Светлана Алешина

Грех на душу

Глава I

Эта история началась в один из тех слякотных мартовских дней… Нет, уж если быть абсолютно точной, то случилось все вечером, поэтому изложу так детально, чтобы вам яснее представилась картина.

Итак, эта история началась в один из тех слякотных мартовских вечеров, когда больше всего на свете хочется сидеть дома, в сухой и теплой квартире, пить чай с лимоном и заниматься чем-нибудь необременительным — например, смотреть телевизор. Окна при этом желательно поплотнее закрыть шторами, потому что за ними творится форменное безобразие.

На мой взгляд, наш Тарасов — довольно уютный городок, но только не в эту пору, когда на улице не то зима, не то весна, на тротуарах громоздятся груды черного как уголь снега, а под ногами бурая жижа, брызги от которой обильно орошают ваши сапоги и сумки. Городские огни вязнут в сумерках, ничего, кажется, не освещая, да и сами сумерки приобретают в это время года какой-то специфически грязный цвет.

В общем, хочется закрыть глаза и бежать отсюда подальше — туда, где много тепла и света. На худой конец, домой к телевизору.

Так подробно я говорю об этом для того, чтобы стало понятно, что именно я испытывала в тот слякотный мартовский вечер, когда прогуливалась по одному из центральных кварталов неподалеку от магазина «Голубой бриллиант». Никаких бриллиантов там, кстати, не было и в помине — это был магазин электроники, — просто в названии скрывался намек на видеотехнику одной известной фирмы. Забавно, но напротив располагался крошечный магазинчик с названием, которое звучало лаконично и несколько пародийно — «Страз». Вот там, действительно, продавались ювелирные украшения — не слишком дорогие, впрочем.

Еще в этом районе находились книжный магазин, салон красоты, маленький ресторанчик с оригинальным названием «Пекло» и еще с десяток совсем мелких торговых точек, из которых самой ужасной являлся киоск звукозаписи, откуда с удручающим постоянством грохотала одна и та же, видимо, модная песня. Я прослушала ее в тот вечер столько раз, что некоторые слова врезались мне в память навечно: «… и целуй меня везде — я ведь взрослая уже». Самое удивительное, что пелось это мужским голосом.

Грязь под ногами, сырой воздух, чахлые огни и назойливая мелодия нагоняли на меня беспросветную тоску. Я прятала в шарф подбородок, шмыгала носом и с ненавистью посматривала на горящие витрины «Голубого бриллианта», за которыми перемещались толпы покупателей.

И, опять-таки, если быть точной, то здесь лучше употребить слово не «покупателей», а «любопытствующих». Никто ничего не покупал — разве что какую-нибудь мелочь. После памятного дефолта очень многие из разряда покупателей перешли в разряд любопытствующих, и с этим приходилось считаться. Тем более возрастала значимость каждой крупной покупки, и уж совсем неприятно было, когда эту покупку уводили из-под вашего носа. «Голубой бриллиант», крупнейший в городе магазин электроники, все же и теперь мог похвастаться довольно большим объемом продаж. Наверное, каждый третий купленный телевизор приходился на долю именно «Голубого бриллианта». Но и краж в окрестностях «Голубого бриллианта» происходило больше всего в городе.

Тут надо пояснить, что я имею в виду. У этой истории была еще и предыстория, о которой стоит рассказать поподробнее, иначе будет непонятно, что заставило меня месить грязь около «Голубого бриллианта» и выслушивать куплеты про внезапно повзрослевшую девушку с мужским голосом.

Однажды утром в редакцию нашей газеты ворвался не совсем обычный посетитель. Он был одновременно сердит и весел — то есть находился в том состоянии, когда человек охотно устраивает любой скандал, — от каждого встречного требует справедливости, крушит мебель и, не моргнув глазом, лупит всех по физиономии. Положение усугублялось тем, что человек был гренадерского роста, широк в плечах, румян и физически, видимо, очень крепок. С ним стоило держать ухо востро любому.

Этот человек влетел в приемную как раз в тот момент, когда там находились все сотрудники нашей маленькой редакции. Все были заняты своими делами, но, видимо, посетителю мы представились группой благополучных бездельников, которые просиживают штаны в уютном офисе, за стенами которого творится черт знает что.

— Кофеек распиваем? — громогласно спросил посетитель, окидывая нас ироническим взглядом.

У него был задорный соломенный чуб, шелковый галстук и дорогой пиджак, припахивающий нафталином. Мужчина был похож на гостя из глубинки, выбравшегося в свет и надевшего для этого все лучшее, что нашлось в гардеробе.

А у нас в редакции, действительно, пахло кофе. Секретарша Маринка, хлопотавшая у кофейника, отреагировала мгновенно.

— У вас есть возражения? — ревниво спросила она.

Маринка обладает среди прочих одним неоценимым талантом — она изумительно готовит кофе. В нашем коллективе кофе, приготовленный ее руками, является ритуальным напитком, поэтому иронию в отношении этого предмета никто из нас не воспринимает, а Маринка в особенности. — Пей, да дело разумей! — туманно ответил мужчина и для убедительности мотнул тяжелым подбородком. — Мне вот, например, с редактором поговорить надо! Есть у меня такая возможность?

Пропустив мимо ушей некоторую агрессивность тона, я сдержанно ответила:

— Главный редактор — это я, Ольга Юрьевна Бойкова. С кем имею честь?

— Это, в смысле, кто я такой? — уточнил мужчина. — Чтобы вы знали, я из Заречного. Агрономом работаю. Специально в Тарасов приехал всей семьей. Деньги все с книжки снял! А тут, извините, такие безобразия у вас творятся! Вы реагировать вообще-то думаете или как?

В его словах опять появился напор, от которого окружающим делалось неуютно. Наш фотограф Виктор, долговязый и мрачноватый, предусмотрительно выдвинулся вперед и занял позицию, с которой в любую минуту мог вмешаться в развитие событий.

Неофициально Виктор представляет у нас собой службу безопасности. Физические кондиции и профессиональный опыт военного позволяют ему это занятие. Некогда Виктор служил в роте разведки и прошел афганскую войну, и что касается, например, рукопашной, то тут ему равных нет. Я не хочу сказать, что Виктор собирался затеять с сердитым агрономом драку, но в таких ситуациях он всегда начеку.

— И что же за безобразия у нас творятся, господин Петяйкин? — спросила я с большим любопытством.

Наша газета «Свидетель» занимается криминальной тематикой — что, в принципе, вполне заслуживает определения «безобразия», — поэтому интерес мой был далеко не праздным. Как выяснилось, я не ошиблась. Федор Ильич оказался читателем нашей газеты, и его посещение не было случайностью. Наверное, у них в Заречном жили еще по старинке — надеясь, что газета может вмешаться, пропесочить и восстановить справедливость. Философия, по нынешним меркам, устаревшая, но лично мне глубоко симпатичная.

Вкратце суть дела была такова: взяв с собой все сбережения, семья Петяйкиных погрузилась в старые «Жигули» и отправилась в областной город за покупками, благо ехать было не особенно далеко — километров шестьдесят. Основной целью было приобретение роскошного современного телевизора, предпочтительно фирмы «Сони». Почему именно «Сони», господин Петяйкин не объяснял, но по его тону было ясно, что этой фирме он доверяет безоговорочно.

Приехав в Тарасов, семья Петяйкиных выяснила, где находится самый солидный магазин электроники — им оказался, конечно же, «Голубой бриллиант», — и двинула туда. После долгих сомнений и колебаний телевизор был куплен. Федор Ильич выложил за него около двенадцати тысяч.

Предвкушая, как ахнет все Заречное, увидев это чудо техники, Федор Ильич отнес телевизор в машину и кое-как пристроил его на заднем сиденье. Можно было отправляться домой. Но тут жене Федора Ильича захотелось пробежаться по магазинам. У них еще оставалось немного денег, а яркие рекламы и освещенные витрины так и манили к себе слабую женскую душу. Федор Ильич сдался. Отпускать супругу одну он не решился, боясь, что она потеряется в большом городе, но оговорил условие, по которому на все дела он отпускал полчаса. Тщательно заперев машину, Федор Ильич, взяв за руки детей, отправился вслед за супругой.

Душа у него, как Петяйкин сам признался, была с самого начала не на месте — оттого он и определил столь жесткий лимит времени. Но даже в глубине души Федор Ильич не допускал возможности той катастрофы, что поджидала их после короткой пробежки по залам универмага. Когда вся семья солдатским шагом вернулась к автомобилю, на заднем сиденье ничего не было!

То есть что-то там осталось, конечно. Чехол, собственноручно госпожой Петяйкиной пошитый, старые перчатки и карта области. Но огромной коробки с иностранными буквами там не было, как не было, разумеется, и содержимого самой коробки. Попросту говоря, телевизор украли.

Этот факт не сразу дошел до их разума. В первые минуты Петяйкины решили, что обознались, и попробовали поискать свою машину где-нибудь рядом. Вид у них при этом был, наверное, на редкость глупый. Особенно когда Федор Ильич уразумел, что номер на вскрытой машине — его собственный номер. Тогда он дал волю чувствам.

В выражениях Петяйкин не стеснялся, обрушив свой гнев прежде всего на домочадцев. В весьма кучерявых выражениях он выложил все, что думает о женском роде вообще и о своей супруге в частности, детям щедро раздал подзатыльники и, наконец, чувствительно стукнул себя кулаком по лбу, дав таким образом понять, что отчасти разделяет вину за произошедшее.

Разрядив немного эмоции, Федор Ильич попытался взять себя в руки и взвесить ситуацию. Это далось ему нелегко — душа требовала немедленного возмездия.

— Не-е, ну я знал, что в Тарасове все воры! — горячась, объяснял мне Петяйкин. — Но всего ведь на полчаса отошли! Это как?! На ходу, считай, подметки режут!

Заявление было, пожалуй, чересчур смелым, но я решила не обращать на это внимания — впечатления были слишком свежи, телевизор украли накануне вечером, и Федор Ильич мог позволить себе отступление от норм вежливости. Однако наш курьер Ромка, семнадцатилетний максималист, не удержался от замечания:

— Что же вы к нам пришли, раз тут все воры? — буркнул он. — Думаете, это мы у вас телевизор увели?

Петяйкин удостоил его мимолетного взгляда и назидательно сказал:

— Ты, пацан, помолчи, пока взрослые разговаривают! Не имей привычки вмешиваться, а то ведь я сгоряча могу и леща дать!

Ромка побледнел и покрылся красными пятнами. Резкая отповедь уже была готова сорваться с его уст, но тут вмешался Сергей Иванович Кряжимский, мой помощник, самый старый и самый опытный сотрудник. Я имею в виду опыт не только профессиональный, но и житейский тоже.

— Минуточку! Призываю вас к сдержанности, молодые люди! — произнес он. — Давайте вести диалог в цивилизованных рамках. Иначе мы попросту зайдем в тупик.

После этих слов Ромка немедленно опомнился и счел за лучшее попросту отвернуться от чужака, выражая ему этим полное презрение. А Петяйкин, на секунду опешив, сказал с виноватыми интонациями:

— Да не, ну, конечно, собачиться ни к чему — это я понимаю! Просто не люблю, когда молодежь вмешивается… А насчет воров, так это, вы сами понимаете, к вам не относится! Мы тут все культурные люди, это же ясно! Так ведь меня тоже нужно понять — я все сбережения на этот чертов ящик бухнул! Кто мне теперь денежки вернет?

— Но, уважаемый Федор Ильич! — дипломатично сказал Кряжимский. — Не можете же вы полагать, что мы сумеем возместить вам потерю? У нас газета, а не сыскное бюро! Вам непременно следует обратиться в милицию!

Петяйкин горестно крякнул и махнул рукой.

— Первым делом и обратился! — ответил он. — Вчера еще. Как только маленько оклемался, так и обратился… — голос его вдруг зазвучал смущенно, а лицо побагровело. — Заморочили они меня, менты… Ну, и я виноват, конечно… Пошумел маленько. Так ведь входить в положение надо… А они — кто такой? Да по какому делу? Ну я и не сдержался…

Дальше он уже объяснял так путано, что конец истории удалось понять с большим трудом. По-видимому, Федор Ильич в милиции поскандалил, а сотрудники пригрозили его за это привлечь, чем до смерти перепугали жену Петяйкина и детей. Они уже были рады унести ноги из отделения, и в результате не оставили никакого заявления. Насколько я поняла, стражи закона именно на это и рассчитывали, и горячность агронома сыграла им на руку.

— И чего же вы хотите от нас? — поинтересовалась я.

— Ну, я не знаю, — удрученно ответил Федор Ильич. — Может, напишете, какие безобразия тут у вас творятся? Может, дадут кому-нибудь по шапке? В самом деле, что ж это за порядок, когда среди бела дня телевизор уводят?

Теперь он не казался столь агрессивным, как вначале, напротив — перед нами был растерянный и неловкий провинциал, заблудившийся в коварных городских лабиринтах. Такому хотелось помочь, и, наверное, поэтому у меня вырвалось:

— Ну что ж, допустим, напишем… Возможно, как вы выражаетесь, кому-нибудь дадут по шапке. Но это вряд ли делу поможет. Ведь вашего заявления в милиции нет. Значит, этого случая как бы и не было в природе, понимаете?

— Как это не было?! — опять закипятился Петяйкин. — Это что же, я вру, что ли?

— Позвольте вставить слово, — сказал Кряжимский. — Ольга Юрьевна совершенно верно обрисовала ситуацию. Мы нисколько не сомневаемся в правдивости вашего рассказа, но он должен быть подтвержден документально. Вы — взрослый человек — должны это понимать. Газетная статья не является документом, это тоже понятно. Поэтому я возвращаюсь к своей прежней рекомендации — вам следует обратиться в милицию.

— Да не пойду я больше туда! — угрюмо сказал Петяйкин, категорически встряхивая соломенным чубом. — Хоть вот режьте!

Кряжимский разочарованно развел руками. Мы все переглянулись.

— Может быть, я поговорю предварительно с дежурным? — предложила я Петяйкину. — Объясню ситуацию, замолвлю, так сказать, словечко?

На душе у меня, однако, скребли кошки. На самом деле мне вовсе не хотелось вступать в контакт с милицией. Эта служба традиционно нас недолюбливает, и диалог у нас налаживается всегда со скрипом. Конечно, обстоятельства дела не позволят милиционерам просто так отмахнуться от моей рекомендации, но разговор получится очень непростой.

Петяйкин долго размышлял над предложением и, в конце концов, согласился. Я не только созвонилась с отделением, но и отправилась туда вместе с потерпевшим, чтобы быть уверенной в исходе дела.

Встреча со следователем прошла на удивление гладко. Вскользь попеняв Петяйкину за его несдержанность, тот все-таки принял заявление, но ничего обнадеживающего не сказал.

— Понимаете, — доверительно поведал он нам. — Этот случай у нас далеко не первый. В районе «Бриллианта» давно орудует какая-то группа. Они, понимаешь, отслеживают в магазине, когда кто-нибудь делает крупную покупку, потом пасут его до машины и ждут. Иногда человек, вот как вы, бросает транспортное средство и отходит — пива попить или, там, в туалет. Бывает, на пять минут отлучатся, а дело уже сделано. Такие вот артисты! Вы думаете дверцы заперли, и все на этом? Умелец вскрывает любую дверь за секунду. А коробку унести — плевое дело, там кругом проходные дворы.

— Так ловить их надо! — выпучив глаза, сказал Петяйкин.

По-моему, он едва удержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу. Следователь посмотрел на него долгим взглядом и грустно сказал:

— Правильно, ловить! А как? К каждой машине постового не приставишь. И за каждой коробкой сыщика не пошлешь. У нас на следователе, знаете, по сколько дел висит? Вот, не знаете! А тут центр города, тут чудят все, кому не лень… И поножовщина, и угоны, и убийства — все, что хочешь!

А вы своим легкомыслием создаете лишнюю головную боль… Ну это я к слову, конечно… Искать будем! Не гарантирую, что найдем, но сигнал ваш к сведению примем…

Ни Петяйкин, ни я заверениями следователя удовлетворены не были, но делать было нечего. Агроном мой совсем приуныл и попрощался со мной довольно сухо. Кажется, мои слова, что мы тоже постараемся что-нибудь разузнать, он не принял всерьез. Мрачный и растерянный, отправился он к себе в Заречное.

Однако я не отношусь к людям, которые бросают слова на ветер. Неприятность, приключившаяся с агрономом, задела меня за живое, особенно когда стало ясно, что подобное случается уже не впервые. У меня были очень веские подозрения, что милиция не станет напрягаться в поисках чужих телевизоров, поэтому я предложила коллегам самим включиться в это дело.

Когда Сергей Иванович Кряжимский заметил Петяйкину, что редакция — не сыскное бюро, он немного покривил душой. Просто дело о краже телевизора показалось ему мелковатым. Вообще же наш маленький коллектив уже давно и успешно подвизается на ниве частного сыска — иногда по собственной инициативе, а иногда по просьбе граждан. Без преувеличения могу сказать, что в этом деле мы определенно достигли успехов, и нам зачастую удавалось распутывать такие клубки, которые оказались не под силу органам правопорядка.

Однако, как правило, мы беремся за расследование серьезных дел, где пахнет сенсацией и весомым материалом для газеты. Поэтому украденный телевизор показался Сергею Ивановичу малоинтересным и частным случаем, из которого много не выжмешь.

Наверное, с точки зрения газетчика, он был совершенно прав. Но мне было по-человечески жаль недотепу агронома и его ни за что ни про что пострадавшую семью. И, кроме того, меня за живое задело существование в центре города таинственной и неуловимой группы похитителей. Это было как-то оскорбительно и абсурдно… А несколько флегматичное отношение к этому делу работников МВД только подливало масла в огонь.

В итоге мы установили дежурства возле «Голубого бриллианта» в надежде напасть на след похитителей электроники. Дежурили мы по двое — один курсировал возле магазина, а другой прохаживался вдоль прилавков, наблюдая за покупателями. Если покупка осуществлялась, мы незаметно сопровождали счастливца до тех пор, пока он не отбывал из этого района.

Днем дежурили Маринка с Ромкой, а вечером — мы с Виктором. Сергей Иванович, как ветеран, был избавлен от этой канители. Из технического оснащения у нас имелись мобильные телефоны, чтобы поддерживать связь, а у Виктора наготове всегда был миниатюрный фотоаппарат. Аппарат цифровой, с высокой разрешающей способностью, и им можно было делать съемку даже при плохом освещении.

Но пока все было впустую. Мы ежевечерне месили грязь на улице и толкались среди посетителей магазина, но ничего подозрительного до сих пор не обнаружили. Я уже начинала понимать скепсис грустного следователя и склонялась к тому, что пора снимать пост.

Особенно остро возникло у меня это желание, когда в тот слякотный мартовский вечер я в сотый раз прослушала бодрую попевку о безграничных поцелуях. Остановившись у крыльца «Бриллианта», я с тоской посмотрела на часы.

Было без десяти семь. Скоро магазин должен был закрываться. Можно отправляться по домам. Я уже собиралась войти внутрь, чтобы найти Виктора. И тут за моей спиной раздался странный шум.

Глава II

Участок на котором я находилась, был пешеходной зоной, но сейчас по нему мчалась машина — милицейский «УАЗ» с горящими фарами. На крыше его отчаянно крутилась синяя «мигалка». Наверное, сирена тоже должна была присутствовать, но с ней, должно быть, не все в порядке — время от времени она коротко вскрикивала, но тут же умолкала, словно захлебнувшись. Во всяком случае, внимание к себе она привлекала. Народ, фланирующий по улице, останавливался, и все начинали лихорадочно озираться, пытаясь понять, что происходит.

Я грешным делом решила, что появление служебной машины имеет прямое отношение к поиску воров, и замерла в ожидании. УАЗ между тем подлетел к тротуару напротив двери магазина «Страз» и с визгом затормозил. Из него выскочили четыре милиционера с короткоствольными автоматами и тут же с весьма грозным видом бросились в магазин.

Теперь я наконец заметила, что с боку на машине написаны слова «Вневедомственная охрана», и поняла — сработала сигнализация. Судя по тому, что милиционеров интересовал «Страз», сигнализация к нему и относилась.

Я невольно подалась вперед. Запахло криминалом, а значит, это касалось меня непосредственно. Но не я одна так думала — вокруг магазина немедленно собралась толпа, и мне пришлось прилагать усилия, чтобы пробиться в первые ряды.

К счастью, в киоске наконец смолкла музыка, и размеренный городской шум показался мне блаженной, почти райской тишиной. Продавец сам выскочил из киоска и тоже вписался в толпу зевак. А народ все прибывал. Меня теперь подталкивали в спину и вынесли почти к самой витрине.

Несмотря на близость к месту происшествия, я мало что могла понять. Магазин «Страз» был совсем невелик — его внутренняя площадь вряд ли превышала сорок квадратных метров. Витрина имела размер два на два, была ярко освещена и демонстрировала разнообразные украшения, изготовленные весьма искусно, но отнюдь не из драгоценных металлов.

Рассмотреть же, что делается за стеклом витрины, в магазине, не было никакой возможности — пространство с разложенными на синем бархате безделушками было забрано чем-то вроде жалюзи из широкой металлизированной ленты, сквозь которые виднелись лишь какие-то неясные тени. Ожидая, пока что-нибудь прояснится, я стала от нечего делать рассматривать дом, в котором располагался магазин.

Это было почтенное строение в четыре этажа, верхние этажи которого, похоже, были жилыми. От соседнего дома его отделяла темная подворотня. Такими каменными коридорами и проходными дворами этот квартал буквально изобиловал. Для похитителей всех мастей район являлся настоящей находкой.

Однако пока ни я, ни кто-либо из зевак никаких похитителей не наблюдал, хотя любопытство наше уже достигло предела. Из магазина долго никто не выходил, а потом все-таки появились два милиционера и, на ходу прикрикнув, чтобы им дали дорогу, направились в темный двор. Кто-то из любопытствующих потянулся за ними.

А еще минут через пять подъехала вторая милицейская машина, из нее вышло трое. Однако я узнала — это был тот самый флегматичный следователь, что принимал заявление от господина Петяйкина. Ни на кого не глядя, троица проследовала в магазин.

Теперь дело пошло быстрее. Вскоре дверь магазина распахнулась, и на тротуар выбрались все действующие лица, включая тех двоих, что несколько минут назад исчезли в подворотне — вероятно, в магазине имелся черный ход со двора. Но теперь прибавился еще кое-кто.

Один, лысоватый, с венчиком седых волос на макушке, с двойным подбородком и сердитым выражением лица, являлся хозяином заведения. Одет он был легко, пиджак в мелкую серебристую клетку был распахнут, обнажая выдающийся живот, распирающий белоснежную рубашку и пояс черных просторных брюк. Не обращая внимания на сырость и ветер, хозяин отчаянно жестикулировал и что-то раздраженно втолковывал стражам порядка.

Второй был одет гораздо теплее, но выглядел не в пример хуже. Собственно, я не успела его как следует рассмотреть. Зажатый с двух сторон милиционерами, он быстро прошагал к машине, низко опустив голову, и исчез на заднем сиденье. Одно было несомненно — на его запястьях блестели наручники.

Хозяин магазина еще разговаривал со следователем, а остальные милиционеры уже расселись по машинам. Захлопали дверцы. Толпа зевак моментально начала рассасываться.

Я решила на правах старой знакомой тоже задать следователю несколько вопросов и, едва заметив, что разговор его с хозяином заканчивается, тут же двинулась наперерез.

Следователь меня не узнал и довольно неприязненно буркнул:

— Вам что надо? — При этом он даже не замедлил шага.

— Я Бойкова из «Свидетеля», — напомнила ему я. — Мы с вами не так давно встречались…

— Ну и что? — брюзгливо осведомился следователь, открывая дверцу машины.

— Что здесь произошло? — торопливо спросила я. — Вы не могли бы…

— Не мог! — жестко сказал следователь, усаживаясь на сиденье.

Но тут взгляд его слегка прояснился — кажется, он вспомнил, с кем имеет дело, — и уже другим, терпеливым тоном следователь пояснил:

— Ничего особенного… Попытка ограбления, что ли… Будем разбираться. Какой-то придурок ворвался в магазин дешевой бижутерии… Чудак, если не сказать хуже… Но вы извините, мне некогда… — Он хлопнул дверцей, и обе машины, зарычав, тронулись с места.

Я поспешно обернулась. Пространство перед «Стразом» уже опустело, хозяин запер магазин. Не думаю, чтобы он открыл его по моей просьбе.

Вообще все торговые точки в округе сворачивались, кроме ресторанчика и неутомимого продавца звукозаписи. Только теперь он, словно сжалившись надо мной, запустил наконец другую песню — «Не обижай меня». Может быть, это намек потенциальным грабителям.

Навстречу мне через дорогу шел Виктор. Кажется, он не успел к началу спектакля и теперь вопросительно посматривал на меня, ожидая разъяснений. Наш Виктор — просто патологический молчун, и мне приходится понимать его по жестам, взглядам и скупой мужской мимике. Кое-каких успехов на этом поприще мне удалось добиться.

— Какой-то придурок хотел ограбить магазин бижутерии, — повторила я единственную известную мне версию. — Может быть, ему хотелось порадовать на Восьмое марта жену или любимую девушку… Но у него ничего не вышло. Сработала сигнализация. Приехала вневедомственная охрана и взяла грабителя без единого выстрела… Кстати, любопытно, чем он был вооружен? Я ничего, кроме наручников, не видела.

Потом вызвали следователя, ну, и, пожалуй, все… Не знаю, тянет ли эта история на что-либо крупнее заметки на второй полосе? Мне хотелось побеседовать с хозяином магазина, но он больше не принимает визитеров… Ну и как — отправимся мы по домам?

Что мы тут же и сделали. Виктор подбросил меня на своей машине — сегодня его очередь. Мы как бы заключили негласное соглашение — использовать наши транспортные средства поочередно. В целях экономии бензина и резины.

Итак, сегодня мы опять впустую убили два часа. Похитители телевизоров ничем себя не обнаружили и на этот раз. Объяснений тому могло быть сколько угодно, но у меня складывалось впечатление, что эти ребята решили взять тайм-аут. Может быть, они приметили нас, но, скорее всего, в районе «Бриллианта» все-таки работали переодетые оперативники — именно они спугнули преступников. Таким образом, получалось, что мы выполняем бесполезную работу. В народе это называется мартышкин труд.

— Знаешь, что? — сказала я Виктору. — Наверное, пора нам сделать перерыв. Завтра наблюдение прекращаем. Займемся чистой журналистикой. Наведаюсь-ка я в магазин «Страз» и попытаюсь расспросить хозяина о сегодняшнем инциденте. К утру он, я думаю, отойдет и поделится впечатлениями. Попозже можно будет связаться со следствием, и худо-бедно, а материал наберется. Как ты думаешь?..

Виктор по своему обыкновению пожал плечами. Этот жест у него также имел некоторые нюансы, недоступные для постороннего глаза. Но я сразу поняла, что моя идея его не греет. Тема действительно никак не тянула на сенсацию, но ничего лучшего в поле нашего зрения пока не попало. На безрыбье, как говорится, и рак — рыба.

На следующее утро я объявила о своем решении всем сотрудникам. Маринку оно явно обрадовало. Эта девушка была склонна к авантюрам, но только в личной жизни — тут ей не было равных. Она смертельно влюблялась по нескольку раз в году, и тогда все вокруг нее шло кувырком. Но это определялось отнюдь не легкомыслием, а некоей маниакальной тягой к идеалу. Поскольку природа не терпит пустоты, то место, предназначенное этому самому идеалу, периодически занимали разные броские личности мужского пола — спортсмены, артисты, музыканты или же просто супермены. На поверку рано или поздно они, конечно же, оказывались мерзавцами и исчезали из Маринкиной жизни, в очередной раз разбив ее пылкое сердце.

На работе же она предпочитала спокойную жизнь и размеренную обстановку, ограниченную рамками офиса и служебными инструкциями. Маринка терпеть не могла красться по следам или лежать в засаде. Вообще она старалась держаться подальше от преступников, предпочитая общение с компьютером, кофеваркой и телефоном.

Ромка был полной противоположностью — уж он-то воображал себя великим сыщиком. Несмотря на свою скромную должность, он был готов в любое время дня и ночи включиться в погоню, устроить слежку и вообще влезть туда, куда влезать не следует. Что поделаешь, его молодая энергия требовала выхода. Но, как и свойственно молодым, он быстро остывал, не обнаруживая немедленного результата своих усилий. Поэтому сообщение о перерыве Ромка воспринял с молчаливым одобрением.

Зато Сергей Иванович Кряжимский был немного разочарован. Не то чтобы его сильно увлекла проблема кражи телевизоров, но он предпочитал любое дело доводить до логического конца, даже если оно казалось невыносимо нудным и бесперспективным. Однако, поскольку личного участия в наблюдении Сергей Иванович не принимал, то возражений от него не последовало.

Ну а я опять поехала к «Голубому бриллианту», только теперь имела в виду несколько иную цель — удовлетворить любопытство относительно вчерашнего происшествия, лишь заключительную часть которого мне довелось увидеть собственными глазами.

Мне доводилось и раньше заглядывать в «Страз» — разумеется, совсем из других побуждений, просто как покупательнице. Правда, я ничего там так и не купила, но это уже другой вопрос. Посмотреть там было на что. Спецификой этого магазина являлось то, что там торговали украшениями, при изготовлении которых почти не использовались ни драгоценные металлы, ни камни, а лишь простые материалы — пластмасса, сталь, дерево, специальные смолы. Вся соль была в исполнении. Изысканный дизайн, тонкая ручная работа — вот что вызывало восхищение. При всем том браслеты, серьги и ожерелья, продававшиеся в «Стразе», стоили не так уж дешево. Может быть, именно это обстоятельство ввело в заблуждение незадачливого грабителя?

Скорее всего это был какой-то новичок. Опытный преступник вряд ли прельстился бы на такую добычу. Ее попросту не удалось бы сбыть с рук. Для этого пришлось бы открывать еще один магазин.

Но, может быть, преступник знал что-то такое, о чем не знаю я? Возможно, в его действиях был какой-то скрытый смысл? Вот это я и намеревалась выяснить.

При дневном свете знакомый квартал выглядел повеселее. Из-за туч периодически выглядывало солнце, и в его лучах ослепительно вспыхивали стекла витрин. Подворотни и здания не казались такими уж мрачными. Грязный снег таял прямо на глазах.

Киоск звукозаписи возле «Голубого бриллианта» работал вовсю. Песенка про ставшую взрослой девушку опять разносилась по всей округе, но сейчас даже она не вызывала у меня особого раздражения. Таково благотворное действие солнечного света — он примиряет нас с жизнью. Кстати, психиатры давно пришли к такому выводу.

По привычке внимательно оглядев стеклянный фасад «Голубого бриллианта» и прилегающую к нему территорию, я направилась в противоположную сторону и открыла дверь магазина «Страз».

В глубине помещения тут же тренькнул звоночек — деликатно, но совершенно отчетливо. Ничье появление не оставалось тут незамеченным.

Я вошла в небольшой уютный зальчик, отделанный в спокойных голубоватых и бежевых тонах. Значительную часть помещения занимали застекленные, искусно подсвеченные прилавки.

Две девушки в кожаных пальто, похожие на студенток, с любопытством разглядывали бижутерию. За ними доброжелательно наблюдала миловидная полная женщина лет сорока пяти в нарядном цвета бордо платье, на мой взгляд, чрезмерно украшенном кружевами, — но, видимо, женщине такой стиль нравился.

Того мужчины, которого я накануне приняла за хозяина, в зале не было. Но в дальнем конце помещения виднелась приоткрытая дверь, и я невольно уставилась туда, игнорируя все чудеса бижутерии, сверкающие под толстыми стеклами.

Мой интерес показался женщине с кружевами немного странным, и она тут же поспешила мне навстречу, изобразив на полном лице радушную, почти интимную улыбку.

— Могу я вам чем-то помочь? — спросила она приятным мелодичным голосом.

— Да, наверное, — ответила я, улыбаясь не менее очаровательно. — Вы здесь работаете?

— Разумеется, — хохотнула женщина, но тут же заботливо сказала: — Хотите что-нибудь выбрать? Себе? Или в подарок?

— В другой раз, пожалуй, — ответила я. — Видите ли, меня сейчас интересует несколько необычный вопрос…

— Вот как? — подняла брови женщина. — Вы меня пугаете! Вы, случайно, не из налоговой инспекции? А то хозяина сейчас нет, а я без него, боюсь, не смогу вам ничем помочь…

— Ага, значит, хозяина нет! — огорченно заметила я. — Жаль. Но, может быть, обойдемся и без него? Кстати, хочу вас успокоить — ни к каким проверяющим организациям я отношения не имею. Я работаю в газете. Вот мое удостоверение. Ольга Юрьевна Бойкова, будем знакомы!

Не скажу, что мое заявление обрадовало собеседницу.

Растерянно повертев в руках удостоверение, она вернула его мне и неуверенно сказала:

— Ну что ж, очень приятно… Меня зовут Эдита Станиславовна… Только я не понимаю… Вы хотите написать о нас в газете?

Вообще-то большинство людей обожают появляться на телеэкране или хотя бы попасть в герои газетных публикаций, но, видно, это был не тот случай. Пришлось сделать улыбку еще ослепительнее и сказать:

— Вас что-то смущает? Но, поверьте, я не имею в виду ничего плохого. Мне просто бы хотелось…

Эдита Станиславовна озабоченно оглянулась на студенток в кожаных пальто. Кажется, они начинали обращать на нас внимание.

— Знаете, что? — предложила она. — Давайте выйдем в другую комнату. Там не очень уютно, правда, но там можно будет спокойно поговорить. Вы меня понимаете? — добавила она значительно.

Я не стала возражать. Мы прошли в соседнее помещение. Видимо, это было что-то вроде склада — кругом громоздились какие-то коробочки, ящички, среди них бродила с несколько потерянным видом тоненькая девушка в толстом свитере и в джинсах в обтяжку.

— Анастасия, поди пока в зал, — распорядилась Эдита Станиславовна. — Мне нужно поговорить с человеком…

Девушка изучающе осмотрела меня, молча кивнула и вышла.

— Моя дочь, — почему-то смущенно объяснила Эдита Станиславовна. — У нас, понимаете ли, семейный бизнес…

— Хозяин магазина ваш муж? — догадалась я.

— Нет-нет, — со смешком сказала она. — Адам Станиславович — мой брат. Старший брат. Он, знаете ли, не женат. Как-то не сложилось. Адам всю жизнь отдавал делу. Он — превосходный ювелир! Его знают даже за границей — в определенных кругах, конечно…

— Значит, товар, которым вы торгуете, — дело рук вашего брата? — поинтересовалась я.

— Частично так и есть, — ответила Эдита Станиславовна. — Но сейчас Адам мало этим занимается… Впрочем, это вам неинтересно! А большую часть товара мы закупаем. У нас имеются поставщики даже в Англии! — с гордостью закончила она.

— Действительно, любопытно, — за метила я. — Никогда бы не подумала. Но, кажется, у вас не слишком бойко идет торговля?

Эдита Станиславовна вздохнула.

— Вы не правы! — сказала она с упреком. — У нас есть определенный круг покупателей, знатоков, понимаете? Бывают представители элиты — артисты, бизнесмены, политики… Для них мы доставляем вещи по специальному заказу — самые оригинальные, самые модные! Но, между прочим, и так люди заходят — с улицы. И тоже что-то берут. Не все, конечно, но очень многие. Так что вы зря это говорите — не идет торговля! Без ажиотажа, но мы ведь не пирожками торгуем! — усмехнулась Эдита Станиславовна.

Ее слова меня не слишком-то убедили. Я толкалась около ее магазина каждый вечер в течение двух недель, но что-то никакой элиты не замечала. Впрочем, по вечерам элита, наверное, занимается другими делами, а, кроме того, может, у них принято заходить с черного хода — откуда мне знать?

— Я, собственно, ничего такого не имела в виду, — примирительно заметила я. — Меня интересует другой вопрос. Вчера я была невольным свидетелем ограбления. Поскольку эта тематика — профиль нашей газеты, мне хотелось бы выяснить некоторые подробности. Если, конечно, вы не возражаете…

— Ах, вот вы о чем! — воскликнула Эдита Станиславовна. — Это ужасно! Невероятно, что творится вокруг! Какой-то кошмар! Представляете, к вам в магазин вламывается грабитель! Случись такое со мной, я, наверное, просто умерла бы со страху!

— Как, а разве вас вчера здесь не было? — разочарованно спросила я.

Эдита Станиславовна эмоционально всплеснула руками.

— И не говорите! — шепотом произнесла она. — Просто как чувствовала. Вчера на телестудии отмечали юбилей, и мы всей семьей отправились туда. Муж мой ведь работает на телевидении, — с гордостью объяснила она. — Кавалов Виктор Алексеевич, не слышали?

— Что-то не припоминаю, — ответила я.

Оказывается, моя новая знакомая была своим человеком на телевидении — а я-то хотела прельстить ее газетной публикацией!

— Ну что ж, это неудивительно, — вздохнула Эдита Станиславовна. — Он занимает не такую уж заметную должность. Но очень важную! Он — администратор.

— Понимаю, — сказала я. — А брат ваш, значит, не принимал участия в торжестве?

— Не принимал, — кивнула Эдита Станиславовна. — Для него магазин — прежде всего. Никаких праздников, никаких больничных. Бизнес, что поделаешь! И потом, откровенно говоря, между ним и Виктором Алексеевичем несколько натянутые отношения! — доверительно добавила она.

— Неужели?

— Да-да! Мой муж всегда недолюбливал Адама. Считал его скрягой. На этой почве у них даже доходило до скандала! Виктор уверен, что Адам пользуется моей наивностью! Ему кажется, что он слишком мало мне платит, понимаете? Возможно, он и прав, но я ведь не владелица на самом деле. Все принадлежит Адаму. И платит он мне, я считаю, вполне прилично. Хотя все относительно, конечно…

— Муж хочет, чтобы вы поменяли место работы?

— Мало ли чего он хочет! — с вызовом сказала Эдита Станиславовна. — Куда я пойду? Что я еще умею делать? Сколько я себя помню, всегда помогала Адаму. Мы еще жили в Прибалтике, в Литве, когда он занялся ювелирным промыслом — неофициально, конечно. Тогда это не приветствовалось, сами знаете. Но Адам не лез на рожон. Правда, в начале восьмидесятых у него возникли неприятности, а я как раз познакомилась с Каваловым. Мы поженились и переехали жить сюда. Адам переехал чуть позже, но сразу сумел купить себе квартиру — денежки у него тогда уже водились. Это была другая квартира. Здесь, на проспекте, квартиру Адам приобрел два года назад — он всегда хотел, чтобы и магазин, и мастерская, и жилье — все было рядом.

— Значит, ваш брат и живет здесь же?

— Да! Через стенку, — согласилась Эдита Станиславовна. — Помещение, как видите, просторное, потолки высокие! Правда, пришлось делать большой ремонт… Но зато взглянули бы вы на его мастерскую!

— С удовольствием бы взглянула, — сказала я. — Но, думаю, вряд ли это возможно, не так ли?

— Я бы вам обязательно все показала, — заговорщицки сообщила Эдита Станиславовна. — Но Адам такой педант! У него все на замках и на сигнализации. А после вчерашнего случая… Кстати, по этому поводу он и ушел — ему позвонили из милиции и попросили зайти подписать какие-то бумаги… Потом он намеревался еще куда-то заехать по делу, так что, боюсь, сегодня вы его не дождетесь. Зайдите лучше завтра. Правда, я не уверена, что от Адама вы чего-то добьетесь — он так несловоохотлив!

— Может быть, замолвите за меня словечко? — улыбнулась я.

Эдита Станиславовна многообещающе сжала мою руку теплой мягкой ладонью.

— Сделаю все, что в моих силах! — искренне сказала она. — Знаете, я испытываю к вам настоящую симпатию. Я сразу вижу человека, поверьте мне!

— Спасибо, — ответила я. — Тогда, пожалуй, пойду, не буду отрывать вас от дела…Кстати, как муж относится к тому, что ваша дочь работает у дяди?

— А она не работает, — лукаво прищурилась Эдита Станиславовна. — Просто иногда я беру ее с собой, чтобы девочка не была предоставлена самой себе. Сейчас так много соблазнов! Нужно постоянно быть начеку, вы согласны? Вообще-то она учится. Посещает вечерние курсы секретарей-референтов. Какая-то частная школа. Курс обучения ужасно дорогой, но куда денешься? Ведь так трудно куда-нибудь пристроиться! Но моя девочка, слава богу, без претензий, вся в меня. Предпочитает, как говорится, синицу в руке…

Она открыла дверь в торговый зал. Я уже собиралась шагнуть через порог, как вдруг в глаза мне бросились довольно объемистая картонная коробка и крупные буквы на ее боку, складывающиеся в слово «Сони». Я словно приклеилась к полу.

Конечно, корпорация «Сони» выпускает телевизоры сотнями тысяч, может быть, миллионами. Далеко не все попадают в Россию, а тем более в город Тарасов. Тем не менее кое-что попадает и даже раскупается. Я сама могу с ходу сказать, что никаких особых причин впадать в столбняк не было. Разве что две недели неусыпного бдения в этом самом квартале да засевшая в мозгу занозой мысль о пропавшем «Сони» агронома Петяйкина. Наверное, для человека, следующего формальной логике, эта мотивация показалась бы недостаточной, но, слава богу, мы, женщины, иногда забываем про логику.

— Вас что-то беспокоит? — недоуменно спросила Эдита Станиславовна.

— А вы торгуете телевизорами? — пробормотала я, показывая пальцем на коробку. Ничего лучшего мне в голову не пришло.

Эдита Станиславовна коротко рассмеялась.

— Ну что вы! Конечно, нет! — сказала она. — Наоборот, Адам Станиславович купил недавно телевизор. Представляете, у него до сих пор не было телевизора! Как можно жить в наше время без него? Наверное, муж все-таки отчасти прав — Адам с большой неохотой расстается с денежками…

— Но в данном случае этого не скажешь, — заметила я. — Этот телевизор не дешевка.

Эдита Станиславовна доверительно понизила голос:

— Скажу вам по секрету, Адам взял его за полцены! Просто подвернулся случай…

— Вот как? — насторожилась я. — Мне бы тоже хотелось напасть на такой случай! Ваш брат не сможет дать мне рекомендацию?

— А вы завтра у него и спросите! — с улыбкой ответила Эдита Станиславовна. — Только не думаю — случай, он и есть случай. Должно быть, какой-то бедолага купил, а тут вдруг срочно понадобились деньги…

— Давно это было? — рассеянно спросила я, не в силах оторвать взгляд от коробки.

— Что? Ах, телевизор? — Эдита Станиславовна наморщила лоб. — Не скажу точно. С полмесяца, наверное…

Этими словами она меня просто убила. Теперь я ни за что не могла уйти, не заглянув в коробку.

— Вы позволите? — умоляюще проговорила я и сделала шаг назад.

Эдита Станиславовна с непонимающей улыбкой следила за мной, но не возражала. Должно быть, она подумала в этот момент, что все журналисты слегка сумасшедшие. Я, верно, и в самом деле выглядела странно, когда рвалась к этой картонной таре, точно кошка к валерьянке. Но меня это ничуть не смущало — журналисты действительно немного чокнутые.

Коробка была совсем новой, аккуратно вскрытой по верхнему шву. У меня был большой соблазн выпросить у Эдиты Станиславовны это сокровище, чтобы проверить его на отпечатки пальцев, но я отказалась от этой мысли — наивность даже такой милой женщины далеко не безгранична.

Эта дикая просьба непременно должна была ее насторожить. Я ограничилась тем, что тщательно осмотрела коробку снаружи, а потом открыла крышку и заглянула внутрь.

Мое любопытство наконец-то было вознаграждено. Совершенно неожиданно среди кусков пенопласта, на самом дне, я увидела кассовый чек! Он был надорван, но выглядел вполне прилично.

О такой удаче трудно было даже мечтать. То ли телевизор действительно был «чистый», то ли тот, кто сбывал его, не заметил завалившегося в коробку чека — как бы то ни было, теперь этот клочок был у меня в руках.

— Давно надо тут половину выбросить, — со вздохом сказала Эдита Станиславовна. — Все никак не соберемся. Машину нанимать надо. Пользоваться мусорными ящиками во дворе мы не рискуем — жильцы скандалят, грозят жаловаться. Сами понимаете, какое отношение у нас к предпринимателям… А вы, кстати, не знаете, имеем мы право выбрасывать нашу тару в общий контейнер? В конце концов, Адам также платит за вывоз мусора!

— Увы, в этом вопросе я некомпетентна, — ответила я, незаметно пряча в ладони квадратик бумаги.

— Я тоже, — с сожалением призналась Эдита Станиславовна. — Адам давно собирался утрясти этот вопрос, но так и не собрался. Ему все некогда.

Странно, подумала я, почему ему все некогда? Сама Эдита утверждала, что ее братец теперь мало занимается ручной работой. Что он вообще за человек, интересно? Имел неприятности в Литве, за границей его знают, скряга, телевизоры с рук покупает, все у него на сигнализации… Я вспомнила венчик седых волос вокруг лысины, второй подбородок и сердитый взгляд Адама Станиславовича. Нужно будет присмотреться к нему поближе, решила я.

Кавалова проводила меня до самого выхода. Здесь мы распрощались с обоюдными улыбками. Когда я покидала магазин, за моей спиной опять тренькнул звоночек, словно о чем-то предупреждая.

Глава III

— Ну, что? — торжествующе произнесла я, выкладывая на середину стола надорванный посредине чек. — Не было счастья, так несчастье помогло!

Все мои коллеги сидели в нетерпеливом ожидании вокруг стола. Я собрала их специально — сразу по возвращении из «Страза», надеясь произвести впечатление. Еще бы — две недели бесплодного ожидания, скепсис следователя, постепенная потеря надежд, а тут вдруг я сразу выхожу на след похищенного у Петяйкина телевизора! Я рассчитывала, что меня встретят рукоплесканиями.

Но действительность всегда сурова и к мечтам относится беспощадно. Мои сотруднички молча воззрились на клочок бумаги, а потом осторожно покосились на меня, ожидая разъяснений. До сих пор они казались мне сообразительней.

Первой заговорила Маринка. Ее типично женский ум сразу заработал в определенном направлении.

— Ты себе что-то купила? — спросила она, показывая пальцем на чек.

Я была разочарована, но постаралась скрыть досаду, лишь заметив с иронией:

— Ага, и специально собрала всех, чтобы отчитаться в своих расходах!.. Думайте, господа, думайте! На нашей работе это не вредно!

Сергей Иванович Кряжимский смущенно прокашлялся, водрузил на нос очки и аккуратно взял кассовый чек в руки. С минуту он разглядывал его, а остальные в напряженном ожидании разглядывали самого Сергея Иваныча. Наконец он озадаченно крякнул, с уважением посмотрел на меня и сказал:

— Однако!.. Как вам это удалось?

Он положил чек на стол, и его тут же подхватил Виктор.

Изучал чек он недолго и, одобрительно хмыкнув, передал Маринке. Та схватила клочок бумаги с таким нетерпением, словно это была любовная записка, но, прочитав, разочарованно протянула:

— Чего-то я ничего не понимаю! Чему вы все так радуетесь? Может, кто-то объяснит толком?

Она без сожаления отдала чек Ромке, и вот он-то отчасти вознаградил мои ожидания. Едва пробежав его глазами, он восторженно выпалил:

— Ни фига себе! Это же то самое! Телевизор! И число то же самое, и время подходящее, и магазин «Голубой бриллиант»! Ольга Юрьевна, где вы его достали?! Это действительно он?

— Ну, до конца я не уверена, — скромно ответила я. — Но те данные, что указаны на чеке, плюс некоторые сопутствующие обстоятельства позволяют с большой долей вероятности предположить…

— Постой-постой! — бесцеремонно перебила меня Маринка. — Ты что — нашла телевизор этого агронома? Когда ты успела? Вроде ты объявила утром, что это дело нас больше не интересует?..

Здесь следует заметить, что с Маринкой нас связывают не только служебные, но и чисто дружеские отношения, чем она порой беззастенчиво пользуется, позволяя себе всякие вольности. Делает она это без всякой задней мысли и, надо отдать должное, только среди своих, поэтому я не обижаюсь. Вот и теперь я лишь спокойно заметила:

— Во-первых, временно не интересует! Но теперь эта установка автоматически теряет силу. Глупо было бы не воспользоваться предоставленным шансом. Во-вторых, строго говоря, нашла я не сам телевизор, а коробку от него и, само собой, чек, который вы все видели. Но я не знаю, где находится телевизор. Именно этот вопрос требует общего обсуждения. Если не возражаете, приступим к нему немедленно, как только я изложу факты…

Что ж, начали слушать мой рассказ с воодушевлением, но, по мере изложения хода беседы с Эдитой Станиславовной, лица коллег все больше вытягивались — наверное, я все-таки обманула их ожидания. Особенно это касалось, конечно, Ромки — ему хотелось, чтобы на горизонте скорее замаячила зловещая фигура преступника. Он и заговорил первым.

— Это что же выходит? — с сомнением спросил он. — Телевизор украли и тут же, отойдя на пять шагов, продали? Странно как-то…

— Заметь, мы еще не знаем, когда владелец «Страза» купил телевизор, — сказала я. — Даже если это тот самый «Сони». Не исключено, что у похитителей где-то поблизости находится штаб-квартира. Ведь они должны быстро заметать следы, не так ли?

— Но ведь этого «Страза» хотели ограбить! — напомнила Маринка. — Что, если это тот же самый, кто продал ему телевизор? Поглядел, как этот буржуй хорошо живет, и вернулся туда с пистолетом…

— Про пистолет пока речи не было, — неуверенно заметила я.

— Не с голыми же руками он полез, — резонно возразила Маринка.

— Могла быть имитация, — предположил Ромка.

Я подняла руку.

— Сейчас речь не об ограблении! Вернемся к телевизору. Мы наконец-то чуть приблизились к этому вопросу, появился хоть какой-то след! Вдруг Адам Станиславович может сообщить нам что-то о человеке, у которого он купил телевизор?

— Позвольте усомниться, Ольга Юрьевна, — с сожалением сказал Кряжимский. — Судя по тому, что вы рассказали, хозяин магазина крепкий орешек. Вряд ли он будет откровенничать с посторонним человеком. Боюсь, вы не узнаете от него ни о телевизоре, ни о грабителе. Разумнее будет обратиться с этими фактами к следователю.

— Намекнуть! — непонятно сказал Виктор.

Но я сразу сообразила, что он имеет в виду — к следователю пока не обращаться, но перед хозяином «Страза» нарисовать такую перспективу. Этот вариант мне понравился — я и сама не очень-то рассчитывала на словоохотливость ювелира, но полагала, что лишние контакты с правоохранительными органами его вряд ли обрадуют. Может быть, он предпочтет иметь дело с нами. Что нас вполне устроило бы. Если информация окажется ценной, мы сможем выйти на след похитителей и без помощи милиции. Как говорится, очередная зарубка на прикладе.

— Виктор имеет в виду небольшой обходной маневр, — пояснила я. — Завтра я встречусь с Адамом Станиславовичем и предложу ему сделку. Или он сообщает нам все, что он знает о человеке, у которого купил телевизор, или, в противном случае, ему придется объясняться со следователем. Думаю, он выберет первое. Но у меня возникла шальная мысль — вдруг этот самый ювелир как-то связан с этим делом? Ромка в этом смысле прав — немного странно все это выглядит — крадут и продают в одном и том же квартале. Кто знает, вдруг магазин как раз и является штаб-квартирой похитителей?

— Боюсь, вы ошибаетесь, Ольга Юрьевна, — сказал Кряжимский. — Зачем бы тогда этому Адаму оставлять себе столь приметный экземпляр? Это слишком неосторожно.

— Именно потому и оставил, — возразила я. — Что экземпляр стоящий. А что касается осторожности — где вы сейчас видели осторожных преступников? Сейчас берут количеством, а не качеством. Как бы то ни было, а проверить эту версию стоит. Мне хотелось бы, чтобы завтра Ромка подстраховал меня.

— Да я с удовольствием! — воскликнул наш великий сыщик. — А что надо делать?

— Ничего особенного, — ответила я. — Просто пофланируешь возле магазина, пока я буду вести переговоры. А когда я уйду, понаблюдаешь, что будет делать хозяин. Вдруг он срочно захочет с кем-то встретиться?

— Это я запросто, — сказал Ромка.

— Ну а если завтра мы упремся в глухую стену непонимания, — продолжила я, — то остается одно — навестить грустного следователя. Может быть, эта история оживит его.

— Кстати, я в этом «Стразе» была тысячу раз! — неожиданно сообщила Маринка. — Там есть симпатичные побрякушки. И еще продавщица там такая миленькая пышечка — наверное, ее ты и видела. Она не первой молодости, но некоторым мужикам такие нравятся. Говоришь, муж у нее работает на телевидении?

— Администратором, — напомнила я.

— Все равно, полезное знакомство, — заметила Маринка. — На твоем месте я бы завела с этой дамой дружбу. Мы могли бы закинуть удочку насчет рекламы на телевидении.

— У меня директор телестудии знакомый, — небрежно сказала я. — Только сейчас все деньги решают. А реклама даже на нашем телевидении кусается. Предпочитаю печатать рекламу, а не заказывать ее.

— И все-таки, если есть такая возможность, я бы на вашем месте, Ольга Юрьевна, сошелся покороче с Эдитой Станиславовной, — сказал Кряжимский. — Возможно, это знакомство пригодится в дальнейшем. Я имею в виду ваши подозрения насчет хозяина «Страза».

— Что ж, она женщина общительная, — согласилась я. — И, надо сказать, довольно симпатичная. Если с братом у нас ничего не получится, предложу ей верную дружбу.

— Ну, если брат темнит, вечной дружбы у вас не получится, — мрачно заметил Ромка.

— Наше дело — предложить, — легкомысленно ответила я.

Никакие сомнения не могли испортить мне настроение. Удача с кассовым чеком вселила в меня надежды, и я рассчитывала, что теперь наше расследование выйдет на новый виток. Конечно, дело было не слишком сенсационным, но, раскрутив его, мы смогли бы ощутимо помочь обществу, потому что кража телевизора кажется мелочью только тому, кто сам его не лишался. Я невольно вспомнила разгневанное и растерянное лицо Петяйкина.

Виктор, похоже, угадал мои мысли, потому что тут же вслух произнес ту же фамилию. Я поняла, что он предлагает известить агронома — может быть, для того, чтобы тот опознал свой телевизор.

— Сделаем это позже, — решила я. — Вдруг Адам Станиславович уже поспешил избавится от телевизора? Стоит ли тогда срывать человека с места? Сначала выясним все обстоятельства.

На том и порешили. Вдобавок Кряжимский должен был выяснить по своим каналам, нет ли в прошлом за хозяином «Страза» чего-нибудь предосудительного. У Сергея Ивановича имелись связи в МВД и прокуратуре, и он мог это сделать. Маринке я поручила узнать, каким образом связаться с Заречным. Я очень надеялась, что агроном Петяйкин скоро может нам понадобиться.

Глава IV

На следующий день я снова отправилась в магазин «Страз» к самому его открытию. Верный Ромка сопровождал меня до места, а потом непринужденно затерялся в уличной толпе. Мы договорились, что он войдет в магазин после моего ухода — вряд ли Адам Станиславович заподозрит в чем-то одинокого праздношатающегося подростка.

Настроена я была на серьезный разговор. Меня еще поддерживала уверенность, что сестра Адама Станиславовича действительно замолвила за меня словечко и дала самую лестную характеристику. В ее присутствии, к тому же, будет сложно отрицать очевидное.

Однако, когда я вошла в магазин, меня ожидало разочарование. Эдиты Станиславовны в торговом зале не оказалось. За прилавком стоял сам хозяин — неприступный, застегнутый на все пуговицы мужчина. На нем был черный пиджак, серый жилет и строгий галстук. Обрюзгшее лицо, покрытое сетью красноватых прожилок, выглядело надменным и скучающим.

Мельком посмотрев в мою сторону, Адам Станиславович продолжил разговор с каким-то худощавым, коротко стриженным парнем, который, видимо, выбирал подарок для своей девушки. В таких случаях молодые люди зачастую выглядят растерянными и смущенными, словно совершают нечто предосудительное. Может быть, их угнетает мысль, что они выбрасывают деньги на ветер.

Этот парень тоже чувствовал себя неловко — это сразу бросалось в глаза. Вдобавок Адам Станиславович, профессионально угадав в парне никудышного клиента, разговаривал с ним явно резко и небрежно. На мой взгляд, это был самый надежный способ отвадить покупателя.

Но, наверное, я плохо разбираюсь в тайнах бизнеса — гораздо хуже, чем, к примеру, Адам Станиславович. Он же действовал безошибочно, моментально распознав в покупателе натуру закомплексованную и управляемую. Подавив парня плохо замаскированным презрением, Адам Станиславович постепенно навязал ему свою волю, пустив в ход весь арсенал — мимику, снисходительный тон, равнодушный взгляд — и, наконец, вынудил купить именно то, что хотел продать, а вовсе не то, что представлял в своем воображении парень. Я это поняла по торжествующему огоньку, который на мгновение мелькнул в глазах ювелира.

В каком-то смысле мое присутствие способствовало этой сомнительной сделке. Один на один парень еще как-то выдерживал психологическую атаку, но появление свидетеля, да еще женщины, сломило его окончательно. Приняв независимый вид, он сделал наконец свой выбор, который ему, по сути, навязал Адам Станиславович, и полез в карман за деньгами.

Адам Станиславович удовлетворенно кивнул и принялся упаковывать товар. Он вложил его в футляр, потом завернул футляр в хрустящую цветную бумагу, и наконец перевязал все ленточкой. Приняв от покупателя деньги, он вручил ему сверток и, почти не глядя, выбил чек на кассовом аппарате.

— Заходите к нам еще! — сказал Адам Станиславович в заключение.

Тон его при этом сделался почти добродушным. Но по лицу парня я поняла, что здесь он больше не появится никогда.

Впрочем, это были не мои проблемы. Едва оставшись с Адамом Станиславовичем наедине, я изобразила на лице одну из самых обворожительных своих улыбок и спросила:

— Простите, а Эдиты Станиславовны сегодня нет?

Ювелир посмотрел на меня очень внимательно. Глаза у него были холодные и колючие. По-моему, он уже догадался, кто я такая, но не подал виду.

— А вы знакомы с Эдитой Станиславовной? — настороженно спросил он.

— Вчера познакомились, — весело ответила я. — Она вам про меня не говорила? Моя фамилия Бойкова. Я редактор газеты «Свидетель», может быть, приходилось читать?

— Я читаю только специальную литературу, — сухо сказал Адам Станиславович. — Политика меня не интересует.

— Нас тоже! — с энтузиазмом подхватила я. — Наша газета посвящена криминальной жизни, в первую очередь нашего города, конечно.

— Делаете бизнес на чужих несчастьях? — холодно осведомился ювелир.

— Можно сказать и так, — ответила я. — Но мы придерживаемся иного мнения. Нам кажется, что мы вносим некоторый вклад в борьбу с преступностью. Молчать о ней — это не выход.

Адам Станиславович скептически покачал головой. По его лысине прокатился световой блик.

— Впрочем, это меня тоже не интересует, — неуступчиво заявил он. — Не совсем понимаю, что привело вас сюда. Эдиты Станиславовны сегодня не будет.

«Ого, это неспроста, — подумала я. — Разговор-то, кажется, будет не таким легким, как хотелось бы». Но отменять его я, разумеется, не собиралась.

— Жаль, — заметила я. — Она, случайно, не заболела?

— Насколько мне известно, не заболела, — терпеливо ответил ювелир. — У вас есть еще вопросы?

— Есть, — сказала я. — Откровенно говоря, я пришла именно к вам, Адам Станиславович. Ваша сестра обещала лишь предупредить…

— Нет, она меня ни о чем не предупреждала, — слегка раздражаясь, сказал ювелир. — А что, собственно, случилось?

Мне было ясно, что он притворяется. И сестру он убрал сегодня специально, зная, какая она болтушка. Но тем не менее отвечать ему придется — никуда он не денется.

— По правде говоря, это мне хотелось вас расспросить, что случилось, — широко улыбаясь, сказала я. — Позавчера вечером…

Адам Станиславович вскинул вверх руки.

— Довольно! Прошу вас не касаться этой темы! — с отвращением глядя на меня, вскричал он. — Только папарацци мне здесь не хватало! Милиция, соседи… Сколько можно? Никаких комментариев, уважаемая!

— Вы не хотите рассказать мне об ограблении? — огорчилась я.

— Совершенно верно! — категорически мотнул головой ювелир.

— Но почему?! — Я решила до поры притвориться наивной дурочкой.

Адам Станиславович возвел глаза горе и скорбно сжал губы. Потом он сказал брюзгливо:

— Что ж, если вас интересует что-нибудь из украшений, я не смею вам препятствовать… Но определенно заявляю — об этом инциденте разговаривать я не желаю!

Я вздохнула и покорно сказала:

— Ну что ж, не хотите — как хотите! Может быть, поговорим тогда о телевизоре?

Адам Станиславович стоял вполоборота ко мне и после моих слов даже не повернул головы. Выдержка у него была что надо. Только шея напряглась — словно одеревенела.

— Поговорим о чем? — тусклым голосом произнес он. — Я, кажется, ослышался? Вы сказали…

— О телевизоре! — подхватила я. — О прекрасном телевизоре фирмы «Сони», который вы купили с рук за полцены.

Адам Станиславович медленно обернулся. На губах его заиграла ледяная улыбка.

— Простите, вы такая странная женщина… — проговорил он сквозь зубы. — Таких не часто встретишь. Я, знаете ли, человек солидный, одинокий, к шуткам и розыгрышам не расположен. Поэтому, может быть, найдете другой объект для своих упражнений? Я не в силах оценить ваш тонкий юмор…

— Адам Станиславович, — проникновенно сказала я. — Никто и не собирался шутить. Может быть, вы боитесь последствий? Ведь, скорее всего, телевизор был краденый. Но мы постараемся уладить дело так, чтобы вы не пострадали, поверьте мне!

Адам Станиславович смерил меня взглядом и отчеканил:

— А я вас уверяю, никакого телевизора я с рук не покупал! Это ваши фантазии! Или какая-то странная попытка шантажа — я не знаю… С чего это вам взбрело в голову?

Несмотря на его тон, я ощутила заметное беспокойство, начинавшее исходить от моего собеседника. Ему очень хотелось от меня избавиться, но еще больше хотелось сделать это без шума.

— Эдита Станиславовна мне сама рассказала, — простодушно заметила я. — Не могла же она соврать? И потом, я своими глазами видела коробку от телевизора у вас в подсобке…

Адам Станиславович резко оборвал меня, выбросив вперед ладонь.

— Минуточку! — почти вежливо сказал он, вышел из-за прилавка и запер входную дверь.

Проделав эту операцию, он вернулся ко мне и изобразил приглашающий жест.

— Прошу! — провозгласил он. — Чтобы снять последние недоразумения! Пройдемте в подсобку, и вы покажете мне эту самую коробку!

Я послушно пошла за ювелиром, уже догадываясь, что никакой коробки не увижу. Так оно и вышло. Вот только ее отсутствие в моих глазах выглядело еще подозрительнее.

— Понимаю, — сказала я. — Вы срочно решили вопрос с отходами. Но ведь не выбросили же вы на помойку и сам телевизор, Адам Станиславович? Как-никак, он почти двенадцать тысяч стоит!

У меня с языка едва не сорвалось: «А вы ведь — скряга», но в последний момент я успела удержаться.

— Послушайте, драгоценная! — скучным голосом заговорил ювелир. — Не понимаю, о каком телевизоре вы все время толкуете? У меня в спальне стоит телевизор… Кажется… да… Но он у меня давно — два года — и я уже не припомню, сколько он стоит… Что касается коробки, которую вы якобы видели… Тут было полно всякого хлама, это правда… Даже не знаю, откуда его столько набралось! И потом, Эдита Станиславовна — ужасная фантазерка! Она была такой с детства. Пожалуй, неудивительно, что вы с ней сошлись…

Адам Станиславович замолчал и искоса поглядел на меня испытующим взглядом. Ему очень хотелось меня убедить.

— Значит, коробки не было? — спросила я. — И телевизор вы две недели назад не покупали? И сестра ваша строит воздушные замки?

— Совершенно верно! — убежденно сказал Адам Станиславович.

Мы несколько секунд помолчали, а потом я, вздохнув, сказала с укоризной:

— Ах, Адам Станиславович! Напрасно вы избрали такую тактику! Меня трудно убедить в том, что молоко — черное, а уголь, напротив, — белый. Я как акын — что вижу, о том и пою. Конечно, несмотря на хрупкость конструкции, которую вы выстроили, она могла бы сработать, но для этого нужно два условия.

— Вы о чем? — настороженно спросил ювелир.

Я загнула один палец на левой руке и сказала:

— Ну, во-первых, вряд ли у вас хватило духу избавиться от телевизора, верно? Он наверняка так и стоит у вас в спальне… С заводским номером, с датой изготовления… идентифицировать его ничего не стоит.

По глазам Адама Станиславовича я поняла, что попала в точку. Кроме того, на губах у него появилась кислая гримаса, словно ювелир обдумывал какую-нибудь неприятную мысль. Мне показалось, что я догадалась, какая это мысль.

— И избавляться от него уже поздно, — заявила я. — Теперь мы будем за вами следить…

— Что за дурацкая фантазия! — не вытерпел Адам Станиславович. — С какой стати я буду избавляться от собственного телевизора?! Все это высосано из пальца… Но вы говорили, что у вас два условия? — нетерпеливо добавил он.

— Это не мои условия, — возразила я. — Это условия, при которых ваша ложь имела бы смысл. Одно я уже обозначила, если можно так выразиться. А теперь второе — и главное! — Я сделала эффектную паузу. — В коробке от телевизора я нашла кассовый чек из магазина «Голубой бриллиант». Он двухнедельной давности, а дата и время покупки подтверждают, что купили его не вы! Собственно, я знаю человека, который в тот день приобрел «Сони». Его обокрали в тот же вечер. Не сомневаюсь, что продавцы сумеют опознать и покупателя, и телевизор. У покупателя была уж очень колоритная внешность…

— Зачем вы мне все это рассказываете? — перебил меня ювелир. — Вы намерены обвинить меня в краже?

— Отнюдь нет, — сказала я. — Мне просто нужно знать, у кого вы две недели назад купили телевизор. То, что он у вас давно, — неправда. Ваша сестра сказала, что у вас раньше не было телевизора вообще!

— Идите вы к черту! — вдруг выпалил Адам Станиславович. — Ничего вы не докажете! Какой, к черту, чек? Какой покупатель? Я ничего не знаю! Мало ли что вы выдумаете! Давайте прекратим этот бессмысленный разговор!

Но меня уже было невозможно остановить.

— Я не думала произвести на вас впечатление таким пустяком, как чек, — сказала я. — Действительно, мало ли, каким образом попал он ко мне в руки? Но, хотя сам чек ничего не доказывает, он может послужить основанием для того, чтобы вашей покупкой заинтересовался следователь, который ведет дело о похищенном телевизоре. Я просто отнесу чек ему и расскажу, где и при каких обстоятельствах его нашли. Думаю, ему будет любопытно потолковать с вами на эту тему. И скорее всего, он попросит у вас разрешения взглянуть на ваш телевизор. Думаю…

— Стоп! Я все понял, — оборвал меня ювелир. — Вы прилипчивы, как осенняя муха. И откуда только вы взялись на мою голову?! Ну, хорошо, ваша взяла. Я купил телевизор с рук, и что же дальше?

— Мне хотелось бы знать подробности, — скромно сказала я.

Адам Станиславович некоторое время раздумывал, опустив голову. Розовая лысина, обрамленная сединой, делала его похожим на монаха-католика — или, скорее, на какого-нибудь монашеского начальника — на аббата, например. Он и выразился далее как-то загадочно, по-церковному.

— Да будет каждый судим по делам его, — пробормотал он непонятно и обреченно махнул рукой. — Давайте продолжим разговор в моем кабинете! Здесь неудобно — я чувствую себя участником какого-то фарса!

Он решительно двинулся к выходу, не дожидаясь меня. Мне пришлось поторопиться. Несмотря на свою полноту, Адам Станиславович оказался очень подвижен. Широким шагом он прошел по коридорчику и открыл какую-то дверь. Мы оказались на кухне.

Кухня как кухня — ничего особенного. Пожалуй, даже слегка запущенная — что, впрочем, неудивительно для старого холостяка, да еще постоянно занятого. В глаза мне бросились решетки на окнах — прочные, надежные, из неокрашенной витой стали.

— Боитесь грабителей? — спросила я.

Адам Станиславович покосился в мою сторону.

— Мне есть за что бояться, — коротко сказал он. — Вы бы на моем месте тоже боялись.

— Разумеется, — согласилась я. — Я сказала это без всякой задней мысли!..

Но Адам Станиславович счел долгом объясниться.

— Я живу, как видите, один, — сварливым тоном сказал он. — У меня здесь и магазин, и квартира… Два в одном флаконе, как сейчас принято говорить… В доме много ценного. Пренебрегать мерами безопасности было бы непростительным легкомыслием. У меня есть оружие, у меня решетки, у меня все на сигнализации! Это влетает мне в копеечку, но иного выхода нет! В наше время полно охотников до чужого добра!

— Вы совершенно правы, — горячо поддержала я ювелира. — Позавчера я своими глазами могла наблюдать…

— Вы опять об этом! — криво усмехнулся Адам Станиславович. — Дался вам этот идиот! Форменный придурок! Глаза квадратные, изо рта разит, пистолет в руке ходуном ходит…

— Значит, пистолет был? — спросила я.

— Обыкновенный пугач! — презрительно бросил ювелир. — Впрочем, выглядел как настоящий… Я не стал испытывать судьбу — нажал на кнопку вызова… Но что же мы встали? Прошу за мной!

Мы прошли еще через одну дверь и оказались в уютной прихожей. Входная дверь была хорошо укреплена и снабжена замками и сигнализацией.

— Это, собственно, вход в квартиру, — пояснил Адам Станиславович. — Днем здесь сигнализация отключается, но кнопка в магазине всегда в работе. Держать сигнализацию включенной днем хлопотно — если кто-то приходит, нужно звонить каждый раз на пульт.

Из прихожей мы попали в довольно просторную комнату, в которой я сразу угадала мастерскую. Здесь стояли три стола, оборудованные специальными лампами, тисочками, станочками и еще массой предметов неизвестного мне назначения. Повсюду были разложены инструменты, расставлены флакончики с непонятными надписями, мотки проволоки, металлические брусочки, пластмассовые разноцветные заготовки… Пахло в мастерской каким-то острым и сладковатым химическим запахом.

— Здесь я работаю, — буркнул Адам Станиславович. — Творю!.. Впрочем, вряд ли вам это интересно…

— Напротив, очень интересно, — возразила я. — До сих пор мне приходилось только носить украшения, но я понятия не имею, как их делают. Тем более удивительно, что вы их создаете из таких вещей, которые в принципе не являются предметами для украшения.

— Вы удивляетесь потому, что находитесь в плену традиции, — снисходительно пояснил Адам Станиславович. — Зачастую приходится сталкиваться с таким фактом, что женщина стремится украсить себя непременно драгоценными металлами, драгоценными камнями, не обращая внимания на форму, в которую они облечены. Но это в корне неверный подход! Украшение должно являться произведением искусства — только тогда оно будет подлинной ценностью. Обвешаться как попало сляпанными побрякушками? Для чего? Чтобы показать, что у вас водятся денежки, но напрочь отсутствует вкус? Благодарю вам, как говорят в Одессе!

Посмотрите сюда! Видите это ожерелье? Какая игра цвета, какие изящные линии! Оно не закончено, но я без ложной скромности могу сказать, что оно будет произведением искусства. А ведь это не драгоценный камень, нет! Акриловые пластмассы с незначительным вкраплением серебра… А взгляните на это чудо! Это трубчатая сталь. Вам нравится? Это совершенно не похоже на традиционные ювелирные изделия, однако эта конструкция рассчитана столь точно и столь вдохновенно, что вы просто ахнете, если увидите ее на себе. Эта вещь будет следовать каждому изгибу вашего тела, она станет как бы вашим продолжением, одновременно подчеркнув самые выгодные пропорции фигуры. Вы как бы переродитесь, надев эту вещь…

— Да, наверное, — вздохнула я. — Но ведь она, кажется, тоже не закончена?

— Совершенно верно, — слегка бранчливо подтвердил Адам Станиславович. — Катастрофически не хватает времени! А тут еще этот телевизор, этот идиот-грабитель!..

— Зачем же он к вам все-таки полез? — поинтересовалась я. — Не собирался же он разжиться здесь сталью и акриловыми пластмассами?

— Но я же говорю, это был невероятно тупой тип! — в сердцах ответил Адам Станиславович. — Какой-то маргинал! По-моему, он сам не понимал, чего хочет. Увидел блестящие камешки и ворвался. Ведь не мог толком сформулировать своих побуждений!

— Что же, он просто молчал? — удивилась я.

— Вот уж нет! — усмехнулся Адам Станиславович. — Он выложил все слова, которые ему известны. Из них большая часть была матерных. Первое, что он потребовал, достав свою пушку, чтобы я лег на пол. Я выполнил его требование, разумеется, подав сигнал тревоги. К счастью, милиция приехала очень быстро. Этот тип был настолько глуп, что пытался стрелять. Но у него ничего не вышло. По-моему, он был этим крайне удивлен. Да-да, он выглядел ошарашенным, как ребенок, которому вместо конфеты подсунули кусочек дерьма!

— Вот как? И почему, как вы думаете?

— Да я не хочу ничего думать? Еще мне не хватало думать по этому поводу! У меня полно других забот!

Я понимающе кивнула.

— Эдита Станиславовна говорила, что у вас много клиентов из состоятельных слоев общества…

Ювелир бросил на меня мрачный взгляд из-под седых бровей.

— Эдита Станиславовна так говорила? — недовольно произнес он. — К сожалению, бог создал женщину из ребра мужчины. Материала, видимо, было маловато, и язык у нее оказался без костей!.. Состоятельные слои общества! Смех! Я вам уже говорил, к чему стремятся те, у кого мошна набита до отказа. Обвешаться золотом и прочей мишурой, чтобы быть похожей на рождественскую елку!

— Ну, не все же такие… — заметила я, потому что не знала, что сказать.

— Большинство! — категорически заявил Адам Станиславович.

Но, похоже, он не желал дальше развивать эту тему. Ему больше хотелось поговорить о своих экспериментах, и он с большим сожалением отошел от рабочего стола, распахнув передо мной очередную дверь.

Наконец-то мы попали в хозяйский кабинет. Здесь было довольно уютно, но мрачновато — тяжелые кресла из черной кожи, рабочий стол из темного дерева, такой же шкаф для книг и стены, отделанные панелями из мореного дуба. Обстановка затворника. Впечатление усиливалось все теми же решетками, закрывавшими прямоугольник окна. Правда, эти решетки несколько отличались от тех, что я видела в соседних комнатах — они были сделаны более искусно, я бы сказала, изящно, и не слишком бросались в глаза.

Еще я заметила в углу кабинета сравнительно небольшой сейф — не вульгарный железный ящик, а настоящий — бронированный, из вороненой стали с блестящей металлической окантовкой. По-видимому, он был привинчен к полу.

На столе, кроме старомодной настольной лампы, ничего не было — даже телефона. Видимо, хозяин в этой келье полностью отключался от внешнего мира. Хотя, возможно, он просто пользовался мобильником.

Книжный шкаф был заполнен солидными толстыми фолиантами, насколько я успела заметить, в основном относящимися к ювелирному делу. Многие книги были на иностранных языках. Библиотека профессионала. Адам Станиславович не преувеличивал — кроме специальной литературы, его, кажется, ничего не интересовало. В кабинете не было ни газет, ни книжек в цветастых обложках.

— Уютная у вас квартира, — похвалила я, чтобы польстить хозяину. На самом деле я так не думала, но чего не скажешь, чтобы наладить взаимопонимание!

Адам Станиславович болезненно поморщился, молча показал рукой на кресло, которое мне предназначалось, а потом неохотно сказал:

— Меня она не очень устраивает. Приходится идти на компромисс. Ради бизнеса. Магазин в центре — это вам не гусь чихнул. Совсем другие возможности. А квартира… — Он пренебрежительно махнул рукой. — Дом старый, коммуникации никудышные… Без конца засоряется канализация, с отоплением проблемы… Хорошо, в этом же доме наверху живет один жилец. Мне удалось найти с ним общий язык. Когда подопрет — обращаюсь в нему. У мужика золотые руки.

— Как у вас? — улыбнулась я.

Адам Станиславович строго посмотрел на меня.

— Если бы так, то ему не приходилось бы сейчас чинить мою канализацию, — назидательно сказал он. — Но в своей области он мастер. Странно, что при своей квалификации никак не может найти работу. Впрочем, я полагаю, на жизнь он всегда может себе заработать и без трудовой книжки… Но мы отвлеклись. Давайте покончим с нашим неприятным делом! Итак, какие такие подробности вас интересуют? Только сразу хочу предупредить — никакой особенной вины я за собой не чувствую! Подумаешь, купил краденую вещь! Если мне предлагают что-то за меньшую цену — я беру и не спрашиваю, откуда эта вещь взялась. В наше время это непозволительная роскошь. Но вы верно угадали мое слабое место — ни при каких обстоятельствах я не соглашусь вступать в контакт со следователем. Сидеть в этих душных кабинетах, оправдываться, давать показания… Лучше я выберу вас, хотя, признаться, вы для меня — загадка. Кто знает, что у вас на уме?

— У меня на уме только одно, — сказала я. — Справедливость должна торжествовать, а преступники должны быть наказаны.

— Это довольно распространенная формула, — заметил Адам Станиславович. — Только каждый вкладывает в нее свой смысл… Но, впрочем, я уже сделал свой выбор…

— Тогда скажите, при каких обстоятельствах вы приобрели этот злосчастный телевизор? — спросила я.

— При каких обстоятельствах? — повторил ювелир. — Да при самых заурядных. Было это… Не вспомню сейчас, какое было число — надо будет свериться по календарю… Недели две назад — вы правильно сказали. Я уже закрыл магазин, убрал выручку… По-моему, я уже отужинал. В дверь позвонили. Я открыл, потому что это был тот самый сосед — сантехник.

— Пришлось отключить сигнализацию? — поинтересовалась я.

— Вы шутите! — сердито сказал Адам Станиславович. — Сигнализацию включают на ночь. Было еще совсем не поздно. И потом, я же убедился, что это свой. Неужели вы полагаете, будто я шарахаюсь от любой тени? Меня не так-то просто напугать, уважаемая!

— Нет, просто у меня сложилось впечатление, что вы ставите сигнализацию сразу после закрытия магазина…

— Зачем? Это же лишние деньги! — возразил Адам Станиславович. — Вот по ночам, действительно, немного страшновато… Но слушайте дальше! Сосед извинился и сказал, что тут во дворе один мужик продает телевизор, мол, не заинтересует ли это меня, поскольку телевизора у меня нет. Телевизор хороший, а мужик просит за него всего семь тысяч…

— А ваш сосед знал этого мужика?

— Я его об этом тоже спросил. Сказал, что не знает. Просто тот заехал в наш двор и предлагал телевизор всем подряд.

— Но остановились почему-то на вас…

— Остальным показалось все-таки дорого. Продавец просил семь тысяч.

— Но вы сразу поняли, что это полцены за такую вещь?

— Более того! Мне удалось выторговать полторы тысячи! — не без самодовольства сообщил Адам Станиславович.

— Лихо! — сказала я. — Где же происходил торг — во дворе или у вас дома?

— Вначале мы разговаривали во дворе, — объяснил Адам Станиславович. — Мне хотелось прежде взглянуть на этого человека. Я не слишком-то доверчив.

— Я это уже заметила. Но здесь вас ничего не насторожило?

— Во всяком случае, не слишком, — сказал ювелир. — Во дворе были соседи, да и сам продавец выглядел довольно мирно. Так, какой-то шибздик с извиняющейся улыбкой. Такие вечно находятся под каблуком у жены и тайком попивают горькую. Я, кстати, не сомневался, что он продает собственный телевизор, из дома. Типично запойный вариант — помятая физиономия, весь потрепанный, машина — старенькие «Жигули».

— Простите, но откуда у пропойцы дома «Сони»?! — воскликнула я. — Как это не пришло вам в голову?

— А может, и пришло, — нехотя сказал Адам Станиславович. — Но, с другой стороны, бывают всякие ситуации… Я знал, например, одну семью — жена преуспевающий адвокат, зарабатывает бешеные деньги, может себе позволить каждый выходной проводить на греческих пляжах… А муж, представьте, забулдыга, пробы негде ставить! И между тем жили! Вели, как говорится, совместное хозяйство!

— А потом?

— А что потом? Случилось то, что должно было случиться.

Жена укатила на неделю в Анталию, а муж утонул в Волге. Она, уезжая, запирала квартиру, и он вынужден был ночевать по знакомым. Никто не знает, какой черт понес его в тот день на Волгу — была весна, вот как сейчас…

— Печальная история! — покачала я головой. — Но вы меня убедили. Итак, вы познакомились с продавцом, и он вызвал у вас доверие… Кстати, как его звали?

— Во-первых, о доверии речи не шло! — поправил меня ювелир. — Я просто убедился в безопасности этой сделки. А что касается имени, то мы не представлялись друг другу. Но, помнится, Тимур называл его Толяном…

— Простите, Тимур?

— Ну, так зовут моего соседа. Он, кажется, татарин…

— Но вы говорили, что он не был знаком с продавцом телевизора!

— Да, он так мне сказал. Но вы же знаете, как быстро сходятся эти люди! Достаточно им переброситься парой слов, и они готовы вместе пить водку, обниматься и вообще становятся неразлейвода… Может быть, в этом их сила? Я достаточно трудно схожусь с людьми и не могу судить. Одним словом, Тимур называл его Толяном. Я предпочитал никак его не называть, обращался просто на «вы». Потом он предложил мне опробовать телевизор…

— И вы опробовали?

— Да, на кухне. Мне понравилось, как этот аппарат работает. Я попросил сделать скидку, а когда этот Толян пошел мне навстречу, я уже не стал колебаться — сходил за деньгами и расплатился. По-моему, Толян был очень доволен.

— Ушли они вдвоем? — спросила я.

— Вы намекаете, не ушли ли они вместе? — прищурился Адам Станиславович. — Вряд ли. Была еще зима, морозец. Тимур был в легкой куртке внакидку — под ней одна рубашка. По-моему, он поднялся к себе наверх. А продавец уехал, и больше я его здесь не видел.

— В общем, концы в воду? — заключила я. — И номер машины вы, конечно, не запомнили?

Адам Станиславович почесал лоб над правой бровью, несколько секунд помолчал, а потом неожиданно сказал:

— Вот номер-то я как раз запомнил… Я же говорил вам, что не очень доверчив. Номер я запомнил первым делом, когда вышел во двор. Признаться, я сделал это демонстративно, давая понять, что не собираюсь хлопать ушами.

— И как отреагировал на это Толян? — спросила я.

— Кажется, никак. Ему хотелось побыстрее получить денежки. А вам, разумеется, хочется получить номер машины?

— Была бы очень признательна, — ответила я.

Адам Станиславович усмехнулся, полез в карман и достал оттуда маленькую записную книжку, в кармашек которой был вложен крошечный карандашик. Этим карандашиком Адам Станиславович чиркнул в книжке несколько цифр, вырвал листок и протянул его мне.

— Ну вот, теперь я исповедовался вам полностью, — заключил он. — Отпустите мне грехи?

— Пока я могу сказать вам только спасибо, — ответила я. — Грехи будут вам отпущены, когда вы вернете телевизор законному владельцу.

— Вот это новости! — возмутился ювелир. — А кто вернет мне мои деньги?

— По логике вещей деньги должен вернуть вам Толян, — сказала я. — Как нажитые нечестным путем. Хотя обычно такие люди не любят этого делать. Но мы постараемся его убедить. Когда найдем, конечно.

— Ищи ветра в поле! — сердито произнес Адам Станиславович. — Меня такая перспектива на устраивает! И вообще, откуда мне знать — может, вы таким образом хотите устроить телевизор своему родственнику? Блох, заметьте, это вам не лох! Меня на такое не купишь!

— Простите, не поняла юмора, — сказала я. — Первый раз слышу такое выражение. Вы сказали что-то про Блох…

Адам Станиславович сверкнул негодующе глазами.

— Моя фамилия — Блох! — рявкнул он. — Не притворяйтесь, будто вы этого не знали! Так вот, я вам официально заявляю — не делайте из Блоха лоха! Не получится!

— Извините, но как-то случилось, что я действительно не знала вашей фамилии! — сказала я. — В свою очередь, хочу заявить, что ни в коем случае не собиралась делать из вас лоха. Это во-первых. Во-вторых, эта дикая фантазия, будто я хочу оттяпать у вас телевизор… Что за вздор! Вспомните, с чего начался наш разговор. В милиции лежит заявление насчет этого телевизора, подписанное господином Петяйкиным, агрономом из Заречного, с которым у меня лишь шапочное знакомство. У меня в сейфе лежит чек на этот телевизор, найденный в вашем доме. Наконец, вы сами не отрицаете, что приобрели телевизор у подозрительного типа. И тут же встаете в позу оскорбленной невинности! Так дело не пойдет. Мы договорились не впутывать в это дело милицию, но, поскольку вы мне не верите, я просто вынуждена буду обратиться к следователю. Господин Петяйкин должен получить обратно свою собственность. И он ее получит!

С этими словами я решительно встала. Адам Станиславович колючим взглядом смотрел на меня снизу вверх, вцепившись в подлокотники кресла. Едва я сделала шаг к двери, он предостерегающе взмахнул рукой.

— Сядьте, пожалуйста! — недовольно буркнул он. — Вы — шантажистка! Речь шла только об информации.

— Что толку в информации, если ее нельзя применить? — возразила я.

Адам Станиславович немного подумал.

— Какой процент платит вам этот Петяйкин? — неожиданно спросил он.

Я выразительно посмотрела на него.

— Вы всерьез думаете, что я занимаюсь этим ради денег? Вспомните, что я говорила о торжестве справедливости!

— Не смешите меня! — поморщился Блох. — Кому-то справедливость, а мне одни слезы!.. Так вы решительно настроены идти к следователю?

— Абсолютно! — сказала я. — И предлагаю вам отправиться со мной и убедиться, что здесь нет никакого подвоха.

— Увольте! — быстро проговорил ювелир. — Я начинаю верить в вашу искренность. Но я должен сам удостовериться… Как, вы говорите, зовут этого человека?

— Петяйкин, — напомнила я. — Федор Ильич. Агроном из Заречного. У него прекрасная жена и двое очаровательных ребятишек. Они ухнули на этот телевизор все сбережения. А его выкрали, едва они отошли на полчаса от машины.

— Хорошо! — сказал Блох, хлопая ладонью по упругой коже. — Я немедленно свяжусь с этим человеком по телефону, где бы он ни находился, и поговорю с ним. А затем я перезвоню вам и сообщу о своем решении. Будьте добры оставить свои координаты. И пообещайте ничего не предпринимать до моего звонка…

Ну что тут поделаешь — даже сейчас старался представить себя хозяином положения! Но, в принципе, меня его условие устраивало. Я оставила Адаму Станиславовичу свою визитную карточку и попрощалась.

Провожая меня к выходу, Блох спросил:

— Не возражаете, если я выпущу вас через эту дверь? Я пока не хочу открывать магазин — сразу попробую позвонить…

Я не возражала. Когда Адам Станиславович вывел меня на лестничную площадку, произошло одно незначительное происшествие — мне довелось взглянуть на персонального сантехника Блоха. Тот как раз спускался сверху по лестнице — коренастый, чернявый, с широким скуластым лицом. Увидев Блоха, он улыбнулся и приподнял кожаную кепку, натянутую на лоб.

— Мое почтение Адаму Станиславовичу! — сказал он. — Никаких проблем?

— Добрый день, Тимур! — ответил ювелир. — У меня все в порядке, спасибо!

Сантехник кивнул, прошелся по мне любопытным взглядом и двинулся дальше — во двор — ленивой, независимой походкой. Но его взгляд мне ужасно не понравился.

Глава V

Ромка вернулся в редакцию через три часа, обиженный и голодный. Мы как раз собирались обедать, и его появление было кстати. Он докладывал о своих успехах с набитым ртом и обжигаясь горячим кофе.

Впрочем, об успехах как раз речи не шло. Ромка был необыкновенно сердит на объект наблюдения.

— Я видел, как вы вышли со двора, Ольга Юрьевна! — рассказывал он, делая круглые глаза. — Подождал минутку, а потом — в магазин. А он заперт! Что же мне делать? Я ведь хозяина в лицо не знаю — за кем мне следить?

Пришлось переместиться во двор — примерно прикинул, из какой двери он выйдет… А что толку? Долго во дворе торчать не будешь — соседи начинают пялиться. Я опять вышел на улицу. Потом опять зашел. Так и мотался, как… В общем, никуда он не ходил, по-моему. Если он и предупредил кого-то, то, наверное, по телефону. А с полчаса назад он открыл магазин. Я наконец смог войти и посмотреть на него. Мне этот тип, откровенно скажу, не понравился. Он похож на гангстера, ушедшего на покой. Эдакий дон Корлеоне. Наверняка с ним что-то нечисто! Держу пари, что эти его железяки никто не покупает, а деньги он делает на том, что скупает краденое!

— Зачем же он скупает краденое, если он ушел на покой? — ласково спросила Маринка, посматривая на Ромку насмешливым взглядом.

— Я не сказал, что он ушел на покой! — проворчал Ромка. — Я сказал, что он похож… Но он, конечно, не гангстер, а самый обыкновенный барыга!

— Вынуждена тебя разочаровать, — заметила я. — Недавно этот барыга мне звонил. Он согласен вернуть телевизор Петяйкину, причем безо всякой компенсации. Это раз. Во-вторых, никаких признаков криминала я у него дома не заметила. Напротив, все очень чинно и благородно. У него там прекрасная мастерская, где господин Блох изготавливает уникальные украшения. В-третьих, Сергей Иванович навел справки — наш ювелир в поле зрения правоохранительных органов не попадал. За ним все чисто. И наконец, он сообщил мне номер автомобиля, на котором к нему приехал человек, продавший телевизор.

Ромка раздумывал ровно секунду, а потом упрямо мотнул головой.

— Вы меня не убедили, Ольга Юрьевна! — заявил он. — Отвечаю по пунктам. Телевизор он согласился вернуть, потому что испугался. Дома вы ничего не обнаружили, потому что этот тип вас ждал и заранее подготовился. Милиция о нем не знает, потому что она вообще ни о ком ничего не знает, а номер автомобиля он мог просто выдумать.

— В общем, пора его брать! — иронически заметила Маринка.

Ромка недовольно покосился на нее.

— Брать — не брать, а из поля зрения выпускать его рано! — убежденно сказал он. — Вы еще вспомните мои слова!

— Все может быть, — миролюбиво сказала я. — Только мне он не показался таким уж зловещим. Кстати, он совсем не старался мне понравиться и вел себя довольно вызывающе. Если ему есть что скрывать, не разумнее ли было держаться иначе?

— Он это просчитал, — не сдавался Ромка. — И выбрал безошибочную тактику. Ему удалось запудрить вам мозги…

— Рома! — воскликнула я. — Что за выражения? Ты бы еще сказал, что меня водят за нос!

Наш курьер смутился и покраснел. Ему действительно было неудобно, что он допустил в отношении меня далеко не парламентское выражение — обычно он себе этого не позволял. А тут еще и Маринка выскочила со своим замечанием:

— Ромка просто злится, потому что ему пришлось четыре часа торчать на улице! А сегодня сыро, и посмотрите, какой ветер! Конечно, он замерз! И еще эта дурацкая привычка ходить без шапки!

— И ничего я не замерз! — буркнул вконец сконфуженный Ромка. — Прекрасная погода! И вообще при чем тут это? Я говорю, что думаю… А если вы не хотите прислушиваться — это ваше дело. Потом вспомните!.. Что же, интересно, ваш Блох так боится милиции, если он кругом чист?

— Какой ты ехидный, Ромочка! — неодобрительно произнесла Марина. — А между прочим, все нормальные люди боятся милиции. Это — вполне естественное чувство. Ты этого по своей молодости и наивности просто не понимаешь, и в этом твоя главная проблема! — Она тяжело вздохнула, давая понять, как ей жалко несмышленого Ромку.

Маринка обожала поддразнивать Ромку, и он всегда покупался. В результате между ними то и дело вспыхивали перепалки, которые, по правде сказать, никому не доставляли удовольствия, кроме моей подруги.

Я поняла, что, если не вмешаюсь, нас опять ждет шумное и бессмысленное препирательство.

— Заткнитесь оба! — грубо сказала я. — Если у Ромки и существует проблема, так она заключается в том, что он принимает твою болтовню за чистую монету! Обсудить этот вопрос можете после работы, а сейчас давайте говорить по существу. Сергей Иванович давно хочет что-то сказать, а вы не даете ему и рта раскрыть!

Маринка смущенно потупила очи. Сергей Иванович понимающе улыбнулся.

— Молодость! — с оттенком зависти прокомментировал он. — Привилегия молодости — смеяться, говорить глупости, ходить зимой без шапки, наконец! Несносная молодость! — с лукавой улыбкой добавил он. — Но хуже всего то, что она так быстро проходит!

Выслушав это лирическое отступление, Маринка скорбно возвела глаза к потолку. Заметив это, Кряжимский опять улыбнулся — теперь грустно — и сказал:

— Но давайте о деле! Ольга Юрьевна, вашу информацию о телевизоре мы уже переварили, так сказать. А удалось ли вам выяснить что-нибудь о том неудачном ограблении?

— Очень немного, — ответила я. — Адам Станиславович пребывал в растрепанных чувствах, а про ограбление вообще говорил с большим раздражением. Он назвал злоумышленника идиотом и маргиналом и высказался в том смысле, что этот тип сам не понимал, чего хочет, когда лез в магазин. Но, между прочим, при появлении милиции он не замедлил воспользоваться пистолетом, который был при нем. Слава богу, обошлось без стрельбы — оружие почему-то не сработало. Когда он понял, что пистолет не выстрелит, так растерялся, что практически не сопротивлялся.

— Случайный налет со случайным оружием? — задумчиво проговорил Кряжимский.

— Не знаю. Но, по-моему, Блох не придает этому инциденту никакого значения. Думаю, у него действительно имеются неплохие связи среди сильных мира сего, и он чувствует себя довольно уверенно. Кстати, для Ромки специально скажу — нежелание связываться лишний раз с милицией не обязательно свидетельствует о нечистой совести. Блох старательно выстраивает образ респектабельного бизнесмена — зачем ему впутываться в скандал по поводу украденного телевизора? Я вообще считаю, что за ним водится лишь один грешок — уклонение от налогов. В Штатах это считается тяжелым обвинением, а у нас самое обыденное дело. У нас от налогов не уклоняется только очень ленивый.

— Любопытно будет узнать, что выяснило следствие, — заметил Кряжимский. — Все-таки необычный случай. Может быть, это звучит слегка кощунственно, но в чем-то даже забавный. Кстати, может быть, имеет смысл ввести рубрику — что-нибудь вроде «Курьезные преступления» — как вы полагаете?

— Боюсь, такая рубрика быстро захиреет, — ответила я. — Материала не наберется.

— Может быть, вы и правы, — качая головой, сказал Кряжимский. — Но я только высказал гипотезу, которая неожиданно у меня возникла.

— Мы вернемся к ней позже, — пообещала я. — А теперь давайте подумаем, что делать дальше. Адам Станиславович просил подъехать к нему за телевизором после закрытия магазина. По понятным причинам он не хочет афишировать свои личные дела. Кроме того, мы договорились, что в контакт с Петяйкиным Блох вступать не будет. Звоня ему, он представился сотрудником нашей редакции. Так что агроном, скорее всего, уже завтра к нам нагрянет. Думаю, мы приготовим ему приятный сюрприз. Но нам теперь нужно заняться тем неизвестным, который продал Блоху телевизор. Мы знаем, что его, возможно, зовут Анатолием, что у него невзрачная внешность, и знаем номер машины, на которой он приехал.

— Машиной я займусь, — сказал Кряжимский. — Но это уже завтра с утра. Сегодня не получится. По российскому обычаю после обеда почти невозможно застать на месте кого бы то ни было.

— Номер машины — не слишком надежная зацепка, — продолжила я. — Ромка сказал, что Блох мог его попросту выдумать. Я не считаю, что он его выдумал, но он мог ошибиться. Кроме того, номер может оказаться фальшивым, машина может быть угнанной — да мало ли что! Поэтому хорошо бы присмотреться к соседу Блоха Тимуру. Хотя Адам Станиславович отрицает знакомство Тимура с Толяном, я не стала бы исключать такой возможности. Не исключено, что Толян появился во дворе не случайно, а по рекомендации Тимура.

— Как же мы к нему присмотримся, если не знаем ни его фамилии, ни где он бывает? — спросил Ромка. — И вообще никто из нас его в глаза не видел.

— Вообще-то, я видела. И найти его совсем несложно. Но займемся мы им, только если убедимся, что машина — это ложный след. Не стоит без надобности расширять круг подозреваемых. Хотя, в каком-то смысле этот Тимур просто располагает к подозрительности — нигде не работает, у него золотые руки и вдобавок Толяна знает…

— Мало ли кто кого знает, — философски заметила Маринка, которой вся эта волынка, похоже, до смерти надоела. — Мы тоже кого только не знаем, вот и выходит, что мы самые подозрительные и есть!

Вечером Виктор заехал за мной, и мы отправились к Адаму Станиславовичу. Уже стемнело, и не стоило опасаться, что при передаче телевизора будет много свидетелей. К вечеру похолодало, и усилился ветер — погодка располагала сидеть дома, а не торчать во дворе, где темно и холодно. Так оно и оказалось — ледяной ветер даже с проспекта выдул почти всех прохожих, и он казался вымершим. Темные дома, подсвеченные призрачным огнем реклам, туманная полоса покрытого ледяной коркой асфальта, стонущие от ветра деревья — пейзаж вызывал тоску и заставлял усомниться, что уже пришла весна. Что ж, март — это суровый месяц.

Во дворе, где жил Блох, было почти темно — горели только окна в квартирах, а специального освещения здесь не полагалось. Виктор остановил машину у подъезда, и я отправилась звонить.

Адам Станиславович меня ждал — едва углядев в «глазок» мое лицо, он отпер дверь.

— Добрый вечер! — сварливо сказал он. — Хотя лично мне он не кажется таковым… Вы, разумеется, приехали за телевизором? Что же, я умываю руки. Но только, надеюсь, вы не полагаете, что я еще буду сам его грузить? Благодарю покорно!

— Благодарю вам, как говорят в Одессе? — улыбнулась я. — Не беспокойтесь. Со мной грубая мужская сила. Сейчас я позову Виктора.

Я сходила за своим помощником, и вернулись мы уже вдвоем. Блох не слишком одобрительно оглядел долговязую фигуру нашего фотографа и вместо приветствия ограничился коротким кивком. Далее он, не тратя времени зря, повел нас — но не в спальню, как я ожидала, а на кухню. Красавец телевизор стоял там. Адам Станиславович широким жестом указал на него, предлагая приступить к делу.

— Упаковка, — насупившись, сказал Виктор.

Адам Станиславович сердито сверкнул глазами и ничего не ответил.

— Упаковка приказала долго жить, — сказала я. — Ничего не поделаешь. Как пелось в одной песенке: «Не прожить нам в мире этом…»

— Да, без потерь! — с раздражением закончил он песенную строчку. — Но учтите, что я теряю куда больше!

— Доброе имя того стоит! — успокаивающе заметила я.

Адам Станиславович не нашелся, что на это ответить. Он только махнул рукой. Виктор расценил это как сигнал к действию и сгреб телевизор своими цепкими ручищами. Я побежала открывать ему дверь.

Когда мы затискали телевизор на заднее сиденье машины и собирались распрощаться с Адамом Станиславовичем, который выглядывал из освещенного подъезда, во дворе неожиданно объявился новый персонаж.

Он вынырнул из черной дыры подворотни и неслышными шагами подошел к машине. Заметив неожиданно выросшую рядом фигуру, я невольно вздрогнула.

— Добрый вечер! — сдержанно сказал человек и небрежным жестом коснулся козырька кожаной кепки.

Тут я его узнала — это был Тимур — сосед-сантехник. Он цепко оглядел меня, Виктора, салон машины и недоуменно поднял одну бровь. Потом он обернулся к стоящему в дверях Блоху и приветственно махнул рукой.

— Доброго вечера, Адам Станиславович! — негромко выкрикнул он. — Не ваш телевизор, часом? Неужели не понравился? — В этом вопросе, как мне показалось, прозвучали какие-то ревнивые нотки.

— В ремонт отдаю, Тимур! — буркнул Блох, чтобы отвязаться. — Что-то барахлит там, не знаю…

— «Соня» барахлит?! — изумился Тимур. — Небывалый случай! А что ж мне не сказали? Я бы посмотрел…

— А ты и в этом понимаешь? — в свою очередь изумился Адам Станиславович. — Не знал, что ты такой полиглот! Вроде за тобой таких талантов не водилось?

— Русский человек — он блоху подковал! — самодовольно заявил Тимур. — Что нам какая-то «Соня»! Напрасно вы это, Адам Станиславович! — Он поцокал языком. — Техника тонкая, возить туда-сюда не рекомендуется… Может, передумаем? Я бы прямо сейчас и занялся… Давайте-ка ящик обратно, а, молодые люди? — предложил он, оборачиваясь ко мне.

Глаза наши оказались совсем рядом. Взгляд Тимура мне решительно не понравился — он был недобрый, слишком уверенный и, как мне показалось, даже слегка презрительный. По-видимому, я у него тоже не вызывала восторга.

— Простите, не знаю, как вас звать-величать, — заметила я. — Но ваше предложение не принимается. Вопрос уже решен.

— Вот оно как! — с непонятным выражением произнес Тимур. — Вопрос, значит, решен? Вон, значит, какие мы решительные? А решать, между прочим, здесь может один человек — хозяин, Адам Станиславович, значит.

Блох не слышал, о чем мы говорим, но это ему было неинтересно. Он замахал руками и сердито крикнул:

— Ну, все! Прощайте! Я ушел — холодно!

Он с треском захлопнул дверь и исчез.

— Ну, вы слышали? — сказала я. — Вопрос решен. До свидания!

— Погоди! — бесцеремонно сказал Тимур.

Он, не торопясь, полез в карман и вытащил пачку сигарет. Достал одну, зажал узкими губами и принялся шарить по карманам в поисках зажигалки. И все это, не сводя с меня пристального неприятного взгляда.

Ужасно хотелось послать его подальше, но профессиональное любопытство взяло во мне верх. Я терпеливо дождалась, пока Тимур прикурит и выпустит изо рта облако дыма. По-моему, он намеревался выпустить его мне в лицо, и только ветер помешал ему это сделать.

Не знаю, кем был Тимур в действительности, по повадкам он чересчур смахивал на урку, и это только укрепило меня в подозрениях.

— Откуда ты такая решительная? — наконец развязно спросил Тимур. — Может, дашь телефончик? Вдруг мне тоже понадобится… телевизор починить? — Он плотоядно усмехнулся.

— Телефон могу, — спокойно ответила я. — Он очень простой. Звони — «02», не ошибешься!

— Чего-то ты путаешь! — не смутившись, продолжил Тимур. — Ноль-два — это ментовка. Зачем мне туда звонить?

Он неспроста вел этот разговор, явно прощупывая меня, пытаясь понять, что мы с Виктором за люди, и это любопытство не было праздным, в этом я могла поклясться. Как ни хотелось сузить мне круг подозреваемых, но без Тимура он, кажется, явно был неполон. Впрочем, я тоже не стала теряться и спросила:

— Как — зачем звонить? А разве тебе нечего сказать ментам? Подумай хорошенько!

Тимур вдруг весь взъерошился, выплюнул сигарету и, сунув руки в карманы, придвинулся ко мне почти вплотную.

— Э, ты чего это здесь гонишь? — хрипло и угрожающе выдохнул он мне в лицо. — Что за гнилой базар?

Я бы сказала, что как раз гнилым было его дыхание. На меня пахнуло такой смесью табака, чеснока, «сучка» и еще черт знает чего, что я отшатнулась. Воодушевленный, Тимур опять надвинулся на меня и прижал к капоту.

— Ты кто такая? — опять завел он свою песню, рассчитывая психологически раздавить меня. — А ты знаешь, что со мной нельзя так разговаривать?

Не знаю, чего он еще бы наговорил, но к этому времени Виктор уже вылез бесшумно из машины и, не говоря ни слова, сделал что-то такое руками, от чего моего неприятного собеседника вдруг стремительно поволокло в сторону, сбило с ног и распластало по асфальту.

Секунд пять он лежал оглушенный, а потом зашевелился и, приподнявшись на локтях, с изумлением огляделся. Его кожаная кепка слетела головы и теперь лежала где-то в темноте отдельно от хозяина.

— Это ты — меня?! — пораженно проговорил Тимур, останавливая взгляд на Викторе, и тут же добавил: — Так, теперь стой и смотри, что я с тобой сделаю, козел! Я тебя на шнурки порежу!

Виктор легонько подтолкнул меня к машине, а сам продолжал пристально и как бы доброжелательно смотреть на поднимающегося Тимура. Я уже пожалела, что затеяла эту несвоевременную дискуссию — потасовка никак не входила в мои планы. Но откуда было знать, что мастер — золотые руки окажется таким нервным.

Я села на переднее сиденье, надеясь, что Виктор сделает то же самое. Но он не спешил. Тимур уже поднялся и теперь бочком подходил к Виктору, набычившись и поглядывая на него исподлобья. Руки его были опущены и слегка согнуты в локтях.

Ударил он внезапно, снизу — вложив в этот удар всю свою силу и ненависть. Но внезапным этот выпад был только для меня. Я невольно ахнула, а Виктор просто чуть ушел назад, молниеносно подхватил Тимура под локоть и одновременно сделал подсечку. Тимур опять взлетел над землей, распластался в воздухе, как лягушка, и со всего маху хряпнулся спиной об асфальт. Из горла его вырвался какой-то странный шип — точно на секунду открыли баллон с газом.

Виктор сел за руль и захлопнул дверцу. По лицу стало видно, что он очень собой недоволен. Я испытывала чувство вины — ведь вся эта некрасивая сцена произошла из-за меня. Можно было провернуть дело как-то поизящнее. Виктор завел мотор, развернулся и выехал со двора. По-моему, Тимур все еще лежал.

— Как бы ты его не искалечил? — с беспокойством заметила я.

— Оклемается, — коротко бросил Виктор.

Я не стала спорить — квалификация Виктора в этой области была неоспорима.

Глава VI

И вот момент торжества наступил. Телевизор «Сони» возвращался к законному владельцу. С утра он уже стоял в нашей приемной и, по мнению большинства, очень хорошо смотрелся. Но красоваться здесь ему оставалось недолго — я уже успела связаться с Заречным и предупредить Петяйкина. Он обещал выехать немедленно — голос его при этом звучал испуганно и хрипло.

К сожалению, миг торжества могла со мной разделить лишь одна Маринка. Кряжимский отправился выяснять насчет автомобиля; Виктора я послала на место вчерашнего боя — все-таки сердце у меня было неспокойно, и хотелось убедиться, что грубиян Тимур не сделался калекой. Виктор никогда со мной не спорил. Он зачем-то прихватил с собой фотоаппарат и ушел. Может быть, он хотел предъявить мне документальное свидетельство, чтобы я от него отстала.

А наш бедный Ромка заболел. У него поднялась температура, и он остался дома. Четыре часа на коварном мартовском ветру доконали его.

— Все ты виновата! — упрекнула я Маринку. — Накаркала! Без шапки, без шапки…

— Вот у тебя высшее образование, — хладнокровно ответила Маринка. — А ты веришь в бабьи сплетни — наговоры, дурной глаз… Почаще бы смотрела программу «Здоровье». Ромка простыл, а потому и заболел. А не потому, что я сказала. Вот если он прислушается к моим словам, то в следующий раз, когда ты заставишь торчать его на морозе…

— Что ты несешь? — возмутилась я. — Кого это я заставляла? Это было обоюдное решение.

— Решение обоюдное, а заболел один Ромка, — заметила Маринка и вдруг добавила безо всякой логики. — И вообще, на носу Восьмое марта, а настроение совсем не праздничное! Тоска!

— Это надо понимать так, что в настоящий момент некому преподнести тебе в торжественный день скромный букет фиалок? — спросила я.

— Именно так и надо понимать, — грустно ответила Маринка.

— Неужели никого нет? — изумилась я.

Личико Маринки сложилось в презрительную гримаску.

— Ага! Претендентов, разумеется, полно — но все это не то! Один мусор, — печально поведала она. — У меня такое впечатление, что в мире не осталось ни одного интересного мужчины.

— Ну, в мире-то, наверное, можно отыскать одного-двух, — успокоила ее я. — Не стоит отчаиваться. Может быть, тебе стоит сменить обстановку?

На самом деле я нисколько не возражала против временного Маринкиного одиночества — в такие периоды ее работоспособность значительно повышалась, и сама она не влипала ни в какие истории. Это было эгоистическое чувство, поэтому я старалась его не показывать. Поэтому и про обстановку ляпнула. Вообще же, если бы Маринке вдруг пришло в голову последовать моему неосторожному совету, это было бы для меня настоящим ударом. Сознание только того, что придется начинать день без волшебного напитка, сваренного ее искусными руками, убивало на месте.

Но я так и не успела выяснить, насколько глубоко проникли мои легкомысленные слова в сердце подруги. Внезапно и шумно распахнулась дверь, и в приемную ввалился господин Петяйкин, да не один, а в сопровождении еще одного мордастого громилы — видимо, он больше не рисковал наведываться в город без подмоги.

На этот раз никакой торжественности в его облике не было. Агроном был одет в какой-то замызганный плащ, мятые брюки, а на голове его красовалась видавшая виды шляпа с крошечными полями. Его спутник придерживался той же моды, но вдобавок на нем были сапоги сорок пятого размера, до колен перепачканные грязью. Наш сверкающий пол сразу покрылся отпечатками рубчатых подошв. Они были чернее антрацита. В комнате запахло навозом, соляркой и дегтем.

Громила оказался застенчивым и милым человеком. С ужасом поглядев на собственные следы, он сдернул с головы шляпу и задушенным голосом сказал:

— Прошу прощения — наследил маленько! Распутица у нас… Не убережешься! Ежели желаете, я все здесь подотру…

— Не выдумывайте! — сердито сказала я. — Лучше присаживайтесь! И вы, Федор Ильич, и вы… как вас, простите?

— Это… Благолепов моя фамилия, — смущенно сообщил великан. — Только мы вас отвлекать не будем. Вот Федор заберет технику…

Федор между тем как завороженный таращился на великолепный аппарат фирмы «Сони», забыв обо всем на свете. Я ожидала взрыва восторга, может быть, бурных объятий и даже предложения раздавить бутылочку. Но на грубоватом лице Петяйкина никакой особенной радости что-то не появлялось. Наконец он прервал молчание и, указав пальцем на телевизор, осторожно спросил:

— А чего это он без коробки?

Благолепов переступил с ноги на ногу и пробасил:

— Да ладно тебе, Федор! В коробке — без коробки! Тебе ее солить, что ли? Ящик твой? Ну так радуйся! Берем его, и все дела!

— Мой в коробке был, — озадаченно сказал Петяйкин.

— Увы, коробка погибла безвозвратно, — заметила я. — Придется вам с этим смириться.

— Вот это номер, — тем же тоном проговорил Петяйкин. — А документы на него где?

Я развела руками.

— Судьба документов еще более загадочна. Все, что мы могли сделать, это найти сам телевизор — уж не обессудьте!

Петяйкин сумрачно воззрился на меня.

— Хорошо говорить, когда тебя это не касается, — пробурчал он. — Я теперь куда без документов? А если починка? На него гарантия имеется — а где она теперь, эта гарантия? Может, из него половину деталей повытаскали?

Признаться, я не ожидала такой придирчивости. Выходило, будто я пытаюсь всучить господину Петяйкину какую-то постороннюю, нестоящую вещь, а вдобавок мне намекнули на возможную непорядочность. И в самом деле, куда могла деться такая большая и роскошная коробка?

Настроение у меня мгновенно испортилось. Главное, этот тип даже не поинтересовался, чего мне стоило вернуть его дурацкий телевизор. Постепенно я начала заводиться.

— Телевизор мы сейчас включим, — сказала я. — И вы убедитесь, что все детали на месте. А вот у меня возникли некоторые сомнения… Сдается мне, что это вовсе не ваш телевизор!

Лицо Петяйкина налилось краской.

— То есть как это — не мой? — настороженно спросил он. — Когда я его своими руками… Я же на нем каждую кнопочку… Вы со мной шутки шутить собрались?

Благолепов предусмотрительно сгреб его за локоть и укоризненно прогудел:

— Я тебе говорил… Ты, знай, свое… Ясное дело, люди обиделись! Теперь вот зря съездили!

— Как это зря! Отдавай мне мой телевизор, документ, тару — все отдавай! А то я быстро! Думаете, управы на вас нет? Я найду!

— Ты что разбушевался? — урезонивал его Благолепов, виновато косясь на меня. — Люди подумают, что мы с тобой не просохли еще! Ты же с образованием человек, имей совесть!

Вот тут я пожалела, что отослала Виктора. Если бы не благородство петяйкинского спутника, нам бы пришлось туго. Ситуация была на редкость абсурдной, и я не знала, как ее разрешить. Но тут на помощь мне пришла Маринка.

— Я сейчас снимаю трубку, — железным голосом сказала она, — и звоню прямо в милицию! Будете объясняться в отделении, мужчина! Коробку ему подавай! Вот в милиции тебе и дадут коробку — из бетона, с решетками! Ему краденое вернули, а он еще выпендривается!

Петяйкин, выпучив глаза, уставился на нее. Я думала, что сейчас он сотрет мою секретаршу в порошок. Но этого не произошло. Краска постепенно схлынула с лица агронома, он притих, вытащил из кармана грязноватый носовой платок и вытер вспотевший лоб. Потом подумал и сказал тоном ниже:

— Ишь ты, какая! В милицию! Меня же обокрали — и меня же в милицию. Не выйдет! Привыкли тут козырять — чуть что — в милицию. За телевизор, конечно, спасибо, но вообще неаккуратно это… Некомплект! Ну да ладно, на нет и суда нет! Забираем!

— Давно бы так! — удовлетворенно выдохнул Благолепов, отпуская его руку.

— А вот и не забираем! — злорадно произнесла я. — Докажите сначала, что ваш телевизор! Я теперь и сама сомневаюсь — может, это какой посторонний телевизор? Может, за ним завтра настоящий хозяин придет? Доказательства у вас имеются?

Ошарашенный Петяйкин исподлобья уставился на меня.

— Какие такие доказательства? — недоверчиво спросил он. — Мы ж с вами вместе у следователя были, заявление составляли… Я там все приметы указал — неужто не помните?

— Мало ли что я помню… Я не присутствовала, когда вы телевизор покупали. Может, вы все выдумали? Позавидовали на чужой?..

— Да ты что?! — задохнулся Петяйкин. — Да я… Христом-богом! Да хоть сейчас в магазин поедем! Продавец подтвердит… Да ты меня без ножа режешь! Я как опять в Заречное без телевизора вернусь? Да меня все село засмеет!

— Говорил я тебе! — укоризненно пробасил Благолепов.

Петяйкин замолчал, беспомощно глядя на меня. Кассовый чек был у меня под рукой. И хоть я наизусть помнила, что на нем написано, я строго всмотрелась в квадратик бумаги и спросила:

— Можете назвать дату, время и стоимость покупки?

Петяйкин на секунду опешил, надул щеки от напряжения, а потом выпалил:

— Шестнадцатого февраля, восемнадцать-пятнадцать, одиннадцать тысяч восемьсот рублей шестьдесят четыре копейки!

Я выдержала секундную паузу, а потом снисходительно заметила:

— Вроде сходится. Похоже, вы не соврали. Ну, а если что — мы знаем, где вас искать.

— Да ты что?!. Да я… Да как ты могла?.. — задергался Петяйкин.

Я махнула рукой.

— Забирайте телевизор, и чтобы духу вашего здесь не было!

Не могу поручиться за Федора Ильича, но Благолепов от моего предложения просто пришел в восторг. Его квадратное добродушное лицо засияло, и он тут же меня заверил:

— В минуту управимся!

После чего попытался подойти к телевизору в своих сапожищах на цыпочках, что, разумеется, ему не удалось, но выглядело исключительно забавно и трогательно. Подняв тяжелый аппарат как пушинку, он тем же манером, но уже пятясь, выбрался из комнаты, а Федор Ильич, чтобы скрыть смущение, хлопотливо раскрывал перед ним двери и зычно инструктировал его на ходу, как правильно нести груз.

Когда они наконец ушли и все стихло, мы с Маринкой переглянулись и, не выдержав, расхохотались.

— Ну, что — получила? — спросила Маринка. — Благодари меня! А то пришлось бы тебе сейчас писать докладную по поводу пропавшей коробки! В следующий раз прежде, чем творить добро, хорошенько подумай! Или тебе неизвестно, что инициатива наказуема?

— А что, собственно, случилось? — ответила я. — Справедливость восторжествовала. А Петяйкин уже сказал спасибо. Правда, на фоне других слов это прозвучало не так ярко, но что поделаешь? Человек был немного взволнован.

— Противный все-таки тип! — вздохнула Маринка. — Он мне в тот раз еще не понравился. Зато этот, который с ним был… Благолепов! Какая прелесть!

— Ну вот видишь! — многозначительно заметила я. — А ты страдала, что нет настоящих мужчин! А тут такой экземпляр, да еще совсем рядом! До Заречного какой-нибудь час езды — ну, делая скидку на распутицу, полтора… Что бы тебе туда не съездить?

Маринка наморщила лоб, серьезно задумалась, а потом обреченно махнула рукой.

— Ничего не выйдет! — сказала она. — Этот организм в условиях большого города не выживет. Не его ареал. А у меня, как подумаю про деревню, просто мороз по коже идет! Ты только представь себе — печь топить, корову доить, картошку копать, и вдобавок во дворе! Я не выдержу…

— Но ты же и не пробовала! — подзадорила я ее.

Маринка решительно мотнула головой.

— Даже и пробовать не хочу! — отрезала она. — Видела его сапоги? В деревне все носят такие! Ты можешь представить меня в таких сапогах? Я лично не могу!

Меня это заявление озадачило.

— Ну, это звучит как-то уж слишком неправдоподобно! — заметила я. — Почему же непременно все в одинаковых сапогах?

— Потому что в деревне так положено! — категорически ответила Маринка.

Такое парадоксальное видение сельской жизни требовало более подробного обсуждения. Но углубиться в него нам не дали. Вернулся Сергей Иванович Кряжимский.

Разматывая с шеи черный, в красную полоску шарф, он шутливо сказал:

— Кажется, у вас были гости? Догадываюсь, это двое крупных мужчин, похожие на сельских жителей, причем у одного волосы соломенного цвета…

— И склочный характер! — не удержалась Маринка. — Знаете, какую истерику он нам тут устроил?

— Истерику? — удивился Кряжимский. — По какому поводу? Телевизор стал хуже показывать?

— Почти угадали, — сказала я. — Господина Петяйкина смутило отсутствие некоторых комплектующих…

— Гм, на человека трудно угодить, — глубокомысленно заметил Сергей Иванович. — Об этом еще у Пушкина говорится… Только там в качестве примера взята почему-то особа женского пола.

— Потому что мужики теперь не те пошли, — вернулась к своей теме Маринка. — Если бы Пушкин дожил до наших дней…

— Ему повезло — он не дожил, — коротко сказал Сергей Иванович. — Но однако вернемся к нашим баранам! Я все выяснил, Ольга Юрьевна. «Жигули» за номером 39–68 ТАР принадлежат некоему господину Уфимцеву Борису Александровичу, проживающему по адресу: Астраханский тупик, дом 12, квартира 25. За ним, кстати, числятся мелкие правонарушения — дважды оштрафовывался за вождение автомобиля в нетрезвом виде. Последнее место работы — авиационный завод, инженер. Но это данные от девяносто шестого года. За это время, конечно, многое могло измениться.

— Например, бывший инженер занялся кражами электроники, — предположила я. — А что? В этом есть что-то изящное. Если он был инженером-электронщиком, то это почти по профилю… Кстати, словесный портрет Толяна удивительно подходит к биографическим данным — Блох сразу предположил, что этот человек — пьющий…

— Воздержитесь от поспешных выводов, Ольга Юрьевна! — предостерег меня Кряжимский. — То, что Уфимцев ездил под хмельком, еще ни о чем не говорит. Может быть, он просто отчаянный человек, сорви-голова? Надо убедиться своими глазами. Вдруг этот инженер — красавец под два метра ростом, с черными как смоль кудрями и с цыганскими глазами?

— Какой портрет вы нарисовали, — мечтательно сказала Маринка. — Даже завидно!..

— Но в реальности Блох не видел никакого красавца, — возразила я. — Этот портрет имеет право на существование только в том случае, если машину у инженера Уфимцева угнали.

— Об угоне в милицию никто не обращался, — сказал Кряжимский.

— Тогда о чем речь? Скорее всего, сам Уфимцев и торговал телевизором, — сказала я.

— Совсем не факт. Машину он мог кому-нибудь дать, — заметил Кряжимский. — И потом, он Борис, а не Толян.

— Ну, а имя он мог позаимствовать! — объявила я. — Да что тут гадать. Нужно просто посмотреть на господина инженера вблизи. К сожалению, Ромка заболел — я предпочла бы его послать на разведку — он мог бы зайти к инженеру домой, не вызывая подозрений, сказать, например, что ищет своего друга и ему дали номер именно этой квартиры… Нам с Виктором это сделать труднее — вдруг инженер будет в компании Тимура? Это вполне вероятно, но тогда все ужасно осложнится…

— Послушай, в конце концов, это могу сделать я! — неожиданно сказала Маринка. — Так и быть, пожертвую собой ради общего дела! Я тоже могу разыскивать своего друга — или лучше подругу — и мне тоже могут дать неправильный номер квартиры…

— С каких это пор в тебе проснулся такой энтузиазм? — подозрительно осведомилась я.

Маринка притворно вздохнула.

— Просто ты меня не ценишь! — ответила она. — Ну и потом, я собственными глазами хочу взглянуть на отчаянного парня с цыганскими глазами. Может, он прокатит меня по городу с шампанским и песнями?

— Смотри, как бы он тебя не укатил куда-нибудь! — охладила я Маринкин пыл. — Пожалуй, одну тебя отпускать не стоит. Поедешь с Виктором. Он подождет тебя в машине. Только очень прошу — не увлекайся, даже если инженер тебе понравится. Не забывай, что он как-то замешан в эти дела с телевизорами.

— Вот еще выдумала! — фыркнула Маринка. — Я же шучу! Мне действительно хочется помочь. Неужели это так противоестественно?

Но я видела, что основным движущим мотивом для нее является любопытство, вызванное слишком бурным воображением.

Наверное, Маринке очень не хотелось отмечать праздник в одиночестве. Она использовала любой шанс.

Впрочем, все это не могло помешать воспользоваться ее предложением. Для меня важен был результат, а не мотивации.

А если инженер при этом еще окажется и хорошим человеком, так флаг ему в руки.

Теперь оставалось дождаться одного Виктора. Задание у него было не таким простым, как могло показаться на первый взгляд. Кроме того, возможно, возникли какие-то сопутствующие обстоятельства, задержавшие его. Поэтому я не слишком волновалась. Куда больше меня мучило предчувствие, что Тимуру здорово досталось и он попал в больницу. Хотя он и был форменной скотиной, но такого исхода я ему не желала.

Виктор появился примерно через полчаса. Он был спокоен и даже как будто весел. Помахав фотоаппаратом, он сказал одно слово:

— Жив!

Из этого я поняла, что Тимур не только жив, но и находится в приличном состоянии, и Виктор умудрился даже заснять его личность на фотопленку.

Однако мне хотелось знать подробности, и я попыталась их у Виктора вытянуть. Он улыбнулся и жестом дал понять, что ничего интересного в отношении Тимура не узнал. Но, прежде чем отправиться в лабораторию, он вдруг сообщил:

— Чудно! Ночью Блоху витрину кокнули!

Глава VII

На следующий день мне было над чем поразмыслить. Во-первых, эта странная история с витриной. Виктор ничего толком не знал, кроме факта, что к утру витрина в магазине «Страз» отсутствовала и там уже работали стекольщики. Поскольку в моей голове связались воедино передача телевизора, драка и разбитое стекло, я дерзнула еще раз наведаться к Адаму Станиславовичу, чтобы выяснить, нет ли между этими фактами действительно глубинной связи.

И, во-вторых, Маринка накануне выполнила свое обещание и посетила инженера Уфимцева на дому. Виктор ее подстраховывал, но все прошло благополучно.

Выяснила она немного, но кое-что ей все-таки удалось.

Тот образ, что сгоряча нарисовался в Маринкином воображении, лопнул как мыльный пузырь при первом же столкновении с действительностью. Уфимцев оказался сорокалетним, неопрятным и унылым холостяком, которого не смогло растормошить даже появление на пороге его дома такой очаровательной девушки, как наша Маринка.

Она рассказала, что ее лепет о разыскиваемой подруге он выслушал абсолютно равнодушно, почесывая небритую щеку и зевая во весь рот. Потом сказал, что здесь такие не проживают и попросту захлопнул перед Маринкиным носом дверь.

— Откуда-то ты же взяла, что он холостяк? — недоуменно спросила я.

— А это очень просто, — самодовольно пояснила Маринка. — Не одни вы с Ромкой такие умные. Там возле дома стояли старушки. Местные. Вышли из дома за молоком, ну и застряли, чтобы посплетничать. Я к ним присоединилась, наплела про подругу, потом плавно перешла на худого мужчину из двадцать пятой квартиры, которого обнаружила вместо своей подруги.

Тут-то мне все про него и выложили.

Пропадает совсем мужик, оказывается. А ведь был такой солидный, положительный. Только вот как с работы его по сокращению уволили — пить начал. Не так чтобы беспробудно, но крепко. Жена ушла, за квартиру бог знает с каких пор не плачено, питается чем попало. Кормится тем, что соседям телевизоры иногда чинит, еще какую-нибудь технику. За собой следить совсем перестал. Хорошо еще, что детей нет.

— Слушай, какая ты молодец! — с восхищением заметила я. — Ты просто выросла в моих глазах! Настоящий Пинкертон в юбке! Но только вся эта информация, похоже, не представляет для нас интереса. Если дело обстоит именно так, трудно представить Уфимцева в роли удачливого вора. Может быть, в шайке он является водителем? Отвозит награбленное на своей машине?

— Вот тут-то самое интересное! — сказала Маринка. — Про машину мне тоже рассказали. Говорят, раньше Уфимцев за своей машиной как за женщиной ухаживал, пылинки с нее сдувал. А потом и ее забросил — вся она у него бренчит и чихает… Кататься кому попало дает…

— В каком смысле — кому попало? — удивилась я.

— В прямом! Говорят, любой, кому машина понадобится, идет прямо к Уфимцеву — тот никому не отказывает. А в последнее время «алкашня эта» вообще обнаглела — берут машину сами, без спросу. Просто открывают гараж — там замок никудышный — и едут куда хочется.

— Ничего себе! — заметила я. — Что ж, это многое объясняет. А ты не узнала, кто попадает в разряд «алкашни этой»? Или это совсем расплывчатое понятие?

— Ну, поименно мне никого не называли, — сказала Маринка. — Имеются в виду мужики из соседних домов. Видимо, там есть своя постоянная компания, которая старушек до ужаса раздражает. У них два места сбора — гастроном с кафетерием, где вино на разлив продают, и гаражи. Все мужики там собираются…

— Хорошо бы выяснить, где находится гараж Уфимцева, — озабоченно сказала я.

— Хорошо бы, — согласилась Маринка. — Но тут я пас. Крутиться среди алкашни желания не имею. Хватит с меня разочарования по поводу красавца-инженера! Ну, Сергей Иванович! Надо же такое придумать! А ты знаешь, я ведь почти поверила в эту сказку! Бывают же, думаю, в жизни чудеса! А оказывается, не бывает…

— Плохо тебя в школе учили, — назидательно заметила я. — Мне, например, с первого класса известен этот факт. Но не расстраивайся! Зато задание ты выполнила более чем успешно. Можешь гордиться.

— Да ладно! — махнула рукой Маринка. — Слабое утешение. Да ты и сама говоришь, что от моей информации толку, как от козла молока…

— Не скажи! — заметила я. — У меня вот уже созрела одна комбинация.

Виктор с Маринкой вопросительно уставились на меня.

— Если Уфимцев такой добрый, почему бы Виктору не попросить его машину. За приличную мзду, разумеется. А чего? Зайти с утра пораньше, пока Уфимцев еще не проснулся, и сказать: «Слышь, Александрыч, дай тачку на часок!» Тут две выгоды — мы сможем спокойно осмотреть его машину — вдруг попадется какая улика? И еще Виктор сможет завязать знакомства с мужиками из «алкашни» — назовется институтским товарищем Уфимцева… Как, Виктор, нравится тебе такая идея?

— Вполне, — сказал Виктор.

— Чем черт не шутит? Вдруг нападет на след Толяна? — предположила я. — Это вполне возможно, раз он пользовался уже машиной Уфимцева.

Виктор кивнул в знак того, что все понял и намерен привести план в действие.

— Только будь начеку, — не удержалась я от предостережения. — Не нарвись там на Тимура. Мало ли какие бывают сюрпризы!

Бывшему разведчику, наверное, было забавно слушать мои наставления, но Виктор не подал виду. А я, выпив для бодрости чашечку кофе, приготовленного Маринкой, поехала к Адаму Станиславовичу.

Мне не повезло. Как-то так складывалось, что брата с сестрой одновременно мне встретить не удавалось. На этот раз в магазине была Эдита Станиславовна, а сам Блох опять отсутствовал. Но зато Кавалова встретила меня как родную.

— Какая приятная неожиданность! — воскликнула она, расплываясь в улыбке. — Хорошо, что вы нас не забываете. Я вас эти дни вспоминала.

— Я вас тоже. А как у вас дела?

Эдита Станиславовна сделала скорбное лицо.

— И не говорите! — вздохнула она. — Нам фатально не везет. Этой ночью какие-то хулиганы разбили витрину! Опять приезжала милиция, опять Адам всю ночь не спал, но злоумышленников, конечно, не поймали… Скажите, что же это такое творится?

— Ужасно, — согласилась я. — Но, как вижу, вы уже поменяли стекло?

— Да, это обошлось Адаму в круглую сумму! — сказала Кавалова. — Но он просто не мог видеть этого вопиющего безобразия.

— Адам Станиславович сейчас отдыхает, — догадалась я.

— Ну что вы! Уехал по делам, — сообщила Эдита Станиславовна. — Ни минуты покоя. Зато считается, что жизнь предпринимателя — сплошной мед. Ну скажите, где справедливость?

— Увы, кажется, на этом свете нам ее не дождаться! — подыграла я. — Но вы уверены, что этот хулиганский поступок — дело рук совсем посторонних людей? Может быть, кто-то пытался таким образом отомстить, запугать?

— Отомстить? — задумалась Эдита Станиславовна. — Вряд ли. У Адама наверняка есть враги, но зачем же действовать так вульгарно? Тем более что я вам говорила — мой брат может рассчитывать на покровительство очень влиятельных людей… Вы знаете, у нас практически не было проблем с рэкетом! Адам как-то сразу сумел наладить нужные связи…

— Но, может быть, именно поэтому? От бессилия?

Эдита Станиславовна нерешительно пожала плечами.

— Право, не знаю… самой мне глубоко чужды такие чувства, как месть, зависть. Я просто не могу себе представить…

— Понимаю. Но брат что-нибудь говорил по этому поводу?

— В таких случаях он не слишком-то разговорчив. Он просто идет вперед, стиснув зубы. Такой у него характер. Он никогда не жалуется и не обсуждает свои дела.

— Да, я уже обратила на это внимание. Мы ведь с ним встречались в ваше отсутствие. Он не рассказывал?

Эдита Станиславовна оживилась.

— Правда? Вы с ним разговаривали? А я абсолютно не в курсе. Он не обмолвился ни единым словом. Ну и как? Вы нашли общий язык?

— Пожалуй, нашли, — согласилась я.

— Ну и чудненько! — обрадовалась Эдита Станиславовна. — А я так переживала! Мне показалось, что Адам был очень недоволен, когда я предупредила о вашем приходе. Хотя я обрисовала вас самыми теплыми словами! — с гордостью заявила она.

— Очень вам за это благодарна, — сказала я. — Думаю, именно это и сыграло свою роль. Мне удалось узнать много интересного.

— Правда? — с восторгом спросила Кавалова. — Обычно Адам держится очень настороженно с незнакомыми людьми. Да и со знакомыми… Но знаете, что я вам скажу? Здесь помогло ваше природное обаяние! Вы просто располагаете к себе, поверьте!

Я не стала ее разочаровывать. Откровенно говоря, Адам Станиславович моего обаяния попросту не заметил и, если бы не мое нахальство, не моргнув глазом выставил бы меня за дверь. Но мне показалось, что его сестре не стоит об этом рассказывать.

— Значит, Адам рассказал вам о грабителе? — заговорщицки спросила Эдита Станиславовна. — И вы будете об этом писать? И о хулиганах напишете?

— Пока еще не решила, — призналась я. — Как-то не складывается материал. Может быть, попозже.

— Ах, вы, наверное, живете такой интересной жизнью! — с некоторой завистью воскликнула Эдита Станиславовна. — Газета! Происшествия! Командировки! А я сижу на одном месте и ничего не вижу… конечно, так и должно быть — для меня главное — семья, дети, дом. Но иногда так хочется чего-нибудь… Вы меня понимаете?

— Пожалуй, да, — сказала я. — Но вы зря думаете, что у меня какая-то необыкновенная жизнь. В основном это рутина, поверьте! Никакого блеска.

Эдита Станиславовна мечтательно закатила глаза. — Вы наверняка скромничаете! — лукаво сказала она. — Ах, я бы с удовольствием послушала о ваших приключениях. Подозреваю, что у вас их была масса! — Эдита Станиславовна широко раскрыла глаза и в друг пораженно воскликнула. — А знаете что? Я вас приглашаю к себе в гости! И не вздумайте отказываться! Не обижайте меня. Завтра ведь такой день. Наш, женский день! Вот и приходите! У нас будет очень теплая компания, все свои, очень симпатичные люди. Я познакомлю вас с мужем…

— Заманчиво, — сказала я. — Для меня это очень лестное предложение. Но будет ли это удобно?

— И не выдумывайте! — Эдита Станиславовна уже загорелась своей идеей. — Все будет замечательно! Я угощу вас тортом — собственноручно испеченным!

— Все, тогда сдаюсь, — сказала я с улыбкой. — А брат ваш будет?

— Должен быть, — ответила Эдита Станиславовна. — Куда же он денется? В конце концов у меня праздников в году — раз-два и обчелся. День рождения и Восьмое марта. Неужели вы думаете, что Адам не поздравит сестру? Конечно, как я вам уже намекала, между ним и мужем существуют трения. Но нас с вами это не коснется. Мы будем королевами бала! Имеем мы право на внимание мужчин хотя бы раз в году?

— Что до меня, так лучше бы его совсем не было, — заметила я. — Без него как-то спокойнее.

Эдита Станиславовна наклонила голову.

— Милочка, вы пережили большое разочарование! — таким тоном, будто делая грандиозное открытие, сказала она. — Но вы не должны отчаиваться, поверьте мне! Вы еще так молоды, и у вас все еще впереди!

По правде сказать, последнее мое разочарование случилось так давно, что ни о каком отчаянии речи не шло. Можно сказать, что с некоторых пор к вопросам отношений между мужчиной и женщиной я отношусь крайне прагматично, по-американски, но вряд ли милейшую Эдиту Станиславовну удовлетворило бы такое объяснение. Пусть считает меня женщиной с нелегкой судьбой, решила я, а мне не помешает наведаться к ней в гости. Интуиция подсказывала мне, что вокруг господина Блоха начинает твориться что-то неладное. Пока я не могла сформулировать, что меня настораживает, но предчувствие сенсации было очень сильным. В таких случаях я предпочитаю идти на поводу у интуиции.

Мы договорились с Эдитой Станиславовной, куда и во сколько мне завтра явиться, а потом, мило распрощавшись, расстались. Теперь мне было куда пойти отметить женский день.

Глава VIII

Ломать голову — что бы такое подарить на праздник Эдите Станиславовне — я не стала. Просто купила в цветочном магазине пяток роз — в конце концов цветы всегда к месту. Еще неизвестно — может, и эти деньги окажутся выброшенными на ветер. Кстати, в отношениях между женщинами я не меньший прагматик.

Выехала из дома я с некоторым опозданием. На мой взгляд, так гораздо удобнее — все уже в сборе, и ты избавлена от рассматривания толстого альбома с семейными фотографиями или предложения помочь хозяйке на кухне. У меня нет склонности ни к одному из этих занятий.

Собственно, горячего желания праздновать 8-е Марта у меня тоже не было, тем более в незнакомой компании. Тем более с такой восторженной особой, как Эдита Станиславовна. С ней хорошо было поболтать минут пятнадцать, но о чем с ней разговаривать в течение нескольких часов, я не представляла. Единственное, что меня по-настоящему интересовало, — дела Адама Станиславовича. Я надеялась, что в семейном кругу у него развяжется язык.

Опущу все, что связано с первыми минутами встречи, с вручением цветов, с неизбежными ахами и охами, с церемониями знакомства и прочими малозначительными вещами и перейду сразу к тому моменту, как я оказалась за праздничным столом.

К этому времени я уже была представлена всем участникам пиршества. Включая меня и Эдиту Станиславовну, участников было всего шесть человек. Насколько я поняла, юная Анастасия праздновала женский день в своей компании.

Мужчин и женщин было поровну. Хозяин, Кавалов Виктор Алексеевич, показался мне весьма самоуверенным и привыкшим пускать пыль в глаза джентльменом лет пятидесяти. Он говорил веско и громко, сверля собеседника дотошными светло-голубыми глазами и кривя тонкие губы в иронической усмешке. Он носил очки без оправы с узкими стеклами и зачесывал назад редкие светлые волосы. Больше никаких особых примет этот господин не имел.

Он сразу же положил на меня глаз и поминутно оказывал мне знаки внимания. Правда, делал он это несколько странно — влезал во все разговоры, перебивая меня и покровительственным тоном выдавая что-нибудь парадоксальное, после чего у меня вообще пропадало желание открывать рот.

Эдиту Станиславовну такое поведение мужа не задевало. По-моему, она его боготворила. Вообще она показалась мне совершенно счастливой в этот день. Своей слабости — кружевам она отдала дань в полной мере и буквально утопала в них, как в пене. Румяное лицо ее сияло.

Заметно выделялся на фоне супругов двоюродный брат Кавалова — Игорь Николаевич Пашков, моряк дальнего плавания. Мне называли его должность, но не поручусь, что я ее запомнила, — то ли третий помощник, то ли четвертый механик — на кораблях всегда прорва народу. Он был коренастый, кудрявый, коротко стриженный. Все у него было крепкое, точно выточенное из дуба — скулы, челюсти, кулаки, плечи. Даже глаза у него производили впечатление чего-то необыкновенно твердого — например, закаленного стекла. Загорелое лицо моряка было щедро покрыто шрамами. Вообще же меня к нему сразу расположило то, что он большей частью молчал, пил умеренно, ел с волчьим аппетитом, никуда не влезал и только время от времени усмехался загадочной улыбкой.

Лицо третьего мужчины было мне знакомо уже давно, но кто это такой, я так и не сообразила, пока не услышала его имя, которое он произнес со снисходительной ленцой и затаенным торжеством. Тут я только вспомнила Макса Бертольдова, героя местного телевидения, ведущего одной из молодежных программ, а по совместительству — спортсмена-экстремала. Личность в Тарасове легендарная. Все время он откуда-то прыгал, падал, куда-то нырял, где-то горел, гонял на машине без тормозов, без сидений и, по-моему, даже без колес. В общем, это был не мужчина, а воплощенная крутизна.

Статус человека-легенды позволял Максу пренебрегать нормами приличий. В гости он явился в сером свитере до колен, старых джинсах и стоптанных кроссовках. Усат, бородат и нечесан, он за столом ел только самое вкусное, мало обращая внимание на окружающих.

Он пришел к Каваловым не один — с ним была подруга, высокая, загадочная девушка с бледным лицом и платиновыми волосами до плеч. Ее звали Региной, и она была художницей. В отличие от своего спутника, девушка почти не притронулась к еде, но пила наравне с мужчинами и курила одну сигарету за другой. За столом она молчала и только посматривала вокруг трагическими черными глазами.

Как я поняла, в семье Каваловых праздник означал прежде всего стол. Пока все основательно не наелись и не выпили хорошенько, торжество не могло считаться состоявшимся. Пришлось пустить в ход всю свою изворотливость, чтобы не пасть жертвой щедрого хлебосольства.

Правда, уже после первых тостов языки развязались, и мужчины попытались овладеть моим вниманием. Не все — моряк Пашков только молча улыбался в мою сторону. Зато экстремал Макс, разрумянившись от выпитой водки, громогласно вещал, как он недавно сигал с волжского моста то ли с аквалангом, то ли с парашютом — я не очень внимательно слушала. Кавалов, в свою очередь, пытался связать его рассказ со своей административной деятельностью на телевидении, упрекая Макса за партизанщину. Я не поняла сути его претензий — это было что-то сугубо профессиональное, сдобренное мужским самолюбием.

Меня разочаровало отсутствие Адама Станиславовича. Без него терялся весь смысл моего присутствия здесь. Меня нисколько не волновали проблемы телевидения и бородатые экстремалы. А насчет ювелирного дела и, в частности, магазина «Страз» никто не обмолвился даже словом.

Кажется, Эдита Станиславовна тоже волновалась, хотя старалась не показывать вида. Несколько раз она посматривала на телефонный аппарат, стоявший в углу на специальном столике, но, по-моему, никак не могла решиться позвонить. Ее, наверное, сдерживало присутствие мужа.

Но делать было нечего. Не могла же я просто встать и откланяться. Тем более что вечер все равно был потерян. Я решила подождать — вдруг Адам Станиславович все-таки явится попозже.

Пиршество в основном завершилось, мужчины предложили Эдите Станиславовне не торопиться с тортом, выпили еще по одной и закурили. Бородатый Макс попросил вдруг гитару и, глядя на меня безумно-отчаянными глазами, хрипло спел какую-то мужественную песню. После его вокала я вспомнила песенку про девчонку с почти ностальгической теплотой.

Как ни странно, морской волк Пашков тоже спел — к моему удивлению, не о море, а о тундре, о сторожевых собаках и вертухаях. Не люблю блатных песен, но эта удивительно подходила к обветренному, покрытому шрамами лицу Пашкова. Она с ним органично сочеталась. Хотя минуту назад я даже в мыслях не держала ничего похожего. Тяга моряка к блатной романтике была настоящим открытием для меня. Во всяком случае, я была заинтригована.

Но, спев одну песню, Пашков этим удовлетворился и вернулся к праздничному столу, чтобы подкрепиться. Его крепкие челюсти опять занялись пережевыванием пищи, и никаких комментариев к песне не последовало.

Мне захотелось расспросить Эдиту Станиславовну об этом странном человеке, да заодно уточнить, появится ли наконец ее брат, но она как раз отлучилась на кухню, уведя с собой окутанную сигаретным дымом Регину. Безумный Макс, видимо, почувствовал мою холодность и нехотя поплелся вслед за подругой.

Я попала в распоряжение хозяина дома, который со значительным видом предложил мне продегустировать какой-то уникальный армянский коньяк, который ему достали по великому блату.

— Все, что вы видите на полках специализированных магазинов, дорогая, — авторитетно сообщил он, — не более чем вульгарная подделка. Достать настоящий коньяк — еще большая проблема, чем двадцать лет назад! Кроме знакомств нужно иметь настоящее чутье. Оно у меня есть! Убедитесь сами!

Меня не слишком волнует выпивка и все, что с ней связано, но, чтобы не огорчать хозяина, пришлось пригубить его уникального напитка и изобразить восхищение.

— Недурно, да? — самодовольно улыбнулся Кавалов и положил в рот ломтик лимона.

Полагая, что сеанс дегустации окончен, я поставила на стол рюмку, но Виктор Алексеевич тут же сказал:

— Почему вы не берете лимон? Это отличные лимоны!

Будто я сомневалась в качестве его лимонов!

— Спасибо, не хочется, — кротко сказала я.

— Вы не любите лимонов? — поразился Кавалов. — Это глубочайшая ошибка. Лимоны очищают организм. Я непременно съедаю один лимон в день, — строго добавил он, глядя мне прямо в глаза. — Вы серьезно не любите лимонов?

— Не замечала за собой такого пристрастия, — скромно ответила я. — Предпочитаю кофе.

Кавалов осуждающе покачал головой.

— Кофе разрушает организм! — категорически заявил он. — Портит кожу, изнашивает сосуды и губит печень. Рекомендую вам отказаться от этой бессмысленной привычки. Правда, мы, работники телевидения, тоже иной раз подстегиваем себя кофе. Но я лично разрешаю себе не более чашки в день, и непременно из своих собственных запасов. То, что продается в магазинах, — просто отрава! Мне кофе привозит мой кузен Игорь Николаевич, из-за рубежа, подлинный, в зернах!

— Игорь Николаевич ходит в дальние плавания? — поинтересовалась я, радуясь возможности перевести разговор на другие рельсы. — Он на военном или на торговом флоте?

— Он коммерсант, — улыбнулся Кавалов. — Плавает под разными флагами. Сейчас это реально. Команда нанимается на службу какой-нибудь компании и бороздит океан… Если компания солидная, иногда это даже выгодно. Но бывает, что все лопается и наши коммерсанты остаются с носом… А иногда груз арестовывают в каком-нибудь порту, и все как бы повисает, правда, Игорь? Расскажи, как вы два месяца торчали в Лаосе! Представляете ситуацию? — с довольным смехом обратился он ко мне. — Жрать нечего, денег нет, моему бедному братцу приходилось питаться корабельными крысами! То-то он старается сейчас отъесться!

Пашков посмотрел в сторону брата, прищурив глаз, и продолжал невозмутимо жевать. Только вытерев наконец рот салфеткой, он спокойно заметил:

— Ты все перепутал. Мы ели не крыс, а летучих мышей. У них мясо нежное, но они так отвратительно пищат, когда перекусываешь им горло!

Кавалов брезгливо поморщился.

— Фу, какая мерзость! Оставил бы ты при себе эти подробности! Все-таки ты не в кубрике или на этом, как его, камбузе! Здесь женщины!

— Не я начал, — заметил Пашков, мрачновато усмехаясь.

Мне показалось, что между братьями растет некое невидимое напряжение, готовое вот-вот дать искру. Эдита Станиславовна принимала желаемое за действительное, когда называла свою компанию симпатичной. Похоже, у ее супруга натянутые отношения существовали не только с Адамом Станиславовичем, но и вообще со всеми, кто попадал в его поле зрения. В этом не было ничего удивительного — судя по всему, Виктор Алексеевич относился к тому типу людей, который социальные психологи именуют претензионистами. Ему постоянно требовалось доказывать собственную исключительность, а для этого приходилось выставлять окружающих дураками. Надо сказать, он здорово поднаторел в этом занятии, но даже дураки с предубеждением относятся к подобному таланту.

К счастью, меня выручила наконец сама хозяйка. Она вернулась в общество и тут же увела меня с собой, как она выразилась, — посекретничать.

Я последовала за ней с большим облегчением, но тут же нарвалась на новое испытание, от которого, как мне казалось, удалось так удачно отвертеться. Оказалось — не удалось.

Эдита Станиславовна привела меня в уютную светлую комнату, которую называла будуаром, и заставила просмотреть толстенный семейный альбом в синем сафьяновом переплете. Передо мной промелькнули десятки чужих лиц — мужских и женских — старательно улыбающихся и пристально таращившихся в объектив. Здесь были какие-то дядьки, тетки, троюродные племянники и просто одноклассники. Кстати, выяснилось, что в молодости Эдита Станиславовна была очень хорошенькой, а ее брат в свое время был худощавым, спортивным молодым человеком с прекрасной шевелюрой и энергичным лицом белозубого викинга. Ничего, кроме неясной печали, эти фотографии у меня не вызывали, но Эдита Станиславовна перебирала их с большим удовольствием, попутно рассказывала мне о вехах своей жизни.

Меня привлекла только одна фотография, на которой все лица были мне знакомы. Она была сделана любителем и особым качеством не отличалась. Зато можно было ясно рассмотреть сидящих за столом всех троих — Адама Станиславовича, Виктора Алексеевича и Пашкова. Они сидели плечом к плечу и лучезарно улыбались в объектив.

— Это фотография двухлетней давности, — вздохнула хозяйка. — Новый год. Мы отмечали его у брата. Тогда еще Адам собирал у себя гостей… Увы, потом он решительно отказывался видеть у себя Игоря Николаевича, да и я с мужем… Ну, я вам говорила.

— А какая причина? Почему он так невзлюбил Игоря Николаевича? — полюбопытствовала я.

— Вы знаете, — трагическим шепотом произнесла Эдита Станиславовна. — Игорь Николаевич вообще человек сложный! Скажу вам по секрету, у него была бурная молодость! Он связался с плохой компанией. Представляете, знал всех бандитов в Тарасове! Ну, это было, слава богу, так давно… Наверное, тех людей и в живых уж не осталось. Игорю Николаевичу повезло — ему удалось порвать со своим прошлым, он пошел учиться, стал моряком… Но старые привычки нет-нет, а дают о себе знать. Адам Станиславович этого ужасно не любит. А кроме того, в тот новогодний праздник у них произошла какая-то неприятная история. Не спрашивайте меня, что случилось, — я ничегошеньки не знаю! Вообще, на эту тему у нас не принято говорить. Просто Адам старается избегать конфликтов с Игорем Николаевичем…

— Поэтому он и сегодня не пришел? — спросила я.

— Ах, нет-нет! — воскликнула Эдита Станиславовна. — Я сама теряюсь в догадках. Тут что-то другое… вы не думайте — они поддерживают отношения — ну, как это принято у цивилизованных людей, разговаривают, здороваются…

— Как-то у вас все сложно! — вырвалось у меня. — Вы, наверное, постоянно ощущаете себя между двух огней?

— Ну что вы! Стоит ли принимать близко к сердцу причуды мужчин? — ответила Эдита Станиславовна. — Я их каждого по-своему люблю и не обращаю внимания на их взбрыки. Рано или поздно все утрясется, поверьте мне!

— Однако же Адам Станиславович так и не пришел, — заметила я.

— Может быть, его что-то задержало? — неуверенно произнесла Эдита Станиславовна. — Вы огорчены? Право, не стоит! Давайте лучше послушаем музыку! — неожиданно предложила она, загадочно улыбаясь. — Угадайте, кто моя любимая певица?

— Пугачева! — брякнула я, не подумав.

Эдита Станиславовна укоризненно покачала головой.

— Неужели не догадались, милочка? — умоляюще проговорила она. — Но это же так просто! Ну, хорошо, подскажу вам — мы с этой прекрасной певицей полные тезки… ну же!

— Неужели Пьеха? — сказала я. — И как это я сразу не сообразила!

— Ну конечно! — расцвела Эдита Станиславовна, бросаясь куда-то в угол, где стояла застекленная тумбочка. — У меня есть все ее пластинки, даже самые старые… А вы любите Пьеху?

— Боюсь, я несколько опоздала, — с сожалением ответила я. — В дни моей молодости Пьеха не была уже столь популярна.

— И напрасно! — с неожиданной неприязнью произнесла Эдита Станиславовна. — Настоящий талант никогда не теряет актуальности! Впрочем, если эта музыка оставляет вас равнодушной — я не настаиваю…

— Но я просто имела в виду… — начала оправдываться я, поняв, что наступила Эдите Станиславовне на любимую мозоль. Не знаю, удалось ли бы мне выкрутиться из этого неловкого положения, но меня спас Кавалов. Он вдруг заглянул в комнату и довольно холодно сообщил своей супруге:

— Подойди к телефону! Там твой братец желает услышать твой голос.

Эдита Станиславовна растерянно улыбнулась и устремилась вон из комнаты, что называется, подобрав юбки. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Разумеется, я тут же оказалась под опекой Кавалова, который пренебрежительно заметил:

— Моя дражайшая половина, наверное, утомила вас всякой чепухой. Удивительно, какими пустыми созданиями могут быть иной раз женщины! Видимо, единственное их предназначение — продление рода человеческого — убедился в этом на собственном горьком опыте! — Он самодовольно рассмеялся. — К вам это, конечно, не относится, вы — деловая женщина. Но посмотрите на мою супругу — годами ишачить на этого выжигу, собственного братца! Для этого надо быть поистине без царя в голове! Подбирать те жалкие крохи, которые этот гарпагон выделяет от своих щедрот! Вы можете это понять? Я не могу. Может быть, вы сумеете убедить ее?

Мне уже делалось тошно. Симпатичная компания достала меня уже до самых печенок. Судя по всему, Адам Станиславович оказался умнее меня и решил проигнорировать званый вечер. Пора было и мне сматывать удочки. Я мило улыбнулась и сказала:

— Непременно попробую как-нибудь переубедить вашу супругу! В самом деле, пусть сменит обстановку. Например, займется экстремальными видами спорта. Бертольдов, я думаю, охотно составит Эдите Станиславовне протекцию. Адам Станиславович просто умрет от зависти. Ну, как вам моя идея?

Кавалов на секунду опешил, поднял вверх брови, но потом все-таки заставил себя расхохотаться.

— А вы — тонкая штучка! — одобрительно заметил он. — Признаться, недооценил вас… Однако, знаете ли, это самое простое — отделываться от философских вопросов иронией. Женский пол — категория парадоксальная…

— Странный какой-то у нас с вами разговор получается, — сказала я. — Вроде женский день… Я могла бы рассчитывать на снисхождение…

Кавалов сверкнул очками и открыл рот, собираясь изречь что-то веское, но в этот момент его супруга, разговаривавшая по телефону, так ахнула, что всеобщее внимание моментально устремилось в ее сторону.

— Ну что там такое? — с досадой пробормотал Кавалов, отступая от меня на шаг.

Эдита Станиславовна положила трубку и обернулась к гостям. Лицо ее казалось сейчас растерянным и жалким. Обведя всех испуганным взглядом, она пролепетала:

— У Адама опять неприятности! Под утро кто-то ломился в магазин. Разбили стекло в двери. Опять сработала сигнализация, опять приезжала милиция, а сегодня он полдня провел в отделении, полдня искал, кто вставит стекло… теперь у него поднялось давление, он просто никакой… Я сейчас же должна к нему поехать!

— Злоумышленника поймали? — деловито осведомился Бертольдов.

— Ну что вы говорите, Макс? — с упреком отозвалась Эдита Станиславовна. — Когда это у нас кого-нибудь ловили?

Пашков молча слушал, приподняв левую бровь. Лицо его было бесстрастно. Трудно было понять, радует его или огорчает эта новость.

— Адам в своем репертуаре! — провозгласил Кавалов, воздевая руки к небу. Весь город отмечает праздник, и только у него бедлам и форс-мажор! Можно подумать, что мы живем в Чикаго времен «сухого закона». А ты, конечно, сейчас опять будешь страдать и утирать его крокодиловы слезы! Добро бы, от этого толк был! Но ведь ты даже спасибо не дождешься. Между прочим, твой Адам кому-то, видно, здорово насолил, если ему устроили такую веселую жизнь!

— Ну что ты говоришь? — сквозь слезы пробормотала Эдита Станиславовна. — Адам никому не делает зла! За что его третировать?

— Я тебе миллион раз говорил, — назидательно произнес Кавалов. — Доиграется твой братец! Думаешь, никто не знает… — тут он вдруг осекся и невольно оглянулся на меня.

Я сделала вид, что сплю с открытыми глазами. Тем не менее Кавалов не стал развивать свою мысль.

— В общем, дело твое, но мое мнение ты знаешь — бросай этот магазин к чертовой матери! Пусть твой братец один повертится! А моей дочери чтобы там и ноги больше не было, слышишь?!

— Это и моя дочь, между прочим! — обиженно всхлипнула Эдита Станиславовна.

— Тем более! — отрезал Кавалов.

Возникла неловкая пауза. Все как-то сразу почувствовали себя здесь лишними. Даже у Эдиты Станиславовны был вид провинциальной девчонки, заблудившейся на столичном вокзале. Один Пашков как ни в чем не бывало опять что-то жевал.

— Пожалуй, мне пора! — решилась я прервать молчание.

Мое замечание всех расшевелило. Задев крепким бедром стол, поднялся экстремал Макс и громогласно объявил:

— Ну, раз пошла такая пьянка… Как говорится, пора и честь знать! Наше вам за хлеб за соль!

Следом за ним поднялась и Регина, пожалуй, впервые за вечер открывшая рот.

— Правда, мы пойдем! Уже поздно…

— Да вот, я так и знал! — сердито процедил Кавалов. — Уж что-что, а испортить праздник — это твой братец умеет! Ну что ж, не смею никого задерживать! Все равно в этом доме сегодня ждать уже нечего. Как говорится, где стол был яств — там гроб стоит. Приношу свои глубокие соболезнования!

В свои слова он вложил изрядную долю сарказма, направленного в основном против собственной супруги. Однако Эдита Станиславовна, поникшая, расстроенная, вряд ли могла сейчас по достоинству оценить его старания. С трудом вырвавшись из глубокой задумчивости, она вдруг махнула рукой и сказала:

— Ах, я тоже ухожу! Ты как хочешь, а я должна увидеть брата!

— Я не попрусь сейчас в гараж, даже не надейся! — злорадно сообщил Кавалов.

— Ах, я доеду на троллейбусе! — сказала Эдита Станиславовна. — Или возьму такси!

— Могу вас подвезти, — предложила я.

Эдита Станиславовна признательно мне улыбнулась. Это почему-то окончательно взбесило Кавалова. Он трясущимися руками выхватил из кармана пачку сигарет и крикнул:

— Прекрасно! Я поеду! Сяду за руль в нетрезвом виде — ради бога! Ради своего замечательного родственника я готов на любые жертвы! Извольте!

Атмосфера накалялась. Сладкая пара — экстремал и художница — под шумок предпочли улизнуть, наскоро попрощавшись. Хозяйка неожиданно начала беззвучно, но обильно лить слезы. Кавалов, избегая смотреть по сторонам, курил сигарету, часто и лихорадочно затягиваясь.

Я и не заметила, как со мной рядом оказался Пашков. Взяв меня под локоть железной рукою, он негромко сказал мне на ухо:

— Предлагаю покинуть этот дом! Я знаю, что теперь начнется. Полчаса они будут обвинять друг друга в смертных грехах, а следующие полчаса клясться в вечной любви. Зрелище почти невыносимое.

Я решила прислушаться к его словам. Супруги Каваловы, действительно, сосредоточились друг на друге, практически перестав замечать все вокруг. По-моему, они даже не расслышали моего «до свиданья».

Мы с Пашковым выбрались на улицу. Тихий переулок неподалеку от телестудии был освещен мягким светом ночных фонарей. По черному небу плыли разорванные в клочья тучи. Из разрывов выглядывали слабые звезды. У ветра был особенный, весенний запах.

— Я вас провожу! — уверенно заявил Пашков.

— Меня не стоит провожать, — заметила я. — Вы уже слышали — я на машине.

— Тогда проводите вы меня, — нисколько не теряясь, сказал морской волк. — Время позднее, общественный транспорт ходит из рук вон плохо. Пожалейте скитальца.

Он говорил небрежно, беззастенчиво уставившись мне прямо в глаза. Такая уверенность мне не слишком-то понравилась, но я не нашла веского повода отказать. Однако решила держаться с этим морячком посуше.

— Куда вас отвезти? — спросила я, когда мы уселись с машину.

Он посмотрел на меня со странной улыбкой.

— А может быть, продолжим банкет в каком-нибудь уютном месте?

«Началось», — подумала я, а вслух сказала:

— У меня другие планы! Да и сыта я банкетами уже по горло!

— Ну, тогда поехали на Авиамоторную! — без особого сожаления сказал Пашков.

Это было далековато и совсем не по пути, но, как говорится, сама напросилась. Уже когда мы отъехали довольно далеко, Пашков вдруг насмешливо спросил:

— А чего вам, собственно, не понравилось?

— Вы имеете в виду сегодняшний вечер? Пожалуй, он получился слишком интимным. Зря я пришла.

— А как вы вообще попали к Каваловым? — довольно бесцеремонно поинтересовался Пашков.

— Так же, как и вы, наверное. Пригласили.

— Это я понимаю, — хмыкнул Пашков. — Зачем вы это приглашение приняли — вот вопрос. Что у вас общего с Эдитой? Вы — молодая, классная баба — неужели не могли найти компании получше?

— Знаете что — смените-ка тон, любезный! — сказала я холодно. — Иначе дальше пойдете пешком!

— Серьезно? — нагло спросил Пашков. — Я весь напрягся!

Я подкатила к тротуару и нажала на тормоз. Машина встала.

— Прошу! — сказала я.

Мы стояли примерно на середине длиннющего проспекта. Час уже был поздний, и движение здесь почти совсем прекратилось. Тускло отсвечивали редкие фонари. Справа тянулись темные громады каких-то учреждений, слева сквозь голые кроны деревьев желтели окна в жилых домах. Было ветрено и неуютно.

Пашков сидел развалясь, точно у себя дома, и, кажется, не собирался выходить. Неприятный холодок пробежал у меня по спине. Сейчас я была склонна думать, что морской волк еще не до конца порвал со своим прошлым. Или вспомнил его под воздействием винных паров.

— Прошу вас! — повторила я.

— Брось! — вдруг каким-то отвратительным тоном сказал Пашков. — Не лезь в пузырь! Я же вижу, что у тебя проблемы. Давай решать их вместе — это лучший способ!

И с этими словами он вдруг сгреб меня своими стальными лапами, прижал к груди и впился в шею горячими влажными губами. В общем-то, к мужским порывам подобного рода я отношусь снисходительно — что поделаешь, такими мужиков сделал бог, — но этот человек был мне по-настоящему антипатичен. Ощущение было такое, будто меня обнимает горилла.

— Если вы сейчас же меня не отпустите… — проговорила я, задыхаясь.

— Не, не отпущу! — убежденно сказал Пашков. — Я всегда добиваюсь своего — без вариантов! Ты это учти и смирись. Выбора у тебя все равно нет!

Удивительной наглости оказался человек. Но меня не так просто подавить. Теперь я просто решала задачу, как спастись. Это было почти на уровне интуиции. Свободной рукой я пошарила свою сумочку, залезла в нее и нашла длинную булавку. Дальнейшее было совсем нетрудно — я вогнала булавку ему в щеку, чуть пониже скуловой кости — там очень чувствительное место.

Он отпрянул от меня, точно ошпаренный кипятком. Не слушая, чего он там воет, я выскочила из машины и достала из сумочки мобильник. Мигом набрала номер Виктора и успела выкрикнуть, когда он взял трубку:

— Срочно приезжай на проспект Строителей! Я тут влипла!

Глава IX

По роду деятельности мне частенько приходилось сталкиваться с разными гнусными типами. Я к этому привыкла — стала почти нечувствительна к словесным оскорблениям, да и к физическому насилию отношусь достаточно спокойно, в панику не впадаю и всегда готова дать отпор. В этом плане я многое почерпнула у нашего Виктора. Поэтому и в тот злосчастный вечер восьмого марта мне удалось выпутаться. Хотя, надо признать, с таким законченным мерзавцем, как морской пират Пашков, мне еще сталкиваться не доводилось. Впечатление усугублялось тем, что с этим человеком мне пришлось, как говорится, преломить хлеб — сидеть за одним столом. Это всегда производит эффект — когда обнаруживаешь, что твой сосед по столу — свинья.

Не знаю, может быть, именно обильное питание так подействовало на бравого моряка или водка ударила ему в голову, но в тот вечер он буквально озверел. Конечно, сыграла свою роль и моя булавка, но я считаю, что ее роль была в целом положительной.

Тем не менее едва я успела дозвониться до Виктора, как мне опять пришлось спасать свою то ли жизнь, то ли честь — уже некогда было разбираться. Пашков выдернул из щеки булавку и выскочил из машины. Лицо у него, освещенное жутковатым светом ртутных фонарей, выглядело ужасно. Он непрерывно сыпал проклятиями и угрозами. Сейчас в его словаре самым приличным словом было «шалашовка». Нужно было бежать.

Для этого пришлось сбросить туфли — прекрасные вечерние туфли, которые мне было жалко до слез. При том, что на улице даже в них было довольно зябко, я же не рассчитывала, что мне придется разгуливать пешком. Вышло же так, что пришлось — и даже не просто пешком, а еще и босиком.

Ледяной асфальт обжигал ступни. Меня спас от воспаления легких только стресс — в моей крови было столько адреналина, а кровь так стремительно бежала по жилам, что простыть я не успела.

Как сказал поэт, я бежала быстрей, чем заяц от орла. Бог был все-таки на моей стороне. Мне удалось оторваться от «орла» уже на старте. Я перебежала через улицу, а Пашков чуть замешкался, пропуская одну из редких машин, которая, сверкая огнями и рыча, промчалась перед самым его носом.

Продравшись сквозь кусты, я влетела в сквер, тянущийся вдоль всего проспекта. Вокруг не было ни одной живой души. Сзади раздавался дробный топот каблуков. Я ринулась на заманчивый свет чужих окон. Говорят, моряки плохо бегают. Мне трудно судить — должно быть, Пашков давно не выходил в море и уже привык передвигаться по суше. Во всяком случае, у меня все время было ощущение, что он дышит мне в затылок.

Тем не менее, подгоняемая страхом, я успела добежать до жилых домов и нырнула в какой-то двор. Там я наугад выбрала подъезд и заскочила в него, стараясь не хлопать дверью. К мой радости, в подъезде было темно — хоть глаз коли. Прижавшись спиной к стене, я замерла и попыталась отдышаться.

В тишине я слышала растерянный топот во дворе — Пашков искал меня. Но в этом дворе было несколько многоэтажных домов — выбор получался слишком большим. Если Пашков не успел заметить, куда я нырнула, ему придется здорово потрудиться.

Вскоре я успокоилась и почувствовала, как стынут ноги.

Хочешь не хочешь, а нужно было возвращаться. Шагов во дворе я уже не слышала и решила выбираться: во-первых, ситуация теперь должна была стать более безопасной — я рассчитывала, что Пашков все-таки немного протрезвел, во-вторых, знала, что Виктор уже спешит мне на помощь. Ну и потом — я намеревалась вести себя предельно осторожно.

Надо было видеть, как я пробиралась назад — босиком, в полумраке, прижимаясь к стенам домов и прячась за деревьями. Маринка правильно сказала, что иногда нас можно назвать самыми подозрительными людьми в городе. Я-то уж точно в этот момент выглядела подозрительно.

Но все обошлось. Моряку или надоело шарить в темноте в чужом дворе, или он действительно протрезвел, но вскоре обнаружилось, что его и след простыл.

Ему даже хватило ума не трогать мою машину, хотя у меня были опасения, что из мести он решит ею воспользоваться. Но, наверное, собственность Пашков предпочитал уважать, понимая, что это может грозить статьей.

В общем, я успела добраться до машины и даже отыскать туфли, когда подъехал Виктор. Он притормозил рядом и заглянул ко мне в кабину.

— Ну чего? — сочувственно спросил он. — Погуляла?

У меня не было сил даже отвечать. О своих приключениях я рассказала всем после выходных, когда хорошенько отдохнула и пришла в себя.

В коллективе мою неприятность приняли близко к сердцу. Маринка с возмущением сказала:

— Какая-то дебильная семейка! Один телевизоры краденые скупает, другой лимоны каждый день жрет, третий вообще маньяк сексуальный! Но ты — молодец, не растерялась! Булавки — это самое надежное средство. Обязательно обнови запас!

Выздоровевший и бодрый Ромка с ходу предложил немедленно разыскать Пашкова и навалять ему как следует. Глаза нашего курьера горели при этом мрачным огнем. Я высказалась в том смысле, что Ромка сгоряча может моряка покалечить и испортить себе этим всю жизнь.

— А я боюсь, — безнадежно заметила Марина, — что жизнь будет испорчена у всех нас, потому что покалечат как раз Ромку, а его родители затаскают нас по судам!

Ромка неожиданно не стал обижаться.

— Я же не о себе говорю! — сказал он, оправдываясь. — А вы думаете, Виктор ему не наваляет?

Сергей Иванович Кряжимский улыбнулся, откашлялся и сказал:

— Мне представляется, что на этот счет нужно прежде всего справиться у самого Виктора! Может быть, его совсем не вдохновляет эта идея? Вообще же мне кажется, что какие-либо реваншистские планы здесь совершенно неуместны. Происшествие, конечно, безобразное, из рук вон, но мы же серьезные люди, а не банда какая-нибудь! Говорю это, разумеется, исключительно для Ромки, потому что и в уме не держу, чтобы Ольга Юрьевна пылала жаждой мести! Не так ли, Ольга Юрьевна?

Мне не хотелось, чтобы наш тинейджер оставался в меньшинстве. В конце концов им двигали самые благородные побуждения. Поэтому я сказала с улыбкой:

— Если откровенно, то вообще-то я с удовольствием этому мореплавателю, как выражается Ромка, наваляла бы! Просто шкуру бы спустила!.. Но разум мне подсказывает, что все это бесполезно и горбатого только могила исправит. Поэтому пусть себе живет!

— Ну, это вы зря! — по-настоящему огорчился Ромка. — Такие вещи прощать нельзя! Он теперь почувствует свою безнаказанность и дальше будет вести себя еще хуже. Между прочим, я уверен, что Виктор со мной согласится! Вот спросите его!

Но спросить Виктора мы ни о чем не могли, потому что с утра пораньше он отправился к инженеру Уфимцеву воплощать в жизнь наш план. Когда он вернется, мы могли только гадать.

У меня было искушение выбраться к Адаму Станиславовичу, чтобы разузнать, что случилось восьмого марта, но я его преодолела — и, надо сказать, без особого труда — у меня действительно начинало появляться предубеждение против этой странной семейки, где все время что-то случается и все друг друга терпеть не могут. Да и впечатления еще были чересчур свежими, и я решила, что больше я в одиночку никуда не хожу — во всяком случае, пока потрясение не уляжется.

Поэтому мы с Сергеем Ивановичем занялись очередным номером газеты. Ромка нам помогал, а Маринка готовила кофе, одновременно умудряясь играть на компьютере в какую-то оглушительную «стрелялку». В общем, в редакции воцарился мир и покой.

Однако продолжалось это часа полтора — не более. А потом приехал Виктор и выложил нам сногсшибательную новость. Он умудрился напасть на след похитителей телевизоров.

Произошло все следующим образом. Как мы и договаривались, Виктор оставил свою машину на углу Астраханского тупика и пешочком отправился к инженеру. Тот был дома и даже не очень удивился, когда незнакомый ему человек попросил на денек машину. Может быть, сыграли свою роль деньги, которые Виктор предусмотрительно вертел в руках.

Но машины он не получил. Уфимцев, с сожалением покосившись на купюры, сказал, что машина сегодня занята и он прямо сейчас уезжает. Однако он предложил зайти в воскресенье — мол, по выходным машина ему не нужна и можно будет договориться.

Виктор на воскресенье согласился и отчалил. Уфимцев, видимо, испытывал некоторые сомнения, потому что перед расставанием поинтересовался, из какого Виктор дома — а может быть, он просто не хотел упускать потенциального клиента. Виктор ответил ему первое, что пришло в голову, и ушел, но недалеко. Засев в своей машине, он стал ждать, когда появится Уфимцев. Тот действительно вскоре вышел и направился в ту часть микрорайона, где находились частные гаражи. Виктор дал ему отойти, а потом поехал туда же и встал на выезде, чтобы не прозевать момент, когда инженер тронется в путь. Тот вел себя совершенно спокойно, даже не думая ни о какой слежке. Открыл гараж, вывел свои старенькие «Жигули» и запер ворота. Потом закурил и стал кого-то ждать.

Минут через пять появился невзрачный человек в кепке и сером плаще. Они с Уфимцевым обменялись рукопожатием и сели в машину. Инженер завел мотор и поехал к центру города.

Виктор последовал за ним, держа дистанцию. В потоке машин он никак не выделялся, и все шло гладко на всем протяжении пути. Неожиданно за квартал от «Голубого бриллианта» Уфимцев притормозил и взял в машину еще одного человека. Это был Тимур.

Втроем они доехали до Колхозной площади и свернули в один из двориков, которых в этой части города великое множество. Ежедневно сюда съезжается масса народу по самым разным делам, и припаркованные повсюду автомобили давно стали привычной деталью пейзажа.

Дворик, в котором Уфимцев поставил машину, находился в пяти минутах ходьбы от рынка, где торговали сельскохозяйственной продукцией. В прежние времена он назывался колхозным — да и теперь тоже, потому что никто не знал, как его называть иначе.

Здесь же находился крупный универмаг «Гермес» и еще десятка два магазинов помельче. Это не считая бесчисленных ларьков, лотков и торговых палаток. Здесь всегда собирались толпы народа — место было бойкое и беспокойное.

Виктору тоже удалось пристроиться неподалеку. Среди разномастных машин, торчащих на импровизированных стоянках, его черная «Лада» не бросалась никому в глаза. Не выходя из автомобиля, Виктор принялся наблюдать.

Наконец из дворика появились двое — Тимур и невзрачный тип в сером плаще. Сунув руки в карманы, они прогулочным шагом двинулись в сторону рынка. Виктор последовал за ними, соблюдая крайнюю осторожность — он заметил, что парочка держится довольно подозрительно, — оба то и дело оглядывались по сторонам и делали это очень бдительно.

Еще подозрительнее их поведение стало, когда они добрались до универмага. Здесь они разделились и начали прохаживаться по отделам этого огромного магазина. Виктор не стал искушать судьбы и вскоре покинул «Гермес». Но перед этим он успел убедиться, что Тимур и его спутник надолго застряли в отделе электроники.

— Похоже, они! — сделал он заключение.

Действительно, было очень похоже, что мы наконец обнаружили тех, кого искали. Все вроде сходилось — машина инженера, невзрачный субъект. То, что группа переместилась от «Голубого бриллианта» в «Гермес», тоже было вполне объяснимо. Возможно, преступники почувствовали, что за ними следят, а возможно, такая смена объекта входила в их планы — скорее всего, они старались подолгу не рисоваться на одном месте.

— Ну, что? Нужно ехать! — решила я.

Мы тоже собрали группу, в которую вошли я, Ромка и Виктор. На Ромку возлагалась самая ответственная миссия — поскольку он оставался единственным, кого Тимур не знал в лицо, он должен был пасти злоумышленников в магазине. Виктор собирался занять наблюдательный пост в кафе, неподалеку от входа в магазин. На меня возлагалась обязанность следить за двором, где стоит машина Уфимцева. Мы с Виктором должны были поддерживать связь по телефону.

Обговорив наши действия, мы расселись по машинам и поехали на Колхозную площадь. Почему-то я была уверена, что к нашему приезду там ничего не будет — в удачу мне верилось очень слабо.

Но это был, видимо, наш день. Инженер Уфимцев все еще торчал в маленьком дворике — в том же самом, куда заехал час назад. Виктор сообщил мне об этом по телефону, когда мы медленно ехали друг за другом по прилегающей к площади улице.

— Номер восемнадцать, — сказал он, имея в виду номер дома.

Мне с большим трудом удалось припарковать там машину — почти все свободные места были уже заняты. Но все-таки я втиснула свою «Ладу» между видавшим виды «УАЗом» и вишневой «Нивой», по самую крышу заляпанной грязью. Отсюда мне было видно старую кирпичную арку возле дома номер восемнадцать, и, хотя до нее было далековато, пропустить момент, когда там появятся наши знакомцы, я не могла — видно все было как на ладони.

Теперь мне оставалось только ждать. Все зависело от судьбы. Возможно, нам суждено провести здесь весь день и опять уйти ни с чем. В конце концов, мы могли ошибаться, и Тимур с приятелями находятся в этом районе по вполне безобидному поводу. Но, даже если они и есть те самые похитители, кто может гарантировать, что удастся поймать их с поличным?

Может быть, сегодня им попросту не удастся ничего украсть?

Машина Виктора давно скрылась за углом. Я некоторое время осматривалась по сторонам, но, не обнаружив ничего подозрительного, сосредоточилась целиком на своем объекте. Периодически со двора кто-то выходил или заходил, но на преступников эти люди не походили.

Я рассудила: в случае чего мне все равно позвонят и не стоит так уж пристально таращиться по сторонам. Вне состава преступления ни грубиян Тимур, ни пропавший инженер меня не интересовали.

На всякий случай я еще раз перелистала свою записную книжку, где у меня предусмотрительно были записаны координаты знакомого следователя. В общем-то я помнила их наизусть, но хотела еще раз себя проверить. Все оказалось правильно — Черпаков Сергей Никитич, телефон 26-68-29.

Меня немного смущало, что район, где действовали Тимур и его команда, не входил в участок Черпакова. Если он окажется педантом или лентяем, у нас могут возникнуть проблемы. Нам могут посоветовать обратиться в отделение милиции соответствующего района, а это грозило потерей времени и мало ли еще чем. Все-таки желательно вести дела с теми, кого хоть немного знаешь.

Я просмотрела всю записную книжку, еще немного понаблюдала за домом номер восемнадцать, даже выкурила сигарету, а телефон все молчал. Был в этом и положительный момент — значит, те, за кем мы следим, находятся на месте — в противном случае Виктор скомандовал бы отбой. Должно быть, дело у них пока не очень-то клеилось.

Проблем у Ромки с опознанием Тимура быть не должно — он парень смышленый, а Виктор снабдил его прекрасными фотографиями вольного сантехника. Значит, эти ребята никак не могут присмотреть себе телевизор, подумала я. Что поделаешь, покупательная способность электората заметно упала.

Дело близилось к обеду. У меня уже начинало посасывать под ложечкой. Всегда я наступаю на одни и те же грабли — ведь знала, что придется сидеть несколько часов в засаде, но не удосужилась захватить с собой хотя бы парочку пирожков!

Я маленько приуныла — если ожидание продлится до закрытия магазина, я уже буду едва волочить ноги. Мне уже хотелось малодушно покинуть свой пост и сбегать куда-нибудь на угол за пирожками. И в этот момент пропищал телефон. Звонил Виктор.

Совершенно будничным тоном он сообщил, что Тимур с товарищем уже вскрыли машину на стоянке возле «Гермеса», взяли неосмотрительно оставленный в салоне телевизор «Филипс» и теперь направляются, видимо, в мою сторону. Нужно принимать решение.

— Оставляй там Ромку! — распорядилась я. — Пусть объяснит хозяевам телевизора обстановку, когда вернутся. А я сейчас звоню следователю. Потом постараюсь задержать этих мерзавцев. Будь поблизости!

Быстро оглядев окрестности — похитители еще не появились, — я набрала номер следователя, трубку взяли сразу.

— Сергей Никитич! — зачастила я. — Это Бойкова из «Свидетеля». Если хотите взять тех ребят, что воруют телевизоры, немедленно присылайте людей к колхозному рынку, улица Трофимовская, дом восемнадцать.

— Алло! Кто это? — недовольно выкрикнул в ответ мужской голос. — Черпакова нет на месте! Чего вы хотите? Какие телевизоры?

— О господи! — простонала я. — Черпаков ищет группу, которая ворует телевизоры из автомобилей? Так вот, они сейчас здесь, по адресу, который я вам назвала.

— Где это вы видели у нас автомобили с телевизорами? — с чувством превосходства сказал мужской голос. — Может, вы имеете в виду магнитолы?

— Слушайте, а вы вообще кто такой? — спросила я с отчаянием. — Наверное, уборщик помещений?

— Я — оперуполномоченный Степанов! — обиделся мой собеседник. — Придержите язык, если не хотите неприятностей!

— А вы делайте, что говорят, если не хотите стать героем фельетона! — разозлилась я. — Обещаю, что над вами будет смеяться весь город. Вы еще меня вспомните!

— Вы мне угрожаете, что ли? — мрачно спросил Степанов.

— Идиот! — простонала я в сторону, а в трубку сказала: — Улица Трофимовская, дом восемнадцать! Все! Отбой!

Я швырнула мобильник на сиденье — на дискуссию со Степановым уже не было времени. Откуда-то из-за шеренги припаркованных автомобилей вынырнули две суетливые фигуры, тащившие большую картонную коробку с надписью «Филипс» на боку.

Они вприпрыжку пересекли тротуар и скрылись во дворе восемнадцатого дома. Наступил самый ответственный момент.

Меня вел не разум, а древний охотничий инстинкт, который, видимо, особенно развит у тех, кто выбрал профессию сыщика или папарацци. Он двигал моими руками, когда я заводила машину и выезжала на мостовую. Он же и вел отсчет времени — точно по заранее составленному плану.

Я подкатила к тротуару напротив кирпичной арки и врубила правый поворотник. Машины сзади недовольно загудели, но покорно объехали меня. Впрочем, я уже ни на кого не обращала внимания, кроме трех ловкачей, которые суетились во дворе.

С завидной ловкостью они затискали на заднее сиденье «Жигулей» краденый телевизор, запрыгнули в машину и стартовали. Мне только этого и надо было.

Едва «Жигули» Уфимцева подкатили к воротам, я прибавила газу и, вывернув руль вправо, въехала во двор, едва не столкнувшись с этими типами лоб в лоб. Уфимцев успел сдать в сторону и левым бортом почти вплотную прижался к стене деревянного одноэтажного дома, прилепившегося возле самой арки.

Я бесцеремонно приткнула машину к их правому борту и слегка подала ее вперед, сдирая краску с автомобильной дверцы и круша зеркала. Заклинив все выходы, я нажала на тормоза. Похитители оказались в ловушке.

Сгоряча они попытались выскочить из машины — я видела, как они с искаженными лицами ломятся в дверцы, которые, конечно же, не сдвинулись даже на миллиметр. Потом Уфимцев в отчаянии принялся газовать — в надежде, что «Жигули» выскочат из плена. Из-под колес брызнул фонтан грязи, мотор взвыл, как электропила, машина затряслась точно в лихорадке, но засела еще глубже.

Но Тимур, который сидел впереди, рядом с водителем, не хотел так просто сдаваться. Он вдруг собрался в комок, подтянув колени к подбородку, а потом, с силой двинув обеими ногами в ветровое стекло, высадил его напрочь. Не успела я и глазом моргнуть, как он выбрался на капот, с грохотом пробежал по крыше, спрыгнул на землю и устремился куда-то в глубь двора.

Думаю, невзрачный тип на заднем сиденье с удовольствием последовал бы его примеру, но, зажатый со всех сторон — коробкой телевизора, спинкой кресла и заклинившейся дверцей — не мог даже пошевелиться. Он только с ненавистью смотрел на меня сквозь стекло и на глазах бледнел.

Инженеру было проще, но он не торопился бежать. Должно быть, ему было больно бросить свою машину, да и испугался он гораздо больше остальных. С неподвижностью статуи сидел он за рулем и оцепеневшим взглядом смотрел в пространство.

Увы, Тимур исчез, и я даже не успела заметить, куда он нырнул. В его бегстве было не много смысла — вряд ли он мог рассчитывать, что сообщники не сдадут его, разве что окончательно решил удариться в бега. Но все равно мне было досадно за свой промах.

Вокруг нас постепенно начал собираться народ. Незнакомые мужики, окружив машины кольцом, рассматривали нас, как зверей в зоопарке, и обменивались замечаниями. Мне было не до них — нужно было думать, что делать дальше.

Вдруг сквозь толпу пробился Виктор. Удовлетворенно оглядев дело моих рук, он подошел к машине. Я открыла дверцу и выбралась наружу.

— Тимур ушел, — ответила я на немой вопрос Виктора.

Тот философски пожал плечами — по его мнению, этот факт не имел особого значения. Гораздо больше Виктора интересовал вопрос, будет ли участвовать в деле милиция. Но я и сама этого не знала.

Неожиданно за воротами пронзительно заголосил автомобильный гудок, народ почтительно шарахнулся в сторону, а под арку въехал новенький «БМВ» — почему-то с горящими фарами. Из него проворно вскочили двое хорошо одетых мужчин и наш Ромка.

— Вот, хозяев привез, — со сдержанной гордостью сказал наш курьер.

Хозяева были взволнованны, но деловиты. С серьезным видом они обошли машины кругом и обменялись многозначительными взглядами. Потом один из них, круглолицый, с полоской седины в коротко стриженных волосах, нетерпеливо обратился ко мне:

— Это ваша тачка? Сдайте маленько вперед! Мы кое о чем перебазарим с мужиками…

Я отрицательно покачала головой.

— Не выйдет! Знаю я ваши базары… Кончится все тяжкими телесными повреждениями, а нам потом начинать все сначала! Вот дождемся милиции…

Мужчина недоумевающе уставился на меня.

— Так вы их специально защемили, что ли? Ничего себе!

Слышь, Майкл, пацан-то не соврал! Тут целая операция по захвату!

Его спутник, прозывавшийся Майклом, придвинулся ближе.

— Вы из милиции? — настороженно спросил он, но, получив отрицательный ответ, приободрился. — Какая-то частная контора? Или вас тоже обчистили? Так, может, решим все без органов? Сейчас зафиксируем их координаты, наложим контрибуцию… Завтра сами принесут — в зубах! Верно, Серый?

Тот, кого назвали Серым, сдержанно улыбнулся.

— Да я не против! Хозяйка вот не разрешает…

— И зачем вам эта милиция? — с легкой досадой посетовал Майкл. — Сами бы разобрались! Душа горит! Мы уж тут взяли — обмыть покупку… А тут такой облом!

У них обоих, действительно, из карманов светлых пальто торчали обернутые серебряной фольгой горлышки винных бутылок. Толпа вокруг, состоящая в основном из мужиков, внимала сочувственно. Однако я была непреклонна.

— Не вы первые, не вы последние, — сказала я Серому с Майклом. — Шампанское ваше никуда не денется. А вор, как говорили в одном кинофильме, должен сидеть в тюрьме.

Серый переглянулся с Майклом, а потом как-то даже сочувственно посмотрел в сторону съежившегося на переднем сиденье Уфимцева.

— Да-а, приплыли мужики! — сказал он.

Поняв, что уговорить меня на компромисс не удастся, потерпевшие смирились, закурили и принялись подшучивать друг над другом. Из их разговора стало ясно, что телевизор купил Серый, а сбегать за вином предложил Майкл. Теперь они пытались выяснить, кто из них больший лох.

Наконец откуда-то из-за угла вырвался вой сирены, и к воротам подъехал милицейский «УАЗ». Из него вышел следователь Черпаков собственной персоной и направился прямиком ко мне.

— Между прочим, я сегодня еще не завтракал! — сказал он вместо «здравствуйте». — Что здесь случилось? Мне передали, что вы меня искали. Что здесь — ДТП?

— Здесь кража телевизора, — ответила я. — Есть основания полагать, что это та самая группа, о которой мы с вами уже вели разговор. Один, правда, ушел, но нам известен его адрес.

— Ага! — сказал Черпаков, немного успокоившись. — Насколько я понимаю, вот эти цуцики в разбитой машине и есть преступная группа? А где потерпевшие?

— Мы потерпевшие, начальник! — с иронией сказал Серый, выступая вперед.

— Так-так, — пробормотал Черпаков, неловко крутя головой и болезненно морщась. — Есть свидетели?

— Какие свидетели, начальник? — изумился Майкл. — Вон он, телик, в их тачке! Как, ты думаешь, он там оказался? Вот у нас и чек с собой, и паспорт! Пошли в «Гермес» — там подтвердят! Только что купили… Отошли на пять минут за шампанским…

— Ну, понятно, — хмуро сказал Черпаков. — Будем разбираться… Вы… — Он обернулся ко мне. — Как вас… Ольга Геннадьевна, отгоните свою машину, пожалуйста!

— Ольга Юрьевна, с вашего позволения, — поправила я, не особенно, впрочем, обижаясь. Как-никак, человек сегодня даже не завтракал и заслуживал снисхождения.

Пока я отгоняла машину в глубину двора, из «УАЗа» выбрались еще двое в гражданском. Вместе с Черпаковым они приступили к ободранным «Жигулям» Уфимцева и потребовали, чтобы инженер с пассажиром вышли.

Те поднялись. Уфимцев, сутулясь больше обычного, вдруг выкрикнул высоким срывающимся голосом:

— Я ничего не знаю! Вы не имеете права! Что я такого сделал? Требую, чтобы здесь присутствовал адвокат!

— А парикмахер тебе не нужен? — устало спросил Черпаков и обернулся к человеку в сером плаще. — У тебя тоже есть претензии?

— Это недоразумение, — быстро сказал тот. — Я просто попросил мужика подбросить меня до набережной. А тут эта шальная в нас как врежется!

— Значит, телевизор не твой? — уточнил Черпаков.

— Какой телевизор? — удивился человечек. — У водителя спрашивайте. Я же говорю — посторонний я!

— Это мой телевизор! — вмешался Серый. — Я его только сейчас купил. Вот чек! А эти ханыги…

— Минуточку! — остановил его Черпаков. — Разберемся. — Он поискал меня глазами и махнул рукой. — А вы что-нибудь имеете сказать, Шерлок Холмс в юбке?

Глава X

Мне было что сказать. Но еще больше было что сказать Виктору с Ромкой. После того, как они все это выложили в милиции, задержанные скисли. Инженер Уфимцев окончательно замкнулся в себе, перестал отвечать даже на самые невинные вопросы и только обильно потел. Я даже начала опасаться за его психику.

Зато его приятель в сером плаще, которого, оказывается, действительно звали Анатолием, предпочел во всем сознаться. Окончательно добили его фотоснимки, которые сделал Виктор в момент похищения. В таких случаях Виктор всегда имел при себе портативный фотоаппарат.

Поскольку на снимках был зафиксирован также и Тимур, Толян с легким сердцем сдал и его. Насколько мне известно, на квартиру Тимура была направлена группа задержания, но хозяин дома так и не появился.

Правда, Толян оказался бывалым человеком и избрал твердую линию поведения. Он признавал факт кражи «Филипса» из «БМВ», но напрочь отрицал все прочие подобные кражи. По его словам выходило, что данный эксцесс был единственным и спонтанным.

Черпакова это не обескуражило — он был уверен, что сумеет найти способ развязать языки обоим задержанным. Инженер Уфимцев не имел криминального прошлого, а на таких людей очень сильно действует тюремная камера. Кроме того, он надеялся получить какую-то информацию от соседей Уфимцева и Толяна. Кто-то из них, возможно, даже покупал краденый телевизор.

Одним словом, я могла испытывать удовлетворение от проделанной работы. Немного портило торжество осознание того факта, что с телевизором Петяйкина я все-таки сплоховала. Связанная словом, я теперь не могла потребовать от Блоха, чтобы он опознал Толяна — а ведь он мог бы это сделать! Ничего не поделаешь — надо было думать раньше. Но тогда я торопилась вернуть телевизор хозяину, а поимка преступников казалась делом весьма далеким и туманным. Кто мог знать, что нам так повезет?

Зато я постепенно нашла общий язык со следователем Черпаковым. Пообщавшись со мной, он словно бы немного оттаял и даже стал отвечать на мои вопросы, а не только задавать свои. В принципе, он оказался вполне симпатичным человеком, только сильно задерганным, да еще, как я поняла, обремененным многочисленным потомством.

Многие в милиции относятся к нашей газете с предубеждением, потому что порой читают в ней о себе нелицеприятные вещи. Но Черпаков оказался не из их числа — во-первых, он вообще редко раскрывал газеты, а во-вторых, относился к критическим замечаниям с присущей ему флегматичностью.

Когда мы разговаривали, мне наконец удалось кое-что выяснить по поводу нападения на магазин Блоха. Пока никто не был задержан, кроме первого грабителя с нестреляющим пистолетом. Его личность удалось установить достаточно быстро.

Им оказался некий Горохов Борис Семенович, по кличке Боб — неоднократно судимый. За ним уже числились грабежи, но до сих пор он не применял огнестрельного оружия. Правда, пистолет, с которым он отправился на дело, оказался со спиленным бойком. Это вызывало у Черпакова недоумение — похоже, Горохов этот пистолет взял в руки непосредственно перед ограблением. То есть, попросту говоря, кто-то его ему подсунул.

Но ничего выяснить пока не удавалось. Все это время Горохов или молчал как рыба, или устраивал безобразные истерики.

— Натуральный психопат, — характеризовал его Черпаков. — Склонный к немотивированной агрессии, злобный и мстительный тип. Я думаю, он молчит потому, что мечтает сам разобраться со своим сообщником. Не хочет отдавать нам пальму первенства.

— А вы уверены, что был сообщник? — спросила я.

— Убежден, что был, — ответил Черпаков. — Более того, этот сообщник был организатором нападения. Именно он снабдил Горохова оружием, и он же в последний момент почему-то раздумал участвовать в ограблении. Отсюда вся нелепость случившегося. Но рано или поздно Горохов заговорит — вот увидите!

Все остальные случаи нападений Черпаков относил на счет банального хулиганства.

— Просто так совпало, — говорил он. — Такие случаи бывают. Разобьют какие-то подонки витрину, сойдет безнаказанно — они на следующий день опять туда! Своеобразный кураж. Вы стекло заменили — а мы его опять разобьем! Вообще в нашем деле совпадений гораздо больше, чем кажется. Вот, например, известный вам Тимур Закреев — тоже имеет, оказывается, отношение к магазину «Страз». Но я не склонен думать, что это он бьет витрины. Ему это совсем невыгодно, верно?

Здесь можно было с ним согласиться. Наш знакомец Тимур оказался серьезным человеком. За его плечами тоже было несколько лет тюрьмы, которые он получил за грабеж.

Вскрывать машины он научился уже давно. И не одни машины, как выяснилось. За ним числились и квартирные кражи. Руки у Тимура были действительно золотые — он запросто вскрывал любые замки. Правда, последние три года он в поле зрения милиции не попадал. Черпаков считал, что он стал осторожнее. Я придерживалась мнения, что хуже стала работать милиция — однако следователю говорить об этом не стала.

Из некоторых намеков я поняла, что на квартире Тимура устроена засада. Черпаков был уверен — поимка Закреева дело самого ближайшего будущего.

Расстались мы почти друзьями. Следователь был настолько любезен, что даже пообещал держать меня в курсе дальнейших событий — в разумных пределах, конечно — и обещал позвонить, как только Тимур будет задержан. Строго говоря, он был обязан это сделать, потому что пока наша дружная команда являлась главными свидетелями обвинения, но для меня был важен сам факт — в кои веки между следствием и газетой воцарилось нечто похожее на взаимопонимание.

Однако Тимур оказался более крепким орешком, чем ожидал Черпаков. Прошло четыре дня после инцидента на Колхозной площади, а Тимур не давал о себе знать. Где он скрывается, никто не знал. Зато Черпакову удалось найти в Астраханском тупике семью, которой инженер Уфимцев продал за полцены телевизор — по-соседски. После очной ставки с этой парой инженер с сердечным приступом попал в больницу. Новая профессия давалась ему нелегко.

Произошли еще кое-какие события. В магазин Блоха снова ломились — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я узнала об этом окольными путями, но получить комментарии от самого Адама Станиславовича не удалось — кажется, он отключил телефоны, а магазин теперь был постоянно закрыт.

Я уже начала подумывать, не напомнить ли мне о себе своей новой подруге, как вдруг она позвонила сама и попросила о встрече. Голос ее звучал растерянно и умоляюще.

Мы договорились встретиться на набережной — стояли на редкость теплые, солнечные деньки, снег на улицах исчез без следа, и тротуары высохли. На Волге начинал ломаться лед, а в высоченных кронах деревьев, росших вдоль набережной, кричали грачи.

Эдиту Станиславовну я сначала даже не узнала — простоволосая, с ненакрашенным лицом, в каком-то затрапезном пальтишке, она выглядела постаревшей и какой-то потухшей. Но мне она от души обрадовалась и едва удержалась от искушения броситься мне на грудь. Понимая, что с Каваловой что-то неладно, я решила быть с ней повнимательнее.

Мы поздоровались, и Эдита Станиславовна тут же стиснула мою руку.

— Милочка, я погибаю! — трагическим голосом поведала она. — И никто, ни одна душа не может мне помочь. Последняя надежда на вас!

— А что с вами стряслось? — осторожно спросила я. — Надеюсь, со здоровьем все в порядке?

— Вы ничего не знаете! — печально воскликнула Кавалова. — Здоровье? Здоровьем я не могу похвастаться, но сейчас не до этого. Кто-то хочет извести Адама, поверьте мне! Это — заговор! В милиции все валят на хулиганов, но, сами посудите, это же целенаправленная травля! Кто-то травит Адама. Теперь ни одна ночь не проходит без того, чтобы не сработала сигнализация. Кто-то пытается проникнуть в магазин или в квартиру. Или делает вид, что пытается… Ведь никого так и не поймали! А мой брат уже на пределе. Он ведь не мальчик. У него — сердце, давление… Он переругался с вневедомственной охраной — им надоело ездить к Адаму. Представляете, они называют эти вызовы ложными!

Теперь они даже сразу не выезжают — отделываются разговорами по телефону…

— Вообще не выезжают? — насторожилась я.

— Нет, в конце концов они выезжают, — поправилась Эдита Станиславовна. — Но представляете, с какой задержкой? К этому времени злоумышленников и след простыл! Адам похудел на десять кило, на него страшно смотреть! Надо что-то делать, милочка!

— Но я-то что могу сделать? На это есть милиция. Наконец, вы говорили, у вашего брата имеются влиятельные друзья…

— Ах, дорогая! — безнадежно вздохнула Кавалова. — Все друзья, когда им чего-то нужно. А когда обращаешься к ним за помощью, у всех находится тысяча причин, чтобы тебе отказать. В лучшем случае что-то пообещают, а потом постараются сделать так, чтобы тебя подольше не видеть. Вот такие дела.

— Мне, конечно, хотелось бы помочь, — заметила я. — Но, боюсь, возможности мои ограниченны. Ну что я могу сделать — поговорить со следователем?

— Ах, не знаю! — сказала Эдита Станиславовна. — Но вы — женщина умная. У вас огромный опыт. Вы наверняка что-то придумаете.

— Не уверена в этом, — сказала я. — История, конечно, странная. Мне самой любопытно в ней разобраться. Но для этого мне нужно хотя бы поговорить с Адамом Станиславовичем, а он, по-моему, избегает сейчас любых контактов.

— Это верно, — вздохнула Кавалова. — Он не хочет никого видеть, закрыл магазин. Даже со мной разговаривает — только «да» и «нет»… Но я попробую его убедить, чтобы он пошел вам навстречу. В таком диком напряжении Адам долго не продержится. Кто-то должен протянуть ему руку помощи…

— Но, согласитесь, — заметила я, — помочь можно только тому человеку, который сам хочет этой помощи. Но мне кажется, что ваш брат слишком скрытный человек. Сдается мне, он даже от вас что-то скрывает.

— Что вы имеете в виду? — насторожилась Эдита Станиславовна. — Со мной он абсолютно откровенен, потому что знает — я совершенно бескорыстный человек. Не забывайте — ведь мы брат и сестра. И практически всегда были вместе. Почему вы решили, что Адам от меня что-то скрывает?

— Мне кажется, он должен знать причину того, что происходит, — заявила я. — Следователь уверен, что это обыкновенное хулиганство. Но я не могу с ним согласиться. Если это и хулиганство, то далеко не обыкновенное. За всем этим что-то наверняка кроется.

— Вот это и есть самое ужасное! — с надрывом произнесла Кавалова. — Но поверьте, Адаму не известна причина. Он не знает, кого подозревать. Он в полной растерянности!

— Понимаю его, — сказала я. — И все-таки, если речь о нашем участии ведется серьезно, нам хотелось бы рассчитывать на полную откровенность. Бывают такие вещи, о которых никогда не расскажешь следователю, но нам придется рассказать и о них. Иначе я просто сразу отказываюсь, говорю об этом прямо!

Эдита Станиславовна слабо улыбнулась и прошептала:

— Да, я понимаю. Но Адаму нечего скрывать. Совесть его чиста.

— Он даже не уклоняется от уплаты налогов? — поинтересовалась я.

На лице Эдиты Станиславовны отразилась неуверенность. Она жалобно посмотрела на меня, оглянулась, точно ожидая увидеть кого-то за спиной, и наконец нерешительно сказала:

— Я не могу поклясться… Всю бухгалтерию ведет Адам. Он никому не доверяет это. Но… я думаю, что некоторую часть доходов Адам все-таки скрывает. Это очень плохо, да?

— Если бы служила в налоговой полиции, — заметила я, — то дала бы вам на это однозначный ответ. Но, поскольку я там не служу, то позиция моя будет нейтральной. Есть мнение, что, если в нашей стране исправно платить все налоги, то проще сразу поставить крест на любом бизнесе. Мне это положение кажется достаточно правдоподобным, поэтому не стану торопиться обличать вашего брата. Однако здесь есть много нюансов… например, величина утаенной суммы… Вам знакома формула «в особо крупных размерах»?

Эдита Станиславовна заметно побледнела, голос ее задрожал.

— Вы думаете… Вы хотите сказать… — пролепетала она. — Вы полагаете, что Адам прячет от государства очень серьезные суммы?

— Да ничего я не полагаю! — ответила я. — Просто хочу понять, возможна ли между нами полная откровенность?

— Ах, я готова быть предельно откровенной! — сообщила Эдита Станиславовна. — Я готова вам доверить любую тайну! Вы же не скажете никому ни одного слова? — с надеждой выдохнула она.

Весьма странная оговорка для человека, который готов на все, но я не стала придираться к мелочам. К странностям Эдиты Станиславовны я уже привыкла. Конечно, с моей стороны тоже было опрометчиво давать такие клятвы, но я почему-то была уверена, что ничего сногсшибательного Эдита Станиславовна не сообщит.

— Да, Адам, наверное, не самый образцовый предприниматель! — печально сказала она. — Наверное, он заслуживает осуждения. Но это мой брат! И знаете, ему нелегко пришлось в жизни. Теперь, когда он уже в возрасте, потерял здоровье — он мог бы рассчитывать на снисхождение, как вы думаете?

— Но мы как раз и думаем, чем помочь вашему брату, — напомнила я.

— Да, верно! — благодарно произнесла Эдита Станиславовна и продолжила: — У брата есть один секрет. Вы видели, чем мы торгуем. Адам — творческий человек. Но он должен заботиться и о материальной базе. Поэтому он занимается не только пластмассовыми украшениями. Он работает с золотом и бриллиантами! По частным заказам. Изготавливает буквально коллекционные вещи. За очень большую плату, — тут она жалобно покосилась на меня и добавила: — Но такие заказы поступают не слишком часто! Как говорится, то густо, то пусто. Вы не думайте!

— Да я и не думаю. Повторяю, я не из налоговой службы, — сказала я. — Однако, если я правильно поняла, в сейфе Адама Станиславовича можно найти много интересного?

— Да, много… — не очень уверенно согласилась Эдита Станиславовна. — Золото, камни… Готовые вещи…

У меня создалось впечатление, что она уже пожалела о своей откровенности. Я начинала понимать ее брата, который с особым раздражением говорил о словоохотливости Эдиты Станиславовны. С точки зрения здравого смысла рассказывать мне о секрете Адама было действительно не слишком-то осторожно. Наверняка он берег его особенно тщательно. Но какая-то утечка информации наверняка происходила и раньше — вряд ли Эдита Станиславовна могла утерпеть и не рассказать что-то мужу. А тот еще кому-то.

— А скажите, — попросила я. — Вот тот случай — в прошлый Новый год… Вы говорили о конфликте, который возник между вашим братом и Пашковым. Он случайно возник не на почве этого самого золота? Может, Пашков сунул нос куда не следует?

Эдита Станиславовна смущенно потупилась.

— Вы догадались! — краснея, сказала она. — Верно, так оно и было. Я тогда попала между двух огней, поэтому стараюсь не вспоминать про тот случай… дело в том, что Адам всегда убеждал меня — никто не должен знать про его работы по золоту. Но согласитесь, нельзя же жить с мужем и считать его сторонним человеком! Разумеется, я что-то ему говорила — вскользь, без каких-либо подробностей… Я не думаю, что он как-то сосредоточил на этом внимание. Он все воспринимал так индифферентно…

— Мне показалось, что все наоборот, — заметила я. — Все, что касается вашего брата, вызывает у Виктора Алексеевича очень бурную реакцию.

— Ах, это больше игра! — пухлые губы Эдиты Станиславовны сложились в снисходительную гримаску. — Вы же слышали — Виктор просто ревнует меня к моему делу. Все время твердит, будто Адам не ценит мой труд. Это неправда — Адам мне очень прилично платит. И Виктор знает об этом. Просто он настолько высоко меня ценит…

«Что-то не очень это похоже на игру, — подумала я. — И только такая жизнерадостная женщина, как Эдита Станиславовна, может утверждать, что муж ее высоко ценит. Со стороны это как-то не очень просматривается».

— Но, судя по всему, ваш муж не оставил ваши слова без внимания, — продолжила я. — Наверное, в тот новогодний вечер речь зашла о золоте, не так ли?

— Вообще-то, нет, — сказала Эдита Станиславовна. — Говорили о каких-то пустяках… Не помню. А потом Игорь Николаевич отлучился и, как оказалось, что-то там трогал в кабинете у Адама. Брат относится к этому очень болезненно. Возник очень неприятный скандал. Вечер был испорчен, и с тех пор Адам Игоря Николаевича даже на порог не пускает. Он и на Виктора до сих пор сердит. Хотя ничего особенного не случилось. — Она простодушно посмотрела на меня. — Вот и весь конфликт. Адам, конечно, тяжелый человек, что там говорить! Но ведь его уже не переделаешь, правда?

— Думаю, что нет, — согласилась я и добавила: — Кстати, если бы у меня без спросу рылись в кабинете, я бы наверняка тоже психанула… А вот скажите, Эдита Станиславовна, как дела у вас в семье? Помнится, мы расстались в тот момент, когда…

— Ах, ерунда! — сказала Кавалова. — Все уже забыто. Мы в тот вечер были все так взволнованы…

— Как поживает Пашков? — спросила я не без тайного любопытства.

— Он пока не появлялся, — равнодушно сказала Эдита Станиславовна. — Наверное, зайдет попрощаться. Он же через неделю уезжает.

— Вот как? Далеко? — полюбопытствовала я.

— В очередное плавание, — махнула рукой Кавалова. — Ну, то есть сначала он поедет, конечно, в Москву, а там… Он почти всегда в море.

— Они достаточно близки? — спросила я. — Ну, Пашков с вашим мужем? Или это была эпизодическая встреча?

— Игорь Николаевич всегда бывает у нас, когда приезжает в Тарасов, — сообщила Эдита Станиславовна. — Он нас не забывает… Насколько я понимаю, — интимно добавила она, — в молодости Игорь Николаевич имел на Виктора большое влияние! Ну, вы же помните, что я вам про него рассказывала? С тех пор все изменилось, но мой муж по-прежнему уважает Игоря Николаевича. И есть за что — Игорь Николаевич такой решительный, такой мужественный…

— Привык добиваться поставленной цели, — подсказала я.

— Да, он очень настойчив! — с энтузиазмом подтвердила Эдита Станиславовна.

— Мне тоже так показалось, — заметила я. — А как у вас в гостях оказался Бертольдов?

— Макс? — улыбнулась Кавалова. — Это все муж. Он всегда старается пригласить на наши семейные вечеринки какого-нибудь интересного человека. У него, знаете ли, артистическая натура, когда-то он даже поступал в театральное училище, но не прошел по конкурсу. Вообще, скажу вам по секрету, Виктор недоволен тем, как сложилась его жизнь. Он уверен, что заслуживает большего…

— Все мы в этом уверены, — откликнулась я. — Люди, которые удовлетворены судьбой, большая редкость. Им можно позавидовать. Вот вам я, например, завидую! Вы умеете удовлетвориться малым.

Эдита Станиславовна широко улыбнулась.

— Да что вы, милочка! — удивилась она. — Стоит ли мне завидовать? Я самая обыкновенная женщина. Хотя, наверное, я не так уж мало и имею — семья, муж, любимое дело… Не стоит гневить судьбу, правда?

— Совершенно с вами согласна, — сказала я. — Наверное, все дело в том, что мы не умеем отличать главное от несущественного… Но мне пора! Итак, буду ждать вашего звонка. Постарайтесь уговорить брата.

— Приложу все силы, — серьезно сказала Эдита Станиславовна.

Мы расстались. По пути в редакцию я пыталась осмыслить то, что услышала от Каваловой. Итак, она оказалась первой, кто всерьез обеспокоился той бессмысленной осадой, которой подвергся Адам Станиславович. Интуиция подсказала ей, что это не может быть простым хулиганством. К анализу эта простодушная женщина не имела ни способностей, ни склонности и, в силу этого, никаких подозрений не высказывала. Однако женская интуиция сработала и здесь — в словах Эдиты Станиславовны выплеснулось то, что бурлило в ее подсознании и вызывало неосознанную тревогу.

Оптимистка и миротворец от рождения, Кавалова даже в мыслях не держала, что ее могут окружать плохие люди. Все были замечательными — и скряга Адам, и педант муж, и приблатненный Пашков. У всех была куча достоинств и ни одной задней мысли. Но зачем бы Эдита Станиславовна стала так подробно рассказывать про инцидент в новогоднюю ночь, если бы он подспудно ее не тревожил. За этим рассказом как бы слышалась немая просьба присмотреться к Пашкову повнимательнее.

Приехав в редакцию, я первым делом попыталась дозвониться до Черпакова. Мне повезло — он оказался на месте. Правда, тон его мне сразу не понравился — он был раздраженным и нетерпеливым. Тем не менее я поинтересовалась у него, как идет дело Горохова.

— А никак не идет! — с досадой ответил он. — Простите меня, Ольга Юрьевна, но у меня нет ни времени, ни желания обсуждать с вами эти вопросы. Я слишком занят!

— Понимаете, — настойчиво продолжала я. — Возможно, я могу вам чем-то помочь. Дело в том, что ваш Горохов…

— Наш Горохов, — устало сказал Черпаков, — совершил побег, — и повесил трубку.

Глава ХI

В ближайшие дни никаких новостей больше не было. Информацию, которую сообщила мне Эдита Станиславовна, мы обсудили всей редакцией. Кое-какие выводы у нас появились, но они нуждались в уточнении. Как ни странно, Кавалова не давала о себе знать. Мои попытки дозвониться до нее оказались безуспешными. Один только раз удалось связаться с дочерью Каваловых — Анастасией. Это случилось двадцать третьего марта. Каким-то испуганным, неуверенным голосом она сообщила, что родители в отъезде. Меня это немного удивило.

— И далеко они уехали? — поинтересовалась я.

— Не знаю. Они мне ничего не говорили, — пролепетала девочка. — Взяли машину и уехали. Сказали, что вернутся не скоро.

— Может быть, мне перезвонить попозже? — осведомилась я.

— Звоните, — нерешительно сказала Анастасия. — Только меня сегодня уже не будет, я ухожу к подруге. Может, родители приедут… — Но кажется, она сама не была в этом уверена.

Я позвонила еще раз вечером. Потом поздно вечером. Потом утром.

Телефон Каваловых не отвечал. Мне это показалось немного странным. Я даже набралась нахальства и позвонила на телевидение.

Мне ответили, что администратор Кавалов ушел на больничный.

У него давно какие-то проблемы с сердцем. Теперь его опять внезапно прихватило, и он отпросился прямо с работы. Разумеется, я не стала ничего говорить о том, что сердечник раскатывает где-то на автомобиле. Трудовая дисциплина на телевидении меня не касается.

И я решила на свой страх и риск отправиться к Адаму Станиславовичу. Судя по всему, Эдита не смогла уговорить его со мной встретиться, но мне показалось, что я просто обязана поделиться с ним нашими предположениями.

Магазин был закрыт. Он так и не работал с тех пор, как у Блоха появились проблемы со здоровьем. Пришлось мне звонить в дверь квартиры. Я была готова к тому, что мне дадут от ворот поворот. Но после недолгих переговоров Адам Станиславович все-таки меня впустил.

Выглядел он неважно — отечное, пожелтевшее лицо, воспаленные глаза. Он даже слегка задыхался, и от него пахло корвалолом. Однако я обратила внимание, что Блох был чисто выбрит, и рубашка на нем свежая, сверкающая белизной.

Моему визиту он нисколько не обрадовался. Сумрачно выслушав мои слова, что у меня к нему серьезный разговор, он сказал:

— Могу уделить вам не более пяти минут. Я нездоров… И потом, я работаю, занят… Поэтому говорите быстрее, чего вы хотите!

Было не слишком удобно вести переговоры на пороге, но выбора у меня не было. Я сразу перешла к главному.

— С золотом работаете, Адам Станиславович?

Больные глаза Блоха сверкнули мрачным огнем. Он вдруг оттеснил меня в сторону, запер дверь на ключ и буркнул:

— Прошу на кухню! К сожалению, не могу пригласить вас сейчас в кабинет… Там не прибрано.

Мне окончательно стало ясно, что я попала в точку. Наверняка Адам Станиславович занимался сейчас каким-то заказом и не хотел, чтобы я видела драгоценности, с которыми он работает.

На кухне, усадив меня на стул, Блох быстро бросил в рот таблетку и, отворачиваясь, запил ее водой. Затем спросил, стараясь говорить равнодушно:

— Почему вы заговорили о золоте?

— Так просто — в голову пришло, — ответила я.

— Чепуха! — резко сказал Блох. — Эдита вам натрепалась. Я так и знал! Учтите, если вы собираетесь писать в своей газетенке небылицы обо мне, я подам на вас в суд!

— Я хочу вам помочь!

— Вы и так мне уже помогли, — сварливо сказал Блох. — Из-за вас я потерял шесть тысяч и телевизор! Чего вы теперь добиваетесь? У меня для вас ничего нет!

— Но я на самом деле хочу помочь! — воскликнула я. — И ваша сестра меня о том же просила.

— Моей сестре в детстве следовало вырвать язык! — грубо сказал Блох. — К сожалению, судьба нас связала, а теперь развязываться поздно. Но я теперь должен страдать за свою неосмотрительность.

— Вы имеете в виду события последних дней? — спросила я.

— Я имею в виду собственную сестру! — вскипел Блох. — И ее длинный язык! Не понимаю, почему мои личные дела должны касаться вас, уважаемая? Вы запросто приходите ко мне…

— Знаете, такая есть сказка, — перебила я его. — Глупый мальчик пас овец или кого-то еще — не помню. И ради шутки повадился каждый день бегать по деревне, крича: «Волк! Волк!» Сначала ему верили, а потом перестали. И когда волки действительно появились, никто и пальцем не пошевелил.

Адам Станиславович, насупившись, уставился на меня.

— Ну и что? — сердито спросил он.

— Всех овец задрали, — ответила я. — Хотя не уверена, что это были именно овцы…

— Плевать на овец! — рыкнул Блох. — Я спрашиваю, для чего вы мне рассказали эту глупость?!

— По нашему мнению, ваша ситуация очень напоминает эту сказочку, — ответила я. — Только вместо овец — золото, а вместо глупого мальчика — сигнализация. Кто-то с некоторых пор наладился кричать: «Волки! Волки!», — терпеливо дожидаясь, пока охранники перестанут этим крикам верить.

Желтое, обрюзгшее лицо Блоха приобрело крайне неприятное выражение.

— Не вижу связи! — с отвращением сказал он. — Когда срабатывает сигнализация в моем магазине, для этого всегда есть реальная причина — грабитель, шпана, пьяный хулиган… Кому-то такая причина кажется пустяковой, но только не мне! — Блох уже срывался на крик. — А то, что этим безобразиям нет конца…

— Мне тоже эта причина не кажется пустяковой, — невозмутимо заметила я. — А во вневедомственной охране придерживаются того же мнения?

— Откуда мне знать, что думают эти идиоты? — взорвался Блох. — Они умеют только вытягивать деньги! Я уже со счету сбился, сколько раз на мой магазин нападали. Но скажите, хоть одного негодяя поймали?!

— Одного поймали, — немного смущенно возразила я. — По моим сведениям, сбежавший из заключения Горохов до сих пор находится на свободе.

— Это было один раз! — горячо заявил Блох. — Именно тогда, когда сигнализация сработала практически впервые. Да что там сработала — в тот раз я сам нажал кнопку! Потом энтузиазм этих деятелей стал угасать на глазах. Вы не поверите, теперь они предпочитают, прежде чем выехать, справиться у меня по телефону — нуждаюсь ли я в их услугах? Вот о чем надо писать! О том, как нас охраняют!

— Обязательно напишу, — пообещала я. — Неужели не выезжают? Это неслыханно!

— Они выезжают, — проворчал Блох. — Но вначале ведут переговоры. Они дергают мне нервы, будто они у меня стальные. Я получаю стресс дважды: когда какой-нибудь алкаш ломится ко мне в магазин, и потом — когда я уговариваю милицию поймать этого негодяя!

— Ну вот видите, — заметила я. — Именно так все и получается — крикам «Волки! Волки!» уже не верят. Тот, кто все организовал, потирает сейчас руки.

— Вы куда это клоните? — подозрительно спросил Адам Станиславович.

— Неужели не догадываетесь? — удивилась я. — Кто-то явно задумал недоброе. Вы не заметили, сколько теперь проходит времени между тем моментом, как срабатывает сигнализация, и тем, когда приезжает милиция? В эту ночь вас беспокоили?

Блох, нахохлившись, смотрел на меня. Лоб его был собран в складки — Адам Станиславович мучительно размышлял.

— Вы это серьезно? — неприязненно спросил он наконец. — М-м… Сколько проходит времени?.. Минут пятнадцать, я думаю… И вы полагаете, кто-то решится в этот отрезок времени ограбить магазин? Это не так-то просто… Я всегда начеку. Хотя… — Он потер лоб ладонью, с каким-то испугом посмотрел на меня и вдруг признался: — В эту ночь меня не беспокоили. И я никого не беспокоил. Знаете, я расторг договор с вневедомственной охраной!

— Зачем же вы это сделали? — озадаченно спросила я.

Адам Станиславович вторично потер лоб, будто надеялся таким способом извлечь оттуда спасительную мысль. Но лицо его приобрело теперь такое виноватое выражение, словно я застигла почтенного ювелира за каким-то недостойным занятием.

— Послушайте, но я сыт по горло! — будто оправдываясь, заговорил он. — Я не привык выбрасывать деньги на ветер. А тут черт знает что — постоянные недоразумения, какие-то нелепые намеки и при этом удивительное чванство! Я обращался к следователю — и опять тот же пустой взгляд, туманные обещания, все тот же апломб на пустом месте…

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — заметила я. — Конечно, вам приходится нелегко, но нужно взять себя в руки…

— Нет, простите! — вспылил Адам Станиславович. — Мы живем не при социализме. Деньги нужно отрабатывать! Я не собираюсь платить только за то, чтобы полюбоваться бравым видом этих никчемных служак! Они упорно не хотят этого понять!

— Но ведь вы теперь беззащитны, — напомнила я.

Адам Станиславович сердито уставился на меня, сопя и морща брови.

— Я уже нашел выход, — безапелляционно заявил он. — Я намерен обратиться к услугам частного агентства. Они берут дороже, но уверяют, что наведут порядок раз и навсегда. Знаете, я как-то склонен им верить. Эти новые структуры, может быть, не столь законопослушны, но они знают цену деньгам. Они не станут разводить руками, когда нужно будет действовать. Знаете их выражение: «За базар ответишь»?

— Мне кажется, вы слишком восторженно отзываетесь об этих людях, — сказала я. — И слишком на них полагаетесь. Насколько мне известно, все эти охранные конторы укомплектованы бывшими работниками правоохранительных органов. Поэтому, с одной стороны, не стоит ждать от них каких-то чудес…

— Тут я с вами не согласен! — горячо возразил Блох. — То есть, возможно, вы правы, — насчет бывших. Но я полагаю, что бывший — это не значит худший. Подозреваю, что те, кто хочет и умеет работать, в милиции не задерживаются. Они ищут возможность заработать!

— Не буду с вами спорить, — сказала я. — Время покажет, кто прав. Однако теперь вы без охраны! И как скоро это частное агентство все тут у вас наладит?

— Это дело одного-двух дней, — недовольно пробурчал ювелир, и взгляд его сделался очень подозрительным. — Вам-то что за дело?

— Мне до всего есть дело, когда пахнет криминалом, — заявила я. — Еще раз повторяю: кто-то очень сильно хотел, чтобы сигнал из вашего магазина тревоги ни у кого не вызывал. Теперь же, когда сигнализации нет вообще, этот некто может поздравить себя с перевыполнением плана. Вы кому-нибудь сообщили о том, что расторгли договор с вневедомственной охраной?

— Кому же я мог сообщить? — сердито спросил Блох. — Или вы думаете, что я бегал по улицам, оповещал об этом прохожих?

— То есть практически, кроме самих охранников, никто об этом не знает? — спросила я.

Адам Станиславович на какую-то долю секунды замялся, и это не укрылось от моего взгляда.

— Практически никто! — заявил он категорически, гневно сверля меня глазами. Однако мне показалось, что сейчас Блох злится на самого себя. Это подтвердилось в следующую минуту, когда Адам Станиславович с досадой и некоторым ехидством прибавил: — Исключая вас, разумеется! Вы как-то удивительно ловко умеете залезать в душу, уважаемая! Вас этому обучают на курсах?

— Зря вы сердитесь, — миролюбиво заметила я. — Меня-то как раз опасаться не стоит. Я не краду драгоценностей. Зато я собаку съела на раскрытии преступлений, и к вам меня привело профессиональное любопытство. Я всерьез надеюсь вам помочь, понимаете?

— Извините, не понимаю! — отрезал Блох. — Вы что же — намерены убедить меня, что за всеми этими случаями скрывается чья-то злая воля? И даже обнаружить чья? Абсурд! Вы это высосали из пальца.

— Может быть, — сказала я. — Но как вы сами объясните все происходящее?

Адам Станиславович задумался. Все-таки мне удалось завладеть его вниманием — мы беседовали уже гораздо дольше пяти минут. Это обнадеживало — возможно, Блох решит сообщить что-то важное. Однако, подумав хорошенько, он только неуверенно сказал:

— Ну-у, собственно, у меня нет объяснений… Возможно, кому-то не нравится мое присутствие здесь. Но он не решается играть в открытую. Не знаю… А насчет ограбления… Признаюсь вам, я уже две ночи без сигнализации и — тьфу-тьфу-тьфу — ничего пока не произошло. Через пару дней ее поставят снова, возможно даже, я договорюсь, что какое-то время здесь будут находится физические лица. То есть у предполагаемых грабителей практически нет шансов. Ваша гипотеза не сработала.

— Не загадывайте, — поморщилась я. — Лучше скажите, у вас есть чем поживиться?

Блох метнул в мою сторону быстрый взгляд. Голос его зазвучал с тревожной хрипотцой:

— Вы задаете странные вопросы, дорогая! Я начинаю беспокоиться. Вы уверены, что не хотите меня сами ограбить? — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слишком неестественной.

— Почему я спрашиваю? Серьезные ограбления задумываются тогда, когда есть уверенность, что цель оправдывает средства, — объяснила я. — Наобум ворваться в магазин, чтобы взять тысячу рублей, может только такой психопат, как Горохов. Человек, который долго и упорно бьет в одну точку, должен быть уверен, что получит больше. Много больше. Отсюда вопрос — кто может знать, чем у вас можно поживиться?

— Если бы я так легко отвечал на подобные вопросы, — раздраженно заметил Блох, — то об этом знал бы весь город. Но поскольку я не настолько наивен — не знает никто.

И опять мне показалось, что он не совсем доволен собой. Пытаясь убедить меня, он словно обманывал при этом и себя самого, отчего злился еще больше.

— Хорошо, тогда, с вашего позволения, я попробую порассуждать, — сказала я. — Сначала о том, кто может знать о ваших богатствах. А чуть попозже о сигнализации. Но сначала…

— А вы уверены, что я готов выслушать ваши рассуждения? — ядовито заметил Блох. — Обращаю ваше внимание на то, что мы с вами беседуем уже почти полчаса. Вы злоупотребляете моим терпением!

— Скорее, вас заинтересовала тема, — возразила я. — Уверена, что вы согласны слушать меня и дальше, — просто вас смущает моя осведомленность. Но я не собираюсь делиться информацией с широкой общественностью. Во всяком случае, пока. И вам стоит послушать дальше.

Адам Станиславович несколько секунд оценивающе разглядывал меня. Наконец он махнул рукой и присел на стул. Я расценила это как хороший знак.

— А, ладно! — в сердцах выпалил он. — Давайте, выкладывайте! Может быть, в этом есть рациональное зерно. Я вас слушаю!

— Не будем говорить о тех, кто мне совсем неизвестен, — начала я. — Хотя нельзя исключить, что в этой истории присутствует и такое лицо. Но это уж вы сами обдумаете. Я пока буду говорить о тех, кого знаю. Например, об Игоре Николаевиче Пашкове…

Блох резко дернулся, словно его кольнули шилом, и грубовато спросил:

— Этого-то вы откуда можете знать? Или вам что-то опять наплела моя сестрица?

— Без сестрицы не обошлось, — хладнокровно заметила я. — Но господина Пашкова я имею честь знать лично. Мы познакомились с ним на праздновании Восьмого марта, дома у Каваловых. Вы тогда блистательно отсутствовали…

— Час от часу не легче! — воскликнул Блох. — Эта дура, моя сестра, она уже приглашает вас домой?! Неслыханно!

— Что ж в этом особенного? — обиделась я. — Или меня уже и в гости нельзя пригласить?

— Представляю, что она вам наговорила! — саркастически произнес Блох.

— Да, кое-что она мне поведала, — подтвердила я. — Что, вкупе с моим личным опытом от общения с господином Пашковым, представляет немалый интерес.

— Ну, что у вас там за личный опыт общения с этим подонком, я догадываюсь, — бесцеремонно заявил Блох. — Он попросту начал вас лапать, верно? Но что такого особенного об этом животном могла рассказать моя сестрица?

— О том, как вы с этим животным праздновали Новый год, — мстительно ответила я. Мне хотелось отплатить Блоху за бестактность.

— Ах, вот оно что! — зловеще проговорил Адам Станиславович. — Понимаю. Действительно, был такой случай. Бес попутал. Пригласил этого хама в свой дом. Но, заметьте, в первый и последний раз в жизни! Пусть Каваловы его привечают, если им нравится, а я об этом человеке и слышать не желаю. Слава богу, он постоянно шатается где-то по морям. Надеюсь, однажды он наконец утонет и одним мерзавцем на свете станет меньше!

— Очень эмоционально! — сказала я. — Похоже, этот человек произвел на вас большое впечатление. Он так вам досадил в тот вечер?

Адам Станиславович долго молчал, сердито глядя в окно. Потом нехотя признался:

— Да, вы правы, этот тип интересовался моими делами. Но что из этого? Он появляется здесь крайне редко, набегами.

Правда, торчит подолгу — три-четыре месяца… Но мне кажется, этого слишком мало, чтобы выработать какой-то действенный план.

— План он мог выработать, пока болтался по океанам, — возразила я. — Выстаивая одинокие, долгие вахты. Здесь он его попросту воплотил в жизнь. Кажется, в молодости он обнаруживал не только таланты мореплавателя? Почему бы не предположить…

— Ну хорошо, предположим! — перебил меня Блох. — Это все, или у вас есть еще подозреваемые?

— Я думаю еще об одном человеке, — сказала я. — Ваш сосед Тимур. Вам известно, что его разыскивает милиция?

Блох посмотрел на меня исподлобья.

— Нонсенс! — резко сказал он. — Тимур, может быть, не ангел, но он не ограбит человека, с которым живет на одной лестнице. У него есть свой кодекс чести.

— Завидная уверенность! — с сомнением сказала я. — Может быть, не стоило бы утверждать столь категорически?

— Поверьте, я знаю, что говорю! — отрубил Адам Станиславович. — Закреев на это не пойдет ни-ког-да!

— Ну что ж, не буду спорить, — покладисто согласилась я. — Тогда поговорим о другом. Не исключено, что вся эта шпана как-то связана все-таки с Гороховым. Мне это представляется маловероятным, но забывать об этой возможности не следует. Тем более что Горохов бежал из-под стражи, и чем он теперь занят, не знает никто.

— Как, этот придурок сбежал?! — Адам Станиславович сделал круглые глаза.

— Увы, — ответила я. — У вас есть еще один повод покритиковать правоохранительные органы. Только, когда начнете это делать, вспомните про телевизор «Сони».

— Я вспоминаю о нем чаще, чем хотелось бы, — язвительно ответил Блох. — Однако вы меня застращали вконец! Тот сбежал, этот сбежал… По правде говоря, я никого из них не боюсь. Спасибо за такую трогательную заботу, но ни одна из ваших кандидатур не представляется мне… гм… достойной. Единственное, чего я хочу, чтобы вокруг моего магазина не шлялись всякие подонки. Надеюсь, скоро здесь будет порядок.

— Ну что ж, хотелось бы разделить ваши надежды, — сказала я. — Однако на вашем месте я была бы в эти дни особенно осторожной. И хорошо бы вспомнить, кому вы сообщили об отключении сигнализации. Это может оказаться очень важным.

— Я напрягу все свои мозговые ресурсы, — насмешливо пообещал Блох. — А теперь, если вы позволите, я бы хотел закончить нашу беседу. Что-то мне нездоровится — хотелось бы прилечь…

— Да-да, разумеется, — сказала я, поспешно поднимаясь. — Может быть, вызвать врача?

— Не нужно, — сказал Блох. — Обойдется. Просто мне нужно отдохнуть.

Он проводил меня до дверей. Перед уходом я вручила ему свою визитную карточку.

— Кажется, у вас уже есть такая, — сказала я. — Но для надежности… Если что — звоните мне в любое время. Здесь есть домашний телефон.

— Премного благодарен, — скептически буркнул Блох.

— Да, кстати, — вспомнила я. — Вчера ваша сестра вместе с мужем куда-то уезжала на машине. Почти сутки я не могу до них дозвониться. Вы не знаете, куда они могли уехать?

Адам Станиславович поднял седые брови.

— Вы уверены? — сказал он. — Сутки? Мои родственнички — домоседы. Куда им ехать?.. Впрочем, не знаю! Личная жизнь Кавалова меня мало интересует. Если этот вопрос так для вас важен — спросите у них самих.

— Придется так и сделать, — смущенно сказала я. — Ну, всего вам хорошего, Адам Станиславович! До встречи!

— Вы полагаете, ее не избежать? — холодно улыбнулся Блох.

Таким я его и запомнила — измученным, но по-прежнему самоуверенным, неприступным, отстраненно улыбающимся. Кажется, он так мне до конца и не поверил.

Глава ХII

Все произошло очень быстро и свалилось как снег на голову. Признаться, неколебимая уверенность Блоха в том, что, кроме шпаны, ему никто реально не угрожает, подействовала и на меня. Наша теория начала мне казаться громоздким, искусственным построением, неприменимым в практической жизни. Если, конечно, ограбления заслуживают такого названия.

Тем сильнее оказалось то потрясение, что я испытала следующей ночью, когда спала у себя дома мирным, безмятежным сном. В четвертом часу утра тишину вдруг разорвал телефонный звонок.

С трудом вырвавшись из объятий сна, я сняла трубку и кое-как сумела назвать свое имя.

— Кто это говорит? — недовольно произнесла я, надеясь, что произошла какая-то ошибка.

— Вы меня не знаете, — вдруг сказал странный мужской голос. — То есть знаете, но… В общем, это долго объяснять. Мне надо с вами встретиться.

Неизвестный собеседник сильно нервничал, и мне это совсем не понравилось.

— Ничего себе! — сказала я. — Посмотрите на часы! Если у вас ко мне какое-то дело, приходите с утра на работу — я вас с удовольствием выслушаю. А сейчас я сплю.

— Утром может быть поздно! — с надрывом произнес голос. — Я в полном дерьме. Прошу вас, будьте человеком!

Теперь голос показался мне смутно знакомым, но я все равно никак не могла вспомнить, кому он принадлежит. Это не прибавило мне настроения.

— Послушайте, вы в своем уме? — сердито спросила я. — Неужели вы считаете меня такой идиоткой? Не стану я встречаться по ночам с неизвестным человеком! Объясните толком, чего вы хотите!

— Вы меня знаете, — уныло повторил собеседник. — Я для вас не опасен. А мне никто, кроме вас, не поможет. Я влип по самую макушку!

— Поздравляю, — сварливо сказала я. — Но кто вы такой?

Человек немного подумал, а потом осторожно сказал:

— Колхозную площадь помните?

В этот момент я даже вздрогнула. Ну, конечно, я помнила! И голос этот я тоже вспомнила — он принадлежал Тимуру Закрееву, соседу Блоха. Честно говоря, такого сюрприза я не ожидала. Но теперь я, по крайней мере, знала, с кем имею дело, и слегка приободрилась.

— Откуда у вас мой телефон? — спросила я.

— Это неважно! Дал один человек, — нетерпеливо сказал Тимур. — Вы его знаете… В общем, давайте договоримся, а? Пока не поздно. Я буду ждать вас на второй скамейке сквера около касс Аэрофлота. Для вас это тоже важно.

У меня еще имелись возражения, но Тимур уже повесил трубку. Я в раздражении спрыгнула с кровати.

— Что, черт возьми, происходит? — невольно вырвалось у меня.

В окнах стояла непроглядная тьма. В сквере около касс Аэрофлота сейчас пусто и холодно. Рядом там полно проходных дворов. Лучшего места и времени, чтобы пристукнуть человека и смыться, не придумаешь. Но зачем Закрееву меня пристукивать? Я его больше не разыскиваю. Он, видишь ли, в дерьме. Не нужно было обчищать чужие автомобили! Или он рассчитывает, что я захочу взять его под защиту? Зачем мне это нужно? Какая-то странная история!

Я рассуждала таким образом, а сама тем временем одевалась и приводила себя в порядок. Нет лучшего способа выманить папарацци из укрытия, чем задеть его любопытство. Как бы ни протестовал мой разум, но инстинкт делал свое дело. Никакие доводы уже не могли меня остановить.

Через пятнадцать минут я уже садилась в машину. Единственное, что я еще успела сделать разумного, — это позвонить Виктору и попросить его срочно приехать на место моего свидания. Он не стал ни о чем спрашивать — просто обещал не задерживаться.

До сквера я доехала за пять минут. Все выглядело именно так, как я и ожидала, — темнота, ветер, металлический отсвет фонарей в лужах. На скамейке сквера никого.

Однако, когда я появилась на аллее, неуверенно оглядываясь по сторонам, из-за кустов на краю газона вышел Закреев. Он показался мне в этот момент жалким и съежившимся. Сутулясь и втягивая шею в воротник мятой куртки, он приблизился ко мне как-то боком и почти подобострастно заглянул мне в глаза. Щеки его глубоко запали и были покрыты жесткой щетиной. Вообще, Тимур выглядел запущенным, голодным и отчаявшимся.

— Здравствуйте! — сказал он, изо всех сил стараясь быть обходительным. — Спасибо, что приехали. У меня только на вас надежда.

— Любопытно! — сказала я, разглядывая его с головы до ног. — До сих пор я как-то иначе вас представляла. Вы мне казались довольно агрессивным и хамоватым субъектом. Должно быть, вас здорово припекло?

— Я в полном дерьме! — подтвердил Тимур.

— Это я уже слышала. Но я-то при чем? То, что можно было для вас сделать, — я уже сделала. Можете обижаться, но я придерживаюсь той банальной истины, что вор должен сидеть в тюрьме.

— Да я и не отказываюсь! — тоскливо сказал Тимур. — Я на вас не в обиде. Попался — получи свое!

— В чем же проблема? — усмехнулась я.

Закреев дрожащими руками пошарил по карманам, достал смятую пачку сигарет. Жадно закурил и, пуская дым по ветру, глухо сказал в сторону:

— Меня на мокрое дело калачом не заманишь, понимаете? Не выношу я этого! Вот хотите верьте — хотите нет! Я, может, и шебутной, но кровью не замаран. Помахаться — это пожалуйста! А замочить я никого не смогу — ты хоть меня самого режь!

Его слова меня здорово насторожили. В груди стало холодно от неприятного предчувствия.

— Постой-постой! — строго сказала я. — Чего-то я не пойму — чего это ты про мокрое дело речь завел? Ты убил кого, что ли?

Тимур посмотрел мне в глаза затравленным взглядом, глубоко затянулся и с отчаянием ответил:

— Да пальцем я никого не тронул! Вот хоть перед богом… нет на мне вины! И под расстрельную статью я не хочу!

— Смертную же казнь отменили, — машинально сказала я.

— У нас сегодня отменили — завтра вдвое накинут! — убежденно заявил Тимур. — А я не убивал! Вы можете мне поверить?

Я внимательно посмотрела на его заросшее бледное лицо, на расширенные от страха зрачки, на дрожащие руки. Не могу объяснить почему — но мне показалось, что этот человек действительно не способен убить. Однако голову морочить он был мастер.

— Так что все-таки случилось? — тихо спросила я.

— А вы мне верите? — с безумной надеждой проговорил Закреев.

— Ну, допустим, — не слишком твердо сказала я. — Давай перестанем ходить вокруг да около — ночь на дворе.

Тимур отшвырнул окурок в кусты, взглянул на меня исподлобья и решительно сказал:

— Сегодня ночью Блоха убили! Адама Станиславовича…

Я невольно отшатнулась.

— Да ты что?! Где? Что случилось?

Тимур облизнул пересохшие губы и мрачно пояснил:

— Прямо дома. В кабинете. По черепу чем-то приложились… типа гантели… Я когда увидел, он не дышал уже…

У меня закружилась голова. Я схватила Закреева за рукав и спросила:

— Постой! Ты там был? У него дома? В милицию сообщил?

Тимур осторожно освободил рукав и заботливо предупредил:

— Вы полегче, запачкаетесь! Я в кровище весь… А в милицию мне дороги нет. Я к вам сразу позвонил. Мне Станиславович про вас рассказывал. Ну я и подумал…

— Что ты подумал? — задыхаясь, спросила я. — Ничего не понимаю! Ты можешь объяснить все внятно?

Тимур оглянулся по сторонам — быстро и недоверчиво, точно хищник, слишком близко подобравшийся к человеческому жилью, а потом сказал:

— Можете мне не верить, но Адам Станиславович мне сочувствовал. И я его уважал. Я не то что пальцем его тронуть, копейки у него никогда не взял! Даже в мыслях не было. Ну конечно, за работу он мне платил — я ему по сантехнике помогал… А я знал, что у него и ржавье, и брюлики водились! Вы сейчас небось думаете, что я все вру, а сам на его капиталы давно глаз положил?

— Может, пропустим все эти оправдания? — нетерпеливо сказала я. — И без того я уже догадалась, что если бы ты ограбил Блоха, то не стал бы назначать мне свидание.

— Ну, точно! — обрадовался Тимур. — Я бы ноги в руки… Только разве это ментам объяснишь? Я для них навеки меченый…

— Не надо лирики, — сказала я. — Давай дальше!

— В общем, дело так было, — продолжил Тимур. — Когда нас на Колхозном накрыли, я когти успел сорвать, это вы знаете… Только у меня с собой ни копья не было, и вообще… У корешей кантовался — только какие сейчас кореша? А у меня дома отложено кое-чего было. Вот я и решил домой податься. Думаю, будь что будет! Только сначала все-таки к Адаму Станиславовичу заглянул. Ну, он меня пригрел и разговорил домой идти. Засада там. Велел к нему приходить, когда стемнеет, деньгами помог, подкормил.

— Так ты все это время отсиживался у Блоха? — поразилась я.

— Заходил иногда, — уклончиво ответил Тимур. — Особенно не наглел. Зачем человека подставлять? — Он вздохнул и добавил зло: — Вчера вот зашел — на погибель свою!

— Вот здесь поконкретнее! — попросила я.

— Да все как обычно было, — угрюмо сказал Тимур. — В час где-то я пришел. Адам Станиславович меня накормил, побазарили мы немного… О вас он мне рассказал — как вы ему грабителей сватали…

— Ты еще шутишь? — удивилась я.

— Да какие шутки? — возразил Тимур. — Только вы, выходит, как в воду смотрели. Когда я спать лег — а я в подсобке спал на матрасе — Адам Станиславович к себе пошел. Я враз отрубился — за день находишься, потом спишь как мертвый. Только где-то в полтретьего меня будто что-то разбудило.

Вот ни в одном глазу! Не пойму, в чем дело, а тревога какая-то на сердце… Встал и пошел посмотреть… — и тут он умолк и опять полез за сигаретами.

Я терпеливо ждала, пока он зажжет спичку и раскурит свою «Приму», прячась от ветра. Сейчас в его сутулой, покорной фигуре не было и намека на того крутого парня, который уводил телевизоры и лез в драку с Виктором. Он полностью отдавал свою судьбу в мои руки, видя во мне связующее звено между правосудием и обыкновенными гражданами.

— Я пошел посмотреть, — продолжил он бесцветным голосом, почти без пауз, словно торопясь отделаться от воспоминаний. — Света я не зажигал и в темноте на что-то наткнулся. Ну, нашумел. И тут из мастерской кто-то выскочил — мужик какой-то. Я его не рассмотрел — так, тень мелькнула, и все. Он, видно, услышал шум и запсиховал. Короче, он — в дверь и слинял. Я ничего не понял — на Адама-то он совсем был не похож. Я пошел дальше и в кабинете его нашел… Там горела настольная лампа, и все было видно. Станиславович лежал у порога спальни в пижаме. Он в пижаме спал. И все в крови. Этот, видно, как долбанул его по темени — перестарался. Ну, я попытался его в чувство привести — да какое там! Только сам вот в крови перемазался… Тогда я понял, что мне хана. Если наверху, в засаде, шум слышали, значит, меня в любую минуту взять могут. И тогда получается, что я — убийца. Что мне делать было? Я пошел и сразу запер дверь. А потом позвонил вам. Вот и все.

— Нет, не все, — покачала я головой. — Не просто так ведь он Блоха по голове стукнул?

— Это верно, — вяло согласился Тимур. — Я и говорю — вы как в воду смотрели. Сейф был вскрыт. Золотишко все, камушки, валюта…

— Неужели все забрал? — ахнула я.

— Ничего не забрал! — строго сказал Тимур. — Спугнул я его. В самый момент. У него уж и сумка была открыта. Еще бы минут пять, и точно все почистил бы. Но, видно, очко у него сыграло. Наверное, тоже в первый раз на мокрое пошел…

— А сейф взломан был? — поинтересовалась я. — Или открыт ключами?

— Открыт нормально, ключами, — ответил Тимур. — Только, вроде, это не Адама Станиславовича ключи. Правда, не уверен — разбираться некогда было.

— Ты его запер?

— Ясное дело, запер! — серьезно сказал Тимур. — У меня просто сердце не на месте было, когда все эти сокровища нараспашку стояли. Не дело это. Но я ничего там не взял, ни одной пылинки! — с горячностью заявил он. — Вообще ничего больше не трогал. Как с вами поговорил, так свет погасил и отвалил потихоньку…

— А входную дверь? — спросила я.

— Запер! На той связке, что в сейфе торчала, ключи от входной двери тоже были. Со мной они. — Он похлопал себя по карману.

— Та-а-ак! — протянула я озадаченно. — Ничего себе, положеньице! Не буду скрывать — я в растерянности. Может, у тебя есть какие мысли? У меня, честно говоря, пока ни одной!

— Ну может, обмозгуете? — робко сказал Тимур, заглядывая мне в глаза.

— Да уж придется — куда денешься! — рассеянно ответила я. — Задал ты задачу… Значит, что мы имеем? Грабитель — мужчина, орудие убийства — предположительно, гантель, сейф открыт, сумки, ключи… И — труп. Ничего я не забыла?

— Пальцы мои там, — хмуро сказал Тимур. — Это уж точно.

— Что же ты раньше думал? — спросила я.

— То и думал — как бы поскорее убраться, — ответил Тимур.

— Да, плохи твои дела, — покачала я головой. — И отпечатки, и одежда в крови. Но может быть, убийца тоже оставил отпечатки — раз он был такой нервный?

Тимур безнадежно махнул рукой.

— Куда там! Сейчас каждый школьник знает — идешь на дело, надевай резиновые перчатки! Чует мое сердце — в перчатках он был!

— Ну, и что ты предлагаешь? — спросила я. — Искать убийцу?

Тимур молча кивнул, преданно глядя мне в лицо.

— Значит, об убийстве не сообщать куда положено, тебя покрывать… — продолжила я. — А ты понимаешь, что мне за это статья грозит?

— Это точно, — упавшим голосом сказал Тимур.

— И потом, — напомнила я. — Сколько мы будем искать? День? Неделю? Месяц? А покойник так и будет лежать? Не по-христиански это — тебе не кажется?

Тимур судорожно сглотнул — я видела, как дернулся его кадык, — и спросил внезапно охрипшим голосом:

— Значит, никак нельзя? Хреново!.. Значит, хана тебе, Тимур! Теперь не отмоешься! Выходит, судьба… — Он неверными шагами отошел в сторону и обессиленно опустился на холодную мокрую скамейку.

Я лихорадочно соображала, что мне теперь делать. Мне было действительно жаль этого нелепого человека. Он совсем не был образцом для подражания, но той страшной судьбы, которая была ему уготована, он не заслуживал. Я ни минуты не сомневалась, что он говорит правду, но в то же самое время понимала — следователь не поверит ни единому слову Тимура. Он в ловушке. Единственная возможность помочь — это найти настоящего убийцу, и не только найти, но и добиться от него признания. А на это требовалось время.

И все это время Блох будет лежать непохороненный…

Что важнее — исполнить последний долг перед мертвым или помочь живому? Кто ответит на этот вопрос? Лично у меня ответа не было.

Я беспомощно огляделась по сторонам, словно надеясь, что появится кто-то и подскажет мне правильное решение. Но появиться мог только Виктор. И он появился — его бесшумная тень появилась из-за кустов так внезапно, что у меня невольно вырвался нервный смешок. Уж очень это было похоже на нашу встречу с Тимуром.

Закреев тоже увидел Виктора. На секунду он оцепенел, а потом сорвался с места, собираясь бежать.

— Куда ты? — спросила я, не повышая голоса. — Это свои!

Тимур остановился, но смотрел в нашу сторону испуганно и недоверчиво. Чтобы дать ему время успокоиться, я повернулась к Виктору, намереваясь изложить ему суть дела. Но Виктор коротко и энергично кивнул, давая понять, что все слышал. Должно быть, он уже давно прятался за кустами — разведка есть разведка.

— Ну что посоветуешь? — тоскливо спросила я. — Положение — глупее не придумаешь. Если это дело рук Пашкова, то я вижу единственный выход. Оставить все как есть. Алчность заставит его вернуться. Он привык доводить до конца задуманное. Если же это Горохов… Нет, не думаю! Если только он как-то связан с Пашковым? Не знаю! У меня ум за разум заходит! Что ты молчишь?!

Виктор пожал плечами, давая понять, что он всегда молчит. Я поняла, что выкручиваться мне придется самой. И грех на душу придется брать тоже мне. Я окликнула Тимура.

Он подошел, с опаской поглядывая на Виктора.

— В общем, так, — сказала я хмуро. — Даю тебе и себе три дня. Если за этот срок ничего не получится — извини! Мне из-за тебя и так теперь в аду гореть… Только не думай, что я все за тебя буду делать. Ты должен найти мне Горохова — того типа, что пытался ограбить Блоха. Он в бегах, но, я думаю, по своим каналам ты сумеешь на него выйти. Он может быть замешан в этом убийстве. Я должна с ним поговорить.

— Я поищу, — сказал Тимур.

— Ключи! — потребовала я, протягивая руку.

Тимур покорно полез в карман и положил мне на ладонь связку ключей. Сейчас он, наверное, отдал бы мне все до последней сигареты, стоило мне сказать одно слово. И опять предательская жалость сжала мне сердце.

— Поедешь сейчас с Виктором, — сказала я. — Он найдет для тебя какую-нибудь одежонку. Тебе надо переодеться.

Глава XIII

Существует гипотеза, что женщины прозорливее мужчин. Наверное, это так и есть. Во всяком случае, когда я утром явилась в редакцию, одна Маринка заметила, что со мной что-то неладно. Ни Ромка, ни Сергей Иванович ничего необычного в моем поведении не заметили. Виктор не в счет — во-первых, по нему вообще ничего не поймешь, а во-вторых, он уже все знал.

Я старалась притворяться деловой и энергичной, а на самом деле я была просто до невозможности взвинчена. В мозгу у меня занозой засела одна мысль — как раз о прозорливости женщин. Только в моей интерпретации она приобрела в тот момент очень мрачную окраску. Я боялась, что по части прозорливости я допустила катастрофическую промашку.

Маринка заметила лихорадочный блеск в моих глазах сразу, как только принесла мне в кабинет кофе.

— У тебя проблемы? — с ходу поинтересовалась она.

Мне было трудно сдерживаться в эту минуту.

— С чего ты взяла? — огрызнулась я.

— Я же вижу! — с убийственной логикой заключила Маринка.

— У меня только одна проблема — мне нужно, чтобы меня оставили в покое! — отчеканила я, не в силах сдержаться.

Маринка обиженно поджала губы.

— Подумаешь! — пробормотала она, с независимым видом выходя из кабинета. — Могу сюда вообще носа не показывать!

Мне стало стыдно, что свое раздражение я сорвала на ни в чем не повинной подруге, но ее присутствие и вопросы меня сейчас действительно тяготили. И судя по всему, такое настроение было обеспечено мне на все три дня, которые я сама себе назначила, чтобы отыскать убийцу.

Теперь, при свете дня, все эти прожекты представлялись мне совершенно эфемерными, а тот ночной разговор в сквере, который состоялся у меня с Тимуром Закреевым, казался полной глупостью.

По сути дела, я своими руками переодела преступника и выпустила на волю. То-то он сейчас, наверное, посмеивается надо мной! Досада моя была столь велика, что это отразилось даже на материальных ценностях — кофейная чашка просто выпрыгнула у меня из рук и разлетелась вдребезги. После этого я чуть-чуть разрядилась и успокоилась.

Но зачем?! Если Закреев — убийца и грабитель, зачем ему нужна была эта ночная встреча? Куда разумнее было бы взять награбленное и бежать подальше, пока ювелира не хватились. Переодеться? Направить следствие по ложному пути? Но переодеться он мог в квартире Блоха, а что касается следствия… Я представила, как излагаю следователю свою версию событий, и поняла, что следователь не верит ни одному моему слову. Нет, Тимур прекрасно отдает себе отчет, что в любом случае он — подозреваемый номер один.

И еще — если бы Закреев захотел направить меня по ложному следу, он наверняка бы подсказал, чего хочет, назвал бы имя. А он честно сказал, что убийцу не видел и даже никого не подозревает. Опять выходило, что никакого умысла в его действиях не было. А вот рисковал он сильно, зная, что я к нему не испытываю ни малейшей симпатии.

Я выложила на стол связку ключей, которые вручил мне ночью Закреев. Они были сделаны из белого металла и, как мне показалось, кустарным способом. Два от входной двери, два от сейфа. Тот, кто их изготовил, должен был иметь слепки. Значит, это никак не мог быть посторонний.

Кстати, мне стоило большого труда удержаться от соблазна воспользоваться этими ключами, чтобы проверить правдивость рассказа Закреева. Строго говоря, это было совершенно необходимо, и это было совершенно невозможно. Я могла погубить все.

По той же самой причине я ничего не рассказала сотрудникам — мне не хотелось, чтобы они даже пассивно участвовали в мой авантюре. Эту кашу я должна была расхлебывать одна.

Мой взгляд опять остановился на связке самодельных ключей. Итак, все возвращалось на круги своя. Человек, изготовивший ключи, должен был быть принят в доме Блоха. Значит, это родственники — в первую очередь Пашков и опять-таки Закреев. Может быть кто-то третий — всех нюансов личной жизни Блоха я не знаю — но до сих пор о такой возможности не заикался никто, ни сам Адам Станиславович, ни его сестра, ни Закреев.

Меня более всего привлекала кандидатура Пашкова — сомнительное прошлое, интерес к золоту Блоха, неразборчивость в средствах — все это укрепляло меня в мысли, что он мог быть убийцей ювелира.

Мой расчет был прост — если Пашков убедится, что об убийстве никто не знает, он непременно вернется. Конечно, предварительно произведя разведку и изготовив новые ключи. Медлить он не будет — наверняка его и так гложет досада за проявленную слабость. Даже странно, что он не расправился с Тимуром. А может быть, он его и не видел?

Существовала только одна проблема — я понятия не имела, где искать Пашкова. Нужно было срочно связаться с Эдитой Станиславовной и наводящими вопросами выведать у нее этот секрет. В принципе, это было не трудно, но меня буквально коробило от мысли, что придется морочить голову женщине пустыми разговорами, скрывая при этом тщательно жуткую весть о смерти брата. Это было суровое и не слишком чистоплотное испытание.

И все-таки мне надо было через это пройти. Набравшись решимости, я принялась названивать по домашнему телефону Каваловых. То ли никого не было дома, то ли телефон был отключен, но на мой звонок ответили только через час. Трубку взял Кавалов. Судя по тону, он был чем-то раздражен и не был расположен разговаривать. Но с ним я почему-то чувствовала себя сейчас не так скованно и без всякого стеснения принялась изображать из себя соскучившуюся подругу.

— Здравствуйте, Виктор Алексеевич, — обрадованно начала я. — Как ваше здоровье? Мне сказали, что вы прихворнули? Я так беспокоилась — каждый день звонила. Но вы то уезжали, то, видимо, выходили куда-то… Вот и сегодня…

Кавалов перебил меня и произнес, выделяя каждое слово:

— Сегодня утром мы с Эдитой Станиславовной отправились к своему брату — в магазин! Если она вам срочно необходима — звоните туда! Или вас действительно интересует состояние моего здоровья?

У меня что-то оборвалось в груди, и я даже потеряла на мгновение дар речи. Эдита отправилась к Блоху! Худшего варианта и придумать было невозможно. Что же делать? Вдруг у нее есть свой ключ?

— Э-э… Конечно, нет… То есть, конечно, интересует! — забормотала я упавшим голосом. — Надеюсь, вы уже поправились?

— Я чувствую себя достаточно прилично, — с расстановкой проговорил Кавалов. — Вы удовлетворены?

Однако со времени последней нашей встречи Виктор Алексеевич порядком ко мне охладел. Или талант ловеласа просыпается в нем только под воздействием винных паров?

— Я очень рада, что вам лучше, — сказала я не слишком убедительно. — А ваш брат, значит, уехал? Наверное, куда-нибудь поближе к морю?

— Пока он отправился в Москву, — ледяным тоном ответил Кавалов. — Вас интересует подробный маршрут?

Я просто физически ощущала, как пол подо мной превращается в какую-то предательскую, ускользающую зыбь. Мои планы рушились ко всем чертям. Если даже я не ошиблась и убийцей был Пашков, то он оказался умнее, чем можно было ожидать. Он никуда не собирался возвращаться. Он даже не помахал на прощание ручкой. Кто знает, может, через неделю он уже будет болтаться где-нибудь посреди Индийского океана, гордый и недоступный? Я этого не знала — поэтому не стала стесняться.

— Вы угадали, — ответила я Кавалову. — Игорь Николаевич произвел на меня неизгладимое впечатление. Никак не могу его забыть. Расскажите мне о его планах! Может быть, я буду писать ему письма.

Кавалов некоторое время молчал. Видимо, мне все-таки удалось сбить с него спесь. Он не ожидал такого нахальства.

— Планы моего брата мне неизвестны, — сухо сказал он наконец. — Мы никогда не обсуждаем эти вопросы. Не представляю, куда он отправится. Впрочем, не думаю, что ваши письма до него дойдут.

«Он хочет убедить меня, что братец бесследно сгинул, — подумала я. — Что-то здесь не так — нужно проверить каждую мелочь. Потом может быть поздно».

— Странно, что при такой незаинтересованности в судьбе родственника, вы еще отправились его провожать! — обиженно заметила я. — Вы действительно уверены, что Игорь Николаевич уехал?

— Вы очень странная женщина, — неодобрительно заметил Кавалов. — Это неслыханно! Игорь уехал утренним поездом. Четвертый вагон, восьмое купе. Можете проверить, если такая дикая идея придет вам в голову. Слава богу, билеты теперь регистрируют!

— Да, это очень удобно, — согласилась я. — А скажите, Игорь Николаевич вполне здоров?

Кавалов будто споткнулся.

— А-а… Не понял! — насторожился он. Голос его зазвучал напряженно, почти испуганно. — А какие могут быть сомнения в его здоровье?

— Ну, не знаю, — сказала я. — Со щекой у него все в порядке?

— С какой щекой? — в голосе Кавалова уже слышалось настоящее смятение. — Что вы имеете в виду?

— Да так, — сказала я. — Раз вы ничего не заметили…

— Я ровным счетом ничего не заметил, — поспешно заявил Кавалов. — И простите, давайте закончим этот разговор. Я сейчас очень занят.

— О, разумеется! — ответила я. — Простите, ради бога! Как начинаю болтать, так никогда вовремя не могу остановиться… Он повесил трубку, даже не дослушав фразы. Я попыталась сосредоточиться, но это у меня плохо получалось. Из-под моих ног вышибли почву, мысли разбегались как муравьи.

Итак, вся моя затея оказывалась бессмысленной. Эдита Станиславовна отправилась к брату. Он не отвечает на звонки, он не отпирает дверь — это неизбежно вызовет ее беспокойство. А убийца уехал в купейном вагоне, справедливо рассудив, что свобода дороже любых сокровищ. За ними уже никто не вернется, а я — в полных дураках. И Закреев. Вот он-то уж в полном и беспросветном дерьме — лучше не скажешь.

Давно мне не было так плохо. Машинально я раскрыла ящик стола и наугад нащупала сигаретную пачку. Выудив одну сигарету, я сунула ее в рот и щелкнула зажигалкой. С сигаретой в зубах я чувствовала себя решительнее. Но сейчас не сработало и это.

Я набрала домашний номер Блоха. Три долгих гудка — и вдруг в ухо мне вырвался настойчивый мужской голос с отчетливой металлической ноткой:

— Алло! Слушаю вас! Алло! Говорите же!..

Я тут же положила трубку. Ошибиться было невозможно — такой голос мог принадлежать только человеку в погонах. Значит, все уже свершилось. В «Стразе» работает оперативная группа, там фотографируют тело, расспрашивают соседей, ищут отпечатки пальцев…

Кстати, мои тоже там есть, наверное.

Я откинулась на спинку кресла, пытаясь вспомнить, где я могла оставить свои отпечатки. К сейфу я не прикасалась — это точно — и, пожалуй, это был единственный светлый момент в моих размышлениях.

Мрачно докурив сигарету, я решила заняться тем, что в обиходе называется вылавливанием блох. Ромку я отправила на вокзал с просьбой выяснить, уезжал ли сегодня с московским поездом Пашков Игорь Николаевич. Ромка — парень смышленый и должен был справиться с этим поручением. Мне очень хотелось бы побеседовать с проводниками четвертого вагона, но пока это было неосуществимо — бригада возвращалась в Тарасов только завтра вечером.

Для Кряжимского тоже нашлось дело — я надеялась, что он сумеет раздобыть информацию о том, какими путями наши моряки попадают на иностранные торговые суда — где-то ведь придется искать Пашкова.

С Маринкой в знак примирения я распила по чашечке кофе и вообще вела себя до вечера покладисто и тихо. Наверное, в этот момент я очень была похожа на раскаявшуюся грешницу. Маринка меня, конечно, простила, но о том, что творится у меня на душе, я так никому и не рассказала.

А под вечер позвонила Эдита Станиславовна и подтвердила мои худшие опасения. Она захлебывалась слезами.

— Милая! Вы не поверите, какое у меня горе! — с места в карьер начала она. — Адама Станиславовича убили! Представляете, какой-то мерзавец проломил ему голову железякой! И он хотел его ограбить — да-да, вышло то, чего мы так боялись! Правда, ценности все на месте — кто-то спугнул бандита. Но милиция нашла его сумку!

— Что вы говорите? — фальшиво воскликнула я. — Убили? Не может быть!

— Увы, это так! — скорбно произнесла Кавалова. — Нет больше моего Адама! Не уберегла я его!

— Ну при чем здесь вы? — сочувственно сказала я.

— Нет-нет, не утешайте меня! — с жаром возразила Эдита Станиславовна. — Я одна виновата. Я бросила его, когда ему было так трудно.

— Но ведь он сам закрыл магазин, — напомнила я. — И, кажется, нисколько не переживал ваше отсутствие.

— Это его право! — с пафосом заявила Кавалова. — Но я должна была… Правда, у меня тоже были неприятности… Знаете, заболел муж. Потом провожали Игоря Николаевича…

Неужели муж не сказал ей о моем звонке? Или она лишний раз хочет показать, что Пашкова больше нет в городе? Интересно, сохранились ли у нее еще сомнения в отношении этого человека? Или она никак не связывает трагедию в семье с отъездом Пашкова?

— Приношу вам свои соболезнования, — сказала я. — Хотелось бы вас утешить, помочь, но только не знаю чем…

— Ах, если бы вы заглянули ко мне! — воскликнула Кавалова. — Я была бы так признательна! Я сейчас совсем одна — муж ушел позаботиться насчет похорон… Дочь у подруги. Я одна в пустой квартире — как в склепе! Мне так страшно!

— Постараюсь к вам выбраться, — пообещала я. — Может быть, чуть попозже, но загляну обязательно.

— Ах, я буду вас ждать! — с отчаянием в голосе произнесла Эдита Станиславовна. — Непременно, непременно приходите!

После этого разговора мне пришлось закурить очередную сигарету — сегодня я дымила как паровоз — и пригласить Виктора в кабинет на тайное совещание.

— Мой план трещит по всем швам! — сообщила я ему. — Главный подозреваемый отбыл в Москву, и дальнейшее его местонахождение определить весьма проблематично.

К этому времени мы уже получили подтверждение от Ромки, что господин Пашков действительно приобрел билет до Москвы в четвертый купейный вагон. А Сергей Иванович Кряжимский представил весьма неутешительную сводку о практике набора на торговые рейсы — кроме торгового пароходства, этим делом занимается еще три-четыре десятка контор, которые, возможно, даже не вели никакой статистики. Если у Пашкова на руках был заграничный паспорт, через пару дней он мог оказаться вообще в полной недосягаемости. Мы просто не успевали выйти на его след.

— Теперь осталось только дождаться какой-нибудь подлости от Тимура Закреева, и счастье будет совершенно полным! — саркастически подытожила я и спросила у Виктора: — Этот артист не подбросил тебе случайно окровавленную одежду? Теперь я жду чего угодно!

Выяснилось, что не подбросил, а, напротив, забрал с собой. Отказался от предложенного завтрака и ушел, клятвенно пообещав разыскать Горохова, чего бы это ему ни стоило.

— Вроде не врет! — заключил Виктор.

— Может, и не врет… — без энтузиазма согласилась я. — Хорошо бы, если бы не врал. Тогда у нас остается последняя малюсенькая надежда распутать этот клубок. Если он найдет Горохова, если у Горохова был сообщник, если этот сообщник причастен к убийству… Слишком много «если»! — вздохнула я.

Виктор молчал, но по выражению его лица я видела, что он вполне со мной согласен. По части «если» был явный перебор.

— И еще одно «если», — сказала я. — Если Закреев не позвонит, я сама пойду в прокуратуру и во всем признаюсь! Это будет, конечно, позор, но я его заслужила! Плохо то, что пострадает весь коллектив — вот это меня беспокоит больше всего!

— Позвонит! — с неожиданной уверенностью сказал Виктор.

Я удивилась и подумала, что он говорит это просто для того, чтобы меня утешить. Но, видимо, Виктор сумел разглядеть в этом воришке что-то такое, чего не удалось разглядеть мне. Может быть, он лучше разбирался в психологии крутых парней? Во всяком случае, он оказался прав.

Мы с Виктором задержались в редакции дольше всех. Мне просто не хотелось идти домой, а Виктор остался из солидарности. Или же он ждал того самого звонка — от Закреева, поскольку был в нем уверен.

Тимур позвонил в восемь часов — на мой мобильник. У него был голос уставшего, голодного человека.

— Ольга Юрьевна? — осторожно справился он и тут же заговорил торопливо, понизив голос почти до шепота. — Короче, это… Я знаю, где Горохов. Чего надо узнать-то?

— Минутку! — обрадованно ответила я. — Дай соображу! Надо узнать, зачем он полез в магазин Блоха и был ли у него сообщник. Только желательно бы мне самой с ним поговорить. Кстати бы и фото ему показать…

Про фото я вспомнила только сейчас — та самая фотография из альбома Каваловых, на которой запечатлен Пашков. Каким-то образом мне нужно было изъять ее у Эдиты Станиславовны. Ведь больше никаких изображений Пашкова в нашем распоряжении не было.

— Я вас понимаю… — без восторга сказал на другом конце провода Тимур. — Только… Опасно это! Нельзя вам туда!

— Куда туда? — спросила я.

— Ну, туда, где Боб отсиживается, — сказал Тимур и пояснил: — Кликуха такая у него. Вроде горох, боб — одна малина. Это в Павловом овраге. Хата там есть у одной бабы… в общем, ничего хорошего. Запросто замочить могут. — Так, а я не одна! Виктор со мной пойдет. Помнишь его? Его, пожалуй, так просто не замочишь!

Тимур вздохнул в трубку и сказал сдержанно:

— Эх, Ольга Юрьевна! Порассказал бы я вам, да времени у нас нет… Короче, смотрите сами! Я вас буду ждать на Горной — там, где трамвай поворачивает. Думайте там — мне все равно спешить некуда. Подвозите вашу фотку, потом решать будем, захотите — вместе пойдем, а нет — так я один рискну.

— Годится, — сказала я. — Жди.

Глава XIV

Павлов овраг — место в нашем городе легендарное. Говорят, в давние времена у него было более конкретное название — Воровской. Сейчас его так не называют, но когда речь заходит об этом районе города, в интонациях невольно появляется опасливая нотка. Слава за этим местом осталась прежняя.

В общем-то, на первый взгляд ничего особенного здесь нет. При свете дня этот район выглядит на редкость даже мирно и патриархально. Правда, немного странно видеть в современном городе это хаотическое скопление покосившихся деревянных домиков, лепящихся по склонам большого оврага, устье которого выходит к самому берегу Волги. Кажется, что попал в какую-то временную дыру, проскочив прямиком в век XIX, когда еще не было ни автомобилей, ни мощеных тротуаров, ни электрических фонарей. Одни только дощатые заборы и дикие кусты бузины в палисадниках.

Не хочу сказать, будто в этом районе живут одни воры. Живут здесь, конечно, нормальные люди, которым не очень повезло в жизни. Но и воры тоже есть. Только, если вы чужак, вряд ли вам скажут их адреса. Здесь с этим строго.

Закреев чувствовал себя тут своим. Но и он не испытывал большого энтузиазма, когда вел нас с Виктором по кривым, покрытым чавкающей грязью улочкам туда, где скрывался Горохов. О нас и говорить нечего. Виктор-то, конечно, держался молодцом, а у меня на душе отчаянно скребли кошки. Обстановка была жутковатая.

Шел десятый час ночи. Темные закоулки были пусты — только иногда вдоль заборов шарахались какие-то тени — должно быть, собаки, роющиеся в отбросах. Кое-где тускло светились маленькие окна. Издалека доносился визгливый, запинающийся звук гармошки. Автомобили здесь не ездили.

Закреев уверенно шел впереди, не обращая внимания на месиво под ногами. С того момента, когда окончательно стало ясно, что мы с Виктором намерены лично встретиться с Гороховым, Закреев замкнулся, сделался угрюмым и решительным и не задавал больше никаких вопросов. Только попросил купить в ближайшем ларьке литр водки.

Водку теперь нес Виктор, а при мне была только фотография, на которой были запечатлены Блох, Кавалов и Пашков. Мне стоило немалых трудов выкрасть ее из альбома Эдиты Станиславовны, но в конце концов я этого добилась.

К ней я отправилась сразу после звонка Закреева. Формально — чтобы выразить сочувствие. Но основная цель была немного циничной — та самая фотография.

Эдита Станиславовна встретила меня с радостью, обильно оросила грудь слезами и наполнила мою душу леденящими подробностями убийства. Кстати, она с гордостью вскользь заметила, что заставила прокуратуру сделать подробнейшую опись ценностей, находящихся в квартире.

— Знаю я их! — заявила она с неожиданно злой интонацией. — Только дай волю — потом половины недосчитаешься! Нынче доверять никому не следует, голубушка, — без штанов останешься!

После этих слов до меня вдруг дошло, что теперь у Эдиты Станиславовны все шансы стать богатой наследницей, если, конечно, ее брат не начудил чего-нибудь с завещанием. Но, глядя на зареванную, подурневшую Эдиту, я тут же устыдилась своих мыслей, тем более что нужно было как-то провернуть свое дело, не вызвав при этом подозрений.

Под каким-то предлогом мне удалось заполучить в руки альбом, а когда Эдита Станиславовна вышла на кухню, чтобы налить нам чаю, я быстро вытащила вожделенную фотографию и положила в свою сумочку.

Чай я допивала уже впопыхах и, сославшись на неотложные дела, покинула Эдиту Станиславовну, призвав ее держаться. Провожая меня до порога, Кавалова опять плакала и просила ее не забывать. Это было нетрудно — я не смогла бы ее теперь забыть, даже если бы очень этого захотела.

Мы плутали по грязным улочкам уже минут двадцать. Я теперь совершенно не представляла, где мы находимся. Случись мне выбираться отсюда самостоятельно — у меня бы возникли серьезные проблемы.

Неожиданно Тимур остановился и обернулся к нам. Мы стояли возле глухого забора, упиравшегося в стену дома, окна которого были закрыты ставнями. Оттуда не проникало ни одного лучика света. Из-за этого строение было похоже на саркофаг.

— Короче, пришли, — негромко сказал Тимур. — Вы там, это… помалкивайте пока… Базарить я буду. А если чего — когти сразу рвите, понятно?

Мы с Виктором промолчали. Тимур воспринял это как знак согласия и решительно шагнул к забору. Оказывается, там была не замеченная мной калитка, через которую мы попали во двор, совершенно темный и неуютный. Тимур велел нам остановиться, а сам поднялся по скрипучему крыльцу и особым образом постучал в дверь.

Через некоторое время внутри дома послышался шум, и женский голос спросил из-за двери: «Чего нужно?» Тимур что-то произнес негромко. Звякнула щеколда, и дверь чуть-чуть приоткрылась. Закреев шагнул через порог, и до нас донеслось приглушенное бормотание. Мне стало как-то не по себе.

Наконец дверь опять скрипнула, и Тимур, окликнув нас, предложил заходить. Мы поднялись по расшатанным ступеням и проникли в чернильную темноту прихожей, где остро пахло мышами, рыбой, какой-то гнилью и спиртным перегаром. У меня перехватило дыхание.

Женщина, с которой вел переговоры Тимур, повела нас куда-то, и вдруг за следующей дверью обнаружилось ярко освещенное помещение, наполненное гулом голосов и табачным дымом. Едва мы вошли, разговоры стихли, и все уставились на нас.

Осмотревшись, я поняла, что мы находимся на кухне. Здесь половину площади занимала русская печь — настоящий музейный экспонат. Она была растоплена, и потому в помещении было невыносимо жарко. Трое мужчин за непокрытым столом пили самогон. В качестве закуски перед ними стояла банка с солеными огурцами, но, кажется, они предпочитали обходиться крепкими вонючими сигаретами и дымили не переставая. В щербатой почерневшей тарелке громоздилась уже гора окурков. Атмосфера была такая, что у меня начала кружиться голова.

Она закружилась бы и без того — стоило только поглядеть на эти рожи — зловещие, почерневшие от водки, с бессмысленными нечеловеческими глазами. Женщина, кое-как причесанная, безвкусно накрашенная, в каком-то немыслимом цветастом платье, выглядела на их фоне сказочной красавицей.

Разглядывание продолжалось довольно долго, а потом один из этих типов зашевелился и сказал, с трудом ворочая языком:

— Фу-ты, ну-ты… Что за шмара? Кого, вообще?.. Марго! Ты кого в дом пустила?!

Хозяйка в ответ пустила матом и посоветовала пьяному заткнуться. Его глаза изумленно округлились, и он попытался подняться из-за стола, угрожающе бормоча при этом:

— Я, бляха-муха, щас заткнусь!.. Я щас…

Его сосед, более молодой и, видимо, более трезвый, удержал его, ухватив за плечо.

— Засохни! Это — Шах, я его знаю.

— Какой такой?.. — упрямо гнул свое скандалист. — Пусть скажет! Хочу на него посмотреть! Не знаю никакого…

— Да все нормально! — урезонивал его более рассудительный товарищ.

Неожиданно вмешалась Марго, которая сердито на нас прикрикнула:

— Ну, чего встали? Пьяных не видели, что ли? Идите, раз пришли!

Мы понятия не имели, куда надо идти. Лично мне казалось, что идти дальше уже некуда — я всерьез полагала, что Горохов — один из этой троицы. Но Тимур повелительно кивнул нам головой и шагнул куда-то за русскую печь. Мы последовали за ним. Из-за стола все тот же буян выкрикнул что-то угрожающее, но Марго посоветовала не оборачиваться.

За печкой оказалась еще одна дверь — такая низкая, что входить в нее надо было наклонив голову. А за дверью — темный коридорчик и еще одна дверь. Именно ее открыла перед нами Марго, предупредив кого-то, что идут гости.

Теперь мы оказались в маленькой комнате с низким потолком и слепым окошком, прикрытым снаружи ставнями. Под потолком горела лампочка без абажура, освещавшая незастеленную постель и круглый деревянный стол с расставленными на нем бутылками и закусками. Здесь тоже было накурено и нечем было дышать.

За столом сидели двое — в дым пьяная девица, одетая в кожаный комбинезон, и лет сорока мужчина с резко очерченным, неприятным лицом — на нем, как принято говорить, лежала отчетливая печать порока. Мужчина тоже был пьян, но изо всех сил старался не показать этого. Когда мы ввалились в комнату, он неторопливо обернулся в нашу сторону и с превосходством оглядел нас мутными глазками.

— Здорово, Боб! — негромко сказал Тимур, выдвигаясь на первый план и по-свойски присаживаясь на свободный стул.

Горохов нахмурился и с некоторым усилием перевел взгляд на Закреева. Кажется, он его узнал, потому что через минуту спросил невнятно:

— А тебе чего здесь надо, Шах? Я вроде тебя не звал?

Пьяная девица подняла голову и сказала отчетливо и громко:

— Все козлы! — после чего вдруг разрыдалась, уронив лицо в ладони.

Горохов неодобрительно посмотрел на нее и потерял нить разговора. Когда он опять обернулся к Закрееву, мысль его приобрела новое направление.

— Выпить есть? — спросил он.

Тимур кивнул Виктору, а тот выставил на стол бутылки с водкой. Взор Горохова смягчился, он откинулся на спинку стула и приглашающе махнул нам рукой.

— Что как неродные? — покровительственно бросил он. — Гребите сюда!

Пока мы рассаживались вокруг стола, он уже разлил водку в грязные стаканы. Перед моим носом оказался один из них. Пахло от него чудовищно. Душа моя наполнилась ужасом — только не хватало мне еще этого суррогата! Тогда можно будет смело поставить крест не только на нашем деле, но и на моей молодой жизни. Я уже была готова ретироваться, но вовремя вспомнила про пьяную троицу на кухне. Без Виктора мне ее не пройти. Я беспомощно оглянулась, пытаясь поймать взгляд нашего фотографа, но Виктор на меня не смотрел. Он пристально наблюдал за Гороховым, скромно притулившись за столом по соседству с уголовником.

— Давай выпьем! — предложил Тимур, поднимая стакан. — За все хорошее! За всех хороших людей — чтобы земля им была пухом! — Он одним махом опрокинул в рот водку и аккуратно занюхал корочкой хлеба.

Горохов с некоторой задержкой последовал его примеру, должно быть, пытался уразуметь смысл сказанного. Свою порцию он проглотил как воду, даже не поморщившись, и тут же поинтересовался у Тимура:

— Не понял! Ты кого имеешь в виду, Шах?

Тот ответил не сразу — сначала с толком, с расстановочкой закурил, а потом, глядя в глаза Горохову, сказал веско:

— Сосед у меня помер прошлой ночью. Хороший человек! Он мне как отец был. Я от него, кроме добра, ничего не видел.

Горохов презрительно скривился и заметил философски:

— Все там будем, Шах! Днем раньше, днем позже — какая разница? Не скули! Кого е… чужое горе?

— Меня! — резко возразил Тимур. — Сосед мой не сам помер. Замочили его. Так что для меня это большая разница!

Горохов пожал плечами, опять потянулся за бутылкой.

— Бывает! — лениво заметил он. — Значит, срок его пришел. Ты на это проще смотри, Шах!

Водка опять полилась по стаканам. Я сидела ни жива ни мертва, ожидая, что мой саботаж по части спиртного получит самую нелицеприятную оценку. Но пока ни на меня, ни на мой стакан никто не обращал внимания. Может быть, Горохова отвлекла девица, которая вдруг совершенно естественно сползла со стула на пол, да так там и осталась. А может быть, меня спас своим замечанием Тимур, который сказал:

— Проще? А проще уже некуда, Боб! — Он вдруг придвинулся к Горохову почти вплотную и вцепился в его плечо. — Прокурор эту мокруху на меня повесит, понял? А я и так в розыске, понял?

Горохов отреагировал на удивление хладнокровно. Отвернувшись от Тимура, он спокойно выпил водку, отрыгнул и только тогда спросил:

— От меня-то ты чего хочешь? Я сам в бегах — не знаешь, что ли? Чего тебе надо?

Тимур еще крепче сжал его плечо и сказал зло:

— Ты его должен знать! Того, за кого мне париться!

Горохов обвел всех нас по очереди туманным взглядом и уже с угрозой произнес:

— Ты что — опух? Откуда мне его знать? Что за базар?

— Ты его знаешь! — настаивал Тимур. — Ты с ним магазин Блоха брал! Так вот, этого самого Блоха и кончили — Адама Станиславовича!

Горохов быстро взглянул на него и вдруг обеими руками пихнул в грудь. Тимур отшатнулся, выпустив его плечо. Горохов, бледнея, сунул руку за пазуху и прошипел:

— Ты, сука, ко мне с мусорами пришел! Да я всех вас… — Он неожиданно выхватил из-под пиджака пистолет с глушителем и направил его на Тимура.

У меня потемнело в глазах. Я помнила, что в магазине у Горохова был пистолет со спиленным бойком, но сильно сомневалась, что эта история может повториться. Я уже слышала, как пуля с глухим стуком впивается в человеческую плоть, но не могла даже пошевелиться.

Тимур тоже оцепенел. Вытаращив глаза, он, не отрываясь смотрел на вороненый ствол, направленный ему в грудь. Это продолжалось ровно одну секунду.

А потом в дело вступил Виктор. Внезапным сильным пинком он опрокинул стул вместе с сидящим на нем Бобом. Тот с шумом рухнул на пол, не успев даже сгруппироваться, он впечатался лицом в грязные половицы и на мгновение застыл, оглушенный. Пистолет выпал из его руки и отлетел в сторону.

Тимур, опомнившись, проворно наклонился и подобрал оружие. Боб дернулся, пытаясь опередить его, но рядом уже был Виктор. Навалившись сверху на Горохова, он сдавил ему горло коленом и на излом вывернул руку. Боб беспомощно засипел, выкатывая незрячий багровый глаз.

Виктор слегка наклонился к его уху и внушительно сказал:

— Я не мент! Но ты сейчас все расскажешь! Или никогда отсюда не выйдешь. — Он, не глядя, протянул назад правую руку.

Тимур сообразил, чего он хочет, и вложил в ладонь Виктора пистолет. Тот невозмутимо приставил пистолет к виску Боба и сказал:

— До трех! Раз…

Горохов замычал и задергался, из последних сил кивая неповоротливой головой. Виктор отпустил его и выпрямился. Когда Горохов, растерзанный и посиневший, тоже сумел встать, Виктор указал ему пистолетом на стул. Горохов уселся как раз напротив меня, а Виктор пристроился у него за спиной, недвусмысленно щекоча концом глушителя его шею. Боясь пошевелиться, Горохов со страхом уставился на меня. Мне показалось даже, что он почти протрезвел.

— Кто вы такие? — через силу пробормотал он.

— Это хорошие люди, — успокоил его Тимур. — Они меня от вышки спасают. Только ты должен нам помочь, Боб! Извини, но шансов у тебя нет! Я за твоих корешей отдуваться не собираюсь!

— За каких корешей? Что ты гонишь, Шах? — Горохов невольно обернулся, и в лицо ему сразу уткнулся холодный цилиндр глушителя.

— Ты вон с ней разговаривай! — почти ласково посоветовал Тимур, указывая в мою сторону.

Горохов осекся и с бессильной яростью уставился на меня. Но, вероятно, я сама выглядела в этот момент не слишком убедительно, поэтому он вскоре успокоился и хмуро спросил:

— Чего от меня хотите, дамочка?

У меня язык все еще присох к гортани, поэтому я проговорила довольно невнятно:

— Ты должен рассказать, кто подбил тебя ограбить Блоха. Ты ведь не один это задумал?

Мой тон сбивал Горохова с толку. Он никак не мог сообразить, кто я такая и стоит ли воспринимать меня всерьез. Но в этот момент в тишине отчетливо щелкнул курок пистолета. Горохов вздрогнул и втянул голову в плечи.

— Он подсел ко мне в пивнухе. Здесь неподалеку. Я был на мели. Он угостил меня водкой и предложил дело. Сказал, что все продумал.

— Он тебя знал? — спросила я. — Почему он обратился к тебе?

— Может, ему кто дал наколку, — неохотно сказал Горохов. — Он не объяснял. Зато я его узнал.

— Узнал? — удивилась я. — Что ты имеешь в виду?

— Я еще был пацаном, — пояснил Горохов, — когда они с моим братом шустрили. По тем временам крутые были ребята. Я им страшно завидовал. Только мой братан на зоне подох, от тубика. А этот Жора в люди вышел. Хотя ему прямая дорога была — на нары. Только он, видать, похитрее брата моего оказался. На механика выучился…

— Его Жорой звали? — перебила я. — Случайно, не Игорем Николаевичем?

Горохов пристально уставился мне в глаза.

— Знакомый, что ли? — осторожно спросил он. — У вас, это самое, не отношения, случайно?

Он вложил в это «отношения» всю доступную ему деликатность.

— Отношения у нас с ним самые напряженные, — заявила я. — Если ты имеешь в виду вот этого человека… — и сунула ему под нос фотографию.

Горохов всмотрелся и хищно оскалился. Потом перевел взгляд на меня и кивнул. В его глазах, как ни странно, появился какой-то веселый огонек.

— Его самого и имею, — развязно ответил он. — Сначала, значит, он меня поимел, а теперь я его имею… И в хвост, и в гриву…

Мы с Виктором переглянулись. Объяснения Горохова звучали как-то туманно.

— Не поняла, — сказала я. — Ты был прошлой ночью у Блоха?

Горохов повернулся в сторону Тимура — в голосе его звучала истерическая нотка:

— Шах, я тебе пасть порву, падла! Не был я у Блоха! Не вешай на меня это фуфло!

— А я и не говорю, что ты там был! — окрысился Тимур. — Кореш твой был! Значит, кореш и ответит! Жора твой долбаный!

— Прекратите орать! — сказала я. — Так мы никогда не закончим. У меня вопрос к Горохову. Я слышала, ты сбежал из-под стражи, чтобы отомстить сообщнику, который тебя подставил. Игорь Николаевич действительно тебя подставил? Зачем? Почему он не участвовал в ограблении?

— А я знаю — почему? Может, он просто на нервах хотел у этого Блоха поиграть. Я его не спрашивал. Мне это по хрену. Только я такие подставы никому не прощаю!.. Он мне пушку, сука, дал — сказал, надежная… С пушкой-то я и погорел. Хрен бы меня взяли!

— Ну, и что дальше? — поинтересовалась я. — Нашел ты его? Жору этого?

Горохов взглянул на меня исподлобья.

— Ну, допустим, нашел. А почему вы интересуетесь?

— Понимаешь, — сказала я. — Есть подозрение, что этой ночью он убил Блоха. А Тимур вот был свидетелем — он у Блоха ночевал. Так теперь что получается — убийца сбежал, а все улики против Тимура.

— Этой ночью? — каким-то странным голосом спросил Горохов. — Жора убил Блоха? Это вы, дамочка, туфту гоните, извините!

— Почему? — настороженно проговорила я. — Почему это туфту?

— Потому что ваш Жора, — с мрачным удовлетворением объявил Горохов, — давно на небесах. Я его завалил — прямо на хате. Аккурат двадцать третьего числа…

Глава XV

Пашкова подвела самоуверенность — он не рассчитывал, что в городе остались люди, знавшие о его подвигах в молодости. А какого-то пацана из далекого прошлого он вообще забыл начисто. Горохова он завербовал, интуитивно почувствовав в нем родственную душу. Правда, кроме этого чувства, ничего больше им не двигало, он просто проводил на сообщнике эксперимент.

А Горохова что-то удержало от признания — возможно, сработала осторожность, выработанная годами волчьей жизни. Но старому кумиру он все-таки доверился, и это привело его за решетку. Сумев бежать, он думал уже только о мести.

Найти адрес Пашкова не составило труда — ведь тот ни от кого не скрывался. Горохов не стал мудрить. Он попросту пошел к Пашкову домой, пропустив для храбрости стаканчик. К этому времени он уже раздобыл действительно надежный пистолет.

Простота замысла сработала. Все произошло на удивление легко и быстро. Горохов позвонил в дверь, и, едва фигура Пашкова возникла на пороге, Горохов, не раздумывая, выстрелил ему в сердце. Пистолет был с глушителем — никто ничего не услышал. Когда тело Пашкова рухнуло на пол прихожей, Горохов захлопнул дверь и спокойно удалился.

Так все выглядело в изложении Горохова. Можно было считать его рассказ фантазией, но почему-то ни мне, ни Виктору, ни Тимуру такая мысль даже не пришла в голову. Слишком убедительно выглядели все детали.

Но тогда кого провожали в Москву супруги Каваловы? И провожали ли они кого-нибудь? Спрашивать об этом Эдиту Станиславовну было бессмысленно — теперь я была в этом уверена. Ее ответ в любом случае будет звучать однозначно: да что вы, милочка, конечно, мы проводили Игоря Николаевича — странно даже, что вы об этом без конца спрашиваете!

Но ведь хоть один человек должен был что-то видеть, что-то слышать — какой-нибудь случайный обрывок разговора, какой-нибудь странный жест! Кто-то еще мог ведь провожать Пашкова на поезд — его отъезд не был секретом.

И вдруг я вспомнила о Бертольдове. Этот человек был с Пашковым в одной компании. Они вместе пели под гитару. Чем черт не шутит — может быть, они и потом поддерживали отношения? Я решила срочно разыскать экстремального Макса.

Проще всего, как мне казалось, было это сделать, позвонив на телевидение. Но там мне сказали, что Макс готовит сейчас новую программу и искать его нужно где-нибудь на крыше небоскреба, или на дне Волги, или в лучшем случае дома. Домашний телефон упорно не отвечал. Терпения у меня не хватило, и я, набравшись нахальства, связалась с отделением Союза художников. У меня была надежда, что Регина, подруга Макса, художницей не только отрекомендовывалась. Хотя, признаться, в творческих способностях этой безмолвной курильщицы я сильно сомневалась.

К моему удивлению, в Союзе художников о ней действительно знали — равно как и о ее романе с легендарным Максом. Мне даже дали ее адрес — Регина Нечаева жила в центре города, в Мирном переулке, но у нее не было телефона. Я не стала раздумывать и сразу отправилась по указанному адресу.

Художница совершенно не удивилась, увидев меня на пороге своей квартиры. Впрочем, мне кажется, ее вообще было трудно удивить. Меня это даже устраивало.

Квартира у Регины была однокомнатная, довольно удобная, но, на мой вкус, уютной ее назвать было трудно — такой там царил хаос. Вдобавок там было так накурено, что даже стены пропахли табаком. Все это вызвало у меня нехорошие ассоциации с той малиной, где мы побывали минувшей ночью. Я невольно настроилась на все плохое.

Но Регина неожиданно оказалась довольно милой и вполне словоохотливой женщиной. Она была немного резковата в суждениях, но вовсе не собиралась от меня что-то скрывать. Мы довольно быстро нашли общий язык.

Разговаривали мы на кухне. Регина угостила меня кофе и печеньем собственноручного изготовления. Она оказалась мастерицей готовить кофе — не Маринка, конечно, но все же. Похвалив ее кулинарные способности, я поинтересовалась, как она в такой тесноте пишет картины.

— Ну что вы! — улыбнулась Регина. — Я работаю не здесь. Для этого я снимаю мастерскую. Стоит чертовских денег, но что поделаешь! Приходится идти на всякие уловки. Например, мы снимаем помещение пополам с Вельтманом — вы не видели его пейзажи? — но зато и время тоже приходится делить, понимаете? На этой почве иногда чуть не до драки доходит… — Она рассмеялась. — Но вы, наверное, не моим творчеством интересоваться пришли? Выкладывайте, зачем я вам понадобилась?

Да, эта женщина оказалась совсем не такой, как я ее представляла. Интересно, почему в гостях у Каваловых она предпочла изображать из себя безмозглую куклу?

— Ну что ж, — ответила я. — Мне нравится ваша непосредственность. Тогда я тоже скажу прямо — к вам я пришла, в общем-то, наугад. Сначала искала вашего приятеля Макса, но не нашла. Меня интересует один вопрос, который, возможно, покажется вам странным. Вы случайно не встречались после восьмого марта с участниками той вечеринки? Я имею в виду Каваловых или Пашкова…

— Пашков — это, надо полагать, тот прожорливый субъект с внешностью мачо? — иронически произнесла Регина. — Вы знаете, не приходилось. Откровенно говоря, эти люди не вызывают у меня симпатии. Я и в тот раз оказалась в их доме только потому, что меня Макс затащил. Он любит пустить пыль в глаза. Он и сам у нас уникум, и женщины должны его сопровождать загадочные и эффектные. Признаться, в тот вечер я ему подыграла. Мне было забавно. Но вы, наверное, приняли меня за дуру, да?

— Было немного, — с улыбкой сказала я. — Значит, Каваловых вы близко не знаете? Жаль…

— Ну мне-то ни чуточки не жалко! — категорически заявила Регина. — Невелика потеря. Я у них чуть от скуки не померла.

— Да, пожалуй, было не слишком весело, — согласилась я. — Но мне показалось, что Макс чувствует себя у Каваловых как дома.

— Он везде чувствует себя как дома, — не слишком одобрительно заметила Регина. — Он вообще не слишком разборчив. Когда-нибудь у него будут из-за этого большие проблемы!

— Вы думаете? — удивилась я. — У меня создалось впечатление, что для Макса проблем не существует.

— Это все одна видимость, — серьезно сказала Регина. — Проблем у него — выше головы.

— Неужели? — заинтересовалась я. — Может быть, просветите?

Регина внимательно посмотрела на меня и потянулась за сигаретами.

— Вы будете? — спросила она.

Я отказалась от предложенной сигареты. Тогда Регина закурила и, окутавшись дымом, сообщила:

— Например, Макс по уши в долгах. Совершенно не умеет считать деньги. Когда у него заведется в кармане копейка, он тут же тащит в ресторан какую-нибудь девицу. Причем ресторан должен быть самым лучшим. Вдобавок этот придурок обожает играть в рулетку. За последние два месяца он проиграл не менее десяти тысяч — и это только то, что я знаю!

— Десяти тысяч рублей? — уточнила я.

— Долларов, — с чувством сказала Регина. — Я же говорю, он по уши в долгах. Скоро он начнет прятаться от кредиторов. Ему уже грозили. Теперь он задумал какой-то новый сложный проект, нашел спонсора, закупил диковинную аппаратуру, набрал команду — все встало! Представляете? Этот тип вдруг все бросает и заявляет, что ему нужно срочно ехать в Москву!

— В Москву? — насторожилась я. — И когда он едет в Москву?

— Он уже уехал! — с негодованием ответила Регина. — Все совершенно внезапно. Даже со мной не пожелал проститься. Позвонил перед самым отъездом, что-то невнятно бормотал, неумно оправдывался… Я послала его на три буквы — моему терпению тоже есть предел!

— Постойте! — возбужденно сказала я. — Когда это было? Какого числа?

Регина на секунду задумалась.

— Как когда было? — сказала она недоуменно. — Вчера и было. Двадцать пятого числа. Рано утром он позвонил…

— Вчера? — поразилась я. — Вы уверены? И, говорите, это был внезапный отъезд? Без объяснения причин?

— Ну да! — с обидой ответила Регина. — Я человек свободных взглядов, но всему есть границы. Меня не устраивает роль безответной наложницы в гареме. А здесь наверняка замешана какая-то новая пассия. Когда Макс кем-то увлекается, он совершает самые безумные поступки. Правда, до вчерашнего дня мне казалось, что мне нечего опасаться, соперниц на горизонте я не видела. Но этот внезапный отъезд… — Так-так-так! — пробормотала я. — Вы говорите, соперниц не наблюдалось. Но Макс тем не менее куда-то сорвался. А вы не заметили еще что-то странного в последние дни?

— Вы имеете в виду за Максом? — спросила Регина. — С ним постоянно происходят какие-то странности. Например, на днях он вдруг постригся и побрился. Вы бы его сейчас не узнали. Между прочим, я считаю, что он сделал это напрасно. Тот его диковатый анархистский стиль как нельзя лучше соответствовал его имиджу. Сейчас он стал похож на морского пехотинца, уволенного из рядов за пьянство…

Я попыталась мысленно представить себе Бертольдова без шевелюры и всклоченной бороды, но мне действительно это плохо удавалось. Наверное, сейчас я прошла бы мимо него, не обратив внимания. И наверняка не одна я.

— Слушайте, — поинтересовалась я. — А кроме прически? Может быть, он был озабочен чем-то, нервничал?

— А он всегда нервничает, — спокойно пояснила Регина. — Он хладнокровен только когда лезет куда-нибудь на стену или пьет водку. В жизни он постоянно дергается и орет — а потом просит прощения. — Она вздохнула. — В общем-то, я его понимаю. Он живет на износ. В его крови переизбыток адреналина. Своего рода наркомания, а наркоманы все как один психопаты.

— Наркоманы зачастую становятся преступниками, — задумчиво проговорила я. — А Бертольдов, как вы думаете, мог бы совершить преступление?

— Что за странная мысль? — засмеялась Регина. — Хотя, впрочем, вы же, кажется, специалист по криминалу?.. Знаете, что я думаю? Когда подопрет, любой из нас способен совершить преступление! Хоть вы, хоть я… Просто не складывается как-то… — Она опять засмеялась. — Макс тоже не исключение. Может быть, у него даже на это побольше причин, чем у нас с вами. Но специально — вряд ли. Для этого он слишком добр. Вы не поверите, но в глубине души это настоящий теленок. Своими подвигами Макс просто вытесняет чудовищный комплекс неполноценности, заложенный в нем с детства.

— Вам, конечно, лучше судить, — сказала я. — Хотя мне тоже кажется, что в профессиональные преступники Бертольдов не годится. Ну а если бы его попросили? Если бы всю черновую работу сделали за него? Спланировали все, рассчитали…

Регина посмотрела на меня большими проницательными глазами и сказала:

— Странный у нас с вами разговор получается… Макс натворил что-нибудь? Но почему тогда не милиция им занимается, а вы? И вроде бы вначале вас занимала только семья Каваловых… Может, вы мне растолкуете, что к чему? А то уже начинаю беспокоиться.

— А я и сама ничего не знаю! — призналась я. — Честно говоря, эта мысль только сейчас пришла мне в голову. Когда вы сообщили о внезапном отъезде Макса в Москву. Должно быть, сработала профессиональная привычка — это вы верно подметили!

— Но, значит, преступление было! — проницательно заметила Регина. — С какой стати вы вдруг об этом заговорили?

— Да все очень просто, — ответила я. — В голове у меня выстроилась цепочка: Каваловы, Макс, вы… А преступление действительно было. Разве вы не слышали?

— Нет, — удивленно сказала Регина. — Я не читаю криминальных новостей. А что случилось?

— Помните, восьмого марта все ждали брата Эдиты Станиславовны — Адама? Так вот, вчера ночью его убили в собственной квартире.

Сигарета выпала у Регины из пальцев.

— Да вы что! — ахнула она, подаваясь вперед. — Убили? И вы думаете?.. — Она прижала ладони к вискам. — Ну да! Конечно, вы подумали! Ночью происходит убийство, а утром Макс вдруг уезжает! Боже мой, какой ужас!

— Подождите, не торопитесь! — сказала я. — Ничего такого я не думала, я вообще подозревала другого человека. Просто его кандидатура отпала, и мне пришлось продолжить поиск. А тут вдруг и выяснилось…

— Ах, не надо меня обманывать! — воскликнула Регина. — Я теперь все равно не успокоюсь, пока не узнаю правду. Я сегодня же вечером позвоню в Москву!

— Вы знаете, где остановится в Москве Бертольдов? — удивилась я.

— У него там куча знакомых, — пояснила Регина. — Я обзвоню все известные мне телефоны. Все равно я разыщу его и потребую объяснений!

— Вы ставите меня в неловкое положение, — заметила я. — В конце концов, я ничего не утверждала! Я просто задавала вам вопросы…

— Вот и я задам пару вопросов! — упрямо сказала Регина. — Вы можете не волноваться — на вас я ссылаться не стану. Просто спрошу, слышал ли он, что брата Каваловой убили. Если Макс к этому причастен, он «поплывет», вот увидите!

— Мне это не нравится, — заявила я. — Хотя, впрочем… Поступайте, как считаете нужным! Все равно мне надо продолжать расследование. А ваша помощь мне очень помогла.

В голове Регины прозвучало искреннее недоумение.

— А почему, собственно, вам нужно продолжить расследование? — спросила она. — Больше некому?

— Ну что вы! Этим делом занимаются компетентные органы, — сказала я. — Просто, я боюсь, на этот раз они могут ошибиться.

— Логично, — с печальной иронией согласилась Регина. — Только вы уж тогда сами не ошибитесь, ладно?

— Постараюсь, — пообещала я и попросила: — У вас случайно нет хорошей фотографии Макса? Потом я ее вам верну.

Регина молча ушла в комнату и вернулась с пачкой фотографий.

— Ради бога, выбирайте! — сказала она, бросая их на пол. — И можете не возвращать. Этого добра у меня достаточно. Макс обожает запечатлеваться.

Я выбрала портрет, на котором Бертольдов был снят крупным планом. Его бородатое мужественное лицо, обрамленное кудлатой шевелюрой, выглядело на этой фотографии очень естественно.

Потом я распрощалась с Региной и помчалась обратно в редакцию — мне хотелось, чтобы Виктор побыстрее переснял этот портрет, с помощью ретуши убрав с фотографии весь волосяной покров. Нужно было успеть сделать это до прихода московского поезда. Нашему фотографу было это по силам.

Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что наша с Виктором таинственная суета не могла укрыться от глаз остальных сотрудников. Они прекрасно все заметили и наверняка были смертельно обижены. В наших отношениях появилось ощутимое напряжение, которое я воспринимала как упрек нам обоим. Беспокоит ли это Виктора, понять было трудно, а я мучилась ужасно.

Но колесо уже завертелось вовсю, и мне даже некогда было выстроить оправдательную речь. Едва Виктор успел изготовить портрет Бертольдова с бритым лицом и снимок просох, я схватила его и помчалась на вокзал.

К счастью, я успела. Поезд уже пришел. Пустой состав еще стоял у перрона. Я с ходу ломанулась в четвертый вагон и сразу наткнулась на проводницу — усталую женщину лет тридцати пяти в форменной пилотке.

— Куда вы? — недовольно повысила она голос. — Тут никого нет. Все пассажиры уже разошлись!

— Мне не нужны пассажиры! — торопливо сказала я. — Мне нужны вы.

Она удивленно подняла брови.

— Вы хорошо помните, кто уезжал в Москву двадцать пятого марта? — спросила я. — Имеются в виду пассажиры вашего вагона, конечно.

Проводница недовольно насупилась.

— Я что — обязана всех помнить? — сердито сказала она. — У меня голова не дом Советов!

— У меня есть очень эффективное средство от головы, — сказала я, вкладывая в ладонь проводницы сторублевую бумажку.

Ее лицо волшебным образом подобрело.

— А что случилось, женщина? — участливо спросила она. — Потерялся кто?

— Вроде того, — сказала я. — Меня интересует мужчина, ехавший в восьмом купе. Взгляните на фотографии — может быть, вы его узнаете?

Я показала проводнице новый снимок и тот, на котором были изображены Блох с Каваловым и Пашковым. Она рассматривала их недолго и уверенно указала на портрет Макса.

— Точно! Ехал вот этот мужчина! Я на него внимание обратила — очень он подавлен был. Я еще подумала — такой интересный мужчина, а не в себе. Наверное, несчастье у него какое… Между прочим, я и фамилию его запомнила! — с гордостью добавила она. — Пашков! У меня племянник в Рязани — Пашков Лешка — я почему и запомнила… А он родственник ваш? Муж, может?

— Нет, слава богу, не родственник, — ответила я. — Но вы точно помните, что в восьмом купе ехал этот? Может, вы перепутали? Может быть, вот этот — на групповом снимке?

Проводница послушно всмотрелась в фотографии еще раз и с сожалением сказала:

— Нет, девушка! У меня глаз наметан. Точно — этот! Второй, который на него тоже вроде чуть похож, — но не он! Голову даю на отсечение! Я хорошо его запомнила, не сомневайтесь!

— Как же вы паспорт-то у него проверяли? — спросила я. — Он ведь на самом деле не Пашков вовсе!

Проводница осеклась и, наверное, с минуту таращилась на меня растерянным взглядом. Наконец она опомнилась и сказала просительным тоном:

— Ой, правда, что ль?! Слушайте, девушка, не говорите никому, ладно? А то мне выговор дадут и даже премии могут лишить! Кто их глядит — эти паспорта? Так, смотришь — документ есть с собой — проходи! Не самолет же, верно? Поезд-то, его не угонишь! Раньше вон вообще без паспортов ездили, а порядку больше было!

— Кто его знает, чего там было раньше! — примирительно сказала я.

— Значит, не скажете? — обрадовалась проводница. — Ну и славно! Я сразу поняла, что человек вы душевный… Здоровья вам и всего, чего захочется! А мужчина тот самый, который на портрете! Не сомневайтесь! Может, он и не Пашков, но личность его, будьте уверены!

Провожая меня, она помахала рукой, будто кто-то из нас уходил в дальний рейс. На губах ее сияла довольная улыбка. Я помахала ей в ответ — кажется, у меня тоже не было поводов огорчаться.

Глава XVI

— Послушайте, то, что вы мне рассказали, очень интересно, но совершенно не имеет ко мне никакого отношения! — сказал следователь РОВД Черпаков, изо всех сил стараясь сдерживаться, чтобы не повысить голос. — У меня и своих забот хватает. Дело об убийстве Блоха ведет прокуратура. Почему бы вам туда не обратиться?

Мне удалось поймать Черпакова только уже поздно вечером. Он собирался, кажется, идти домой. Я соблазнила его предложением подвезти на машине. У Черпакова, видимо, был тяжелый день, и он согласился принять услугу, не слишком обеспокоившись предупреждением, что мне нужно кое-что ему сообщить.

Первые признаки беспокойства он проявил, усевшись в машину. Мрачноватая фигура Виктора на заднем сиденье заставила Черпакова невесело пошутить:

— Похоже на похищение! Может быть, мне следует проявить благоразумие и воспользоваться общественным транспортом?

Когда же я начала объяснять, что у меня имеются свои соображения насчет убийства Блоха, Черпаков окончательно поскучнел и отстраненно заметил:

— Насколько мне известно, по убийству Блоха следствие разыскивает Закреева — его соседа по дому. Дело там ясное — следы, отпечатки… Как вы знаете, Закреев скрывался и, видимо, сумел как-то втереться в доверие к старику. Наверное, ему нужны были деньги, чтобы уехать из города. Я думаю, его задержат очень скоро — это птица невысокого полета.

Тут-то я и выложила Черпакову все, что нам удалось раскопать, особенно напирая на то, что Закреев абсолютно не виновен. Следователь скептически морщил нос, а потом сказал:

— Фантазия у вас работает — дай бог! Вас бы к нам в отдел — отчеты сочинять… Не пойму только — сначала вы этого Закреева ловите, проходу мне с ним не даете, а теперь защищать взялись!

— Так если он не виновен! — воскликнула я.

— А кто вам сказал, что он не виновен? — спросил Черпаков, проницательно на меня глядя. — Он сам? А вы не думаете, что вас водят за нос?

— Нет, не думаю, — сердито сказала я. — Подумайте хорошенько, кому выгодна гибель Блоха! И скажите мне, почему Бертольдов уехал в Москву с билетом и паспортом Пашкова?

Вот тут следователь Черпаков и посоветовал мне обратиться в прокуратуру.

— Слава богу, Закреев и Блох — теперь не моя забота! И я не обязан выслушивать ваши фантазии… Спасибо, что подвезли, — вот мой дом — и всего хорошего! Сходите в прокуратуру — они вас с удовольствием послушают! — Он уже взялся за ручку дверцы, намереваясь выходить.

— Постойте! — воскликнула я. — Вы сами назвали мои рассуждения фантазией. Какая гарантия, что в прокуратуре не скажут то же самое? Тем более что у них уже есть сложившаяся версия. А вам я доверяю. И у вас нет повода не доверять мне. Ведь это я вывела вас на группу Закреева!

— Спасибо! — иронически вставил Черпаков. — Вы очень облегчили мою жизнь.

— Да неужели вам не хочется прославиться? — укорила его я. — Представьте себе — вы раскрутите такое громкое дело! Да вас сразу двинут на повышение!

На лице Черпакова появилось выражение досады.

— Вы как ребенок, честное слово! — проворчал он. — Прославиться! Надо же такое придумать! Мне бы до пенсии доработать… У меня два десятка дел нераскрытых, двое в бегах — а она предлагает повесить на шею еще и Блоха, которого мне и даром не надо!

— Но ведь ваше отделение все равно должно принимать участие в оперативно-розыскных мероприятиях! — возразила я. — Информация плывет вам в руки, а вы ее игнорируете! Если вы послушаетесь меня, то сумеете выйти и на ваших беглецов! Мы с Виктором хоть сейчас можем показать вам дом, где скрывается Горохов…

— А вы уверены, что он еще там? — презрительно сказал Черпаков. — Между прочим, лучше бы вы мне этого не говорили, Ольга Юрьевна! Ваши действия я склонен расценивать как попытку запутать следствие и скрыть от него важную информацию. У вас могут быть большие неприятности!

— У меня их и так предостаточно, — вздохнула я. — И потом, вы не правы. Я обо всем вам рассказала. Может, это не слишком официально, но ведь от своих информаторов вы получаете сведения, не фиксируя их в протоколе?

Черпаков с тоской посмотрел на меня.

— Слушайте, я вчера сутки дежурил, — почти жалобно сказал он. — Сегодня был бешеный день… А тут еще вы со своими воздушными замками!..

— Это вовсе не воздушные замки! — уверенно заявила я. — Ну посудите сами — некто долгое время добивался того, чтобы Блох отключил у себя в магазине сигнализацию, заранее изготовил ключи, был в курсе финансовых дел ювелира…

— И этот некто был Закреев! — насмешливо заметил Черпаков.

— Скорее всего, это был Пашков! — возразила я.

— Но вы же сами утверждаете, что он мертв!

— Значит, его кто-то заменил!

— И кто же? — ехидно поинтересовался Черпаков.

— А вот об этом нужно спросить у супругов Каваловых! — заключила я. — Они провожали в Москву Пашкова, который уже двое суток был покойником. То есть провожали они, конечно, Бертольдова, но ведь ни один из них даже не заикнулся об этом! Они хотят, чтобы все думали, будто Пашков жив, но очень далеко уехал. На такого человека очень удобно списать все грехи, не так ли?

Черпаков уставился на меня утомленными глазами.

— Чего вы от меня хотите конкретно? — спросил он. — Чтобы я арестовал Каваловых за то, что они кого-то там провожали на вокзале? Или Бертольдова — за то, что он уехал в Москву? Кто там у нас еще — Пашков? К сожалению, он, как вы утверждаете, умер, а то его можно было бы тоже арестовать… Скажем, за то, что он испытывал к Блоху острую неприязнь…

— Зря вы смеетесь! — обиженно сказала я. — Интересно, будет ли вам смешно, когда вы увидите труп Пашкова своими глазами?

— А где это я его увижу? — насторожился Черпаков.

— В его собственной квартире, на улице Авиамоторной, — ответила я. — Вот, у меня даже адресок есть!

— Не понял, — уже вполне серьезно сказал Черпаков.

— Я предлагаю вам сейчас же туда поехать и убедиться во всем лично, — сказала я. — Уверена, что труп Пашкова по-прежнему находится там. С той самой минуты, как Горохов выпустил в него пулю. Полагаю, что Каваловы обнаружили тело своего родственника, но вряд ли сумели куда-то его спрятать. Скорее всего, он так и находится в квартире — возможно, заперт в ванной… Кроме того, могут быть следы крови на полу…

— Та-ак! — громко перебил меня Черпаков. — Значит, я должен, если правильно вас понял, совершить сейчас незаконное проникновение в чужое жилище? И сделать это на основании вашего неофициального заявления, которое, в свою очередь, основано на показаниях какого-то заявления, которое, в свою очередь, основано на показаниях какого-то пьяного уголовника? Здорово! Сколько лет работаю, но такого интересного предложения мне еще никто не делал. Вы знаете, это совершенно уникальное предложение. Никогда я еще так не веселился! Просто комедия — операция «Ы»! — Физиономия у него, однако, в этот момент была мрачнее тучи.

— Ни в коем случае! — поспешно заявила я. — Как вам это могло прийти в голову? Вас там вообще как бы не будет! Все сделаем мы с Виктором…

— Знаете, Ольга Юрьевна! — хмуро сказал Черпаков. — Вы, по-моему, переутомились. Вам нужно хорошенько отдохнуть… Может быть, показаться врачу. Очень рекомендую! Ваши идеи должны заинтересовать психиатра. А я, считайте, ничего не слышал. Прощайте! — Он распахнул дверцу и выбрался из машины.

Однако Черпаков ушел не сразу. Он вдруг наклонился и сердито сказал, обращаясь к Виктору:

— На вашем бы месте я хорошенько побеседовал с вашей начальницей. Если она и дальше будет продолжать в том же духе, вам всем грозят очень серьезные неприятности! Особенно эта идея насчет поисков трупа. Надеюсь, как человек рассудительный вы отдаете себе отчет, чем все это может закончиться? Если наломаете дров, на мою помощь не рассчитывайте!

Он раздраженно захлопнул дверцу и быстро зашагал к ближайшему дому.

— Поговорили! — недовольно пробормотала я. — Ну, вперед мне наука — не дави на честолюбие чиновника! Оно у него спрятано в надежном месте… Ну что, рассудительный мужчина? — спросила я, оборачиваясь к Виктору. — Ведешь меня к психиатру?

Виктор ухмыльнулся.

— Прием уже закончен, — напомнил он.

Это было верно — рабочий день давно завершился. На город опустился вечер. По ветровому стеклу струились лимонно-желтые отсветы электрических фонарей. Влажный асфальт мерцал, как телевизионный экран.

Я опустила голову и задумчиво побарабанила кончиками пальцев по рулевому колесу. Моя затея вовлечь Черпакова в наши игры блистательно провалилась. Естественно, ему не захотелось взваливать на свою шею лишний хомут. И это при том, что уже однажды Черпаков мог лично убедиться в серьезности моих заявлений. Представляю, что мне скажут в прокураторе. Пашков убит? А где труп? Где заявление от родственников? Ах, родственники утверждают, что сами проводили его на поезд? Но проводница подтверждает… Не то лицо? А вы уверены, что проводница в состоянии запомнить всех пассажиров? Допросить Бертольдова? На каком основании? В наших ориентировках нет никакого Бертольдова. Впрочем, если появится необходимость… Но обратите внимание на отпечатки пальцев. Они найдены на месте преступления в изобилии — на дверях, на мебели, на сейфе. Все они принадлежат гражданину Закрееву. Прежде чем выдвинуть новую версию, нам очень бы хотелось с ним побеседовать… Нет! Нам просто необходим труп Пашкова. Чтобы я могла своими глазами убедиться, что не стала жертвой пьяного трепа, и чтобы уверенно могла задать Эдите Станиславовне вопрос — кого она провожала на железнодорожном вокзале? А когда она соврет, то спросить, зачем ей это нужно.

— Знаешь что? — решительно сказала я Виктору. — Ты как хочешь, а я еду на Авиамоторную!

Виктор пожал плечами и поудобнее устроился на сиденье. Значит, он не считал наше предприятие такой уж безнадежной авантюрой. Это придало мне уверенности. Я завела мотор, и мы поехали.

В нашей практике неизбежно возникают моменты, когда встает вопрос о проникновении в чужое жилище, как выразился следователь Черпаков. Действие это крайне щекотливое и крайне нежелательное, но иногда к нему приходится прибегать, потому что другого выхода нет. Не сомневаюсь, что при необходимости и сам Черпаков не погнушался бы этим способом. Просто сейчас он такой необходимости в упор не видел и уж тем более не хотел подставляться на глазах у свидетелей. Если говорить откровенно, то склонять Черпакова к незаконным действиям было действительно смешно, и у него имелись все поводы для мрачного веселья.

А я не знала, сумею ли завершить это дело без помощи закона — ведь еще неизвестно, захочет ли Эдита Станиславовна отвечать на мои вопросы. Она имеет полное право этого не делать. И у нее будет время, чтобы придумать подходящие ответы. Между тем грех по-прежнему висит на моей душе. Правда, все обошлось — и Блоха похоронили как полагается.

Но теперь в моих руках судьба живого человека, и он может получить срок за убийство.

Это была еще одна причина, по которой я никак не могла пойти в прокуратуру. Ведь тогда мне пришлось бы рассказать все — в том числе и о встрече с Закреевым, когда он пришел в перепачканной кровью одежде и вручил мне ключи из белого металла.

Откуда у вас эти ключи? Мне передал их гражданин Закреев в ночь убийства. Его костюм был в крови, и он был очень расстроен. Ах вот как! И вы полагаете, что он не виновен в убийстве? Да, именно так. Вы можете чем-то это доказать? Ничем, но я уверена, что убивал другой человек. Вы хорошо знаете гражданина Закреева? Не очень — я видела его до этого два раза. Первый раз он затеял драку, во второй раз украл телевизор. И вы считаете, что это дает основания ему верить? М-да, ситуация… А между тем на сейфе — отпечатки пальцев Закреева, и на входной двери, и возле трупа. Правда, их нет на орудии убийства, но это легко объяснят — убийца успел их стереть.

А я могу не успеть — не успеть добраться до разгадки, прежде чем Закреева найдут. Вряд ли он сможет скрываться долго — без надежного убежища, без денег. Рано или поздно кто-то его выдаст, или он попадется на краже, или его вычислит оперуполномоченный — и тогда ловушка захлопнется, а мне действительно будут грозить неприятности. Закреев не станет меня жалеть — расскажет про встречу, про ключи, про «малину» в Павловом овраге… И меня привлекут за умышленное препятствие следствию. Вот тогда я вообще ничего не смогу доказать. Никто не поверит ни одному моему слову. У меня очень мало времени. И я должна отыскать труп Пашкова, как бы зловеще это ни звучало.

Авиамоторная улица разделяла два жилых массива на краю города. Одним концом она упиралась в глинистый холм, поросший чахлым кустарником. Несмотря на то, что час был еще далеко не поздний, улица казалась вымершей — здесь, видимо, было не принято прогуливаться вечерами по широким тротуарам — все предпочитали отсиживаться дома.

Мы разыскали дом, адрес которого выдали мне в справочной, и въехали во двор. Здесь тоже было не слишком многолюдно, зато со всех сторон светились окна — спать еще никто не собирался.

— М-да, положение! — проворчала я. — Рановато мы с тобой прибыли! Возьмут нас с тобой при попытке взлома!

Виктор невозмутимо высказался в том смысле, что мы ничего не теряем — если милиция нас возьмет, то будет обязана осмотреть квартиру, и все равно наткнется на труп. Меня это не очень воодушевило, и тогда он добавил, что не верит в расторопность здешней милиции. Это меня тоже не убедило — милиция иногда бывает очень даже расторопной — именно тогда, когда этого никак не ожидаешь.

Но честно говоря, больше всего меня мучила сама проблема с покойником. Мне было жутко идти в эту квартиру — абсолютно незнакомую, чужую, темную как могила, наверняка пропахшую тяжелым, тошнотворным запахом смерти. Если откровенно, то я ужасно нервничала.

Мы вышли из машины. По двору порывами метался ветер, неуловимо пахнущий мокрой глиной. Этот запах опять навел меня на мысль о могилах. В темноте между домами угрожающе выли коты — с тем вдохновением, на которое способны именно мартовские коты. Где-то наверху хлопало вывешенное на просушку белье.

— Ну, пошли! — вздохнув, скомандовала я, и мы направились к подъезду.

Квартира находилась на четвертом этаже. Лифт не работал. У меня еще было время передумать. Нас могли засечь соседи.

Если бы на площадке кто-нибудь стоял, я бы с легким сердцем развернулась и пошла обратно. Мне очень не хотелось видеть покойника. До того не хотелось, что тошнота подкатывала к горлу.

Однако я продолжала подниматься по лестнице, тупо перебирая ногами, и старалась ни о чем не думать. Я боялась смалодушничать. А ведь каких-то двадцать минут назад мой энтузиазм не знал пределов — я мечтала найти этот труп! Удивительное существо человек.

— Знаешь, — сказала я Виктору. — Мне чего-то жутко. Поэтому не обращай на меня внимания. Если я начну придумывать всякие отговорки — не слушай. Женщина есть женщина.

— Ясно, — сказал Виктор, нащупывая в кармане отмычки.

Дверные замки он умел открывать с блеском — насчет этого я не беспокоилась. Конечно, если в двери Пашкова стоит что-то особенное… Но это вряд ли — Пашков здесь практически не жил — сомнительно, что в квартире имелось что-то ценное.

Наконец мы были у цели. Должно быть, я выглядела неважно, потому что Виктор посмотрел на меня с беспокойством. Я обреченно махнула рукой. На площадке было пусто. Тянуть время не имело смысла.

— Действуй! — шепнула я.

— Звякнем для верности! — рассудительно заметил Виктор и нажал на кнопку дверного звонка.

Я не видела смысла звонить в эту квартиру — вряд ли кто-то согласился бы делить жилплощадь с покойником. Но промолчала — Виктору было виднее.

От звука мелодичной трели меня почему-то пробрал мороз. Это было так странно, как если бы кто-то додумался поставить электрический звонок в склепе.

Но настоящий ужас охватил меня чуть позже — когда вдруг за дверью явственно послышались быстрые шаги и чья-то рука принялась возиться с замком! Сердце у меня ухнуло куда-то вниз, и я беспомощно ухватила Виктора за рукав. В квартире кто-то был!

Виктор, кажется, тоже был удивлен. Он обернулся ко мне и изобразил на лице многозначительную гримасу. Я поняла его — действительно, хороши бы мы были, если бы вскрыли сейчас замок!

Дверь распахнулась, и на пороге мы увидели тоненькую девичью фигурку. Я невольно ахнула — это была Настя, дочка Эдиты Станиславовны.

Наверное, пауза затянулась до неприличия. Я просто не знала, что сказать. Настя меня, кажется, не узнала. Во всяком случае, ничего, кроме удивления, на ее лице не отразилось. Наконец она робко спросила:

— Простите, а вам кого?

Я обрела дар речи и ляпнула первое, что пришло в голову:

— А почему ты здесь, Настя?

Девушка испуганно уставилась на меня и пожала плечами.

— А я тут живу, — объяснила она. — Родители договорились с дядей Игорем. Пока он в плавании, я смогу жить у него. Все равно квартира пустует… А вы…

— Мы хотели повидать дядю Игоря, — сладко улыбнулась я.

— Но… ведь он уехал! — недоуменно сказала Настя. — Разве вы не знаете?

— В самом деле? — притворилась я огорченной. — Вот незадача. Мы думали, он задержится. И давно он уехал?

— Вчера… С московским поездом…

— А ты… — подозрительно пробормотала я. — Ты… одна тут, Настя?

Вопрос звучал на редкость бестактно и глупо, но я не могла удержаться, чтобы не задать его. Уж слишком мне врезался в мозг образ покойника, запертого в ванной.

Настя густо покраснела и отступила в сторону, словно приглашая меня войти в квартиру проверить.

— Я одна, — сказала она виновато. — Скоро должны подружки прийти, но пока я одна… Вы зайдете?

— Нет, спасибо, — ответила я. — Мы, пожалуй, не будем тебе мешать. Извини. До свидания.

— До свидания… — пролепетала Настя, озадаченно глядя нам вслед.

Виктор сегодня был без машины, и поэтому я отвезла его домой. По дороге мы не перемолвились ни словом. В голове у меня было абсолютно пусто. Мне не хотелось ни о чем думать, а меньше всего об этом проклятом деле. Я прокололась как ребенок. Ромка и тот, наверное, вел бы себя умнее. Какая удача, что у Черпакова хватило соображения отказаться от моего предложения. По крайней мере, я не выгляжу в его глазах законченной идиоткой.

Неужели никакого трупа не было? Нет, не может быть — Пашков не уехал в Москву. Каваловы мне врали. В пистолете Горохова не хватало одного патрона — Виктор проверил. Все это косвенные улики, но все же… Неужели эти малахольные Каваловы сумели избавиться от трупа? Но как? Это совсем не простая задача даже для профессионалов… Нет, не хочу об этом думать! — решительно заявила себе я. До утра. А пока — домой, ванна, ужин и спать.

Виктор чувствовал мое настроение и старательно делал вид, что все идет как надо. Я отвезла его, мы попрощались, и я помчалась домой.

Только попав к себе в квартиру, я почувствовала, как устала. Сбросив плащ, я открыла воду в ванной и рухнула в кресло напротив телевизора. На душе у меня было так скверно, что дальше некуда.

Потом я, наверное, задремала — и надолго. Хотя мне показалось, что я просто на минуту прикрыла глаза.

Пронзительный звук дверного звонка подбросил меня в кресле.

Я очнулась и ошарашенно посмотрела на часы. Они показывали без пяти двенадцать. Я пошла открывать, недоумевая, кого принесло в столь поздний час. В голове плавали обрывки какого-то тумана, и я никак не могла сообразить, почему на мне не домашний халат, а брючный костюм, который надела еще утром.

Я отперла замок и слегка опешила от удивления. На пороге стояла Эдита Станиславовна.

Глава XVII

В одну минуту я все вспомнила. Регину, проводницу московского поезда, несостоявшийся труп. Этот ночной визит был прямым продолжением цепочки. Голова моя теперь работала четко и ясно. Я поняла, что сейчас должно произойти что-то исключительно важное.

— Какой сюрприз! — воскликнула я, шире распахивая дверь. — Добро пожаловать, Эдита Станиславовна!

Она переступила порог и только тогда сказала:

— Я так боялась, что вы уже спите! Или что вы не одна, и я вам помешаю…

— О, нет! Не беспокойтесь! Я веду, можно сказать, монашеский образ жизни, — улыбнулась я. — А спать я еще, кажется, не ложилась. Во всяком случае, намерения у меня такого не было. Видите, даже не успела переодеться.

— Да уж, вижу! — согласилась Эдита Станиславовна. — Все работаете и работаете! Не покладая рук!

На ней была уродливая брезентовая куртка с капюшоном, темные брюки из плотной материи и резиновые полусапожки — довольно странный наряд, чтобы ходить в гости.

— Если бы не поздний час, — засмеялась я, — то можно было бы держать пари, что вы собрались на дачу! Прошу вас, снимайте свою куртку и проходите! А я сейчас быстренько что-нибудь приготовлю!

Эдита Станиславовна сделала протестующий жест.

— Если позволите, дорогая, я только сниму сапоги… Я буквально на секунду, и мне не хотелось бы раздеваться.

Скажу вам по секрету — напялила на себя что попало, а в таком виде я вам ни за что не покажусь! Уж пусть лучше будет эта ужасная куртка!

Я уже собиралась бежать на кухню, когда Эдита Станиславовна, снимавшая сапоги, вдруг попросила:

— Знаете, милочка, не надо ничего готовить! Я вас умоляю! А вот если у вас есть чего-нибудь горячительного, — она лукаво подмигнула, — я бы с удовольствием выпила рюмочку.

— Нет проблем, — ответила я. — Сейчас поищу.

Собственно, искать мне особенно и нечего было — в моем баре стояла единственная бутылка джина, наполовину пустая — осталась от какого-то праздника. Я вышла в соседнюю комнату, велев Эдите Станиславовне располагаться, где ей удобнее. Она отвечала мне признательной улыбкой.

Доставая из бара бутылку и два бокала, я лихорадочно сообразила, чем может быть вызвано неожиданное появление Каваловой в мой квартире. Выглядела она довольно странно, да и вообще все это было достаточно необычно. Я никогда не давала ей своего адреса.

Уже собираясь вернуться к гостье, я вдруг поняла, что должна сделать. Быстро подойдя к столу, я порылась в ящиках и нашла новенький диктофон. Пленка в нем была чистая и аккумуляторы совсем свежие. У меня было предчувствие, что предстоящий разговор стоит зафиксировать — не для того же Эдита Станиславовна тащилась ночью через весь город, чтобы поболтать со мной о погоде?

Я включила диктофон и сунула его в карман жакета. Потом можно будет постараться пристроить его куда-нибудь поближе к моей гостье.

Мое появление Эдита Станиславовна встретила шутливыми аплодисментами.

— Великолепно! — сказала она. — Сейчас закатим с вами пирушку!

— Надо только позаботиться о закуске, — предложила я.

— О, нет! Не утруждайтесь! — возразила Кавалова. — Это лишнее. Давайте по-европейски! По глоточку — просто чтобы вздернуть нервы…

Я не стала возражать. Честно говоря, меня такая просьба даже успокоила — была у меня задняя мыслишка: пока я буду возиться на кухне, Кавалова захочет чего-нибудь подсыпать в мой стакан. Но, слава богу, кажется, ничего такого в ее планах не было.

Я поставила посуду на маленький столик и придвинула его поближе к тому креслу, где уютно устроилась Эдита Станиславовна.

— Распоряжайтесь пока! — весело предложила я. — Сейчас я к вам присоединюсь! Вот только возьму кресло…

Она заговорщицки улыбнулась и взяла в руки бутылку. Я незаметным движением извлекла из кармана диктофон и положила его на стопку журналов — книжная полка располагалась почти над самой головой Эдиты Станиславовны.

— И все-таки это так странно! — сказала я, усаживаясь за столик напротив Каваловой. — Полночь, джин без закуски, ваш наряд… Вы меня интригуете, Эдита Станиславовна! Что-нибудь случилось?

Она подняла бокал.

— Давайте выпьем, Ольга, — можно я буду так вас называть? Давайте выпьем за то, чтобы сбылись наши мечты! Ведь вы мечтаете о чем-нибудь?

— Как-то не задумывалась об этом, — засмеялась я. — Некогда. Все время на работе.

Кавалова покачала головой.

— Работа, работа! — укоризненно сказала она. — Сейчас все помешались на работе. Все уже давно забыли, что такое радость жизни — покой, уютный дом, независимость… Вот вы, например…

— А что я?

Можно сказать, что взгляд Эдиты Станиславовны, устремленный на меня, был необычно холодным и испытующим — она смотрела на меня, как исследователь смотрит в микроскоп на бактерию.

— Вы состоятельны? Вы счастливы? Что принесла вам ваша работа? — ее вопросы сыпались на меня, как удары.

— Но другой-то работы у меня нет! — возразила я с улыбкой. — Да, пожалуй, мне и эта нравится. Что это взбрело вам в голову?

— Мне кажется, вы заслуживаете лучшего! — убежденно заявила Кавалова.

— Что вы называете лучшим? — удивилась я.

— Вы бы хотели ездить на «Мерседесе», одеваться в дорогих бутиках, отдыхать в Италии? — придирчиво допрашивала меня Кавалова.

Я поставила бокал на столик. Сейчас Эдита Станиславовна совсем не была похожа на безутешную домохозяйку, потерявшую брата. Она вообще не была похожа на ту сдобную женщину, с которой свела меня судьба в магазине «Страз». Передо мной сидела жесткая и решительная хищница с пронзительными, недобрыми глазами. Перемена казалась разительной.

— Простите, — серьезно сказала я. — У меня такое впечатление, что вы хотите меня купить?

— Вы умная женщина, — кивнула Кавалова. — Вам не нужно объяснять по два раза. Мне это стало ясно с первого момента, но все-таки я какое-то время надеялась… Увы, вы действовали с упорством носорога и подобрались так близко, что я сказала себе: Эдита, не обманывай себя, ты должна пойти к Ольге и все объяснить. Она тебя поймет. Конечно, ты что-то потеряешь, но ты приобретешь друга. Так я сказала себе, и вот я у вас.

— Но я как раз не понимаю, — заметила я. — Особенно то место — насчет носорога…

— Ну, это просто образ! — улыбнулась Кавалова. — Кто бы мог подумать, что в такой изящной, очаровательной женщине таится столько упорства и железной воли! Кстати, я вовсе не считаю это недостатком. Мы, женщины, должны быть сильными!

— Да, наверное, — согласилась я. — Но не до такой же степени. Мне как-то неловко чувствовать себя носорогом… Может, замените на какое-нибудь животное посимпатичнее?

— У вас замечательное чувство юмора, — сказала Кавалова. — Но сейчас не время для шуток. Давайте сначала решим наш вопрос, а потом будем веселиться.

— А какой вопрос? — с невинным видом полюбопытствовала я.

— Не притворяйтесь! — поморщилась Кавалова. — Ведь все уже предельно ясно. Зачем нам эти экивоки?

Пожалуй, она была права — пришло время говорить открытым текстом.

— Ну, если без экивоков, Эдита Станиславовна, — сказала я спокойно, — то, выходит, что братца-то прикончили вы!

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Это не совсем так, — поправила меня Кавалова. — Хотя юридически вы, наверное, правы… Итак, теперь вам осталось назвать сумму, которую вы хотите получить за молчание. Я готова заплатить любую — в разумных пределах, конечно, — все-таки сейф Адама Станиславовича не бездонная бочка. И потом… еще одна небольшая деталь — расплатиться с вами я смогу не раньше, чем вступлю в права наследования. Надеюсь, вы правильно поймете эту маленькую задержку? Это те трудности, которые от меня не зависят. Но ваша доля будет храниться надежней, чем в швейцарском банке, — насчет этого будьте уверены!

Она залпом выпила свой джин и выжидательно уставилась на меня. Я тоже некоторое время разглядывала ее с неприкрытым любопытством, а потом сказала:

— А вы все-таки великая актриса, Эдита Станиславовна! Так ровно отыграть роль простушки, довольствующейся малым! Я ведь всерьез была уверена, что вы обожаете брата…

— Да, я морочила вам голову, как могла, — согласилась Кавалова. — Все надеялась, что вы отстанете от нас с Виктором. Пыталась завязать с вами дружбу. Может быть, зря… А насчет Адама… Он действительно был жаден до неприличия. Я пахала на него с юных лет, делила риск, если хотите… Он отделывался от меня жалкими грошами. Мой муж озвучивал мои мысли, а вы об этом не догадывались! По правде сказать, решение экспроприировать капиталы Адама созрело у меня давно. Ну посудите сами — влачить жалкую жизнь, когда рядом сотни тысяч долларов! Ждать его смерти? Но я уже и сама немолода. Зачем мне деньги, когда я стану немощной старухой? Вы чувствуете, какая гримаса судьбы? Это просто шекспировская трагедия! Быть на расстоянии вытянутой руки от счастья и не сметь к нему прикоснуться! Это почти так же больно, как терять молодость, поверьте мне!

— Почему же вы ждали так долго? — спросила я.

— О-о! Вы думаете, на это так просто решиться? — воскликнула Эдита Станиславовна. — Да еще с моим братом, с его патологической подозрительностью и осторожностью! Малейшая оплошность нас погубила бы. К счастью, подвернулся Пашков. Его энергия и нахальство сыграли большую роль. У него мозг был устроен как раз в том направлении — это был хищник чистой воды. Он привык догонять и хватать. Львиная доля в осуществлении плана — его. К сожалению, ему не повезло… — Она тонко улыбнулась и добавила: — Впрочем, ему в любом случае не повезло бы…

— Его судьба была предрешена? — догадалась я.

— Да, разумеется, — спокойно ответила Кавалова. — Такие люди всегда плохо кончают. Они не умеют вовремя остановиться. Представляете, этот мерзавец собирался забрать все себе! Мол, с нас и магазина достаточно! Он смеялся нам в лицо — говорил, что нам же еще лучше, меньше подозрений. Удивительно циничный тип! Я его терпела, потому что он был необходим. Он замечательно умел находить язык со всякой шпаной и организатор был отменный. В своем кругу, конечно. Это он придумал психическую атаку на Адама. Подговаривал всякую шваль бить витрины, ломиться в магазин по ночам… С Гороховым он немного прокололся, увлекся… Понадеялся, что у того хватит ума сбежать. Но в конечном итоге все образовалось как нельзя лучше. Адам не выдержал давления и отключил сигнализацию. Я знала, что у нас есть два-три дня. Ключи все были уже готовы — я давно сделала слепки. Оставалось только пустить их в ход. Пашков сделал бы все без труда. Он был готов. Намеревался забрать все ценности и раствориться в морской дали… Уже билет купил. Не знаю, догадывался ли он, что мы не собираемся оставаться в дураках… Но мы с Виктором все продумали. Даже кандидатуру нашли — кто должен имитировать отъезд Пашкова в Москву.

— Бертольдова, — вставила я.

— Совершенно верно, — кивнула Кавалова. — Мы с Виктором давно к нему присматривались. Отчаянной смелости человек, но ужасно непрактичный. Запутался в долгах, настроил против себя серьезных людей… Нам он тоже был кое-что должен, — как бы между прочим добавила Эдита Станиславовна.

— Как порядочные люди, вы, конечно, намекнули ему, что долг платежом красен? — насмешливо спросила я.

— Вы угадали, — не замечая насмешки, сказала Кавалова. — Разумеется, мы никак не рассчитывали, что Бертольдову придется выполнить грязную работу. Для этого он нам казался, гм… слабоват. Но жизнь распорядилась иначе. Двадцать третьего числа, когда все должно было произойти, Пашков вдруг не явился к нам в положенное время. Мы с Виктором обеспокоились не на шутку — решили, что он задумал нас кинуть. Помчались к нему домой — у нас были ключи от его квартиры. А там нас ждал сюрприз! Представляете, прямо за дверью мы нашли труп Пашкова с пулей в сердце! Меня чуть удар не хватил.

— Ага, вот почему у Виктора Алексеевича сердечко прихватило! — сочувственно сказала я. — Эта пуля задела и его!

— Напрасно вы иронизируете! — строго сказала Эдита Станиславовна. — В первый момент нам показалось, что все погибло. Говорю, это был настоящий удар! Ни я, ни Виктор для выполнения главной части плана не годились. Ведь достаточно кому-то случайно заметить нас в районе магазина, и все пойдет прахом! Нет, на момент преступления мы должны были обеспечить себе железное алиби. Здесь нельзя было ошибиться. А ведь у нас оставалось максимум два дня! К тому же — проблема с трупом.

— Вас не удивило, что Пашкова убили? — поинтересовалась я.

— Скорее, огорчило, — сказала Кавалова. — Удивления особенного не было. Я же говорила, что такие люди плохо кончают. Наверное, он не расплатился с кем-то из шпаны, пожадничал, и его в отместку пристрелили.

— Вы поразительно прозорливы, — с уважением заметила я. — Отдаю должное вашему интеллекту. Пашкова, действительно, убили примерно по этим мотивам. Это сделал Горохов. Но не столько из-за денег, сколько от обиды. Оказывается, он знал Пашкова мальчишкой, и тот казался ему образцом мужчины. Но не смог, так сказать, удержать планку — за что и поплатился.

— Ну вот видите! — с удовлетворением сказала Эдита Станиславовна. — Самоуверенный дурак, вообразивший себя суперменом… Так нас подвести!

Она сокрушалась из-за «коварства» Пашкова так искренне, словно не она собиралась сама отправить его на тот свет, когда он будет не нужен.

— Хорошо, мы уже с мужем продумали, как избавиться от кузена, — доверительно продолжила Кавалова. — Правда, пришлось делать это днем раньше и в спешном порядке. Не оставлять же такую улику! Для всех Игорь Николаевич должен был быть далеко-далеко — в синем море… Пришлось срочно вызывать Бертольдова. Вместе с мужем они грузили на машину холодильник…

— Холодильник? — переспросила я.

— Ну да! У Пашкова стоял прекрасный холодильник. Увы, пришлось им пожертвовать. Однако игра стоила свеч. Кому пришло бы в голову осматривать холодильник, привязанный на крышу «Жигулей»?

— Вы спрятали труп в холодильник! — догадалась я.

— Вот именно! — торжествующе объявила Кавалова. — Он идеально там поместился. Правда, пришлось потрудиться, но, знаете, мой муж — физически очень сильный человек — хотя сразу этого не подумаешь, правда? И Бертольдова бог силой не обидел. Они прекрасно справились.

— И где же сейчас… этот холодильник? — с запинкой проговорила я.

— Ни за что не догадаетесь! — прищурилась Кавалова. — Он в надежном месте. Покоится в одном карьере, далеко отсюда. Все было тщательно продумано — мы сбросили холодильник в карьер, а Бертольдов пороховой шашкой взорвал один из склонов. Все засыпано толстенным слоем глины — никто и не подумает, что там погребен человек.

— Вот, значит, где вы пропадали чуть ли не целые сутки! — сказала я.

— Да, нам пришлось повозиться, — кивнула Эдита Станиславовна. — Но главной проблемы мы не решили… И тогда я решила рискнуть. Я прямо предложила Бертольдову заменить Пашкова. Сначала он заартачился. Сказал, что мы об этом не договаривались, что он не может… Пришлось напомнить, что ему вот-вот самому отвинтят голову кредиторы и что теперь он все равно соучастник и за скрытие трупа его по головке не погладят… В общем, после долгих препирательств он сдался. В принципе, он почти ничем не рисковал — все было продумано. Кто мог знать, что мой идиот-братец приютит своего беглого соседа? И опять-таки судьба была на нашей стороне. Вышло даже лучше, чем мы предполагали. У следствия есть убийца, и нам ничего не надо похищать — все само теперь плывет в руки. Немного терпения, и все, о чем мы мечтали, исполнится.

— Интересно, и о чем вы все-таки мечтали, Эдита Станиславовна? — спросила я.

Кавалова таинственно улыбнулась.

— О, у меня есть оригинальная идея, милочка! — сказала она проникновенно. — Я вернусь в Литву. Теперь это свободная страна, и там уважают богатых людей. У меня будет свой хутор. Но, знаете, не простой, а настоящее поместье! Где-нибудь на краю хвойного леса… Я заведу большое хозяйство. И еще буду много путешествовать. Поеду по Европе — Париж, Барселона, Венеция… Может быть, заведу себе молодого любовника, — хитро прищурилась она.

— Неужели у Адама Станиславовича было так много денег? — спросила я. — Но ведь вам еще нужно расплатиться со мной, с Бертольдовым…

— О, насчет Бертольдова не беспокойтесь, — сказала Кавалова. — Это не так обременительно, как кажется. Экстремалы так часто погибают! То парашют не раскрылся, то тормоза отказали… С Бертольдовым мы разберемся! Давайте лучше подумаем о нас с вами. Как видите, я была с вами предельно откровенной и рассчитываю на ваше ответное движение. Мы должны двигаться навстречу друг другу!

— Несомненно, — согласилась я. — До сих пор мы именно так и двигались, как мне кажется.

— Да, вы доставили нам массу хлопот! — призналась Кавалова. — Правда, муж сначала не принимал вас всерьез. Но я сразу поняла, что с вами нужно держать ухо востро. А уж когда вы похитили у меня фотографию из альбома — я поняла, что становится по-настоящему жарко!

— Неужели ваша девочка, Настя, была посвящена в ваши планы? — перебила ее я.

— Ну что вы! Как вы могли подумать! — с негодованием воскликнула Кавалова. — Это чистое, невинное дитя! Просто я строго предупредила ее, что она должна тут же сообщить мне о каждом, кто появится в квартире Игоря Николаевича…

— Понятно, — сказала я. — И когда вы узнали, что я появилась…

— Да, я поняла, что пора действовать, — просто сказала Кавалова. — Иначе вы бог знает чего натворите.

— Значит, вы платите мне за молчание? — задумчиво проговорила я. — Ну, а на тот случай, если я откажусь, у вас имеется план?

— Не хочу вас пугать, — заботливо сказала Эдита Станиславовна. — Но такой план есть. А в карьере места еще много…

— Но ведь может получиться так, что я сейчас дам согласие…

— А потом передумаете? — подхватила Кавалова. — Мы это предусмотрели. Мы лишим вас такой возможности. Вы должны будете написать расписку…

— Расписку? Какую расписку?

— Я все объясню, — сказала Эдита Станиславовна, поднимаясь. — Вы не могли бы принести листочек бумаги и ручку?

— Да, конечно, — сказала я. — Одну минуту…

Я побледнела. Внезапно у меня из головы вылетели и Эдита Станиславовна, и ее козни, и тот дьявольский договор, который она собиралась со мной заключить. Я вдруг поняла, что забыла выключить воду в ванной. Это была катастрофа. У меня не функционирует труба, которая ограничивает уровень воды, и поэтому нужно быть начеку, когда наполняешь ванну. Теперь там наверняка полкомнаты воды, и она продолжает прибывать. Сама ванная герметична, но стоит открыть дверь…

— Какая идиотка! — простонала я, бросаясь к ванной.

Добежать мне не удалось. Вдруг что-то обрушилось на меня сверху — тяжелое, как молот. Мне показалось, что голова моя лопнула, как мыльный пузырь, и я перестала существовать.

Глава XVIII

Первое, что я увидела, — белоснежную гладь укрывавшего меня одеяла. Но руки, вытянутые поверх этого одеяла, никак не могли быть моими — высохшие, бледные и неподвижные, как у покойника. К тому же в левую была вставлена толстенная стальная игла, перехваченная для надежности полоской лейкопластыря. От иглы вверх уходила прозрачная трубка, в которую что-то капало.

«Любопытно, чьи это руки», — тупо подумала я.

В голове у меня стоял непрекращающийся гул, точно на бойком перекрестке в час пик. И еще я физически ощущала каждый толчок крови в сосудах. В горле жгло и царапало, точно я наглоталась песку. Ужасно хотелось пить. Сейчас я, наверное, жизнь бы променяла на глоток воды.

Однако мысль о воде вызвала у меня тревожное чувство. С водой была связана какая-то опасность. Я никак не могла вспомнить, в чем дело, но от одного слова «вода» у меня начинало колотиться сердце.

Вообще думать — с этим у меня получалось плохо. Мое сознание словно распалось на отдельные фрагменты — в некоторых еще бурлила какая-то жизнь, но большинство превратилось в загадочные черные пятна. Это напоминало мне ситуацию с зависшим компьютером. Мне была нужна перегрузка, но некому было нажать на нужную кнопку.

Мне хотелось позвать кого-нибудь на помощь, но из моего пересохшего горла вырвался только стон — такой слабый, что я сама не была уверена, что слышала его.

Однако мои усилия не остались без внимания. Рядом произошло какое-то движение, пронесся ветерок с едва уловимым ароматом духов, и надо мной вдруг склонилось симпатичное серьезное личико медсестры. То, что это была именно медсестра, я все-таки сообразила и очень этому обрадовалась.

Девушка, склонившаяся надо мной, тоже, кажется, обрадовалась. Ее лицо просветлело, и она негромко сказала куда-то в сторону:

— Виталий Сергеевич! Бойкова пришла в себя! — Голос у нее был чистый и звонкий, с забавными капризными интонациями — наверное, в свободное от работы время она была ужасной кокеткой.

Мне захотелось рассмотреть девушку получше, но она вдруг исчезла, а на ее месте объявился мужчина лет под сорок — вероятно, тот самый Виталий Сергеевич — в белом халате и шапочке врача.

Он расположился по-хозяйски — придвинул стул и опустился на него, одновременно положив тяжелую ладонь на ту худую постороннюю руку, что лежала поверх одеяла. Рука все-таки оказалась моей собственной. Я слабо улыбнулась.

— Ну! Мы уже улыбаемся! — удовлетворенно прогудел Виталий Сергеевич, сам обнажая в улыбке два ряда великолепных сверкающих зубов, которыми можно было грызть орехи. — Вот и чудесно! Значит, будем поправляться!

— Доктор, а что со мной? — прошелестела я.

Виталий Сергеевич слегка поднял брови — его доброе полноватое лицо с ямочкой на подбородке приняло озабоченное выражение.

— А мы, что же, ничего не помним? — ласково спросил он и поспешно добавил: — Не нужно разговаривать! Если хотите сказать «да» — моргните один раз, если «нет» — два, договорились?

Я послушно моргнула и тут же сказала:

— Действительно, какой-то провал, доктор! Ни черта не могу вспомнить! В голове сплошной шум…

Виталий Сергеевич укоризненно развел руками.

— Ну вот! Мы же договорились! Так не пойдет, голубушка! Вам сейчас пока не следует напрягаться. Это совсем нежелательно.

— Да я и не напрягаюсь, — пробормотала я. — То есть ужасно напрягаюсь! А вспомнить ничего не могу!

— А может быть, и не нужно? — добродушно воркотнул доктор.

— Нужно, — возразила я. — Иначе я буду все время нервничать.

— Гм, — с сомнением произнес Виталий Сергеевич. — Нервничать не надо. Это вообще вредно — нервничать. Как народ говорит? Народ правильно говорит — все болезни от нервов! Покой! Покой прежде всего…

— Какой тут покой! — обиженно сказала я. — Теперь я вся издергаюсь…

— Ну, хорошо, а как вас зовут — вы помните? — с интересом спросил врач. — Адрес, где работаете, какой сейчас год?

— Да плевать, какой сейчас год! — с досадой ответила я. — Моя фамилия Бойкова… Но дело не в этом. Я почему-то с ужасом думаю про воду. Я что — утонула, доктор?

Виталий Сергеевич задумчиво потер подбородок.

— Нет, ну что вы! — рассудительно заметил он. — Довольно смелая мысль… Нет, у вас тяжелое сотрясение мозга. К сожалению, вы получили черепно-мозговую травму. Грубо говоря, вас ударили по голове чугунной гантелей. К счастью, удар пришелся немножко по касательной… Знаете, немножко левее — и результат мог быть очень плачевным. Можете считать, что вам повезло — костных повреждений, кажется, нет… Кровоизлияния тоже. Думаю, недельки через две встанете на ноги…

— Ничего себе! — потрясенно прошептала я. — Доктор, а кто меня? Гантелей?

Виталий Сергеевич выражением лица и жестами изобразил свою полнейшую некомпетентность в данном вопросе, насмешливо прибавил:

— Не могу знать! Какая-то женщина…

В голове у меня будто сверкнула молния.

— Все! — вскрикнула я. — Вспомнила!

Виталий Сергеевич с некоторой опаской посмотрел на меня и заметил:

— Вспомнили? Ну и чудненько… Значит, функции нашего мозга восстанавливаются благополучненько… Вот только подгонять себя не надо, не надо напрягаться…

Здесь на его лице вдруг нарисовался настоящий ужас, потому что я немедленно сделала попытку сесть. Виталий Сергеевич едва успел перехватить меня за плечи и зафиксировать в горизонтальном положении.

— Эт-то что такое! — строго прикрикнул он. — Чтобы больше такого не повторялось! Иначе я прикажу привязать вас к кровати! Только, понимаешь, очухаются и опять их на подвиги тянет… лежать!

— Да не могу я лежать! — плаксиво сказала я. — Мне срочно нужно позвонить, доктор! Это вопрос жизни и смерти!

— У вас сейчас только один вопрос, — категорически заявил Виталий Сергеевич. — Ре-а-би-ли-та-ци-я! Все остальное — побоку! И никаких возражений! Я этого не люблю. Вы дождетесь, что мне придется применить крайние меры!

Я беспомощно посмотрела на него.

— Ну, доктор! Виталий Сергеевич, миленький! — взмолилась я. — Зря, что ли, я по башке получила? Ведь это очень важно! Речь идет об очень серьезном преступлении…

— Не желаю слышать ни о каких преступлениях! — отрезал Виталий Сергеевич. — Тут у вас целая очередь выстроилась — следователи, прокуроры, коллеги по работе… Я всех отшил!

И пока не буду убежден, что вашему здоровью ничего не угрожает, никаких контактов!

Он поднялся и, погрозив мне пальцем, добавил:

— Юля! Ты слышишь меня? Добавь Бойковой два кубика реланиума немедленно! Ее возбуждение мне не нравится. Пусть побольше спит. Сон у нас — что? Правильно, лучшее лекарство!

Я еще пыталась протестовать и что-то объяснять, но Виталий Сергеевич был непреклонен. Кокетливая девушка Юля оказалась на редкость расторопной сестричкой — и через минуту два кубика транквилизатора уже растворялись в моей крови, ввергая меня в сонное оцепенение.

В таком почти растительном состоянии я пребывала до самого вечера. Я то спала, то просыпалась и безучастно глядела в потолок, не испытывая никаких желаний и волнений. Правда, гул в моей бедной голове сделался значительно тише и не так болезненно ощущалась пульсация крови. Вероятно, я действительно начинала поправляться.

А вечером, когда разошлись врачи, меня ждал сюрприз. Во-первых, дежурная медсестра не стала мучить меня уколами, ограничившись тем, что выдала мне пригоршню разноцветных таблеток. А во-вторых, когда все стихло, и я осталась в палате одна и принялась мучительно размышлять, хватит ли у меня сил, чтобы выползти в коридор и добраться до телефона, на пороге вдруг возникла странноватая фигура в неописуемом белом халате. В халат этого размера могло поместиться три такие фигуры как минимум. В руках фигура держала огромный пакет и термос, а с дверью управлялась ногами. При этом она чертыхалась на удивление знакомым шепотом.

— Маринка! — ахнула я.

Моя подруга подняла голову и просияла.

— Узнала! — с облегчением произнесла она и торопливо зашагала к кровати, путаясь в полах халата. — А мне наплели, что тебе отшибло память и вообще ты никакая! Уф!

Она с размаху уселась на постель и оглядела меня критическим взором. Глаза у Маринки были заплаканные, но разговаривала она нарочито бодрым тоном. — Да-а, вообще-то видок у тебя! — заключила она, закончив осмотр. — Ну, ничего, мы тебя поставим на ноги! Вот тут все мы скинулись, купили тебе пожрать. Представляю, как тут кормят! А здесь фрукты и сладости… В термосе кофе, — строго добавила она. — Конечно, это извращение — пить кофе из термоса, но я не уверена…

— Послушай! — перебила ее я. — Это все очень трогательно, но я абсолютно ничего не хочу. Меня от еды просто мутит. А кофе мне сейчас нельзя ни в каком виде. У меня высокое давление.

— Вот тебе на! — огорченно сказала Маринка. — Что же я скажу ребятам?

— Скажешь спасибо, — ответила я. — Что — не знаешь, что соврать? — Да, это верно, — согласилась Маринка. — Ну, а как ты вообще?

— Нормально, — сказала я. — Лучше объясни, как тебе удалось сюда проникнуть.

— Ужас! — вздохнула Маринка. — Пришлось подкупить столько должностных лиц! Мы хотели пройти всей шарашкой, но не вышло. Пустили только меня, потому что я самая маленькая, а в этом халате меня вообще незаметно. Зато все наши ждут внизу и передают тебе пламенный привет.

— Передашь им ответный.

— Само собой, — кивнула Маринка и неожиданно выпалила: — Но, между прочим, должна тебе сказать, что ты — редкостная свинья. Не обижайся, пожалуйста, потому что, кроме меня, тебе этого никто не скажет.

— Спасибо, — откликнулась я. — Ты умеешь утешить.

— А ты хочешь сказать, что я не права?! — возмутилась Маринка. — Только свиньи так поступают, как вы с Виктором. Образовали, понимаешь, антипартийную группировку. Хорошо еще, что ты так легко отделалась! Доктор сказал, сантиметром левее…

— Знаю-знаю, — поспешила сказать я. — Последствия могли быть непредсказуемыми. Но не вижу связи…

— А я вижу! — грозно произнесла Маринка. — Вы попытались подменить собой коллектив, и вот что из этого получилось!

— А что получилось! — спросила я. — Кстати, я так ведь до сих пор и не знаю, что получилось! Вот что — мне нужно срочно позвонить следователю! Или… уж и не знаю, может, ты сходишь к нему лично… В моей квартире должен быть диктофон…

— В твоей квартире! — саркастически воскликнула Маринка. — Ах да, ты же ничего не знаешь… — Она с сомнением посмотрела на меня и добавила: — Вообще-то мне не велели с тобой об этом говорить… Только о хорошем. Но ты женщина сильная…

— Господи, ты меня пугаешь! — вырвалось у меня. — Что произошло?!

Маринка шмыгнула носом и отвела глаза в сторону.

— А ну, вообще-то ничего особенного, — фальшиво бодрым тоном сказала она. — Но, когда ты поправишься, у тебя будут проблемы. Но ты не волнуйся, мы уже договорились, что все тебе поможем… Хотя ты и вела себя по-свински, — упрямо закончила она.

— Та-ак! — сказала я мрачно. — Кажется, я уже совсем здорова. Выкладывай, чем это вы собрались мне помогать, живо!

— Ну ладно, я расскажу все по порядку, чтобы тебе было понятно, — объявила Маринка. — Кстати, насчет диктофона не беспокойся — он уцелел и попал куда нужно — в прокуратуру, по-моему… А вообще, дело было так… В тот злосчастный вечер ты что сделала, когда пришла домой?

Я напрягла свой пылающий мозг.

— Что сделала?.. Ну, сняла плащ… Открыла воду в ванной…

— Вот! — торжествующе изрекла Маринка. — Открыть ты ее открыла, а закрывать ее должен был Пушкин… Между прочим, я сама такая, но у тебя ванна неисправна… В общем, про ванну ты начисто забыла, а тут к тебе пришла эта кикимора…

— Ее взяли? — взволнованно спросила я.

— Имей терпение! — отмахнулась Маринка. — Не сбивай меня, а то я что-нибудь забуду… Короче, вы так увлеченно болтали с этой грымзой, что ты все на свете прошлепала… Как ты вообще допустила, чтобы она шарахнула тебя гантелей?

— Если честно, — сказала я, — просто не ожидала. Такое поведение не вписывалось в образ, который сложился в моей голове. Я была уверена, что расправу должен творить мужчина. Не могла себе представить, что Эдита примется махать железяками.

— Вот-вот, а если бы ты предварительно посоветовалась хотя бы со мной… — туманно заметила Маринка, но после короткой паузы продолжила: — В общем, нет худа без добра. Когда ты вырубилась, эта тетка решила осмотреть для верности квартиру. Вообще-то тебя ждала жалкая участь — следователь сказал, что они с мужем собирались вывезти тебя куда-то за город и закопать в карьере. У них в машине лежал спальный мешок, в который тебя должны были упаковать для транспортировки. Мешок собирались привязать на верхний багажник — вместе с лопатами и граблями — вроде мирные дачники едут на свой загородный участок… Представляешь, как глупо ты выглядела бы на крыше «Жигулей» вместе с сельскохозяйственным инвентарем?

— Ну, не так уж и глупо, если бы меня упаковали аккуратно, — возразила я. — Однако ты рассказывай дальше!

— Но их зловещие планы разрушила твоя безалаберность! — восторженно сообщила Маринка. — Эта идиотка открыла дверь ванной комнаты, представляешь?! К тому моменту там, говорят, было тонны две воды… Кстати, кто тебе так подгонял двери? Не дашь адресочек мастера?.. Ну, ладно, это потом… Так вот, представь — ты открываешь обыкновенную дверь, а за ней две тонны горячей воды! Она очумела! Во-первых, она промокла по уши. Во-вторых, вода такая вещь — ее обратно не загонишь… Все это благолепие в одну минуту ухнуло вниз на соседей. Вместе с побелкой. Еще через минуту они мчались к тебе — «в неглиже» и в такой ярости, что только твое бедственное положение спасло тебя от расправы. Зато твоя тетка влипла по-черному! Такого поворота она и в страшном сне не ожидала — тут и твое окровавленное тело, и потоп, и десяток полуголых свидетелей, которые махом вышибли дверь… Она пыталась бежать, но куда там! Ее скрутили, а когда поняли, что она тяпнула тебя по голове, еще и хорошенько намяли ей бока… Все-таки соседи тебя уважают! — вздохнула Маринка.

— Да, с соседями у меня отношения теплые, — согласилась я. — Были. Ну, ладно! Так ты хочешь сказать, что гражданку Кавалову арестовали?

— Сразу же, — сказала Маринка. — Соседи вызвали ей милицию, а тебе «Скорую». Потом приехал следователь и нашел твой диктофон. Говорят, супруги молчали как рыбы, пока не послушали пленку.

— А потом?

— Потом сказали, что это была шутка и пленка не может служить доказательством. Но на следующий день откопали этот… холодильник, а через два дня задержали в Москве Бертолетова…

— Бертольдова, — поправила я.

— Короче, его взяли, и он во всем сознался. Нас тоже всех допрашивали, но, по-моему, путного ничего не добились.

Теперь придется тебе самой отдуваться! В другой раз будешь знать, как отрываться от коллектива!

Действительно, как только я поправилась, мне пришлось отдуваться по полной программе. Я столько времени проводила в кабинетах следователей, что до ремонта квартиры руки никак не доходили. Соседям я выплатила ущерб, но влезла в долги не хуже Бертольдова. Зато теперь душа моя была чиста, и я могла считать себя удовлетворенной.

Все участники этой истории получили по заслугам. Гражданка Кавалова отправилась за решетку на двенадцать лет. Ее муж сумел отвертеться от некоторых пунктов обвинения и получил всего три года. Главный исполнитель Бертольдов, учитывая искреннее раскаяние и помощь следствию, был осужден на десять лет. Теперь у них у всех будет время помечтать о независимости и красивой жизни.

Избежал суда Горохов. Психопатические черты личности сыграли с ним злую шутку — он поссорился с кем-то из приятелей и, получив с десяток ножевых ранений, тихо скончался на одной из «малин».

Зато Тимур Закреев, за которого я так переживала, мог теперь вздохнуть спокойно — клеймо убийцы с него было снято, а в тюрьму он отправлялся, так сказать, с чистой совестью.

Впрочем, благодарности от него я так и не дождалась. Мы встречались с ним на очной ставке, и по его обиженному тону мне показалось, что он всерьез рассчитывал, что я выгорожу его и по делу о телевизорах. Что поделаешь — аппетит приходит во время еды. Разумеется, я этого не сделала — не хотела брать нового греха на душу.

Content

Светлана Алешина
Грех на душу

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава ХI

Глава ХII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII