Башлачев Александр Николаевич

Как по лезвию

«…И колокольчик был выше храма»

Совершив чудную «загогулину», российская жизнь вновь вернулась на тёмные круги своя, и опять нет для нас поэта более важного, чем Александр Башлачев. Память о нём всколыхнулась с новой силой; песни звучат, как сверхновый завет, а загадка его жизни и смерти будоражит до сердечной боли. Впрочем, большинство сограждан и современников вообще не знает, кто такой Башлачев, а те немногие, кто знают, путаются в мифах и апокрифах. Это простительно: и творчество, и жизнь СашБаша настолько экстраординарны, что и я, например, хотя и знал его хорошо, не имею ответов на многие, многие вопросы.

Александр Башлачев родился 27 мая 1960 года в Череповце в интеллигентной семье. Учился хорошо; после окончания школы поступил на факультет журналистики Уральского государственного университета в Свердловске. Получив диплом, вернулся домой и работал в редакции районной газеты «Коммунист». В 1983 году начал сочинять песни и купил гитару. Песни были хорошие, даже очень, но настоящее озарение (не люблю патетики, но иначе не скажешь) пришло где-то в середине 84-го, когда написалось «Время колокольчиков». Это было нечто невероятное, неслыханное, несравнимое по мощи ни с чем ни до, ни после Башлачева. Если рассуждать тупо-аналитически, то можно представить открытое им новое выразительное пространство как слияние рок-энергетики, изысканнейшей поэтической образности и максимально глубокого проникновения в темную и сокровенную русскую тему. Хотя словами этого действительно не выразишь; мне посчастливилось стать одним из первых слушателей Башлачева, и впечатление было абсолютно ошеломляющим, сродни прикосновению к чему-то магическому и запредельному.

Осенью 1984-го он дал первые квартирные концерты в Москве и Ленинграде, был принят с восторгом. Тут же, недолго думая, уволился с работы и зажил невыносимо легкой жизнью бродячего певца и поэта, скитаясь между Москвой и Новосибирском, Свердловском и Ленинградом, ночуя в квартирах друзей и подруг. Воздушный, праздничный, неприхотливый — казалось, он питался святым духом и излучал вовне мегатонны светлой энергии и любви. В отличие от всех соратников по музыкальному подполью (от Агузаровой до Цоя), СашБаш никак не «продвигал» себя в профессионально-карьерном плане. Хотя возможности для этого были: ему рукоплескали Театр на Таганке и актовый зал «Литгазеты», его принимали в своих домах Андрей Вознесенский и Алла Пугачева. При этом он вовсе не был (как некоторые, возможно, полагают) ни юродивым провинциалом, ни упертым нонконформистом… Просто он жил по своим законам, бесконечно далеким от глупостей и условностей материального мира. Нам, простым смертным, этого не дано — как не дано ни его таланта, ни его свободы, ни его способности любить.

Осенью 1995-го Саша написал самые лучшие песни, которые при всем смущении перед экстремальными эпитетами я не могу назвать иначе, как гениальными — «Ванюша», «Имя имен», «Вечный пост». В это трудно поверить, и я не знаю другой такой вспышки в истории поэзии (может быть, Рембо?) — но получается, что все свои шедевры Башлачев создал меньше чем за два года — с лета 1984 по весну 1986-го. «И где брал он силы?..»

Последние полтора года жизни СашБаша были очень грустными: он постепенно угасал, он был потерян. Выступал с трудом и в малую долю былой силы. Алкоголь, наркотики и тому подобные бытовые передряги тут совершенно ни при чем; случилась загадочная, мистическая штука: подобно героям сказок и легенд, Башлачев внезапно утратил свой дар. Волшебный (божественный?) источник иссяк, и стихи больше не приходили к нему.

В последние годы он музыкально переработал, усовершенствовал некоторые старые песни (мне особенно нравится поздняя, «гипнотическая» версия «Посошка»), но этого явно было недостаточно для страждущих друзей и ждущей новых откровений публики. Вообще обожание и ожидание отзывались в нем тоской — ведь он не был простым артистом, способным «отрабатывать» старые хиты. Он мог бы прожить дольше, если бы владел азами «простой работы — жить», но его владения располагались гораздо выше. Рано утром 17 февраля 1988 года Саша Башлачев выбросился из окна ленинградской квартиры.

Во вселенной Башлачева ничего не изменилось — будто и не было этих десятилетий, будто только вчера закрылись его глаза. Он был рокером по тусовке, хиппи по образу жизни, но по сути он был и навсегда остался великим поэтом, человеком внутри души и вне времени. Володя Шинкарев, прекрасный питерский художник, некогда идеолог «митьков», сказал недавно, что Саш-Баш оправдал существование всего нашего поколения. По-моему, он прав: Сашка — единственный из всех, кому выпало (не?) счастье принять Вечный пост. Прочтите его стихи, убедитесь сами.

АК Троицкий

I

Время колокольчиков

Долго шли зноем и морозами.

Все снесли и остались вольными.

Жрали снег с кашею березовой.

И росли вровень с колокольнями.

Если плач — не жалели соли мы.

Если пир — сахарного пряника.

Звонари черными мозолями

Рвали нерв медного динамика.

Но с каждым днем времена меняются.

Купола растеряли золото.

Звонари по миру слоняются.

Колокола сбиты и расколоты.

Что ж теперь ходим круг да около

На своем поле — как подпольщики?

Если нам не отлили колокол,

Значит здесь — время колокольчиков.

Ты звени, звени, звени, сердце под рубашкою!

Второпях — врассыпную вороны. Эй!

Выводи коренных с пристяжкою,

И рванем на четыре стороны.

Но сколько лет лошади не кованы.

Ни одно колесо не мазано.

Плетки нет. Седла разворованы

И давно все узлы развязаны.

А на дожде — все дороги радугой!

Быть беде. Нынче нам до смеха ли?

Но если есть колокольчик под дугой,

Так, значит, все. Давай, заряжай — поехали!

Загремим, засвистим, защелкаем!

Проберет до костей, до кончиков.

Эй, Братва! Чуете печенками

Грозный смех русских колокольчиков?

Век жуем матюги с молитвами.

Век живем — хоть шары нам выколи.

Спим да пьем. Сутками и литрами.

Не поем. Петь уже отвыкли.

Долго ждем. Все ходили грязные.

Оттого сделались похожие,

А под дождем оказались разные.

Большинство — честные, хорошие.

И пусть разбит батюшка Царь-колокол —

Мы пришли. Мы пришли с гитарами.

Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл

Околдовали нас первыми ударами.

И в груди — искры электричества.

Шапки в снег — и рваните звонче

Свистопляс — славное язычество.

Я люблю время колокольчиков.

Лихо

Если б не терпели — по сей день бы пели.

А сидели тихо — разбудили Лихо.

Вьюга продувает белые палаты.

Головой кивает хвост из-под заплаты.

Клевер да береза. Полевое племя.

Север да морозы. Золотое стремя.

Серебро и слезы в азиатской вазе.

Потом — юродивые — князи нашей всепогодной грязи.

Босиком гуляли по алмазной жиле.

Многих постреляли, прочих сторожили.

Траурные ленты. Бархатные шторы.

Брань, аплодисменты да сталинные шпоры.

Корчились от боли без огня и хлеба.

Вытоптали поле, засевая небо.

Хоровод приказов. Петли на осинах.

А поверх алмазов — зыбкая трясина.

Позабыв откуда, скачем кто куда.

Ставили на чудо — выпала беда.

По оврагу рыщет бедовая шайка —

Батька-топорище да мать моя нагайка.

Ставили артелью — замело метелью.

Водки на неделю да на год похмелья.

Штопали на теле. К ребрам пришивали.

Ровно год потели да ровно час жевали.

Пососали лапу — поскрипим лаптями.

К свету — по этапу. К счастью — под плетями.

Веселей, вагоны! Пляс да перезвоны.

Кто услышит стоны краденой иконы?

Вдоль стены бетонной — ветерки степные.

Мы тоске зеленой — племяши родные.

Нищие гурманы. Лживые сироты.

Да горе-атаманы из сопливой роты.

Мертвякам припарки — как живым медали.

Только и подарков — то, что не отняли.

Нашим или вашим — липкие стаканы?

Вслед крестами машут сонные курганы.

Мельница

Черный дым по крыше стелется.

Свистит под окнами.

— В пятницу, да ближе к полночи

Не проворонь, вези зерно на мельницу!

Черных туч котлы чугунные кипят

Да в белых трещинах шипят гадюки-молнии.

Дальний путь — канава торная.

Все через пень-колоду-кочку кувырком да поперек.

Топких мест ларцы янтарные

Да жемчуга болотные в сырой траве.

— Здравствуй, Мельник Ветер — Лютый Бес!

Ох, не иначе черти крутят твою карусель…

Цепкий глаз. Ладони скользкие.

— А ну-ка кыш! — ворье,

заточки-розочки!

Что, крутят вас винты похмельные —

С утра пропитые кресты нательные?

…Жарко в комнатах натоплено.

Да мелко сыплется за ворот нехороший холодок.

— А принимай сто грамм разгонные!

У нас ковши бездонные

да все кресты — козырные!

На мешках — собаки сонные

да бляди сытые,

да мухи жирные.

А парни-то все рослые, плечистые.

Мундиры чистые. Погоны спороты.

Черный дым ползет из трубочек.

Смеется, прячется в густые бороды.

Ближе лампы. Ближе лица белые.

Да по всему видать — пропала моя голова!

Ох, потянуло, понесло, свело, смело меня

На камни жесткие, да прямо в жернова!

Тесно, братцы. Ломит-давит грудь.

Да отпустили б вы меня… уже потешились.

Тесно, братцы. Не могу терпеть!

Да неужели не умеем мы по-доброму?

На щеках — роса рассветная.

Да черной гарью тянет по сырой земле.

Где зерно мое? Где мельница?

Сгорело к черту все. И мыши греются в золе.

Пуст карман. Да за подкладкою

Найду я три своих последних зернышка.

Брошу в землю, брошу в борозду —

К полудню срежу три высоких колоса.

Разотру зерно ладонями

да разведу огонь

да испеку хлеба.

Преломлю хлеба румяные

да накормлю я всех

тех, кто придет сюда

тех, кто придет сюда

тех, кто поможет мне

тех, кто поможет мне

рассеять черный дым

рассеять черный дым

рассеять черный дым…

Черные дыры

Хочется пить, но в колодцах замерзла вода.

Черные-черные дыры… Из них не напиться.

Мы вязли в песке, потом скользнули по лезвию льда.

Потом потеряли сознание и рукавицы.

Мы строили замок, а выстроили сортир.

Ошибка в проекте, но нам, как всегда, видней.

Пускай эта ночь сошьет мне лиловый мундир.

Я стану хранителем времени сбора камней.

Я вижу черные дыры.

Холодный свет.

Черные дыры…

Смотри, от нас остались черные дыры.

Нас больше нет.

Есть только черные дыры

Хорошие парни, но с ними не по пути.

Нет смысла идти, если главное — не упасть.

Я знаю, что я никогда не смогу найти

Все то, что, наверное, можно легко украсть.

Но я с малых лет не умею стоять в строю.

Меня слепит солнце, когда я смотрю на флаг.

И мне надоело протягивать вам свою

Открытую руку, чтоб снова пожать кулак.

Я вижу черные дыры.

Холодный свет.

Черные дыры…

Смотри, от нас остались черные дыры…

Нас больше нет.

Есть только черные дыры.

Я снова смотрю, как сгорает дуга моста.

Последние волки бегут от меня в Тамбов.

Я новые краски хотел сберечь для холста,

А выкрасил ими ряды пограничных столбов.

Чужие шаги, стук копыт или скрип колес —

Ничто не смутит территорию тишины.

Отныне любой обращенный ко мне вопрос

Я буду расценивать как объявленье войны.

Я вижу черные дыры.

Холодный свет.

Черные дыры…

Смотри, от нас остались черные дыры…

Нас больше нет.

Есть только черные дыры.

Абсолютный вахтер

Этот город скользит и меняет названья.

Этот адрес давно кто-то тщательно стер.

Этой улицы нет, а на ней нету зданья,

Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.

Он отлит в ледяную, нейтральную форму.

Он тугая пружина. Он нем и суров.

Генеральный хозяин тотального шторма

Гонит пыль по фарватеру красных ковров.

Он печатает шаг, как чеканят монеты.

Он обходит дозором свой архипелаг.

Эхо гипсовых горнов в пустых кабинетах

Вызывает волнение мертвых бумаг.

Алый факел — мелодию белой темницы —

Он несет сквозь скупую гармонию стен.

Он выкачивает звуки резиновым шприцем

Из колючей проволоки наших вен.

В каждом гимне — свой долг, в каждом марше — порядок.

Механический волк на арене лучей.

Безупречный танцор магаданских площадок.

Часовой диск-жокей бухенвальдских печей.

Лакированный спрут, он приветлив и смазан,

И сегодняшний бал он устроил для вас.

Пожилой патефон, подчиняясь приказу,

Забирает иглой ностальгический вальс.

Бал на все времена! Ах, как сентиментально…

И паук — ржавый крест — спит в золе наших звезд.

И мелодия вальса так документальна,

Как обычный арест, как банальный донос.

Как бесплатные танцы на каждом допросе,

Как татарин на вышке, рванувший затвор.

Абсолютный Вахтер — ни Адольф, ни Иосиф, —

Дюссельдорфский мясник да пскопской живодер.

Полосатые ритмы синкопой на пропуске.

Блюзы газовых камер и свинги облав.

Тихий плач толстой куклы, разбитой при обыске,

Бесконечная пауза выжженных глав.

Как жестоки романсы патрульных уставов

И канцонов концлагерных нар звукоряд.

Бьются в вальсе аккорды хрустящих суставов,

И решетки чугунной струною звенят.

Вой гобоев ГБ в саксофонах гестапо,

И все тот же калибр тех же нот на листах.

Эта линия жизни — цепь скорбных этапов

На незримых и призрачных жутких фронтах.

Абсолютный Вахтер — лишь стерильная схема,

Боевой механизм, постовое звено.

Хаос солнечных дней ночь приводит в систему

Под названьем… да, впрочем, не все ли равно.

Ведь этот город скользит и меняет названья,

Этот адрес давно кто-то тщательно стер.

Этой улицы нет, а на ней нету зданья,

Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.

Некому березу заломати

Уберите медные трубы!

Натяните струны стальные!

А не то сломаете зубы

Об широты наши смурные.

Искры самых искренних песен

Полетят как пепел на плесень.

Вы все между ложкой и ложью,

А мы все между волком и вошью.

Время на другой параллели,

Сквозняками рвется сквозь щели.

Ледяные черные дыры —

Окна параллельного мира.

Через пень колоду сдавали

Да окно решеткой крестили.

Вы для нас подковы ковали.

Мы большую цену платили.

Вы снимали с дерева стружку.

Мы пускали корни по новой.

Вы швыряли медную полушку

Мимо нашей шапки терновой.

Вы б наверняка подавились.

Мы же — ничего, облизнулись.

Лишь печаль-тоска облаками

Над седой лесною страною.

Города цветут синяками

Да деревни — сыпью чумною.

Кругом — бездорожья траншеи.

Что, к реке торопимся, братцы?

Стопудовый камень на шее.

Рановато, парни, купаться!

Хороша студена водица,

Да глубокий омут таится —

Не напиться нам, не умыться,

Не продрать колтун на ресницах.

Вот тебе обратно тропинка

И петляй в родную землянку.

А крестины там иль поминки —

Все одно там пьянка-гулянка.

Если забредет кто нездешний —

Поразится живности бедной,

Нашей редкой силе сердешной

Да дури нашей злой-заповедной.

Выкатим кадушку капусты.

Выпечем ватрушку без теста.

Что, снаружи — все еще пусто?

А внутри по-прежнему тесно…

Вот тебе медовая брага —

Ягодка-злодейка-отрава.

Вот тебе, приятель, и Прага.

Вот тебе, дружок, и Варшава.

Вот и посмеемся простуженно,

А об чем смеяться — неважно.

Если по утрам очень скучно,

То по вечерам очень страшно.

Всемером ютимся на стуле.

Всем миром — на нары-полати.

Спи, дитя мое, люли-люли!

Некому березу заломати.

Зимняя сказка

Однозвучно звенит колокольчик Спасской башни Кремля.

В тесной кузнице дня лохи-блохи подковали Левшу.

Под рукою — снега. Протокольные листы февраля.

Эх, бессонная ночь! Наливай чернила — все подпишу!

Как досрочник ЗК, два часа назад откинулся день.

Я опять на краю знаменитых вологданьских лесов.

Как эскадра в строю, проплывают корабли деревень,

И печные дымы — столбовые мачты без парусов.

И плывут до утра хутора, где три кола — два двора,

Но берут на таран всероссийскую столетнюю мель.

Им смола — дикий хмель. А еловая кора им — махра.

Снежок — сахарок. А сосульки им — добра карамель.

А не гуляй без ножа! Да дальше носа не ходи без ружья!

Много злого зверья ошалело — аж хвосты себе жрет.

А в народе зимой — ша! — вплоть до марта боевая ничья!

Трудно ямы долбить. Мерзлозем коловорот не берет.

Ни церквушка, ни клуб. Поцелуйте постный шиш вам баян!

Ну а ты не будь глуп — рафинада в первачок не жалей!

Не достал нас «Маяк». И концерты по заявкам сельчан

По ночам под окном исполняет сводный хор кобелей.

Под окном по ночам — то ли песня, то ли плач, то ли крик,

То ли спим, то ли нет! Не поймешь нас — ни живы, ни мертвы.

Лишь тропа в крайний дом над обрывом вьется, как змеевик.

Истоптали весь снег на крыльце у милицейской вдовы.

Я люблю посмотреть, как купается луна в молоке.

А вокруг столько звезд! Забирай хоть все — никто не берет.

Значит, крепче стал лед. Мерзни, мерзни, волчий хвост на реке!

Нынче — славный мороз. Минус тридцать, если Боб нам не врет.

Я устал кочевать от Москвы до самых дальних окраин.

Брел по горло в снегу. Оглянулся — не осталось следа.

Потеснись — твою мать! — дядя Миша, косолапый хозяин!

Я всю ночь на бегу. Я не прочь и подремать.

Но когда я спокойно усну, тихо тронется весь лед в этом мире.

И прыщавый студент — месяц Март —

трахнет бедную старуху Зиму. Все ручьи зазвенят, как высокие куранты Сибири.

Вся Нева будет петь. И по-прежнему впадать в Колыму.

Петербургская свадьба

Звенели бубенцы. И кони в жарком мыле

Тачанку понесли навстречу целине.

Тебя, мой бедный друг, в тот вечер ослепили

Два черных фонаря под выбитым пенсне.

Там шла борьба за смерть. Они дрались за место

И право наблевать за свадебным столом.

Спеша стать сразу всем, насилуя невесту,

Стреляли наугад и лезли напролом.

Сегодня город твой стал праздничной открыткой.

Классический союз гвоздики и штыка.

Заштопаны тугой, суровой красной ниткой

Все бреши твоего гнилого сюртука.

Под радиоудар московского набата

На брачных простынях, что сохнут по углам,

Развернутая кровь, как символ страстной даты,

Смешается в вине с грехами пополам.

Мой друг, иные здесь. От них мы недалече.

Ретивые скопцы. Немая тетива.

Калечные дворцы простерли к небу плечи.

Из раны бьет Нева. Пустые рукава.

Подставь дождю щеку в следах былых пощечин.

Хранила б нас беда, как мы ее храним.

Но память рвется в бой. И крутится, как счетчик,

Снижаясь над тобой и превращаясь в нимб.

Вот так скрутило нас и крепко завязало

Красивый алый бант окровленным бинтом.

А свадьба в воронках летела на вокзалы.

И дрогнули пути. И разошлись крестом.

Усатое «ура» чужой недоброй воли

Вертело бот Петра в штурвальном колесе.

Искали ветер Невского да в Енисейском поле

И привыкали звать Фонтанкой Енисей.

Ты сводишь мост зубов под рыхлой штукатуркой,

Но купол лба трещит от гробовой тоски.

Гроза, салют и мы! — и мы летим над Петербургом,

В решетку страшных снов врезая шпиль строки.

Летим сквозь времена, которые согнули

Страну в бараний рог и пили из него.

Все пили за него — и мы с тобой хлебнули

За совесть и за страх. За всех. За тех, кого

Слизнула языком шершавая блокада.

За тех, кто не успел проститься, уходя.

Мой друг, спусти штаны и голым Летним садом

Прими свою вину под розгами дождя.

Поправ сухой закон, дождь в мраморную чашу

Льет черный и густой осенний самогон.

Мой друг «Отечество» твердит, как «Отче наш»,

Но что-то от себя послав ему вдогон.

За окнами — салют. Царь-Пушкин в новой раме.

Покойные не пьют, да нам бы не пролить.

Двуглавые орлы с побитыми крылами

Не могут меж собой корону поделить.

Подобие звезды по образу окурка,

Прикуривай, мой друг, спокойней, не спеши…

Мой бедный друг, из глубины твоей души

Стучит копытом сердце Петербурга.

Все от винта!

Рука на плече. Печать на крыле.

В казарме проблем — банный день.

Промокла тетрадь.

Я знаю, зачем иду по земле,

Мне будет легко улетать.

Без трех минут — бал восковых фигур.

Без четверти — смерть.

С семи драных шкур — шерсти клок.

Как хочется жить. Не меньше, чем петь.

Свяжи мою нить в узелок.

Холодный апрель. Горячие сны.

И вирусы новых нот в крови.

И каждая цель ближайшей войны

Смеется и ждет любви.

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц,

И иглы лучей опять найдут нашу кровь.

Не надо, не плачь. Сиди и смотри,

Как горлом идет любовь.

Лови ее ртом. Стаканы тесны.

Торпедный аккорд — до дна.

Рекламный плакат последней весны

Качает квадрат окна.

Дырявый висок. Слепая орда.

Пойми, никогда не поздно снимать броню.

Целуя кусок трофейного льда,

Я молча иду к огню.

Мы — выродки крыс. Мы — пасынки птиц.

И каждый на треть — патрон.

Сиди и смотри, как ядерный принц

Несет свою плеть на трон.

Не плачь, не жалей. Кого нам жалеть?

Ведь ты, как и я, сирота.

Ну, что ты? Смелей! Нам нужно лететь!

А ну от винта! Все от винта!

Спроси, звезда

Ой-ей-ей, спроси меня, ясная звезда,

Не скучно ли долбить толоконные лбы?

Я мету сор новых песен из старой избы.

Отбивая поклоны, мне хочется встать на дыбы.

Но там — только небо в кольчуге из синего льда.

Ой-ей-ей, спроси меня, ясная звезда,

Не скучно ли все время вычесывать блох?

Я молюсь, став коленями на горох.

Меня слышит Бог и Никола — Лесная вода.

Но сабля ручья спит в ножнах из синего льда.

Каждому времени — свои ордена.

Ну дайте же каждому валенку свой фасон!

Я сам знаю тысячу реальных потех,

Но я боюсь сна из тех, что на все времена.

Звезда! Я люблю колокольный звон…

С земли по воде сквозь огонь в небеса звон…

Ой-ей-ей, спроси, звезда, да скоро ли сам усну,

Отлив себе шлем из синего льда?

Белым зерном меня кормила зима,

Там, где сойти с ума не сложней, чем порвать струну.

Звезда! Зачем мы вошли сюда?

Мы пришли, чтоб разбить эти латы из синего льда.

Мы пришли, чтоб раскрыть эти ножны из синего льда.

Мы сгорим на экранах из синего льда.

Мы украсим их шлемы из синего льда.

И мы станем их скипетром из синего льда.

Ой-ей-ей, спроси меня, ясная звезда.

Ой-ей-ей, спаси меня, ясная звезда.

II

Имя имен

Имя Имен

В первом вопле признаешь ли ты, повитуха?

Имя Имен…

Так чего ж мы, смешав языки, мутим воду в речах?

Врем испокон —

Вродь за мелким ершом отродясь не ловилось ни брюха, ни духа!

Век да не вечер,

Хотя Лихом в омут глядит битый век на мечах. Битый век на мечах.

Вроде ни зги…

Да только с легкой дуги в небе синем

опять, и опять, и опять запевает звезда.

Бой с головой

Затевает еще один витязь,

в упор не признавший своей головы.

Выше шаги!

Велика ты, Россия, да наступать некуда.

Имя Имен

Ищут сбитые с толку волхвы.

Шаг из межи…

Вкривь да врозь обретается верная стежка-дорожка.

Сено в стогу.

Вольный ветер на красных углях ворожит Рождество.

Кровь на снегу —

Земляника в январском лукошке.

Имя Имен…

Сам Господь верит только в него.

А на печи

Разгулялся пожар-самовар да заварена каша.

Луч — не лучина

На белый пуховый платок.

Небо в поклон

До земли обратим тебе, юная девица Маша! Перекрести

Нас из проруби да в кипяток.

Имя Имен

Не кроить пополам, не тащить по котлам, не стемнить по углам.

Имя Имен

Не урвешь, не заманишь, не съешь, не ухватишь в охапку.

Имя Имен

Взято ветром и предано колоколам. И куполам

Не накинуть на Имя Имен золотую горящую шапку.

Имя Имен…

Да не отмоешься, если вся кровь да как с гуся беда, и разбито корыто.

Вместо икон

Станут Страшным судом — по себе — нас судить зеркала.

Имя Имен

Вырвет с корнем все то, что до срока зарыто.

В сито времен

Бросит боль да былинку, чтоб Истиной к сроку взошла.

Ива да клен…

Ох, гляди, красно солнышко врежет по почкам!

Имя Имен

Запрягает, да не торопясь, не спеша

Имя Имен…

А возьмет да продраит с песочком! —

Разом поймем,

Как болела живая душа.

Имя Имен…

Эх, налететь бы слепыми грачами на теплую пашню.

Потекло по усам… Шире рот!

Да вдруг не хватит на бедный мой век!

Имя Имен прозвенит золотыми ключами…

Шабаш! Всей гурьбою на башню!

Пала роса.

Пала роса.

Да сходил бы ты по воду, мил человек!

Вечный пост

Засучи мне, Господи, рукава.

Подари мне посох на верный путь.

Я пойду смотреть, как Твоя вдова

В кулаке скрутила сухую грудь.

В кулаке скрутила сухую грудь,

Уронила кружево до зари.

Подари мне посох на верный путь!

Отнесу ей постные сухари.

Отнесу ей черные сухари.

Раскрошу да брошу до самых звезд.

Гори-гори ясно! Гори…

По Руси, по матушке — Вечный пост.

Хлебом с болью встретят златые дни.

Завернут в три шкуры да все ребром.

Не собрать гостей на твои огни.

Храни нас, Господи, храни нас,

Покуда не грянет Гром!

Завяжи мой влас песней на ветру,

Положи ей властью на имена.

Я пойду смотреть, как Твою сестру

Кроют сваты втемную, в три бревна.

Как венчают в сраме, приняв пинком.

Синяком суди да ряди в ремни.

Но сегодня вечером я тайком

Отнесу ей сердце, летящее с яблони.

Пусть возьмет на зуб, да не в квас, а в кровь.

Коротки причастия на Руси.

Не суди Ты нас. На Руси любовь

Испокон сродни всякой ереси.

Испокон сродни черной ереси.

На клинках клялись. Пели до петли.

С кем ни куролесь, где ни колеси,

А живи, как есть — в три погибели.

Как в глухом лесу плачет черный дрозд.

Как присело солнце с пустым ведром.

Русую косу правит Вечный пост.

Храни нас, Господи! Храни нас,

Покуда не грянул гром!

Как искали искры в сыром бору.

Как писали вилами на Роду.

Пусть пребудет всякому по нутру.

Да воздастся каждому по стыду.

Но не слепишь крест, если клином клин,

Если месть — как место на звон мечом,

Если все вершины на свой аршин,

Если в том, что есть, видишь, что почем.

Но серпы в ребре да серебро в ведре

Я узрел не зря. Я — боль яблока.

Господи, смотри! Видишь, на заре

Дочь Твоя ведет к роднику быка!

Молнию замолви, благослови!

Кто бы нас ни пас, Худом ли, Добром…

Вечный пост, умойся в моей любви!

Небо с общину,

Все небо с общину.

Мы празднуем первый Гром.

Тесто

Когда злая стужа снедужила душу

И люта метель отметелила тело,

Когда опустела казна,

И сны наизнанку, и пах нараспашку —

Да дыши во весь дух и тяни там, где тяжко —

Ворвется в затяжку весна.

Зима жмет земное. Все вести — весною.

Секундой — по векам, по пыльным сусекам

Хмельной ветер верной любви.

Тут дело не ново — словить это Слово,

Ты снова, и снова, и снова — лови.

Тут дело простое — нет тех, кто не стоит,

Нет тех, кто не стоит любви.

Да как же любить их — таких неумытых,

Да бытом пробитых, да потом пропитых?

Да ладно там — друга, начальство, коллегу,

Ну ладно, случайно утешить калеку,

Дать всем, кто рискнул попросить.

А как всю округу — чужих, неизвестных,

Да так — как подругу, как дочь, как невесту,

Да как же, позвольте спросить?

Тут дело простое — найти себе место

Повыше, покруче. Пролить темну тучу

До капли грозою — горючей слезою —

Глянь, небо какое!

Сорвать с неба звезды пречистой рукою,

Смолоть их мукою

И тесто для всех замесить.

А дальше — известно. Меси свое тесто

Да неси свое тесто на злобное место —

Пускай подрастет на вожжах.

Сухими дровами — своими словами,

Своими словами держи в печке пламя,

Да дракой, да поркой — чтоб мякиш стал корко

Краюхой на острых ножах.

И вот когда с пылу, и вот когда с жару —

Да где брал он силы, когда убежал он?! —

По торной дороге и малой тропинке

Раскатится крик Колобка,

На самом краю овражины-врага,

У самого гроба казенной утробы,

Как пар от парного, горячего слова,

Гляди, не гляди — не заметите оба —

Подхватит любовь и успеет во благо,

Во благо облечь в облака.

Но все впереди, а пока еще рано,

И сердце в груди не нашло свою рану,

Чтоб в исповеди быть с любовью на равных

И дар русской речи беречь.

Так значит жить и ловить это Слово упрямо,

Душой не кривить перед каждою ямой,

И гнать себя дальше — все прямо да прямо,

Да прямо — в великую печь!

Да что тебе стужа — гони свою душу

Туда, где все окна не внутрь, а наружу.

Пусть время пройдется метлою по телу.

Посмотрим, чего в рукава налетело.

Чего только не нанесло!

Да не спрячешь души — беспокойное шило.

Так живи — не тужи, да тяни свою жилу,

Туда, где пирог только с жару и с пылу,

Где каждому, каждому станет светло…

Пляши в огне

Ой-е-е-ей! Бог с тобой!

Ой-е-е-ей! Бог с тобой!

Если я с собой не в ладу — чтоб ей оборваться, струне,

Но раз уж объявился в аду — так и пляши в огне!

Раз уже в аду, так ты пляши в огне.

С ходу пропаду, если нет ни души во мне.

Мне бы сотворить ворота у трех дорог.

Да небо своротить охота до судорог.

Гадами ползут времена, где всяк себе голова.

Нынче — Страшный Зуд. На, бери меня, голого!

Нынче — Скудный день. Горе — горном, да смех в меха!

С пеньем на плетень — горлом — красного петуха.

С ниточки по миру отдам, значит, сберегу.

С ниточки по миру — да что я еще могу!

Но сбей озноб да брось меня в пот.

Каков лоб, таков и приход.

Но дай восход, и я его подожгу.

Воля уготована всем, кому вольготно.

Мне с моею милою — рай на шабаше.

У меня есть все, что душе угодно,

Но это только то, что угодно душе.

Ой, не лей елей, да я не пью, я пою, да нынче мне в седло.

Пей да не жалей, ведь праздник на моей стороне.

Все бы хорошо, да в одиночку не весело.

Да почему бы нам с тобой не плясать в огне!

Чтобы пятки не жгли угли, да не пекла зола,

Да не рубиться бы в рубли, да от зла не искать бы зла.

Я тобой живу, но прости, мне сны — не житье.

И я не согрешу против истины, согрешив за нее.

Мы облучены, и я иду на звон струны из твоей косы.

Мы обручены, и значит время задуть часы.

Время выйти в лес, где поляны твои святы.

Времени в обрез — цветы и еще цветы.

Я тебя люблю, и я уйду, раз уж я пришел.

Я тебя люблю, и по колено мне трын-трава.

Так вей славянским словом, молва, как все хорошо!

Славно на земле, где всяк всему голова.

Я тебя люблю, и в облака смотрю свысока.

Весело ли грустно, да по Руси по руслу речет река.

Как течет река в облака, а на самом дне

Мечется огонь, и я там пляшу в огне!

Мечется огонь, и мы там с тобой в огне!

III

В чистом поле — дожди

В чистом поле — дожди косые.

Эй, нищета — за душой ни копья!

Я не знал, где я, где Россия

И куда же я без нея?

Только время знобит, колотит.

Кто за всех, если дух — на двух?

В третьей роте без крайней плоти

Безымянный поет петух.

Не умею ковать железо я —

Ох, до носу мне черный дым!

На Второй Мировой поэзии

Призван годным и рядовым.

В чистом поле — дожди косые,

Да нет ни пропасти, ни коня.

Я не знал, как любить Россию,

А куда ж она без меня?

И можно песенку прожить иначе,

Можно ниточку оборвать.

Только вырастет новый мальчик

За меня, гада, воевать.

Так слушайте, как же нам всем не стыдно?

Эй, ап — спасите ваши души!

Знаешь, стыдно, когда не видно,

Что услышал ты то, что слушал.

Стань живым — доживешь до смерти.

Гляди в омут и верь судьбе —

Как записке в пустом конверте,

Адресованный сам себе.

Там, где ночь разотрет тревога,

Там, где станет невмоготу —

Вот туда тебе и дорога,

Наверстаешь свою версту.

В черных пятнах родимой злости

Грех обиженным дуракам.

А деньги — что ж, это те же гвозди,

И так же тянутся к нашим рукам.

Но я разгадан своей тетрадкой —

Топором меня в рот рубите! Э

х, вот так вот прижмет рогаткой —

И любить или не любить!

А тех, кто знает, жалеть не надо.

А кровь — она ох красна на миру!

Пожалейте сестру, как брата —

Я прошу вас, а то помру.

А с любовью — да Бог с ней, с милой…

Потому как виновен я.

Ты пойми — не скули, помилуй,

Плачь по всем, плачь, аллилуйя!

В чистом поле — дожди косые.

Да мне не нужно ни щита, ни копья

Я увидел тебя, Россия.

А теперь посмотри, где я.

И я готов на любую дыбу.

Подними меня, милая, ох!

Я за все говорю — спасибо.

Ох, спаси меня, спаси, Бог!

Случай в сибири

Когда пою, когда дышу, любви меняю кольца,

Я на груди своей ношу три звонких колокольца.

Они ведут меня вперед и ведают дорожку.

Сработал их под Новый год знакомый мастер Прошка.

Пока влюблен, пока пою и пачкаю бумагу,

Я слышу звон. На том стою. А там глядишь — и лягу.

Бог даст — на том и лягу.

К чему клоню? Да так, пустяк. Вошел и вышел случай.

Я был в Сибири. Был в гостях. В одной веселой куче.

Какие люди там живут! Как хорошо мне с ними!

А он… Не помню, как зовут. Я был не с ним. С другими.

А он мне — пей! — и жег вином. — Кури! — и мы курили.

Потом на языке одном о разном говорили.

Потом на языке родном о разном говорили.

И он сказал: — Держу пари — похожи наши лица,

Но все же, что ни говори, я — здесь, а ты — в столице. —

Он говорил, трещал по шву — мол, скучно жить в Сибири…

Вот в Ленинград или в Москву… Он показал бы большинству

И в том и в этом мире. — А здесь чего? Здесь только пьют.

Мечи для них бисеры. Здесь даже бабы не дают.

Сплошной духовный неуют, коты как кошки серы.

Здесь нет седла, один хомут. Поговорить — да не с кем.

Ты зря приехал, не поймут. Не то, что там, на Невском…

Ну как тут станешь знаменит, — мечтал он сквозь отрыжку, —

Да что там у тебя звенит, какая мелочишка?

Пока я все это терпел и не спускал ни слова,

Он взял гитару и запел. Пел за Гребенщикова.

Мне было жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса.

Тем более, что на Оби мороз всегда за тридцать.

Потом окончил и сказал, что снег считает пылью.

Я встал и песне подвязал оборванные крылья.

И спел свою, сказав себе: — Держись! — играя кулаками.

А он сосал из меня жизнь глазами-слизняками.

Хвалил он: — Ловко врезал ты по ихней красной дате. —

И начал вкручивать болты про то, что я — предатель.

Я сел, белее чем снега. Я сразу онемел как мел.

Мне было стыдно, что я пел. За то, что он так понял.

Что смог дорисовать рога,

Что смог дорисовать рога он на моей иконе,

— Как трудно нам — тебе и мне, — шептал он, —

Жить в такой стране и при социализме.

Он истину топил в говне, за клизмой ставил клизму.

Тяжелым запахом дыша, меня кусала злая вша.

Чужая тыловая вша. Стучало в сердце. Звон в ушах.

— Да что там у тебя звенит?

И я сказал: — Душа звенит. Обычная душа.

— Ну ты даешь… Ну ты даешь!

Чем ей звенеть? Ну ты даешь —

Ведь там одна утроба.

С тобой тут сам звенеть начнешь. —

И я сказал: — Попробуй!

Ты не стесняйся. Оглянись. Такое наше дело.

Проснись. Да хорошо встряхнись. Да так, чтоб зазвененело.

Зачем живешь? Не сладко жить. И колбаса плохая.

Да разве можно не любить?

Вот эту бабу не любить, когда она — такая!

Да разве ж можно не любить, да разве ж можно хаять?

Не говорил ему за строй — ведь сам я не в строю.

Да строй — не строй, ты только строй.

А не умеешь строить — пой. А не поешь — тогда не плюй.

Я — не герой. Ты — не слепой. Возьми страну свою.

Я первый раз сказал о том, мне было нелегко.

Но я ловил открытым ртом родное молоко.

И я припал к ее груди, я рвал зубами кольца.

Была дорожка впереди. Звенели колокольца.

Пока пою, пока дышу, дышу и душу не душу,

В себе я многое глушу. Чего б не смыть плевка?!

Но этого не выношу. И не стираю. И ношу.

И у любви своей прошу хоть каплю молока.

Верка, Надька и Любка

Когда дважды два было только четыре,

Я жил в небольшой коммунальной квартире.

Работал с горшком, и ночник мне светил,

Но я был дураком и за свет не платил.

Я грыз те же книжки с чайком вместо сушки,

Мечтал застрелиться при всех из Царь-пушки,

Ломал свою голову в виде подушки.

Эх, вершки-корешки! От горшка до макушки

Обычный крестовый дурак.

— Твой ход, — из болот зазывали лягушки.

Я пятился задом, как рак.

Я пил проявитель, я пил закрепитель,

Квартиру с утра превращал в вытрезвитель,

Но не утонул ни в стакане, ни в кубке.

Как шило в мешке — два смешка, три насмешки

Набитый дурак, я смешал в своей трубке

И разом в орла превратился из решки.

И душу с душком, словно тело в тележке,

Катал я и золотом правил орешки.

Но чем-то понравился Любке.

Муку через муку поэты рифмуют.

Она показала, где раки зимуют.

Хоть дело порой доходило до драки —

Я Любку люблю! А подробности — враки.

Она даже верила в это сама.

Мы жили в то время в холерном бараке —

Холерой считалась зима.

И Верка-портниха сняла с Любки мерку —

Хотел я ей на зиму шубу пошить.

Но вдруг оказалось, что шуба — на Верку.

Я ей предложил вместе с нами пожить.

И в картах она разбиралась не в меру —

Ходила с ума эта самая Вера.

Очнулась зима и прогнала холеру.

Короче стал список ночей.

Да Вера была и простой и понятной,

И снегом засыпала белые пятна,

Взяла агитацией в корне наглядной

И воском от тысяч свечей.

И шило в мешке мы пустили на мыло.

Святою водой наш барак затопило.

Уж намылились мы, но святая вода

На метр из святого и твердого льда.

И Вера из шубы скроила одьяло.

В нем дырка была — прям так и сияла.

Закутавшись в дырку, легли на кровать

И стали, как раки, втроем зимовать.

Но воду почуяв — да сном или духом —

В матросской тельняшке явилась Надюха.

Я с нею давно грешным делом матросил,

Два раза матрасил, да струсил и бросил.

Не так молода, но совсем не старуха,

Разбила паркеты из синего льда.

Зашла навсегда попрощаться Надюха,

Да так и осталась у нас навсегда.

Мы прожили зиму активно и дружно.

И главное дело — оно нам было не скучно.

И кто чем богат, тому все были рады.

Но все-таки просто визжали они,

Когда рядом с ритмами светской эстрады

Я сам, наконец, взял гитару в клешни.

Не твистом свистел мой овраг на горе.

Я все отдавал из того, что дано.

И мозг головной вырезал на коре:

Надежда плюс Вера плюс Саша плюс Люба

Плюс тетя Сережа плюс дядя Наташа…

Короче, не все ли равно.

Я пел это в темном холодном бараке,

И он превращался в обычный дворец.

Так вот что весною поделывают раки!

И тут оказалось, что я — рак-отец.

Сижу в своем теле, как будто в вулкане.

Налейте мне свету из дырки окна!

Три грации, словно три грани в стакане.

Три грани в стакане, три разных мамани,

Три разных мамани, а дочка одна.

Но следствия нет без особых причин.

Тем более, вроде не дочка, а сын.

А может — не сын, а может быть — брат,

Сестра или мать или сам я — отец,

А может быть, весь первомайский парад!

А может быть, город весь наш — Ленинград!..

Светает. Гадаю и наоборот.

А может быть — весь наш советский народ.

А может быть, в люльке вся наша страна!

Давайте придумывать ей имена.

Слыша В. С. Высоцкого (триптих)

I

Хорошо, коли так. Коли все неспроста,

Коли ветру все дуть, а деревьям — качаться.

Коли весело жить, если жить не до ста.

А потом уходить — кто куда, — а потом все равно возвращаться.

Коли весело жить, не считая до ста.

А потом уходить — кто куда, — а потом все равно возвращаться.

Возвращаются все. И друзья, и враги

Через самых любимых да преданных женщин.

Возвращаются все. И идут на круги.

И опять же не верят судьбе — кто-то больше, кто — меньше.

Возвращаются все. И идут на круги.

И опять же не верят судьбе — кто-то больше, кто — меньше.

Хорошо, коли так. Значит, ищут судьбу.

А находят себя, если все же находят.

Если дырку во лбу вы видали в гробу,

Приказав долго жить, вечным сном, дуба дав,

Или как там еще в обиходе.

Да хорошо и в гробу! Лишь бы с дыркой во лбу.

Приказав долго жить… или как там еще в обиходе.

Только вечный огонь все равно прогорит.

Пусть хорош этот сон. Только тоже не вечен.

На Молочном пути вход с восхода открыт.

И опять молоко — по груди, по губам…

И нельзя изменить место встречи.

На Молочном пути вход с восхода открыт.

И опять молоко… и нельзя изменить место встречи.

II

Если баба трезва, если баба скушна,

Да может ей нелегко, тяжело да невесело с нами.

А налей ей вина, а достань-ка до дна —

Ох, отсыплет зерна и отдаст тебе все,

Чем поднять в печке пламя.

Да налей-ка вина, да достань-ка до дна!

Ох, отдаст тебе все, чтоб поднять в печке пламя.

И опять каравай собираешь по крохам.

И по каплям опять в кипяток свою кровь.

Жизнь… она не простит только тем,

Кто думал о ней слишком плохо.

Баба мстит лишь за то, что не взял,

Что не принял любовь.

Жизнь… она не простит тем, кто думал о ней слишком плохо.

Баба мстит лишь за то, что не взял, что не принял любовь.

Так слови свое Слово, чтобы разом начать все дела.

Как положено, все еще раз положить на лопатки.

Чтобы девочка-Время из сказок косу заплела.

Чтобы Время-мальчишка пугал и стрелял из рогатки.

Чтобы девочка-Время из сказок косу заплела.

Чтобы Время-мальчишка пугал и стрелял из рогатки.

Чтоб они не прощали, когда ты игру не поймешь,

Когда мячик не ловишь и даже не плачешь в подушку.

Если ты не поймешь, не услышишь да не подпоешь,

Значит, вместо гитары еще раз возьмешь погремушку.

Если ты не поймешь, не услышишь да не подпоешь,

Значит, вместо гитары еще раз возьмешь погремушку.

А погремушка гремит, да внутри вся пуста.

Скушно слушать сто раз! — надоест даже сказка.

Так не ждал бы, пока досчитают до ста.

Лучше семь раз услышать — один раз сказать

Или спеть, да не сдвоить, а строить, сварить, доказать,

Но для этого в сказке ты должен учуять подсказку.

Чтобы туже вязать, чтобы туже вязать,

Нужно чувствовать близость развязки.

III

Колея по воде… Но в страну всех чудес

Не проехать по ней, да еще налегке, да с пустым разговором.

Так не спрашивай в укор: — Ты зачем в воду лез?

Я, конечно, спою, я, конечно, спою, но хотелось бы — хором.

Так не спрашивай в укор: — Ты зачем в воду лез?

Я, конечно, спою, но хотелосьто — хором.

Ведь хорошо, если хор в верхней ноте подтянет,

Подтянется вместе с тобою.

Кто во что, но душевно и в корень,

И корни поладят с душой.

Разве что-то не так? Вроде все, как всегда.

То же небо опять голубое.

Да, видно, что-то не так, если стало вдруг так хорошо.

Да только что тут гадать? Высоко до небес.

Да рукою подать до земли, где месить тили-тесто.

Если ты ставишь крест на стране всех чудес,

Значит, ты для креста выбрал самое верное место.

Если ты ставишь крест на стране всех чудес,

Значит, ты для креста выбрал самое верное место.

А наши мертвые нас не оставят в беде.

Правда, наши павшие, как на часах часовые.

Но отражается небо во мне и в тебе,

И во Имя Имен пусть живых не оставят живые.

Да, в общем, места в землянке хватает на всех.

А что просим — да мира и милости к нашему дому.

И несется сквозь тучи забористый смех.

Быть — не быть… В чем вопрос, если быть не могло по-другому.

И несется сквозь тучи забористый смех.

Быть — не быть? В чем вопрос, если быть не могло по-другому.

Хозяйка

Сегодня ночью — дьявольский мороз.

Открой, хозяйка, бывшему солдату.

Пусти погреться, я совсем замерз,

Враги сожгли мою родную хату.

Перекрестившись истинным крестом,

Ты молча мне подвинешь табуретку,

И самовар ты выставишь на стол

На чистую крахмальную салфетку.

И калачи достанешь из печи,

С ухватом длинным управляясь ловко.

Пойдешь в чулан, забрякают ключи.

Вернешься со своей заветной поллитровкой.

Я поиграю на твоей гармони.

Рвану твою трехрядку от души.

— Чего сидишь, как будто на иконе?

А ну, давай, пляши, пляши, пляши…

Когда закружит мои мысли хмель,

И «День Победы» я не доиграю,

Тогда уложишь ты меня в постель,

Потом сама тихонько ляжешь с краю.

…А через час я отвернусь к стене.

Пробормочу с ухмылкой виноватой:

— Я не солдат… зачем ты веришь мне?

Я все наврал. Цела родная хата.

И в ней есть все — часы и пылесос.

И в ней вполне достаточно уюта.

Я обманул тебя. Я вовсе не замерз.

Да тут ходьбы всего на три минуты.

Известна цель визита моего —

Чтоб переспать с соседкою-вдовою,

А ты ответишь: — Это ничего… —

И тихо покачаешь головою.

И вот тогда я кой-чего пойму,

И кой о чем серьезно пожалею.

И я тебя покрепче обниму

И буду греть тебя, пока не отогрею.

Да, я тебя покрепче обниму

И стану сыном, мужем, сватом, братом.

Ведь человеку трудно одному,

Когда враги сожгли родную хату.

Слет-симпозиум

Куда с добром деваться нам в границах нашей области?

У нас — четыре Франции, семь Бельгии и Тибет.

У нас есть место подвигу. У нас есть место доблести.

Лишь лодырю с бездельником у нас тут места нет.

А так — какие новости? Тем более, сенсации…

С террором и вулканами здесь все наоборот.

Прополка, культивация, мели-мели-мели-орация,

Конечно, демонстрации. Но те — два раза в год.

И все же доложу я вам без преувеличения,

Как подчеркнул в докладе сам товарищ Пердунов,

Событием высокого культурного значения

Стал пятый слет-симпозиум районных городов.

Президиум украшен был солидными райцентрами —

Сморкась, Дубинка, Грязовец и Верхний Самосер.

Эх, сумма показателей с высокими процентами!

Уверенные лидеры. Опора и пример.

Тянулись Стельки, Чагода… Поселок в ногу с городом.

Угрюм, Бубли, Кургузово, за ним Семипердов.

Чесалась Усть-Тимоница. Залупинск гладил бороду.

Ну, в общем, много было древних, всем известных городов.

Корма — забота общая. Доклад — задача длинная.

Удои с дисциплиною, корма и вновь корма.

Пошла чесать губерния. Эх, мать моя целинная!

Как вдруг — конвертик с буквами нерусского письма.

Президиум шушукался. Сложилась точка зрения:

— Депеша эта — с Запада. Тут бдительность нужна.

Вот, в Тимонице построен институт слюноварения.

Она — товарищ грамотный и в аглицком сильна…

— С поклоном обрашшается к вам тетушка Ойропа

И опосля собрания зовет на завтрак к ней…

— Товарищи, спокойнее! Прошу отставить ропот!

Никто из нас не завтракал — у нас дела важней.

Ответим с дипломатией. Мол, очень благодарные,

Мол, ценим и так далее, но, так сказать, зер гут!

Такие в нашей области дела идут ударные,

Что даже в виде исключения не вырвать пять минут.

И вновь пошли нацеливать на новые свершения.

Была повестка муторной, как овсяной кисель.

Вдруг телеграмма: — Бью челом! Примите приглашение!

Давайте пообедаем. Для вас накрыт Брюссель.

Повисло напряженное, гнетущее молчание.

В такой момент — не рыпайся, а лучше — не дыши!

И вдруг оно прорезалось — голодное урчание

В слепой кишке у маленького города Шиши.

Бедняга сам сконфузился! В лопатки дует холодом.

А между тем урчание все громче и сочней.

— Позор ему — приспешнику предательского голода!

Никто из нас не завтракал! Дела для нас важней!

— Товарищи, спокойнее! Ответим с дипломатией. —

Но ярость благородная вскипала, как волна.

— Ту вашу дипломатию в упор к отцу и матери! —

Кричала с места станция Октябрьская Весна.

— Ответим по-рабочему. Чего там церемониться.

Мол, на корню видали мы буржуйские харчи! —

Так заявила грамотный товарищ Усть-Тимоница,

И хором поддержали ее Малые Прыщи.

Трибуну отодвинули и распалили прения.

Хлебали предложенья, как болтанку с пирогом.

Объявлен был упадочным процесс пищеварения,

А сам Шиши — матерым, но подсознательным врагом.

— Пущай он, гад, подавится Иудиными корками!

Чужой жратвы не надобно, пусть нет — зато своя!

Кто хочет много сахару — тому дорога к Горькому!

А тем, кто с аппетитами — положена статья…

И населенный пункт 37-го километра

Шептал соседу радостно: — К стене его! К стене!

Он — опытный и искренний поклонник стиля «ретро»,

Давно привыкший истину искать в чужой вине.

И диссидент Шиши горел красивым синим пламенем.

— Ату его, вредителя! Руби его сплеча!

И был он цвета одного с переходящим знаменем,

Когда ему товарищи слепили строгача.

А в общем, мы одна семья — единая, здоровая.

Эх, удаль конармейская ворочает столы.

Президиум — Столичную, а первый ряд — Зубровую,

А задние — чем бог послал, из репы и свеклы.

Потом по пьяной лавочке пошли по главной улице.

Ругались, пели, плакали и скрылись в черной мгле.

В Мадриде стыли соусы. В Париже сдохли устрицы.

И безнадежно таяло в Брюсселе крем-брюле.

Подвиг разведчика

В рабочий полдень я проснулся стоя.

Опять матрац попутал со стеной.

Я в одиночку вышел из запоя,

Но — вот те на! — сегодня выходной.

И время шло не шатко и не валко,

Горел на кухне ливерный пирог.

Скрипел мирок хрущевки-коммуналки,

И шлепанцы мурлыкали у ног.

Сосед Бурштейн стыдливо бил соседку —

Мы с ней ему наставили рога.

Я здесь ни с кем бы не пошел в разведку,

Мне не с кем выйти в логово врага.

Один сварил себе стальные двери.

Другой стишки кропает до утра.

Я — одинок. Я никому не верю.

Да, впрочем, видит Бог, невелика потеря —

Весь ихний брат и ихняя сестра.

Экран, а в нем с утра звенят коньки…

В хоккей играют настоящие мужчины.

По радио поют, что нет причины для тоски,

И в этом ее главная причина.

В «Труде» сенсационная заметка

О том, что до сих пор шумит тайга.

А мне до боли хочется в разведку,

Уйти и не вернуться в эту клетку,

Уйти — в чем есть — в глубокий тыл врага.

Из братских стран мне сообщает пресса:

Поляки оправляются от стресса.

Прижат к ногтю вредитель Лех Валенса,

Мечтавший всю Варшаву отравить.

Да, не все еще врубились в суть прогресса

И в трех соснах порой не видят леса.

Бряцает амуницией агрессор,

Но ТАСС уполномочен заявить:

«Тяжелый смог окутал Вашингтон.

Невесело живется без работы

В хваленых джунглях каменной свободы,

Где правят ЦРУ и Пентагон.

Среди капиталистов наших стран

Растет угар военного психоза.

Они пугают красною угрозой

Обманутых рабочих и крестьян.

А Рейган — вор, ковбой и педераст —

Поставил мир на ядерную карту».

Тревожно мне. Кусаю свой матрац.

Дрожу, как СС-20 перед стартом.

Окончился хоккей. Пошли стрекозы.

А по второй насилуют кларнет.

Да как же можно? Ведь висит угроза!

И ничего страшней угрозы нет!

Да, вовремя я вышел из запоя…

Не отдадим родимой Костромы!

Любимый город может спать спокойно

И мирно зеленеть среди зимы.

Буденовку напялю на затылок.

Да я ль не патриот, хотя и пью?

В фонд мира сдам мешок пустых бутылок

И из матраца парашют скрою.

Возьму аванс. Куплю себе билет

На первый рейс до Западной Европы.

В квадрате Гамбурга — пардон, я в туалет!

Рвану кольцо и размотаю стропы.

Пройду, как рысь, от Альп и до Онеги

Тропою партизанских автострад.

Все под откос — трамваи и телеги, —

Не забывайте, падлы, Сталинград!

Пересчитаю все штыки и пушки.

Пускай раскрыт мой корешок-связной —

Я по-пластунски обхожу ловушки

И выхожу в эфир любой ценой.

Я — щит и меч родной Страны Советов!

Пока меня успеют обложить —

Переломаю крылья всем ракетам,

Чтоб на Большую землю доложить:

Мол, вышел пролетарский кукиш Бонну.

Скажите маме — НАТО на хвосте!

Ваш сын дерется до последнего патрона

На вражьей безымянной высоте.

Хочу с гранатой прыгнуть под колеса,

Но знамя части проглотить успеть.

Потом молчать на пытках и допросах,

А перед смертью — про Катюшу спеть.

Бодун крепчал. Пора принять таблетку.

В ушах пищал секретный позывной.

По выходным так хочется в разведку.

Айда, ребята! Кто из вас со мной?

Грибоедовский вальс

В отдаленном совхозе «Победа»

Был потрепанный старенький «ЗИЛ

А при нем был Степан Грибоедов,

И на «ЗИЛе» он воду возил.

Он справлялся с работой отлично,

Был по обыкновению пьян.

Словом, был человеком

обычным Водовоз Грибоедов Степан.

После бани он бегал на танцы.

Так и щупал бы баб до сих пор,

Но случился в деревне с сеансом

Выдающийся гипнотизер.

На заплеванной маленькой сцене

Он буквально творил чудеса.

Мужики выражали сомненье,

И таращили бабы глаза.

Он над темным народом смеялся.

И тогда, чтоб проверить обман,

Из последнего ряда поднялся

Водовоз Грибоедов Степан.

Он спокойно вошел на эстраду,

И мгновенно он был поражен

Гипнотическим опытным взглядом,

Словно финским точеным ножом.

И поплыли знакомые лица,

И приснился невиданный сон:

Видит он небо Аустерлица,

Он не Степка, а Наполеон!

Он увидел свои эскадроны,

Он услышал раскаты стрельбы,

Он заметил чужие знамена

В окуляре подзорной трубы.

Но он легко оценил положенье

И движением властной руки

Дал приказ о начале сраженья

И направил в атаку полки.

Опаленный горячим азартом,

Он лупил в полковой барабан.

Был неистовым он Бонапартом —

Водовоз Грибоедов Степан.

Пели ядра, и в пламени битвы

Доставалось своим и врагам.

Он плевался словами молитвы

Незнакомым французским богам.

Вот и все. Бой окончен. Победа.

Враг повержен. Гвардейцы, шабаш

Покачнулся Степан Грибоедов,

И слетела минутная блажь.

На заплеванной сцене райклуба

Он стоял, как стоял до сих пор.

А над ним скалил желтые зубы

Выдающийся гипнотизер.

Он домой возвратился под вечер

И глушил самогон до утра.

Всюду чудился запах картечи

И повсюду кричали «Ура!»

Спохватились о нем только в среду.

Дверь сломали и в хату вошли.

А на них водовоз Грибоедов,

Улыбаясь, глядел из петли.

Он смотрел голубыми глазами.

Треуголка упала из рук.

И на нем был залитый слезами

Императорский серый сюртук.

Хороший мужик

Говорила о нем так, что даже чесался язык.

Не артист знаменитый, конечно, но очень похожий.

Молодой, холостой, в общем, с виду — хороший мужик.

Только как же: мужик ведь — какой он хороший?

Он к утру приходил на рогах и клонился, как штык.

А она, уходя по утрам, укрывала рогожей.

И сегодня, шагая с работы, сказала: — Хороший мужик.

— Ой, да брось ты, мужик ведь — откуда хороший?

И пила свою чашу и горькую стопку до дна.

Только тем и ломила хребты с недоноскою ношей.

— Не сердись, ты хороший мужик, — утешала она.

И он думал: — Гляди-ка, мужик я, а все же хороший.

И на бранное ложе всходила, как на пьедестал.

Лишь слегка задыхалась. Да нет же! — дышала, как юная лошадь.

Ну а он еще спал. Жаль, конечно. Да, видно, устал.

— Ну а ты как хотела? Мужик ведь — и сразу хороший?

Подметала свой пол белой ниткой да прям сквозь толстый ватин.

Чтоб не лечь натощак, до рассвета на кухне курила.

— Ты хороший мужик, — кружевами его паутин

Перепутала все, говорила и боготворила.

Песенка на лесенке

Хочешь, я спою тебе песенку,

Как мы вчетвером шли на лесенку?

Митенька с Сереженькой шли в краях,

А в середке Настенька шла да я.

Впереди себя бежал

по лесенке

И такие пел

песни-песенки.

— Не ворчи, Сереженька, не ворчи!

Ухаешь, как филин в глухой ночи.

Да не ной, Сереженька, ох, не ной —

Что ж ты, недоволен своей страной?

Да не ной, Сереженька, ох, не ной —

Холодно зимой — хорошо весной.

— Да я не ною, Сашенька, не ворчу.

Да может быть я, Сашенька, спеть хочу.

Силушку в руках нелегко согнуть,

А вот песенку пока что не вытянуть.

Да помнится ты, Саша, ох как сам скрипел,

Прежде, чем запел, прежде, чем запел.

Я бегу с тобой по лесенке,

Даже, может, фору в ноге даю!

Только, может быть, твоя песенка

Помешает мне услыхать свою.

Так бежали мы, бежали

вверх по лесенке.

И ловили мы

песни-песенки.

— Ой, не спи ты, Митенька, не зевай,

Делай шире шаг да не отставай.

Не боись ты, Митенька, не боись!

Покажи нам то, чем ты любишь жизнь.

— Да не сплю я, Сашенька, не боюсь!

Да только как прольюсь, сей же час споткнусь.

Я ж наоборот — хорошо пою,

Да ногами вот еле топаю.

Да помнится, ты, Саша, когда сам вставал,

На карачках полз да слабину давал.

А теперь с тобою куда дойдешь? —

Жмешь себе вперед, никого не ждешь.

Так бежали мы, бежали

вверх по лесенке,

На плечах несли

песни-песенки.

— Ой, не плачь ты, Настенька, не грусти —

В девках все равно себя не спасти.

Вяжет грудь веревкою грусть-тоска.

А ты люби хорошего мужика!

Все как трижды два, значит — глупости.

А в девках все равно себя не спасти.

Все вокруг груди, как вокруг стола.

Да какие ж, Настя, важней дела?

— Да я не плачу, Сашенька, не грущу,

Да тоску-занозу не вытащу.

А мне от тоски хоть рядись в петлю.

Что мне мужики? Я тебя люблю.

Да я б вокруг стола танцевать пошла,

Да без тебя никак не идут дела.

Сколько же мне лет куковать одной?

Душу мне до дыр ты пропел, родной.

Так бежали мы, бежали

вверх по лесенке… Да только как теперь

допеть эту песенку?

А зачем допеть? Пел бы без конца.

Без меня ж тебе не спрыгнуть, не выбраться.

Ты же, брат, ко мне на всю жизнь зашел, —

Знаешь сам, что все будет хорошо.

Как по лезвию

лезем лесенкой

За неспетою

песней-песенкой.

Да как по лезвию

лезем лесенкой

За неспетою

песней-песенкой

IV

Новый год

Мы у ворот. Эй, отворяй, охрана!

Ровно в двенадцать нам разрешают вход.

Мокрый от пены и, безусловно, пьяный,

Я удираю в новый грядущий год.

С треском разбив елочные игрушки,

Жмется к столу общество-ассорти.

Хочется стать взрывчатою хлопушкой

И расстрелять всех залпами конфетти!

Но нужно включиться и — раз-два-три! — веселиться.

А лучше всего напиться вдрызг, чтоб рухнуть под стол пластом.

Кто-то из женщин в маске лисицы

Приветливо машет мне своим пушистым хвостом.

Там, наверху, счетчик стучит все чаще.

Там, наверху, скоро составят счет.

Кто-то открытку бросил в почтовый ящик.

Может быть, ангел, может быть — пьяный черт?

В этом году я выбираю черта.

Я с ним охотно чокнусь левой рукой.

Я объявляю восемьдесят четвертый

Годом серьезных мер по борьбе с тоской.

Но в комнате пусто, смазаны краски.

Слышен могучий храп за стеной.

Кто-то из женщин сбрасывает маску

И остается рядом со мной.

Как хорошо, когда некуда торопиться.

Славно проспать первый январский день.

Надо бы встать, чтобы опохмелиться,

Надо бы встать, но подниматься лень.

В куче кассет местный рок-клуб — по росту.

Маршевый шаг вперед, два шага назад.

Ровно в двенадцать — Всеволод Новгородцев

И модная группа «Фрэнки гоуз ту Ленинград».

Мы засыпаем. Что нам приснится?

Лес и дорога. Конь вороной.

Кто-то из женщин в маске лисицы

Утром проснется рядом со мной.

Кто-то из женщин быстро с постели встанет,

Выгладит платье и подойдет к столу.

Кто-то из женщин все по местам расставит.

Где-то в углу на кухне найдет метлу.

Кто-то из женщин быстро сметет осколки.

Вымоет чашки с мылом и кипятком.

Снимет игрушки. Выбросит наши елки.

И, не прощаясь, щелкнет дверным замком.

А солнце все выше! Скоро растает.

Деды Морозы получат расчет.

Сидя на крыше, скорбно глотает

Водку и слезы

Мой маленький черт.

Дым коромыслом

Голоден стыд. Сыт азарт.

Динамит да фитиль вам в зад!

Сырые спички рядятся в черный дым.

Через час — бардак. Через два — бедлам.

На рассвете храм разлетится в хлам.

Но мы не носим часы.

Мы не хотим умирать

И поэтому даже не спим.

А когда не хватает сил,

Воруем сахар с чужих могил.

И в кровь с кипятком

Выжимаем лимон греха.

И дырявые ведра Заводят песни

О святой воде и своих болезнях.

Но — слава Богу! — все это исчезнет

С первым криком петуха.

Дым. Дым коромыслом!

Дым над нами повис.

Лампада погасла.

И в лужице масла

Плавает птичий пух.

Дым. Дым коромыслом!

Дым. Дым коромыслом!

Дай Бог нам понять

Все, что споет петух.

В новостройках — ящиках стеклотары

Задыхаемся от угара

Под вой патрульных сирен в трубе,

В танце синих углей.

Кто там — ангелы или призраки?

Мы берем еду из любой руки.

Мы не можем идти,

Потому что дерьмо

После этой еды, как клей.

Дым. Дым коромыслом!

Дым. Дым коромыслом!

Музыкант по-прежнему слеп,

Снайпер все так же глух.

Дым. Дым коромыслом!

Дым. Дым коромыслом!

Дай Бог нам понять

Все, что споет петух.

Ох, безрыбье в речушке, которую кот наплакал

Сегодня любая лягушка становится раком

И, сунув два пальца в рот,

Свистит на Лысой горе.

Сорви паутину! Здесь что-то нечисто!

Но штыками в спину — колючие числа.

И рев моторов в буксующем календаре.

И дым. Дым коромыслом. Дым.

Дым коромыслом. Дым.

Дым коромыслом.

Дым.

«Мы льем свое больное семя…

Мы льем свое больное семя

На лезвие того ножа,

Которым нас срезает время,

Когда снимает урожай.

Демократичней всех растений

Величие простой травы.

И две мозоли на коленях

Иным полезней головы.

Я приглашаю вас к барьеру —

Моих испытанных врагов —

За убеждения и веру

Плеваться с десяти шагов.

Сегодня всем раздали крести —

И умному, и дураку.

Погиб поэт — невольник чести,

Сварился в собственном соку.

Давай жевательной резинкой

Залепим дыры наших ран.

Разбив любимые пластинки,

Уткнемся в голубой экран.

Шуты, фигляры и пророки

Сегодня носят «Фендера»,

Чтобы воспеть в тяжелом роке

Интриги скотного двора.

И каждый вечер в ресторанах

Мы все встречаемся и пьем.

И ищем истину в стаканах,

И этой истиной блюем.

Мы льем свое больное семя

На лезвие того ножа,

Которым нас срезает время,

Когда снимает урожай.

Мы запряжем свинью в карету,

А я усядусь ямщиком,

И двадцать два квадратных метра

Объедем за ночь с ветерком.

Мы вскроем вены торопливо

Надежной бритвою «Жилетт».

Но вместо крови льется пиво

И только пачкает паркет.

Под тусклым солнцем трудно зреют

Любви святые семена.

Любовь подобна гонорее,

Поскольку лечится она.

Мы льем свое больное семя

На лезвие того ножа,

Которым нас срезает время,

Когда снимает урожай.

Музыкант

С восемнадцати лет Он играл что попало

Для крашеных женщин и пьяных мужчин.

Он съедал в перерывах по паре холодных котлет.

Музыкант полысел.

Он утратил талант.

Появилось немало морщин.

Он любил тот момент,

Когда выключат свет

И пора убирать инструмент.

А после игры,

Намотав на кулак электрические шнуры,

Он вставал у окна.

И знакомый халдей приносил ему рюмку вина.

Он видел снег на траве.

И безумный оркестр собирался в его голове.

Возникал дирижер,

Приносил лед-минор и горячее пламя-мажор.

Он уходил через черный ход,

Завернув килограмм колбасы

В бумагу для нот.

Он прощался со мной,

Он садился в трамвай,

Он, как водится, ехал домой.

И из всех новостей

Самой доброй была

Только весть об отъезде детей.

Он ложился к стене. Как всегда,

Повернувшись спиной к бесполезной жене.

И ночью он снова слышал

Эту музыку…

И наутро жена начинала пилить его

Ржавым скрипучим смычком.

Называла его паучком

И ловила дырявым семейным сачком.

Он вставал у окна,

Видел снег. Он мечтал о стакане вина.

Было много причин

Чтобы вечером снова удрать

И играть

Для накрашенных женщин

И их безобразных мужчин.

Он был дрянной музыкант.

Но по ночам он слышал музыку…

Он спивался у всех на глазах.

Но по ночам он слышал музыку…

Он мечтал отравить керосином жену.

Но по ночам…

Палата № 6

Хотел в Алма-Ату — приехал в Воркуту.

Строгал себе лапту, а записали в хор.

Хотелось «Беломор» — в продаже только «Ту».

Хотелось телескоп — а выдали топор.

Хотелось закурить — но здесь запрещено.

Хотелось закирять — но высохло вино.

Хотелось объяснить — сломали два ребра.

Пытался возразить, но били мастера.

Хотелось одному — приходится втроем.

Надеялся уснуть — командуют: «Подъем!»

Плюю в лицо слуге по имени народ.

Мне нравится Б Г, а не наоборот.

Хотелось полететь — приходится ползти.

Старался доползти — застрял на полпути.

Ворочаюсь в грязи. А если встать, пойти?

За это мне грозит от года до пяти.

Хотелось закричать — приказано молчать.

Попробовал ворчать — но могут настучать.

Хотелось озвереть, кусаться и рычать.

Пытался умереть — успели откачать.

Могли и не успеть. Спасибо главврачу

За то, что ничего теперь хотеть я не хочу.

Психически здоров. Отвык и пить, и есть.

Спасибо, Башлачев. Палата номер шесть.

Прямая дорога

Все на мази. Все в кайф, в струю и в жилу

Эта дорога пряма, как школьный коридор

В брюхе машины легко быть первым пассажиром,

Имея вместо сердца единый пламенный мотор.

Мы аккуратно пристегнуты ремнями.

Мы не спешим. Но если кто догонит нас —

То мы пригрозим им габаритными огнями

Затянем пояса. Дадут приказ — нажмем на газ.

А впрочем, если хошь — давай, пролезай к шоферу.

Если чешутся руки — что ж, пугай ворон, дави клаксон.

А ежели спеть — так это лучше сделать хором.

Пусть не слышно тебя, но ты не Элтон Джон и не Кобзон.

Есть правила движения, в которых все молчком.

И спектр состоит из одного предупредительного цвета.

Дорожные знаки заменим нагрудным значком,

И автоматически снижается цена билета.

Трудно в пути. То там, то тут подлец заноет,

Мол, пыль да туман, сплошной бурьян и нет конца.

Но все впереди. На белом свете есть такое,

Что никогда не снилось нашим подлецам.

Стирается краска на левой стороне руля.

На левых колесах горит лохматая резина,

Но есть где-то сказка — прекрасная земля,

Куда мы дотянем, лишь кончится запас бензина.

Судя по карте, дорога здесь одна.

Трясет на ухабах — мы переносим с одобреньем.

Ведь это не мешает нам принять стакан вина.

И думать о бабах с глубоким удовлетвореньем.

Мы понимаем, что в золоте есть медь.

Но мы научились смотреть, не отводя глаза.

Дорога прямая. И в общем рано петь:

— Кондуктор, нажми на тормоза…

Осень

Ночь плюет на стекло черным.

Лето прошло. Черт с ним.

Сны из сукна. Под суровой шинелью спит северная страна.

Но где ты, весна? Чем ты сейчас больна?

Осень. Ягоды губ с ядом.

Осень. Твой похотливый труп рядом.

Все мои песни июня и августа осенью сожжены.

Она так ревнива в роли моей жены.

Мокрый табак. Кашель.

Небо как эмалированный бак с манной кашей.

И по утрам прям надо мной капает ржавый гной.

Видно, Господь тоже шалил весной.

Время бросать гнезда.

Время менять звезды.

Но листья, мечтая лететь рядом с птицами, падают только вниз.

В каждом дворе осень дает стриптиз.

Кони мечтают о быстрых санях — надоела телега.

Поле — о чистых, простых простынях снега.

Кто смажет нам раны и перебинтует нас? Кто нам наложит швы?

Я знаю — зима в роли моей вдовы.

Минута молчания

Легче, чем пух, камень плиты.

Брось на нее цветы.

Твой плеер гоняет отличный рок,

Но зря ты вошел с ним за эту ограду.

Зря ты спросил, кто сюда лег.

Здесь похоронен ты.

Это случилось в период мечты

Стать первой звездой своего хит-парада.

Я жил радостью встреч

И болью прощания.

Смотри на меня.

Ведь мы говорим, значит, можем петь песни.

Постой! Нас может сжечь минута молчания.

Не бойся огня.

Ведь если сгорим,

Значит снова воскреснем.

Твой «Телекастер» красив, как кастет,

Но твой микрофон, как кляп.

И кто сосчитал, сколько монет

Брошено мимо протянутых шляп.

Несколько лет, несколько зим…

Ну как ты теперь, звезда?

Несколько Лен, несколько Зин

И фото в позавчерашней газете…

Но чем пахнет вода

В твоем роскошном клозете?

Ты спекулируешь сказкой о лучших мирах,

Нуждаясь в повышенной дозе наркоза.

И вновь прячешь свой прах

В стандартной кассете.

Я вижу, как ложь превращается в страх,

И это логичная метаморфоза.

Ты продаешь радужный грим.

Ты покупаешь дым.

Скучно дразнить мертвого льва

И пить с тобой спирт из высоких фужеров.

Ты не поймешь меня.

Ты не шагнешь через себя к себе.

Так не лги о борьбе — велики все слова

Тебе — лилипуту в стране Гулливеров.

Забудь боль наших встреч

И радость прощания.

Я вижу, огню больше нечего сжечь.

Тебе, как обычно, пора на конвейер.

И все же попробуй сберечь минуту молчания.

Но ты бросишь цветы

На край могильной плиты.

Потом улыбнешься и включишь свой плеер.

Час прилива

Час прилива пробил.

Разбежались и нырнули.

Кто сумел — тот уплыл.

Остальные утонули.

А мы с тобой отползли

И легли на мели.

Мы в почетном карауле.

Мы никому не нужны,

И не ищет никто нас.

Плеск вчерашней волны

Повышает общий тонус.

У нас есть время поплевать в облак

У нас есть время повалять дурака

Под пластинку «Роллинг Стоунз».

Безнадежно глупа

Затея плыть и выплыть первым.

А мы свои черепа

Открываем, как консервы.

На песке расползлись

И червями сплелись

Мысли, волосы и нервы.

Это — мертвый сезон.

Это все, что нам осталось.

Летаргический сон

Унизителен, как старость.

Пять копеек за цент.

Я уже импотент.

А это больше, чем усталость

Девяносто заплат.

Блю-джинс добела истерты.

А наших скромных зарплат

Хватит только на аборты.

Но, как прежде, звенят

И, как прежде, пьянят

Примитивные аккорды.

Час прилива пробил.

Разбежались и нырнули.

Кто умел — тот уплыл. Остальные утонули.

А мы с тобой отползли

И легли на мели.

Мы в почетном карауле.

Влажный блеск наших глаз

Влажный блеск наших глаз

Все соседи просто ненавидят нас

А нам на них наплевать,

У тебя есть я, а у меня — диван-кровать.

Платина платья, штанов свинец

Душат только тех, кто не рискует дышать.

А нам так легко. Мы наконец

Сбросили все то, что нам могло мешать.

Остаемся одни,

Поспешно гасим огни

И никогда не скучаем.

И пусть сосед извинит

За то, что всю ночь звенит

Ложечка в чашке чая.

Ты говоришь, я так хорош…

Это оттого, что ты так хороша со мной.

Посмотри — мой бедный еж

Сбросил все иголки. Он совсем ручной.

Но если ты почувствуешь случайный укол,

Выдерни занозу, обломай ее края.

Это оттого, что мой ледокол

Не привык к воде весеннего ручья.

Ты никогда не спишь.

Я тоже никогда не сплю.

Наверное, я тебя люблю.

Но я об этом промолчу,

Я скажу тебе лишь

То, что я тебя хочу.

За окном — снег и тишь…

Мы можем заняться любовью на одной из белых крыш.

А если встать в полный рост,

То можно это сделать на одной из звезд.

Наверное, зря мы забываем вкус слез.

Но небо пахнет запахом твоих волос.

И мне никак не удается успокоить ртуть,

Но если ты устала, я спою что-нибудь.

Ты говоришь, что я неплохо пою.

И в общем это то, что надо.

Так это очень легко.

Я в этих песнях не лгу,

Видимо, не могу.

Мои законы просты —

Мы так легки и чисты.

Нам так приятно дышать.

Не нужно спать в эту ночь,

А нужно выбросить прочь

Все, что могло мешать.

Ржавая вода

Красною жар-птицею,

салютуя маузером лающим,

Время жгло страницы,

едва касаясь их пером пылающим.

Но годы вывернут карманы —

дни, как семечки,

валятся вкривь да врозь.

А над городом — туман.

Худое времечко

с корочкой запеклось.

Черными датами

а ну, еще плесни на крышу раскаленную!

Лили ушатами

ржавую, кровавую, соленую.

Годы весело гремят пустыми фляжками,

выворачивают кисет.

Сырые дни дымят короткими затяжками

в самокрутках газет.

Под водопадом спасались, как могли,

срубили дерево.

Ну, плот был что надо,

да только не держало на воде его.

Да только кольцами года

завиваются

в водоворотах пустых площадей.

Да только ржавая вода

разливается

на портретах великих дождей.

Но ветки колючие

обернутся острыми рогатками.

Да корни могучие

заплетутся грозными загадками.

А пока вода-вода

кап-кап-каплею

лупит дробью

в стекло,

Улететь бы куда белой цаплею! —

обожжено крыло.

Но этот город с кровоточащими жабрами

надо бы переплыть…

А время ловит нас в воде губами жадными.

Время нас учит пить.

Поезд

Нет времени, чтобы себя обмануть,

И нет ничего, чтобы просто уснуть,

И нет никого, кто способен нажать на курок.

Моя голова — перекресток железных дорог.

Есть целое небо, но нечем дышать.

Здесь тесно, но я не пытаюсь бежать.

Я прочно запутался в сетке ошибочных строк.

Моя голова — перекресток железных дорог.

Нарушены правила в нашей игре,

И я повис на телефонном шнуре.

Смотрите, сегодня петля на плечах палача.

Скажи мне — прощай, помолись и скорее кончай.

Минута считалась за несколько лет,

Но ты мне купила обратный билет.

И вот уже ты мне приносишь заваренный чай.

С него начинается мертвый сезон.

Шесть твоих цифр помнит мой телефон,

Хотя он давно помешался на длинных гудках.

Нам нужно молчать, стиснув зубы до боли в висках.

Фильтр сигареты испачкан в крови.

Я еду по минному полю любви.

Хочу каждый день умирать у тебя на руках.

Мне нужно хоть раз умереть у тебя на руках.

Любовь — это слово похоже на ложь.

Пришитая к коже дешевая брошь.

Прицепленный к жестким вагонам вагон-ресторан.

И даже любовь не поможет сорвать стоп-кран.

Любовь — режиссер с удивленным лицом,

Снимающий фильмы с печальным концом,

А нам все равно так хотелось смотреть на экран.

Любовь — это мой заколдованный дом,

И двое, что все еще спят там вдвоем.

На улице Сакко-Ванцетти мой дом 22.

Они еще спят, но они еще помнят слова.

Их ловит безумный ночной телеграф.

Любовь — это то, в чем я прав и неправ,

И только любовь дает мне на это права.

Любовь — как куранты отставших часов,

И стойкая боязнь чужих адресов.

Любовь — это солнце, которое видит закат.

Любовь — это я, это твой неизвестный солдат.

Любовь — это снег и глухая стена.

Любовь — это несколько капель вина.

Любовь — это поезд сюда и назад.

Любовь — это поезд сюда и назад,

Где нет времени, чтобы себя обмануть,

И нет ничего, чтобы просто уснуть,

И нет никого, кто способен нажать на курок.

Моя голова — перекресток железных дорог.

Похороны шута

Смотрите — еловые лапы грызут мои руки.

Горячей смолой заливает рубаху свеча.

Средь шумного бала шуты умирают от скуки

Под хохот придворных лакеев и вздох палача.

Лошадка лениво плетется по краю сугроба.

Сегодня молчат бубенцы моего колпака.

Мне тесно в уютной коробке отдельного гроба.

Хочется курить, но никто не дает табака.

Хмурый дьячок с подбитой щекой

Тянет-выводит за упокой.

Плотник Демьян, сколотивший крест,

Как всегда пьян. Да нет, гляди-ка ты, трезв…

Снял свою маску бродячий актер.

Снял свою каску стрелецкий майор.

Дама в вуали опухла от слез.

Воет в печали ободранный пес.

Эй, дьякон, молись за спасение Божьего храма!

Эй, дама, ну что там из вас непрерывно течет?

На ваших глазах эта старая скушная драма

Легко обращается в новый смешной анекдот!

Вот возьму и воскресну! То-то вам будет потеха.

Вот так, не хочу умирать, да и дело с концом.

Подать сюда бочку отборного крепкого смеха!

Хлебнем и закусим хрустящим соленым словцом.

Пенная брага в лампаде дьячка.

Враз излечилась больная щека.

Водит с крестом хороводы Демьян.

Эй, плотник, налито! — Да я уже пьян.

Спирт в банке грима мешает актер.

Хлещет «Стрелецкую» бравый майор.

Дама в вуали и радостный пес

Поцеловали друг друга взасос.

Еловые лапы готовы лизать мои руки.

Но я их — в костер, что растет из огарка свечи.

Да кто вам сказал, что шуты умирают от скуки?

Звени, мой бубенчик! Работай, подлец, не молчи!

Я красным вином написал заявление смерти.

Причина прогула — мол, запил. Куда ж во хмелю?

Два раза за мной приходили дежурные черти.

На третий сломались и скинулись по рублю.

А ночью сама притащилась слепая старуха

Сверкнула серпом и сухо сказала: — Пора!

Но я подошел и такое ей крикнул на ухо,

Что кости от смеха гремели у ней до утра.

Спит и во сне напевает дьячок:

— Крутится, крутится старый волчок!

Плотник позорит коллегу-Христа,

Спит на заблеванных досках креста.

Дружно храпят актер и майор.

Дама с собачкой ушли в темный бор.

Долго старуха тряслась у костра,

Но встал я и сухо сказал ей: — Пора.

На жизнь поэтов

Поэты живут. И должны оставаться живыми.

Пусть верит перу жизнь, как истина в черновике.

Поэты в миру оставляют великое имя,

Затем, что у всех на уме — у них на языке.

Но им все трудней быть иконой в размере оклада.

Там, где, судя по паспортам — все по местам.

Дай Бог им пройти семь кругов беспокойного лада

По чистым листам, где до времени — все по устам.

Поэт умывает слова, возводя их в приметы,

Подняв свои полные ведра внимательных глаз.

Несчастная жизнь! Она до смерти любит поэта.

И за семерых отмеряет. И режет — эх, раз, еще раз!

Как вольно им петь. И дышать полной грудью на ладан…

Святая вода на пустом киселе неживой.

Не плачьте, когда семь кругов беспокойного лада

Пойдут по воде над прекрасной шальной головой.

Пусть не ко двору эти ангелы чернорабочие.

Прорвется к перу то, что долго рубить и рубить топорам.

Поэты в миру после строк ставят знак кровоточил.

К ним Бог на порог. Но они верно имут свой срам.

Поэты идут до конца. И не смейте кричать им: — Не надо!

Ведь Бог… Он не врет, разбивая свои зеркала.

И вновь семь кругов беспокойного звонкого лада

Глядят ему в рот, разбегаясь калибром ствола.

Шатаясь от слез и от счастья смеясь под сурдинку,

Свой вечный допрос они снова выводят к кольцу.

В быту тяжелы. Но однако легки на поминках.

Вот тогда и поймем, что цветы им, конечно, к лицу.

Не верьте концу. Но не ждите иного расклада.

А что там было в пути? Метры, рубли…

Неважно, когда семь кругов беспокойного лада

Позволят идти, наконец, не касаясь земли.

Ну вот, ты — поэт… Еле-еле душа в черном теле.

Ты принял обет сделать выбор, ломая печать.

Мы можем забыть всех, что пели не так, как умели.

Но тех, кто молчал, давайте не будем прощать.

Не жалко распять, для того чтоб вернуться к Пилату.

Поэта не взять все одно ни тюрьмой, ни сумой.

Короткую жизнь — Семь кругов беспокойного лада —

Поэты идут. И уходят от нас на восьмой.

V

Егоркина былина

Как горят костры у Шексны-реки

Как стоят шатры бойкой ярмарки

Дуга цыганская

ничего не жаль

отдаю свою расписную шаль

а цены ей нет — четвертной билет

жалко четвертак — ну давай пятак

пожалел пятак — забирай за так

расписную шаль

Все, как есть, на ней гладко вышито

гладко вышито мелким крестиком

как сидит Егор в светлом тереме

в светлом тереме с занавесками

с яркой люстрою электрической

на скамеечке, крытой серебром

шитой войлоком

рядом с печкою белой, каменной

важно жмурится

ловит жар рукой.

На печи его рвань-фуфаечка

приспособилась

да приладилась дрань-ушаночка

да пристроились вонь-портяночки

в светлом тереме

с занавесками да с достоинством

ждет гостей Егор.

А гостей к нему — ровным счетом двор.

Ровным счетом — двор да три улицы.

— С превеликим Вас Вашим праздничком

и желаем Вам самочувствия,

дорогой Егор Ермолаевич.

Гладко вышитый мелким крестиком

улыбается государственно

выпивает он да закусывает

а с одной руки ест соленый гриб

а с другой руки — маринованный

а вишневый крем только слизывает

только слизывает сажу горькую

сажу липкую

мажет калачи

биты кирпичи…

Прозвенит стекло на сквозном ветру

да прокиснет звон в вязкой копоти

да подернется молодым ледком.

Проплывет луна в черном маслице

в зимних сумерках

в волчьих праздниках

темной гибелью сгинет всякое

дело Божие

там, где без суда все наказаны

там, где все одним жиром мазаны

там, где все одним миром травлены

да какой там мир — сплошь окраина

где густую грязь запасают впрок набивают в рот

где дымится вязь беспокойных строк, как святой помет

где японский бог с нашей матерью

повенчалися общей папертью

Образа кнутом перекрещены

— Эх, Егорка ты, сын затрещины!

Эх, Егор, дитя подзатыльника,

вошь из-под ногтя — в собутыльники.

В кройке кумача с паутиною

догорай, свеча!

Догорай, свеча — х… с полтиною!

Обколотится сыпь-испарина,

и опять Егор чистым барином

в светлом тереме, шитый крестиком,

все беседует с космонавтами,

а целуется — с Терешковою,

с популярными да с актрисами

все с амбарными злыми крысами.

— То не просто рвань, не фуфаечка,

то душа моя несуразная

понапрасну вся прокопченная

нараспашку вся заключенная…

— То не просто дрань, не ушаночка,

то судьба моя лопоухая

вон, дырявая, болью трачена,

по чужим горбам разбатрачена…

— То не просто вонь — вонь кромешная

то грехи мои, драки-пьяночки…

Говорил Егор, брал портяночки.

Тут и вышел хор да с цыганкою,

знаменитый хор Дома Радио и

Центрального Телевидения

под гуманным встал управлением.

— Вы сыграйте мне песню звонкую!

Разверните марш минометчиков!

Погадай ты мне, тварь певучая,

очи черные, очи жгучие,

погадай ты мне по пустой руке,

по пустой руке да по ссадинам,

по мозолям да по живым рубцам…

— Дорогой Егор Ермолаевич,

Зимогор ты наш Охламонович,

износил ты душу

до полных дыр,

так возьмешь за то дорогой мундир

генеральский чин, ватой стеганый,

с честной звездочкой да с медалями…

Изодрал судьбу, сгрыз завязочки,

так возьмешь за то дорогой картуз

с модным козырем лакированным,

с мехом нутряным

да с кокардою…

А за то, что грех стер портяночки,

завернешь свои пятки босые

в расписную шаль с моего плеча

всю расшитую мелким крестиком…

Поглядел Егор на свое рванье

и надел обмундирование…

Заплясали вдруг тени легкие,

заскрипели вдруг петли ржавые,

отворив замки Громом-посохом,

в белом саване

Снежна Бабушка…

— Ты, Егорушка, дурень ласковый,

собери-ка ты мне ледяным ковшом

да с сырой стены

да с сырой спины

капли звонкие да холодные…

— Ты подуй, Егор, в печку темную,

пусть летит зола,

пепел кружится,

в ледяном ковше, в сладкой лужице

замешай живой рукой кашицу

да накорми меня — Снежну Бабушку…

Оборвал Егор каплю-ягоду,

через силу дул в печь угарную.

Дунул в первый раз — и исчез мундир,

генеральский чин, ватой стеганый.

И летит зола серой мошкою

да на пол-топтун

да на стол-шатун

на горячий лоб да на сосновый гроб.

Дунул во второй — и исчез картуз

с модным козырем лакированным…

Эх, Егор, Егор! Не велик ты грош,

не впервой ломать.

Что ж, в чем родила мать,

в том и помирать?

Дунул в третий раз — как умел, как мог,

и воскрес один яркий уголек,

и прожег насквозь расписную шаль,

всю расшитую мелким крестиком.

И пропало все. Не горят костры,

не стоят шатры у Шексны-реки,

нету ярмарки.

Только черный дым тлеет ватою.

Только мы сидим виноватые.

И Егорка здесь — он как раз в тот миг

папиросочку и прикуривал,

опалил всю бровь спичкой серною.

Он, собака, пьет год без месяца,

утром мается, к ночи бесится,

да не впервой ему — оклемается,

перемается, перебесится,

перебесится и повесится…

Распустила ночь черны волосы.

Голосит беда бабьим голосом.

Голосит беда бестолковая.

В небесах — звезда участковая.

Мы сидим, не спим.

Пьем шампанское.

Пьем мы за любовь

за гражданскую.

Перекур

Кто-то шепнул — или мне показалось?

Кто-то сказал и забил в небо гвозди.

Кто-то кричал и давил нам на жалость.

А кто-то молчал и давился от злости.

И кто-то вздохнул от любви нераздельной.

Кто-то икнул — значит, помнят беднягу.

Кто-то всплакнул — ну, это повод отдельный.

А кто-то шагнул, да не в ногу, и сразу дал тягу.

А время дождем пластануло по доскам стропил.

Время течет, растолкав себя в ступе.

Вот кто-то ступил по воде.

Вот кто-то ступил по воде.

Вот кто-то ступил по воде,

Да неловко и все утопил.

Значит, снова пойдем.

Вот покурим, споем и приступим.

Снова пойдем.

Перекурим, споем и приступим.

Кто-то читал про себя, а считал — все про дядю.

Кто-то устал, поделив свой удел на семь дел.

Кто-то хотел видеть все — только сбоку не глядя.

А кто-то глядел, да, похоже, глаза не надел.

А время дождем пластануло по доскам стропил.

Время течет, растолкав себя в ступе.

Вот кто-то ступил по воде.

Вот кто-то ступил по воде.

Вот кто-то пошел по воде…

Значит, тоже пойдем.

Вот покурим, споем и приступим.

Тоже пойдем.

Перекурим. Споем. И приступим.

Но кто-то зевнул, отвернулся и разом уснул.

Разом уснул и поэтому враз развязалось.

— Эй, завяжи! — кто-то тихо на ухо шепнул.

— Эй, завяжи! — кто-то тихо на ухо шепнул.

Перекрестись, если это опять показалось.

Перекрестись, если это опять показалось.

Как ветра осенние

Как ветра осенние подметали плаху

Солнце шло сторонкою да время — стороной

И хотел я жить, и умирал — да сослепу, со страху

Потому, что я не знал, что ты со мной

Как ветра осенние заметали небо

Плакали, тревожили облака

Я не знал, как жить — ведь я еще не выпек хлеба

А на губах не сохла капля молока

Как ветра осенние да подули ближе

Закружили голову, и ну давай кружить

Ой-ей-ей, да я сумел бы выжить

Если бы не было такой простой работы — жить

Как ветры осенние жали — не жалели рожь

Ведь тебя посеяли, чтоб ты пригодился

Ведь совсем неважно, от чего помрешь

Ведь куда важнее, для чего родился

Как ветра осенние уносят мое семя

Листья воскресения да с весточки — весны

Я хочу дожить, хочу увидеть время

Когда эти песни станут не нужны.

Когда мы вместе

Добрым полем, синим лугом

Все опушкою да кругом

Все опушкою, межою

Мимо ям да по краям

И будь что будет

Забудь, что будет, отродясь

Я воли не давал

Я воли не давал ручьям

Да что ты, князь! Да что ты брюхом ищешь грязь?

Рядил в потемки белый свет.

Блудил в долгу да красил мятежом.

Ой, да перед носом — ясный след

И я не смог, не смог ударить в грязь ножом.

Да наши песни нам ли выбирать?

Сбылось насквозь. Да как не ворожить?

Когда мы вместе — нам не страшно умирать.

Когда мы врозь — мне страшно жить.

Целовало меня лихо,

Да только надвое разрезало язык.

Намотай на ус, на волос,

Зазвени не в бусы — в голос

Нить — не жила, не кишка,

Да не рвется, хоть тонка

А приглядись: да за Лихом — Лик

За Лихом — Лик.

И все святые пущены с молотка.

Да не поднять крыла, да коли песня зла.

А судя по всему — это все по мне.

Все по мне, да мне мила стрела

Белая, каленая в колчане.

Наряжу стрелу вороным пером

Да пока не грянул Гром,

Отпущу да стены выверну углом.

Провалиться мне на месте, если с места не сойти.

Давай, я стану помелом. Садись, лети!

Да ты не бойся раскружить,

Не бойся обороты брать.

Когда мы врозь — мне страшно жить.

Когда мы вместе — нам не страшно умирать.

Забудь, что будет.

И в ручей мой наудачу брось пятак.

Когда мы вместе — все наши вести в том, что есть.

Мы можем многое не так.

Небеса в решете, роса на липовом листе,

И все русалки о серебряном хвосте

Ведут по кругу нашу честь.

Ой, да луна не приходит одна!

Прикажи — да разом сладим языком в оладьях.

А прикажешь языком молоть — молю,

Молю о том, чтоб все в твоих ручьях.

Пусть будет так, пусть будет так, как я люблю.

И в доброй вести не пристало врать.

Мой крест — знак действия, чтоб голову сложить

За то, что рано умирать,

За то, что очень славно жить.

За то, что рано умирать,

За то, что очень нужно жить.

Рождественская

Крутит ветер фонари

На реке Фонтанке.

Спите, дети… До зари

С вами — добрый ангел.

Начинает колдовство

Домовой-проказник.

Завтра будет Рождество,

Завтра будет праздник.

Ляжет ласковый снежок

На дыру-прореху.

То-то будет хорошо,

То-то будет смеху.

Каждый что-нибудь найдет

В варежках и в шапке.

А соседский Васька-кот

Спрячет цап-царапки.

Звон-фольга, как серебро.

Розовые банты.

Прочь бумагу! Прочь перо!

Скучные диктанты.

Замелькают в зеркалах

Платья-паутинки.

Любит добрая игла

Добрые пластинки.

Будем весело делить

Дольки мандарина.

Будет радостно кружить

Елка-балерина.

Полетят из-под руки

Клавиши рояля.

И запляшут пузырьки

В мамином бокале.

То-то будет хорошо!

Смеху будет много.

Спите, дети. Я пошел.

Скатертью тревога…

Вишня

В поле вишенка одна

Ветерку кивает.

Ходит юная княжна,

Тихо напевает:

— Что-то князя не видать,

Песенки не слышно.

Я его устала ждать,

Замерзает вишня…

В поле снег да тишина.

Сказку прячет книжка.

Веселей гляди, княжна,

Да не будь трусишкой.

Темной ночью до утра

Звезды светят ясно.

Жизнь — веселая игра,

А игра прекрасна!

Будь смела и будь нежна

Даже с волком в поле.

Только радуйся, княжна,

Солнышку и воле.

Будь свободна и люби

Все, что сердцу мило.

Только вишню не руби —

В ней святая сила.

Пусть весна нарядит двор

В яркие одежды.

Все, что будет до тех пор,

Назовем надеждой.

Нам ли плакать и скучать,

Открывая двери?

Свету теплого луча

Верят даже звери.

Всех на свете обними

И осилишь стужу.

Люди станут добрыми,

Слыша твою душу.

И войдет в твой терем князь,

Сядет к изголовью…

Все, что будет всякий раз,

Назовешь любовью.

Всем дается по душе,

Всем на белом свете.

В каждом добром мальчише,

В женщинах и в детях,

Эта песенка слышна,

И поет Всевышний…

Начинается весна,

Расцветает вишня.

Сядем рядом…

Сядем рядом, ляжем ближе

Да прижмемся белыми заплатами к дырявому мешку

Строгим ладом — тише, тише

Мы переберем все струны да по зернышку

Перегудом, перебором

Да я за разговорами не разберусь, где Русь, где грусть

Нас забудут, да не скоро

А когда забудут, я опять вернусь

Будет время, я напомню,

Как все было скроено, да все опять перекрою.

Только верь мне, только пой мне,

Только пой мне, милая, — я подпою

Нить, как волос. Жить, как колос.

Размолотит колос в дух и прах один цепной удар

Да я все знаю. Дай мне голос —

И я любой удар приму, как твой великий дар

Тот, кто рубит сам дорогу —

Не кузнец, не плотник ты, да все одно — поэт.

Тот, кто любит, да не к сроку —

Тот, кто исповедует, да сам того не ведает

Но я в ударе. Жмут ладони

Все хлопочут бедные, да где ж им удержать зерно в горстях.

На гитаре, на гармони,

На полене сучьем, на своих костях

Злом да лаской, да грехами

Растяни меня ты, растяни, как буйные меха!

Пропадаю с потрохами,

А куда мне, к лешему, потроха…

Но завтра — утро. Все сначала…

Заплетать на тонких пяльцах недотрогу-нить

Чтоб кому-то, кому-то полегчало,

Да разреши, пожалуй, я сумел бы все на пальцах объяснить

Тем, кто мукой — да не мукою —

Все приметы засыпает, засыпает на ходу

Слезы с луком. Ведь подать рукою

И погладишь в небе свою заново рожденную звезду.

Ту, что рядом, ту, что выше,

Чем на колокольне звонкой звон, да где он — все темно.

Ясным взглядом — ближе, ближе…

Глянь в окно — да вот оно рассыпано, твое зерно.

Выше окон, выше крыши

Ну, чего ты ждешь? Иди смелей, бери еще, еще!

Что, высоко? Ближе, ближе.

Ну вот еще теплей… Ты чувствуешь, как горячо?

Когда мы вдвоем

Когда мы вдвоем

Я не помню, не помню, не помню о том, на каком

мы находимся свете.

Всяк на своем. Но я не боюсь измениться в лице,

Измениться в твоем бесконечно прекрасном лице.

Мы редко поем.

Мы редко поем, но когда мы поем, подымается ветер

И дразнит крылом. Я уже на крыльце.

Хоть смерть меня смерь,

Да хоть держись меня жизнь,

Я позвал сюда Гром — вышли смута, апрель и гроза.

Ты только поверь,

Если нам тяжело — не могло быть иначе,

Тогда почему, почему кто-то плачет?

Оставь воду цветам. Возьми мои глаза.

Поверь — и поймешь,

Как мне трудно раздеться,

Когда тебя нет, когда некуда, некуда, некуда деться.

Поверь — и поймешь,

То, что я никогда,

Никогда уже не смогу наглядеться туда,

Где мы, где мы могли бы согреться,

Когда будет осень,

И осень гвоздями вколотит нас в дрожь.

Пойми — ты простишь

Если ветреной ночью я снова сорвусь с ума,

Побегу по бумаге я.

Этот путь длиною в строку, да строка коротка.

Строка коротка.

Ты же любишь сама,

Когда губы огнем лижет магия,

Когда губы огнем лижет магия языка.

Прости — и возьмешь,

И возьмешь на ладонь мой огонь

И все то, в чем я странно замешан.

Замешано густо. Раз так, я как раз и люблю.

Вольно кобелю.

Да рубил бы я сук,

Я рубил бы всех сук, на которых повешен.

Но чем больше срублю, тем сильней затяну петлю.

Я проклят собой.

Осиновым клином — в живое. Живое, живое восстало в груди,

Все в царапинах да в бубенцах.

Имеющий душу — да дышит. Гори — не губи.

Сожженной губой я шепчу,

Что, мол, я сгоряча, я в сердцах,

А в сердцах — я да весь в сердцах,

И каждое бьется об лед, но поет — так любое бери и люби.

Бери и люби.

Не держись, моя жизнь,

Смертью после измеришь.

И я пропаду ни за грош

Потому, что и мне ближе к телу сума.

Так проще знать честь.

И мне пора,

Мне пора уходить следом песни, которой ты веришь.

Увидимся утром. Тогда ты поймешь все сама.

Посошок

Эх, налей посошок, да зашей мой мешок —

На строку — по стежку, а на слова — по два шва.

И пусть сырая метель мелко вьет канитель

И пеньковую пряжу плетет в кружева.

Отпевайте немых! А я уж сам отпою.

А ты меня не щади — срежь ударом копья.

Но гляди — на груди повело полынью.

Расцарапав края, бьется в ране ладья.

И запел алый ключ. Закипел, забурлил.

Завертело ладью на веселом ручье.

А я еще посолил. Рюмкой водки долил.

Размешал и поплыл в преисподнем белье.

Перевязан в венки мелкий лес вдоль реки.

Покрути языком — оторвут с головой.

У последней заставы блеснут огоньки,

И дорогу штыком преградит часовой.

— Отпусти мне грехи! Я не помню молитв,

Но, если хочешь — стихами грехи замолю.

Объясни — я люблю оттого, что болит,

Или это болит оттого, что люблю.

Ни узды, ни седла. Всех в расход, все дотла.

Но кое-как запрягла. И вон — пошла на рысях!

Эх, не беда, что пока не нашлось мужика.

Одинокая баба всегда на сносях.

И наша правда проста, но ей не хватит креста

Из соломенной веры в «спаси-сохрани».

Ведь святых на Руси — только знай выноси!

В этом высшая мера. Скоси-схорони.

Так что ты, брат, давай! Ты пропускай, не дури!

Да постой-ка: сдается, и ты мне знаком…

Часовой всех времен улыбнется: — Смотри! —

И подымет мне веки горячим штыком.

Так зашивай мой мешок да наливай посошок!

На строку — по глотку, а на слова — и все два.

И пусть сырая метель все кроит белый шелк,

Мелко вьет канитель да плетет кружева.

Ванюша

Как ходил Ванюша бережком вдоль синей речки

Как водил Ванюша солнышко на золотой уздечке

Душа гуляла

Душа летела

Душа гуляла

В рубашке белой

Да в чистом поле

Все прямо прямо

И колокольчик

Был выше храма

Да в чистом поле

Да с песней звонкой

Но капля крови на нитке тонкой

Уже сияла, уже блестела

Спасая душу,

Врезалась в тело

Гулял Ванюша вдоль синей речки

И над обрывом

Раскинул руки

То ли для объятия

То ли для распятия

Как несло Ванюху солнце на серебряных подковах

И от каждого копыта по дороге разбегалось

двадцать

пять

рублей

целковых.

Душа гуляет. Душа гуляет

Да что есть духу пока не ляжешь,

Гуляй, Ванюха! Идешь ты, пляшешь!

Гуляй, собака, живой покуда!

Из песни — в драку! От драки — к чуду!

Кто жив, тот знает — такое дело!

Душа гуляет и носит тело.

Водись с любовью! Любовь, Ванюха,

Не переводят единым духом.

Возьмет за горло — и пой, как можешь,

Как сам на душу свою положишь.

Она приносит огня и хлеба,

Когда ты рубишь дорогу к небу.

Оно в охотку. Гори, работа!

Да будет водка горька от пота!

Шальное сердце руби в окрошку!

Рассыпь, гармошка!

Скользи, дорожка!

Рассыпь, гармошка!

Да к плясу ноги! А кровь играет!

Душа дороги не разбирает.

Через сугробы, через ухабы…

Молитесь, девки. Ложитесь, бабы.

Ложись, кобылы! Умри, старуха!

В Ванюхе силы! Гуляй, Ванюха!

Танцуй от печки! Ходи вприсядку!

Рвани уздечки! И душу — в пятку.

Кто жив, тот знает. Такое дело.

Душа гуляет — заносит тело.

Ты, Ванюша, пей да слушай —

Однова теперь живем.

Непрописанную душу

Одним махом оторвем.

Хошь в ад, хошь — в рай,

Куда хочешь — выбирай.

Да нету рая, нету ада,

Никуда теперь не надо.

Вот так штука, вот так номер!

Дата, подпись и печать,

И живи пока не помер —

По закону отвечать.

Мы с душою нынче врозь.

Пережиток, в опчем.

Оторви ее да брось —

Ножками потопчем.

Нету мотива без коллектива.

А какой коллектив,

Такой выходит и мотив.

Ох, держи, а то помру

В остроте момента!

В церкву едут по утру

Все интеллигенты.

Были — к дьякону, к попу ли,

Интересовалися.

Сине небо вниз тянули.

Тьфу ты! Надорвалися…

Душу брось да растопчи.

Мы слюною плюнем.

А заместо той свечи

Кочергу засунем.

А Ванюше припасла

Снега на закуску я.

Сорок градусов тепла

Греют душу русскую.

Не сестра да не жена,

Да верная отдушина…

Не сестра да не жена,

Да верная отдушина.

Как весь вечер дожидалося Ивана у трактира красно солнце

Колотило снег копытом, и летели во все стороны червонцы

Душа в загуле.

Да вся узлами.

Да вы ж задули

Святое пламя!

Какая темень.

Тут где-то вроде душа гуляет

Да кровью бродит, умом петляет.

Чего-то душно. Чего-то тошно.

Чего-то скушно. И всем тревожно.

Оно тревожно и страшно, братцы!

Да невозможно приподыматься.

Да, может, Ванька чего сваляет?

А ну-ка, Ванька! Душа гуляет!

— Рвани, Ванюша! Чего не в духе?

Какие лужи? Причем тут мухи?

— Не лезьте в душу! Катитесь к черту!

— Гляди-ка, гордый! А кто по счету?

С вас аккуратом… Ох, темнотища!

С вас аккуратом выходит тыща!

А он рукою за телогрейку…

А за душою — да ни копейки!

Вот то-то вони из грязной плоти:

— Он в водке тонет, а сам не плотит!

И навалились, и рвут рубаху,

И рвут рубаху, и бьют с размаху.

И воют глухо. Литые плечи.

Держись, Ванюха, они калечат!

— Разбили рожу мою хмельную —

Убейте душу мою больную!

Вот вы сопели, вертели клювом,

Да вы не спели. А я спою вам!

…А как ходил Ванюша бережком

вдоль синей речки!

…А как водил Ванюша солнышко

на золотой уздечке!

Да захлебнулся. Пошла отрава.

Подняли тело. Снесли в канаву.

С утра обида. И кашель с кровью.

И панихида у изголовья.

И мне на ухо шепнули:

— Слышал?

Гулял Ванюха…

Ходил Ванюха, да весь и вышел.

Без шапки к двери.

— Да что ты, Ванька?

Да я не верю!

Эй, Ванька, встань-ка!

И тихо встанет печаль немая

Не видя, звезды горят, костры ли.

И отряхнется, не понимая,

Не понимая, зачем зарыли.

Пройдет вдоль речки

Да темным лесом

Да темным лесом

Поковыляет,

Из лесу выйдет

И там увидит,

Как в чистом поле

Душа гуляет,

Как в лунном поле

Душа гуляет,

Как в снежном поле

Душа гуляет…

Все будет хорошо

Как из золота ведра каждый брал своим ковшом

Все будет хорошо

Ты только не пролей

Страшно, страшно

А ты гляди смелей

Гляди да веселей

Как из золота зерна каждый брал на каравай

Все будет хорошо

Велика казна

Только, только

Ты только не зевай, бери да раздавай

Но что-то белый свет в крови

Да что-то ветер за спиной

Всем сестрам — по любви

Ты только будь со мной

Да только ты живи

Только не бывать пусту

Ой да месту святому

Всем братьям — по кресту виноватому

Только, только подмоги не проси

Прими и донеси

И поутру споет трубач

Песенку твоей души

Все будет хорошо

Только ты не плачь

Скоро, скоро

Ты только не спеши

Ты только не спеши

VI

Пора собираться на бал

Мой Бог! Вы еще не одеты?

Поймите, нам нужно спешить…

За Вами прислали карету,

Просили немедленно быть.

Ну что Вы сидите в халате?

Я Вас дожидаться устал…

Вот Ваше нарядное платье,

Пора собираться на бал!

Взгляните — над Вашим балконом

Какая сегодня луна!

Какие волшебные кони

Сегодня храпят у окна!

Хозяйкою нашего трона

Вас встретит ликующий зал.

Давайте примерим корону —

Пора собираться на бал.

В окошко врывается ветер,

И тихий доносится вальс.

Пленительный Штраус весь вечер

Играет сегодня для Вас.

Пылающим спиртом наполним

Мы Ваш изумрудный бокал…

Сударыня, близится полночь!

Пора собираться на бал!

— Нет, нет… Не готов еще ужин,

И стирка опять же на мне.

Я знаю похмельного мужа —

Не верит он в ваших коней.

И сил моих женских не хватит,

Не сладить с ним будет с утра…

Давайте сюда ваше платье!

На бал собираться пора!

О, как ты эффектна при этих свечах!

О, как ты эффектна при этих свечах!

Смотреть на тебя смешно…

Ты слушаешь песни о странных вещах,

А я пью твое вино.

Я пил слишком быстро. Выпил до дна.

Ты решила, что это обман.

Но пойми — для новой бутылки вина

Нужен новый стакан.

Минуты взрывались, как майский салют.

Я прыгнул в его кольцо.

Разбились часы, и осколки минут

Порезали мне лицо.

Сегодня ты безупречно нежна,

Но в постели спрятан стальной капкан.

Пойми — для новой бутылки вина

Нужен новый стакан.

И я оборвал свой последний аккорд.

Мне нечего делать здесь.

Ты очень похожа на вафельный торт,

Но я не хочу тебя есть.

Сегодня ты чересчур пьяна.

Ну что ж, я тоже бываю пьян,

Когда для новой бутылки вина

Находится новый стакан.

На улице люди смешались в колоду

Помятых таинственных карт.

Но падает снег, и в такую погоду

В игре пропадает азарт.

Наверное, скоро придет весна

В одну из северных стран,

Где для каждой новой бутылки вина

Нужен новый стакан.

Трагикомический роман

Часы остановились в час.

Как скучно нам лежать в постели.

Как жаль, что наше ркацители

Нас не спасает в этот раз.

Скрипит пружинами диван.

В углу опять скребутся мыши.

Давай очнемся и вдвоем напишем

Трагикомический роман.

Давай придумаем сюжет,

В котором нам найдется место,

В котором можно будет интересно

Прожить хотя бы пару лет.

Я буду, к зависти толпы,

Тебя любить любовью страстной,

Когда исчезнет мой проклятый насморк,

А также скука и клопы.

На океанских берегах

Для нас пристанище найдется,

И нам с тобою больше не придется

Все время думать о деньгах.

Не будем думать о вине.

Не будем печь топить дровами.

Мы будем там дружить с медведями и львами,

Забыв о будущей войне.

Ведь нет границ у странных стран,

И наши перья мы не сложим.

Тьмы низких истин, как всегда, дороже

Нас возвышающий… роман.

Итак, мы пишем наш роман,

Творим немыслимое чудо…

А на немытую посуду

Ползет усатый таракан.

Королева бутербродов

Резво кипит черный кофе.

Дремлет коньяк, рассыпав звездочки в штофе.

В бокалах — кубики льда.

Все на столе — хлеб и масло.

Все на столе. Ну что ж, совсем не напрасно

Мы заглянули сюда.

Ветчина, орехи и колбаса,

Нереально сладкие чудеса…

Хорошо в плохую погоду

Заглянуть к королеве бутербродов,

Забежать, заскочить, заглянуть к ней на полчаса.

Не сняв пальто и калоши,

Мы сядем за стол.

И все, что сможем, положим

На свой широкий кусок.

Здесь мы ничем не рискуем —

Яблочный крем пополам с поцелуем,

И апельсиновый сок.

Ветчина, конфеты и пастила.

Как пчела летает вокруг стола

Королева бутербродов.

Королева бутербродов

Удивительно предупредительна и мила.

Тепло, уютно и чисто.

Мы скоро уходим, скрипя золотой зубочисткой

В слоновых зубах.

— Ах, исключительно доброе сердце,

Но знаете, в ней не хватает перца.

И откуда эта соль на ее губах?

Подметая пепел от папирос,

Заплетая в нитку алмазы слез,

Каждый день королева бутербродов,

Королева бутербродов

Каждый день ставит в воду

Букеты бумажных роз.

Но в колокольчик над дверьми снова

Кто-то звонит.

И королева готова

Принять незваных гостей.

И во дворце коммунальном

Вечный сквозняк.

Он выдувает из спальни

Сухие крошки страстей.

Так проходят зимние вечера.

Так проходят летние вечера.

Но никто с королевой бутербродов,

С королевой бутербродов,

Вот беда, никогда не останется до утра.

Галактическая комедия

Я твердо уверен, что где-то в галактике дальней,

На пыльных тропинках, вдали от космических трасс,

Найдется планета, похожая с нашей детально,

И люди на ней совершенно похожи на нас.

Мой город, и дом, и квартира отыщутся где-то.

Согласно прописке, там занял пять метров жилья

Мужчина, который курит мои сигареты

И пьет жигулевское пиво не реже, чем я.

У нас с ним одни и те же заботы.

Он носит мой галстук,

Он спорит с моей женой.

И так же, как я,

По утрам он спешит на работу,

А вечером тем же автобусом едет домой.

Ему точно так же бывает и грустно, и скучно.

Бывает порою, что некому руку подать.

Поэтому нам поскорее с ним встретиться нужно,

Уж мы бы отлично сумели друг друга понять.

Итак, решено! Отправляюсь на эту планету!

Я продал часы, свою бритву и новый утюг.

Дождался субботы. В субботу построил ракету.

Встречай меня, парень! Встречай меня, преданный друг!

Ведь у нас с тобой одни и те же заботы.

Ты носишь мой галстук,

Ты спишь с моею женой.

И так же, как я,

По утрам ты спешишь на работу,

А вечером тем же автобусом едешь домой.

Три дня я плутал переулками звездного мира,

И к этой планете пришел на крутом вираже

Все точно совпало — и город, и номер квартиры,

И те же соседи живут на одном этаже.

Соседи сказали — случилось большое несчастье!

Соседи мне сразу сказали, что в эти три дня

Он бритву, часы и утюг променял на запчасти

И тоже решил полететь — поглядеть на меня.

Теперь его заботы — мои заботы

Ношу его галстук,

Скандалю с его женой

И так же, как он,

По утрам я спешу на работу,

А вечером тем же автобусом еду домой.

Я еду домой.

Рыбный день

Посмотри —

Сырая вата затяжной зари.

Нас атакуют тучи-пузыри.

Тугие мочевые пузыри.

Похоже, наступает рыбный день

По всем приметам это рыбный день.

Всемирный праздник голубых соплей.

Налей в бокалы канцелярский клей!

Давайте праздновать рыбный день.

Один из миллиона рыбных дней.

Рыбный день

Шестьдесят минут молчанья в час.

Мой растворимый мир открыт для вас.

И в паутину заводных сетей

Попалась пара заливных гостей.

Сегодня тает лед зеркальных глаз —

Я применил слезоточивый газ.

Смотри, сейчас начнется рыбный день.

Похоже, это будет рыбный день.

Веселый праздник голубых соплей.

День рожденья голых королей.

Я приглашаю вас на рыбный день.

Международный рыбный день.

Рыбный день.

Не торопясь, глотаю рыбий жир.

Я наблюдаю растворимый мир.

Рыбный день.

Налегке мы резво плавали в ночном горшке.

И каждый думал о червячке

На персональном золотом крючке.

Но вот сейчас начнется рыбный день.

По всем приметам будет рыбный день.

Сегодня все идет наоборот.

Вот-вот нам перекроют кислород.

Для тех, кто вовремя купил билет,

Сейчас начнется рыбный год,

Один из миллиона рыбных лет.

Сегодняшний день ничего не меняет

Сегодняшний день ничего не меняет.

Мы быстро лысеем. Медленно пьем.

Сегодня на улице жутко воняет.

Откуда-то здорово тащит гнильем.

Мы снимем штаны, но останемся в шляпах.

Выключим свет, но раздуем огонь.

На улице — резкий удушливый запах.

Скажите, откуда взялась эта вонь?

Мне кажется, где-то протухло большое яйцо…

Нелепо все то, что нам может присниться,

Но мы разрешали друг другу мечтать.

Мы ждали появления невиданной птицы,

Способной красиво и быстро летать.

Казалось, что сказка становится былью,

А все остальное — смешно и старо,

Что птица расправит могучие крылья,

И, может быть, сверху уронит перо.

Весь мир удивится пернатому чуду.

Весь мир изумленно поднимет лицо…

Теперь этот запах буквально повсюду.

Теперь этот запах решительно всюду.

Похоже, что где-то протухло большое яйцо.

Не позволяй душе лениться

Не позволяй душе лениться,

Лупи чертовку сгоряча.

Душа обязана трудиться

На производстве кирпича.

Ликует люд в трамвае тесном.

Танцует трудовой народ.

Мороз и солнце — день чудесный

Для фрезеровочных работ.

В огне тревог и в дни ненастья

Гори, гори, моя звезда!

Звезда пленительного счастья —

Звезда Героя соцтруда!

Решил партком единогласно

Воспламениться и гореть.

В саду горит костер рябины красной,

Но никого не может он согреть.

Не мореплаватель, не плотник,

Не академик, не герой, —

Иван Кузьмич — ответственный работник,

Он заслужил почетный геморрой.

Его пример — другим наука:

Век при дворе, и сам немного царь.

Так, черт возьми, всегда к твоим услугам Аптека, улица, фонарь.

Как славно выйти в чисто поле

И крикнуть там: — Е… на мать!

Мы кузнецы. Чего же боле?

Что можем мы еще сказать?

Когда душа мокра от пота,

Ей некогда ни думать, ни страдать.

Но у народа нет плохой работы,

И каждая работа — благодать.

Он был глашатай поколений.

Куда бы он ни убегал,

За ним повсюду бедный Ленин

С тяжелой кепкою шагал.

Не позволяй душе лениться

В республике свободного труда.

Твоя душа всегда обязана трудиться,

А паразиты — никогда!

Мы высекаем искры сами

Мы высекаем искры сами

Назло тотальному потопу.

Из искры возгорится пламя

И больно обожжет нам… жопу

Целый день гулял по травам

Целый день гулял по травам

И спешу вам доложить:

Человек имеет право

Без обязанностей жить.

Здесь тупиком кончается дорога

Здесь тупиком кончается дорога.

Любого цвета флаг повесьте на сарай —

В нем все равно и пыльно, и убого.

Здесь скучно. Самого занюханного бога

Не привлечет наш неказистый рай.

Ничего не случилось

Я сегодня устал. Стал сегодня послушным.

Но не нужно похвал равнодушных и скучных

И не стоит труда ваша праздная милость.

Что со мной? Ерунда… Ничего не случилось…

Цепи долгого сна неразрывны и прочны.

И в квадрате окна ночь сменяется ночью.

В этом медленном сне мне единой наградой

Всех лежачих камней пересохшая правда.

Мелко тлеет костер… Наконец я спокоен.

Пыль надежд моих стер я холодной рукою.

И заснул до утра. А наутро приснилось

Все, что было вчера, да со мной не случилось.

Тепло, беспокойно и сыро

Тепло, беспокойно и сыро,

Весна постучалась ко мне.

На улице тают пломбиры,

И шапки упали в цене.

Шатаюсь по улицам синим

И, пряча сырые носки,

Во всех незнакомых гостиных

Без спроса читаю стихи.

Чужие курю папиросы

И, пачкая пеплом ладонь,

На стенах сегодня без спроса

Окурком рисую мадонн.

Я занят веселой игрою —

Я солнечных зайцев ловлю,

И рву васильки на обоях,

И их васильками кормлю.

Красивая женщина моет

Окно на втором этаже.

Я занят веселой игрою.

Мне нравится этот сюжет.

Киваю случайным прохожим,

По лужам иду напрямик.

А вечером спрячусь в прихожей,

Поплачусь в чужой воротник.

Рашид + Оля

Ветер нам поет и зовет нас в горы,

Вечер сладким вином смешит.

Если небо стало для нас забором,

Напишу на нем: «Оля + Рашид».

А в книге регистрации мог бы расписаться

Таракан с чернилами на усах.

Стопроцентный брак допускают в ЗАГСах,

Но любовь вершится на небесах.

Дырочки прожгу — пусть в них звезды светятся,

Да не в огороде, а во саду.

У любви — двенадцать братушек-месяцев,

А луна сестренкою на меду.

Лезут космонавты в созвездие Девы,

Ищут теплых лет да долгих котлет.

Но чтобы жить на свете одним припевом,

Каждый должен выдумать свой куплет.

Дай нам, Боже, хлеба и дай нам соли!

Дай нам, Сатана, табаку-вина.

Напишу куда надо «Рашид + Оля»,

Будет эта пара любви равна.

Пусть они идут босиком по лестнице,

Муж идет с невестой, с женой — жених.

У любви — двенадцать рогатых месяцев,

Да луна-пастушка всегда при них.

Вот тебе кино! погляди на рублики!

Съемка урожая — себе в убыток.

Ведь любой народный артист без публики —

Это кинокамера скучных пыток.

Первый класс не спорит с чужими школами,

А любитель сладкого пусть поймет:

Только тот, кто честно искусан пчелами,

Знает, что такое хороший мед.

Пусть на этой ленте рубли повесятся.

Каждому усилию — по плоду.

У любви — по кадру — двенадцать месяцев,

И луна, как лампа, на всем году.

Подымите мне веки

Я не знаю имен. Кто друзья, кто враги,

Я здесь свой или гость, или, может быть, я здесь в плену…

Подымите мне веки.

Подошли с двух сторон. Навалились плечом.

Горячо. По спине течет пот.

Но вот кто-то, тихо смеясь, объявляет мой ход.

Подымите мне веки.

Я не вижу мастей. Ни червей, ни крестей.

Я никак не могу сосчитать наугад, сколько карт у меня на руках.

Подымите мне веки.

Это кровь и вино, это мясо и хлеб.

Почему так темно? Я, наверно, ослеп.

Подымите мне веки.

Интервью

Фрагмент интервью, данного А. Башлачевым весной 1986 года Б. Юхананову и А. Шипенко для спектакля «Наблюдатель».

Б.: Если говорить о явлении субкультуры, явлении рок-н-ролла… По всей стране, в каждом городе есть свой коллектив, который что-то делает. И удивительно — нет плодов. Растут деревья, все что-то выращивают, поливают, и практически нет плодов. Явление рок-музыки — гигантское явление, все захлестнуло, волна за волной идет. Плодов никаких, три-четыре имени, может быть, пять-шесть. И эти люди, на мой взгляд, исключают явление рок-культуры. Они не поддерживают его — просто исключают, зачеркивают, потому что оказывается, что все остальные занимаются беднейшей по содержанию и нелепой по сути деятельностью. Почему? Потому что люди не задают себе вопроса — «зачем?», люди задают себе вопрос — «как?». Да как угодно, в каких угодно формах! Но они постоянно уходят от вопроса «зачем?». Потому что, стоит только задать его себе, как оказывается, что король-то — голый. Его даже чаще вовсе не оказывается. Мы путаемся в рукавах чужой формы без конца. Я подхожу к музыке безусловно с точки зрения литературной, с точки зрения идеи, цели, прежде всего. И, вероятно, я все-таки отвечаю себе на вопрос «зачем?». Это главный вопрос. А на вопрос «как?» можно отвечать без конца. И любая форма прекрасна, прекрасна там, где она должна расти, где у нее есть корни. Каждую песню надо оправдать жизнью. Каждую песню надо обязательно прожить. Если ты поешь о своем отношении к любви, так ты люби, ты не ври. Если поешь о своем отношении к обществу, так ты так и живи. А все остальное — спекуляция.

Спекуляция на чужих формах, до которых дошли твои старшие товарищи, доехали до каких-то вещей, до каких-то оборотов, и вот ты тоже начинаешь тянуть это дело. Зачем? Это все соблазн, великий соблазн. Конечно, когда какие-то люди так здорово все делают, хэви, хард, все что угодно… Действительно интересно, и все готовенькое. И на готовенькое люди идут. Но нельзя оправдывать слабость мелодий, текстов, идей, или отсутствие их полнейшее тем, что это якобы рок-поэзия, якобы рок-культура, и вы в этом ничего не понимаете, это совершенно новое явление. Если это искусство… хотя «искусство» тоже термин искусственный. Искус… Если это естество, скажем так, то это должно быть живым. И с точки зрения естества, авторского естества, не выдерживают никакой критики большинство групп, которые я, например, вижу в Москве, хожу вот на концерты. В Ленинграде точно так же, в других городах — тем более, потому что провинция у нас не понимает, не чувствует своей души, своих особенностей. Как весь этот русский рок так называемый до сих пор не чувствует своей души, своего назначения, своей идеи. Я в Сибири, например, встречаю безусловно талантливых людей, которые не понимают сути своего таланта и пытаются его облечь в чужие для них формы. То есть они шлифуют свой талант, но совершенно не те грани, они вычесывают его. Их слепит… Их слепит то, что привлекает их в западной музыке. Но каждый человек индивидуален. Каждый человек — удивительная личность сам по себе — если он пытается понять свое место и поставить себя на это место. Вложить свою душу, а не чужую, не заниматься донорством, пить чужую кровь и пытаться пустить ее по своим жилам. Ничего хорошего из этого, как правило, не выходит. У нас сложная ситуация в музыке. Если бы мы были обеспечены студиями, возможностью выпускать пластинки, возможностью переводить идеи в продукцию… Но это другой вопрос.

Ю.: Но это связанные вещи.

Б.: Да, это такая сложность, которую, на мой взгляд, не удалось преодолеть никому. Либо тебе тратить энергию на то, чтобы что-то купить, чем-то зарядиться, либо… Или тебе на сторублевом «Урале» что-то делать, или на акустической гитаре. Такая проблема. И получается как-то или одно или другое. Мы постоянно лежащие боксеры. Как только пытаемся привстать, опять посылают в нокдаун. Но это не нокаут. Раз кто-то пытается встать, до нокаута еще далеко, и, наверное, нокаута не получится никогда. В рок-музыке еще достаточно много пороха, я бы даже сказал, сырого пороха, который нужно еще сушить. А чем сушить? Чем угодно, своими словами, сухими дровами. Вот. Понять, чем его сушить. А без него пуля опять же не полетит.

Ю.: Ты призываешь вернуться к чему-то изначальному?

Б.: Я призываю вернуться, но по спирали. В нашей музыке сейчас происходит процесс, сходный с тем, что происходил в музыке западногерманской, или в музыке любой страны, не говорящей на английском языке. Те молодые люди — поляки, или венгры, или западные немцы — точно так же реагировали на рок-музыку, как и мы. Но при условии, что им было легче это делать. Среда располагала к этому, они не встречали трудностей, барьеров. Вернее, барьеры были, но только творческие. Они сталкивались только с творческими проблемами. У нас же, прежде чем добраться до творческих проблем, нужно ой-ой-ой через какую трясину продраться. И, может быть, не стоит тратить силы на то, чего мы никогда, вероятно, не достигнем. Собственно, суть пока не в формах, а в содержании. И надо просто возвратиться к содержанию. Рок тоже родился не с усилителем «Фендер» в рюкзаке. Он родился точно так же.

Ю.: Заново родиться?

Б.: Ну да. Мы еще даже не родились. То, что мы делаем, это еще не рождение, это эскизы, попытки, макеты. Эмбрионы.

Ю.: Но на пути к творчеству, о котором ты говоришь, явно возникает социальный фактор, и он нам очень сильно мешает…

Б.: Безусловно мешает. Правда, чувствуется иногда теплый ветерок, это радует, но это…

Ю.: Политика пряника и палки.

Б.: Да, политика одного пряника и пяти палок, я бы сказал.

Ю.: И этот социальный фактор ведет к вторичности, к Западу… Почему они играют Запад? Это же и социальный фактор давит.

Б.: А вот по-моему — наоборот. Фактор запретов должен натолкнуть на мысль, что не стоит. Если мы не можем делать так, как на Западе — хотя бы по формам — то и не стоит этого делать. Надо найти содержание свое, и вложить его в совершенно новые, иные формы. Как это произошло в Западной Германии — они сначала тоже стали подражать, играли на английском языке те же вещи, что и «Битлз», и «Роллинг Стоунз», и вся эта плеяда. Потом — перешли к технологии наивного перевода. То же и у нас, и это был прогрессивный шаг — технология наивного перевода, пели о том же, о чем пели за кордоном, только по-русски — пытались перевести чуть-чуть ближе, находить свои эквиваленты, что ли… Поют там о жизни в Чикаго, а мы о жизни в Чикаго петь не будем, мы будем петь о жизни в Москве. Но это все равно не то, это не жизнь в Москве, это не жизнь Москвы, не жизнь наших улиц, не жизнь наших площадей. И тем более не жизнь третьей столицы. Вот есть Ленинград, Москва, и существует третья столица — это вся Россия. И получалась не жизнь третьей столицы, а придуманная, в общем, жизнь. Но это все естественно, это все болезни роста.

Ю.: Когда ты говорил обо всех, ты одновременно говорил и о себе. Но ведь ты не можешь существовать на энергии отказа от того, что другие не нашли. Значит, ты что-то нащупал.

Б.: Это смело сказано, но мне кажется, что я пытаюсь это делать. Я хочу связать новое содержание, ветер времени, ветер сегодняшних, завтрашних, вчерашних дней… Собственно, это один ветер. И одно поле. И на этом поле я хотел бы найти свою борозду, бросить туда зерно своего представления о тех или иных вещах, происходящих вокруг меня. И чтоб зерно дало росток. Конечно, это не будет принципиально новая форма, потому что принципиально новые формы невозможно придумать. Это будет развитие прежних. Частушка и рок-н-ролл — я просто слышу, насколько они близки. Когда я слушаю Боба Дилана, я слышу в нем русскую песню, и не только русскую народную песню, а просто слышу в нем корень и вижу, что от этого корня идет. Почему негритянская музыка нам близка, мы же никогда не были в Африке… Но мы чувствуем, что это естество, что это не искусство, что это не придумано. Главное, чтобы пела душа. А там будет видно, какая твоя душа. Ты не думай о том, как это — петь, заставь петь свою душу, и все. Как бы она ни спела, это окажется верным. Если она будет брать чистые ноты, и ты не будешь ей мешать. И я не придумываю форм, тут поиск-то нерациональный, рациональный обязательно приведет в тупик.

Ю.: У тебя есть чувство отпущенного времени?

Б.: Отпущенного мне времени?

Ю.: И тебе, допустим.

Б.: Я бы сказал так. Я бы сказал, что нужно туже вязать нить времени, ту, которая связывает каждого из нас со всеми и со своим временем. Если ты ее потеряешь, то все. А, собственно, любой нечестный поступок, любая спекуляция ведет к потере.

Ю.: В чем содержание спекуляции? только поставить вопрос — «зачем?», — и все. Может оказаться, что действительно незачем. Просто незачем и пора идти домой и задуматься.

Ю.: А с чем связано у тебя это «зачем»? Б.: Совершенно с конкретным понятием. Ю.: Выговорить эту жизнь?

Б.: Нет. Жизнь так прекрасна, жизнь так велика, что ее никогда никто не выговорит.

Ю.: Но разве искусство не бесцельно?

Б.: Конечно, нет. Искусство связано с любовью. Ты должен делать то, что ты любишь. Любить то, что ты любишь в этой жизни, и об этом петь. Ты не можешь врать в любви. Любовь и ложь — несовместимые вещи. Если я люблю, я стараюсь находить те слова, которыми мне не стыдно говорить о своей любви.

Ю.: Но там, где любовь, там же и ненависть.

Б.: Ненависть — это особенная любовь. Любое чувство замешано на любви, и тот же страх… Любое чувство так или иначе представляет из себя ту или иную форму любви. Ненависть — это просто оскорбленная любовь. И нужно петь о любви, о любви к жизни… Или о нелюбви. Но факт тот, что ты готов бы полюбить, да вот, к сожалению, пока не можешь. Что-то не позволяет, совесть тебе не позволяет любить те или иные вещи, пока они находятся в том виде, в котором они находятся. Не стоит мутить воду в себе. Любовь, она может быть сколь угодно грубой, сколь угодно ненавистью, жесточайшей даже ненавистью, но это не будет жестокостью. Жестокость только тогда, когда нет выхода. Ты сколько угодно можешь ткнуть человека лицом в ту грязь, в которой он находится, вымазать его в том дерьме, в котором он сидит. Но потом ты должен вывернуть его голову вверх и показать выход, дать ему выход. И это зависит от тебя и от того, насколько он тебя поймет. Ты обязан говорить так, чтобы тебя поняли те, на кого ты собираешься повлиять. Ты обязан делать так, чтобы поняли тебя и поняли твою любовь. Ты должен заразить своей любовью людей, дать понять людям, плохим людям, что они тоже хорошие, только еще не знают об этом. Я говорю о себе, потому что я очень люблю жизнь, люблю страну, в которой живу, и не мыслю себе жизни без нее и без тех людей, которых я просто вижу. Я всех люблю на самом деле, даже тех, кого ненавижу. Едва ли я смогу изменить их своими песнями, я отдаю себе в этом отчет. Но ничего не проходит бесследно. И пусть это будет капля в море, но это будет моя капля и именно в море. То есть я ее не выпью сам. Если я брошу свое зерно, и оно даст всходы, и будет не одно зерно, а — сколько там в колосе зерен, десять, или тридцать, или пятьдесят — я считаю, что прожил не зря. Это и есть цель. Я пытаюсь, слушая свою душу, не глушить ее и петь так, как поется. И ничего не придумывать. Это моя беда, если есть цель, и не поется. Так бывает, потому что не всегда хватает таланта сочинять музыку, стихи и заниматься творчеством. Но это невероятно вредный предрассудок — связывать любовь и талант со сферой искусства. Все, что сделано без любви, не нужно жизни. Ты хочешь делать музыку, а у тебя это не получается. И тут нечего плакать. Просто надо понять, что это не твое место, и найти свое. Не знаю, где, но там, где не хватает честных людей, а честных людей не хватает везде. Если ты чувствуешь в себе любовь, ты люби и рассказывай о ней. Если ты что-то ненавидишь, а, как мы поняли, это тоже любовь, рассказывай об этом. Но честно, слушая себя, не пытаясь придумывать какие-то немыслимые образы, совершенно самопаловые культуры создавать. Жизнь есть жизнь, и она не простит тех, кто думает о ней плохо. Только тех она не простит. Жизнь свое возьмет. И поэтому мне не нужны песни, в которых я не слышу любви. Это пустые песни, даром убитое время, даром прожженная жизнь. Это называется «коптить небо», действительно сжечь себя, свою энергию, свои дрова, но сжечь их впустую. Ничего у тебя на плите не стояло, и ты просто прокоптился. Это и называется «коптить небо». А небо коптить не надо, его цвет нас пока устраивает.

Ю.: А из тех песен, которые ты слышишь, ты хоть где-то находишь то, что можешь взять?

Б.: Конечно. Я очень люблю Бориса Гребенщикова, хотя мы с ним совершенно разные люди.

Ю.: Он поет о любви?

Б..: Безусловно. Он поет о своей любви. А я уважаю любую любовь. Понимаешь? Любую.

Ю.: А у Макаревича?

Б.: И у Макаревича тоже о любви. И у негров с Ямайки о любви. Я нахожу это у всех, у кого о любви.

Ю..: А глум может быть любовью? В наших корнях та же частушка, подчас там и глум есть, и ерничество. В наших корнях не только любовь и не только ненависть. Или только любовь?

Б.: Не существует чистой любви во плоти. Всегда что-то примешивается. Невозможно играть на одной ноте, скажем так. Есть некая доминанта и вокруг нее масса того, что составляет из себя музыку. Любовь, скажем, как тональность. Если задать как тональность любовь, взять некую ноту — любовь, которая будет единственно верной и определяющей нотой, то все, что вокруг нее, все это и будет жизнь. Но на одной ноте ничего не сыграешь. Точно так же как одной любовью совершенно невозможно жить. Это определяющая сила, самая великая сила. Любовь в каждом из нас есть любовь к одной и той же жизни. Но в каждом из нас и все, что плюс к любви, что в тебе еще есть. Поэтому долго можно рассуждать, глум — любовь или не любовь. Это уж какой замес, какое в тебе тесто! Тесто же бывает совершенно разное, смотря для чего — пирожок испечь, или блины, или белый хлеб, или черный. Все это нужно в жизни. Но в основе все равно зерно. И любовь есть зерно, а все остальное зависит от того, какую задачу ты перед собой ставишь. И надо понять, какая задача перед тобой стоит, какая дорога тебя ведет, куда тебя дорога ведет. Она же тебя именно ведет, ведет за душу. Как тебя мама за руку ведет, так и дорога ведет тебя за душу. И ты иди, шагай.

Ю.: Ты хочешь жить по своей дороге. Скажи, вот ты сейчас как затеял свою жизнь?

Б.: Да знаешь, я дышу и душу не душу. Я стараюсь не врать ни в песнях, ни в жизни, я стараюсь не предать любовь. Это самая страшная потеря — потеря любви, любви к миру, к себе, к людям, к жизни. Я это только обретаю. Я жил всю жизнь больным человеком, темным, слепым, глухим. Я очень много не понимал. И вот я просто понимаю тех людей, которые занимаются музыкой.

Ю.: А встречались ли тебе гении-разрушители? Которые на вопрос: имеешь ли право? могут ответить: нет, не имею, но могу. И разрушает он гениально. И может быть в этом разрушении он открывает какую-то жизнь?

Б.: Любое разрушение естественно. Истина рождается как еретик, а умирает как предрассудок. И этот предрассудок иногда нужно разрушать. Я убежден, что человек, имеет ли он право на разрушение или даже не имеет, он наверняка разрушает предрассудок. Ни один нормальный человек не станет разрушать ту или иную истину, не станет топтать росток. Сухие деревья он будет действительно обрубать, чтобы дать дорогу новым.

Ю.: Он может уничтожить себя как предрассудок?

Б.: Понимаешь, в конце жизни каждый уничтожает себя как предрассудок.

Ю.: Все-таки ты рассказываешь бой. Если он идет… что будет дальше?

Б.: Если пользоваться сравнением с боем, каждый находится на линии фронта, буквально, действительно на передовой. Каждый музыкант находится так или иначе на передовой. Но самое главное — не быть слепым и не ждать ни от кого приказов. Ты можешь сидеть в окопе, и все уйдут вперед, а ты все будешь ждать приказа. Каждый должен сам себе скомандовать: вперед! в атаку! А для того, чтобы атаковать, надо знать, куда бежать, нужно знать цель. Видеть реальную цель, которую ты должен поразить. Но, конечно, у всех свои функции, свои задачи — есть саперы панк-рока, есть гусары, есть пехота, есть истребители, есть бомбардировщики. И единого фронта быть не должно. И поэтому я не считаю, что все должны заниматься тем, чем я или Борис Гребенщиков. Таким образом мы просто оголим остальные участки фронта. Но речь идет о том, чтобы все-таки держаться этой линии фронта, видеть пред собой цель и не сидеть в окопе.

Ю.: Ты хочешь быть с гитарой или с группой?

Б.: Я не могу решить сейчас, нужно ли мне создавать группу. Из кого? Я не могу делать это формально, не в туристическую поездку собираемся. Лично у меня нет таких людей, они ко мне как-то не пришли. Если появятся, я скажу — очень хорошо, если придет человек и сыграет так, что я почувствую, что он меня понял душой, у него душа в унисон с моей. Если получится, я буду рад, это будет богаче… Если будут друзья и они будут любить то же самое, значит мы будем сильнее. Но я могу петь с гитарой.

Ю.: Мир, в котором ты живешь, какой он? Или каждый из нас существует в своем мире?

Б.: Я тебе скажу еще раз, что начал ответ на этот вопрос год назад. На этот вопрос нужно отвечать всю жизнь. И человек, взявший в руки гитару, начал ответ, начал беседу с теми, кто рядом с ним. То есть он решил, что его душа вправе говорить в голос. Вот, собственно, зачем? Затем, чтобы ответить на этот вопрос — «зачем». И я буду отвечать на него всю жизнь. И в каждой песне я пытаюсь ответить, и каждым поступком, каждой встречей. С утра до вечера, каждый день. Это работа души — ответ на вопрос, в каком мире ты живешь и каким ты хочешь его видеть. Ну и давай я еще так отвечу. Я скажу, что живу в мире, где нет одной волшебной палочки на всех, у каждого она своя. И если бы все это поняли, мы смогли бы его изменить. Мир стал бы для каждого таким прекрасным, какой он и есть на самом деле. Как только мы поймем, что в руках у каждого волшебная палочка, тогда она и появится в этом мире. Это утопия, казалось бы. Но за этим будущее.

Ю.: А скажи, ты мог бы уйти, вот как в этой пьесе… У тебя бродячая жизнь сейчас.

Б.: Да, конечно, я у жизни в гостях.

Ю.: А ты хотел бы получить вдруг такую дачу с аппаратурой?

Б.: А кто против? Никто не говорит о том, что нужно отказаться от еды, от одежды, надеть вериги и ходить по мукам. Но какой ценой? Вопрос. Конечно, я был бы рад, если бы мне не пришлось задумываться о том, где я завтра запишу свои песни. Но раз это не так, я принимаю все, как есть. Мир прекрасен. Жизнь прекрасна.

Ю.: А как тебе кажется, в этой стране вообще возможен рок?

Б.: Есть формы рок-н-ролла, блюза, и мы должны вырасти из них, любим-то мы все равно немножко другое, это естественно, мы должны петь о том, что любим, но при условии, что время не кончается за границами нашей родины. Везде один и тот же ветер — попутный.

Ю.: Я встречал таких людей, которые стали играть нью-вейв до того, как услышали его с Запада. Значит, они могут существовать в этих формах?

Б.: Но в этих формах, как правило… Пожалуйста, я не спорю, дайте, покажите, но ведь этого не происходит. И, естественно, я делаю вывод, что в этих формах наше содержание не держится.

Ю.: То есть нужна какая-то принципиально русская?

Б.: Это настолько же принципиально, насколько и нет. Вот слово времени, время говорит свое слово. Там его легче словить и назвать его — дать какую-то форму. Они дух времени поймали верно. И, конечно, он нас касается. Но словили-то они его в своих формах! Нам надо тот же самый дух времени словить просто в своих.

Ю.: Но ведь дух времени — это не дух нашего времени. Б.: Но почему?

Ю.: В этой комнате один дух, если она заперта, дух становится еще более терпким. А если мы откроем двери и окна, тогда дух этой комнаты станет духом улицы или пространства вокруг дома. Но пока это пространство спертое, и дух здесь спертый.

Б.: Правильно, все правильно. Но ведь и там и там воздух, все равно любой дух замешан на воздухе. «Дух времени» как воздух. Тут все очень спорно. Какова любовь? Кто как представляет себе любовь, жизнь, у всех свои комплексы, проблемы, личные там, детство трудное… Это все другое дело. Если говорить о каких-то принципах, все-таки… Зачем ты играешь музыку реггей, ты живешь в Норильске? Раз ты играешь реггей, так ты давай снимай с себя тулуп и ходи в набедренной повязке в Норильске. Ты должен прожить песню, проживать ее всякий раз. Но в парусиновой шляпе по снегу, по тайге никто не пойдет. А раз не пойдет, значит, надо петь песни ушаночки и вот этого тулупчика. Ты не должен делить себя на себя и песню, это не искусство, это естество. Для меня вот это — критерий. Ты не можешь внедрить в себя инородное тело, как бы оно тебе ни нравилось. Я бы, может быть, хотел, чтобы у меня вырос хвост. Может быть, мне было бы удобно отгонять им назойливых мух. Но он у меня не вырастет. Кто-то, видимо, рванет вперед, кто-то покажет форму новую, естественную. Тут мы не должны форсировать. Понимаешь, истина никогда не лежит между двумя противоположными точками зрения, они всегда истинны. Всегда существуют две противоположные друг другу истины, и каждая из них абсолютно верна по-своему. То, что истина лежит где-то посредине — это вздор. Между ними — не истина, между ними — проблема. И как только ты ее решаешь, эти две истины примиряются естественным образом. К проблеме сразу возникает контрпроблема, и так далее. Утверждая то или иное положение, мы просто должны помнить, что существует контристина, которая безусловно важна. И когда я говорю, что мы не должны форсировать намеренно, это правильно, но также правильно и то, что мы должны вести постоянный поиск. Слушать свою душу. И когда мы говорим, что мы должны на национальной почве что-то делать, это так же верно, как и то, что мы не должны. Почему, например, я, русский человек, терпеть не могу славянофилов? Потому, что любое фильство предполагает какую-то фобию. А я не в состоянии мириться ни с какой фобией, я вне фобий. Это же самое и с формами. Надо учитывать эти две истины и решать проблемы между ними. Найти содержание сначала.

Ю.: Сашка! А как ты произошел? Я не знаю, как точно сформулировать, чтоб вопрос не звучал совсем банально…

Б.: Ясно. Почему я решил писать песни? Да? Или что? Ю.: Да, вот как это случилось?

Б.: А почему человек начинает обычно сочинять песни? Я полагаю, только потому, что он живет, живет, и вдруг понимает, что ему хотелось бы слушать такие песни, которых нет. Или видеть картины, или смотреть спектакль. И человек думает: «Почему же никто до сих пор этого не сделал?». А потом думает: «А почему бы мне не сделать это самому?». И пытается так или иначе. Надо трезво просто понимать, можешь или нет. Если не можешь — не делай, найди в себе силы, это гораздо сложнее. Вот у тебя душа вырастет в тот момент, когда ты поймешь, что тебе не стоит этого делать, тебе просто надо работать с собой — не книжки там читать, а понять, кем ты должен быть. Просто быть хорошим, добрым человеком, честным по отношению к своим близким, знакомым. Это главное, это просто. Если любишь постоянно, с утра до вечера, каждую секунду, это просто то, что делает тебе счастье, дает тебе силы жить, силы радоваться. И быть нормальным, открытым, честным человеком. Это единственная вещь, которая всегда с тобой. Тебе должно быть стыдно делать дурной поступок, потому что любовь всегда с тобой, как ты можешь ее обманывать, глушить в себе жизнь. Глушить талант, то, что у тебя болит, то, что тебя беспокоит. Может, ты боишься понять, боишься почувствовать это, боишься справиться с собой. А душа-то в тебе болит, душа-то в тебе говорит — давай, шагай, что ты сидишь в своем окопе, все в атаку идут. А душа у тебя болит потому, что она чувствует, что она не на месте, и ей надо найти свое место. А ты ее глушишь, не слышишь. А она все равно не уйдет, все равно в конце концов раскаешься. Дай Бог, чтобы было не поздно, потому что это трагедия — не услышать вовремя душу. У тебя — душа, любовь над тобой. И должно быть просто стыдно. Если всем станет стыдно…

Ю.: Может ли быть в твоей жизни история, когда свет померкнет?

Б.: Нет, такого не может быть. Еще раз говорю — это только от меня зависит.

Ю.: Ты уверен в том, что ты его удержишь?

Б.: Конечно. Я его удержу в своих руках. Потому что я только этим и занимаюсь, и все мои песни, поступки направлены на то, чтобы удерживать свет, и они с каждым днем должны быть все более сильными, чтобы его удерживать. Тут не проедешь налегке с пустым разговором. Я не верю тем людям, кто не страдал. И даже тем, кто очень страдал. Тут вопрос в том, что кровь льется либо напрасно, либо нет. И если даже собственная кровь с человека льется как с гуся беда, ты ничего не понял в жизни. Ты не извлек урока, твои страдания бессмысленны. А все через страдание — когда душа болит, значит, она работает. «Объясни — я люблю оттого, что болит,/Или это болит оттого, что люблю». Невозможно объяснить — потому что это одно и то же.

Ю.: Ты говоришь о двух истинах. А свет и тьма — это не две истины?

Б.: Да, конечно. Что такое свет и тьма? Тут очень легко можно разобраться. Все, что впереди тебя — это всегда свет. Сначала ты пройдешь половину пути через тьму. Потом ты получишь ровно столько же света. Человек не расплачивается ни за что совершенно. Не бывает, чтобы человек получил что-то в дар, а потом ему приходится за это рассчитываться, отрабатывать. Ничего подобного. То, что человек получил — это заработано. Тень — она всегда сзади. Если ты обернешься, сзади будет тьма, а впереди всегда будет свет. Понимаешь, о чем речь? То место, по которому ты идешь, всегда тьма. Свет всегда впереди. Граница проходит прямо по твоим ногам. Если ты шагнул, ты шагнул во тьму, но одновременно ты ее и одолел. Почему любой удар ты должен принимать как великий дар? Потому что если меня ударило, я знаю, что это — удар судьбы. И его важно понять. Понять, для чего нужна эта жертва. Любой удар — тебе в спину, и не нужно оборачиваться, выяснять и сводить счеты, не нужно, не стоит — ты обернешься, а там тьма. И опять ты вернулся к себе, к прежнему — любой отрезок пути, каким бы светлым он тебе ни казался, автоматически превращается в темный, как только ты его прошел — ты отбрасываешь тень назад. Это дар — любой удар. Раз тебя бьет, значит тебе дается возможность больше пройти, дальше. А если ты не сделаешь, собьешься с курса, ты все равно вернешься по кругу на то же место. В другой ситуации, естественно, с другими, может быть, людьми… Но все равно будешь обязательно пытаться ту же задачу решить. Душа все равно тебя ведет за руку. Но ты иногда не понимаешь, куда она ведет, и немного сворачиваешь. Это ничего, можно сворачивать. Тут милосердие. Как сам себя показал, ничего кроме этого не получится, никто тебя не накажет больше. Это очень трудно — второй раз по одному и тому же месту. Как только человек начинает чувствовать боль, он сразу начинает бояться этой боли. Это талант, талант-то в нем режется, душа в нем режется для того, чтобы прорвать себя и ощутить себя частью целого. Не то чтобы слиться, а по формуле «Я + все», каждый — центр, совершенно индивидуальный, совершенно неповторимый.

Ю.: Вот ты сейчас рассказываешь движение, а в этом движении остаются песни, они этим движением рождаются?

Б.: Они не остаются, потому что они входят в чужие души. Вот перед тобой песня. И раз ты ее понял, значит твоя душа захватила пространство и стала больше, то есть душа твоя растет. А вот потом, когда человек поймет, что он не просто индивидуальность, данность какая-то, а часть всего, когда душа рванет из тела… Ты поймешь, что ты совершаешь еще один шаг в целой цепи шагов, поймешь, что ты часть всего, и что все будет хорошо. Только не навреди себе, живи, работай, не думай, что тебя лифт довезет. Лифт никого никуда не довез. Я же, собственно, об этом пою и буду петь. Тут вопрос стоит так — знает ли истину тяжкий путь познания, который нам предстоит пройти? В принципе, каждый из нас знает эту истину изначально, эту истину знает душа. И пытается тебе сообщить каждый день с утра до вечера. А ты должен ее слушать, она тебе все скажет, все даст, даст силы любовью. Твоей же любовью. Чем больше ты отдашь ей, тем больше будет даваться тебе — чтоб больше отдавал. Она тебе постарается сообщить всякими путями. В том числе женщина. Что такое женщина? Это еще один из языков, на котором с нами говорит мировая душа.

Ю.: Господь.

Б.: Ну да. Язык. Один из самых важных Его языков. Он с нами говорит всякими разными приметами, все сообщает, и ничего лишнего. Рисунок на этой пачке сигарет для кого-то наверняка сыграет свою роль. Или песня — сидишь ты вечером и слушаешь «Битлз». И врубаешься, что песня написана именно для этого вечера, об этом вечере. Разговариваешь ты с человеком, а она совершенно точно попадает в нерв вашей беседы. Можно даже не разговаривать, а послушать, какие там будут песни дальше, и понять, чем у вас все кончится. Это просто многофункциональность. Это просто потенциал, который еще раз перевел себя в кинетику, стал реальным действом. Просто из века в век, из года в год, изо дня в день общую мировую идею мы переводим в форму за счет таланта. Талант — способ перевода. А если говорить о программе… то когда люди садятся играть в шахматы, всем ясно, что игра так или иначе кончится матом. Или если ты сядешь играть с Каспаровым, проиграешь в любом случае. Это, казалось бы, детерминировано, да, исход, результат, да. Но остаются подробности, ты же сам решаешь и он решает, какой пешечкой ходить. А для того, чтобы перевести потенциал, есть шахматы, есть коробка, и мы должны сыграть. Перевели все это, реализовали кусок потенциала. Все. Но для того, чтобы игра шла, кто-то должен играть белыми, кто-то черными, а иначе все перепутается. И поэтому мы виноваты перед тем, кто вынужден быть плохим. Допустим, я хороший, считаю себя хорошим, добрым, честным, умным вроде Кука. Все правильно. Но кто-то ведь должен быть плохим в таком случае. Иначе как, если все будут хорошими? Это будет когда-нибудь. И это будет довольно страшно. Но будет. Мы виноваты перед ними, они виноваты перед нами. Почему понятие общей вины — конечно, только поэтому. Надо добиться, чтобы душа смогла говорить со всеми, чтобы тебе было что-то дано. Надо показать, что у тебя чистые руки, чтоб тебе можно было что-то вложить. Иначе тебе никто ничего не вложит, потому что душа откажется, твоя же душа. Она тебя будет сначала заставлять вымыть руки, и только потом она тебе что-то в них даст. А ты всегда пытаешься что-то цапнуть, она не дает — значит, ты цапаешь чужое, раз она тебе свое не дает. Это естественно. Значит, ты берешь чужое. А чужое в твоих руках никогда не будет живым, оно сразу мертвеет. Потому что ты только часть своей души можешь нести вот так. Живую воду. А все остальное, что ты будешь где-то там черпать, будет мертвая вода из чужих рук. Душа тебя сначала научит вымыть эти руки, чтобы ты был готовым к тому, что она тебе должна дать. И только через страдание. Это же очень мучительно — осознать вдруг, что вроде как я гитарист, у меня ансамбль, мы там играем, у нас название есть, и нам свистят, хлопают, а потом понять, что ты дерьмо в общем-то еще. В принципе понять — это не обидно. Это ни в коем случае не обидно. Это великая честь для человека — понять, что он дерьмо. Вот только после этого…

11 мая 1986 года для передачи «Веселые ребята» на проспекте Калинина ТВ снимало материал с участием А. Башлачева. Передача вышла в эфир в декабре, отснятый в этот день материал в нее не вошел, — по неофициальной информации, благодаря спетому Сашей «Времени колокольчиков». Материал смыт, интервью подготовлено к публикации по сохранившемуся подстрочнику.

С А. Башлачевым беседует А. Кнышее.

К.: Глядя на вас, трудно сказать, что вы тяготеете к западной эстраде, к западной музыке…

Б.: Видите ли, наш учитель Козьма Прутков учил нас — зри в корень. И вот, если зреть в корень, то корень рок-музыки — это корень человеческой души. И мы в свое время не поняли, что запутались в рукавах чужой формы. Я просто хочу сказать, что надо искать корень своей души. Каждый должен поискать корень своей души. Мы живем на русской земле, и мы должны искать корень свой, русский. И он даст ствол, а ствол даст ветви, а к ветвям подойдет музыкант. Он ветвь срежет, из коры сделает дудочку и будет на ней играть, а саму ветвь использует в качестве розги, скажем так, вицы. И вот будет он этой вицей сечь, а люди боятся, когда их секут, им больно. Они понимают, что секут не для того, чтобы сечь, а для того, чтобы высечь. А высечь можно искру из человека, если его сечь.

К.: Вы высекаете?

Б.: А вы как думаете? Давайте, я вам лучше спою.

К.: Давайте.

Б.: Знаете, есть такая пословица: «Простота хуже воровства». Я понимаю эту пословицу так, что, если ты не обрел в себе какой-то корень, то лучше сначала попробовать что-то украсть, попробовать на себя чужую форму. Потому, что твоя простота никому не нужна, ты ничего не скажешь, если ты пуст. А вот уже потом нужно переодеваться. И когда мы переодеваемся, уже нужно видеть, что мы в своей форме, в своих рубахах, в своих… в том, что есть. Своя рубашка ближе к телу.

К.: Как вас принимают?

Б.: Меня принимают? Я не играю в залах, я не играю больших концертов, я играю тем, кто хочет меня слышать. Тот, кто зовет меня к себе домой, например, соберет двадцать, тридцать, может, и пятьдесят человек, я играю, меня принимают хорошо. Понимаете, самое главное, когда человек скажет: «Ты спел, и мне хочется жить», — мне после этого тоже хочется жить. А вот когда человек говорит: «Мне не хочется жить», — я бессилен.

К.: А как вас можно назвать? Раньше были барды. Как вы себя…

Б.: Как я себя величаю? Я — человек поющий. Есть человек поющий, рисующий, есть летающий, есть плавающий. Вот я — поющий, с гитарой.

К.: Человек летающий — он летает для себя.

Б.: И я пою для себя, а как же? Конечно, я пою для себя, это помогает мне жить, делает меня, я расту.

К.: Ну, это делает и нас тоже.

Б.: Конечно, мы живем единым Духом.

К.: Слава Богу, что вы поете такие песни, которые делают нас. А если бы вы пели другие песни?

Б.: Я бы не пел другие песни. Если кто-то поет другие песни, это его вина. Беда скорее, а не вина. А я пою эти песни. А потом, если человек вообще поет песни, пусть они неграмотно сделаны, плохо — он поет, даже если это вредные песни. Есть такие песни. Я считаю, что вредная песня — это песня, которая не помогает жить, которая ноет. То есть, если мне плохо, и ко мне придет кто-то, кому тоже плохо, нам не станет от этого хорошо. Мне не станет хорошо от того, что кому-то плохо. Мне — не станет. Вот. И поэтому нытик разрушает, не создает. Но раз он уже ноет, значит, у него уже болит, значит, он запоет в конце концов. Своей болью запоет он. Когда человек начал петь, это был плач сначала.

К.: Вы когда поете, себя со стороны слышите? Б.: Да.

К.: Любуетесь собой?

Б.: Я же слышу, а не вижу. А любоваться можно глазами. Нет, конечно, не любуюсь я собой. Я собой редко бываю доволен. Ну, сегодня, может быть, больше чем обычно.

К.: Дело критиков — подбирать термины, но вы могли бы согласиться, если бы вас назвали представителем русского народного рока?

Б.: Конечно, ради Бога, ради Бога.

К.: Этот термин вы не считаете ругательным?

Б.: Замечательный термин. Русский народный… А что, рок всегда народный. Рок — это Дух, а Дух — это что такое без народа? Что такое народ без Духа? Это мы уже видели.

К.: Рок не может быть у нас русским народным, так сказать…

Б.: Я же говорю, что мы путались в рукавах чужой формы очень долго. Мы приняли ее, как свою, а ведь это очень близко все, очень близко, потому, что это плач, а плачут во все времена, во всех странах, и с самого раннего детства.

К.: Как вы думаете, послушав такую песню, в чем могли бы Вас упрекнуть люди?

Б.: Они могли бы упрекнуть меня только в том, что они сами не в состоянии спеть такую песню и поэтому не в состоянии оценить ее, полюбить. Люди злятся потому, что не могут объяснить.

К.: Так просто?

Б.: Я думаю, что да. Я думаю, что зло всегда бессильно, а бессилие как раз и злит.

К.: Не раздражит, не разозлит текст?

Б.: Кого конкретно вы имеете в виду?

К.: Я имею в виду Ивана Ивановича Иванова из Свердловска, с улицы Юбилейной.

Б.: Я жил в Свердловске пять лет, мы с Иваном Ивановичем знакомы, я ему пел, и он меня понял. Я хочу, я стараюсь, чтобы все поняли. Понимают не все. Значит, я пою для себя и для тех, кто мне близок. Мы говорим — как ты относишься к кому-то, предполагая, что уже относимся, и вопрос стоит именно «как?».

Если человек далек от меня, у него — свой путь, у меня — свой. У него свои познания. Но, в принципе, мы идем тем же самым путем, к одному и тому же источнику огня. И если мы вместе, то в каком-то одном месте с ним, и мы поймем друг друга.

Content

Башлачев Александр Николаевич Как по лезвию

«…И колокольчик был выше храма»

I

Время колокольчиков

Лихо

Мельница

Черные дыры

Абсолютный вахтер

Некому березу заломати

Зимняя сказка

Петербургская свадьба

Все от винта!

Спроси, звезда

II

Имя имен

Вечный пост

Тесто

Пляши в огне

III

В чистом поле — дожди

Случай в сибири

Верка, Надька и Любка

Слыша В. С. Высоцкого (триптих)

Хозяйка

Слет-симпозиум

Подвиг разведчика

Грибоедовский вальс

Хороший мужик

Песенка на лесенке

IV

Новый год

Дым коромыслом

«Мы льем свое больное семя…

Музыкант

Палата № 6

Прямая дорога

Осень

Минута молчания

Час прилива

Влажный блеск наших глаз

Ржавая вода

Поезд

Похороны шута

На жизнь поэтов

V

Егоркина былина

Перекур

Как ветра осенние

Когда мы вместе

Рождественская

Вишня

Сядем рядом…

Когда мы вдвоем

Посошок

Ванюша

Все будет хорошо

VI

Пора собираться на бал

О, как ты эффектна при этих свечах!

Трагикомический роман

Королева бутербродов

Галактическая комедия

Рыбный день

Сегодняшний день ничего не меняет

Не позволяй душе лениться

Мы высекаем искры сами

Целый день гулял по травам

Здесь тупиком кончается дорога

Ничего не случилось

Тепло, беспокойно и сыро

Рашид + Оля

Подымите мне веки

Интервью