватить зубами свою находку! — и попыталась систематизировать мысли. Что получается, если представить, что Мухин взял Глафирину юбку с гвоздика на бане и именно его сфотографировал Фельдмаршал?

Сыщица запнулась об Полкана, сбилась с мысли…

Ничего. Ничего путного все равно не получается. Даже если представить, что прибежал Федька домой в бабы-Глашиной юбке, что там его уже поджидал убийца… (Что, согласитесь, забавно — беседуют два мужика, один из них по-прежнему в бабьем платке и в юбке.) Или даже подкараулил преступник Мухина на подступах к дому, что вернее всего — как-то ведь окровавленная одежка оказалась на улице! А это значит — проткнули Федьку шилом еще на улице, и он впопыхах скинул юбку и в бурьян закинул… Не выбегал же, в самом деле, раненый мужик из дому и не бежал до каменного холмика, чтоб проклятую тряпку выкинуть?! Тогда бы он и до соседей добежал, чтоб помощь оказали!

Все чепуха, все чепуха… Ничего не получается, поскольку обе раны у Федьки сзади. Если бы он испачкался в собственной крови, то натекло бы со спины, пятно начиналось бы сразу от резинки, а спереди могли остаться только размазанные следы от испачканных рук, что он об перед юбки торопливо вытирал, но там — намокшее пятно.

Но если все же не Глафира убила Федора, то — КТО?

КТО в юбке бабы Глаши приходил воровать кроликов, потом скоренько, судя по времени смерти, убил Мухина и запачкался, буквально пропитался его кровью? КТО вылез через узкое окно запертого изнутри дома, где уже лежал истекающий кровью Федор, и, убегая, зашвырнул окровавленную юбку в бурьян? Не сжег, не закопал, а поступил просто и глупо выбросил. В доме следов не оставил, догадался двери-окна изнутри запереть и наружу вылезти, а главную УЛИКУ попросту в траву зашвырнул.

Избирательно предусмотрительный у нас убийца получается, да?

Белиберда какая-то… Федька мог сам украсть юбку и запачкаться в крови, но сзади; Глафира могла убить соседа, но нанесла бы удар сверху вниз, сковородой по маковке… Смешение горизонта, сторон света и рассудка. У бабы Нади закружилась голова. Как ни вращай, ни представляй, все крепко сходится на бабе Глаше. Именно ее юбка испачкана спереди, именно у нее имеется мотив и подходящие габариты высохшего тела — как раз для узкой дырочки в окне, именно она, выбравшись из запертого дома и пробегая к своему огороду, могла по дороге зашвырнуть юбку в высокую траву. Все по пути, ложится ровненько — один в один…

Неужто сбрендила старушка и зарезала соседа?! Причем именно насмерть резала, без дураков, по умыслу…

Эх, засадят бабу Глашу и о наградах не вспомнят. Или в психушку запрут, заслуженную нашу… Стоит только эту юбку показать следователю и фотографии припомнить — прости-прощай, Глафира Иванова. Мотив, возможность, косвенности всякие…

Очень потерянная и грустная приплелась Надежда Прохоровна в Матренин дом. Скатанную в трубочку юбку запрятала на антресоль в сенях, долго пила чуть тепловатую воду из бидона и думу тяжкую крутила в мозгах. С головы на ноги все переставляла и обратно.

Что, если оттолкнуться от самого узкого места в этом преступлении, то есть от дыры в окне?

Кто из сельчан смог бы пролезть в эту дырку, учитывая, что выставлялось стекло уже после убийства — на нем кровавый мазок отпечатался, и оставить дом запертым изнутри?

Подходящих по габаритам парамоновцев совсем не много. Терентьевну уже в связи с этим рассматривали — могла пролезть сухонькая старушка. Павлов — товарищ очень сухопарый. Сычи могли старуху Галю пропихнуть… Из области невероятного — Матрена и скучающий подросток Стечкин.

Итак, идем по пунктам. Милейший «академик». Зачем бывшему директору детского дома убивать местного пропойцу? Чего они могли не поделить? Живности у Павлова никакой, из дома только резиновые сапоги пропали и то давным-давно, а к Федьке Герман и тогда претензий не предъявлял.

Его парни не поделили что-то с поселковым сторожем?..

Навряд ли. Если бы у Федьки случилась стычка с пришлыми, об этом узнала бы вся деревня — Мухин горлодер известный.

А может быть, не так прост сам Герман Аркадьевич?.. Ведь путается тут в схеме одна неразрешимая загадка — кто-то проник в дом Пантелеевны, пошарил в документах, но ничего не взял… Что, если Павлов решил не только военный санаторий к рукам прибрать, но и окрестные земли под кадетский корпус пристроить…

Надежда Прохоровна вспомнила полные грустной усталости глаза учителя, представила, как тот залезает в Матренин дом или пацанов своих пошарить подсылает, и почувствовала себя неловко даже на расстоянии перед тихим порядочным мужиком.

Удумала тоже! Аркадич не знает, как убедить местных жителей не противиться детскому дому, лишний раз чихнуть боится, а тут — такое.

Нет, Павлов на козни не отважится, пока документы в министерстве не подпишут, рисковать не станет.

Если, конечно, Федька не прознал про детский дом и не удумал соседа шантажировать «народными выступлениями». А за свою мечту, за детский дом в бору на берегу озера, учитель мог зарезать никчемного человечишку… Мог сам перед собой оправдаться. Знаем мы этих ницшеанцев, Арнольдович рассказывал про «цель оправдывает средства»…

Господи! Да какой из Германа фашист иль ницшеанец?! Культурный мужик — Божий человек! Прости, Аркадьевич, Христа ради, за такие паскудные мысли!

Доверять надо, Надя, интуиции — не подгонять данные под результат, а мозгами шевелить! Разозлившись на себя, Надежда Прохоровна даже плюнула в сердцах. Эдак дойдет до того, что представится, как Сычи все коллективом старую Сычиху в окно пропихивают!

А с фермерами и без того все просто и никакие габариты ни при чем! Зачем Дениске, учитывая время смерти Мухина, приходить к тому домой — в сухую теплую полночь! — в резиновых сапожищах?!

Даже если они не на утреннюю, а на вечернюю зорьку рыбачить собирались… Если махнули рукой на эту зорьку и напились с вечера в темном доме… убил Денис соседа и только под утро очнулся — в сапогах, отпечаток на стекле оставил, когда бабу Галю в щель пропихивал…

Тьфу! Так до того дойдет, что Матрену подозревать начну!

Надежда Прохоровна рассерженно поерзала на низкой лавочке, но мысль — подозревать тут можно всех — не уходила. Прицепилась гадким репейником к мозгам, колола каждую извилину — царапалась: а ну как малолетний Стечкин повадился к деревенскому алкоголику от скуки бегать? А ну как застукала Серафима Яковлевна сбежавшего ночью внучка у разнузданного пьяницы и сгоряча…

А что «сгоряча»? Шилом два раза в спину ткнула, так что ли? А потом уже с улицы «приняла» Павлика из дыры в окошке…

Не-е-ет, старуха Стечкина скорей клюкой огреет, чем шило схватит…

Но что, если гуляет она с клюкой по деревне не из-за хромоты, а чтобы ловчее с резвым внуком управляться? Протянуть вдоль хребта в случае непослушания… Павлик-то, издали видать, от скукотищи подыхает — нет ровесников в деревне, а так и до любого безобразия недалеко.

Федька тоже без компании тут сидел, от безделья днем маялся — мог он с городским мальцом по дурости связаться?..

Мог. Федька мужик насквозь дурной, ему что пацану одиннадцать лет, что восемнадцать, не большая разница — все компания да слушатель… Так что и старуха Стечкина вполне на эту дружбу осерчать могла…

Но вот убить?.. И по словам Карпыча, возле Федькиного дома никаких отпечатков клюки не было…

Надежда Прохоровна встала с лавочки, решительно одернула платье и, выйдя на улицу, потопала к дому дачников Стечкиных. Пора проверить, что за бабушка такая Серафима, нужна ли ей трость для ходьбы или исключительно в воспитательных целях?

В тени у прогретой за день стены кудрявенькая пятилетняя Оленька играла в «магазин». Устроила на лавочке «прилавок» и предлагала «покупателям» — двум чумазым Барби и медведю — завернутые в подорожник «конфеты-леденцы» из гладких камушков. «Торговля» шла бойко, Барби манерничали и спорили с «продавщицей», толстый мишка обложился «покупками» и «приценивался» к пол-литровой пластиковой бутылке с водой из лужи.

На девочке было надето нарядное платьице с оборками, оцарапанная коленка щедро залита зеленкой. Хорошая девчушка. С пришедшей бабой Надей поздоровалась вежливо, предложила «отовариться»…

Надежда Прохоровна укорила себя, что не взяла для внуков Серафимы гостинца: приятно радовать воспитанных детей.

Сама Серафима Яковлевна Надежде Прохоровне шибко не понравилась. Та относилась к наивреднейшей категории старух, что вечно недовольны всем и всяким: «Зачем такая жаркая погода? Зачем со скотного двора Сычей летит так много мух? Зачем собака лает, а коты цыплят воруют?.. Когда же, наконец, в деревню газ проведут?! Они там что — не чешутся?!»

Надежда Прохоровна могла бы на это ответить: «Жара лучше, чем дожди. Молоко у Сычей ты сама покупаешь. Собаки деревню охраняют…» Но не сдержалась и вступила в разговор только раз, когда словоохотливая кумушка принялась мыть кости невестке:

— Рожать задумала! Ольгу еще не вырастила, мне на лето подкинула, а туда же! И было бы дело — ребенка захотела, — доверительно выпучила белесые глаза, — так ведь нет — в запас рожает!

— Как это? — не поняла Надежда Прохоровна.

— А так! — обрадовалась отклику Стечкина. — У их соседки в прошлом году ребенок утонул, так Машка сбрендила! Хочу, чтобы второй ребенок был, вдруг с Ольгой что случится! Каково, а?! «Запасной» ребенок ей понадобился!

И вперила пылающие гневом очи в молчаливую тетушку.

— А что же тут плохого? — невозмутимо пожала плечами баба Надя. — Может быть, ваша Маша от страха Ольгу потерять уже заранее, на всякий случай, повеситься готова… Пускай рожает, раз эй это голову и нервы поправить поможет. Пусть успокоится, раз ей так лучше. Вреда-то — нет, а только польза всем.

Серафима Яковлевна недовольно заткнулась, а через несколько минут поставила в пример свою разумнейшую дочь, что родила и воспитывает с мужем одного сынка Павлика, чтоб, значит, нищету не плодить.

Понятно, усмехнулась баба Надя. Дочь будет молодец, хоть пятерых «в запас роди», невестка — дура бестолковая, уселась на шею к Серафиминому сынку и ноги свесила, да еще одного «нахлебника» посадить пытается.

Терпеть не могла баба Надя таких противнейших старух! Всем недовольны — погодой и ценами, ассортиментом в магазинах и транспортом, соседями и родственниками…

Серафима Яковлевна тут же доказала, что периоды благодушия у нее чрезвычайно коротки. Легонько похвалив доченьку, обрушилась на нее с проклятиями:

— Прислала, понимаешь ли, компьютер Павке! Додумалась! Я теперь день-деньской с мальчишкой воюю, не могу его от «игрушек» оторвать!

В этом вопросе Надежда Прохоровна Серафиме Яковлевне посочувствовала и распрощалась с той без всякого сожаления: полчаса на теплой лавочке показались пыткой! Соскучившаяся по собеседникам старуха Стечкина вывалила на гостью весь ком скопившегося недовольства. Если бы баба Надя не ушла из ее дома, она продолжила бы в том же духе, не останавливаясь до самой ночи.

Кошмар! У бабы Нади даже голова загудела и уши запылали.

Но уходила Надежда Прохоровна с чувством, что задача его решена: Серафиму и Павлика из подозреваемых можно исключить совершенно и бесповоротно. Такие злющие кляузницы, как Стечкина, до полного беспредела ситуацию не доведут. Придушат на корню еще в зародыше.

Да и Федька вряд ли связался бы с малолетним внуком подобной особы — бабка такой лай на всю округу подняла бы: привлекла к делу и участкового, и полномочному представителю ООН по вопросам безоблачного детства жалобу накатала. Громогласно бронебойная старуха. Такой повоевать — бальзам на раны. Убийство не ее конек, Серафима, прежде чем за нож схватиться, с большим удовольствием будет два часа лаяться — всех окрестных собак перебудоражит. Так что не тот типаж.

Шагая по улице, Надежда Прохоровна думала о незнакомой беременной женщине Маше Стечкиной. С такой свекровью жить — и вправду легче удавиться!

В доме Матрены снова вкусно пахло жаренной на шкварках картошкой. Пантелеевна легко порхала по крохотному кухонному закутку и шумно радовалась прогрессу:

— Верка Тушкина позвонила! Помнишь, на моей свадьбе свидетельницей была, рыженькая такая, с косой?.. Идет в гости, а у меня уже — и стол накрыт, и картошка с пылу с жару, и мясцо с лучком поджарено… Здорово, правда? Раньше ведь как бывало: притопаешь за две версты в гости да только дверной замок поцелуешь — сами на покос уехали или по грибы отправились. А нынче — комфорт. Позвонил. Пошел. К горячему столу притопаешь. Уже ведь, Надя, не так стали на ногу легки, просто так, в охотку, и не соберешься с дверными замками здороваться…

Надежда Прохоровна согласилась с тем, что прогресс сильно способствует облегчению пенсионерской жизни, и помогла золовке накрыть на стол…

* * *

Вера Семеновна Тушкина принесла в Парамоново сногсшибательную весть — вчера в поселке ЦЕЛЬНУЮ преступную банду ловили! Всем отделением милиции, с привлечением контингента добровольных дружинников.

Ходили по дворам, разыскивали некую цыганку Розу, главный дружинник Кузьма Захарович говорил, что лично эту хитрющую мошенницу видел — та лезла воровать его ковер, повешенный на плетень для просушки. Но храбрый дед Кузьма преступницу не забоялся. Схватил тяжеленную оглоблю и только пригрозил — та, фьють, извернулась юркой змейкой и исчезла в неизвестном направлении.

Зеленоватые глаза рассказчицы Семеновны восторженно искрились, история побега из заключения Свирида Козлова выглядела чистейшей бондианой. К месту преступного (и жутко грязного!) побега электрика из-под стражи была опять приплетена и баба Надя, сиречь — цыганка Роза. Ловкая злоумышленница, способствовавшая милицейскому позору и торжеству вселенских беспорядков.

И если учитывать, что многие подружки агента 007 — этнические красавицы, то бабу Надю расписали, не жалея языков. Скромная плетеная шляпка Надежды Прохоровны превратилась в шикарное сооружение с таинственно широкими полями вроде мексиканского сомбреро, миленькое платье приобрело оттенок заграничного гламура, сама «цыганка Роза» из крупноносой, с усиками бабки обернулась в знойную соблазнительницу — «ну, вылитая Светлана Тома из картины «Табор уходит в небо»»!

И что за истории плетутся в российских деревнях! Надежда Прохоровна никогда еще не слышала столько искреннейших комплиментов по поводу своей, признаем честно, весьма посредственной внешности.

А уж по адресу ее ума и ловкости как фантастически свидетели прошлись!.. Если верить изустному творчеству поселковых фольклористов, то баба Надя нарочно села в «обезьянник», чтобы проникнуть в милицейский участок (на крыльцо которого пыталась пробраться еще в обеденный перерыв), дабы похитить из сейфа табельное оружие и денежные средства личного состава — да вот ключа подобрать не сумела. Хотя Свирида Козлова и рядового Володю удалила из отделения необычайно ловко и изобретательно, используя болезнь первого.

О, как!

Свирид Козлов был позже обнаружен Ниной Сергеевной на сеновале Антонины Юрьевны, немного бит и возвращен в участок.

Через два часа на птицеферме перегорел трансформатор, в связи с чем Свирида срочно амнистировали и переправили в «воронке» на помощь огорченным «марксистам». Свирид, по словам свидетелей, был в одном тапке и почти вменяемом состоянии. Электричество на фабрику вернулось через полтора часа.

…Надежда Прохоровна и Матрена Пантелеевна прослушали несущийся взахлеб рассказ и даже ни разика не прыснули, хотя хотелось очень. В наиболее увлекательных местах деревенской бондианы женщины и глаза таращили, и правдиво охали: «Да что ты говоришь?! Не может быть?!» Вера Семеновна получила от слушательниц ожидаемую реакцию, насладилась успехом и браво хлопнула наливки.

— Дела творятся, девки, в кино не ходи! — И захрустела малосольным огурцом.

«Девки» согласились, что в кино нынче скучновато по сравнению с реальной жизнью, а про себя подумали — дает деревня жару! Мошенницу не поймают, так хоть сами развлекутся. Рассказов хватит до следующего запоя и побега электрика Козлова.

Остроносенькая конопатая Семеновна окончила захватывающую эпопею и понемногу свернула на узконаправленную колею стародавней распри между Алевтиной Федотовной и Марфой Львовной.

Надежда Прохоровна вежливо прослушала вступительный аккорд: «Эта зараза Алька Марфе клок волос вчерась выдрала…» — и неслышно ушла в маленькую комнату Елены. По пути прихватила с тумбочки у телевизора большую старинную лупу — трофейную, что еще дед Матренин с Великой Отечественной привез. (Матрена ее нынче для разглядывания мелких буковок на газетной телепрограмме приспособила.) Разложила на письменном столе смутные фотоснимки куриного вора и через лупу попыталась понять — мужчина или женщина сбегает из суворовской засады? Чей темный локоть прочертил штрихом последний фотоснимок — побольше, Федькин, аль сухонький, старушечий?

Но ничего полезного в расследование это не принесло. Размытый и темный мазок на фотографии позволил только догадаться, что этот локоть просто был, то есть преступник совсем не однорукий. А пользы от этого — чуть. Одноруких в деревне отродясь не водилось.

Надежда Прохоровна поводила лупой по фотографии, попыталась ботинки разглядеть, взгляд зацепился за некую ровную полосочку, что прочертила юбку в районе седалища. «Грязь, что ли, налипла?» — подумала упорная сыщица. Присмотрелась — нет, не грязь. Точно такого же цвета крошечный завиток выглядывал из складок юбки… Где-то на свежую краску уселся ворюга? — подумала баба Надя. На узкую жердочку похоже… Или это две прорехи, а через них темно-фиолетовое исподнее проглядывает?..

Бог мой! Да это ж два кармана!! Те самые отвисшие карманы, сшитые из более темной полоски ткани с каймой! Точно такой же, что понизу подола вьется!

Не вполне доверяя глазам, Надежда Прохоровна минуты две разглядывала нечеткие, едва угадываемые полоски темно-фиолетового цвета. И так и эдак снимок поворачивала.

Ошибки нет — тот, кто на фотографиях удирал от Карпыча, надел Глафирину юбку задом наперед.

Надежда Прохоровна, ошеломленная увиденным, отодвинулась от стола. Конечно, идейной аккуратистке и привереднице Надежде Губкиной в голову не могло прийти, что можно юбку задом наперед носить! Такая мысль в упорядоченной бабы-Надиной голове даже краешком не мелькнула! Тяжело нормальной женщине в мужские пропитые мозги влезть!

Ведь Федька?.. Ему какая разница, как в потемках бегать? В нормально одетой юбке или даже наизнанку?..

Ох и дела… Ох и поворот… Что было сразу вот так не посидеть, хорошенько все не поразглядывать…

Тетеря! Все кровавые пятна сразу в схему улеглись! Федька стащил по дороге к Карпычу Глафирину юбку, натянул ее, не разглядывая, а что-то из своей одежды под резинку юбки заправил: потому кровавый подтек и не начинался прямиком от резинки, кровь скапливалась выше в складках и стекала ниже, образуя огромное пятнище сзади между карманами!

Надежда Прохоровна близко-близко поднесла к глазам фотографию, где удирающий вор был уже немного в отдалении. Карпыч, видать, тогда уже на землю падал, камера ракурс наискосок дала, баба Надя присмотрелась и невооруженными глазами, и через лупу: на этой фотографии на месте юбки вообще было одно мутное пятно и никаких полосок не наблюдалось.

А что, если на первом снимке фотобрак? Опытная сыщицы-любительница прекрасно знала, как порой губительно бывает строить выводы на непроверенных, возможно, ошибочных данных. Надежда Прохоровна убрала снимки в верхний выдвижной ящик стола и решительно встала со скрипучего стула. Догадки догадками, а признаться надо: два толстых фиолетовых червячка на уровне карманов еще не подтверждают факт наличия этих самых карманов на заднице ворюги. Одетая задом наперед юбка превосходно укладывается в возможное развитие ситуации в ночь убийства на прошлой неделе, но если дело не довести до конца, не опросить Глафиру Терентьевну, потом все выводы могут обернуться чистейшим, стыдным фарсом.

Надежда Прохоровна как можно неприметнее прошла мимо увлеченно беседующих в горнице кумушек. Раскрасневшиеся Матрена Пантелеевна и Вера Семеновна вдохновенно обсуждали последние сериальные новости. Мимоходом удивилась: когда это Матрена успевает телевизор смотреть?.. День-деньской на огороде пропадает… И вышла на улицу. Еще проходя от дома Стечкиных, Надежда Прохоровна видела, как баба Глаша прощается с племянником у машины…

Сейчас, наверное, Глафира Терентьевна дома уже одна.

Буран разразился остервенелым лаем, когда еще Надежда Прохоровна по мостку через канаву к воротам подходила. К лаю примешивался звон тяжелой песьей цепи, баба Надя шибко пожалела, что не взяла у золовки номер мобильного телефона Глафиры, наудачу стукнула кулаком в ворота…

Дверь раскрылась почти сразу.

— Надька! — обрадованно воскликнула хозяйка дома. — Здравствуй, кумушка-голубушка! — И радушно распахнула створку во всю ширь. — Проходи, проходи, дай-ка я тебя расцелую… Карпыч мне уже рассказывал, какая ты знаменитая стала, в газетах про тебя печатают… Думала — зазналась, может?

Никакой даже чуточку сбрендившей Глафира Терентьевна не выглядела. Никаких сокрытых мыслей по челу орденоносной доярки не проскальзывало — обычная деревенская старуха с малость перекошенным после неудачного удаления зуба лицом.

Про этот проклятый зуб, надо отметить, первые полчаса разговор и был. Терентьевна в деталях рассказала о визите к бесплатному стоматологу из районной поликлиники, посетовала на собственную жадность — говорил племяш, иди, тетя Глаша, к частнику! — и усадила гостью чай пить.

— Ну, Надька, давай рассказывай, как в городе живешь.

Надежда Прохоровна кратко поделилась последними новостями, передала привет от Матрены, в гости позвала и ловко перевела разговор на деревенские события:

— Какие дела-то у вас творятся, Терентьевна… Все за замками попрятались… Я смотрю, только у тебя банька все так же за забором стоит? — Усмехнулась. — Не боишься, что шампуни с мочалками утащат?

— Ох, — отмахнулась Глафира, — какие там шампуни… Кому они нужны?

— Ну так и таз спереть могут, — не сдавалась, поддала намеков баба Надя. — Лихому человеку что обмылок, что старая тряпка…

— Точно, — серьезно кивнула собеседница, — было дело. У меня ведь недавно старую юбку сперли, Надька! Ума не приложу, кому такая ветошь понадобилась?! Я ж в ней только по огороду и не стыдилась-то ходить! Рвань рванью.

— И когда же эту рвань украли? — вроде бы невзначай поинтересовалась столичная сыщица.

— Так это… на прошлой неделе, — припоминая, нахмурилась Терентьевна. — Кажись… О! В тот день, когда Федьку Мухина пришили! Точно. Я тогда еще собралась свеклу пропалывать, пошла в баньку за юбкой и платком — глядь, Карпыч, как сумасшедший по улице чешет, а мой Буран лаем заливается. Оказалось — Федьку зарезали. Я юбку надевать не стала, думаю, приедут городские власти из района, начнут с расспросами по дворам ходить, а тута я — здрасте, здорово, пугало огородное. Надела новую. И платок чистый повязала. Старую юбку захотела от баньки прибрать, пошла — ан нет как нет! Ни платка, ни юбки. — Глафира недоуменно развела руками. — Кому понадобились?

Надежда Прохоровна как будто немного испуганно выпучила глаза:

— А ты ничего, Терентьевна, той ночью не слышала?

— Нет, — замотала головой старушка. — Я ж почти глухая стала, Надька. Только Бурана и слышу.

— А он той ночью не лаял?

— А чего ему лаять-то? От Федьки постоянно какие-то звуки доносятся, он на него реагирует, только когда тот близко подходит. А так — привык кобель. На Федьку каждый раз лаять, никакого горла не хватит.

— Так, может, кто чужой приходил?

— Нет, Буран не волновался, тихо было.

— А как, Глаша, думаешь, кто Федьку мог пришить?

— Известно кто, — довольно равнодушно пожала плечами орденоносица. — Дружки из поселка что-то не поделили.

После этого нелогичного вывода расследовательские мероприятия в доме Глафиры можно было сворачивать. Надежда Прохоровна еще немного поболтала со старой знакомицей, попила чайку с майским медом и, откланявшись, пообещала еще заглянуть на огонек.

Домой к Матрене не пошла. Свернула к заросшей калитке Федора, прошла во двор и, обогнув дом, уселась на лавочке возле тыльной стены. Задумалась.

Картина преступления понемногу начинала вырисовываться, обрастать подробностями… Теперь с уверенностью можно говорить, что в ночь с пятницы на субботу Федор Мухин был у клеток с кроликами, одетый в рабочую одежду Глафиры.

А из этого в совершенной точности следует, что два удара в спину Федор получил еще на улице.

Почему так получается?

Да потому. Если бы убийца поджидал Федора в доме, то там же осталась бы и юбка. Зачем преступнику брать с собой окровавленную одежду жертвы и выбрасывать ее в бурьян?

А Федька выйти на улицу и выбросить юбку не мог. Истекающий кровью человек, скорее всего, за подмогой к соседям побежит, раз мобильный телефон сломался, а не какую-то древнюю тряпку помчится выкидывать…

Или Федор еще не понял, что ранен смертельно?.. Удары шилом получил уже дома, снял юбку, сходил за ограду, выбросил тряпку в траву…

Ага, до того заросшего бугорка через весь огород топать и потом еще вдоль забора тащиться! Как бы ни был Федька легко ранен, ради старой юбки такую дорогу проделать?!

Невозможно представить!

Если только… Если только все предположения снова не насквозь ошибочные. К кроликам полез не Федька, а бабы-Глашина одежка была на его убийце. Тот на Фельдмаршала наткнулся, помчался к Федору, который уже наготове сообщника поджидал, и уже там дружки что-то не поделили…

Или… Или юбка все же была на Мухине. Но лазал воровать кроликов он не один, а прихватил с собой помощника, впоследствии оказавшегося его убийцей. Убийца запаниковал, когда Суворов поймал Федора у клеток, испугался разоблачения и ткнул сообщника пару раз шилом.

Тыща вариантов и все глупость какая-то. Во-первых, зачем Мухину кто-то в помощь понадобился? На стреме стоять или нетяжелого кролика до дома дотащить?

Во-вторых, кража живности и убийство несоизмеримы по тяжести. Тем более что Карпыч никого за шиворот не схватил.

И в-третьих, все снова возвращается к Дениске. Так как только фермерский зять знал о том, чем промышляет его приятель по рыбалке.

Но вся родня Дениски утверждает, что парень ночью дома был, к Мухину отправился только под утро, уже в резиновых сапогах…

Снова-здорово! Куда ни поверни, отовсюду появляется широкоплечий парень, который в дырку в окне не помещался! У Надежды Прохоровны уже голова распухла, а дальше пути Федора от почтальонских клеток до дома проследить не получается! Кто ждал его на улице? Почему ждал? Зачем убил? И как потом в дом попал, раз вылезал на улицу через окно?!

Неужто ткнул Федьку шилом еще на улице, тот по дороге юбку выкинул, потом они оба пошли домой к жертве, заперлись на все замки, а убийца после через дыру в окне на улицу выбрался?

Белиберда. Что-то из этой последовательности надо исключить ввиду абсолютнейшей бессмысленности. Либо убийца встретил Федора на улице, ткнул шилом, а Федька после юбку в бурьян выбросил. Либо поджидал его дома, зарезал там, а после выбрался в окно, испачкав плексиглас кровью.

Не стал же Мухин приглашать своего врага в дом после того, как тот его на улице дважды шилом ударил?!

Бабы-Надина голова гудела от множества перепутанных между собой, но в большинстве своем неоспоримых фактов, факты эти никак не желали укладываться в систему и противоречили друг другу. Все довольно стройно складывалось до момента непосредственно убийства, потом неудержимо разваливалось на противоречащие друг другу обстоятельства. Где и как встретил Федор своего убийцу?! На улице по пути к своему дому или уже в доме?!

Как это понять?!

Устав сидеть и бестолково прокручивать в голове одни и те же вопросы, Надежда Прохоровна встала с лавочки и пошла к дальнему концу небольшого мухинского огорода. Если все ее предположения начинают разваливаться именно на пути от кроличьих клеток к дому, приступать надо конкретно оттуда — от места встречи Фельдмаршала с покойником, где на сфотографированной юбке еще не было следов крови. Кровь эта появилась либо на пути от клеток к дому, либо в самом доме — и в этом главный вопрос. Надо внимательно пройти весь путь убитого сторожа, присмотреться к тропке, к окружающей ее траве, может быть, обнаружится где-то хоть капелька крови? Дождя-то не было уже дней десять… Авось отпечатались на тропке следы борьбы.

* * *

Краешек ярко-желтого солнечного диска уже коснулся верхушек леса, комариная стая радостно звенела над головой, Надежда Прохоровна, приглядываясь и приседая, плелась по узкой тропиночке на задах огородов и никаких следов убийства на ней не находила. Крохотная земельная полоска засохла до присыпанной мелкой пылью каменной твердости.

«Полкана, что ли, кликнуть? Один раз острый нюх песика позволил ему разыскать в траве окровавленную одежду, может быть, и тут поможет?..»

Дойдя до самого плетня Фельдмаршалова огорода, ничего путного Надежда Прохоровна так и не нашла. Неровная пыльная тропочка не несла на себе никаких следов, невысокая, скошенная травка нигде не была особенно примята или чем-нибудь испачкана…

Надежда Прохоровна свернула по стерне к памятному каменному бугорку. Наудачу обошла его кругом… На склоне холмика, упрятанный в высокой траве, белел комочек белой материи. Баба Надя прошла сквозь колкую поросль и, признаем честно, сильно не удивилась, узнав в матерчатом комочке — белый женский платок.

Присела на корточки, развернула находку, насколько позволяли чертополох и лопухи…

Судя по нескольким бурым мазкам на ткани, платок этот был в ночь убийства украден с баньки Глафиры Терентьевны в пару к юбке. Так же как юбка, он был испачкан кровью и выброшен в траву. Дожди этот кусочек ткани еще ни разу не замочили, пыль сильно не запорошила. Тот самый это платок, тот самый…

Вот только что это дает?

Надежда Прохоровна распрямилась, подержала платок расправленным, пригляделась к нечетким размазанным пятнам, по форме похожим на отпечаток человеческих пальцев… Подумала… И — поняла. Дает, и очень много!

Федора ткнули шилом еще на улице. Вот что сказала ей новая находка.

Если бы Мухин встретил своего убийцу в доме, то выбрасывать одежду — либо он, либо его палач — побежал бы, скатав обе тряпочки в один комок. Так было бы логичнее и удобнее. Не держать по отдельности в руке платок и юбку, не расшвыривать их по разные стороны холма, а бросить одним резким замахом — вместе. Именно так поступает человек, когда за спиной зубастый страх стоит. В критический момент любой человек становится продуманно скуп на движения. Каждая секунда на счету, каждое усилие, что может для спасения понадобиться…

А юбку и платок раскидали в разные стороны. Как будто человек, разбрасывающий окровавленную одежду, делал это, снимая ее с себя: снял — выбросил, стащил — забросил.

Или… Это хитроумный ход? Преступник разбросал одежду, чтобы труднее было искать?..

Да чепуха все это! Ерунда. Если бы преступник хитроумен был, то утопил бы обе тряпки в выгребной яме любого сортира! Не Федькиного, который обыскать могли, так соседского — ни у Павлова, ни у Стечкиных собаки нет.

И потому искать следы убийства со всем упорством следует на улице. На коротком отрезке пути от кроличьих клеток до этого самого бугорка, так как обратно раненый Федька вряд ли стал бы возвращаться.

Все выглядело так, словно Мухин получил удар неподалеку от огорода Карпыча, по дороге свернул к заросшему каменному холмику, впопыхах стащил одежду и зашвырнул ее в траву. САМ! Поскольку делал это по мере раздевания, еще не понимая, что смертельно ранен.

А откуда тогда кровавый мазок на выставленном оконном пластике?

Если бы убийца выдирал кусок плексигласа с наружной стороны, то, во-первых, не испачкал бы его, а во-вторых, аккуратно поставил бы его к стенке так, чтобы, вылезая, не наступить случайно — это же элементарная предосторожность и где-то даже машинальность!

И вообще… зачем убийца поперся к жертве домой?! Что ему там понадобилось и почему Федька его пустил — следов драки-то в доме заметно не было!

Как все запутанно!

Может быть, это испачканный кровью Федька сам свое окно выставил, чтобы на помощь позвать?

Ага, позвал негромко и разочек, а после вернулся на диван и — умер? Нет, если бы у Федора остались силы, он бы, вероятнее всего, к соседям за помощью пошел! И не через окно, а через дверь.

И если б сил для похода к соседям уже недоставало, то нашли бы тело не на диване, а под этим же окном!

Но Мухин был на диване. А двери — заперты. А стекло — выставлено. А на нем кровавая отметина.

Чертовщина какая-то, разозлилась баба Надя. Постоянно впутывается что-то лишнее! Только-только вроде приспособишь все по своим местам, по полочкам разложишь… Ан нет, вылезает вредная бяка и ехидно посмеивается: «Куда тебе, Надька, в калашный сыщицкий ряд!»

Надежда Прохоровна скатала в небольшую трубочку новую находку, положила ее в карман и решительно повернула обратно к дому Мухина. Теперь ей почему-то казалось, что все разгадки прятались там. Версия, что поселкового сторожа убили по дороге к дому, получила подтверждение, но обстановка дома упорно ей противоречила, и надо было что-то исключить. Иначе… Иначе все снова только запутается.

* * *

Большую дверь из тяжеленных досок Суворов припер булыжником на совесть. Надежда Прохоровна, упираясь в косяк, ногой откатила валун в сторону, приоткрыла дверь и просунула голову в сарай.

Темно. Свиной закуток завален рухлядью, из-под ржавых железяк не видно верстака… Немного страшно.

Когда сюда с Фельдмаршалом заходила, прошлась вдоль этих мусорных баррикад довольно браво — не к лицу городской любительнице криминальных загадок перед всякими темными углами пасовать.

Сейчас из каждого угла казалось — наблюдают.

И хорошо бы — мышь. А то ведь всякое мерещится, не к ночи будь помянуто…

Наполнив грудь воздухом, Надежда Прохоровна решительно переступила последнюю черту и, как ни уговаривала себя быть здравомыслящей и храброй, промчалась по изгибистому проходу до лестницы к туалету и двери в дом чуть ли не зажмурившись!

Ворвалась в кухоньку-предбанник, спиной прижалась к захлопнувшейся двери — отдышалась.

Воняет всякой дрянью. И нежилым помещением. Протухший лук баба Надя еще в прошлый раз в выгребную яму туалета выбросила, но зловонную лужицу на клеенке как следует не протерла, форточку не приоткрыла и теперь дышала практически теми же миазмами.

А как воняло в комнате!! Прежде чем начать рассуждать конструктивно, Надежда Прохоровна, задержав дыхание, распахнула два окна, устроила сквозняк и еще несколько минут не решалась дышать нормально. Пропитанный кровью диван источал такую вонищу, что, кажется, глаза слезились!

И понятно, что эта атмосфера расследованию никак не помогала. Вместо того чтобы вплотную заняться детальным поиском улик, Надежда Прохоровна, высунувшись в окно, выходящее на нежилой дом, минут пять дышала полной грудью и вентилировала легкие.

Навентилировавшись до ощутимого головокружения, села на шаткий табурет напротив дивана — все мысли выдуло полезным сквозняком. Сидела баба Надя напротив испачканного кровью дивана, смотрела на него, стараясь представить на нем Федю Мухина и понять, что произошло на прошлой неделе в ночь с пятницы на субботу.

«Что же случилось с тобой, Федя? — спрашивала себя, вызывая в памяти смутный образ развеселого алкоголика. — Что же тут произошло?.. Как тебя убили?.. Почему ты спокойненько сел на этот диван и умер?.. Почему на помощь не позвал?..»

Что заставило раненого человека прибежать домой, запереться на все замки и истечь кровью? Почему он не позвал на помощь?!

Может быть… В голове Надежды Прохоровны мелькнула жуткая мысль-видение… Смертельно раненный человек сидит на диване в темноте, а кто-то смотрит на него равнодушными змеиными глазами и — ждет. Ждет, пока жертва окончательно не обессилит, не потеряет сознание, и только тогда, проверив все замки и выставив окно, вылезает в темноту…

Если все случилось именно так, тогда все факты могли вписаться в систему. Преступник ударил Федора — не важно где, на улице или в доме! — и оставался с ним до самой смерти. Хотел быть абсолютно уверенным, что тот не выберется из дому и не позовет на помощь.

Похоже на картину преступления?

Не совсем. Все было бы так, если бы не положение тела покойного. Если преступник остался в доме, чтобы дождаться смерти Федора, то покойник наверняка смотрел бы в его сторону, а не отвернулся бы к окну.

А по словам и Дениса, и Суворова, когда они заглянули в оконную дырку, то оба наткнулись взглядами на остекленевшие глаза покойника. Фельдмаршал этому моменту особенное внимание уделил, поскольку сам чуть от испуга духа не лишился.

Может быть, Федор провожал взглядом своего убийцу, когда тот в окно вылезал?

Нет, чепуха. Если бы преступник решил дождаться, пока жертва умрет или окончательно обессилит от потери крови, то этого бы и дождался. Время было.

Тогда что получается? Как понять мотивы и мысли мертвого человека?! Как представить себя убийцей?! В большинстве детективов об этом пишется: вообразил себя следователь преступником или жертвой, встал на их место…

Или сел?

Надежда Прохоровна пока встала только с табурета. Подошла к шифоньеру, чье содержимое было разворошено милицией, и выудила с одной из полок большую тряпку, когда-то бывшую, скорее всего, веселенькой скатеркой с потерянными нынче кисточками. Разложила ее на диване так, чтобы прикрыть все пятна крови.

Примерилась… Зажмурилась…

И, не позволяя себе углубляться в сомнения, резко повернулась к дивану спиной и плюхнулась на скатерку!

Минуты полторы обвыкала на страшном, казалось, еще влажном месте — какой же молодец Фельдмаршал, подошел, сел и не пикнул, покойником прикинулся! — дышала через раз, исключительно ртом, и, когда немного совладала с брезгливым ужасом, постаралась в точности воспроизвести позу убитого Федора.

Так… вспомним свидетельства Фельдмаршала и фотографии… Одна рука убитого лежит вдоль тела, вторая с подлокотника свисает почти до пола…

Бррр! Свесившиеся вниз пальцы наткнулись на какой-то пыльный мягкий комок, Надежда Прохоровна отдернула от него руку, как брезгливая кошка лапу от лужи… Фу! Ну и грязища у покойника!

Утихомирила сердцебиение, вызванное неприятными ощущениями, и снова попыталась расслабиться.

Так… рука вдоль тела, вторая до полу свисает… — отставить отвращение! — скособоченная шея касается спинки дивана, голова поворачивается и…

Утыкается в темно-серое подобие оконной занавески.

Как это так? Почему утыкается?

А как же «глаза в глаза с покойником»?!

Забыв о всяческом отвращении, Надежда Прохоровна покрутилась на диване, отогнула краешек скатерти, нашла верхушку кровавого пятна, натекшего из проколотого легкого…

Все верно, Федор сидел здесь, локализация пятен указывает на это довольно четко.

Тогда почему?..

Почему «глаза в глаза» не получается?!

Надежда Прохоровна подвинула зад вплотную к боковине дивана, скособочила шею…

Теперь глаза немножечко из-за занавески выглядывали. Вернее — правый глаз, но никак не оба.

Почему же это?

Надежда Прохоровна устремила взгляд к окну, к собственным вытянутым вперед нижним конечностям…

Оба свидетеля — Дениска и Карпыч в один голос утверждали: первое, что увидели, приблизившись к дырке, — это остекленевшие мухинские глаза.

А тут?..

В первую очередь на передний план вылезают протянутые (во всех смыслах) ноги.

И только потом один глаз из-за занавесочки торчит.

Почему? Ошиблись оба свидетеля разом? Или… врут?..

Надежда Прохоровна перекинулась через подлокотник, поглядела вниз…

Матерь Божья!! Зачем на людей грешить, когда собственные глаза и мозги есть?! ДИВАН-ТО ОТОДВИГАЛИ!!

Всякая брезгливость была забыта моментально. Опираясь ладонью на испачканный бурыми пятнами деревянный подлокотник, Надежда Прохоровна вскочила на ноги, забегала вдоль дивана, окна и обратно…

Так, так, так… В такой грязищи сразу и не разглядишь, где больше пыли… Это у нормальных людей — отодвинь диван или шкаф, мигом пыльное пятно обнаружится! А тут…

Закушенная накрепко губа болезненно напомнила о здравомыслии, Надежда Прохоровна разжала зубы; встала на карачки прямо на грязный пол, пригляделась внимательно: ошибки быть не может — старую половую краску прочертили свежие царапины.

Вероятно, при обыске эксперт отодвинул диван в сторону, посмотреть, не завалилось ли за него орудие преступление, а потом… А потом небрежно и наискосок двинул мебель обратно к стене, не удосужившись поставить ее на место.

«Как же это я раньше проглядела?! — укорила себя Надежда Прохоровна. — Сантиметров на двадцать ножки левее ушли!»

Тетеря!

Встала на ноги, огляделась, припомнила снимки места преступления, сделанные неопытным Фельдмаршалом, и укорять себя перестала: Карпыч фотографировал Мухина с неудачного ракурса. Расположение дивана четко не обозначалось, снимок вкривь ушел.

А оказалось, верни диван на место, вся картина произошедшего здесь неделю назад меняется в корне.

И не просто меняется, а разговаривать начинает! Каждая деталь, каждая мелочь в этом доме обретает правильное звучание, указывает на ошибки в рассуждениях и попросту рассказывает: как и почему умер от потери крови хозяин дома.

Дабы убедиться окончательно в правильности рассуждений, Надежда Прохоровна, кряхтя, установила ножки дивана на весьма заметные(!), продавленные следы на краске и, даже не поправив тщательно скатерку, уселась на кровавые отметины.

Закрыла глаза. Вообразила себя Федором — рост у нас примерно схожий. И резко выбросила руку в сторону и назад.

Кулак ударил по фанере, которой Фельдмаршал заделал дыру в окне.

Фанера выскочила наружу и тихо шлепнулась в траву под окном, что и требовалось доказать.

Не было убийцы в доме. Мухин заперся — от него? — на все замки и только потом сообразил, что умирает.

Но звать на помощь Федор уже не мог. Вместо звуков из губ кровавая пена выходит, любое усилие увеличивает кровотечение. И против этой версии нет ни единого факта. Все крепко сцеплено: кровавый мазок на плексигласе точнехонько совпадает с ударом испачканного ребра кулака, сам плексиглас лежит на земле, а не стоит прислоненным к стенке, шея покойника свернута в сторону окна — он ждет, когда придут на помощь.

Но помощь не пришла. Окно выходит на заброшенный дом. Собаки могли бы услышать тихий призыв умирающего, но на деревне голосит ослепший Карпыч, Павлов машину заводит… Когда машина отъехала и наступила тишина, Федор уже не мог издать ни звука. Обессилил, потерял сознание, истекая кровью, и умер спустя час. Умер в то время, когда Фельдмаршал и учитель были в районной больнице.

Все так и было. Сперва собаки молчали, признавая в воре местного жителя, потом отвлеклись на Фельдмаршала с Черным… А после и лаять уже не надо было. Затих поселковый воришка Федя Мухин.

Надежда Прохоровна глубоко вздохнула. Встала с дивана. Постояла напротив него, словно прощаясь с бедолагой алконавтом, и вышла из дома.

Больше ей здесь делать нечего. Дом перестал путать версии и наконец-то рассказал, можно сказать — в глаза сунул! — слеподырой сыщице все, что мог сказать о смерти хозяина. Оставшиеся разгадки прятались на улице, поскольку ранили смертельно Мухина конкретно ТАМ. На коротком отрезке от тыла угодий Фельдмаршала до каменного бугорка, на котором лежала окровавленная одежда.

А пока можно предположить, что, скорее всего, Федя недооценил опасность ранений. По дороге к дому он снял чужую одежду, забросил ее в траву и пошел не за помощью, а наоборот — ПРЯТАТЬСЯ. Закрылся на все замки изнутри, даже свет не включил. Засел, как будто его и не было в деревне.

Видимо, чуть позже почувствовал себя плохо, но встать уже не смог. Сил хватило лишь на то, чтобы часть окна выдавить.

Наверное, отправляясь на кроличий промысел, хлебнул немного, с грустью подумала Надежда Прохоровна.

Или — много. Раз сильной боли не почувствовал, а кровотечению значения не придал… С пьяными такое кругом случается… Ребро сломают, только хмыкнут.

Но кто ж его убил?!

Кто лазал в дом Матрены и зачем-то шарился в документах?!

Теперь, когда из цепи умозаключений были исключены приметы убийцы, как человека щуплого, способного в узкую дыру пролезть, на передний план выступали три основополагающих факта любого убийства: мотив, возможность и орудие.

Мотивов, основываясь на вороватости погибшего, — хоть пруд пруди. Возможность — только у односельчан, поскольку не встревожились собаки. Орудие?.. И главное — умелость нанесения ударов…

Загадка.

И начинать все нужно сызнова. Плясать от печки, от места, где платок и юбка оставались еще чистыми. Сиречь от клеток с кроликами на участке Карпыча: отрезок небольшой и все разгадки — там.

Так называемое «орудие преступления» Надежда Прохоровна нашла в дровах, что так и не удосужился прибрать нерачительный хозяин Карпыч. Нагнулась только, побродила вокруг напиленных бревен разобранного дома, поворошила разрушенную поленницу и… испытала такой сильнейший приступ разочарования, что чуть ли не взмолилась в голос: «Господи, за что мне это?! За что Ты наградил меня умением не смотреть, а видеть?! Ну, почему я не могу, как все старухи, тихонечко вязать носки у телевизора и на лавочках с соседками судачить?! За что мне это наказание?!»

Увидев то, что лежало в дровах, Надежда Прохоровна так расстроилась, что чуть было не повернула обратно к задней калитке Суворовских угодий и не плюнула на расследование с высокой колокольни.

«А ну все это к бесу! — подумала расстроенно. — Плюнуть и забыть!»

Зачем, зачем ворошить чужие судьбы, пусть мертвые хоронят мертвецов, живым и так забот хватает. Не надо никуда вмешиваться, убеждала себя, тот, кто виноват во всей этой истории больше других, уже наказан самой страшной карой!

Надежда Прохоровна даже отошла от поленницы на несколько шагов. Уже почти решила было предусмотрительно закрыть глаза на то, что ей открылось… Но свернула к капустным грядкам и (благо Карпыча на огороде не было, а наказанный за подкоп Гаврош изнывал на цепи у главных ворот) сорвала несколько кружевных, обглоданных гусеницами листов капусты.

Вернулась к дровам и накрыла улику дырявыми листьями.

Дождь еще успеет смыть с нее кровь.

А времени подумать как следует может уже не хватить.

Тайм-аут взяла себе Надежда Прохоровна.

Разбитая и уничтоженная морально, вышла за калитку, но доплелась только до заросшего и тихого огородика Феди Мухина. Вернулась на скамеечку у тыльной стены дома, села, сгорбившись, и попыталась несколько минут не думать.

Охолонуть. Проветриться. Проверить.

Никогда раньше упертая правдолюбица Надежда Губкина не смогла бы вообразить, что откажется от этой самой правды. Открестится, как от черта, и анафеме предаст! Не в ее это натуре жалеть кого-то за серьезный проступок: набедокурил — отвечай! Имей смелость ответ держать перед людьми и Богом.

Но тут сама струсила. Не смогла представить, как расскажет все Матрене, как посмотрит ей в глаза, как дальше здесь гостить останется…

Уехать, что ли? Прямо сейчас встать с лавочки, наврать, что позвонили из дому и надо срочно выезжать?..

А как сама на себя в зеркало смотреть потом будет? Как каждое утро с собой глазами в зеркале встречаться станет?! «Единожды солгав…» Один раз струсив…

Нельзя уехать. Утаив правду, оставлю в этой деревне Матрену, уже привыкшую спать с двустволкой у кровати, фермеров, прячущих детей за крепким забором…

Что делать?! Как поступить?!

Безжалостно, но правдиво? Или предусмотрительно, Матрену и сидящих взаперти детей жалеючи?

Господи, вразуми и направь! Кого пожалеть, что предпочесть, тут полуправдой не отделаться. Тут — статья в дровах лежит.

В кармане тихонько, а Надежде Прохоровне показалось — бешено! — подпрыгнул в треморе мобильный телефон. Загудел негромко и мелодично, призвал к общению. Бабушка достала сотовый, взглянула на дисплей…

Муровский подполковник не кстати образовался. Совсем не кстати!

Надежда Прохоровна нажала на кнопочку с изображением зеленой телефонной трубочки и буркнула:

— Алло. Здорово, Михалыч.

— Надежда Прохоровна! — пробираясь сквозь плоховатую связь, довольно завопил Суворин. — Здравствуйте! Как у вас дела?!

Надежду Прохоровну всегда раздражала манера говорить с пожилыми людьми как с тугоухими придурками. Орут, понимаешь ли, в телефон, как будто с оглохшим маразматиком беседуют, нет чтобы различий в возрасте не подчеркивать — с женщиной, бестолочь, как-никак разговариваешь. (Тем более обидно, что уж кто-кто, а Сергей-то Михалыч должен знать, что с головою у бабы Нади полный порядок.)

— Нормально, — буркнула Надежда Прохоровна.

— А я почему-то подумал, что-то случилось, — нелогично расстроился Суворин, этой зимой горячо обещавший, что отплатит бабе Наде за поимку серийного убийцы любой монетой[1].

— Да вроде бы разрешилось все уже. На тормозах.

— Ну, ну, — опять воодушевился подполковник. — Может быть, расскажете, что там у вас «на тормозах» отъехало?

Надежда Прохоровна вкратце выложила теперь уже почти смешную историю с «цыганской путаницей», Суворин в нужных местах учтиво похихикал (причем Надежда Прохоровна снова почувствовала себя слегка второсортной бабкой), но в результате высказался так:

— Это дело оставлять нельзя. Отправитесь в обратную дорогу, встретите какого-нибудь из поселковых коллег… Зачем вам неприятности?

— А зачем тебе лишнее беспокойство?

Резонный вопрос.

— Никакого беспокойства, Надежда Прохоровна! — обрадованно воскликнул не любивший оставаться в должниках подполковник. — У меня в тех местах хороший знакомый на хорошей должности в областном управлении сидит — один звонок, и все недоразумения разрешатся!

Надежда Прохоровна поупиралась для приличия, подполковник деликатно понастаивал… Так и не придя к общему знаменателю, простились сердечно.

Надежда Прохоровна положила телефон в карман и, тяжко вздыхая, пожалела, что Суворин объявился так не вовремя. В момент, когда мысли шагали вразброд, когда никакого решения еще не было принято, но идея об обращении за помощью к Михалычу уже бродила на задворках.

Муровский подполковник — мужчина толковый и вдумчивый. Если попросить его вмешаться в судьбу знакомого человека, может поспособствовать.

Но нужно ли кому в Парамонове вмешательство толкового и вдумчивого мента… Может быть, оставить все как есть?.. Матрена позабудет о двустволке, детишки постепенно выйдут играть на улицу…

Ага! А как только поблизости детский, можно сказать, «спецприемник» организуется, все сызнова начнется! На Павлова и его детдомовцев всем миром с испугу накинутся!

Может быть, сходить к Аркадичу посоветоваться? Он тут во всем мужик заинтересованный…

Успеется. Надежда Прохоровна поняла: устала так, что просто не готова к серьезному разговору с кем бы то ни было! Голову и душу раздирали противоречия, и нужно время, чтобы это переждать. Успокоиться, продумать все еще раз не торопясь, на свежую голову.

Баба Надя поднялась с лавочки и медленно, оттягивая встречу с золовкой, побрела к ее дому. Авось удастся не поддаться настроению, спокойно выдержать Матренин взгляд и виду не подать, насколько все тут плохо. Ужасно. Разрушительно для тихого течения парамоновской жизни.

Устала.

Уснула Надежда Прохоровна на удивление легко. Может быть, усталость помогла, может быть, ромашковый чай с майским медом, но, войдя в комнату Матрениной дочки, собираясь, кстати сказать, еще разок на треклятые снимки поглядеть, до стола так и не дотопала. Опустилась на кровать, посидела минуточку и сама не заметила, как голова склонилась на подушки.

Проснулась ранним утром и очень удивилась, обнаружив себя укрытой одеялом на разобранной постели.

Наверное, Матрена как-то изловчилась, подумала с ласковостью. Или сама, не открывая глаз, устроилась.

Тихонько так, чтобы не скрипнули пружинки, Надежда Прохоровна встала с кровати и пошла доделывать то, на что вчера не хватило сил. Достала из выдвижного ящика стола все фотографии Карпыча; согрела себе чаю и отправилась пить его на улицу, за столиком у палисадника.

Неяркое солнце уже немного разогнало утренний туман. Ноги немножечко зябли, Надежда Прохоровна грела руки, сжимая ими большую чашку, и, еще не проснувшись как следует, рассматривала две нечеткие фотографии, на которых Федор Мухин был снят в одежде бабы Глаши. Глядела и понимала: что-то в них еще осталось неясным. Что-то спряталось в чернющей мути, скрылось за размытыми пятнами: прищурься, напрягись — увидишь.

Сыщице-любительнице бабушке Губкиной очень хотелось верить, что там, за пятнами, скрывается НАДЕЖДА. Не все еще потеряно, стоит только поднапрячься и хорошенько подумать, все можно еще исправить! «Разрулить»!

Ведь для чего-то существует поговорка «И волки сыты, и овцы целы»?!

Так почему бы не для этого случая?! Давай, давай, Надежда Губкина, проснись, включи мозги на полную катушку! Спасай деревню, избавляй от страхов!

…Мозги проснулись на пятнадцатой минуте напряженных уговоров. Включились сразу, подкорректировали зрение, и оно подарило дивное изменение ракурса на последнем фотоснимке: туманное пятно вдруг превратилось в угол сарая, подтянуло к себе некую размытую полоску на заднем плане, и общий вид улетающей наискось фигуры обрел неопределяемую доселе устремленность к конкретной цели.

И это устремление вернуло бабе Наде радость жизни. Мозги заработали в почти танцующем воодушевленном ритме, каждое па ловко вписывалось в спасительный для всех рисунок! Хотелось громко известить деревню — НАДЕЖДА ЕСТЬ!!

Бабушка Губкина стремительно вскочила с лавочки, заскочила на минуточку в дом и натянула на ноги вязаные носки Матрены. Потом, прижимая к груди обе суворовские фотографии, помчалась к его огороду.

«Только бы найти, только бы найти! — молилась на ходу. — Если я найду то, что там должно быть, поговорка про волков и овечек воплотиться в реальности!»

Возле дома Фельдмаршала сонно и лениво потявкивал бдительный Гаврош. Надежда Прохоровна буквально ползала по небольшой, усыпанной занозистыми щепками полянке рядом с горкой дров; поминутно вскакивала на ноги, подносила «заговорившую» фотографию к глазам и прикидывала на местности возможное расположение последней улики.

Нашла.

И тут же чуть не прослезилась — НАШЛА, НАШЛА, НАШЛА!!!

Пробежала до капустных грядок, щедро нарвала листьев и укрыла ими чуть ли не треть полянки за клетками.

— Надежда Прохоровна?

За спиной, недоуменно таращась, стоял хозяин огорода в полосатых трусах и шлепанцах. Погавкивание бдительного Гавроша разбудило кроликовода и повлекло на улицу, проверить — кто снова разоряет клетки?! На кого кобеля и милицию напустить?!

Как выяснилось, баба Надя разоряла. Но только не клетки, а остатки ажурной капусты. Безмерно удивленный, Фельдмаршал разглядывал украшенную капустными кружевами полянку и машинально скреб пальцами упитанную волосатую грудь:

— Надежда Прохоровна, что вы здесь делаете?

— Я здесь, Суворов, делом занимаюсь, — строго, вставая с колен, сказала московская бабушка. — А ты тут ничего не трогай.

— Почему это?

— Так надо. Видишь — я каждый листик камушком прижала. Смотри не выпускай Гавроша, понял?

— Не очень, — признался все еще сонный Фельдмаршал и с наслаждением зевнул.

— Потом поймешь, — пообещала гостья туманно и, словно все происходящее вполне укладывалось в ежеутренний порядок вещей, гордо повернулась к остолбеневшему пенсионеру спиной. — Ну, пошла я, Карпыч. До встречи.

…Дома приготовила Матрене знатный завтрак из тонких блинчиков и гречневой каши со шкварками: по кухоньке прямо-таки порхала! Во какое настроение образовалось!

Еле дождалась приличного по воскресному времени часа и собралась звонить Суворину в Москву. Взяла мобильный телефон и очень обрадовалась (и немного удивилась), обнаружив в нем безответный вызов от Алешки.

Конечно, первым делом позвонила дражайшему воспитаннику Бубенцову и удивилась еще больше, узнав, по какой причине тот до нее вчера дозванивался.

— Тут вам письмо из Парамонова, баба Надя, — пояснил Алеша. — Мы с Настей приехали с дачи поздно вечером — Настене сегодня на работу, а тетю Соню и Вадима Арнольдовича другие гости обратно с дачи захватят, — раскрыли почтовый ящик, а там — письмо.

— Из Парамонова? — уточняюще переспросила Надежда Прохоровна. — А от кого?

— На конверте только название деревни, но без имени отправителя.

— Вскрывай, — приказала баба Надя.

Алеша послушно вскрыл конверт, прочел послание…

Прослушав Алексея, Надежда Прохоровна расслабилась окончательно: все совершенно встало на места. Каждая несуразица, малейшая нелепица в расследовании сегодня утром нашла объяснение. Надежда Прохоровна даже посмеялась немного, закончив разговор с Алешкой, и уверенно — теперь уж точно никаких загадок не осталось! — набрала номер подполковника Суворина.

Покаялась немного хорошему мужику в ненужной скрытности, рассказала обо всех парамоновских делах и попросила помощи.

— А она к вам, может быть, уже и так едет, — довольно хмыкнул подполковник. — Я еще вчера созвонился со своим приятелем, рассказал ему о ваших заморочках, и тот пообещал приехать и помочь.

— В воскресенье?! Зачем же занятого человека беспокоить, можно…

— Надежда Прохоровна, — перебил ее Суворин, — Артем Давыдович вначале так и собирался — в понедельник позвонить в поселок, все утрясти… Но я, признаюсь, грешен, не удержался и рассказал Артему, при каких обстоятельствах произошло наше знакомство, и тот — «не утерплю, поеду с твоей бабушкой знакомиться прямо в воскресенье». От дачи, говорит, и комаров устал — спасу нет. Так что готовьтесь. Давыдыч — генерал.

— Ой, батюшки-святы! — переполошилась баба Надя. — Всамделишный генерал?!

— Майор, — уточнил генеральское звание подполковник. — Но теперь, как я понимаю, придется немного Давыдовича подкорректировать, попросить прихватить с собой по дороге следователя из районной прокуратуры, ведущего дело об убийстве Федора Мухина. Так будет правильно?

— Спасибо, Сережа, — искренне поблагодарила Надежда Прохоровна, попрощалась с подполковником и побежала красить губы, причесываться и приводить в порядок «вылитую Паркер-Боулз» — Матрену Пантелеевну.

Часть четвертая

О волках, овцах и славных московских сыщицах

Приезд трех милицейских автомобилей наделал в Парамонове и его окрестностях большой переполох.

Вначале к Матрениной калитке важно подкатила блестящая черная иномарка с синими номерами и проблесковым маячком, за ней уважительно подъехала менее претенциозная «Волга» районной прокуратуры, следом за волжанкой тихонечко подкралось еще одно детище российского автопрома — «козел» поселковой милиции с дядей Димой и рядовым Володей за рулем.

На тихое рычание трех моторов на улицу высыпалось почти все парамоновское население. Никто не остался к параду автомобилей безучастным: старуха Стечкина даже клюку дома забыла, старая Сычиха стремительно меняла на ходу рабочий платок на парадно-выходной — боялась хоть что-то пропустить в событиях!

Надежда Прохоровна, признаем честно, от невероятно помпезно обставленного прибытия генерала немножечко струхнула.

«Наделала делов! — подумала расстроенно. — Неужто не мог Суворин объяснить, что бабушка — простая мирная пенсионерка без всяких фанаберий! Чего «парад планет» устраивать?! Приехал бы Давыдыч потихоньку, поговорил бы с бабушкой при следователе и — восвояси на дачку, комаров докармливать. Зачем мне эта нервотрепка?! Хорошо, хоть погоны дома оставил… в рубашечке приехал…»

Торжественное прибытие вошло в завершающую фазу. К генеральской двери метнулись сразу и дядя Дима, и прокурорский следователь — худосочный остроносый мужичок, одетый по всей форме.

Генерал Давыдович — высокий представительный мужик с седыми висками — выбрался из машины быстрее, чем подоспели чинопочитатели.

На вышедшую к воротам бабу Надю поглядывал доброжелательно, с хитринкой. Надежде Прохоровне он напомнил типов, разговаривающих со старушками как с тугоухими придурками. Во взгляде высокого милицейского начальства читалось: «А ну-ка, покажите, что тут за Надежда Прохоровна такая? Что тут за чудо-юдо в юбке и в очках, при пенсионерской книжке?»…

Но если раньше, при любых других обстоятельствах, подобный взгляд заставил бы Надежду Прохоровну встретить нахального начальника довольно сурово, то тут произошла обратная реакция. «Хороший мужик, — сразу же успокоившись, подумала Надежда Губкина. — Простой, открытый — все как есть, любопытство погонами не маскирует, не важничает».

А впрочем, какой еще приятель мог быть у Сережи Суворина? Конечно, такой же ясный и понятный, как опытный московский сыщик. Михалыч мог прислать к знакомой бабушке только такого же профессионала, а не чурбана-чинодрала.

Надежда Прохоровна приветливо распахнула калитку, улыбнулась:

— Добро пожаловать, дорогие гости.

— Это они-то дорогие? — насмешливо оглянулся генерал на вытянувшихся в струнку поселковых милиционеров, одетых по случаю приезда начальства в форменные белые рубахи с короткими рукавами.

— А что? — добродушно усмехнулась баба Надя. — Хорошие ребята, нормально службу несут… По фотографии-то я — ну вылитая Роза!

Напряжение в вытянувшейся в струнку милицейской компании немного ослабло. Парни выпустили воздух из легких, расслабили животики…

Знакомство продолжалось под неуемных любопытством парамоновцев; из-за плеча примчавшегося с поля фермера Сыча, выглядывала озадаченная физиономия кроликовода.

* * *

Ничего рассказывать о гибели Федора Мухина Надежде Прохоровне не пришлось. Большую часть пути, до поселка, следователь Гаврилов Родион Евгеньевич провел в иномарке генерала и за это время успел посвятить того в суть следственных мероприятий.

Надежда Прохоровна этому обстоятельству обрадовалась чрезвычайно — лучше толкового профессионала никто обстоятельств дела не перескажет! — и просто повела приехавшую компанию к дому усопшего поселкового сторожа. (Начальное место разразившейся трагедии решила оставить на потом.)

Большая милицейская компания уважительно тянулась в арьергарде, следователь Гаврилов всячески старался присутствовать на первом плане, Надежда Прохоровна, как и главный гость, хранила молчание. Бабушка готовилась к доказательной увертюре, генерал сосредоточенности пожилой сыщицы не мешал, любовался парамоновскими красотами, на озеро благожелательно поглядывал.

Пришли. Родион Евгенич снял с входной двери казенную бумажную полоску, преграждающую доступ к месту преступления…

— Значит… — задумчиво протянул генерал, — ваш Мухин собирался похитить у соседа кролика?..

— Собирался, — подтвердила Надежда Прохоровна. — Тут сейчас немного прибрано, а раньше, как только я на кухню вошла, сразу поняла — к переработке украденного Федька загодя готовился. На столе почищенный лук лежал, морковка, лавровый лист с черным горошком. На подоконнике, сами посмотрите, стеклянные банки с жестяными крышками, закаточная машинка. В печке скороварка спрятана. У Карпыча кролики огромадные, зараз не съесть — Федька их в тушенку собирался переработать, а банки в погребе схоронить. Наверное, он так всегда поступал, за ночь все съестные запахи выветривались, шкурки-перья закапывались…

— Понятно, — кивнул Давыдович. — Его убили за кражу живности?

Доказывая, что в запертом доме Мухин находился один, что имел возможность, не вставая с дивана, выбить окно и оставить кровавый мазок, Надежда Прохоровна ни словам не обмолвилась о том, что произошло до этого. Решила прежде убедиться — воспримет ли генерал собранные пенсионеркой доказательства как должное? Имеет ли смысл продолжать?

Может быть, придется оставить все как есть?.. Пусть мертвые хоронят мертвецов…

Артем Давыдович воспринял положительно. Одобрил рассказ Надежды Прохоровны кивком седой головы и поднял брови, намекая на продолжение.

— Теперь пойдемте к клеткам с кроликами, — вздохнув и почувствовав, как гулко ударило сердце, сказала баба Надя.

Если у дома Карпыча она допустит какую-то промашку, разочарованный бездействием следователь Гаврилов этого не спустит. Прокурорский чин уже недовольно поглядывал на излишне ретивую старушку, уже ломал голову — готовился поймать пожилую сыщицу на малейшем несоответствии рассказа доказательствам. Когда Надежда Прохоровна предъявила сокрытые от следствия улики — платок и юбку со следами крови, на скулах следователя появились красные пятна и заходили желваки.

Оно, конечно, и понятно. Подвела Надежда Прохоровна мужика. Не дала блеснуть, подставила. Переживал бедняга, что никчемным болваном в глазах начальства его пенсионерка выставит.

Ну да и ладно. Авось — прорвемся. Авось все рассуждения подкрепятся куда как доказательно… Тут человеческие жизни, а не звания с чинами на кон поставлены.

Украшенная капустными кружевами полянка заставила Давыдовича удивленно хмыкнуть. Надежда Прохоровна обошла милицейскую компанию и заинтересованно поглядывающего из-за их спин Карпыча. Вышла на авансцену и остановилась возле порушенной поленницы.

Сосредоточилась на словах, на грамотном изложении обстоятельств… И немного необычно для себя начала главный разговор с извинительных экивоков:

— Я тут все улики капустными листами прикрыла, вдруг дождь пойдет… — Нагнулась над поленницей, сняла ажурные листья с дровяной кучи. — Вот, — сказала негромко, — поглядите — орудие преступления.

Мужская компания сгрудилась над порушенной поленницей. Примерно в середине высокой горки лежало толстое, расщепленное на две половины бревно с торчащими из расщепа длинными гвоздями. Присмотревшись, все почти сразу поняли, что потемнели гвозди не только от времени: под каждым гвоздем на чистое сухое дерево совсем недавно натекло немного крови.

— Федор сам упал и напоролся на гвозди, — негромко продолжала баба Надя. — Если вы внимательно посмотрите на второй снимок убегающего человека в женской юбке, то увидите, что в этот момент он явно падал. Причем спиной назад.

На лице следователя Гаврилова отразилось радостное волнение.

— Убегающий человек падал спиной назад? — прищурившись, думая, что ПОЙМАЛ (!) самонадеянную старуху на несоответствиях, вкрадчиво спросил Родион Евгеньевич.

Вот! Вот он самый тонкий момент расследования! Именно этого злокозненного, но объективного интереса так и боялась славная московская сыщица.

Убегающий человек не может сам упасть спиной назад. Если только ему кто-то не помог. Не толкнул на эти гвозди, ударив в грудь.

А толкнуть его мог только один человек: тот, кто находился в этот момент непосредственно на месте происшествия, — Суворов Сергей Карпович. Хозяин огорода устроил на вора засаду, поджидал его в ночь на прошлую субботу, он мог устроить драку со злоумышленником, он мог убить. Пусть непреднамеренно, случайно, но мог.

Иначе как стремглав улепетывающий Мухин мог упасть спиной назад? Даже споткнувшись, бегущий человек по инерции падает лицом вперед.

Вначале, увидев гвозди со следами крови, Надежда Прохоровна расстроилась до невозможности. Решила — обманул ее Карпыч. Не все сказал по правде, как было той ночью, утаил если не про драку, так про один-единственный толчок.

И еще подумала тогда — так же решит и следствие. Свидетель утаил факт драки, запутал органы — ВИНОВЕН.

А как виновен, в чем?!

В том, что сослепу толкнул кого-то в грудь?! Сам свое имущество защищал, если эти органы бездействуют?!

Очень огорчилась тогда Надежда Прохоровна. Голову сломала — как поступить? Рассказать милиции про все находки и догадки, поступить по совести или по закону?..

А что они дадут, законы эти?! Кому тут будет лучше?! Федька умер! А бедолага Карпыч жив.

Ну, предъявят Фельдмаршалу обвинение в неосторожном убийстве. Ну, скорее всего, даже не посадят или вовсе оправдают…

Но ведь статья, суд, позор! В деревне Карпыч живет. В ДЕРЕВНЕ!

Весть о том, что бывший начальник почты убил соседа, мигом облетит округу. И мало кому будет дела, что убил-то по неосторожности, непреднамеренно, не со зла! Убийцей окрестят Фельдмаршала, со стыда мужик сгорит. По всем окрестным деревням пойдет гулять рассказ, выстроенный по принципу поговорки «То ли он украл, то ли у него украли…». Затюкают Фельдмаршала. Запьет мужик или озлобится. Не вынесет позора, деревня осуждать умеет.

А ведь, по совести сказать, за что? За то, что слишком свое добро берег?

Так эдак каждый тут живет. За шелудивого барана соседу нос сломает…

Но ведь сломает, не убьет…

Все мозги высушила баба Надя, пока решала, что тут главное? Прикидывала, как отразится на Матрене расследование московской родственницы… Не проклянет ли Мотя? Не осерчает?..

Ведь нелегко жить рядом с человеком, переживающим такую драму. Матрена добрая душа. Пожалуй, изведется.

И остальные парамоновцы… Как будут проходить их тихие зимние вечера под перестук бочонков лото? Прекратятся? Запрется «опозоренный» Карпыч дома, обидится на весь белый свет… Жалко мужика. Деревню жалко — дружная была, пока не заявилась московская невестка.

Эх, жизнь! Чуть от огорчения умом не тронулась Надежда Прохоровна!

Но хорошо, что не сдалась. Заставила себя отставить все печали, задуматься еще разок.

Посмотрела внимательно-внимательно на последнюю фотографию Федора, что, по словам Суворова, тот заснимал, уже падая навзничь, и увидела: слабый сероватый отсвет фотовспышки очертил угол сарая, к которому прибиты клетки. И угол этот — почти вертикальным был.

Ошибся Карпыч! Не он падал, меняя ракурс фотоснимка, а поселковый сторож уже на спину заваливался! Угол сарая придал фотографии определенность по вертикали и горизонтали, попозже привязалась и едва заметная серебристая полоска — туманно блеснул под яркой вспышкой новехонький железный желоб для дождевой воды, что Суворов на старую баньку приделал. Он тоже ракурс подтвердил…

И вот тогда уже побежала Надежда Прохоровна разыскивать возле поленницы, на которую Федор рухнул, некий возможный округлый предмет, что под ногу ему попался на бегу.

Нашла. Короткую толстую ветку осины со следами земли на гладкой коре. Конец деревяшки глубоко прочертил землю, сантиметров двадцать протащился по траве и оставил такой говорящий след, что никаких сомнений не осталось: убегая, Федор наступил на круглую палку, нога уехала вперед, а Мухин, потеряв равновесие, со всего размаха плюхнулся в дрова.

Там его спину и поджидало расщепленное бревно бывшего дома с двумя острейшими коваными гвоздями.

Осиновую палку и отметины на земле и траве Надежда Прохоровна прикрыла капустными листьями как главное доказательство правдивости и невиновности свидетеля Карпыча и теперь, услышав вкрадчивый вопрос Гаврилова, снимала эти листья с доказательств.

— Вот, посмотрите на эту палку от осины… Видите? Кора немного содрана, испачкана землей… Вот тут остался след — палка проехала вперед, оставив глубокую борозду… Посмотрите на фотографии — Федор падает еще в чистой юбки, а позже я вам покажу бурьян, в который он уже испачканную одежду по дороге отсюда выбросил…

Генерал, нахмурившись, сравнивал фотографию с местностью (прокурорский следователь делал то же самое из-за его плеча), послушно глядел на борозду в траве…

— Ну что ж, Родион Евгеньевич, несчастный случай? — сказал в итоге. — Если, конечно, на обуви погибшего найдут частицы осиновой коры…

Надежда Прохоровна задержала дыхание, насторожилась, но все тревоги развеял довольный возглас Карпыча:

— Конечно найдут, товарищ генерал! Если Надежда Прохоровна сказала — на коряге Федька поскользнулся, так оно и было!

Самым удивительным во всех событиях этого дня было то, что Фельдмаршал ни черта не понял! Таращил на высокое начальство довольные глаза, гордился знакомством с ним и даже на секунду не представил, на каком тонюсеньком волоске висело его честное имя!

Еще полчаса назад Надежде Прохоровне, по правде говоря, хотелось Карпыча как следует по шее треснуть — наделал неугомонный кроликовод делов! Не сиделось ему спокойно.

Но, видя искреннюю радость почтальона, решила его простить.

Не за себя, конечно, а за испуг Матрены, что вызвал Фельдмаршал, когда в ее дом за старыми письмами пробрался. Едва сегодня утром Алешка прочитал бабушке по телефону письмо, Надежда Прохоровна поняла, что и последняя загадка с обыском дома золовки разрешилась: неугомонный Карпыч устал уговаривать Матрену написать письмо невестке, тайком пробрался в ее дом и разыскал в стопочке бумаг и писем какое-то послание с обратным адресом Надежды Губкиной.

Но поскольку злоумышленником Карпыч был неопытным, на торчащую из секретера тесемку внимания конечно же не обратил.

Баламут. Наворотил непоняток выше крыши! И подписался-то в «анонимке» как витиевато и туманно: «Озабоченная общественность деревни Парамоново».

Право слово — баламут озабоченный!

Генерал поглядел на радостного хозяина огорода, понятливо хмыкнул и сделал свите едва заметный знак разойтись. Подошел к Надежде Прохоровне, спросил тихонько:

— Вы что — ничего ему не сказали?

— А зачем? — пожала плечами бабушка. — Сергей Карпович человек не молодой, зачем ему нервы трепать? Ведь сразу видно — НЕ ВИНОВЕН. Так?

Артем Давыдович покрутил опущенной головой, подумал секундочку и поднял голову, уже улыбаясь:

— Ну, как не помочь почти тезке нашего дорогого Сережи Суворина. Конечно не виновен. Тем более что он так уверен в вашей непогрешимости.

Надежда Прохоровна мысленно перекрестилась и пожелала далекому московскому сыщику крепкого здоровья и побольше таких хороших друзей, как генерал Давыдович.

— Надежда Прохоровна, — хитро прищурился милицейский начальник, — а не расскажите ли вы мне, как этой зимой для Суворина серийного убийцу поймали?.. Расскажите, очень хочется из первых уст…

— А это зависит от того, согласишься ли ты на обед остаться. — Прищурилась пытливо. — Не побрезгуешь деревенским угощением, не погнушаешься, а? Матрена уже, поди, картошечки пожарила, это у нее фирменное блюдо.

— Боялся, что не пригласите! — рассмеялся генерал. — Признаюсь честно — страсть как люблю деревенские застолья! Я ведь, Надежда Прохоровна, родом практически из этих мест… — И зычно гаркнул свите: — Пойдемте, ребята, нас на обед деревня приглашает!

У калитки Матрены Пантелеевны стоял навытяжку участковый Кузнецов в парадной белой рубашке, с выпученными глазами. По его лбу и румяным щекам струился крупный пот, на лице застыло верноподданническое и в то же время недоуменное выражение: «Ну кто же знал, что эта старуха всамделишной знаменитостью окажется?!»

Надежда Прохоровна передала генерала в гостеприимные руки Матрены Пантелеевны и прочих парамоновцев, остановилась возле боявшегося лишний раз вздохнуть участкового и грозно произнесла:

— Ну, лихоимец? Когда Сычам мотоцикл думаешь возвращать?

— А я… — растерялся Кузнецов, — а они… А они не берут! Дениска сказал — тесть на место мотоцикла уже какой-то культиватор приспособил, зачем технике во дворе ржаветь, пылиться! Не берут они назад, Надежда Прохоровна, я предлагал!

— Ну смотри, Андрюшка, — строго погрозила пальцем «всамделишная знаменитость», — я проверю.

— Все честно! Не берут!

— А если еще раз услышу, что ты поборами занимаешься…

— Никогда! — истово поклялся ушлый участковый. — Не сойти мне с этого места!

— Тогда пойдем, генералу тебя представлю. Пообедаешь с нами.

Кузнецов очумело поглядел на бабу Надю, бросил взгляд за ее плечо, где городское начальство весело перемешивалось с парамоновцами…

— Счас! Минуточку!

И унесся к своему «газону».

Вытащил из машины несколько тяжеленных пакетов с «приличной» магазинной водкой и потащил к накрытым во дворе столам. Видать, боялся, что порученное его надзору население начнет спаивать начальство несанкционированным самогоном.

* * *

Застолье прошло славно. Милицейские работники выпили водки и малость распустили галстуки, генерал оказался большим любителем хорового пения…

Улучив минутку, Надежда Прохоровна представила ему Германа Аркадьевича, рассказала, что тот собирается организовать тут детский дом с военным уклоном…

— Поможем чем сможем, — солидно пообещал Давыдович и протянул учителю визитку. — Хорошее дело затеваете. Нужное.

Сергей Карпович бегал вокруг стола с фотоаппаратом, и генерал сфотографировался с каждым сельчанином.

Хорошим получился день. Застолье длилось до потемок.

А вечером Матрена Пантелеевна снесла на чердак ненужные патроны и двустволку.

Эпилог

Пасмурным сентябрьским днем у светофора встретился Надежде Прохоровне майор Володя Дулин. Обрадовался, поздоровался с бабушкой сердечно и, взглянув, с некоторым ехидством спросил:

— Дошел тут до меня слушок, Надежда Прохоровна, что вы в некоей деревне некий куриный детектив расследовали?

— Наврали, — коротко буркнула сыщица-любительница Губкина. — Не куриный, а скорее кроличий. И ничего смешного, Вовка. Порадуйся в кои-то веки, что убийство полным пшиком оказалось и никого сажать не надо.

— И в мыслях не было, Надежда Прохоровна! Хотел поздравить с очередным успехом! Горжусь знакомством, заступница вы наша.

Надежда Прохоровна пригляделась: вроде бы ехидства в голосе больше нет, и вправду гордится.

— Заходи в гости, Володя. Наши рады будут.

— Обязательно зайду, Надежда Прохоровна. Ваш рассказ послушаю.

P. S. Еще раньше, в начале августа, в Парамоново «по срочному, неотложному для Матрены Пантелеевны делу» поехала Лидочка из тридцать пятой квартиры.

Вернулась только в конце ноября. И сразу побежала на вещевой рынок покупать белые женские валеночки тридцать восьмого размера и мужские черные, сорок второго.

Матрена написала, вроде бы сладилось у них с Карпычем.

Надежда Прохоровна уже не сомневалась, что скоро вновь поедет в Парамоново — на свадьбе погулять!

[1] С историей поимки маньяка вы можете ознакомиться, прочитав книгу «Рефлекс убийцы».

Content

Оксана Обухова
Немного страха в холодной воде

Пролог

Часть первая Деревня Парамоново и ее живые обитатели

Часть вторая «От людей на деревне не спрячешься…»

Часть третья Зачем отставной козе барабанщик?!

Часть четвертая О волках, овцах и славных московских сыщицах

Эпилог