Будущее есть. Горизонты мечты

Один шаг в будущее

XX век был веком овеществления утопий.

Поколение, рожденное для того, чтобы «сказку сделать былью», не сомневалось в возможности воплощения сказок в жизнь. Построение справедливо устроенного общества, выход в космос, мир во всем мире, оптимальный баланс между научно-техническим прогрессом и духовными чаяниями — все сокровенные мечты стали планами, обросли расчетами и графиками, а их осуществление превратилось в обыденную работу.

Увы, великий эксперимент провалился. Возможно, причиной тому — непонимание того, что «сказка гибнет, превращаясь в быль». Многие идеалы утопистов прошлого были реализованы, но сколь далеки оказались чарующие образы от воплощенного в грубой материи результата. Болезненный опыт овеществления утопий привел к тому, что человечество с большой осторожностью относится к мечтам. Особенно ярко это проявляется в творчестве, прежде всего, в жанровой литературе, где на смену конструктивной и реалистичной научной фантастике пришел примитивный эскапизм, уводящий читателя от серьезной современной проблематики. В то же время всевозможные мистические романы, фэнтезийные саги, альтернативно-исторические реконструкции и фантастические боевики прискучили, ведь они не дают читателю рецепт, как выжить и сохранить свое «я» перед лицом будущего. И читатель возвращается к классике научной фантастики и к тем утопиям, которые, казалось бы, навсегда отвергнуты временем.

Здесь уместно вспомнить о творчестве Аркадия и Бориса Стругацких, которые создали одну из самых эффектных утопий в истории литературы — Мир Полдня (Полудня). Ее отличают две важные детали: хронологическая связность эпизодов и вера в скорое овеществление мечты. Если другие авторы утопий относили возникновение светлого завтра в отдаленное будущее (к примеру, Иван Ефремов не ожидал его наступления раньше, чем через тысячу лет), то Стругацкие вполне в духе своего времени определили 1980-е годы рубежом создания ССКР (Союза Советских Коммунистических Республик) и населили мир своей мечты лучшими из современников. Такой подход оказался действенным — каждый из читателей получил возможность примерить утопию к себе, поискать в ней место и занятие по душе. Говоря об уникальности знаменитых фантастов, стоит обратить внимание на тот факт, что они были первыми прозаиками, не просто описавшими светлое будущее, но и сделавшими шаги к его реализации. Стругацкие утверждали: если человеческая мотивация на глубинном психологическом уровне не изменится, любая утопия останется недостижимой мечтой. И, как мы понимаем сегодня, братья-фантасты стали первыми адептами Высокой Теории Воспитания из Мира Полдня, открыто и честно заговорив о необходимости возрождения приоритета гуманистических ценностей, о силе ума, знания и доброты.

Ясно, что наследие братьев Стругацких еще долго будет тревожить нас, взывая к чистоте в помыслах и поступках. Ясно, что налет актуальных интерпретаций со временем исчезнет. Ясно, что будущее будет выглядеть совсем иначе, чем представленное в Мире Полдня. Но нужно ли ждать, когда оно само придет к нам? Или всё-таки мы можем попробовать продолжить начатое дело, внося свой вклад в Высокую Теорию Воспитания?

Братья Стругацкие подарили Наставников поколениям детей: Быков и Жилин, Антон-Румата и Горбовский, даже Рэдрик Шухарт. И когда дети выросли, оказалось, что они не согласны войти в историю «потерянным поколением». Они заново учатся мечтать и строят лучшее общество — пока только в своем воображении. «Будущее есть!» — заявили они в лучших традициях советских фантастов.

Сборник под таким названием объединяет рассказы, написанные авторами, пришедшими в жанр в XXI веке. Разнородные по стилю, времени действия, персонажам, идеям все произведения преследуют общую цель — показать, что завтрашний день зависит от людей, живущих в настоящем. Авторы не говорят банальное: «Всё будет хорошо». Они говорят: «У нас есть всё, чтобы построить общее будущее».

Книгу открывают рассказы Анны Горелышевой, с ходу задавая ритм, тональность, гиперидею. Аня была удивительным человеком, и, к сожалению, слишком рано ушла от нас. Умная, живая, искренняя, влюбленная в романтику неизведанных территорий — всем, кто знал Аню, нравилось греться в лучах ее восходящей звезды. И часть этого тепла осталась в ее текстах — странных, немного вычурных, но заставляющих внезапно оглянуться вокруг в поисках хотя бы мелких мазков настоящего яркого мира на привычно сером полотне будней. Проза Горелышевой — это своеобразный интеллектуальный «квест»: она перенасыщена неординарными цитатами, тонкими аллюзиями, прямыми ссылками. Видно, какую ценность для Ани имело творчество братьев Стругацких и как она пыталась совместить два полюса творчества Учителей: экзистенциальное отчаяние «бессильных мира сего» и веру в неизбежность светлого будущего. В результате получается необычное сочетание. К примеру, в повести «Сталкер» Анна конструирует постапокалиптический мир, в котором лишь подросток, сумевший сохранить в себе искры угасающей культуры, находит общий язык с «прогрессором» из ССКР. Главный герой повести Рыжик и его друзья, называющие себя сталкерами, не просто вызывают симпатию, они — единственные, кто еще может спасти цивилизацию от медленной гибели.

Как и Анна Горелышева, теме строительства будущего посвятили свои рассказы Сергей Эс («Если бы ты верил в бога»), Иван Соболев («Меж сном и явью»), Дмитрий Никитин («Звездное пламя») и Велимир Долоев («Смотрите на пыль в небесах»). Их герои не только обладают силой и смелостью мечтать о лучшем устройстве мира, но и готовы жертвовать своими интересами ради светлого завтра.

Разумеется, авторы сборника не могли обойти вниманием тему космонавтики. Космос — зона роста и развития любой цивилизации. И дело тут не столько в романтике дальних странствий или в освоении внешних ресурсов, сколько в неизбежном изменении общественного уклада. Особенность космонавтики в том, что она ставит задачи будущего перед настоящим, и тогда настоящему волей-неволей приходится менять стереотипы, подстраиваясь под потребности завтрашнего дня. Человек, мечтающий о полетах к звездам, неоднократно встречается на страницах сборника. Таковы персонажи Елены Бабич («Один маленький шаг»), Сергея Звонарёва («Покидая колыбель»), Сергея Васильева («Сценарий»). У Анны Горелышевой в рассказе «Марш энтузиастов» герой вновь обретает полноценный смысл жизни, находя его в работе на благо звездного будущего человечества. Иван Соболев в рассказе «Форма жизни» готовит нас к встрече с тем неведомым, чудесным и, возможно, опасным, что ждет нас на космических тропах.

Размышления о лучшем мире подтолкнули авторов к попытке представить себе, как именно можно построить справедливое общество. И здесь возможны варианты. Владимир Петров-Одинец («Показать язык вечности…») говорит о необходимости выявления и развития природных талантов. Яна Завацкая («Free Trade Area») рисует эффективную модель коллективной организации труда. Валентин Быковский («О пользе ветеринарии») видит возможность овеществления утопии в освоении других планет, а Андрей Константинов («Звездной тропой») рассматривает космическую эволюцию человечества как закономерный этап развития материи. Наконец, Анна Горелышева в рассказе «Второй виток» убедительно показывает, что светлое будущее живет в каждом из нас — нужно лишь научиться различать его.

Дам осторожный прогноз. Сборник рискует навлечь на себя критику, вызванную не столько литературными достоинствами/недостатками, сколько солидарным оптимизмом участников, который может показаться непривычным современному читателю. Что ж, Высокая Теория Воспитания пока еще не применяется в повседневной практике, но книги, к счастью, по-прежнему могут служить ее проводником.

Антон Первушин

P.S. «Они уходили радостно, и дождь был для них другом, они весело шлепали по лужам горячими босыми ногами, они весело болтали и пели, и не оглядывались, потому что они навсегда забыли свой храпящий предутренний город, скопление клопиных нор, гнездо мелких страстишек и мелких подлостей, чрево, беременное чудовищными преступлениями, непрерывно творящее преступления и преступные намерения, как муравьиная матка непрерывно извергает яйца, они ушли, щебеча и болтая, и скрылись в тумане, пока мы, пьяные, захлебывались спертым воздухом, поражаемые погаными кошмарами, которых они никогда не видели и никогда не увидят…»

Аркадий и Борис Стругацкие

«Гадкие лебеди»

От составителей

Научная фантастика, как те самые сталкерские гаечки-вешки, помогает нам отыскать дорогу в Будущее — дорогу, которая пока незнакома, но идти по которой можно и нужно. Мы надеемся, что сборник, который Вы держите в руках, станет своеобразным маячком, делающим путь в прекрасное далеко чуть легче. Под обложкой этой книги собраны рассказы о светлом мире, о человеке, живущем в гармонии с ним, и произведения о тех, кто пытается изменить будущее, сделать его лучше.

Мы благодарны всем, кто причастен к созданию сборника. Авторам произведений — за творческую смелость и честность. Замечательным художникам Игорю Савину, Дарье Бецис, Ксении Егоровой — за «оживление» литературных персонажей. Инициаторам проекта Ивану Соболеву и Игорю Лисову — за идею книги и поддержку, которую они нам оказали. Литературному редактору Виктории Краснянской — за работу над художественным словом. Наталье Лисовой — за подготовку книги к изданию. Кроме того, мы высоко ценим вклад Антона Первушина, популярного фантаста из плеяды учеников братьев Стругацких, предисловие которого стало неотъемлемой частью книги. Друзья и коллеги, спасибо вам!

Горько говорить об этом, но те, кто воспитывал нас, кто тренировал наш ум, учил нас любить, верить в добро и справедливость, уходят от нас. «Будущее есть» — книга, которую мы посвящаем памяти дорогих нам людей — Бориса Натановича Стругацкого и нашей любимой сестры и подруги Анны Горелышевой.

Наталья Горелышева

Александр Краснянский

Анна Горелышева. На дальней станции сойду.

«Хамье! — стеклянным голосом произнес Румата. — Вы же неграмотны, зачем вам подорожная?»

А. Стругацкий, Б. Стругацкий. «Трудно быть богом»

Мы на небо отбываем

Не такси и не трамваем…

В. Шефнер. «Лачуга должника»

Я вышел, оглянулся. Окна в кабинете редактора были загерметизированы бронированными жалюзи.

«У, змей!» — подумал я. Так и хотелось воздеть к небу кулаки и погрозить этим окнам, а еще лучше зашвырнуть туда булыжником — орудием пролетариата. В том, что я попаду, сомнений не было: в институте я был бессменным центровым баскетбольной команды. Господи, что у меня за поганая работа! А как меня родители отговаривали идти на этот трижды проклятый факультет журналистики!..

Опрос ему, массаракш, нужен, питекантропу. Общественное мнение — что у нас народ в транспорте читает, в бывшей самой читающей стране мира, в криминальной столице, бывшей культурной? Неужели и без того не ясно — Александру Маринину, серию «Женский роман», Чейза, Успенского с его жалкими претензиями на умный юмор и этого придурка, забыл, как его фамилия, который еще «Журналиста» написал. И ради этого я сегодня целый день должен давиться в метро, автобусах, троллейбусах и, не дай бог, пригородных электричках, ходить следом за контролерами и торгашами, цепляться к усталым и нервным людям, едущим на работу или с работы и, перекрикивая грохот и лязг, спрашивать, что же такое они читают! Маразм!.. Я нащупал в кармане магнитку и, изо всех сил постаравшись придать лицу бодрое профессиональное выражение, поковылял к метро.

Подошла вусмерть забитая электричка, в которую, казалось, влезть уже никто не может. В нее впихалось еще столько же народу, сколько было внутри, если не больше, заодно занесло и меня. Так мы проехали до центра, уплотняясь на каждой остановке, но, к счастью, на «Невском» народ схлынул. Я вцепился в поручень, и с общим потоком меня не вынесло. Электричка сразу стала непривычно пустой и голой, и я, нацепив свою фирменную кепочку с надписью «СНН», нацелился на бабусю с внучкой дошкольного возраста, которые вместе листали яркую книжку большого формата.

— Газета «Пульс планеты», — сказал я. — Разрешите поинтересоваться, что вы читаете? Сказки, наверное?

Бабушка посмотрела на меня с искренним недоумением, а внучка сердито отрубила:

— Ассемблер учим! Не видите, что ли?

Я тупо уставился на яркую обложку. «Популярно об ассемблере», — было написано там. — «От 5 до 105».

Я сделал пометку в своем блокноте и отошел, пожав плечами. Чего только в этом метро не увидишь!

Следующей жертвой я избрал садовода любителя с большим рюкзаком, завернутыми в газету «Метро» саженцами малины или смородины и обернутой в то же «Метро» книжкой формата «Детектив в дорогу».

— Газета «Пульс планеты». Что читаете? — спросил я.

— Ох, — обрадовался садовод. — Как хорошо, что вы поинтересовались! Читать без слез невозможно! — он сунул мне под нос свою книжку, тыча пальцем в страницу. Я с изумлением увидел, что это сборник стихов. — Вот, только послушайте! — он заложил страницу и, по-моему, собрался продекламировать что-то наизусть, но я его перебил:

— Простите, а кто автор?

Он переменился в лице и с отчуждением в голосе произнес:

— Вы что, Ахматову не знаете?

— Спасибо, извините, — я поспешно ретировался.

Вот тебе и раз! Вот тебе и Александра Маринина!.. Я записал Ахматову в блокнот и пристал к бизнесмену в дорогом костюме, очках с тонированными стеклами, суперсовременных ботинках, с «дипломатом» в одной руке и газетой в другой. Газета была цветная, на первой полосе картинка в стиле «Звездных войн». Ага, ну ладно, развлекуха какая-то типа «Калейдоскопа». Это пережить можно.

— Простите, что вы читаете? — спросил я, успокоенный экстерьером газетенки. — Интервью для «Пульса планеты».

Бизнесмен с усилием оторвался от своего чтива. В следующую секунду я понял, что это вряд ли «Калейдоскоп», потому что под картинкой было мелко написано: «Изучение ядра Галактики продолжается. Академик такой-то из Пулковской обсерватории на основании сделанных в последние 5 лет наблюдений…»

— «Новое в астрофизике», — ответил бизнесмен, показав мне название газеты. — А что?

— Странно, — смущенно пробормотал я. — Никогда раньше такой газеты не видел…

— Неужели? — удивился бизнесмен. — На каждом углу продают.

— Наверное, я просто не обращал внимания, — неуверенным голосом сказал я.

— Очень напрасно. Обязательно поинтересуйтесь. Вы, кстати, знаете, что деньги на финансирование «Мира» все же найдены, и он остается на орбите? — неожиданно спросил он.

Я не знал. Более того, я был уверен, что его уже точно утопят в марте. Позавчера во «Времени» господин президент долго извинялся перед «дорогими россиянами» и просил войти в положение, я своими глазами видел.

— Ну вот, вы даже не в курсе, — сказал бизнесмен, показывая мне ногтем строку.

Я прочитал: «… решено ввести налог — всего лишь 1 руб. 34 коп. с каждого жителя страны. Этого вполне хватит не только на продолжение финансирования орбитального полета станции, но и на проведение на ее борту новой исследовательской программы по изучению…»

Наверное, выражение лица у меня было очень жалкое, потому что бизнесмен сказал, сочувственно улыбаясь:

— Да, ну и работка у вас — не позавидуешь! Наверное, даже новости послушать некогда!..

Я поспешно отметил в блокноте «Новое в астрофизике» и отошел. Черт, что народ читает! Все как на подбор! Не хило, а?!

Я окинул вагон профессиональным взглядом, наметив следующую жертву — приткнувшегося в уголке подростка с пухлым томиком в обложке с яркой наклейкой. В такие обычно оборачивают школьные учебники, но для учебника это толстовато.

— Газета «Пульс планеты». Что читаешь?

Подросток не ответил и сделал попытку закрыть лицо книжкой.

— Да ладно, ладно, — сказал я. — Мне только узнать.

— Ну, «Илиаду», — неохотно ответил подросток, глядя на меня из-за книжки одним глазом.

— А, — сочувственно сказал я, ставя пометку в блокноте. К уроку задали? Понимаю…

— К какому уроку? — подросток осмелел. — У нас сейчас, дяденька, каникулы, чтоб вы знали. А вы что — не местный? — это он спросил таким ангельским голоском, что я понял: издевается!

Стараясь держать себя в руках, я направляюсь к девушке, по-видимому, студентке. Она с большим букетом цветов, при параде, лицо бледное и напряженное, в руках судорожно сжат пухлый растрепанный том: наверняка на экзамен едет.

— Простите, я из газеты «Пульс планеты». Можно узнать, что вы читаете?

Девушка читает, шевеля губами, потом вздрагивает, оборачивается ко мне:

— Вы что-то спросили?

— Я спросил, что вы читаете, — зря я, наверное, к человеку пристал. Совершенно ясно, что с таким видом только библию можно читать.

Девушка показывает мне обложку. Электричку дергает, я хватаюсь за поручень. Это очень кстати, я и без того чуть не упал. На обложке написано: «В. И. Ленин. Материализм и эмпириокритицизм».

— Вы историю философии сдаете? — бормочу я, сраженный.

— Нет, — просто отвечает девушка. — Химию.

Челюсть у меня медленно отвисает, компьютер пухнет, и я не нахожу ничего лучшего, чем пробормотать:

— Ну, ни пуха вам, ни пера…

Я раздавлен, абсолютно сбит с толку. Черт знает, что. Куда я попал? Что это за дурдом?.. Решив попытать счастья в последний раз, я подошел к молодому человеку, внимательно, с карандашом в руках читавшему какую-то книжку типа учебника.

— Извините, — сказал я. — Газета «Пульс планеты». Разрешите поинтересоваться, что вы читаете, — смотрю на обложку: «Наркология. Учебное пособие для медицинских ВУЗов».

— Вы будущий врач? — спрашиваю с надеждой.

— Нет, — говорит. — Космонавт.

Без тени улыбки. Это меня добило. Я почувствовал, что мне поскорее надо на свежий воздух. Срочно. Я хотел было выскочить в закрывающиеся двери, но не успел. Вдобавок, сзади послышалось мерзкое: «Предъявите ваши билетики!» Как всегда, не вовремя. Я лихорадочно нащупал в карманах документы и магнитку. Стоп! Какие билетики?! Это же метро! Я бессмысленно уставился на двоих контролеров с красными повязками на рукавах. Они проверяли билеты как-то странно — выборочно. Читающих вообще почти не трогали, только изредка поглядывали на обложки книг. Тут я заметил впереди единственного нормального человека — он читал какой-то дежурный боевичок с названием белыми буквами на фоне огня. Я страшно обрадовался и рванул к нему.

— Простите, что вы читаете? Андрей Воронин?! О! Замечательно! — я полез за блокнотом.

— Да, неплохая развлекуха, — согласился он.

Тут подошли контролеры. Моего собеседника они даже проверять не стали, сразу заявили:

— На выход!

Обернулись ко мне.

— У меня все в порядке, — я показал им карточку, бумажное приложение и удостоверение журналиста.

— Ваши документы недействительны, — с каменным лицом заявил один из контролеров. — На выход.

Я сразу забыл, что собирался выскочить — настолько был шокирован.

— Как это?! — запротестовал я. — Вы, вообще, кто такие? У вас жетон есть?!

Мне под нос сунули жетон.

— Да сроду в метро контроля не было! — продолжал упираться я.

— Вот-вот, развелось зайцев, — заметили они. — Вам выходить.

Двери открылись, я и еще несколько человек живо оказались снаружи.

Только тут я понял, что вообще не могу сообразить, что это за станция. И в каком городе. Куда это меня завезли?! Я кинулся к закрывающимся дверям, они с шипением захлопнулись. Я взвыл от злости и бессилия.

Электронный голос, как бы в насмешку, сквозь шум уходящей электрички произнес: «Осторожно, двери закрываются. Поезд проследует без остановок до станции “XXI век”».

Колпино, 2001

Анна Горелышева. Сталкер (фрагмент повести «ССКР»).

Светлой памяти светлого будущего посвящается

Дин проснулся в полседьмого, хотя лег часа в три, не раньше. Ребята, конечно, еще спали. За окном на фоне сероватого предрассветного неба четко вырисовывались контуры уцелевших небоскребов Центра. В некоторых окнах горел свет — это было ясно видно, — не обычный электрически-желтый, а странного голубоватого оттенка. Дин привык к этому, как и все ньюйоркцы, но все равно иногда задумывался: откуда в пустых коробках домов взяться этому призрачному свету? Ну не ведьмин же это студень, в самом деле!

В комнате было холодно, потому что сейчас лето, а значит — неотопительный сезон. Горячей воды тоже, естественно, не было. Ее включали только по большим праздникам. Но тогда обычно отключали холодную. Дин почистил зубы, вышел на лестницу и быстренько сделал зарядку, чтобы согреться. На улице посветлело, сыпался мелкий сухой снежок и завывал ветер. В школьной столовке уже зажгли свет. В кабинете ОБЖ свет горел всю ночь — видимо, учитель снова спешно готовил какой-то стенд.

Дин вернулся в комнату и вытряхнул из ранца вчерашние трофеи: два журнала «Знание — сила», три — «Наука и жизнь», дискету с учебником иммунологии, две дискеты с записью томов исторической энциклопедии от «М» до «О», еще две — с собранием сочинений Марка Твена, в приличном состоянии, и совсем потраченный нестандартный диск без наклейки или других опознавательных знаков. Это, наверное, самое интересное.

Дин убрал журналы в нижний ящик стола, почти полностью забитый. Глупо, конечно, в случае чего их найдут на раз два… Ну и плевать. Он готов. Дискеты Дин засунул обратно в рюкзак — бессмысленно хранить их дома. Потом он открыл один из журналов — наименее сохранную, подмоченную и разорванную «Науку и жизнь», апрельский номер 2011 года. Ага, ну ясно: юбилейная статья о гагаринском старте, продолжение фантастической повести о странниках, очерк о сегнетоэлектриках, кое-что о флоре Австралии…

— Дин, ты здесь?

Дин вздрогнул от неожиданности и обернулся:

— Привет, Крис. А где я должен быть?

— Слушай, когда ты вернулся? Часа в три?

— Какая тебе разница? Буди Сэнди, уже семь.

Крис приподнялся на локте:

— Что на этот раз? Опять журналы и дискеты? Хоть бы раз притащил что-нибудь необычное!

— В следующий раз принесу тебе вилку, — серьезно пообещал Дин. — Или зубную щетку. Или бадминтонную ракетку. Посмотришь, какими удивительными механизмами люди пользовались до войны.

— Тебя послушать, так в Центре вообще ничего интересного. Зачем же ты туда таскаешься?

Дин молча похлопал ладонью по журналу.

— А в газетах пишут, что сталкеры оттуда деньги чемоданами носили, — продолжал Крис. — Радиоактивные, правда… Их по этой радиации потом и вычислили…

— Не знаю, — буркнул Дин. — Сразу после начала войны — может быть. А сейчас там нет ни радиации, ни ценностей, ни сталкеров.

— Ха! На себя посмотри! — заявил Крис. — Рыжик!

— Буди Сэнди, тебе сказано! Опоздаем!

Дин подумал и сунул журнал в рюкзак — может быть, удастся почитать на перемене.

Крис, улучив момент, когда Дин отвернулся, вытащил из кармана джинсов упаковку таблеток и проглотил пару штук. Потом растолкал Сэнди.

— У вас нет желания сделать зарядку? — поинтересовался Дин, когда ребята умылись.

— Вот ненормальный, — буркнул Крис.

— Пошли, Дин, время уже поджимает, — заметил Сэнди.

Ребята вышли в коридор. Из соседних комнат, зевая и протирая глаза, выползали их одноклассники. Дин поздоровался с ребятами, они хмуро покивали в ответ.

На улице, как обычно, было холодно и мерзко. В подвалах завывал ветер, по растрескавшемуся асфальту стелилась поземка. Скрипели обледеневшие стволы деревьев — ободранные, совершенно без коры.

Ребята свернули в подворотню и пошли дворами по хорошо им известной «горной тропинке», петлявшей между глыбами бетона, лопнувшими и вылезшими из земли водопроводными трубами, какими-то металлическими конструкциями, навсегда потерявшими смысл. Дин шел впереди, Сэнди и Крис тащились следом.

— Ну давайте, просыпайтесь, пора уже, — сказал Дин.

— Вот не понимаю, откуда у тебя утром такое бодренькое настроение? — обращаясь к Дину, пробормотал Крис. — И когда ты успеваешь выспаться?

— Если ложишься после двенадцати, все равно уже не выспишься, — ответил Дин. — Так что лучше всего встать пораньше.

Ребята вышли к оврагу, который, как рассказывал директор информатория, до войны был каналом. Потом вся вода из него ушла в подземную трещину. Они пересекли овраг по дну и, свернув за угол, вышли к школе.

— Ну вот, мы еще на десять минут раньше, — заметил Крис.

Дин в задумчивости посмотрел на небо.

— Что-то слишком ясно сегодня, — сообщил он. — Не иначе — похолодает… — он внезапно осекся и застыл с открытым ртом.

— Звезда! — сказал он.

— Какая звезда? Где?! — в один голос спросили Сэнди и Крис.

— Вот, видите, над крышей!

В сером небе, действительно, напрягая зрение, можно было различить смутное светлое пятнышко.

— Да ну тебя, — сказал Сэнди. — Я-то думал — и правда!

— Сэнди, это звезда, точно звезда, массаракш!

— Звезды не такие, я читал в учебнике астрономии.

— Ну а какие же?

— «Словно россыпи разноцветных драгоценных камней на черном бархате неба», — процитировал Сэнди. — А это что, — ерунда какая-то!

— Нет, Сэнди, звезды — это яркие светящиеся точки, искорки, которые видны ночью на небе.

— Не понимаю, о чем вы спорите, — сказал Крис. — Глюки у тебя, Дин. Никаких точек на ночном небе я никогда не видел.

— Еще бы! Мы не можем видеть звезды, потому что после всех ядерных взрывов в воздухе висит огромное количество пыли. Нам и Солнце-то кажется тусклым пятном… И холодище такой в середине июля тоже поэтому. У нас же ядерная зима, не забывайте, ребята! Увидеть звезду — большое везение. Смотрите, смотрите, может быть, это будет главным событием в вашей жизни!

— Погоди, Дин, — сказал Сэнди. — Насколько я знаю, звезды — это очень далекие солнца. Почему же тогда эта видна почти так же хорошо, как Солнце? Неужели она такая же яркая?

— А что, если это сверхновая?! — воскликнул Дин. — Да, наверняка! Ты прав, Сэнди!

— Ну-ка, объясни популярно, — вмешался Крис, — что это за штука?

— Просто звезда, которая была очень тусклой или вообще невидимой, а потом вспыхнула и стала очень яркой. Некоторые сверхновые были видны даже днем! Правда, скоро они снова тускнели… Если это в самом деле сверхновая — это вообще уникальное событие! Они появляются раз в пятьсот, а то и в тысячу лет!

— Эх, жалко, фотоаппарата нет! — сказал Сэнди. — Исторический кадр!

— Ага, фотоаппарата… А сметаны не хочешь? — мрачно отозвался Крис. На него сверхновая особого впечатления не произвела.

Вокруг начали собираться любопытные. Кто-то из старшего поколения предположил, что это хорошая примета: небо стало прозрачней, значит, ядерная зима кончается. Ему не очень-то поверили. Кто-то побежал звонить в телецентр.

— Пошли, ребята, опоздаем, — сказал Крис, вытягивая Дина за локоть из толпы.

— А до войны, говорят, звезды можно было каждую ночь увидеть, — заметил Сэнди.

— Да ну, деза, конечно! — уверенно заявил Крис. — Таких, как Дин, послушаешь, так до войны вообще рай на Земле был!

Дин промолчал.

Ребята пристроились в конец очереди в школьную столовую.

— Слушайте, я сбегаю минут на десять к информатику? — спросил Дин. — Кое-что передать надо.

— Беги, — с пониманием разрешил Крис. — Знаем мы твои «кое-что».

— Спасибо, люди, — сказал Дин и рванул по лестнице на третий этаж.

Учитель информатики уже был в классе. Он всегда приходил рано. Сидел за единственным компьютером, подперев голову рукой и уставившись в экран.

— Здравствуйте! — с порога сказал Дин.

Информатик вздрогнул и вышел из транса.

— Привет, Рыжик, — рассеянно улыбнувшись, ответил он.

— Дин, — поправил его Дин. — Я вас Алголем не называю. У меня тут одна нестандартная дискета. Как мне кажется, что-то о кибернетике. Только, чур, если расшифруете, не забудьте дать мне почитать!

— Ну конечно, о чем разговор. Спасибо. Дин, ты в курсе, что Неодима с Чайкой взяли? — не глядя на него, спросил информатик. — Сегодня утром.

Неодим и Чайка были братом и сестрой. Неодим учился в девятом классе, а Чайка — в седьмом. Они были лучшими нападающими в баскетбольной команде Дина и, кроме того, отличными сталкерами.

— Как, и Неодима с Чайкой тоже?! — воскликнул Дин. — Они же никогда не попадались, они профессионалы…

— Интерполовцы поставили на своем драндулете прибор инфракрасного видения, огнемета на них нет…

— Вот черт!..

— Ребят поймали вблизи эпицентра, там не спрячешься, — пояснил информатик.

— Вблизи эпицентра?.. Значит, они сунулись туда за Золотым шаром — больше незачем, там ведь один хлам, зона сплошных разрушений.

— Почему они тогда никому ничего не сказали?

— Потому что все стали бы говорить, что никакого Шара нет, и идти к эпицентру крайне опасно. Это же очевидно. Значит, Золотой шар все-таки есть!

— Если бы он существовал, — грустно заметил учитель, — мы бы сейчас жили при коммунизме. По крайней мере, ребята не сидели бы в тюрьме. Чудес, Дин, не бывает.

— Вы правда так считаете или просто не хотите, чтобы я лез в Центр за Шаром?

— Ну да, не хочу. Этот проклятый Шар ищут уже сто лет все уважающие себя сталкеры. А результат — отрицательный! «Счастья для всех, даром» не бывает, Рыжик, это проще протия. Так что не вздумай туда соваться. И так никого из наших уже не осталось. Ты будешь полезнее на свободе, чем в тюрьме. Наше государство искренне уверено, что, отсидев пять лет, ребенок вырастет полноценным гражданином общества…

— Почему? Полноценные граждане государству как раз не нужны: они «угрожают безопасности страны». Слышали вчера обращение президента?

— Не слышал и слышать не хочу! Безопасности страны, если уж на то пошло, угрожает Тихоокеанская империя, вот ей бы и занимались, а нас бы оставили в покое! Натравили на безоружных ребят десяток интеров на вертолете с прибором ночного видения и довольны — страна спасена! Это конец, полный провал! Все, сталкеров не осталось! Старшее поколение сидит, те из молодежи, кто хотел знать правду о прошлом — тоже. Осталась серая масса, которой плевать на все, чья база с краю! Вот оно, светлое будущее двадцать второго века — мечта наших предков, за которую они сражались и которую не увидели! И слава богу, что не увидели… Все, все получите ядерной бомбой, всем достанется — и правым, и виноватым!..

Учитель неожиданно замолчал, потом перевел взгляд с дисплея на Дина и спросил:

— Дин, у тебя никакого наркотика, случайно, нет?

— Не колюсь, бросил, — пошутил Дин.

— Извини, все время забываю, — информатик снова нервно забарабанил пальцами по клавиатуре.

— Ну все, я побежал, — заторопился Дин.

— Куда тебе — успеешь.

— Вдруг опоздаю на геометрию. Боже мой, герцогиня будет в ярости, просто в ярости!

— Цитируем мятежника Льюиса Кэрролла? — улыбнулся информатик.

Фраза была с претензией на каламбур: сам учитель цитировал Стругацких, что было еще хуже, — вся без исключения фантастика была строжайше запрещена. Это президент еще раз подчеркнул в своем последнем обращении к народу, напирая на то, что сейчас и здесь дел по горло, а всякие утопии могут пока подождать. Тем более что «всеми этими фантастическими и полуфантастическими предметами, раскопанными по чердакам и развалинам» интересуются, в основном, дети, вследствие чего возникают всякие нездоровые выдумки и легенды о довоенном рае на Земле, типа озер желаний и волшебных палочек, Санта-Клаусов и Белоснежек, машин времени, космических ракет и дружбы народов. Так грезить абсолютно недопустимо, ведь именно сегодняшним подросткам предстоит завтра приводить в божеский вид планету, превращенную взрослыми в груду обугленных развалин, поэтому с самого детства нужно учиться смотреть в глаза реальности. А о прошлом нечего сочинять красивые сказки (это и ко взрослым относится), ведь именно из-за пресловутого вчерашнего «рая на Земле» человечество уже более ста лет не может выбраться из кризиса…

В дверь заглянули шестиклассники, с нетерпением дожидавшиеся урока.

— Давайте начнем пораньше, — предложили они.

— Входите, ребята, — сказал информатик. — Привет.

— А вы нам сегодня продолжение почитаете? — спросил кто-то из учеников.

— А на чем мы остановились?

— На Фотончике. Как они его номер вспоминали.

— Ну, если решите все задачи, и останется время, тогда почитаем, — согласился информатик.

— Ура! — завопили ученики. — Где задачи?!

— До свидания, — сказал Дин, и, сжав зубы, вышел из класса. Вот заглянет сейчас в класс директор, или историчка, или еще кто-нибудь из «идейных врагов» — а информатик читает ребятам Стругацких. И привет. Тюрьма лет на двадцать пять, то есть, фактически, пожизненно. И, несмотря на это, все-таки есть взрослые, которым не безразлично прошлое человечества.

Когда Дин вернулся в столовку, Сэнди и Крис уже сидели за своим любимым угловым столиком у окна.

— Что-то ты долго, — сказал Сэнди, подвигая Дину дежурный завтрак: серая каша из крупы непонятного генезиса, консервированный корнеплод б/ц, б/в, б/з, то ли свекла, то ли морковка, кусок хлеба с маслом и компот — мутная тепловатая жидкость со вкусом кремниевой кислоты.

— Ненавижу консервы, — заявил Крис, расщепляя вилкой корнеплод на волокна.

Дин принялся за свою кашу и раскрыл «Науку и жизнь» — лучший способ машинально съесть все что угодно, особенно когда есть не хочется, но надо. Неизвестно, получишь ты сегодня еще что-то или нет, скорее всего — нет.

— Пойду куплю какую-нибудь коврижку, — сказал Сэнди с тоской. — Это есть невозможно.

— Да, мне тоже купи, — попросил Крис.

— Дин, а тебе?

Дин, не отрываясь от журнала, помотал головой.

— Убирай журнал, тут Цербер околачивается, — предупредил Крис. — Смотрит в нашу сторону.

Цербером с легкой руки Дина прозвали школьного полицейского, стажера из расположенного в соседнем квартале тридцать девятого участка.

— Ну и черт с ним, — рассеянно отозвался Дин.

Вернулся Сэнди с двумя коржиками.

— Дин, убери журнал, не раздражай Цербера. Он уже сюда идет, — сказал Крис.

Дин сунул «Науку и жизнь» в рюкзак и взял стакан с компотом (или киселем?). Поболтал мутную жидкость в стакане, чуть-чуть отпил. На вкус кисель (или компот?) был хуже, чем обычно, и имел привкус водорослей.

Цербер, как бы невзначай, свернул к столику, за которым сидели ребята.

— Привет, люди, — сказал он. — Дин, что читаешь?

— Физику учу, — с отвращением отодвигая компотокисель, сообщил Дин. — А что?

— Можно посмотреть твой журнальчик? — не купился на его уловку Цербер.

— Пожалуйста, — Дин выудил из ранца учебник физики. — Этот?

— Нет, не этот, — не очень уверенно сказал Цербер. — Тонкий, в синей обложке.

— А-а, — сказал Дин и вытащил помятую «Науку и жизнь».

Ребята тихо ахнули.

Цербер вцепился в журнал мертвой хваткой:

— Та-ак… 2011 год. Интересно. Можно узнать, откуда он у тебя?

— Из библиотеки, — нагло заявил Дин. — А что?

— В детской библиотеке такой литературы точно нет, а во взрослую тебя вряд ли пустили бы.

— У меня там друзья.

— Ах, вот оно что… Вообще-то, я не вижу тут библиотечного штампа…

— Это из довоенного архива, — с готовностью пояснил Дин. — Спецфонд. Хотите, дам почитать? Там классная статья о новых вариантах таблицы Менделеева!

— Нет уж, я этим не интересуюсь, — с достоинством сообщил Цербер, возвращая «Науку и жизнь». — И тебе не советую.

— Все, к директору побежал, — сказал Крис, как только Цербер отошел. — Зачем ты дал ему журнал?

— Ну и что? Он же все равно ничего не понял. Какое ему дело, что я читаю?

— И так полшколы в курсе, что ты сталкер, — сказал Сэнди. — Не хватало еще, чтобы и до Цербера с директором это дошло.

— Ну и что со мной могут сделать, даже если я сталкер? Выгнать из школы меня до совершеннолетия не имеют права.

— А вот посадить лет на пять — это запросто, — справедливо заметил Крис. — Так что лучше не рыпаться.

— Не уверен, что у нас в школе намного лучше, чем в тюрьме.

— Это точно… Как подумаю, что здесь еще до двадцати одного года торчать — аж мороз по коже! Дин, а правда, что до войны совершеннолетие наступало в восемнадцать лет?

— Ага, — подтвердил Дин. — Это теперь мы очень медленно растем и быстро стареем.

— Из-за радиации? — спросил Сэнди.

— Да, наверное… Генетические изменения. В двадцать лет ты еще ребенок, а в сорок — уже глубокий старик.

— А что, раньше было не так?

— Ну да, раньше люди жили лет до восьмидесяти… — ехидно ввернул Крис.

— Да говорю тебе! А теперь мы все — мутанты, здоровых практически нет.

— Что значит — нет? Мы тоже больные?

— А то нет. Шесть пальцев на руках, например, или оранжевый цвет глаз — это мутации.

— Во-первых, не переходи на личности, Дин, — сказал Сэнди. — А во вторых, с чего ты взял? Все люди разные, это же нормально.

— Конечно, сейчас это кажется обычным, а до войны нас наверняка испугались бы. А может, и за людей бы не приняли.

— Ладно пугать-то, — буркнул Крис. — И без тебя тошно. Откуда ты только все это знаешь?

— Будешь книжки читать — будешь много знать, — ухмыльнулся Дин, помахав «Наукой и жизнью».

— Интересно, сколько такой журнальчик или дискета стоят у метро?

— А ты что, видел, чтобы они продавались?

— Не видел, но у метро можно купить и продать абсолютно все. Наверняка на этом можно подзаработать.

— Ха-ха, разбежался. Никто не купит. Тем, у кого есть деньги, плевать на журналы и дискеты. Да и не стоят они ничего.

— Дин, скажи, ты каждую неделю мотаешься в Центр, чтобы узнать, как жили люди до войны? — тихо, чтобы не слышали сидящие за соседними столиками, спросил Сэнди.

— Ну да, получается так, — согласился Дин. — Вообще-то… Я вам никогда этого не говорил… Я хочу узнать, из-за чего началась война. Насколько я понял, причин для ее начала тогда почти не было.

— Слушай, Дин, а тебе никогда не приходило в голову, что эти твои журналы могут оказаться сборниками научной фантастики? — спросил Крис.

— Да, откуда ты знаешь, что до войны все было так, как здесь написано? — поддержал его Сэнди. — Может, было так же, как и сейчас.

— Нет.

— Почему? Ведь никаких космических кораблей, суперкомпьютеров, машин на солнечной энергии — ничего этого не осталось. Написанному в этих журналах нет подтверждения. Логично предположить, что чудес не бывает, и это все — выдумка, красивая сказка о счастливом будущем.

— Теоретики! — сказал Дин. — Откуда вам знать, что ничего не осталось? Вы в Центре не были.

— Ну что могло сохраниться в эпицентре сверхмощного ядерного взрыва, Дин? Не смеши нас! — заявил Крис. — И вообще, я сто раз просил тебя принести что-нибудь ценное, за что стоит рисковать.

— Я тоже тебе сто раз говорил, что нет там ничего для вас интересного.

— Все равно, Дин, ты как-нибудь обязательно должен взять нас в Центр, — сказал Сэнди.

— Ага, чтобы попасться, — буркнул Дин. — И не орите вы так, Цербер уже нервничает.

— Забыл, Дин, ты же пообещал нас взять! — заявил Крис.

— Ну да! Не мог я вам такого обещать.

— Сэнди, он не помнит! Ну правильно, он тогда под кайфом был.

— По шее получишь, — серьезно предупредил Дин. — Шутки кончились. Забудьте о Центре. Вам там делать нечего. И вообще, пошли на геометрию — давно пора.

Дин собрал посуду, и ребята вышли из столовой. Между тем новости о сверхновой расползлись по всей школе. И, как назло, из окна кабинета геометрии звезда была видна довольно хорошо. Ясное дело, класс и не думал решать задачки, все пялились то в окно, то на Дина.

Учительница постепенно теряла терпение. А когда она теряла терпение, она вызывала инициатора нездорового веселья в классе и спрашивала у него что-нибудь из курса геометрии прошлого года, что ученик формально обязан знать, но, конечно, уже забыл. Тогда с чистой совестью можно было влепить ему «F».

— Дин Рейдикер, а ну-ка, напомни нам аксиому параллельных прямых, — спросила учительница первое, что пришло в голову.

Дин не понял, почему у него спрашивают такую тривиальщину.

— В каком пространстве? — с глупым видом спросил он. — С какой кривизной?

— Ах, ты даже не в курсе, что мы изучаем планиметрию? — нехорошим тоном поинтересовалась геометричка. — В таком случае тебе здесь вообще нечего делать!

— Почему? Курс называется «Линейная геометрия», — сказал Дин просто так, чтобы поспорить. — А геометрия — это, как известно, «измерение Земли». Земля — приблизительно эллипсоид вращения, то есть, очевидно, поверхность с положительной кривизной, замыкающаяся сама на себя. Значит, через точку, не лежащую на прямой, нельзя провести ни одной прямой, параллельной данной.

— Достаточно, Рейдикер!

— Неужели это не очевидно?

— Садись, «F»!

— За что?! — возмутился класс.

— Знала бы за что — давно бы поставила! — прокомментировали с «камчатки».

Неожиданно в класс заглянул директор.

— Кажется, у вас нерабочее настроение? — заметил он.

— Как хорошо, что вы зашли, мистер Лаймвилл! — воскликнула учительница. — Вести урок сегодня просто невозможно!

— Разумеется, в этом виноват Дин Рейдикер? — поинтересовался директор.

— Разумеется! — сверкнув очками, подтвердила геометричка.

— Рейдикер, пошли, разберемся, — сказал директор.

Он вытащил Дина за дверь и спросил:

— Что это за история со сверхновой Дина Рейдикера? Первооткрыватель!

— А что?

— Это Венера, Рейдикер. Стыдно не знать элементарных вещей.

— Даже если Венера. Я, например, никогда не видел звезд. И никто из ребят, думаю, не видел. Что плохого в том, что мы интересуемся астрономией?

— Уж во всяком случае, ничего хорошего, раз астрономии нет в школьной программе. Какая может быть астрономия, когда на Земле проблем по горло! И вообще, интересуйтесь всякой чепухой в свободное время, а не на уроке геометрии!

— В свободное время звезд не видно.

— Ты ждешь, что я начну с тобой спорить? Зря. Я не такой идиот. Да, Рейдикер, — может, тебе интересно будет узнать — звонили из полиции, тебя видели в Центре.

— Вполне возможно, — спокойно согласился Дин, глядя на директора честными глазами. — Наверное, вчера около семи? Я опаздывал на урок английского и решил срезать угол…

— Дин, это уже правонарушение, и я бы на твоем месте не острил.

— А я серьезно, — заявил Дин. — И проникновение в запрещенную зону — это не правонарушение, а преступление.

— Ну-ну. Я бы посоветовал тебе сделать кое-какие выводы. Иначе у тебя появится реальный шанс загреметь в тюрьму как минимум лет на пять. Учти: это первое и последнее предупреждение.

— Чтобы посадить, меня сначала надо поймать, — заметил Дин.

— Не думаю, чтобы это представляло особые трудности, — скучающим голосом сказал директор. — Двоих на этой неделе уже поймали. Я уверен, ты их отлично знаешь. Так что на твоем месте я бы завязывал.

«А я бы на вашем месте повесился», — подумал Дин, а вслух сказал:

— Так я пойду на урок?

— Да-да, топай. Надеюсь, тебе больше не придет в голову ничего вроде этой бредовой идеи со сверхновой…

— Не волнуйтесь, придет, — пообещал Дин.

— Это Венера, — сообщил он, входя в класс. — Извините за дезинформацию.

Класс разочарованно вздохнул. Учительница проводила Дина до парты взглядом удава. Она начала объяснять новую теорему, но урок все равно не клеился. К счастью, через пару минут прозвенел звонок.

— Дин, ну не нарывайся ты! — взмолился Крис. — Что тебе — больше всех надо? Сидел бы и помалкивал!

— Да вот еще! — обиделся Дин. — Умники!

— Перемена длинная? — спросил Крис.

— Двадцать минут, — ответил Дин. — Пойду в спортзал смотаюсь, мячик покидаю. Вы — не?

— Мы не баскетболисты, сам знаешь, — сказал Крис.

— Знаю, — проворчал Дин. — И не ботаники.

— Сэнди, может, пойдем кольнемся? — спросил Крис.

— А у тебя есть?

— Ага, — Крис достал из кармана две ампулы.

— Ну-ка, дай на секунду эти штучки, — сказал Дин.

— Не дам, — заявил Крис.

— Силой отберу, — предупредил Дин.

— Рискни!

— Ну, вы еще подеритесь! — вмешался Сэнди.

— Ребята, вы что, не понимаете — вы же наркоманы, вы сидите!

— Ну и что? Все сидят! И нечего психовать. Наркотики законом не запрещены, так что ничего страшного тут нет.

— Страшное как раз есть, — возразил Дин, — просто вы не знаете. Я тебе журнал давал, помнишь? Ты ведь так и не прочитал! Ты в курсе, что до войны наркоман считался преступником?

— Значит, по-твоему, все преступники? А вот ты в Центре околачиваешься, ты не преступник? Свихнулся ты, Дин, со своей «довойной»!

— Ни черта ты не понимаешь, Крис. Я преступник, потому что правительству надо на кого-то свалить вину за нашу сегодняшнюю паршивую жизнь. Это же очень простая логика — сталкеры изучают прошлое, хотят восстановить потерянный опыт человечества, а правительство утверждает, что раз этот опыт привел нас к ядерной войне, значит, нужно все выкинуть на помойку и искать другой путь. И вот мы уже сто лет ищем, и что? Полный упадок, разруха, война продолжается. Народу это, естественно, надоело. Возникает законный вопрос: кто виноват? Президент уверенно отвечает: сталкеры, они хотят вернуться к прошлой жизни, которая была еще хуже. И народ верит, потому что никто не знает, как жили до войны. А газеты, вместо того чтобы печатать правду, распространяются о том, что ужасные мутанты-сталкеры заселили Центр, собрали из мусора какой-то излучатель и собираются подчинить себе город!

— Дин, ты еще заберись на парту и ори оттуда. Авось Цербер с директором подойдут послушать. Агитационная деятельность, обращенная к неограниченному кругу лиц — это, между прочим, тоже правонарушение. И вообще, жить и так тошно, а без наркотиков совсем загнешься.

— Думай глобально, — сказал Дин. — Вы что, ребята, не понимаете, что человечество вырождается? Мы себя методично убиваем. Ядерными взрывами это сделать не удалось. Теперь у нас хуже некуда с экологической обстановкой и с генофондом. Мы все мутанты и добиваем себя наркотиками. Ясно, что через пару сотен лет на Земле не останется ни единой живой души.

— Все? Хэппи-энд? — саркастически улыбаясь, спросил Крис. — Высказался? Полегчало?

— Дин, я и не подозревал, что ты такой пессимист! — заметил Сэнди.

— Я реалист, — буркнул Дин.

— Знаешь что? Не пугай своими мрачными прогнозами! Хуже, чем сейчас, все равно некуда! — заявил Крис.

— Ну, хуже всегда есть куда, — возразил Сэнди. — Тут ты не прав.

— Пошел я отсюда, — сказал Дин. — Что с вами говорить!

— То есть как — пошел?! — возмутился Сэнди. — Ты нас уже заинтересовал своей теорией. Меня, во всяком случае. И вообще, ты, кажется, в спортзал собирался.

— Я раздумал. Привет обэжешнику!

— В смысле, ты на ОБЖ не придешь?

— И вообще ни на какой урок сегодня не приду. И завтра, может, тоже.

— Тебе военрук велел передать, что если ты еще раз прогуляешь, он влепит тебе «F» в четверти, — предупредил Крис.

— Да пусть лепит — жалко, что ли? Скажите ему, что я воинствующий пацифист, пусть успокоится.

Дин рванул вниз по лестнице и чуть не сбил Мастодонта.

— О, привет! — сказал Мастодонт. — Купил ты нас всех на сверхновую, как слепых котят!

— Да я и сам купился, — признался Дин.

— Что у тебя сейчас за урок? — поинтересовался Мастодонт.

— Не знаю, — честно ответил Дин.

— Но ты идешь?

— Нет, конечно.

— Ну и отлично. Пошли, поговорить надо.

Ребята взбежали на последнюю площадку лестницы, куда выходила дверь с крыши, запиравшаяся на кодовый замок. На двери еле различимо было что-то нацарапано, но Дину надпись сразу бросилась в глаза. Он пригляделся и различил два слова: «Sapienti sat». Это было по-латински, и почерк был Чайкин. «Понимающему достаточно». Понимающему достаточно — Золотой шар есть, и они нашли его! Но тогда — почему?!

— Ты код помнишь? — спросил Мастодонт. Он ничего не увидел.

— Что? — Дин вздрогнул от неожиданности. — А-а, нет, не помню… Подожди, сейчас вычислим.

Он выбрал три самые грязные и задавленные кнопки и одновременно нажал. Дверь с душераздирающим скрипом открылась, и ребята выбрались на крышу. Это было место тайных совещаний сталкеров 118-й школы. Ни одному нормальному человеку, включая директора и историчку, не приходило в голову искать нарушителей на крыше, где всегда холодно, с неба что-то сыплется и завывает ледяной ветер. В соответствии со здравым смыслом, нарушители должны были собираться в темных укромных уголках, а не на открытой, хорошо просматривающейся крыше. Директор с историчкой даже не догадывались, что «врожденная клаустрофобия — характерный признак сталкера», как высказался однажды на эту тему информатик.

— Весь город виден, — сказал Дин Мастодонту. — Здорово, да? Тысячу раз тут был, и все равно удивляюсь! А представляешь, как далеко видно с дома этажей в пятнадцать?

— Ну и где ты видел такой небоскреб?

— Как где? Ты в Центре давно не был? Там и повыше сохранились.

— Это не дома, а скелеты.

— Ну и что, какая разница? Все равно я как-нибудь залезу.

— Ну и спланируешь. Костей потом не соберешь, альпинист!

— Ладно, умный больно. Хочешь подарок? — Дин достал из рюкзака журнал «Вопросы истории». — Вот, держи, твоя любимая тема — Древний Рим, плюс викинги в качестве бесплатного приложения.

Мастодонт колебался:

— Дин, вообще-то, мне не нужно…

Дин вытаращился на него:

— Здрасьте! Ты что — совсем рехнулся?

Мастодонт быстро огляделся.

— Да ладно, никто нас тут не увидит и не услышит, — успокоил Дин. — Не дергайся.

— Холодно, пошли в заветренное место, — предложил Мастодонт.

— Эй, але, что у тебя случилось? — Дин взял Мастодонта за плечо и потряс. — Интерполовцы видели? Засветился?

Мастодонт достал из кармана ампулу:

— Кольнуться не хочешь?

— Давай ближе к делу, — поторопил Дин.

— Ну, короче, я думаю, что вся эта наша так называемая «информация» — это ненаучная фантастика. А счастливого цивилизованного прошлого просто-напросто не было. Его выдумали, чтобы было не так тошно жить.

— Та-ак, — протянул Дин, прислоняясь плечом к телевизионной антенне. — Еще один.

— Ты мне сам дал почитать Морозова. У него ясно сказано: Древнего мира не существовало, это выдумки Средневековья. А история повторяется, Дин.

— Мастодонт, может, ты просто испугался?

— Идиот ты, Рыжик, — сказал Мастодонт. — Фанатик. Представляешь, как это глупо — пытаться понять, как развивался довоенный мир, который на самом деле — просто сказки для детишек? Ты знаешь, почему все в этой истории кажется таким нелогичным? Потому что не могут быть логичными мечты о ковре-самолете и скатерти-самобранке. Вот что такое все твои обожаемые суперкомпьютеры и космические полеты!

— Может быть, — согласился Дин. — Но ты представь, как потом будет тошно, если все эти сказочки подтвердятся.

— Не подтвердятся, Рыжик. Все экзотические довоенные штучки догнивают в Центре, сталкеры вырождаются. Мы уже и сейчас не знаем назначения половины этих предметов, а лет через десять будем считать остатками довоенного суперкомпьютера современный телик!

Неожиданно дверь на лестницу заскрипела.

— Кого это несет? — насторожился Мастодонт.

— Ветер, наверное, — сказал Дин.

Но это был не ветер. Дверь слегка приоткрылась, и на крышу выбралась маленькая и худая девочка — сталкер по кличке Альфа. Ей было тринадцать лет, но она не выглядела даже на десять.

— Привет, ребята, — сказала она. — Вы знаете, что Неодима с Чайкой поймали?

— Знаем, — буркнул Мастодонт. — Ну и что теперь? Все там будем!

— Ребята, вы такие большие и умные, — саркастически улыбаясь, сказала Альфа, — может, объясните мне, почему мы бездействуем? Хватит! Надо что-то делать!

— Это не ко мне вопрос, — сказал Мастодонт. — Мне ваши детские игрушки надоели, я больше не сталкер. Вон, у него спрашивай.

Альфа перевела взгляд на Дина.

— А что делать? Валить башни ПБЗ? — спросил Дин с раздражением.

— А действительно, может, у нас тоже есть какие-то излучатели, управляющие психикой? Иначе почему всем на все наплевать?

— Потому что интерпол хорошо работает и практически не допускает утечки информации из Центра.

— Значит, кто-то наверху считает эту информацию опасной и делает все, чтобы люди не знали правды о прошлом, — сказала Альфа. — Но кто именно?

— Ясно, что наши «огненоносные творцы» в лице президента и его команды. Вот я так и говорю этому чудику, а он упирается и заявляет, что прошлого не было, — Дин кивнул на Мастодонта.

— А что, я не имею права на свою точку зрения? — ухмыляясь, спросил Мастодонт. — Я тебя не трогаю, а ты привязываешься.

— «Вы что же, думаете, вам так и дадут сдохнуть? Это вам, голубчики, не девятнадцатый век!», как говаривал Юрковский.

— Это еще кто? Что-то вы, ребятки, странное несете, — сказал Мастодонт, — ПБЗ какие-то, огненоносные творцы… Совсем крыша поехала?

— Альфа, он не знает Юрковского, изобретателя электронной рулетки.

Альфа сочувственно заулыбалась.

— Ты что, не читал Стругацких? — спросила она Мастодонта.

— Кого-кого?

— Стругацких, довоенных фантастов.

— Ну вот, я и говорю: все, что было до войны — ненаучная фантастика!

— Ничего человек не понимает, — с сожалением заметила Альфа. — Пошли, Дин. Знаешь, я думаю, что Стругацкие еще тогда все знали, про все наше «светлое будущее». Ну или, во всяком случае, догадывались.

— Если так, то должны существовать прогрессоры, которые нас из этого «светлого будущего» вытянут, — сказал Дин. — А их, как видишь, нет. Может, прогрессоры действуют на Саракше, Гиганде, Сауле, других планетах, а до Земли у них руки не доходят.

— Почему? А ты не задумывался, — что, если мы сами прогрессоры, только об этом не знаем? В целях безопасности.

— Ну и как, Альфа, трудно быть богом? — не удержался Дин. — Нет, это исключено. Мы сами себе напакостили, и вылезать из этой трясины нам тоже придется самим. Никто нам помогать не обязан. А если не вылезем, то погибнем. Это очень просто, что-то вроде проверки на разумность. Но зато если мы ее пройдем, может быть, другие цивилизации захотят с нами поговорить. А пока мы просто недостойны. Понятное объяснение того, почему мы одиноки во Вселенной, да?

— Очень уж обидное. А если эти сверхцивилизации сами устроили нам ядерную войну, чтобы посмотреть, выкарабкаемся мы или нет? Как экзамен.

— Нет, что ты. Они же гуманные.

— Ну и что? Мы ведь опыты на животных ставим… Точнее, ставили до войны… И они нас наверняка не считают разумными, нам ведь до них — как до звезд!

— Не может такого быть! — уверенно заявил Дин. — Они даже к самым отсталым дикарям не должны относиться жестоко.

— А откуда ты знаешь? Как мы можем понять, а тем более предсказать их поведение, если мы и себя столетней давности понять не в состоянии?

— Да, ты права, — со вздохом согласился Дин. — Извини. Я все еще подсознательно верю в добрые справедливые цивилизации, которым не наплевать на наши многочисленные проблемы, которые научат нас летать к звездам и подарят секрет вечной молодости. Или что-нибудь в этом роде. А что, если все эти «они» в большинстве такие, как в «Пикнике на обочине»?

Ребята спустились на первый этаж.

— Я пойду на математику, — сказала Альфа. — И так уже опоздала. Пока, Дин.

— Спокойной плазмы, — отозвался Дин.

У выхода дежурил Цербер. Цербер не выпустит, точно. Дин, сделав умное лицо, с озабоченным видом прошел мимо и свернул за угол, раздумывая, как проскочить на улицу. Неожиданно он наткнулся на физкультурника.

— Привет, Дин! — обрадовался учитель. — Где успел загореть? — поинтересовался он, посмотрев на темные руки и лицо Дина. — На Марсе? Лето в этом году неважное, как, впрочем, и всегда…

— Нет, гораздо ближе, в Центре, — сказал Дин. По его тону было не понять — шутит он или говорит серьезно. — Это мутация. Так, пигментация вроде веснушек — она у меня к лету всегда.

— Что давно не заглядываешь? — спросил физкультурник. — Дела? Уже знаешь, что в баскетбольной команде серьезные изменения? А в понедельник кросс, ты в курсе?

— Нет, не в курсе. А что, надо бежать?

— Спрашиваешь!

— Я и бегать-то не умею, — буркнул Дин.

— Ну да! А то я не видел, как ты стометровку бежал.

— Ага, где я шлепнулся в конце и пропахал последние метры носом?

— Да ты знаешь, что десять секунд с копейками — это высший пилотаж?

— Нет, не знаю, — честно признался Дин.

— До войны из тебя бы чемпиона сделали, но сейчас, к сожалению, спорт в загоне… Так что готовься к понедельнику. Ты за сколько километр бегаешь?

— А за сколько надо?

— Из четырех.

— Ладно, договорились, будет из четырех.

— Ну и отлично. Заходи мячик покидать.

— Ага, спасибо…

Подождав, пока учитель отойдет, Дин достал из ранца пистолет — отличный «Парабеллум-2010», купленный позавчера у метро (угрохал двадцать зеленых — все, что было). В комплекте с пистолетом продавалась еще блестящая пластмассовая полумаска в стиле «Звездных войн».

Дин нацепил маску и выскочил с пистолетом из-за угла. Цербер, со скучающим видом ходивший туда-сюда, ошалел.

— Руки вверх! — рявкнул Дин. — На пол! Лицом вниз!

Цербер колебался. Дин облил его водой из пистолета и выскочил на улицу. Охранник пришел в себя через полминуты, но Дин к тому времени уже успел добежать до ближайшей станции метро. Здесь он остановился и хохотал несколько минут. Прохожие почти не обращали на него внимания — ясно же, человек под кайфом. Отсмеявшись, Дин отошел в сторонку и убрал пистолет в рюкзак. Здорово похож на настоящий. Самая лучшая игрушка, какая у него когда-либо была!

Он нырнул в подземку. «Толкачи», рядком стоявшие в переходе и торговавшие всеми известными видами наркотиков, сейчас же засуетились. Дин сказал, что у него нет денег, и дилеры быстро переключились на других.

Дойдя до турникетов, Дин вынул из ранца два уголковых отражателя собственной конструкции, с помощью которых навострился обманывать фотоэлемент и спустился в метро. Проехав три остановки до «Интернациональной», он вышел в наземный вестибюль, точнее, в развалины, оставшиеся после позапрошлой бомбежки.

Из дальнего темного угла возле вентиляционной решетки, откуда поступал теплый воздух, выползло страшное и жалкое существо — средних размеров собака, почти совсем без шерсти, с темными пятнами на коже, лопоухая, на тонких высоких ногах с нефункционально большими кривыми когтями. Увидев Дина, животное потрусило к нему, быстро-быстро виляя тощим хвостом с редкой шерстью и оскалив в радостной улыбке пасть с тремя рядами мелких редких зубов.

— Привет, Голован! — сказал Дин. Присев, он стал гладить существо по спине.

Собака не оправдывала имя ни внешностью, ни интеллектом, но Дина бескорыстно обожала.

Люди Голована не любили — очень уж отвратительно он выглядел. Не шарахались от него только мальки, которые представления не имели, что такое собака, да еще Дин, который к любым зверям относился с уважением. Однажды кто-то из его одноклассников обозвал Голована «мерзкой тварью». Дин разозлился и сказал, что люди ничуть не лучше, просто у них мутации пока преимущественно в рецессивной форме, потому что сменилось всего три поколения. А у собак — все десять. И дай бог нам так выглядеть через десять поколений!

Голован лизал Дина в щеку и часто моргал лимонно-желтыми, затянутыми мутной пеленой глазами.

— Держи, — сказал Дин, доставая завернутый в тетрадный лист кусок хлеба с маслом из школьной столовой. — Приятного аппетита.

Голован мгновенно расправился с бутербродом и стал заглядывать в ранец — нет ли там еще чего-нибудь.

— Извини, все, — сказал Дин. — Ну, я пошел.

Голован иногда, когда не был занят, сопровождал Дина в Центре. С ним было хорошо — он чувствовал все опасности, особенно интерполовцев, за километр. Правда, далеко никогда не заходил, наверное, инстинктивно боялся радиации.

Голован проводил Дина до набережной Гудзона, попрощался, лизнув его напоследок в руку, и вернулся в свой любимый теплый угол. Дин остановился перед полуразрушенным зданием с куполообразной крышей. Над входом крупно было написано: «Информаторий — зал игровых автоматов» — и огромный рекламный щит рядом. На двери висел приколотый кнопкой тетрадный листок с объявлением: «Информационный зал приглашает на лекцию „Фракталы. Гармония хаоса“. 21 июня, 15:00».

Дин прочитал объявление, хмыкнул — неужели кто-то придет? — и вошел. Внутри было совсем темно.

— Эй, парень, тебе здесь что? — Дин обернулся и увидел вынырнувшего из темноты полицейского. — Автоматы работают с двадцати одного.

— А мне не туда, — сказал Дин.

Он привычно нащупал ручку и открыл дверь в информационный зал. Там было еще темнее, только тускло светился экран компьютера, перед которым сгорбившись сидел директор информатория Питер Лексингтон — глубокий старик на вид, хотя ему было вряд ли больше сорока пяти. Появления Дина он не заметил.

— Здравствуйте! — громко сказал Дин.

Эхо разнеслось по пустому залу. Директор обернулся и, прищурившись, стал всматриваться в темноту.

— Это я, Дин.

— А, Рыжик, привет, — директор наконец разглядел его. — Ты почему не в школе?

— Вам лучше не знать, — улыбнулся Дин.

— Смотри, ничем хорошим твое баловство не кончится!

— Кажется, уже кончилось. Директору наябедничали из полиции. Кто-то меня видел.

— Ну вот! Я тебя предупреждал! — Лексингтон в отчаянии схватился за голову. — Тебе что говори, что не говори! Посадят тебя, Дин, неужели не понимаешь?!

— Ну и пусть. Хоть что-то новенькое. В школе до смерти надоело. Я тут принес кое-что, — Дин вынул из рюкзака диски. — С этим придется помучиться, — он показал несколько нестандартных дискет. — А вот недостающие тома энциклопедии.

— Ну, отлично. Спасибо! А это еще что? — директор информатория заметил в ранце серый блестящий металл пистолета.

— Так, ничего, игрушка, — сказал Дин, застегивая молнию.

— Дин, спрячь эту игрушку подальше, а еще лучше — выкинь, — посоветовал Питер Лексингтон. — Увидят интерполовцы — убьют на месте, рта раскрыть не успеешь. Очень уж похож на настоящий!

— Я еще почти ребенок, — ухмыляясь, сказал Дин. — Почему я не могу играть в ковбоев и индейцев, полицейских и воров, Скотленд-Ярд и Фантомаса, если хочу?

— Не надо, Дин, ты совсем в другое играешь. Выкинь эту штуку, если не хочешь получить лучом в затылок. А то ведь доиграешься! Неодим с Чайкой вон уже доигрались. Тысячу раз им говорил — нечего таскаться в Центр вдвоем, да еще и ночью, в самое опасное время!

— Ну а как им ходить, они же брат и сестра! Они друг в друге души не чают! — возразил Дин. — И вообще, днем некогда. Днем школа, тренировки по баскетболу, уроки…

— Вот только не надо мне говорить, что вы очень часто на уроках бываете. Сто раз вам повторял: самое лучшее время — пять-шесть утра, когда ночная смена додежуривает последние часы и всем страшно хочется спать.

— Да знаю я, знаю, — буркнул Дин. — Не всегда получается. А что, если нам организовать террористический акт — вооруженное нападение на тюрьму? Не Алькатраз же это, в конце концов… Освободили бы всех наших… Иначе нас всех переловят поодиночке.

— Гениальная идея, Рыжик! Ты меня просто поражаешь! Извини, но я от тебя такого не ожидал. Представляешь газетную шапку: «Младшая группа детского сада против интерпола»? Замечательно!

— Почему младшая группа?

— Потому что сталкеры старшего поколения сидят. А кто не сидит, тот пока затаился, их на эту авантюру не подобьешь. Остаются дети — вроде тебя. И то во всем городе их осталось человек пятнадцать-двадцать, остальные тоже в тюрьме.

— Во-первых, мы уже не дети, — сказал Дин. — Во всяком случае, по довоенным меркам. Во вторых, есть еще и такие, как вы, как наш информатик, — ну, другие взрослые, которым не наплевать на прошлое и будущее планеты.

— Это глупая затея, Дин. От меня толку в буквальном смысле ноль: я даже передвигаться без посторонней помощи практически не могу. А остальных мы не доищемся — энтузиастов нет. И правильно, потому что этот так называемый теракт стопроцентно обречен на провал.

— Ладно, больше вопросов нет, — сказал Дин, хотя и не считал идею такой уж глупой. Чтобы переменить тему, он признался: — Я сегодня, к своему великому позору, принял Венеру за сверхновую…

Директор рассмеялся:

— Немудрено! Ты и звезд-то, небось, никогда не видел! Хотя это, конечно, не смешно. Извини. Я иногда думаю, что мы — самая настоящая потерянная цивилизация. Развязали ядерную войну, а теперь пытаемся свалить всю вину на науку. Разумеется, лучше все поскорее забыть: меньше знаешь — лучше спишь!

— Не совсем так, — сказал Дин. — Ведь очень много информации погибло во время войны. Может, она и пригодилась бы, но ее не восстановить. Книги сгорели, компьютеры вышли из строя под действием мощного электромагнитного поля, дискеты размагнитились, а то, что осталось, — похоронено под обломками в Центре.

— Эх, Рыжик! В том-то и дело, что не нужна нам эта информация! Если бы она понадобилась, ее бы восстановили. Человечество деградирует. Скоро мы разучимся читать и встанем на четвереньки. Конечно, еще очень большую роль сыграла чувствительность компьютеров к электромагнитному импульсу во время взрыва — большинство из них испортилось. Диски, правда, сохранились, те, которые были под металлической защитой. Но что от них проку без машин? Нашему информаторию повезло: у нас уцелел компьютер. Но даже для меня это почти черный ящик.

— Ну и что? Вот наш информатик в общих чертах представляет устройство компа, но починить другие не может — необходимые микросхемы наша промышленность не выпускает, а на свалке такого не найдешь.

— Да, замкнутый круг, — вздохнул директор.

— Просто нашему правительству выгодно, что нация деградирует, — сказал Дин. — «Огненоносные творцы» на этом здорово зашибают.

— Наверное, не без этого, — согласился директор. — Но, в общем-то, правительство тут ни при чем. Это фундаментальный закон природы — неубывание энтропии. Разум с самого начала нацелен на саморазрушение.

— Это еще почему?! — возмутился Дин.

— Дин, ну ты же грамотный человек! Почему я должен тебе объяснять второй закон термодинамики? Помнишь теорию Шкловского о сверхцивилизациях?

— Помню. Масштабы действия сверхцивилизаций, овладевших энергетическими ресурсами, сравнимыми с энергией Галактики, таковы, что мы не могли бы их не обнаружить. Но, поскольку мы их все-таки не обнаруживаем, сверхцивилизаций нет. А значит, нет внеземных цивилизаций вообще.

— Точно, — подтвердил Питер Лексингтон.

Это была любимая тема директора информатория — насчет саморазрушения разума, а Дин ее ненавидел, поэтому он невпопад спросил:

— Мистер Лексингтон, Золотой шар на самом деле есть?

— Дин, ты меня удивляешь. Нельзя в точности отождествлять Зону Стругацких и наш Центр. Это же абсолютно разные системы. И вообще, мне кажется, лучше бы тебе читать не фантастику, а биохимию или астрономию.

— Понимаете, для сталкеров довоенная литература — нечто вроде особого языка, который никто, кроме нас, не понимает, — объяснил Дин. — И что-то вроде связи с тем миром.

— А-а, — сказал директор. — Теперь ясно, откуда у тебя очаровательная кличка Рыжик, а у дворняги — Голован; откуда все эти неотопонимы Центра, обращения «брат-храбрец», пожелания «спокойной плазмы» и проклятия вроде «массаракш». Но почему именно Стругацкие?

— Просто это единственная найденная в Центре и относительно неплохо сохранившаяся дискета с фантастикой, — улыбнулся Дин. — Тривиально. И все-таки, существует Золотой шар или нет?

— Нет, конечно. Откуда в центре города, разрушенного сто лет назад ядерным взрывом, Золотой шар, Дин?

— А откуда там «Трещина», «стальная трава», «салют», «поющие мини-дыры», «красные кольца»?.. — Дин замолчал и подумал, включить ли в перечисление «гремучие салфетки», «рачьи глаза» и «жгучий пух». Решил, что не надо: все равно мистер Лексингтон реальных названий не знает, а названия Стругацких забыл, так что шутку он не оценит.

— Дин, я же тебе говорил, что это эхо необъяснимого бешенства законов природы, случившегося сразу после взрыва…

— Ничего себе объяснение! — проворчал Дин.

Не обращая внимания на его замечание, директор информатория продолжал:

— Мой дедушка — он был тогда твоим ровесником, может, чуть младше, — чудом выбрался из Центра через несколько дней после взрыва… Как только радиация чуть спала, он пошел туда искать младшего брата… Не нашел, конечно… Так вот, он рассказывал, что ему запомнилось, как он шел по своей родной улице, пусть полуразрушенной, но все равно знакомой, где он ходил тысячу раз, и старался не смотреть в окна домов и боковые переулки, не заглядывать во дворы, потому что там был абсолютно другой мир, точнее, миры… В одной комнате — джунгли, непроходимая, непролазная чаща, и слышны крики тропических птиц и шум находящегося где-то поблизости водопада. В другой — облака, хлопья сероватого тумана, а в разрывах между ними далеко внизу можно рассмотреть землю — поля, темные участки леса, голубые полоски рек. И сильный холодный ветер в лицо… В соседнем дворе, на том месте, где неделю назад была детская площадка, разлилось море — берегов не видно, ни островов, ни кораблей, одна вода на многие километры. И цвет у нее такой неестественно розовый — то ли от заходящего солнца, то ли сам по себе. И пахнет морскими водорослями. Сворачиваешь за угол — оказываешься на какой-то дикой планете, где только скалы, фиолетовый песок, голубое солнце и четыре луны. Атмосферы нет, и туда со свистом устремляется воздух, увлекая за собой полиэтиленовые пакеты и обрывки газет…

— И это все реальное? — очень тихо, почти шепотом, спросил Дин. — Или только видимость?..

— В том-то и дело, что это все по-настоящему. Делаешь шаг — и оказываешься в другой галактике, причем за миллиард лет до нашей эры.

— И… как это объяснить? «Кротовые норы» типа черных дыр Керра-Ньюмена?

Директор информатория пожал плечами — это ж надо такое сморозить!

— Какие черные дыры, Рыжик? Никто не пытался это объяснять. Не до того тогда было. Война… А Центр, чтобы не смущать народ, обнесли бетонной стеной — от греха подальше. Тогда, может быть, правительство действительно заботилось о том, чтобы в Центре случайно не погибли мирные жители.

— Погодите! Но ведь теперь-то там ничего подобного нет! Куда это все делось?

— Дин, тебе мало «трещин», «стальной травы» и «красных колец»? — с иронией спросил директор. — Как видишь, не все исчезло.

— Так-так, — задумчиво произнес Дин. — Насколько я знаю, сто лет назад явных причин для войны у нас не было. Может быть, Альфа права, — что, если это был не земной взрыв?

— Каким-то инопланетянам понадобилось, чтобы мы перебили друг друга в ядерной войне? Дин, ты явно начитался фантастики.

— Почему — понадобилось? Может, это какое-то недоразумение. Во всяком случае, эти странные явления в Центре простым взрывом не объяснишь. А вы не знаете, в других эпицентрах не наблюдалось чего-нибудь похожего?

— Откуда мы можем знать о других эпицентрах? Они очень далеко, и о них молчат.

— Да-а, точно… Значит, никто не знает, из-за чего началась война?

— Да, Рыжик, никто не знает, и мало кто хотел бы узнать.

— А Золотой шар все-таки есть, — сказал Дин. — Неодим и Чайка нашли его.

— Они загадали желание? — без энтузиазма спросил Питер Лексингтон.

— Наверное, не успели. Там кружил интерполовский вертолет…

— Ай-яй-яй, как обидно, — с сарказмом произнес директор информатория. — Дин, выкинь это из головы. Мало ли что в темноте можно принять за Золотой шар! Наверняка ребята ползли между обломков, спасаясь от интеров, и твердили стандартную фразу, как заклинание: «Счастья для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным!» Скажешь, нет? Ты бы так не поступил? Ну и где оно — счастье?..

— Да, наверно, все правильно, — неохотно согласился Дин. — Во всяком случае, логично.

Очень логично. А что, если у них совсем другая логика? У кого? Какая разница, у кого — у сверхцивилизаций, у довоенных людей, у детей в отличие от взрослых… Просто невозможно было поверить, что Золотого Шара, который ты искал всю жизнь, нет. Директору информатория не понять. Он Стругацкими не бредил, не знал их наизусть, не мог цитировать с любого места, и читал-то, наверное, очень давно. Конечно, для него Золотого Шара не существует. А для сталкеров он не менее реален, чем интеграл по криволинейной поверхности, отсутствующий в современных учебниках, или Венера, которой не видно за земными облаками.

— Дин, ты не голодный? — прервал его размышления директор информатория. — А то я сейчас чайку вскипячу, у меня печенье есть.

— Спасибо, я сыт, — сказал Дин. — Мистер Лексингтон, я, пожалуй, пойду.

— Ты, часом, не очень расстроился из-за Шара?

— Чего расстраиваться, это же правда, — вздохнул Дин. — Уроков на завтра много. Я к вам заскочу завтра, — добавил он и подумал: «Если, конечно, еще буду на свободе».

До дома пришлось топать пешком — во всем городе неожиданно вырубили свет, и метро не ходило. Это было в порядке вещей. Шел крупный снег с дождем, поэтому видно было плохо, хоть еще и не совсем стемнело. Прохожих на улице было меньше, чем обычно.

Дин свернул и пошел дворами, через груды мусора и развалины, которые вполне могли бы оказаться руинами средневековых замков, а то и Старой базы. Здесь вообще не было ни души. И слава богу.

Через полчаса, как раз тогда, когда Дин добрался до своей родной школы, электричество наконец дали. Непосвященному это было бы незаметно: в городе затемнение, но Дин безошибочно угадал.

Едва Дин свернул в свой двор, как в спину ему уперся «ствол» угольника.

— Руки вверх, хонтийский шпион!

— Вообще-то, соанский, — скромно заметил Дин.

— Да хоть имперский парашютист! — не растерялись сзади.

— Попрошу без оскорблений и без намеков на современность, — заявил Дин. — К Тихоокеанской империи, не к ночи будь помянута, я не имею никакого отношения.

— Разберемся! — пообещали сзади, потыкав в спину угольником. — Вперед!

— Это же Биг Баг! — завопил веселый и находчивый Тимми из шестого класса, возникая в оконном проеме разрушенного алайского укрепления в устье Тары и размахивая бело-оранжевым флагом, склеенным из двух листов миллиметровки. — Ура! Подкрепление!

Из крепости с радостными воплями выскочило еще человек пять-шесть. Сзади смущенно покашляли и убрали угольник.

— Привет, Бойцовые Котята! — сказал Дин. — Или вы сегодня легионеры?

— Отдельный четырнадцатый отряд Бойцовых Котят находится в полном твоем распоряжении, Биг Баг! — отрапортовал Тимми. — Какие будут приказания?

— Пока никаких. Отлично работаете, Котята! Так держать! Да, кстати: Неодим и Чайка, кажется, все-таки нашли Золотой шар…

— Правда?! — ахнул кто-то из ребят.

— Завтра схожу и проверю. Я пока еще ничего никому не говорил, так что, если к вечеру не вернусь, сообщите информатику, Вирусу, Киборгу, Альфе — ну, в общем, всем надежным нашим.

— Дин, пожалуйста, возьми меня с собой! — воскликнул Тимми. Он знал, что просить бесполезно, так, непроизвольно вырвалось.

— Не возьму, Тимми, не обижайся. Сам знаешь почему: сядем вместе, и этим все закончится. Да, тут Альфа кинула идею — штурмом взять «Веселую башню» и отомстить за товарищей. Мистер Лексингтон, понятно, сказал, что идея бредовая, и что нас для этого слишком мало. А я так не считаю. Интерполовцев, конечно, больше, но мы-то умнее! В общем, над этим стоит подумать, люди.

— Надо с информатиком поговорить, он не подведет, — решили ребята.

— Ладно, давайте. И будьте готовы.

— Всегда готовы, — автоматически отозвался «отряд». — Спокойной плазмы, Дин!

— Спасибо, — кивнул Дин. — Пока.

Он свернул в подъезд и взбежал на третий этаж. Привычно нашарив в щели между стеной и подоконником заколоченного окна ключ, открыл дверь.

Крис и Сэнди непонятно почему торчали в комнате. От нечего делать они взялись за уроки и изобретали сочинение на тему «Если завтра мир…».

— А-а, привет, Дин, — мельком взглянув в его сторону, сказал Сэнди.

— Привет. Вы чего дома? Денег нет?

— Тебе какое дело? — огрызнулся Крис. — Ты, между прочим, тоже не поздно.

— А ты из-за чего злой-то? — спросил Дин с ухмылкой.

— Сегодня в электросети была какая-то перегрузка, и в информатории полетели все игровые автоматы, — неохотно объяснил Сэнди.

— Наконец-то! — с нескрываемой радостью воскликнул Дин.

— Чему радуешься, чудик? Теперь тут вообще со скуки умрешь, — уныло сказал Крис. — Только и остается, что уроки учить.

— Не понимаю, что вы все находите в этих примитивных компьютерных игрушках?

— В чистом виде они, может, и примитивные, — заметил Крис, — но в сочетании с дозой это здорово. Я тебе сто раз говорил — попробуй, не пожалеешь!

— Ну да! Будто мне заняться нечем. А насчет перегрузки… Интересно, с чего бы это?

— Вот, почитай, — Сэнди сунул Дину сегодняшний номер «Манхэттен Сан». — «Банда вооруженных террористов с неизвестными целями напала под покровом ночи» на бедную-несчастную АЭС. Может, это кто-то из ваших?

Дин пробежал статейку и отрицательно покачал головой:

— Нет, наши бы сообщили. Кроме того, зачем нам АЭС?

— А может, это бруклинцы? Ты сам говорил — у них вечно безумные идеи.

— Вряд ли. Это уж совсем ни в какие ворота. Какие еще новости? На западном фронте без перемен?

— Почему без перемен? Директор велел передать, что если ты завтра будешь себя прилично вести, а после уроков в наказание останешься покрасить стену в спортзале, то он тебя простит. Ну, еще тебе, конечно, придется сдать зачетами НВП и геометрию…

— Очень надо! Плевал я на школу вообще и на директора в частности.

— Думай, что несешь! — оборвал его Сэнди. — Тебе тут еще учиться и учиться!

— Пошел я спать, а вы как хотите, — сказал Дин. — Мне завтра вставать рано.

— Опять в Центр, что ли?

— А какая тебе разница?

— Да так… А что директору передать — горячий привет?

— Как обычно.

— Ой, смотри, Дин, потом жалеть будешь, — предупредил Сэнди. — Я тебе как другу говорю.

— Увидим, — отозвался Дин. — Да, люди, вам на завтра ответственное поручение. Ника из 10 го «А» знаете?

— Ну еще бы! — сказал Крис. — А зачем он тебе понадобился?

— Он мне обещал четверть грана «кристалла» для анализа.

— «Кристалл»? Что это за штука?

— Тривиальное название нового наркотика.

— Нет такого наркотика, — сказал Крис. — Можешь не сомневаться.

— Есть, просто о нем пока мало кто знает. Ник говорит, очень сильный, почти на уровне «снежка». Хотелось бы узнать формулу.

Крис и Сэнди переглянулись и рассмеялись.

— Забудь, Дин, — посоветовал Сэнди. — Займись чем-нибудь другим.

— Думаете, не принесет? — с сомнением спросил Дин.

— Даже и не надейся. Ты что, поверил этому болтуну?

Дин слегка обиделся:

— Еще бы я людям не верил!

— Ой, да Никки еще и не такое выдумает, — сказал Сэнди. — Ему это — раз плюнуть.

— Пора бы перестать покупаться на такие старые штучки, — заметил Крис.

Неожиданно снова вырубился свет.

— Да что у них там сегодня?! — возмутился Крис.

Дин отодвинул от окна фанерный щит. Абсолютная, непроглядная, бесконечная тьма. И только в небоскребах Центра — голубоватый свет.

— Дин, а если тебя поймают, — тихо начал Крис, но Сэнди зашипел на него:

— Ты что, кто же перед Центром такие вещи говорит?!

— Чудик ты, Сэнди, — усмехнулся Дин. — Чего тут бояться? Крис, что ты хотел спросить?

— Если тебя поймают, Дин, нам что делать?

— Вам? Наверное, решать самим.

* * *

После того как на прошлой неделе газетчики опубликовали очередную сенсацию об интелях (они не видели абсолютно никакой разницы между сталкерами, интелями, выродками и мутантами, потому что, конечно, ничего не читали), отыскавших в Центре кварковую бомбу прошлого века и теперь готовящих нападение, дыру в бетонной стене вокруг Центра заделали. Другие два лаза, которыми Дин изредка пользовался и наивно думал, что о них больше никто не знает, тоже были ликвидированы. Вдобавок усилили охрану: запустили еще один интерполовский вертолет с лазерной пушкой. Это было обидно, потому что никаких сталкеров на самом деле нет, их ведь выдумали журналюги.

Дину пришлось идти по тоннелю метро. Он пробрался туда через вентиляционную решетку у станции «Брайтвудский мост», подождал, пока пройдет электричка, спустился, пробежал метров двести по действующему пути. Вправо, в сторону Центра, как утверждала карта, срисованная из довоенного путеводителя, должна была отходить заброшенная ветка. Еще сотня метров. Боковых ответвлений не было ни справа, ни слева, а с минуты на минуту должен был появиться следующий поезд. Тут Дин наконец увидел тоннель, отгороженный металлической решеткой, чтобы какая-нибудь глупая электричка не вздумала туда свернуть.

Сзади загрохотало и посветлело.

«Когда надо — их по двадцать минут не дождешься!» — подумал Дин. Он снял рюкзак, протиснулся между прутьями заграждения и вжался в стену, что, впрочем, было ни к чему: электричка просвистела мимо, и разглядеть Дина при такой скорости, да еще в темноте бокового тоннеля, было невозможно.

Дин включил фонарик и двинулся вдоль рельсов. Вообще-то в сумраке он видел хорошо, но здесь была абсолютная тьма — слишком глубоко под землей. Под ногами хлюпало, стены были сырыми и холодными, местами заиндевевшими. Где-то их покрывала плесень веселенького ярко-желтого цвета. Ржавые рельсы вросли не то в старый бетон, не то в промерзшую землю. Стены и потолок были увиты толстыми кабелями в полуразложившейся от времени изоляции, изредка попадались разбитые прожекторы. Гулко, как в пещере, падали капли, — порождая ощущение, что сейчас вода начнет прибывать, и наверняка придется нырять. Дин сориентировался по карте и свернул на Ричмондскую ветку, тоже заброшенную. Впрочем, Ричмондской она значилась только на довоенной карте, где названия были столь же устаревшими и малопонятными, как сам путь. У сталкеров ветка именовалась Тоннелем гигантопитека. Может быть, все заброшенные тоннели метро похожи, но сколько раз Дин тут ни ходил, все время его не оставляла мысль, что сейчас он наткнется на завязанные бантиком рельсы.

Шума электричек отсюда уже не было слышно. Дин прошел еще около полукилометра и увидел завал. Ну ясно, последствия взрыва. Он уже в Центре. Директор информатория говорил, что перед войной тут было оборудовано бомбоубежище. Конечно, никто не выжил. Сверху, из вентиляционной шахты, пробивался слабый утренний свет. Метро в довоенном Нью-Йорке, построенное, кажется, еще в начале двадцатого века, было очень неглубоким. Дин выполз на поверхность и огляделся.

Ага, он на площади, у монумента Первопроходцам. Удачно. И площадь, и памятник сохранили как узнаваемость, так и названия: — это место находилось достаточно далеко от эпицентра.

Если внимательно вглядываться, на растрескавшейся вертикальной бетонной плите монумента посвященный мог различить рельефные изображения состыковавшихся «Союза» и «Аполлона»; пористую, всю в кратерах, поверхность какой-то планеты, по всей видимости, Луны; расплывчатые силуэты нескольких космонавтов; парочку явно содранных из «Звездных войн» звездолетиков, игравших роль фона, но почему-то наиболее хорошо сохранившихся; застывшую в прыжке собаку, — наверное, Лайку — и большой шар с антеннками в левом верхнем углу, смахивающий на детский рисунок солнышка с лучиками, — первый советский спутник. Памятник поставили к какому-то космическому юбилею незадолго до начала войны. Дину монумент нравился, не хватало только надписи — «Первым». Впрочем, может, что-то подобное и было написано, но теперь все равно не разберешь.

Напротив располагалась библиотека, в прошлом сверхсовременное здание из стекла, пластмассы и алюминия, многоуровневое, с небольшими парками, фонтанами и водопадиками на крышах и между этажами (Дин видел ее на довоенной фотографии и, стыдно признаться, не узнал), теперь же — груда развалин и торчащих из них оплавленных и завитых спиралью металлических конструкций. Библиотека Дина сегодня не интересовала. Можно будет, конечно, на обратном пути захватить еще пару дискет, но это после.

Патрульных машин здесь можно было не бояться: слишком далеко, они сюда уже не заходят. Не то чтобы тут водилось что-то страшное, просто незачем, да и трудно проехать. А вот на вертолете — это запросто. Правда, по утрам они редко летают.

От площади Первопроходцев в сторону эпицентра (точнее, в сторону центра города) вела когда-то широкая, светлая и зеленая улица, на карте обозначенная как авеню Свободы совести. Название было — смешнее не придумаешь, и у ребят оно как-то само собой трансформировалось в «улицу Премногоблагодарения». Конечно, они понимали, что нельзя иронизировать над идеалами предков, но не смеяться над такой нелепостью было невозможно. Дин по улице не пошел — слишком хорошо сохранилась, просматривается насквозь, — свернул во дворы. Здесь вертолеты почти не появлялись, и все равно нужно было быть готовым к неожиданностям.

Из перпендикулярного переулка была видна «Трещина» — огромный разлом, проходивший через улицы, дома, развалины. Перебраться на ту сторону можно было только по чудом уцелевшему трамвайному пути, одиноко зависшему над пропастью. Другие мосты над «Трещиной» почему-то не держались. Говорили, что несколько сталкеров лет пятьдесят назад пытались перейти «Трещину» по толстым и прочным на вид доскам. Доски рассыпались в труху, как только люди дошли до середины. Может, это была выдумка, но желающих проверить пока не находилось. Еще ходили легенды о том, что «Трещина» бездонна. Кто-то называл ее «ямой Щекна», но все-таки это была не яма. Ни начала, ни конца разлом не имел, он уходил в обе стороны за границы Центра. Дин как-то пробовал найти конец «Трещины», пять часов шел вдоль края, потом надоело — вернулся. Так ничего и не узнал.

Дин по привычке швырнул в глубину несколько камешков. Они улетели во тьму. Дин подождал несколько минут, но звука удара о дно так и не услышал. Тогда он спихнул в «Трещину» здоровенный булыжник. Камень несколько раз ударился о стенки, и стало тихо.

Дин один раз пробовал спуститься в разлом, за что заслужил репутацию самоубийцы. В «Трещине» было очень холодно и с каждым метром становилось все холоднее. Голован, который пошел тогда с ним, метался и выл наверху: он ненавидел все аномалии Центра. На глубине метров в пятнадцать (впрочем, кто знает, какие расстояния в бездонной пропасти?), где было уже абсолютно темно, Дин начал различать во мраке какие-то искорки вроде звезд, хотя он довольно смутно представлял, как выглядят звезды. Отвесная стена, вдоль которой он спускался по веревке, была видна отчетливо, несмотря на отсутствие освещения. И цвет у нее был уже не серый, как сверху, а красновато-желтый. Еще через пару метров Дину стало казаться, что он висит в космосе над поверхностью какой-то планеты. Становилось трудно дышать. Дин вернулся. Увидел много, но ничего не понял.

Вспомнив продирающий до костей, ни с чем не сравнимый лютый холод «Трещины», Дин содрогнулся и быстро перебежал по трамвайным рельсам на другую сторону.

Дальше путь лежал через скверик, посреди которого стоял полуразвалившийся вертолет. Лет десять назад он выглядел гораздо лучше — новенький, без видимых повреждений. Дин и другие мелкие ребятишки тогда специально бегали сюда, в Центр, забирались в вертолет и играли в космических разведчиков и во Вторжение. Интерполовская эмблема на борту вертолета была замазана красным и синим — кто-то из сталкеров пытался изобразить эмблему Королевских войск. Больше всего она получилась похожа на значок спасателей из диснеевского мультика, но значения это не имело: все равно королевской эмблемы никто никогда не видел.

Дин обошел сквер. В середину лучше не соваться — там клей, в который сел вертолет. Точнее, скорее всего, вертолет сначала сел, а потом появился клей, и машина намертво прилипла. Наверняка это кто-то из сталкеров предыдущего поколения аккуратно заманил полицейский вертолет в самое удобное место. С тех пор интерполовцы предпочитали в Центре не садиться, а расстреливать нарушителей с воздуха. Впрочем, интерпол за все время существования сталкеров как ничего не умел, так ничему и не научился. А клей держал мертво — Дин заклеил им безнадежно рваные кроссовки и ходил в них уже третий год. Наверное, это адгезив — клей, действие которого основано на притяжении между атомами.

Дин свернул в темный и узкий переулок Тахорга. Здесь, рассказывают, лет семьдесят назад, после взрыва, нашли мумифицированную тушу тахорга. Поисковый отряд, расчищавший завалы, обнаружил самого обыкновенного тахорга с Пандоры, пролежавшего в земле, по всей видимости, несколько тысячелетий. Может, это была и выдумка, но правдоподобная, потому что в одном из подъездов неподалеку до сих пор валялись громадные хитиновые остатки панциря и клешней ракопаука с той же Пандоры, которого ни с чем спутать было невозможно. А полгода назад Неодим и Чайка совершенно случайно наткнулись тут на скелет археоптерикса.

Дин зашел в подворотню и отодвинул ногой гнилой деревянный ящик. Под ним находилась бетонная плита, такая же, какими была вымощена вся улица. На шероховатой поверхности рельефно отпечатались очертания птицы с длинным членистым хвостом. Были отчетливо видны каждое перо, клюв, глаза, когти. Скелет археоптерикса хранился у Питера Лексингтона в музее информатория, вместе с моделью спутника 1:3, сделанной Дином, и еще десятком довоенных штучек. Дин задвинул ящик на место и заглянул во двор. Там по-прежнему валялась скорлупа двух гигантских, как у птицы Рох, яиц — белых в бежевую крапинку. Интересно, куда делись динозавры, которые вылупились из этих яиц? Может, до сих пор ходят где-то в Центре? Кто знает, сколько они живут… А скорее всего, здесь для них слишком холодно. Но ведь они же наверняка мутанты, могут и приспособиться, черт их знает…

Впереди начиналась зона сильных разрушений. От зданий остались несколько уцелевших стен со сквозными просветами окон и странно смотревшимися ненужными балконами. Пройти тут можно было только по одному подобию улицы, все остальные были сплошь залиты густой серой жижей, из которой торчали коробки домов и остовы непонятных железобетонных конструкций. Иногда эту жижу называли ведьминым студнем, но это был никакой не студень, просто чуть теплый вязкий кисель, может быть, даже какая-нибудь протоплазма, «первичный бульон», как выражался информатик. Идти через нее было неудобно: слишком вязко, да и глубина там — по шею, а то и выше. Но сам по себе «бульон» опасности не представлял, в отличие от тонких розоватых колец всевозможных размеров, плававших на поверхности. Стоило бросить в жижу камешек, как они приходили в движение, некоторые даже взлетали и кружили в воздухе, свободно проходя друг через друга, но не взаимодействуя. Кольца лучше не злить, если не хочешь подвергнуться нападению. Дин как-то раз по глупости кинул внутрь кольца подвернувшийся большой кусок оплавленной пластмассы. Короткий негромкий взрыв — и куска как не бывало. И, что самое удивительное, он взорвался вовнутрь. Не разлетелся, а сжался в доли секунды до невидимых размеров. Информатик предположил, что кольца создают внутри себя кратковременное концентрическое гравитационное (а может, и какое-то другое) поле, способное мгновенно сжать вещество до плотности нейтронной звезды, вдавив электроны в ядра атомов. «А почему же тогда не сразу в черную дыру? — ехидничал Дин. — Это обыкновенная кольцевая сингулярность Керра-Ньюмена, абсолютно очевидно». Информатик пожимал плечами: «Черная дыра — экстремальное состояние вещества, это уже чревато глобальной катастрофой». — «Но кольца-то этого не знают!» — «А мы не знаем, существуют ли вообще черные дыры. И сингулярностью кольцо быть никак не может — иначе нарушается принцип космической цензуры Пенроуза, не мне тебе объяснять». — «Да я шучу. Значит, это что-то вроде гравиконцентрата, только очень мощного», — говорил Дин. Ему хотелось поспорить, но спорить тут было не о чем: как ни назови — все равно непонятно, что такое «комплешь». Из-за колец болота протоплазмы получили название «Урановой Голконды», хоть ураном там и не пахло.

Через «Голконду» было не пролезть, идти надо было по единственной незатопленной улице, называвшейся кратко и предельно ясно — «Лес». Улочка была узенькой, и по обеим сторонам заросла вившимися по стенам домов странными лианообразными растениями с крупными белыми цветами, распространявшими вокруг резкий запах лимона. В разрушенном сто лет назад безжизненном городе «Лес» выглядел неожиданно и привлекательно, а потому был крайне опасен.

Лианы сплетались, образуя над головой сплошной кружевной полог, и оставляли в центре улицы узкий проход для одного человека, с белой разделительной полосой посередине, — словно в насмешку. Растения были хищными. Стоило задеть листок или ус, и лианы сейчас же хватали, душили и переваривали добычу. Вырваться было невозможно, уничтожить их — тоже. От сталкеров-первопроходцев, пытавшихся выжечь растения огнеметом, и костей не осталось: лианы усваивали органику целиком. А огнемет, проржавевший и увитый зелеными плетями, все еще валялся тут.

Дин вдохнул поглубже, как будто собирался нырнуть, и вошел в «аллею». Главное было — не бояться и не злиться на них: лианы чувствовали страх или злость и сразу начинали тянуть свои усики к человеку. Но Дин был тут сто раз и почти не дергался. Неприятно, конечно, но ничего особенного.

Растений после войны в Нью-Йорке почти не осталось: даже те, что выжили при взрывах, зачахли долгой ядерной зимой без солнечного света. А лианы эти растут, цветут, зреют, и хоть бы что. Может, мутация, а может, не с Земли эти цветочки. Только как они сюда попали? Вероятно, так же, как и тахорг, и ракопаук, и «кольца», и все остальное, пока еще не известное.

Выйдя из темной лиановой аллеи, Дин услышал над головой шум приближавшегося вертолета. Пришлось нырнуть в первый попавшийся подъезд. Крыши у этого дома не оказалось — вот невезение! Дин кинулся на землю. Вертолет медленно прошел, покружил в районе Сентрал-парка, полетел дальше. Дин выбрался на улицу. Странно. Они перед рассветом обычно не летают. А дальше будет еще хуже — зона сплошных разрушений, спрятаться негде.

Он двинулся дальше. Сзади уже всходило солнце, и Дин в который раз подумал — вот что настоящий Золотой шар! Самая замечательная вещь на свете, если верить учебнику астрофизики. А отсюда, из ядерной зимы, солнце выглядело холодным тусклым диском, пересеченным полосками облаков, — классический Юпитер.

На площади, ограниченной полукруглыми стенами некогда стоявших тут домов, возвышался позеленевший от времени оплавленный памятник, как в городе мутантов. При ближайшем рассмотрении в скульптуре угадывалась фигура человека. Разобрать, на что он опирается и опирается ли вообще, было невозможно, но памятник единодушно окрестили «Юрковским».

Дин пересек площадь. Далее дорога шла под уклон. Точнее, так казалось лишь с первого взгляда, да и никакой дороги, строго говоря, не было. Просто впереди начинался склон гигантской воронки. Дин затаился в развалинах и подождал, пока вертолет пролетит обратно. Путь был свободен. Последние остовы домов кончились, дальше — только радиоактивная пыль, редкие бетонные глыбы, ржавый металл, трубы и другой мусор. Сюда сталкеры уже не ходили. Здесь было неинтересно и вдобавок небезопасно. Где-то рядом мог быть вакуум: просто кусок пространства без воздуха. Может быть, и не совсем пустота, но то, что там заменяло воздух, для дыхания не годилось. Вакуум, в общем-то, был не особенно опасен, главное — вовремя сообразить, что вляпался, и выскочить. Основное коварство этой штуки заключалось в том, что она постоянно перемещалась, блуждала вокруг какой-то центральной точки; может быть, прецессировала. Дину вакуум на дороге не попался, — счастливо миновал.

Отсюда уже был виден «Остров погибших кораблей» — огромная свалка самых фантастических звездолетов. Чем ближе к ней подходишь, тем больше деталей становится различимо, и в конце концов ты убеждаешься, что это вовсе не звездолеты, а обыкновенные дряхлые автомобили прошлого века. И невозможно определить момент, когда космические корабли превращаются в машины. Его попросту нет; очертания меняются медленно и постепенно.

Шар Дин заметил издалека. Настоящий Золотой шар, с гладкой блестящей металлической поверхностью, красноватый с виду, наверняка полый внутри… Даже странно, как он сохранился столько времени, нисколько не проржавел… Впрочем, это ведь Шар! Дин даже улыбнулся — в точности как у Стругацких! Ну не может быть так, ясно, что не может, — чудес не бывает… Дин с большим трудом отделался от «заклинания», намертво засевшего в голове: «Счастья для всех, даром, и пусть…»

Подойдя ближе, Дин увидел, что Шар не красный, просто он отражал зарю за спиной. Заря была обычной, розовато-оранжевой, а не зеленой. Этим Центр радикально отличался от Зоны. Зеленым небо иногда светилось по ночам, после взрывов, когда в воздухе висело много радиоактивной пыли. Сделав еще несколько шагов, Дин убедился, что Шар не был и золотым — просто матово блестел. Ладно, какая разница? Он есть, и это главное!

Дин кожей чувствовал, что уровень радиации тут гораздо выше, где-то около 300–350 рад. Очень полезное свойство организма. Мутация, конечно, но вполне удачная. Природа сама додумалась до фукамизации.

Метров за десять до Шара Дин разглядел, что он не такой уж новехонький: кое-где были существенные вмятины, верхний блестящий слой металла местами облез и проржавел. Чем ближе Дин подходил к Шару, тем больше ему казалось, что эту штуку он уже видел. И не раз. Только в другой обстановке. («Может, еще в другой жизни?» — мелькнула насмешливая мысль). Это был страшно знакомый предмет, почти родной… Он был как-то связан с довоенным временем, с полулегендами, непонятными тем, для кого прошлого не существовало, которые Дин читал в «Науке и жизни». При взгляде на шар почему-то появлялось неуловимое чувство его огромного значения, торжественности происходящего, и по спине пробегали мурашки. Правда, обстановка была не совсем подходящая, но Шар выглядел достойно даже среди куч мусора и обломков.

Дин сделал еще шаг и положил ладонь на Золотой шар. Поверхность была гладкой и холодной. В металле отражался съежившийся от холода, настороженный и жалкий подросток, уставившийся на него огромными удивленными глазами. Дин непроизвольно рассмеялся. И тут его осенило.

Он разгреб кучу хлама, среди которого лежал Шар. Сзади у него виднелись три длинных погнутых антеннки, четвертая была сломана и где-то потерялась.

Спутник! Конечно, спутник! Дин засмеялся от радости. Здорово! Наверное, это почти не хуже, чем Золотой шар! Конечно, желания спутник не исполняет, но это же настоящий ПС! (Королев расшифровывал эту аббревиатуру как «простейший спутник», а Дин — как «первый советский».)

Вот вам всем, кто твердил, что до войны было все то же самое, что такой развал был всегда! Эх, жалко, фотоаппарата нет и достать негде, массаракш! Спутник, конечно, отсюда не вытащишь — 83 килограмма, как-никак… А без доказательств не поверят… Ну и плевать! Зато сталкеры теперь точно знают, что им есть за что бороться! Значит, все-таки существовало такое время, когда люди жили без войн, летали в космос, когда компьютер или голубое небо были в порядке вещей. Это не выдумка, не красивые сказочки из рваных журналов позапрошлого века, как вы все считали, умники!

Дин обошел спутник кругом, чтобы хорошенько его рассмотреть. Сзади, между антеннами, была прикреплена маленькая пластмассовая коробочка, мигавшая зеленым огоньком с интервалом около секунды. Непонятно… Если спутник действительно настоящий, не мог же этот аппаратик проработать сто лет? Хотя, настоящий спутник ведь сгорел в атмосфере… Значит, это — в лучшем случае копия. Мистер Лексингтон рассказывал, что до войны недалеко был музей космической техники, — может, оттуда? (Глупая мысль, конечно, но ничего лучшего Дину в голову не приходило.) Впрочем, в Центре возможно все…

«Жучок» был новый, без единой царапины. В том, что это не современный прибор, Дин был твердо уверен. На ПС, кажется, вся аппаратура находилась внутри, чтобы не мешала движению… Странная штука… Для чего она?

Дин огляделся. Вокруг спутника в пыли отпечатались следы рубчатых подошв. Это не могли быть следы Чайки или Неодима — слишком большой размер. Да и где взять обувь с таким четким рисунком подошвы, — только миллионеру по карману новые ботинки.

Дину стало не по себе. Никто из сталкеров, кроме Чайки с Неодимом, до Шара не доходил, интерполовцы тут ни за что бы не высадились, — это для них хуже смерти. Ну и кто тогда? Что это за человек, который неизвестно как сюда попал, пошастал вокруг спутника, как по главной площади, и куда-то сгинул? «Может, они приходят со Старой базы и уходят на Старую базу», — так, что ли?

В небе затарахтел вертолет. Дин стремглав кинулся к ближайшим руинам. Уже почти рассвело. Плохо. Еще возвращаться через весь Центр. Дин подождал, пока драндулет уйдет подальше, и двинулся в обратный путь, время от времени оглядываясь на спутник. Теперь он абсолютно не был похож на Золотой шар, и Дин удивлялся, что мог его с чем-то перепутать.

Обратный путь обошелся почти без приключений, если не считать, что в «вакуум» Дин все-таки ухнул. Но, к счастью, успел вовремя выскочить. На периферии он оказался совсем не там, где рассчитывал, — что поделаешь, Центр такая штука: никогда не знаешь, где из нее выйдешь и выйдешь ли вообще. Дин пробрался через заброшенные заводские корпуса до ближайшей железнодорожной станции. Невероятно, но через десять минут подошла пустая электричка в сторону города. Дин сел у окна и стал думать, что ему теперь сделать: пойти в школу, извиниться перед директором, покрасить стены и сдать зачеты или же рвануть в информаторий и прямо все выложить мистеру Лексингтону? Интересно посмотреть, какое у него будет лицо, когда Дин расскажет, что Золотой шар есть, но это спутник?

Так ни к чему и не придя, Дин от нечего делать стал разглядывать сидевшего напротив пассажира, тем более что он заслуживал внимания. Это был высокий светловолосый парень лет двадцати трех — двадцати пяти, который дремал, прислонившись лбом к стеклу, изредка вздрагивал и что-то нечленораздельно бормотал. Его руки, лицо и одежду покрывали темные полосы и пятна непонятного происхождения, да и одет он был в странный серебристо-синий комбинезон, очень смахивавший, по представлениям Дина, на форму довоенных космонавтов. Обувь тоже была необычная — белые кеды без каких-либо застежек, сильно заляпанные, но все равно ясно, что новые. Дин поймал себя на мысли о непонятных следах, но подошву, конечно, было не разглядеть.

Странный пассажир вдруг скривился и пробормотал что-то вроде «Кентавр, кентавр, взрыв на „Гипероне“…»

Дин сделал вид, будто это его не касается, и с безучастным видом раскрыл очередную «Науку и жизнь».

«А вдруг это космонавт, вылетевший к какой-нибудь не очень далекой звезде, например, Сириусу, незадолго до войны и теперь вернувшийся?! — лихорадочно соображал он. — А что, вполне логично! В точном соответствии с ОТО! Вот несчастный — угораздило же его! Улетел из обычного времени, мирного и солнечного; думал, когда прилетит, уже наступит светлое будущее, а тут ядерная зима! И информация, которую он с таким трудом собрал, уже никому не нужна… И жить здесь невозможно, и обратно не вернешься — прямо триллер!.. А если это прогрессор из будущего? Нет, прогрессоры „даже во сне не говорят на языках Земли“…»

«…Эм дэ вэ по дэ тэ равно у дэ эм по дэ тэ плюс эф внешняя…» — простонал парень. В этот момент электричка резко сбросила скорость, от толчка «космонавт» проснулся и ошалело уставился на Дина.

Дин взглянул в окно, повертел головой и задал первый подвернувшийся естественный вопрос:

— Ты не в курсе, что за остановка?

Парень не отреагировал. Ясно было, что ему абсолютно все равно даже какая это планета.

— Как вы тут живете?.. — наконец выдохнул он.

— Что? — обалдело переспросил Дин, хотя и был готов к чему-нибудь подобному.

Глаза странного пассажира приобрели осмысленное выражение, и он пояснил:

— Извини, кошмар приснился…

— Нет-нет, ничего, — отозвался Дин. Он полистал журнал, наткнулся на кроссворд. Тут ему пришла в голову хорошая идея.

— Альфа Ориона, красный гигант, — как бы про себя произнес Дин. — Венера?.. Нет, «т» третья, одиннадцать букв. Сириус? Тоже не подходит… Вот черт, какие же еще звезды есть?.. Полярная!.. Нет, тоже не то…

Парню, наверное, стало жалко смотреть на мучения Дина, и он подсказал:

— Бетельгейзе.

— Как-как? Бетельгейзе? Через «е»? — Дин изо всех сил постарался прикинуться дурачком. — Надо же — точно!.. А столицу ССКР ты, случайно, не знаешь?

— Москва, конечно, — ответил пассажир, потом испуганно посмотрел на Дина и переспросил очень тихо: — Столицу чего?..

— Э-э… — Дин понял, что перегнул. — Тут плохо пропечаталось. А а, Барбадоса!

— Бриджтаун, — отрезал парень и отвернулся к окну.

— А… а… — Дин лихорадочно придумывал, что бы еще спросить. — Интеграл от «е» в степени минус икс квадрат дэ икс?

— Это что — тоже из кроссворда? — подозрительно спросил парень и оценивающим взглядом смерил Дина.

— Не-ет, это нам по алгебре задали, я всю ночь голову ломал, так ничего и не придумал. Его по частям надо брать?

— Это неберущийся интеграл, интеграл Лапласа. Еще вопросы будут?

— Нет, то есть да, — сказал Дин. — Ты с Земли?

— Я-то с Земли, — нехорошим тоном произнес парень, как будто это Дин был прогрессором, ляпнувшим что-то не то.

Неожиданно в вагон вошли двое интерполовцев.

— Неужели контроль? Сроду тут никого не было! — сказал Дин и увидел, что парень быстро пригнулся и сполз со скамейки.

Полицейские окинули вагон профессиональным взглядом, но, видимо, не обнаружив ничего подозрительного, устроились на сиденье спиной к Дину.

Парень согнулся в три погибели и собрался рвануть к тамбуру в противоположном конце вагона, подальше от интерполовцев.

— Сиди! — прошипел Дин, схватив его за рукав. — Там еще один.

— Нет там никого!

— Сиди, массаракш, мне лучше знать! Вот тот тип, который газетой закрылся, — типичный интер!

Парень послушно вернулся на место.

— Положи голову на руки и сделай вид, что спишь, — сказал Дин. — Попытаюсь их отсюда вывести.

Он достал из рюкзака дискету — эх, прощай учебник общей психологии! — и бодрым шагом устремился к интерполовцам.

— Извините, — сказал Дин, — вы не знаете, что это?

Полицейские инстинктивно отпрянули, как будто Дин держал в руках по меньшей мере гранату, потом один из них вцепился в диск мертвой хваткой:

— Где ты взял эту штуку?!

— Вот там, у окна, сидел человек. Он случайно уронил сумку, и из нее высыпались эти штучки, не меньше десятка. Потом так нервно огляделся и быстренько их собрал, пока никто не видел. А эту он не заметил, она под скамейку закатилась.

Интерполовцы переглянулись.

— Сталкер, — сказал один из них. — Как он выглядел?

— Это был сталкер?! — ужаснулся Дин. — Опаснейший преступник?! Вы знаете, как ни странно, он выглядел как нормальный человек, совсем не похож на мутантов, о которых пишут в газетах!

— А поконкретнее?

— М-м… Ну, среднего роста, одет был в обычную спортивную куртку и джинсы… Не помню ничего особенного — человек как человек. А а! Да! У него был шрам через все лицо!

— Вот черт, не помню таких, — сказал один из интеров. — Наверное, новичок. И где он вышел?

— Он не вышел, он пять минут назад поднялся и пошел в начало поезда. А остановок пока не было, так что он еще здесь.

— Ну, молодец, парень, — расчувствовались интеры. — Ты, считай, помог поймать опасного преступника. Пошли, покажешь его.

Это уже не входило в планы Дина.

— А что мне за это будет? — нагло поинтересовался он. — Дайте кубик героина, тогда пойду, — и тут же подумал: «Ой, зря я это ляпнул! Могут и дать — наркотики-то подешевели в полтора раза! Массаракш… Ну, и что тогда, идти с ними? А этот товарищ пока смоется?..»

К счастью, один из интерполовцев возмутился:

— Ну вот еще, разбежался! Мы этого сталкера и без тебя найдем как нечего делать!

— Не жадничай, Дэнни, подари ребенку кубик эйча и пошли. Сейчас остановка будет.

— Еще чего! Уж я-то всяко сталкера от нормального человека отличу! — заявил Дэнни.

— А как? — поинтересовался Дин. — Если не секрет?

— У них глаза ненормальные, — охотно пояснил интерполовец. — Так что гуляй, парень, без тебя обойдемся!

Полицейские встали и пошли к выходу.

— Надо с группой захвата связаться, они как раз в первом вагоне, — сказал Дэнни своему напарнику, — вот пусть им и займутся.

Он достал рацию и стал что-то втолковывать группе захвата.

«Безнадежны, — подумал Дин. — Ну и дурачье!».

Интерполовцы вышли из вагона. Тип в штатском, читавший газету, тоже потянулся за ними.

Через пару минут электричка затормозила у станции Форест-Хилс.

— Вот теперь пошли, — сказал Дин. — И побыстрее, пока эти придурки не очухались.

Когда железная дорога осталась в двух кварталах позади, Дин предложил:

— Может быть, все-таки познакомимся? Я Дин Рейдикер, партийная кличка Рыжик.

— А я — Спартак, — представился парень.

— Спартак? Значит, ты тоже сталкер?

— Почему тоже? А кто еще сталкер?

— Ну, я. А что, не заметно? Скажешь, у меня глаза нормальные?

— Видишь ли, Дин, я плохо себе представляю, кто такие сталкеры и чем конкретно они занимаются.

— А ты что, Стругацких не читал?

— Читал. В детстве. Кажется, мы их в пятом классе проходили.

— А-а, ясно… Значит, не сталкер. Ну и что тогда означает «Спартак»? Позывные экипажа космического корабля, сто двадцать лет назад улетевшего к Сириусу?

— Сто двадцать лет назад вы еще не умели летать так далеко… — начал было парень, но тут же замолчал, увидев, как Дин на него уставился. — В смысле, они не умели, конечно…

— Ладно, ладно, будем считать, что я врубился, — сказал Дин. — Хорошо, сдаюсь. И что такое «Спартак»?

— Спартак — это настоящее имя, — ответил парень. — А что тебя удивляет? То, что я распространяюсь об этом каждому встречному и поперечному? Думаешь, я особо опасный преступник и сбежал из Некрополиса?

— Откуда-откуда?

— Э-э… Ну, это долго объяснять.

— Можешь не объяснять, и так знаю. Раз уж за тобой выслали группу захвата из спецназа…

— Ничего ты не понимаешь, Дин. Ты из какого сектора?

— В каком смысле?

— Ну, из какого института хотя бы?

— Я из 118-й школы.

— Не понял, ты что — отсюда?!

— Ну да, я отсюда. И что в этом такого невероятного? Я тут родился и вырос.

Спартак резко остановился и судорожно сглотнул:

— Ты из этого мира?! Ты не прогрессор?!

— Спасибо, конечно, за комплимент, но, насколько мне известно, нет. А ты — прогрессор?

Спартак молчал. Он, похоже, был в шоке.

— Шутка? — наконец неуверенно спросил он.

— Сделай лицо попроще, — посоветовал Дин. — И вдохни глубоко пару раз. Это помогает.

— Ладно, сдаюсь. Ты меня раскусил в два счета.

— Ну, не раскусить тебя было трудно, — ухмыльнулся Дин. — Столицу ССКР может знать либо сталкер, либо прогрессор.

— Да какой я, к черту, прогрессор, если это очевидно для каждого!

— Ладно, не расстраивайся, — Дину стало его жалко. — Я долго тренировался на моделях.

— Я, вообще-то, не совсем прогрессор, — начал оправдываться Спартак, — я из НИИ параллельных миров. Понимаешь, у нас почти не было времени на раздумья — или мы срочно пришлем к вам человека с маяком, или снова потеряем ваш мир… Он все время перемещается, блуждает… Радий как руководитель группы рвался, но его не пустили — он там нужнее. Ну, и отправили меня. А я о прогрессорах только в газетах и читал. И вообще, я решил, что, раз уж тут такой отсталый мир, можно о конспирации особо не заботиться. Я думал, у вас ни одного человека с нормальной психикой и, главное, каждому наплевать на остальных. Извини, конечно, что я так говорю, но я потому и не верил, что ты отсюда…

— Все правильно, — согласился Дин. — Так и есть, и незачем извиняться. У меня тоже не все в порядке с психикой, и мне тоже плевать на остальных. Да, нам лучше свернуть куда-нибудь во дворы, потому что интерам уже пора начинать нас разыскивать.

— Теперь это уже не имеет значения, — сказал Спартак. — Они ничего не успеют сделать. Как, впрочем, и я. А можно узнать, куда мы идем?

— Пока никуда, — ответил Дин. — Так, гуляем. О-о… Кажется, уже не гуляем!..

Из-за угла с воем выскочила интерполовская машина, ослепив их прожекторами.

— Массаракш! — прошипел Дин. — Быстро, прижмись к стене, и за мной!

— Сталкеры, остановитесь, поднимите руки, — и мы не будем стрелять! — проорали в мегафон интерполовцы, не выходя из машины.

— Не слушай, это не нам… Сюда! — Дин втянул Спартака в подворотню, и вовремя, потому что интеры открыли бешеную стрельбу. Огнеметы подожгли кучу мусора, обвалилась часть стены, возле которой только что стояли Дин и Спартак, мостовую осыпало осколками стекла.

— Ну давай, Спартак, нажми, вы что там у себя в светлом будущем — бегать не умеете?! — взмолился Дин.

Они заскочили в какой-то подъезд, пересекли двор и вынырнули на другой улице, на время оторвавшись от полицейских. Но машина скоро появилась из бокового переулка, завывая сиреной и шаря прожекторами по стенам домов, хотя было далеко не темно.

Интерполовцы снова начали стрелять. В большинстве случаев они мазали, и все-таки пару раз Дина задели.

— Спартак, вон туда!

Они рванули напрямик через развалины стадиона, а машине пришлось объезжать.

— Все, почти на месте, — выдохнул Дин.

Они остановились у старого бетонного забора с колючей проволокой поверху. Дин раскидал маскировочный завал из битых кирпичей и нескольких листов ржавого металла. В стене обнаружился лаз.

— Ныряй, быстро, — приказал Дин.

Спартак послушно полез в дыру. Дин шмыгнул следом и придвинул металлические листы на место. Полицейская машина, завывая, прошла где-то рядом, но, видимо, не обнаружила ничего подозрительного.

— Ушли? — спросил Спартак. Он все еще не мог отдышаться.

— Ага, — сказал Дин. — Вот что значит «знай и люби свой город».

— Тебя ранили? — Спартак увидел запачканный кровью рукав Дина.

— Слегка задели… Ерунда, на мне заживает как на собаке. Да, кстати, познакомься — это Центр.

Дина так и подмывало сказать что-нибудь вроде «Ну вот мы и дома».

— Здесь был центр города? — уточнил Спартак. — Это последствия ядерного взрыва?

— Ну да, — подтвердил Дин. — Красота-то какая, как говорил Гагарин. Тебе нравится?

Спартак сделал несколько шагов в сторону — туда, где из тумана поднимались призрачные башни небоскребов.

— Стой! — заорал Дин.

Спартак мгновенно остановился.

— Самоубийца! — Дин подскочил к нему и оттащил обратно к стене. — Сядь и любуйся Центром издали. Здесь нельзя просто так разгуливать. Тут еще сохранились кое-какие остатки «необъяснимого бешенства законов природы». Если тебе интересно, ты чуть не вляпался в «салют».

— Во что?

Дин вместо ответа поднял с земли ржавую консервную банку и кинул туда, где только что стоял Спартак. В месте, куда упала банка, тут же вспыхнул белый бесшумный взрыв, и в воздух поднялся раскаленный шар около метра в диаметре, завис сантиметрах в семидесяти над землей. Из белого он постепенно становился ярко-синим. Потом рядом вспыхнул еще один взрыв и превратился в желтый шар поменьше. Потом еще и еще, и около десятка ярких соцветий, покачиваясь, повисли в воздухе.

Спартак смотрел на «салют» с тихой улыбкой, как будто в этом диком, чуждом и враждебном мире ему приснился сон о далекой родине.

— Эй, ты что? — встревожился Дин. Его пугали подобные блуждающие улыбочки, когда человек «в отключке», ни черта не соображает, и до него не достучаться.

— Красиво! — ответил Спартак.

— Да, — согласился Дин, — красиво. Когда они вхолостую работают. Десятки человек тут погибло, пока мы научились отличать «салют» от обычных камней.

Шары всё взлетали. Несколько самых первых рассыпалось цветными брызгами, им на смену поднялись новые.

— Будут теперь минут десять полыхать, — сказал Дин, — пока не успокоятся. Зря я это сделал — интерполу сигналим, они могут и вертолет выслать.

— А ты знаешь, что это на самом деле? — спросил Спартак.

— «На самом деле»? У нас нет такого понятия. Точнее, есть, но оно не несет никакого смысла. Мы можем только догадываться, что это такое. Мистер Лексингтон, директор нашего информатория, например, думает, что это просто минералы, детонирующие от малейшего механического воздействия. А я считаю салютины живыми инопланетными существами. Мы всегда из-за этого спорим. Глупо, конечно, все равно что обсуждать — есть бог или нет, конечен мир или бесконечен, ну и так далее, в соответствии с другими антиномиями Канта… Или с теоремой Гёделя. Скорее, с теоремой Гёделя: в любой формальной системе найдутся высказывания, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

— А с чего ты решил, что они живые?

— Салютины реагируют, когда с ними разговариваешь. Может быть, они даже разумные. Смотри. Эй, шарики! Слабо вам взять интеграл второго типа по трехмерной кривой?

Шары заволновались, посветлели.

— Шучу! — быстро сказал Дин. — Не обижайтесь! Если честно, вы мне очень нравитесь. Когда вы круглые, вы похожи на спокойные звезды, а когда рассыпаетесь искрами — на шаровые звездные скопления.

«Салютины» приобрели свой нормальный цвет, а потом почти все разом позеленели.

— Вы правда с другой планеты? — продолжал Дин. — Вы, наверное, разумные?

Спартак внимательно наблюдал за шарами. Они не отреагировали на вопрос.

— На компрометирующие вопросы они никогда не отвечают, — пояснил Дин. — Как настоящие космические разведчики.

Спартак помолчал и спросил:

— А что тут еще есть интересного?

— Много всего. Вот, например, — Дин сковырнул с бетонной стены несколько капелек, похожих на замерзшую росу, и протянул Спартаку.

— А они не…

— Нет-нет, не бойся, это самая безопасная штука в Центре. Может быть, поэтому они называются «заячьи слезки». Точнее, я их называю «слезы принца Руперта». Знаешь, что это такое?

— Знаю. Застывшее в форме капелек стекло. Очень устойчивое к ударам по всей поверхности, кроме самого кончика. Если надломить «хвостик» капли, то «слезинка» сейчас же рассыпается в пыль.

— Правильно, — сказал Дин. — А «заячьи слезки» — это всего лишь твердая вода. То есть, лед, но с необычной кристаллической решеткой, похожей на алмаз.

— Наверное, этот «ледок» не тает, — предположил Спартак.

— Не тает, — подтвердил Дин. — Я его нагревал до пятисот по Цельсию. Отсюда и аналогия со «слезами принца Руперта». А вот слабое место или какие-нибудь особые условия, при которых «заячьи слезки» уязвимы, мы пока не нашли.

Спартак повертел в пальцах капельки и сказал:

— Как же ты не догадался, Дин, это ведь обыкновенный аквалид.

— Что-что?

— А, Шефнера ты, я вижу, не читал…

— Не читал, — согласился Дин. — У нас из фантастики только более-менее полное собрание Стругацких, Брэдбери обрывками и две повести Азимова без начала и конца.

— Несчастные люди.

— Ну, если, по-твоему, счастье только в этом…

Шары всё взлетали и рассыпались.

— Эй, шарики, хотите, я научу вас брать тройные интегралы? — предложил Дин. — Это легко, у вас получится!

Салютины заиграли радугой.

Дин взглянул на Спартака — его лицо становилось все мрачнее.

— Спартак, ты что, слушаешь, какую чепуху я несу, и думаешь: «Вот придурок! А я его еще за своего принял! И зачем я с ним только связался!» Да? Но я правда верю, что они разумные. И вообще, в Центре есть что-то от мыслящего существа. То ли он реагирует на эмоции, то ли на настроение. Тут, например, нельзя бояться: если испугался, считай, ты уже труп. Может, именно поэтому он интеров ненавидит… — Ладно, Спартак, я понимаю, что тебе, нормальному человеку, тошно слушать мой бред. Извини, больше не буду.

— Подожди, Дин. Я нисколько не жалею, что тебя встретил. Наоборот, я никак не ожидал увидеть здесь своего современника. Я считал, что тут одни выродки, дегенераты и прочие средневековые варвары. А оказывается, мы ни черта не знаем о вашем мире, а вот ты прекрасно представляешь себе наш. Знаешь, Рыжик, раз уж ты абсолютно такой же человек, как и мы…

— Спартак, ты ошибаешься. Я абсолютно не такой человек, как вы. Я не могу быть таким, потому что наши цивилизации развивались под влиянием совершенно разных, а то и диаметрально противоположных условий, ты же сам понимаешь. И вообще, с чего ты это взял? Из-за того, что я умею брать тройные интегралы?

— Нет, Дин. Просто ты думаешь, как мы. У тебя те же ценностные ориентации.

— Ха-ха, не смеши.

— Короче, Рыжик. «Салютины», как ты их называешь, действительно живые. И даже разумные, ты правильно догадался. Они с планеты Этив из системы Эпсилон Змееносца. «Заячьи слезки» — обыкновенный аквалид, но природного происхождения. И все остальные ваши «остатки необъяснимого бешенства законов природы» — вовсе не чудеса. Просто они из других миров.

— Ну да, я в курсе, — сказал Дин. — Я читал «Пикник на обочине». Остановились на Земле эти, с Эпсилон Змееносца, насорили и полетели дальше. Все как в книжке, за исключением того, что нам на «хабар» чихать. Можно ему найти применение или нельзя, можно объяснить или нет — нас не интересует. Мы ленивы и нелюбопытны.

— Ничего ты, Рыжик, не понимаешь, — возразил Спартак. — Этивцы — крайне мирная и дружелюбная нация, но, к сожалению, слабо развитая. Им еще далеко до космических полетов. Так что «насорили» не они.

— Ну, не они, так другие — «красные кольца» или «солнечные зайчики», не принципиально.

— Нет, Дин. Мне очень неприятно тебе это говорить, но «насорили» у вас мы. Во всяком случае, мы больше всех в этом виноваты.

— Не понимаю.

— Ядерная война началась из-за нас. Мы тогда еще не знали, что не все параллельные миры совместимы… Ну, — как бы тебе это на пальцах объяснить — вроде пересадки тканей: инородная ткань отторгается. Наш институт забросил исследовательскую капсулу в антимир, но это был абсолютно чужеродный предмет, и в результате образовался пространственно-временной тоннель между тем антимиром и ближайшим миром, подобным нашему. А им оказался ваш. И сюда выбросило аппарат и вместе с ним немного вещества из антимира — буквально несколько граммов, но их оказалось достаточно для аннигиляционного взрыва колоссальной мощности. После этого в нашем мире прошло чуть больше одиннадцати лет, а у вас — около ста.

Дин слушал раскрыв рот.

— А мы-то гадали, откуда у тихоокеанцев такое ядерное оружие, — произнес он наконец. — Нам еще повезло, что сюда забросило совсем чуть-чуть антивещества. Да, кстати, всегда хотел узнать: масса в антимире все-таки положительная или отрицательная?

— Положительная, как и у нас, — ответил Спартак.

— Значит, ОТО верна и в общем случае, — сказал Дин. — Приятно. А что было дальше?

— А дальше маяк, установленный на капсуле, отказал из-за взрыва, и компьютер потерял координаты вашего мира.

— А разве они меняются?

— Я же говорил: миры постоянно движутся друг относительно друга, причем по какому-то периодическому закону, но период настолько велик, что нам пока не удалось обнаружить закономерности. И вот, одиннадцать лет назад мы потеряли ваш мир и ничего не могли сделать. У вас за это время прошло сто лет. А вчера мы его по чистой случайности нашли. Он перемещался с огромной скоростью и должен был вот-вот выйти из поля наблюдения. Для того чтобы зафиксировать координаты, нужно было установить маяк, но у нас не было ни роботов для выполнения такого задания, ни времени для подготовки. Оказалось, что самое простое — отправить к вам кого-то из сотрудников. Тогда мне дали маяк и забросили сюда. И еще я должен был прикрепить датчик к капсуле, чтобы ее тоже можно было вернуть в наш мир…

— Погоди, Спартак, — перебил его Дин. — Как выглядела ваша капсула? Она, случайно, не похожа на первый советский спутник?

— Все шары похожи. Наиболее удобная форма: максимальный объем при минимальной площади поверхности — я думаю, ты знаешь. В шар помещается больше всего приборов.

— Значит, датчик к спутнику ты уже присобачил… А я-то не мог понять, что это. Как же ты нашел капсулу? — Дин немного расстроился, что спутник оказался ненастоящим, но не подавал виду.

— Маяк у капсулы все-таки работает, — ответил Спартак. — Это и неудивительно: автоматика рассчитана на подобные ЧП. Только он израсходовал много энергии и подает сигналы лишь в пределах вашего мира. Он заряжается от солнечной энергии, но тут ведь не бывает солнца… Ой-ой! — Спартак дернулся.

— Что такое?

— Разряд тока — сигнал, что меня вернут через двадцать минут.

— Так быстро? А сколько ты пробыл у нас?

— Сутки. Считалось, что этого вполне достаточно, чтобы найти аппарат и оставить датчик и маяк. Но теперь уже ничего не успеть.

— Погоди, что не успеть? Ты ведь уже прицепил жучок к «спутнику».

— Да, но я не могу оставить тут маяк. Вернее, могу, но от этого не будет никакого толку: он пустой, запаса энергии нет.

— Как же так, тебе сунули первый попавшийся маяк и забросили сюда?!

— Нет. Просто чтобы попасть сюда, нужно было преодолеть остаточный потенциальный барьер — тоже результат взаимодействия с антимиром. Ну, ваш мир как бы отгорожен от других, пока положение в нем не нормализуется. Но это я уже потом понял, когда сигнал маяка ушел в подпространство, и я потерял связь с институтом. В любом другом мире, где есть солнце, это было бы не страшно, но здесь… В общем, боюсь, Рыжик, мы вас снова потеряли. На неопределенное время.

— Стой! Но ведь есть же еще датчик на спутнике!

— Это не совсем маяк. Он просто связывает капсулу и меня, мы одновременно вернемся в свой мир, вот и все… И сообщить в институт я не могу: энергии хватает на транспортировку буквально впритык, и та из НЗ.

— Неужели совсем никак не зарядить маяк? — усомнился Дин.

— Можно, но для его зарядки нужда колоссальная энергия — около гигаджоуля за время, не превышающее 17 минут. Примерно такая энергия поступает от солнца к поверхности Земли площадью в квадратный километр. Точнее, для нормальной работы маяку нужно намного больше энергии, но это — минимум, который позволил бы передать сигнал в наш мир. Один бит.

— Как же тогда выглядит маяк, если у него такая огромная площадь поверхности?

— Да вот он, — Спартак вынул из кармана металлический цилиндрик: дециметр в длину, два сантиметра в диаметре. — Вот здесь, — он указал на один из торцов цилиндрика, — должна загореться зеленая лампочка, когда маяк зарядится.

Дин обалдело уставился на цилиндрик.

— На умклайдет похож, — сообщил он.

— На что?

— На волшебную палочку.

— Не понял…

— Погоди, Спартак, ты объясни, откуда такая огромная площадь.

— Вот ведь зануда попался! Какая тебе разница?.. Ну, создает он вокруг себя электромагнитное поле, улавливающее солнечное излучение и частицы с приличной энергией. Может, еще объяснить, как именно?

— Не надо, не успеешь. И что получается — на всей планете не хватает энергии, чтобы зарядить эту штучку?

— Ну почему не хватает? Мощность вашей АЭС, например, — 10 мегаватт. Достаточно было бы всего 100 секунд, чтобы зарядить маяк.

— Та-ак… Значит, ты и есть «группа вооруженных бандитов, под покровом ночи захватившая АЭС»? Это я газету цитирую.

— Вероятно. Я разобрался в вашей примитивной технике и замкнул на маяк два реактора. Еще три не функционируют.

— А чего ты хотел, два — и так много. От города-то дай бог четверть осталась… Ну-ну, эмбриомеханик разобрался в верблюжьей упряжи — а потом что?

— Это какой-то фразеологизм?

— Неважно. Что дальше?

— Через полминуты компьютер понял, в чем дело, и еще через двадцать секунд сбежался весь персонал станции. Эх, не догадался я в самом начале обезвредить этот противный комп…

— А как же тебе удалось сбежать?

— Чисто случайно. Повезло.

— Ага ясно. Тебя сочли крайне опасным террористом, пытавшимся взорвать АЭС, и выслали за тобой спецназовцев.

Спартак грустно кивнул.

— И что теперь с тобой сделают в твоем светлом будущем? Сразу расстреляют или отведут за бруствер?

— Ничего не сделают — раз я не выполнил задания, значит, оно практически невыполнимо. Кто же мог знать, что тут… м-м… все зашло так далеко. Видимо, вам придется выбираться из этого положения своими силами.

— Не придется. Лет через сто-двести выбираться будет некому.

— Извини, Дин. Я честно сделал все, что мог.

— Нечего извиняться, все правильно. Это вроде экзамена на разумность, я уже думал на эту тему. Выдержал — живи и развивайся. Нет — безнадежен, и нет смысла коптить небо дальше.

— Всё, второй разряд, осталось пять минут, — сказал Спартак. — Давай прощаться.

Дин не отреагировал: задумался.

— Рыжик, большое тебе спасибо, без тебя бы я точно влип.

— А мне казалось, у вас не принято благодарить человека за то, что он поступил так, как считал нужным. Иначе ты как будто допускаешь мысль, что он мог поступить и по другому, — заметил Дин.

— Ты о нас больше знаешь, чем мы о себе, — улыбнулся Спартак. — Все равно спасибо. За информацию.

Дин молчал. Спартак, чтобы разрядить обстановку, попытался пошутить:

— Надеюсь, ты не будешь уговаривать взять тебя с собой?

Но шутки не получилось.

— Ну что ты! — удивился Дин. — У меня и тут дел выше головы. Да, если можно, оставь мне маяк. Может быть, когда-нибудь у нас появится солнце, и мне удастся зарядить его.

— Конечно, бери, если хочешь, — сказал Спартак. — Не думаю, чтобы это имело какой-то смысл, но все равно возьми — как сувенир.

Дин невесело усмехнулся.

— Ну все, Рыжик, пока. Выше голову, мы постараемся вас найти.

— Успеха вам в этом безнадежном деле, — покачал головой Дин. — Пока, Спартак. Привет всем вашим. Звони, если что.

Спартак улыбнулся — непонятно было, понял юмор или из вежливости, — и в то же мгновение исчез.

Дин почему-то почувствовал усталость. Правое предплечье саднило. Кажется, это серьезнее, чем он думал. Собрав немного снега, Дин приложил его к руке, пошарил по карманам — был ведь где-то бинт, точно был. Он вытряс из куртки кучу всякого хлама, нужного и ненужного: осколки цветного стекла, игрушечный пластмассовый самолетик, шпаргалки по астрономии, дохлую батарейку, несколько карандашей, шприцы и иголки, соленоид, кусочки разноцветного мела, денежную мелочь, две дискеты с высшей математикой и подковообразный магнит с прилипшими гайками. Все это лучше выбросить от греха подальше — все равно интеры его теперь с Плутона достанут, причем в самом ближайшем будущем. Пусть уж карманы при обыске будут пустыми. Дискеты нужно было бы обезвредить — провести ими пару раз между полюсами магнита. Но этого Дин сделать не мог, рука не поднималась на высшую математику: может быть, во всем мире уже такой информации не осталось… Бинт обнаружился в заднем кармане джинсов. Дин перевязал предплечье и вспомнил, что еще остается несколько журналов и водяной пистолет в рюкзаке. «Парабеллум» выкидывать было жалко. Немного подумав, Дин запихнул его вместе с дискетами в щель между кирпичами разрушенного фундамента — найдет, если что.

«Все, — подумал он. — С прошлым попрощался, можно со спокойным сердцем садиться в тюрьму».

В нескольких кварталах к югу застрекотал вертолет. Дин понял, что пора уходить. Он оглянулся на небоскребы Центра, в которых уже зажигались призрачные огоньки, — здесь всегда почему-то темнело раньше, а светало позже, — засунул в освободившийся карман куртки маяк и побрел к выходу.

Что делать дальше, Дин абсолютно не представлял. В голове был высокий вакуум. Смутная мысль: зарядить маяк. Как, если «задание практически невыполнимо»? И зачем? Чтобы пришли добрые люди из светлого завтра и спасли несчастный отсталый мирок, сбившийся с единственного верного пути? А хочет ли этот несчастный мирок, чтобы его спасали? Вот спросить людей — надо ли их спасать? Мистер Лексингтон скажет: конечно надо, самим нам из этой трясины не выбраться! Альфа скажет: конечно надо, сил нет больше смотреть, до чего мы дошли и как живем! Тимми радостно завопит: спасите нас, пожалуйста, и как можно скорее! Я хочу летать в космос, открывать новые миры и сражаться с драконами! Буде таковые найдутся… А президент в своем очередном обращении к народу заявит: не нуждаемся мы ни в чьей помощи, нечего нас спасать. У нас уже начинается бурный подъем, за последний год экономический рост — семь процентов! И это только начало! Хотя это, конечно, наглая ложь, но кого это волнует? Наркоторговцы у метро скажут: не надо нас спасать, все и так хорошо. И информатик скажет: нечего нас спасать, не заслужили. Мы сами должны вылезать, а если не вылезем — значит, туда нам и дорога.

И, кроме того, если даже они нас найдут — спорный вопрос, кому кого придется спасать. Оказывается, прогрессоры не такие уж всемогущие — обычные люди. А Дин представлял их супергероями… Вот и разберись, кто прав. Дин с тоской подумал, что теперь он точно знает, что существуют и параллельные миры, и прогрессоры, и даже, что самое удивительное, спутники. Но от этого нисколько не легче, может быть, даже наоборот. И доказать ничего невозможно. Выходит, прав был Мастодонт — никому не нужны двойные интегралы, фантастика, викинги, звезды и прочий хлам со свалки из Центра. Нечего создавать себе проблемы. Цивилизованный довоенный мир существовал, а прав все равно оказался Мастодонт. Ловко!..

Дин спустился в тоннель метро, поплутал минут пятнадцать и вышел в другом конце города, на станцию «Аэропорт им. Дж. Ф. Кеннеди». Стараясь не привлекать внимания редких пассажиров, он вспрыгнул на платформу. Полицейских, обычно маячивших в метро, сегодня почему-то не было видно. Ну и слава богу. Электрички в ближайшее время не предвиделось, так что у Дина появилось время оглядеться. Ага, вон где интеры. Четверо полицейских стояли перед свежим рисунком на стене и решали, что с ним делать. На стенке была нарисована довольно похожая карикатура на президента, снабженная какой-то оскорбительной надписью, кажется, «Мы за мир!». Дин злорадно ухмыльнулся.

Подошла электричка. Дин доехал до «Интернациональной». На станции было еще более пустынно и полутемно. По платформе туда-сюда, как тигр по клетке, расхаживал интерполовец. Равнодушно покосился на Дина, достал из кармана свернутые трубочкой комиксы, развернул, прислонился плечом к стене.

На эскалаторе Дин еще раз рассмотрел маячок и стал обдумывать, как лучше изложить все мистеру Лексингтону.

В развалинах наземного вестибюля было светлее. Дежурившие там интерполовцы, наверное, уже получили ориентировку. Дину моментально преградили дорогу. В грудь смотрели стволы автоматов. Дин быстро оглянулся — бежать было некуда. Окружили, собаки. Оставалось стоять и глупо улыбаться.

— Спокойно, парень. Руки вверх, — приказал один из полицейских.

Дин поднял руки, не выпуская цилиндрик.

— Брось эту штуку, — сказал интерполовец.

— Хорошо, — с легкостью согласился Дин. — Но это — бомба! — и размахнулся.

— Бомба! Ложись! — среагировали полицейские и бросились на пол, закрывая головы руками.

Дин перескочил через одного из них и вылетел из метро.

Интеры очухались и открыли сзади бешеную стрельбу. Но Дин уже успел свернуть в темный проход. Из своей любимой щели ему под ноги, радостно поскуливая, бросился Голован.

— Тебя еще не хватало! Уйди, прячься! — взмолился Дин.

Голован, настроившийся было поиграть, по интонации понял, что дело неладно.

Интерполовцы топали сзади и непрерывно стреляли, освещая себе путь огнеметами. Фонари они включить не догадывались.

Голован, невидимый в темноте, помчался вдоль стенки навстречу интерам. Дин чуть было не заорал «Назад!», но не успел, потому что послышался дикий вопль, кто-то на кого-то в темноте налетел, кто-то упал, и стрельба прекратилась.

Голован с чувством выполненного долга тихо-мирно просочился в свою щель.

Теперь у Дина появился шанс выскочить на улицу и затеряться среди прохожих. Здесь стрелять не будут — народу много.

Неожиданно сверху захрипел один из репродукторов. «Внимание! Внимание! Говорит штаб ГО!» Редкие прохожие недовольно поднимали головы: ясно было, что репродуктор сейчас, по своему обыкновению, выдаст какую-нибудь гадость.

«Внимание всем! Воздушная тревога! Внимание! Внимание! Говорит штаб ГО! Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога! Отключите свет, газ, воду, погасите огонь в печах. Возьмите средства индивидуальной защиты, документы, запас продуктов и воды. Предупредите соседей и при необходимости помогите больным и престарелым выйти на улицу. Как можно скорее дойдите до защитного сооружения или укройтесь на местности. Соблюдайте спокойствие и порядок. Будьте внимательны к сообщениям гражданской обороны!»

«Опять!» — с раздражением подумал Дин. Сообщение он знал наизусть, слово в слово, непроизвольно запомнил, как надоедливо повторяющуюся рекламу на эскалаторе метро. Остальные, похоже, испытывали те же чувства. С обычным сосредоточенно-злым выражением лиц все продолжали спешить по своим делам. Конечно, неприятно, когда без повода нарушают твои планы.

Снова придется четыре дня торчать в убежище, потом еще трое суток сидеть в загерметизированной школе и выходить на улицу «только в случае крайней необходимости не более чем на 4 часа в сутки». Массаракш! И что эта треклятая Тихоокеанская империя никак не уймется? Что у нас бомбить? Все стратегически важные объекты превращены в пыль уже полвека назад… Хотя нет, кажется, еще не все. Остался участок старого города с метро и замаскированной телебашней и, пожалуй, АЭС на Лонг-Айленде.

Дин рванул к информаторию. У входа он столкнулся с Питером Лексингтоном.

— Привет, Дин, — сказал директор информатория. — Опять собираются бомбить, слышал?

— Да, конечно. Мистер Лексингтон, я нашел Золотой шар, — прямо заявил Дин.

Директор информатория изменился в лице и после паузы спросил севшим голосом:

— Настоящий?

— Как вам сказать… То, что мы считали Золотым шаром, оказалось первым советским спутником…

— Чем?!

— Спутником: шар и четыре антеннки.

— Спутник?! Дин, ты ничего не путаешь?

— Нет. Спутник я ни с чем перепутать не могу, даже с Золотым шаром.

— Не понимаю! Откуда в Центре спутник?

— Его затянуло из параллельного мира вместе с антивеществом, — пояснил Дин. — На самом деле это, конечно, не спутник, а исследовательская капсула из еще одного параллельного мира, просто в форме спутника.

— Погоди, с чего ты это взял?!

— Мне рассказал прогрессор из этого мира… — Дин сообразил, как ужасно бессвязно и неправдоподобно звучит вся история. — Я ему помог убежать от интеров, — добавил он, но положения это не спасло: в глазах мистера Лексингтона было непонимание.

— Дин, пойдем в убежище, — предложил директор информатория. — В спокойной обстановке все расскажешь.

— Да-да, конечно. Давайте я провожу вас, — сказал Дин.

Директор информатория сам практически не мог ходить — лучевая саркома костей обеих голеней.

— Дин, объясни внятно, Золотой шар все-таки есть или это спутник?

— Это исследовательская капсула из параллельного мира, и она уже вернулась в свой мир вместе с прогрессором. Понимаете, из-за этой капсулы сто лет назад в Центре произошел аннигиляционный взрыв; к нам открылось много дыр из других миров, и через них хлынула всякая гадость. Потом дырки закрылись, а гадость осталась. И войну, получается, развязали не тихоокеанцы. И не мы. Это случайная ошибка ученых, которые исследовали тот антимир.

— Погоди, Рыжик. Ты здоров? Там же, в эпицентре, до сих пор рад 200–300…

— Ну и что, — это, по-вашему, радиация?

— Половина довоенной смертельной биодозы.

— Надо же! Спасибо за информацию.

— Так ты нормально себя чувствуешь?

— Да при чем здесь мое самочувствие! Пожалуйста, придумайте лучше, где взять гигаджоуль энергии!

— Зачем?

— Послать сигнал в параллельный мир, чтобы нас запеленговали.

— Как же ты собираешься его послать, если не секрет?

— У меня есть маяк, — Дин показал директору информатория блестящий металлический цилиндрик.

— Рыжик, скажи честно: кололся? — спросил директор информатория, взяв Дина за плечо и повернув к себе.

— Не верите… Кто же мне тогда поверит, массаракш?!

— Чему я должен верить, если я ничего не понял?

— Да вам и не надо ничего понимать. Пока. Я все связно постараюсь объяснить в бомбоубежище. Подумайте просто, где мне взять энергию?

— Опять! Ладно, Дин, давай прервемся. Пойдем, через несколько минут начнется бомбежка.

— Бомбежка… — повторил Дин. — Атомный взрыв! Точно! Конечно, атомный взрыв! Массаракш, вот идиот, как я сразу не въехал, массаракш, массаракш и еще тридцать три раза массаракш! Ясно, привык, что взрывы — обычное дело! Спасибо, мистер Лексингтон! Как вы считаете — они будут бомбить телевышку?

— Дин, пошли, ради бога!

— Нет, они будут ее бомбить?

— Обязательно. Туда направят главный удар.

— Отлично! Огромное спасибо!

Они остановились у входа в ПРУ.

— Спокойной плазмы, я пошел, — сказал Дин.

— Стой, куда пошел?!

— К эпицентру, куда еще?

— Дин, ты что — совсем рехнулся?! Объясни по-человечески, что нужно, и мы вместе что-нибудь придумаем.

— Мы уже все придумали. И я вам все объясню, только после взрыва. Хотя, надеюсь, взрыва не будет.

Дин выскочил из подвала и рванул к Центру. Лексингтон что-то кричал вслед, но Дин не слышал. Метро уже, конечно, не работает. Жалко — до телевышки даже напрямик, дворами, километра полтора. Будет финт, если он не успеет. Репродукторы над головой все еще пугали воздушной тревогой, повторяя одно и то же, как заезженная дискета. Вдобавок ко всему начался дождь со снегом. Асфальт стал скользким, одежда мгновенно промокла насквозь. Ну и ладно, когда холодно, бежать лучше.

Неожиданно из подворотни вынырнула полицейская машина с включенной сиреной и зажженными фарами.

— Эй, сталкер, остановись и подними руки! И мы не будем стрелять! — проорали интерполовцы. Их словарный запас разнообразием не отличался.

Дин не отреагировал, продолжал бежать. Интер повторил — это было уже странно: гуманист попался, почему-то не захотел пришлепнуть Дина сразу.

Но больше полицейские предупреждать не стали и открыли огонь. Самое худшее, что улица была узкая, прямая, а дома — почти не разрушенные и с наглухо загерметизированными подъездами: еще бы, радиационная опасность! Единственное, что спасало Дина, — паршивая видимость.

Он юркнул в открытый подъезд. Черного хода там не оказалось, но лифт, к счастью, работал. Поднявшись на последний этаж, Дин выскочил на крышу. Машина ползала внизу, мигала и завывала, шаря прожектором.

«Ушел! — подумал Дин. — Вот вам всем, съели, массаракш?!»

По крышам до телевышки было уже рукой подать. Время, впрочем, поджимало. Дин услышал сверху шум приближающихся самолетов. Разглядеть их было нечего и думать, — во первых, дождь, а во вторых, ядерная зима. Дин поднажал. Через три минуты он уже спустился и бежал к зданию телецентра.

Тут снова откуда-то появилась интерполовская машина. Кажется, уже другая.

— Эй, парень, вернись! — кричали в мегафон полицейские. — Мы не будем стрелять! Ты бежишь к эпицентру предполагаемого взрыва! Остановись! Это смертельно опасно!

«Умники! — подумал Дин. — Испугали! Плевал я на вас!»

Самолеты тихоокеанцев ревели уже над самой головой. Полицейская машинка отстала: поехала спасаться.

Дин вышел на финишную прямую. До телецентра оставалось метров сто пятьдесят. Двери здания были распахнуты, внутри ни души. А телевизоры сейчас по всему городу включены («Будьте внимательны к сообщениям ГО!»). Вот он, телецентр, — в твоем распоряжении. И вместе с ним — весь город. Можно прокричать в прямом эфире все что угодно. «Люди, вас обманывают!» «Огненоносные творцы — преступники, их зовут так-то и так-то, они находятся там-то и там-то, убейте их, спасите страну (или уж сразу — Галактику, чего мелочиться?) — это говорю вам я, Мак Сим, живой бог на земле…»? — Дин с трудом прервал мысль, потому что Стругацких он мог цитировать бесконечно.

Проблема только в том, что вся страна «от Заречья до Хонтийской границы» не будет «валяться в депрессии, обливаясь слезами» и «слушать развесив уши, стараясь не упустить ни слова», потому что поля-то такого нет. Гравитационное поле есть. И электромагнитное есть. И сильное, и слабое. А вот того чудесного поля еще не открыли. Ну да, прямой эфир — ори, что хочешь, пожалуйста, не жалко. Тебя даже услышат. Но им плевать. Что, спрашиваешь, правительство нам хорошего сделало? Дурацкий вопрос! Как это что? Сбросило цены на «снежок» в полтора раза! И не надо пачкать людям мозги «довоенным прогрессом», а тем более «светлым будущим»! И вообще, откуда это у тебя такая интересная информация? Впрочем, вопрос риторический: сразу видно — сталкер!

Вот так. Проблема не в том, что сказать нельзя, а в том, что сказать-то, оказывается, нечего!

Дин добежал до телевышки, оставил цилиндрик у входа и повертел головой, ища, где бы укрыться. Одновременно он нашарил в кармане рюкзака «кубик» радиопротектора. Вот ведь идиот — шприц-то выкинул!.. Ну не придурок?! Дин сломал ампулу, выплеснул радиопротектор на язык. Бесполезно, конечно, не поможет.

В ту же секунду он услышал душераздирающе знакомый вой. Попал! И раньше несколько раз бомбежка заставала его на улице, но не в такой близости от эпицентра. Дин пробежал еще несколько метров — никакой ямы или щели поблизости не было. Пришлось упасть в развалины какого-то дома и укрыться за уцелевшим фундаментом.

Вспышка. Несмотря на снег, дождь, смог и кромешную темень, на секунду стало светло, наверное, как днем до войны. Потом свет постепенно померк. Звука взрыва не было. Чушь какая-то… Не бывает так! Тут Дин сообразил, что не чувствует пронизывающего тела потока гамма-лучей и нейтронов, как обычно. Ну какой у этого фундамента может быть коэффициент ослабления? Два — два с половиной от силы… Дин читал, что до войны люди не чувствовали радиацию. И сейчас еще изредка встречаются такие. Но они долго не живут — быстро облучаются и умирают. Еще ничего не понимая, Дин выбрался из своего укрытия.

Моросил дождь. Вышка была на месте — сквозь пелену тумана проступали ее контуры. Темные силуэты домов тоже были различимы. Все как до взрыва. Шума самолетов не слышно. Дин поднялся и медленно двинулся к телецентру. Он предполагал, что маячок должен как-то поглотить энергию взрыва, но чтобы именно так?.. Интересно, сколько килотонн было в этой бомбе?

Цилиндрик лежал на прежнем месте и сиял зеленым огоньком — от счастья. Негромкий щелчок, и светодиод погас.

Дин взял маячок в руки. Он был холодный как лед. Ну так что, передал он сигнал или сломался? Как узнать?

Дин присел на скамейку у входа в телецентр, положил цилиндрик рядом. Теперь он больше не нужен, независимо от того, выполнил свою функцию или нет.

Ну и что делать дальше? Неизвестно. Как любит повторять информатик, цитируя космонавтов на Луне, «Ну, вот мы и здесь, ну и что?»

Из-за угла вырулила интерполовская машина, вильнула и остановилась. Наверное, от удивления. И правда, если вдуматься, картина дикая: пять минут назад на здание телецентра была сброшена атомная бомба, а тут на лавочке перед входом устало сидит Дин в позе мыслителя.

Полицейские осторожно вылезли из машины.

— А что, взрыва не было? — глупо спросил один из них.

Остальные промолчали.

— Эй, ребенок, ты откуда? — обратились к Дину.

Дин слегка помахал здоровой рукой и мотнул головой в сторону Центра. Убегать он не собирался: во первых, смертельно устал, а во вторых, чувствовал, что свой долг уже выполнил.

— Это Рыжик, сталкер! — вдруг осенило кого-то из интеров. — Стреляйте, ребята!

Три оранжевые вспышки — и в ту же секунду Дина одновременно прошило три лазерных луча.

Колпино, 2002–2003

Сергей Эс. Если бы ты верил в бога.

— Если бы ты верил в бога, ты стал бы священником, — сказал однажды я ему.

Он отреагировал резко и возмущенно.

— Как можешь ты такое говорить?! — воскликнул он. — Разве может современный человек верить в бога?!

Может, еще как может! — подумалось мне. Но я промолчал. Спорить с ним было невозможно. Уж очень он был категоричен. И очень честен.

С ним спорить трудно. Какая бы жизненная правда ни стояла на моей стороне, по большому счету он всегда оказывался прав. Я часто попадал в неловкое положение, прикрывая своей очевидной, казалось бы, жизненной правдой весьма неоднозначные и, на поверку, не совсем приглядные вещи.

Это примерно то же самое, что ребенку, убежденному в недопустимости лжи, доказывать необходимость вранья во благо.

Переспорить его было практически невозможно. Я ничего не мог показать ему на живом примере. Особенно учитывая то, что спорили мы с ним… не в живом мире.

Он постучался в мой маленький замкнутый мирок откуда — то из ниоткуда. Его занесло ко мне непродолжительным порывом промозглого осеннего ветра. Он появился, когда мне было плохо.

Я хандрил. И не просто хандрил. Я подводил итоги очередного этапа своего жизненного пути. Они были очень нерадостными.

Он постучался ко мне.

Хотя, если быть точнее, он никуда не стучался. Это я сам вызволил его из небытия.

Я вызволил его из маленькой газетной заметки. На глаза попалась историческая хроника. «Даешь рекордные кубометры!..» — прочиталось мне.

Простой агитатор и пропагандист далеких двадцатых годов двадцатого века стал моим сложным другом, товарищем и собеседником.

«Ты был бы священником…»

Но тогдашние пропагандисты не верили в Бога. Тогдашние пропагандисты взялись за непосильную задачу — доказывать людям, что Бога нет.

Наивно! Кому-то сегодня это даже смешно. Кому-то страшно. Как можно доказывать людям, что Бога нет, если для кого — то вера в него является основой жизнебытия?

Но тогда мир выходил из мрака безграмотности и мракобесия. Людям надо было показывать иной мир — тот, которого они не могли знать. А в нем не было Бога. Не того Бога, которого мы соотносим с понятиями «Душа» и «Дух», а того Боженьки, который сидит где-то на облаках.

— Неправда! — говорил он. — Человек должен понять, что выше его никого нет, что бога придумали, чтобы порабощать людей, что от его имени людей веками принуждали к покорности и нищете!

Ну что сказать на это?

Ведь по большому счету он опять прав. Но люди живут не по большому счету. Они живут сегодняшним днем. И это закономерно. Хлеб на пропитание надо добывать сегодня. Без него просто не состоится и завтрашний день.

Но мой приятель начинал очень лихо. Он жил не сегодняшним, а именно завтрашним днем.

Он из той плеяды людей, которая очень долго знала только день текущий, но однажды вдруг открыла для себя, что есть и грядущий день, и он может быть прекрасен.

На первый взгляд трудно было понять, на чем могла держаться его вера. Ведь жил он в обветшалом барачном доме, в окружении нищеты и грязи. Каждое утро поднимался под фабричные гудки, невыспавшийся и полуголодный шел на завод к огромному тяжелому прессу. Дальше была изнурительная выматывающая работа. К вечеру обессилевший он либо возвращался домой, в свой барак, либо спешил куда-нибудь на «общественное мероприятие». И вот в этом, последнем, случае к нему вдруг приходили откуда-то силы.

— Скажи мне, — спросил я его однажды, — неужели людям нужны были собрания, которые вы устраивали? Люди ведь хотели хлеба, а не агитации.

Он возмущенно посмотрел на меня.

Как можно было говорить о хлебе, если мировая контрреволюция плела отовсюду заговоры?!

Я пожал плечами. Ну что скажешь на это? Конечно, плела. Молодая Советская Россия стала ей, как кость в горле. «Мировая контрреволюция» долго глядела на нее, как на какое-то недоразумение на карте мира. Недоразумение с богатейшими природными ресурсами.

А мой приятель смотрел на мир исключительно по большому счету. Если мировая контрреволюция плела, то, значит, он должен дать ей личный отпор. Впрочем, вру! Не личный, а коллективный. Отпор должно дать собрание рабочих завода. Вот так! Подобно новым донкихотам: всем коллективом — на ветряные мельницы.

Что могло сделать собрание? — я уже не спрашиваю, а молча смотрю на него. — Особенно после изнурительного рабочего дня, когда все думают о кормежке, водке и сне?

Погруженный в хандру, я пытаюсь представить себе такое собрание. Где-нибудь в цехе, посреди грохочущих станков, с красными флагами. Кругом постные лица.

Нет, стоп! Постные лица на таком собрании были бы сегодня. А тогда вокруг стояли люди, вышедшие из тех же бараков, которые ничего (представляете себе, ничего!) о мировой обстановке не знали, и для которых речи ораторов были вроде наших теленовостей. Нет! Опять вру! Вроде наших прилизанных, лощеных теленовостей ничего уже быть не может. Это сегодня обычные новости уже настолько обрыдли, что для того, чтобы держать зрителей в тонусе, каждый день показывают бесконечные катастрофы, аварии, убийства. Тогда же новости были Новостями с большой буквы. Люди через такие собрания познавали мир. Особенно, когда их доносил до слушателей такой оратор, как мой знакомый — взлохмаченный, еще не остывший от смены и, быть может, даже не успевший помыться. Хриплым голосом он крыл мировую буржуазию, и ему — своему в доску парню, такому же работяге, живущему в таких же жутких трущобах, — верили. Внимали его речам и заражались его возмущением. Негодовали и готовы были голосовать за самые резкие резолюции. Искренне.

Охватившая меня хандра немного ослабевает. Я уже не так категоричен по поводу полезности его собраний. Мои мысли сворачивают на мои собственные проблемы. Им бы эти головняки. Хотя как знать! Неизвестно, кому было сложнее.

Пока я мусолю в своей голове свои проблемы, мой приятель тем временем уже по дороге домой заглядывает в лавки. Он уже не агитатор, он обычный проголодавшийся и смертельно уставший человек. Спустя некоторое время он заваливается спать. Лежит он на грубо сколоченном топчане. Под головой набитый старой соломой мешок, вместо одеяла сверху натянуто… впрочем, бог его знает, что такое на нем сверху натянуто. Чего-то откуда-то насобирал. Но он об этом не думает. Он уже спит без задних ног. Быть может, видит во сне мировую контру и, конечно, видит, как он ее крушит.

Во сне он подергивается, ворочается с боку на бок, беззвучно шевелит губами. Конечно, такой сон неглубокий. Завтра мой приятель опять проснется не выспавшимся.

Кстати, почему он спит один?

Сложно сказать.

Парень молодой. Кровь играет. Наверняка заводятся в голове мысли и о девушках. Опять же, сказать что-либо о зазнобе, которая владела бы его сердцем, значит снова нарваться на его возмущение.

Во-первых, не «зазноба». Это возмутительно по-мещански. А во-вторых…

Во-вторых, есть у них на заводе одна комсомолка. Она приносит ему на рабочее место свежие газеты. Бывает, что задерживается, чтобы что-нибудь пояснить и договориться об очередном собрании. Но не более того.

Нравится она ему, и он ей, вроде бы, тоже. Но они пропагандисты. На них постоянно смотрят. Они не могут в своих беседах хоть на каплю показать, что в их общении может быть что-то, выходящее за рамки их комсомольской работы. Им же перестанут доверять как агитаторам.

Наивно, конечно, — думаю я. — Люди, напротив, по-человечески больше бы их оценили.

Но молодые люди — максималисты. С одной стороны это и не совсем хорошо, но, с другой стороны, правильно. По-другому быть не должно. Молодые люди должны быть максималистами. Это признак честности, высоких принципов, высоких идеалов и чистоты.

На собраниях они стоят рядом, поддерживают друг друга в сложные минуты. Вернее, в основном, она его поддерживает. Она ведь больше читает, посещает кружок, и поэтому, когда мой агитатор вдруг теряется от какого-нибудь вопроса от слушателей, девушка делает шаг вперед и обстоятельно все поясняет.

После собрания они коротко прощаются. Она по-товарищески протягивает ему руку. Он так же по-товарищески, как агитатор агитатору, жмет ее маленькую ладонь, и они расходятся.

Через два дня она снова подойдет к нему на его рабочее место со свежими газетами.

Я задумываюсь о своих амурных делах. И хмыкаю. Именно «делах». Во множественном числе.

Никак у меня не выходит задержаться на чем-нибудь, вернее, на ком-нибудь. Мелькают, сменяются. Каждая со своими претензиями или прибабахами. И после каждой остается неприятное опустошение в душе. Одна из причин моей хандры — эта накопившаяся пустота. А собственно говоря, что мне от них надо?

Мои мысли смешиваются от неожиданного вопроса. Действительно: что?

Жениться пока не хочется. Вернее, женился бы, не раздумывая, но на такой, чтобы…

А на какой?…

Фиг его знает.

— А почему ты не женишься? — спрашиваю я своего приятеля-агитатора.

Парнишка потупляет взгляд.

— У тебя же есть девушка, которая тебе нравится. И ты ей тоже.

Приятель вдруг густо заливается краской.

— Ну, как можно жениться, — проговаривает он, — когда главное дело еще не доделано?

— Какое дело?

— Ну, буржуазия еще властвует в мире. Пролетариат еще гнется под ее гнетом.

Тьфу ты!

— Вот установится, — продолжает он, — власть труда во всем мире, тогда можно будет и жениться.

Н-да!

— И как скоро, — спрашиваю, — по-твоему, это произойдет?

— Скоро! У них уже начался кризис.

Хм! Кризис у них, конечно, развернулся серьезный. Он действительно в тридцатые годы чуть не повалил капитализм. Однако…

Впрочем, не буду посвящать его в дела грядущие. Мне нельзя нарушать пространственно-временной континуум, как сказал бы герой одного популярного фильма. И в то же время, если он всерьез намерен ждать мировой революции, то…

Не зря же я сказал ему однажды, что если бы он верил в бога, то был бы священником.

А пока он верит в мировую революцию.

Завтра он задержится после работы, чтобы написать большой транспарант. Не знаю, что будет там написано. Что-нибудь к чему-нибудь призывающее. «Даешь рекордные кубометры…!» И будет это повешено в цехе, на самом видном месте. Спустя десятилетия фотография этого транспаранта попадет в газету вместе с хроникой, и люди, увидевшие его, будут поражаться его аляповатости и наивности. Какой-нибудь народный артист России будет читать на него едкие пародии, а он…

…А он верит в то, что это необходимо, что рабочие, читая его транспарант, будут с большей отдачей работать, будут перевыполнять планы, будут крепить мощь страны Советов и тем самым приближать час освобождения мирового пролетариата. Он искренне верит в это.

Почему он в это верит?

Я оглядываюсь на его эпоху, и этот вопрос оборачивается в моей голове совсем другой стороной: а почему бы ему не верить в это?

Ведь что было в его прежней жизни? Что было в жизни его родителей, которые остались в деревне? Только их деревня и была. И труд от зари до зари.

Он уехал в город, устроился на завод. И ему открылся мир.

Ему открылся не просто мир. Он узнал, что является Человеком с большой буквы. Вернее, пришли люди, которые назвали его Человеком с большой буквы, которые сказали, что ему по силам менять этот мир. Точнее, не ему одному, а ему и его товарищам по цеху, его товарищам и всему большому коллективу их завода, коллективу их завода и всем трудящимся большой страны. И он пошел за этими людьми.

И уже своим умом он понял, что для того, чтобы трудящимся страны было под силу менять мир, надо, чтобы вся страна работала, как единый монолит. А для этого нужно нести людям знания, вооружать их информацией о происходящем в стране и мире. Тогда они будут делать все сознательно и осознанно. И он стал пропагандистом…

Когда-нибудь девушка в красной косынке придет к нему и вместе с газетами принесет давно обещанный томик Маркса. И будет он ночами корпеть над ним, как корпел бы какой-нибудь монах над засаленной библией. И откроется ему предсказанный классиком путь из царства необходимости в царство свободы.

И будет он мечтать.

Будет он мечтать о том времени, когда трудовой народ всего мира сбросит с себя оковы, жизнь станет светлой и свободной, и он повезет свою комсомолку в деревню к родителям.

Зайдет с ней в хату. Первым делом скажет своей набожной матери: «Убирай, матушка, свои иконы подальше. Все! Теперь не надо у боженьки просить рая небесного, у нас на всей планете установился рай земной!»

А батя, седой такой, старый, важно спросит его: «Ну, как сынок, мировая обстановка? Как пролетарии? Одолели контру?»

«Одолели, батя! Теперь уже окончательно и бесповоротно. Не вернется больше к вам в деревню помещик, и нас капиталисты гнобить не будут».

«А что за красавица из-за твоей спины выглядывает?..»

И тут мысли моего агитатора спутаются. Он ведь повезет свою невесту к родителям, чтобы просить у них благословения, а можно ли будет в новой жизни это делать? Жизнь ведь будет иная, свободная. Не будут же они вставать на колени перед образами. Вроде как и согласие родителей на брак станет пережитком. Но как сами родители примут это? Чтобы сын их женился где-то в городе, не спросившись у них?

Крепко озадачится мой приятель. Придется для новой жизни новые обычаи придумывать. Такие, чтобы и батю с матушкой уважить, и тянущие назад оковы сбросить.

Ох-ох! Знать бы ему, что жизнь вообще пойдет без обычаев, и батя с матушкой пойдут побоку! Да и гламурную красавицу-невесту ни силами, ни посулами не затащишь в тьмутаракань. А вместо мировой революции сплошные головняки.

— Хочешь, расскажу, — говорю я ему с досадой, — какая на самом деле будет жизнь?

— Какая? — он смотрит на меня загоревшимися глазами.

Я осекаюсь. Как сказать этим чистым небесно-голубым глазам, какое жуткое разочарование ждет их? Хандра-хандра! Все в жизни идет наперекосяк. Не так, как у тебя — все ясно и понятно.

Я смотрю в глаза пропагандиста и агитатора далеких двадцатых годов двадцатого века и молчу.

Он терпеливо ждет. Нет, от моего затянувшегося молчания к нему не приходят нехорошие подозрения. Его глаза продолжают гореть чистым огоньком надежды. Он уверен, глубоко убежден в неминуемости светлого будущего и, видимо, по-своему трактует мое молчание: разве легко в нескольких словах описать рай земной?

— Прекрасная… — наконец с большим трудом выдавливаю я, — прекрасная будет жизнь!

Я нажимаю на слово «будет»…

И, если брать по большому счету, то теперь уже и я, быть может, оказываюсь прав. Ведь если подходить к жизни с его огромными мерками, то наше настоящее — это еще не будущее, совсем даже не будущее.

А он свою коротенькую жизнь действительно измерял огромнейшими мерками. Когда он покидал ее, мечась в тяжелейшем бреду на больничной койке, не светлая пора грезилась ему. Ему виделись подступающие со всех сторон враги. И он остервенело бился. Но бился не за свою жизнь, не с мучительной смертью, а с навалившейся на него контрой. Так и ушел… положив свою маленькую, короткую-прекороткую жизнь на заклание вечности. Как когда-то Иисус Христос…

Откуда мне известно, как он умирал?

Не знаю. Просто известно, и все.

Однако постой! Если ты был, пусть даже не в настоящем, а приснившемся мне мире, у тебя должно быть имя.

Как тебя назвать?

Новым Иисусом я бы тебя и назвал. Но ведь ты будешь категорически против.

Новосибирск, 2009

Иван Соболев. Меж сном и явью.

…Он подошел к тяжелой стеклянной двери и с усилием толкнул ее, преодолевая тягучее сопротивление доводчика. Дверь нехотя поддалась, пропуская его к механическим турникетам, за которыми начинался спуск на станцию.

Время пиковой загрузки еще не началось, потому пассажиров было не так много, и толпиться они начинали не перед турникетами, а чуть дальше, у эскалаторов. Переваливаясь с ноги на ногу, подобно стае пингвинов, они медленно продвигались к движущейся ленте, достигнув которой, привычно прижимались к правой стороне и замирали в равнодушной позе изваяния.

Поток двигался, словно шествие зомби, подчиняясь заученному с детства рефрену — «стойте справа, проходите слева». Но даже когда проходить никто не хотел, левая сторона почти всегда оставалась свободна. Иногда, после долгого стояния в такой «пробке», его посещала крамольная мысль: ведь если занимать обе стороны, то вход на станцию разгружался бы в два раза быстрее. Но такой шаг для толпы был слишком нестандартным, да и проявлять инициативу никто не желал.

В перегруженном метро подчас было сложно даже понять, что происходит — то ли человек движется во всеобщем потоке, направление которого временно совпадает с его собственным движением, то ли, наоборот, живой поток затягивает человека и влечет туда, куда ему, потоку, нужно.

Частицы этого потока стремились не привлекать лишнего внимания, быть как можно более незаметными на фоне себе подобных. И даже одежду носить предпочитали преимущественно темных тонов.

Каждая частица направлялась по своим делам, не замечая соседей ни слева, ни справа, ни, тем более, сзади, выхватывая опущенным под ноги взглядом лишь кусок мраморного пола, на который в следующую секунду надлежало поставить ногу. Смотреть друг на друга частицы, похоже, боялись — взгляд, направленный вниз, вид мраморной плиты, закрывавшей все поле зрения, позволял ощущать себя в некоем обособленном закрытом пространстве, которое создавало хотя бы иллюзию безопасности и защищенности. Не только и даже не столько от вероятной агрессии, сколько от возможных просьб и пожеланий извне. «Я тебя не вижу, я освобождаю себя от муки принятия решения — отвечать тебе или пройти мимо. Оставь меня, обратись к следующему, ведь нас тут так много, почему именно я?»

Но, несмотря на то, что каждый перемещающийся стремился отстраниться от себе подобного соседа, и вообще от окружающего мира, шаги идущих поблизости очень часто синхронизировались. И тогда под гулкими сводами межстанционных переходов повисала отчетливая дробь, выбиваемая тысячами пар каблуков. «Друм-друм-друм!» — словно с одной линии на другую маршировала колонна солдат.

В этом потоке ему приходилось двигаться дважды в сутки. Утром и вечером. Сейчас был вечер.

Спустившись на станцию, он прошел вдаль по серому перрону туда, где останавливался первый вагон состава и где обычно скапливалось поменьше народа. В центре станции толпы следовало особенно опасаться — были случаи, когда случайно потерявшего равновесие человека не замечающие ничего вокруг себя окружающие так же случайно сталкивали на пути.

С неприятным скрипящим звуком к перрону подошел поезд, и автоматические двери, раскрывшись, принялись поглощать серо-черную биомассу. Она втекала в чрево вагонов через раскрытые прямоугольники, освещенные электрическими лампами, растекалась по сиденьям, повисала на поручнях. Отстраняясь от грохота и скрежета, многие затыкали себе уши наушниками, из которых изливалось некое нагромождение звуков, именуемое музыкой. Оно мало отличалось от внешнего шума, но, по крайней мере, было своим. В том смысле, что его можно было включить или выключить по своему желанию.

Он тоже носил в нагрудном кармане пиджака цифровой плейер. Но сейчас никакой музыки не хотелось. Поспешив занять относительно уютное место у двери, он облокотился на стену и погрузился в тягучую полудрему, пытаясь полностью отстранить себя от окружающего мира. Под убаюкивающее покачивание вагона внешние звуки постепенно отодвинулись на дальний план, отступая перед совсем не к месту появляющимися и далеко не всегда удобными собственными мыслями.

…Очередной день прожит. День, одновременно похожий и на «вчера», и на «завтра», как похожи друг на друга ступени эскалатора. Но если ступени роднил между собой их общий конструктивный смысл, то прожитые дни — их столь же общая бессмысленность.

Подобно многим другим труженикам «развитого общества потребления», он не мог понять, зачем каждое утро приходит в свой офис, для чего и какой цели отдает свое время, на что расходует жизнь. Впрочем, практически всех окружающих такая ситуация вполне устраивала. В конце концов, хорошо, что работа есть, а уж где, кто, как и когда использует результаты — какая разница? И вообще — «вам денежки платят, так сидите и выполняйте то, что от вас требуется, у других еще хуже».

Жизнь шла по многократно и многодневно наезженной и накатанной колее. «Дом-метро-работа-метро-дом». Впрочем, и само понятие «дом» с каждым годом стремительно теряло обретавшийся веками духовный смысл, все больше роднясь по сути своей с убогим термином «ночлежка».

Некоторое время назад хоть какую-то радость посреди всей этой повседневной пресности приносили вечера. Кто-то ее находил за бутылкой пива в баре, кто-то в фитнес-зале, кто-то в компьютерном игровом центре. Варианты, в принципе, были. Но после законодательного закрепления шестидесятичасовой рабочей недели даже такие бесхитростные занятия стали занимать все меньше и меньше места в ежедневном распорядке жителей мегаполиса. В итоге и без того не очень-то склонные к взаимным контактам люди стали еще меньше общаться между собой. Если, конечно, не считать общением процесс вынужденного подчеркнуто-корректного взаимодействия на рабочем месте и приторные корпоративные вечеринки, на которых десять-двадцать абсолютно чужих друг другу человек были вынуждены совершать некий ритуал и, в соответствии с рекомендациями бизнес-психологов, показывать свою якобы сплоченность и расположение друг к другу.

Нет, об этом лучше не думать. Да и вообще лучше не думать. Во всяком случае — сейчас.

Некоторое время назад он еще хотя бы внутренне сопротивлялся этому распорядку — словно память «прошлой жизни» давала знать о себе. Но сейчас уже почти смирился с окружающей реальностью — ведь даже на то, чтобы просто осмыслить и попытаться понять происходящее, не оставалось уже ни времени, ни сил. Да и большого желания тоже не было, поскольку обыденность с каждым днем все больше и больше гипнотизировала и затягивала. Вот сейчас он вернется. Приготовит ужин. Посмотрит в окно. Ляжет спать. И завтра все повторится сначала. И сколько бы он ни понимал, что это не только «не его», но и вообще не то, для чего стоило появляться на свет и жить — сам он ничего не сможет изменить. А другим, наверное, и не надо…

Голова слегка качнулась, ударившись о поручень. Остатки дремы нехотя отступили, полусонный взгляд механически отметил за окном проблеск знакомых огней его станции. Пора.

Он вышел из поезда, поднялся вверх, перешел улицу и, не глядя по сторонам, пошел туда, где за ветвями еще не окончательно убитых жарой и городским воздухом деревьев в мареве летнего смога угадывался силуэт белой многоэтажки.

Прислонив к сенсору электронный ключ, вошел в подъезд. Относительно чистый, но неимоверно скучный. Кафельные стены с типовым узором, пластиковые ящики с искусственными цветами, вандалоустойчивая кабина лифта, немигающий свет диодной лампы… Еще один электронный ключ, автомат для чистки обуви, металлическая дверь, и — вот он у себя. Дома. А точнее — в бетонной коробке с кондиционером, увлажнителем и прочими прелестями, в том мире, который общество отводило своему «цивилизованному потребителю» для того, чтобы коротать время между посещениями офиса.

И даже здесь его дорога была предопределена.

Прихожая — скинуть уличные кроссовки, надеть домашние тапочки.

Ванная — умыться под струей воды из-под крана, плеснуть на руки и в лицо дезинфицирующим составом.

Туалет — без комментариев.

Кухня…

Достав из холодильника коробку с ужином и сунув ее в микроволновую печь, он нехотя подошел к окну.

Взгляд уперся в немытое стекло, за грязевыми разводами которого над завешанными рекламой крышами в трепещущей дымке городского смога и испарений колыхалось что-то желто-красное, претендовавшее называться закатным Солнцем. День клонился к завершению, не оставляя после себя, как и следовало ожидать, ничего — ни эмоций, ни впечатлений. Ни хороших, ни плохих.

И от этого равнодушного спокойствия было особенно тяжело.

…Как было бы хорошо, если бы Родина вдруг позвала…

Но Родина не зовет. Родина молчит. Родине давно ничего не надо, кроме сытости и ублаженности. Да и есть ли она здесь, эта самая Родина? И — самое главное — способен ли он сам, будучи таким, как сейчас, откликнуться на подобный призыв, даже если вдруг тот и прозвучит?

Обрывая как всегда не к месту нахлынувшие мысли, микроволновка тоскливо запиликала таймером. За ее стеклом слегка дымилась пластиковая коробка с подогретым куриным бедром и картошкой — типа, ужин. Дешево, надежно и практично. Готовится за две минуты, съедается за пять, если по сторонам не глазеть.

«…А ведь когда-то пропадать часами на кухне, стараясь приготовить что-то оригинальное, особенно в ожидании гостей, для многих было весьма увлекательным занятием. Впрочем, это было очень давно — в ту эпоху, когда еще отмечались праздники и когда люди еще ходили друг к другу в гости. Говорят, что даже не только по праздникам».

Покончив с едой, он отправил коробку в утилизатор. И пока тот урчал, перемалывая органическую смесь, он снова посмотрел на окно, на изогнувшуюся в пробке вереницу автомобилей.

Из открытой форточки кисло пахло сгоревшей помойкой. Этот запах, словно струя нечистот, врывался в комнату вместе с монотонным гулом вечно стоящего в пробке шоссе — приезжие покидали задымленный город, оставляя за кормой своих автомобилей повисающую над трассой белесую бензиновую дымку. Он протянул руку — петли со скрипом провернулись, замок встал на упор, и под потолком повисла некая иллюзия тишины. Иллюзия — потому что машин было слишком много, и даже установленные при недавнем ремонте новые окна уже не могли противостоять шуму многих тысяч моторов и матерной брани гудков. Ну, и то ладно.

Где-то далеко, в самых глубинах мозга снова шевельнулась мысль. На этот раз похожая то ли на забытую сказку, то ли на свежий бред — будто когда-то давно из этой форточки еще пахло весенним дождем и молодой листвой, а с улицы доносились лишь удары мяча о землю на детской площадке, трель велосипедных звонков и легкое стрекотание мопедов. Но он даже не стал ловить за хвост ускользавшую картинку, уже казавшуюся галлюцинацией. Лишь подошел к кровати и устало распластался на матрасе, разминая затекшую от долгого сидения спину.

Здесь хорошо. Единственное место, куда в этом мире, похоже, еще можно прийти, чтобы было хорошо. На целых шесть, а иногда даже на семь часов до следующего утра. Пока будильник не объявит начало очередного дня, такого же серого и бессмысленного, как тот, что ему предшествовал, и как тот, что последует за ним.

Он повернулся на левый бок, и почти с первым вздохом его повлекло куда-то в мягкую бездну, где перед ним распахивались ворота совсем другого мира.

Мир этот каждый раз был разным. Очень часто из него так и не хотелось выходить. Как было бы хорошо, если бы именно так произошло и сейчас…

* * *

…Он почувствовал легкий толчок в плечо.

Сознание отказывалось что-либо понять. Мысли путались. Что это? Где я? Что происходит вокруг? И лишь спустя пару секунд он осознал, что никто его не толкал, это он сам почему-то лежит на коленях у другого человека.

Пахло хвоей. Так сильно, как никогда в его жизни. А еще — дымом. Вкусным и бодрящим дымом смолистых поленьев, поглощаемых веселым пламенем горевшего рядом костра.

По сторонам высились сосны. Стройные упругие стволы, казалось, были натянуты между небом и землей, словно гигантские струны, по которым изредка проводил своими могучими пальцами налетавший со стороны ветер. И тогда они издавали низкий, тягучий монотонный звук.

А вокруг костра сидели люди. В зеленых штормовках, с пестрыми нашивками на рукавах и надписями на спинах. Они о чем-то оживленно разговаривали, но слова их доносились словно из-за какой-то тягучей пелены, и сразу понять их смысл было нельзя. И вот он уже начал что-то разбирать на слух, но в этот момент голоса неожиданно стихли, и он даже не увидел — почувствовал на себе взгляд сразу нескольких пар глаз.

— Что случилось? С ним все в порядке?

— Подбавьте огня, живо!

С глухим стуком в пламя упали еще несколько поленьев. Забегали, заплясали на хвойных боках оранжевые саламандры, сливаясь с синими струями горящей смолы. Бойкие искры, закручиваясь в спираль, преодолевали тяготение, устремлялись в ночную темень и исчезали где-то высоко над головой, вливаясь в раскинувшуюся над темнеющими сосновыми кронами звездную сыпь.

Одна из звезд неестественно выделялась среди прочих своим изумрудным цветом. Он смотрел вверх и не мог ничего понять, потому что знал: зеленых звезд не бывает в природе. Вернее, человеческий глаз просто не может увидеть их зелеными. Но она светила над ним, незнакомая таежная звезда, словно показывая, что даже невозможное иногда бывает возможно.

И среди раскинувшихся в пространстве светил неспешно двигались три ярких огня — зеленый, красный и мерцающий белый, изливая на Землю далекие звуки звонкой песни четырех турбин.

Над тайгой плыл «Ильюшин».

И только тут он окончательно пришел в себя и увидел склонившееся над своим лицом чудо. Темноволосое и голубоглазое, от свисавших кончиков волос которого почему-то отчетливо пахло свежими яблоками.

— Ты чего?

— Ничего страшного. Похоже, я немного уснул. Только…

— Что «только»?

— Да бред какой-то успел присниться… Чушь полнейшая, даже не все запомнил. Какое-то метро… Другая страна — мерзкая, холодная, чужая… И тебя там нет…

В глазах у Чуда мелькнула озорная искорка.

— Ну, я не знаю, куда там тебя закинуло — ты странник еще тот, с тебя и не такое станется. Но вот последнее обстоятельство лично мне очень не нравится! Ты вообще здоров?

На его лоб легла мягкая и прохладная ладонь. Очень хотелось, чтобы она там и оставалась. Но мгновения радости были недолгими — Чудо убрало руку и уже совсем серьезно произнесло:

— Знаешь что? Давай-ка ты спать по-нормальному пойдешь? Я понимаю, что завтра выходной, но так накапливать усталость — это не дело. Вставай, я тебя до избы доведу.

Ему было все равно, куда идти. Тем более, что первые секунды Чудо откровенно держало его за руку и лишь потом, словно испугавшись чего-то, аккуратно отпустило и спрятало свою ладонь в карман штормовки.

Ночь…Дорога… Лес… И — они. Молча идущие куда-то вдаль.

Чудо первым нарушило молчание.

— В общем, ты сейчас ложишься и приходишь в себя. Понятно?

— Не хочу. Вдруг опять эта чушь приснится?

Чудо по-детски потеребило кончики темных, как смола, волос и улыбнулось.

— Приснится чушь — зови нас, мы ее быстро прогоним.

И он спросил уже просто в порядке доброй шутки

— А вы никуда не исчезнете?

— Если ты сам нас не бросишь — то никуда и никогда!

Усталым взглядом он посмотрел на Чудо, которое стояло совсем-совсем близко и так же устало, но с какой-то только ему присущей чудесной нежностью смотрело прямо на него.

И казалось, будто свет той самой Зеленой Звезды преодолел тысячи световых лет сквозь космическую бездну лишь для одной-единственной цели — отразиться сейчас в этих чудесных глазах…

Сзади под подошвой чьего-то сапога легко хрустнула ветка. И на дороге словно из ниоткуда возник человек с комиссарской нашивкой на рукаве.

— Гуляете? — с легкой улыбкой спросил он. — А ведь, поди, полночь уже! Ну ладно, перед выходным можно.

И, обменявшись с Чудом дружеским взглядом, продолжил.

— По итогам семестра у нас очень хорошие результаты. Наш участок практически полностью готов к сдаче, остались небольшие доработки. По сути, косметические — там и одной бригады будет достаточно.

— Паш, а про следующий месяц уже что-нибудь известно?

— Знаю, что вторая смена должна прибыть со дня на день. Может быть, они уже здесь — видели, «борт» над нами прошел? Так что дня через три уже будем дома. Но если кто-то хочет остаться — думаю, можно будет со штабом стройки этот вопрос решить.

— А ты сам-то как?

— Скорее всего, остаюсь. Втянулся уже. Да и матери дополнительные деньги лишними тоже не будут.

Чудо задумчиво подняло глаза к небу и снова затеребило свисающие через плечо волосы, собирая косичку. Комиссар тем временем осторожно поинтересовался:

— Что это у тебя боец такой помятый?

— Да не помятый он, все нормально. Просто вчера всю ночь струны дергал, сегодня смену простоял, и после тоже на ногах…

— Так уложи его! Мне тебя учить, что ли?

Чудо слегка покраснело, но нисколько не растерялось.

— Федюнин, тебе сколько лет?

— Двадцать два, а что?

— А шутишь хуже пэтэушника. Правильно тебя в команду КВН не взяли!

— Да ладно, не злись! Это я так… В общем, давай, укладывай этого «непокорного» — он нам всем еще здоровый нужен. А потом зайди ко мне — надо подумать, как пересменок будем проводить.

Чудо снова слегка улыбнулось и посмотрело на комиссара уже с оттенком легкой иронии, но тот быстро спохватился:

— Если, конечно, никто против не будет!

И теперь рассмеялись уже все трое.

— В общем, сейчас не мешаю, но через полчаса жду!

Комиссар по-военному развернулся на каблуках и ушел в сторону пляшущего между сосновых стволов костра.

А они снова остались вместе.

Он, Чудо, лес, дорога и Зеленая Звезда.

— Ну что, пошли?

— Слушай, а давай на берег сходим? На ночную стройку не хочешь посмотреть?

Однако на эту уловку Чудо не поддалось.

— Значит, так. Я сейчас на кухню, а у тебя есть пятнадцать минут. Если после них я не услышу тебя на крыльце — пеняй на себя, понял?

Чудо развернулось и вприпрыжку побежало к стоявшей неподалеку избе, над крыльцом которой развевалось два флага — Страны и института.

А он вдруг отметил, что за всю свою жизнь еще никому и никогда не позволял собой так командовать. Но почему-то знал, что ровно через пятнадцать минут он войдет в этот дом, ставший для отряда общежитием. И вовсе не потому, что чего-то или кого-то испугался.

…Стоя у самой кромки обрыва рядом с приятно пахнущей смолистой сосной, он смотрел вниз, в сторону реки — туда, где под прицелами прожекторов трудилась ночная смена. Справа долетал низкий гул — где-то внизу вгрызались своими отвалами в земную твердь бульдозеры, освещая стройплощадку яркими фарами на крышах кабин. И мечущиеся в темени лучи в этот момент зримо напомнили ему кадры из «Освобождения», наступающую в свете прожекторов танковую цепь. Интересно, если лопату сравнивать с винтовкой, — не зря же она называется штыковая, — то бульдозер, наверное, чем-то подобен танку?

Вот она, перед ним, в реальном воплощении — его давняя детская мечта. Быть сильным человеком в сильном мире среди сильных людей. Он здесь. Он нужен. И он там, где ему хотелось быть! Дом, как в давней песне из другого прекрасного фильма, остался далеко позади, «за дымкою степною». Пять тысяч километров — так далеко ему еще не приходилось забираться. А ведь можно было остаться в Москве, в городском отряде. И работать на ремонте корпуса своего же института. И жить у себя дома. И каждый день на работу на метро, а не на вахтовом «ЗиЛе». И, конечно, это тоже было бы серьезным и нужным делом, но так хотелось именно сюда. И чем только она так манит, эта туманная даль?

Его взгляд зацепился за черневший вдали контур моста, мощной дугой изгибавшегося над свинцовой лентой реки. По которому, словно вереница светлячков, двигалась цепь самосвалов. И сквозь подступающую дрему он отчетливо ощутил жгучее желание — жить! И не только для того дела, с которым связан, но и для того, что ему сопутствует и о чем ни на каких собраниях и планерках не говорят, а лишь вспоминают потом, в комнатах городских квартир и институтских общежитий.

И еще он понял, что завтра утром с первым же попутным грузовиком уедет в город, где разыщет среди сохраненных строителями сосен здание почты и отправит домой телеграмму о том, что вернется еще через месяц. Который проведет здесь. С отрядом. С комиссаром. И, конечно, с Чудом.

Но это будет завтра. А сейчас — в избу. Спать.

Москва, 2011

Елена Бабич. Один маленький шаг.

Мы шли по стилизованным под отсеки космического корабля залам музея. Экспозиция макетов спутников сменилась залом, посвященным орбитальным станциям, дальше должны были быть планетоходы и в самом конце — Марсианская выставка. Вот туда нам и было надо, но вначале хотелось взглянуть на макеты «Бурана» и «Клипера», на крылья которых когда-то возлагались большие надежды. Эх, милые птички, им так и не дали расправить эти самые крылышки!

«Клипер» мы все-таки потрогали, точнее, Ната погладила прозрачную носовую часть. Я же провела пальцами по крыльям. И пока наши действия не заметил смотритель, рванули в помещение Марсианской выставки.

Жаль, что в музее нет ничего настоящего! Только модели, макеты, копии, панорамы. Как при таком лицемерии поверить в притягательность чужих планет и романтику космических путешествий?!

Но мы верили.

Мы мечтали летать. Выйти в большой космос. Ступить на поверхность далеких планет. Неважно, откуда взялись такие мечты. Может быть, из зачитанных до дыр старых книг фантастов-мечтателей, из заученных наизусть фильмов. Или из непонятной тяги выйти за пределы себя, привычного окружения и, в конечном итоге, земного притяжения.

— Ой, а эти фотографии я в Сети видела, но здесь они почему-то красивее! — восхищенно залепетала я.

— Марсоходы!

— Космический корабль!

— Марсианская база!

— Лучше на картины гляньте! — ахнула Ната.

Картины казались чужеродными, особенно после металла и пластика, кнопочек и панелек. Такой контраст приятно удивлял.

Глубины космоса с извилистой полосой Млечного пути, который сливается с обыкновенным асфальтированным шоссе и кажется дорогой, вымощенной желтым кирпичом. Глядя на нее, мы верили, что она приведет нас в заветный Изумрудный город. И не важно, что Страна Оз будет находиться на другом конце галактики. Неважно, что на ногах путешественников будут не серебряные башмачки, а ботинки спецкостюма, и принесет их туда не ураган, а гипердвигатель.

Но во всех работах главенствовал человек в образе покорителя. Конечно, все это фантазия! Без нее никак и никуда. Это она тянет вверх, вширь и дальше.

Только одна картина выбивалась из общего стиля композиции. На фоне красно-желтого огненного заката, среди гор и монументальных построек, сливающихся со скалами, изображена женщина. Выражения лица не разобрать — она склонила голову под тяжестью грустных мыслей, а, может, разглядывала город, расположенный внизу.

Картина не только нас очаровала. Возле нее замер мужчина с карманным компьютером. Он смотрел на полотно с не меньшим восхищением, чем мы, точнее, я и Ната. Варя же ходила вокруг макета марсианского вездехода. Правда, в восхищении мужчины чувствовалась капелька тоски.

— Не правда ли, удивительная работа? — он повернулся к нам.

Очки в тонкой оправе на носу с горбинкой и аккуратная бородка придавали его внешности чуточку старомодности, чудачества и инородности. И не наша страна ему была чужой, а все вокруг: выставка, Москва, даже сама Россия, а, может быть, и данная точка пространства — времени.

— Можно лишь ради нее приходить…

— Ради картины приходить в музей космонавтики? — я не смогла сдержать удивленный возглас. Своих подруг я опередила на считанные секунды. Кто-то из них точно спросил бы о том же.

— А все эти макеты посадочных модулей, космических станций, обсерваторий и роверов могут создать ощущение присутствия на другой планете?

— Не очень.

— А картина может, — продолжал он. — И слово перенесет вас в другую галактику, хотя ваше тело так и останется во власти физических и химических законов Земли.

— Картина красивая, но она может быть и не причастна к путешествию на Марс, — возразила Варя. — Местность можно назвать тридесятым королевством, и никто не удивится перемене.

Он улыбнулся по-доброму, предвкушая яркую и неоднозначную беседу. А еще приподнял правую бровь.

— Правда? А вдруг так и было когда-то на Марсе? А вы разве не чувствуете, что воздух разрежен, сух и неприятен на вкус? Им нельзя дышать. Но это сейчас. А мы ведь пока там, — мужчина махнул рукой, указывая на картину.

Каждая из нас шумно вдохнула, пытаясь почувствовать инопланетный воздух.

— А под ногами шуршит песок, даже когда вы стоите на смотровой площадке.

Я шаркнула ногой, на секунду мне показалось, что под ногами совсем не плитка, а пустыня.

— Вас окружают горы, красные горы в бежевой дымке на горизонте.

Мы всмотрелись в аккуратные мазки на полотне. Там были рыжие горы, высыхающие озера с зеленоватой водой, чахлые кустарники. Но были и величественные постройки, обелиски и пирамиды. Был другой мир. Не наш.

— Вы пришли сюда не любоваться миром красных оттенков, а прощаться с ним. Это ваш последний закат. Завтра вас будут ждать другие земли, другие звезды, другое время и другое пространство. Ветер играет с подолом платья, треплет волосы, заглушает стук сердца. Он поет вам на прощанье свою песню, и вы начинаете ему подпевать, не зная слов, не зная языка, но вторя душой. Все еще не верите?

Картина, только что стоявшая перед глазами, пошла трещинами и рассыпалась на мелкие кусочки. Да, их можно собрать и смотреть на них через трубу калейдоскопа, но все равно они останутся цветными осколками.

— Верим, — еле проговорила я.

Горло пересохло, как будто я глотала сухой пыльный воздух, а губы обветрились.

Мужчина снова улыбнулся. Но не как победитель, а как учитель, когда его ученики выходят за рамки разжеванных знаний в книгах и начинают сами анализировать ситуацию, выдвигать предположения и выстраивать умозаключения.

— Как вас зовут?

Нет, он обратился не только ко мне, а ко всей нашей троице. Мы представились, но сказали почему-то только имена.

— А меня — Олег Владимирович Беляев.

Он хотел продолжить разговор, но мы расширили маленькую паузу длинным удивленным вздохом. Неужели перед нами сам Олег Беляев?! Один из тех космонавтов, что побывали на Марсе двадцать лет назад? Не может быть! Не может же он так просто разговаривать с любопытными школьницами!

— Предлагаю переместиться в местное кафе. Если верить рекламе, здесь можно попробовать еду космонавтов. Не знаю как еда, а вот напитки вам не помешают. Марс забрал у вас кое-какие силы.

Когда мы покидали помещение, я бросила прощальный взгляд на картину. Наверное, с воображением сыграл злую шутку рассказ Беляева, но смотрела я на нее по-другому. И видела не просто мазки краски, а кусочек другой планеты.

Мутный красный закат, массивные постройки в рыжей пыли. И привкус надвигающейся беды. Запах катастрофы. И надрывное завывание ветра…

А затем был Марс.

Нет, мы уже сидели не за столом кафетерия, а гуляли по красной пустыне и среди руин покинутых городов. Мы изучали образцы и пробы, искали признаки жизни на мертвой планете. Были песчаные бури, поломки оборудования, странные сообщения в эфире. Чего только не было!

Мы летели на космическом корабле обратно к Земле. Счастливые и гордые собой, будучи почти героями. Делали свою рутинную работу. Иногда приходилось вступать в бой, нет, не с всевластием космоса, а с собой и техникой. Поломка на поломке, но все равно мы двигались вперед, к дому.

Но самым заманчивым оказалось предложение Олега Владимировича посетить конференцию, приуроченную к открытию выставки. На ней должны были присутствовать не только ученые и инженеры, но и космонавты. Как же можно было отказаться от такого предложения?! Конечно, мы согласились.

— Подождите здесь, я зарегистрирую вас и попрошу внести ваши фамилии в список участников задним числом. И оформлю пропуска. Школа № 117, верно?

— Да.

— Только никуда не уходите, хорошо?

— Ага.

Олег Владимирович волновался больше нас, может быть, именно это волнение подтолкнуло Варю к неутешительным выводам.

— Что-то он не очень похож на Беляева, — в ее голосе звучали все оттенки сомнений.

Она всегда искала подвох даже в самых твердых и кристально честных утверждениях. Наверное, если бы Варя могла, то опровергла доказательства всех теорем.

— Ну, так двадцать лет прошло, тут каждый не похож будет, — сказала Ната, приготовившись отстаивать выбранную позицию.

— И что? И на космонавта он не очень-то похож!

— А ты со многими космонавтами общалась?

— Ну…

— А вам не все равно? Похож или не похож, но он проведет нас на конференцию! — заключила я.

Не хватало еще споров о космонавтах. Ведь никто из нас никогда не видел вживую покорителей космоса. А так у нас есть шанс понаблюдать за ними, пусть издалека и исподтишка. Такой шанс упускать нельзя.

— А тебе не все равно, что нас обманывают? — Варя немного остыла, но не отступила.

— Я не чувствую обмана.

— Он что-то не договаривает. Но самую незначительную малость, — поддержала меня Ната.

Мы еще не настолько хорошо разбирались в людях, чтобы сходу определить их намерения, но отличить хорошего человека от плохого все-таки умели. Да и пока еще не растеряли доверия к людям, пусть даже совершенно незнакомым. Жить в сомнениях, оглядках и, в конечном итоге, с паранойей мне не хотелось. И моим подругам, наверное, тоже.

Варя будет и дальше сомневаться, Ната верить, а я метаться между ними. Поэтому в спорах подруг я часто становилась крайней, так как не могла занять ни одну из позиций, а оставалась где-то посередине со своим мнением.

Продолжить спор «верю — не верю» мы не смогли, вернулся Беляев. Раздал нам значки-бейджики и повел в конференц-зал. Вот-вот все должно было начаться.

Участники конференции, журналисты и простые слушатели были настолько увлечены собой, своими знаниями и достижениями, что не обращали на нас внимания. Никого не смутили три школьницы и мужчина с внешностью профессора и восторженным взглядом подростка. На нас никто не смотрел ни в коридоре, ни в самом зале, когда мы занимали места. Надо было радоваться, но меня этот факт расстроил и немного насторожил.

Мужчины в военной форме с рядами наград говорили много и ни о чем. То же самое, только скрытое за мишурой трудно выговариваемых терминов, вещали и люди в наглаженных костюмах с выражениями лиц снобов. Были и космонавты. Бывшие, нынешние. И они что-то рассказывали, туманно, чтобы не догадались о сожалении и горечи в каждом слове.

Они говорили, а мы слушали. Я глотала каждое слово, но насытиться не получалось, ведь звучали пустышки. Ната, услышав интересные рассуждения или объявление об открытии чего-то там, погрузилась в размышления. Варя же продолжала подозрительно коситься на Олега Беляева. Действительно подозрительно, почему все, кто имеет отношение к космосу, а, тем более, к Марсу, находятся на трибунах, а он здесь — рядом со школьницами в толпе журналистов.

Все они не упускали возможности упомянуть экспедицию на Марс, последний полет дальше орбиты Земли. Оказалось, что человек не так-то твердо стоит на дороге к звездам. Хватило одной ошибки, чтобы отбросить мечту на долгое время назад.

Авария при посадке космического корабля, вернувшегося с Красной планеты, перечеркнула все. Полтора года полета и десять лет подготовки, миллиарды долларов и рублей, вложенных в марсианскую программу, исследования, научные разработки, эксперименты — все стало никому не нужным!

Одна авария. Для правительств, налогоплательщиков, прессы, всей общественности этого хватило. Сначала появились намеки, затем пошли неутешительные выводы, потом загремели обвинения и, в конце концов, большинство исследований, направленных на освоение других планет, было приостановлено. Лаборатории, исследовательские институты искали выгоду не в космических программах, центры подготовки пустели.

Мечта о полетах в космос покрывалась пылью, ветшала и превращалась в тлен. Но для нас она не утратила своей привлекательности. Мы все так же верили, что станем космонавтами, полетим не только к соседним планетам, но и выйдем за пределы Солнечной системы. Звездный путь ждал, манил нас. И мы пройдем по нему!

— К сожалению, Олег Владимирович Беляев не смог приехать на конференцию, — объявили перед самым окончанием.

Улыбка на губах нашего соседа заставила нас переглянуться. Что здесь не так? Что-то не сходится. Если с нами рядом сидит настоящий Олег Беляев, то почему он не хочет выступить? А если не он, то откуда ему знать столько про Марс и полет к нему?

— Олег Владимирович, вы же не были на Марсе? — спросила Варя, когда мы выходили из зала.

— Был, — вопрос Вари нисколько не смутил его.

Безмятежность никуда не исчезла, и голос не дрогнул. Он говорил правду, но…

— Это неправда. Вы врете.

— Нет. Я действительно был на Марсе. Но я не летал на космическом корабле, никогда не надевал скафандр, не проводил никаких исследований. Но разве это мешает мне утверждать, что я был на Марсе?

— Но как тогда это возможно? — Ната не столько подвергала его утверждение сомнениям, сколько хотела прояснить для себя возможность такого путешествия.

— Вы еще не поняли? Вы уже путешествовали вместе со мной! В кафе. Вы поверили тогда, так что же мешает вам поверить еще раз?

— Поверить в то, что вы Беляев? — уточнила Варя, глядя на него с укоризной.

Она все еще считала, что Олег Владимирович нас обманывал. Но я согласилась с Натой — он кое-что нам не договаривал. И это кое-что было совсем ничтожно.

Мужчина вместо ответа достал из кармана пиджака удостоверение личности и протянул его Варе. А я и Ната придвинулись к ней, чтобы рассмотреть документ.

«Беляев Олег Владимирович.

Возраст: 47 лет.

Род занятий: журналист, писатель».

— Теперь вы мне верите? Так получилось, что меня зовут так же, как и одного из космонавтов.

— Но все ваши знания?

— Знания? Я пишу книгу о путешествии на Марс, и мне положено изучить весь доступный материал. Я должен знать даже больше, чем все.

— Но вы так убедительно рассказывали!

— Я писатель, и поэтому должен быть убедительным.

— Но почему вы сразу нам не сказали, что пишете книгу?

— Тогда бы вы не отправились в путешествие и не побывали на другой планете. А сейчас мне пора идти. Надеюсь, мы еще встретимся. На подобной конференции, где выступать будете вы как причастные к космонавтике. Мы все-таки пройдем по Звездному Пути. Иногда для путешествий нужна самая малость — горчинка тайны. А для нее хватит и недосказанности, возможно, только она хранит мечту.

Киев, 2012

Анна Горелышева. Марш энтузиастов.

Потому что ты уже был там, Нео. Ты ведь знаешь, куда ведет эта дорога, и ты знаешь, где она закончится. И я знаю: тебя это не устраивает.

х/ф «Матрица»

— Я не могу вернуться.

— Нет, не можешь. Но если бы мог,

ты бы захотел вернуться?

Там же

— 1 —

Тимур удостоился великой чести быть показанным в вечернем выпуске новостей. Как раз в самое дорогостоящее время, когда полтора миллиарда телезрителей «ближнего света» тупо пялятся в мерцающие экраны в ожидании сенсаций, пусть и рутинных. Правда, сначала он не знал, что его снимают, точнее, что передача идет прямо в эфир. Не знал, пока психолог после очередного вопроса неожиданно не попросил: «А теперь посмотрите в камеру!» Тимур послушно поднял глаза — где камера, он догадывался. Зрители перед экранами увидели его устало-покорный взгляд, какой бывает у человека, которого будильник поднимает в шесть утра на работу.

— Итак, может быть сейчас, когда на вас смотрит практически вся страна, вы сможете внятно объяснить мотивы ваших поступков? — продолжал психолог.

— У меня нет комментариев… — выдавил Тимур, опустив глаза.

— Но вы осознаете, что вам придется отвечать по всей строгости закона?

— Да, я уже говорил.

— Вы хотите сказать, что готовы к этому?

— Нет, но… Как уж получилось.

— Значит, вы понимаете, что вас ожидает?

— В полной мере, — Тимур вяло усмехнулся. — Наслышан. Не я первый.

— И вы считаете это наказание заслуженным?

— Вам виднее. Выбирать не приходится.

— Ну, хорошо. Может быть, вы хотели бы что-то добавить от себя? Сейчас вас видят миллионы телезрителей.

Тимур подумал несколько секунд. По законам жанра ему полагалось процитировать что-нибудь из «Манифеста хакеров», но он сказал то, что действительно хотел сказать:

— Очень-очень скоро машины станут умнее людей. И мне очень жалко, что я этого не увижу…

— 2 —

— Надеюсь, вы внимательно прослушали инструктаж, — сказал техник обязательную фразу после того, как Тимур облачился в соответствующую одежду. — У вас есть какие-нибудь вопросы?

Лицензионное соглашение. Да, я принимаю условия. А согласился — дальше пеняй на себя.

— Какие уж там вопросы, — мрачно пробормотал Тимур.

— Отлично. Вот ваши документы. Адрес будущего места жительства вы знаете. Институт, куда вас якобы перевели — тоже. Как видите, мы выполнили все ваши пожелания.

— Вижу, спасибо, — буркнул Тимур. Не на улицу выкидывают — гуманисты!

— Разумеется, вы можете отказаться от всего этого, вам предоставлена полная свобода, — добавил психолог, тонко усмехнувшись. — Уникальный шанс начать жизнь заново.

— Спасибо, я подумаю об этом, — Тимур ухмыльнулся — через силу, но надо же продемонстрировать спокойствие и готовность умереть за свои идеалы…

— Электронные часы придется оставить здесь, — напомнил техник.

Тимур без возражений расстегнул ремешок и положил часы на стол. И это заметили. Бдительные, черти!

— А можно мне взять с собой десяток перфокарт с кодом полиморфного вируса? — невинным тоном как бы между прочим поинтересовался Тимур. Глупый вопрос, но умнее ничего в данный момент в голову не пришло.

— Могу вас заверить — это не пригодится, — улыбнулся психолог.

«Ненавижу психологов», — подумал Тимур, а вслух сказал:

— Тогда дайте мне один телефонный звонок.

— А это можно, — психолог согласился так быстро, как будто только этого и ждал. Тимур ошалел от неожиданности — неужели и вправду дадут?! Он и звонить-то никуда не собирался, просто так сказал, чтобы позлить психолога.

— Вот, — психолог порылся в карманах и с торжественным видом вручил Тимуру двухкопеечную монетку. — Пожалуйста. Прямо оттуда и позвоните!

Тимур молча взял монетку, задумчиво подбросил ее на ладони. Лихо! Юмористы…

— А теперь — вперед, — техник подтолкнул его к выходу.

— 3 —

Тимур стоял на мосту и смотрел в серую Фонтанку. За спиной шумел Невский, мимо двигалась непрерывная людская толпа, моросил обычный мелкий дождик. Если не поднимать глаза, наверное, можно ненадолго забыть о том, что ты очень-очень далеко от всего привычного… Только забыть никак не получалось.

Уже две недели Тимур здесь, но ему все время кажется, что это какая-то игра, или сон, или хорошо нарисованная виртуальная реальность из реконструкторских фантазий… Он несколько раз заходил на их сервера — делать ребятам нечего, вот и развлекаются, ваяют настоящие миры — средневековый Париж, Петроград времен Гражданской войны и прочее и прочее, что, по их мнению, когда-то существовало. Или могло существовать. Сколько на это времени и сил потрачено, Тимур представлял и всегда ужасался. Но зато реальность! Все продумано до мелочей. В продвинутых школах детишек на уроках истории на экскурсии водят по таким реконструкциям. Говорят, что они очень достоверно передают дух времени. По некоторым хорошо отлаженным макетам реконструкторов можно бродить часами, забывая временами, что это только программа. Особенно, если интересуешься этим всем. Тимур, впрочем, никогда не интересовался.

Только здесь тебе не макет. Тимур повернулся лицом к проспекту. Смог смешивался с низкой облачностью, на город наползали сумерки. Слабый желтый свет зажигался в отдельных окошках. Странно все как-то, неудобно, даже пугающе… Как в Зазеркалье — все как-то похоже и в то же время совсем не так… Как шелл на удаленный компьютер, когда, бывает, не сообразить сразу, на какой машине ты находишься…

В порядке исключения отсюда могут забрать за примерное поведение и другие заслуги перед отечеством. Единицы из сосланных возвращались обратно. Их даже иногда показывали по телевидению, в Сети Тимур как-то читал несколько интервью. Но это были, конечно, уже совсем другие люди, хотя СМИ и утверждали, что они вернулись отсюда «в здравом уме и твердой памяти». Во всяком случае, никто не слышал о хакерах, повторно промелькнувших в журналистских сообщениях после подобных ссылок разной длительности…

Как все гуманно, справедливо и продуманно: преступнику сохраняют жизнь, свободу, его даже не ограничивают в действиях. Были, правда, гуманисты, которые кричали, что человек вне своей эпохи нежизнеспособен. Но их быстро заткнули неоспоримым доводом: еще как жизнеспособен, если его поставить перед фактом.

Тимур по привычке побрел в сторону Адмиралтейства, к метро. Потом вспомнил, что станции еще, наверное, нет. Но все равно — надо же куда-то идти… Да, все предельно просто. Как можно в современном мире, пронизанном всепроникающей сетью телекоммуникаций, изолировать человека от компьютера? Если мы ежедневно должны ездить в транспорте, слушать новости, работать, учиться, общаться, наконец?.. Можно. Даже не ущемляя столь превозносимые права человека. Надо просто отправить человека туда, где все есть, а компьютеров нет. Еще нет. И человечество не чувствует в них необходимости…

Тимур поймал себя на том, что рассеянно шарит в карманах в поисках смарт-карты. «Черт!» — пробормотал он. Подземного перехода и синей светящейся буквы «М» на привычном месте не было. Вероятно, не было еще и самой станции «Гостиный двор». Тимур свернул к Публичной библиотеке. Хоть она-то была на месте, и совсем привычная. Перед входом было людно, толпились, оживленно переговариваясь, ребята студенческого вида. Тимур грустно улыбнулся: бывало, он и сам просиживал здесь чуть ли не сутками. Если можно, конечно, говорить об этом в прошедшем времени… Как странно — он не может сейчас войти внутрь, привычно провести смарт-карточкой перед фотоэлементом, просмотреть те же архивы, которые он читал месяц назад…

Тимур сел на скамеечку в скверике у памятника Екатерине, лицом к Публичке. Знакомая библиотека, обычный скверик — здесь, как всегда, людно, привычный шум Невского в двух шагах. Где-то рядом, наверное, из репродукторов на столбах звучала маршевая мелодия, не знакомая Тимуру, но, наверное, хорошо известная людям вокруг, потому что многие улыбались, слыша ее. Тимур вслушался, кажется, даже разобрал некоторые слова: «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!..» Это они про себя поют. Эх, люди, знали бы вы, насколько жалко ваш воспеваемый технический прогресс будет выглядеть через сто лет!

Тимуру почему-то вспомнилось, как в начале лета он сидел здесь же, почти на этой самой скамейке, только через сто с лишним лет, со своим другом-одногруппником. Они ждали, пока откроется библиотека, и тряслись перед экзаменом по схемотехнике. Экзамен предстоял тяжелый, за целый год, сто с лишним вопросов, пятьдесят практических заданий: паяльник, припой, флюс, набор микросхемок, провод в термостойкой изоляции, ножницы, скальпель — а ну-ка, попробуй за полчаса по памяти спаять АЦП, или несимметричный мультивибратор, или простенькое АЛУ. Они тогда рисовали на песчаной дорожке электрические цепи и логические схемки, спорили, придумывали двоичные числа подлиннее и наперегонки переводили в hex. Тогда это было серьезно. Сейчас об этом смешно вспоминать… То есть, было бы смешно…

Почему так, интересно, — его совсем не впечатляет то, что наука и техника сделали возможными перемещения во времени. Почему он две последние недели только и думает о том, что ему теперь делать? Интересно, к этому привыкаешь со временем или просто тихо сходишь с ума?

Рядом с Тимуром сидели бабушка с внучкой дошкольного возраста, они давно говорили о чем-то им обеим интересном, но Тимур заметил их только сейчас и непроизвольно вслушался в разговор. Сначала слова пожилой женщины просто отвлекли его от мрачных мыслей, потом он стал вслушиваться все внимательнее.

— А посмотри, как кругом теперь все чистенько, дома все отремонтированы, освещение какое, — говорила бабушка.

Тимур непроизвольно повел взглядом в сторону проспекта. Чистенько — это точно. Это они здесь молодцы. А вот насчет освещения — его здесь просто нет. Впрочем, откуда им знать?..

— А в войну знаешь, как было? — продолжала бабушка. — Было затемнение.

— Это как? — с интересом спросила девочка. — Совсем свет не включали, да?

— Света не было, внученька, во всем городе не было, топить было нечем электростанции. И мы зажигали такие коптилочки с машинным маслом — фитюльки они назывались. А окна всегда закрывали темными занавесками или фанеркой забивали, чтобы фашист свет не увидел и не прилетел город бомбить.

— Бабушка, а ты бомбу видела?

— А как же не видела. Я знаешь, сколько «зажигалок» с крыши посбрасывала? А один раз прямо в наш дом здоровенная «фугаска» угодила…

— Ой! — сказала девочка, прижимаясь к бабушке. — Страшно?

— Еще бы не страшно! И вот ведь как нам повезло — не взорвалась она. Пробила три этажа, да так и застряла, а не взорвалась. Вот так, а то бы не было ни меня, ни твоей мамы, ни тебя… А вот туда, к Гостиному двору, мы зимой за водой ходили. Там, видно, трубу прорвало, и была такая огромная ледяная шишка, мы с твоей мамой по ней доползали до трубы и брали воду. А потом на саночках везли домой.

— Отсюда? — удивилась девочка. — Это же далеко!

— Конечно, далеко, а что делать. Водопровод-то не работал.

— А в магазин вы ходили?

— Ходили. С ночи очередь за хлебушком занимали. Стоишь, стоишь, промерзнешь до самых костей, а куда деваться. И бывало, люди, кто послабее, прямо в очереди умирали, не дождавшись, пока хлеб получат. А еще неизвестно, могут и не привезти хлеба. И хлеб-то не как теперь, а целлюлоза одна, жмыхи молотые, обмолот от зерна. Сдави — вода потечет. И знаешь, сколько хлеба в войну на день давали? Вот такой малюсенький кусочек, — бабушка показала. — 125 грамм.

— И больше ничего?! — спросила потрясенная внучка.

— В самую голодную первую блокадную зиму — ничего.

Тимур слушал не шевелясь. Он даже почти забыл о том, что десять минут назад ему хотелось рыдать и биться головой о стену от безысходности. Не часто услышишь такой рассказ. Точнее, он никак не мог бы это услышать… Он удивлялся не меньше, чем девочка. В голове не осталось ни единой мыслишки.

— А помнишь, я тебе на Аничковом мосту дырки от осколков показывала? — продолжала бабушка. — Это немец нас снарядами обстреливал с Вороньей горы. Во-он оттуда. Каждый день по два, по три обстрела. И вот по той стороне Невского, которая солнечная, я и сейчас ходить не люблю — она была самой опасной при обстрелах. И, главное, стреляли-то они не просто лишь бы куда, а по самым людным местам — по остановкам, пока транспорт ходил, по очередям возле булочных… А самый сильный обстрел был в августе сорок третьего, тоже рядом, вот там, на углу Садовой. Столько народу погибло… Соседку нашу, мою подругу хорошую, Валю, там убило… Перекрестком Смерти потом стали ленинградцы называть это место…

— Бабушка, а как это в мост осколки снарядные попали, а в коней не попали?

— Это в клодтовских-то, на мосту? А их в войну сняли. Завернули аккуратно и зарыли в землю. Я и сама яму копала, вот там, в садике у Дворца пионеров. Спрятали от фашистских снарядов. И многие памятники так укрыли, — которые закапывали, которые досками обшивали. А один памятник всю войну на месте простоял, знаешь, какой? Суворову у Кировского моста. И даже примета такая сложилась, и все ленинградцы в нее верили, что если не заденет его осколок, то и Ленинград выстоит. Так и получилось. А в подвал дома, где этот памятник собирались укрыть, как раз прямиком угодил снаряд и взорвался… Ну ладно, — бабушка прервалась, хотя, казалось, могла бы рассказывать бесконечно, — пойдем, пожалуй, к дому, темно уже совсем…

Они поднялись со скамейки и пошли в сторону театра. Девочка вертелась вокруг бабушки, видно, выспрашивала еще что-то про войну. Тимур не отрываясь смотрел на них, пока они не смешались с толпой. Обычные люди, рядовые ленинградцы… Ничего не изменилось. Тот же шум Невского, тусклый свет фонарей, перемигивающиеся светофоры на углу Садовой… Только теперь Тимур знал, что угол Невского и Садовой — это «перекресток Смерти». Да еще бодрая музыка над сквериком сменилась более тихой и печальной мелодией без слов.

Хотя бабушка с девочкой говорили о далеком прошлом, Тимур почему-то впервые остро почувствовал реальность происходящего.

— 4 —

Тимур вернулся рано, почти в семь вечера. Сережа Синицын, его сосед по комнате и одногруппник, сидел за столом, что-то читал.

— Привет, — сказал Тимур.

— Привет, — равнодушно отозвался Сережа, мельком посмотрев в его сторону.

С Сережей они почти не общались, так, изредка перекидывались отдельными общими фразами. Тимур обычно старался сбежать из общежития как можно раньше и вернуться попозже, но сегодня так уж получилось — целый день моросил дождь, рано стемнело, было холодно.

Здесь, впрочем, тоже делать было нечего. Тимур возненавидел такие обычные дождливые вечера — ему каждый раз остро вспоминалось, что дома он сейчас засел бы за комп… Очки-консервы, наушники, микрофон, тактильные перчатки и — «мы входим». И никто его не достанет в ближайшие несколько часов. А здесь что делать? Что здесь люди, вообще, делают в свободное время? Читают, ходят в кино… Больше ничего в голову не приходило. И все, что ли?.. Счастливые вы, люди середины XX века, — вы не знаете, что такое НИТ. И не чувствуете, что вы без компа — уже не совсем вы. И вам не кажется, что вы что-то знаете, во всяком случае, знаете, где это можно посмотреть, точнее — нельзя посмотреть… Интересно, это психиатры называют распадом личности?… Тимур бесцельно походил взад-вперед по комнате, постоял у окна, вглядываясь в темноту, спросил у Сережи:

— Можно, я радио включу? Не помешает?

— Включай, пожалуйста… — ответил Сережа. — Я не занимаюсь.

По радио передавали новости — предварительные итоги пятилетки, отчеты о досрочном выполнении плана какими-то цехами каких-то заводов, сводки о темпах роста разнообразных сельскохозяйственных показателей в каких-то колхозах, что-то о траектории полета спутника «Космос-19»…

— Что-что там про спутник? — Сережа заложил книжку пальцем и прислушался к бормотанию радио.

Новости — 1963 год! Парадокс, насмешка…

Потом передали прогноз погоды на завтра, потом включили какую-то популярную песню: «Я верю, друзья, караваны ракет помчат нас вперед от звезды до звезды…» Хотите — честно? Не помчат. Тимур точно знал. А впрочем, может, и помчат, — вы будете сидеть за своими машинами и резаться по сетке в «Звездные войны, эпизод 14». Тимур вспомнил свою любимую игрушку, ему стало совсем тошно, он резко встал и выключил надоедливое радио.

Сережа слегка улыбнулся и, повернувшись к нему, спросил:

— Музыкой не увлекаешься?

— Нет, — коротко ответил Тимур.

— Только такой или вообще?

— Вообще.

Сережа отложил книжку и с интересом уставился на него. Было видно, что ему очень хочется спросить, чем Тимур увлекается, но он прекрасно знал, что рассказывать о своих увлечениях Тимур не склонен. Врать было бы глупо, рассказывать правду — еще глупее. Сереже все равно не понять, чем увлекается Тимур. Он и слов-то таких не слышал. И не услышит в ближайшие лет пятьдесят, а скорее — вообще не услышит. И не дай бог ему когда-нибудь узнать, чем Тимур увлекается, и за что он здесь.

— Тимур, а что ты читаешь, а? — спросил Сережа после некоторой паузы.

Тимур, чтобы отвязаться, необдуманно ляпнул:

— Фантастику.

— А-а… — разочарованно протянул Сережа. — Сейчас все фантастикой увлекаются. А ты это читал? — он показал обложку своей книжки. А. и Б. Стругацкие, «Страна багровых туч».

Тимур напряг память. В детстве он, действительно, перечитал гору разнообразной фантастики — отечественной и зарубежной. Стругацких он смутно помнил. «Страна багровых туч» — это что-то про космонавтов. Про полет на Венеру, кажется. Да, точно — «Hiuss versus Venus».

— Да, — ответил Тимур после некоторой заминки.

— А «Путь на Амальтею» читал? — не унимался Сережа. — Что тебе больше понравилось?

— Мне больше понравились «Стажеры».

— «Стажеры»? А это что? — Сережа растерялся.

— Часть трилогии, — в недоумении ответил Тимур, а потом догадался — черт, а вдруг она еще не вышла? Кто ее знает, в каком году Стругацкие ее написали?

— Не может быть! — заявил Сережа. — Ты давно это читал?

— Не-ет… — неуверенно выдавил Тимур. — Совсем недавно.

— Если бы вышло продолжение, я бы знал! Где ты достал эту книжку?

Вот ведь прицепился — любитель Стругацких!

— Не помню. У кого-то из ребят на три дня выпросил.

— А ты ничего не путаешь?

— Не знаю, может, и путаю.

Сережа вздохнул.

— Странный ты парень, все-таки, — сказал он.

Тимур промолчал. Любители фантастики. Космонавты. Путешественники во времени. Если бы вы знали, какими вы будете!

— 5 —

— Тимур, слышал? После Истории КПСС — не расходиться, — сказал Гриша после второй пары.

— Что — опять собрание?! — ужаснулся Тимур.

— Да. А почему это тебя так пугает?

— У меня дела… — пробормотал Тимур. Разумеется, никаких дел у него не было.

— Не выйдет, — заявил Гриша.

— Это еще почему? — Тимур даже улыбнулся, до того наивной была твердая уверенность Гриши, что он должен остаться.

— Тебя в пионеры принимали? — почему-то спросил Гриша.

— Принимали, конечно, — автоматически ответил Тимур.

— А вот это что значит — помнишь? — Гриша изобразил пионерский салют.

Пока Тимур озадаченно соображал, Гриша бросил:

— Эх ты, общественные интересы выше личных! — и убежал.

Тимур хотел плюнуть на всю эту болтовню и уйти, он ненавидел сидеть на регулярных комсомольских собраниях, но идти было абсолютно некуда, с утра опять лил затяжной осенний дождь, и Тимур остался.

— Ребята, сегодня для обсуждения предлагается три вопроса, — сказала Майя, комсорг группы, на собрании. Первый — итоги субботника, второй — хроническая неуспеваемость Сережи по матанализу, третий — культурная программа на выходные. Начнем с субботника. Все молодцы, отлично поработали, особенно мальчики, которые помогли перетащить дрова. Деканат нам даже благодарность объявил…

Когда Тимур услышал про субботник, до него дошло, что его не просто так попросили остаться: на субботнике он не был — начисто забыл. Черт, глупо получилось, надо было поработать вместе со всеми — все равно заняться нечем. А теперь ему еще объяснять свое отсутствие придется… Убедительно…

Так и получилось.

— Майя, ты тут особенно не расписывай наши подвиги, — сказал Гриша, как только Майя закончила. — Может, мы и неплохо поработали, но мы, в общем-то, сделали то, что должны были сделать. Но это не ко всем относится. Тимур, почему ты не был на субботнике?

Ребята неодобрительно зашумели. Тимуру пришлось врать что-то насчет неотложных дел. Ему, конечно, не поверили.

— Какие могут быть дела, когда все еще в среду договорились о субботнике?! — возмутился Коля, центровой баскетбольной команды потока.

— Это просто смешно, Тимур, — поддержала его Майя. — Ничего получше ты не придумал?

— Ну ладно, забыл я, если честно, — сказал Тимур.

Наверное, это прозвучало очень глупо, потому что шум в аудитории сразу стих. Группа с каким-то недоуменным отчуждением уставилась на Тимура. Тимур уже успел заработать репутацию мрачного, довольно странного типа, склонного к асоциальным выходкам, но то, что он сейчас сказал, прозвучало, наверное, совсем дико.

— Как это — забыл? — сказал Гриша. — Пообещал, что придешь, — и забыл? А как насчет того, что у тебя, как у комсомольца, есть некоторые обязанности перед Родиной?

Тимуру стало смешно.

— Я никому ничего не должен, — сказал он.

— Ребята, вы только послушайте, что он городит! — возмущенно воскликнула Лена, тихая и спокойная девочка, которую почти невозможно было вывести из себя. Тимур подумал что он, пожалуй, и вправду, перегнул, хотя и смутно представлял, где.

— Слушайте, да чего мы с ним тут разбираемся? — сказал Коля. — Исключить его из комсомола — и пусть гуляет. Не хочет работать со всеми — не надо. Просто из-за таких вот у многих складывается неправильное представление о современной молодежи…

— Правильно! — крикнул еще кто-то из ребят. — Кто — за?! Голосуем?!

Тимур стоял, глупо озираясь, и не знал, что делать. Нужно было как-то реагировать, желательно адекватно. Но он не понимал, чего от него хотят эти ребята. Он их временами абсолютно не понимал. Интересно, можно ли вообще понять людей, для которых компьютер — это такой огромный ламповый шкаф с перфокартами и магнитными барабанами? А может, они не представляют себе комп даже так? Отличница Майя не написала за всю свою жизнь ни единой строчки кода, активист Гриша никогда не строил в «Матпаде» поверхности Ферми для цинка, баскетболист Коля не прошел бы и до третьего уровня в «Эпизоде 14»… Теперь Тимур понимал, почему перед тем, как забросить сюда, его не заставили изучить историю, традиции, психологические особенности людей этого времени. Чтобы вести себя естественно, согласно сложившимся в этом времени стереотипам? Зачем? Все равно ни одному из людей этого времени не хватит фантазии вообразить, что Тимур может быть человеком из будущего. Они представляют себе светлое будущее, социализм и людей, его населяющих, — космонавтов, ученых, спортсменов… «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых». И вот Тимур сейчас стоит перед ними — несчастный хакер, который не умеет играть в баскетбол, не знает ни одного космонавта, кроме Гагарина, и не верит в их идеалы. Правда, он знает кое-что другое, но это другое при их жизни уж точно не станет актуальным…

— Нет, погодите! Я считаю, что это неправильно — исключать Тимура из комсомола, — возразила Лена. — Коллектив должен человека воспитывать, а мы что делаем?

— Правильно, — сказала Майя. — Надо же разобраться. Тимур, почему ты, все же, не пришел на субботник? Ведь все решили помочь стране, убрать город перед праздником. Для всех, выходит, праздник, а для тебя — нет?

Тимуру мучительно хотелось выяснить, что там у них был за праздник, но он промолчал, потому что понимал, что если спросит, сделает только хуже.

— Нет, почему же, праздник, конечно, — выдавил он. — Просто я забыл. Задергался с этим коллоквиумом по матанализу, учил все выходные… Ну, вылетело из головы, ребята. Простите, пожалуйста, давайте, я подежурю вне очереди или что-нибудь еще, не надо меня исключать… — Тимур и сам не понял, зачем он все это сказал, но, кажется, он почти угадал, как должен себя вести.

Майя строго посмотрела на него, потом перевела взгляд на ребят:

— Ну, что скажете?

— Ладно, — ответил за всех Коля. — Отработаешь перед ноябрьскими. Только чтобы такое разгильдяйство — в первый и последний раз, понял?

— Понял, — покорно согласился Тимур.

— Тебе строгий выговор, Тимур, — сказал Гриша. — Если что-нибудь подобное повторится, будем, действительно, говорить об исключении. Ладно. Что там еще, Майя?

— У Сережи Синицына, как вы знаете, очередная двойка по математическому анализу. Поскольку оценка за последний коллоквиум учитывается при сдаче экзамена, надо срочно что-то делать. Что предлагаете?

Сережа, сосед Тимура по комнате в общежитии, сидел, уставившись в стол неподвижным взглядом.

— Сережа, не молчи, пожалуйста, — сказала Лена. — Тебе что, не взяться и один раз как следует не выучить?

— Тебе легко говорить — «выучить»! — в Сережином голосе прозвучало тихое отчаяние. — А что, если я его вообще начисто не понимаю?!

— У тебя есть учебник? — спросил Коля. — Вот сиди и разбирайся с самого начала.

— Да что учебник! Я его уже почти наизусть выучил, только я смысла не понимаю! Там непонятно написано…

— Нет, нет, Коля, это не дело — «сиди и разбирайся», — возразила Майя. — Ты же видишь, надо, чтобы с ним кто-нибудь позанимался…

— На буксир?! — возмутился Сережа. — Ни за что!

— А что делать, если ты сам разобраться не в состоянии? — резко спросил Гриша. — Хочешь, чтобы тебя отчислили в конце семестра за неуспеваемость?

Сережа молчал.

— Так, ребята. У кого с матанализом все в порядке? — Гриша оглянулся на аудиторию. — Кто хочет помочь отстающему товарищу?

Группа зашумела, обсуждая предложение.

— А вот у Тимура пятерка за последний коллоквиум! — обрадовалась Майя. — Ну что, дадим ему комсомольское поручение?

— Правильно! — крикнул Коля. — В точку!

— Да вы что, ребята?! — ошарашенно воскликнул Тимур. — Да у меня с матанализом полный нуль! — и тут же осекся. Он, действительно, недавно получил пятерку: здесь был легкий матанализ, вся та теория, которую он три раза пересдавал дома, не была еще включена в институтский курс.

К счастью, было довольно шумно, и его слова не расслышали.

— Что-что? — переспросила Майя.

— Ничего, все нормально, — быстро сказал Тимур.

— Ты согласен, возьмешься подтянуть Сережу?

— Согласен, договорились… — подтвердил Тимур без особой охоты, но куда уж было деваться.

— Молодец, спасибо, — Майя пожала ему руку.

— Потом, — быстро сказал Тимур. — Когда Серега нормально сдаст зачет.

— Ребята, тише! — крикнула Майя. — Сейчас разойдемся, только решим последний вопрос — куда идем на выходных?

В группе было много иногородних, больше половины, и ребята еще на первом курсе договорились между собой каждые выходные ходить в какой-нибудь музей, на выставку, в театр или куда-нибудь еще. Не полным составом, конечно, а просто кто хочет. Чтобы иногородние ребята после окончания института не могли сказать, что они прожили в Ленинграде пять лет и не увидели ничего особенного. Тимуру, влившемуся в группу в середине обучения, понравилась эта традиция, он даже несколько раз сходил со всеми в местный Эрмитаж и музей Революции.

— Пошли в «Гостинку»! Или в «Пассаж»! — пошутили с задних парт. Шутка, впрочем, была дежурная.

— Да ну вас! — отмахнулась Майя.

— Давайте на метро покатаемся! — предложил еще кто-то.

— Ой, ребята, что вы, как дикие!

— А давайте в какой-нибудь космический музей сходим, — предложила тихоня Лена. — Раз уж только что годовщину запуска первого спутника отмечали.

Вот, оказывается, какой был праздник. Ну да, 1963 минус 1957 — шесть лет. А в современности это никакой и не праздник, никто даже и не вспоминает… Это ж надо — первый спутник, какая седая древность…

— А какие в Ленинграде есть космические музеи? — спросил кто-то из неместных.

— ГДЛ в Петропавловке, — с видом знатока пояснил Гриша.

— Знаете что, в Планетарии сейчас интересная лекция о перспективах космонавтики, — вспомнил Сережа. — У меня один знакомый очень расхваливал.

На Планетарии и остановились.

— 6 —

Лекция, действительно, оказалась очень интересной. Для ребят, которые пять лет назад своими ушами слышали по радио сообщение Левитана о запуске первого спутника и участвовали в легендарной демонстрации на Дворцовой 12 апреля 1961 г., возможно, это и была лекция о перспективах космонавтики. Для Тимура же это был довольно обстоятельный исторический экскурс. Лектор показал множество диапозитивов с популярных фотографий, обошедших весь мир: Сергей Павлович, фамилия которого тогда еще не называлась, с одной из первых летавших собачек, изображение обратной стороны Луны, Гагарин перед стартом и во время полета, спускаемый аппарат «Востока» и совсем недавние, этого лета, снимки: Валентина Терешкова в космосе, Быковский и Николаев… Подумать только — еще и двух лет не прошло с момента полета Гагарина… Ребят эти кадры не удивляли, они видели их много раз. Лектор подробно комментировал диапозитивы, включил записи радиосигналов спутника, знаменитой речи Гагарина перед стартом… Тимур сидел, задрав голову, и остановившимся от напряжения взглядом всматривался в черно-белые проекционные изображения на куполе Планетария. Он знал об этом, в школе проходил, в седьмом классе на уроках истории… А сейчас он стал современником этих событий. На учебном диске картинки были цветными, и все выглядело по-другому. И было представлено не так. И Тимур всю жизнь был твердо уверен, что советская космонавтика — это череда непрерывных катастроф, перемежающихся чисто случайными успехами, сплошные политические дрязги и гонка с американцами. Космонавты на черно-белых фотографиях улыбались, бодро рапортовали об успешно выполненной программе, просто делились своими впечатлениями о полете — и все было не так, как читал Тимур. Впрочем, им, конечно, запрещено говорить правду. Они должны молчать о том, что техника ненадежна, что шансы вернуться на Землю ничтожно малы, что после приземления, пока спасатели ищут космонавтов в тайге, по радио передают траурный марш — так, на всякий случай…

— Тимур, ты что? — Коля, сидевший слева, толкнул его в бок.

— Что? — Тимур с трудом повернул голову. Наверное, даже в темноте можно было разглядеть, что он потрясен, потому что Коля прошептал:

— У тебя такое лицо, как будто ты сейчас заплачешь!

— Просто… Просто, мне казалось, что Лайка погибла при выведении… — пробормотал Тимур. — Кажется, нам так говорили…

— Ты где учился-то? Ты что — из Америки сбежал? — сдавленно хихикнул Коля. — Чего это она погибла? Благополучно летала, только тогда мы еще не умели возвращать капсулы. И все Лайку очень жалели…

— Мальчики, тихо! — обернувшись, шикнула на них сидевшая впереди Майя.

Это пропаганда, Тимур-то знал, что это просто пропаганда. Почему он должен верить им сейчас? Разве из будущего, через сто лет, не виднее?

Лектор рассказывал о ближайших задачах — выходе человека в открытый космос, проектировании нового типа многоместных космических кораблей, беспилотных полетах к Луне, а затем и высадке космонавтов, долговременных орбитальных лабораториях… Он, конечно, и предположить не мог, как скоро все это станет реальностью… Глаза ребят светились радостью и энтузиазмом: они уже видели эти города на орбитах, и космонавтов, шагающих по Луне, и яблони на Марсе. Их поколению предстояло совершить все это.

— Выход в космос, — пробормотал Тимур. — Новые корабли, орбитальные станции… Знал бы он, чего это будет стоить…

— Что ты там ворчишь? — спросил Сережа.

— А если… а если при испытании этой новой модели корабля космонавт погибнет? — сказал Тимур. — Например, откажет парашютная система? Ты считаешь, здесь есть, чему радоваться?

— Ты как-то странно рассуждаешь, — Сережа посмотрел на него долгим взглядом. — Как будто хочешь сказать, что космонавтов посылают на верную смерть… Модель будет тысячу раз пересчитана и испытана на стендах.

— Но кто может дать гарантию, что не произойдет какой-нибудь непредвиденный сбой?

— Разумеется, никто. Конечно, техника может подвести, и конечно, полеты в космос — это большой риск. Но ведь в этом весь смысл, Тимур! Ты представь, что тебе предложили испытать новый корабль, и пусть даже ты знаешь, что он не стопроцентно надежен — неужели ты откажешься?

Тимур знал, что эти космические полеты через сто лет в принципе будут не нужны, сегодняшние герои забыты, орбитальные лаборатории заброшены и, уж конечно, на Марсе не зацветут яблони. А сейчас он видел горящие энтузиазмом Сережины глаза. И Тимур, стараясь придать своему голосу искренность, ответил:

— Нет, конечно, я бы согласился!

— 7 —

Сережа растолкал Тимура посреди ночи.

— Ты что кричишь? — испуганно спросил он. — У тебя температуры нет?

Тимуру и на самом деле казалось, что у него поднялась температура, во всяком случае, он чувствовал себя больным.

— Соседей перебудишь, — сказал Сережа.

— Кошмар какой-то приснился… — пробормотал Тимур.

— Может, выпьешь аспирину?

— Не выдумывай, — отмахнулся Тимур, постепенно приходя в себя. — А что я орал?

— Что-то непонятное… Что такое «дисконнект» — это по-латински, что ли?

Тимур помрачнел.

— Да нет, по-русски…

— И что это значит?

— Не помню… Не обращай внимания, просто страшный сон.

Сережа посмотрел на него так, что Тимуру на секунду показалось, что он все понял. Все еще не придя в себя после ночного кошмара, Тимур внутренне сжался от ужаса.

— Про войну? — вдруг тихо спросил Сережа.

— Про войну, — оглушенно подтвердил Тимур, судорожно сглотнув. — Как ты догадался?..

Сережа не ответил. После некоторой паузы он спросил:

— А ты откуда, Тимур? Из какого города?

— Отсюда… — пробормотал Тимур. — Местный…

— Вот как…

— А что?

— Ты войну помнишь?

— Нет, — быстро ответил Тимур. Этого еще не хватало! — Не помню. Я маленький был.

Сережа продолжал внимательно смотреть на него.

— Меня эвакуировали в блокаду, — сказал Тимур. — Да что ты прицепился — ничего я не помню!

— Все понятно, — тихо сказал Сережа, обращаясь скорее к самому себе, чем к Тимуру. Он прошлепал босиком к своей кровати, забрался под одеяло и отвернулся к стенке.

— Что тебе понятно?! — не выдержал Тимур. — Ничего тебе не понятно!

— Понятно, — повторил Сережа. — Почему ты такой.

— Какой? Ну, какой?! — разозлился Тимур. — Нашелся психолог!

Сережа молчал, дышал ровно и глубоко, как будто уснул.

Тимур ворочался до утра, так и не заснул. Черт бы их всех подрал с их проклятым временем! Ну и выводы — свихнуться можно! Ребята, хакеры, вы говорите, что знаете, что такое социальная инженерия?!

— 8 —

На демонстрацию Тимур идти не хотел. Это казалось ему формой массового психоза. Конечно, он не стал объяснять это комсоргу Майе, просто подошел и сказал, что 7 ноября он на демонстрацию не идет.

— Это обязательное мероприятие, — строго сказала Майя.

— Поэтому я и не хочу идти. Ненавижу обязаловку, — угрюмо сообщил Тимур.

— А ты иди добровольно, — весело посоветовал подошедший Гриша.

— Ага. «Сейчас я назначу добровольцев»…

— Тимур, ты некрасиво поступаешь, — сказала Майя. — У всей страны такой замечательный праздник. Выходя на демонстрацию, мы показываем свою сплоченность, готовность бороться за свои идеалы, преданность Родине…

Тимур выслушал ее без эмоций. Невозможно было видеть этих горящих энтузиазмом ребят, которым вдолбили, что их страна самая лучшая, что они живут единственно правильно и в случае чего должны быть готовы не задумываясь отдать за нее жизнь. Никто из них и не подозревает, что всего через каких-то 30 лет этой страны не будет, а будет совсем другой мир, где над ними теперешними останется только смеяться. И самое страшное — эти сегодняшние ребята доживут до того времени и своими глазами все это увидят…

— Нет, мне все-таки непонятно! — Майя почувствовала себя задетой. — Чего ты добиваешься, что ты хочешь этим показать — что ты один такой особенный? Почему все идут, а ты не идешь?

— Слушай, ты зачем тогда в комсомол вступил, если тебе плевать на коллектив? — спросил Гриша.

— Когда я в комсомол вступал, я не давал расписку, что буду ходить на все собрания, субботники, митинги и демонстрации, — заявил Тимур.

— На все! — не выдержала Майя. — 46-ая годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции — это у тебя называется «на все!» Тимур, как тебе не стыдно!

— Эх, ты, — сказал Гриша. — В 41-ом люди под фашистским артобстрелом на митинги 7 ноября выходили. Во время блокады…

Тимур вспомнил бабушку с внучкой в скверике и не нашелся, что сказать.

На демонстрацию он все-таки пришел, вместе с другими ребятами из общежития. Их группа встречалась в сквере на площади Восстания, чтобы дождаться своей колонны и в общем строю дойти по Невскому до Дворцовой площади. Площадь была украшена красными знаменами, над Московским вокзалом натянут транспарант с лозунгом «Слава КПСС!», над вестибюлем станции метро «Площадь Восстания» тоже развевались флаги.

Тимур не видел раньше праздничного Ленинграда, поэтому он всю дорогу озирался, как неместный.

Подошедший Гриша весело глянул на Тимура, сказал:

— Привет. Космонавта хочешь понести? — и сунул Тимуру в руку плакат с портретом Быковского.

— Нет, не хочу, — попытался отвертеться Тимур.

— Тогда Никиту Сергеевича, — не растерялся Гриша.

Стоявшая невдалеке Майя смерила Тимура презрительным взглядом и холодно констатировала:

— Недостоин.

— Ой, нет, лучше космонавта! — быстро сказал Тимур.

Гриша вернул ему портрет Быковского, посмотрел на него как-то чересчур пристально и сказал:

— Удивляюсь я тебе, все-таки. Дикий ты какой-то. Вроде, и нормальный парень с виду, не хулиган, и учишься прилично. Но безыдейный до крайнос-ти. Как будто и не в Советском Союзе тебя воспитывали.

— Ага, в Америке, — мрачно сообщил Тимур и отошел.

С утра было пасмурно, как обычно, моросил мелкий дождик, но часам к одиннадцати, когда колонна прошла половину Невского, низкая облачность расползлась, и даже выглянул краешек солнца. В лужах на тротуарах отражались обрывки ярко-голубого неба. Ребята, по-праздничному оживленные, искренне радовались украшенным улицам, трепещущим красным флагам, маршевой музыке, разносившейся из репродукторов. Университетские матмеховцы, шедшие во главе колонны, запели «Интернационал», остальные подхватили. Тимур чувствовал, что на него тоже действует это всеобщее праздничное помешательство. У него тоже было какое-то приподнятое настроение, хотя и непонятно, из-за чего.

— А ты почему не поешь? — спросила шедшая рядом Лена Кузнецова.

Тимур чуть было честно не ответил, что он не знает слов, но вовремя прикусил язык и сказал:

— Ну, что ты, Лена! Мне медведь на ухо наступил.

— Чудак! — рассмеялась Лена. — Думаешь, у меня, что ли, музыкальный слух есть?

— Или у меня? — усмехнулся Коля, услышав их разговор. — Можешь не стесняться.

«Интернационал», к счастью, быстро закончился, и ребята запели «Гимн энтузиастов», слова которого Тимур уже несколько раз слышал. Он старался подтягивать — сначала, чтобы не привлекать внимания, а потом поймал себя на том, что орет уже просто так, ради удовольствия, вместе со всеми.

Потом подбежал Сережа, который шел на несколько рядов сзади:

— Ух ты, Тимур, тебе Гриша Быковского дал? Повезло же! Давай меняться, а? — Сережа нес простого белого голубя на палочке.

Тимуру почему-то не захотелось меняться.

— Ну, дай хоть на десять минут понести, — попросил Сережа. — Пожалуйста.

— Ладно, неси, — согласился Тимур и забрал у Сережи голубя.

Через десять минут, когда колонна входила в первый квартал Невского, Сережа честно прибежал обратно и вернул Тимуру Быковского.

Тимур никогда раньше не видел праздничного Невского 60-х годов ХХ века. Первый квартал перед Дворцовой действительно производил на неподготовленного человека сильное впечатление. Здесь уже не было натянутых поперек проспекта транспарантов, увитых спиралями красных флагов фонарных столбов и гирлянд из цветных лампочек, которые включат вечером. В этом месте Невский был наиболее узким, и украшения, как, впрочем, и везде, были подобраны, чтобы выглядеть максимально эффектно. Со стен немного сумрачного, казавшегося от этого еще более торжественным коридора Невского свешивались, медленно колыхаясь на ветру, огромные бархатные красные знамена с золотой бахромой по краю и тяжелыми золотыми кистями. Демонстрация немного притихла, проникнувшись торжественностью момента. Потрясенный Тимур шел, задрав голову и внимательно рассматривая каждый флаг. Из репродукторов грянул гимн СССР. Тимур почувствовал, что по его спине пробежали какие-то странные мурашки. Незнакомое и непонятное чувство.

Он видел, что эти люди не притворяются, как он все время старался думать раньше. Они по-настоящему любят свою страну, и гордятся ею, и пойдут ради нее на любые жертвы. Это доказали ленинградцы во время блокады. И космонавты, которые улетали, зная, что шансов погибнуть у них гораздо больше, чем вернуться. И другие герои, про которых Тимур не знал.

Это была не его страна и не его время, но сейчас, когда Тимур шагал в общем строю, ему показалось, что он даже жалеет об этом…

— 9 —

В начале зимы Тимур самостоятельно, не дожидаясь, пока туда соберется группа, сходил в музей Блокады Ленинграда — запал ему в душу тот наполовину подслушанный в скверике разговор.

Он уже знал, как здесь поступают люди, когда им необходима какая-то информация — они идут в библиотеку или в музей. Что музей Блокады существует, он подозревал, а вот где, было абсолютно непонятно. Пришлось выяснять в справочном на Московском вокзале. Это была не очень приятная процедура: девушке в окошке киоска, конечно, по роду работы полагалось вежливо отвечать приезжим на любые глупые вопросы, а вот местные смотрели как-то насмешливо-сочувственно. Тимур ощутил себя полным ламером.

Студенческий билет в музей стоил десять копеек. Посетителей почти не было…

Когда Тимур возвращался из музея, уже совсем стемнело. Тимура не оставляло чувство, что он очень многое в этой жизни потерял. Вот оказывается, как все было, как и рассказывала бабушка своей внучке. Тимур своими глазами увидел и тот крошечный высохший кусочек хлеба землистого цвета с прилипшей соломинкой, и плитку столярного клея, коптилку, и фотографию очереди за водой у остова сгоревшего Гостиного двора, и несколько «зажигалок» в ящике с песком. Он услышал стук метронома, вой «мессеров» и визг падающих бомб, прочитал сведения о нормах выдачи хлеба и количестве погибших от голода…

Тимуру было очень нехорошо, ему не давал покоя вопрос — почему он не видел этого раньше? Он ведь всю жизнь прожил в этом городе… Куда все это делось там, через сто лет? Наверное, никуда. Музей наверняка был на месте. А вот Тимур почему-то этого не знал. То есть, знал, конечно, но как про что-то отвлеченное, как будто не про свой родной город. Он никогда не интересовался историей…

Информация должна быть бесплатна и общедоступна, говорите?.. Свободное информационное общество, значит… А почему, если бы он не попал сюда, он жил бы себе спокойно и никогда бы ничего этого не узнал?

— 10 —

Вечерами Тимур регулярно натаскивал Сережу по высшей математике. Если бы не эти ежедневные занятия, ему оставалось бы только лежать в депрессии, уткнувшись носом в подушку, и думать о своем безвыходном положении. А это общественно-полезное, как выражались ребята из группы, дело немножко отвлекало его от невеселых мыслей.

Выяснилось, что у Сережи большие проблемы с теорией пределов, что он не умеет вычислять элементарные производные и даже плохо понимает тригонометрию. Тимур все это знал назубок еще со школьных времен, а здесь, очевидно, такого в школе не изучали. Тимур плохо умел объяснять, ему гораздо легче было показать, как нужно сделать, а еще легче сделать самому. Но выбирать не приходилось — пришлось повозиться, он же дал слово подтянуть Сережу. Для пущей наглядности Тимур стал придумывать задачки из области космонавтики, к которой Сережа проявлял определенный интерес. Материал был самый что ни на есть благодарный — можно высчитывать траектории полета от планеты к планете, оптимальные с точки зрения расхода топлива, времени, расстояния, находить скорость истечения газов, проверять законы Кеплера и вычислять наиболее эффективное распределение массы топлива внутри ракеты. Постепенно Сережа утвердился в мысли, что матанализ — это очень полезная в жизни вещь.

Однажды Сережа в очередной раз пыхтел над очередной задачкой из области небесной механики. Интеграл попался мерзкий, и, как Сережа не пытался его упростить, ничего путного из этого не получалось.

— Я где-то читал, что на практике траекторные расчеты уже давно вручную не делаются, — задумчиво изрек Сережа. — Загоняешь все в электронно-счетную машину, и ответ готов! Вот это я понимаю — технический прогресс, а не то что здесь — сиди, в столбик на бумажке умножай… Сейчас на всех космодромах есть вычислительные центры.

— Да уж наверное, не без того, — осторожно подтвердил Тимур. — Только ведь машина сама считать не будет. Программы-то для нее люди составляют. А для этого надо знать, как этот самый интеграл берется.

— Да уж, — пробормотал Сережа. — Представляю, работка, наверное, еще та — километры ноликов и единиц писать, помнить, где что, потом на перфоленту переносить…

Оказывается, среднестатистический человек начала 60-х годов ХХ века в общих чертах представляет себе принцип действия ЭВМ. Не совсем ламер, значит…

— Зачем — ноликов и единиц? Ассемблеры есть, — не подумав, сказал Тимур и сразу же прикусил язык — а что, если еще нет?

— А это что? — Сережа был рад возможности отвлечься от интеграла.

— Язык такой, машинных команд, чтобы уж не совсем в нулях и единицах программировать, — пояснил Тимур. — Более-менее человеческий.

— А ты что, в этом хорошо разбираешься? — оживился Сережа.

— Н-нет, — ответил Тимур. — Я учил ассемблер когда-то, ну, может, десяток простеньких программ написал, и забросил…

Программки были, в основном, вирусного плана. Понятно — для чего еще может в светлом будущем понадобиться ассемблер. Но Сереже, конечно, это знать не обязательно.

— Не треплешься? — Сережа смотрел на Тимура, открыв рот.

— Тьфу, — Тимур схватил листок, быстро набросал решение Сережиного интеграла и написал соответствующую ассемблерную программку для i8086 — просуммировал методом трапеций.

— И что — ты хочешь сказать, что если это в ЭВМ ввести, она этот интеграл посчитает? — изумился Сережа.

— Конечно, а куда ж она денется. Если я там, конечно, ошибок не наделал, а я их наверняка наделал…

Но Сережа и так был потрясен.

— Жалко, у нас своего ВЦ нет, — сказал он. — В Университете вон есть… Вот интересно было бы проверить! На каком-нибудь «Урале-1», или на БЭСМ!

Тимур не стал распространяться о том, что на БЭСМе эта программка вряд ли пойдет, там процессор, или что у них тогда было, другой, да и ассемблеры под него, ясное дело, другие.

— Слушай, если ты так здорово кибернетику знаешь, почему ты никогда не рассказываешь, чем увлекаешься? А я-то думаю, почему ты мне всегда такие задачки подсовываешь, из космонавтики. Ты, наверное, после института собираешься на космодроме работать?

— Да нет… — замялся Тимур. — Уж куда по распределению попаду… На космодром меня, конечно, никто не возьмет…

— Конечно, тебя возьмут, — с уверенностью заявил Сережа. — Ты вон как матанализ знаешь, физику и все такое. А я тоже хотел бы космонавтом стать, да и кто бы не хотел, только у меня, сам видишь, теоретическая подготовка слабовата…

В этот вечер Тимур долго не мог заснуть. Он думал о том, что, оказывается, еще не забыл ассемблер. И от этого тоска только усиливалась. Надо смотреть правде в глаза — он никогда не вернется домой. И ассемблер ему никогда не понадобится. И он ничего не сможет с этим поделать. Если бы у него были комп и Интернет… Но более-менее нормальные машины появятся не раньше, чем через полвека. Надо привыкнуть к этой мысли, перестать жалеть о том, что уже невозможно исправить, о будущем, которое теперь навсегда в прошлом, и жить, как все здесь, а не как пассажир в трамвае, который не обращает особого внимания на мелькающие за окном пейзажи и ждет, что скоро куда-то приедет…

Тимур сжал зубы, чтобы не застонать. На тумбочке мерно тикал будильник, отмеряя часы, оставшиеся до половины седьмого, за окном ветер завывал в голых ветках тополей, по потолку изредка проплывали полоски света фар проезжающих по улице автомобилей. Тимуру показалось, что в комнате невероятно душно. Он встал, оделся и вышел на лестничную клетку. Холодный ветер из распахнутой форточки слегка привел его в чувства. На черном зимнем небе, прямо на юге, отчетливо контурировалось какое-то яркое созвездие. К своему удивлению после нескольких мгновений раздумья Тимур узнал его. Орион, конечно, Орион. В «Эпизоде-14» невозможно выжить без хорошего знания навигационных звезд. Не сумеешь быстро сориентироваться — будешь торчать на этом уровне, пока не научишься с первого взгляда отличать Арктур от Канопуса. Здесь Орион выглядел очень реалистично, почти как в игре. Тимур долго стоял у окна на лестничной площадке и вглядывался в знакомые очертания созвездия над крышами.

— 11 —

— Ну что, ребята, я думаю, всех нас можно поздравить с успешным окончанием семестра, — Майя подводила итоги зимней сессии. — Особенно хочется отметить тех ребят, которые сдали все экзамены на пятерки, — Майя заглянула в бумажку. — А таких у нас почти половина… Перечислять не буду, думаю, что все в курсе.

Тимур сидел на задней парте и сосредоточенно читал, выписывая особо важные мысли в тетрадь. Он уже привык к собраниям как к неизбежному злу и понял, что надо использовать это время с максимальной пользой.

— Также нужно поздравить Сережу Синицына, который сдал математический анализ на пятерку, но, учитывая его двойку за осенний коллоквиум, в результате получил четыре, — продолжала Майя. — Сережа, молодец, мы все за тебя очень рады!

Сережа, который сидел рядом с Тимуром и складывал из бумаги самолетик, покраснел и, слегка улыбнувшись, опустил глаза.

— Ну, и, конечно, от имени всего коллектива большое спасибо Тимуру, который активно помогал Сереже…

— Эй, Тимур, ты хоть послушай — про тебя говорят, — Сережа толкнул его локтем.

Тимур заложил книжку пальцем и внимательно уставился на Майю. Он был недоволен, что его отвлекли.

— Тимур, большое спасибо, ты не подвел коллектив, достойно справился с доверенным тебе комсомольским поручением, — продолжала Майя. — От имени всех комсомольцев нашей группы объявляю тебе благодарность.

Тимур поморщился и сказал:

— Майя, ты не права, за это нельзя благодарить.

Майя удивленно посмотрела на него и спросила:

— Почему? Что ты имеешь в виду?

— Когда человека благодарят за какой-то поступок, предполагают, что он мог поступить и как-то иначе, — пояснил Тимур. — Ну, я помог Сереже по матанализу. По-моему, это естественно — помочь товарищу.

Ребята молчали, стараясь осознать смысл сказанного Тимуром. Первой заговорила тихая Лена Кузнецова.

— Молодец, Тимур! — сказала она. — Вот когда у нас все будут думать и поступать так, тогда и наступит настоящий коммунизм!

— 12 —

— Слышали — вчера два «Электрона» вывели! — сообщил Сережа в перерыве после первой пары. — Это такой новый вид научного спутника для изучения магнитосферы и радиационных поясов.

— Сразу два? — удивилась Лена. — А зачем?

— Эх, ты, — укоризненно сказал Коля. — Это же дошколенку понятно. У них орбиты-то разные. Один внешнюю сторону радиационного пояса изучает, а второй — внутреннюю.

— И что, их одна ракета выводит? — удивилась Лена.

— Конечно, одна. И что здесь такого?

— Слушайте, ребята, есть идея! — сказал Сережа. — Пошли сегодня вечером спутники смотреть. Может, и «Электроны» увидим.

— По радио говорили, что «Электроны» от нас не видны, — сказал Гриша.

— Очень даже видны! — заспорил Коля. — У меня ежегодник есть, там все орбиты указаны…

— «Электронов» не может быть в твоем ежегоднике, — справедливо заметил Тимур. — Если их только вчера запустили.

— Но запуск же еще в прошлом году планировался!

— Ну так что — идем спутники смотреть? — спросил Сережа. — У Коли бинокль есть.

После занятий, когда стало уже достаточно темно, человек пять из группы собралось в институтском парке. Тимур тоже пошел от нечего делать. Ребята выжидающе смотрели, не появится ли плывущая по небу яркая звездочка спутника, Тимур же просто искал и рассматривал знакомые созвездия. Их оказалось значительно больше, чем он предполагал.

Вдруг Сережа радостно воскликнул:

— Вон, вон, смотрите!

…

— 13 —

На Невском уже не осталось ни капли снега, обочины были припорошены нанесенным за зиму песком, из водосточных труб натекли и успели чуть подмерзнуть за ночь прозрачные лужи. У «Площади Восстания», опасливо оглядываясь, нет ли милиции, бабуси торговали букетиками подснежников. Цветы не покупали: к чему создавать спрос, жалко цветы — подснежники занесены в Красную книгу, это всем известно.

Было где-то около половины десятого, ясное воскресное утро. Тимур брел по весеннему проспекту, пинал ледышки, щурился на ярко блестевший адмиралтейский шпиль впереди. Ему надо было в Публичку, дочитывать статью о некоторых задачах динамики межпланетных полетов в «Успехах физических наук». Тимур собирал материал для курсовика по двигателям малой тяги. «УФН» был дефицитным журналом, и поэтому нужно было прийти пораньше, чтобы его получить.

На набережной Фонтанки, где полгода назад Тимур в тоске стоял под дождем, растерянно озираясь, топтались несколько человек неместного вида. Развернув карту города, они пытались сориентироваться. Тимур непроизвольно замедлил шаг. «Я же говорил, что надо сначала на Невский выйти, — услышал он. — Да нет, это не Нева, Нева, вроде, шире…» Тимур улыбнулся: люди явно впервые в Ленинграде.

— Нет, это не Нева, конечно, — сказал он туристам. — Это Фонтанка. А это — Аничков мост и знаменитые клодтовские кони.

— А-а! — обрадовались туристы — кажется, они услышали что-то знакомое. — А как нам пройти на Невский проспект?

— Да вот он, Невский, — улыбнулся Тимур. — Никуда идти не надо. Вот там — Адмиралтейство, а там — Московский вокзал. А вот в этот дом в войну бомба прямым попаданием влетела, и видите — восстановили, ничего не заметно. А вон там, на постаменте коня, до сих пор следы от осколков.

Туристы как один заинтересованно повернули головы туда, куда показывал Тимур.

— А коней в блокаду сняли и закопали в саду у дворца пионеров, — сказал Тимур. — Поэтому они и не пострадали. Это вот там, сразу за речкой… Ну ладно, я пойду. Теперь не заблудитесь?

— Нет, нет, спасибо! — радостно ответили туристы, примериваясь сфотографироваться рядом с конями.

Тимур побрел дальше, почти сразу же забыв о туристах и снова переключившись на раздумья о своих двигателях.

— 14 —

Преподаватель мучил Тимура уже минут сорок. Он был явно недоволен — это чувствовалось по его скептическому тону.

— Хорошо, вы очень подробно изучили теорию этого вопроса. Но что вы можете сказать о практической пользе двигателей малой тяги? Совершенно очевидно, что такие двигатели абсолютно не способны оторвать ракету от Земли.

— Конечно, — с легкостью согласился Тимур. — У них абсолютно другие задачи. Я же говорил в начале, что они позиционируются на роль двигателей для активного полета вдали от космических тел, — он обвел мелом одну из полученных в ходе расчетов цифр. — Как можно убедиться, уже на расстояниях порядка 10 земных радиусов ускорение свободного падения составляет сотую долю g у поверхности Земли, что вполне сравнимо с ускорениями, которые могут развивать двигатели малой тяги…

— Я вижу, вы считаете это направление вполне перспективным? — скептически поинтересовался преподаватель.

Тимур не помнил, как будут использоваться двигатели малой тяги через сто лет и будут ли они использоваться вообще. Он никогда не интересовался космонавтикой. Но в литературе, которую он успел прочитать за последние несколько месяцев, эти двигатели представлялись просто необходимыми.

— Да, конечно! — убежденно ответил Тимур. — Если вы считаете межпланетные перелеты еще далеким будущим, то маневры на орбите необходимы уже сейчас.

— Хорошо, допустим. Теперь хотелось бы услышать что-нибудь конкретное о практической реализации этих двигателей.

Тимур вкратце описал найденные в литературе проекты ядерных, электротермических, ионных, магнитоплазменных двигателей, упомянул солнечный парус, отметил, что наиболее перспективными для межпланетных перелетов считает как раз солнечные.

Преподаватель спросил, что Тимур думает о термоядерных двигателях. Тимур непроизвольно поморщился и зачем-то сказал, что, с его точки зрения, управляемая ТЯ-реакция будет осуществлена еще очень не скоро, чем несколько удивил преподавателя.

Ребята не слушали ответ Тимура. Они лихорадочно листали конспекты и учебники, пытались в последние минуты перед защитой курсовой что-то дописать, подправить, доучить. Коля и Игорь, самые хладнокровные, на задней парте играли в шахматы. Гриша, который уже успел ответить, с независимым видом читал сборник научной фантастики. Никто не замечал, как увлеченно Тимур спорит с преподавателем о теме своей работы и с каким энтузиазмом отстаивает право на существование двигателей малой тяги. Никто не думал о том, что еще полгода назад невозможно было представить себе этого угрюмого задумчивого паренька в подобной ситуации.

Тимур вернулся на свое место, даже не посмотрев оценку в зачетке. Его увлекла тема, и результат защиты курсовой уже почти не имел значения.

— 15 —

Из радиоприемника грянул «Марш энтузиастов», заставив Тимура подскочить от неожиданности. Так и есть — шесть утра, началось радиовещание. За окном уже сияло солнце, галдели птицы, липы слегка шумели молоденькими чистыми листочками. Судя по безоблачному небу, погода сегодня ожидалась великолепная.

— Опять вчера радио не выключил? — недовольно спросил разбуженный Сережа, поднимая голову с подушки. — В воскресенье и то выспаться не даешь!

— Вставай-вставай, — сказал Тимур. — Пошли на зарядку — смотри, погода какая!

Тимур убавил громкость приемника, боясь перебудить соседей, выкатил из-под стола баскетбольный мяч и собрался было постучать им об пол, но раздумал и кинул его в Сережу, который уже снова задремал.

— Тимур, ну воскресенье же!.. — слабо засопротивлялся Сережа.

— И что? Ты как — лететь передумал?

Сережа со вздохом выполз из-под одеяла, зевая и протирая глаза. Пока он натягивал спортивный костюм и чистил зубы, Тимур успел убрать постель, подкачать мячик и послушать по радио утренний выпуск новостей. Рассказывали о полете спутника «Космос-29» и готовящемся запуске «Космоса-30», предназначенного для изучения верхних слоев атмосферы.

На улицах было свежо и безлюдно. По Московскому проспекту двигалась шеренга поливальных машин, оставляя за собой полосу сверкающего асфальта. Ребята, как всегда, побежали на ближайший стадион.

— Здорово ты все-таки придумал летом в стройотряд поехать, — сказал Сережа.

— Это не я придумал, а профком, — ответил Тимур.

— Ну, а ты первым вызвался. И здорово, что на Свирскую ГЭС, — так интересно на строительстве электростанции поработать…

— Интересно, — согласился Тимур. — И наши руки, я думаю, там сейчас очень пригодятся…

Некоторое время они молчали, стараясь не сбивать дыхание. Потом Сережа спросил:

— А ты действительно веришь, что мы полетим? Там знаешь, какой жесткий отбор…

— Да знаю, — отмахнулся Тимур. Он пытался вспомнить, слышал ли он когда-нибудь про космонавта Сергея Синицина, и не мог. — Отбор не отбор, какая разница — в конце концов, полетим мы или нет, только от нас зависит.

— Впрочем, лет через десять-пятнадцать в космос, наверное, всех желающих будут брать, — сказал Сережа.

— Ну, это еще неизвестно. А если не верить, что полетишь — тогда неинтересно, — сказал Тимур.

Колпино — Ржавки, 2009

Сергей Звонарёв. Покидая колыбель.

Планета есть колыбель разума,

но нельзя вечно жить в колыбели.

К.Э. Циолковский

Ирина сказала Андрею, когда до возвращения со станции осталось меньше недели.

— Беременна? — растерялся он. — Но… но как же так получилось?

Ирина сдержалась, чтобы не ответить колкостью.

Потом Андрей задал все те обычные вопросы, которые в таком случае приходят на ум мужчинам: «А ты не ошиблась?.. А когда?..» — и, наконец: «Как ты себя чувствуешь?»

На последний вопрос она не ответила: на глазах выступили слезы. Андрей обнял ее и уже хотел сказать, что плакать не надо (потому что космонавты не плачут), что через неделю они будут на Земле (все трое), но тут он вспомнил про перегрузки. И про то, что из пяти последних спусков «Союза» два прошли по баллистической траектории. А еще он вспомнил, что Ирина — до того, как попала в отряд космонавтов, — уже пыталась родить, лежала на сохранении, но напрасно: преждевременные роды, плод не выжил, ее саму еле спасли. И вердикт врачей: детей не будет. На мгновение Андрей представил себе страшное: она истекает кровью прямо в скафандре, а он лежит рядом, придавленный к креслу перегрузкой, и ничем не может помочь.

— Мы придумаем что-нибудь, — тихо сказал он. — Ты слышишь? Обязательно придумаем.

— Беременность на орбите связана с большими рисками, — потом сказал Андрей, — могут быть осложнения на сердце, да мало ли еще что.

Ирина молчала.

— С другой стороны, — продолжил он, — спуск на «Союзе» для тебя слишком опасен. Воробьев обещал связаться с американцами, может, они расчехлят «Атлантис». Но шансов мало. Разумеется, медики предлагают сделать аборт.

— И что ты ответил? — Голос Ирины дрогнул.

— Что мы не согласны. Конечно, они хотели поговорить с тобой. Но я сказал, что ты не в настроении. Беременные, они часто капризничают.

Ирина почувствовала облегчение. Для себя она сразу решила, что делать аборт не будет. Собственно, поэтому она и медлила, не хотела говорить раньше времени, тянула до последнего.

— Так или иначе, решать нам, — сказал Андрей. — С учетом того, что ты чувствуешь себя хорошо, а уже пятый месяц… В общем, я предлагаю остаться. В ЦУПе полагают, что малыша можно спустить и на «Союзе».

— А детское кресло сделают?

— И даже детский скафандр, — улыбнулся Андрей, — и новый корабль: «Союз-С» — семейный!

Последние двадцать часов Андрей провел почти в непрерывных переговорах со специалистами ЦУПа. Это после того, как руководитель полета Воробьев и еще пара начальников рангом пониже довольно долго высказывали ему все, что о нем думают. Канал был открытым, поэтому они выбирали выражения. Потом, разумеется, профессионализм взял верх.

— Еще один момент, — сообщил Андрей. — Нашу беременность хотят оформить как медицинский эксперимент — со всеми анализами, отчетами и так далее. Воробьев сказал, что тогда будет легче найти деньги на продолжение полета.

— И во сколько мы ему обойдемся?

— Пока трудно сказать, но не меньше ста миллионов.

— У нас будет самый дорогой малыш на свете, — улыбнулась Ирина.

— А я и не сомневаюсь, — откликнулся Андрей.

* * *

— Как мы его назовем? — спросила Ирина.

Роды прошли легко, помощь Андрея почти не понадобилась. Малыш выглядел необычно худым, отчего голова казалась непропорционально большой. И еще — длинные пальцы на ногах, словно бы природа колебалась: а не дать ли ему вместо ног еще одну пару рук? Разумеется, весь процесс записывали на камеру. В ЦУПе клялись, что запись будут смотреть только специалисты, но Ирина не сомневалась, что вскоре она окажется на YouTube.

— Пусть будет Юра, — предложил Андрей.

— В честь Гагарина?

— Ну да. Первый человек, побывавший в космосе, и первый, кто там родился. Красиво получается.

— Юра так Юра, — согласилась Ирина. Само имя нравилось. А если оно нравится Андрею, то чего еще надо? «Мы опять первые, — пришло ей в голову, — как и полвека назад. Кто бы мог подумать».

— Может, попробуем сейчас? — предложил Андрей. — Спит вроде крепко.

Ирина, обняв сына, любовалась им. Его лицо выражало абсолютный покой. В невесомости есть свои плюсы — можно не бояться уронить малыша. «Когда мы вернемся, надо будет учиться его носить», — подумала она.

Когда вернемся… «Союз» с детским креслом давно уже был пристыкован к станции. Возвращению мешало одно — малыш не хотел на Землю. Он боялся ощущения тяжести. Нагрузочные костюмчики, сшитые для маленького, вызывали у него панику, равно как и попытки сделать специальный массаж. Индивидуальные особенности вестибулярного аппарата — таков был вердикт медиков. И что с этим делать? Неизвестно. Летите на Землю, а там посмотрим. И вот теперь — последняя надежда: центрифуга.

— Ладно, — согласилась Ирина, — давай попробуем.

Вместе с маленьким она уселась в кресло, закрепила ремень.

Андрей включил мотор. Ирина почувствовала, как сына прижимает к ней. Она пошевелилась, устраиваясь удобнее для него.

— Одна десятая «же», — сказал Андрей.

Малыш беспокойно заворочался. Ирина склонилась над ним, шепча ласковые слова. Тихонько гладила его.

Не помогало.

— Две десятых «же».

Малыш проснулся. В глазах — ужас.

— Тормози! — закричала Ирина. — Тормози сейчас же!

Мотор центрифуги смолк. Лицо малыша исказилось гримасой, и он разрыдался. Придерживая сына одной рукой, Ирина возилась с ремнями. Не переставая рыдать, малыш сильно дернулся, тело его изогнулось, и он вырвался из рук матери. Наконец Ирина справилась с ремнями, подлетела к малышу и обняла его. «Все, Юра, все, — зашептала она, — больше не будем, не будем…»

Никогда еще Земля не была от них так далеко.

— Мы можем дать Юре успокоительное, и он проспит весь путь на Землю, — предложил Андрей.

— А что потом? Когда он проснется?

— Есть же программы реабилитации.

— Да, для тех, кто вернулся на Землю. А Юра на ней никогда не был.

— Ну хорошо, а ты что предлагаешь?

Андрей старался, чтобы Ирина не почувствовала его раздражения. Но с каждым словом сдерживаться было все сложнее.

Ирина пожала плечами: дескать, там видно будет. Она прижалась губами к животику малыша.

— Послушай, — продолжил Андрей, — нам все равно придется вернуться, рано или поздно. Чем дольше мы здесь пробудем, тем труднее ему будет адаптироваться.

Ирина молчала. Андрей подплыл к ней, обнял за плечи.

— Он привыкнет к силе тяжести, обязательно привыкнет! А то, что Юрка плачет, — ничего страшного, ведь малыши часто плачут, разве не так?

Она вспомнила ужас в глазах сына. И взгляд, молящий о помощи.

— А если жизнь на Земле станет для него кошмаром?

— Такого просто не может быть. Он же человек, Ирина, такой же, как и мы! — Раздражение невольно прорвалось, но Андрею уже было все равно. — Юра должен жить на Земле, вместе с нами!

«Он говорит о малыше как о постороннем, — подумала Ирина, — или даже хуже — как о помехе нашему возвращению».

— Ресурс «Союза» закончится через два дня, — напомнил Андрей, взяв себя в руки. — Нам нужно принять решение.

Лицо сынишки сморщилось, он опять заплакал. Ирина расстегнула молнию, дала ему грудь. Тот сразу успокоился.

— Мы спускаемся завтра, — сказал Андрей. — Подготовься, пожалуйста. И не забывай, что я — командир экипажа.

Ей снился сон: они втроем в модуле «Звезда», у входа в стыковочный отсек. Малыш, рыдая во весь голос, жмется к Ирине, Андрей с искаженным от злости лицом кричит на нее, а потом пытается схватить сына. Ирина уворачивается и, прикрывая собой малыша, пытается выбраться из отсека, но Андрей хватает ее и грубо пихает назад, к люку, сквозь который виднеются кресла «Союза». Теперь уже кричит и Ирина, она умоляет Андрея остановиться, но напрасно… Они уже внутри «Союза», корабль отстыковался от станции и устремляется к Земле. В глазах малыша знакомый ей ужас и мольба о помощи, да только теперь уже поздно, она ничем не может ему помочь…

Ирина проснулась. Слава Богу — только сон. Сердце сильно билось, малыш у нее на груди беспокойно ворочался. Он лежал в конверте, пристегнутом молнией к костюму Ирины. Еще одно преимущество невесомости — можно спать вместе с маленьким, не боясь его раздавить.

Она взглянула на часы — до подъема долго. Сон к ней не шел, в голове вертелись тревожные мысли. «Мы спускаемся завтра…» Нет, не завтра — уже сегодня.

Надо поговорить.

Ирина нашла Андрея в «Куполе». Виды планеты, плывущей под станцией, завораживали — на них можно было смотреть бесконечно, как на огонь или море. Именно здесь, в «Куполе», они зачали малыша. Андрей услышал ее, но не обернулся. Она тихонько коснулась его плеча — оно было чужим и твердым, словно из камня. Ей показалось, что ее сон начинает проникать в реальность.

— Ты можешь вернуться один, — предложила Ирина.

Он не ответил. Молчание разрасталось — будто пропасть, перешагнуть которую с каждой секундой все сложнее. И даже если потом верные слова будут сказаны, память об этом молчании останется на всю жизнь.

— Я боюсь тебя, — вырвалось у Ирины, — видишь, чего ты добился, — теперь я тебя боюсь.

— Это ошибка, — глухо произнес Андрей, — ты лишаешь нашего сына нормальной жизни.

— Ты не знаешь наверняка, — возразила она, — и никто не знает. Я не хочу рисковать.

— Оставаясь здесь, мы подвергаем его большему риску.

«Зачем спорить? — пронеслось у нее в голове. — Мы все равно друг друга не убедим».

Малыш у нее в конверте опять заворочался — голоса родителей тревожили его. Ирина поплыла прочь из модуля.

Андрей, не отрываясь, смотрел на Землю.

Почти весь следующий день Ирина вместе с сыном провели в «Куполе».

Малыш плавал у окон, тихонько отталкиваясь от стенок пальцами рук и ног. Иногда, глядя на Землю, он заливался смехом и поворачивался к матери: мол, заметила ты или нет? Ирина рассеянно улыбалась, машинально отмечая то, что могло привлечь внимание сына: зарождающийся ураган в Атлантике, стая кучевых облаков, ни одно из которых не повторяло другое, очередной восход Солнца… Она считала обороты — восьмой, девятый: апогей этого длинного дня. В голове ее прокручивался постоянный диалог с Андреем, в котором она убеждала его остаться на станции. В какой-то момент сквозь привычный шум постоянно работающих систем она услышала, как Андрей на повышенных тонах говорит с ЦУПом. И в этом разговоре — вернее, в раздраженном тоне мужа — была для Ирины надежда.

* * *

День закончился, Андрей за ними так и не пришел. Она не спала до четырех ночи, все не верила и придумывала себе страхи — вот она заснет, а он запихнет их в «Союз»… Потом усталость взяла верх, и Ирину сморил сон.

Снов на этот раз не было.

Дни бежали один за другим. Ирина с Андреем общались мало — она чувствовала, что он растерян и все еще не знает, как поступить. Сама же она, как и любая мать после рождения ребенка, привыкла жить теми мелкими — и не очень — проблемами, которые возникали постоянно и требовали немедленного решения. Она не думала о том, что будет через месяц или два, ей казалось, что все устроится само собой. Может быть, Юра перестанет бояться тяжести, или… или что? Ирина не знала, она гнала от себя вопросы, на которые не было ответа. А на Земле по-прежнему не могли понять, как избавить малыша от «гравифобии».

Она все время проводила с сыном, не уставая любоваться им и удивляться. Пальцы ног — длинные, почти такие же, как на руках. Что это — случайная мутация или ответ природы на невесомость?.. Тельце сынишки было очень стройным, и на младенца он нисколько не походил. Тонкие кости, никаких перетяжек на ручках и ножках. Весил он меньше нормы, что поначалу весьма беспокоило Ирину, но потом она перестала тревожиться: ведь Юра чувствовал себя хорошо, плакал редко, спал долго — мечта, а не ребенок. У него быстро развивалась двигательная активность. В то время как его сверстникам постоянно нужна была помощь родителей — даже для того, чтобы просто перевернуться, — Юра мог перемещаться в пространстве, как хотел. Больше всего он любил играть с большим — размером с него самого — глобусом: осторожными движениями добивался вращения шара, и Ирина как-то заметила, что период этого медленного вращения соответствует периоду оборота станции…

Однажды, после очередного разговора с Землей, Андрей сообщил Ирине:

— Нам предлагают работу.

— Работу? — удивилась она. — Кто же?

— Телекомпания «Глобал». У нее большая орбитальная группировка, спутники дорогие, каждый стоит под миллиард долларов. Нам предлагают заниматься их ремонтом.

— Ремонтом? И как ты это себе представляешь?

Андрей улыбнулся:

— Очень просто. Берем молоток, бьем куда нужно — бац! — и спутник снова в деле.

— А если серьезно?

— Ну представь: на спутнике не раскрылась солнечная панель — все, считай, деньги выброшены на ветер. А проблема, может, совсем пустяковая — только решить ее в космосе некому. Вот тут-то мы и пригодимся! Конечно, надо будет переделать «Союз», потому что сейчас он слишком тяжелый, чтобы гонять его с одной орбиты на другую, но принципиальных проблем здесь нет. «Глобал» готова заключить отдельный контракт с «Энергией» на доработку «Союза».

— Слушай, а зачем нам вообще это нужно?

— Да есть тут у меня одна идея. Хочу прикупить кое-что. Полмиллиарда долларов, и у нас будет детская. Вот, смотри!

И перед глазами ошарашенной Ирины предстала схема модуля в разрезе. Большой, метров десять в диаметре, шар, очень просторный: все, что нужно, размещалось по его стенкам. С внешней стороны шар покрывала мозаика солнечных батарей, а по его диаметру шла цепочка иллюминаторов.

— А это что? Неужели газон?

— Точно. С настоящей травой. А вокруг него — ручей.

— Ты шутишь?

— Да нет. Движущаяся дорожка с гидрофильной поверхностью, вода будет увлекаться ею.

Все эти новости выбили Ирину из колеи.

— Знаешь… это, конечно, здорово, но как-то нереально, прямо не верится. Неужели это возможно?

— Все удовольствие около пятисот миллионов — считай, по себестоимости, — невозмутимо продолжил Андрей. — Для нас специальная скидка, мы ведь самая знаменитая пара в мире. Разумеется, после Брэда и Анджелины, — усмехнулся он. — В общем, надо брать, пока дают.

— А у нас разве есть пятьсот миллионов? — лукаво поинтересовалась Ирина. — Ты что, откладывал с зарплаты? И ничего мне не сказал?

— «Глобал» даст нам кредит. Если, конечно, мы подпишем контракт.

— И на какой срок?

— На два года. — Лицо Андрея стало серьезным.

— На два года? И ты… ты согласен?

— Пожалуй, да. Наконец заживем по-человечески. Разобьем сад и огород, будем устраивать пикники. Чем мы хуже тех, что внизу? — снова улыбнулся он. — Ну, что скажешь?

— Я… я не знаю, — растерянно проговорила она.

«Мы больше не вернемся на Землю, — промелькнула у нее мысль. — Вот что означает этот контракт». Но все-таки спросила:

— Ты считаешь, мы останемся здесь так надолго? Останемся… навсегда?

— Я не знаю, — просто ответил Андрей. — «Навсегда» — это очень долгий срок. Мало ли что еще случится. Может, Юрка захочет на Землю. Тогда, — улыбнулся он, — придется бросить все и вернуться.

— Но этот контракт, этот кредит… у нас ведь будут обязательства?

— Да ладно тебе, Ира. Ну что они с нами сделают, если мы решим вернуться через полгода?

«А в самом деле, что? Разве нам могут помешать?» Уверенность Андрея успокоила ее. — Я согласна. Давай попробуем.

— И какой у нас баланс, дорогая?

— Плюс сто семнадцать миллионов, — ответила Ирина. — Это с регулярного контракта. И еще десять должны перевести китайцы за ремонт «Шэньчжоу», а сорок — НАСА за «Хаббл». Так что живем, можно подумать о пристройке!

— «Хаббл» для нас — просто золотое дно, — заметил Андрей, — постоянно там что-то ломается. Кстати, ты, наверное, в этом году войдешь в десятку богатейших женщин России. Поздравляю!

— Спасибо, — хмыкнула Ирина, — надо же: из грязи в князи. Сквозь иллюминатор «Небесного до-ма» было видно, как очередной «Прогресс» приближается к стыковочному узлу. Приятно сознавать, что есть нечто постоянное в этом космическом мире. «Наверное, «Прогрессы» будут летать еще лет сто», — подумала Ирина.

Процедура стыковки закончилась, и Андрей открыл люк. Юра тут же забрался внутрь грузовика.

— Вот он! — воскликнул Андрей. — Юрка, ну-ка подай сюда этот ящичек!

— Это игрушка? — Глаза ребенка светились радостью.

— О да! — подтвердил отец. — Игрушка, да еще какая! Особенно для родителей.

— Андрей, ну хватит тебе! — урезонила его Ирина. — Будь, пожалуйста, серьезнее.

— Все, все, молчу.

Пока он собирал аппарат, Юрка крутился поблизости, то и дело предлагая свои услуги. Андрей включил питание, и по небольшому экранчику побежали команды загрузки, а потом на нем замерцало черно-белое изображение.

— Ну что там? — спросила Ирина, вытягивая шею.

— Сейчас, сейчас, — сосредоточенно пробормотал Андрей, двигая детектор, — ага, вот оно!

— Что, увидел?

— Кажется, да!

— Ну, и кто у нас?

Андрей медлил, любуясь нетерпением Ирины и предвкушая, как в ее глазах вспыхнет радость. Юрка, подплыв к отцу сзади, заглянул ему через плечо.

— Девочка, — сказал Андрей. — Готовься, сын, у тебя будет сестренка!

Москва, 2010

Владимир Петров-Одинец. Показать язык вечности…

«Здравый смысл — это сумма предубеждений, приобретенных

до восемнадцатилетнего возраста»

А. Эйнштейн

— …изобретение не имеет практического смысла.

Тимофей пожал плечами. Спорить с экспертами как плевать вверх. Ну и фиг с ними! Не нужно устройство по хранению информации в холодной плазме — и не нужно. Не очень-то и хотелось. Хотя обидно! Столько времени убил на стабилизацию…

Конечно, плазма — абсолютно дурацкое состояние вещества… А уж холодная, квазинейтральная — так и вовсе бессмысленное! И то, кому нужна информация, если хранитель ее надо экранировать? Да еще проблема устойчивости! И сфера хранителя — огромная, почти 20 сантиметров диаметром…

Слезы удержались, не выбежали, а вот нос отсырел. Тим шарканул по нему рукавом, попутно глянул на свой персональный компьютер. «Наручник» деликатно вибрировал на запястье в такт мигалке вызова: «Не хочу!» — Палец клюнул экран, отключая личный контакт.

Маленькое действие, а какой эффект! Пока смотрел на виртуальную кнопку — мысли улетели в будущее. Конечно, сравни его сферу с этим гаджетом! Твердотельный хранитель информации, и с каждым поколением — меньше. Микроминиатюризация. Вот неуклюжее слово, нет бы говорить «уменьшуха»! Она дойдет до того, что пленочку системного блока станут клеить на, скажем, лоб. А вместо «клавы» — джойстик, типа гезотайпа! На ухо, скажем. Или на нос. Сразу и вредные привычки начнут отмирать — типа, палец… известно, куда.

А превратить в полезные? Тим тормознул у лифтового зеркала, разместил функциональные клавиши на собственном лице, примерил подмигивание, чихание… Круто!

— Ржешь, физяра? Небось, «изу» приняли? — тормознулся рядом Антон из биотехнологий.

— Не-а. Пнули, — сознался Тим.

— А ну, повернись, — приказал Тоха-биолоха. — Врешь, хвост чистый. Колись, вражина! Одобрили же?

Антон сомневался не зря. Кто в институте не знает антиграв, шлем, слепленный из черт знает чего — Тим работал по наитию, полагаясь на озарение, на интуицию. Шлем, ага! Глиняный горшок, обрезанный спереди навроде мотоциклетного, проекторы в контактных линзах, наушники, синтезаторы запаха. Отдельно для каждого глаза, уха, ноздри. Энцефалограф и комп, чтобы регулировать эту хрень, синхронизируя работу полушарий мозга.

Антон принимал участие в испытаниях и помнил это восхитительное состояние, когда отключился от реальности, уйдя в необозримо просторное НЕИЗВЕСТНО ЧТО. Эффект антигравитации возникал при отключке. Человек становился невесомым, и его начинало сносить центробежной силой. Земля-то вращалась! Говорили, что первый шлем-горшок Тим расколол, основательно приложившись к потолку лаборатории. Брякнулся, естественно! Настоящих испытателей уже фиксировали. Ту «изобрюху» до сих пор мучили биотехнологи, инженеры-прикладники.

— Тошка, прикинь — гибкий комп. Не ящиком, а пленкой. Раскидать части по телу. Наклеить, где волос нет, так? Морда, шея, плечо. А лысый — вообще! О! Лысина, это человек будущего. И не тряпочный прикид, а приборы, приспособы, механизмы. Фотобатарея или термопара. А?

— На фиг! Мозг развивай, не пэ-ка!

— Усохни! Пока ты одной мыслей шевелишь, он миллионы крутит!

— Ага! Калькулятор! На пальцах! Надо думать, а не считать…

— Ты врубись, млекопит! Даже в базе данных копнуться — у тебя сколько берет? И забываешь, а он — нет! Да флэшку к мозгам, на тысячу гигов, и то круто, а если…

— Пацтулом! — Тошка победительно выдал сленг. — Убейсибяапстену, ты, робот-трансформер! Тело должно дышать, это — раз! А ты наклеивать собрался! Живая ткань с машинерией не совмещается, это — двас! Была уже киборгизация…

Антон сыпанул еще ворох необязательных слов, подмигнул и слинял. Обида на экспертов воспользовалась поддержкой, вернулась, получила отпор — Тимка себе не враг, переживать по пустякам! Опять вернулась. И с каждым витком усиливалась, словно лазер накачивался. В итоге вырвалась:

— Пни замшелые! Перестарки! Да что вы понимаете! Все равно будущее за нами! Я назло такой комп изобрету! Кварковый, глюонный! И вообще, стану компом! И вовсе от тела откажусь! Кому нужна ваша биология!

Орал Тим не персонально кому-нибудь, просто отводил душу. Ну, а как еще «спустить пар», если тебе уже десять лет? Подраться? Без повода? Разнести, разломать что-нибудь? В лаборатории — жалко, а тут пусто. Не дрыгаться же на полу, как пятилетний?

«Обидно, что никто не ценит и не любит! Лучшая часть жизни уже прошла, что там осталось — каких-то сто лет, от силы… И никто не хочет понимать, как трудно придумать новое… И все уперлись в совершенствование разума…»

На мальчишку, который едва сдерживал слезы, смотрели великие ученые мира. Большинство хранило серьезность, кто-то равнодушно игнорировал малявку, глядя на противоположную сторону коридора. Тим отошел от лифта, жадно распахнувшего вертикальную пасть — расхотелось спускаться в свой сектор. Вместо этого он переходил от портрета к портрету, читая имена и заслуги под незнакомыми лицами:

«Флеминг… Антибиотик… Подумаешь, заменили эволюцию генной инженерией! Все равно колеса в ноги не встроишь! Федоров… Коррекция зрения… И шаролупия на затылок не пришьешь! И знания в башку не зальешь! Мечников… Микробиолог… Биология — тупик, в любом варианте, а они? Белковые тела заперты на планете, как в клетке! Вилмут… клонирование… Кому нужен ваш биоробот? Надо выходить из него! А никто не понимает! И не слушает! И не помогает! И никому я не нужен! Вот назло — сердце остановлю и умру. Тоха говорил, так йоги умели… Вот тогда пожалеете… А я не совсем умру… Уйду в астрал… И буду наблюдать… — мечты становились слаще и слаще, — а потом оживу и скажу…»

Ряд естествоиспытателей закончился, и хорошо знакомый Тиму седой физик с растрепанными волосами нахально показал язык. Пришлось ответить тем же…

* * *

— Тимофей, я тебя искал. Все обегал. Случилось что? Личку отключил, не отвечаешь, а? На полу расселся… Домой пора.

— Здрасть, Борис Иванович! Что дома, я тут посижу…

Чтоб не смотреть на учителя, Тим занялся «наручником» — дескать, включаю. Гаджет отозвался, пискнул, помог. Стыдно. А ведь минуту назад как раз мечталось, чтобы физик прибежал, схватил за плечи, повернул к себе. Чтобы расспрашивал — зачем он кричит, что случилось?

«Да, хотелось, а сейчас расхотелось! Потому что сказать нечего. Разнылся… Как девчонка…» — неудачливый изобретатель спешно приводил себя в порядок.

— Тогда и я, не возражаешь?

Большое тело учителя разместилось рядом. Ноги выступали далеко в коридор. Борис Иванович вообще высоченный. Выше всех в институте. Тим, когда вырастет, тоже таким будет — это можно. Антон говорил, есть гормоны роста, даже обещал помочь. Всплыл недавний неудачный спор о лысых, появилась тема для разговора. Учитель выслушал, признал правоту Тошки и толкнул Тимофея в бок, легонько, чтобы не уронить:

— Плюнь на киборгов. Мы твою плазму ТРИЗом проработали. Если вывести носитель информации подальше от земного поля… Знаешь, попутно — сферу завернуть в чуть более горячий слой плазмы, и добьемся стабильности. Как тебе?

— Бред, — отмахнулся Тим. — Бесперспективно, идиотское изобретение. И вообще, жаль время на пустяки тратить. Все равно человечество обречено. Вот погаснет Солнце, и…

— Ну, наслушался… Забыл, как им носы утер антигравом? А ты в группе самый способный… И не только в группе, во всем институте…

Борис Иванович считал авторов Козьмы Пруткова знатоками талантливости, потому не жалел «канифоли для смычка». И был прав. Что еще нужно мальчишке? Тим услышал, как его ценят, да еще считают самым лучшим — настроение резко полезло вверх.

А любимый учитель продолжал, что беспокоиться не стоит, поскольку время, как таковое, отсутствует в фундаменте мира. Доживи Альберт Эйнштейн до сегодняшнего дня, сам додумался бы, что пространство — время возникает как преходящее состояние вакуума. Ведь вакуум — не пустота! И место человека разумного ныне переосмыслено. Он — космическое существо, потому во времени занимает особое место. Центральное! Не географически, как в предыдущих системах мира, нет. Это смысловой центр Вселенной! И сегодняшний человек-центр осознает границы своей науки, видит, что старые понятия не выживают. Старые теории — та же религия, а пытливый интеллект не приемлет догматов веры…

— …вот ты и принимаешь вызов, Тим! Это же надо, в нестабильной среде хранить информацию! Ты гений! И…

— Она не в плазме хранится. Я понял, все пишется в единое информационное поле. Вы сейчас говорили о вакууме физических полей в форме пространства, времени и материи. Космос как единое поле… Конечно! А средство доступа, точка входа в поле — любой предмет материального мира… Как у меня этот «наручник», как плазменная сфера, как книга, как мозг… Ну, конечно! Это подпорки! Они нужны, пока мы… Пока в привычном… А если улететь в новые измерения, — Тимка развивал тему, — входить в поле отовсюду, прямо… То инфа будет доступна… Все станут умными. Учиться не надо…

Идея требовала обсуждения. Выйдя из института, почти договорились, что учиться надо.

— Чтоб понять, иначе не усвоишь, Тим! Вот сейчас мы обмениваемся информацией, кодируя ее, как минимум, шесть раз…

Тимофей пересчитал, проследил, для наглядности ведя пальцем, путь от коры к спинному мозгу, к мышцам рта и гортани. Согласился на три. Добавил слуховой анализатор и центр долговременной памяти… Точно!

— А упростить? Сразу в информационное поле. Если мы оба там — совместим вопрос и ответ…

Учитель объяснил, как определяться в дефинициях, с чем едят понятийный аппарат, и усомнился — да где оно, поле?

— Ну, а термин зачем?! Если хоть двое поверили, то оно есть. Это как электрон или кварк. Никто же их не видел… Инфа есть всегда, а пришло время — усвоили… Я про идеи, что в воздухе! Поэтому и одновременно… Эдисон, Яблочков, Тесла, Попов… Сейчас инфа не востребуется, не знают люди, как… А напрямую подключить, весь мир сразу?!

* * *

Отправив Тимофея домой, куратор закрылся в кабинете, уделил время темповому усвоению заказанных сведений. Придя в себя после «мнемотрамбовки», связался с экспертным сектором. Друг поразился:

— Обалдеть! Включение в поле, которого нет! Заумь паранормов… Как тебя хватает, чтоб не спятить? Слушай, сочувствую… Ты у нас когда был? Ну, не годится! Зайди на полчасика, я результаты последнего года покажу.

Борис Иванович согласился. Голова чудовищно болела от перенагрузки (а кто заставлял такой темп выбирать?), поэтому акупунктурная повязка, изобретенная Антоном из биотехнологий, пригодилась. Эластичный обруч охватил виски, поерзал на затылке, продавливая иголочки сквозь волосы. Принцип работы изобретения, ака «изы», ака — «изобрюхи» (вот пацанва, и слова у них свои, нетрадиционные!), Борис Иванович помнил точно. Он тогда работал экспертом. Сейчас иголочки замеряют потенциалы, а вот — поглубже вонзились в активные точки. Почти сразу боль стала ослабевать. Знали бы китайцы, прародители иглоукалывания, что русский мальчишка так ловко реализует мечту больного мигренью о персональном докторе без лекарств!

— Не гожусь я в будущее, — вспомнил учитель беседу с Тимом, — недостаточно лысый.

Куратор физического сектора неторопливо шел в сектор биотехнологий, а его многострадальная голова, несколько минут назад напичканная сведениями об информационном поле, отдыхала от серьезных разговоров. Тяжело взрослому поспевать за ребенком. А надо!

— Привет, Сережа!

Сегодняшний руководитель экспертного совета, он же — куратор биохима, выставил кружку с ароматным чаем и начал хвастаться. Биохимики традиционно первенствовали в соревновании секторов. Немудрено. Физика исчерпалась, механизируя цивилизацию XIX-XX веков. Теоретическая еще обозначала телодвижения, но после адронного коллайдера «увязла кварковой мухой в глюонном клее», по язвительному замечанию журналистов.

А биологи разрабатывали золотую жилу генной инженерии. Что сельское хозяйство — замахнулись на улучшение человеческого организма! Ведь «эволюция бросила гомо сапиенса на полпути к совершенству», — упрекали торопыги осторожных ученых.

Кто бы мог подумать о таком лет шестьдесят назад? То были годы кризисов, общего упадка, мелких войн и частых терактов. Количество принципиально новых идей, выдвинутых учеными, падало год от года. Не помогали высокие зарплаты, гранты, премии и Нобелевки. Наиболее толковые социологи забили тревогу, которую неожиданно для всех разделил новый русский президент. В отличие от предшественников, он пришел не по протекции. И образование получил в провинции, сполна отведав реальности, не похожей на гламурный московский фантик.

Сергей долго и нудно перечислял успехи, друг кивал, делая вид, что слушает. Голова успокаивалась, от вкусного чая в желудке зародилось теплая волна умиротворения. Борис отстраненно подумал, что сделать один правильный шаг сможет любой человек, а вот постоянно двигаться без ошибок — только умный и образованный. Наверное, тогда Россия устала от бывших коммунистов да чекистов, вот и выбрала в президенты незашоренного страхами врача.

При нем российская армия понемногу сократилась до разумного минимума, многочисленные разведслужбы слились в единую, чиновный аппарат прошел настоящую аттестацию с выбраковкой. Приоритет, отданный науке, быстро позволил создать и обкатать несколько моделей строения государственного аппарата. Наиболее экономная и эффективная внедрялась со скрипом, но за восьмилетку прижилась. Президент выстоял, продержался оба срока, перехитрил оппонентов, а преемник не стал чудить, двинулся по накатанной колее. Наука показала высокую рентабельность, даже вышла на самоокупаемость, кроме фундаментальной, конечно…

Борис отвлекся от размышлений, услышав о скором приезде японской правительственной делегации:

— И что они ищут?

— Хотят посмотреть, как ИЛИ работает. Идут по всей цепочке отбора малявок, с роддомов и детсадов, представляешь? Спохватились, лукавые азиаты, что русский медведь далеко убежал, догонять пора.

— Ах, вот как даже? — Физик испытал гордость.

Страна восходящего солнца решила перенять опыт. Хотя зачем, казалось бы? Россия продолжала покупать автомобили и бытовую технику за границей. Но японцы оценили, насколько предпочтительней зарабатывать на продаже идей и патентов — на продукции, не разрушающей экологию. Европа и Северная Америка до сих пор тревоги не выказывали, хотя внешний долг давнишнего заемщика, с учетом еще «советского» — был погашен десяток лет назад.

Государство убедилось, что грамотное управление ничуть не уступает частному предпринимательству, а чаще — превосходит. Главное, найти и воспитать талант. Управляющего, врача, учителя, писателя, художника, строителя, инженера, повара ли, да любого специалиста искали среди детсадовцев и первоклашек. И находили — с помощью новых методик, в корне отличных от тупого тестирования на формальные знания. И готовили — с помощью умных учителей.

Скажем, Российский ИЛИ — «Институт Любых Идей» — отыскивает завиральных фантазеров. Мальки препятствий не видят, авторитетов не знают, границ возможного не представляют, а потому такой бред несут, такую ахинею сочиняют! Идеи проверяются, воплощаются в материал — и хоть взрослые скептичны, нет-нет, да и случится чудо.

Борис Иванович сих пор не верит, что его, тогда еще Борьки Ларина, идея реализована в стереоскопическом телевизоре. Вот он, экран, на который его друг вывел показатели своего сектора. И то, найди общее между столбом ионизированного воздуха, где провинциальный пацаненок хотел рисовать цветными лазерами, и стивизорным изображением? Теперь, став взрослым, Борис понимает, почему детей не привлекают к доработке изобретений. Безнадежность попыток общеизвестна — утилитарность чужда гению. Жаль, гениальность с годами проходит. Исключения перечтешь на пальцах…

— Ну, впечатляет? — Сергей встряхнул друга за плечо.

— Да, особенно хемостимуляция аутотренинга. Йогам на это нужно жизнь положить, а тут — две недели! Входишь в состояние праны, и уже здоров!

— Ну вот! А ты своими хвастаешься! Моя Оксанка всем фору даст!

— Не хвались, вой, идучи на рать… — начал Борис.

— … а хвались, идучи с рати! — с хохотом завершили они поговорку.

* * *

Сигнал личного вызова поднял Сергея с постели.

— Ты в курсе? Наши в боксе, — голос Бориса тревожен настолько, что адреналин смыл сонную одурь мгновенно. Наставникам гениев растолковывать не надо, они к неприятностям привычны.

— Нет? Охрана сказала про Антона, Тимку и Оксану. У них еще два шлема-антиграва, идут на совместный эксперимент. Лички отключены, я у своего проверил…

Ограничений на вход для учеников не существовало — в любое время суток делай, что хочешь. Иначе нельзя, гений и регламент не уживаются! Но предупредить-то можно? А эти чертенята вечно устраивают игры в какие-то секреты, в прятки! Хотя что с детей возьмешь?

Пока мчались к институту, Борис сто раз проклял себя:

— Надо было отпросить Тима у родителей, походить по городу, как следует отвлечь от неудачи. Или байдарку взять, чтобы утомился и дрых до утра… Ой, балбес я, балбес! Воспитатель, называется…

Родители Тимофея, рабочие-отделочники, понимали гениальность сына и с уважением относились к просьбам наставника. Как ни странно, улучшение благосостояния народа понемногу меняло ментальность россиян — презрительная обзывка «интеллиго» почти исчезла из уличной речи. Престиж образования взлетел до небес, и даже дети пьющих родителей стремились выучиться до приличной работы — давно уже умные и грамотные зарабатывали больше.

Олжас ждал Бориса и Сергея у камеры общего обзора:

— Лежат, голубчики, в шлемах, рядышком! Полная телеметрия только по Антону. Грубо, с экрана — в норме. Идем?

Дети уже выпали из реальности — парили над испытательной платформой. Спальные мешки Оксаны и Тима веревками крепились к фиксаторам кокона, где лежал Антон.

— Надо будить! Пульс за 200, перебор! — Борис Иванович настаивал, как самый неопытный.

Олжас Кожахметович реагировал спокойней, ему нравилась ЭКГ Антона. Необычайно высокую активность мозга для быстрой фазы сна отметил и Сергей Львович. Решили подождать, оценить динамику изменений. Борис, мало понимающий в показателях, огляделся. Выгреб из-под кокона тетрадь в жесткой обложке.

— Это Ксюшкин, рабочий, — опознал Сергей, раскрывая дневник по цветастой закладке в кукольных и цветочных наклейках. И вдруг опустил руки, бледность залила лицо. Олжас выхватил дневник:

— Опа, приплыли! Вот чего я не ожидал…

Борис через плечо прочел: «…на водяной бане. Полученное основание разбавила ИПСом, окислила серной. Грязный амфетамин сульфат…»

— Да, наркотик. Дай бог, первый раз, но как мы проглядели? — лицо Олжаса утратило улыбку. — Давайте выводить.

Тимофей очнулся первым, выпутался из спальника и бросился к наставнику:

— Есть, Борис Иванович, есть!

— Что именно, уточни, — сдержанно, не выбрав еще манеру поведения, откликнулся тот.

На Тимкин голос наложился дискант Оксаны и добавился тенорок Антона, отстегнувшего последний фиксатор:

— Поле информационное! Мы в него включились! Полный отпад, когда на прямой обмен выходишь! Я понял, как оперативная память в компе работает…

Олжас сумел ввести обмен впечатлениями в приемлемое русло:

— Оксана, как младшая, излагает первой, потом Тимофей и Антон. А для начала — родители знают, где вы сейчас? Звоните, пусть хоть они успокоятся, коли вам не спится…

* * *

— …тормоз — в последовательной работе мозга, — подчеркнула Оксана, — я для вас, Борис Иванович, поясню. Обмен информацией внутри нашего мозга осуществляется посредством нейронов. Сигналы от нервных клеток передаются другим. Места соединения, где передается информация между нейронами, называются синапсами, а сам процесс — синаптической передачей. При этом клетки используют вещество, нейромедиатор…

— Да проще будь, Ксюшка, и люди к тебе потянутся! — съехидничал Тим, а потом объяснил, что если импульс подать на клетку не опосредовано, химией, а прямо… И не с рецепторов, а внутрь, в зону хранения информации…

Антон отодвинул его, добавил, почему лучше идти с «корпус каллосум»… Где полушария связаны, оттуда… Ведь инфа и в правом, и в левом мозгу…

Олжас и Сергей одновременно уточнили:

— Как синхронизировать три мозга, шесть полушарий?

— Сперва нужен «раздрай» до предела. Мы его сделали с наркотиком, — безмятежно пояснила Оксана. — Я проверяла кофеин, этанол, никотин — ерунда! Мескалин — мухоморам не сезон, остался ЛСД и амфетамин. Да он не нужен…

— …если задать исходный десинхрон в шлеме… — подхватил Антон.

— …просто я не додумался сразу, — продолжил Тим.

Два мальчишки и светловолосая девчушка представляли собой трио, ведущее слитное повествование. Они описывали впечатления, не прерывая коллективную речь, а передавая от одного к другому. Даже термины использовали общие, что удивляло наставников:

— …и стали думать одновременно. Каждый мог свободно обращаться к памяти другого…

— …только не личной, там стопор моральный есть…

— …который зависит от уровня хозяина. Но можно и произвольно снять, дать полный доступ. Особенно, если таиться — в лом…

— …и попер кайф от всезнайства и всемогущества. Казалось, на раз решим хоть теорему Ферма…

— …а потом сошло, как дурь наведенная…

У Бориса Ивановича началось головокружение. Основы мироздания ощутимо дрожали, растрескиваясь от детских голосов. Он воспринимал себя глупой, маленькой козявкой, которая не может понять даже, как называется то, что он слышит. Собравшись с силами, вмешался:

— Сейчас ощущение общих, многих знаний осталось?

Тим, Антон, Оксана замолчали, углубились в себя, воскликнули:

— И сейчас — да! Надо вплыть… вход в директорию… как библиотека со стеллажами… не все надписи знаю… ответ всплывает в мозгу, как свой…

Наставники переглянулись. Ученики занырнули настолько глубоко, что разбираться предстояло не один день, в лучшем случае. Но в остальном — страшных последствий не наблюдалось. Пока. И врачебное обследование им пройти следует. Отдохнув, конечно. Олжас подвел итог:

— Домой, родители ждут. Оксана, Антон — поехали!

— Мы с Тимофеем соседи, — кивнул Сергей Львович, и все шумно направились к выходу. Возле машины, протянув руку, Борис Иванович спросил:

— По-взрослому, Тим… Как тебе показался амфетамин? Это наркотик, настоящий.

— Честно — никакого удовольствия. На тупой ржач пробило, типа мы — гопота на тусне. А на выходе зеро… А что?

Наставник облегченно вздохнул:

— Да хотел рассказать… Теперь не стоит… Ну, как хочешь. Вуд, физик, двадцатый век, рассказывает, как проверял опиум на стимуляцию научной мысли. В дурмане напал на чрезвычайно важную научную идею, но на какую именно — забыл. Пока приходил в себя, она вылетела из головы! Повторно накурился, и мысль явилась! Вуд записал гениальную идею… Очнувшись, развернул бумажку, а там: «Как ни велик банан, кожура еще больше»…

Никто не отозвался на дубовое «моралитэ». Зависла неловкость. Так и расстались. В пути Сергей Львович пытался спасти ситуацию. Сравнивал эксцентричного хитреца Вуда с Ходжой Насреддином, с Козьмой Прутковым. Тим молчал до порога своего дома:

— Борис Иванович так сильно обиделся? Мы же хотели проверить…

* * *

Наставник Тимофея грыз себя за тупость и бестактность:

— Психолог, называется… Промолчать не мог… Оскорбил мальчишку недоверием… Ну и что с того, что переволновался? На то ты и учитель!

Нашагав по кабинету не один километр, Борис решил заняться хоть каким-то делом. Стивизор компа ответил на команду дежурным приветствием: «Стране не нужны пролетарии!» За этот призыв вульгарные коммунисты мгновенно предали анафеме того президента. Однако слово безвозвратно утратило прежний, марксистский смысл, став клеймом для неимущих людей, лентяев, коптящих небо без заботы о будущем.

Борис заказал базовые сведения по химизму мозга. Ночь безнадежно испорчена, сна ни в одном глазу. Дома никто не ждет — жены пока нет. Какой смысл ездить туда-сюда? А так — хоть чуток пользы будет.

— Ого, вот это объем! Куда там информационному полю… Чудовищно много. Придется до утра насиловать голову мнемотрамбовкой. А выбора нет, иначе доверие Тима улетучится быстрее утреннего тумана…

Борис обреченно приготовил себя к темповому усвоению, запил таблетку (творение Сергея). Откинул спинку кресла, прилег. Контактные линзы с микропроекторами (изобретение Олжаса) — под веки. Еще несколько минут, и начнется стремительная передача информации напрямую в подсознание. Мысли стали размываться. Ускользающее сознание связало предстоящие мучения с виновниками, но не укоризной, а восхищением:

— Нет, ну надо же! Чертенята ухитрились обменяться информацией, накопленной в их гениальных черепушках! И стали втрое образованнее! Да еще и стали напрямую… это как? телепатически? — подключаться к долговременной памяти друг друга! Или… Да ну, бред! Не может быть общего информационного поля Земли! А если есть? И мальки нашли методику? Тогда мнемотрамбовка больше не понадобится? Океан знаний — и все мои?

Перед засыпающим внутренним взором ожила черно-белая фотография седого, лохматого мужика, подмигнула:

— Что и требовалось доказать. Чихать на Конец Света от кометы и астероида. Мы успеем, Борис! Человечество переживет Солнце и не погибнет в коллапсе Вселенной. Разум найдет, как сохранить себя навсегда, меняя вселенные, словно старые квартиры. С сегодняшним количеством гениев — это вопрос пары тысяч лет. А у нас в запасе — намного больше!

…и не понять, сам Борис, лукавый экспериментатор Вуд или парадоксальный Альберт напоследок изобразили не такое уж далекое будущее: миллиарды людей дружно показывают язык обманутой, невечной Вечности…

Хайфа, 2010

Яна Завацкая. Free Trade Area.

Алексеич позвонил в 9:35, а без пяти десять новичок стоял у стеклянной двери в наблюдательную кабину. Не могу сказать, чтобы это меня обрадовало. Именно в мою вахту, а ведь я хотел сегодня отсканировать результаты последней серии в экспериментальной оранжерее. Но что делать, раз надо? Я радушно распахнул дверь.

— Томас, — он сдавил мою руку неожиданно жестко. На вид — щуплик; белесые волосики на висках, чуть испуганные глаза, хотя и храбрится. Я искренне улыбнулся.

— Валерий. Заходи — это наша кабинка. У вас там, наверное, похоже?

Томас у себя в Канаде тоже работал на гидропонике. Так что общий язык мы быстро нашли. Я мало читал о методах ФТА — а что о них читать, если они от нас минимум на десятилетие отстают? Хотя наши, говорят, отслеживают и у них новые идеи — мало ли? Вот и Томас порассказал мне кое-что интересное, например, субстраты у них используются совсем другие. А до регулировки атмосферы они еще не дошли. Я налил Томасу кофе, и мы мило беседовали, покачиваясь в креслах над зеленым морем. В кабинке у нас красиво — будто сидишь в гигантском зимнем саду, вокруг неистовая зелень, просверки стали и стекла — оборудование, всюду снуют тонкие лапки манипуляторов, в верхних этажах, среди висячих лиан, облепленных тропическими фруктами, носятся стайки колибри. Кабинка неторопливо скользит по монорельсу под куполом, объезжая всю фабрику. На самом деле визуальный контроль нужен лишь в особых случаях, дежурство заключается в наблюдении за приборами.

— А какой у вас выход продукции? — неуверенно спросил Томас.

— По каким позициям? Наша фабрика выпускает четыреста тридцать восемь наименований. Мы практически кормим весь Новосибирск.

— Например, томаты.

Я назвал цифры по всем шести сортам. Томас покачал головой и присвистнул.

— Боюсь, нашим до такой урожайности далеко. Это за счет генетики?

— Да, конечно, — я хотел рассказать о своем эксперименте, но подумал, что малоинтересно, слишком уж специальная тема.

— А почему вы называете ваше предприятие «колхоз»? — поинтересовался Томас.

— Это мы шутим так. Слушай, может, сходим в столовку, перекусим? У меня обычно в это время второй завтрак.

Томас окинул взглядом кабинку.

— А как же вахта?

Я показал ему нотик.

— Дистанционно. Мое постоянное присутствие не требуется. К тому же есть еще второй пост и инженерно-технический. Мы на перерыв по очереди ходим.

Томас заказал салат из нашей продукции, я ограничился кофе со свежими рогаликами. Канадец ел с аппетитом и сдержанно восхищался запахами и необычайно, по его мнению, ярким вкусом огурцов и помидоров.

— Ага, как говорит Ахмед, наш генэксперт, — я изобразил кавказский акцент, — это агурец? Эта разви агурец?! Эта жи дыня!

Томас вежливо-скованно улыбнулся. Я вспомнил школьные уроки коммуникации.

— Слушай, расскажи о себе. Где учился, чего к нам решил переехать…

— Да у меня все обычно. Мне тридцать два. Закончил высший колледж сельского хозяйства, — подчеркнул он с ноткой гордости, — сразу нашел неплохое место, на фирме в Торонто. Четыре года работал биоинженером, затем прошел дополнительный курс и стал начальником участка… А почему переехал? Перспектив у нас там нет. Наша фирма во время кризиса разорилась. Наверное, с моим образованием я бы в итоге нашел работу, но зарплаты предлагали такие, что и браться не стоило. У меня кредит был за машину. Семьи у меня нет. С подругой, — он смущенно потупился, как бы извиняясь за личную нотку, — поругались как раз. Я и подумал — почему не рискнуть? Русский я знаю с детства, у меня бабушка русская, да и в колледже учил.

— Ну и как тебе у нас, нравится?

— Да неплохо пока. Квартиру дали, и главное, бесплатно все, странно. Еда. Жилье. И неплохо по качеству. Не блеск, но жить можно. Удивительно, — он нервно пожал плечами. Покосился на соседний столик, за которым щебетали две девушки — практикантки.

— А у меня есть семья, — сообщил я, — жена, Ирка… Ирина сейчас на Марсе. Она робототехник, а там… Сейчас же у нас купол Аэлиты возводится, скоро первый город будет. Еще два месяца осталось, они по вахтовому методу работают. И дочь есть, Уля, ей десять. Мне самому тридцать шесть. А так у меня тоже обычная жизнь, ничего особенного. Закончил школу. Биология меня интересовала всегда. Сначала работал в области медицины, в Центре наследственности… В смысле, конечно, учился. Там было мое место практики. Потом понял, что хочу с растениями. В двадцать два защитился, стал мастером. Это как у вас окончание колледжа, наверное. Потом пошел в армию. Там мы и познакомились с Иркой. Только у меня так получилось, что я не год служил, а два. Как раз Пхеньянский конфликт был, и я туда поехал. Я в биологических войсках, а Ирка служила в танковой части, водительница.

— Ты, выходит, воевал?

— Ну да, — я смутился. Не люблю вспоминать это время. Зачем вообще было рассказывать про армию? Наверное, по ассоциации с Иркой.

— Я думал, там в основном воевали китайцы.

— Какая разница, мы же все — Советский Союз. У нас в части отовсюду народ был. Французы были и даже чилийцы.

Я внутренне напрягся — мало ли, как он относится ко всему этому? Ведь он сам из ФТА. Но Томасу, похоже, было безразлично.

— А после армии я стал работать здесь на фабрике, мы поженились, потом родилась Улька. Я занимался раньше фитопатологией. Наверное, медицина сказалась. У меня вышло несколько статей в «Вестнике сельского хозяйства», и я разработал общие основы метода хемостимуляции иммунитета у пасленовых. Ну я уже рассказывал. А последние два года я по генетике больше. Еще я занимаюсь спортом — горные лыжи, плавание, немного биатлон. Туризм, люблю поездить по миру. Из хобби — играю на электросинтезаторе, делаю трехмерные видеоклипы, у меня довольно посещаемый сайт в сети. А еще у меня есть коллекция антикварных фильмов, представляешь — на видеодисках!

Томас отнесся спокойно.

— У меня тоже есть проигрыватель ДВД, и несколько старых дисков, от бабушки с дедушкой. Но они уже в очень плохом качестве.

— А у меня более шестидесяти дисков! Все старые фильмы, и их вполне можно смотреть. Вся эта голливудщина — апокалиптические фильмы, «Аватар» с продолжениями, или, например, первый вариант «Гарри Поттера» — все восемь фильмов. Звездные войны… Есть записи фильмов первого Союза! Конечно, не аутентичные — когда их снимали, еще дисков-то не было. Но во время ЭРФ их записали заново, деньги на них делали. И у меня есть многое — фильмы Рязанова, комедии Гайдая…

— А что такое ЭРФ?

— Это сокращение от Эпохи Рыночного Фашизма, — пояснил я, — это из истории России. Мы так называем время между разрушением Первого Союза и Войной. Почти тридцать лет. Гнилое было время.

— Да, неплохая у тебя коллекция, — признал Томас, — покажешь как-нибудь?

— Обязательно! Вообще заходи в гости, — я объяснил, как найти наш дом. И подумал, что канадец все же раскрепостился.

— А ты, значит, просто как бы служащий на этой фирме? Не начальство? — поинтересовался он.

— Да, я простой рабочий. Но у нас и нет начальства, есть, правда, организаторы, вот, например, Алексеич…

Томас не дослушал мою лекцию о структуре персонала и перебил.

— Знаешь, Валерий, я все-таки опасаюсь. Ведь у меня совсем другое образование и опыт! Справлюсь ли я с работой? У вас какой испытательный срок?

Я несколько секунд соображал, что он имеет в виду. Потом рассмеялся и хлопнул канадца по плечу.

— Какой еще срок? Приходи да работай, кто мешает? Наш «колхоз» же не частнику принадлежит, а нам — тем, кто здесь работает! Мы и решаем все. Ну а насчет того, что другое образование — не беда, научим! Было бы желание.

Я посмотрел на экран нотика. Все пятьдесят основных отсеков мирно горели зелеными огоньками.

Томас недоверчиво покачал головой.

— Все-таки не понимаю я, как это у вас устроено. Ну ладно, без денег. Но если даже не увольняют? Зачем же вы работаете?

— Ну а что, дома, что ли, сидеть? Работать интересно.

— А простые, монотонные работы? Ладно, ты биолог, экспериментируешь. А вот зерновые до сих пор выгоднее на земле растить, у вас тоже поля есть… их кто обрабатывает?

— Мы сами, — пояснил я, — у нас по полям дежурства, как и по фабрике. И тебе тоже придется иногда. Даже если тебе обидно, закончив ваш этот высший колледж, пахать на комбайне, как простой крестьянин.

— Да нет, почему же обидно? — возразил Томас, — Я пока учился, кем только не подрабатывал… Денег-то нет, а жить надо. Ящики грузил, полы мыл, пиццу развозил. И сейчас, пока был безработным, меня заставили в фирме по переездам работать. А то бы пособия лишили…

Тут на нотике вспыхнул сигнал вызова — я туда свой мобильник вывел, и заверещала недавно поставленная мной модная «Марсианочка». Я включил на браслете полную громкость, и голос вредной Ульки зазвучал над столом.

— Пап, привет! Я не отвлекаю?

— Нет. Ты уже дома, что ли?

— Я еще дома. У меня сетевые уроки до двенадцати, а потом на тренировку по «Пути воина»… а потом у нас проект еще этот, исторический.

— Какой проект?

— Ну па, я же рассказывала, — обиделась Улька, — реконструкция! Революционных событий 22-го года в Пекине! Подписание Союзного договора!

Сейчас опять в моду у нас в России входят национальные имена… Орловы вон назвали сына Изяславом. А Улькино полное имя — не Ульяна, а Ульрика. В честь Ульрики Майнхоф. Мы, кстати, в прошлом году ездили в Берлин и там сходили на могилу Ульрики, где стоит ей памятник. Улька прониклась.

— А, да, Уленыш, прости! Вспомнил. Чего звонишь — соскучилась?

— Я хотела спросить, па — может, вечером в Стратегию сыграем? — нежно-просительно зажурчала Уля, — а то мы давно не играли уже…

Вот этого в ней не понимаю! Я в десять лет уже почти не ночевал дома! В школе всегда можно остаться в интернате, подростки так и так постепенно переселяются туда жить — в интернате молодежная вольница, разве что под присмотром педагога. Я туда в Улькином возрасте уже и переселился. Правда, у нас была очень хорошая школа, и с родителями у меня были отношения так себе. А вот Улька предпочитает все еще каждый вечер — ну почти — проводить дома.

— Улечка, я сегодня не смогу. У нас же видак недельный! — Улька издала разочарованное «у-у-у».

— Но если хочешь, — поспешил я ее утешить, — ты можешь со мной поучаствовать в видаке, а потом мы посмотрим что-нибудь коллекционное!

— Мультики про кота Леопольда, — уточнила Уля.

— Хорошо, пусть мультики. Ну пока, зайчонок! Мне работать надо.

Я показал Томасу фабрику. Весь наш белковый цех. Гигантские чаны, где из клонированной биомассы выращивались килотонны разнообразных видов мяса, расфасовочные линии, формовка — из желеобразной красной биомассы лепились филе, котлеты и целые «тушки» без костей.

— В следующем году мы начнем строительство пищевого цеха… специалисты уже заказаны, — сообщил я, — а пока это все развозится в виде сырья в холодильники и на кухни.

Я еще показал Томасу грибной цех, а потом мы вернулись в родную наблюдательную кабинку. В конце концов, отсюда можно видеть весь цех, пусть и по частям. Мы пили кофе, рассматривали дивные виды внизу и болтали о том, о сем. Томас расслабился.

— Все-таки знаешь, — сказал он, — что мне не нравится? Ваш прозелитический характер. Ведь должен быть свободный выбор! Кому-то, как мне, не нравится в ФТА. А кому-то не нравится в СССР! Ведь согласись, от вас тоже уезжают! Два мира — две системы, это нормально. А вы хотите мирового господства, что ли?

Я усмехнулся.

— Знаешь, Том… мне, если честно, начхать на мировое господство. Меня другое волнует. Эта ваша ФТА… Free Trade Area, как вы стыдливо ее называете. Зона ваша… свободной торговли. Ладно, что у вас там людей гнобят — это действительно, как ты выразился, вопрос свободы выбора. То, что половина вашей территории — «гуманитарные зоны», откуда людям не выехать… Да и в развитых странах половина народу живет еле-еле, а низший слой вообще в дерьме. Это все ваше дело, хотя людей жалко. Но ведь нам с вами на одной планете приходится жить. Одним океаном пользоваться и одной атмосферой. И еще Антарктида и Арктика у нас общие. И рук у нас — разбирать ваши мусорные завалы и вашу нефть из океана выцеживать — не хватает! Поэтому… Пусть бы ФТА существовала, раз уж есть такие рыночные энтузиасты — но только под нашим контролем.

Тут я вспомнил, что Томас вовсе не виноват, что он-то — наш, и что он теперь мой товарищ, и мне стало стыдно. Я даже обнял его за плечи.

— Но это все ерунда, Том! Разберемся. И не такие задачи решали!

И мы перешли на более интересную тему — мою работу. Я все-таки рассказал ему об эксперименте.

— А как ты результаты потом собираешь? — заинтересовался Томас.

— Обыкновенно. Вручную. Сначала анализатором, потом заношу цифры на планшет…

— Для этого лучше сканер, — произнес канадец и, повернувшись, извлек из своей сумки… эх, мечта! Он был похож на нотик, только еще меньше, и с выдвижным манипулятором. На черной лаковой крышечке вязью выведено — ЛОМО. Это же «Орлиный глаз»! Генный сканер, разработанный в Ленинграде. Мы заказывали такие, но ленинградцы сказали, что там возникли какие-то сложности с производством, и придется подождать. Возможно, несколько лет. А опытную партию уже выпустили.

— Нам прислали образец в Канаду, — пояснил Томас, — а когда фирма распалась, мне зарплату последнюю не выплатили, ну и я сканер взял себе и сказал, что не отдам, пока не будет зарплаты. Так в суматохе у меня и остался. Мне он, правда, самому не нужен, я вообще генетикой не занимаюсь.

— А мне бы очень пригодился, — заметил я, — да и многим у нас.

— Так давай я тебе его продам! — предложил канадец. Я довольно долго соображал, что он имеет в виду. Мне показалось, что это такая ролевая игра.

— А-а, понял. Но у нас же нет денег! Как я тебе могу это… заплатить? Идентификатор, что ли, свой подарить на время? Так у тебя точно такой же.

Томас был вполне серьезен.

— Ты можешь заплатить мне чем-то другим. Например, твоя коллекция. Проигрыватель можешь оставить себе, у меня есть.

У меня возникло такое же ощущение, как в Корее, когда стенка убежища обрушилась, и в пролом полезли морпехи в ОЗК. В районе желудка сконденсировался холодный жгучий ком и медленно распространился по всей области живота.

— Надо подумать, — произнес я наконец.

— Подумай! Цена нормальная.

— Ты хочешь — все фильмы?

— Ну конечно. Шесть десятков дисков — не много за такую технику! Ну как? Или жалко?

— Да нет, не жалко. Но… знаешь, я еще подумаю.

* * *

В прозрачной вогнутой полусфере экрана вокруг меня появились изображения Надьки, Юльки, Васи и Катерины. Вернувшись домой и пообедав — Уля еще не пришла с проекта — я первым делом вызвал друзей. Большая часть, правда, была занята, но кое-кто откликнулся.

— Ну чего? — сварливо спросила биотехнолог Надька, — до видака еще два часа! Я тут над рассказом собиралась поработать, у нас конкурс литературный!

— Да знаете, народ, я сегодня новенького общал. Колхоз показывал и вообще.

— Это эмигрант, что ли? — спросил Вася. Наш славянский богатырь. Занимается геноконструированием декоративных цветов.

— Ага. Томас его зовут…

И я рассказал слово за словом сегодняшнюю историю. В том числе и о сканере, и о предложении Томаса рассказал.

— И вот я теперь даже не знаю, как быть. Сканер дико нужен, сами понимаете! Это я бы в пять раз быстрее данные обрабатывал!

— А коллекцию жалко? — уточнила Юлька.

— Ну а ты как думаешь? Но я бы отдал, вот честное слово, отдал бы. Коллапсар с ней!

— Может, переснять? — предложила деловитая Надька.

— Я даже не знаю, где сейчас такие диски взять! Перезаписать на комп можно, но это же совсем не то! В Информатории они все и так есть… Но это коллекция!

— Но с другой стороны, это баловство, — прогудел Василий, — а сканер…

— Ребята, мы не о том! — решительно пресекла Катерина. Кате за пятьдесят, у нее двое взрослых детей, она доктор и профессор физиологии растений, к тому же кинорежиссер. — Дело не в том, жалко или не жалко! Вот представляете, этот Томас теперь будет у нас работать… И как мы с ним должны общаться? А например, модулятор у него можно попросить, если свой сломался? Ведь это же его собственность! — Катерина произнесла это слово с легким омерзением. — А можно его попросить отдежурить за тебя, если не можешь? Или за это тоже придется чем-то… платить?

Мы растерянно замолчали. Я не знал, как все это оценивать. Что вообще значит такое предложение? Вроде логически все выглядит правильно. У него есть ценность, у меня тоже. Мы можем обменяться взаимовыгодно… тьфу. В чем дело? Может, потому что нас еще в садике и школе по-другому учили: если вещь тебе не нужна, а нужна другому — поделись. А научные приборы и вовсе лучше всего отдать в общую собственность.

Но мы уже давно не в детском садике…

— Может, вынести этот вопрос на видак? — предложил Вася, — Этот Томас… он ведь тоже будет присутствовать.

— Ну это уж совсем! — возмутилась Надя. — Мы же не в армии! И человек же не виноват! Что же его теперь, клевать всем коллективом? Или коллективно заставить отдать сканер?

— Фу-у, Надя!

— Да не нужен мне на фиг этот сканер! — сказал я в сердцах. — Обойдусь вообще! И давайте это все забудем.

— Подожди, — прервала меня Катерина, — я предлагаю поговорить с Алексеичем.

Алексеич был дома и вызовы принимал.

Михаил Алексеевич Рощин, главный мастер-организатор нашей фабрики (раньше таких мастеров еще называли английским словечком «менеджер») — личность примечательная. Он родился аж в 1973 году. Учился в техникуме еще при Первом Союзе, пережил перестройку, во времена РФ успел создать фирму, закончить какой-то вуз, посидеть в тюрьме, создать сначала легальную, а потом подпольную организацию коммунистов, потом воевал в Третью Мировую на Ближнем Востоке, работал в ядерном очаге на севере Италии, потом руководил строительством социалистических предприятий в Таджикистане, а затем прочно осел на родине, в Новосибирске. Уже пять лет, как он у нас главный организатор, и справляется с работой очень неплохо. Конечно, он мог бы не работать или хоть уйти на нехлопотную должность. Но Алексеич чувствует себя прекрасно и вовсе не рвется на покой.

Он возник в центре экрана — крепкий и кряжистый, с небольшой седой бородкой, в узорчатом свитере.

— Салют, товарищи, — сказал он торжественно, — в чем дело? Почему нельзя было видеоконференции дождаться?

Я вкратце повторил свой рассказ. Алексеич задумался. Беспокойная Надька хотела уже прервать молчание, но Алексеич, словно почуяв это, сделал отрицательный жест.

— Сейчас. Я размышлял. Да, я знаком с этим явлением, ребята. Деньги, торговля… Это явление было даже еще при Первом Союзе, но тогда это было неизбежно. А в ФТА сейчас даже хуже, чем у нас при рыночном фашизме. Была раньше даже такая поговорка: одни любят воевать, а другие торговать; дескать, вторые лучше. А на самом деле это две стороны одной медали: торговля рано или поздно приводит к войне. А как это влияет на отношения людей между собой! В ФТА человек человеку — волк, каждый чувствует себя одиноким и сражается за собственное существование, как в тылу врага.

— А у нас человек человеку — друг, товарищ и брат, — ввернул Василий. Алексеич продолжал.

— А теперь представляете, такой вот одинокий волк — и у него есть ресурс. Не просто доставшийся, а выгрызенный у этой жизни. Материальный ресурс. Ему и в голову не придет отдать его просто так. Как можно! Он сам никогда ничего даром не получал — и не отдаст ничего. А вот на эквивалент, не менее ценный — обменяет. Такова логика Томаса.

— То есть получается, это у него просто от страха? — уточнила Юля, самая наша молодая работница, ей всего двадцать два.

— Да. Подумайте, вы-то росли без всякого страха вообще. Перед вами все пути открыты. Вы можете учиться по любой специальности, выбирать любую работу, лишь с некоторыми ограничениями — по способностям, по возможностям общества. Можете сделать перерыв, чтобы на год отправиться путешествовать, чтобы отслужить в армии, чтобы родить и вырастить ребенка, и никто вас за это не уволит. У вас есть свободный доступ к любой информации, к любому образованию… Вы даже не представляете, как жить, когда всего этого у человека нет, и за все это надо бороться, все надо покупать. Знаете что? Я предлагаю не форсировать события. Пусть Томас поживет у нас, поучаствует в самоуправлении, поработает. Найдет друзей. Но вот покупать я бы не стал, и это заставило бы его впервые задуматься. Знаешь, Валера, может, и правда, обама с ним, с этим сканером?

* * *

Мы разошлись по своим делам — я лично проанализировал результаты новой серии и составил план на завтра. Потом кинул Томасу личное сообщение, в котором без всяких объяснений отказался покупать сканер.

Пришла Улька, я чмокнул ее в щечку, и она уселась рядышком. Рассказала об их игре. Она уже знает про этот исторический период больше, чем я — очень хорошая форма обучения, такие игровые проекты. В мое время их еще не было.

Тут начался видак — то есть видеоконференция по итогам трудовой недели. Подключились все двести тридцать работников нашего «колхоза».

Модератором по жребию назначили Алину Курочкину из грибного цеха. Алина огласила список вопросов, и пошло-поехало. Сначала кратко о международной обстановке, о проблеме мусорного острова в Атлантике, о столкновениях на границе с Пакистаном и о вопросе воссоединения Германии — южные земли вроде теперь могут присоединиться к остальным и войти в СССР. Мы решили от фабрики послать привет трудящимся Южной Германии и выразить готовность им помочь в борьбе. Таких изъявлений в Сети, конечно, полно — но каждый голос здесь важен. Затем о событиях в стране — усовершенствование системы распределения, обратной связи потребитель-производитель, о школьных проектах, о новом центре долголетия. Все это не заняло много времени. Наконец перешли к нашей фабрике. За неделю мы выполнили план по всем поставкам, а моркови произвели больше, чем нужно — на следующую неделю план по моркови снижается. Поговорили о том, как продвигаются дела по пищевому цеху. Несколько человек рассказали о своих научных исследованиях. Я промолчал — у меня пока конкретно говорить не о чем. Рассмотрели четыре рацпредложения и два из них тут же поручили внедрять исполнителям.

Улька сидела рядом со мной с важным видом — как же, она «участвует» в настоящем взрослом, не каком-нибудь там школьном видаке!

Я нашел взглядом Томаса. Его изображение было в пятом ряду сверху. Я укрупнил его лицо — оно казалось растерянным.

Под конец взял слово Алексеич.

— Товарищи колхозники! Тут дело такое… я принял решение покинуть пост организатора на нашей фабрике.

«У-у-у» — сказал я в точности, как Улька. Дочь быстро взглянула на меня. Разочарование и горечь, казалось, разливались по экрану. Алексеича у нас все любили. Хотя понять можно… ведь человеку скоро девяносто! Алексеич продолжал.

— Я делаю это в связи с тем, что перехожу на другую работу. Меня приняли на открывшуюся вакансию помощника организатора в первом марсианском городе Аэлита!

На сей раз экран словно бы дружно охнул. Алексеич широко улыбнулся.

— Что, удивил? Конечно, необычно для такого старого хрыча. Но знаете… — он понизил голос, — я ведь в жизни чего только не видел. Еще в первом Союзе вырос… И вы знаете, с детства, с самого раннего детства я так мечтал увидеть звезды! Побывать в Космосе. Буш побери, я шагну на чужую планету! А отправляюсь через два месяца, как раз следующий караван кораблей прибудет…

Когда Улька ложилась спать, я, как обычно, присел рядом с ней, потрепал по спутанным лунным волосам.

— Пап, — сказала она сонно, — а я знаешь, кем буду, когда вырасту?

— Кем?

— Когда я вырасту, то поеду в ФТА. Я буду агентом и подпольщицей и устрою там революцию!

— Ты устроишь, — согласился я, — в этом у меня нет ни малейшего сомнения.

Марс светил прямо в окно отраженным красноватым светом.

Через два месяца вернется Ирка.

Арнсберг, 2012

Валентин Быковский. О пользе ветеринарии.

Все имена, названия, а также физические величины адаптированы под современного Земного читателя. Секреты изобретений намеренно скрыты до получения патента.

— Владимир Алексеевич! — Машенька стояла в дверях, губы предательски подрагивали, из глаз готов хлынуть водопад. — Владимир Алексеевич, у Цесаревны никак не получается.

Симаков поднялся, снял халат с вешалки.

— Ну, пойдем, пойдем. Еще раз посмотрим на твою протеже.

Машенька Малышева, смотрительница Зоопарка, все-таки не удержалась, слезы закапали из глаз, словно сок из свежего надреза на березе.

Владимир первое время смущался, пытался успокоить, предлагал то воды, то валериану, но потом привык к машенькиным слезам и даже недоумевал иногда, откуда у девушки столько влаги, наверное, воды много пьет.

Цесаревна, полуторатонная животина с метановой планеты где-то ближе к центру Галактики, должна родить. Три года назад, когда Владимир только начал работать в Зоопарке, она тоже рожала, и вот тогда ему хотелось плакать. Никто не представлял, что происходит с любимицей всех детишек, и он, ветеринар, тоже не знал.

Цесаревна к тому времени находилась в Зоопарке лишь два месяца. В огромном стеклянном кубе, заполненном метаном, вращалась на одном из тонких концов веретенообразная восьмиметровая туша. Чуткие приборы фиксировали каждый оборот и сигнализировали о малейшем изменении, так как скорости вращения этого мегаверетена человеческий глаз не улавливал.

Это сейчас доктор Симаков спокоен и невозмутим, а когда его вызвали из-за уменьшения оборотов Цесаревны, и он примчался к метановому аквариуму в белом халате, с белым чемоданчиком, но босиком, слезы от стыда и бессилия уже готовились к решительному броску, и только боевая выучка остановила их. В бытность главным ветеринаром эскадры, в сложных боевых ситуациях, Владимир никогда не терял самообладания, а здесь растерялся и не знал, что предпринять.

— Метан не ест, — Машенька отвлекла от воспоминаний. — Обороты совсем упали, даже взглядом можно заметить.

— Скафандры готовы? — спросил Владимир.

— Конечно, конечно. Вы один пойдете? — когда с Машенькой говоришь о работе, она забывает, что можно плакать.

«Хорошая все-таки девушка. Добрая, но очень уж впечатлительная. За такой и ухаживать опасно. От пустяка нервный срыв может произойти».

— Нет. Пока никто не пойдет, — сказал Симаков, понаблюдав за Цесаревной. Повернулся к технику: — Камеры все работают? Фильтры стоят?

Прошлый раз из-за яркой вспышки единственная камера наблюдения вышла из строя, и момент родов видели только три человека: сам Владимир Алексеевич, директор и заведующая роботами-уборщиками тетя Валя.

Директор улетел со своей дочкой Анфисой за новыми животными для Зоопарка, тетя Валя уволилась, решив всю себя посвятить внукам, так что ветеринар являлся единственным свидетелем того чуда.

Да, да. Иначе как чудом события трехлетней давности Симаков не мог назвать.

Во время своего вращения Цесаревна переливалась всеми цветами радуги, огни плясали по поверхности, вытягивались, словно маленькие протуберанцы, и прятались обратно. Красотища, как сказал один из бывших сослуживцев Владимира. Зрелище действительно завораживало, околдовывало, увлекало в сказочный мир мечты. После нескольких минут, проведенных около вольера, будто бы прибавлялось сил и казалось, что тебе по плечу буквально все.

Когда же около Цесаревны появлялся хотя бы один ребенок, она, чувствуя это, принималась искриться еще сильнее. Поэтому у вольера всегда стоял восторженный детский крик и смех. К сожалению, последнее время из-за этой проклятой эпидемии детвора перестала посещать Зоопарк, да и взрослые не балуют своим вниманием.

Но роды, так в Зоопарке называли процесс выброса лишней энергии у Цесаревны, побили все ее же рекорды великолепия и красочности, а эмоциональное воздействие оказалось огромным. Впоследствии, делясь впечатлениями, все трое признавались, что ощутили в тот момент нечто, не поддающееся описанию, но без неприятных последствий.

— Машенька, — Симаков посмотрел на готовую вновь разреветься Малышеву, — не беспокойтесь, Цесаревна будет рожать дня через три, не раньше, все у нее идет по графику, все правильно, метанчику только добавляйте немного.

Предстоящее событие пропустить нельзя, и обязательно необходимо запечатлеть все на камеру. Может, видеоизображение оказывает такое же воздействие на зрителей, как и на тех, кто присутствует непосредственно при родах.

Симаков пытался привлечь внимание властей к этому явлению, даже нашел понимание и поддержку, тем более что не так он много и просил. Но эпидемия нарушила планы, и не только его, а всего человечества, потому что сейчас стоял вопрос о существовании людей как вида.

Владимир Алексеевич посмотрел на часы и решил, что если поторопится, то успеет на встречу ветеранов Флота.

Хотя Симаков прибыл вовремя, все уже собрались. Его приветствовали громкими, радостными криками. Адмирал Пестов, командир Граната, вышел из-за стола, пожал руку, после чего крепко обнял и, смахнув набежавшую слезу, сказал:

— Ну, здравствуй, здравствуй, боевой товарищ. Очень хотел увидеть тебя. Если бы ты не пришел, я бы сам в твой зверинец явился. Мне сказали, у вас там рожает кто-то. Но спасибо, что уважил, спасибо. Друзья, предлагаю тост за нашего Володю. Все мы его любим и вспоминаем только хорошими словами.

— Спасибо, — Симаков принял бокал из рук Павла Ивановича. — Я тоже очень рад вас всех видеть, мои друзья. Все знают, куда вы отправляетесь, на какое благородное дело идете. За вас, за ваш подвиг.

Выпили стоя. Помолчали немного, потом радость встречи пересилила печаль. Все наперебой стали звать Владимира к себе, но адмирал уверенно посадил его рядом.

— Рассказывай, как живешь, какие успехи, не женился еще? На Флот не тянет?

— Живу хорошо, Павел Иванович. Мечтал работать в Зоопарке и работаю. Пока не женился. По всем вам скучаю, собачек наших увидеть хочется. Как они там?

— Помнят тебя и молодняку рассказывают. Такие легенды насочиняли, прям Илья Муромец ты у них. Зацепил душу собачек, зацепил.

— Да Володька не только их душу зацепил, — подошел к ним уже захмелевший Валерка Рыбкин, — он наши так пригвоздил, что… вот.

— Спасибо, — Симаков обнял товарища. — Вот вы мою гвоздите так гвоздите своим поступком. И не только мою, а всех людей.

— Это наша работа, — серьезно сказал адмирал. В зале повисла тишина. — Наша работа. Защищать и погибать. И мы ее сделаем в лучшем виде.

Симаков обвел взглядом собравшихся за столом людей. Все, за исключением нескольких новых лиц, являлись настоящими проверенными в боях друзьями в полном понимании этого слова.

Сразу после окончания училища новоиспеченного специалиста по эксплуатации гравилетов призвали в Императорские Космические войска.

Дело в том, что космические корабли являются полуживыми, и для их обслуживания нужна специальная подготовка. Училища, готовящие таких специалистов, на флотском жаргоне называют ветеринарными, ну, а самих специалистов — ветеринарами.

Вообще, космический жаргон — это особая тема. Так же, как и древние покорители морей, космяки обижаются, когда говоришь, что они летают. Тебя смерят уничижительным взглядом и сквозь зубы выдадут фразу о том, что летает фанера над Парижем, а мы, дескать, ходим. Хотя практически никто, если спросить, не ответит, ни что такое фанера, ни тем более Париж.

Свои живые корабли космоходы ласково называют собачками, могут рассказывать о них бесконечно и наделяют старинными именами. Так, непосвященный ничего не поймет, услышав в разговорах малопонятное: «Джульбарс», «Мухтар», «Бобик» или экзотическое «Этуаль Нуар Вейси».

И еще с собачками нужно дружить. Никакое притворство, попытка изобразить дружбу, не поможет: корабль сам поймет, любишь ты его или просто делаешь вид, чтобы остаться на Флоте. Нет, никто никого в космос не выбросит, на необитаемую планету, словно Робинзона, тоже не высадит. Просто не сможет такой человек летать, простите, ходить.

Дружба на Флоте определяла все: и поведение в мирное время, и действия в бою.

Владимир сразу проникся атмосферой, царящей на кораблях. В ветеринарные училища набирали людей, обладающих высокой эмпатией, и поэтому он легко приобрел доверие Гранда.

Капитан Пестов Павел Иванович сначала даже ревновал Симакова к своей собачке. Новый ветеринар так поставил работу, что у Гранда обнаружились резервы в запасе хода, а также более сильные возможности в завихрении гравитационных полей, что позволяло увеличить скорость движения и мощность залпа.

Используя методики Владимира, все корабли Флота утроили свои боевые и маневровые возможности, за что молодой ветеринар получил первую награду. Слава о новом друге быстро распространилась среди собачек. Не только благодарность, но и искреннюю любовь чувствовал Владимир на любом из кораблей.

За тридцать лет до описываемых событий патрули Содружества обнаружили на окраине изученной зоны космоса человеческую колонию. Судя по записям, ее основали земляне в период массового исхода с погибающей «колыбели человечества».

Невероятно, что небольшая горстка людей за пятьсот лет смогла не только выжить, но и значительно увеличить свою численность, освоив почти все материки.

При дальнейшем изучении вопроса удалось выяснить, что поселенцам помогали инопланетяне. Примерно раз в два года френды, так называли пришельцев колонисты, являлись из глубин космоса, помогая техникой, семенами и даже научной аппаратурой. Судя по рассказам, цивилизация инопланетян по развитию находилась ниже человеческой. Они использовали искусственно созданные космические корабли на реактивной тяге и еще не овладели секретом гравитации.

Почти за тысячелетнюю космическую экспансию разумная жизнь так и не встретилась людям. Давно похоронены всякие надежды, человечество смирилось с мыслью об одиночестве, и тут такая удача, да что там удача — невероятное событие, чудо, и все-таки… закономерность.

Через год состоялся первый контакт. Френды оказались миролюбивой молодой и, что важно, кислорододыщащей расой, сравнительно недавно начавшей освоение космоса.

Три глаза на безголовом теле позволяли видеть на триста шестьдесят градусов. Отсутствие хватательных конечностей компенсировало владение телекинезом, правда, на небольшом расстоянии и не крупными предметами. Под широким основанием конусообразного туловища располагалось три ноги, напоминающие слоновьи в миниатюре.

Френды освоили только две звездные системы, но имели военный флот, так как в отличие от людей им пришлось столкнуться с разумной и агрессивной цивилизацией космических кочевников. Тогда удалось отбиться, но с тех пор военные корабли всегда патрулировали зону обитания.

Через три года на сенатскую планету прибыли официальные посланники френдов, доставившие заверения в дружбе и имеющие полномочия на заключение дипломатических отношений. На открытом заседании Сената Независимых планет его председатель, глава корпорации «Доступный Мир» Виктор Филинов подписал договор о сотрудничестве. Там же было принято решение об отправке встречного посольства.

Около пяти лет продолжалась вялотекущая дипломатическая переписка, френды и люди приглядывались друг к другу, прощупывали истинные намерения, опасаясь подвоха, и не торопились раскрывать своих карт. Но в целом отношения являлись добрыми, в чем немалая заслуга народной дипломатии.

Контрабандисты, искатели приключений, вольные торговцы да и крупные корпорации при помощи подставных лиц наладили товарооборот, увеличивавшийся с каждым годом. Перевозками занимались в основном люди, имеющие более скоростные корабли. Но даже «собачки», способные скручивать гравитационные линии и мгновенно вытягиваться в струну длиной в миллионы километров, преодолевали расстояние до систем френдов почти за четыре месяца.

Беда грянула, как ей и подобает, неожиданно. По всем каналам связи передали экстренное выступление Виктора Филина. Председатель Сената сказал всего несколько фраз, но они вызвали у человечества недоумение своей абсурдностью и предчувствие беды, надвигающейся из космоса.

— Граждане содружества. Только что стало известно о неслыханном кровавом преступлении. Как ни печально, но первый же контакт с разумной жизнью закончился катастрофой, кардинально меняющей всю нашу жизнь. Френды подвергли ядерной бомбардировке планету, где произошла встреча с ними. До сих пор не ясна причина этого поступка. Нами направлена погоня с приказом пленить или уничтожить убийц.

Филин минуту помолчал, откашлялся и решительно продолжил:

— В связи с этими трагическими событиями я прошу Сенат, а в его лице все человечество, предоставить мне чрезвычайные полномочия для создания военного флота и организации обороны от возможного нападения. Нас не должно успокаивать, что нофренды, с сегодняшнего дня решено так называть этих недругов, более молодая раса, отстающая от нас в развитии. Их преимущество в том, что они имеют боевой флот, а человечество очень, очень давно не вело никаких войн. Кроме общих полицейских сил на каждой планете есть свои подразделения для поддержания порядка, но нам нужна регулярная армия. И тогда я гарантирую, что больше ни одна из планет Содружества не подвергнется нападению.

Последние слова председателя утонули в громе аплодисментов.

Три черных струны, словно растянутые резинки, схлопнулись в корабли почти одновременно. Азарт погони владел не только людьми, но и «собачками», чувствующими настроение экипажа.

Атакованная планета представляла жуткое зрелище, вся атмосфера казалась сплошным пылевым облаком. Несколько патрульных кораблей, сопровождавших комиссию по принятию планеты в Содружество, находились на орбите. Спасшиеся люди рассказали о том, что два корабля нофрендов, как обычно, разгрузились, забрали свой товар и отбыли домой, но через некоторое время один из них вернулся, выпустил истребители, и те произвели бомбардировку планеты.

Все произошло очень быстро, экипажи патрульных катеров осмыслили произошедшее слишком поздно, да и ничего они не смогли бы поделать без оружия и боевого опыта. Один из катеров было пустился в погоню и даже сделал залп из противометеоритной пушки, но лазерный луч, выпущенный из кормового орудия крейсера нофрендов, превратил смельчака в огненное облако.

Посовещавшись, командиры Гранда, Габоя и Гайдука решили продолжить преследование. Конечно, они не имели боевого оружия, но преимущество в маневренности, гравитационные удары собачек и жажда мести давали неплохой шанс на успех погони.

Гранд с командиром группы тридцатилетним Пашей Пестовым на пару секунд раньше остальных схлопнулся в зоне прямой видимости и сразу же хлестнул гравитационной петлей по двигателям ближнего вражеского корабля. Корму крейсера крутануло, он, словно подстреленный на бегу сайгак, кувыркнулся через нос и, беспорядочно вращаясь, продолжил движение по инерции. Какое бы ни существовало у нофрендов противоперегрузочное оборудование, вряд ли оно спасло экипаж от гибели.

И все-таки эмоции скорее вредят, чем помогают, особенно в боевых ситуациях. Это сегодня Павел Иванович, вспоминая свой первый бой, сокрушается и переживает, что сделал все не так как нужно, а точнее, ничего не сделал. Командиры трех кораблей даже не распределили между собой роли в предстоящем столкновении, из-за чего и поплатились в полной мере.

А вот боевая выучка и опыт ведения войны помог их противникам выйти из-под удара. Еще до того, как подбитый крейсер нофрендов завершил первый кувырок, второй предпринял маневр, уводящий его от гравитационных ударов собачек. Для своего размера он двигался подозрительно проворно: еще до разворота произвел залп из кормовых лазеров, повредив два человеческих корабля, мгновенно поднялся над плоскостью боя и вторым залпом добил Гайдука, расколов его на две части.

Гранда спасла случайность. Уходя от столкновения с подбитым крейсером, он изменил траекторию, и лучи лазера прошли в считанных метрах от его тела. Тем не менее, на одно мгновение уцелевший корабль нофрендов и судно Пестова оказались буквально в полукилометре друг от друга.

Габой беспомощно висел рядом с обломками Гайдука, так что помощи ждать не приходилось, скорее, его нужно было спасать.

Прошло более двадцати лет, позади множество боевых и тактических столкновений. А Павел Иванович до сих пор не может объяснить, как он успел придумать и выполнить маневр, впоследствии названный его именем.

Как потом выяснилось, вражескому крейсеру для произведения залпа понадобилось чуть больше времени. Во-первых, чтобы накачать разряженные батареи, опустошенные предыдущем импульсом. Во-вторых, перефокусировать лазеры на более близкое расстояние.

Наверное, это «чуть» и помогло людям: Гранд сделал несколько витков вокруг корабля нофрендов в режиме схлопывания, гравитационные возмущения из-за этого маневра оказались настолько велики, что от крейсера массой в десятки тысяч тонн не осталось и следа.

Последствия маневра для Гранда тоже получились не совсем приятными. На некоторое время все нейронные связи оказались заблокированы, в человеческом понимании у него сильно кружилась голова.

В течение получаса на корабле стояла тишина, излишки адреналина, попавшие в кровь за время погони и боя, у некоторых членов экипажа вызвали легкий тремор и рвоту, остальные находились в ступоре.

Попытки связаться с Габоем не принесли успеха, и Пестов, выслушав доклады начальников служб, воспользовался рецепторами Гранда. Собачка тоже не принимала сигналов от неподвижного друга, и капитан решил проникнуть на безмолвствующее судно через шлюз. Экипаж Габоя не пострадал, однако корабль получил попадание в блуждающий нервный узел, что так же маловероятно, как найти иголку в стоге сена, но намного страшнее. После такой травмы собачка никогда не сможет ходить даже в ближнем космосе, не говоря уже о схлопывании.

Не обращая внимания на безжизненный крейсер нофрендов, перегрузив наиболее ценное оборудование и забрав людей, Пестов направил Гранда к Сенатской планете.

В период становления Содружества независимых планет перед человечеством встала задача так организовать свою деятельность, чтобы использовать ресурсы любого мира максимально эффективно. В зависимости от возможностей каждая планета имела свою специализацию и развивала ее. Тихоходные, подверженные коррозии и износу, быстро устаревающие космические корабли, существовавшие тогда, не отвечали требованиям этой политики. Нескольких десятков лет велись целенаправленные научные и инженерные работы, увенчавшиеся успехом и на обозримое будущее решившие транспортную проблему.

Ученые Содружества научились выращивать космические корабли из синтезированного вещества, способного аккумулировать гравитацию. Погружая руки в контактную ванну, пилот через синапсы и эффекторы контактировал с искусственной нейронной сетью и управлял судном как своим собственным телом.

Даже не имея мозга, корабль, тем не менее, мог запоминать и накапливать полученную информацию в двух блуждающих нервных узлах — ганглиях. Искусственная нервная организация оказалась настолько эффективной, что у гравилетов появились зачатки эмоций: они отличали людей друг от друга, проявляли определенную привязанность и даже общались с себе подобными.

Для движения в ближнем космосе новым судам достаточно наличия даже небольшой силы гравитации, а для дальних, скоростных полетов при помощи струнной теории разработан режим схлопывания. Корабль сам находит гравитон в указанной точке и по кратчайшему расстоянию устремляется к нему, почти мгновенно оказываясь на месте. Дальность перемещения зависит только от способности корабля обнаружить эту частицу. Если хоть одна собачка побывала в конкретном месте, то через какое-то время информация передавалась другим.

Недостатком гравилета можно считать его неспособность совершать посадки на планеты, поэтому приходилось иметь на борту десантные катера.

Когда разрешилась транспортная проблема, при Сенате создали корпорацию «Доступный Мир», осуществляющую перевозки и управляемую представителями всех планет Содружества.

— Граждане представители, — председатель Сената Виктор Филин обвел взглядом зал. — На сегодняшнем расширенном заседании мы должны решить вопрос о создании военного флота и введении чрезвычайного управления. Вы все вернулись со своих планет, где проводили консультации по этим вопросам. Время не терпит, уже есть первые жертвы прямых столкновений с нофрендами, хотя уничтожение целой планеты и комиссии, состоящей из руководства «Доступного Мира», говорит само за себя. Сейчас перед вами выступит участник боевого столкновения, командир единственного из трех уцелевшего корабля капитан Пестов.

Павел стоял на трибуне под взглядами представителей девяносто девяти обитаемых миров, и от его слов сейчас зависело, по какому пути пойдет человечество. Ввергнется в пучину войны или постарается всеми способами избежать конфликта.

О чем он думает, какие мысли в голове простого командира обыкновенного грузового корабля, оказавшегося в то время и в том месте?

Представляет, что если бы не варварская бомбардировка, то Содружество состояло бы уже из ста планет? Или у него перед глазами проходят эпизоды скоротечного боя? А вдруг вспоминает мертвые корабли, дрейфующие в пространстве, и тела товарищей, нашедших вечный покой среди звезд?

Неизвестно, что происходит в душе совсем еще молодого человека, призванного сыграть самую противоречивую роль в судьбе человечества, но слова, сказанные им, на долгие годы определили эту судьбу.

— Уважаемые представители, приветствую вас и в вашем лице всех людей Содружества. Здравствуйте, коллеги, — Пестов повернулся к приглашенным на расширенное заседание командирам кораблей. — Все вы видели кадры с погибшей планеты, представляете себе, какой ад там творился, почти миллиард жизней сгорел в атомном пожаре. Это варварское оружие запретили и уничтожили еще наши далекие предки на легендарной Земле. И я думаю, что те, кто способен применить его, являются очень опасными, не знающими жалости противниками.

Пусть нас не успокаивает, что мы дальше ушли в своем развитии, чем нофренды, что имеем более совершенные корабли и, наконец, намного превосходим их в численности.

По приблизительным подсчетам на один крейсер противника у нас есть три гравилета.

Много это или мало?

Я скажу, что мало. И хоть мы втроем справились с двумя, это не говорит о слабости нофрендов, наоборот, наша победа — это чистая случайность. Как часто бывает, авантюрные поступки приносят успех, но лишь однажды, больше на такие чудеса надеяться не стоит.

Пестов посмотрел в зал. Все внимательно слушали, ведь он единственный, кто, благодаря чувствительным рецепторам Гранда, находился ближе всех к противнику.

— Сейчас, осмысляя действия корабля нофрендов, я вижу, какой быстрый и точный маневр произвел его командир. Если бы не случайность, а именно мой уход от столкновения, то никто бы не вернулся из той экспедиции.

И еще я думаю, что мы очень мало знаем о технике нашего противника. Реактивная тяга подразумевает большую инерцию, и чем массивнее тело, тем инерция сильнее, но многотонный корабль очень резко изменил траекторию своего движения, что при реактивной тяге просто невозможно. Значит, они используют еще какой-то способ перемещения в пространстве, и способы нейтрализации перегрузок у них очень эффективны. Кстати, посланные к месту боя разведчики не обнаружили подбитого нами крейсера, следовательно, нельзя исключить возможность того, что он сохранил живучесть и ушел домой.

Нам многому придется учиться, благо сохранились древние книги по ведению войн, мы должны уметь защищать себя, иначе можем перестать существовать как вид. Поэтому я поддерживаю инициативу о создании Военного Космического Флота и прошу наделить председателя Сената чрезвычайными полномочиями. Также предлагаю создать разведывательный отдел при штабе флота и придать ему мобильное подразделение для решения особых задач.

Любое новое начинание сопряжено с трудностями, а такое, как создание армии, требует громадного напряжения всех сил общества. Промышленность, наука, образование, культура, в конце концов должны функционировать с учетом требований военного времени. Естественно, не всем пришлись по душе меры, предпринимаемые руководством Содружества.

Дополнительная нагрузка, большей частью легшая на промышленные миры, вызвала на некоторых из них акции протеста. Применяя транспортные блокады, удавалось без кровопролития улаживать нежелательные выступления. И развивающийся, крепнущий в боевых столкновениях Флот полностью поддерживал такие действия Филина.

Дело не в слепом подчинении приказам, просто все больше космяков получали боевое крещение, теряя своих товарищей. Они видели, как силен и опасен враг, как недостаточны наше вооружение и военная выучка.

Столкновения между тем происходили не так уж и редко, но благодаря грамотно организованной системе раннего оповещения, удавалось практически всегда стягивать в район проникновения достаточно сил для отражения вражеских атак. Собачки, оснащенные усовершенствованными противометеоритными пушками и пока еще маломощными лазерами, представляли грозную силу, но по сравнению с крейсерами и даже истребителями нофрендов выглядели бледновато. Только благодаря большей скорости и маневренности удавалось поддерживать относительный паритет.

К концу пятого года войны ученые Содружества изобрели энергетический щит, выдерживающий несколько прямых попаданий лазера. Потери людей значительно сократились, и, получив несколько ощутимых поражений, нофренды прекратили свои вылазки. Эта пауза пришлась как нельзя кстати: Флот потерял много кораблей, а для выращивания одного гравилета нужен как минимум год.

Передышка подарила надежду на прекращение войны, но Филин, к тому времени практически единолично управляющий и «Доступным Миром», и Содружеством, не желал расставаться с безграничной властью и отдал приказ Флоту совершить нападение на систему нофрендов.

Полковник Пестов вел эскадру осторожно, почти на ощупь из-за опасения встречи с противником. Но разведка нофрендов тоже не дремала, и на одном из схлопов человеческие корабли столкнулись с вражеской армадой. Разведка нофрендов тоже не дремала, и на одном из схлопов человеческие корабли столкнулись с вражеской армадой.

На экранах дальнего обнаружения были хорошо видны стандартные построения обоих флотов, представляющие собой полусферы с флангами, замыкающимися в окружность.

Сто пятьдесят собачек противостояли семидесяти крейсерам. Несколько лет назад никто бы и гроша не поставил на людей, но сегодня Флот Содружества уже не тот, что в начале конфликта: усиленные щиты, модернизированные лазеры, новейшие гравипушки повышали шансы человеческой эскадры.

Собачки замерли, готовые сорваться с места, повинуясь движениям рук в контактных ваннах. От полусферы металлических громадин начали отделяться точки истребителей.

Бой начался.

За четверть часа до первых выстрелов корабли, увеличивая скорость, неслись навстречу друг другу. Операторы намечали цели и вводили их в память орудий, оружейники сотый раз проверяли сменные энергомодули для накачки лазеров, ветеринары пробегали по нейронам собачек, контролируя их проводимость, командиры следили за сохранением строя.

Через пятнадцать минут противники сблизились на расстояние залпа. Истребители нофрендов, опережая основные силы, почти достигли строя людей, где встретились с заслоном из новых патрульных кораблей, по своим боевым качествам ничем им не уступающих. В космосе, словно праздничные шутихи, начали вспыхивать разноцветные огоньки, каждый из которых сигнализировал о прерванной жизни. До этого люди не применяли малую технику, и такой «сюрприз» расстроил планы нофрендов относительно ведения боя.

Со стапелей сорвались ракеты, настроенные на поражение металлических объектов, но противник выпустил ложные цели, и лишь одна торпеда попала в цель, чуть повредив крейсер, даже не выведя его из боя.

Полусфера нофрендовского построения ощетинилась сотнями огненных игл, но залп дальнобойных лазеров также не причинил вреда порядкам людей; энергетические щиты пока отражали смертельные лучи.

Космос в районе столкновения напоминал небо в новогоднюю ночь, расцвеченное праздничным фейерверком.

Первыми сошлись в ближнем бою края флотов, эфир заполнился криками, приказами, предупреждениями, прощаниями, плотность кораблей оказалась так велика, что происходили даже лобовые столкновения.

Огненный обруч вспыхнул по экватору шара, на долю секунды возникшего в пространстве, и быстро начал сжиматься, превратившись в точку. Флоты прошли сквозь друг друга и стали замедлять ход. Потери Пестовской эскадры оказались значительно меньше, чем у противника. Двенадцать вымпелов против тридцати четырех, девять процентов против пятидесяти — за всю историю войны такое случилось впервые. Павел Иванович, мысленно порадовавшись, что посвящал каждую свободную минуту боевой учебе, развернул корабли и приготовился вторым лобовым ударом добить врага.

И снова противники поспешили навстречу своей и чужой гибели, смертельный азарт захватил и тех, и других, не существовало в мире ничего, кроме стучащей в голове мысли: убить, убить, убить.

Перевес почти в четыре раза позволял людям без труда уничтожить все корабли противника. Даже если тридцать шесть собачек совершат «Маневр Пестова», то каждую прикроют минимум три партнера, пока та восстановится.

Когда до столкновения оставалось несколько секунд, когда приготовились схлопнуться назначенные собачки, половина крейсеров противника пропали с экранов. Перед фронтом людей находилось только семнадцать металлических громадин. Пестов инстинктивно дал команду об отмене предыдущего плана и развернул несколько кораблей на сто восемьдесят градусов, что и спасло эскадру от полного уничтожения.

Пропавшие девятнадцать крейсеров немыслимым образом оказались сзади человеческого флота. Энергетические щиты, рассчитанные всего на несколько прямых попаданий, после первого залпа и лобовой атаки у многих гравилетов оказались разряжены, поэтому иначе как избиением дальнейшие события назвать трудно. Крейсера нофрендов в несколько раз превышавшие гравилеты не только размерами, но и огневой мощью, как на учебных стрельбах расстреляли зажатый в огненные тиски флот людей.

Осознав неизбежность разгрома, Пестов за доли секунды до первых залпов дал команду на экстренное отступление, означавшее немедленное схлопывание. Но люди всегда останутся людьми: любопытство, попытка осмыслить приказ, а может, замедленная реакция, стоили большинству жизни. Только двадцать семь собачек вышли с поля боя способными самостоятельно двигаться, девять схлопнулись в точку сбора без признаков жизни, а о судьбе остальных можно даже не гадать.

Дома Пестов не стал просить об отставке и посыпать голову пеплом, понимая, что не только его вина в этом сокрушительном поражении. Противник применил неизвестное оружие, позволяющее мгновенно перемещаться в пространстве и, скорее всего, скоростные маневры многотонных крейсеров объяснялись этим приемом.

— Разведка, разведка и еще много раз разведка, — доказывал Павел Иванович Председателю Филину. — Глубокая, поддерживаемая наукой, стратегическая разведка. Как можно воевать с противником, ничего о нем не ведая? Если у врага есть дубина, то мы должны знать о ней все. Из чего она сделана, короткая или длинная, тяжелая или легкая, и в соответствии с этим готовить свою дубину, иначе просто нельзя, иначе будем получать удар за ударом, пока не погибнем. Я с самого начала войны прошу создать подразделение, занимающееся этим, но мои обращения остаются без внимания. Все это очень похоже на саботаж или даже на измену, что, впрочем, в условиях военного времени одно и то же.

— Дорогой полковник, — Виктор Филин любил называть подчиненных по их званиям. — Я с вами полностью согласен, но ответственность за отказ создания специального разведывательного подразделения целиком лежит на Сенате. Представители планет прежде всего руководствуются экономическими соображениями. Вы же знаете, сколько я делаю для Флота, и хотя у меня формально чрезвычайные полномочия, я не все решаю в Содружестве.

— Но как сделать так, чтобы бюрократические барьеры не стояли на пути разумных решений, как спасти жизни тех, кто встречается с врагом лицом к лицу?

— Не знаю, мой друг, — председатель на мгновение задумался. — Может, приостановить пока работу Сената? Но кто это сможет сделать? Я один, без поддержки, не в силах взять на себя столь ответственный груз. Да еще из-за этого последнего разгрома начались протесты на многих планетах. Обыватель не видит всех ужасов и последствий войны, она происходит где-то там, выше его понимания. Ему не нравится повышение налогов и ограничение некоторой свободы, а что люди гибнут, защищая эту свободу, мало кого волнует.

После упоминания о поражении Пестов сжал кулаки, потом, видимо приняв решение, вытянулся по стойке смирно и произнес:

— Гражданин председатель, я вас поддержу, и командиры, и весь Флот, я уверен в этом.

Филин несколько минут смотрел в окно, затем повернулся к полковнику.

— Вы понимаете, на что идете? В случае неудачи нам не простят ничего, даже если наши действия продиктованы благородными намерениями. Ведь это практически силовой захват власти.

— Да, понимаю, и большинство космяков тоже осознает, что мы хотим совершить, но другого выхода нет.

— Хорошо. Тогда давайте наметим план действий и попробуем избежать нежелательных эксцессов.

Самое тяжелое это принять решение. Потом под неотвратимостью происходящего некогда думать о нравственных аспектах или мучиться угрызениями совести. Без эксцессов, конечно не обошлось. Сенаторы, услышав о прекращении работы высшего органа власти, хотели сместить председателя, и ему бы пришлось туго, если бы в зал заседаний не вошли вооруженные космяки. Всех представителей подвергли домашнему аресту, бунты и протесты были беспощадно подавлены, кое-где и с применением оружия. Виктор Филин объявлен Императором, наделенным абсолютной властью.

Так начался новый виток в истории человечества, и приложил к этому немало усилий когда-то простой командир обыкновенного грузового корабля.

У каждого свои представления о методах достижения цели и… свои возможности.

Семнадцать лет Император правил девяносто девятью мирами, за это время планеты Содружества превратились в придатки корпорации «Доступный Мир». Само название звучало издевательски, так как большинство людей не только перестали путешествовать в другие миры, но и на родине не могли позволить себе полноценного отдыха. Официальные власти объясняли, что причина всех трудностей в затянувшейся войне с нофрендами, и все ресурсы Империи направлены только на укрепление Военного Флота.

Флот действительно получал огромную поддержку Императора, и это не удивительно, ведь это космяки помогли Виктору прийти к власти, да и все годы поддерживали его, усмиряя всяческие протесты в зародыше.

Столкновения с нофрендами происходили довольно часто, конечно, крупных битв больше не было, но пять-шесть стычек в месяц случалось.

Адмирал Пестов все эти годы работал начальником Стратегического разведывательного управления, он создал службу с нуля и превратил ее в целую научную отрасль. Отчасти рвение Павла Ивановича обуславливалось личными мотивами — очень хотелось адмиралу выяснить, что же произошло в том злополучном бою. Пестов не сидел в кабинете, как большинство тех, с кем начинал осваивать премудрости войны. Всегда подтянутый, наглаженный, гладко выбритый и аккуратно подстриженный, он лично водил мобильную группу на спецзадания. Все операции, разрабатываемые адмиралом, согласовывались с Императором, минуя штабные кабинеты, и только эти два человека знали, когда и где пройдет очередная акция.

Разведчиков на Флоте за глаза называли старьевщиками, потому что после каждого боя корабли управления прочесывали район столкновения чуть ли не с лупой. Все найденные фрагменты разбитых крейсеров нофрендов, а также мусор, опрометчиво выбрасываемый ими в космос, доставлялись в лаборатории и всесторонне исследовались. В специальном ангаре стоял почти собранный корабль, кое-что из внутреннего оборудования тоже удалось восстановить, но многое оставалось неясным. Адмирал часами бродил по скелету вражеской машины и пытался понять назначение той или иной железяки. Иногда ему удавалось интуитивно нащупать логику инопланетного инженера и дать идею своим подчиненным, поэтому визитов Пестова все ждали с нетерпением. Но идея фикс Павла Ивановича заключалась в пленении нофрендовского корабля. Что он только не предпринимал, какие хитрые ловушки не придумывал, но успеха так и не добился.

В такое подразделение и попал Симаков, где пришелся даже очень ко двору. С детства он хотел работать в Зоопарке, и возня с собачками приносила немалую радость и удовольствие. Тем более срок срочной службы не так уж велик, и скоро Володя надеялся осуществить свою мечту.

На Гранде Симаков ближе всех сдружился с начальником вооружения Валерой Рыбкиным, балагуром, весельчаком и любителем шумных застолий. Этот шалопай знал злачные места всех портов, где побывал, и всегда пытался познакомить с ними своего друга, но больше одного питейного заведения Владимир обычно не выдерживал. Частенько ребята встречались только на утро, так и не вспомнив, как и где потерялись. В конце концов Симаков начал прятаться, но «даже метеорит не проскочит мимо зоркого глаза самого меткого оружейника Флота», как говорил Валера, и бедный Вовчик покорно следовал за другом.

Однажды Пестов вызвал Симакова в рубку управления. В небольшом помещении с тремя контактными ваннами, командирской и двумя дублирующими, адмирал находился один.

— Володенька, — с самого начала службы Павел Иванович не называл Симакова по-другому. — Мы сегодня уходим на плановую проверку наших засад и можем обойтись без главного ветеринара, твои помощники сами справятся. Так вот, я хочу попросить тебя об одном одолжении, отнеси этот пакет Императору…

Если бы Адмирал сейчас пустился в пляс, Володя удивился бы меньше, но тут он потерял дар речи. Ничего себе — сходи, мол, к другу, отнеси подарочек.

— …Здесь очень важные сведения, и я не могу их доверять электронике, — продолжал Пестов. — Сейчас дам тебе все необходимые пароли, и ступай, — порывшись в карманах, достал две пластиковые карточки. — Вот, одну покажешь у ворот резиденции, вторую — у дверей дома, в приемной скажешь, что от меня, и покажешь пакет. В течение пятнадцати минут тебя примут. Ни о чем не говори с Императором, даже если он что-нибудь спросит. Ешь глазами и молчи, он это любит. Сделаешь?

— Ну а как же, такая мелочь — к Императору в гости сходить. Каждый день там бываю, забегу конечно.

— Да, да, понимаю твое удивление, но ты же знаешь, что я помог Филину сместить этот неповоротливый Сенат, так что в любое время, без доклада могу… и те, кому доверяю, тоже могут. Ладно, иди.

Симаков поспешил в свою каюту, переоделся, взял вещи и отправился к посадочному катеру. Диспетчер сказал, что ждут только его, хитро подмигнул и пожелал весело провести время. Володя заглянул в люк челнока, его первым желанием было спрятаться, но Валерка, перекатывая зубочистку из одного угла рта в другой, спокойно сказал:

— Куда? Стоять! Это я надоумил старика нас в увольнение отпустить, так что с тебя бутылка. Пристегивайся. Поехали.

Как он не потерял пакет, осталось тайной. Проснувшись один в какой-то незнакомой комнате в обнимку с огромным плюшевым слоном, Володя сразу кинулся искать китель, но безуспешно. Отчаяние чуть не переросло в безразличие, когда понял, что китель на нем, и пакет преспокойно лежит во внутреннем кармане. Часы показывали семь, но утра или вечера, не позволяли определить ставни на окнах, и, решив подстраховаться, Симаков осторожно двинулся к выходу. На счастье, Рыбкина нигде не наблюдалось, и можно привести себя в порядок, а то еще к Императору нужно заскочить.

Как и говорил адмирал, Володю нигде не задерживали, только он предъявлял карточки-пароли. В приемной секретарша немного скривилась, когда он нечаянно дыхнул на нее, но ничего не сказала, только проводила в кабинет. Император явился через минуту, прервал приветствие, взял пакет, чуть не обнюхал, потом, прищурившись, спросил:

— Когда ушел Павел Иванович? Что молчишь?

Даже если бы адмирал не инструктировал его, Владимир вряд ли сказал хоть слово — боялся обдать Императора перегаром.

— Ладно, можешь идти.

На улице уже поджидал Рыбкин.

— Ишь, куда тебя занесло, мой друг. Подружился с кем-нибудь из императорских? Держись меня — с Императором познакомишься, — и заржал как конь. — Я тут одну пивнушку знаю, зайдем?

Вот на последнюю фразу Володя с радостью отреагировал, кивая раскалывающейся головой.

Пестов на Гранде вернулся по графику и сразу вызвал Симакова.

— Пакет передал? — спросил без всякого вступления. Дождавшись кивка, продолжил: — Когда? На следующий день? — на очередной кивок произнес странную фразу: — Не знаю, хорошо это для тебя или нет. Спасибо, иди.

«Странно, секретные документы не вовремя доставил, а он даже не накричал. Еще спасибо сказал», — Володины мысли путались и никак не хотели складываться в стройную картину.

По громкой связи прозвучал сигнал, означающий, что командир покидает корабль, и старший ветеринар решил пообщаться с Грандом и заодно проверить нейронные связи.

В зале заседаний Сената повсюду лежала пыль, но все оборудование работало, и можно было начинать трансляцию. Сильно осунувшийся за последние сутки адмирал вспоминал, как семнадцать лет назад стоял на этой трибуне и в полной уверенности в правоте своего дела приводил к власти убийцу и предателя.

Ну все, долой сентиментальные воспоминания. Жребий брошен. Люди на местах. Все добровольцы, знающие правду. Махнул рукой, давая команду включить камеры. С этого момента все пути назад отрезаны. Девяносто девять планет принимают первую за долгие годы трансляцию из Сената.

— Граждане Содружества, я не оговорился, Содружества, а не Империи. Я, тот, кто породил это уродливое настоящее, говорю вам, что Император убийца, предатель и обманщик.

Мы встретились с боевым кораблем нофрендов и впервые за двадцать два года не стали стрелять, а, повинуясь какому-то чувству, наладили радиоконтакт. Страшная правда, открывшаяся в результате наших переговоров, поразила всех. Оказывается, председатель Сената Виктор Филин тайно договорился с руководителем правительства френдов о развязывании войны, чтобы в чрезвычайных условиях легче захватить и удерживать власть. В обществе теперь, я считаю, бывших противников, произошли события, зеркально отражающие наши, и диктаторы постоянно поддерживают отношения между собой, стравливая расы друг с другом. Крейсер, совершивший атомную бомбардировку мирной планеты, управлялся людьми Филина и когда-то принадлежал дипмиссии, тоже уничтоженной изменниками человечества. А мы догнали и расправились с невинными честными торговцами. Один корабль выжил, дошел до родной планеты, и после его свидетельств война оказалась неизбежной.

Я излагаю факты слишком непоследовательно и быстро из-за опасения, что ретрансляционные станции отключат, хотя их и удерживают мои товарищи. Но если Император бросит в бой преданных ему гвардейцев, шансов у нас не останется.

Я призываю вас, люди Содружества, я призываю вас, мои боевые товарищи, поднимайтесь. Больше половины всего флота уже на нашей стороне.

За дверями зала Совета слышны выстрелы, Император решил защищать свою власть, но вы знаете правду, и значит, я выполнил свой долг. Прощайте.

Собрание ветеранов Флота подходило к концу. Адмирал, расслабившийся от выпитого вина и воспоминаний, сидел, подперев подбородок ладонью.

— А помнишь, Володенька, свою пальбу перед дверью Совета, я ведь думал тогда, что смерть моя пришла.

— Это я от радости. Как сообщили о бегстве Филина, так не удержался, да и не я один палил.

— Понимаю. Но все равно приготовился, хотел застрелиться, но оружия с собой никогда не носил. Очень, помню, расстроился, злость такая взяла, что микрофон сломал. А ты, кстати, знаешь, в чем секрет быстрого передвижения френдовских кораблей? У них существует ускоритель времени, маломощный, всего на несколько секунд, но работающий. Они им пользуются неохотно, энергии слишком много нужно, да и на здоровье негативное влияние оказывает. Вот при помощи этого ускорителя нас тогда и раскрошили.

— Павел Иванович, я вас давно хотел спросить, какой бой в вашей жизни самый трудный? Нет, конечно, все трудные, но самый-самый ведь есть.

— Самый-самый, говоришь? Пожалуй, самый трудный бой у каждого человека — это бой с самим собой. Победить себя очень нелегко, но когда сделаешь это, то уже ничего не страшно, и тогда есть шанс построить жизнь, достойную человека.

— Вот ты представь, что за существо Филин. Я ему все свои планы операций показывал, а он их противнику сливал, поэтому никак не могли захватить хоть один крейсер. Это хорошо, что тебя Рыбкин напоил, и только на утро план операции попал к Императору. Или в своих лабораториях такую поганку изобрел, что дети за месяц стареют и умирают. Это же до какой степени власть любить нужно, что всю расу под угрозу исчезновения подвел, но Империю назад требует, за сыворотку от этой болезни. Да я лучше в битве с этим извергом сгорю, чем поддамся. Мы достанем лекарство, всем флотом навалимся и достанем.

— Когда идете? — Владимир знал, что флот погибнет. Императорский корабль обладает новейшим оружием, давно изобретенным, но скрываемым, чтобы не нарушить паритет в войне. Аннигиляционная пушка способна справиться не только со всеми кораблями Флота, но и планету превратить в пыль.

— Завтра.

Роды Цесаревны прошли удачно. Все удалось записать на видео. Владимир Алексеевич уговорил руководство телекомпании показать это событие на всех планетах, чтобы хоть чем-то порадовать обреченных детей. Через сутки стали приходить радостные вести, что болезнь остановилась, а по прошествии еще одного дня — повернула вспять. Выходило, что человечество получило от Цесаревны второе рождение, а акушером оказался ветеринар Володя. Машенька Малышева не плакала уже два дня, и Владимир решился пригласить ее в кино. Фильм посмотрели, потом долго целовались у крыльца и Цесаревну добрым словом вспоминали. Есть люди как нелюди, а есть инопланетяне, добро дарящие. Так разве в расе дело? Потом опять целовались.

Флот вернулся в полном составе. Валерка рассказал Володе, что старый адмирал нашел в секретных лабораториях Императора остатки зарядов для аннигиляционной пушки, погрузил на Гранда, приказал всем схлопнуться подальше, а сам пошел на таран. Там сейчас новая звезда зажглась.

— Да, Володь, он просил тебе передать пять слов, сказал, ты поймешь.

— Какие слова?

ЭТО МОЙ САМЫЙ ЛЕГКИЙ БОЙ.

Ногинск, 2010

Сергей Васильев. Сценарий.

Алинка — сама неожиданность. «Володя, — говорит, — ты на какую тему записался?» Если учесть, что записаться она сама должна была, да еще пять месяцев назад, я не сразу нашелся, что и ответить. Я ей так и сказал. А она: «На тебя вообще никогда нельзя положиться. Если б знала, что ты такой растяпа, ни в жизнь бы с тобой не связалась!» О, как!

В эти моменты с ней спорить нельзя — это я уже выучил. Ее утешать надо и всяческие комплименты говорить. Можно про внешность, но лучше про нестандартное мышление и талант. Тут можно даже душой не кривить: на мой взгляд, талантов у нее хоть отбавляй.

Я нужные слова сказал, но гляжу — не помогает. Стоит, уперев руки в бока, и этак хмуро на меня поглядывает. Ну, чего она хочет? Я понимаю, что до сдачи фильма месяц остался, так что ж такого? В прошлом семестре мы его вообще за три дня сняли. Получили заслуженную четверку, а потом все копии нафиг стерли, чтоб и следов этого ужаса не осталось.

—Давай, — говорю, — сейчас возьмем. В чем проблема?

—В том, — отвечает, — что хорошие темы все разобрали. Там такое осталось, что я даже не знаю — о чем это!

—Пошли, посмотрим.

—Так ты их даже не смотрел?! — и глаза так вверх поднимает, дескать, такого даже от меня не ожидала.

Я плюнул и пошел на кафедру. Все самому приходится делать. Никакого разделения труда. Два шага не прошел, как Алина догнала. Вот так с ними и надо. Хоть и идет так независимо. Дескать, не со мной она, а просто в одну сторону идем. Да кто поверит?

Секретарь странно на нас посмотрела, но список дала. Алина за плечом встала, комментирует:

—«Историческое обоснование необходимости появления боевых искусств в Древнем Китае». Это про каратэ, да? «Глубоководный кальмар как звено пищевой цепочки». Интересно, батискаф нам дадут? «Народнохозяйственное значение Юпитера и его спутников». Ты невесомость как переносишь? Я — не очень. «Кибернетические механизмы. Этапы развития». Это как роботы превращаются? Я такое уже видела. «Релятивистские парадоксы при скоростях, близких к световому барьеру». Барьер — это про дуэли, да? «Проблемы утилизации избыточной энергии на примере ранних испытаний хронореакторов». Про электричество — это скучно. «Мнемоопыты. Границы возможностей человеческого мозга». У него что — границы есть? Надо же… «Эмбриомеханика. Взгляд изнутри».

Тут она покраснела и не стала комментировать.

Я только зубами скрипел на ее вопросы. С кем я связался? У нее же по общему кругозору минус один всегда было! Она только свою специальность и понимает. Хотя понимает классно. Где я еще такого оператора найду, который со своими советами не лезет, а делает все так, что моя мысль только ярче играет? Но свободных тем действительно мало. Очень мало. Тут только на везение надеяться — вдруг осенит.

—Можно с темами еще подумать?

Алина мне кулачком под ребра заехала. Больно. А секретарь аж поперхнулась, но ответила:

—Да думайте, сколько влезет. Вы — последние. Так что если выберете, на нее никто, кроме вас, претендовать уже не будет. В случае чего мы вам позвоним.

Мы вышли, дверь тихонько закрыли за собой, вот тогда Алина мне все и высказала, что она обо мне думает. Пару новых эпитетов я отметил. Но суть все та же. Дескать, дурак я, и только могила меня исправит.

Я ей возразил, что у меня есть план, и что утром я ей все скажу. Этим я Алину остановил. Она исключительно зло на меня посмотрела и сказала так тихо, что я еле расслышал:

—Гляди. Гонишь — уйду от тебя, — и утопала по коридору, выражая спиной как можно больше презрения ко мне.

Вот эта угроза была посильнее прочих.

Надо было заниматься делом.

* * *

«Поисковик — это наше все». Не помню, какой классик это сказал, но исключительно правильно. Я с вечера все темы туда загнал и поставил на косвенный анализ. С утра просмотрел, что комп выловил, и остался очень доволен. Нашел! То, что надо. Тут как раз Алина пришла. Дистанцию держит, смотрит надменно и вообще ведет себя, как принцесса. Я ее сразу и огорошил:

—Завтра приступаем к съемкам.

—Ты чего, совсем сбрендил? Сценарий же написать надо!

—Зачем писать? Я тут недавно на готовый наткнулся. «Путь на Амальтею» называется. Как раз по теме. Про спутники Юпитера.

Алина полистала по экрану, сказала «ага», вернулась к первой странице и принялась читать внимательно.

Я ее не торопил. Пусть проникнется.

Целый час проникалась. Но ее реакция оказалась не совсем такой, как я ожидал. Она взглянула на меня и сказала даже не обвиняюще, а так, как говорят с безнадежно больным:

—Это что — сценарий документального фильма? Нет, ты скажи — документального?

—Ты неправильно понимаешь задачу документального кино.

—Давай, рассказывай. Я, типа, на лекции не ходила, — Алина села в кресло, положила ногу на ногу и, качая туфелькой, приготовилась слушать.

—Во-первых, это будет научно-популярный фильм. Ну, ты понимаешь. А во вторых, совершенно новый по форме. Скрещенный, так сказать, с игровым.

—Ага. Разрушитель запретов. Ты.

—Ну, не я первый, — скромно заметил я. — Идея такая: в игровой форме рассказать о космических объектах. Захватывающий сюжет — достойная оправа для научных фактов.

—Ты что, хочешь людей снимать?! — Алина, наконец, поняла. — Ну, все. Не успеем. Пусть даже сценарий у тебя есть. А режиссерский сценарий? Подбор съемочной группы? Календарный план? Наконец, разработка материалов? Сколько у тебя на это времени уйдет? Весь месяц и уйдет, железно! Ты о чем мечтал четыре месяца?!

—Два дня, — прервал я ее.

Алина никак не могла успокоиться.

—Съемочный процесс! Ты о нем подумал? Мы где, вообще, снимать будем? Прямо на Амальтее? Ты уже заказал места в гостинице? Договорился с руководством станции? Взял билеты на челнок? Ты думаешь, на все это хватит средств, которые нам по бюджету отпущены? Я сейчас точно от тебя уйду.

—Ты про монтаж еще забыла…

Алина махнула на меня и грустно уставилась в окно. Мне хотелось ее еще немного помучить, но не решился: вдруг действительно уйдет. Так что пришлось выкладывать карты.

—Слушай сюда. Никуда мы не полетим. Съемок и Юпитера, и его спутников предостаточно — со всех ракурсов и планов. В сети висят, в свободном доступе. Думаешь, их кто-нибудь смотрит? Как же! Значит, твоя первая задача — отобрать среди них нужные и смонтировать. Я добавлю голос за кадром, который читает про всякую физику, — самый минимум — и научная часть готова.

—Компиляция, — скривилась Алина. — А творчество где?

—Ты забыла про игровую составляющую, — нарочито подмигнул я ей.

—И кого ты собираешься снимать? — Алинин скепсис никак не мог развеяться. — Их же тут не два-три человека. Шестеро на планетолете и на станции человек двадцать, которые в кадре мелькают.

—У меня есть знакомые на актерском.

—Прям, они так все побежали к тебе сниматься! — Алина оставалась непреклонной.

—Ну, это мои проблемы. Они мне сейчас помогут, я им — потом…

—Завалишь диплом — убью, — пообещала Алина.

—Договорились! — обрадовался я, наконец почувствовав в ее словах некоторое признание моей идеи.

—Тогда о деле, — решительно продолжила Алина. — Со съемочной группой определился? Состав, количество? Как финансы?

—Сейчас… Значит, продюсера, как ты понимаешь, у нас не будет — финансы нам институт обеспечил, и превышать эту сумму никак невозможно. За мной — организационная и творческая работа. Без ассистентов я тоже обойдусь — побегать, конечно, придется, да пусть его. Про оператора я скромно умолчу — это ты.

—Мне ассистент нужен. Если людей снимать, без него никак, — перебила Алина.

—Возьмешь универсального робота на складе. Он тебе и свет поставит, и камеру наладит, и звук обеспечит, и тележку повезет, если что. Кстати, выходит, что и звукооператор нам не нужен, как и инженер.

—С актерами тоже робот разговаривать будет, — меланхолично продолжила Алина, — и костюмами он займется, и декорациями, и живописью…

—Какой живописью? — не понял я.

—О художнике ты не думал. Блеск!

—Это все я на себя возьму, — попытался успокоить я ее. Но как-то неудачно вышло. Потому что Алина фыркнула и пробормотала что-то насчет рук, которые у некоторых растут из неизвестно какого места. Надеюсь, вскоре она свое мнение поменяет.

—Если точно сценария придерживаться, у тебя вовсе не научно-популярный фильм получится, а игровой, — засомневалась Алина.

—Кто сказал — точно? Поменять его — в наших силах. В моих, то есть.

—Ну, давай свою концепцию…

—Будем совмещать параллельные действия. И начнем не с Амальтеи, а как раз с планетолета — чтобы увлечь зрителя. Он втягивается, а тут ему порцию астрономии — хлоп!

—Зритель плюется и уходит, — подытожила Алина.

—На контрасте будем работать.

—Боком он тебе выйдет, гарантирую. Впрочем, режиссер — ты. Тебе в лужу и садиться.

—Ты что невнимательно читала? На спутнике тоже проблемы — нехватка продовольствия. Этот драматизм и скроет нарочитость лекции.

—Когда главный герой начинает вдруг думать не о том, что бы ему поесть или как отдохнуть, а о высоких материях — орбитах планет, периодах обращения, температурах на поверхности и тому подобной чепухе? — уточнила Алина.

—Самое то, — подтвердил я. — Если человеку грозит неминуемая опасность, то он всецело отдается работе, науке или творчеству.

—Видимо, чтобы заставить работать тебя, надо поблизости устроить извержение вулкана.

Я поморщился. Вот любит она все на личности переводить. В основном — на мою личность. Но можно пока на такие мелочи внимания не обращать. Сделаем все, тогда я Алине и отвечу.

—Я вчерне режиссерский сценарий набросал. По эпизодам пробежимся и согласуем. Да?

—Да! — недовольно каркнула Алина.

Отлично! Взаимопонимание растет.

—Эпизод первый. Планетолет. Быков — капитан. Обход корабля. Изображение Юпитера на экране — ракурс с северного полюса. Можно дать вид полярного сияния в ультрафиолетовом диапазоне. Крутиков — штурман. Его объяснения орбиты планетолета с подробными диаграммами. В конце объяснений — крупный план на Амальтею — цель их полета. Нормально? Чисто игровые моменты с поиском ящерицы я бы убрал…

—Я бы оставила. А то герои у тебя ходячими манекенами с динамиками представляются. А так — живые люди.

—Где ящерицу взять? Да еще с такими свойствами? — я развел руками, пытаясь показать свойства мифологического животного. — Не знаешь, на Марсе ничего такого еще не вывели? Ладно, придумаю что-нибудь. В общем, планетологи ищут ящерицу, радиооптик плохо понимает по-русски, и после всех этих шуточек мы огорошиваем зрителя информацией, что на Амальтее напряженка с продовольствием.

—Хорошо, — устало сказала Алина. Чувствовалось, что я ей до чертиков надоел, и лучше бы она куда-нибудь пошла. В кафе, в аквапарк или просто посидела б в парке на скамеечке — все ж лучше, чем слушать бред студента, возомнившего себя режиссером. Ничего, доучусь и сразу им стану. Для этого дипломный фильм и снимается.

—Эпизод два. Показываем планетолет снаружи и отъезжаем еще. Так, чтобы в поле зрения попали все галилеевские спутники и Амальтея. И последовательно рассказываем о каждом из них — живенько и коротко.

—С наплывом? — уточнила Алина.

—Разумеется. Они ж все разные — спутники. Показ ведем с дальних, в такой последовательности: Каллисто, Ганимед, Европа, Ио и, наконец, Амальтея. После чего переходим на очень крупный план — как бы падаем на поверхность.

—Типа, рухнул искусственный космический аппарат.

Я отмахнулся.

—Неважно. Последним моментом надо показать станцию. И лицо директора.

—Суровое и нахмуренное. Ага. У тебя актеры какого возраста?

—С возрастом мы будем бороться, — уверил я Алину.

Она хихикнула, наверно представляя, как я борюсь с юностью. Я бы тоже посмеялся, если б у нас было много времени.

—Третий эпизод. Планетологи вместе с бортинженером Жилиным сбрасывают зонды для исследования экзосферы Юпитера. А планетолет попадает в метеоритный поток.

—Может, лучше в юпитерианское кольцо?

—Нет. Оно же разреженное! С отражателем ничего не случится.

—А тебе обязательно надо, чтоб случилось? — вздохнула Алина.

—Не мне! Это сценарий такой. Должно же быть развитие действия. Не отвлекай. В общем, метеорит попадает в отражатель, и все летит вверх тормашками.

—Лететь мне придется? — осторожно спросила Алина.

Я не стал отвечать на глупый вопрос. Будто она сама не понимает. Не буду же я декорацию крутить. Ее еще где-то достать надо.

—Эпизод четыре. Внутренние помещения станции на Амальтее. С непременными панорамными окнами, в которые виден Юпитер.

—Там нет панорамных окон, — возмущенным тоном завсегдатая юпитерианских лун заявила Алина.

—Это у нас нет, а в фильме будет.

—И вообще не знаю, как на станции снимать — в натуре все не так, как в сценарии. Будто авторы ни разу не были на Амальтее.

—Это неважно. Нам важен конфликт. У людей перебои с продовольствием — как они себя при этом ведут.

—Да никак не ведут. Работают, будто ничего не случилось.

—Вот. Это самое главное. Показать, что даже непредвиденные тяжелые обстоятельства не могут воздействовать на людей, увлеченных работой.

—Им же ничего другого не остается. Да их все-таки еще кормят, правда, всякой гадостью, — Алина передернулась.

—Думаешь, для съемок закажем суп в нашей столовке? — я пометил этот момент в графе «реквизит», а Алина покрутила пальцем у виска. — Кстати, именно там и будем снимать! Антураж подходящий.

—А как ты обычных посетителей попросишь оттуда выйти?

—Как увидят, что мы едим, сами не захотят задерживаться, — подмигнул я Алине.

—Есть-то ребятам придется, — тихо проговорила она.

Это точно. Но ведь актерам еще и не такие задачи приходиться решать. Например, скакать на лошади, прыгать в воду с моста, вбегать в горящий дом. Так что обед в столовой еще не самое страшное. На всякий случай надо будет лекарствами запастись.

—Пятый эпизод. Опять планетолет. Катастрофа. Все вповалку. Очухиваются и начинают, кто восстанавливать поврежденные системы, кто вычислять курс планетолета, а кто — заниматься наблюдениями. Быков и Жилин выходят на наружную обшивку и тестируют отражатель. Юпитер вокруг них. Голубое небо наверху, белые аммиачные облака, внизу — облака из красно-коричневых кристаллов гидросульфида аммония.

—Умный ты, однако!

Приятно. Все ж Алина не такая зверская, какой иногда кажется.

—С материалом поработал. В общем, тут надо максимум всевозможных видов Юпитера с комментариями планетологов — что они такое наблюдают. Можно с различными эффектами, как ты любишь.

—Научность не пострадает? — уточнила Алина. — А то я могу много чего!

Может. Это точно. Ишь, увлеклась. Обязательно ее надо будет контролировать. Обязательно.

—Эпизод шесть. Амальтея. Покажем работу по добыче льда с одновременным закадровом голосом о физических характеристиках спутника. В общем, ничего такого — идет стандартная работа на станции, обычные людские проблемы, и фоном — снижение суточных порций. Здесь нужно будет противопоставить трудности работников станции и аварию на планетолете, о которой на станции еще не знают.

—Каким образом?

—Думаю — резким перескоком изображения, практически, на полуслове.

—Ой, мудрено как-то.

—Нормально. Здесь главное — нагнетать обстановку. Чтобы зритель вцепился в кресло, переживая за героев.

—Ты думаешь, так кто-нибудь сыграет?

Ну, почему Алина всегда сомневается во мне, в моих идеях и возможностях? Ведь не было ни одного случая, чтобы я ее подвел. Скажем, на подводных съемках на Большом Барьерном рифе — кто ее выловил, когда у нее кислород в баллонах закончился? А ведь она никому не сказала — куда снимать пойдет. Эксклюзивных кадров захотела, и вот. Затянуло прибоем под риф, давление в баллонах на нуле, всплыть не получается, а тут я — с тросом и моторной лодочкой. Я даже ее не искал. Представил, где она может быть, и сразу туда отправился. Угадал. А она до сих пор не верит, что у меня не было датчика поисковика. Так что насчет актеров мы еще разберемся. Чутье подскажет — кто может сыграть, а кто — нет.

—Седьмой эпизод. Планетолет. Починка отражателя в тяжелейших условиях повышенной гравитации. Прощание. Здесь не до показов космического пространства. Кульминация. Зритель должен задаться вопросом: сможет ли планетолет вырваться из экзосферы Юпитера, или произойдет аннигиляция. Ответ ни в коем случае давать нельзя. Все расходятся по амортизаторам, и только командир корабля остается в рубке, чтобы нажать на кнопку стартера…

—Что, на фотоннике есть такая кнопка?

—Должна быть. Это символ. Без нее — никак.

—Ну, знаешь, Володя, это — перебор. Кнопка! Я в рубке планетолета была. Нет там кнопок. Совсем нет.

—Нет, ты почитай! Видишь — кнопка!

Алина еще раз прочла это место в сценарии и промолчала. Наверняка потом мне все выскажет, на натуре.

—Восьмой. Станция. Все радуются прилету планетолета, приветствуют экипаж. И в конце — вид на Юпитер. Потом мы отдаляемся от него, видим Амальтею, остальные спутники, поднимаемся над эклиптикой, показываем внутренние планеты и, наконец, — Солнце!

—Это что-то должно символизировать? — поинтересовалась Алина.

—Конечно. То, что Солнечная система — наш дом.

—М-да. Я еще подумаю над твоими словами.

—Думать — это важно, — сказал я. — Кстати, как у тебя с аппаратурой?

Алина смерила меня презрительным взглядом и ответила, выделяя слова:

—У меня — с аппаратурой — все — в порядке. Я ее сразу же заказала. Так что только от тебя зависит — когда начнем съемку.

—Завтра и начнем, — обрадовал я своего оператора. — Сейчас пообедаем и разделимся: я — с ребятами поговорю, а ты насчет робота договоришься. Первым делом игровые сцены снимем, которые в планетолете. Потом — на станции — тут ты хорошую идею насчет столовой подкинула. А после — научную часть смонтируем.

—Кстати, ты так и не сказал — где конкретно снимать будешь. В павильоне декорации строить?

—Нет, — довольно улыбнулся я. — Есть у меня одна идея…

Не дослушав, Алина закатила глаза и закрыла уши ладонями.

* * *

—Холодно, — пожаловалась Алина, обхватив плечи руками.

Я снял меховую куртку и накинул ей на плечи.

—Я уже сейчас дрожу. Если отопления не будет — я тебе ничего не гарантирую.

Ну, вот, сразу капризы. Впрочем, Алина права — если есть возможность, надо снимать в комфортных условиях. Если все время думать, как унять дрожь, то фиг чего сыграешь или снимешь.

—Отопление сделаю. Ты про фактуру скажи. Как?

Алина подобрала губки, но вынужденно сказала:

—Нормально. Грей тут все, а я пока установкой аппаратуры займусь.

Робота Алина, конечно, классного отобрала. Он ей все за полчаса расставил: три камеры на разных планах, с десяток микрофонов по всему объему, основной источник света, по одному — рассеянного света за каждой камерой и еще один на потолке.

—Я готова, — объявила Алина. — Приступаем?

—Сейчас… Лучше помоги эту штуку занести.

Пока Алина думала — помогать мне или нет, я внес обогреватель, включил его и уселся в кресло.

—Что, уже начинать? — уточнила Алина. — Напомни — какую сцену снимаем?

—Первую.

—Актеры где? Передумал, что ли?

—Не передумал, — я покачал головой. — Сейчас подойдут. Ты только сразу не ругайся. Присмотрись к ним.

Алина охнула на мои слова, но возражать не стала. И правильно. Чего заранее переживать? Первое же обещание я выполнил — нашел место съемки. Причем, наиболее приближенное к реалиям. Правда, пришлось слегка приврать сотрудникам музея космической техники. Точнее, ограничить их в информации. Но это же не большой проступок. Я же действительно собираюсь снимать первый планетолет и действительно для документального фильма. Все рекомендации и разрешения у меня имеются. А то, что неделю планетолет будет не доступен для массового посещения, сотрудников музея не смутило: посетителей и так мало. Мой же фильм, как я их уверил, послужит неплохой рекламой музею.

Пока я оправдывался перед собой, пришли актеры. Алина не стала ругаться. Она рассмеялась в голос, чем смутила всех шестерых.

—Они сами грим накладывали? — только и спросила она.

—Сами — не сами, какая разница? — обиделся я. — Я им помогал.

—А-а, тогда понятно. Без вопросов, — Алина постаралась сделать серьезное лицо, что получилось у нее прескверно. — Ты им задачу объяснил?

—Алина! — значительно сказал я. Нельзя же устраивать перепалку при актерах. Для них я — главный. Любое сомнение в моей компетентности способно свести всю работу на нет.

—Все-все, молчу, — Алина спряталась за камерой и занялась ее включением.

—Ну, что, ребята? — обратился я к студентам. — Текст помним? Сверхзадачу понимаем? Мизансцену отработали? Тогда за дело! Кадр первый. Дубль один. Мотор!

На мой взгляд, студенты работали вполне нормально: в камеру не смотрели, вели себя естественно, текст говорили не заученно, а от себя.

Сняли по максимуму: и в кают-компании, и в рубке, и сцену поисков несуществующей марсианской ящерицы, благо она там и не должна была появляться. Отсняли даже момент сброса бомбозондов перед самой метеоритной атакой, и тут Алина забастовала. Дескать, она есть хочет. И вообще, на сегодня достаточно. Потому что вертеться у нее сегодня настроения совсем нет и одежда неподходящая.

—Хорошо. Перерыв мы сделаем. На обед. Но после него все равно снимать будем. Еще кучу кадров после катастрофы реально снять — где переход от невесомости к повышенной силе тяжести.

—Уговорил, — мрачно сказала мне Алина. И уже весело — студентам: — Чем сегодня закусим?!

Если учесть, что ребята все были с младших курсов, а Алина — весьма эффектная крашеная блондинка с высокой грудью, едва сдерживаемой лифчиком, то их реакция оказалась вполне объяснимой. Я только и успел крикнуть, чтоб она мне молодежь не портила, как они резво побежали жевать в наш вагончик суп из концентратов. Хотя, что там жевать? Его и так проглотить можно.

Только собрался сам отдохнуть, как прямо в рабочую зону входит какой-то пожилой мужчина, оглядывается и говорит: «м-да!» Типа, не ожидал он такого здесь увидеть. Я его тоже не ожидал: все предупреждены, что планетолет временно занят, вон, даже табличка у входа висит: «техническое обслуживание».

Не люблю бессмысленных конфликтов. Всяко бывает — не встретил смотрителя, не заметил плаката с надписью. Поговорить с ним — он все и поймет. Подхожу, спрашиваю, что он здесь делает.

—Посмотреть зашел.

—Извините, сейчас тут съемочный процесс идет, посторонним никак нельзя тут находиться.

—Это я-то посторонний?! — возмутился мужчина. — Хотя да, кто теперь обо мне помнит… Может, я тут посижу, посмотрю, как вы снимаете? Обещаю, что мешать не буду.

Пришлось согласиться. Человек пожилой, видно, что из бывших космолетчиков, такой дисциплину будет соблюдать. Я ему место показал — куда присесть — он там и умостился со своей палочкой.

—Как к вам удобнее обращаться? — я решил немного наладить контакт, пока наши обедают и время есть.

—Иваном меня зовут. Вот так и обращайтесь, — человек хитро прищурился, будто загадывал загадку, на которую только он знал ответ.

Я пожал плечами. Имя мне ни о чем не говорило — мало ли Иванов на свете. А что фамилию не сказал — так его право.

В общем, когда студенты с Алиной вернулись, Иван скромно сидел у меня за спиной, уперев ладони в палочку, которую он поставил между ног, и ехидно наблюдал за процессом. Алина бровь приподняла на постороннего, но ничего говорить не стала. И правильно: раз режиссер решил, значит, так тому и быть.

Чтобы ребят в форму привести, я решил вначале сцену отработать — вдруг текст забыли или из образа выпали. Начали с момента сразу после аварии, когда Быков выясняет, жив ли его экипаж.

Актер, который играл Быкова, сделал такое лицо, словно придется делать нудную и тяжелую работу, поднялся из-за пульта и заглянул за него. Крутикова, который должен был там лежать, с моего места было не видно. Но это не страшно — у Алины с той стороны стояла камера, которая брала этот план.

Быков сделал преувеличенно удивленное лицо, наверно, не ожидав увидеть там штурмана, и трагично прошептал:

—Ты жив, Миша?

—Стоп! — заорал я. Уж слишком мелодраматично получалось. Ну, не будет обычный человек в такой ситуации так себя вести. И кривиться он скорее будет от боли, а не от удивления. Кстати, никакого намека на полученные повреждения Слава не дал. И вскочил резво, и даже не поморщился. В общем, халтура.

—Извините, это не Быков случайно? — заинтересованно и тихо сказал Иван, наклонившись к моему уху.

Я поморщился. И сцену отвратно сыграли, а тут еще с вопросами…

—Быков, да, — ответил я. — Вернее, это Слава Антонов, но играет он именно Быкова.

Тут до меня дошло, что я Ивану вообще не говорил — ни что именно мы снимаем, ни о ком. И тут же спросил, чтобы разобраться в осведомленности гостя:

—А как вы догадались?

—Вот что, ребята, — не ответил на мой вопрос Иван. — Вам консультант нужен. Иначе у вас такая лажа получится, что мне будет стыдно. Да и вам потом — тоже.

—Вы хотите в консультанты? — удивился я. — Но у нас документальный фильм…

—Тем более!

—И денег нету… — подала голос Алина.

—Ну, вас, с вашими деньгами! Мне за идею обидно.

«Берем?» — переглянулись мы с Алинкой. «Берем! Хуже не будет». Взяли. О чем тут же ему и сообщили.

И не прогадали. Он нам такие нюансы сообщил, о которых мы вообще не задумывались и значения им не предавали. И про невесомость, и про повышенную силу тяжести, и про поведение экипажа, и про побудительные мотивы пассажиров. Постоянно ругал игру наших студентов, пока те не взвыли. Дескать, кто режиссер: я или он? Я, конечно. Но они могут и не замечать, а мне-то видно, что после вмешательства Ивана игра стала намного достовернее.

Чтобы конфликтов на площадке не было, я Ивану тихонько сказал о субординации, и он все прекрасно понял. Теперь, если было что не так, он мне условный знак подавал, я съемку останавливал и объявлял перерыв. Иван мне говорил, с чем он не согласен, я это переводил, чтобы актерам внятно донести, и уже затем, после окончания перерыва, им втолковывал. В моих устах замечания вполне адекватно ими воспринимались. Даже повеселели.

Одна Алина была недовольна. Куксилась за своими камерами и даже голос не подавала. Я сначала внимания не обращал, но потом до меня дошло, что тут что-то не так.

—В чем проблема? — ласково ей так говорю.

А она как начала обвиняющим тоном:

—Совсем ни во что меня не ставишь! Раньше со мной советовался, а теперь все с Иваном! Ты, конечно, творец, и все такое. Тебе виднее, конечно. Но моя работа важна не меньше твоей. А иногда и больше.

Ну, что тут возразишь? Кругом Алина права. Пришлось виниться и долго ее убеждать, что лучше ее никого нет. Что консультант — на один фильм, а она со мной — навсегда. И если человек действительно помогает, так спасибо ему за это, но создатель фильма все же не он, а мы…

В общем, навешал ей спагетти на уши, а она и рада.

Первый этап, в планетолете, завершили вовремя, даже со всеми комбинированными съемками. Ящерицу я решил компьютерную нарисовать, благо ее там немного. Справились.

Теперь предстояло заняться эпизодами, которые проходили в помещениях станции на Амальтее. Описания в сценарии мало походили на действительность, и я не мог решить: то ли придерживаться текста, то ли снимать совсем не то, что написано, но зато абсолютно документально.

Разрешить дилемму смог все тот же Иван.

—О-о-о! — сказал он. — У меня есть одно место на примете. Даю гарантию — оно вам понравится.

И он оказался прав! Привел нас с Алиной, распахнул дверь и широким жестом фокусника обвел открывшееся пространство, застроенное множеством разноразмерных помещений, разделенных перегородками, но без общей крыши.

—Это первоначальный макет стандартной станции на лунах Юпитера, — объяснил Иван. Тут тренировались, прежде чем запустили тренировочный комплекс на Луне.

—А почему крыши нет? — спросила Алина.

—Ну, надо же было следить за реакцией испытуемых… — Иван хитро подмигнул девушке, и та покраснела.

—И все соглашались? Вот так напоказ себя выставлять?

—В те годы и не такое было. Слышали про реалити-шоу?

Мы синхронно кивнули. А Иван вздохнул:

—На самом деле крыша тут есть, ее надвинуть можно. Снималась она в редких случаях — чтобы оценить последствия различных нештатных ситуаций, которые на макете отрабатывались. Эх, молодость… Ваше поколение всему-то верит. Хотя такая наивность даже радует.

—А что здесь сейчас? С кем договариваться об аренде помещения?

—Со мной, — просто ответил Иван. — Я — владелец.

—Ага, — сказал я. — И какова оплата?

Иван усмехнулся, перекатился с носков на пятки и обратно, упираясь на неизменную трость, и ответил:

—В данный момент мне больше всего хочется, чтобы вы успели снять фильм. Так что о деньгах не будем. Приводите массовку, а я вам укажу — где какие кабинеты находятся. Когда приступим?

—Завтра. Когда же еще? У нас на все про все — неделя.

Иван понимающе поднял брови, спустился по лестнице к тренировочному комплексу, подхватив Алину под ручку и показывая ей наилучшие точки съемки. Будто оператор сама не знает, как ей работать.

Но со спонсорами редко можно спорить, зачастую, только один раз. Иван как раз спонсором и выступал. Ради чего? Какая у него выгода? Какие устремления? Это было непонятно. Обязательно надо разобраться, пока он не выставил неприемлемых условий.

Я тяжело вздохнул и пошел к второкурсникам набирать массовку.

Не было среди них директора станции. Хотя и небольшая роль, но существенная. Хотелось увидеть человека опытного, ответственного, радеющего за работников станции и думающего об их волнениях и заботах. И, разумеется, делающего все, чтобы людям на «Джей-станции» жилось как можно комфортнее.

Нет, ребята были по-своему неплохи. Но совершенно не похожи на тот образ, что сложился у меня в голове. Сцены без директора отработали нормально — молодые исследователи на станции так и рвались работать, несмотря на перебои с питанием. Я нарочно задерживал обеды, чтобы они прониклись, а потом приносил безвкусную похлебку, которую они должны были потреблять в кадре. В общем, трудовой энтузиазм, помощь товарищам и горящие глаза.

Алина каждый день начинала с того, что спрашивала меня:

—Нашел директора? Нет? Ищи! — и с чувством выполненного долга уходила снимать по сценарному плану. Только настроение портила своими вопросами.

Я ходил мрачный, чуть что — ругался, гонял всех — и правых, и виноватых. Единственным положительным моментом в этом было то, что все по струнке ходили и беспрекословно слушались. Однако фильм забуксовал. Еще дня три — и можно будет на комиссию не ходить. Не успеем с монтажом — фильма не будет. И свой диплом не сдам, и Алину подведу. Поэтому я отослал ее монтировать уже снятый материал, подбирать документальные кадры по юпитерианским спутникам и приводить фильм в почти готовое состояние. Так, чтобы осталось лишь добавить недостающие кадры с директором. Алина хмыкнула, пожелала мне найти нужный типаж, уговорить его сниматься, снять материал и принести ей через два дня. Звучало это как пожелание снега летом.

Вот в таком отвратительном состоянии и застал меня Иван, который на макете станции появлялся всего раза два, с любопытством смотрел, но замечаний никаких не делал.

Обстановка на площадке была полностью нерабочая. Я никого не отпускал, но и съемкой не занимался. Думал. Размышлял. Сопоставлял. Пытался найти компромисс с собой. Так что приход Ивана меня даже отвлек от тяжких дум о смысле бытия.

—Затык? — спросил он.

—Ага, — мрачно подтвердил я.

—Техническая проблема или творческая?

—Творческая, — пожаловался я. — Актера не могу найти. Когда над сценарием думал, всех видел — кому какая роль достанется. А сейчас — ну, не подходит никто на роль Кангрена!

—О-о-о! — проникся Иван. — Да, тут не каждый подойдет. И явно не твоя молодежь…

—И я о том же! — как хорошо найти человека, который понимает твои невысказанные мысли.

—Не пробовал к профессионалам обращаться?

—Пойдут они, как же, — скривился я. — Кто я? А кто — они?

—Есть вариант… — обнадежил Иван. — Сейчас позвоню кое-кому, а там видно будет.

Он отошел в сторонку, а я опять погрузился в черную меланхолию. К разговору я не прислушался — неприлично. Но кое-что услышал, потому что Иван вдруг заговорил громко и резко:

—…Я тебе говорю! Гарантирую! Ты мое слово знаешь…

Потом опять понизил голос, так что ничего было не разобрать, и вскоре закончил разговор. Подошел ко мне, довольный, и говорит:

—Через час приедет. Нормально?

—Нормально… А кто приедет-то?

—Ах, да! Ляпунов. Он с этой ролью прекрасно справится. Или нет?

—Справится… — растерянно ответил я. Сомневаться в профессионализме великого актера современности было, на мой взгляд, несколько нетактично. — Он, что, согласился? А вы ему наши условия объяснили? Я, вообще, как-то не привык со звездами первой величины общаться. Даже не знаю — чего они могут попросить и как с ними себя вести.

—Они тоже люди, — обнадежил Иван. — И тоже дают обещания, которые, порой, приходится выполнять. Ничего, не дрейфь! Я с ним поговорю. Нормальный мужик.

Так и оказалось.

В отсутствие Алины я сам все снял: в нашем деле без универсальности нельзя. К слову, профессию режиссер-оператор еще никто не отменял. В документальном кино такой тип специалистов весьма востребован, особенно в далеких экспедициях, где количество специалистов может быть ограниченным, а съемка событий нужна непосредственно на месте, в то самое мгновение, когда эти события происходят. Важно ухватить нужный момент, решить, стоит ли его снимать — потому что память модулей может быть ограничена, а следующее событие более значительно, чем предыдущее. И успеть нажать на кнопку, а не отдавать команду «мотор» оператору, который смотрит в другую сторону.

Чем сложнее фильм, тем больше требуется ассистентов и узких специалистов. Скажем, выставить звук в пещерах сложной конфигурации не под силу никакому роботу, который воспринимает акустику совсем не так, как человек. Опытный же звукооператор добьется нужного эффекта с гораздо меньшими усилиями и именно так, как нужно режиссеру.

Но если съемка технически проста, то и одного специалиста достаточно. В данном случае — меня. Я снял первый эпизод с директором, в котором он приходит в столовую и разговаривает о проблемах питания на спутниках. Студенты, как увидели Ляпунова, так поначалу рты пооткрывали. И только когда я на них прикрикнул, начали вести себя естественно, как и полагается подчиненным перед начальством: с уважением и почтением. Даже тут слава Ляпунова сыграла в мою пользу.

Ему можно было не объяснять задачу: Эльдар Борисович понимал все с полуслова. Подозреваю, что для качественной игры ему было достаточно лишь прочитать сценарий. И только уважение к режиссеру как к специалисту останавливало его от того, чтобы сделать мне замечание.

Что удивительно, съемка заканчивалась как раз на последнем эпизоде, когда встречаются экипаж и пассажиры планетолета с работниками станции. Финал истории — финал фильма. Актеры должны были играть радость встречи, но я видел, что им грустно.

Я отвел Славу Антонова в сторонку и тихо спросил, что с ними такое случилось. Он на меня посмотрел как на идиота, потом решил, что у режиссера могут быть свои закидоны, и объяснил:

—Владимир Павлович, последний день же! Ребята очень старались. Всем хочется, чтобы фильм классным получился. Может, кто и схалтурил на съемках, так уже не поправить. Мы все через какой-то этап прошли, по-другому себя ощущаем…

—А-а, ну, да, ну, да… — поддакнул я. Это для них фильм последним эпизодом заканчивался, а у меня еще монтаж впереди. Черт его знает, что там Алина наделала, вдруг, все не так? Вот тогда самые волнения и начнутся. Еще же руководитель диплома смотреть будет на предварительном просмотре, и от него замечания могут быть. А я ничего не смогу уже исправить…

В общем, в таком грустном настроении я и начал съемку.

Актеры старались. Тем более что возвращение людей из бездны Юпитера — событие нетривиальное. Сотрудники станции действительно были рады прилету экипажа. Даже на вошедшего директора никто особого внимания не обратил. Все разбились по группкам и обсуждали полет с различных точек зрения. Или просто болтали, выплескивая радость встречи.

Только когда Быков, бледный, с синими мешками под глазами от перегрузок, встал и пошел к директору, все затихли.

Они молчали. Но что-то происходило между ними, какая-то невысказанная договоренность. Никто не прервал молчание, которое затянулось, но совсем чуть-чуть.

И последняя фраза Быкова, в которой он говорил Кангрену, что планетолет с грузом прибыл. Он говорил эту фразу твердо, как и следует по уставу, но мы-то все помнили, чего стоило довести корабль до Амальтеи! Каких трудов, и каких сил. От каждого члена экипажа, от пассажиров. Все делали свое дело. До конца.

Я доснял, выключил камеру и ушел. Не мог больше ни на кого смотреть. Я понял. Мы действительно сняли документальный фильм. О том, как оно все реально происходило. И плевать, что скажут на комиссии. Что не попали в тему, что документальности в фильме ни на грош. Но я-то знал правду. Теперь знал.

Не скажу, что плакали. Некоторых ничем и не проймешь — люди бывалые. К сентиментализму относятся скептически, особенно в документальном кино.

Про тему никто не догадался спросить. Или пожалели? Но даже для меня фильм смотрелся непривычно. Выглядел, как документально-хроникальный. И если бы я не знал, что снимались актеры, вполне мог бы предположить, что съемку вели кто-нибудь из экипажа планетолета и сотрудников «Джей-станции».

Обсуждали как-то вяло. Достоинства не оценивали, недостатки не отмечали. Сказали несколько общих слов и прогнали с защиты. Я ожидал, что будут громить, подготовил убийственные и остроумные аргументы — все впустую. Будто и не смотрели. Игнорирование неприятнее прямых обвинений, от которых можно отбиться. Алина вышла вслед за мной, пробормотала: «Все ты, все ты», — и, всхлипывая, убежала.

Я еле дождался, когда стали говорить оценки. Но про наш фильм так ничего и не сказали. Пришлось идти в комиссию, выяснять. Мне объяснили, что, дескать, к единому мнению не пришли, будет назначен общественный просмотр, на который придут приглашенные специалисты, после чего и вынесут вердикт фильму. Да… только об этом я и мечтал всю жизнь…

Алине не стал говорить — убить не убьет, но обидится сильно. Благо просмотр на завтрашний вечер назначили. Отключил телефон и пошел гулять по городу, вспоминать о съемочных моментах и по новой их переживать.

На следующий день Алина не подошла ко мне. А, увидев, демонстративно отвернулась. Заслужил.

Большой просмотровый зал, на удивление, был забит до отказа. Я даже не сразу отыскал свободное место. Пришлось обращаться к одному из членов комиссии, чтобы хоть где-то приткнуться. Да и зрители все непростые были: некоторых я умудрился узнать, хотя раньше только в новостях на них и смотрел.

Вот после этого в животе возникла бешеная пустота, и навалилось онемение членов. Я вжался в кресло, чтобы выглядеть понезаметнее, прикрыл глаза, уши и даже поднял воротник. Фильм я уже видел, а наблюдать за реакцией зрителей совершенно не хотелось. Быть выставленным на всеобщее посмешище радости мало.

Погас свет, пошли титры, началось действие, потом фильм благополучно закончился, включили свет — и тишина. Сквозь эту ватную тишину до меня едва пробился голос председателя комиссии:

—…А вот и Владимир Павлович, режиссер «Амальтеи». Поприветствуем его! — услышал я окончание фразы и увидел руку, нацеленную точно мне в лоб.

Я обреченно поднялся с места.

Один хлопок, второй и сразу оглушающий грохот снежной лавины, сметающей горную деревушку. Деревушкой был я, ничего не понимающий и глупо озирающийся на зрителей, неудержимо аплодирующих мне и моему фильму. Они кричали с места, а председатель комиссии даже не пытался их остановить и успокоить.

Я слышал все эти восторги и благодарности, возвеличивание моего таланта, восхваления. Но смотрел в другой конец зала, где точно так же стояла Алина и смотрела на меня. Из такой дали я не видел, как она там, но представить мог. И думал о том — что я ей скажу после того, как нас отпустят из зала. Если отпустят…

Диплом нам все-таки вручили. С неформальной резолюцией: «За внесение новых идей в развитие документального кино».

Вот одно плохо — я так и не узнал, кем был Иван, который так нам помог. Он досмотрел фильм на общем просмотре и, когда включили свет, обнял меня при всех, махнул рукой и ушел, лишь прошептав «спасибо» на прощание.

Я пытался его найти, но не получилось. Мало ли Иванов на Земле и в космосе…

Санкт-Петербург, 2008

Дмитрий Никитин. Звездное пламя.

— Мы десять лет роем шахту к центру Земли. Нас тоже десять тысяч. Теперь все бросают на Венеру. У нас отбирают производственные мощности и просят помочь. Где же справедливость?

— А вы бы отказались, — с сочувствием сказал штурман.

На лицах праправнуков изобразилось замешательство, и Кондратьев понял, что, наконец, что-то ляпнул. На него смотрели так, словно он посоветовал шахтеру обокрасть детский сад.

— То есть как это… отказаться? — сказал шахтер натянутым голосом.

А. Стругацкий, Б. Стругацкий. «Полдень, XXII век»

— Пять тысяч пятьдесят!

— Пять тысяч ноль!

— Четыре тысячи девятьсот!

— Четыре тысячи шестьсот пятьдесят!

Кельвинов или километров? Забавно, что показатели наружной температуры и глубины здесь совпадают. Но думать об этом не хотелось. Капсула набирала ход, убаюкивая мягким покачиванием. Брок закрыл глаза и проснулся, только когда вылетел в стыковочное гнездо парома, зависшего над жерлом энергоколодца. Отключил термококон и выбрался в шлюз. Ощущение, будто вышел после долгого плавания на берег, — весил он здесь вдвое больше, чем внизу, в ядре. Побрел по рубчатому пластику, не обращая внимания на лифт, предупредительно включивший сигнал готовности.

— Брок, зайди на мостик!

Назвать мостиком командный отсек — в этом весь капитан Зегерс с его флотской романтикой. Только курсирующий в раскаленной земной мантии «Файр Ривер» мало похож на морские корабли.

— Дорогой, мы тебя ждем! — голос Таи из следующего динамика.

Вот, дал уговорить взять в экспедицию жену. А ведь раньше мог спокойно поработать, пока шли наверх.

Заглянул вначале к связистам. Его отчет уже отправили в институт. Всегда боялся, что полученные при спуске данные пропадут, случись что с паромом. Что будет тогда с ним самим, Таей, экипажем, — Брок над этим не задумывался.

Последние «Глобал-ньюс». О геофизике — ничего. Только в самом конце: «Сотрудник Земсектора Института планетологии Уильям Болингброк впервые достиг ядра Земли». Две строчки, затерявшееся среди очередных успехов марсианских экспедиций, строительстве станции на Ганимеде, высадке на Эриде, подготовке Второй звездной… В экипаже «Капеллы» Брок неожиданно обнаружил бывшего однокурсника. В интервью тот подробно описывал свои чувства перед прыжком в неизвестное. С ума все сошли с этим космосом!

Кстати, не он первым достиг ядра. Первыми там были Лысенко и Попов. Потом Ямагато, Лоуренс и де Сильва. Ну а он сегодня добрался до слоя Лемана, то есть до границы внутреннего ядра. Четыре пятых расстояния до центра Земли.

На мостике о Броке, похоже, успели забыть. Капитан Зегерс водил длинным носом по изотермам и изобарам на экране сейсмокартографа. Тая болтала в углу с вахтенными офицерами. Запах кофе из автомата, мягкий свет, светлые панели. А вокруг на тысячи километров — сжатая чудовищным давлением каменная масса с температурой солнечной фотосферы. Кратчайший миг соприкосновения — и весь этот уютный уголок исчезнет без следа.

Брок невольно прислушался к разговору. Тая рассказывала о какой-то старой книге. В таких иногда бывали важные сведения о прошлых эпохах. Но Тая уверяла, что ценность книг не только научная.

— …будущий жених явится за ней на корабле… На парусном корабле. И эти паруса должны были быть алыми. Девушка каждый день стояла у моря и ждала — не появится ли на горизонте алый парус. И нашелся юноша, который узнал о предсказании и действительно приплыл на корабле с алыми парусами. Ну, это все равно как сейчас двигатель перестроить ракетолету. Представьте, вы полюбили девушку, а она мечтает увидеть катер с алым выхлопом. Что бы вы стали делать?

Один из вахтенных, молодой такой брюнет, наморщил лоб:

— Ну, если бы полюбил… Я лучше сразу пошел бы к девушке. Чего тянуть? И этот парень из книги… Ему бы тоже надо было просто поговорить.

— Да, наверное, так проще, — согласилась Тая. — Но тогда не было бы красивой истории.

Реабилитация после экспедиции проходила на морской зооферме Хуай Цилинь — полоске ослепительного кораллового песка между океаном и лагуной, разгороженной загонами. Броку нравилась простая жизнь морского пастуха. Ранним утром, после дойки, выводить ламантинов на подводные пастбища. Следить, чтобы морские коровы не забредали на трассы грузобарж — на спинах некоторых животных белели памятными знаками шрамы от винтов. Ну, а когда по-южному быстро опускались темные сумерки, стада гнали обратно. После ужина оставалось еще время посидеть с Таей на веранде их легкого бунгало. Слушать шелест пальм, любоваться ночным морем, что искрилось под яркими тропическими звездами.

Это был не просто отдых. Брок чувствовал, как в его голове, свободной от привычной каждодневной умственной нагрузки, вылеживается информация, неспешно и подспудно находит себе место в выстраиваемых логических цепочках. Потом все это предстоит оформить и проанализировать, превращая версии в обоснованные выводы, подходы к Общей теории ядра, создание которой еще не близкое дело… Но процессы в недрах Земли не понять без проникновения в самый центр. Можно до бесконечности строить гипотезы и догадки, простукивать и просвечивать земную сердцевину с сейсмостанций и спутников, но в конце все равно кто-то должен спуститься в самую глубокую глубину, чтобы узнать все ее тайны.

Брок, к неудовольствию Таи, начал набрасывать метки по следующему спуску. Откладывать его не имело смысла, а вот доклад в Институте мог и подождать, тем более, что докладывать, кроме предположений, было нечего. Значит, надо резервировать место уже на следующий рейс «Файр Ривер». И переоборудовать капсулу.

Этот день не задался с самого начала. Что-то барахлило в катере, и приходилось постоянно всплывать и перенастраивать его заново. Во время одного из всплытий в оставленном без присмотра стаде случилось ЧП. Молодой телок по дури залез на дне в какую-то проржавелую посудину и, естественно, там застрял. Брок плохо понимал язык сторожевых дельфинов-байцзи и не мог им объяснить — что надо делать. Пришлось нырять самому, вытаскивать из западни глупомордое создание. Дюгоныш, в результате, повредил заднюю ласту. Пара взрослых тащила его к лагуне, зажав между собой. Брок на катере то и дело ловил на себе осуждающий взгляд вожака. А впереди был неприятный разговор с дежурным ветеринаром.

После ужина капитан Зегерс попросил всех задержаться и зачитал с листка:

— Постановление Директората Планетологического института. Пункт первый. Одобрить предложенную Советом правительств Большую Марсианскую программу. Пункт второй. Приостановить Программу сверхглубоких геофизических исследований. Задействованное оборудование, включая тяжелые системы, демонтировать с последующим перебазированием на планету Марс. Подробней обо всем скажет администратор Днепров с базы Мелас.

Встал немолодой офицер с кирпичным «космическим» загаром.

— Вы знаете о положении на Марсе. Либо нам сейчас сосредоточить там все силы, либо вовсе уходить с планеты. Мы возлагаем на вас большие надежды. Думаю, если перебросим тяжелые системы до конца противостояния, то сможем вплотную приблизиться к самообеспечению колонии.

— Как долго наши системы будут на Марсе? — перебил Брок. — Когда они вернутся на Землю?

— Совет считает, что глубинные разработки на Земле экологически небезопасны. Главный рудник человечества теперь Марс. То есть возвращения систем не предполагается.

— А наука?

Днепров улыбнулся:

— Прошу не беспокоиться! Продолжайте, пожалуйста, свою науку у нас на Марсе. Создадим все условия! В Скиапарелли — академический филиал, в Меласе — центр глубинной ареологии. Всех туда приглашаем. Всех без исключения!

В столовой оживленно зашумели. Земной сектор в Планетологическом институте считался прибежищем неудачников, там даже в аспирантуру не было конкурса. Теперь же смирившиеся с приземленным существованием геофизики получали вдруг путевку в Космос! И не на орбитальные станции, не на Луну, а сразу на Марс! Брок понял, что все кончено, но в нем уже поднимался поток бешеной ярости.

— Ну, а на Земле? Как продолжать здесь исследования?

Днепров терял терпение, да и остальных настойчивость Брока, похоже, начинала раздражать.

— Говорю еще раз! Если вам нужны тяжелые системы, вы сможете спокойно работать с ними на Марсе.

— Что, у Марса уже появилось магнитное поле? Как прикажете изучать его генерацию в марсианских условиях? Мы сейчас в шаге от решения основных вопросов геофизики. Достаточно просто пройти оставшуюся тысячу километров до центра! На это и понадобится-то всего год, другой…

— А Марс этот год потерпит на жестких лимитах? Наука должна людям служить, а не вашему любопытству! И тяжелые системы на Марсе — это решение для всего человечества. Давайте проведем голосование прямо здесь! Я уверен, вы окажетесь в меньшинстве.

— А кто будет голосовать? — у Брока сорвался голос. — Погибшие в ядре Попов и Лысенко? Они были бы за меня! А те, кто здесь… Им просто хочется в космос!

И тут Броку дали по полной. За оскорбление памяти павших! За высокомерие, заносчивость и чванство. За то, что слишком хочет стать первым в центре Земли. И что в космосе такие не нужны.

Брок опомнился у дальнего причала, где в мертвом свете фонарей автоматы загружали ночной лихтер. Холод от контейнеров с замороженным мясом освежал горящее лицо. Глаза кололи ледяные иголки. Еще утром будущее представлялось таким безоблачным — новая экспедиция, возможно, разгадка последних тайн Земли… И вот вдруг катастрофа.

— Я горжусь тобой!

На горящий ртутным светом песок легла контрастом черная тень. Тая… Он и забыл о ней… Там, в столовой, она кинулась к нему, расталкивала, кричала что-то о несправедливости, самоуважении… Потом привела за руку сюда. Или он сам привел ее? Брок с досадой вздохнул, отворачиваясь к слепому мраку моря:

— Ну тебе-то откуда знать, прав я или нет? Ты же в геофизике, как я в истории! Может, никому, кроме меня, и не надо знать, какое оно, внутреннее ядро — кристаллическое или аморфное?

Тая опустилась рядом:

— Да, я не знаю, прав ты или нет как ученый. Но то, что ты сегодня сделал как человек… В прошлом не боялись быть несогласными. Пусть все были против. Первым сказать, что Земля шар. Первым, что Земля обращается вокруг Солнца… Если бы не было их тогда — стали бы мы сейчас тем, кто есть, в Солнечной системе? И кем будут наши потомки, если мы превратимся из равных в послушных? Я видела тебя, видела твою веру в собственную правоту. Пусть ты будешь один против Совета. Держись, дерись за свое дело!

Брок не заметил, как Тая ушла. Да, конечно, он, как положено, подаст особое мнение. Это ничего не решит. Системы уйдут на Марс. А в одиночку до ядра не добраться. При глубинном спуске сначала с поверхности уходит пенетратор-носитель. Потом, когда пенетратор пробьет литосферу, с него запускается трансмантийный паром. Паром спускается через мантию, генерирует энергоканал у границы ядра. И туда отправляется термокапсула. Из всего перечисленного у Брока имелась одна капсула, ее только что прислали с завода. Сама по себе, без энергетической поддержки, она всего лишь бесполезная железка. Но что если…

Ночью Брок так и не пришел в свое бунгало. Не нашли его на ферме и на следующее утро.

Экраноплан летел над неправдоподобной гладкой серой равниной. На самом деле это был океан, покрытый слоем вулканической пемзы. Потом тень воздушного аппарата заскользила по застывшему лавовому полю. Когда-то в Типперери был большой полигон. Сейчас здесь стались только музей и автоматические системы, а из живых людей — один Карлос де Сильва, ветеран трансмантийных спусков.

Выслушав Брока, Сильва на несколько минут потерял дар речи. Пока он пучил глаза, топорщил усы и разевал рот, Брок разглядывал стоявший в кабинете макет исторического «Мамонта». Урановый котел раскалял вольфрамовую скорлупу, и тяжеленный шар проплавливал себе путь сквозь земную кору. Человек в таком аппарате находиться, конечно, не мог. По-настоящему экспедиции в земные глубины начались после изобретения генераторов силовых полей, способных противостоять любому давлению, излучению, температуре. Главное применение новые поля получили в космонавтике, открыв эру термоядерных планетолетов. Но и недра Земли открылись для кораблей, окруженных силовой защитой.

— Слушай, если ты шутишь… — подал, наконец, голос де Сильва.

— Не до шуток! Это последний шанс добраться до центра. Скоро и у тебя не останется здесь ничего, кроме музейной рухляди. Все заберут на Марс. Надо спешить, меня, наверное, уже ищут. Хотя вряд ли кто поверит, что я хочу запустить капсулу прямо отсюда.

— Я сам в это не верю! — де Сильва широко усмехнулся. — Твоя идея так безумна, что может сработать. Но ты понимаешь риск? Половина моих зондов не вернулись. И я не спускал их ниже двух тысяч километров. А ты хочешь уйти на шесть!

— Или глубже…

— Слушай, стервец, попробуй не вернуться! — Сильва крутанул на инвалидной коляске. — И не смей идти к нулевой точке! Последний полюс Земли — за мной!

Брок решил использовать для запуска капсулы стартовый комплекс автоматических зондов, которыми уже пять лет занимался Сильва. Зонд, как и термокапсула, не имел собственного генератора, его силовое поле питалось извне, через энергошнур. Теоретически мощности хватало, чтобы добраться до внутреннего ядра, но спуск обещал быть очень сложным. Он был бы и вовсе невозможен, не предложи Сильва отправлять следом за капсулой зонды ретрансляторы, которые должны были поддерживать энергоканал, связывающий Брока с поверхностью.

Он успел заскучать, пока капсулу спускали в камеру запуска. Наконец Сильва предупредил, что включает программу старта. Капсула вздрогнула в коконе замкнувшегося поля. На пару секунд закололо кожу. Обычные фокусы психики по заверениям медиков. Реакция сознания на пребывание в энергетическом «пузыре». Брок успел запоздало подумать, что надо было сообщить Тае, но перед глазами уже загорелось: «Старт!».

Капсула устремилась вниз, в земные бездны, протягивая за собой огненную нить энергошнура. Не успел Брок опомниться, как первые десятки километров были уже за кормой. Капсула прошла граниты, базальты, пересекла границу Мохо между корой и мантией и окунулась в жидкий астеносферный слой. Четыреста километров от поверхности! Брок продолжал спуск. Зеленоватый оливиновый расплав астеносферы сменялся вязкой пурпурно-черной шпинелью. Еще полтораста километров. Капсулу первый раз серьезно тряхнуло. Здесь, в слое Голицына, разделяющем верхнюю и нижнюю мантию, пролегал термобарический порог перерождения пород. Под нарастающими давлением и температурой шпинель уплотнялась так, что вдруг скачком превращалась в перовскит — что-то вроде расплавленного стекла, но с твердостью алмаза.

Он погружался во все более глубокие, плотные и малоподвижные слои мантии. Обычно паром добирался до ядра неделю-другую, огибая опасные аномалии, но капсуле надо спешить, идти напрямик. Впереди обнаружился «горячий плюм» — вертикальный стержень сверхплотной высокотемпературной массы. Он мог пробить защиту парома, но для капсулы, приспособленной к условиям ядра, не представлял угрозы. Тем не менее, чтобы не порвать энергоканал, Брок совершил боковой маневр, пройдя совсем рядом с плюмом.

Семь часов со старта! Над головой две тысячи километров земной тверди. Надо остановиться, подождать зонды-автоматы, запущенные следом Сильвой. Брок достал бутерброды. Подбросил упаковку в руке. Действительно, тяжелее! Капсула была вблизи гравитационного максимума. Сила тяжести увеличилась на одну десятую. А дальше будет снижаться, пока не дойдет до космической невесомости в центре Земли.

Брок задремал. Ему снился тот день, когда он приехал проситься в космонавты. Тогда, пятнадцать лет назад, тоже было великое противостояние, и по ночам в небе сиял красной горошиной Марс. Как все его сверстники, юный Билли бредил бледно-лимонным небом, пустынями цвета обожженной глины. В ареологическом кружке он был отличником и не сомневался, что обязательно будет строить первые марсианские города…. Но после центрифуги до теоретических экзаменов его просто не допустили. Во сне Брок вновь почувствовал тоску и отчаяние. Он уходил, глотая слезы, раздавленный центрифугой и обидой, обещая показать, доказать себе, всем…

Проснулся от боли в затекшей руке. Пока спал, сверху подошли зонды, подкрепляя канал. Капсула вновь устремилась в глубину. Впереди был слой Гуттенберга, бурлящая граница между мантией и ядром. Здесь ветвились, уходя вверх, гигантские суперплюмы, закручивались в циркуляции конвекционные потоки. Капсулу сильно тряхнуло, потом еще и еще… Брок не сбрасывал скорость, отчаянно маневрируя. Несколько раз казалось, что его вот-вот вынесет из канала, но каждый раз удавалось подправлять дрейф. Еще несколько напряженных минут, и мир вокруг кардинально изменился. Легкие силикатные шлаки мантии остались позади. Брок был в металлическом ядре!

Температура бурлящего расплава из жидкой серы, железа и никеля достигала пяти тысяч градусов — как на поверхности Солнца! Жидкое внешнее ядро таило в себе множество неразгаданных тайн, но Брок стремился дальше. Туда, где он еще не был, где не был еще ни один человек — к внутреннему ядру. Снаружи происходили по-настоящему фантастические вещи. Бушующий невидимыми штормами сверхплотный металлический океан порождал радиационные и магнитные бури. Гравитометры показывали стремительное падение силы тяжести. Брок чувствовал эйфорию от приятной легкости. В самое ближайшее время капсула должна была пересечь границу Лемана между внешним и внутренним ядром. Сейчас человек преодолеет еще один рубеж, поставленный перед ним природой!

Неожиданно от Сильвы пришел приказ немедленно возвращаться. Неужели у Карлоса сдали нервы? Но как остановиться на самом пороге открытия! Брок прервал связь. Судя по приборам, он был уже во внутреннем ядре! Скорость капсулы резко снизилась. Столкнувшись с неизвестными характеристиками среды, анализаторы варьировали настройки поля, предостерегая пилота от поспешных действий. Но Брок не мог ждать! Спуск продолжался уже двенадцать часов, а впереди были главные исследования. Брок лихорадочно водил глазами по приборам, стараясь зафиксировать все данные, свести парадоксальные, взаимопротиворечащие показатели в единую картину новооткрытого мира. Вместо тех задач, решение которых он надеялся найти здесь, возникали новые. В его воображении вспыхивали удивительные идеи, рождались невыразимо прекрасные гипотезы. Он шел к источнику ответов, а увидел перед собой бескрайнее море поиска, по которому можно было плыть дальше, плыть в бесконечность.

Внутреннее ядро не было ни кристаллическим, ни аморфным, ни плазменным, ни газообразным. Этому не было привычных названий! На глубине в шесть тысяч километров крайности соединялись воедино — кристалл и газ, сверхтяжелые и сверхлегкие элементы, исчезающая гравитация и нарастающие до предела давление и температура. Возможно, в глубочайших недрах Земли сохранилось то самое первозданное звездное вещество, с которого начиналась Солнечная система. Или даже вся Вселенная! Подобраться бы поближе к центру! Есть гипотеза, что там есть крохотное ядрышко, отвечающее за инверсию глобального магнитного поля. Если не подойти, то хотя бы прощупать. В азарте Брок буквально летал по кабине, благо вес снизился раз в тридцать. Интересно, дождется он полной невесомости?

Сирена! Авария? Потеря питающего канала! Ушел в сторону? Брок быстро направил капсулу в боковое спиралеобразное движение, отыскивая сместившийся энергошнур. Проклятье! Минута без внешней поддержки! Броку показалось, что становится жарче. Снаружи десять тысяч кельвинов и три миллиона атмосфер! Защитный кокон держится на внутренних резервах. Две минуты без внешней поддержки! Где же канал? Связь пропала вместе с ним! Дать сейсмограмму наверх? Проклятье! Во внутреннем ядре с волнами творится что-то невообразимое. Его не услышат. Брок в ярости стукнул по передатчику, инерция подбросила его вверх, впечатав головой в потолок. Забыл, что отстегнулся! Забыл, что невесомость! Проклятье, хуже чем в космосе!

Только сейчас до Брока дошло, что там, за бортом, не абстракция, не теоретическая модель среды с определенными параметрами, а реальная чудовищная раскаленная смерть. Неужели все это происходит с ним? С ним! Потянулся к кислородной маске, сделал несколько глотков. Паниковать, в общем, рано. Сильва сейчас перенастроит луч, найдет капсулу, зацепит, потянет наверх. Все будет хорошо, завтра он вспомнит эти минуты со смехом… Смешно ведь! Четыре минуты без внешней поддержки! Прямо перед глазами плывут крошечные прозрачные шарики. Утечка? Сообразил — собственный пот, все лицо мокрое, комбинезон прилип к телу. Пять минут без внешней поддержки! Отключил сирену. Все!

Канала наверх не будет… И его не будет. Очень скоро. Погруженной в раскаленную среду крохотной капсуле некуда сбрасывать жар, проходящий через все щиты. На больших паромах он уходит в специальные поглотители. Потом, после подъема, их разряжают, иногда используют как энергостанции для баз и поселков. На капсуле тоже есть малые аварийные поглотители, на случай обрыва энергошнура. Целых три штуки. Каждый работает по три часа. Девять часов жизни. Точнее, уже восемь и пятьдесят две минуты… Пора подводить итоги? Тая? Простит, поймет. Долг перед людьми? Ведь будут потом о нем говорить — попусту, мол, капсулу спалил, энергию извел без толку. Как обидно, что полученные им уникальные данные пропадут… Пропадут! Как бы все же отослать? Из внутреннего ядра сейсмограммы не проходят. А если подняться поближе к мантии? Он сократит аварийный запас и, тем самым, оставшееся у него время, но, возможно, сумеет передать наверх инфопакет. Брок дал команду на подъем и приступил к составлению последнего отчета. Капсула шла назад, к поверхности, добраться до которой, увы, не было ни малейшего шанса.

Дело было не в смещении канала. Расход энергии в Типперери превысил все нормы. Старым полигоном заинтересовались контролеры. Туда прибыла аварийная бригада, сразу обнаружив нарушение правил проведения исследований. Поскольку энергозатратные устройства оказались заняты на работах с участием человека, об их остановке речь, понятно, не шла. Наоборот, Сильва сразу получил необходимые резервы. От него лишь потребовали скорейшего прекращения несанкционированного эксперимента. Однако на приказ о подъеме Брок не ответил и продолжил спуск. Между тем, сверхглубокий энергоколодец дестабилизировал тектоническую ситуацию. По покрытому пемзой океану прокатывались каменные волны. Сушу сотрясала непрерывная дрожь, рушились скалы, змеились до горизонта трещины, вулканические газы выбрасывали вверх камни и даже крупные глыбы. Ситуация принимала угрожающий характер. Подземные толчки шли с нарастающей амплитудой. Магма яростно рвалась наружу, будто в расплату за дерзновение человека проникнуть в ее глубины. Для сдерживания выбросов подключались все новые мощности, однако в какой-то момент что-то не сработало…

Из-под земли взметнулась удивительной красоты тонкая светящаяся спица. И тут же на ее месте вспыхнуло, разбухая багровой огненной сферой, второе, злое, солнце. А затем мир потряс взрыв, услышать грохот которого было выше сил человека. Поднятые извержением на поверхность мегатонны глубинных пород, освободившись от колоссального давления, под которым они существовали миллиарды лет, взорвались с силой тысяч водородных бомб. По выцветшему небу пронеслась, расширяясь циклопическим кольцом, сверхзвуковая ударная волна. По земле она прошла не катком — великанским бульдозером, срывая песок и камни до самого гранитного основания; двигаясь дальше, осушила до дна океан. Водяная стена поднялась на километры, доставая гребнем до стремительно летящих туч… Окружавшее полигон защитное поле остановило цунами, отбросило назад гигантским всплеском. Облака перегретого пара, пепла и шлама погрузили Типперери в непроницаемую черную пелену, подсвеченную багровыми отблесками бурлящей в разверзшемся кратере лавы. Так, наверное, выглядела Земля в начале геологических эпох.

Катастрофа уничтожила все оборудование полигона, энергоканал в ядро был потерян. Была полностью утрачена связь с капсулой и промежуточными зондами. Срочно принимались меры к доставке и установке резервной аппаратуры, подготовке новых зондов. Однако было ясно, что восстановление канала займет недопустимо много времени. Совет правительств дал указание об отправке спасательной экспедиции. Сверхмощным грузовым дирижаблем в Типперери перебросили пенетратор «Святогор». Спущенный тросами на пышущее жаром поле застывающей лавы, многосоттонный пенетратор проломил тонкую корку и нырнул в огненную жижу. По лаве лениво расходились кольцевые волны, качая кружева магматической пенки. Что-то внизу глухо ухнуло, возникла и тяжело закружилась широкая воронка. Потом ее стенки сокрушительно схлопнулись, выстрелив брызгами липкого пламени. «Святогор» шел в глубину. Только бы не опоздать!

— Все, нет никаких шансов! — штурман печально покачал головой. — Уже десять часов, как у него полностью закончилась энергия. Мы не найдем даже следов.

— На корабле только я решаю, есть шансы или нет! — строго сказал капитан Зегерс, покосившись на застывшую рядом Таю.

— Продолжаем снижение! Все резервные мощности на сенсоры!

— Вновь этот сигнал! — подал голос чернявый сейсмометрист. — Идет из внутреннего ядра, но близко, совсем рядом с границей Лемана. Явно искусственный, только слабый, очень слабый и деформированный какой-то. Не дешифруется. Есть, вроде бы, стандартный позывной, но словно его растянули… Повторяется каждые сорок семь минут. Непонятный цикл.

— Может, глубинное эхо? — задумчиво произнес штурман. — Композитные слои, многократное отражение. Капсула сгорела, а сигнал от нее гуляет…

— Отставить! — капитан вскочил с кресла. — Так, передать Ваганяну! Приступить к совместной пеленгации объекта во внутреннем ядре! Капсулы в шлюзовые камеры! Пилотам готовность! Продолжать снижение!

Для надежной пеленгации требовалось два разнесенных сейсмолокатора. Командир «Святогора» Ваганян, сбросив «Файр Ривер» на границе Мохо, рискнул повести свой неприспособленный для глубоких спусков пенетратор дальше. «Святогор» шел вниз по мегалиту — не успевшему раствориться обломку материковой коры, вертикально погрузившемуся почти до ядра. На пределе своих сил «Святогор» помогал «Файр Ривер» обеспечить точность пеленгации.

— Вижу! Вижу! — радостно завопила Тая. — Принимаем сигнал! Это Брок! Его капсула! Теперь сигнал дешифруется. Он уже поднялся во внешнее ядро. Передает информацию по химическому составу.

— Не может быть! — штурман недоверчиво взирал на экран. — Он бы не смог продержаться столько времени!

— «Святогор» дает пеленг! Желает удачи!

Капитан Зегерс вышел на середину мостика, дернул себя за нос и зычно рявкнул:

— Капсулы в магму! Человек за бортом!

На границе Лемана у Брока оставалась половина последнего поглотителя. Но отсюда сейсмосигналы уже могли дойти. На ответное сообщение вначале не обратил внимания. Галлюцинации! С поверхности до него не достучаться, а «Файр Ривер» опоздает в лучшем случае часов на десять. Сигнал повторялся. Ладно, что он теряет? Немного энергии, пару минут жизни. Брок включил сейсмолокатор. Невероятно! В ядро опускался паром, а две капсулы тянули от него энергошнур! Только когда погас аварийный сигнал, и автомат объявил, что канал восстановлен, только тогда Брок окончательно поверил в реальность происходящего. Он закрыл глаза, но не мог заснуть. Слишком страшно было потерять это чудо спасения. Снова проснуться на краю гибели…

Капсулы втянули в «Файр Ривер». Брок еле нашел силы выйти в шлюз. Сделав пару шагов, обернулся. Рядом с двумя другими, его капсула поражала цветом оболочки. Она стала почти зеркальной, гротескно отражая фигуры стоявших перед ней. Брок пошатнулся, теряя равновесие. Его подхватили под руки. Где-то сзади мелькало встревоженное лицо Таи.

— Вы переслали мою информацию? — спросил Брок у капитана. — Как вам удалось подоспеть так быстро?

— Скажите лучше, как вы столько продержались? — обычно холодного Зегерса было не узнать. — Выдержать почти сутки без внешнего канала!

— Так! — Брок резко остановился. — Точное время! И сегодняшнюю дату!

— Восемь семнадцать. Двадцать третье мая, — произнес Зегерс с легкой обидой.

— Опечатайте хронометры! У меня в капсуле двадцать один ноль пять двадцать второго. Вы понимаете, что это значит? Во внутреннем ядре время идет медленнее!

— Марсианскую программу придется откорректировать! Половину тяжелых систем оставляем на Земле.

— Перекраивать выверенную программу? Из-за одного выскочки! Странно, что ты вообще на него отреагировал.

Гор Агран, глава Совета правительств Земли, устало посмотрел на возмущенного Днепрова.

— А много было случаев, когда кто-то вообще нам противоречил? Поневоле обратишь внимание на любое аргументированное возражение. А парень был прав…

— В чем прав-то?! — раздосадовано выкрикнул Днепров. — Теперь с половиной мощностей проект поднимать. Ты же мне сроки не подвинешь?

— Прав в том, — продолжил Агран, — что думает он не сегодняшним днем, как мы с тобой, а завтрашним. Ты хоть понял, чем он занимается? Планетарным магнитным полем! Допустим, мы действительно узнаем, почему на Земле оно есть, а на Марсе нет. И как марсианское поле наладить. Понимаешь, что это значит?

Днепров угрюмо молчал.

— Марс потерял атмосферу из-за того, что давным-давно у него исчезло магнитное поле. Солнечным ветром весь воздух сдуло. Восстановим ареомагнетизм — будет чем дышать. Ну и защита от космической радиации. Мы же Марс во вторую Землю сможем превратить лет через сто! Так что ты у себя там с шахтами — не очень… Для Венеры прибереги, да и там, может, лет через двести природу подправим.

— Завтрашним днем, говоришь, мыслит. — Днепров набычился. — А, по-моему, этот твой Брок-Болингбок как раз из дня вчерашнего. Индивидуалист, позер… Дескать, ничего не знаю, было бы мне хорошо. Не ради того, чтобы на Марсе яблони цвели, он под землю лазил. Славу себе добывал. Если надо, давай, оставляй всю эту геофизику на месте. Но Брока — убрать! Чтобы не было таких у нас завтра!

Агран тяжело откинулся на спинку скрипнувшего кресла:

— Друг, а какое оно будет, завтра? Могу сказать, завтра тебе в любом случае не понравится! Потому что это будет не наше с тобой время. А в Броке есть огонь, который сегодня встретишь далеко не в каждом. Этот огонь ведет его вперед, к его цели. И это — звездный огонь, вроде того, что он открыл внутри Земли. А без этого огня нет жизни, только мертвое существование. Так мертв сейчас Марс. И чтобы жить дальше, жить как люди, не как мертвые куклы, нам мало раздуть огонь в ядре Марса. Надо не дать погаснуть звездному огню внутри человека!

Они стояли на берегу океана.

— Ты все-таки решила?

— Да, завтра улетаю на Марс… Прости, Брок, так вышло.

Вдали показался маленький ракетный катер. Он быстро снижался, гоня под собой волны. Бьющая из-под днища реактивная струя была пронизана лучами заката и казалась от этого ярко-красной.

Неожиданно Брок понял, что ракетный факел действительно алого цвета. Катер выключил двигатель и плюхнулся вниз, закачавшись на воде. Из люка выглянул смутно знакомый чернявый парень, белозубо улыбнулся, махнул рукой.

— Прощай!

Тая вошла в море и поплыла к катеру порывистыми гребками. Брок отвернулся, побрел прочь. Под ногами шуршал песок, в голове вспыхивали светлячки новых формул.

Москва, 2012

Велимир Долоев. Смотрите на пыль в небесах.

Теперь мы знаем наверное, что, когда на иные планеты ступят первые посланцы Земли, другие ее сыновья будут мечтать не о прогулках по Марсу, а о куске хлеба.

Станислав Лем. «Глас Господа»

На том берегу Стикса, вне тел и времени

Мы встретимся — нервы своих поколений, Революционеры, мошенники, гении, Пленники идеи переделки Вселенной.

Вис Виталис

Когда флаер завис над скрывающими землю кронами деревьев на высоте метров в тридцать, Лада уже была в грузовом отсеке, пристегивая поясной карабин к кольцу на конце тонкого эластичного троса.

—Опять собираешься лететь? — раздался в ушах голос Самира. Пилот старательно и не без ехидства изображал удивление. В самом деле, любовь к подобным трюкам более приличествует подросткам, нежели женщине в возрасте за тридцать. Но Лада все равно легла на пол отсека, раскинула руки в стороны, закрыла глаза, расслабилась и скомандовала:

—Давай!

Люк распахнулся, и она полетела вниз. Две секунды свободного падения, не подсчитала — просто отметила Лада уже в воздухе. Две секунды — ничтожный промежуток времени при наличии опоры под ногами, и прочувствовать всю его мучительно-сладкую длительность можно только в воздухе. За две секунды можно издать торжествующий крик, ощутить спиной, затылком, руками, всем телом стремительный напор воздуха, почувствовать себя одновременно и центром мироздания, вокруг которого вращается все сущее, и ничтожной песчинкой, затерянной на краю Вселенной. Можно даже определить, когда кончатся эти две секунды, чтобы в нужный момент ухватиться за карабин, изменить положение тела и приготовиться к испытанию на себе силы упругости троса, к унизительному, но, к счастью, недолгому болтанию вверх-вниз, служащему расплатой за абсолютную свободу полета.

Опустившись, наконец, на землю между огромных яблонь, Лада огляделась в поисках уборочного кибера. Тот застыл между двух деревьев, словно в осознании собственной неловкости виновато и недоуменно разведя в стороны манипуляторы. Могучая машина выглядела сейчас жалко, насколько вообще может выглядеть жалко пятиметровый исполин с десятиметровым размахом механических рук. Возле него бестолково толклись казавшиеся совсем маленькими служебные машины.

— Что с ним? — спросил Самир.

— Кажется, полетела система сбора.

— Инструмент спускать?

— Пока не надо.

Лада подошла к киберу спереди, стала на специальную ступеньку и приложила ладонь к отливающему серебром корпусу машины. Перед ней сразу же загорелся сенсорный экран. Когда-то ей было непривычно работать со столь архаичными устройствами, но теперь, после пяти лет на Периферии, она вполне освоилась со старой техникой. Вывод информации на глаз, конечно, удобнее, как и нейроуправление, но требовать подобного от киберов столетнего возраста не приходится.

— И что там? — ее напарнику наверху не терпелось действовать. Лада его понимала. Всего две недели на новой работе, масса свежих впечатлений. Когда-то и она была новичком в Саду.

А дело-то серьезное.

— Критические ошибки в системе сбора и системе сортировки. Плюс механические повреждения, без них в таком случае не обходится. Тут мы ничего не сделаем, надо связаться со станцией, пусть чинят его в боксе. Ходовая в порядке, к ночи он туда доберется.

— Точно ничего нельзя сделать? А служебную технику куда девать?

— Перевести в соседний сектор, я думаю. Ладно, ты пока свяжись со станцией, а я попробую что-нибудь сделать с манипуляторами. В таком виде он далеко не уедет.

Широко раскинутые манипуляторы кибера терялись в кронах деревьев. Ладе приходилось складывать их вручную, что в подобных моделях совсем не легкая задача. К тому же, не на каждую команду машина реагировала. Несколько раз неосторожное движение руки по сенсору вызывало град спелых тяжелых плодов.

— Сегодня завершена очистка океана в районе Босваша, — сказал Самир. — Только что в новостях появилось. То есть теперь Атлантика такая же прозрачная и незамутненная, как в доисторические времена. Здорово, правда? И быстро. У меня прадед Средиземноморье чистил, рассказывал, как тяжело было. Героическая эпоха…

— Угу, — только и ответила Лада, сосредоточенная на борьбе с непокорной машиной.

— Слушай, а если работы завершены, чистильщики не все ведь домой вернутся? То есть на Периферии плотность населения возрастет…

— Нас тут уже чересчур много, — Лада любила поддразнивать пилота таким образом. — На этом участке я бы и сама справилась.

— Да ну?

Манипулятор, застрявший между двух веток, судорожно дернулся, наверху что-то хрустнуло, и он, наконец, освободился.

— Конечно, — Лада решила дать передохнуть уставшим пальцам.

— А кто ж будет твои прыжки в неизвестность контролировать? — недоверчиво спросил Самир.

— Программу сотворить — две минуты.

— Две минуты? Чтобы ноги переломать?

— Ты прав, — Лада замолчала, делая вид, что серьезно задумалась. — Три минуты — вместе с отладкой и проверкой параметров системы, — улыбнувшись, она взглянула наверх.

— Так ты программисткой была? — спросил Самир.

Улыбка Лады погасла.

— Лада?

Молчание.

— Я помню, о чем мы договорились. Больше не буду расспрашивать тебя о прошлой жизни.

Молчание. Лада вновь сосредоточилась на манипуляторах.

— Извини.

Молчание.

Наконец, кибера удалось привести в пригодное для перемещения состояние. После задания маршрута Лада отошла от него, наклонилась за упавшим яблоком, и в этот момента Самир вновь отозвался:

— Прими картинку. Я тут наблюдал за тобой сверху, вдохновение накатило, и…

Лада невольно улыбнулась, когда вывела рисунок на глаз. Это был шарж в обычной манере Самира: гигантское чудище, представляющее собой смесь паровоза, танка и уборочного кибера, с черной драконьей головой, извергающей струи плазмы, и против него — она сама, с мечом в одной руке и лазерным диагностером в другой, с закопченным лицом и прожженной во всех «деликатных» (как говорили в древности) местах одеждой.

— Ну как? — Лада, конечно, не видела лица пилота, но по голосу почувствовала, как он довольно ухмыляется.

— Очень хорошо, мне понравилось, — невозмутимо ответила она. — Себя ты изобразил убедительно, отличный автопортрет. Я только не поняла — что это на рисунке за девушка и почему она тебя так не любит?

Самир расхохотался.

— Ладно, давай наверх.

— Яблоко будешь? — Лада уселась в кресло рядом с Самиром. Пилот управлял медленно набирающим скорость флаером, одновременно обрабатывая в несколько потоков информацию из Сети. Глаза его были закрыты, тело казалось совершенно расслабленным, и только едва заметное подрагивание век и лежащих на подлокотниках кресла пальцев выдавало напряженную работу мысли. Впрочем, на предложение перекусить Самир сразу же отозвался.

Внизу на десятки километров во все стороны простирался Сад — гигантский производственный комплекс, крупнейший в своем роде в Евразии. Сад снабжал каждый год свежими фруктами весь континент от Британских островов до Камчатки. Но у самого Сада были серьезные проблемы со снабжением. В незапамятные времена он получил статус периферийной зоны, что значило — его развитием Коммуна озабочена во вторую очередь, как объекта, не являющегося жизненно важным для человечества.

— Что смотрел? — спросила Лада у пилота, похрустывая яблоком.

— Дерево обсуждения вокруг дискуссии об анархистах. Сегодня же будут дебаты в Токайдо.

— А, ну да. Нашли проблему, честное слово. Лучше б провели дискуссию по поводу Периферии. Когда у нас, интересно, будет техническое перевооружение? Каждый год эта «битва за урожай». Сколько я тут работаю — ни разу не обходилось без аврала в конце уборочного сезона.

— Ну так на то мы и Периферия. Со времен Первых Коммунаров так повелось. «Наши дети не должны голодать» — главный закон.

— Как будто не мы наших детей кормим, — Лада отмахнулась рукой с огрызком. — Я эти яблоки со времен интерната запомнила.

— Говорят, это все оттого, что управляющие машины, установленные при Первых, были настроены на жесткую экономию ресурсов, мир ведь стоял на пороге экологической катастрофы, а теперь времена изменились и…

— Да, видно настоящего художника! — со смехом перебила Самира Лада. — От машин времен Первых даже блоков памяти, наверное, не осталось — вся информация перенесена на новые носители. Нет, тут дело в другом…

— Вызов от Мариангел! — встрепенулся Самир.

— Я сейчас подключусь, — ответила Лада, выходя на связь.

— Привет, саботажники! — раздался голос Мариангел, мастера из вечерней смены. — Вы, говорят, умудрились грохнуть большого уборочника?

— Ага, хотели тебя обрадовать, — ответил Самир. — Сколько до вашей смены осталось? Часа полтора? Вот погляжу я, как вам будет весело. Дат с тобой?

— Где же мне быть? — меланхолично отозвался пилот Мариангел, и Лада сразу отчетливо представила себе эту пару — серьезного, часто задумчивого парня из Индокитая и беспокойную, подвижную, словно ртуть, острую на язык карибскую девчонку.

— Ничего, скоро будет весело всем. В северном секторе новые сорта высаживали, помните? Так вот, урожайность, говорят, оказалась такой, что пришлось увеличить скорость сборки на двадцать процентов от расчетной. Понимаете, что это значит?

— Ничего особенного, — сказала Лада.

— Правильно! — подтвердил Самир. — На то она и Периферия!

Надо же, подумала Лада, без году неделя в Саду, а уже проникся этой периферийной гордостью, что так отличает нас всех от обитателей центральных коммун. Ничего не скажешь, художник, тонкая, восприимчивая душа…

— Ладно, добивайте свою смену, мы к вылету готовимся.

Уже начинало темнеть, когда Лада и Самир вернулись к стационарному посту. Успели немного поговорить со сменщиками. Ночные дежурства ничем особенным не отличаются от дневных — нанопокрытие на глазах дает возможность видеть даже в кромешной тьме. Впрочем, эта картинка никогда не казалась Ладе привлекательной — слишком все серо и двухмерно. Раньше она любила выходить по ночам и, отключив глазные экраны, всматриваться в темноту, или глядеть на звезды, далекие и недоступные огоньки иных миров. Впрочем, подобных желаний у нее уже давно не возникало.

— …А я и говорю, если Кольская коммуна собирается отделяться — пускай, — вещала Мариангел. — Вот только и контроль над климатом в таком случае — тоже врозь, как и все управление. Погляжу я, как они в одиночку будут держать северные штормы…

Снова эти разговоры про анархистов, подумала Лада. Иногда это утомляет. Нет чтобы порадоваться за чистильщиков Атлантики…

— А знаешь, по-моему, это подло, — тихо, но напористо сказал Дат. — Выходит, будто мы их… как это… в заложники берем.

— А чего подлого? — изумилась Мариангел. — Их же никто не заставляет…

— Все равно — подло это, — упрямо ответил Дат. — Не по-коммунарски. Не по-человечески.

— Да хватит вам, в самом деле, — вмешался Самир. — Никто ни от кого отделяться не собирается. Не тот климат, в самом деле. Почти все независимые общины — в умеренных широтах. Просто подняли шумиху ни из-за чего…

— Пошли ужинать, а то эти лентяи так и не вылетят, — сказала Лада, и в самом деле чувствуя голод.

— Верно, надо поглядеть, что вы еще не успели доломать, — Мариангел поймала Дата за руку, они вместе пошли к флаеру, но по взгляду, мельком брошенному пилотом на своего мастера, Лада поняла: эта пара скоро распадется.

Проводив бесшумную машину сменщиков взглядом, Лада и Самир зашли в здание.

В душевой Лада все-таки приступила к просмотру сегодняшних новостей. Нейроуправление при навигации в Сети замкнуто на двигательные нервы, поэтому при работе в ней рекомендуется оставаться в состоянии покоя, но при должной сноровке этим правилом можно пренебречь.

Первые независимые общины появились лет десять назад, но движение за их создание имело куда более давнюю историю. Они звали себя анархистами, эти люди, не желавшие жить в Коммуне, по аналогии с одним древним революционным учением. В современных условиях это их самоназвание, правда, звучало нелепо, ибо говорить о государствах на планете Земля уже больше ста лет можно было только в прошедшем времени. Впрочем, определенная преемственность прослеживалась. Основным пунктом в учении новых анархистов был тезис о неизбежной в условиях отсутствия эксплуатации атомизации объединенного человечества — сначала до небольших общин, а затем и вовсе до абсолютно независимых друг от друга индивидуумов. Имела ли смысл эта теория — об этом спорили до сих пор. Ее противники приводили убедительные аргументы, говоря о том, что существуют и, более того, имеют свойство самовоспроизводиться проблемы и задачи, которые под силу решить лишь всему человечеству. Анархистов клеймили за возрождение индивидуализма классовых обществ, они же, в свою очередь, говорили о человечестве как об инструменте подавления отдельной личности. Впрочем, все сходились в одном — само появление таких учений, а вслед за ними — общин, объединенных желанием всеобщего разъединения, свидетельствовало о кризисе Коммуны, кризисе, не виданном со времен Первых.

Поводом для сегодняшней общепланетной дискуссии послужили дебаты об отделении, прошедшие недавно в Кольской коммуне. Анархистам не удалось продавить это решение, но сам факт такой постановки вопроса в крупной, хорошо заселенной, богатой многими ресурсами и энергией, прочно связанной с соседями общине стал поводом для беспокойства. Вот и сегодня дерево обсуждений разрасталось настолько быстро, что Лада не успевала даже отслеживать новые комментарии, не то чтобы освоить хотя бы центральный ствол дискуссии. А ведь еще не начиналось главное обсуждение во Дворце Дискуссий в Токайдо. Действительно, больной вопрос для мира, где деление на «чужих» и «своих» давно перестало быть актуальным, где понятия «коммунар» и «человек» стали синонимами.

Шум льющейся из встроенной в потолок лейки воды сопровождал ее странствия в Сети. Плавное скольжение по ветвям обсуждения шло наудачу — нельзя объять необъятного, а лучше и не пытаться. Пропуская сквозь себя десятками килобайтов текст, Лада иногда останавливалась у привлекших внимание комментариев.

«…Отсутствие значимых целей неизбежно приводит к застою. Застой в обществе означает преобладание в коллективном сознании двух внешне противоположных, но диалектически неразрывно связанных моделей мышления: старческого консерватизма с одной стороны, и юношеского инфантилизма — с другой. Причем эпитеты здесь достаточно условны, эти два архетипа далеко не всегда прямо связаны с возрастом. Анархизм в его современном виде — как раз проявление последней модели. Следовательно, имеется и другой полюс — люди, которые якобы борются с анархизмом, на самом деле лишь помогая центробежным тенденциям. Пока что оба этих типа — инфантил и консерватор — не стали доминирующими в Коммуне, но уже на данном этапе их разрушительная активность отчетливо видна…»

«…Да, это кризис, и для преодоления его — сознательного преодоления — необходимо, прежде всего, понять его природу. Все прежние кризисы, охватывавшие отдельные цивилизации и все человечество в целом, имели экономическую основу. Причины нынешнего кроются в надстройке. Но вот отозваться он может, что самое страшное, в базисе. Именно сейчас нужно объективно, без наклеивания ярлыков проанализировать недостатки нашего общества по сравнению с докоммунистическими, классовыми. И главный недостаток, на мой взгляд, заключается в отсутствии у нас факторов стабилизации вроде пресловутой «невидимой руки рынка». Анализ необходимо начинать с основы надстройки — с нашей системы образования…»

«…Товарищи, поймите меня правильно. Мне почти сто двадцать лет, но я не подхожу под типичное представление о ретрограде. Здесь было сказано много нехороших слов по поводу нашей молодежи, но увидеть ситуацию в развитии тем, кто не начинал еще с Первыми, не дано. Поэтому ваша критика превращается в бездумное критиканство. Начало Коммуны ознаменовалось грандиозным выплеском созидательной энергии, и это естественно: от старого мира нам досталось слишком много проблем, и без энтузиазма решить их было невозможно. Исходя из этого, Коммуна выстраивала и систему образования. Перед молодым коммунаром, выходящим из стен интерната, открывались грандиозные перспективы, огромное количество дел, которым можно было отдаться всем сердцем. А что теперь? Периферия? Или, за пределами Земли — крошечный островок в пределах досягаемости наших кораблей? Очередная экспедиция на Плутон-Харон, имеющая не больше смысла, чем в старые времена — пешее восхождение на заснеженные вершины Гималаев?

Когда-то, во времена первых полетов в космос, многими людьми на Земле владела мечта о покорении других звездных систем, о контакте с другими цивилизациями. Никто не виноват, что наука так и не смогла подарить нам звезды, но…»

Лада резко хлопнула по стене, и душ выключился. По стене же она сползла на пол, не обращая внимания ни на стекающую с волос по лицу воду, ни на колотящееся неестественно быстро сердце, ни на резкий вылет из Сети.

«Не смогла подарить нам звезды…»

«Не смогла подарить нам звезды…»

«Не смогла подарить нам звезды…»

На исходе первой четверти двадцать первого века мировая общественность ликовала: международная космическая экспедиция впервые в истории человечества покорила Марс. «Астронавты», «космонавты», «тайконавты» — все они успешно достигли красной планеты и без особых инцидентов высадились в Элладе — впадине в ее южном полушарии. Покорители Марса воздвигли несколько флагов, произнесли несколько заготовленных еще на Земле афоризмов, без потерь достигших спустя пять минут ушей миллионов восторженных теле- и онлайн-зрителей, провели уйму интересных лишь яйцеголовым исследований и стали готовиться к долгому возвращению домой. Энтузиазм, охвативший человечество, быстро улегся: обыватели эпохи позднего капитализма, подобно маленьким детям, не могли надолго сосредоточиться на одном явлении.

А через месяц в Гуанчжоу, на юге Китая, вспыхнуло стихийное рабочее восстание. Долгий промышленный спад в стране привел на грань голодной смерти миллионы. Выброшенные на улицу отчаявшиеся текстильщицы хотели — нет, не добиться от правительства реальных мер, а хотя бы привлечь к себе внимание вбухивающих миллиарды в дорогостоящие космические программы бюрократов. Весь мир облетела фотография истощенной девочки-швеи, держащей в руках плакат с надписью: «Смотрите на пыль под ногами!». «Пыль» требовала к себе внимания обращенных к небу глаз сильных мира сего, врывалась в правительственные здания, даже пробовала штурмовать высочайшую в мире телевышку, дабы поведать о своих бедах всему человечеству.

Бунт сумели подавить сравнительно «мягкими» способами. Мировая пресса сообщала об этом достаточно глухо — в эти дни журналисты всех стран были сильно озабочены предстоящей женитьбой арабского мультимиллионера на престарелой американской поп-диве. Поэтому мало кто узнал о том, как страшно, на разрыв голосовых связок кричали попавшие под удар ультразвуковых пушек девочки-подростки, как забивали до смерти сапогами отцов голодных семейств, как стреляли резиновыми пулями в животы беременным женщинам — всего этого мировое сообщество предпочло не заметить. И неудивительно — через полгода вспыхнуло восстание в Детройте, и тут без стрельбы обойтись не удалось. А потом беспорядки начались в Воронеже и московских пригородах. А вскоре запылала вся Франция, Северная Италия, крупнейшие английские города и Восточная Германия. Космический корабль с марсианской экспедицией («марсабль», как неуклюже именовали его телевизионщики) был еще в десятках миллионов километров от Земли, и его экипаж не знал, что среди горящих машин и выщербленных пулями стен тысячи людей на разных языках поминали их полет недобрыми словами за бесплодно потраченные деньги.

«Смотрите на пыль под ногами».

Эти слова стали девизом освободительного движения во всем мире. Впрочем, «пыль» уже не требовала к себе внимания — она поставила цель уничтожить старый мир. Городскую бедноту хотели загнать в гетто и резервации — но тут правящие классы обнаружили, что сами находятся в гетто, районах-крепостях, куда нет хода посторонним, на крошечных островках стабильности посреди бушующего моря нищеты. В горах и джунглях вообще невозможно было кого-либо контролировать. Отчаявшиеся рабочие захватывали заводы, свободолюбивые интеллектуалы останавливали работу бирж при помощи хитроумных компьютерных вирусов, убытки исчислялись астрономическими цифрами. Умнейшим людям в управляющем персонале транснациональных корпораций становилась очевидной неприемлемость использующихся методов получения прибыли, а многие даже задумывались об элементарной неэффективности и некомпетентности частных собственников при достигнутой сложности производительных сил… Но понадобились десятилетия для организации и оформления движения в мировом масштабе. И десятилетия — для окончательной победы.

Но все же мечта о покорении звезд жила во многих сердцах и тогда. Уже во время агонии капитала группой индийских ученых была открыта на кончике пера теоретическая возможность существования особого вида «червоточин» — пробоев в пространстве, необычно стабильных, но не проводящих материю со сверхсветовой скоростью, как мечтали об этом фантасты с незапамятных времен, а являющихся информационными каналами колоссальной емкости. Возможно, эти информационные червоточины можно было использовать при связи с внеземными цивилизациями, но в тот период открытие это не имело особого практического значения, тем более что хозяев мира из новостей науки больше всего интересовало новое оружие, способное укрепить и продлить их власть. Лишь позднее, много позднее об этом вспомнили.

Лада все-таки успокоилась. Переключила режим душа — и сверху на нее обрушились струи горячего воздуха. Когда пар окончательно выветрился, она включила зеркало на одной из стен, достала из выдвижного ящика одежду. Некоторое время, стоя перед зеркалом, раздумывала над оттенками цвета и покроем брюк, затем ввела команду — и те стали на глазах менять свою форму. Говорят, в классовом обществе одежда служила символом статуса и мерой важности человека, мерой сексуальности и, судя по некоторым данным, даже мерой человеческого интеллекта. Была еще такая социальная патология — «мода», форма товарного фетишизма, при которой смыслом жизни человека становилось приобретение дорогих тряпок и самоутверждение через владение ими. «Умная» одежда, способная по команде принимать самые сумасшедшие формы и самые попугайские цвета, была создана еще при капитализме, но это изобретение долго блокировалось модными брендами. Пригодилось оно лишь Коммуне.

Окончательно обсохнув и выверив свой внешний вид, Лада пошла в столовую.

— Ты часом не утонула? — Самир сидел за столом и что-то рисовал в своем графическом планшете. Впрочем, почему что-то? Ее, понятное дело. — Я уже поужинать успел, тебя дожидаясь.

— Что у нас сегодня на ужин? — она попыталась изобразить заинтересованность.

— Яблочный сок, яблочный суп и яблочный салат, — улыбнувшись, ответил пилот.

— Не пойму, — нахмурилась Лада. — Где яблочное жаркое и яблочная дичь?

— Фаршированная яблоками?

Производители стандартных рационов для Периферии умели делать вкусную и здоровую пищу. Вот только внешний вид ее страдал однообразием, так что определить, что собой представляет тот или иной порезанный дольками кубик, на глаз было невозможно.

— Ешь помедленнее, я тебя не успею дорисовать. — Самир быстро перебирал всеми пятью пальцами по планшету, и под его рукой на глазах рождалось изображение. В первый же день их знакомства он заявил, что является представителем новейшего течения в живописи — кажется, постнеогиперреализма (впрочем, с количеством приставок она так и не разобралась), что собирается перевернуть представление о женской красоте в коммунистическом обществе, и что она, Лада, идеально подходит ему в качестве модели. Лада сначала испугалась перспективы работы рядом с начинающим гением, но потом, когда выяснила, что гений относится к себе с порядочной долей иронии, успокоилась.

Рисовал ее Самир постоянно. Наброски, эскизы, рисунки — за работой, за едой, даже во время сна. Показывал ей, правда, только удавшиеся портреты и еще страшно раздражался, когда она пыталась позировать — сразу же начинал ругать «эту вечную женскую манеру», а буквально через минуту просил ее «двигаться помедленнее и повернуться вот так». Вскоре Лада прекратила бесплодные попытки понять сущность его творческого метода и просто перестала обращать внимание на планшет в руках пилота. Оказалось, именно это и было нужно.

— Сегодня по всей планете отменены коммунальные советы и конференции. Такое не каждый год бывает, — сказал Самир.

— Не каждый, — согласилась Лада. — По идее, где-то сегодня-завтра в Саду должна была быть сетевая конференция на тему: «Как всегда внезапно подобрался уборочный сезон».

— А знаешь, я даже рад такому перерыву. Все равно сегодня ничего не решат, но хотя бы можно будет отдохнуть от управления…

— А ты что, устаешь? — Лада, впрочем, кое-что за две недели знакомства успела уже подметить.

— Да понимаешь… Я художник. Да, знаю, нет такой профессии, но рисую я, по крайней мере, лучше марсианских бурильщиков и австралийских мелиораторов из кружка по интересам, не находишь? Вообще, по-моему, зря отменили профессиональное искусство. Вот со спортом профессиональным — понятно, он калечит человека физически и порядочно деформирует психику, упразднили — и правильно. А с живописью так почему? Я работаю четыре часа в день, плюс два часа трачу на управление производством и обществом — и не отвертишься ведь, никто за тебя ни работать, ни решать не будет. Четверть жизни я посвящаю общественно полезной деятельности. И что мне остается для того, чтобы сотворить шедевр, который будет волновать «тысячи лет миллионов сердца»?

— Остальные три четверти жизни, — улыбнулась Лада.

— Нет, постой. Спать я когда-то должен?

— Остается еще пять двенадцатых жизни. Не так уж мало.

— А гигиенические процедуры? — не отставал Самир

— Слушай, не занудствуй, а? — не выдержала Лада. — Хочешь сотворить шедевр — учись ходить немытым и нечесаным. У нас тоже был один такой, любил косить под чудака-профессора… — тут она осеклась.

— Нет, этих шести часов мне остро не хватает, я это чувствую. Может, не надо поминать про времена классовых обществ, но тогда труд людей искусства вознаграждался…

— А, вот оно что. Ты, хитрец, хочешь на чужом прибавочном продукте шедевры создавать? Знаешь, что мне чаще всего вспоминается, когда разговор заходит о профессиональном искусстве? Я стереофильм когда-то смотрела о нем. Там парень занимался тем, что собирал разный хлам — трупы животных, пластиковые контейнеры из-под воды, обертки, сломанные механизмы, комбинировал эти элементы в произвольном порядке, а затем плоды своего «труда» продавал за большие деньги. Тем и жил. Находились те, кто эту ерунду покупал, оценивал глубокомысленно, искал разные скрытые смыслы, называл искусством будущего, коллекционировал. Кстати, ты можешь точно так же попробовать — берешь генератор случайных цветов, запускаешь, получившуюся блямбу выставляешь в Сети под названием «Ну очень серьезный и глубокий шедевр» — вся публика твоя.

— Ну, это явные извращения. Было ведь и настоящее искусство, всегда было. И признавалось тоже…

— …После смерти создателей. Ты же сам должен знать, сколько художников умерло от голода, а после смерти их картины стоили целые состояния, которых у них не было при жизни. А что касается времени… У тебя, с нашей возрастающей продолжительностью жизни, его больше, чем у художников прошлого, даже если принять, что они ничем, кроме живописи, не занимались…

— Ладно-ладно, сдаюсь, я был неправ, — Самир подошел к ней сзади, обнял за плечи. Лада встала, обернулась к нему.

— Ты из-за этого сбежал на Периферию?

— Я просто ищу себя, — тихо ответил он. — Тебя-то я уже нашел.

— Интересное дело. Себя я ищу уже четвертый десяток лет, а ты вот за две недели управился…

Самир попробовал ее поцеловать, но Лада выскользнула из его объятий, отбежала к стене.

— Интересно, — лукаво наклонив голову вбок, спросила она. — Это время тебе пойдет в счет общественно-полезной работы или безвозвратно украденных у творчества минут?

— Кто-то из нас двоих — глупая дрянная девчонка, — деланно нахмурившись и надвигаясь на Ладу, сказал Самир. — Догадайся с трех раз — кто?

— Вот это мы сейчас и проверим, — она отступила к двери в спальные помещения.

Дальнейшие события были столь же приятны, сколь и предсказуемы.

Семнадцать лет назад, когда Самиру было три года, Лада сдала последние коммунарские экзамены. Проблема выбора пути в жизни для нее давно не стояла, она так сильно стремилась к своей цели, что даже сумела увлечь за собой двоих однокашников из интерната, с которыми и поселилась в Бюракане, крупнейшем физико-математическом центре Евразии, чтобы продолжить свое образование. Первый год было неплохо — горы и недалекое море, которые в детстве ей приходилось видеть лишь изредка, сменили зачастую печальные и невыразительные среднерусские пейзажи, наука все больше увлекала ее, оба партнера работали с ней по одной теме, и она мечтала уже о прочном союзе на многие годы, полагая, что главное в любви — общность интересов: чем она шире — тем любовь сильнее и долговечнее. Впрочем, скоро она почувствовала заметное отставание своих мужчин, потерю ими интереса к математике, а вскоре их союз распался. Это первое в жизни разочарование лишь побудило ее ко все более глубоким занятиям.

После эйфории первых десятилетий космической эпохи, когда полеты к другим планетам и звездам казались делом ближайшего будущего, интерес к космосу угас, благо проблем хватало и на Земле. Пресловутое «Silentium Universi» лишь подливало масла в огонь религиозных учений, в которых наличие иных цивилизаций не предусматривалось. И даже освободительные движения оказывались невольно в рядах противников прогресса. Отчасти из-за этого, отчасти потому, что и в первые годы Коммуны было не до межпланетных полетов, построить первую колонию на Марсе, а также добраться до самых дальних планет Солнечной Системы, в том числе Плутон-Харона, удалось лишь к тридцатым годам двадцать второго века. Дальше было некуда. Человечество словно доплыло до буйков на пляже и, судорожно вцепившись в эти вещественные границы дозволенного, остановилось, со страхом глядя в безмолвный и бесконечный океан. Конечно, проводились эксперименты с пространством в попытке обмануть его. Но микрочервоточины, существовавшие максимум наносекунды и поглощавшие в течение этого времени колоссальную энергию, не давали никакой надежды на то, что их удастся использовать для межзвездных перелетов или связи. Кто-то говорил об очевидной утопичности использования пробоев в пространстве, проводя аналогию с высокотемпературной сверхпроводимостью, идея которой некогда долго владела умами физиков. Следовало искать другие пути. Архаичное слово «звездолет» давно уже стало нелепым курьезом, люди поняли, что покорение Вселенной, если оно в принципе возможно, будет выглядеть совсем непохожим на экспансию человечества на Земле.

Об информационных червоточинах, так называемых «дырках Тилака», Лада узнала во время производственной практики, лет в тринадцать. Ее куратор, сотрудник вычислительного центра, имевший некогда отношение к экспериментам со сверхпространственными перемещениями, указал ей на полузабытую гипотезу только ради того, чтобы увлечь способную девушку наукой. Действительно, «дырки Тилака» были очень занимательной штукой, и возможности, которые они давали, оказывались захватывающими. Возможность подачи сигналов разумным существам с других звезд, при предполагаемой психозоической плотности Вселенной, оказалась неосуществимой на данном уровне развития техники. Возможность более оперативного сбора информации о других звездных системах — автоматические зонды, запущенные к Проксиме Центавра, вернутся еще очень не скоро, если вообще вернутся. Наконец — но это, правда, в совсем отдаленной перспективе — возможность переброса на гигантские расстояния разумных существ. Правда, старый ученый так и не понял, насколько глубоко его идея засела в голове ученицы — так, что спустя годы она принялась за ее реализацию со всей самоотдачей, на какую только способна юность.

В Бюракане Лада сгоряча принялась одолевать сразу несколько далеких друг от друга разделов математики. Потом одумалась, начала вдумчивый и выборочный поиск. В научном центре многие воспринимали ее так, как в прежние времена относились к дилетантам, ищущим элементарное доказательство большой теоремы Ферма — слишком многих прикладников успели разочаровать пресловутые дыры в пространстве. Кто-то сожалел о том, что талантливая девушка занимается ерундой, и лишь гениальный Сурен Налбадян, тогда еще живой, но уже невероятно старый астрофизик, заметив некогда ее отчаянный спор в местной сети с уймой скептиков со всего Бюракана, поддержал Ладу, дав разумный совет: собирать свою команду, дабы не ограничиваться частностями в решении столь масштабной проблемы.

Первой ее сотрудницей стала Амина, космолог с Урала, вышедшая на нее после очередной сетевой баталии. Именно она посоветовала искать всех, кто пытается работать по теме в разных разделах науки, не ограничиваясь лишь теоретиками. Таких набралось несколько десятков в разных уголках планеты — от специалистов по квантовой физике до инженеров, в основном молодых. Удивительно, но почти никто из них не подозревал о существовании друг друга — проблема узконаправленности научных исследований все еще остро стояла, подлинных энциклопедистов среди ученых было ничтожно малое количество, и уже на самом раннем этапе Ладе пришлось озаботиться тем, чтобы ее коллеги смогли найти общий язык друг с другом. В какой-то момент она поняла, что теперь не только отвечает за математический аппарат наклевывающейся теории, но и является координатором проекта.

После пяти лет работы, когда было дано теоретическое обоснование идеи сверхпространственной связи и разработана модель экспериментальной установки, встал вопрос о ее практической реализации. Конечно, можно было выставить проект на региональное голосование для получения средств — но Лада понимала, что при том скептицизме, который высказывало большинство специалистов, пробить его не выйдет. Поэтому она решила действовать самостоятельно, благо в Бюракане она успела поработать не только над червоточинами и была на хорошем счету, старый Сурен также готов был употребить все свое влияние, чтобы помочь ей, так что было решено собраться большинству участников команды для монтажа основных узлов, добыть которые не составляло большого труда. С энергией тоже проблем не было — эта установка, в отличие от своих предшественниц, не нуждалась в энергоемких стабилизирующих полях. В общем, строительство ее своими силами представлялось вполне реальным. Правда, оставались кое-какие до конца не проясненные детали в вопросе о программировании и настройке, но решать эти проблемы Лада собиралась одновременно со строительством.

На месте строительства она впервые встретилась вживую со своими коллегами. У них было некоторое количество стройматериалов, несколько киберов, но и самим пришлось много работать руками при монтаже каркаса. Сначала сделали фундамент, затем стали собирать из универсальных секций внешнюю окружность будущего здания, где разместится передатчик.

Работать было весело, и скучать не приходилось. Ей пришлось и изрядно поругаться с людьми из вычислительного центра в Токайдо, выбивая машинное время суперкомпьютеров, и полазить на стройке с плазменным резаком. Хотя до первых практических результатов проекта было еще далеко, все трудились с необычайным энтузиазмом, зачастую по двенадцать часов в день, невзирая на протесты назначенной контролировать уровень усталости в группе Амины. И, самое главное, атмосфера в группе была самой благоприятной.

Часто, не отрываясь от работы, кто-нибудь из весельчаков, например Джаянт, задавал всем занимательную задачку, что-то вроде: «Сколько демонов поместится на острие иглы?» Мохаммед к подобным проблемам подходил со всей серьезностью, и вскоре все узнавали, что, исходя из квантовой теории пространства, если принять площадь кончика иглы равной одной сотой миллиметра, на нем поместится всего порядка десяти в шестидесятой демонов — по одному в каждом кванте, ибо больше нельзя. Это не совпадало с результатом Джаянта, и тот начинал выдвигать предположения, что Мохаммед, возможно, имел в виду ближневосточных демонов, которые очень толсты вследствие употребления жирной пищи, а индийских демонов на кончике иглы помещается порядка десяти в восемьдесят пятой. Так что, завершал он с довольным видом, кое — кому надо подучить квантовую теорию и прочую матчасть. Вспыхивал спор, в который постепенно втягивалась вся группа, ученые побивали друг друга ссылками на Каббалу и другие авторитетные источники, извлеченные тут же из недр Сети, демонстративно потрясали в воздухе кулаками и призывали на головы оппонентов разную нечисть из старинных манускриптов. В конце концов, все заканчивалось оглушительным общим хохотом, не истощавшим, а, напротив, дававшим новые силы.

Иногда, впрочем, Ладе становилось невесело. Когда чернокожий атлет Мохаммед решил сам разгрузить поступившие в их распоряжение блоки питания массой в двести шестьдесят килограммов каждый, ухватил один такой и стал нести его на весу чуть ли не через половину строительной площадки, ей стало дурно. Затаив дыхание, она глядела, как хрупкий, но невероятно ценный черный ящик дрожит в напрягшихся до предела могучих руках, как вздулись бугры мышц, как напряглась спина и пресс Мохаммеда. Впрочем, он до самого конца показывал всем лишь ослепительно белые зубы, снисходительно посмеиваясь над своей ношей. Когда же блок оказался на земле под общие аплодисменты, и Лада подбирала слова для очень сурового внушения, на гиганта бросилась маленькая Амина со своим резаком и, поливая его отборнейшей бранью на лингва-руссе и арабике, долго гоняла по площадке, пока не загнала на самую верхушку каркаса.

По вечерам же все собирались в общей комнате мобильного жилого модуля, инженер Эстебан доставал свой лазерный синтезатор и пел старинные гитарные баллады о героях древности. О Сандино. О Панчо Вилье. О Че. О Долорес Герреро, легендарной партизанке, тридцать лет сражавшейся с империалистами от Нью-Мексико до Патагонии, и в конечном итоге объединившей разобщенную Латинскую Америку. Песни, иногда тихие и печальные, иногда дышащие болью и гневом, были понятны даже тем, кто не знал староиспанского — каждый коммунар мог многое рассказать о том, как происходило освобождение его мира. Как в две тысячи сорок девятом войска Донского протектората, снабженные новейшим оружием и укрепленные белыми наемниками со всего мира, прорвали фронт под Воронежем — и угрозу Центральной Коммуне удалось предотвратить лишь вступившим в бой с колес и практически истребленным уральским дивизиям. Как был низложен и казнен последний самоназначенный китайский император — жуткий призрак средневековья, полусумасшедший генерал армии, давно отказавшейся от названия «народно-освободительной». Как бились с танками «белых шуанов» на улицах Парижа интернациональные отряды рабочих, и как единство свободной Европы впервые стало возможным на основе подлинного, а не декларируемого равенства всех людей. Память о временах становления Коммуны хранилась бережно, и даже первый выход в Сеть под руководством воспитателя маленькие дети всегда совершали к виртуальной Стене Памяти, на которой были записаны десятки миллионов имен людей, пожертвовавших жизнью ради освобождения человечества.

Такими вечерами Лада часто размышляла о последствиях появления сверхпространственных перемещений. Допустим, удастся установить контакт с цивилизацией, которая покончила с эксплуатацией и построила коммунистическое общество — это будет просто замечательно. А если в ходе поисков земляне наткнутся на классовое общество — капиталистическое или, еще хуже, феодальное, со всем тем морем страданий, которое в нем имеется? Нужно ли помочь им, подтолкнуть общественное развитие, пусть даже без их ведома и согласия? Или нельзя, этим можно только навредить. Но, с другой стороны — имеет ли Коммуна право оставаться в этом случае в стороне, и главное — сможет ли? Ведь даже если в людном месте, среди спешащих по своим делам коммунаров кто-то заметит, что стало плохо старому человеку — сразу же собирается толпа готовых помочь. Солидарность в крови каждого землянина, и моральный выбор при столкновении с цивилизацией, отягощенной злом, будет очень нелегким.

Этими сомнениями она чаще всего делилась с Аминой, к которой за эти годы сильно привязалась. Импульсивная и порывистая на людях, наедине с Ладой эта девушка становилась вдумчивой, серьезной, отчасти даже меланхоличной. Она умела слушать так, как никто другой, и рядом с ней даже не склонным к многословию людям хотелось выговориться. И она же умела взглянуть на проблему под неожиданным углом, напоминая Ладе о том, что и на Земле никогда не существовало равномерности в развитии разных обществ, а после победы Коммуне многих пришлось подтягивать до общего уровня, что стало источником последних крупных конфликтов. Весь наш массив знаний разного рода о классовых обществах, говорила Амина, не должен лежать мертвым грузом при контакте со стоящими на более низкой ступени общественного развития существами, а должен применяться — вдумчиво, с учетом разнообразных последствий и, самое главное — ненавязчиво, потому что свободу нельзя подарить тому, кто в ней не нуждается.

Иногда разговоры перескакивали с тем общефилософских на личные. Странное дело, почти никто из участников проекта не имел более-менее постоянных партнеров, эта личная неустроенность словно была производной от маргинальной темы научной деятельности. Впрочем, теперь, на завершающей стадии, многие из них стали инстинктивно тянуться друг к другу. Результат не заставил себя ждать и лично для Лады. Объяснение с Аминой оказалось для нее неожиданностью, да и произошло в совсем неподходящем для этого месте — на верхушке куполообразного внешнего каркаса установки, на высоте тридцати метров над землей. Они сидели на решетчатых конструкциях из сверхпрочного полимера, Амина говорила долго и спокойно, не прерываясь, речью даже несколько книжной — было видно, что она шесть лет готовилась к этому разговору. Лада же могла только смотреть на нее, не понимая, как можно было ничего не замечать все эти годы. Ситуация не была такой уж сверхнеобычной — скорее всего, если бы даже рядом с ней находился мужчина, она была бы столь же слепа — свет далеких звезд слишком приковывал ее взгляд. А теперь ей захотелось опустить глаза — и увидеть рядом с собой любящего человека. Тем более что любовь эта была близка к некогда выстроенному идеалу.

Впрочем, обжегшись однажды, она не хотела принимать скоропалительных решений. И ничего решить не успела, потому что вскоре грянула катастрофа.

Окончательные решения для настроек установки Лада надеялась получить от машин из Токайдо при помощи изящной математической модели, полученной в ходе пятилетней работы. Конечно, стоило бы сначала узнать, как ее части, полученные разными людьми в разное время, сочетаются в едином целом, но навыки и интуиция, приобретенные за годы координирования проекта, подсказывали ей, что гораздо оптимальнее будет отдать существующие результаты на переработку суперкомпьютерам, благо машинное время в наличии имелось, нежели тратить время на их оптимизацию. Но в этот раз опыт обманул ее.

Результаты из Токайдо ошеломили всех участников проекта. Как оказалось, на решение задач, поставленных их командой, при существующих машинных мощностях понадобится около ста сорока тысяч лет. И практически в это же время последовал новый удар: въедливые сибирские ученые, использовав теорию Лады, доказали, что на данном этапе развития науки разрешение задачи практического использования «дырок Тилака» принципиально невозможно, для этого нужен принципиально иной уровень математики.

Дальнейшее Лада помнила плохо. Впрочем, и оставшихся воспоминаний хватало для того, чтобы многие годы спустя просыпаться в холодном поту, скрежеща зубами и до боли сжимая кулаки от осознания того, что уже ничего не исправишь. Помнила она о том, как полетела в Бюракан, как наговорила кучу дерзостей всем, кто пытался ей что-то объяснить или успокоить, как тяжело обидела старого Сурена — это ведь ее поведение, она точно знала, свело его в могилу. Помнила, как прилетела обратно на стройплощадку, помнила, что сказала попытавшейся ее успокоить Амине — и, самое страшное, помнила выражение ее лица после этого. В эти дни Лада была похожа на обезумевшего от боли зверя, крушащего все вокруг и ни на что не обращающего внимания. В какой-то момент она подумала о суициде, раз уж ее жизнь не имеет больше смысла, но тут ее спасли животные инстинкты, милые, родные инстинкты молодого здорового организма. Порвать со всем, забыть обо всем — было окончательное решение. Так она очутилась на Периферии.

Здесь ей понравилось. Нравилась бытовая неустроенность, напоминавшая о романтике старых времен. Нравилась работа с неповоротливой техникой, тяжелая работа, позволявшая иногда забыться. Нравилось обилие свободных сексуальных партнеров. В какой-то момент она полюбила Периферию — это был своеобразный, непохожий на остальную Коммуну мир, со своими законами и обычаями, подчас казавшимися старой жительнице наукограда странными и абсурдными. Периферийный житель считал своим долгом ругать бардак, сложившийся на его предприятии, но при этом стороннему наблюдателю невозможно было понять, делает он это с возмущением или с извращенной гордостью. Периферийщики были единственными на планете, кто без особого пиетета смотрел на покорителей космоса. Наконец, вопреки распространенным представлениям, Периферия вовсе не была уделом ищущей себя молодежи — многие, очень многие здесь состарились, и если ты не убежал с Периферии после первого сезона — это с большой вероятностью означало, что ты останешься здесь надолго…

— Лада?

— Чего?

— Давай, когда сбор урожая закончится, поедем ко мне?

— В Марсель?

— Ну да. Я хочу сделать пару твоих портретов на побережье.

— Это с успехом можно проделать в Крыму.

— Нет, ты не понимаешь, у нас такое море… Нигде такого не встретишь. В общем, я знаю пару мест на берегу, где ты будешь смотреться великолепно. И еще, у нас такая замечательная коммуна… — Самир приподнялся на локте, глядя Ладе в глаза.

— Ты уже и отсюда убегать собрался?

— Нет. Просто смотрю я на тебя и… Ты ведь себя не ищешь, я вижу. Ты бежишь от себя. Только у тебя ничего не выйдет. Я не знаю, что у тебя было в прошлом, но необратимых поступков не бывает.

— А убийство?

— Ты же никого не убивала, — в голосе Самира звучало сомнение. — Так не бывает.

Лада долго молчала.

— Знаешь, — заговорила она наконец, — я долго искала название тому, что сделала. Нашла его в курсе психологии классовых обществ. Это называется расширенным самоубийством. Такое самоубийство совершил Гитлер. И генерал Белов, директор Донского протектората. И я тоже. Я была одержимая, так же, как эти маньяки. И когда потерпела поражение — не смогла примириться с мыслью, что только мне одной должно быть плохо…

— Расскажи все. Честное слово, тебе станет легче. Пускай лучше нам обоим будет больно.

— Нет, извини. Я действительно одержимая. И не хочу, чтобы кто-то еще от меня пострадал, — Лада поднялась, Самир схватил ее за руку.

— Я люблю тебя, — он смотрел на нее так же, как некогда Амина. То же выражение лица, тот же цвет глаз. Этого взгляда она не могла выдержать, вырвалась и выбежала из комнаты.

В Сеть она вышла случайно, от одного из своих порывистых движений. Все-таки и нейроуправление имело свои недостатки. Вошла с места разъединения, по инерции попала на прямое включение из Дворца Дискуссий. Спор уже стремительно переходил в горячую фазу.

— Да, мы, анархисты — будущее Земли! — длинноволосый юноша романской наружности стоял напротив пожилой негритянки. — Вам приходится целенаправленно сдерживать развитие планеты, для пассионарной молодежи вы оставляете тяжелую работу на Периферии, которую давно можно было ликвидировать — зачем? Да потому что вы боитесь молодых, воспитанных вами в лживых традициях «великих дел». У вас уже нет таких дел на повестке дня, и вам остается лишь поддерживать ложью status quo, подобно капиталистам. Мы покушаемся на ваш порядок, осознавая, что скоро вы нарушите свои же законы и начнете преследовать нас, травить, запрещать, убивать…

Презрительная и ядовитая усмешка была ему ответом.

— Запрещать и травить? Да, это именно то, о чем вы мечтаете. Избалованные дети, столь бесталанные, что вам не нашлось работы на всей планете — вы наш позор и наша вина, увы. Поэтому преследовать вас недопустимо. Я уже не говорю о том, что никто из вас толком не представляет, что такое настоящие преследования. Вы не знаете, каково это — лежать на разделочном столе фашистского доктора, вы не представляете, что значит умирать под коваными сапогами садистов-военных, вы вряд ли способны осознать, насколько это мучительно, когда через вас пропускают ток в четыреста вольт. Обрадовались бы вы этому? Нет! Но не надейтесь добиться от Коммуны преследований. Вы слишком низки для этого. Настолько низки, что — я уверена — сами перейдете к насильственным действиям в отчаянии от того, что вас не замечают…

«Это же настоящая политика» — подумала Лада. Слово «политика» для нее ассоциировалось как раз с этим — с искаженными ненавистью лицами, с демагогией с обеих сторон, с бесконечной и бессмысленной болтовней, с угрозами… Не хватало лишь обливания водой и плевков. Но виноваты ли они? Ведь им так и не пришлось увидеть сияния звезд, все примиряющего и все вмещающего, звезд, на которых найдется место радостной работе каждого. Звезд, которых она так и не подарила миру…

Острая боль пронзила сердце. Лада закричала, не разбирая дороги, выбежала из здания и долго бежала, обнаженная, среди деревьев, пока не рухнула на землю, рыдая. И в этот момент словно оборвалось что-то внутри, какой-то комок, не дававший дышать в полную силу все эти годы, исчез, открылось, как во время тяжелой работы, второе дыхание. Перед ее глазами предстало видение, происхождение которого она до конца жизни не могла определить — то ли сбой в сети, то ли проявление эйдетической памяти, то ли галлюцинация. Впрочем, этот вопрос никогда не казался ей важным.

Из большевистского отряда в живых осталось трое — раненный в живот и в ногу чернявый матрос со злобным взглядом, испуганный юнец в куртке реалиста и рабочий. Обычный красногвардейский сброд. По-хорошему, переколоть бы их штыками и не тратить патроны, но поручик из глупого благородства хотел соблюсти формальности даже с бандитами. Впрочем, вряд ли оценят — чернявый, тот вообще глядит волком, так бы и кинулся, если бы на ногах стоял.

Отвели их к оврагу на краю деревни. Матроса тащили на плечах двое других, он матерился от боли и злобы, на редкость изобретательно и ни разу не повторяясь. Реалист шмыгал носом, но держался, а рабочий отчего-то выглядел совершенно спокойным. Солдаты, отобранные в расстрельную команду, были, ясное дело, не рады — одно дело палить в горячке боя по бегущим фигуркам или колоть штыком кидающееся на тебя свирепое чудище, и совсем другое — стрелять практически в упор, с полутора саженей в живого человека, который еще норовит крикнуть что-нибудь непочтительное или рубаху на груди рвануть, мол, нате, бейте. Ничего хорошего тут нет.

— Ну падлы, с-с-суки, — сквозь зубы шипел матрос, — вы еще кишки в Черном море полоскать будете.

Для поручика это была уже вторая война, но он толком и не заметил, как поменялись лица врагов, как вместо баварских и саксонских стрелков убивать пришлось своих же ванек с физиономиями подчас ну совершенно рязанскими. Слишком быстро закружил вихрь перемен, слишком мало было времени во всем как следует разобраться…

Революция, свобода… Поручик не был реакционером. Еще до войны он вместе с друзьями смеялся над карикатурами на царя, царицу и проклятого хлыста. А уж насмотревшись на военный бардак, пришел к выводу: чтобы спасти Россию, надо срочно что-то менять. Когда же ветер революции смел монархический сор, был только рад. Впрочем, происходившее в дальнейшем поменяло его убеждения. Армия разлагалась, анархическая зараза проникала в нее слишком стремительно, и победа в войне становилась далеким призраком. Все эти Гучковы и Львовы были неспособны управлять Россией, а уж о болтуне Керенском нечего и говорить. Нет, перемены необходимы, но, прежде всего, необходима твердая рука, пусть придется пойти на определенные жертвы — но по-другому с этой страной нельзя…

Но было слишком поздно. С поднимающейся волной варварства не мог ничего поделать и Лавр Георгиевич. Новые монголы шли ныне на Русь не откуда-то с востока — нет, они просыпались внутри страны, готовые обрушить копившуюся веками ненависть на головы умнейших профессоров, прекраснейших барышень, благородных защитников Отечества, предприимчивых деловых людей, высоконравственных священнослужителей — на цвет нации, для того чтобы погрузить страну в пучину варварства, из которой это мужичье не выберется самостоятельно. И укротить их теперь можно только с помощью хлыста, петли, пулеметов — по-другому они не понимают.

Поэтому он сегодня здесь, хотя когда-то, в невероятно далекой уже юности, разносил шуточку про «столыпинский галстук», возмущался черносотенными «кровавыми наветами» и вообще проявлял определенное стремление к прогрессу.

Расстрельная команда выстроилась напротив стоящих у края оврага красных. Близкое расстояние, восемь стволов, если кто и останется жив — подохнет в яру, никуда не денется. Поручик уже не воспринимал их как людей — это были мишени, по которым надо отстреляться — и быстрее идти в деревню. Поэтому, наверное, таким холодком повеяло от неожиданной фразы рабочего:

— Ваше благородие, дозвольте «Интернационал» перед смертью спеть?

— Дозволяю, — у поручика дернуло щеку. Нервы, чтоб их.

Рабочий выпрямился, насколько позволял висящий на плече матрос, и торжественно, напористо и четко начал:

— Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов,

И тут же яростно и зло подхватил матрос:

— Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Два голоса слились в один, и в этой безумной, дикой большевистской песне поручику послышалось нечто страшное — не просто ненависть или боевой задор, но что-то большее.

Долгие годы на войне он пытался сохранить себя, не сойти с ума. В основном старался жить воспоминаниями — это лучший выход, когда кругом такая кровища и грязь. Воспоминания, впрочем, были зачастую хоть и сладостными, но незатейливыми. Первый поход в иллюзион с покойной maman. Первая победоносная схватка в стенах гимназии, где он удачно съездил в ухо белобрысому задире с неудобопроизносимой и уже давно забытой немецкой фамилией. Первая бутылка вина — дрянного, по правде сказать, но порядком ударившего в неокрепшую голову. Первая женщина — та ночь сильно его разочаровала, но постфактум, в грязных окопах, стала предметом нескольких горьких вздохов о безвозвратно ушедшей беспечной юности. Позднее прибавились другие — о погибшей России, ведь было очевидно, что даже если удастся сокрушить Совдеп, вернуть старую Россию образца четырнадцатого года, в которой он вырос и сформировался, невозможно.

У этих же было что-то другое. В глазах их было будущее, жуткое будущее, в котором не было места таким простым и привычным для него вещам, как дисциплина и субординация, брак и семья, закон и право, власть и собственность. И самое главное — за это будущее они без колебаний шли на смерть, в то время как поручик начинал осознавать, что глупо убивать и умирать ради воспоминаний, или ради расстрелянного Государя, или ради чертовой учредилки. Они верили — их революция неизбежно подожжет весь мир, и у них были для этого основания: разве достанет сил у тамошних рантье и бюргеров удержать в узде своих монголов, если даже в этой стране, где для квартального разбить рожу мужику — что для дамы прическу поправить, понадобились считанные месяцы, чтобы ниспровергнуть порядок? Но что больше всего его страшило — он не мог помыслить этого будущего, за которое они боролись. Так Иоанн Богослов не мог представить себе город, не обнесенный крепостной стеной, и в видениях его Новый Иерусалим предстал именно таким — готовым к обороне неизвестно от кого. Это значило — конец и впрямь близок, а он, поручик, обречен остаться в прошлом вместе с миллионами других, неприспособленных к новому миру и не желающих его.

— Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем…

И тут вступил юнец, не переломавшимся до конца голосом почти прокричавший:

— Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был никем, то станет всем!

Припев по-настоящему грянул, и тут поручик почувствовал, что дрожит. Он впервые в жизни почувствовал приближение Смерти — не той, обычной смерти от пули или осколка, а лютой, удушающей смерти в самоубийственной схватке с собственным народом. Чтобы как-то избавиться от этого ощущения, он не своим, высоким голосом заорал, забыв о промежуточных командах:

— Пли!

Солдаты не отреагировали. Они, кажется, тоже что-то почувствовали.

— Пли! — повторил поручик, стараясь заглушить совсем не тоскливое и не безнадежное «Никто не даст нам избавленья».

Очнувшиеся солдаты судорожно, вразнобой стали палить в красных.

Лада поднялась с земли, взглянула в небо, на пыльную дорожку Млечного Пути, такую близкую и одновременно немыслимо далекую. Сцена из прошлого все еще стояла перед ее глазами, и чувство единения с давно убитыми людьми, не просто людьми — настоящими Коммунарами — заставило ее прошептать оборванную строчку старинного гимна:

«Ни бог, ни царь и ни герой».

И — почудилось ли, нет? — от этих тихих слов дрогнуло испуганно пространство вокруг, а звезды стали будто бы ближе. Потому что теперь она знала, что делать.

Вызов пользователя…

— Мохаммед? Это я, Лада. Надо поговорить.

— Что? Ты? Откуда?

— Долго объяснять. Нужно собрать всех наших. В ближайшее время. Эстебан на Марсе, с ним так просто не свяжешься. Джаянт…

— Да ты с ума сошла? Ты же первая все бросила, все контакты оборвала! Знаешь, каково нам было? Особенно Амине…

— Кстати, Амину тоже надо найти. Свяжись и с ней, пожалуйста…

— С тобой она разговаривать не станет. Она со мной говорить не будет, если я о тебе упомяну.

— Я знаю. Только дело в том, что от нас теперь зависит судьба Коммуны. Без шуток. О таком шутить нельзя. Вы можете проклясть меня, можете казнить, но сначала выслушайте.

Молчание. Долгое и тяжелое, словно те четвертьтонные блоки питания из прошлой жизни. Затем — голос, которому всегда, и тем более сейчас, недоставало жесткости:

— У тебя есть две минуты, чтобы убедить меня в необходимости дальнейшего разговора.

Она старалась сдержать вздох облегчения, но не вышло.

— Замечательно. Больше мне и не понадобится.

Белгород, 2009

Иван Соболев. Форма жизни.

Саше Укладовой — альпинистке МГУ, погибшей в горах в августе 2010 года.

* * *

…Он громко хлопнул ладонью по приборной панели, оттолкнул ногой рубчатый настил кабины, резко развернулся в кресле и выскочил из него, словно камень из пращи. Недовольно захрустели подшипники, индикаторы микроускорений укоризненно покачали виртуальными стрелками. Но, не воспринимая уже ничего вокруг себя, в два прыжка преодолев расстояние, отделявшее пилотскую рубку от внешнего люка, он затормозил у бронированной двери и буквально впечатал ладонь в поверхность сенсорного датчика. «Открывай!»

Столь фамильярное отношение к технике, конечно, не одобрялось и не практиковалось. Но сейчас, когда анализаторы завершили все проверки и показывали за бортом практически идеальную чистоту, человеческие эмоции взяли верх над профессиональной сдержанностью звездолетчика. Иногда и такое бывает, особенно после долгих одиночных полетов.

Поворчав приводом, люк откинулся в сторону. И веки сами непроизвольно захлопнулись, словно что-то ударило по глазам.

Такой благодати он не ожидал. Да разве и могли бы ее передать флегматичные анализаторы?

В дверном проеме сияло Светило.

Любой звездолетчик знает — вид «за борт» даже через самый качественный псевдоиллюимнатор никогда не сравнится с тем, что видишь своими глазами, лишь переступив порог люка. Безупречно фиксируя и воспроизводя спектральный состав и интенсивность излучения во всем частотном диапазоне, визуализатор, тем не менее, всегда остается невосприимчив к чему-то особенному, что почувствовать можно, только непосредственно соприкоснувшись с окружающим миром. И без чего картинка, передаваемая в пилотскую рубку, по сути своей мало чем отличается от изображения на экранах первых телевизоров и всегда остается лишь картинкой, на самом деле довольно далекой от реальности.

Ему вспомнился рейс на Джарташ. Когда, приземлившись уже местным вечером, они не рискнули сразу открывать люк и решили подождать с выходом до рассвета. А утром его напарница, первой выглянув наружу, не смогла сдержать восторженный вскрик и разбудила его со словами — «смотри, какая за бортом красивая галлюцинация!»

Он глубоко вдохнул, словно разминая легкие. Атмосфера корабля, конечно, была идеальной по своему составу и свойствам, но все же это была искусственная атмосфера, синтезированная системой жизнеобеспечения. Потому уже первый вдох естественного природного воздуха этой неизведанной планеты показался ему глотком свежей родниковой воды.

После многодневного наблюдения панелей псевдоиллюминаторов и слежения за мониторами его взгляд с неукротимостью сорвавшегося с цепи пса метался между дальними горизонтами, где с одной стороны бескрайний океан зелени сливался с переливающейся лазурью, а с другой в эту самую лазурь устремлялись ледяные шапки горного хребта.

Прямо под ногами, скрываясь между высоких и сочных трав, журчал ручеек, сбегавший сюда, по всей видимости, с тех самых дальних ледников, что сверкали поодаль в ослепительных лучах, изливавшихся с небосвода.

Где-то в недрах корабля что-то затихающе жужжало и посвистывало — автоматика постепенно останавливала работу систем, обеспечивавших перелет. В ноздри бил резкий озоновый запах — атмосфера еще хранила следы работы полевого двигателя. А на блестящей внешней обшивке переливались блики — Светило поднималось все выше и выше.

Посадка состоялась. Да еще какая!

* * *

Он стоял, прислонившись к округлому борту корабля, и оглядывал горизонты.

Конечно, бортовые камеры запросто построили бы ему подробнейшую трехмерную модель местности, охватывающую всю зону прямой видимости. Но вот так, по старинке — в обычный оптический бинокль — было гораздо интереснее.

Вокруг раскинулось море сочных трав, по которому, гонимые легким ветерком, перекатывались зеленые волны. А посреди этого моря, подобно острову, возвышалась небольшая роща. Издали можно было без труда разглядеть мощные стволы деревьев, пышные кроны, укрывающие разлапистые ветки… Может, там даже живет кто-то? Хотя нет, это, конечно, исключено — наличие фауны анализаторы определяют безотказно.

Опустившись на ступень выходного трапа, он осторожно положил бинокль рядом с собой и, облокотившись о край люка, задумался над тем, что ему предстоит дальше.

Все плановые задачи, стоявшие перед ним, он выполнил. И внеплановые тоже — эх, жаль, что отсюда нет связи, слишком далеко. А так хотелось побыстрее порадовать Совет сообщением о том, что и здесь, в этом далеком секторе Галактики, есть планеты, не просто пригодные для жизни, но, кажется, специально созданные для нее. Такие «райские» миры среди всех открытых планет до сих пор можно было пересчитать по пальцам.

И тем более странно, что в небе никто не чирикает, а в траве никто не ползает. Во всяком случае, ни его собственный взгляд, ни биоанализаторы пока не отметили присутствия какой-либо «живности». И данное обстоятельство, вообще-то, не может не тревожить — когда что-то просто обязано быть, но его почему-то нет, этому должна быть очень веская причина.

Поэтому, с одной стороны — чем быстрее он вернется, тем лучше.

Но с другой — снова уходить отсюда в межзвездную пустоту откровенно не хотелось.

Тем более, что никаких правил он не нарушает, никаких опасностей в ближайшем пространстве не выявлено, а контрольный срок его возвращения истекает еще через несколько бортовых суток.

Взгляд опять зацепился за рощу. До нее было недалеко, может быть, метров пятьсот. Казалось, что теплый ветер даже доносит оттуда нежный шелест листвы и приятные запахи, чем-то напоминавшие не то мяту, не то миндаль.

И в то же время с ее стороны веяло и чем-то другим. Невидимым и тревожным.

Он встал и пристально всмотрелся в окуляры — вроде ничего необычного. Лиственные деревья, внешне напоминающие земные дубы, только немного повыше и постройнее.

Снова отложив бинокль, он отвернулся, закрыл глаза, мысленно восстановил картину темнеющих на фоне неба силуэтов. Потом еще раз посмотрел в сторону рощи, но уже без помощи оптики.

Интересно…

Теперь было понятно — ветки ближайшего дерева тянулись к нему, подобно конечностям какого-то существа. Но это не был жест приглашения, и это не была просьба что-то дать или чем-то помочь. Дерево словно ставило некий невидимый барьер. И, казалось, что если бы могло двигаться — то оттолкнуло бы его обратно, к кораблю.

На какое-то мгновение ему вдруг даже показалось, что если сейчас он попытается сдвинуться с места, то не сумеет этого сделать. Осторожно, словно под ногами была усеянная «живыми» камнями осыпь, шагнул он вперед, потом еще и еще — нет, вроде все нормально. Но очень неуютно.

Он пока ничего не мог объяснить себе. Просто чувствовал, как тревожно звенели, натягиваясь с каждым шагом, какие-то невидимые струны…

А после очередного шага в голове уже грозовым раскатом прокатилось: «Не ходи туда»!

Стоп. А вот это уже серьезно.

Остановившись, он аккуратно сел прямо в густую траву.

Как странно все это. Словно тогда, на Ригонде…

И видение того дня снова возникло в его памяти.

…Посадочная площадка около каменистого русла пересохшей реки. Скальный цирк на другой стороне. Колючие потоки холодного ветра, скатывающиеся в долину. Темно-красные лохмотья заката. И неприветливое облако причудливой формы, висящее над склоном — словно гигантский зверь, оскалившийся на возвышающуюся вершину.

И пронизывающее душу нежелание не только выходить на маршрут, но вообще что-либо делать. Он прекрасно помнил, как здоровенные разведчики, словно ленивые школьники, сетовали на то, что им не хочется даже руку поднимать, даже пальцем шевелить. Но вылетать надо было уже завтра, повторная экспедиция в этот район ожидалась не скоро, а посмотреть некоторые особенности рельефа по ту сторону Перевала, где вполне могли сохраниться интересные следы местной тектонической деятельности, ну просто очень хотелось. И человеческое любопытство в паре с профессиональной силой воли пересилили, как им казалось, «пережиток лености прежних эпох».

Тогда не вернулись пятеро. Как будто ушли в этот пламенеющий закат, да так и сгорели в нем…

В общем, на сегодня — отбой. Посмотрим, что будет завтра.

* * *

А утром на обшивке корабля выпала роса.

Какое счастье, подумалось ему, что здесь не Коятург, где в начале каждого светового дня приходится принимать особые меры против кислотного конденсата. Что можно спокойно любоваться тем, как в миллиардах крохотных бриллиантиков играет и переливается свет уже появившегося над горизонтом Светила и еще не погасших близких и ярких звезд. Что эту росу можно просто пить, слизывать с обшивки, словно капельки земного дождя с любимых губ…

Но сегодня уже без вариантов надо стартовать в обратный путь.

Он снова посмотрел на рощу. До нее, в принципе, рукой подать. Дойти, хотя бы посмотреть, что там.

Не давало покоя лишь это странное вчерашнее чувство.

Господи, ерунда какая-то… Просто первобытный страх — откуда он только взялся?

Да, звездолетчик опирается не только на свой опыт и опыт своих товарищей. Он должен, подобно собаке, чуять опасность, даже когда никаких ее явных признаков нет и не предвидится.

Но если тебя вдруг неожиданно начинает «дергать», то всегда очень сложно отличить — работает ли в данный момент то самое «чутье», или просто дают о себе знать периодически свойственные людям проявления некоторой мнительности.

Ну что, что здесь может произойти? Да, ты прошел Ригонду и Коятург — практика вынуждает быть осторожным. И это правильно, иначе и быть не может. Но это были неприветливые, чужие, опасные планеты.

А здесь каким-то удивительным образом смог сформироваться мир, столь похожий на наш, родной. И вроде бы нет даже никакого намека на опасность. Если не считать этого непонятного предчувствия…

Вот только почему здесь нет птиц? И, похоже, вообще нет никакой животной жизни — за сутки анализаторы не зафиксировали ни единого признака ее присутствия. А в таких условиях она ну просто обязана быть. Как это понимать?

Уже без особого желания, скорее просто ради того, чтобы хотя бы перед самим собой не выглядеть мнительным, сделал он первый шаг в сторону рощицы. Потом еще один…

Тонкие ноосферные информационные каналы зазвенели, словно струны с подвешенными к ним колокольчиками, и, издав последний звук, затихли, оборванные могучей тренированной волей.

Роща уже рядом, совсем рядом.

И вот тень огромной ветки нависла над ним, заслонив Светило.

В то же мгновение с нее упало что-то очень маленькое, но тяжелое. Желудь?

Он не успел этого понять — почва ушла из-под ног…

* * *

Сознание вернулось так же неожиданно, как и исчезло.

Первое, что он понял — он живой.

Первое, о чем подумал осознанно — раз он живой, то сумеет отсюда выбраться.

Ему еще только предстояло осознать, насколько он ошибался.

Потому что было в этой жизни что-то не то…

Теплый ветер планеты трепал его волосы, но шевелились они теперь c каким-то тихим шелестящим звуком — точно густая листва.

Он захотел поднять ногу, но не смог вырвать из почвы глубоко вросший корень.

Он попытался поднять руку — лишь слегка пошевелилась одна из веток. И не от его усилий, а от порыва вновь налетевшего ветерка.

Он попробовал нагнуться — но могучий ствол остался таким же прямым.

И низким, басовым гулом ворвался прямо в сознание чей-то низкий голос:

—Ну, здравствуй, собрат!

И касание веток — словно рукопожатие…

И вот теперь ему уже не надо было ничего объяснять. Он понял все.

А голос, словно извиняясь, добавил:

—Мы же тебя предупреждали…

Отвечать было нечего. Это действительно так. И если бы на стволах вокруг него было бы что-то, похожее на глаза, то взгляд этих глаз сейчас выражал бы всю укоризну, на которую только способно разумное существо. И вчера, и сегодня они пытались предупредить его, достучаться до его расслабленного благодатью сознания. Но он так не смог услышать их безмолвного голоса, не смог понять их, более того — фактически отверг предостережение. А ведь они так старались…

Хотелось верить, что это всего лишь сон. Что сейчас непонятное видение схлынет, и он снова окажется у поста управления, активирует двигатель и поведет корабль в обратный путь. Надо лишь проснуться и сдвинуться с этого места. Но нет — корни накрепко засели в почве.

И еще он вспомнил холл космопорта и галерею портретов Не Вернувшихся со Звезд. Экипажам, пропавшим без вести, была посвящена особая стена. Их портреты висели отдельно от погибших — потому что сохранялась еще надежда на то, что они смогут вернуться.

На этот раз не дождутся именно его. И его, конечно, тоже будут ждать. Его тоже будут искать. И было бы очень хорошо, чтобы не нашли — потому что, обнаружив корабль, поисковая группа непременно начнет обследовать местность, и тогда кто-нибудь обязательно дойдет до рощи. А ведь никакие приборы эту опасность не почувствуют.

Так что это даже очень хорошо, если не найдут…

А потом его портрет также повесят рядом с портретами тех, других. И на него будут смотреть так же, как и на них. И будут не терять надежды. Но он уже не вернется. Его жизнь теперь пошла совсем по другому пути.

—Что это такое?

И уже другой голос ответил ему:

—Какая-то зараза. И у вас, и у нас на планетах в свое время было полно болезней, смертельно опасных. Именно это и подвело — все биодетекторы настроены на поиск опасности, угрожающей жизни звездолетчика, разрушающей ее. Но никто не мог даже предположить, что во Вселенной может существовать болезнь, которая не разрушает организм, не убивает жизнь, а, напротив, переводит в наиболее крепкую и в наименьшей степени подверженную любым опасностям форму.

—Есть ли какой-то выход?

—Нет, — без тени сомнения отозвался третий голос. — Мы попали сюда настолько давно, что ты даже не заметил обломков наших кораблей — они уже превратились в труху, смешались с почвой, с воздухом, с водой. Век любой техники, на самом деле, недолог, вечна только Жизнь.

—И эта жизнь здесь…

—Да! Если не обращать внимания на простейших — имеет исключительно растительную форму, наиболее простую и устойчивую. Тебе ведь сейчас ничего не надо, кроме воздуха, воды и солнечного света — а всего этого здесь в избытке. На тебя никто не нападет — во всяком случае, за то время, что мы здесь, не было ничего подобного. Мы прекрасно противостоим любым возникающим здесь ветрам и непогодам. И, самое главное, ты отсюда уже никуда не уйдешь, не побежишь покорять соседние леса, дальние перевалы, другие континенты и иные звездные системы. И потому простоишь здесь очень долго, в полном здравии и, наверное, почти в абсолютной безопасности.

—Ты будешь все видеть и все понимать, — снова вмешался первый. Но никогда не сможешь ни на сантиметр сдвинуться с этого места. И не сможешь общаться ни с кем, кроме нас. И утешать тебя будет лишь то, что все мы когда-то были такими же, как и ты, непоседами с шилом в одном месте, любителями Непонятного и Неизведанного. Достойный приют для звездного скитальца, не правда ли?

* * *

Так они беседовали еще очень и очень долго.

Но никто со стороны не смог бы услышать их безмолвного разговора — над планетой висела тишина, никогда не нарушаемая ни рычанием, ни щебетом, ни, тем более, речью. Единственными звуками этой жизни были шелест густых трав, колыхание листьев, стон ветра в ветках и, лишь изредка — грозовые раскаты.

Местный световой день медленно клонился к закату.

Ярко-алое Светило на своем пути к горизонту, казалось, запуталось в кронах одинокой рощи, которая теперь выглядела несколько шире и больше, чем вчера.

И тень крайнего дерева слегка касалась своей верхушкой такого непривычного в этих краях одинокого сооружения, замершего на посадочных опорах посреди травяного моря, словно гигантская застывшая серебристая капля.

Москва, 2010

Андрей Константинов. Звездной тропой (фрагмент повести «Мы — Земля»).

«Так от поколения к поколению передается жизнь — медленно, как растет дерево, — а с нею передается и сознание. Какое поразительное восхождение! Из расплавленной лавы, из того теста, из которого слеплены звезды, из чудом зародившейся живой клетки вышли мы — люди — и поднимались все выше, ступень за ступенью, и вот мы пишем кантаты и измеряем созвездия»

Антуан де Сент-Экзюпери

«Красота — вот светозарный мост в будущее…»

Иван Ефремов

I

Солнце планеты Кеа похоже на земное. Каждое утро оно встает из моря густо-малиновым диском, поднимается над горизонтом, приобретая отлив расплавленного золота, и наконец полностью вступает в права дневного светила, чье предназначение — щедро дарить тепло и свет всему живущему. Кусты фиалкового шиповника раскрывают навстречу дню чашеобразные белые и ярко-оранжевые цветы, а из береговых рощ к кромке воды слетаются для каких-то утренних ритуалов сине-желтые большеклювые птицы убо и начинают важно вышагивать длинными ногами по мелководью. Дни в это время года обычно безоблачны, и солнце, подобное жар-птице, медленно плывет в волнах небесного океана, наполненного светом и прозрачным огнем. Облака набегают к вечеру, чтобы освежить склоны и долины легким коротким дождичком и бесследно растаять с приходом темноты. Светило скрывается за грядой Синих холмов, леса в долинах тонут в быстро наступающих сумерках и наполняются голосами ночи, а в темнеющем небе загораются созвездия, многим из которых еще не придумали имен. Ласковый плеск теплого моря, фырканье ушастых тюленей, приплывающих с островов, игрища дельфинов в отдалении, шепот ветерка и крики ночных птиц сливаются в чарующую песню, ритм которой задается дыханием прибоя. Это мир юный и одновременно очень древний; предшественники — чуткие, как предрассветная тишина, и мудрые, как само время, подобно эльфам старых сказок или сидам кельтских мифов, — оставили людям Земли наполненную памятью о себе, но при этом как будто первозданную планету.

Ранним утром из поселка школы «Звездная тропа» вышел небольшой отряд. Младший наставник Тимо — высокий бронзовокожий юноша крепкого телосложения — вел своих подопечных за Синие холмы, к озеру Эол. Подопечные — четверо мальчишек и две девчонки возраста бессмертного Тома Сойера — не отставали, проворно карабкаясь по тропе, уходящей все выше и дальше. Каждый нес рюкзачок с легкой поклажей, а большой тент с системой крепления на любом рельефе доверили Робу — коренастому киберу-носильщику, замыкавшему шествие.

На гряду поднялись к середине дня. Поселок остался далеко внизу, с перевала были хорошо видны разноцветные крыши его домиков среди парковых террас, спускавшихся к берегу, а немного в стороне — поле солнечных батарей. Дальше было только море, густо-синее и спокойное. По склону взбирались рощи голубого граба, их пушистые кроны давали хорошую тень, но лес заканчивался ниже метров на двести, и широкий гребень холма оставался открыт. Тем не менее, это не смутило Тимо.

— Привал сделаем здесь, — сказал он, сбрасывая рюкзак, после чего издал характерный мелодичный посвист.

Подбежавший на призыв кибер извлек из транспортного мешка тент, который быстро и слаженно растянули на телескопических стойках и якорьках. Ребята с веселым гвалтом расселись на сухой серебристой траве, только большеглазая Анита, немного помедлив, подошла к застывшему в стороне Робу и благодарно погладила его по куполообразной голове. Кибер издал довольное ворчание, а девочка подсела к своим, обняв колени и устремив задумчивый взгляд в сторону моря.

— Смотри, как красиво, — Яромир одной рукой коснулся ее плеча, а другой указал туда, где на склоне холма был скальный выход. И громче, уже для всех, повторил:

— Смотрите, как красиво!

Кварцевая друза, отражая солнечные лучи, вспыхивала разноцветными огоньками. Раздались радостные возгласы, а братья-непоседы Рам и Баки моментально вскочили и начали пританцовывать, поочередно выбрасывая руки в разные стороны. К ним тут же присоединилась шустрая Юми, включив отлично поставленные движения бедрами.

— Вот она, великая сила красоты! — полушутливо прокомментировал происходящее Тимо. — Сюда взбирались из последних силенок, а увидели сверкающую друзу — и танцуют как свеженькие.

— Хорошо жить на свете! — весело прокричал Рам, а Юми, положив одну ладонь ему на плечо, а другую — на плечо Баки, сказала:

— Когда мы дойдем, я спрошу у Матушки, какая планета ей нравится больше — Кеа или Земля.

— В фильмах Земля очень красивая, похожа на нашу планету, только разнообразнее, — вступил в разговор серьезный Лорки, немного ревновавший Юми к ребятам.

— Да, горы выше, и больше климатических зон, — заговорил Тимо. — Есть высокогорные льды и полярные шапки, полностью отсутствующие здесь. У вас скоро начнется курс сравнительной планетографии, будете ее знать не хуже, чем я.

— Земля очень красивая. Но если так, зачем наши предки улетели оттуда? — продолжил свои мысли Лорки.

— Затем же, Лорки, зачем мы сейчас идем из поселка к озеру, — ответил Тимо и ободряюще улыбнулся слегка застенчивому собеседнику. Тот возразил:

— В поселок мы вернемся, а они улетели безвозвратно.

— Не так драматично, друг мой! — начал объяснять Тимо. — Я сделаю другое сравнение. Вот ты окончишь школу и уедешь на новое место. Будет ли твой отъезд безвозвратным?

— Нет, я ведь смогу возвращаться сюда.

— И первые переселенцы тоже могли вернуться на Землю, некоторые позже так и сделали.

— Наверное, это не совсем то, что ты хотел мне объяснить, но кое-что я понял, — медленно, как будто обживая новую для себя мысль, произнес Лорки. — Это был для них этап роста.

— Я согласен с тобой, — Тимо, сидевший в кругу ребят, дружески сжал Лоркино предплечье. — Мы все проходим свои этапы роста, для наших прабабушек и прадедушек одним из таких этапов было заселение Кеи.

— Тимо, — подала голос Анита, — а уход отсюда Предшественников был их этапом роста?

— По-моему, да. Они завершили белковую стадию эволюции жизни, а до того это были люди, почти такие же, как мы, кеанцы. В легендах древних народов Земли остались рассказы о личностях, перешедших на следующий уровень эволюции, но как это происходит с целыми цивилизациями, мы пока не знаем. Предшественники мастерски использовали технику гун-фу, минимальных следов: законсервировали объекты культуры, в том числе археологические, оставили нам четыре поистине бездонные хранилища знаний, соединенные со станциями внешней связи, оставили несколько мощных энергостанций, все прочие артефакты убрали, как будто их и не было. Куда они ушли? Связаны ли они со сверхцивилизациями, от которых приходят непонятные сообщения?.. Что-то мы об этом узнаем, когда вернется «Далекая заря»…

Корабль землян «Далекая заря» вышел на траверз Кеи в прошлый сезон штормов. Это не был привычный кеанцам «Вестник», курсировавший между планетами раз в десять-двенадцать лет. Пройдя мимо Кеи и оставив для нее рассказ об искусстве и открытиях землян последнего времени, приняв аналогичный пакет информации от пока немногочисленной колонии кеанцев, «Далекая заря» вновь ушла в субпространственную пульсацию, временно исчезнув из проявленной вселенной. Цель экспедиции, на которую впервые смогли отважиться люди, состояла в установлении не опосредованного направленными передачами — то есть с задержкой на тысячелетия — контакта с очень древними мирами населенного пояса вблизи галактического центра. Через пять кеанских лет, немного превосходящих пять лет земных, ожидалось возвращение корабля и его посадка на планету перед последним субпространственным нырком в сторону Солнечной системы. Из множества добровольцев в эту небывалую экспедицию Земля отобрала двенадцать своих наиболее подготовленных представителей. Шестерых сыновей и шестерых дочерей Земли, движущихся в стремительном танце, видела на своих экранах вся Кеа.

Тимо продолжал размышлять вслух, и ребята притихли. Но Анита не слышала его, она вновь унеслась в воспоминаниях к событиям прошедшей ночи…

В это время года — период поездок и путешествий — поселок пустовал, ребята вместе с Тимо занимали только один из домов. Ночью спальная комната Аниты нажатием клавиши превращалась в открытый портик с прозрачным потолком, продуваемый нежным бризом. После почти бессонной предыдущей ночи в обсерватории и насыщенного дня Анита растворилась в тихой музыке сна, едва коснувшись щекой подушки, и звезды, охраняющие сон девочки, начали вести над ней свой неспешный хоровод.

Проснулась она немного за полночь с ощущением присутствия чуда. Еще не вполне осознавая происходящее, Анита открыла глаза и увидела настолько необычного гостя, что, не дыша, замерла в ожидании. В двух шагах от ее постели стоял серебристо-белый волк и смотрел на девочку внимательно и дружелюбно (хотя волки на Кее не водились, Анита хорошо знала этих животных по фильмам о Земле). Ночной гость не был обыкновенным зверем: от его густого меха исходило легкое, призрачное свечение, а взгляд его синих сияющих глаз, вне сомнений, принадлежал разумному существу.

«Кто ты?» — одними губами спросила девочка. «Зови меня Акелой, мне нравится это имя из одной очень древней сказки, — мысленно ответил пришелец. — Здесь, в одном шаге от тебя, начинается звездная тропа. Хочешь, погуляем по ней вместе?» — «Да, — также беззвучно откликнулась Анита, радуясь совпадению с названием школы. — Очень!» — «Я жду тебя снаружи», — ответил Акела и исчез.

Не сомневаясь ни секунды, с затаенным ликованием Анита моментально оделась и выбежала в ночной парк. «Садись мне на спину!» — крикнул выпрыгнувший из темноты волк — и они помчались над кронами деревьев, постепенно набирая высоту. Внизу пронеслись огни береговых поселков, рощи, холмы, скальные останцы, стоящие вечным дозором на подступах к Обсерваторной горе, а потом открылась темная поверхность озера, в которой отражались многочисленные звезды. Анита была уверена, что видела, как на берегу, поодаль от освещенного домика биостанции, стоит Матушка Геа и машет им рукой.

Видение быстро пропало. Теперь они мчались в космическом пространстве, навстречу летели звезды, и когда проносились мимо, Анита ощущала кожей их дыхание. Раскаленные бело-голубые гиганты выбрасывали на миллионы километров струи пламени, обдавая ее своим жаром; короны разновеликих красно-оранжевых звезд напоминали растрепанные шевелюры и бороды меднокожих рыжеволосых мореходов далекой древности Земли, стоявших на палубах своих кораблей и провожавших ее взглядом; ласковые желтые солнышки дышали теплом и приглашали остаться на своих гостеприимных планетах, но девочка и волк летели дальше, среди сияния разогретых газопылевых туманностей, среди звездного света и провалов тьмы.

Затем исчезли и звезды — промчались, оставшись позади, — и дальше распахнулась черная бездна жуткой космической пустоты с редкими бледными вкраплениями далеких галактик. «Куда же мы летим на такой невозможной скорости?» — успела подумать Анита, но в следующее мгновение Акела выполнил разворот и опустился на чуть подсвеченную площадку, уютно повисшую в пространстве среди черной ночи. Перед ними, как на экране кинозала, сверкая сотнями миллиардов солнц, стояла Галактика — родная и неописуемо красивая. Анита видела ее слепящее ядро, в котором молодые звезды совершали немыслимую пляску, видела разбегающиеся от центра спиральные рукава и понимала, что это ослепительное великолепие — всего лишь неуловимая искорка, куда-то летящая в Беспредельности. «Огоньки жизни горят в пространстве в потоках энергии звезд, — вспомнились слова учителя Мир Атама. — Как вспыхивает с восходом поверхность океана, загорается человеческая мысль в лучах Солнца Духа, встающего над глубинами коллективного бессознательного. Так же и весь проявленный мир — он подобен искрящимся граням изумительно красивого кристалла, составляющим лишь тонкий слой, ничтожную его часть». «И каждая искорка — целая галактика», — подумала Анита.

Волк застыл рядом, устремив взгляд на их звездный дом. На галактическом диске (или все-таки где-то в сознании Аниты, проецируясь на галактический диск?) загорелись два голубых огонька. «Кеа и Земля», — пояснил Акела, не отрывая взгляда от сияющей картины. И только когда ближе к ее центру вспыхнула ярко-зеленая звездочка, удовлетворенно потянулся и улегся у края площадки, положив морду на передние лапы: «”Далекая заря”, у них все благополучно». Только теперь девочка поняла, как она волновалась все эти месяцы за экипаж звездолета, ушедшего в неизвестность. «Спасибо, друг», — она села рядом и обняла Акелу за могучую шею, наполняясь ощущением покоя…

Анита лежала на дне реки, что течет где-то вне времени, омывая берега разных пространств, и смотрела через толщу бегущей воды в рассветное небо, прислушиваясь к новым для себя ощущениям. Река как будто уносила все, что было с ней раньше, делая эти события лишь отдаленными воспоминаниями, и готовила ее к выбору своего пути. «Ты становишься большой, девочка, пора найти свою звездную тропу», — услышала Анита мамин голос, прозвучавший где-то внутри нее, и почувствовала, как воды реки ее подхватывают и уносят.

Она плыла среди знакомых берегов и видела родителей, танцующих в старинном сооружении, которое археологи Кеи по аналогии называли амфитеатром. Известная танцевальная пара, папа с мамой репетировали предстоящее выступление, и девочка послала им мысленный привет, исполненный нежности и радостного предчувствия — ведь выступление будет в «Звездной тропе»!

Как будто дуновение ветерка перевернуло страницу, Анита вновь оказалась среди звезд и увидела другую пару танцующих. Внутри летящего в пространстве корабля, на широкой площадке, окруженной экранами панорамного обзора, мужчина и женщина, казалось, самим полетом изумительных тел исполняли космическую песню любви, движущей мирами. «Мы переместились в прошлое, — прозвучали где-то рядом слова Акелы. — Ты видишь звездолет Предшественников, приближающийся к Солнечной системе. На Земле — Век Сингулярности, время больших перемен».

Опять пришел в движение легкий ветерок, листающий целые пространства, и видение растаяло. Теперь Анита увидела молодую женщину — необычно белокожую, с зелеными, как озеро Эол, миндалевидными глазами. Удобно расположившись в кресле, вытянув сильные, стройные ноги в обтягивающих брюках цвета индиго, незнакомка летела в большом воздушном корабле — за прямоугольным окном с закругленными краями проплывали снеговые горы облаков, а далеко под ними расстилался океан. Пряди ее волос, искрящихся в солнечных лучах, струились по вискам, затем немного отступали к затылку, открывая серьги в виде свернутых в спирали серебряных змеек, и спадали на плечи, лаская стройную шею и чуть выступающие ключицы.

Через какие-то странные, очень маленькие наушники, соединенные тонкими проводами с плоским пеналом, зеленоглазая слушала песню на совершенно неизвестном Аните языке. Тем не менее, девочка понимала слова. Чистый женский голос, как будто подхваченный легким и стремительным потоком, пел о свободе мчаться со стаей дельфинов и о том, как волны моря несут героине песни долгожданное обновление. «Ты тоже рождаешься для нового», — поняла Анита, мысленно обращаясь к незнакомке из далекого века, и зеленые глаза той встретились с ее темно-карими глазами. «Какая красивая!» — выдохнула женщина. «Это она обо мне?» — успела удивиться Анита прежде, чем новое дуновение ветерка перевернуло очередную страницу. В следующее мгновение девочка обнаружила, что сидит на своей постели…

— Пойдемте дальше, Матушка Геа и Мир Атам ждут нас, — Тимо встряхнул гривой черных волос, ловко поднялся, одновременно надевая широкополую шляпу, и закинул за спину рюкзак. Ребята с готовностью вскочили, только Анита вновь помедлила несколько секунд, продолжая созерцать морскую синь. В такие минуты ее большие глаза — обычно темно-карие, почти черные — вдруг приобретали фиалковый оттенок. Друзья привыкли к этой ее особенности, и только Матушка Геа временами смотрела на девочку особенно внимательно. Яромир подал руку, Анита ухватилась за его ладонь и проворно поднялась (они так и шли дальше, держась за руки). Тент свернули, не мешкая; Баки опередил Лорки, предложив Юми глоток из своей фляги, сделал глоток сам, и ребята продолжили поход, а вслед за ними поспешил их верный кибер.

— Лорки, — негромко и доверительно позвал Тимо, когда они поравнялись на ходу. — По-моему, ты повторяешь распространенную в прошлом ошибку, стараясь во всем отвечать запросам Юми. Будь собой, раскрой свои интересные черты — тогда ты станешь интересным и для нее. Ты понимаешь меня?

Лорки коротко кивнул.

Тропа нырнула в тенистые заросли хвойных красавцев, чьи длинные мягкие иголки источали тонкий бодрящий аромат, и повела с незначительным уклоном вниз. Среди высоких крон носились и гомонили разноцветные стайки пернатых, водившихся на Кее в изобилии. Анита раскрыла ладонь, чтобы еще раз полюбоваться найденным на перевале голубым полупрозрачным камешком с вкраплениями золотистых звездочек («как галактики в космосе»), улыбнулась, показала находку Яромиру и спрятала ее в кармане шорт.

Сброс высоты был недолгим, в течение следующих трех часов тропа вела извилистой лощиной вдоль бегущего навстречу ручья, иногда отдаляясь от него и забирая немного вверх, чтобы срезать особенно замысловатый поворот русла. Наконец ребята перевалили небольшой водораздел, и наметился устойчивый спуск, а в просветах между ветвями показалась малахитовая гладь огромного озера. Слева от тропы на границе леса стояло здание биостанции — добротно сложенный сруб, который венчала высокая двускатная крыша. Пропитка не только защищала дерево от гниения, но и придавала ему радостный оттенок светлого янтаря. В стороне, возле воды, виднелась оранжевая полусфера лодочного ангара, а сразу за домом начинался широкий песчаный пляж, посреди которого, созерцая бескрайнюю озерную даль, стояла Матушка Геа.

Обернувшись, она улыбнулась гостям, обняла стремительно подбежавшего Тимо, расцеловалась с каждым из учеников и, подобно Аните на перевале, ласково потрепала Роба по кремнепластиковому корпусу: «Спасибо, трудяга!»

— Мир Атам на воде? — спросил Тимо.

— Гораздо дальше, далеко за озером, — ответила Геа.

— Что-то новое?

— Да, и очень интересное. Он вернется к закату и расскажет об открытии. А сейчас идемте располагаться.

Изящным станом и гладкой, упругой кожей Геа ничем не отличалась от любой ровесницы Тимо, и только две-три серебряные нити в прядях черных волос, едва заметная сеточка морщинок возле глаз, да сами глаза — желтовато-карие, таящие целые миры — говорили о том, что их обладательница относится совсем к другому поколению. Геа была среди первых переселенцев с далекой Земли. Ее имя и означало «Земля», а Матушкой ее называли в школе «Звездная тропа» уже очень давно.

II

Мир Атам вернулся, когда небо еще не догорело закатными красками. Мягко посадил «жука» рядом с домом, откинул блистер и, легко спрыгнув на песок, заключил Гею в объятия. Пока на берег опускалась ночь, они вдвоем стояли рядом, с наслаждением принимая ласку прохладного ветерка, и провожали последние отблески гаснущей над озером зари.

Мир был неутомимым исследователем и отважным землепроходцем, чьи руки умело держали и штурвал «жука», и геологический молоток, и кельтскую арфу. Еще в молодости, на Земле, он заведовал огромным биосферным заповедником северной Евразии, а после стал одним из первых добровольцев — основателей кеанской апойкии землян. Могучего сложения, с устремленными к горизонту голубыми глазами, с коротко остриженной рыжеватой бородкой и куском выцветшей материи, повязанным поверх волос, он водил экспедиционные отряды в самые отдаленные уголки новой планеты, самозабвенно изучал ее планетографию и биологию и обустраивал жизнь на ней. Здесь, на Кее, Мир Атам близко сошелся с молодой художницей и психологом Геей Лин, которая стала его возлюбленной. После того, как у переселенцев стали появляться и подрастать дети, раскрылись педагогические таланты этой пары, связавшей свою жизнь со школой «Звездная тропа»…

Радостно взметнулось в темное небо пламя костра. Когда образовались первые угли, ребята принялись печь мясистые плоды дерева сид, а Роб молниеносно разместил на небольшом столике кувшины с напитками из ягод, чаши-кубки, выполненные из разноцветного стекла, и обсидиановую вазу, наполненную сочными фруктами. С одного края извилистую прозрачную крышку столика украшала цитриновая друза, с другого располагался необычайно крупный кристалл мориона, вызвавший у ребят затаенный восторг.

— Тимо, это что за минерал? — прошептала Юми.

— Это очень редкий здесь черный кварц, — также тихо, поддерживая игру, ответил юноша. — На Земле его раньше использовали в магии за способность смещать точку восприятия и открывать канал связи с иными мирами.

— Без звездолетов и станций внешней связи? — удивился Лорки.

— Без них, — подтвердил Тимо. — Но в отличие от них, морион сможет открыть только то, что уже содержится в глубинах коллективной души человечества, и ничего сверх того.

Рам взял из вазы персик, вслух заметив, что обсидиан, из которого она сделана, символизирует космическую ночь, в которой, тем не менее, неизбежно зарождается жизнь в виде таких замечательных солнечных фруктов. Все, включая Тимо, весело рассмеялись и потянулись к вазе.

— Мы увлеклись горными породами и фруктами и не обратили внимания на замечательное произведение Матушки, — продолжил младший наставник. — Посмотрите, как мастерски она расписала кувшины.

— Да, я давно смотрю, — отозвалась Анита. — Там парящая птица, здесь пейзаж с холмами и рекой, а вот на этом кувшине — горы, как на Земле, и воздушный корабль над ними. И, как всегда на картинах Матушки, все по правде, так что хочется шагнуть прямо туда.

Мир Атам наполнил и осушил свою чашу, вновь наполнил и подсел к костру, придерживая левой рукой старинный музыкальный инструмент — ирландскую или кельтскую арфу.

— Рад видеть вас, друзья! — со спокойной веселостью он оглядел гостей, притихших в ожидании тайны. Давно ли Мир Атам принял в свои ладони их с Геей первого сына Кей Дара, или Кеодара, как его стали звать сверстники? И вот, вокруг вечернего костра сидят представители поколения правнуков, уже третьего поколения, для которого не Земля, а Кеа — родная планета. Между переселенцами и родившимися здесь существуют даже незначительные и вполне ожидаемые антропологические различия, но и тех, и других объединяет общая наследственная память, измеряемая геологическим временем.

Не произнося более ни слова, Мир Атам заиграл незнакомую мелодию, сразу же захватившую всех. Удивительные звуки, извлекаемые руками мастера, бежали сотней ручьев, рассыпались мириадами сверкающих на солнце капель, на мгновение замирали и, повернув вспять, к своему источнику, вновь сливались в общий стремительный поток. Переливчатые трели, то нарастая, то затихая, зазвучали на фоне ритмичного рокота басов и вплелись в ткань усложняющейся мелодии, в которой ребятам чудились веселые игры в волнах, а Тимо представлял себе, как они вдвоем с младшей наставницей Элой мчатся под ослепительно белоснежным, тугим от ветра парусом среди солнца, пены и брызг. Матушка Геа взяла высокую ноту, и ее сильный и чистый голос зазвучал поверх аккордов арфы, увлекая слушателей то в синь безоблачного неба, то в прозрачную глубину наполненного солнечным светом моря…

Чудесная мелодия затихла, и окружающее пространство постепенно вновь наполнилось ночными голосами и шорохами. Во внешнем мире что-то неуловимо изменилось, как будто возле их костра сблизились силовые линии времени, уплотнив его ход. Громче и отчетливее затрещали в огне сучья.

Первым нарушил молчание Яромир:

— Мир Атам, это вы создали такой шедевр?

— Нет, Яр Мир, не я, — отозвался учитель. — Я только обработал мелодию, которую мне подарили дельфины в Посейдонии.

— Вы сейчас оттуда? Это у противоположного берега субконтинента! — воскликнул Баки.

— Да, Баки, там, на базе морских археологов, которой заведует Кеодар, я провел последние три дня.

— В Посейдонии находится один из самых интересных артефактов, оставленных Предшественниками — Эргам, или Световой орган, — заметил Тимо.

Ребята дружно подтвердили, что знают, о чем говорит младший наставник: сумрачный зал на глубине пятидесяти метров, вдруг загорающийся при приближении батискафа рядами вертикальных световых колонн, похожих на трубы старинного органа, они видели в фильме по кеанской археологии. Трубы мерцали и меняли цвета по мере того, как батискаф проплывал вдоль них, а когда покидал зал — гасли.

Мир Атам тоже кивнул в знак подтверждения:

— Как раз на Эргаме мне и наиграли эту музыку. Я предвидел что-то подобное как результат программы «Пелагея».

— «Пелагея»? — переспросил Лорки. — Это та программа, в ходе которой на Кее были выведены дельфины — генетические потомки разных подвидов земных афалин?

— Совершенно верно, Лорки, — продолжил Мир Атам. — И здешние «бутылконосые» в результате получились даже более разумными, чем были и остаются их земные сородичи. Позавчера мне это доказали в Посейдонии, где я работал в кальдере древнего вулкана — одного из тех, что ушли под воду миллионы лет назад. Быстро управившись со съемкой и сбором интересовавших меня водорослей, я решил проведать Световой орган. После мрачной кальдеры, оставляющей зловещее впечатление, было отрадно встретить стайку неизменно жизнерадостных дельфинов. Те окружили батискаф и сопровождали его до самого входа в подводный зал, а как только вспыхнули световые колонны — умчались вперед и начали веселую пляску. Они собирались вместе, а затем стремительно разлетались в разные стороны, как на фресках Древнего Крита, и Эргам откликался на их движение. Вы знаете, что на рыб и моллюсков он практически не реагирует, на людей отзывается индивидуальной цветовой гаммой, в зависимости от психоэнергетики человека. Но дельфины вызвали каскады красочных огней!

— Неужели раньше никто этого не замечал? — высказал общее удивление Рам.

— Ни разу работающие там морские археологи не видели, чтобы дельфины подплывали к Эргаму, — ответил Мир Атам. — Не зарегистрировали этого и автоматические камеры. Теперь понятно, что «бутылконосые» долго присматривались к Световому органу издалека и даже изучали наше взаимодействие с ним. Почему они доверили именно мне свою мелодию, я не знаю.

— Может быть, у них из поколения в поколение передается память о программе «Пелагея», в которой вы принимали непосредственное участие? — предположил Тимо.

— Я уверена, что дельфины знают всех участников программы и передают эти знания потомкам, — сказала Матушка Геа. — Вы для них настоящие демиурги.

— Да, это пока что самое вероятное предположение, — согласился Мир Атам. — Так или иначе, увиденное мной было удивительно! Пульсации световых колонн и их цветовые переливы подчинялись ритмической закономерности, которую мне осталось только записать, переведя цвета в звуки.

— И получилась Дельфинья соната! — обрадовалась Юми.

— Удачное название, — поддержала ее Матушка. — Как ты думаешь, Мир?

— Согласен, — отозвался Мир Атам. — Поздравляю вас, друзья, вы первые — после Геи, конечно, — он улыбнулся своей другине, — слушатели Дельфиньей сонаты. Завтра эта музыка будет передана для всей планеты и, при положительном решении Совета, уйдет в космос по каналам направленных передач, пополнив культурное поле нашей Галактики.

— И дельфиний народ станет галактическим, — произнесла Анита, вспоминая песню, которую слушала прошлой ночью вместе с зеленоглазой женщиной из другого мира.

Черное небо усеяла россыпь далеких звезд, среди которых затерялась крупным топазом Марсана, следующая после Кеи планета ее солнца. Пока еще высоко стояла половинка маленькой кеанской луны. Но скоро она опустится к горизонту и высветит дорожку на поверхности озера, так что будет невозможно отказать себе в радости прокатиться вдоль нее на йоле, урвав завтра для сна часть дневного времени. Вдоль дальнего холмистого гребня перемигивались огоньки подсветки древней, выложенной базальтовыми плитами циклопической дороги. Теперь по ней проходит часть линии поездов на магнитной подушке, соединяющей подножие Обсерваторной горы, Солнечный Портал — главный поселок колонистов — с космопортом на плоскогорье Индра и далее с континентальной станцией внешней связи.

Чувствуя настроение ребят, Мир Атам посмотрел на небо, затем перевел взгляд в сторону озера, поблескивавшего при свете звезд, и сказал:

— Друзья, у вас еще есть время, чтобы искупаться, а после будем вместе выводить судно из ангара.

Ребята радостно умчались к озеру. Мир Атам поднялся, чтобы размять ноги, сделал несколько пружинистых наклонов в стороны. К нему подошел Тимо:

— Мир Атам, я уклонюсь от общего веселья и прошу вас одолжить мне до утра «жука».

Получив согласие, младший наставник пожал руку учителю, тепло обнялся с приблизившейся Матушкой и, стремительно развернувшись, бегом отправился к воздушной машине.

Через четверть часа юноша опустится к северу от озера на поросшем серебристой травой плато, где его уже ждет Эла. Они станут счастливо смеяться и разговаривать наперебой, и Тимо, сам отлично сложенный, будет исподволь любоваться восхитительным и почти не прикрытым телом подруги. Он прокатит девушку над ночными холмами и, конечно, расскажет ей о Дельфиньей сонате, а Эла, наверное, поделится чем-нибудь интересным о раскопках, в которых участвует вместе со своими ребятами. Обоих захватит пьянящее головокружение летней ночи, и под звездной бесконечностью, среди высоких, раскачивающихся на ветру трав их красивые тела переплетутся в порыве прекрасной и дикой, как сама природа, страсти…

— Мир, у меня тоже открытие, — сказала Геа, когда они остались вдвоем. — С Анитой вступили в контакт Предшественники.

— Это точно, Лин? — спросил Мир Атам.

— Это точно. Контакт, как обычно, через сновидение, в обличии земных архетипов. К Аните приходил Акела, мой давний собеседник.

Помолчали. Мир Атам смотрел на возлюбленную, ожидая продолжения.

— Подробностей я пока не знаю, Мир, — улыбнулась Геа. — С Анитой мы условились пообщаться завтра, после вечерней тренировки. А пока что идем резвиться с молодежью!

Она приблизилась и нежно провела ладонью по его щеке:

— А когда все угомонятся, последуем примеру младших наставников.

— Я только занесу в дом арфу.

…Взявшись за руки, Геа Лин и Мир Атам выходили на берег озера, оглашаемый веселыми криками учеников.

Москва, 2009–2010

Анна Горелышева. Второй виток.

…Отец с матерью молодые и очень веселые. И яркие. Отец в мундире, а мать в платье без плеч. Называется сарафаном. Тогда, двадцать лет назад, Олега еще не было.

К. Булычев. «Перевал»

Телемах весело шагал вдоль каменистого обрыва по колено в траве. Тут было здорово, на этом острове — никаких следов цивилизации, если не считать иногда появлявшуюся под ногами сухую глинистую тропинку, совершенно заросшую по сторонам одичавшим шиповником.

Внизу под обрывом лениво плескалось море, облизывая гладкие валуны и острые, еще не обточенные обломки скал, — чистое и спокойное, постепенно переходящее в небо чуть более светлого оттенка. Отсюда видна западная часть Итаки, там сплошные утесы, пристань с другой стороны, и кораблей здесь не бывает.

За песчаной косой, светлой полоской видневшейся сквозь зеленоватую воду, резвились дельфины, гоняя стайки мелких серебристых рыбешек. Телемах пригляделся, узнал среди дельфинов знакомых, помахал им, дельфины заулыбались.

Телемах перебрался через преградившую путь каменную осыпь. Заросли кустарника стали совсем непроходимыми. Телемах, прикрыв лицо, продрался сквозь шиповник и ступил на твердую дорожку, сильно отличавшуюся на ощупь от звонкой сухой глины. Присев на корточки и раздвинув густую сочную траву, торчащую из многочисленных трещин, Телемах провел ладонью по белому шероховатому покрытию. Это был бетон. И, очевидно, очень древний…

Телемах поднял голову. Дорога из бетонных плит уходила вглубь острова, исчезая в зарослях одичавших шиповника и жасмина. Говорят, когда-то здесь был замечательный сад…

Тут он краем глаза заметил серебристое сияние, возникшее слева и сзади от него. Из сияния материализовался Гермес.

— Хай! — поприветствовал он Телемаха, подняв левую руку с растопыренными пальцами — характерный жест космических разведчиков из телебоевиков.

Телемах кивнул и поинтересовался:

— У тебя новое приветствие?

— Да нет, — слегка смутился Гермес. — Просто привязалось что-то…

— Я правильно иду? — прямо спросил Телемах.

— Можешь не сомневаться. Во-первых, я не дам тебе заблудиться, а во-вторых, заблудиться тут невозможно.

— Спасибо, что показал мне эту дорогу, — сказал Телемах и двинулся дальше.

Гермес летел слева, с серьезным лицом рассуждая о бесполезности термоядерных реакций в частности и физики вообще. Ни черта он в этом деле не понимал, конечно.

Неожиданно впереди замерцали синие искорки, и из них возникла Афина.

— Ты куда это, дружок, собрался? — зловеще-ласковым тоном осведомилась она. — Разве ты не знаешь, что туда нельзя? Разве мама тебе не говорила, что дети не должны ходить одни так далеко?

— Не помню, — не очень вежливо заявил Телемах, чем окончательно вывел Афину из себя.

— Немедленно поворачивай домой! — распорядилась она. — Ты прекрасно знаешь, что там опасно, там может быть радиация.

— Да-а?! — встрял Гермес. — А может, там есть еще и злые зеленые пришельцы? Или помидоры-мутанты, жаждущие завоевать Вселенную?

— А с тобой, умник, остряк-самоучка, я вообще не разговариваю! — отрубила Афина.

— Да ладно, чего ты? — примирительно сказал Гермес. — Парню интересно, пусть сходит, посмотрит, жалко тебе, что ли?

— Мне не жалко, просто это глупый бессмысленный риск. Телемах, ты же умный мальчик, не слушай этого болтуна, возвращайся. Не расстраивай свою маму.

— Извини, Афина, — сказал Телемах. — Ребята поспорили, осталось тут что-нибудь от ТЯЭС, или нет… Ну, я и вызвался проверить. Я же будущий космонавт. Так что я все-таки пойду.

— Молодец, Телемах, смелый парень! — воскликнул Гермес.

— Гермес! — набросилась на него Афина. — Ты чему ребенка учишь?! Ты его учишь не слушаться старших! Ты соображаешь, что делаешь?! Ты понимаешь, что из него может вырасти?! Ты зачем показал ему эту дорогу?..

Афина изливала праведный гнев. Гермес внимал с иронической улыбочкой, скрестив руки на груди и вертя в пальцах кадуцей. Про Телемаха все, конечно, уже забыли. Потом они с хлопком исчезли, продолжая препираться, а Телемах с беспокойством подумал, что опять они из-за него поссорились. Впрочем, скоро он забыл об этом, потому что, пройдя еще полстадии, он заметил в зарослях орешника полуразвалившуюся башенку из необычного блестящего материала, настолько заросшую, что разглядеть ее можно было, только приблизившись практически вплотную. Раньше Телемах подобных строений не видел, но безошибочно угадал, что это башня фазировки.

Дальше громоздились завалы поломанных растрескавшихся плит из того же блестящего вещества, поросших шиповником и увитых плющом. Телемах вскарабкался на самый верх. Впереди раскинулась тенистая лесная долина. По склонам разрослись кедры, малина и орешник, на дне журчал по камешкам чистый холодный ручеек, теряясь среди кустов шиповника. Телемаху подумалось, что весной здесь, должно быть, полно ландышей…

На всякий случай он достал радиометр из кармана хитона. Стрелка стояла чуть ниже относительного нуля.

Телемах стал спускаться в долину. Под кедрами, на сухих песчаных бугорках среди прошлогодних иголок блестели крупные земляничины. Вдоль ручья на открытых солнечных прогалинах кое-где цвели ярко-красные маки. Телемах остановился и, не особенно задумываясь над тем, что он делает, нашарил среди сухой хвои камешек и швырнул его вниз, в заросли орешника. Из кустов с шумом выпорхнула стайка зарянок.

Чего и следовало ожидать. Чудесная лесная долина, наполненная шелестом листьев, звоном ручья и птичьими голосами, запахами жасмина, нагретой солнцем хвои и земляники. А ведь на самом-то деле никакая это не долина, а самая тривиальная воронка, оставшаяся после ядерного взрыва. Сто с чем-то лет назад, на заре эры управляемого термоядерного синтеза, здесь рванула экспериментальная ТЯЭС. Среди местных жителей об этом как-то не принято было говорить, и Телемах только недавно узнал от дедушки Лаэрта о разрушенной электростанции на одном из соседних островков.

А чего только не болтали ребята об этом острове! Что здесь до сих пор бродят души умерших, ночью над морем разносятся их стоны и вздохи, что здесь где-то на поверхность выходит подземная река Стикс, и даже что на этом острове есть вход в Аид. Особенно усердствовали в распространении подобных слухов идейные враги Телемаха — дочка местного финансового воротилы пятисотмерника Антиноя Реогения и вся ее банда. «Эй, ты, космонавт, если ты такой умный, может, сплаваешь на остров? — с издевкой спросил лучший друг Реогении Диофил. — Или тебе слабо?» «А что, я могу сплавать, — спокойно ответил Телемах. — Но если я вернусь и скажу, что ничего там нет, вы же не поверите. Может, ты, Диофил, тоже рискнешь?» «Давай-давай, вдвоем любой дурак сможет! — сделав вид, что он ничуть не испугался, сказал Диофил. — Так уж и быть, поверим тебе на слово». Ну, Телемах и поплыл.

И ничего тут, оказывается, не сохранилось. Нуклеаблема затянулась, остались только заросшие развалины, да и то только потому, что этот металлопластик, из которого строили сто лет назад, практически вечен…

Телемах на всякий случай еще раз проверил уровень радиации. Ну ноль и ноль, даже чуть ниже. И радиации-то не осталось… Правильно, все активные изотопы связали каким-то специальным адгезивом сразу же после взрыва… Он подошел к ручейку, весело журчащему среди оплавленных кусков бетона и серебристого металлопластика. Радиометр неожиданно ожил, стрелка перепрыгнула нулевую отметку и поползла дальше. Телемах удивленно уставился на прибор. От воды слегка фонило.

Он пошел вдоль ручья навстречу течению, не отрывая взгляда от прибора. Излучение непрерывно усиливалось. Наконец Телемах дошел до скалы, из трещины в которой сочилась вода. Вот тебе и вход в Аид.

Он читал, что раньше электростанции почти полностью загонялись под землю — на всякий случай. Так что вполне возможно, что многие помещения могли уцелеть и после взрыва. Впрочем, даже если это так, никому она сейчас не нужна, эта допотопная радиоактивная ТЯЭС… А жалко. Телемах рассчитывал, что здесь будет интереснее. А так и плавать не стоило.

Он выбрался из долины, оглянулся напоследок, продрался сквозь кусты, ссыпался с обрыва, нырнул в теплую светлую воду. Дельфинов у песчаной косы уже не было.

Еще издали Телемах заметил, что ребят на берегу мало. От силы два-три человека. Подплыв поближе, он удостоверился, что это Никандр и Стратоген — его верный экипаж. Реогения, Диофил и вся остальная банда смоталась. Они и не собирались его дожидаться — очень интересно! Если Телемаху это надо, то пусть он, как дурак, и плывет.

Телемах выбрался на берег, вытряс воду из ушей и сказал:

— А я правда ТЯЭС нашел, в центре острова.

— А мы думали — взорванный мост и скелет фашиста, прикованный к пулемету, — усмехнулся Стратоген.

— Ой! — воскликнул вдруг Никандр. — А ты зря, между прочим, смеешься! Телемах, у тебя «светлячок» вдребезги засвечен!..

Телемах испуганно уставился на приколотый к хитону значок-радиограф, который все из ностальгии по блокаде называли «светлячком», так как в темноте он фосфоресцировали, хотя основной его функцией было регистрировать полученную за день дозу радиации. «Светлячок» Телемаха был абсолютно черным. Телемах испугался. Как это его угораздило? Ведь радиометр не показывал ничего сверхъестественного…

— Рад 100, наверное, схватил, — встревожено заметил Никандр. — Герой, тоже мне. Какого черта ты с Диофилом связался? Завтра же они первые над тобой издеваться будут, что ты поплыл неизвестно куда неизвестно зачем… Они тебя вечно в дураках оставляют, потому что ты не слушаешь советов друзей, Телемах! Вот, еще и замазался к тому же.

— Кончай зудеть, — сказал Стратоген. — Может, просто эмаль на значке повышенной чувствительности попалась, такое бывает. Наплюй ты на это, Телемах.

Телемах отколол «светлячок», зашвырнул его подальше в море и предложил:

— Давайте в Прогрессоров сыграем.

— Ага, и ты, как всегда, будешь доном Руматой? — возмутился Никандр. — Все ты да ты, так нечестно! Давайте лучше в мушкетеров.

— Вчера играли, — лениво сказал Стратоген, обгрызая травинку. — Надоело. Предлагаю Фантомаса.

— Нет, — выпалил Никандр. — Играем в Терминатора! Чур, я — Терминатор!

Он сделал каменное лицо и взялся за воображаемый огнемет, висевший на шее, направляя его на Телемаха.

— Прощайся с жизнью, благородный дон, капитан Д-звездолета «Лайка»! — изрек он металлическим голосом, каким в метро говорят: «В последнем вагоне, не держите двери!»

Телемах молниеносным движением сорвал с плеча воображаемый лук, выхватил из колчана стрелу и выпустил ее в Терминатора. Тот даже не шелохнулся.

— Убит, убит! — крикнул Стратоген. — Падай, все честно!

Терминатор захохотал голосом Фантомаса и заявил:

— Это меня-то из простого лука?! «Реакция на А-излучение — нулевая в обоих смыслах!»

— Какой это тебе простой лук? — презрительно усмехнулся Телемах. — Ты чего, из каменного века выполз? Лазерного дезинтеграционного томагавка никогда не видел, что ли?

— Все равно, ты меня не убил.

— Убил. Ты бы мог прикрыться щитом или полем, но ты не успел.

— Ладно уж, — сдался Никандр. — Побудь теперь ты, если хочешь, Терминатором.

Телемах не хотел быть Терминатором, он хотел быть доном Руматой.

— Давайте лучше искупаемся, — предложил Стратоген. — Пока вода теплая.

Так они и сделали. Они немножко поплавали наперегонки, посоревновались, кто глубже нырнет, и достали несколько красивых мидий, но потом бросили их обратно в море: жалко будет, если они сдохнут без воды. Дельфины мелькали на горизонте, но к ребятам не подплывали: делали вид, что им с ними не интересно.

— Ишь, задаются, — сказал Никандр. — Подумаешь, умники!

— А кто тебе тау-механику объяснил? — напомнил Стратоген. — Если бы не Ард, ты бы точно кол по физике схватил на кэрэ.

— Подумаешь! — обиделся Никандр. — Просто наша физичка не умеет объяснять. И Ард здесь ни при чем.

— Не спорь, — сказал Телемах. — Ты с дельфинами в «ним» играл? А выиграл хоть раз? Вот именно… Я тоже все время проигрываю. Куда нам до них…

— Интересно, а что будет, если дельфинов с компом стравить? — кровожадно спросил Никандр. — Вот кто умнее окажется?

— Они друг друга не выносят, — заметил Стратоген. — Враждебные цивилизации…

Телемах перевернулся на спину и стал глядеть в чистое небо. Прочертив яркую полосу инверсионного следа, с мощным гулом прошел аэробус. Телемах следил за ним, пока он не нырнул в гряду перисто-слоистых облаков на востоке. «Рейсовый на Афины», — автоматически подумал он и тут же с ужасом сообразил:

— Ребята, да выходит, уже 19:42! Они всегда точно вылетают!

— Ничего себе! — взвыл Никандр. — Я-то пообещал предкам к шести вернуться! Ну, мне сейчас устроят!

Они быстро вылезли из воды, оделись и рванули по домам.

— Телемах! — крикнул Стратоген, обернувшись. — Завтра эстафета, помнишь?

— Не дергайся, Стратоген, — ответил Телемах. — Пробежим, я готов.

— Тогда — до завтра!

Телемах заскочил в метро, нащупывая в кармане магнитную карточку, точным движением вбил ее в турникет, лихо выдернул обратно, сбежал по эскалатору, втиснулся в последний вагон. В центре, на остановке «Площадь Энтузиастов», толпа вынесла его наружу..

На эскалаторе у Телемаха вдруг закружилась голова, он почувствовал слабость и тошноту. Сначала он не понял, с чего это вдруг, потом догадался, что, наверное, все-таки замазался. Телемах вышел из метро и медленно двинулся в сторону дома, стараясь дышать поглубже и убеждая себя, что ничего серьезного не произошло, и все это ерунда. Однако слабость, тошнота и головокружение не проходили, вдобавок ко всему еще, кажется, поднялась температура.

Во дворе его радостно встретила пушистая белая в коричневых пятнах дворняжка Арго. Телемах присел, погладил Арго по голове и пожал ему лапу.

— Телемах, ты где до сих пор пропадаешь?

Телемах поднял голову и увидел вышедшую на крыльцо маму. Он вспомнил, что не успел придумать оправдание по дороге домой, кроме того, он ненавидел и не умел врать. К счастью, пока Телемах думал, что ответить, Пенелопа встревожено спросила:

— Телемах, что с тобой? Почему ты такой бледный?..

— Я неважно себя чувствую, — выдавил Телемах с жалкой улыбкой.

Пенелопа подошла к нему, пощупала лоб.

— Да у тебя температура! — сказала она. — Перекупался, наверное? Опять весь день на море пропадал?

— Ага, — подтвердил Телемах.

Пенелопа взяла его за руку, отвела в дом, принесла градусник и велела измерить температуру.

— У тебя что-то болит, сынок? — спросила она.

Телемах покачал головой. Оказалось, что это больно.

— Тошнит немножко, — признался он. — Голова кружится, в ушах шумит.

Пенелопа покачала головой:

— Наверное, солнечный удар. Ты почему опять не надел панамку? Пойду, поищу в аптечке, кажется, детский тейленол еще оставался.

Как только она вышла, на стуле напротив Телемаха материализовалась Афина.

— Ну что, герой? — ехидно спросила она. — Как самочувствие?

— Паршиво, — честно ответил Телемах.

— А еще туда же! Будущий космонавт! «Самочувствие хорошее, настроение бодрое»!

— Ну, Афина, если еще ты будешь меня космонавтом дразнить… И так полшколы издевается…

— Эх ты. И не говори, что тебя не предупреждали!

Афина взяла за руку Телемаха, нащупала пульс, потом велела вынуть термометр, посмотрела температуру, спросила:

— Тошнота не проходит?

— Нет. Пить хочется…

— Н-да, — изрекла Афина. — Бэр 120 ты получил, дружок.

Афина замолчала и стала ждать, что Телемах на это скажет.

— Ладно, — наконец не выдержала Афина. — Я, конечно, поступаю очень непедагогично, но мне тебя жалко. Минуточку.

Она исчезла и тут же возникла снова.

— Асклепий, к сожалению, на вызове, но я уговорила Аполлона тебя осмотреть.

— Ой, нет, только не Аполлон! — слабо пискнул Телемах.

— Ты что же, испугался, космонавт?

— Не-ет, — не очень уверенно сказал Телемах.

Впрочем, было уже поздно. Посреди комнаты из столба огня возник Аполлон в белом халате, лавровом венке, надетом поверх шапочки с красным крестом, с фонендоскопом и неизменным золотым луком на плече. Телемах сразу же выпрямился и подобрался. Аполлон мельком взглянул на него и еле заметно усмехнулся. Телемаха от этой усмешки пробил холодный пот.

— На что жалуемся, пациент? — осведомился Аполлон, в упор разглядывая Телемаха из-под очков. — Головная боль? Расстройства пищеварения? Рвота есть? А нарушения сна?.. Так-так…

Аполлон стремительно пересек комнату, присел к столу, извлек из воздуха ручку и пухлую историю болезни, принялся строчить в ней, потом велел Телемаху вытянуть правую руку вперед ладонью вниз и удовлетворенно констатировал, что пальцы у него дрожат, спросил, сдан ли анализ крови на количество лейкоцитов, диагностировал:

— Ну что ж, первичная реакция достаточно выражена, без сомнения, это лучевая болезнь средней тяжести. Необходим строгий постельный режим, сейчас я выпишу рецепты, принимать три раза в день по одной таблетке после еды…

— Э-э, Аполлон, а нельзя ли как-нибудь… э-э, ну, побыстрее, что ли? — робко вмешалась Афина. — Все-таки у мальчика занятия в школе, завтра кросс, ему не желательно пропускать…

— В принципе, можно, хотя и не полагается, — Аполлон подошел к Телемаху, бледному и притихшему, положил ему на лоб ладонь, подержал так секунд пять и усмехнулся. — Все в порядке.

— Спасибо, — с трудом выговорил Телемах.

— Да не за что, — уронил Аполлон. — Тривиальный случай. Будь здоров, мальчик. Не огорчай родителей.

И исчез в пламени.

Афина откровенно перевела дух.

— Надеюсь, это послужит тебе хорошим уроком, Телемах, — сказала она строго, потом добавила. — По правде сказать, недолюбливаю я этого товарища. Чтобы не сказать побаиваюсь. Дело он, конечно, свое отлично знает, но тип он непредсказуемый. Что у него на уме никогда не поймешь. Если что не по его, может и убить не задумываясь, ни за что ни про что… Но ты ему, кажется, понравился. Впрочем, спаси бог от таких друзей… О, твоя мама возвращается. Ну, привет ей, я пошла.

Афина исчезла.

— До встречи, спасибо, — в пустоту сказал Телемах.

В комнату вошла Пенелопа, неся травяной отвар и детский тайленол.

— Ты что, Телемах, сам с собой разговариваешь? — с тревогой спросила она. — Или у тебя бред?

— Нет, — ответил Телемах, поднимаясь. — Со мной уже все в порядке.

— А какая у тебя температура?

— Нормальная.

— Неужели? Где градусник? Гм, и правда, — Пенелопа снова потрогала лоб Телемаха. — . А как самочувствие?

— Замечательно.

— Странно. Ничего не понимаю. Что произошло? — Пенелопа посмотрела Телемаху в глаза.

— Ничего, — сказал Телемах. — Все нормально.

Пенелопа вздохнула и, заложив руки за спину, стала ходить туда-сюда по комнате.

— Я должна серьезно с тобой поговорить, Телемах, — наконец сказала она со вздохом.

Телемах напряженно кивнул и стал соображать, что же он за последнее время натворил. Плохих оценок он не получал уже давно, и мама об этом знает, она в дневнике расписывалась. Подрался вчера с Диофилом? Так за дело же! Разве можно было спокойно слушать, что этот придурок нес о национальном герое Ахилле?! Кроме того, маме неоткуда об этом знать. Что еще? Кажется, ничего страшного он больше сделать не успел…

— Телемах, — начала Пенелопа, — этот новенький мальчик, с которым ты подружился, спартанец…

— Стратоген?

— Да, кажется… Он не наркоман?

Телемах поморгал, спросил:

— С чего ты взяла?

— Нет, ты ответь, — настаивала Пенелопа.

— Не знаю, — с некоторым раздражением сказал Телемах. — Что, я буду людям такие вопросы задавать? Он спортсмен. Лучший аэроболист в нашей школе.

— Ясно, — вздохнула Пенелопа. — Телемах, Эвриклея недавно стирала твой хитон и нашла в кармане шприц…

— Ну и что? — сказал Телемах. — Мало ли разной дряни я в карманах таскаю. Помнишь, во втором классе ты у меня гранату отобрала, которая с войны осталась? Ну, помнишь, я в лесу откопал?..

— Подожди, — сказала Пенелопа. — Не уходи от темы. Телемах, признайся честно, — ты колешься?

— Да ты что, мама?!

— Хорошо. Зачем тогда шприцы?

— Да это не мои, — сказал Телемах, чтобы не особенно думать.

— Ясно, — сказала Пенелопа. — А как насчет того, который у тебя в заднем кармане?

Телемах сообразил, что в заднем кармане джинсов действительно контурируется шприц на 5.0, причем так отчетливо, что спутать его с чем-либо, наверное, невозможно.

— Так что? В школе по химии задали? — Пенелопа делала вид, что саркастически улыбается, но на самом деле в ее голосе чувствовались слезы. — Я долго смотрела на все это сквозь пальцы, думая, что все это детские шалости, что ты еще маленький. А ты, оказывается, становишься подростком, Телемах, причем трудным!

Телемах понял, что гнуть дальше в том же духе — значит расписаться в том, что ты наркоман.

— Мама, — сказал он, — честное пионерское, я не колюсь. Почему ты мне не веришь? Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

— Хорошо, Телемах. Тогда объясни связно, что это значит — ты возвращаешься домой с характерными симптомами ломки, я выхожу на несколько минут, — и уже все в порядке: ни тошноты, ни головной боли, никаких проявлений. Что тут можно подумать?

До Телемаха, наконец, дошел юмор ситуации. Он рассмеялся, чем привел маму в легкое замешательство, и сказал:

— Ладно, я не хотел тебя расстраивать… Мам, ну какие это «характерные симптомы ломки»? Это обычная неспецифическая реакция организма. Еще этот открыл, ну, который концепцию стресса разработал, как его… А! Селье, канадский ученый прошлого витка…

— Пожалуйста, ближе к делу, — строго сказала Пенелопа.

— Я плавал на соседний остров, там, где была ТЯЭС, и замазался, — на одном дыхании выдал Телемах.

— Насколько я знаю, — в полном недоумении глядя на него, заметила Пенелопа, — «замазаться» — это и значит «принять наркотик».

— Нет, это «вмазаться». А «замазаться» — это… ну, — он подумал, как бы попонятнее сказать. — «Схватить дозу».

Пенелопа терпеливо ждала.

Телемах с трудом выкопал в памяти подходящее общеупотребительное слово, понятное не только специалистам-радиологам, и с облегчением сформулировал:

— Облучиться.

— Всемогущий Кронион! — воскликнула Пенелопа. — Зачем тебя туда понесло?! Кроме того, у тебя еще, оказывается, проблемы с греческим языком — вот никогда бы не подумала? Впрочем, понятно, это дедушка Лаэрт на тебя так влияет. Это все его опыты с гигантской кукурузой, виноградом с генами лягушки и витаминизированной хлореллой.

— Мам, да уже все нормально, — сказал Телемах. — Меня Аполлон вылечил.

— Ну вот! — Пенелопа всплеснула руками. — Мало того, что Афина с тобой нянчится, ты еще и других бессмертных от дел отрываешь!

— Мама, пожалуйста, не сердись на меня, я больше туда не поплыву, обещаю…

— Телемах, — сказала Пенелопа, обнимая его, — сынок, пообещай мне, что никогда в жизни не будешь колоться и лазать по радиоактивным развалинам. Не расстраивай своих родителей. Что я напишу папе на фронт?

— Мама, я не колюсь, — сказал Телемах, вырываясь. — Наркоманов в космонавты не берут.

— Космонавты?! — воскликнула Пенелопа. — Забудь о космонавтике! Даже и не думай! Хватит с меня и твоего отца! Пообещай мне, что никогда не станешь космонавтом!

Телемах опустил глаза и помотал головой.

— Извини, мама, я уже выбрал себе профессию.

— Еще десять раз передумаешь, — сказала Пенелопа поспешно. — В детстве все мечтают стать космонавтами.

— Да мне тринадцать лет скоро, — сказал Телемах. — Я уже все решил.

— Вот погоди, сорванец! — потеряла терпение Пенелопа. — Вернется папа, будет тебя пороть!

Она резко поднялась и пошла на кухню разогревать суп.

— Мама, — сказал Телемах, — не обижайся на меня, пожалуйста. Я очень стараюсь тебя не расстраивать, но у меня плохо получается.

— Я не обижаюсь, — Пенелопа улыбнулась и погладила сына по голове. — Садись есть. Ты, наверное, ужасно проголодался.

Телемах без обычного сопротивления съел тарелку чечевичного супа, жареную рыбу с овощным салатом, кукурузную лепешку и выпил компот.

— Мам, я не говорил — у нас завтра общешкольная эстафета, приходи посмотреть, если хочешь.

— Спасибо, — улыбнулась Пенелопа, — приду. А в честь чего эстафета? К какой-то космической дате? К годовщине стыковки «Союз»-«Аполлон»?

— Нет, это в июле было. А у нас бег с факелами в честь Прометея.

— А-а! Я совсем забыла. Может быть, стоит провидеофонить дедушке Лаэрту? Он, наверное, тоже не откажется посмотреть.

— Нет, он мне говорил, что не сможет прийти. Сослался на то, что у него сейчас очень напряженное время. На самом-то деле, мне кажется, он думает, что я буду стесняться… И ты же знаешь, что он не любит бывать в городе. Ворчит, что от орнитопланов и фотобомилей плюнуть некуда, а пешеходов надо уже заносить в Красную книгу… Ладно, я пойду уроки делать. Спасибо, мама.

Телемах пошел в свою комнату. Полистал дневник, удостоверился, что на завтра задано только сочинение, параграф по философии и задачки на электролитическую диссоциацию, и засел за комп — играть в «Аргонавтов». Дошел до самого поганого места, Сциллы и Харибды, выпустил голубя и уже собрался провести корабль, как рядом возникла Афина.

— Та-ак, — произнесла она. — Развлекаемся? А уроки мы выучили?

Телемах от неожиданности влепился в скалу и проиграл.

— Сделали, сделали, — сказал он, выключая комп. — У тебя что — других дел нет, только за мной следить?

— У меня сегодня отгул, — пояснила Афина. — Впервые за последние триста лет, так что я отдыхаю. А педагогика — это мое хобби.

— Какой ужас! — искренне сказал Телемах.

— Ладно, умник, раз так, покажи мне свое задание по химии.

Телемах раскопал в столе тетрадку и спокойно дал ее Афине. Та покряхтела, припоминая школьную программу, и была вынуждена признать, что все решено верно. Потом она спросила:

— А сочинение у тебя готово?

— Еще в воскресенье написал, — ответил Телемах. — Тема такая избитая — «Герой нашего времени». Я сначала хотел про Гагарина написать, а потом подумал, что слишком уж тривиально получается, и написал про Геракла.

— Ладно уж, сочинение я у тебя проверять не буду. Что ты пишешь грамотно, это я знаю, а за смысл сам отвечай. А как насчет философии?

— Да у меня этот Парменид с его дурацкой концепцией бытия вот где сидит! Бытие, видите ли, есть, а небытия, соответственно, нет! Бытие и мышление тождественны — это вообще полный улет!

— Что ты на него взъелся? — с недоумением спросила Афина. — Чем эта гипотеза хуже других?

— Сказал бы я тебе… Если бытие и сознание тождественны, то, грубо говоря, героиновые галлюцинации и, допустим, квантовая механика — это принципиально одно и то же! Как тебе это, а? Неслабо?

— Н-да… — сказала Афина, и, подперев голову рукой, глубоко задумалась.

— Тогда подумай, сколько всякого бреда существует! — продолжал Телемах. — Эфир — ради бога, вечный двигатель — нет проблем, телепатия — раз плюнуть!

— А еще всякие там плоские земли на трех китах, изнакурножи, привидения, кентавры, боги… Ой, что-то я не то говорю, — спохватилась Афина.

— Да нет, все правильно. Ненавижу метафизику. Слава богу, что человечество в конце концов пришло к материалистической диалектике.

— Фи, капитан! — скривив рожу, изрекла Афина. — Мне марксизм совсем не нравится, марксисты утверждали, что бога нет.

— А ты уж и обиделась! — ухмыльнулся Телемах. — Не волнуйся, они не тебя имели в виду.

— Да? А кого же?

— Ну, в их времена был совсем другой бог. Такой, знаешь, прикидывался добреньким, идеями гуманизма прикрывался, а в это время поддерживал великих инквизиторов и фюреров всех мастей, втравливал людей в войны, доказывал, что космические полеты невозможны и старался убедить человечество, что жизнь — это помойка, а истинное счастье возможно только в загробном мире, да и то только для тех, кто «хорошо себя вел» при жизни.

— Это в Аиде, что ли? — с недоверием спросила Афина. — Запихнуть бы этого умника самого в Аид, посмотрела бы я на него! Это ж надо — людям такую откровенную дезу гнать! Он что, неграмотный, «Одиссею» не читал? Там же тень Ахилла греческим языком сказала…

— Ну вот, я и говорю, тупой был бог, жадный, жестокий. Разве можно было такого терпеть? Вот народ и устроил революцию.

— Да уж, — согласилась Афина, — это вполне понятно. Впрочем, по моему глубокому убеждению, каждый народ имеет таких богов, которых он заслуживает.

— Так я пойду, поиграю? — спросил Телемах. — У меня ведь все уроки готовы.

— На твоем месте я бы пораньше легла спать, дружок, — заявила Афина. — У тебя завтра эстафета, ответственный день.

— Знаешь, Афина, я хотел тебя попросить…

— Ну конечно, я буду болеть за вашу команду! — тут же заверила Афина. — И, разумеется, по мере возможности, помогу вам выиграть.

— Ты дослушай, — перебил Телемах. — Мы этого как раз не хотим!

— Что-то я не въезжаю! Вы не хотите победить?

— Нет, мы хотим победить, только честно, понимаешь?

— Ну ты даешь, дружок! Разве с моей помощью — это не честно?

— Конечно, нет. У всех должны быть равные шансы на победу. Короче, не вмешивайся, Афина, ладно?

— Нет, этого мне никогда не понять! — сказала Афина с раздражением. — Ну и дети растут! Их не устраивает сотрудничество с богами — ничего себе! Когда смертные не понимают богов — это в порядке вещей, но наоборот — это, извините, нонсенс! — она окинула Телемаха негодующим взглядом и исчезла, не попрощавшись.

Ночью Телемаху снились кошмары. Как будто он сдает последний решающий экзамен перед космическим полетом. А в экзаменационной комиссии вся элита: Зевс, Аполлон, Афина, Королев с Гагариным, еще кто-то из бессмертных. И Телемах стоит перед ними, как на допросе.

— Ну что ж, дружок, подготовлен ты, я вижу, неплохо, — говорит Зевс, благожелательно улыбаясь. — А ну-ка, Аполлон, задай ему какой-нибудь вопрос из физики.

Аполлон, посмеиваясь, спрашивает, почему вода в невесомости принимает форму шара. Телемах бодро отвечает про наименьшую площадь поверхности при данном объеме, а, следовательно, и наименьшую свободную энергию. Аполлон машет рукой: вопрос простой и всем понятно, что Телемах знает.

— Конечно, — удовлетворенно гудит Зевс. — А ну-ка, Сергей Павлович, раз уж Константин Эдуардович приехать не смог, спросите-ка у него что-нибудь из астрономии.

Королев, видно, в хорошем настроении, потому что он тоже задает легкий для Телемаха вопрос об удельной энтропии Вселенной. Телемах увлеченно рассказывает о законе сохранения барионного заряда, про отношение числа барионов к числу фотонов, аннигиляцию, переходит, в конце концов, к антропному принципу, начинает цитировать академика Зельдовича. Комиссия слушает его со скучающими улыбками, поглядывает на часы, потом Королев прерывает Телемаха, говоря, что это уже к данному вопросу мало относится.

— Что ж, неплохо, — констатирует он. — Уверенно, хотя и несколько путано.

Зевс благосклонно кивает, поглаживая окладистую бороду. Гагарину, видимо, надоедает эта тягомотина, потому что он просит Телемаха прочитать любимое стихотворение. Телемах смущенно говорит, что еще с утра у него точно было несколько любимых стихотворений о блокаде, но сейчас у него от страха все из головы вылетело, и он помнит только «Илиаду».

— Ну что же, расскажи, что помнишь, — хитро улыбается Зевс.

Телемах начинает читать, в районе второй песни его прерывает Афина и задает заранее приготовленный срезовый вопрос:

— А в каких еще известных стихотворных произведениях рассказывается о сражении за населенный пункт?

Телемах, ясно осознавая, что несет чистую рениксу, тем не менее, отчаянно декламирует первое, что приходит в голову:

— «Стояли со взрослыми рядом мальчишки у стен Ленинграда. Им было всего лишь двенадцать, но были они ленинградцы!»

Афина смотрит на него в упор, постукивая пальцами по столу, ждет. Остальные члены комиссии в некотором замешательстве.

Телемах собирается с мыслями и продолжает:

— «Было дело под Полтавой, дело славное, друзья, мы тогда рубили шведов под знаменами Петра…»

— Гм… — неопределенно произносит Афина. — Это уже ближе, но я не совсем то имела в виду…

— Может, «Бородино»?! — осеняет Телемаха.

— Правильно, — удовлетворенно говорит Афина. — Наконец-то! А теперь докажи, дружок, что в обоих произведениях авторы описывают один и тот же патриотизм, который движет бойцами.

Телемах начинает лихорадочно соображать и просыпается в холодном поту. На улице уже солнышко, шум деревьев и моря. Остается только встать и бежать на зарядку.

Телемах выскочил из дома, свистнул Арго. Собака, зевая, выползла из будки и потрусила рядом. Они проскочили мимо одиноко торчавшего на окраине недостроенного небоскреба торгового центра, задуманного в качестве высотной доминанты острова с моря. Сколько Телемах себя помнил, этот несчастный небоскреб все не могли достроить. То грунт под ним просядет, то грунтовые воды затопят подземные помещения, то кремнопласт признают несоответствующим экологическим нормам, то еще какие-то заморочки. Местные, понятно, ругали небоскреб на все лады, ворча «превращают Итаку черт знает во что! В, прошу прощения, Манхеттен!»

Они побежали вдоль моря через каштановую рощу. Телемах перескочил с разгону через быстрый холодный ручеек с каменистым дном, очень неудачно приземлился на что-то острое, поранил ногу. Оказалось, обломок микросхемы. Телемах с досады зашвырнул его подальше в заросли орешника и, хромая, побежал дальше. Арго суетился вокруг, стараясь чем-нибудь помочь. На стадионе за рощей тренировались космонавты. Они, как обычно, перекинулись с Телемахом парой фраз. Телемах поинтересовался, что там с Троей, потому что не успел еще сегодня послушать новости. Космонавты сказали, что все, как всегда — продолжают бомбить, ночью закоротили Троянскую термоядерную электростанцию графитовыми бомбами. «Ох, доиграется Агамемнон, — подумал Телемах. — Наглый, как танк!» Он помахал космонавтам и рванул дальше. Все-таки, он уже выдохся, а пробежал всего-то стадий пятьдесят… А на эстафете придется выкладываться, никуда не денешься.

Он заметил в стороне от тропинки под одиноким кедром куртинку каких-то светло-желтых мелких цветочков, смахивающих на свербигу, свернул, сорвал веточку, чтобы дома идентифицировать по справочнику.

— А-а, — неожиданно послышался сзади ехидный голосок, — цветочки собираем?

Разумеется, это была Реогения, ну кто же еще?

— Привет, — натянуто улыбнувшись, сказал Телемах. — Ты что здесь в такую рань?

— Ролики обкатываю, — с готовностью сообщила Реогения. — Предки подарили. У меня вчера д. р. был. Прикольные, да?

— Крайне, — сухо сказал Телемах. — Поздравляю.

— Дай цветочек посмотреть, — сказала Реогения. — Фу, какая гадость. Ненавижу крестоцветные. А зачем это тебе?

— Просто так. Идентифицировать.

— А зачем? — спросила Реогения, вертя в пальцах несчастный цветок.

— Ну, не знаю. Если это свербига, то из нее салат можно делать…

Реогения сначала выпучилась на Телемаха, как на последнего придурка, потом сказала:

— А-а, тебя, бедненького, во «Времени» напугали, что Троянская война перерастет в мировую? Ты уже собрался жить в блокадном Ленинграде?

Ох, была бы Реогения мальчишкой, с каким бы удовольствием Телемах надавал ей по шее, не посмотрел бы, кто ее папочка!

— Да, я тебе уже говорила, что у тебя клевый прикид? — продолжала Реогения.

Это она про шортики цвета «металлик» а-ля Максим Каммерер, футболочку с вылинявшей олимпийской символикой, честно выигранную в прошлом году, и полное отсутствие всякой обуви. Издевается, конечно, аскарида. Телемах промолчал, сдержался. Арго мирно пасся в траве неподалеку, ловил кузнечиков. Делал вид, что не замечает, как Реогения смеется над его хозяином. Пес считал, что плохих людей не бывает.

Реогения осталась недовольна тем, что Телемах не ответил. Она небрежным жестом швырнула в канаву несчастную свербигу и заявила:

— Не, Телемах, паста эти твои цветочки. Вот ты знаешь, как травка выглядит?

— Какая травка? — наивно спросил Телемах.

— Вот ведь тундра дремучая! — ухмыльнулась Реогения. — Нет, ты безнадежен. Клинический случай.

— А! — осенило Телемаха. — Эта, которая ТГК? Так бы и сказала! Которая с такими тонкими резными пятилопастными листьями?

Он покрутил растопыренной пятерней.

— Ого! — Реогения посмотрела на Телемаха в некотором обалдении. — Да ты прямо ас! Может, еще покажешь, где растет?

Телемах изобразил хитрую ухмылку и заявил:

— Места надо знать!

Реогения отстала. Наверное, прониклась уважением.

— А ты новость слышал? — спросила она.

— Ага! Наши собаки троянскую ТЯЭС коротнули…

— Да нет, я не про то, — с досадой отмахнулась Реогения. — «Аргонавты» новый прострельный хит выбросили — «Два зеленых солнца», слышал?

— Не-а, — ответил Телемах.

Зеленых звезд не бывает, это дошколенку ясно. Нет такого спектрального класса.

— Хочешь послушать? — Реогения похлопала ладонью по плееру, прицепленному к поясу. — Классная вещь, не пожалеешь!

— Хорошо, давай, — Телемах нацепил наушники и, когда Реогения отвернулась, переключил плеер на радио и отыскал на шкале диапазона частоту «Радиогалактики».

Там сейчас как раз транслировали игру «Эрудит». Какого-то чайника-эрудита посадили в лужу срезовым вопросом: «Кто из космонавтов первым вышел в открытый космос?» Чайник сопел, мучился и, судя по всему, решал, сказать ему, что это был Гагарин, или уж не позориться? Ведущая начала изо всех сил чайника вытягивать, задавая наводящие вопросы. Она уже и название корабля сказала («Восход-2»), и позывные экипажа («Алмаз»), но чайник или упорно молчал, или нес откровенную дезу. Когда ведущая сообщила, что космонавт этот, ко всему прочему, был еще и художником, Телемах не выдержал и прошипел: «Да Леонов же, массаракш, Леонов!»

— Что? — удивленно спросила Реогения.

Телемах вспомнил, что от него ждут реакции на «прострельный хит».

— А-а, да, — сказал он, выключив плеер и вернув его Реогении. — Круто. Убойно. Уль-лет.

— Пошли купаться, — предложила Реогения.

— Извини, у меня еще двадцать стадий по плану, — бодро заявил Телемах. — Арго, пошли.

— А-а, ты тренируешься… В последний день, да?

«Тебе-то не бежать», — подумал Телемах. Как говорит их педоном, «легче ржать, чем бежать».

— Ну-ну, — сказала Реогения. — Дерзай. Может, выиграешь олимпиаду — золотую статую в Олимпии поставят.

— Салют, — сказал Телемах и рванул вдоль моря, не дожидаясь продолжения. Гидра, честное слово!

Море сегодня было беспокойным, серо-синим с крупной рябью. Арго купаться не пошел, предпочел шастать по берегу, обнюхивая водоросли. Телемах заплыл далеко, из глубины появились дельфины. Они поговорили с Телемахом о рыбе, о теории океанического биогеоценоза Званцева, довезли Телемаха до берега, высадили и, пожелав успеха в эстафете, длинными серыми тенями исчезли под водой.

К завтраку Телемах почти не опоздал, чем приятно удивил маму.

— Доброе утро, — сказала она. — Неужели ты наконец-то научился рассчитывать свое время?

— Доброе утро, — отозвался Телемах. — Я включу новости?

— Да, конечно. И садись завтракать.

Телемах нашел пульт, включил «Самсунг», сыпанул в миску «Келлогс Фростерс» и залил принесенным Эвриклеей парным молоком.

С экрана энергичный журналюга вещал о том, что ночью на Трою было сброшено еще несколько графитовых бомб, и Троянская ТЯЭС выведена из строя, на что троянцы ответили демонстрацией протеста. Показали демонстрацию: мирные жители размахивали портретами Агамемнона, перечеркнутыми свастикой, лозунгами типа «Блицкриг затягивается?», «Бьем гада у стен Ленинграда» и «Ленинградцы умеют сражаться», красными флагами и голубями на палочках.

— Какая наглость, — сказала Пенелопа. — Можно подумать, мы ведем несправедливую захватническую войну! Всем известно, что Афина на нашей стороне.

Телемах не был воспитан в таком патриотическом духе, поэтому он сказал:

— Агамемнон, конечно, гад, в этом я с ними полностью согласен. По-моему, скоро дело дойдет до остракизма…

— Возможно, это и так, — строго сказала Пенелопа. — Но это не дает права всяким троянским собакам отождествлять себя с блокадным Ленинградом.

Телемах промолчал, он вообще был против всяких войн. Он был за мирный космос.

— Они забыли, с чего все началось, — сказала Пенелопа с возмущением.

А началось все действительно не очень красиво. На свадьбу Пелея и Фетиды, будущих родителей героя Ахилла, были приглашены все боги, а про Эриду, богиню раздора, то ли забыли в спешке, то ли ее комп заглючил, и приглашение по электронной почте не дошло, то ли ее специально не стали приглашать, чтобы не портить праздник. Эрида, обладающая ужасным характером, конечно, смертельно обиделась и, разумеется, решила отомстить. Она все же приперлась на свадьбу без приглашения, прихватив с собой портативный ноутбук фирмы «Эппл», села в сторонке и с независимым видом принялась увлеченно играть в «Дум».

Проходившая мимо Афродита надменно заметила, что лично она не понимает, как богиня может играть в такой бред. Гера, которая особым интеллектом не отличалась, но в «Думе» доходила до шестнадцатого уровня, сказала, что ни черта Афродита не понимает в колбасных обрезках.

— Ну не ссорьтесь, не ссорьтесь, — сказала Эрида. — Сегодня ведь праздник. Если тебе, Афродита, не нравится «Дум», у меня есть игрушка получше, я ее только вчера дописала. Называется «Троянская война». В ней могут участвовать одновременно от двух до нескольких тысяч человек. Хотите сыграть?

— Только чур — я за землян! — заявила Гера.

Они начали играть, собрали вокруг себя кучу болельщиков. Борьба шла с переменным успехом, потом Афродита начала выигрывать, чем ужасно разозлила Геру.

Афина, которой Зевс как любимой дочке поручил развлекать гостей, как раз собиралась показать фокусы и провести викторину «Знаешь ли ты свой город» с призами, но оказалось, что все сгрудились у компа, подбадривают играющих и не обращают внимания на несчастного массовика-затейника. Афина пролезла в центр толпы, намереваясь вырубить комп и разогнать стихийное сборище, но Гера завопила:

— Нет, нет, погоди, я должна выиграть, я только во вкус вошла! Щас я ее сделаю!

Победой, там, разумеется, и не пахло, просто Гера не хотела признать, что Афродита выигрывает.

— Дай-ка, я тебе помогу, — сказала Афина, беря джойстик. — Сейчас увидите, как работают профессионалы! Э-э, да кто так игры программирует. Вот здесь надо все переделать. Эти баррикады тоже никуда не годятся. Этот прием с деревянной зверюгой неплохо придуман. Но почему ты, Эрида, выбрала именно корову? Не лучше ли сделать… ну-у, скажем, коня?.. А это разве уличные бои? Нет, здесь все надо в корне менять… Уж кто-кто, а я в войнах кое-что понимаю!

Афина продолжала брюзжать, цепляясь ко всяким мелочам, но, тем не менее, они с Герой начали теснить Афродиту. И тут на самом интересном месте у компа сдохли батарейки.

— Ну-у, мы так не играем! — в один голос взвыли богини и начали спорить, кто победил.

Эрида сидела в уголке и в полном удовлетворении потирала руки: свадьба была испорчена. Боги не могли прийти к единому мнению, кто же победил, и тогда Гера, Афина и Афродита решили спросить у незаинтересованного лица.

Они, как снег на голову, материализовались посреди офиса процветающей компьютерной фирмы «Приам и сыновья» на планете Ноили. В офисе сидел программист Парис и, уставясь в экран, искал ошибку в программе на бейсике.

— Эй, смертный, а ну ответь, кто из нас выиграл? — прогремела Гера голосом злых пришельцев из американских мультиков.

Парис посмотрел на них без всякого удивления, не говоря уж о подобающем благоговейном трепетании, почесался, зевнул и, так как типом был до крайности безыдейным, заявил:

— Найдете мне ошибку — скажу.

— А может, тебе еще и программу написать? — с неприязнью осведомилась Афина. — В двести двадцатой строке запятую поставь, чайник.

— А ведь и правда! — сказал обрадованный Парис. — Ладно, спасибо.

Он окинул богинь оценивающим взглядом и нагло спросил:

— А что мне за это будет?

— Ошибку тебе нашли? Нашли! Так что отвечай и не тяни, — распорядилась Афина. — Ну, так уж и быть, если хочешь, могу научить тебя обыгрывать любой комп в какую угодно игру.

— А я могу тебе по дружбе подкинуть пару кодов швейцарских банков, — сказала Гера. — Если, конечно, тебе нужны деньги. А если нет, тогда могу по секрету сказать код доступа к ядерной кнопке. Надеюсь, мировое господство тебя устроит?

— Ну а я, если, конечно, признаешь, что я победила, — сказала Афродита, — могу дать тебе адресок в Интернете самой красивой в мире девушки.

Парис опять почесал в затылке, подумал и решил:

— Да ну, выигрывать у компов мне ни к чему. Если захочу, я и сам могу так изменить любую программу, что каждый дурак сможет выиграть.

— Ой-ой, — презрительно заметила Афина. — Да ты и микрокалькулятор не запрограммируешь!

— От богатства и мирового господства я бы, конечно, не отказался, — продолжал Парис. — Но ведь это ребенку ясно, что за взлом кодов банка или, тем более, министерства обороны, меня сразу посадят без лишних разбирательств. Что в мои планы никак не входит. Так что, Афродита, считай, ты победила.

— Ура! Ура! — Афродита запрыгала по комнате.

Афина и Гера стояли злые и надутые.

Несмотря на победу Афродита все же решила проучить Париса. Разбрасываться адресами самых красивых девушек она не стала и подсунула Парису адрес странички первой попавшейся девушки, некой Елены с планеты Адаллэ. Парис посмотрел на фотографию, и Елена ему не понравилась. Девчонка как девчонка. И что только Афродита в ней нашла. Впрочем, чтобы не обижать богиню, он послал Елене по электронной почте письмо. Елена ответила. Они познакомились, у них завязалась переписка, Елена оказалась интересной собеседницей, благо общих тем для разговора у них было предостаточно: Елена тоже работала программистом в ведущей адэллийской фирме «ASA». Выяснилось, что она очень умная девушка и, кроме того, дочь Зевса. Оказалось, что она автор нескольких нашумевших недавно пакетов прикладных программ. Но в родной фирме ее талант не ценят, в должности не повышают, заставляют работать шесть дней в неделю, отпуск дают зимой и платят не слишком-то много. Парис проникся сочувствием и уважением и предложил Елене перейти работать в их фирму. Он поговорил со своим папочкой Приамом, и тот с радостью согласился.

Вначале в «ASA» почти не заметили отсутствия Елены, но когда «Приам и сыновья» начали выпускать одну за другой новые супермассовые программы и их прибыли резко возрасли, как-то неожиданно выяснилось, куда делась Елена. Тогда «ASA» в программе новостей прилюдно обвинила компанию «Приам и сыновья» в коррупции, подкупе, переманивании перспективных сотрудников и всех остальных смертных грехах. После этого выступления между двумя компаниями установилось состояние необъявленной войны, которое как-то само собой переросло в противостояние Ноили и Адаллэ. В конце концов, руководитель «ASA» Менелай предъявил ультиматум: или «Приам и сыновья» завтра же выдадут Елену, или он, Менелай, вышлет к Ноили эскадру крейсеров и планетолетоносцев с грузом термоядерного оружия в несколько тысяч мегатонн. Ноилийцы плюнули на этот ультиматум, наивно понадеявшись, что эпоха звездных войн давно канула в Лету, и наступила эра гуманизма. И не угадали.

Менелай свое обещание выполнил в точности. Срочно сформировали небольшую армию из сотрудников «ASA», командование которой поручено было заместителю директора брату Менелая Агамемнону. Утром на столицу планеты Ноили город Трою были сброшены первые бомбы.

С тех пор война продолжалась уже почти двенадцать лет, о первоначальной ее причине обе стороны практически забыли и воевали из чисто принципиальных соображений — кто кого. Елена с Парисом давным-давно поженились и жили счастливо, у них родились две дочки. Фирма «Приам и сыновья» выпускала все новые и новые эффектные программы, в «ASA» за эти годы пришло много молодых перспективных программистов, и она тоже не бедствовала, оставаясь лидером в своем регионе.

Тем не менее, война продолжалась. Правда, человеческих жертв за все двенадцать лет не было, особых разрушений в Трое — тоже. Но сложилось так, что ноилийцы выглядели невинно обиженными страдальцами, а адаллийцы — коварными агрессорами, тем более, у их главнокомандующего Агамемнона отмечалась некоторая склонность к садизму — он не раз предлагал разбомбить Трою до основания, отбросив ложный гуманизм. Никто, правда, эти его идеи не поддерживал, и Агамемнону приходилось соглашаться с мнением большинства. Адаллийцы его немного побаивались, о нем ходили ужасные слухи вроде того, что ради продолжения войны он принес в жертву богам родную дочь и тому подобные сплетни. Были, правда, и такие, кто Агамемнона откровенно не боялся и не уважал, например, командир эскадрильи планетолетов Ахилл.

Это вообще был очень странный тип, бесстрашный, то ли уверенный в своем бессмертии, то ли, наоборот, камикадзе. Никакого отношения к фирме «ASA» он не имел и пошел на войну просто так, добровольцем. Для него война была разрядкой, чем-то вроде компьютерной игры. Среди адаллийцев его уважали, так как на счету Ахилла было множество удачных операций, но старались держаться на расстоянии. Друзей у Ахилла совсем не было за исключением Патрокла, с которым они дружили, кажется, с детского сада. Ахилла никто не понимал, смотрели на него косо и поговаривали, что он то ли наркоман, то ли бессмертный с психическими отклонениями.

Еще среди адаллийских военачальников были такие герои, как Диомед, который зарвался настолько, что не побоялся вступить в бой с Афродитой, и, более того, Аресом, которые воевали на стороне троянцев. Ареса он серьезно ранил, и, что самое удивительное, это сошло ему с рук, потому что он считался любимчиком Афины. Еще были два Аякса: Теламонид, двоюродный брат Ахилла, патриот, честный и смелый товарищ, сильный и добрый великан, и Оилид — наглый, распущенный и подленький, прикидывавшийся, однако, справедливым. Они были закадычными друзьями, везде ходили вместе, и Аякс Теламонид всегда защищал Аякса Оилида, убеждая всех, что на самом деле он гораздо лучше, чем кажется. Кроме того, в армии адаллийцев были такие герои, как Филоктет, Протесилай, Сфенел, про которых постоянно писали в газетах, известный мудрец Нестор, глубокий старик, современник аргонавтов, и, конечно, папа Телемаха Одиссей, командир крейсера. Он был вынужден принять участие в войне только потому, что Елена оказалась двоюродной сестрой Пенелопы. Еще перед началом войны он как руководитель группы парламентариев, посланной на Ноили, пытался уладить дело мирным путем, однако руководители обеих конкурирующих фирм на компромисс не пошли. Одиссей попытался откосить от армии, прикинувшись сумасшедшим, но этот номер не прошел, и он был вынужден, оставив на Адаллэ Пенелопу и новорожденного Телемаха, лететь через половину Галактики ради каких-то крайне сомнительных целей.

Разумеется, за двенадцать лет эта треклятая война осточертела обеим сторонам, и, если троянцам деваться было некуда, в лагере адаллийцев то и дело вспыхивали стихийные митинги, заканчивающиеся, как правило, призывом плюнуть на все и лететь домой. На одном из таких митингов на импровизированную трибуну вскочил планетолетчик Терсид и завопил:

— Хватит! Мы тупеем на этой войне, и я не допущу, чтобы мы расквасились!

— Правильно! — поддержали его. — Надоело все, домой хотим! Смешно воевать с этими несчастными ноильцами только из-за того, что они пишут на паскале те программы, которые мы пишем на Си!

Тогда на трибуну поднялся Одиссей, аккуратно подвинул Терсида в сторону и сказал:

— Ребята, это понятно, что все мы хотим поскорее вернуться домой. И я в том числе. Но если уж мы ввязались в эту проклятую войну, мы должны ее выиграть. Потому что сейчас мы создаем историю. Потом про эту войну напишут в школьных учебниках. Мы можем, конечно, развернуться на сто восемьдесят градусов и с чистой совестью лететь домой, потому что не видим ни малейшего смысла в продолжении войны, а скажут — скажут, что мы просто струсили. У меня все. Спасибо за внимание.

Адаллийцы почесали в затылках, повздыхали и разошлись, решив, что улететь домой всегда успеется.

У троянцев не было такого множества отважных героев, как у их противника. Фактически единственным серьезным бойцом был командующий Троянским фронтом Гектор. Его папочка Приам не мог управлять обороной города, так как был слишком стар, его многочисленные сыновья не отличались особой храбростью, а многие из них еще не достигли призывного возраста, поэтому народное ополчение троянцев пришлось возглавить Гектору как самому старшему. Горожане были плохо вооружены, абсолютно не подготовлены к войне, но, тем не менее, патриотично настроены, и в первые годы преимущество было на стороне ноилийцев.

Однажды несколько тяжелых планетолетов-бомбардировщиков под командованием Ахилла вылетело бомбить город. Им на перехват поднялась эскадрилья истребителей Гектора. Завязался воздушный бой. Ахилл не успел выбросить бомбы, а кидать их куда придется он не хотел, чтобы не угробить мирных жителей. Его попытались взять в двойные клещи, но Ахилл вывернулся и рванул к объектам. Ему наперерез выскочил один из истребителей, развернулся и пошел на таран. Отворачивать он, похоже, не собирался. «Ладно, — подумал Ахилл. — Посмотрим, у кого нервы крепче».

Пока они неслись навстречу друг другу, на Олимпе в суматохе решали, что бы такое сделать, чтобы предотвратить столкновение. Зевс сидел на своем троне в позе мыслителя, барабаня пальцами по подлокотнику и изо всех сил морща лоб.

— Ну давай, папа, придумай что-нибудь! — суетилась вокруг Афина. — Они же угробят друг друга!

— Я думаю, думаю, не приставай, — отвечал Зевс. — А что если… Нет, это ерунда…

— Дорогой, тебе осталось на размышления не больше двух с половиной секунд, — заметила Гера.

— Еще куча времени, я успею. Может, перенести их в параллельные миры? Аполлон, что скажешь?

— Не пойдет. Еще аннигилируют…

— Ну так ты поищи подходящий!

— Да некогда уже!

— Все, хватит! — Афина решила действовать на свой страх и риск. — Гермес, Ирида, вы — самые быстрые. За мной! — они зависли над Троей. — На счет «три» нультранспортируем их из планетолетов вон туда, на лужайку. Задание ясно? Раз, два, три!

В ту же секунду бледные, с сощуренными глазами и судорожно сжатыми зубами Ахилл и Гектор оказались сидящими на травке. Оба были готовы к смерти. Гектор пришел в себя первым. Он неуверенно покрутил головой и спросил с нервным смешком:

— Это что — Острова Блаженных? Неплохо.

— Щас, разбежался, — сквозь зубы процедил Ахилл.

Рядом появились Афина, Гермес и Ирида.

— О, а вот и Гермес! — сказал Гектор. — Проводник.

— Спокойно, — сказала Афина. — Боги не допустят бессмысленного кровопролития и человеческих жертв. Вы рано себя похоронили. Если вам не терпится выяснить отношения, не лучше ли найти для этого более гуманный способ?

— Например? — с вызовом спросил Ахилл.

— Да хоть вот, — Гермес достал из воздуха бадминтонные ракетки. — Ирида, волан у тебя?

— Сейчас поищу, — Ирида выудила волан. — Вот он. Мы, например, с Гермесом всегда в свободное время играем. Замечательно развивает реакцию, рекомендую.

Гермес вручил им ракетки.

— Ладно, — сказал Ахилл, бодро крутанув ракетку в пальцах. — Сейчас я тебя сделаю!

— Спокойно! — сказал Гектор. — Моторы сожжешь!

Началась резня не на жизнь, а на смерть. Часа через полтора оба выдохлись, но виду старались не подавать. В конце концов Гектор сломался первым.

— Может, перерыв? — спросил он.

— Идет, — согласился Ахилл.

Они сели рядом на пригорке, отдышались. Потом Ахилл сказал:

— А ты прилично играешь, Гектор. Особенно классно смеши бьешь.

— Да ну, ты все равно меня надрал, — махнул рукой Гектор. — О чем говорить…

— Ладно, не загибай, — сказал Ахилл. — Не настолько я лучше играю… Кроме того, я полубессмертный, а ты человек.

— Хорошо, согласен на матч-реванш. Только дай еще минут десять отдохнуть.

Ахилл порылся в многочисленных необъятных карманах своей летной куртки, нашел пару завернутых в газету «Советский спорт» бутербродов с ветчиной и, собираясь перекусить, из вежливости предложил Гектору.

Гектор сглотнул голодную слюну и гордо отказался.

— Да ладно, чего ты комплексуешь, — сказал Ахилл и всучил-таки ему бутерброд. — Ты что, позавтракать сегодня не успел? — сочувственно поинтересовался он, глядя, как Гектор глотал бутерброд. — Понимаю…

Гектор изменился в лице и сдавленно произнес:

— Понимаешь?.. Что ты понимаешь, собака фашистская?! У нас там блокада по вашей милости — забыл?! Ты в курсе, какой у нас хлебный паек на день?!

Гектор задохнулся и замолчал.

Несколько минут они сидели молча, не глядя друг на друга. Потом Ахилл сказал:

— Ну, извини, пожалуйста… Я идиот. Я сначала говорю, а потом уже начинаю соображать… Извини, Гектор, я не хотел…

— Не хотел! Только не надо притворяться, что ты не виноват и вообще тут ни при чем!

— Да нет, я и вправду не знал, что у вас там…

— Да неужели? Ты не знал, что шпротная масса и суп из столярного клея у нас зимой считались деликатесами? Не слышал, что каждый третий — дистрофик, а голодные обмороки на работе — это в порядке вещей?

— Нет, честное слово, нет. Нас Агамемнон об этом не информирует.

— Сволочь — ваш Агамемнон, — сплюнув, сказал Гектор.

— Согласен, — вздохнул Ахилл.

Они снова замолчали, потом Гектор, наконец, сказал:

— Сейчас уже, конечно, гораздо легче, чем зимой. Сейчас травы полно — крапива, лебеда… Скоро овощи будут. Мы весной все свободные от застройки территории — парки, газоны, набережные — овощами засадили. Даже во дворах разобрали булыжники и тоже грядки вскопали…

— Гектор, я что-нибудь придумаю, — сказал Ахилл. — Обещаю. Давай отложим матч-реванш на завтра, договорились? — он вскочил и рванул в сторону лагеря адаллийцев.

К вечеру о положении дел в Трое уже было известно всем и каждому. Адаллийцы ходили злые и возмущенные до глубины души. Агамемнон по такому случаю заперся у себя во флагманском звездолете, на телефонные звонки не отвечал и ужинать не вышел, несмотря на то, что на третье был его любимый финиковый компот с пирожным «Север».

Утром было созвано срочное совещание, в ходе которого было решено разомкнуть кольцо оцепления с южной стороны города, чтобы троянцы могли организовать сообщение с Большой землей. Предложение было с восторгом поддержано большинством голосов «за» при одном «против». В тот же день заработала Дорога Жизни.

Ахилл с Гектором с тех пор стали лучшими друзьями. Каждый вечер в свободное время они играли в бадминтон или болтались по нейтральной полосе, разговаривая о произведениях популярных писателей, квантовой механике, философии, обсуждая героев сериалов, строя планы окончания войны и доводя Агамемнона до тихого бешенства. В обеих армиях началась поголовная деморализация. Воевать уже никто не хотел, адаллийцы внаглую перевозили в Трою продукты, отказывались бомбить город и слушали местные радиопередачи. Во время воздушных тревог, когда стучал метроном, они нарочно делали приемники погромче, чтобы у Агамемнона болела голова.

Когда Агемемнона показали по телеку в новостях, Телемах его даже не сразу узнал. Военачальник за последние дни сильно похудел, осунулся, стал нервным и издерганным. С журналистами он разговаривал крайне раздраженно, напирая на патриотизм и гражданское сознание, которые, по его глубокому убеждению, должны быть у каждого адаллийца и которые неопровержимо свидетельствуют о том, что «наше дело правое».

— По-моему, у него психическое расстройство, — заметила Пенелопа. — Сверхценная идея. Нет, остракизма не избежать…

Телемах допил сок, сказал маме спасибо и сходил в комнату за рюкзаком.

— Мам, приходи сегодня к трем на стадион, — сказал Телемах.

— Хорошо, — ответила Пенелопа. — Не волнуйся, Телемах, все будет в порядке.

— А я и не волнуюсь, — сказал Телемах. — До свидания.

Арго проводил его до калитки, виляя хвостом, и лизнул на прощание в руку — пожелал удачи.

Подходя к школе, Телемах заметил на асфальтовой дорожке свежую белую черту финиша… На секунду он позавидовал тем, кто сегодня не бежит, ведь это по его душу проведена эта черта. А люди идут мимо, торопятся на работу — серьезные, сосредоточенные, как обычно, и никто этой черты не замечает.

— Эй, Телемах, ты что здесь торчишь?! — к нему подбежали Никандр со Стратогеном. — Пойдем скорее, ужасная новость: Реогения, Диофил и вся их остальная команда сговорились с Гермесом. Мы попали, короче.

— Да ну? Ты откуда знаешь?

— Стратоген видел их в раздевалке. Гермес подарил им специальные тапочки с невидимыми крылышками.

— Какая наглость! — Телемах задохнулся от возмущения. — Это нечестно!

— Конечно, нечестно, — сказал Стратоген. — И еще Гермес обещал им какую-то жвачку с экспресс-допингом перед стартом.

— Даже у профессионалов существует такое правило — не нарушать за раз более одного закона Международной федерации легкой атлетики! — сказал Телемах.

— Ты что, думаешь, Гермес слышал когда-нибудь про ИИФА? Он сам себе Санта-Клаус.

— А давайте скажем про это Ментору, и дело с концом, — предложил Никандр.

— Наябедничаем — ты хочешь сказать? — прищурившись, жестко спросил Телемах.

— Но ведь они поступают не по правилам!

— А кто сказал, что будут правила?

— Извини, это не скетч!

— Пойдемте, — сказал Стратоген. — Надо успеть показать наши сочинения Ментору перед уроком. У нас еще уйма времени, придумаем что-нибудь.

Ребята в задумчивости пошли в класс. Ментор как раз разбирался с сочинением Реогении. Судя по его кислому лицу, сочинение было ужасное, как, впрочем, и всегда.

— Еще эта фраза построена недостаточно грамотно, — тактично заметил Ментор, показывая в тетрадь красным карандашом.

Реогения с мученически-тупым выражением следила за ним.

— «Патриот своей родины» — это, строго говоря, тавтология.

Никандр откровенно заржал.

— Спокойно, Никандр, — сказал Ментор. — А о ком написал ты?

— О Диснее, — ответил Никандр и быстро скосил глаза, чтобы увидеть, какое впечатление произвело это на Диофила.

— Интересно! — заметил Ментор. — Ты увлекся мультипликацией или просто решил проявить оригинальность?

— А я решил стать мультипликатором, — заявил Никандр.

— Ага, а на прошлой неделе ты мечтал стать д'Артаньяном, — злорадно напомнил Диофил.

— Ну а у тебя, Стратоген, что?

— У меня Нильс Бор, — ответил Стратоген, доставая тетрадку.

— Ну, это в твоем стиле, молодец. Я всегда считал тебя серьезным мальчиком… Гм, эпиграф, впрочем, слишком уж стандартный — насчет безумной теории…

— Не стандартный, а классический, — поправил Телемах.

— Хорошо, я с удовольствием прочту. А как поживает твое сочинение, капитан Телемах?

— Я написал про Геракла.

В программе произошел незначительный сбой и Ментор, вместо того, чтобы сказать «чудесная тема», сказал:

— Замечательно, Телемах! Будем надеяться, что ты справился с этой темой.

— Можете не сомневаться, — сказал Никандр, чем вызвал окончательный авост программы.

— Я проверю ваши сочинения до завтра, — пообещал учитель. — Так вы бежите сегодня, мальчики?

— Да, конечно, — сказал Телемах.

— Сдавайтесь сразу, — посоветовала Реогения. — У вас нет никаких шансов! Мы вас сделаем!

— Как бог черепаху! — поддержал ее Диофил.

— Может, как Ахилл черепаху? — пошутил Телемах.

— Если тебе так больше нравится, — снисходительно согласился Диофил.

Он понятия не имел о Зеноне Элейском и каламбура, конечно, не понял. Зато его понял Ментор. Он сдержанно улыбнулся и сказал:

— Идите на урок, ребята. У вас сейчас физика, если не ошибаюсь?

— Да, — подтвердил Никандр. — А вы придете за нас болеть?

— Ну, конечно, приду. Спокойной плазмы.

На физике Телемах сидел в полной прострации. Никаких умных мыслей насчет того, что делать с командой подлого Диофила, в голову не лезло, тем более не хотелось думать о гармоническом осцилляторе. Учительница заметила его нерабочее настроение и несколько раз задавала Телемаху элементарные вопросы, на которые он ответил совсем не в тему.

— Да что с тобой сегодня, Телемах? — удивилась она.

— Можно мне выйти? — с глупой улыбкой спросил Телемах.

— Хорошо, выйди. Только недолго, — разрешила учительница.

— Да он быстро, — заверил Диофил с «камчатки». — До метро и обратно. И вернется в норме.

На задних партах довольно захихикали.

— Нет, — сказал Телемах. — Мне не до метро, мне дальше. До W Большой Медведицы.

Банда Реогении улыбалась, как масленичные коты. Телемах поскорее выскочил из класса, пока учительница не передумала и не вернула его на место.

По вестибюлю второго этажа, звонко цокая, туда-сюда бродил друг Телемаха кентавр Дионт.

— Вау! — обрадовался Телемах. — Привет! Ты что — опоздал?

— Что ты! Как можно? — удивился Дионт, остановившись. — Я раньше пришел. Нам сегодня к девяти.

— Вы сегодня бежите? — спросил Телемах.

— Все бегут, — ответил Дионт. — Но для кентавров отдельная эстафета, конечно. А ты что это гуляешь посреди урока?

— Да так, — сказал Телемах, неопределенно покрутив рукой. — Тошно, вот и гуляю.

— Зря, — сказал Дионт. — Волю надо закалять, ты же будущий космонавт.

— С понедельника начинаю новую жизнь, — пошутил Телемах. — Бросаю колоться, драться с Диофилом, начинаю бегать по утрам.

— Глупые шутки, — заметил Дионт.

— «Не стреляйте в пианиста, он играет, как может!» Чувство юмора тоже надо развивать. В космонавты без чувства юмора не берут. Ладно, пока, Дионт. — Телемах хлопнул его по плечу. — Пойду до метро прогуляюсь.

Выйдя из школы, Телемах еще раз посмотрел на белую полоску. Неожиданно навстречу ему из-за угла выскочил Сфенокл, парень из компании Диофила.

— Привет, — сказал он. — Ты, оказывается, дружишь с кентаврами, Телемах? Вот уж не думал.

— Не твое собачье дело, — отрубил Телемах. — Дай пройти.

— Ишь ты! Куда это ты так срочно?

— К метро, — грубо ответил Телемах. — Брысь.

— А чего это ты не на физике?

— На себя посмотри, анацефал.

— Что ж ты не берешь пример со своего шибко идейного друга Дионта, а? Зря, зря.

— Ты оставь Дионта в покое, понятно говорю?

— С чего это вдруг? — ухмыльнулся Сфенокл. — Я тебе уже говорил, что кентавры вообще не люди? А уж те, кто с ними общается…

— Знаешь, я всегда был уверен в том, что ты расист, — сказал Телемах, брезгливо морщась. — Но ты, оказывается, еще и фашиствующий расист…

Он бесцеремонно отодвинул Сфенокла и пошел дальше. Не мешало бы его, конечно, отлупить, но драться с таким — это, извините, руки пачкать.

От школы до метро — четыре минуты в прогулочном темпе. Телемах бесцельно поболтался около ларьков, посмотрел на заоблачные цены и на всякий случай пошарил в карманах хитона. В правом обнаружились два коринфских статера, так называемых «жеребчика», с изображением пегаса на реверсе, эгинский статер с черепахой и наиболее конвертируемая афинская «сова» — серебряный тетрадрахм с изображением профиля Афины на одной стороне и ее символа совы на другой. В левом кармане лежали только магнитная карта и обломок микросхемы. На такую сумму, пожалуй, даже «Орбит» не купишь…

Пока Телемах стоял, раздумывая, какого черта он сюда приперся, сзади кто-то неслышно подошел и осторожно положил руку ему на плечо. Телемах обернулся и увидел Ментора.

— Почему ты не на уроке, мальчик? — спросил он.

— Я… — Телемах сделал вид, что он застигнут Ментором на месте преступления и крайне смущен.

— Я наркотики пришел покупать, — тихо и растерянно закончил он, глядя на Ментора честными голубыми глазами.

Ментор был замечательным человеком, старым другом Одиссея, Телемаха он знал с младенчества, но его черный юмор он так и не научился воспринимать.

— Мальчик, — сказал он, — разве я не учил тебя всегда говорить правду? Пойдем в школу. У вас сегодня важная тема по физике…

Телемах вздохнул и сказал:

— Что я в школе, что я не в школе, толку от меня сегодня мало. Честное слово, я потом сам все прочитаю по учебнику. У меня «Энциклопедия юного физика» есть.

— Гм, — сказал Ментор. — Что же ты предлагаешь, чтобы я разрешил тебе прогуливать уроки?

— Ментор, пожалуйста! — попросил Телемах. — Вы же знаете, что я никогда не прогуливаю просто так. Ну не могу я сегодня. Устал. У меня, наверное, стресс…

— А что скажут твои товарищи — вам в три часа бежать эстафету, а тебя нет, — заметил Ментор. — Они будут волноваться.

— Не будут, — уверенно сказал Телемах. — Они привыкли к моим выходкам, кроме того, они мне доверяют. Я вернусь к трем.

— Ладно, — сдался Ментор. — Иди. Возможно, это ужасно непедагогично, и твой папа, наверное, был бы крайне возмущен такой системой воспитания, но тем не менее.

— Ура! — сказал Телемах. — Спасибо!

Он нащупал в кармане карточку и пошел к метро. Куда ему надо, он еще точно не решил. Наверное, лучше всего — к морю. Он доехал до станции метро «Ионическая», конечной на Океанической ветке.

В двадцати минутах ходьбы вдоль моря, на самом побережье располагалась экспериментальная биостанция дедушки Лаэрта. В молодости дедушка был космонавтом, разведчиком на сверхдальних маршрутах, а когда вышел на пенсию, занялся своим хобби — биологией. Он выращивал еду для дальних перелетов, постоянно экспериментируя и выдумывая что-то новое.

Телемах шел вдоль берега, глядя, как чайки и дельфины сообща ловят рыбу на отмели. Вода была серебристо-синяя, с мелкой рябью, пахло рыбой и водорослями, по камням ползали крабы. Справа по скоростному Приморскому шоссе бесшумно проносились электромобили, обдавая волнами прохладного воздуха, пахнущего озоном.

Неожиданно один из электромобилей самой последней сверхдорогой модели притормозил, из открытого окна высунулась голова Антиноя, папочки Реогении. Он был одет, как всегда, в свой излюбленный малиновый хитон с золотой цепью и, как обычно, улыбался в тридцать два зуба.

— Привет, Телемах! — сказал Антиной, сдвигая на лоб темные очки с зеркальными стеклами. — Ты что, опаздываешь? Может, тебя подбросить?

— Нет-нет! — Телемах отчаянно замотал головой. — Спасибо, не надо. Я и на метро могу, только пешком ходить полезнее.

— Ну, как хочешь, — сказал Антиной. — Я всегда рад помочь другу Реогении.

Он помахал Телемаху, и «мессер», тьфу, черт, то есть, «мерс», умчался. Интересно, но родители почему-то твердо уверены, что Телемах и Реогения — лучшие друзья.

Из-за утесов показался белый домик биостанции. На берегу перед ним Телемах разглядел дедушку Лаэрта, который чем-то подкармливал дельфинов. Наверное, испытывал на них новую высококалорийную пищу. Дедушка тоже заметил его и помахал рукой.

— Доброе утро, — сказал Телемах, подойдя.

— Здравствуй, здравствуй, внучек, — отозвался дедушка. — Что же ты не в школе? У тебя ведь, кажется, сегодня кросс?

— Еще не скоро, — сказал Телемах и присел на камень. — В три.

— Ты чем-то расстроен? — проницательно спросил дедушка Лаэрт. — Проблемы? Или мне только кажется?

Телемах вздохнул, он сам толком не знал.

Дельфины недовольно затрещали, выпрыгивая из воды — требовали еще подкормки. Дедушка рассеянно высыпал в море весь оставшийся в пакетике корм, что-то прикидывая в уме, и сказал Телемаху:

— Погоди минутку, я схожу, попрошу лаборантов, чтобы они сами опрыскали экспериментальный участок винограда, тогда у меня освободится целый час, и мы сможем поговорить. Хорошо?

Телемах кивнул.

Дедушка быстро направился к биостанции, а Телемах выбрал среди камней несколько плоских галек, крикнул дельфинам, чтобы они не болтались у берега, и стал швырять гальки в море. Первая проскочила по поверхности воды семь раз, оставляя за собой расплывающиеся круги на спокойной воде заливчика, вторая — одиннадцать, третья утонула на четвертом «блине», и этот позор как раз увидел дедушка.

— У твоего папы был личный рекорд — двадцать один, — сказал он, проводив гальку взглядом.

— Здо-орово, — с завистью сказал Телемах. — У меня сегодня день неудачный… И вчера тоже был паршивый…

— Гм-гм, — произнес дедушка с сомнением, извлек из воздуха большой спелый персик и вручил его Телемаху.

— Спасибо, — сказал Телемах, вгрызаясь в персик. К подобным дедушкиным выходкам он привык. В прошлом году дедушка Лаэрт ездил на пару месяцев в НИИЧАВО в порядке культурного обмена и научился там этим трюкам.

Правда, ничего, кроме фруктов, дедушка делать не умел, считая, что ему как биологу этого достаточно.

— Ну что, пойдем, прогуляемся до аллеи Героев космоса? — спросил он Телемаха.

Телемах кивнул, и они двинулись по тропинке между утесами и кустами акации вглубь острова. Неожиданно сзади послышались возмущенные протестующие вопли, и из-за скал ракетой вылетел огромный белый альбатросище с черными кончиками крыльев и оранжевыми лапами и клювом.

— Птеродактиль, привет! — крикнул дедушка. — Что случилось?

Альбатрос продолжал настойчиво орать на повышенных тонах. Дедушка, слушая его, становился все мрачнее.

— Что-что? — переспросил он. — Ах, у тебя претензии? Что ты сказал — дискриминация?.. Ах, дельфины — мои любимчики, так, значит?..

Телемах догадался, что дельфины уже успели поделиться с альбатросом свежей новостью о том, что он опоздал к раздаче подкормки.

Птеродактиль сел на уступ скалы и продолжал возмущаться.

— Залети после обеда, — сказал дедушка. — Возможно, что-нибудь для тебя найдется.

Но альбатроса, похоже, этот вариант не устраивал, поскольку он продолжал качать права.

— Куда-куда ты будешь жаловаться? — спросил дедушка Лаэрт. — Ах, в Гринпис? В Международное общество защиты прав животных? Ну-ну. Кыш отсюда, лентяй! Иди, рыбу лови! — рассердился он. — Совсем обнаглел!

Птеродактиль растерялся и от неожиданности замолчал.

Дедушка вздохнул, махнул на него рукой и, взглянув в сторону моря, стал читать свое любимое стихотворение — «Песню о буревестнике». Телемах его тоже, конечно, знал — во втором классе учили, да и от дедушки слышал уже раз сто, но все равно внимательно слушал. Птеродактиль летел следом, всячески пытаясь вернуть расположение дедушки. Кажется, альбатрос искренне считал, что стихотворение о нем. Впрочем, скоро ему надоело слушать, и он улетел недовольный.

— До чего бестолковая птица, — сказал дедушка Лаэрт. — И ленивая к тому же… Самая крупная моя неудача. Специально вывел его по заказу метеорологов, чтобы он за облачностью следил. Так нет, видишь — прохлаждается… Мало того, у него явная склонность к мании величия… Да, Телемах, так что у тебя стряслось?

— Дедушка, ты не мог бы мне жабры пересадить? — серьезно спросил Телемах. — Надоело мне на земле. Хочу немножко побыть человеком-амфибией.

— Не выдумывай, — строго сказал дедушка. — Чем тебе тут плохо? Дельфинов тебе не хватает? Ард, Иния, Сейл — и так они с тобой постоянно балуются вместо того, чтобы мне помогать.

— Я пошутил, — грустно сказал Телемах. — Если честно, мама меня в космос не пускает. Она не хочет, чтобы я стал космонавтом. Что мне делать?..

— Увы, Телемах, ничего нового я тебе не скажу. За свою мечту надо бороться. Ты это и без меня знаешь.

— Знаю, — сказал Телемах. — Бороться и искать, найти и… перепрятать.

— Нет, — возразил дедушка. — Найти и не пожать плодов.

— Наш Ментор то же самое говорит, — заметил Телемах.

Они вышли на аллею, прошли под тенистыми широколиственными деревьями почти к самому ее началу и сели на свою любимую скамейку рядом с бюстом Гагарина. С высокого берега было замечательно видно море, серовато-синее с белыми бурунчиками, чайками и парусами триер и прогулочных яхт. Над морем, у обрыва, возвышалась стела из лилового элевсинского мрамора. На ее вершине был укреплен бронзовый ПС в натуральную величину, устремленный в небо. На светлом голубоватом фоне стела казалась совсем тонкой, высокой и остроконечной и чем-то неуловимым напоминала то ли ракету-носитель «Протон», то ли шпиль Адмиралтейства. У ее подножия горел вечный огонь.

— Дедушка, расскажи что-нибудь. Про космос, — попросил Телемах, прижавшись к дедушкиному плечу.

— Да я тебе, как будто, уже обо всем рассказывал, — задумался дедушка Лаэрт. — Про высадку на остывший белый карлик, про планету Полярных сов, про серую дыру, про межгалактические сияния…

— Расскажи про Ледяную туманность, — предложил Телемах.

— Ну ладно, если не надоело, слушай, — согласился дедушка. — Как-то раз, в 69 году, на подлете к Большому Магелланову облаку…

В это мгновение из вечного огня выпорхнула Афина со счастливой улыбкой на лице.

— Сидите!? — воскликнула она. — И ничего не знаете!

Она так и сияла от радости, ее прямо-таки распирало:

— Зевс по радио выступал! Товарищи, поздравляю вас — война кончилась!..

— Что?! — Телемах вскочил. — Правда?!

— Стала бы я врать! Это я папочку уломала!.. Ну, конечно, и другие тоже немножко помогали… Да Зевсу и самому уже надоело.

— Молодец, Афина! Поздравляю! — дедушка Лаэрт с чувством пожал ее руку. — Спасибо!

— Здорово! — сказал Телемах. — Ура! Это значит, папа скоро вернется!..

— Приглашаю вас сегодня на салют по случаю окончания Троянской войны, — официальным тоном заявила Афина. — В двадцать два ноль-ноль.

— Спасибо, спасибо, мы обязательно придем, — пообещал дедушка Лаэрт. — Нечасто такое случается.

— Подвинься, — сказала Афина Телемаху и села рядом.

— Ой, мы совсем забыли спросить, кто победил, — спохватился Телемах.

— Ничья, — веско объявила Афина. — Чтобы никому не было обидно.

— Да, — согласился Телемах. — Очень правильно.

— Разумеется, — высокомерно подтвердила Афина. — А как же. Мы же не сторонники таких гуманистов, которые считают, что самое справедливое — это когда «всё, все получите ядерной бомбой — и правые, и виноватые!»

— Вот видишь, Телемах, как все хорошо получилось! — сказал дедушка Лаэрт. — А ты говоришь, у тебя день неудачный!

Телемах сразу как-то погрустнел и сказал:

— Афина, можно задать тебе один вопрос?

— Можно, — согласилась Афина. — Я сегодня добрая, так и быть.

— Скажи, я стану космонавтом?

— Извини, это не ко мне. Обращайся к Аполлону, он у нас по совместительству гадалкой подрабатывает. А я, извини, ясновидением, медитацией и прочим столоверчением не занимаюсь. Во-первых, это незаконный бизнес, а во-вторых, я диалектический материалист.

— Гм, — сказал Телемах. — Давно?

— Да я тут на досуге поразмышляла насчет твоего Парменида…

— Ага, у тебя мозги в трубочку свернулись, и ты решила, что диалектику ты хоть как-то понимаешь.

— Вовсе нет, — обиделась Афина. — Я подумала, что если у Парменида бытие и сознание тождественны, то основной вопрос философии тогда вообще не имеет смысла. А это, извините, нонсенс.

— Но почему? — сказал Телемах. — Парменид жил в такое время, когда люди были твердо уверены, что время — это что-то вроде уробороса. Порочный круг. Все равно все повторится, какой же смысл гадать, что было раньше — яйцо или курица.

— Да, я читала про цикличность времени, — подтвердила Афина. — «И странники — мы, и людены — мы…» Бредок. Так и жить неинтересно, когда все «одно и то же, и то же потому же».

— Тем не менее, для своего времени это была очень логичная теория, — заметил Телемах. — А позже люди считали, что время одномерно и прямолинейно…

— Ну да, я помню. Как у Ньютона. Неграмотное, темное средневековье!.. Подумать только, люди твердо верили в это почти до конца первого витка…

— Это нам теперь легко рассуждать, — возразил Телемах. — С высоты своего положения. Теперь-то мы прекрасно видим, что и в той и в другой теории была доля правды. Теперь-то мы ясно представляем, что история человечества развивается по спирали, повторяя на высших витках уже пройденные стадии, только на более высоком уровне. В точном соответствии с материалистической диалектикой. Слушай, Афина, ну не вредничай. Ты же знаешь. Что тебе стоит ответить, буду я космонавтом или нет?

— Ох, — тяжело вздохнула Афина. — Достал ты меня, Телемах. Слушай, ну а куда ты отсюда денешься?

Колпино, 2005

Об авторах

Бабич Елена. Родилась в Киеве в 1987 году. Работает бухгалтером в частной компании. Участница украинского клуба треккеров и любителей научной фантастики. Занимается и выступает в театре исторического танца «Al'entrada».

Быковский Валентин. Родился в 1961 году в Ногинске Московской области. Окончил Орехово-Зуевский педагогический институт. Работал учителем физики и математики. С 1994 года занимается мебелью. Женат, дочь с мужем работают в США, растят внука.

Васильев Сергей. Родился в Ленинграде в 1966 году. Работает главным конструктором в проектной организации. Печатается с 2005 года, публиковался в периодических изданиях («Уральский следопыт», «Химия и жизнь-XXI» и др.) и сборниках фантастики («Настоящая фантастика», «Звезды ВнеЗемелья» и др.).

Горелышева Анна. Родилась в 1980 году в Ленинграде (город Колпино). Первое высшее образование получила в Российском государственном педагогическом университете им. Герцена (специальности «Физика», «Информатика»), второе — в Санкт-Петербургском государственном политехническом университете по специальности «Информационное и программное обеспечение автоматизированных систем». Работала специалистом по организации и безопасности компьютерных сетей в частных и государственных организациях, в том числе в ОАО НИИ «Атомэнергопроект». Была активистом движения «Припять. ком», а также создателем сайта «Адресная книга Чернобыльской зоны отчуждения». С 2010 года работала начальником лаборатории Центра подготовки космонавтов им. Гагарина в Звездном городке. Готовилась к участию в отборе в отряд космонавтов. Трагически погибла в результате несчастного случая в 2012 году.

Долоев Велимир. Рабочий машиностроительного завода, г. Белгород.

Завацкая Яна. Родилась в 1970 году в Ленинграде, росла в Челябинске, образование высшее незаконченное (медицина), сейчас проживает в Германии. Работает в социальной сфере (уход за престарелыми и инвалидами), а также занимается переводами. Автор нескольких фантастических романов, а также путеводителя по Германии, изданных в разных российских издательствах. Воспитывает двух замечательных детей-подростков (19 и 15 лет).

Звонарёв Сергей (псевдоним). Родился в 1971 году, окончил Московский инженерно-физический институт. Старший научный сотрудник МГУ им. М. В. Ломоносова, автор и соавтор более 30 публикаций в отечественных и зарубежных научных журналах. Женат, двое детей.

Константинов Андрей. Родился в Москве в 1967 году. Работает на Химическом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова старшим научным сотрудником. Один из организаторов и координаторов сообщества «Нооген», посвященного творческому и идейному наследию И. А. Ефремова. Вместе с женой Мариной вырастили сына (сейчас — студент географического факультета МПГУ) и растят второго.

Никитин Дмитрий. Родился в 1970 г. в Старой Купавне (Подмосковье). Окончил исторический факультет МГУ. Кандидат исторических наук. Последние десять лет работает в Москве редактором в научном издательстве. Трое детей-дошкольников (девочка и два мальчика).

Петров Владимир Андреевич (литературный псевдоним Петров-Одинец). Родился в 1949 г. на Сахалине, в г. Холмске. Получил медицинское образование в 1972 году, работал сначала в Алтайском крае, потом в Кемеровской области. Занимался литераторской деятельностью, писал стихи, юморески и рассказы. В годы перестройки работал в райисполкоме, а впоследствии был избран мэром города Осинники Кемеровской области. Получил юридическое образование, работал заместителем мэра Кемерова, писал стихотворения. В 1997 году эмигрировал в Израиль. В настоящий момент работает адвокатом. Владимир Андреевич является автором шести романов, трех повестей, а также более чем четырех десятков рассказов. Его произведения неоднократно публиковались в крупнотиражных сборниках и журналах фантастики.

Соболев Иван. Родился в 1972 году в г. Москве. Окончил МГТУ им. Н.Э.Баумана, кандидат технических наук. Работает инженером на одном из предприятий космической отрасли. Внештатный корреспондент журнала «Новости Космонавтики». Участник военно-поисковых экспедиций, горных и водных походов.

Эс Сергей. Родился в 1957 году в Кемеровской области. Окончил физический факультет Новосибирского государственного университета. Проживает в Новосибирске.

Content

Будущее есть. Горизонты мечты

Один шаг в будущее

От составителей

Анна Горелышева. На дальней станции сойду.

Анна Горелышева. Сталкер (фрагмент повести «ССКР»).

Сергей Эс. Если бы ты верил в бога.

Иван Соболев. Меж сном и явью.

Елена Бабич. Один маленький шаг.

Анна Горелышева. Марш энтузиастов.

Сергей Звонарёв. Покидая колыбель.

Владимир Петров-Одинец. Показать язык вечности…

Яна Завацкая. Free Trade Area.

Валентин Быковский. О пользе ветеринарии.

Сергей Васильев. Сценарий.

Дмитрий Никитин. Звездное пламя.

Велимир Долоев. Смотрите на пыль в небесах.

Иван Соболев. Форма жизни.

Андрей Константинов. Звездной тропой (фрагмент повести «Мы — Земля»).

Анна Горелышева. Второй виток.

Об авторах