Авром Суцкевер

Избранные поэмы и стихотворения

В будущем году исполняется 95 лет Аврому Суцкеверу. Он — последний, еще живой, из великих еврейских поэтов ХХ века, писавших на идише. Перед ним — Галперн, Мани Лейб, Лейвик, Мангер, Зише Ландау, Квитко, Кулбак… За ним — никого. Во всяком случае — такого масштаба. А это масштаб Одена, Йейтса, Лорки, Рильке.

Умрет Суцкевер, умрет и эта поэзия. Постепенно, конечно.

Я перевел несколько больших циклов, поэм и стихотворений Суцкевера. Получилась книга. Она будет называться «Буквоцвет».

В этом посте — о Суцкевере. В следующих — его стихи.

Биография

Авром Суцкевер родился в 1913 г. в Сморгони. Его предки — раввины и ученые. После начала первой мировой войны семья бежала в Омск. Там в 1920 г. умер отец Суцкевера, и мать с детьми переехала в Вильно. Суцкевер учился в хедере, еврейско-польской гимназии, был вольнослушателем Виленского университета.

В 1927 г. начал писать стихи, сперва на иврите, позже на идише. В 1929 г. примкнул к литературной группе «Юнг Вилнэ» («Молодая Вильна»). Стал сотрудником виленского ИВО (Идише висеншафтлехе организацие) — института, занимающегося изучением идиша, еврейского фольклора, истории и культуры евреев диаспоры. В 30-е годы публиковался в нью-йоркском модернистском журнале «Ин зих» («В себе»). В 1937 г. в Варшаве вышла первая книга Суцкевера — «Лидэр» («Стихотворения»).

В 1941 г. с женой и матерью скрывался от нацистов, был арестован и отправлен в Виленское гетто. Вместе с коллегами по ИВО спасал от уничтожения ценные рукописи и книги из собрания института. Стал членом боевой организации гетто. В гетто погиб новорожденный сын Суцкевера, мать Суцкевера была расстреляна в Понарах.

В сентябре 1943 г. накануне ликвидации гетто Суцкевер и его жена Фрейдке в составе отряда участников сопротивления бежали из Варшавы в Нарочанские леса. По ходатайству Ильи Эренбурга в марте 1944 г. они были перевезены на военном самолете с партизанской базы в Москву. В Москве Суцкевер участвовал в работе Антифашистского еврейского комитета, познакомился с Борисом Пастернаком.

27 февраля 1946 г. выступал свидетелем обвинения на Нюрнбергском процессе.

В середине 1946 г. Суцкевер с женой уехали в Польшу, затем во Францию и Нидерланды. В конце 1946 г. Суцкевер участвовал в первом послевоенном сионистском конгрессе в Базеле, где познакомился с Голдой Меир, которая помогла ему, его жене и дочери Мирэле нелегально выехать в Израиль в сентябре 1947 г.

В 1948-49 гг. служил военным корреспондентом в частях израильской армии, освобождавших Негев («Лисы Негева»).

В 1949 г. стал главным редактором ежеквартального журнала «Ди голдене кейт» («Золотая цепь»), который продолжает играть важную роль в развитии литературы на идише.

Стихи и проза Суцкевера переведены на многие языки. Он лауреат премии Ицика Мангера (1969), премии главы правительства Израиля (1976), государственной премии Израиля (1985).

Интервью Аврома Суцкевера журналу «Топлпункт» (Тель-Авив, 2001).

Берет интервью израильский писатель Яков Бесер.

Перевод с идиша и комментарии Александра Френкеля.

— Когда я начал писать по-древнееврейски, то еще не знал, что существует поэзия на идише. Мне было где-то лет 12, когда я подружился с удивительным поэтом Лейзером Волфом — он был моим лучшим другом, мы познакомились во время игры в футбол. Он был необыкновенным поэтом, второго такого, по моему мнению, не было. Он как-то написал 1001 стихотворение за один месяц. Среди них были гениальные стихи. Конечно, были и слабые. Когда я узнал, что он пишет стихи, то сказал ему: «Покажи, что ты пишешь». Короче, он прочитал мне свои стихи, и я почувствовал, что это что-то такое, что имеет прямое отношение ко мне. Он уже тогда публиковал свои стихи в «Вилнер тог». Я осознал самого себя благодаря дружбе с ним. Он «включил» меня, пробил стекло… Вы слышали это имя? О Лейзере Волфе мало написано.

— Да, слышал, читал о нем в журнале «Ди голдене кейт». Кроме того, я читал его стихи в антологии идишской поэзии.

— Да, я писал о нем. У меня есть книга его стихов. Он был небожителем. Мы жили на одной улице, в соседних домах. Он был из очень бедной семьи. Необъяснимо было, откуда у него столько знаний, интуиции, столько таланта. Я почувствовал, что это имеет отношение ко мне — не то, как он писал, а поэзия вообще. Между прочим, еврейские писатели в Москве, в 1939 году, когда он бежал от войны, его приняли. Маркиш выбил для него помощь, написал о нем статью. Между прочим, стихи, которые он писал в России, были уже другими, но это уже влияние того дурацкого времени, если можно так его назвать. Несомненно, в Лейзере была гениальность. Залман Рейзен был так восхищен его стихами, написанными к 15–16 годам, что стал публиковать их в «Вилнер тог». Он входил в «Юнг Вилне», позже я тоже вошел в «Юнг Вилне». На вечерах «Юнг Вилне» он играл первую скрипку. Никому не доставалось столько аплодисментов. Он умер от голода в России… [Поэт Лейзер Волф (1910–1943) умер от истощения в колхозе возле города Шахрисабз в Узбекистане, где находился в эвакуации.]

Он оказал на меня влияние — человеческое, дружеское, и благодаря ему я пришел к идишской поэзии. Я учился в ивритско-польской гимназии. Гимназия меня не интересовала. На занятиях я, бывало, писал стишки и все такое. Влияние на меня Лейзера Волфа было сильным. Позже, много позже, когда я подружился с Мангером в Варшаве, тот, со своим необычайным чутьем, тоже был очарован Лейзером Волфом. Мангер вспомнил и о нем, когда написал обо мне. Он написал о нем: Лейзер Волф — имя мясника, а душа поэта [Имеется в виду мясник Лейзер-Волф, грубиян и невежа, герой цикла рассказов Шолом-Алейхема «Тевье-молочник».].

— Его стихи сохранились?

— Конечно. Книга, которая называется «Шварце перл»(«Черный жемчуг»). Эта книга обладает большими достоинствами и большими недостатками. Он не чувствовал разницу между великим стихотворением и заурядным. В этой книге есть великие стихи, но есть и малоценные.

— На вас оказали влияние и польские поэты, Норвид и Милош, например.

— Я сейчас скажу об этом. Участники «Юнг Вилне» были не слишком близки между собой. Поди объясни теперь причины! Трудно. Но Лейзер Волф и Шимшон Кахан были моими ближайшими друзьями. Шимшон Кахан был редким человеком. Влюбленным в идишскую литературу. Большим знатоком поэзии, большим эстетом. Он переводил с цыганского на идиш и в самый канун войны подготовил книгу стихов в переводе с цыганского на идиш. Как называлась та книга? Сейчас вспомню. Книга называлась «Голдене поткевес»(«Золотые подковы»). Она сгорела с ним вместе. [Поэт Шимшон Кахан погиб в Понарах в июле 1941 года.]

Залман Рейзен о нем писал, что он превосходный журналист, но его поэтический талант еще сильнее. Они оба были моими лучшими друзьями.

Не хотел бы выглядеть тщеславным, но в Вильне мне было слишком тесно, так я тогда думал. Навыпрашивал я пару грошей, ну то есть моя мама их мне дала из тех денег, что получила от брата из Америки. Она очень в меня верила. Я поехал в Варшаву, не зная там ни души. Думал, что судьба сама куда-нибудь да выведет. Познакомился с Тувимом. Знакомство с ним сыграло решающую роль в моей жизни.

— Вы его любили? Я имею в виду его поэзию?

— Любил, но Лесьмян был мне гораздо ближе. Из поляков именно он был моим поэтом. Гениальный поэт, несомненно. Когда я вернулся в Вильну и рассказал о Лесьмяне, никто там о нем не знал. Тувим был виртуозом языка. Он зарядил поэзию огнем. В известном смысле он перекликался с Пушкиным. Его переводы из пушкинской поэзии лучшие и до сего дня. В 1939 и 1940 годах русские заняли Вильну и заняли часть Польши. Заняли и отдали (имеется в виду Вильнюс, который был передан литовцам), кидались странами, как я в свое время кидался мячиками. Тувим вошел в круг пламенных сторонников советской идеи и сталинизма. Он умер в пятьдесят с чем-то лет. Смерть оказала ему милость… Он поехал куда-то выступать с лекцией и простудился. Его смерть мне не ясна. Смерть вообще неясная штука. И смерть Тувима мне не ясна. У меня о ней разные мысли. Не хочу сейчас об этом говорить. Его большому таланту завидовали. Те, кто не входил в его группу. Его группа — это он, Слонимский и Яструн. Яструн был, так сказать, из второго ряда, он боготворил Тувима. Как поэт он почти не проявил себя. Он был, в основном, переводчиком. Он много переводил из мировой поэзии. В эту группу входил также Слонимский. Вы ведь знаете польскую поэзию, он был хорошим поэтом, я его любил. Он совершил самоубийство в Нью-Йорке, бросился вниз с 30-этажного дома. [Здесь память подводит Суцкевера. Самоубийство в Нью-Йорке на самом деле совершил другой участник основанной Тувимом и Слонимским поэтической группы «Скамандр» — Ян Лехонь (1899–1956), который жил в США с 1940 года. Антоний Слонимский (1895–1976) родился и умер в Варшаве. Поэт, эссеист, переводчик Мечислав Яструн (1903–1983) в группу «Скамандр» не входил.] С Тувимом произошло чудо и произошло несчастье. Чудо в том, что во время своего изгнания он был в Америке, кажется, и там написал большую поэму «Цветы Польши», и именно это — то, что было написано им в изгнании, — это останется. В Польше, он сам это знал, его поезд сошел куда-то с рельс… Как мог Тувим, такой свободный дух, попасть в сталинистские руки? Однако он писал стихи о Сталине, и это была его смерть. Это его убило.

— Я помню его последнее стихотворение после смерти Сталина, написанное в декабре.

— Тувим, который боролся с антисемитами и всякой прочей мерзостью, не боялся никого; Пилсудского не боялся, но испугался графоманов за своей спиной. Тувим умер от несвободы, к которой сам себя принудил. Так думал и его близкий друг, Брандштеттер. Я с ним встречался в Варшаве — кажется, он крестился. Страх перед сталинизмом был большим. Слава Богу, что я его не испытал. И Пушкин никого не боялся, и он умер не своей смертью, и Лермонтов. Смерть мстит величайшим поэтам России. Два года мы с Фрейдкой жили в Москве, но мы были свободны.

— Вы были в то время связаны с Антифашистским комитетом?

— Конечно. Не хочу хвастаться, но не было еще одного подобного случая в истории, чтобы в годы войны послали специальный самолет — как за мной и Фрейдкой. Мы были в Нарочанских лесах, далеко от фронта, окруженные немецкими армиями, и на глазах у нас обоих этот самолет загорелся. Мне это трудно рассказывать… Самолет подбили немцы. Столб огня упал на сарай, к которому мы шли. Сгорело 12 человек. Я думал, что мир закончился для меня вместе Со всеми моими мечтами. Я помню только, что какая-то женщина отвела нас в каменный амбар, чтобы там мы дожидались прибытия другого самолета. Связистка нас успокоила, рассказала, что самолет с людьми сгорел, но у нее есть сообщение, что послали второй самолет. Через пару часов приземлился маленький самолет У-2. Он был такой маленький, что Фрейдку пришлось привязать к моим ногам, чтобы она не выпала. Так, Фрейдка? (Всё правда, — отвечает Фрейдка.) В самолете было маленькое окошко, и я через него видел, как по нам все время стреляли. «Не смотри», — просила меня Фрейдка. Но я все равно смотрел, хотел увидеть свою смерть… Когда мы приземлились на русской территории, Фрейдка наклонилась и поцеловала землю. Первый вопрос был: кого мы бы хотели видеть? Первой ответила Фрейдка, что она хочет видеть Бергельсона; я сказал, что хотел бы видеть Маркиша. На чем я остановился? Да, давайте я расскажу о своей «значительности» — о том, как я прибыл в Москву. (Фотограф, Дина, которая снимает только писателей и поэтов, приехала фотографировать Суцкевера.) Я вам уже рассказывал, что будучи в Варшаве, встречался с Тувимом. Как звали того художника, Фрейдка? У меня сохранился от него замечательный портрет. Я больше дружил с художниками, чем с поэтами. Я сейчас вспомню его имя, он был близким другом И. И. Трунка. [По всей видимости, речь идет о художнике Янкле Адлере (1885–1949). Первый поэтический сборник Суцкевера «Лидер» («Стихотворения»; Варшава, 1937) включал выполненный Адлером портрет молодого поэта.]

Он очень любил поэзию, а я очень любил живопись. Всю жизнь. Как-то гуляем мы с ним по Варшаве, а он дружил со всем варшавским художественным миром, и заходим в знаменитое кафе — как оно называлось? Может быть, вы знаете? Знаменитое кафе в Варшаве, где собирались поэты… Я потерял память, мне уже 88 лет. В свое время я говорил: у меня хорошая память, потому что у меня нет сил, чтобы забыть. Да, заводит он меня в кафе Замянского, куда заходили самые известные польские поэты. Сижу я со своим товарищем — я скоро вспомню его имя — вдруг открывается дверь и появляется человек, выделяющийся среди всех, — мой товарищ указывает на него и говорит мне: «Это — Тувим». Тувим подошел к моему товарищу, они обнялись и поздоровались на польский манер, он меня представил и одновременно попросил, чтобы я прочитал Тувиму стихотворение, которое ранее уже ему читал. Стихотворение называлось «Цвей райтерс» («Два всадника») и вошло в мою первую книгу стихов. Я прочитал, Тувим меня оглядел, хлопнул по плечу и сказал мне: «Шветны верш» (прекрасное стихотворение), и вышел. Этот хлопок по плечу в известном смысле, можно сказать, произвел толчок в моей судьбе. Как? Это был целый ряд случайностей, которые позже сплелись, когда я прибыл в Москву на маленьком самолетике. Эренбург был одним из тех, кто заинтересовался мной. Как? Еще из гетто я переслал через партизана, пришедшего в гетто из леса, свою поэму «Кол нидрей», написанную когда немцы уже были в Вильне. Все вещи уже были выброшены в окна, и моя мама стояла с молитвенником «Корбн-минхе» в руках и плакала (эти слова Суцкевер произносит плачущим голосом) — все годы у меня комплекс мамы. На чем я остановился?

— На Эренбурге.

— Была в Вильне такая присказка: «Чего Бог хочет?». Бог захотел, чтобы при встрече Эренбурга с Тувимом — они были друзьями — он спросил, как обстоят дела в Польше с поэзией. Тувим ответил, что новых сил не видит, но познакомился с молодым еврейским поэтом и был воодушевлен стихами, которые тот читал, а фамилия поэта — Суцкевер. У Эренбурга была феноменальная память. Когда он узнал через партизанские связи, что я нахожусь в Виленском гетто, то связался с литовскими кругами в Москве, прежде всего с президентом Юстасом Палецкисом. Я его знал еще с того времени, когда Вильну передали Литве. Я с ним крепко подружился и говорил с ним по-еврейски. Он знал идиш, литовский президент. Между прочим, пару лет назад приходил к нам его сын, он выглядел точно как отец… Да, напомните мне еще раз, на чем я остановился?

— На литовском президенте.

— Юстас Палецкис дружил с Эренбургом в Москве, он был там президентом правительства в изгнании. Я в то время находился в Виленском гетто, но имел связи с лесом. Я был уверен, что погибну и что все мои близкие и друзья погибнут. Я тогда думал, что срединного пути нет. Или придут черти, или ангелы, чтобы прибрать меня. Пришли и те, и другие. В Виленское гетто пришел ангел из леса, еврейский партизан. Шике Гертман его звали, я отдал ему свою поэму «Кол нидрей» и просил ее передать, если он сможет, Палецкису, президенту Литвы в Москве. Партизан вернулся в лес, примерно в 120 километрах от Вильны, в Нарочанский лес, недалеко от Кобыльника — Кульбак упоминает местечко Кобыльник в своей поэме «Район» («Белоруссия») [Поэт и драматург Мойше Кульбак (1896–1940) родился в том же местечке, что и Суцкевер, — в Сморгони Виленской губернии. С конца 1920-х годов он жил в СССР, был репрессирован в 1937 году и умер в ГУЛАГе.]. «Кол нидрей» дошла до Палецкиса. Он тогда был связан с евреями, искал поддержки у евреев, потому что знал, какую ужасную роль играли литовцы во время немецкой оккупации. Короче говоря, когда я прибыл в Москву, меня литовцы «заобнимали». С Палецкисом я был уже раньше знаком, мы вновь сблизились, очень благородный человек. Президент, который писал стихи. Он переводил мои стихи с идиша на литовский. Мне было жаль его, жаль, что ему приходится стыдиться за свой народ, к тому же он многое для меня сделал. И он рассказал обо мне Эренбургу. Эренбург был в моих глазах интереснейшим писателем, я о нем писал. Он меня просил читать ему стихи на иврите. Я ему рассказал, что учился в ивритской гимназии, и читал ему наизусть строки из баллады Черняховского. Он был в восторге. «Я не могу освободиться от волшебства ивритских звуков», — часто говорил он мне. Он мне читал свои стихи по-русски.

— Свои юношеские стихи?

— Нет, юношеские его стихи — это другое дело, но тогда он написал «Стихи о войне», была у него такая книжка стихов, помните?

— Да, помню, еврейские мотивы, у него там есть стихотворение «Мать мою звали по имени — Хана».

— Я перевел это его стихотворение на идиш. То, что о нем пишут здесь, я не принимаю. Я очень любил Эренбурга раньше, люблю и теперь.

— Вы также встречались с Пастернаком?

— Да, я написал стихотворение об этом. Вы не читали? Жаль, это из моих лучших стихотворений.

[О Пастернаке, кстати, вот: на челке кучерявой

Московский первый снег. На шее красный шарфик.

Вошел как Пушкин… Что-то он, похоже, понимает.

А снег не тает.

Его рука в моей руке. Он пальцы, будто ключик,

Мне отдает. В его глазах, напротив, — сила

И страх: «Читайте дальше. Мне слов, мне отзвуков хватает».

А снег не тает.

И я читаю угольки, спасенные из ада:

«А реге из гефалн ви а штерн». Ему тут непонятно

А реге. Он остановить его не успевает.

А снег не тает.

В его зрачках блестящих, черно-мраморных и влажных

«Мгновенье падает звездой» и русского поэта

Звездою желтой на мгновенье награждает.

А снег не тает. — Перевод И. Булатовского]

Он перевел одно мое стихотворение, но я его до сих пор так и не нашел. У меня было четыре встречи с Пастернаком…

Однако давайте закончим с Эренбургом. За все, что Эренбург для меня сделал, я не мог и десятой доли отплатить. Я перевел его «Стихи о войне». Что еще? Когда он приехал из Москвы в Вильну, после освобождения, первые слова, которые он мне сказал, были: «Если бы я мог, я бы на своих руках перенес Вильнюс в Россию». Он был восхищен городом, и еврейские партизаны приняли его с радостью.

Трогательная вещь. Когда он приехал в Вильну, его хотели арестовать, а кто были патрульными в Вильне? Еврейские юноши и девушки, бывшие партизаны. Когда они услышали, что это Эренбург, то расплакались от радости. Я был с ним очень близок и даже советовался с ним. Давайте я вам расскажу… секрет. Я где-то пишу об этом. Мне запала в голову сумасшедшая идея… Не единственная… Я хотел застрелить Геринга, когда меня сделали свидетелем на Нюрнбергском процессе… Это было ночью, я помню, как будто пришел ко мне ангел и сказал: «Застрели Геринга», и это вселилось в меня, как дибук. Я об этом никому не рассказал, никому. Я составил план, узнал кто где будет сидеть. Позднее я увидел, что они действительно сидели так, как у меня было нарисовано. Даже сейчас я смог бы с закрытыми глазами нарисовать где каждый из них сидел. У меня был револьвер, партизанский револьвер, мне хватило ума его не сдать, он остался у меня. Я его застрелю, так я решил. Что мне сделают? — так я самонадеянно думал.

— Вы искренне верили, что сможете это сделать?

— Да, что за вопрос? Я едва не сошел с ума, так был захвачен этой мыслью, как одержимый стал. Это действительно немецкое слово — «одержимость» [В оригинале «Базеснкайт» — одержимость (идиш)]. Я не могу это передать, это такое временное сумасшествие… Там будут стоять американские охранники, но я пройду, и между первым охранником и вторым я выпущу в него пулю, и всё… Меня схватят, меня расстреляют, это не имеет значения. Благодаря дружбе с Эренбургом, мне пришла в голову мысль проверить свой план на близком человеке и посмотреть, как это на него подействует. Лучшего выбора, чем Эренбург, нельзя было и представить, но открыто я ему всего не рас- сказал. Но у него была умная голова, он сразу понял, что я задумал. Я пришел к нему прощаться, я тогда часто к нему приходил, потому что его дочь Ирина меня рисовала, она была художницей [Суцкевер не точен. Дочь Эренбурга Ирина не была художницей. Вероятно, его портрет писала жена писателя Л. М. Козинцева-Эренбург]. (Служанке: Елена, подай что-нибудь вкусное к столу!)

— Спасибо, ничего не нужно.

— Пришел я к Эренбургу прощаться, посмотрел он так на меня, у него был необычный взгляд, по- верх очков, и как он взглянет на человека, так сразу узнаёт, что тот думает, такое у меня было чувство, и вот он мне говорит так: «Это для тебя сатисфакция, что ты можешь поехать в Нюрнберг». Между прочим, он был среди тех, кто меня в Нюрнберг рекомендовал, он, Палецкис и Михоэлс, возможно, еще кто-то — где я остановился, напомните мне…

— Вы разговаривали с Эренбургом.

— Я с ним расцеловался, и он мне говорит: «Это для тебя большая сатисфакция, что ты можешь отомстить убийцам нашего народа». Так он мне сказал. Я говорю ему: «Дорогой Илья Григорьевич, прежде всего я вас благодарю за ваши усилия, но что касается мести, я с вами не согласен, главная месть произойдет, когда у нас будет собственная земля — Эрец-Исраэль».

— Он поверил?

— Об этом можно долго говорить. Он не поверил, что это для меня самое главное. И он мне говорит: «Предположим, разговор ведь между нами, вы застрелили убийцу, — он почувствовал, что я задумал, поэтому я считаю его гениальным человеком, я ведь никому не рассказывал о своем плане, а он через приспущенные очки читал мои мысли, — давайте на секунду представим, что вам пришла в голову мысль застрелить убийц, — он даже сказал Геринга, — таких проницательных глаз я в своей жизни больше не встречал, — вы же этим ничего не добились». Я спрашиваю: «Почему?» Он отвечает: «Потому что русские не поверят, что вы это сделали по собственной воле, они будут считать, что вас послали американцы. И американцы вам не поверят, и будут считать, что вас послали русские». Неожиданная мысль! Но где-то он был прав. И это меня остановило. Это обезоружило мое геройство. Да позволено мне так будет сказать, не совершённый поступок не есть геройство. Короче говоря, он разрушил мою идею. И на этом эта глава кончается. Я хотел, чтобы вы об этой истории знали. Хотите о чем-то спросить?

— Разумеется, о Нюрнберге, о ваших свидетельских показаниях. Они были опубликованы?

— Конечно, были опубликованы. Я был там единственным, нет, нас было двое, кто не упомянул Сталина — я и еще один еврей. В гробу я Сталина видал, не из-за моего особого героизма — смерть выжгла мой страх. На антифашистском митинге перед тремя-четырьмя тысячами участников я так закончил свою речь: «От имени последних виленских евреев, что скрываются в лесах и пещерах, я призываю вас, евреи всего мира, отомстите». Так я закончил. Тут еще важен был тон, которым я это сказал. Я помню, что ко мне подошла моя родственница и сказала по-русски: «Как ты смел?» Единственный, кто остался доволен речью, был Дер Нистер — он не боялся. Он взял меня под руку и сказал: «Товарищ Суцкевер, вы знаете, когда вы закончили свою речь, вокруг переглянулись, и я подумал, что у меня не застегнуты брюки… Переглянулись, потому что вы не закончили святым именем…» Их ненависть нашла свое выражение в моей маленькой мести, если можно так сказать. Вы меня понимаете?

Стихотворения Суцкевера

СКРИПИЧНАЯ РОЗА

Перевод Валерия Дымшица

От капель дождя, что сулит воскрешенье,

Растет потихоньку, приходит в движенье

(Как память о детстве моем неуемном)

Скрипичная роза в гробу черноземном.

Скрипичная роза, не нужен скрипач ей,

Нет больше хуливших, хваливших — тем паче.

Она заиграла — скажите на милость! —

В честь старой струны, что опять возродилась.

В честь старой струны, что опять задрожала,

В честь старой пчелы, чье так сладостно жало,

Хоть мед ее горек; в честь пенья и воли,

В честь старой, опять возродившейся боли.

Из книги «Скрипичная роза» (1974)

СИБИРЬ

Рисунки Марка Шагала сделаны для издания поэмы 1953 года

Хутор

1.

Синий снег дороги, свет заката,

Сладостные краски полусна.

Снегом от заката скрыта хата,

Теплится в долине, чуть видна.

Джунгли на стекле растут стеною,

Колокольцы на санях звенят,

Голуби воркуют под стрехою,

Где-то надо мной. И льдом прижат,

И прошит стеклянными стрелами,

Спит Иртыш, ворочаясь во сне.

Под умолкнувшими куполами

Семилетний мир цветет во мне.

2.

В заспанном, засыпанном снегами

Хуторе, где я открыл Сибирь,

Тени распускаются цветами,

Ртутными цветами, вдаль и вширь.

По углам углами расстилает

Белизну неяркую луна,

Белое лицо отец склоняет,

На запястьях — снега тишина.

Хлеб он режет осторожно, словно

Хлебу причинить боится боль…

Долю мыслей получив бескровно,

Долю хлеба я макаю в соль.

3.

Нож. Отец. Коптящая лучинка.

Детство. Мне семь лет. И тень берет

Скрипку со стены, и словно льдинка

Скрипка надо мною слезы льет.

Тсс! Отец играет, гравируя

Воздух. Серебринки звуков-слёз

Надо мной качаются, кочуя

Дымкой, как дыхание в мороз.

За косматой морозью оконной

Волк берет на зуб за звуком звук.

Тишина. А в голубятне сонной

Вылупляется птенец: тук-тук.

На рассвете

Лап следы, что в страхе тварь ночная

Словно розы бросила на снег,

Чуть светило новое, вставая,

Уличило вскользь ее набег,

По краям немного золотятся,

Вглубь темны. В суглинок ледяной

Лес корнями не устал впиваться.

От собак в упряжке пар густой

Валит и сливается с дымами

Труб, с дыханьем человека в хор,

И уже склубился над полями

В поднебесье кочевой шатер.

Знакомство

1.

«Папа, расскажи мне, где край света», —

Философски (как-никак семь лет)

У отца я требую ответа.

«Вон за той горой, — звучит в ответ, —

Где садится солнце». Так за дело!

Солнце я поймаю! Не зевай!

И в слезах от ветра лезу смело

Нa гору, туда, где света край.

Бог Сибири, как хочу успеть я!

Помоги мне! Солнце, погоди!

Все, что до меня, тысячелетья

Из-под снега шепчут мне: входи!

2.

Пятнышком — отец внизу, темнея.

Сердце мчится к солнцу, не сдержать.

Вот уж на вершине, на горе я,

А мне дальше хочется бежать!

Я тянусь губами и руками

К пламени, что красит волчью тьму.

«Папа! Мир и дальше, за горами,

Ни конца, ни края нет ему!».

Он не слышит. Падают в низину

Звезды. Он не видит, как потом

Сын вдруг превращается в лавину,

Удивленья и сиянья ком.

Колокольцами звенит-рыдает…

На листе алмазно-синем снежном

Ветром как пером пишу я вкось,

Я блуждаю в осиянье нежном

Детства моего. Не довелось

Той же простоты, что проясняет

Все сомненья, вновь изведать мне.

Колокольцами звенит-рыдает

Жизнь моя протяжно в глубине,

Где порой вечерней, под луною,

Что уткнулась носом в зеркала

Льда и снега, взмыли надо мною

Два крыла.

Багряный мех

Степь — из гулко-светлого металла,

А деревья — будто сколки скал.

Снега степь наелась до отвала,

Солнца мех уже багряным стал.

На лицо морозец кистью острой

Будто на стекло, кладет мазок

За мазком своей легенды пестрой,

А под ней, как вензель, — голубок.

Солнце внутрь меня зашло, и нету

Солнца. Лишь его багряный мех

На высокой ветке. Тайну эту

Вечером я скрою ото всех.

В сибирском лесу

1.

Солнце взапуски со мной, как лайка,

Кувырком бежит среди снегов.

Говорит отец: «Сынок, давай-ка

Съездим в лес, насобираем дров».

Мы лошадку запрягаем в сани

Сребрую. Слепит глаза топор.

Солнце-нож свежует полосами

День. Искрится пар. Во весь опор

По степи, что спит в снегу медведем,

Сквозь мережи солнца, нежный звон

Снега под копытами — мы едем.

Льдышки палых звезд — со всех сторон.

2.

Лес. Ветвей сверкающих качанья:

Волчий вой на них заиндевел.

Эхо раскаленного молчанья

Бьет в меня снопом горячих стрел.

Льдинка — колокольчик настоящий,

Тронь и ты услышишь: в тот же миг

Зазвенят ему в ответ из чащи

Тысячи… Вдруг показал язык

Из норы лисенок мне и — тёку.

«Не боись! Чего сидеть в норе?».

Солнце сыплет искры мне на щеку,

Заходя в отцовском топоре.

3.

Вот домой дорога побежала,

А душе не хочется домой,

Так она пригрелась, просияла

За лесною пазухой глухой.

Звезды распеваются над нами,

Звезды набухают на ветру,

И от звезд глаза полны слезами,

Выедем из леса — оботру…

Задремлю я у отца под боком.

Он разбудит. Вижу: ну и ну,

На санях из леса ненароком

Мы на хутор привезли луну!

Отцу

Гроб твой на санях. За ним, за ними,

За тобой, бегу я позади, —

За воспоминаньями своими,

Прижимая голубя к груди.

Хутор у тебя забрал все силы,

Наградил сердечной хромотой,

И мерцаешь ты под мерзлотой

До сих пор на дне своей могилы.

Как я за тобой туда хотел!

Только голубь мой, о том не зная,

Вырвался из рук и полетел,

Вечер белым золотом венчая.

Иртыш

Чу! Кто высекает эти звоны?

Рвется прочь Иртыш из берегов!

В ледяные бурные затоны

Лики дней глядят из облаков.

Он глядит очами-полыньями

В ночь: «О Ночь, неужто никогда

Не задобрить мне весну мольбами,

Песнь моя не вспорет брюхо льда?».

Шепчет Ночь: «Вернешь свои убытки,

Солнце докует коваль вот-вот!».

Звездочка, сорвавшаяся с нитки,

Поцелуем падает на лед.

Снеговик

1.

Идол детства, идол и хранитель

Ледяных сокровищ! Я привык,

Верить в то, что ты — мой покровитель

(И не даром). Здравствуй, Снеговик!

Бог детей, бог круговерти белой,

Сон мой — на коленях пред тобой.

Волки прибегают стаей целой:

«Снеговик, оборони, укрой!».

Пусть придет весна — ты в ус не дуешь:

Панцирь у тебя из хрусталей.

Ах, как на ходулях ты танцуешь

С человечком звездным средь полей!

2.

Сбита набекрень твоя корона —

Ржавая кастрюля. Ну и пусть:

Улыбнись мне с облачного трона,

Льдом согрей тоску, а снегом — грусть.

Коль услышишь ты, как я тоскую

По тебе, за мною по пятам

Поспеши в молельню звуковую:

Буду я молиться снегу там.

А не буду, ты не обижайся:

Видно, разминулись мы с тобой.

Без меня за дело принимайся,

До конца часы мои допой.

Сибирская весна

1.

Крылья реют пестрыми флажками

На ветру, над хмурою тайгой,

Дали громоздятся зеркалами,

По краям поросшими травой.

Талые снега поют, прощаясь,

Дали блещут, крылья плещут всласть,

Ливни, львиным ревом разливаясь,

Разжигают у мальчишки страсть

За ручьями шалыми гоняться

И нестись быстрей, чем птичья тень

По-над лесом, плёсом, чтоб ворваться

Первым в начинающийся день.

2.

Точит меч Иртыш о камень дикий —

Светлый меч своих зеленых вод,

Волны он зовет в поход великий,

Ждет: вот-вот начнется ледоход…

Смотрит он — уже не полыньями,

В страхе, в одиночестве ночном —

Смотрит он и мелкими волнами,

Как весь мир вкруг солнца колесом

Ходит, а оно, меча угрозы

И мечи, тихонько на зубок

Пробует замерзший блеск березы

И грызет, как дети — сахарок.

Киргизы

В добрый путь, киргизы, в те пределы,

Где костры златят Иртыш ночной,

И его танцующие стрелы

С песней вы сплетаете простой,

Чтобы сон развеять, не скучая.

Тянете свой стон, как самогон,

И горбами старыми качая

В такт, верблюды слушают ваш стон,

Вашей желтой лихорадки бденье…

Чуть начнет лучинка-жизнь дрожать,

Песни вам я отдаю в ученье,

В семь ушей внимаю вам опять.

Мой друг Чангури

1.

Жив ли ты еще, мой друг Чангури,

Или стал виденьем снеговым?

Образ твой сияет мне из бури,

Манит диким яблочком лесным.

Будем вновь играть, как мы играли,

Будем вновь сокровища искать,

И дышать, как будто не дышали,

Каждую травинку целовать.

Будем вновь хлебать кумыс из мехов,

И на сов охотиться пойдем,

А когда устанем от набегов,

В поле, у дороги, мы уснем.

2.

На глухом верблюде ты с размаху

Вновь ко мне подскачешь и рывком

Вверх меня подтянешь за рубаху,

И помчимся с ветром вечерком,

Чтоб скорее в наш тайник забраться

И застать ночных теней восход.

Все травинки дивно серебрятся,

Красота себя не узнает.

Пятнами луна вдали разлита,

За туманами Иртыш блестит,

На утесы бледные гранита

Синей тенью наш верблюд летит.

3.

Только мы утесы миновали,

Наплывает леса фиолет,

Всё персты вечерние связали,

Никаких просветов больше нет.

Догорает на сосне зарница,

Слово замирает вслед за ней,

И верблюд наш словно травам снится…

Всё темней… Лишь тишина ясней.

Облако проходит бороною,

Тайны вскрыв. И на пиру ночном

Мы с Чангури чавкаем луною,

Словно рассеченным кавуном.

У костра

1.

Ночь костер средь леса раздувает,

И подлесок петухом кричит,

И трещит, и тени там роняет,

Где топор блистает и свистит.

И киргизы — взрослые и дети —

Отражаясь в блеске ободка,

На костер кидают тени эти,

И роса, как жемчуг со шнурка,

Падает на угли и на лица,

На руки, что молят темноту.

Вдруг из ночи вылетает птица

И сгорает скрипкой на лету.

2.

И в толпе являет с дрожью истой

Пламя образ бронзовый тотчас,

И под звон бандуры серебристой

Вместе с лесом люд заводит пляс.

Бубен бьет, и песня огневая

Кружит лес до утренней росы,

Дали, словно колокол, качая,

Стряхивая звезды на усы.

Пляшет, пляшет люд осоловелый

Вкруг стола-костра, едва дыша,

И щекочут горизонт, как стрелы,

Золотые волны Иртыша.

Северная звезда

Северная звездочка, остались

Ты да я, твой снеговик. Моей

Стужи все соседи испугались,

Лишь березки зябнут у плетней.

Северная звездочка, родная,

Сколько ты впитала теплоты!

Летом жар валит, что град, не тая,

А зимой горишь и греешь ты.

Пусть воспоминанье осенится

Впредь твоей улыбкой голубой,

И всему, что помнится и длится,

Буду я, как памятник живой.

1936

ПЕСНИ ИЗ НЕГЕВА

На пути в Беер-Шеву

Растет купина из пустого колодца,

А рядом безлюдье поставило вехи,

И песни она распевает, и жжется,

Дырявя шипами, как пулями, мехи.

Из глуби колодца десница воздета

И кремнем кроит меня быстро и точно:

— Все части замкнутся ключами завета,

Печатью завета — навечно и прочно.

Отныне мой дух не на якоре тела,

Силлабам и звукам — иные мерила,

Колодезя древнего шуйца взлетела —

Союз заключила.

Маале акравим

(Подъем скорпионов)

Здесь первотворенья была мастерская,

Пойди, если сможешь, к Творцу в подмастерья:

Глядишь, раскошелится вечность скупая,

Коль будет сработана ладно матерья.

Взошел ты час в час на Подъем скорпионов.

Всё будто В начале, всё как на картине:

Вот Облако медленно сходит со склонов

И Огненный столп обнимает в низине.

В песчаное стеклышко видишь Творца ты.

Все просто, чудес никаких не случалось,

Пророчество в сводах воздушной палаты

Ни старше, ни младше — таким и осталось.

Дерево в Хацеве

Когда, что солома, песок полыхает,

Напрасно светило неслыханной мощи

Двухтысячелетнее древо пытает:

Его окружает круг тени, круг нощи.

Оно свои ветви в суглинок вогнало

В борьбе вековой наподобие свода.

Когда-то, наверно, оно засыпало

Под сказ о скитаньях Пустынного Рода.

Я ухо к стволу приложил. Что-то в древе

Молило: «Спаси, мне постыла темница!»

Топор бы! Взрубить бы жужубу в Хацеве!

А вдруг моя грусть в той жужубе томится…

«Лисы Негева»

Как лисы глядят, чьи хвосты поджигая,

Самсон истребил филистимлян станицы:

Скалистые торсы, щетина стальная —

Как будто сошли с пожелтевшей страницы.

По зову Синая к нему на вершины

С Днепра, и Дуная, и Вислы явились

Из тел своих вылепить, словно из глины,

Пророков черты, что в той глине таились.

Знакомы едва, и молитвы забыты,

Лишь буквы сидура спаслись от изъятья.

Но Голос, в горючем терновнике скрытый,

Сплотил этих лис, и теперь они — братья.

Орлы

Орлица, как будто волчица (крылата

От злости), бросается, сдавленно лая,

Ко мне, и укрытье, где дремлют орлята

В росистой тени, от меня защищая.

Но тут же мой камень встречает орлица,

И вот уж пробит неприступности щит им,

И, вскинув крыло, камнем падает птица,

Орлят укрывая крылом перебитым.

И прежде чем прочь от нее разбегутся,

Все в искрах затменья, земля с небесами,

Птенцы сквозь росистый свой сон проклюются,

Бескрыло взлетят и спасут ее сами.

Вади Джерафи

Прославлено вади Джерафи семижды

Истонченным золотом эха, как в сказе

(«Умножатся зов и прозванье семижды»)

Поведают вам бедуины в экстазе.

Какое же слово пущу я кружиться

Под синью небес в этом каменном стаде?

Душа колокольчиком — «жить!» — разразится,

И семь раз ответит ей колокол вади.

И там же, где «жить!», расколовшись о скалы,

Семь раз отзовется семью именами,

Семь пойманных солнц отразятся и, алы,

Расплавят как медь смерть семью пламенами.

Рыжевласые города

Я зрел города из пламен мускулистых

(Географы их не видали доныне).

Творенья мелодий неистово-чистых,

Они самовольно явились в пустыне.

Они самовольно себя оградили,

Из лавы себя отливали в Негеве

И сами по воле своей возводили

Укрытие голым Адаму и Еве.

Они, рыжевласые, первое время

Дышали безлюдными, мирными снами.

Потом в них взойдет рыжевласое племя,

Рожденное жадными их пламенами.

Кости Иосифа

«Здесь кости Иосифа к синим вершинам

Пронес Моисей по дорогам Исхода».

Заныло вдруг сердце: никак не свершить нам

Последнюю волю Пустынного Рода.

Иосифа кости еще не остыли,

А мы их забыли под пеплом местечек,

И с ними — молитвы, и сказки, и были,

И вечный огонь просторечных словечек.

Иосифа кости — и тут, под песками,

И там, под землей мазовецкого поля, —

Остались друг другу они чужаками,

Как нож они режут, блестят как уголья.

И не увидите дождя

Не увидите ветра и не увидите дождя,

а долина сия наполнится водою.

4 Цар.3, 17-18

Не видно дождя, нет ни тучки над нами,

В огне по пескам бред бредет наугад, и —

Потоки несутся со скал скакунами,

Галопом, гоп-гоп, по костлявому вади!

Куда? Их в засаде держала округа.

Теперь они, вязи гранита взрезая,

В лоб, наперерез атакуют друг друга,

Алмазным кинжалом друг друга пронзая.

Не долго продлилось их сочное время.

Исчезли. Но вади хранит их приметы:

Травинки, от влаги проросшее семя,

Зеленые, длинные шлейфы кометы.

Рас-аль-Накиб

Из блещущей пряжи созвездий плетома,

Сеть ночи ныряет c небесного ската,

Цепляет за острые скалы Эдома

И ловит их искры в заливе Эйлата.

Поймала, и кто-то ее выбирает,

Опять опустилась и черпает снова

В разломах Мидьяна и снова ныряет,

Теперь — на ловитву поэта и слова…

Вот-вот — и поймала. Со словом лечу я

В сети, что из пряжи созвездий плетома,

Под нами молчанья снуют, слов не чуя,

Над — Красное море и скалы Эдома.

Олени у Красного моря

Закат не сдается, все тлея и тлея

На море, и входят, изысканно кротки,

В чертог водопоя, невинно алея,

Олени — унять пересохшие глотки.

Бросают на берег шелковые тени,

Склоняют скрипичные длинные лица

И лижут прохладные кольца олени,

Чтоб так в тишине с тишиной обручиться.

Напились и — прочь. На песке остаются

Следы, розовея. И входят в печали

Олени заката, и пьют не напьются

Молчанием тех, что уже убежали.

Скелет корабля

Кораллы, моллюски скрывали веками

Скелет корабля, что служил Соломону,

Но волны его оживляют губами,

В песке он тоскует по водному лону.

И пальма над ним словно мачта под ветром,

Сцепляются кости, сплетаются тросы,

И движется он по песку метр за метром…

И — Боже! — на нем оживают матросы.

Песок они веслами пенят, как воду.

Вот — Красное море, два шага, не боле…

Проклятье! Не сдвинуться им ни на йоту.

Стоят они там, где стояли дотоле.

Эйлат

Волна красноморская нынче хвалила

Себя на глазу голубом до заката:

«Ходили по мне корабли, что светила,

В Израиль везли груз офирского злата.

Теперь завлекают пловцов они в море,

И те возвращаются лишь в сновиденья…»

— Волна, корабли эти встретишь ты вскоре,

Поднимут они паруса Воскрешенья.

Тогда поплывут с ними в разные страны

И притчи царя, и синайская лира,

А в край, где белеют Иакова станы, —

И жемчуг приязни, и золото мира.

Последняя линия

Темнеет. Последняя пра-, перво-линия,

Чиста, неподдельна, бежит в лихорадке,

И, то розовея, а то бледно-синяя,

Меня поучает, дрожа на сетчатке:

— Последняя — первая. В беге — покой мой.

И если б мой ритм не заполнил пустоты

В тебе, этой дрожи, исконной, искомой,

Найти бы не смог никогда, ни за что ты.

— Права ты, тебя восхвалять не устану,

Искрятся во мне от щедрот твоих крошки.

Но чуть только пылью мерцающей стану,

Куда унесут мою дрожь твои дрожки?

Гора Синай

Укажет перстом на Синай тишина мне,

Но я не взойду на него, хоть ты тресни.

Домой убегу, где нет камня на камне!

Еще заклюют меня до смерти песни…

А может, отброшу сомнения прочь я

И в Облако вниду, и тайны узрею…

Да чтоб тишина вместо памяти в клочья

Меня разорвала!.. О, нет, не посмею.

— Синай, господин тишины многомилья,

Шаги мои шаткие — к Облаку света.

— Ты кто? — расправляет орел свои крылья.

— Кто я?.. (Эта песня еще не допета.)

1949

ОДА ГОЛУБЮ

ВИДЕНИЕ ВИДЕНИЯ

Небольшое предисловие

9 февраля, 2010

к «Оде голубю» Аврома Суцкевера

Я там, куда достигает мое слово.

Авром Суцкевер

(из книги «Лесное», 1940)

«Ты видел такие видения, каких не видел никто». И правда: «Оснащенный маленькими крыльями летит миньян камней / А над ними — Врата Милосердия, отныне открытые». Что в этом видении невиданного? Открытые Врата Милосердия? Но это скорее невиденное, чем невиданное. Конечно — окрыленные камни, летящие на молитву. Что знал Авром Суцкевер об этих, увиденных им, камнях («Стихи из дневника», 1977)? Знал, что они дрожат как арфы на осеннем ветру, что они — зеркала вечности, что они могут гореть и каменеть, и улыбаться, что они слышат, что они — уши, что у них есть вены и жилы. Откуда он все это знал? Видел? Как видел в Негеве «мастерскую Первотворенья» и «рыжеволосые города» из «мускулистых пламен», огненную колесницу над горой Кармель, Наполеона и зачумленных солдат в старом Яффо, пьяных от спирта матросов, «который век лежащих на дне у берегов Италии», и оживающий скелет Соломонова корабля в Эйлате, водяных музыкантов и танцовщиц в тель-авивском порту, Поколение пустыни с вершины Синая и своего умершего деда, дрожащего от ветра на улочке Сморгони? И многое, многое другое. Данте, которого Суцкевер как-то пригласил «махнуться гееннами»? Но Дантов ад для него — «все-таки аллегория». Рембо? Но тот, чтобы увидеть «салон на дне озера», приучал себя к «обыкновенной галлюцинации» всеми возможными, в том числе химическими, способами. Визионеры Меркавы? Но Суцкевер был военным корреспондентом и редактором журнала: «мастерскую Первотворенья», и говорящее двухтысячелетнее дерево в Хацеве, и «десницу», воздетую «из глуби колодца» в Беер-Шеве он видел во время контрнаступления «лис Негева», не постясь, не медитируя и не принимая молитвенной позы пророка Илии. Фантазии? «Никто не предупредил меня опасаться слов, опьяневших от потусторонних маков. И я стал их рабом. И я не понимал, чего они хотят от меня. Любят они меня или ненавидят? Они сражались в моей голове, как термиты в пустыне <…> Одержав победу над одним человеком, они явно решили покорять крепости, неуязвимые для слов. Победа над людьми, над ангелами, почему не над звездами? Опьяневшая от потусторонних маков, их фантазия разыгралась» («Зеленый аквариум», 1975). Метафоры? «Во мне качается звуковая ветвь, как прежде, / Реки крови во мне — не метафора» (стихотворение «Во мне», 1988). Тогда — что? «Просто пить пустыню / Из кувшина ночи / Просто пить видение / И видеть это видение в себе» («Из старого и нового», 1982). Тогда — кто? Может быть, Мильтон… «В сорок четыре <…> Мильтона поразила слепота. / Его слова / Сыграли с ним шутку: / Смог бы он любить вслепую / „Дерево“, „собаку“, „дождь“? <…> / В своей крови он искал плавающие солнца, / Чтобы прокалить черные мраморные слова в строфе, / До тех пор, пока <…> / Не разрешил задачу: / В своей крови он нашел / Потерянный рай <…> / В сорок четыре меня поразило видение <…> / Я всегда буду видеть / В моих венах мое слепое поколение, / Пока не найду мой потерянный ад» («Оазис», 1960). «Ода голубю» (1957) — самая отчаянная попытка Суцкевера, «наследника бесследных видений», найти свой потерянный ад. Это звуковое, буквенное, буквальное, слоговое, словесное видение. Скорее услышанное, чем увиденное. Или — увиденное слухом (вполне в духе Суцкевера). Для него не нужно ни молитв, ни галлюцинаций. Нужен лист бумаги: его приносит голубь (который потом сам оказывается этим листком). Нужен взмах «звуковой ветви» или птичьего крыла, чтобы придать отваги «растерянному стаду слов». И вот уже «гудят созвучья», и вот уже ищутся «слабые блестки силлаб» для прокорма листку-голубку. И вот уже строится храм из «звуков-костей». «Детства дитя, голубок, дай наречье губам, дай реченье, / Плачу созвучий внемли, чтобы сна не померкло свеченье». И вот уже в словах «царапают рот» вишни-рифмы. И вот уже душа танцует на «ярком краешке Луны». И вот уже бес выпрыгивает из огня, и свет становится серым, и «дети-пичужки» превращаются в «пустые скелеты», и «яд в каждом созвучье», и лица «заостряются на шеях, как тени больших топоров». И земля — трясина, и небо — трясина. И только листок бумаги «зажилен от смерти» в руке. «Знаю: листок — голубок, он согреет в мороз мои пальцы, / Внуки-слова не забудут, как жили их деды-скитальцы». И раскручивается, раскручивается «египетский жернов» видения, и захватывает в свое кружение весь мир. И растет звуковая сила мира, растет из «лесной, морской, мирской» песенки до рева труб «под золотом ребер», до пророческого львиного рыка. И обрывается… «На берегу красноморском сижу. Оду волны допели. / Тихо. Лишь солнце вращает египетский жернов без цели». А над берегом кружат чайки. Или это «двадцатидвухкрылый алфавит» («Скрипичная роза», 1974)?..

ОДА ГОЛУБЮ

1.

Редко, единожды в детстве, слепя многоцветьем, слетает

Ангел со звездных высот, и напев его впредь не смолкает.

Чуть показался на нашем — стремглав на свое пограничье,

Знак лишь остался над крышами хутора — перышко птичье.

Ангел совсем непростой: ради мальчика вылазка эта!

Чудо! Не перышко — голубь над снежным магнитом рассвета.

Голубь родился едва и летать не успел научиться,

Падает, падает он, серебристой спиралью кружится.

В горсточке-гнездышке мальчик его согревает, целует,

Дышит на плюш его белый, и плюш, как под солнцем, воркует,

Учит летать его мальчик, туманы проклевывать ловко.

— Спас ты меня, мой родной, — белый голубь кивает головкой. —

Что же ты хочешь в награду — чур, только не мешкай с ответом —

Тайну моей белизны, оберег, снег зимою и летом?

Мальчик в ответ, как во сне: «Прилетай, моя птичка родная,

В дождь, или снег, или пламя, едва только крикну тебя я».

2.

Звуками губы полны, как темницы морей — жемчугами.

Губы молчанье хранят. Нож над их немотою — веками.

— Детства дитя, голубок, дай наречье губам, дай реченье,

Плачу созвучий внемли, чтобы сна не померкло свеченье.

Вдруг — поцелуй на губах. Кто я? Где я? Темницы вдруг сами

Вскрыли засовы, и нож искромсал немоту полосами.

Перлы, и перлы, и перлы, с таинственным шорохом моря

Градом срываются с губ: жемчуг страха, жемчужины горя.

…В лоб мне, что гвозди в каблук, забивает кузнечик травинки,

Луг зеленеет на лбу, мне на щеку роняя слезинки,

Квохчут повсюду зарезанных куриц печальные души,

Спиртом горящим растаявший снег заливает мне уши.

Кто напоил мои пальцы? Им строчка никак не дается:

«Сила всего, что уходит, во мне, как зерно, остается».

Голубь, ты мне подарил, словно зеркало, листик бумаги,

Стадо растерянных слов осенил ты крылами отваги!

3.

Листик бумаги, ты памятник, вьет в тебе гнездышко птица,

Листик, в тебе, а не в мраморе, вечны приметы сновидца.

Там, где созвучья гудят, где разбухшею глиною — форма,

Слабые блестки силлаб я ищу голубку для прокорма.

С лампою спелся закат. Под магической лампой ночною

Храм я из звуков-костей на крови моей пролитой строю.

Он не допел Свое Слово: порядка от слов не добиться!

Заперта в бронзовой бездне, поэзии лава томится.

Здесь я один дирижер, мне тишайшая служит капелла,

Души приходят с дождем и сочатся сквозь трещины мела.

Вишни, велю вам, довольно тесниться в древесной одежде!

Лучше в словесной, ступайте в слова, там теснитесь, как прежде.

Червь появляется в храме, чурается чудо-новинки.

Вишни? Да, вишни в словах царапают рот, как песчинки.

Голубь воркует по-братски: «Ждут вишни твоих повелений,

Ты здесь пробирщик и мера, наследник бесследных видений».

4.

Кто ты, моя танцовщица, не дочь ли ты скрипки кленовой?

Ты, что станцуешь еще над моей черепушкой садовой,

Бродишь в бреду, лунатичка, в рубашке ночной серебристой,

Прочь убегаешь волной в перепляске миров леденистой.

Много я знаю лекарств, чтоб небесную сбить лихоманку —

Лунный мальчишка влюбился в мою танцовщицу, беглянку.

Брошу в него я копье, как Саул, — только пятки сверкнули,

Песней хочу оплести, он в ответ — две серебряных дули.

Ставни я ставлю двойные — скрыть счастье от глаза людского…

Ставни двойные на сердце не скроют ее от Другого.

Прочь ее тянет из храма обманщик прекрасным подарком,

Вижу — она на Луне и танцует на краешке ярком.

— Голубь, Луну попроси, чтоб она так сполна не пылала,

Голубь, летать научи ты плясунью мою для начала!

Дам тебе зернышек я, ты уж там позаботься, чтоб вдруг не

Пала она на шипы, если падать, так лучше на грудь мне.

5.

Строишь и строишь свой храм, привязав солнце-разум к отвесу,

Выпрыгнет бес из огня — голубок твой достанется бесу.

Свет станет серым. Все краски покроются вдруг лишаями.

Храм твой сгорит, и столпы разбегутся из храма зверями.

Детки, пичужки твои, превратятся в пустые скелеты,

Яд будет в каждом созвучье, отравятся ядом поэты,

Лица на шеях, как тени больших топоров, заострятся…

Счастливы лишь мертвецы, если тело и сталь породнятся.

Почва — трясина, и небо — трясина, увяз я по шею.

Огнь! А в глазах — темнота! Дотлевающим камнем темнею.

Листик бумаги в горсти боговерной от смерти зажилен,

Огнь да падет на колени: пред этим листком он бессилен.

Знаю: листок — голубок, он согреет в мороз мои пальцы,

Внуки-слова не забудут, как жили их деды-скитальцы.

Время без голубя — тля, совершенна лишь чистая форма!..

Слабые блестки силлаб я ищу голубку для прокорма.

6.

— Да, я виновен, виновен, просил я, покуда мы живы,

Чтоб возвратила меня танцовщица на дольние нивы.

Синь ее выжрал огонь, вместе с юностью выжрал былою,

Ныне щекочет виски мертвый жемчуг мне серой золою.

— Нет, не виновен. Твоя танцовщица, как в юные годы,

Танцы танцует, взлетев под улыбчиво-синие своды.

От пуповины земной отсекись и шатайся по свету,

Вдруг тебе танец поможет подсечь на крючок всю планету…

— Что если танец — лишь сон? Ну, куда, голубок мой, тогда я?

Мертвых глаза, будто когти, вопьются в меня, пригвождая

Душу к ничто. Хлеб и соль мои станут пустыми домами.

Здесь, под травой, — мое царство, отчизна моя — под ногами.

— Крылья отдам я тебе, выну когти, пронзившие тело,

Мысли под ветром свободы взлетят парусиною белой,

Снова закружатся дни, и закончится смерти аренда.

Только легенда и вечна. Тебе улыбнется легенда.

7.

Мир… Что есть мир?.. Только чья-то — лесная, морская, мирская —

Песенка дивная плачется в венах моих, не смолкая!

Морем я горе морю, города отворяют мне двери.

Стой! Ведь с дождями терцин здесь когда-то играл Алигьери.

— Мастер геенны, не глядя, махнемся с тобою геенной?

Я прогуляюсь в твою, ты — в огонь мой, прошу непременно…

Слава твоя не убудет, бессмертна лавровая глория:

Ты как-никак — Алигьери, твой ад как-никак — аллегория.

Люди… Ну, где же вы, люди? Завидовать можете пыли,

Только в словах Одного дух и вера еще не остыли.

Кладбищ не слышите вы… Мне погосты — постои в скитании.

Стой! Галеви мою скорбь, словно лев, прорычал из Испании.

Где вы, поэты? Без вас жизнь проходит в дремоте и лени,

Нет вас, и жизнь как верблюд, чуя смерть, подгибает колени,

Нет вас, и всякая тварь одиночеству платит сторицей,

Нет вас, и нет за спиной птицы-спутницы, птицы с цевницей.

8.

Где ты, моя танцовщица? Коснулась волос, улетаешь…

Голубь не знает ответа: где пляшешь ты, где обитаешь?

Серну твой взор мне явил, серна в солнечных росах плясала.

Кто там трепещет в саду, там, под синею сенью Шагала?

Кто там, как радуга — солнце, вдыхает меня в перелеске?

Кто, как нагая волна, кто там бьется как рыбка на леске?

Кто там взлетает, слепя, над уступами снежной лавиной?

В грудь хочет впиться орел, но прикрылась веночком невинно.

Плачет о чем это зеркало? Кто эти люди? Не знаю.

Женщина в саване — кто? В чью могилу я розы бросаю?

Дроги катились, катились, и в пыль мою тень пеленали,

Заступы заживо ныне в могиле себя закопали.

Кто там надел и никак не расстанется с платьем березы?

Эхо безмолвия — кто? Кто безмолвен безмолвием розы?

Кто мне ответит? Никто? Может, это безумие тлеет?

Камень отныне — и тот в переулках моих каменеет!

9.

Пал где-то камень-звезда, и позвал меня звук его воя

В джунгли. Туда я пойду, и найду там лежащим его я,

Пахнущим звездами. Там, на скале, львиной глотки горнило

Колокола отливало, но пламя их всех поглотило.

Камень я знаю. Под золотом ребер он — музыки трубы.

С неба меня окликают. С губами сливаются губы.

— Я — танцовщица. Молчи… Лучше льва все равно не взревешь ты!

Царь мне открыл, что однажды придешь ты, придешь ты, придешь ты.

Холод под сердцем. Пока моя плоть, всесожженная страстью,

Вся не угасла еще, — губы, тише! Приникните к счастью!

Знак я оставлю тебе: три последние капельки крови,

Прежде чем встанет надгробьем Луна у меня в изголовье.

Я — и береза, и слезное зеркало, я — и лавина,

Эхо безмолвия, круг, ты — внутри, ты его середина.

Звуки и лики сбирай, без разбора, какие попались!

Ими живи, береги их!..

На этом мы с ней и расстались.

10.

На берегу красноморском сижу. Оду волны допели.

Тихо. Лишь солнце вращает египетский жернов без цели.

Дюны, жилище акрид, склад времен и хранилище праха.

Здесь проскитался народ сорок лет в бездорожье Танаха.

Мили шагов под песком. Велики, что пустыня, цифири.

Дюны, явите виденья по всей вашей глуби и шири!

Где мои сорок, след в след, вместе с теми, на знойной арене?

Может, хоть кости остались — подачка ослепшей гиене?

Голубь вдруг сел на плечо. — С добрым утром! — воркует. — Ответь мне,

Годы — лишь кости? Подуй на них — встанут, и прянут, и впредь не

Слягут. Колосья с глазами детей зашевелятся в дюнах.

Встанут колосья из мертвых, и облако грянет на струнах!

— Ты ль это, мой голубок? Бел, как прежде! Такое возможно?

Должен ли строить я храм, как тогда, день за днем, непреложно,

Чтоб моя лампа волшебная вновь зеленела, синела?

— Строить и строить свой храм, не держать солнце-разум без дела!

1954

БАЛЛАДА О ШЕСТОМ ПАЛЬЦЕ

Был мой отец шестипалым.

На его деснице,

с большим на пaру,

жил да был шестой.

И так из рода в род,

у деда моего, у прадеда

(в Сморгоне называли нас — «Шещёрикес»).

Лишь на мизинчике, на мне, счет оборвался

на веки вечные. Так дал мне род от ворот поворот:

— Чужак ты,

не нашего племени…

И время яблоком с тех пор мне пахнет,

и помню

я карлика того, с большим на пaру:

был рыжей бороденкой ноготь,

а над ногтем, готов поклясться,

таились глазки, вострые такие,

что видели насквозь,

напяль ты хоть семь шкур,

все тайны музыкальные мои.

И если выведать хотел я,

куда же мой девался пальчик,

лицо отца, бледнея, удлинялось,

как будто

входил он в ледяную воду: «Пальчик-шмальчик…»

Такой ответ — пощечина душе.

Всей пятерней,

вернее, шестерней.

О эти синяки-обиняки!

Я должен был разведать

секрет,

но лишь трещала тишина

от карликова смеха.

Голубоватый лисий хвост

в снег заметает головешки

сгоревшего заката.

Последний уголек

бежит из дома за Хозяйкой, плачет

и коченеет на бегу

меж мной и лесом.

Белильщик с белой длинной кистью

на цыпочках заходит в хату

сквозь окошко,

чтоб стены добелить,

что начал было.

Теперь опять все тихо, точно в ухе.

Все спят.

Лишь я не сплю.

Свежепобeленные стены

совсем не стены больше — зеркала

в зеркальных рамах.

И в зеркалах кружится карлик:

«Слов не остановишь,

Нет покоя им,

Коль меня ты словишь,

Буду я твоим!»

Нож с медной ручкой дышит на столе.

Краюхой черной не наелся. А надо

его насытить! И остреньким приятелем в руке

грожу врагу я своему, что в зеркалах,

за зеркалами:

«Ну все, наглец, попался наконец!»

Бес, увидев ножик мой,

бряк на колени: ой-ой-ой!

И в зеркалах застывает мой шестипалый отец…

1958

СТАРЫЙ ЯФФО В ДОЖДЬ

Вступление

Историк Плиний говорит: «Порт с допотопных пор

Существовал». И как благословенье

Над портом, чуть сошла вода, Бог в небесах простер

Скрипичной декой радуги знаменье.

Ну, строки с первой радугой я сам присочинил:

Язычнику знак Божий не открылся;

Но Яффо поднял руку и подарок тот схватил,

И в жилистых камнях он растворился.

Потопа соль на языке. С чего бы, вот вопрос?

Ведь в Старый Яффо я приехал после.

Но плачу, как на списанной посудине — матрос

О том, что он не на море, а возле.

Лехаим, море! Плачь, матрос. Лехаим, ураган!

И волны — не Потопа ль? Чтo века им?

Словами иссеченный, я налью себе стакан

И чокнусь, хоть с дождем, крича: лехаим!

Маяк

Сквозь дождь, как ясновидящий, маяк дозор несет,

Наперечет все капли дождевые

В его луче, так Бог ведет стихам Танаха счет,

Лекарства составляя потайные.

Идут в зелено-фосфорных брезентовых плащах

По улицам созвездий Зодиака

На берег рыбаки, и мать с младенцем на руках

Им в небесах сопутствует средь мрака.

Где Андромеда нежная Персея дождалась,

К морской скале прикована цепями,

Там провожает рыбаков, за каждого молясь,

Мать юная с младенцем и цветами.

Благословенье рыбакам я за шлю за окоем,

Где, мрежи огневые простирая,

Плывут они, и буря бьет серебряным хвостом,

Тарсис и Ниневию поминая.

Гребни волн

Кораллы на кораллах, род на роде, на плечах,

До основанья стен, до дна, до лона.

И гребни волн срываются, взметая водный прах,

И рушатся стеной Иерихона.

А на горе, где солнце в клетке ливня золотой,

Сапожками блистаючи в азарте,

Стоит среди солдат, разбитых маршалом Чумой,

Священный коротышка Бонапарте.

Они к нему, как рыбы — на песок, впадая в транс,

Бросаются в бреду и салютуют.

Один солдат, беспалый, тянет руку: Vive la France!

Другие ножки карлика целуют.

И вот уже, как маков цвет, пятно на сапоге:

Смерть кожу до кости процеловала.

Знать не хотел, Наполеон, ты о таком враге,

Но все предвидел с самого начала.

Сокровища на базаре

Тут — сабля из Бомбея, Саладин грозит с коня,

Там — девственности пояс из Багдада,

Пол-Афродиты смотрит с подозреньем на меня.

История любой бирюльке рада.

С атласною подкладочкой цилиндр. Вот-те на!

В цилиндре этом рыжий спит котяра.

Вы, серьги, — две слезы Прекрасной Дамы, где ж Она?

Одним глазком бы глянуть! Вдруг мы — пара?

Вот шкаф времен Людовика Шестнадцатого, вот

Какие-то фламандцы безымянные,

Вопросы принца датского тот череп задает

Под яффских волн стенанья постоянные.

С тележкой сена ослик по базару семенит,

Как Будда улыбаясь и кивая,

История протиснутся к тележке норовит,

Вдыхая райский запах, запах рая.

Безмолвие и шторм

В окошке башни в полночь солнца отблеск. Чем сходить

С ума, внимая стонущей пучине,

Схожу-ка я художников в той башне навестить,

Они там — словно голуби в руине.

«На сердце дождь», — поет Верлен. Оплачены счета

Дождя. Окошко вспыхнуло углями,

И вижу я: стоит слепой художник у холста

И выжженными смотрит в ночь глазами.

— Вопрос наивный у тебя, приятель, на уме.

Нет, я совсем не различаю цвета.

(Мешает краски.) Был бы я без них в кромешной тьме.

Я вижу ими, и не надо света.

Так и на дне, где солнце худосочнее всего,

Вся тварь живет им, всякое растенье,

И грезят, что когда-нибудь свершится торжество:

Безмолвия и шторма обрученье.

Бадхн

— Кому теперь бадхонес мне прикажешь сочинять?

Ищи-свищи того, кто знает идиш,

Умершего отца живому сыну не понять,

Допелся-доплясался я, как видишь.

Так мне в жилетку плакался в таверне «Морячок»

Из Лодзи старый бадхн, и на бражку

Все налегал, и закусью служил ему стишок:

— Ой, мне бы эту бражку да во фляжку!

И снова: — Ну зачем, скажи? Ведь это ж ой-ун-вэй,

Ведь это ж черти с нами пошутили:

Живые мертвым во какой отгрохали музей,

А говорить им там не разрешили!

И плачет бадхн пьяненький, и лезет он в карман,

И вот передо мной Псалмы раскрыты.

— Скажи, ты пепел или песнь? Ты бадхн иль обман?

Прах иль один из тридцати шести ты?

Ювелир из Салоников

Промокший, к ювелиру из Салоников вхожу,

Как под хупу, под полог лиловатый

И в лупу меж его бровей, как в третий глаз, гляжу,

И кланяюсь ему, как виноватый.

— Отец сокровищ, я уже с рассвета на ногах,

Всех ювелиров обошел и знаю:

Лишь у тебя сокровище найдется в тайниках

Для той, чье имя я благословляю.

Шкатулку достает он, и в печали голубой

Лежат сапфиры на его ладони и

Мерцают. — Не найдешь нигде гармонии такой,

Пожалуй, даже и в самой гармонии.

Но если хочешь мой совет: для той, что любишь ты,

Что сны твои ночные окрыляет,

В нить капли этого дождя чистейшей чистоты

Собрал бы я: дешевле не бывает.

Юность

Реальнее ножа и проще хлеба мой фантом,

Из глины ты, моя фата-моргана.

Не для того ли на берег я выплюнут китом,

Чтоб слушать фортепьяно урагана?

Я слышу. Мне семнадцать. Стрелки башенных часов,

В который раз, на том же самом круге,

Показывают юность (время сдохнет без кругов):

Дождь, двое, и она дрожит в испуге.

Дрожит над нами красный зонт, сгорая со стыда,

Как будто он всего здесь неуместней,

И пьян благоуханием я раз и навсегда —

Дождя ли, тела, или Песни Песней?

О, девушка, чей зонт судьба над нами подняла,

Ты с той поры мне сквозь дожди светила,

Что ж ты меня лишь от воды тогда уберегла,

Что ж от огня меня ты не укрыла?

Матросы

У берегов Италии лежащие на дне

Который век матросики бедовые,

По пляжу уцелевший шкандыбает и в волне

Улыбки ваши ищет он фартовые.

О, юноши, о, юности бессрочная краса,

Над нами каждый мускул ваш смеется,

Настанет срок, когда подняв тугие паруса,

Мессия сквозь туманы к вам прорвется.

Мои матросы, пьяные от спирта до сих пор,

Кораллы вас в кораллы превратили,

Морских татуировок проступил на мне узор,

Пока читал я письма из бутыли.

Глубь неба на волне — вот ваша пристань. Как же быть?

Как мне до вас, я думаю, добраться?

Как мне до этой пристани хоть на слезе доплыть?

— По дождевому компасу держаться.

Метемпсихоз

Тут, за стеной, где от себя своей рукой привит

Был доктор Время, я укрыт надежно.

Решеткой забрано окно, стекло его дрожит,

Подзуживая нервы осторожно.

Арабской вязью на стекле струй дождевых трактат

Все пишется. Оконные решетки

Забыть не могут: бушевал как пламя маскарад —

Пираты, боги, демоны, красотки.

Я вглядываюсь в камень цитадели, чтобы в нем

Найти черты минувших поколений.

Я с ликами терновника, в сиянье голубом,

Беседую на языке знамений.

Я вслушиваюсь, жду, и вот опять (в который раз?) —

Из гроба в колыбель, и так — века мне.

Я тут родился. Умер тут. И навсегда увяз

В твоем, о Яффо, сокровенном камне.

1967

ТЕРНОВНИК

1.

Впившись в грудь гранитную, терновые кусты

Ночью в черном пламени горят и не сгорают,

Счет моим шагам они ведут из темноты

И меня на Гору вдоль тропинки провожают.

Те кусты-костры в страницы пинкосов давно

Воткнуты синайскими паломниками были.

Думал я: легенда, слух, предание темно…

Но в Горe горят они — опасно трогать были!

Пьет жару терновник, словно птица пьет росу.

Жар… жар… жар… Нисходит и зовет все выше, выше.

Каждый куст свой малый кус от солнца на весу

Тянет и колючками блестит в гранитной нише.

Лишь в пещере Илии темно. С крутых высот

Рушатся над ней жары солярные каскады.

Сердце кочевое, и в тебе полно темнот,

Ты — терновник, но в тебе блуждают сны-номады.

2.

Жар… жар… жар… Терновник, раскалясь до красноты,

Паром стал, и буквами тотчас же обернулся,

Врезанными искони в гранитные пласты;

Синий задрожал песок, но так и не очнулся.

Алфавит колючий, где, в какие дни, века

Я тебя узнал? Скажи, дорога далека ли?

Может, вправду, ангел мой забыл мне дать щелчка

Прежде чем на землю навсегда меня сослали?

Может, буквоцветы с раскаленного листа

Жадно припадают где-то там к первоистоку?

Не создать пунсонщику подобного шрифта,

Не сложить наборщику колючих литер в строку.

Знаю, знаю, спутник мой: «да будет свет!», скажи —

Вспыхнет свет; «да будет тьма!» — блеснув последним бликом,

День зарежут в тот же миг порфирные ножи;

Скажешь «буря!», и она ответит львиным рыком.

3.

Здесь могу я тишину сквозь слезы увидать

(Зацветет она вот-вот во влаге той теплицы),

Слушать слух ее, глядеть в глаза ее, вдыхать

Вдохновение ее горящей небылицы.

Запах детства. Корень мой, мой стебель, мой побег.

Тень орла свой черный нож все точит о каменья,

Искры брызгают, точь-в-точь на вкус как первый снег.

Только в детстве были мне такие откровенья.

Были в детстве, на Горе, три тыщи лет назад?

Годы — капли в море, не считай: несметны сроки.

В паутине солнца я оставил там свой взгляд,

Грифель мой оставил там начертанные строки.

Нынче мог бы осушить всю чашу утра я,

Чтобы крылья дать строке, теперь мне света мало.

Нынче на колени встать должна душа моя,

Чтоб новехонькой войти во влажное зерцало.

4.

В реку синюю смотрю с Горы. Там, в глубине,

Рыбы нет, лишь кости человечьи там клубятся.

Синяя нездешнесть, острова, которых нет,

Ищет их Вчера — никак ему не доискаться.

Вижу Род пустыни я с вершины. Коротка

Память у него, тем страх трудней забыть порою.

Дюны, крылья синие, влекут его, пока

Род пустыни наконец не вступит в спор Горою.

Волны океанские идут под ветром так

Штурмовать скалистые уступы стража-кряжа.

Но пока ведут они осаду, пеня шаг,

Не дождутся милости пеняющего стража.

Род пустыни больше не тоскует ни о чем,

Синяя нездешнесть — их любовь, и страх, и слава.

Вижу я с вершины: над песчаным костяком

В форме львиной головы навек застыла лава.

5.

Неужели эта честь лишь мне принадлежит?

Может быть, кого-то этой честью обошли, эй?

Может, деда моего, что на ветру дрожит?

Может, улицу мою, что пляшет над Вилией?

Их устами говорю, устами их травы,

Мертвые мой слух на эхо неба навострили.

Мой терновник, раскали себя до синевы,

Чтоб вживую из тебя они заговорили.

Словно хлеб, я разделю все почести мои

По куску на ненасытном пиршестве скелетном.

Осветилась темнота в пещере Илии

Колесницей огненной в пространстве межпланетном.

Тень орла мне застит свет. В порфировой тени

Корчится терновник. И осколками на скалы

Падают виденья. Но со мной, со мной они

Там, где солнце катится в кипящие кораллы.

1971

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ЦИКЛ

1.

Вот славно, что земля кругла: всегда идешь домой,

А то бы для кого низал на нить при каждой встрече

Улыбку или — солнце, что садится за скалой,

Куда бы ожерелье то девал ты, человече!

Поспел вечерний хлеб: листы, чернила — просто пир!

Перо и карандаш, как нож и вилка, — для застолья.

Ты в четырех своих стенах — законченный Шекспир,

Да только вместо слов в игре — уголья!

Две тыщи лет тому назад сказал неглупый грек,

Теперь сказать ты вправе, греку вторя:

Меняет небо — не себя в дороге человек,

Пока идет за тридевять земель и за три моря.

2.

За нищим долго я следил в Бомбее как-то раз:

Лицо Тагора, или нет — Эйнштейна;

Снег синий, праздный сеялся у нищего из глаз,

И улица синела, тиховейна.

У бога безмятежности он вымолил закат,

На рынке за гроши купил из отрубей лепешки

И кормит возле храма (так лишь мысли есть хотят)

Корову, что вот-вот протянет ножки.

Так что же на закате ты печалишься, поэт?

Из добрых рук ты получил волшебные сребринки —

И будь доволен ими, как бомбейский тот аскет,

Купи лепешек для него, для солнца, для скотинки.

3.

Сестричка милосердия из лейки воду льет

На саженец в саду. Ее кудряшки

Атласной лентой схвачены, а кожа — мёд и йод,

В руке — образчик саженцу — два яблока, близняшки.

Образчик — в каждой капле на ветвях и на стволе,

У каждой капли выхвачен корнями,

Художник (он же критик) просыпается в земле

И видит он, что хорошо, сверяясь с чертежами.

Сестричка милосердия, а нет ли там на дне

Еще любви? Я — черенок, и капли мне довольно.

Образчиком творения твой ужас будет мне,

И сердцу ходиков моих, больному, будет больно.

4.

Я как-то мертвым обещал: «Не будет мне житья,

Пока обрадовать до слез вас песней не смогу я».

По венам белой темноты пустилась кровь моя

К землевладельцам, что молчат, по голосу тоскуя.

В каком-то шоке болевом сигналю я в ответ

На все их эманации.

Распахан рот. Пила визжит, конца и края нет

Той ампутации.

Откройся, тишина пустынь. Дай тайный знак. Пошли

Сигнал оттуда, где забил источник Сотворенья.

И я тотчас же заключу с владельцами земли

Завет смирения и песнопенья.

5.

На полпути скатилась на меня — и надо мной

Воздвиглась пирамида черепов, скрепленных пеплом,

Внутри нее — ни горя, ни забот, внутри — покой…

Накрыла пустота меня как раз над самым пеклом.

Мое накрыла времечко, и заодно — меня.

Земных воспоминаний лес полег под топорами.

И кто-то бездны на краю, ледышками звеня,

Играет лет моих ледащими тенями.

Но пусто не бывает это место: вот и та,

В зеленоватом золоте, иная панорама.

И воскресает пыли хор, и пыль поет с листа:

— Там твоя мама…

6.

Горька, приятель, месть, горька. Совсем не сладко мстить.

Но горше, если месть пребудет словом.

У слов есть Бог. Не ты, а Он учил слова ходить.

Но отпустить их молит Он тебя, в раскладе новом.

Пусти их, дай свободу от

Самих себя. Из рода в род пусть нагнетают лаву.

А то ведь птичка синяя нам больше не споет

С тех пор, как — бух из детских рук в расстрельную канаву.

Скажи о том известке дня, поведай эту весть

Ребенку, что читает откровенья:

Не сладко мстить, но в каждом слове есть

Бог мщенья.

7.

Все детство мне коптил чердак вот этот чугунок,

А нынче в сон мой снова затесался,

И, точно гром, надтреснутый и ржавый голосок

Его раздался:

— Ты видишь? Нет ни чердака, ни вишни — только прах.

Нет голубей, нет их помёта даже.

Один остался чугунок — овеществленный страх,

Сам эчеленца Асмодей, он тут как тут, на страже.

Огонь боксирует с собой и сам себя сожжет.

Искусство — жертва моды, как парижские девицы.

Но вечен страх, последняя основа и оплот,

Всё, кроме страха, — небылицы.

8.

Сосед мой (горб наживший в гетто) — философ:

— Им верь, так «атом» сокрушит Шулхан-арух весь разом,

Им верь, так обезьяна — это ключ к дверям Эйн-соф,

Им верь, так можно сотворить из пыли разум.

Травинка тайн зеленых не откроет никогда,

Ворона села на окно, а я дрожу от страха…

Да хоть бы Голем наконец явился к нам сюда,

Облаяла нас лунная собака!

Пусть осаждают время, что упрятало концы,

Пусть вскидывают сабельки и празднуют победу,

Но для начала сотворят, все эти мудрецы,

Субботу в среду!..

9.

Спаси меня от времени, от гадин и годин,

Сцепи меня, как буковки горящего сидура,

Слепи-соедини меня, чтоб мог я быть один,

Наедине с Тобой, а Ты — и кость моя, и шкура.

Найди меня в канаве на границе «здесь» и «там»

Решающим где лучше, а где хуже,

Найди, когда за полслезы отмщение воздам

И нож охоложу в холодной луже.

Ты видишь: даже туча потучнела от костей

И лицами нахмуренными хмура.

Сложи, соедини меня, чтоб мог я быть ничей,

Наедине с Тобой, а Ты — и кость моя, и шкура.

10.

Вот праздничек брильянтовый, вот радостный денек:

Сегодня он, гляди, — звезда над бухтой и пучиной,

Назавтра он, гляди-ка, — средь колосьев колосок,

Но слово вновь рожденное всегда ему причиной.

И, может, этот праздничек, что светел, хоть и мал,

Когда-нибудь отпразднует потомок.

Творец так чиркал спичками в раю и освещал

То яблоки, то вишни средь потемок.

О слово райское, твой вкус я чувствовал в аду…

Тому свидетель — ангел над вратами воздыханья.

Меня он чиркнул пламенем, жить запретил в «саду»,

И я живу в том праздничке всесветных слов Сиянья.

1961

* * *

Кто пребудет? Что пребудет? Ветра маета.

Нет слепца в помине, но пребудет слепота.

Моря знак пребудет: нитка пены на волне.

Зацепившись, облако пребудет на сосне.

Кто пребудет? Что пребудет? А пребудет Слог

Изначальный, чтоб Творенья вырастить росток,

Роза-скрипка в честь себя самой пребудет впредь,

Из травы лишь семь травинок могут ей подпеть.

А средь звезд, отсюда аж до северных широт,

Та звезда пребудет, что в слезинку упадет.

Доброе вино в кувшине — это уж поверь.

Кто пребудет? Бог пребудет. Хватит ли теперь?

Из книги «Стихи из дневника» (1977)

Content

Авром Суцкевер
Избранные поэмы и стихотворения

Стихотворения Суцкевера

СКРИПИЧНАЯ РОЗА Перевод Валерия Дымшица

СИБИРЬ

Хутор

На рассвете

Знакомство

Колокольцами звенит-рыдает…

Багряный мех

В сибирском лесу

Отцу

Иртыш

Снеговик

Сибирская весна

Киргизы

Мой друг Чангури

У костра

Северная звезда

ПЕСНИ ИЗ НЕГЕВА

На пути в Беер-Шеву

Маале акравим (Подъем скорпионов)

Дерево в Хацеве

«Лисы Негева»

Орлы

Вади Джерафи

Рыжевласые города

Кости Иосифа

И не увидите дождя

Рас-аль-Накиб

Олени у Красного моря

Скелет корабля

Эйлат

Последняя линия

Гора Синай

ОДА ГОЛУБЮ

ВИДЕНИЕ ВИДЕНИЯ Небольшое предисловие 9 февраля, 2010 к «Оде голубю» Аврома Суцкевера

ОДА ГОЛУБЮ

БАЛЛАДА О ШЕСТОМ ПАЛЬЦЕ

СТАРЫЙ ЯФФО В ДОЖДЬ

Вступление

Маяк

Гребни волн

Сокровища на базаре

Безмолвие и шторм

Бадхн

Ювелир из Салоников

Юность

Матросы

Метемпсихоз

ТЕРНОВНИК

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ЦИКЛ