Наль Подольский

ВОЗМУЩЕНИЕ ПРАХА

1. ДОКТОР

Для спасения кладбищ нужен переворот радикальный, нужно центр тяжести общества перенести на кладбища, то есть кладбище сделать местом собрания и безвозмездного попечения той части города или вообще местности, которая на нем хоронит своих умерших.

Николай Федоров

Не желая указывать здесь мое настоящее имя, равно как и заменять его вымышленным, буду называть себя Доктором.

Первый эпизод. Место действия: вторая психиатрическая больница города Санкт-Петербурга, она же — Приют Николая Угодника на Пряжке. Восемнадцать отделений — лечебные, девятнадцатое — служебное, морг.

Описание места первого происшествия: двор больничный, грязный, квадратный, 25x25 метров, с трех сторон ограничен корпусами больницы, с четвертой — котельной и кухней.

Что он пишет? Совсем охренел, — похоже, чердак протекает. Это он ведь о том, как в палату привели Чудика, — так при чем же тут двор? Засранец.

Это Крокодил всунулся. Тупица, опер был, опером и остался. Пресмыкающееся. Как ему втолковать, что место события — это то, что я вижу к началу события. Ладно. Продолжаю описание. Посередине двора — газон 10x10 метров. Там сумасшедший мастер создал из бревен памятник мне.

Раскрашивать ему помогали два придурка из алкогольного отделения, оттого краски подобраны странно. Ничего не поделаешь: психи. Здесь все ненормальные, между прочим и врачи тоже. Место такое.

Я сделан из цельного ствола дерева, стою в белом халате, в очках, на шее висит стетоскоп. Я большой и важный, может быть даже страшный. Так и надо: я — главный, ибо я владею Пальцем. Психи выкрасили стетоскоп в оранжевый цвет, а безумный мастер вырезал лицо плоское, да еще с монгольским разрезом глаз, но все равно — это я. Интересней всего глаза. Он хотел, чтобы взгляд был пронзительный, как рентген, а сквозь деревянные очки это выразить трудно. И он сделал так, что глаза — и веки, и зрачки, и ресницы — вроде как торчат снаружи очков. Очки голубые, глаза черные, а веки — розовые. Безумный мастер знал, что делал: он своего добился. Я наблюдал специально, как больные во время прогулки проходят мимо меня, то есть Доктора, — почти все опускают лицо к земле. Редкий псих может выдержать этот взгляд.

Передо мною Прокопий. Мастер изобразил его медвежонком. Стоит на задних лапах, вид испуганный, смотрит жалобно на меня снизу вверх и показывает лапой на свой лоб: помоги, мол, Доктор, крыша поехала. Что поделаешь, такой он, Прокопий, и есть.

Зря он так обо мне. Сам-то — разумом дитя, а душой — и вовсе дерево стоеросовое, даром что на врача учился, еще до юридического. Он не ведает даже, что значит имя Прокопий, что по-гречески сие — обнаженный, сиречь голый, и что моей наготою душевной я неразвитость его и суетность перед Господом покрываю. Не ведает и того, что так звали нашего деда, священника, царствие ему небесное. Наш-то батюшка, человек сверх меры лукавый, уловчился про деда скрыть и присвоить себе в документах чужого родителя, посему жизнь прожил безбедно и даже служа в органах.

Помолчал бы, Прокопий. Не возникай. А не то — показать тебе Палец, что ли?.. Ну то-то же… Сам знаешь, только вылезешь — начинаются неприятности.

Продолжаю описание. Бревно горизонтальное, 4x0,3 метра, выкрашено зеленой краской, на подпорках, изображающих лапы, — Крокодил. Пасть огромная, почти до середины длины изделия, зубы чудовищные, нарисованы краской. Выражение лица глупое.

Что же ты, сука, пишешь? Кому твои памфлеты нужны? Не выйдет из тебя сыщика. Дерьмо.

Опять Крокодил вылезает… Молчать, капитан! Хватит, ты свое откомандовал. Эпоха Крокодила прошла, ибо Пальцем владею я… Никак не может забыть, что был главным. Рептилия.

Итак, 18 мая, после завтрака, то есть около десяти утра, я из окна палаты № 407 вел наблюдение за больничным двором, а Философ валялся на застеленной койке поверх одеяла и читал старую газету. Третья койка в нашей палате пустовала.

Данные о Философе. Имя — Павел, фамилию опускаю. Возраст — тридцать два года. Образование — высшее, двукратное: математический факультет и исторический. Не женат, детей нет, других родственников тоже нет. Диагноз — вялотекущая шизофрения, в периоды обострений — мания преследования. В психушку сдали соседи по квартире.

Во двор, обогнув котельную, въехала санитарная машина, наша больничная психовозка, и остановилась у приемного покоя. Я не счел это интересным, а Философ на скрип тормозов сразу насторожился, не поленился слезть с койки, и мы вместе смотрели, как новенький выходил из машины. Он направился к приемной очень медленно, словно спал на ходу, а санитар Колька терпеливо шел рядом и даже пальцем тронуть его не пытался. Валька Рыжая, медсестра, тоже не проявляла нетерпения. Ну она-то, ладно, не злая, психам сочувствует, но что касалось Кольки, было весьма странно, потому что при виде его жилистых, свисающих до коленей рук у многих в нашем корпусе начинало ныть в солнечном сплетении. Любил Колька врезать при случае, а уж тут, когда псих еле тащится, взбодрить его были все основания.

— В нашу палату, — объявил Философ и улегся опять на койку.

Что же, ход рассуждений понятен. Палата на троих, с собственным санузлом — в больнице единственная. Я здесь — за то, что хоть и уволен, но все-таки из угрозыска, нашу организацию везде уважают. Философа любят все, такой у него талант — располагать к себе. Значит, человек, которого не трогает даже Колька, определенно попадет к нам.

С головой у Философа все в порядке, и в психушке ему не место. Придурей, конечно, хватает, да у кого же их нет? А так он никому не опасен, и даже себе самому. Чтобы руку поднять на кого или голос хотя бы повысить — такого с ним не бывает. И соседи по квартире к нему неплохо относятся, а в психушку норовят сдать исключительно потому, что у них в коммуналке нет ванной, его же комнатенка расположена рядом с кухней и для ванной подходит наилучшим образом.

Опомнись, позорно, о таких вещах говорить равнодушно. Недостойно это, из мелкой корысти человека так изводить. Не столь сложно найти на них управу.

Замолчи, Прокопий. Это дело меня не касается… Да уж, как речь о Философе, Прокопия не удержишь. Родство у них какое-то внутреннее.

А придури у Философа любопытные. Говорит, в подвале специальный генератор работает и с помощью особой сети проводов создает такое поле, что все пациенты становятся вялыми и покорными. И еще, будто такие поля устроены не только в психушке, но и вообще во всех учреждениях. Что тут скажешь? Современная наука в полном объеме никому не доступна, может, и есть такое. Как знать…

Однако на практике вот что вышло. С месяц назад Философ обнаружил эту проводку в нашей палате и решил на время ее отключить, чтобы наши внутренние «я» немного отдохнули от внешнего давления. В результате его действий во всем нашем крыле перестали работать телефоны. Другому бы за такое — сразу серу, да и Колька бы постарался. А Философу — димедрол и аминазин. Сутки поспал, и все.

Процедура приема новенького — душ, амбулаторный осмотр и анализ крови — занимает около часа. А с этим они провозились дольше обычного. Я попробовал даже поддеть Философа:

— Похоже, ты немного ошибся. Что говорит теперь твое внутреннее зрение?

— Ничего особенного. Случай оказался сложнее, чем я думал.

Самоуверенности у него на двоих хватает. Позавидовать можно.

Наконец мы услышали шаги в коридоре и щелканье замка. Первым вошел Чудик. Это словечко сразу же подсказал Крокодил, и оно прижилось. Потому что настоящего имени Чудика ни в больнице, ни позднее узнать не удалось.

Он шел мелкими шажками, осторожно, как над пропастью, а лицо — безразличное, мертвое, и глаза словно незрячие.

Никакой он не Чудик, подумал я, это зомби, — и скосил глаза на Философа. Тот еле заметно покачал головой: не спеши, мол, с выводами.

А Чудик все шел, страшно медленно, к своей кровати, и мы все на него смотрели: Рыжая и Колька от двери, Философ с койки, и я — от окна. Мне казалось, время остановилось, и стало вдруг неприятно, что идет он именно к этой койке, хотя, собственно, куда еще он мог идти? Дело в том, что полгода назад, когда меня сюда привели, я тоже направился к этой койке. Но Рыжая взяла меня за руку и пропела своим детским шепелявым голосом:

— Эта коечка пусть отдохнет, а мы ляжем сюда, сюда.

Философ мне потом объяснил, что среди санитаров и медсестер вокруг этой кровати возник свой фольклор, будто на ней люди долго не заживаются, а главный врач и заведующая отделением с ихним суеверием всячески борются.

Дойдя до кровати, Чудик сел, снял тапочки и забрался в постель с ногами, но не лег, а как-то странно стал поджимать под себя ноги, и мы не могли понять, что он делает, пока не увидели его сидящим в позе «лотоса». Исчезло ощущение мертвости его губ, щек и глаз, углы губ потянулись в стороны и наверх, уголки глаз — чуть к вискам, нос слегка вздернулся, и на лице застыла улыбка, очень странная улыбка — ни веселая, ни грустная, ни злая, ни добрая, она чем-то раздражала — уж больно спокойная, отчужденная, пожалуй даже самодовольная. Гладко выбритая голова, чуть откинутая назад, обрела полную неподвижность. Когда он сюда вошел, то выглядел стариком, а теперь его возраст нельзя было угадать даже приблизительно.

Так прошло несколько минут, а затем Рыжая подошла к нему и запела:

— Мы потом посидим, посидеть мы еще успеем, а сейчас полежим, отдохнем.

Она его уложила, не встретив ни малейшего сопротивления, отошла к двери, жестом показала Кольке, что Чудика следует считать спящим, и оба ушли.

А Чудик тут же стал медленно подниматься, и я подумал, что он похож на оживающий труп из фантастического фильма. Когда он уселся, я подошел поближе:

— Ты бы хоть поздоровался, что ли.

Молчание.

— Ты не бойся, здесь тебя никто не обидит. Как тебя зовут?

Никакой реакции.

— Слушай, парень, ты говорить-то умеешь? — Я почувствовал, что начинает вылезать Крокодил.

— Парень, ты меня слышишь? — заорал я ему в ухо и встряхнул его руку. Она была вялая, неживая, но, когда я ее отпустил, она медленно отползла на исходную позицию, на колено.

— Оставь его, он тебя не услышит, — подал голос Философ.

Я оглянулся — он сидел на своей койке тоже в позе «лотоса».

— Послушай, — подсел я к нему, — я начинаю здесь чувствовать себя лишним. Ты не боишься, что это, — я кивнул на Чудика, — заразное?

— Нужно дать ему время освоиться, — после паузы произнес Философ. — Я сел в «лотос», чтобы он чувствовал себя естественнее.

Я пожал плечами, взял его газету и улегся читать.

Они просидели так до обеда. Когда привезли пищу, выяснилось, что Чудик сам есть не умеет или не хочет, но, если кормить с ложки, глотает. Правда, съел он всего несколько ложек, а затем перестал открывать рот и плотно сжал зубы.

— Ничего, для поддержания жизни хватит, — не очень уверенно объявил Философ.

Только к вечеру мы настолько освоились с Чудиком, что перестали разговаривать шепотом. Отчаявшись в попытках вступить с ним в контакт, Философ заметно помрачнел.

— Странно, странно, — бормотал он, — не нравится мне все это.

— Мне тоже не нравится. Ну и что? — пробурчал я угрюмо, не желая выслушивать его причитания.

Но он не унимался:

— Ты где-нибудь видел такую улыбку?

— Не знаю… может быть, на картинках… или в кино. Из Индии что-то?

— Правильно, но не только из Индии. — Философ начал разглагольствовать лекторским тоном. — Это улыбка египетских жрецов Среднего царства, или так называемая архаическая улыбка античной скульптуры, или, как ты верно подметил, улыбка Будды. Это улыбка Достигшего совершенства, готового к слиянию с Абсолютом. Понимаешь, о чем я? От таких людей исходит огромная духовная сила и беспредельный покой. А здесь ни того ни другого. Что-то совсем иное. Улыбка — посторонний симптом. По-моему, перед нами жертва насилия, очень изощренного насилия. Ты ведь сыщик, неужели твое чутье тебе ничего не подсказывает?

— Не лез бы ты не в свое дело. Фантазия у тебя разыгралась. Он псих, сумасшедший, с ним может быть что угодно. Нормальные сюда не попадают.

Он обиделся и улегся на койку, а я отошел к окну и принялся усмирять Крокодила, который вылез исподтишка, нахамил и теперь был явно готов хамить дальше.

— Поздно уже, давай спать. А то попадет нам обоим, — сказал я примирительно.

Долго пролежать Философ не смог. Он вскочил и начал ходить из угла в угол, бормоча:

— Нехорошо, ох как нехорошо…

Внезапно он прервал свой маршрут по диагонали комнаты, подошел к сидящему Чудику и с минуту рассматривал его, как статую в музее. Затем сделал шаг к нему и взял его за руку.

— Подойди сюда, Сыщик. Ты ведь говорил, что учился на доктора.

Рука Чудика оказалась холодной, и нащупать пульс я не мог.

Сначала мы нажимали кнопку звонка к ночному дежурному, а потом принялись барабанить в дверь.

Появилась заспанная Рыжая. Не переставая зевать, она попыталась найти пульс у Чудика, проснулась окончательно и побежала за дежурным врачом. Тот пришел, сонный, небритый и злой, брезгливо оглядел нас и притронулся двумя пальцами к руке Чудика. Постояв так с полминуты, кивком головы подозвал Рыжую и передал ей руку Чудика, как неодушевленный предмет:

— Считай.

Преодолев испуг, Рыжая начала считать, а он повернулся к нам:

— Вам что, пошутить захотелось или обострение у обоих сразу? Тогда назначим лечение.

Он был так раздражен, что дело могло кончиться серой. Поэтому мы не пытались спорить и, состроив покаянные физиономии, старались не шевелиться.

— Ну что? — обратился он к Рыжей.

— Сорок два, — пролепетала она.

— Что же прикажешь с тобой делать? Эти — больные, а ты?

— Игнатий Маркович, вот ей-богу…

— Тебя, может быть, саму на отделение положить? — флегматично угрозил он уже в дверях.

В итоге Чудику вкололи глюкозу, затем уложили. А нам двоим в причудливом освещении белой ночи снова пришлось наблюдать последовательность медленных движений покойника, оживающего, чтобы переместиться из лежачего положения в позу «лотоса», кем-то или чем-то заданную ему в качестве конечной цели.

На следующий день мы трижды заметили остановку дыхания и пульса у Чудика, в последнем из трех случаев — почти на час, но уже не пытались привлекать к этим фактам чье-либо внимание.

— Вообще-то в таких явлениях ничего сверхъестественного нет, — втолковывал мне Философ, пытаясь прощупать пульс Чудика, — когда человек достигает полной власти над собой, а значит, и над всем миром, он свободен и может покидать свою телесную оболочку на любой срок. Он совершает восхождение в высшие сферы, но при этом его земная жизнь подвергается строгому анализу, и он вынужден возвращаться, чтобы оплатить все свои долги в физическом мире. После этого он волен уйти навсегда. Так покинул наш мир великий Рамакришна… и многие другие.

— По-твоему, выходит, с ним все в порядке?

— В том-то и дело, что нет. В нем нет освобождения, нет просветления, это же сразу видно. По-моему, его в это состояние привели, искусственно, может быть насильно. Такая же разница, как между монахом, который долго постился, и человеком, которому просто не давали еды. Понимаешь?

— Боюсь, все-таки это твоя фантазия. Может, он от какой-нибудь йоги и двинулся. Было бы у него все как у людей, не попал бы в психушку.

Философ на этот раз не обиделся и начал расхаживать из угла в угол, бормоча:

— Посмотрим… посмотрим…

Мне казалось, к этому времени он уже перестал воспринимать Чудика как живого человека, нуждающегося в помощи и сочувствии. Тот стал для него неким абстрактным объектом, подлежащим изучению; он подолгу простаивал у его койки, вглядываясь в непонятную застывшую улыбку.

Вскоре Философ продемонстрировал способность не только к отвлеченному, но и ко вполне конкретному мышлению.

— Как ты думаешь, Сыщик, — спросил он нарочито безразличным тоном, — зачем он побрил голову перед тем, как отправиться в психушку?

— Ну как же… эти все, в желтых халатах… они всегда бритые.

— Вот, вот, на это и рассчитано… стереотип восприятия, — мрачно процёдил Философ. — Пожалуйста, посмотри внимательнее: цвет кожи на голове бледный до белизны, сравни его с шеей, с лицом. Этот человек не ходил бритым, у него были волосы.

— Может быть, в приемном покое? — неуверенно предположил я.

— Такой процедуры не существует, — перейдя окончательно на академический тон, он расхаживал передо мной взад-вперед, — если старшей медсестре вздумается, остричь наголо могут, но бритье головы совершенно исключено.

Он выдержал долгую паузу. Почувствовав себя студентом, я предпочел отмолчаться.

— А теперь подойди поближе, — он протянул руку к голове Чудика, и мне показалось, сейчас он начнет ее вертеть, как наглядное пособие, — откуда у него это, по-твоему?

Я не сразу разглядел, что именно он хочет мне показать. На светлой коже чуть заметно выделялись сероватые круглые пятнышки диаметром около трех миллиметров. Они располагались неравномерно, кое-где редко, а кое-где компактными группами, но в целом приблизительно обозначали рисунок коры полушарий.

— Электроды? — брякнул я наугад.

Он утвердительно кивнул.

— Энцефалограмма?

— Видимо, нечто в этом роде. Но учти, для записи обычной энцефалограммы берут не более двух десятков точек, а здесь — сотни. Весьма усложненный вариант. А может быть, что-то другое, какое-нибудь зондирование мозга. Остается только гадать. И еще: процедура была достаточно длительной, иначе не остались бы такие четкие отпечатки. Думаю, не менее нескольких часов. Врачи-криминалисты скажут тебе точнее.

— Врачи-криминалисты! — не выдержал Крокодил. — Они тебя с этим знаешь куда пошлют? Оставь ты его в покое.

Чудик прожил, точнее, числился в больнице живым еще трое суток, а затем удалился в высшие миры и больше не пожелал вернуться в телесную оболочку.

Смерть Чудика пришлась на «впускной» день, пятницу, и для Философа было бы значительно лучше, случись это хотя бы на сутки раньше.

В дни посещений, «впускные» дни, загадочность личности Философа усиливалась. Дело в том, что у него не было никаких родственников, и говорил он об этом таким тоном, будто их вообще никогда не было. Напрашивалась гипотеза, что он появился на свет не как все люди, а вылупился из яйца, занесенного космическими ветрами из чужих галактик. И тем не менее в каждый впускной день к Философу приходили посетители. Люди разных возрастов, чаще мужчины, но иногда и женщины, как мне казалось, все так или иначе имевшие отношение к научной работе. Он редко принимал гостей в палате, предпочитая выгуливать их на больничном дворе. Они расхаживали, рассуждали, довольно часто спорили, а порой фамильярно усаживались на спину Крокодила, курили и рисовали что-то в блокнотах или на случайных листках. После таких посещений день-другой мы курили хорошие сигареты.

Однажды он оставил на подоконнике листок из блокнота, над которым перед тем ворковал с долговязым парнем в майке с надписью «Принстон — Дубны». На бумажке было схематическое изображение двух сросшихся бубликов, странным образом частично вывернутых наизнанку.

— Что это за штуковина? — не удержался я.

— Мое изобретение, — небрежно и чуть смущенно пояснил Философ. — Односвязная замкнутая поверхность. Вроде известной «бутылки Клейна», но симметричная, что считалось до сих пор невозможным.

— То есть вроде головоломки? Кубик-рубик такой?

— Ну… в конечном итоге — да, — его улыбка стала еще более смущенной, — видишь ли, как ни странно, в топологические задачки такого рода упираются некоторые проблемы устойчивости ядерных реакторов… в общем, ребятам это нужно, а мне нетрудно.

В эту пятницу его посетила весьма занятная пара. Мужчина — ссохшийся от старости, сутулый, с шаркающей походкой. Его лицо вызывало больное любопытство, оно казалось скроенным из двух половинок совершенно разных физиономий. Слева — аккуратно выбритая белая кожа, подстриженный висок и ухоженная седая бородка, а справа — сизо-багровая щека и темная борода. Женщина выглядела тоже причудливо. Достаточно молодая и привлекательная, она была изуродована нелепой короткой стрижкой и к тому же одета в черный пиджак мужского покроя, с черным же галстуком. Она все время держала старика под руку — то ли сама на него опиралась, то ли следила, чтобы он не упал.

Они разгуливали по двору, курили и спорили, причем старикан казался не то испуганным, не то недовольным, она сердилась, а Философ в чем-то их убеждал. Непонятно почему, я решил, что они обсуждают смерть Чудика.

Наконец там появилась Рыжая и увела Философа, но те двое еще минут десять оставались во дворе и продолжали спорить.

А я стоял у окна и смотрел на эту странную женщину, и она казалась все более привлекательной. От нее исходило очень мощное сексуальное поле, такое, что даже здесь, на расстоянии, на четвертом этаже, я, о существовании которого она не подозревала, испытывал ощущение чувственного контакта с ней.

— Ничего себе синий чулок, — пробормотал я, отходя от окна.

Никакой она не синий чулок, вмешался Прокопий. А уродует себя нарочно, дабы не возбуждать чрезмерную похоть в самцах.

Чепуха, не выдержал Крокодил, ей просто плевать на одежду, она ей вообще не нужна. Она же, как заряженное ружье, в любую секунду готова. Вот содрать бы с нее эти черные одеяния — в постели с ней не соскучишься.

Раздался лязг дверного замка, сопровождаемый неприятным скрипом.

Суки, смазать не могут, откомментировал Крокодил.

Дверь приоткрылась, впустила Философа и захлопнулась.

— Ну, Сыщик, — начал он возбужденно прямо с порога, — хватит спать, настало время действовать!

— Это как? — удивился я.

— Для начала вот так. — Он извлек из кармана пижамы и протянул мне на ладони небольшой черный предмет.

Взяв его в руки, я даже слегка присвистнул: это был новехонький миниатюрный «Кодак», в просторечии «мыльница».

Чутье меня не подвело: там, на дворе, они разговаривали только о Чудике, и теперь нам предстояло его сфотографировать. Мы решили заняться этим немедленно: во-первых, какое ни есть развлечение, но главное — вечером вспышки «блица» в нашем окне могли привлечь внимание. И, как часто бывает, это, казалось бы вполне разумное, решение обошлось нам очень дорого.

Мы начали с «общего вида» Чудика вместе с койкой, потом сняли только его во весь кадр, затем лицо, фас и профиль, и, наконец, крупным планом, участки его бритого черепа, причем на фотовспышку, даже непосредственно перед глазами, он никак не реагировал. На все это Философ потратил десятка полтора кадров, так что пленки оставалось еще много, и мы придумали отснять по фазам, как Чудик поднимается из лежачего положения и усаживается в позу «лотоса».

Уложить-то мы его уложили, но никаких попыток пошевелиться он не делал. Так мы узнали, что Чудик окончательно променял наш несовершенный мир на какой-то другой, более для него приемлемый.

Философ тут же принялся усаживать Чудика снова в «лотос», утверждая, что если бы тот сейчас мог иметь мнение по данному вопросу, то наверняка потребовал бы именно этого. Я помог ему в этом бессмысленном предприятии — не все ли равно, но относительно дальнейшего у нас возник спор. Философ, понятно, хотел поднять тревогу без промедления, я же предлагал подождать пару часов до обеда, ибо Чудику теперь спешить некуда, а мы еще могли нажить неприятности.

И вот, увы, в разгаре словесной баталии мы прозевали лязганье замка, и ввалившиеся в палату главный врач, наша завотделением и старшая медсестра застали нас врасплох.

Ну что, съел, мудак, злорадно зашевелился Крокодил. Говно ты, а не сыщик, если так вляпываешься… Заткнись, рептилия, не до тебя. Потом посчитаемся.

Философ в этот момент как раз собирался сделать последний снимок Чудика, сидящего в позе «лотоса», в его, так сказать, рукотворном варианте, и выбирал наилучший ракурс для съемки.

— Да у вас тут фотоателье, оказывается, — обратился главный врач к своим спутницам. Он старался говорить саркастическим тоном, но по судорожному вздрагиванию его дряблых щек было видно, насколько он взбешен.

Обнаружив отсутствие пульса у Чудика и попробовав разгибать и сгибать его руки, они вполголоса констатировали начало окоченения и удалились. За трупом вскоре явились санитары, чтобы увезти его в морг.

Философу же пришлось в сопровождении санитара Кольки совершить прогулку в приемное отделение, где новенький «Кодак» занял свое место рядом с расческой, зажигалкой и тощим кошельком в соответствующей ячейке камеры хранения. Расписавшись по этому случаю в указанном ему месте соответствующего бланка, Философ вернулся в палату.

Факт конфискации фотоаппарата нимало его не удручил, поскольку отснятая кассета к этому моменту находилась уже у меня в кармане.

Получив ее, он зашептал возбужденно:

— Держать ее здесь опасно, сегодня же позвоню, чтобы забрали. — Он смотрел на меня вопросительно, ожидая одобрения своего мнения.

Вместо ответа я неопределенно пожал плечами и улегся, но это его не расхолодило.

— Послушай, Сыщик, ты ведь уволился из своего угрозыска?

— Уволился. Сыт по горло.

— И собираешься работать в частном агентстве?

— Ну… собираюсь.

— Так вот, я предлагаю тебе работу.

— Ха! Один псих в дурдоме нанимает на работу другого психа. Недурно!

Подожди, Крокодил, не хами.

Философ не счел нужным реагировать на мою реплику.

— Тебе хорошо заплатят.

— Кто?

— Люди, с которыми я сегодня говорил. Вернее, те, кто финансирует их работу. Я тебе потом расскажу. — Он понизил голос и оглянулся на дверь. — А сейчас главное: я пришел к выводу, что этого человека убили. Ты должен расследовать это дело.

— Вот еще! Расследовать твои выдумки, ищи дурака.

— Это не выдумки.

— Ну а если не выдумки, тогда в это дело лучше вообще не соваться.

Не лезь вперед, Крокодил. Может, ты и прав, но не лезь. Помни, что главный — я, ибо я владею Пальцем.

Философ, сидя на койке в позе рыболова с удочкой, терпеливо ждал, пока я усмирю Крокодила.

— Ладно, я готов подумать. Пока только подумать. — Я тоже сел. — Но учти: втемную не играю. Выкладывай, что знаешь.

— Я знаю немногое. Мои… скажем так… друзья знают больше. Исходя из моего описания, — он кивнул в сторону койки Чудика, — они полагают, что здесь может идти речь о некорректном зондировании мозга. Ну, скажем, рентгеновским лазером. Возможное следствие — одно из возможных — стирание в мозгу жизненно важной информации и неизбежная смерть.

— Кому и зачем это нужно?

— Видимо, мы здесь имеем дело с исследованиями безусловно преступными, но, заметь, высокого научного уровня. Возможно, речь идет об идее прямого считывания информации из человеческого мозга. А за это, ты понимаешь, любая спецслужба выложит миллиарды. И еще заметь вот что: информация хранится в мозгу на клеточном уровне, ячейками служат молекулы. Любой внешний зондаж ячейки неизбежно переводит ее в нейтральное состояние. Значит, в идеале, зная адреса информации, можно ее прочитать, а сам человек ее, и только ее, навсегда забудет. Теперь понятно, кому и зачем это нужно?

— Предположим… Тогда объясни, как же сам человек, без вреда для себя, может что-нибудь вспомнить?

— Превосходно! Ты отлично ухватил суть дела. Есть точка зрения, одна из многих разумеется, что, вспоминая о чем-нибудь, мозг изготовляет две или более копии исходного блока информации. Одна из копий расходуется для трансляции в оперативную память. Таким образом, при каждом акте вспоминания возникают новые дубликаты исходной информации, происходит усиление памяти… Мои друзья занимаются именно этими проблемами.

— Их беспокоит возможная конкуренция?

— В своем деле они вне конкуренции. Их беспокоит развитие криминальных технологий исследования. Их беспокоит потенциальная угроза захвата их лаборатории или их самих. Они хотят знать, какие силы стоят за этим, уровень их осведомленности и возможностей. Для них будет ценной любая добытая тобой информация.

— Ты шутник, Философ. Если ты сам веришь в то, что говоришь, ты предлагаешь мне самоубийство.

— Не совсем. Ты — слишком мелкий объект, чтобы тебя заметили раньше времени. Если, конечно, сам не засветишься. Я рискую здесь не меньше, чем ты. Разве я похож на самоубийцу?.. Разумеется, определенный риск есть, но его хорошо оплатят. И еще, у тебя будет мощная поддержка. Возможности моих друзей велики. Первое подтверждение ты получишь через пару дней: нас с тобой выпишут из этой психушки.

— Слушай, парень, я не люблю, когда за меня решают. Даже по мелочам. Я тебе, кажется, ничего не обещал.

— Об этом пока нет и речи. Успокойся, тебя никто не подкупает. Это не аванс, а просто любезность. Не захочешь — ни меня, ни их больше никогда не увидишь.

Ответить я не успел: привезли обед. Философ быстро съел свою порцию и попросился позвонить по телефону.

Сегодняшняя дежурная, Даша, медсестра пожилая и строгая, вольностей не одобряла, но к Философу питала слабость.

— Ладно, иди, только скоро. Я тебя здесь подожду. — Отправив Кольку с кастрюлями в следующую палату, она уселась на койку Чудика, облокотилась на тумбочку и мгновенно задремала.

Телефоны-автоматы висели поблизости, на лестничных площадках всех этажей, и на телефонный звонок обычно требовалось пять или десять минут. А тут прошло уже с полчаса, но Философа все не было.

— Вот, — сказала назидательно Даша, вставляя ключ в замочную скважину, — шелопут твой приятель. Теперь придется искать.

Следующие несколько часов я провел в одиночестве, прислушиваясь к голосам во дворе и шагам за дверью.

В восемь, когда развозили ужин, Даша явилась скорбная, с поджатыми губами.

— Что ты на меня смотришь, как пес на котлету? Думаешь, скажу тебе что-нибудь? Не скажу.

— Я уже догадался, Даша. Но ты скажи все-таки.

— Не положено больным говорить, да, так и быть, скажу. Сердечный приступ у твоего друга. Прямо в коридоре упал.

— Где упал?

— А тебе-то не все одно? За телефонным узлом, рядом с уборной. И чего он туда пошел? Может, приспичило.

— Сейчас он где?

— Где… где… в морге.

— Даша, своди меня попрощаться.

— Ну, придумал. Ежели всех в морг водить, это что же получится?

— Да при чем здесь все, Даша? Это же мой погибший товарищ!

Я хорошо знал, за какую струну дергаю. До психушки Даша успела послужить в армии, пока ее не контузило на учениях, и к словам «погибший товарищ» сохранила отношение войсковое, благоговейное.

— А что как мне попадет за тебя?.. Ладно, пошли.

В морге, на покрытом цинком столе, в слепящем свете свисающей на шнуре мощной лампы лежал на спине Философ, уже раздетый. Рядом, скособочившись на стуле, спал бессменный санитар морга Федя, которого еще никто не видал трезвым. У левой коленки Философа стоял пустой стакан и колбочка из-под спирта.

Чудика нигде видно не было — он не задержался в морге и дня. Значит, кто-то спешил от него избавиться…

Я подошел вплотную к Философу и стал его разглядывать — следов насилия как будто не было.

— Ну что же ты, — запричитал я и взял его за руки, — эх ты, друг…

Даша деликатно отодвинулась к стенке.

На обеих руках, повыше запястий, чуть заметным синеватым оттенком кожи обозначались расположенные в ряд пятна, три на левой руке и четыре — на правой. Кто-то держал его за руки, держал очень крепко, железной хваткой.

Рядом с этими следами, на левом запястье, я нашел то, что искал: темную точку, крохотный кровоподтек. Кололи в вену, тонкой иглой и с профессиональной аккуратностью.

Да, ты был прав, Философ: ты не похож на самоубийцу. Ты похож на убитого… Извини, но я не полезу в эти дела…

— Ну, хватит, хватит, — решилась поторопить меня Даша.

— Ты не переживай, — утешала она меня по пути, — это дело такое… ничего не поделаешь.

Сразу после отбоя я улегся на койку, но поверх одеяла.

Правильно, одобрил меня Крокодил, будем спать осторожненько.

Что же, дело привычное. В белую ночь спать осторожно не трудно.

А ночь выдалась тихая, безветренная. Еле слышно доносилось урчание грузовиков с набережной Пряжки, да один раз всполошились птицы в кронах тополей на дворе. Небо за окном постепенно серело, и грузовики проезжали все реже.

Шаги в коридоре я услышал около двух. Странные такие. Негромкие. Вообще-то медсестры и санитары здесь не деликатничают. Если кто ночью идет, шлепанье подметок по линолеуму звоном отдается в глянцевых стенах коридоров. Но сейчас приближались к двери шаги вкрадчивые, словно бы скользящие.

Я осторожно сполз с койки, так, чтобы не скрипеть пружинами, и подошел к двери. Шаги уже стихли, и теперь некто отделенный от меня дверью с тихим звяканьем поворачивал ключ в замке. Замок громко щелкнул, и тот, за дверью, выжидал с минуту, по-видимому прислушиваясь.

Грязная работа, засранец. Сейчас ты получишь за нее двойку.

Держи себя в узде, Крокодил, не усердствуй сверх меры. Что слишком, то лишнее.

Дверь стала медленно открываться — и вдруг отчаянно заскрипела.

Двоечник, безнадега. Масленку надо брать с собой, сука.

Спокойнее, Крокодил. Без эмоций.

Тот наконец отворил дверь и стал проникать в палату. Первой появилась рука со шприцем.

Ишь, сука, сердечный приступ пришел. Здравствуйте, товарищ инфаркт!

Как только просунулась голова, Крокодил схватил его за волосы и резко рванул вниз, навстречу удару коленом. У того что-то хрустнуло, он обмяк и стал оседать. Крокодил вывалил его в коридор.

Стараясь не шуметь, я отволок его мимо соседней палаты к чулану, где хранились тряпки и ведра уборщиц. Каморка не запиралась, и я втащил тело внутрь.

Под халатом на нем был пиджачный костюм. Интересный санитар попался… В карманах — ничего, полная пустота — тоже факт интересный.

Осмотрев пол перед своей дверью, я вынул ключ из скважины, заперся изнутри и спрятал ключ в матрасе Чудика, рядом с кодаковской кассетой, которая уже стоила жизни Философу и могла еще стоить мне.

Остаток ночи я провел без сна — мало ли что им придет в голову. В шесть со двора донеслись приглушенные позывные радио, и начались первые, пока еще редкие хождения по коридору. Однако, против моих ожиданий, никаких криков и суматохи не последовало: значит, кто-то тихонько убрал этого типа до прихода уборщиц.

В девять санитар Колька, в сопровождений Рыжей, привез на тележке завтрак. Рыжая явно ни о чем криминальном не слышала, а Колька пребывал в своей обычной угрюмости.

Получив миску с отвратительной пшенной кашей, я принялся отчаянно тереть глаз:

— Ах ты черт, какая-то дрянь попала! Погляди, Валюша, пожалуйста, что там.

— Сейчас поглядим, только не три… сейчас посмотрим твои глаз… А ты, Коленька, поезжай в четыреста девятую, я тебя догоню.

— Ох, Валюша, — завел я плаксивым тоном, — не нравится мне эта палата. Плохое, несчастливое место.

— Как не стыдно такое нести. — Она напустила на себя строгость. — Здоровый умный мужчина… стыдно!

— Да ведь двое подряд, Валюта. Теперь моя очередь.

— Перестань! — Она шлепнула меня по руке.

— Переведи меня в другую палату! Пожалуйста.

— Расселением ведает старшая. Я человек маленький.

— Валечка, ну пожалуйста! Все же знают, ты — самая главная, как скажешь, так и будет.

— Ишь ты, льстивец какой! — Она снова шлепнула меня по руке. — Ладно, поищу тебе коечку. До обеда потерпишь?

Вечером я оказался в четырехместной палате, в обществе безобидных, совершенно выживших из ума старичков.

А на другой день, утром, за мной, очень радостная, явилась Рыжая:

— Тебя на комиссию. Говорят, выписывать. Ну и везунчик же ты!

За столом в кабинете Главного сидело несколько унылых личностей в белых халатах. Меня усадили на стул у стенки, и моя заведующая отделением высказалась в том смысле, что меня можно выписать.

— Вопросы, пожалуйста, — скучающим тоном объявил главный врач.

Наступила долгая пауза. Наконец остроносый человечек в очках проскрипел:

— Сколько будет сто сорок один умножить на двадцать семь?

Ах ты крысенок! Хочет из себя вывести. Хрен тебе.

— Я же не компьютер, — пожал я плечами, — могу перемножить на бумажке.

— Не нужно, благодарю вас.

Опять повисло молчание. Его нарушила дородная смуглая дама с усиками:

— Скажите, больной, как вы думаете, почему летает самолет?

— Потому что он запроектирован как летательный аппарат, — отрезал я равнодушно.

Главный врач позволил себе улыбнуться:

— Ну что же, в здравости суждений нашему пациенту отказать нельзя. Полагаю, возражений не будет? — Он расписался несколько раз на каких-то бланках и в первый раз взглянул мне в лицо, как бы переводя меня этим в категорию одушевленных предметов. — Желаю вам всяческих успехов. Будьте здоровы.

Через час я был уже на свободе, на прощание записав домашний телефон Рыжей, И она же, по моей просьбе, уговорила охранника у задних ворот выпустить меня на набережную Пряжки, подальше от главной проходной, выходящей на Мойку.

— Интересный ты человек, — задумчиво сказала она. — Ты и вправду сыщик?

Я шагнул за ворота, их железные створки с лязганьем стали съезжаться, но внезапно остановились и разъехались снова.

— Эй, Сыщик, — негромко окликнула меня Рыжая.

Я вернулся к ней и взял ее руки в свои:

— Я больше не сыщик, Валюша. Теперь я — доктор. Если я позвоню, называй меня «доктор».

— А мне что, доктор так доктор. Теперь слушай. Мне болтать об этом не велено, но я думаю, тебе надо знать. Во-первых, твоего друга украли. То есть покойника.

— Украли?

— Ну да, не сам же ушел.

— Не знаю. Он был человек не простой.

— Тебе виднее. И еще вот что. В четыреста седьмую вечером поселили новенького, а ночью он помер. Сердечный приступ.

— Что-то много сердечных приступов, эпидемия прямо.

— Говорят, ничего тут странного нет, потому что в атмосфере магнитные бури.

— Кто же так говорит?

— Игнатий Маркович.

— И он же велел тебе помалкивать?

Она выдержала паузу, внимательно разглядывая мое лицо:

— Да… Доктор.

2. КРОКОДИЛ

Нынешний разум, или наука, находится под влиянием половым.

Николай Федоров

Значит, так: 24 мая я отвалил из психушки и отправился прямо домой. Я считал, у меня часа два в запасе, даже если они расчухали, что шлепнули не того.

Для начала я, не трогая ничего, хорошенько осмотрел коридор, кухню и комнату. За полгода накопилось достаточно пыли, она лежала везде ровным слоем, и ни следов на ней, ни сдвинутых предметов я не обнаружил. Похоже, за это время никто не проникал в мое скромное жилище. Да к тому, собственно, и не было повода. А с позавчерашнего дня, к сожалению, повод вроде бы есть.

Я не стал даже кофе варить, хотя искушение было большое: ведь в психушке кофе — продукт запрещенный.

Собрал в кейс самое нужное, приклеил контрольные волоски на все двери, оставил контрольные отпечатки на кнопке звонка и вокруг замочной скважины, убедился, что перед домом, на набережной Фонтанки, никто не маячит, и удалился. Неприятно, конечно, чувствовать себя бездомным, но лучше быть живым бомжем, чем мертвым квартиросъемщиком. Если те ребята взяли след, они скоро сюда наведаются. У них не заржавеет.

В управлении меня встретили как родного. Все приготовлено было заранее, и за пару часов я получил и расчет, и все полагающиеся при увольнении документы.

Попетляв для порядка по улицам, я наконец смог расслабиться за чашкой кофе в подвальчике. Теперь я, можно сказать, и БОМЖ, и БОЗ сразу, — сколько раз писал эти слова в протоколах и не думал, что когда-нибудь они будут применимы ко мне. Я решил на недельку-другую лечь на грунт и прикинуться шлангом. Была у меня на примете бабенка — когда-то ее мне подставили по случаю одной проверочки, но она, хотя дело было казенное, трахалась с таким увлечением, что потом мы встречались еще пару раз уже без служебной надобности. Я позвонил наудачу, она оказалась дома и сразу узнала мой голос.

Я прожил у нее девять дней — мы трахались, умеренно выпивали и много ели, — впрочем, последнее относится в основном ко мне. Она же не высказывала впрямую удивления моему аппетиту как за столом, так и в постели, и не пыталась меня расспрашивать. Она вообще никогда ни о чем не спрашивала. Через день она уходила на работу — я не интересовался какую, — а я в это время гонял по ее видаку боевики и порнуху, ничего другого у нее не было.

В общем, жить бы мне у нее и жить — бабок пока хватало, но через неделю появилось беспричинное беспокойство, словно кто подзуживал: довольно, мол, тут ошиваться, пора двигаться. Некоторые торчат на этих внутренних голосах, а я их не люблю и не верю им, но совсем не обращать внимания на них нельзя. Иной раз потянет откуда-то вроде как сквозняком, и сразу смека: надо свинчивать, а потом только диву даешься — еще бы секунда, и кранты. Но сейчас было другое, не сигнал опасности, а беспокойство, как бы приказ или, может, совет — шевелиться. И еще, совсем уж не к месту, вспоминался мой сокамерник по психушке, Философ. Сам он был во всем виноват, сам нашел приключения на свою, мягко говоря, голову и меня в них чуть не втянул. Не мое это дело, повторял я себе. Как говаривал мой бывший начальник, «пусть мертвые хоронят своих мертвецов».

Безумная личность: он уверен воистину, что эти слова — этакая народная поговорка.

Вот, вот, опять, как раньше, какие-то чужие мыслишки исподтишка зудят. Понять бы, откуда это дерьмо лезет.

Так или иначе, вскоре мне жить у нее надоело, и на десятый день я отвалил. Убедившись, что мою квартиру не навещали, я поселился дома. Пора было подумать, куда прислониться.

Самой верной наколкой для меня был Витя Барельеф. Кликуху «Барельеф» он приобрел еще на юрфаке за то, что всегда старался повернуться к собеседнику в профиль. В фас он смотрелся придурком, а профилем обладал чеканным. Теперь он служил в коммерческой сыскной фирме и вроде бы вышел в паханы. Меня он считал не слишком тонким, но оперативным сыщиком и пробовал переманить около года назад.

Я завалился к нему в кабинет без предварительных телефонных звонков и прочих там политесов, но он приветствовал меня так, будто назначил встречу заранее:

— А, это ты, Крокодил. Здорово. Значит, решился?

— Решился.

— С психушкой — что за история?

— Так не отпускали.

— Насчет чердака ксива съедобная?

Я молча положил на стол бумаги. Он небрежно заглянул в них и отгреб в сторону:

— Ладно, хер с ними. Все равно будет комиссия.

Дальше пошло обычное дерьмо — бумаги, медицинская комиссия и снова бумаги, а затем тир, спортзал и бесконечный юридический инструктаж. Началась оперативная работа, пока на подхвате. Я по этому поводу не выказывал никаких амбиций, работал четко и старался не высовываться. Наконец через три месяца я стал работать самостоятельно и даже получил помощника.

После угрозыска эта контора казалась мне богадельней. Бабки платили хорошие, а дела шли несложные. Частные заказы отличались поразительным однообразием. Муж в командировке пропал — обнаруживался в Сочи с телкой, сбежал из дома подросток — ищи на панковых или хипповых тусовках. Джеф, мой помощник, знал прилично эту среду, и подростковые дела мы щелкали, как орешки. Бизнесмены чаще всего хотели узнать, где находится их компаньон, прихвативший с собой ту или иную часть наличности фирмы. Такие заявки, к счастью, редко, но все-таки иногда приводили к криминальному финишу, даже к убийству, и тогда, независимо от требований заказчика, мы передавали дело в прокуратуру, увы, теряя при этом больше половины гонорара.

Я всегда считал первой заповедью сыщика — не искать самому приключений, но однообразие все же слегка раздражало. Именно из-за него, по крайней мере так мне тогда казалось, временами возвращалось смутное беспокойство, какой-то невнятный зуд, и опять вспоминалась психушка и история с Философом.

Однажды меня вызвал к себе Барельеф. Вообще-то он, надо отдать справедливость, из себя большого бугра не корчил и, если что, заходил ко мне сам, но на этот раз прислал секретаршу.

Когда я вошел, он долго пристраивался за столом так, чтобы сесть ко мне боком и в то же время вроде бы не совсем отвернуться.

— Ты, Крокодил, во-первых, не обижайся.

— А что, уже есть причина?

— Подожди, не гони телегу. Ты знаешь, я всегда считал тебя хорошим сыщиком. — Он сделал длинную паузу, и я тоже упорно молчал.

— Фантазии у тебя иной раз не хватает, но есть энергия и аккуратность, это самое главное… — Как видно, ему показалось, что он плохо сидит, в смысле профиля, и он принялся ерзать в своем кресле. Достигнув оптимального положения, он почувствовал себя увереннее:

— А теперь неувязочка получается. У нас в конторе средняя раскрываемость — восемьдесят пять процентов, а у тебя — сто.

— Ну и что? Где неувязочка?

— Как где? У всех восемьдесят пять, а у тебя сто. Ты же понимаешь, я лично это только приветствую. Но некоторые болтают лишнее.

— Ну ты даешь. Что же прикажешь мне делать?

— Ты пойми, Крокодил, это в твоих интересах. Вот здесь лежит дохлое дельце, — не меняя позиции у стола, он показал большим пальцем на открытый шкаф у себя за спиной, — все от него отказались, а вот ты не отказывайся.

Я приготовился качать права, уже даже рот открыл, но эта тощая папка в пустом шкафу чем-то привлекала, возбуждала непонятное любопытство.

— Ладно, — я сунул папку под мышку, — если ты рекомендуешь…

— Конечно рекомендую, — обрадовался Барельеф. — Помусолишь месяца два, спишем в архив, и все тип-топ.

— А что будет, если я справлюсь?

— Ну… ничего страшного не случится. Даже если кому не понравится, те, кто болтает, заткнутся. Все сказали, что дело не канает. Но я тебе не советую. Чего зря уродоваться.

У себя за столом я исследовал содержимое папки — она оказалась дохлой в буквальном смысле. Договор-поручение на нашем типографском бланке, квитанция об уплате первичного взноса, то бишь задатка, да распечатка диктофонной записи показаний заявителя — и все. Из последнего документа следовало, что некая Анна Сергеевна Жуковская хочет найти свою младшую сестру Полину, которая два дня назад, десятого июня, вышла из дома «на минутку» и не вернулась. Сразу после ухода сестры заявительница услышала шум автомобиля и, выглянув в окно, успела увидеть отъезжающую черную «Волгу».

Странно. Показания, разумеется, бестолковые, нет даже фотографии, не указан возраст, приметы, но ведь все это раздобыть — не проблема. В конце концов, примерно так начиналась половина всех наших дел. Отчего же они так дружно… что им здесь не понравилось… черная «Волга», что ли…

Я зашел в соседний кабинет, к Феликсу. Он мужик не вредный, просто так, без пользы для себя, врать не будет.

— Ты вот это, — я положил папку на его стол, — чего отфутболил? Что-нибудь знаешь?

— Нет.

— Тогда почему?

— Так. Не захотелось.

— Внутренний голос?

— Наверное, так.

Вечером я заявился на Садовую, 87, по указанному в деле адресу. Открыла маленькая худощавая женщина лет шестидесяти. Она двигалась бесшумно и плавно и разговаривала очень тихо. Проведя меня в большую, с тремя высокими окнами, комнату, она предложила мне стул, а сама села в продавленное кожаное кресло, точнее провалилась в него, и прошелестела:

— Чем могу быть полезна?

— Я хотел бы уточнить некоторые детали.

— Пожалуйста, уточняйте.

— Во-первых, сколько лет вашей сестре?

— Она выглядит на тридцать.

— Выглядит? А сколько ей на самом деле?

— Примерно столько же.

— Почему примерно? Вы что, не знаете возраста вашей сестры?

— Как это не знаю? Знаю. Не сбивайте меня с толку.

— Какая разница в возрасте между вами?

— Ну знаете, таких вопросов женщине не задают.

— Вы, главное, не волнуйтесь.

— Я никогда не волнуюсь.

— Очень хорошо. Не найдется ли у вас фотографии?

— Фотографии… легко сказать, фотографии, — проворчала она, не без труда выбралась из кресла и удалилась.

Через несколько минут я держал в руках маленькую выцветшую фотографию, с которой на меня смотрела довольно симпатичная девчонка. Кого-то она мне напоминала, но я не мог вспомнить кого.

— А здесь сколько ей лет?

— Как это сколько? Сколько я говорила.

— Но позвольте, ведь это явно старая фотография.

— Может, старая, а может, не старая. Перестаньте сбивать меня с толку.

Побеседовав с нею в таком же духе еще с полчаса, я порядком вспотел, особенно когда пришлось еще раз извлечь ее из кресла и устроить ей у открытого окна экзамен на опознавание марок проезжающих машин. Пожилые люди в своих показаниях нередко все черные легковые автомобили именуют «Волгами», но в данном случае хотя бы с этим все оказалось нормально. Более того, она даже вспомнила, что номер машины оканчивался цифрами ноль и четыре. Это уже кое-что, если, конечно, машина имеет отношение к делу.

В остальном улов был ничтожен: волосы темно-русые, слегка рыжеватые, глаза карие, губы яркие без помады, рост средний. Особых примет нет, постоянных знакомых нет, в гости никто не ходил, последние полгода нигде не работала. По образованию — биолог, раньше работала в секретной лаборатории.

Старая ведьма явно что-то привирала и что-то утаивала, но я решил, что еще не настал момент тряхнуть ее как следует. Кроме того, я успел заметить, что во время беседы из-за двери соседней комнаты, откуда была принесена фотография, нас кто-то пытался подслушивать.

На следующее утро мой помощник Джеф шустрил в ГАИ, а я опрашивал соседей по дому. Один паренек видел, как в черной машине уехали две девушки: одна — рослая, спортивного вида, в рубашке мужского покроя и джинсах, вторая — среднего роста, в зеленой юбке и белой кофточке.

К полудню мы уже знали, где прописана искомая черная «Волга», и вскоре нашли водителя — словоохотливого мужичка лет тридцати пяти. Да, он хорошо помнит этот рейс. Отчего запомнил? Одна из пассажирок понравилась. Первая, которая его нанимала и заплатила вперед, — жилистая, как лошадь, и слишком крупная, это уж на любителя, а вот вторая девушка, поменьше, — та очень хорошая, ну прямо конфеточка. Он даже хотел на пробу поклеиться, но жилистая вроде как приревновала и нарывалась на скандал. Ясное дело, связываться не стал. Высадил за Обводным, на Боровой, угол Прилукской. Куда пошли? Заметил. В угловой дом. Вывески нет, но, видать, контора: и на первом, и на втором этаже во всех окнах занавесочки одинаковые. И на двери звонок, девушкам пришлось подождать, пока им открыли. Почему не уехал сразу? Да ведь уже говорил: девушка понравилась. Юбчонка-то в обтяжку, хотел посмотреть, как у нее при ходьбе жопка покачивается.

Я отправился прямо туда, по горячему следу, а Джефу вязаться за мной запретил, чтобы в случае чего его физиономия осталась про запас, незасвеченной.

Дверь открыл молодой человек и выжидательно отступил на шаг. Хорошую подготовку не спрячешь, она всегда видна: глаза как бы сонные, но отслеживают меня полностью, руки, ноги и корпус по-хорошему так расслаблены, — в общем, раз на входе профессионал, значит, контора серьезная. Я, понятно, в ответ прикинулся фраером.

— От Эдуарда Семеновича, — бросил я небрежно и попробовал пройти мимо, но он ленивым, экономным движением возвратил меня назад и развернул лицом к выходу.

— Разве это не «Химвест»? — обернулся я к нему.

В коридоре на заднем плане возник какой-то тип в белом халате, а слева, за стеклянной перегородкой, раздвинулась белая занавеска, и в щели появился внимательный глаз.

— Вали, вали отсюда, — произнес охранник меланхолично и выставил меня наружу пинком в задницу.

Это было уже лишнее, и я мысленно записал на него штрафное очко, на случай если придется встретиться еще раз.

Я декоративно обматерил закрытую дверь и еще в двух домах шумно осведомился насчет фирмы «Химвест» — и не напрасно, потому что рядом, выйдя из подворотни, парень в сером пиджаке усердно разглядывал небо. И где их, таких недоносков, учат… Но контора, выходит, и впрямь серьезная.

Он пас меня еще с четверть часа, пока я не зарулил в удачно подвернувшийся коньячный разлив.

Пристроившись со стаканом коньяка у окна, я наблюдал, как мой преследователь, перестав изображать рассеянного прохожего, деловито пошел обратно. Значит, просто наружная охрана… Однако что же у них там такое…

Для меня настала пора задуматься. Стоит ли играть в эту игру? В эту безусловно опасную игру… Ведь и Барельеф советовал, и все наши сыщики отказались. Ничего такого «дохлого» в этом деле не просматривалось ни тогда, ни сейчас… но никто не захотел связываться. Мне в свое время столько долдонили о коллективном разуме, что я в него никогда не верил. А вот сейчас выходило, что существует коллективное чутье.

По пути домой я убеждал себя спустить это дело на тормозах, но непонятное упрямство не позволяло принять жесткое решение. Хуже нет, когда в собственной голове тебе кто-то или что-то возражает…

И к тому же в памяти навязчиво возникали события годовой давности — психушка, Чудик, Философ, как если бы они имели отношение к нынешнему расследованию… Это, пожалуй, и сыграло решающую роль. Если мне в каждом деле будет мерещиться связь с теми событиями, значит, пора на пенсию… или еще куда… только не в сыщики. Это уже профессиональная непригодность, трус в карты не играет. Я решил продолжать.

Что же, раз контора серьезная, надо и нам по-серьезному. Ранним утром я и Джеф заняли позицию на чердаке трехэтажного дома, откуда хорошо простреливалась та самая дверь с кнопочкой. Я прихватил с собой полевой бинокль, а Джеф орудовал дальнобойной камерой. Он торчал на этой технике и работал без осечек.

Мальчишка пока не понимал, во что мы ввязались, да и вообще настоящей работы не нюхал. Для начала он попробовал осмотреть окрестный пейзаж, высунувшись с биноклем из слухового окна. Я еле успел отодвинуть его в сторону:

— Хорошим оперативником может стать каждый мудак. Трудно стать старым оперативником.

До семи утра к объекту наблюдения никто не приближался. Первой была немолодая, уныло одетая женщина. Ей долго не открывали, и она терпеливо ждала, опустив лицо вниз, так что Джефу едва удалось ее сфотографировать.

— Это будет гвоздь фотоконкурса «мисс уборщица», — весело откомментировал он, заметив мою усмешку.

Проведя на объекте сорок минут, «мисс уборщица» удалилась.

В восемь появился молодой человек с упругой кошачьей походкой, он, казалось, получал удовольствие от каждого своего движения.

— Отличный организм, — оценил его Джеф.

— Ты бы с ним справился?

— С моим-то красным поясом? Он бы меня сделал. — Джеф щелкнул затвором.

— Сейчас выйдет мой друг. Я хочу хорошую фотку.

Мой знакомец, выйдя на улицу, для начала, как положено, огляделся по сторонам, наилучшим образом подставив лицо солнцу и нашим объективам. Последовало два смачных щелчка затвора.

— Отличная будет фотка, хоть в рамке на стену вешай, — обнадежил меня Джеф.

Далее почти час никого не было. Оживление началось без десяти девять. За пятнадцать минут прошло семь человек: пожилой, источающий важность розовощекий мужчина, несмотря на жаркую погоду — в пиджаке и при галстуке; бесцветная женщина неопределенного возраста, с поджатыми губами и некоторой надменностью в лице; молодой бородатый парень, нечесаный, в сильно потертых джинсах; и, наконец, четыре девчонки, две вместе и две порознь, причем последняя, в пять минут десятого, не шла, а трусила рысцой.

— Шеф, я торчу, — радостно хихикнул Джеф, — там у них трудовая дисциплина! — Передав мне тяжелую камеру, он разминал затекшие руки.

После десяти стали приходить те, кого, очевидно, не касалась трудовая дисциплина. Мужчина средних лет, женщина, молодой человек в очках и молодой человек без очков — никто из них не спешил, все имели вальяжный вид, у мужчины в руке был старомодный портфель, а у молодого человека в очках — несколько книг под мышкой.

— Похожи на научных работников. Высоколобые, — недружелюбно процедил Джеф. — Что же они там делают? Наркоту синтезируют?

Ровно в одиннадцать явилась та, ради которой мы нюхали кошачье дерьмо на этом чердаке, — рослая блондинка лет тридцати, загорелая, мускулистая, в джинсах и белой майке, сквозь которую отчетливо виднелись крупные темные соски.

— Ну и кобыла! — восторженно заржал Джеф, снимая кадр за кадром и еле успевая заводить затвор.

Как мы выяснили позднее, ему удалось сделать шесть снимков.

— А с этой ты бы справился? — поинтересовался я.

— Хер ее знает… наверное. — Мой вопрос он явно всерьез не воспринял.

— Вот, вот. Когда речь о таких коблах, заранее ничего не скажешь. А сейчас появились такие волчицы, что Боже упаси. На этом можно круто наколоться. Просёк?

— Не волнуйся, гражданин начальник, запомнил. Держу в уме.

Да уж, конечно… хрен ты запомнил… дай только Бог, чтобы вовремя вспомнил.

— Ладно, пошли, — я слез на пол с трубы отопительной системы, на которой мы сидели, — пошли, не копайся. Ее фейс нужен в темпе.

— Одну секунду, шеф. — Он еще несколько раз щелкнул затвором.

— Что ты еще там высмотрел? — спросил я уже на улице.

— Тормознул «Жигуленок». Вылезли два мужика, у обоих рожи свинячьи. Один укатил обратно, а другой — в нашу контору.

Как только у меня в руках оказалась еще мокрая фотография Кобылы — с подачи Джефа мы ее так и окрестили, — я дернул на Садовую, к шелестящей старушке. Уж под этот портрет ей придется прошелестеть что-нибудь внятное.

Джеф отправился снова на Боровую, с заданием сесть на хвост Кобыле, в контакт не вступать и вести ее, пока где-нибудь не осядет. При первой возможности позвонить мне на службу.

Я шел к старушке с твердой решимостью дожать ее до конца. Как только она провалилась в глубину своего кресла, я сунул ей под нос фотографию Кобылы:

— Вам знакомо это лицо?

— Да, знакомо. Но я не знаю, кто это такая. — Она брезгливо отстранила фотографию.

— Где вы ее видели?

— Здесь.

— Когда?

— Дней семь или восемь назад, точнее не помню.

— И она больше не появлялась?

— Нет, но потом еще звонила по телефону. У нее противный хриплый голос.

— Вы ее, похоже, не любите. Почему?

— А вот это уже мое личное дело.

— Скажите, Анна Сергеевна, вы действительно хотите, чтобы ваша сестра нашлась?

— Вы меня оскорбляете. Конечно хочу.

— В таком случае вы должны отвечать на все мои вопросы, даже о том, что вам кажется вашим личным делом.

— Хорошо.

— Так за что же вы ее не любите?

— Это было так отвратительно, что меня до сих пор трясет. Она позвонила Полине, и та согласилась ее принять. Они познакомились на научном симпозиуме, эта гадкая женщина, видите ли, аспирантка. Полина сама открыла ей дверь и впустила к себе. Сначала у них было тихо, а потом стали слышны возгласы, и достаточно громко. Полина никогда не повышала голоса, у нас в семье это не принято. Мне даже показалось, что она зовет на помощь. Когда я вошла, Полина сидела на диване, ее юбка была разорвана, и она громко и очень неестественно смеялась. А эта паршивка рядом стояла на коленях и пыталась стянуть с Полины трусики. Увидев меня, она вскочила, произнесла вслух жуткое бранное слово и выбежала. По пути она грубо меня оттолкнула и наружной дверью хлопнула так, что все затряслось. Я долго не могла успокоиться, а Полина говорила, что на нее сердиться не надо, у нее, видите ли, специальный такой набор хромосом. А я думаю, она просто развратная мерзавка, мало ли у кого какие хромосомы.

— Совершенно с вами согласен. Тем, кто дает волю своим хромосомам, место за решеткой. Скажите, ваша сестра в телефонных разговорах не называла ее по имени?

— Что вы, я не слушаю чужих разговоров. У нас в доме это не принято.

— Спасибо, Анна Сергеевна, вы сообщили мне ценные сведения. До свиданья.

— Но скажите хоть что-нибудь о Полине.

Что я ей мог сказать?

— Пока нет известий о плохом — нужно надеяться на хорошее. А сейчас я должен идти.

С четырех часов я торчал в офисе: нужно было сдать готовое дело. Впрочем, я готов был бросить его в любую секунду, чтобы по звонку Джефа выехать и попытаться вступить в контакт с Кобылой. Но звонка все не было.

В семь я покончил с отчетом и пошел к дежурному. Он включил видак и поставил боевичок, где сыщик в пять минут вычислял на компьютере главарей банды и расправлялся с ними с вертолета. Боевик кончился, а Джеф не звонил.

К десяти стало ясно: парень накололся, и я начал названивать подряд во все отделения милиции в том районе.

Джефа нашли на Расстанной, в подворотне нежилого дома. Ему повезло в том смысле, что его почти сразу заметили из патрульной машины и вызвали «скорую». Он пролежал там не более получаса. У него в кармане нашли нашу ксиву, и потому обошлись с ним заботливей, чем обычно в подобных случаях. Он попал в Институт травматологии, и, несмотря на позднее время, мне удалось получить справку о его состоянии. Перелом ключицы, смещение шейных позвонков, трещина в затылочной кости. Предположительно получил два удара: по шее и по затылку. Но утверждать это определенно они не берутся, пусть решают судебные медики.

Такого поворота событий я ожидать не мог, ибо он был достаточно абсурдным. Если это вылепила сама Кобыла, она без всякой выгоды потенциально наматывала себе срок, если же кто-то, кто ее пас, — он ставил под удар своих хозяев. Так и так выходила чепуха. Третий вариант — вмешательство посторонних, случайных лиц — я пока исключал.

О случае с Джефом пришлось доложить Барельефу.

— Я же тебе советовал, — мрачно процедил он. — А теперь что делать? В уголовку вот так, как есть, не сдашь, они таких полуфабрикатов не любят. Придется тебе это дело маленько подработать, тогда посмотрим.

Барельеф любил клебздонить и без причины, а сейчас он получался кругом прав и не мог скрыть самодовольства по этому поводу:

— Ладно, дело житейское. Главное, не переусердствуй. Ты же сам говоришь: первая заповедь сыщика — не искать приключений.

Да я их искать и не собирался. Но работа есть работа, и выходить на Кобылу нужно. Вооружаться всерьез я не стал, но пушку все-таки прихватил, и еще карманный фонарь, учитывая тягу мадам к темным подворотням. Из трех имевшихся в наличии машин я выбрал старенький «Москвич» с крепким пареньком за рулем, и мы отчалили.

Помня, что у них есть служба наружной охраны, я применил старый, но не ржавеющий приемчик. В двух кварталах от их заведения я присмотрел пустой пятачок на месте снесенного дома. Там валялись коробки и ящики, брошенные уличными торговцами, и на них местные ханыги распивали спиртное. Мы припарковались, напялили оранжевые жилеты, затем я установил треногу, привинтил к ней нивелир и настроил его на ту самую дверь, из которой должна была появиться Кобыла. А мой помощник, разложив двухметровую геодезическую рейку, лениво и неохотно, как всамделишный рабочий, перетаскивал ее и устанавливал в различных точках местности, я же, заглянув в окуляр, делал запись в блокноте. Как только в интересующей меня зоне возникал движущийся объект, я поворачивал трубу нивелира и мог наблюдать с тридцатикратным увеличением выражение лица идущей персоны. Даже если за нами наблюдали в бинокль, никто не смог бы заметить халтуры, кроме, конечно, профессионала-геодезиста.

Наш трудовой спектакль длился более двух часов, когда наконец я узрел в нивелир загорелую волевую физиономию Кобылы. Она свернула на Прилукскую улицу в сторону Лиговки.

Мы двинулись параллельным курсом, у следующей улицы тормознули и дождались, пока она проследует перекресток, затем выскочили на Лиговку и сели ей на хвост уже там.

Теперь она шла значительно медленнее, иногда бросая настороженные взгляды по сторонам. Неужели почуяла слежку? Странно… Есть такие, кто чувствует наблюдение, но здесь вроде бы типаж не тот. Может, из-за вчерашнего случая с Джефом?.. Или просто работа нервная…

Пройдя по Лиговке метров шестьсот, она вдруг остановилась, поиграла мускулами плеч, погладила ладонями свои груди и нырнула в подвальный кафетерий.

Это было очень кстати. Я не хотел стыковаться на улице, опасаясь, что из-за ее агрессивности контакт может не состояться.

Когда я вошел, она уже сидела за столиком. Перед ней стоял стакан фруктового сока и вазочка с целой башней из мороженого. Она поедала его с чувственным удовольствием, слизывая с ложки длинным лиловым языком. Так она еще и сладкоежка… Вот лапочка…

Я ограничился чашкой кофе и плюхнулся за ее столик, неловко вертя в руках бумажник.

Ее глаза сузились от бешенства.

— Вам что, пустых столов мало? — Она, видно, решила, что я собираюсь клеиться.

— Сейчас, сейчас, извините. — Я суетливо запихивал в нагрудный карман бумажник, но он никак не влезал, и я суетился еще больше.

Наконец я услышал, как мой напарник у стойки просит пачку сигарет. Это значило: за кормой чисто.

Бумажник выскользнул из моих рук и упал на стол. Несколько фотоснимков разлетелись веером рядом с ее мороженым. Она брезгливо отшатнулась назад, а я аккуратно, как в пасьянсе, разложил фотографии в ряд. Направо легли три ее портрета, налево — фотография Джефа.

— Вы что… — начала она хрипло и замолчала.

Я почувствовал мощный силовой толчок, и сразу стало жарко. Ее лицо превратилось в жуткую неподвижную маску, а руки, наоборот, расслабились и потянулись к груди. Сознательно или непроизвольно, но она готовилась к нападению. Да, не повезло Джефу… с ней сам дьявол не справится… это все равно что попасть под танк.

— Только без физкультуры, — сказал я вялым голосом, — если здесь позитивы, значит, где-то есть негативы. Научному работнику это надо бы знать.

Я ощутил новый толчок силового поля, как удар массивным предметом в грудь. Чтобы дать ей время образумиться, я молча прихлебывал кофе.

— Что вам от меня надо?

— Вот эту девчонку. — Я выложил фотографию Жуковской справа от карточек самой Кобылы.

— Я не знаю ее.

Настала моя очередь свирепеть.

— У тебя что, с головой плохо? Вот с этим, — я взял карточку Джефа, — ты срок уже намотала, два года строгача у тебя в кармане. Если он, конечно, подаст.

— Я ему заплачу. Сколько надо?

— Это он сам тебе скажет… если захочет… И по этому эпизоду, — я приложил фото Жуковской к карточке Джефа, — также есть свидетели. — Я сделал ударение на слове «также». — Другие твои делишки меня не колышут, мне нужна девчонка.

— Что вы несете? Я же сказала: я ее не знаю.

— Совсем охренела? Мы сдадим твое дело в прокуратуру, и через день сюда, — я ткнул в дверь на ее фотографии, — вломится бригада угрозыска. Твоему начальству очень понравится.

На этот раз я попал в точку. Она взглянула на меня так, будто только сейчас увидела, и осмотрелась по сторонам.

— Давайте выйдем отсюда.

В дверях я ее предупредил еще раз:

— Только без спортивных упражнений.

Уже вечерело, на улице стало прохладней, и это вроде бы действовало на нее отрезвляюще.

— Хорошо, вы ее получите.

— Сейчас.

— Да вы что! Я сейчас не могу. Мне нужно выяснить, где она. Я вернусь сюда через час.

— Опять глупишь. Если вздумаешь с кем-нибудь советоваться, ты сюда не вернешься. И вообще никуда не вернешься. А так все будет тихо.

Она сделала несколько глубоких вдохов, видимо по какой-то специальной системе:

— Хорошо.

Мой напарник ждал нас уже за рулем. Она нацелилась на переднюю дверцу.

— Садись назад.

Она послушалась, но, когда я сел рядом, решилась выступить:

— Почему вы мне «тыкаете»? Мы с вами телят не пасли.

— Ты что, в кино не бываешь? — Я позволил себе некоторое добродушие в голосе. — Детективы преступникам всегда говорят «ты»… Куда ехать?

— Прямо, — словно выплюнула она.

Подчиняясь ее указаниям, мы прокатились по Лиговке до железнодорожного переезда, свернули направо и поехали вдоль ограды, отделяющей городские кварталы от Витебской железной дороги.

— Стоп, — сказала Кобыла.

Мы вылезли из машины. Солнце скрылось за зданиями жилого массива, наступали сумерки.

— Там, что ли? — кивнул я в сторону кирпичной ограды.

— Там.

Меня насторожило выражение превосходства в ее взгляде и чуть заметная усмешка.

— Она жива?

— Жива, — ухмыльнулась она откровенно и нагло.

— Ну-ка без смехуечков… в чем дело?

— Почти ни в чем, — она злорадно хохотнула, — у нее здесь кличка «Обдолбанная».

— Ладно, пошли. — Я обернулся к напарнику: — Доложись по телефону в контору, где мы, и подстрахуй меня. Возьми пушку, место паршивое.

Кобыла направилась к проему в кирпичной стене, забранному железной решеткой. Отодвинув в сторону сломанный прут, мы проникли в дыру и очутились на территории сортировочной станции, в особом мире, известном среди бродяг под названием «Витебский флэт».

Здесь каждый бомж мог найти ночлег в любом из множества товарных вагонов. Сюда в ночное время не рисковал сунуться ни один милиционер. Здесь не действовали никакие законы, и человека могли убить за бутылку водки.

Кобыла, безусловно, представляла себе специфику этого места и старалась не высвечиваться. Сперва мы шли вдоль ограды, затем, обходя кучи металлического лома, стали пересекать рельсовые пути.

Везде, куда ни глянуть, в поле зрения попадали вагоны, большей частью товарные. По одному либо группами, они стояли на рельсах, размещенные как будто случайно, без всякой системы. Людей поблизости я не видел, и было тихо, только вдалеке, на центральной магистрали, с воем, набирая скорость, пронеслась электричка.

Выйдя к двум цепочкам вагонов, стоящим на соседних путях, Кобыла пошла между ними, по-видимому имея в виду скрытность передвижения.

Превосходно придумано: твои ноги и задница видны отовсюду, зато сам ничего не видишь… И ведь эта сука — научный работник, а ума — что у страуса.

Двигаясь вдоль последнего вагона, мы услышали отрывистые возгласы и звуки какой-то возни. Кобыла, надо отдать справедливость, шла дальше бесшумно и перед выходом на открытое пространство остановилась, затем осторожно выглянула. Увиденное, похоже, ее заинтересовало, она сделала еще шаг и стала смотреть. Чтобы выяснить, что там происходит, я присел и заглянул под вагон. Двое парней в замызганной рабочей одежде били ногами третьего, лежащего на земле. Заметив наконец Кобылу, они прекратили свое занятие и направились к ней. Когда из-за ее спины появился я, они остановились, потоптались на месте и не спеша побрели в сторону. А лежавший на земле зашевелился, с трудом встал и неожиданно побежал, припадая на левую ногу.

Кобыла энергично дышала, ноздри ее раздувались, и глаза опять, как в кафе, стали бешеные. Эта идиотка была явно не прочь показать ребятам пару ударов. Ну что же… ищущий приключений в конце концов их находит.

Метрах в сорока от нас стоял еще один товарный вагон. Подойдя к нему, Кобыла большим пальцем показала на черный проем приоткрытой двери:

— Там.

— Лезь вперед, — скомандовал я.

Она положила ладони на пол вагона, находившийся на уровне ее груди, подпрыгнула, закинула ногу внутрь и исчезла в темноте. Я вслед за ней проделал то же самое с максимальной скоростью, чтобы не дать ей времени встать и развернуться, и сразу отпрыгнул в сторону, на случай если ее дурные инстинкты возьмут верх над разумом.

Секунды через три, привыкнув к полумраку, я увидел, что Кобыла не дурит и отошла к противоположной стенке, а слева внизу, у другой стенки, темнеет фигура, надо думать, сидящего человека. Я включил фонарик.

В радужном круге света, с задранной юбкой, в позе «лотоса» сидела девчонка, которую я искал. Я узнал лицо с фотографии, но сейчас на нем застыла улыбка, та самая безмятежная до бессмысленности, запредельно спокойная улыбка, которую я наблюдал трое суток подряд на лице Чудика в психушке. И еще я понял, кого она мне напоминала: она была разительно схожа с той женщиной, с которой разговаривал Философ во дворе психушки за несколько часов до смерти.

Значит, мне не зря мерещилось, что эти дела между собой как-то связаны; меня привели сюда на веревочке, подставили, но я не мог понять, как это возможно, и чувствовал — от непонимания и бешенства у меня сейчас поедет крыша.

Меня будто током ударило. Я ощутил в солнечном сплетении, висках и ладонях жар и покалывание. Весь вагон покрылся, как пленкой, оранжевым свечением, а сидящая стала розовым силуэтом. Я видел в ней жизнь, но она была на исходе, и я это знал почему-то по сиреневой полосе вокруг ее головы и туловища. Кобыла стала багровой тенью с черной бахромой около головы и рук.

— Убью, сука! — заорал я по-блатному и бросился на нее, отшвырнув ненужный уже фонарик. Она не ожидала такой реакции. Со звуком, напоминающим не то рычание, не то хриплый стон, она пыталась уклониться. Черная бахрома вокруг ее головы пульсировала, и я знал, что это от страха. Убить ее хотел даже не я, а моя рука сама или что-то, мне неизвестное, направляющее руку. Кобыла хотела поставить блок и уйти вниз и вправо, но двигалась мучительно медленно, я тоже двигался медленно, но легче и быстрее ее, и мог корректировать удар как угодно, и вытянутые вперед пальцы несли перед собой насыщенную смертью серую кайму, неотвратимо приближавшуюся к ее горлу, чтобы перерубить его, как пучок соломы.

Внезапно оранжевый свет сменился зеленоватым. Передо мной возникла серебристая паутина, и пройти сквозь нее рука не могла.

Спокойный голос сказал, но не вслух, а как бы внутри меня: Остановись, Крокодил, это лишнее.

Моя рука сама опустилась, и я должен был позаботиться о том, чтобы не врезаться в стенку и не потерять равновесия, а Кобыла медленно проплыла к выходу. Я, не оборачиваясь назад, каким-то образом видел, как она спрыгнула на землю, упала, поднялась и бросилась бежать сломя голову.

Я же через секунду очутился в полной темноте, и последней моей мыслью было: надо найти фонарик.

3. ПРОКОПИЙ

А между тем смерть есть просто результат или выражение несовершеннолетия, несамостоятельной, несамобытной жизни, неспособности к взаимному восстановлению или поддержанию жизни. Люди еще недоросли, полусущества.

Николай Федоров

Я истратил весь запас сил на то, чтобы остановить безумца, хотевшего убить человека, и так уже обиженного, лишенного света, расплющенного собственной похотью и жестокостью. Сидя на полу, я пытался восстановить способность управлять собой, телом и разумом, и сколько это длилось, секунды или минуты, — не знаю. В сознании звучал призыв о помощи, и, достигнув максимальной степени ощущения себя, я встал, подошел к сидящей и опустился рядом с ней на колени. Прикоснувшись к ней, я почувствовал, что жизнь в ней еле теплится, но знаков помрачения духа не было. Я взял ее руки в свои, надеясь передать ей энергию, хотя и сам был достаточно слаб. Вскоре ее руки стали живыми, и, подняв ее за плечи, я выяснил, что при моей поддержке она может стоять и идти. Я подвел ее к двери и посадил на пол, затем спрыгнул вниз и осторожно спустил ее.

От прохладного вечернего воздуха я быстро обретал силы, и она, по-моему, тоже. Тишина не нарушалась ничем, кроме дальнего собачьего лая, опасности видно не было. Я повел ее между рельсами, она шла с трудом, непрерывно спотыкаясь. Мы двигались страшно медленно, и я попробовал нести ее на руках, но мои силы еще не полностью восстановились, и пришлось опустить ее снова на землю.

Мне казалось, мы шли целую вечность. Когда же наконец добрели до выхода, я увидел, что женщина, прозванная Кобылой, стоит лицом к кирпичной стене, положив на нее ладони, а человек, помогавший мне в этом деле, держит ее на прицеле своего пистолета и, не выражая лицом никаких чувств, жует резинку.

— Отпусти ее, — сказал я ему, — все в порядке.

— Слышала? Можешь идти, — проворчал он, не опуская, однако, оружия.

Та, не оглядываясь на нас, вылезла через пролом решетки и побежала прочь по-заячьи, зигзагами, потеряв, как видно, способность логически мыслить и опасаясь выстрела в спину.

Моя подопечная израсходовала весь свой скудный запас сил, она сама уже не держалась на ногах. Мы вдвоем отнесли ее к машине и посадили сзади, я сел рядом с ней.

Нужно было решить, куда ехать, и на размышления не было времени. Обычные средства лечения «скорой помощи» означали для нее неизбежную смерть, а психиатрическая больница — тем паче, в этом я не мог сомневаться. Мой разум метался, не находя выхода, и в отчаянии я назвал адрес на Садовой.

По пути мой ум признал это решение наилучшим, а у меня возникло странное впечатление, что мысль отвезти ее домой подсказана мне ею самою, еле живой, обмякшей и невменяемой. Я теперь непосредственно ощущал ее состояние, и, вопреки здравому смыслу, мне казалось, что внутренний контакт с ней сейчас не установился, а восстановился.

Я позвонил в дверь и вошел сначала один, имея в виду поберечь нервы пожилой женщины, но она не проявила ни слабости, ни растерянности, мгновенно приготовила постель на диване и, пока мы переносили и укладывали Полину, успела позвонить по телефону.

— Профессор сейчас приедет, — сказала она.

— Частный врач? — спросил я.

— Он вам сам скажет все, что сочтет нужным, — поджала она губы. — Он просит вас задержаться. — Она церемонно наклонила голову в мою сторону.

Я в ответ кивнул тоже, в знак согласия, хотя это для меня разумелось само собой.

— Мой товарищ, — я повернулся в его сторону, — может подождать, на случай если понадобится машина.

Это совершенно излишне. Профессор приедет на автомобиле. — По непонятным причинам она хотела как можно скорее избавиться от моего спутника.

Он ушел, и пока она сопровождала его к выходу из квартиры, я воспользовался ее отсутствием для проверки того, что вызывало у меня беспокойство. Я не сомневался, что состояние Полины идентично состоянию человека, названного ранее Чудиком, с которым мне довелось познакомиться год назад. Но тот человек был наголо выбрит, а волосы этой женщины с виду были в полном порядке и вполне соответствовали имеющемуся в протоколе описанию «темно-русые, с рыжеватым оттенком». Я тщательно осмотрел ее голову, предполагая найти участки, выбритые для размещения электродов. Но я ошибся: ничего подобного обнаружить не удалось, и, следовательно, в данном случае использовалась какая-то иная технология.

Вызывало недоумение и другое: несмотря на тяжелое состояние, Полина сейчас выглядела моложе, чем на имевшейся у меня фотографии, и так уже старой. Возникала мысль, что мне предъявили не ее фотографию, а какой-нибудь родственницы, весьма на нее похожей. Сразу же приходила в ум похожая на нее женщина, которую я видел во дворе психиатрической лечебницы. Та женщина по возрасту могла соответствовать снимку. Но ведь в любом случае это была старая, выцветшая фотография! Так или иначе, получалась путаница, и можно было только гадать, кому и зачем нужны такие мистификации.

Профессор приехал через десять минут, и я нисколько не удивился, когда в комнату вошел тот высокий сутулый старик, который беседовал с Философом во дворе больницы на Пряжке; я понял, что даже ожидал этого. Его одежда выглядела так, будто не прошло и часа с того майского дня, — казалось, ни одной пылинки не прибавилось и не убавилось на его темном пиджаке и галстуке. Но он сам изменился, и притом в хорошую сторону. Исчезла столь неприятно поражавшая асимметрия лица, оно теперь могло служить образцом респектабельности, и если год назад он выглядел больным и немощным стариком, то сейчас являл собой хрестоматийный образ бодрого и энергичного ученого солидного возраста.

— Кротов. — Он вяло протянул мне руку и сухо поклонился, — затем подошел к Полине и сосчитал ее пульс.

Я изложил ему, стараясь избегать ненужных подробностей, как удалось найти Полину и что я думаю о ее состоянии; он выслушал, не перебивая, и только время от времени кивал головой, как на экзамене кивают студенту, чтобы он заканчивал ответ поскорее.

Я полагал, мне вежливо посоветуют не соваться не в свое дело, но он, в последний раз кивнув, спросил как бы вскользь:

— Сколько вам лет?

— Тридцать семь. — Я даже не пытался скрыть удивления.

— Отлично, отлично, молодой человек, — пробормотал он и встал. — Поехали.

Неожиданно для меня он обратился к почтенной даме на «ты»:

— Надеюсь, ты мне поможешь? У меня там никого нет.

Отказавшись от помощи, я отнес Полину вниз на руках, и она уже не казалась тяжелой.

К моему изумлению, у подъезда стояла новенькая «тойота». Она как-то не вязалась со старомодным обликом профессора, однако, сев за руль, он с ней управлялся неплохо. Как все пожилые люди, он ездил крайне осторожно и дисциплинированно, мы продвигались мучительно медленно, а Полине становилось все хуже и хуже. Я чувствовал, как жизнь из нее постепенно уходит, но не решался торопить профессора, опасаясь, что педантичный старик для дискуссии со мной может остановить машину.

Конечной точкой нашего маршрута оказался старый особняк в глубине Каменного острова. Когда я, с Полиной на руках, вслед за профессором приблизился к входной двери, из-за кустов, окружающих здание, утиной походкой, враскачку, вышел рослый толстяк и уставился на меня маленькими круглыми глазками.

— Это наш Горилла, — ласково пояснил профессор, вставляя ключ в замочную скважину. Затем он набрал код и только тогда повернул ключ.

В лаборатории в ярком свете сияли диковинные приборы, причудливые аппараты крупных размеров и компьютеры. Все было новенькое, сверкающее, как в американском фантастическом фильме, и мне, по контрасту, вспомнились убогие процедурные кабинеты в больнице на Пряжке. И еще слова Философа: «Те, кто финансирует их работу». Да, те, кто финансировал эту лабораторию, денег не жалели.

Полину, по указанию профессора, я уложил на тележку, отличающуюся от обычной больничной каталки, помимо великолепия исполнения, наличием по бокам двух продольных полозьев. Он подвез ее к сооружению из пластика, стекла и полированного металла, отдаленно напоминающему модель космической станции. Полозья тележки совместились с пазами аппарата, и тележка бесшумно въехала внутрь него, так что голова и грудь Полины оказались в тоннеле с массивными стенками.

— Резонансный томограф, — буркнул профессор коротко. В деловитой небрежности реплики угадывалась привычка пояснять свои действия наблюдающим ученикам и коллегам.

Он нажал на пульте несколько клавишей, у концов тоннеля загорелись цветные сигнальные лампочки, и по экранам мониторов побежали волнистые и зигзагообразные линии. Две из них, судя по неровному ритму и внезапным спадам, изображали беспомощное трепыхание ее сердца.

Профессор перебрался к соседнему пульту с обширной клавиатурой, позади которой вместо монитора было пустое пространство, ограниченное тремя черными экранами. Его пальцы коснулись клавишей, и между экранами в воздухе повис человеческий мозг, отвратительно натуральный, правда, к счастью, светло-зеленого цвета.

Не в силах сдержать любопытства, я подошел вплотную.

— Голограмма, — буркнул себе под нос профессор, не сомневаясь, что я должен внимательно ловить каждое его слово.

Он взялся за рукоятки манипуляторов, и мозг стал медленно поворачиваться. Кое-где на нем вспыхивали и гасли красные и желтые точки. Вдруг невидимая плоскость срезала с одного из полушарий макушку, как нож шляпку с арбуза.

От неожиданности я вздрогнул.

— Не пугайтесь, молодой человек, это всего лишь компьютерное изображение, — успокоил он меня с той же неприятно-ласковой интонацией голоса, что и на улице, когда представлял мне охранника. Он тут же забыл про меня и полностью погрузился в созерцание того, как компьютер нарезает ломтиками мозг Полины.

Ее сестра тем временем облачилась в белый халат и тщательно вымыла руки с помощью сооружения, в котором я при первом осмотре не признал умывальник.

Не оборачиваясь, профессор скомандовал, на этот раз произнося слова раздельно и четко:

— Глюкозу и витамины. И ему тоже.

— Мне ничего не нужно, со мной все в порядке, — запротестовал я.

— Если было бы не в порядке, я бы не взял вас сюда, — он посмотрел на меня, как на идиота. — Вам предстоит нагрузка, вы будете ее донором.

— Это как, в смысле крови?

— У вас, видимо, такая работа, что вам всюду мерещится кровь, — позволил себе пошутить профессор. — Речь идет лишь о том, чтобы поделиться информацией, хранящейся в вашем мозгу.

По понятным причинам это заявление вызвало у меня массу негативных ассоциаций.

— А со мной не случится… что-нибудь подобное? — показал я рукой в сторону Полины.

— Молодой человек, запомните, — от обиды он заговорил высоким надтреснутым голосом и, вытянув шею, стал похож на большого гуся, — в этой лаборатории злодейства не совершаются. Все, что вам грозит, — небольшая нервная усталость, как после бессонницы.

Он вывел из тоннеля томографа тележку с Полиной и перевез ее к другой установке, с двумя параллельными тоннелями и рядами лиловых окошек-иллюминаторов. Здесь же на столах стояло несколько компьютеров.

Водворив Полину внутрь одного из тоннелей, он включил все компьютеры и стал вставлять в них дискеты. На всех экранах возникли одинаковые титры: «Сеанс подготовлен».

— Теперь ваша очередь, ложитесь. — Профессор указал мне на свободную тележку. — Это установка для взаимной трансляции всех полей, доступных регистрации и воспроизведению, — просвещал он меня, вдвигая в тоннель. — Повторяю, никаких неприятных ощущений не будет. Постарайтесь не испытывать беспокойства, иначе вы ей не поможете, а повредите. Включаю стимулятор сна. Приятных сновидений.

Раздалось негромкое басовитое гудение, навевающее скуку и вялость, но они скоро исчезли, а в гудение стали вплетаться музыкальные ноты, они приходили из непостижимо далеких точек пространства и становились видимы волнами света удивительно чистых и ярких тонов. Это мощное звучание света давало покой и радость, но я чувствовал: в нем скрывается нечто опасное. Вскоре я обнаружил источник опасности — проплывающие в световых волнах серые пятна. В них нельзя было вглядываться, и в этом заключалась главная трудность — в них не вглядываться, они тотчас начинали расти, расползаться и стремились объединиться в сплошную серую массу. Я знал, если это случится, меня ожидает невыносимое страдание и запредельный кошмар, и только отчаянным усилием воли я мог подавлять пятна и заставлять их съеживаться. Когда мне удавалось уничтожить их все, я переживал первобытную дикую радость, но они приплывали опять и разрастались, наполняя меня ужасом. На меня наползала безнадежная усталость, наступало отчаяние, но страх перед серой массой был столь велик, что я из последних сил продолжал сопротивляться. Это длилось целую вечность. Постепенно я постиг закон бытия серых пятен, и понял их слабость, и научился их подавлять, почти не тратя на это сил. Течение волн света и звука стало спокойным, и я погрузился в него, испытывая от соприкосновения с его токами чувственное наслаждение. Чувственность моего сна нарастала, приобретая эротический характер, пульсации звука и цвета я воспринимал теперь как движение женского тела, но никак не мог его увидеть, столь оно было огромным, хотя явственно ощущал его прикосновения. Специальным усилием отдалившись, я смог различить проступающие в многоцветном текучем сияний отдельные части тела — бедра, живот, грудь и, наконец, весь торс целиком. Я удивился, как я мог до сих пор не верить людям, постигшим это раньше меня, что женский торс есть идеальный и выразительнейший образ человеческого лица: груди были глазами, а лоно — изысканным прототипом приспособившегося к поеданию грубой материи рта. Каждое движение этого лица восхищало, и мимика его была совершенна. Я страстно желал снова к нему приблизиться, но струи света начали размывать его, и я почувствовал, что и сам постепенно растворяюсь в потоке звука, цвета и времени.

4. ДОКТОР

Радикальное разрешение санитарного вопроса состоит в возвращении разложенных частиц тем существам, коим они первоначально принадлежали; всякое другое решение этого вопроса не представляет полной гарантии безвредности частиц (молекул), подвергавшихся процессу смерти в целом ряде существ.

Николай Федоров

Профессор оказался не прав. Проснувшись, я себя чувствовал не как «после бессонницы», а скорее как после беспамятного пьяного сна. В голове было пусто и шумно. Преодолевая лень, я открыл глаза и обнаружил себя лежащим под одеялом на никелированной больничной койке. За окном, прикрытым светлой шторой, угадывался солнечный день. Моя одежда, аккуратно сложенная, лежала рядом на табуретке. Других коек здесь не было, зато стояло кресло, в котором, поджав под себя ноги, дремала девица в белом халате. Заметив, что я шевелюсь, она слезла с кресла, подошла поближе и принялась меня разглядывать.

— Это ты меня раздела? — поинтересовался я.

Вместо ответа она прыснула и спросила:

— Как себя чувствуете? Голова не болит?

— Все в порядке, и голова тоже.

— В таком случае профессор просит вас спуститься к нему. — Она подвинула ко мне табуретку с одеждой и удалилась, картинно виляя бедрами.

Она встретила меня внизу у лестницы и проводила в кабинет профессора. Здесь не было ничего похожего на традиционный кабинет ученого — ни книг, ни рукописей, ни творческого беспорядка, а только открытый стенной шкаф, где виднелся железный сейф, несколько кресел, стол, перед которым восседал профессор, и на столе — компьютер. На стенке висел портрет сидящего за столом старичка, судя по странной улыбке основательно выжившего из ума.

— Стало быть, чувствуете себя хорошо, — бормотал профессор, пока я усаживался, — отлично, отлично… Что вам снилось?

— Сначала были разноцветные волны… целые потоки.

— Это гипнофон, — пояснил он ворчливо, обращаясь к девице, которая стояла у двери, засунув руки в карманы халата. — А дальше?

— Дальше был сплошной эротический сон.

— А конкретнее? Что именно вы видели?

— Обнаженное женское тело, — пожал я плечами, — причем не целиком, а частями.

— Превосходно… превосходно, молодой человек! Просто замечательно! Половой акт совершался?

— Нет. Может быть, я и сексуальный маньяк, но не настолько.

Девица у двери нахально фыркнула.

— Голубушка, не откажите в любезности, — произнес профессор гадко-елейным тоном, — присмотреть за пациенткой. — Он снова обратился ко мне: — Вы здесь ни при чем. Содержание сна подсказано гипнограммой. Стимуляция активности обмена биологической информацией.

Девица тем временем удалилась с нарочито независимым видом.

— Чтобы ваш организм нормально функционировал, он должен обладать гигантским объемом информации, — продолжал свою лекцию профессор, — которую индивидуум получает частично из генной памяти, а частично — в утробе матери.

Он поколдовал на клавиатуре компьютера, и на экране появилось изображение мозга.

— Вчера вот здесь… и вот здесь, — манипулируя на столе «мышью», он водил стрелкой по затылочным долям мозга, — была сплошная зона бедствия. Помните скопления красных точек? А сейчас их почти нет. Посмотрите, как работает сердце, — он стер с экрана монитора мозг Полины и вывел на него кардиограмму, — просто загляденье! — Некоторое время он молча любовался бегущей волной кардиограммы, как произведением искусства. — Ее лишили части необходимой для жизни информации. Мы восстановили кое-что с вашей помощью, с остальным она справляется сама. — Он широким жестом указал на экран компьютера и выключил его. — Так что теперь вы — немножко ее мама, — он довольно хихикнул, очевидно полагая, что очень удачно пошутил.

Я решил, что лекция окончена, и встал, намереваясь откланяться, но профессор остановил меня:

— Я вас попрошу задержаться еще на минуту, молодой человек. — Дождавшись, пока я усядусь снова, он выдержал долгую паузу. — Наш общий знакомый, увы, бывший общий знакомый, вы понимаете, о ком я говорю, утверждал, что вы — сыщик высокого класса.

— Что он мог знать о сыщиках? Он был далек от подобных вещей.

— Не судите опрометчиво, молодой человек. Он обладал весьма разносторонними способностями и знаниями… Насколько мне известно, вы — частный детектив?

— Не совсем так. Я работаю в коммерческом сыскном агентстве. Это разные вещи.

— Что бы вы сказали, если бы вам предложили провести частное расследование в связи со смертью нашего общего друга?

— Я сказал бы, что не имею права брать дела в частном порядке. Более того, и наше агентство не возьмется за это дело. Все, что связано с убийствами, составляет монопольную компетенцию криминальной полиции, сиречь уголовного розыска.

— Вы же понимаете, от тех данных, которыми мы сейчас располагаем, уголовный розыск просто отмахнется. Они сочтут все это фантазией. Я не прошу вас поймать убийц и посадить за решетку, а всего лишь добыть сведения, достаточные для инициации действий, как вы изволили выразиться, криминальной полиции. Нельзя же допустить, чтобы банда, вооруженная научными знаниями, продолжала совершать преступления!

Мне послышалось в последней фразе что-то фальшивое.

— Почему это вас так волнует? Разве мало преступных групп, использующих научные достижения? Почему вы готовы финансировать именно это расследование?

— Это естественно. Ведь дело касается отрасли знаний, в значительной мере созданной моими усилиями, — напыжился профессор. — Я несу определенную моральную ответственность.

— Иными словами, вы выпустили джинна из бутылки и теперь хотите загнать его обратно. Может, лучше было не выпускать вообще?

— Человеческий разум пытлив и пронырлив, молодой человек. Запретных тем для исследований быть не может, развитие науки остановить нельзя. Можно и нужно не допускать, чтобы ее достижения не попадали в плохие руки.

— Плохие руки всегда наготове, профессор. Они гораздо проворнее хороших рук… Не нравится мне это дело. И говорю вам прямо, мне все же непонятен ваш столь активный интерес именно к данному случаю. Мне кажется, вы меня не полностью информировали.

— Я чувствую, вы действительно хороший сыщик, — дипломатично улыбнулся профессор, — и потому сразу обнаружили пробел в моих показаниях. У меня есть подозрение, что во всех этих преступлениях замешан мой бывший ученик, оказавшийся человеком бесчестным. И он, увы, пользуется моими идеями. Теперь вам понятны мои мотивы?.. Я повторяю мое предложение в измененном виде: если вам неудобно вести расследование, оставаясь в вашем агентстве, мы можем вам предложить у нас пост начальника охраны, или, если хотите, службы безопасности. Мы в таковой, как видно, уже нуждаемся.

— Предложение лестное, но увы… Я ушел из уголовного розыска, потому что мне и обычные-то убийцы надоели, а когда это делается с помощью компьютеров и научных методик… нет уж, увольте.

Он невозмутимо проглотил эту пилюлю, сочувственно покивав в ответ головой.

— Мое предложение останется открытым еще… некоторое время. — Он встал из-за стола и проводил меня к двери кабинета. — Надумаете — приходите.

Покинув лабораторию и обнаружив на улице солнечный летний день, я бодро шагал по уютным зеленым улицам Каменного острова с ощущением приятной легкости, почти эйфории, которое не портилось даже от внезапно проснувшегося волчьего голода. Как-никак, расправившись с делом Жуковской, я утер нос и Барельефу, и всяким там болтунам, но главное — это дело было последним из висевших на мне. Я мог хоть завтра отправиться в отпуск, и осталась единственная забота: продумать, как наилучшим образом поразвлечься и отдохнуть.

Но вскоре каникулярное настроение стали теснить неспокойные мысли. Разум отказывался признать случайностью связь между моим последним делом и событиями годовой давности в психушке. Значит, не зря эта связь примерещилась мне после первого визита в эту сволочную научную контору на Боровой. Когда-то давно я читал о законе притяжения событий, но тогда это показалось мне чистой фантазией, а сейчас я вспомнил о нем, потому что не мог придумать никакого другого объяснения происходящему со мной. Будто бы существуют пространства иных, чем у нас, измерений, где идеи и события нашего мира воплощаются в некие объекты, которые взаимодействуют наподобие того, как в нашем мире — физические тела. Если во всем этом есть хоть крупица истины, мне следует ожидать продолжения. Не лучше ли в таком случае самому пойти навстречу событиям и принять предложение профессора? Тем более что он производит впечатление благородного человека. А ведь есть еще и моральный должок по отношению к Философу…

Ну вот что, Прокопий: хватит. Прекрати влезать в мои мысли. Ты забыл, что я — главный и все еще владею Пальцем? Ты, конечно, правильно остановил Крокодила, когда он собирался убить эту мерзавку, но дальше ты наделал ошибок. Не к чему было ездить в эту лабораторию, не надо было лезть в аппарат с окошками, скажи спасибо, что не вылез из него полудурком. А что касается предложения профессора, тут нужно сто раз подумать. Так что хватит высовываться, не то нам крышка. Помни, я владею Пальцем.

Вскоре я почувствовал, что за мной следят. Легкий холодок, вроде как пустота позади мочек ушей, — это ощущение, никогда не обманывало, оно означало: меня пасут.

Я проделал все, что полагается в таких случаях, но хвост не обнаружился. Все же, доверяя этому своему не раз испытанному ощущению больше, чем результатам формальной проверки, я держался настороже, и, как выяснилось далее, не зря.

Чувство голода раздражало уже всерьез, и как только подвернулось подходящее заведение, я осел в нем и заказал завтрак, который при других обстоятельствах мог бы сойти за обед.

После основательной еды ощущение, что за мной следят, хотя и не исчезло, но, к моему удивлению, совершенно перестало беспокоить, и я продолжал прогулку по городу пешком.

Подходя к дому, я не стал высвечиваться на набережной Фонтанки, а предпочел сделать небольшую петлю через дворы. В переулке у дома стояла серая «Лада», и она мне сразу не понравилась; парень за рулем кивал носом, но проводил меня взглядом, а в его глазах я подметил характерное отвращение к окружающим предметам, которое даже опытные топтуны не всегда умеют прятать. На всякий случай запомнив номер, я свернул в подворотню и вошел на свою лестницу со двора.

Моя дверь выглядела благополучно, следов взлома или работы над замком вроде бы не было.

Усталость и мнительность, думал я, вставляя ключ в скважину; это хорошо, что теперь у меня отпуск… И тут мне вдруг примерещилось, что я вижу за дверью, совсем близко, два серых силуэта, сидящих на табуретках и клюющих носами, как тот парень в машине, и в какую-то ничтожную долю секунды Крокодил сделал все иначе, чем готова была сделать моя рука. Вместо того чтобы повернуть ключ вправо, он повернул его влево и запер замок на два оборота и одновременно левой рукой нажал на кнопку звонка, чтобы заглушить щелканье замка.

Я давно собирался сменить замок, да все руки не доходили: после запирания ключом его заедало, и справиться с ним мог не всякий. Да, в таких случаях Крокодил неподражаем.

Уже преодолев полмарша лестницы вниз, я услышал позади глухую ругань и звуки тяжелых толчков в дверь.

Пересекая двор, я поймал себя на том, что жалею свою дверь, которую они сейчас будут ломать. Дальше я уходил не спеша, ибо в здешних проходных дворах мог дать сто очков вперед кому угодно.

Скоро я выбрался из опасного района и нашел подходящее место, чтобы покурить, отдышаться и поразмыслить. Как они на меня вышли? Просматривались два основных варианта: либо через психушку, либо через Кобылу, старушку Жуковскую и нашу контору.

А почему ты не думаешь о третьем варианте, без нажима подсказал Крокодил.

Да, Крокодил, сегодня ты умница и, возможно, прав и сейчас. Только, если я ему нужен, зачем он пошел на такой риск? Опоздай ты на полсекунды, и тогда… сам понимаешь…

Ну и что? Лично ты ему не нужен. Ему нужен суперсыщик. У него же все супер: и оборудование, и машина, и Горилла — не сомневайся, призовой костолом… Старая школа… Вот он и делает научно обоснованный ход, убивая сразу двух зайцев: устроить тебе экзамен на суперсыщика и, если получишь проходной балл, загнать в свою команду.

Что же, может быть, и так… а может, не так… Главное сейчас — не прокинуться.

Дойдя до конторы, я сразу ввалился в кабинет Барельефа. Он приветствовал меня спокойно, без удивления, — похоже, к утреннему инциденту отношения не имел, хотя о законченном деле Жуковской разговаривал слишком льстиво. Я выслушал его напутствие по случаю ухода в отпуск и для срочных нужд дал адрес — Сочи, до востребования, куда ехать, разумеется, не собирался. Тут же позвонил на Садовую Жуковской — ее никто не беспокоил, и справился в «травме» о Джефе — он в порядке, но посещения невозможны, у них карантин. Затем дозвонился до Рыжей, медсестры из психушки, — там о моей персоне не вспоминали, во всяком случае о событиях прошлой весны в четыреста седьмой палате ее, Рыжую, никто не расспрашивал.

— Все шустришь, — засмеялась она, — ладно… когда устанешь, приходи отдохнуть… Доктор.

Получалось, действительно есть основания подозревать профессора. Впрочем, не хотелось спешить с выводами во всей этой путанице.

Теперь надо было разобраться с моей квартирой. Для жилья она, конечно, сейчас не годилась, но забрать кое-что оттуда хотелось. В данный момент там, наверное, тихо, вряд ли они там сидят… хотя как знать?

Я нашел в гараже вчерашнего своего напарника, Васю, — мне понравилась его флегматичная оперативность.

— Смотаешься со мной на хату? Опасаюсь, там гости.

— Много? — поинтересовался он равнодушно.

— Не знаю, — честно признался я.

Он поднял в машине переднее сиденье, вытащил продолговатый сверток и положил его на пол, затем сел на свое место и включил зажигание. Этот паренек внушал мне все большую симпатию.

— Тебе в кайф эта работенка? — спросил я рассеянно, когда мы выбрались на Фонтанку.

Он бросил на меня короткий внимательный взгляд, но отвечал небрежно, поддерживая мой тон:

— Не очень-то. Оклад шоферский, а работа оперативная, — он сделал паузу, проскакивая перекресток на желтый сигнал, — а от тебя… эти… чего хотят?

— Фотки, которые вот здесь, — похлопал я ладонью по кейсу, лежащему у меня на коленях.

Машину мы поставили в проходном дворе и, поднявшись на мой третий этаж, нашли входную дверь квартиры в полном порядке. На звонок реакции не последовало, и мы проникли внутрь, впрочем соблюдая технику безопасности.

Вася расположился у окна и, пристроив на подоконнике принесенный из машины продолговатый сверток, принялся его разворачивать, одновременно отслеживая обстановку снаружи, на улице. Оттого, что он делал все не спеша и как следует, я почувствовал себя достаточно комфортно, чтобы спокойно заняться сбором нужных вещей в чемодан.

Ущерб от визита незваных гостей оказался невелик. Они выдули найденную на кухне бутылку коньяка, и, судя по испачканным рюмкам, их действительно было двое. Исчезла также лежавшая на столе шведская зажигалка, что, вместе с распитием на операции спиртного, означало никудышный профессиональный уровень, точнее, его полное отсутствие. Кроме того, они унесли записную книжку, мало того что старую, так еще и с зашифрованными номерами телефонов, и несколько проявленных фотопленок трехлетней давности. Тогда мы с приятелем, на юге, подцепили двух телок, нашли уединенный пляж и снимали их в голом виде, а потом и друг друга по очереди — кто с какой и как трахается. Исчезновение этих негативчиков мне не понравилось, ибо наводило на мысль, что в любую минуту здесь могут появиться ребята чуть поумнее.

Вася тем временем уже успел собрать сбой автомат, проверить работу затвора и вставить магазин.

— Однако у тебя тут стремное место, — заметил он безразличным тоном, навинчивая глушитель на конец ствола и разглядывая что-то внизу за окном, — смотри, какие экземпляры хиляют.

Чемодан был почти готов, и не хотелось от него отвлекаться, но любопытство оказалось сильнее — я подошел к окну.

По набережной Фонтанки, пустынной и пыльной, продвигалась действительно странная фигура. По плавности походки я решил, что это женщина. Несмотря на зной летнего дня, она была одета в наглухо застегнутый плащ, полы которого чуть не волочились по земле, а надвинутый на голову капюшон скрывал лицо. И шла она очень странно — неуверенно и через каждые несколько шагов делала короткую остановку, будто ища дорогу на ощупь.

Она миновала мой дом, замедлила шаги, повернулась и пошла назад. Напротив окна, у которого мы стояли, она остановилась, как бы ожидая чего-то. Я тотчас почувствовал холод позади мочек ушей — сигнал, что за мной следят, и понял, что он, этот сигнал, не исчезал ни на секунду весь день, только я к нему привык и перестал обращать внимание, а сейчас он многократно усилился, до болезненного ощущения жжения. Теперь я знал, кто стоит там внизу.

— Сейчас она будет здесь, — пробормотал я вяло, — это не опасно.

Хотя, конечно, как знать, что опасно в теперешней ситуации и что не опасно.

Вася бросил на меня короткий взгляд и передернул затвор, досылая первый патрон в патронник.

А она начала переходить проезжую часть, направляясь к нашей парадной. Я заставил себя отойти от окна и заняться чемоданом.

Когда я наконец защелкнул на нем замки, раздался звонок в дверь.

Не входя внутрь, она заговорила низким, с придыханием, голосом:

— Здесь очень опасно, нужно уходить. Я чувствую, я знаю.

В полумраке под капюшоном я видел только гипнотически блестящие глаза и яркие губы, и у меня возникло нестерпимое желание стащить с нее этот нелепый плащ, чтобы рассмотреть ее как следует.

— Я тоже знаю. Уже уходим. — Я направился за чемоданом и на ходу окликнул напарника: — Все, Вася. Уходим.

— Уже поздно, шеф, — отозвался он, как я успел с удовольствием отметить, без тени эмоций в интонациях, — глянь-ка сюда.

Я подошел к нему — на набережной остановился белый джип «Мицубиси», и из него не спеша, с ленцой, вылезли четыре человека. Пятый остался за рулем, а эти четверо, с оружием в руках, топтались у машины, словно чего-то ожидая.

— Стоят удобно, — деловито отметил Вася, открывая внутреннюю раму окна.

— Постой, — я бросился к письменному столу и стал лихорадочно рыться в ящике, — шухер устроить всегда успеем.

Я почти сразу нашел то, что искал, — ключ. На пятом этаже моей лестницы была дверь на чердак, и давным-давно я на всякий случай подобрал к ее замку ключ. Я не проверял эту дверь почти год, но врезные замки редко меняют, рискнуть стоило.

— Все в порядке, уходим тихо.

— Это хорошо, у них пополнение.

Я решился потратить несколько секунд, чтобы бросить взгляд за окно. Там остановилась вторая, точно такая же «Мицубиси», только синего цвета, и из нее выгружались люди, не менее симпатичные, чем из первой машины.

Захлопнув дверь, мы побежали наверх. Полина дважды наступила на полы своего плаща, и я опасался, что она может упасть, но говорить ничего не стал.

Чердачная дверь оказалась вообще не закрытой. Войдя в нее, я вставил ключ изнутри, и замок, хотя и со ржавым скрипом, заперся.

— Короткий привал, — сказал я, — послушаем, что они станут делать.

Вася извлек из кармана жевательную резинку и сунул ее в рот. Расценив это как молчаливый вопрос, я счел полезным откомментировать ситуацию:

— Там, дальше, есть второй выход, на другую лестницу. Может, и там дверь не заперта.

В знак того, что принял информацию к сведению, Вася перестал на секунду жевать, а затем возобновил это занятие в более медленном темпе.

Полина сделала несколько шагов в глубь чердака и остановилась у слухового окна, — как видно, происходящее на лестнице ее нисколько не интересовало.

Вскоре снаружи послышались голоса: ребята беседовали громко, не видя причин скрываться. Далее донеслось лязганье замка — дверь вскрывали культурно, не взламывали, и я им мысленно выставил за это плюс. Настала тишина — им даже не пришло в голову проверить верхние этажи.

— Видишь, какие умы ты хотел уничтожить, — я решил повоспитывать Васю, видя в нем потенциально будущего сотрудника.

— Да уж больно удобно стояли.

— Никогда не бей змею по кончику хвоста, от этого она только резвее прыгает вперед.

— Оно конечно, — кивнул Вася, — но ведь так удобно стояли.

Вторая дверь чердака была заперта, но мой деловитый напарник управился с ней практически мгновенно, и через несколько минут мы уже сидели в своей машине. Полина забралась на заднее сиденье и, когда я хотел разместиться рядом, почему-то энергично запротестовала, к моему удивлению вполне непринужденно обращаясь на «ты»:

— Нет, нет, садись вперед… Так будет лучше.

Впрочем, она была права: мне достался Васин автомат, а с автоматом лучше сидеть впереди. Но мне показалось, она имела в виду что-то другое.

Включив зажигание, Вася забросил в рот жевательную резинку, что означало, по-видимому, вопрос «Куда?».

Именно об этом я хотел посоветоваться с Полиной, но оказалось, ответ у нее уже готов:

— В нашу лабораторию. Сейчас это единственное безопасное место. — Полина назвала адрес уже известного мне особняка на Каменном острове.

Дождавшись согласного кивка с моей стороны, Вася резко взял с места.

— В нашу лабораторию? — обернулся я к Полине. — Какое ты имеешь к ней отношение?

— Я там работаю.

— А, вот оно что… И кем же?

— Старший научный сотрудник.

— Ты, в твоем возрасте? Ты случайно не привираешь?

Блеск ее глаз внезапно погас, и мне показалось, что там, под капюшоном, наступила ночь.

— Постарайся усвоить: я вообще никогда не вру. Тогда тебе будет легче в дальнейшем.

В ее голосе прозвучало что-то, от чего у меня пропала охота продолжать расспросы. И еще я почувствовал в ее словах непонятную скрытую угрозу. Казалось бы, мало ли что болтает бабенка, а вот поди ж ты…

Я отвернулся от нее и занялся разборкой автомата: похоже, сегодня он уже не понадобится. Покончив с этим, я завернул его в обнаружившийся на полу кусок брезента и положил вниз, под ноги.

Мы уже выбрались на Каменноостровский проспект, но застряли в пробке у светофора. Меня упорно тянуло возобновить разговор с Полиной. Перегнувшись к ней снова через спинку сиденья, я ощутил жгучее желание увидеть ее без этого проклятого плаща и почувствовал, что она понимает меня.

— А там, в лаборатории… гм… не удивятся нашему появлению?

— Там сейчас никого нет. Это во-вторых. А во-первых — не удивятся.

— Как ты меня нашла?

— После сеанса рекомбинации между пациентом и донором устанавливается прямая биологическая связь…

— После сеанса… чего?

— Рекомбинации. Процедура, которой я подверглась при твоем участии, весьма сложна. Но важнейший ее результат с биологической точки зрения — перегруппировка атомов и молекул в клетках организма. Поэтому все в целом чисто условно мы называем рекомбинацией. Ее побочный результат — тесная связь между пациентом и донором. Сегодня весь день я знала, что ты чувствуешь, что видишь, говоришь, даже думаешь.

— Черт побери… по-моему, это уж слишком.

— Не пугайся, — она засмеялась, и я ощутил вибрацию ее низкого голоса как ласкающие прикосновения к моей коже, — этот эффект затухает быстро, через несколько дней исчезнет полностью… хотя какая-то связь останется надолго, тут уж ничего не поделаешь.

Я плохо понимал ее объяснения, потому что воспринимал ее голос как некую чувственную возбуждающую среду, в которую успел погрузиться полностью, и не мог осмысливать ее речь как источник логической информации. Каким-то периферийным уголком сознания я отметил, что мы давно уже выбрались из пробки и въехали на Каменный остров.

— Мне не очень понятно… — я с трудом подбирал слова, — то, что ты говоришь…

— Не пытайся понять все сразу, постепенно поймешь… если захочешь. — Она явно осознавала, какое действие производит на меня ее голос, и старалась его, это действие, изо всех сил сдержать. — Потерпи, возьми себя в руки, — добавила она чуть слышно, и, хотя интимность этой реплики вызвала ощущение прямого физического контакта, мне удалось восстановить адекватность реакций на внешние обстоятельства.

Мы вышли из машины у входа в лабораторию, и свежий воздух слегка отрезвил меня, хотя чувства полной реальности происходящего не возникло. Я поблагодарил напарника и отпустил его, дав понять, что совместная работа в будущем — дело решенное.

Из кустов выплыл Горилла и безразличным взглядом круглых собачьих глаз показал, что узнал и признал меня.

В лаборатории было пусто и полутемно — высокие узкие окна, затененные деревьями, давали мало света.

— Ты когда-нибудь снимешь твой дурацкий плащ? — Я коснулся ее рукава и почувствовал что-то вроде слабого удара электричеством.

— С-с-сниму, — ответила она заикаясь, будто ее бил озноб.

Мои пальцы мертвой хваткой сжали материю рукава, и в меня вливалось злое желание сейчас же, здесь, у входной двери, сорвать с нее это ненавистное одеяние, вернее даже не сорвать, а разодрать на клочья прямо на ней.

Она рванулась в сторону и отлетела, словно ее отнесло ветром, от меня метра на два.

— Поднимайся наверх, — она указала жестом на винтовую лестницу в углу, которую я вчера не заметил, — мне нужно кое-что взять отсюда. — Она подошла к стеклянному шкафу и стала перебирать шприцы и коробки с ампулами. — Я же сказала: иди, — не оборачиваясь, добавила она без нажима, ровным голосом, заставившим, однако, меня направиться к лестнице.

Поднявшись, я очутился в узком коридоре, где имелось четыре двери. Одна была заперта, вторая вела в душевую, третья — в помещение, заваленное лабораторным оборудованием, за четвертой обнаружилась жилая комната.

Оставив открытой дверь и включив свет, я стал осматриваться. Широкая тахта, ковер на полу, заваленный книгами письменный стол, книжный шкаф и туалетный столик с большим зеркалом, занавешенным небрежно наброшенной яркой тканью, — хотя все это и напоминало странный коктейль из женской спальни, гостиничного номера и ученого кабинета, тут было довольно уютно. Над столом висел портрет того же дряхлого старичка с придурковатой улыбкой, что и в кабинете профессора, и чем-то он меня раздражал.

Она копалась внизу не менее четверти часа, и я уже хотел отправиться на поиски, когда она явилась со шприцами и ампулами, и все еще в плаще. Но его пуговицы теперь были расстегнуты, и левый рукав болтался пустым, — я понял, она успела сделать себе какую-то инъекцию.

— Сними пиджак и закатай левый рукав повыше, — сказала она уже мне знакомым ровным тоном, почему-то вынуждавшим беспрекословно повиноваться.

— Зачем это?

— Чтобы мы с тобой не угробили друг друга.

Инъекции она делала мастерски — я не почувствовал не то что укола, но даже момента контакта иглы с кожей, зато прикосновение ее пальцев отдалось по всему телу блаженной судорогой, и в штанах сразу стало тесно.

— Пару минут посиди тихо. — Убрав шприцы и ампулы в ящик стола, она села от меня поодаль, и я, как ни старался, не мог разглядеть выражения ее лица под капюшоном.

— А что это за старая мартышка висит у вас где ни попадя? — кивнул я на портрет над столом. Она дернулась, будто услышала над ухом выстрел:

— Ты… ты… — ее голос стал совсем хриплым, и я понял, что основательно вывел ее из себя, — ты все-таки выбирай выражения. — Она несколько секунд помолчала и вдруг весело засмеялась: — Хотя что он тебе… Это величайший мыслитель, у него в одном мизинце, знаешь ли… впрочем, я тоже должна выбирать выражения, извини.

— Пустяки. Похоже, у тебя хороший характер. Отходчивый.

— Спасибо. Что ты теперь чувствуешь?

— Легкую сонливость и огромную лень.

— Отлично, — в ее интонации прозвучала улыбка, — значит, я могу снять этот проклятый плащ. Если бы ты знал, как он мне надоел.

— Уж не больше, чем мне… — начал было я и осекся, у меня перехватило дыхание, потому что она скинула плащ и осталась в открытом летнем платье с короткими рукавами. Я жадно ощупывал взглядом ее лицо и тело, стараясь увидеть ее сразу всю, но видел только отдельные части, в первую очередь яркие чувственные губы, груди, распиравшие платье, и острые торчащие соски, которые, казалось, вот-вот пропорют тонкую ткань. Как ни странно, разум еще продолжал функционировать, и я успел удивиться, что сейчас она выглядела никак не старше двадцати лет.

— Кажется… я тебе… нравлюсь? — произнесла она, запинаясь и тяжело переводя дыхание. Ее низкий хрипловатый голос странным образом противоречил юной внешности.

— Нравишься, — попытался сказать я, но губы издали только сиплый шепот.

Я подошел к ней вплотную и смог разглядеть, что творится с ее лицом. Губы ее приоткрылись, вытянулись вперед и слегка подрагивали, глаза сузились и подернулись влагой. Бездумно, непроизвольно я положил руку ей на грудь и ощутил ее твердость, она же своей рукой с неожиданной силой прижала мою, и я почувствовал, как сосок вдавился в мою ладонь. Ее подбородок подался вперед, и по обеим сторонам рта возникли вертикальные плотоядные складки, теперь ее лицо являло совершенную маску похоти, и это наполнило меня необузданной животной радостью.

По ее телу вдруг пробежала дрожь, глаза расширились, и я увидел в них страх и отчаяние. Я хотел ее приласкать, успокоить, но куда там — Крокодил засунул руку в вырез платья, оно разорвалось с тихим электрическим треском, и на ее лице появилось выражение хищного удовольствия. Должно быть, у нее был свой крокодил или, точнее, крокодилица, которая оттеснила в ней разумное существо на задний план. Со стоном, а может, мычанием, она принялась сдирать с меня рубашку, и отрывающиеся пуговицы разлетались по сторонам.

5. КРОКОДИЛ

Итак, мы столь же мало знаем сущность смерти, действительную смерть, как и действительную жизнь; но, ограничивая себя знанием только явлений жизни, мы суживаем свою деятельность.

Николай Федоров

Пару секунд я был вроде как в отключке, и мой мозг начал снова пахать, когда мы с ней уже возились на ковре среди наших раскиданных шмоток. Всякие там Кама-сутры советуют перед тем, как трахаться, в голом виде улечься рядом и, не прикасаясь друг к другу, провести не менее часа в беседе о любви. Я всегда считал это полной херней или, может, восточным юмором, но когда попадалась клевая телка, любил ее сперва рассмотреть, приласкать, чтобы получше самому разогреться, да и ее подзавести. Но сейчас было не до того, я ни хрена не соображал и хотел только одного — расплющить ее на полу своим телом и поскорей в нее всунуться. А у нее и вовсе крыша поехала, глаза сделались пустыми, бессмысленными, и она, с каким-то звериным урчанием, тыкалась в меня приоткрытым ртом, хватая зубами и кусая что ни попадя — шею, плечо, подбородок, затем, все громче урча и вскрикивая, стала тереться лобком о мое колено, словно не понимала, с каким органом надо совокупляться… Я совсем озверел и, получая удовольствие от собственной грубости, рывком перевернул ее на спину и наконец влез в нее, она же подняла ноги кверху и завыла в голос, конвульсивно дергаясь подо мной и успевая при этом кусаться все больней и больней, и ее укусы мне не мешали, от них я острее чувствовал и свое, и ее тело, и, вообще, со мной прежде ничего похожего не бывало — чтобы каждая клетка переживала настолько крутой кайф. Мы оба были в таком заводе, что, можно сказать не успев начать, кончили. Она испустила оглушительный вопль и укусила меня со свирепостью хищника, мне в пах ударила горячая струя жидкости, а рот стал заполняться теплой солоноватой кровью.

Ах ты сучка, губу откусила, обозлился я и изо всей силы ущипнул ее за сосок, стараясь сделать как можно больнее, а она, вместо того чтобы завизжать, удовлетворенно заурчала. Значит, ей этого мало, успел я подумать, сжимая зубы на шелковой коже ее груди и стремясь прокусить ее до крови. Она издала низкий протяжный стон, перешедший в рычание, и впилась мне в плечо зубами, я почувствовал, как они врезаются в мою плоть, меня пронзила острейшая боль, и это мне было в кайф. Я ощутил новую эрекцию и яростный приступ похоти, и, пока она, вцепившись руками в мою спину и терзая кожу ногтями, прижимала меня к себе, я пытался каждым движением вбить ее в пол, расплющить в лепешку, в ничто.

Так повторилось несколько раз, сколько именно — точно не знаю, потому что мой чердак отрубился. Помню только, ей удалось перевернуть меня на спину, и, возбуждая мою похоть снова и снова, она выделывала на мне что вздумается, иногда отмечая свои успехи торжествующими воплями. Наверное, она, как и я, была в полубессознательном состоянии. Я же все время хотел ее, и мне стали мерещиться смутные видения, которые странным образом сливались в единый мир и с моими сексуальными ощущениями, и с ее телом, ее движениями и криками. Свет, исходящий от бра, и высвеченный им на потолке полукруг казались бледно-розовыми, и, откуда-то зная, что это — цвет крови, я недоумевал, почему она розовая. И еще: не умом, а каким-то другим способом осознания я понимал, что происходит тотальная мобилизация всех резервов наших организмов, и не мог сообразить, насколько это опасно.

Потом розовый свет стал темнеть, и некоторое время был действительно похож на кровавый, пока не сменился полной темнотой.

6. ПРОКОПИЙ

Мы совершенно лишены способности, желательной для пессимистов, доказать действительность смерти, т е. невозможность воскрешения.

Николай Федоров

Очнувшись, я не сразу обрел ощущение места и времени. Полина как будто спала. На ее прекрасном лице сохранялось выражение легкой досады, как у обиженного перед сном ребенка, но дыхание было безмятежным. Ее голова лежала у меня на плече, и мой локоть был неудобно вывернут, но я не решался пошевелиться, опасаясь ее потревожить.

— Я не сплю. — Она чуть заметно приподняла свои длинные ресницы, и голос ее звучал, как негромкая музыка. — Ты не забыл, что я знаю твои мысли?

— Забыл, — признался я, — но это приятно, и приятно, что ты об этом напомнила.

И тут я вспомнил все, и она, видимо, тоже, потому что ее лицо помрачнело и рот приобрел замкнутое, жесткое выражение.

— Не огорчайся, все это ничего не значит. — Больше всего я боялся, что она сейчас замкнется в себе. — Это было какое-то сумасшествие, поверь, это больше не повторится.

Она слегка усмехнулась, губы ее приоткрылись и выпятились вперед, и от их уголков вверх и вниз протянулись чувственные вертикальные складки.

— Ты так думаешь? — спросила она, слегка растягивая слова.

7. ДОКТОР

Организм — машина, и сознание относится к нему, как желчь к печени; соберите машину — и сознание возвратится к ней!

Такая постановка вопроса о смерти обязывает нас превратить усыпальницы, где царствует пассивное ожидание (не оживет ли мертвец сам?), и самые могилы в предмет исследования и деятельности.

Николай Федоров

Не лезь не в свое дело, Прокопий. Да еще с идиотскими обещаниями. Пошел вон, дурак. Не забудь, Палец при мне, и мы можем на него посмотреть.

Полина открыла глаза, и взгляд ее был удивленным.

— Ты думаешь иногда такое, чего я не могу понять… Хотя и любопытно, но странно.

Мне не хотелось на этом заостряться, я погладил ладонью ее живот и бедра и стал щекотать языком груди и мгновенно набухшие красные соски. Она негромко застонала и потянулась ко мне губами.

Я опасался, она снова начнет кусаться, и эта перспектива меня не вдохновляла: глубокая ранка на левом плече на каждое движение руки отзывалась болью, а прокушенная губа саднила, не говоря уже об устойчивом вкусе крови во рту.

Но она ни о чем таком и не думала, а, едва прикасаясь губами, целовала мое лицо, шею, грудь, успевая шептать при этом что-то ласковое. И далее тоже не было ни садистских выходок, ни кошачьих воплей, хотя она вела себя достаточно активно. Одним словом, на этот раз мы трахнулись вполне по-человечески, лаская друг друга и оберегая от боли.

Мы оба за этот вечер порядком поизрасходовались, и природа брала свое: я впал в дремотное состояние. Сколько оно длилось, не знаю, но проснулся я от странных хлюпающих звуков.

Разлепив с трудом веки, я увидел перед собой, совсем близко, залитое слезами лицо Полины. Приподнявшись на локте, она разглядывала меня и громко всхлипывала, дергая плечами, отчего ее роскошные груди смешно и нелепо вздрагивали.

— Ты из-за чего? Из-за этого? — Я ткнул пальцем в следы зубов на моем плече.

— Из-за всего. И из-за этого тоже.

— Что значит «из-за всего»?

— Из-за того, что я подопытное животное! Из-за того, что теряю человеческий облик! Из-за того, что не знаю, кто я такая! Когда это произошло в первый раз, я чуть с ума не сошла, — она как будто начала успокаиваться, — Виктор тогда донора нанял за деньги…

— Извини, а кто такой Виктор?

— Неужели он тебе не представился? Виктор Федорович Кротов, глава нашего института.

Я хотел спросить, почему она называет его так по-свойски, но ее всхлипывания снова усилились, и я решил дать ей самой выговориться.

— Он тогда считал, что главное абсолютное здоровье донора, и нанял простого крепкого парня. Тот оказался матросом. Я нашла его после сеанса, примерно как сегодня тебя, на его собственном буксире, он пил водку с приятелем. Я соблазнила обоих, они были пьяны и надолго их не хватило, они почти сразу заснули. Когда я поднялась по трапу наверх, на меня с площадной руганью набросился вахтенный. Я его изнасиловала прямо на палубе. И еще по пути домой, в сквере, попался какой-то подвыпивший идиот… А ведь я была дама от науки, непривлекательная, синий чулок по сути, и обычного-то сексуального опыта почти не было. И вдруг на меня свалилось такое… Чтобы не доставлять сестре лишних неприятностей, я пошла не домой, а в лабораторию и совершила самоубийство.

— То есть как самоубийство?

— Обыкновенно. Повесилась. Провисела в петле больше часа, потом меня нашел Виктор. Он решил провести повторный сеанс, чтобы меня оживить, и нашел нового донора. Но пока он готовил аппаратуру, я как ни в чем не бывало уселась на койке и принялась ругаться словами, которым выучилась на буксире. Оказалось, после сеанса рекомбинации я некоторое время практически неуязвима. Разве что в голову выстрелить, все остальное регенерирует.

— Получается, ты вроде как бессмертна? — Я не сумел скрыть усмешки, и ее взгляд на мгновение стал колючим.

— Считай так… если, вовремя проводить сеансы… А после я еще дважды подвергалась этой процедуре, и каждый раз Виктор подбирал доноров, имевших билеты на самолет непосредственно после сеанса. Я насиловала случайных людей, но моя похоть иссякала сравнительно быстро… Если бы ты знал, как меня тошнит от всего этого… Виктор считал, что главное — не допустить встречи с донором. А сейчас он допустил это, и я не знаю, что он задумал. Он ничего не делает зря.

— У него не было выбора. Ты нуждалась в немедленной помощи, и искать подходящего донора было некогда.

— Ты не знаешь его. Он находит выход из любых ситуаций, и ради своих исследований готов на все. Это страшный человек. Если бы он считал твою встречу со мной нецелесообразной, он бы просто убил тебя.

— Э… постой-ка… — меня вдруг осенило, — именно это он и попытался сделать. Только сорвалось.

— Не знаю, не знаю… обычно у него ничего не срывается.

— Послушай, — мое любопытство проснулось вновь, — почему ты своего шефа так запросто называешь по имени?

— Потому что он мой муж.

— Что?! Сколько же ему лет?

— По календарю девяносто с лишним. Биологически — несколько меньше.

— А сколько тебе… по календарю?

— Восемьдесят два.

8. КРОКОДИЛ

Когда дело идет о бессмертии души, мыслящие люди становятся недоверчивыми, требуют строгих доказательств; почему же, когда дело коснется смерти, философы впадают в ребяческое суеверие и легковерие и тем суживают область деятельности?

Николай Федоров

Тут уж я разозлился как следует, даже сам удивился: подумаешь, врет чувиха — и пускай себе врет, ее главное дело — трахаться. Но сейчас она врала как-то слишком обидно.

— Вот этого, знаешь ли, не надо, такую лапшу мне на уши вешать. Придумай что-нибудь пооригинальнее.

— Я ведь тебе уже говорила, что вообще никогда не вру. Не умею и не считаю нужным.

Эту фразу она вылепила ровным учительским тоном, а я не люблю, чтобы телка, да еще в постели, так разговаривала, и тогда уж мне наплевать на все ее сиськи и письки. Я хотел сказать ей об этом, но забыл, что она, ко всему, еще и сечет мои мысли.

— Я не говорю о том, что даже при твоем интеллекте ты должен был сообразить, что сеансы рекомбинации приводят к уменьшению биологического возраста, для того они, собственно, и предназначены, — она приблизила свое лицо к моему почти вплотную, и я видел совсем рядом ее нахмуренные брови и рассерженные глаза, — мне важно, чтобы ты усвоил, что я не вру ни при каких обстоятельствах. Это в дальнейшем облегчит жизнь и тебе, и мне.

И тут я впервые увидел то, к чему впоследствии так и не сумел привыкнуть: ее глаза потеряли блеск и сделались матовыми, а на месте зрачков оказались черные дырки, просто отверстия, ведущие в пустоту ночного безлунного неба. Я понимал, конечно, что это всего лишь оптический эффект, но уж больно неприятный эффект. У меня пропала охота с ней базарить, мне стало не по себе, и я от нее отшатнулся.

А она улыбнулась как-то отчужденно — не мне, а своим мыслям — и даже вслух засмеялась. Глаза у нее заблестели, и она превратилась опять в отличную сексапильную девчонку с шикарными грудями и бедрами.

— Ну что, теперь я тебе меньше нравлюсь? — Она уселась рядом со мной и слегка повертела торсом.

— А мне твои паспортные данные без разницы, — проворчал я угрюмо и потянулся к ней руками. Мне хотелось смять ее нахально торчащие груди и заставить ее перестать вертеться, и главное — стереть с лица эту странную неприятную улыбочку.

— Не дичай, — сказала она и осторожно, словно ожидая, что я ее укушу, погладила меня кончиками пальцев около губ и потрогала лоб и виски.

Я почувствовал вдруг, до чего я устал, и показалось, ее пальцы снимают с меня какую-то непомерную тяжесть.

9. ПРОКОПИЙ

Вся земля наша мала и ничтожна, и мы должны искать средства к жизни в иных мирах; земля же, этот прах предков наших, должна быть возвращена тем, кому принадлежала.

Николай Федоров

Задержав на моем виске пальцы, она застыла, словно задумавшись, а я разглядывал оказавшуюся перед глазами ее руку и дивился ее совершенству.

— Ты меня слышишь? — спросил я негромко, хотя и так знал, что слышит. — Я слыхал о такой болезни, когда люди пьют воду и не могут напиться, они пьют без конца и от этого умирают. Я тебя пью и пью, и не могу напиться, и совсем не знаю, хотел бы я или нет от этого умереть. Я хочу любить тебя здесь, — я потрогал мизинцем ямку на ее руке, на внутренней стороне, против локтя, — и не знаю, во что мне следует превратиться, чтобы любить тебя именно в этом месте.

— Ты странный человек: только что был тупым хамом, а теперь говоришь так красиво. — Она подставила моим губам ямку, что против локтя, и, чтобы она пришлась точно к моим губам, ей пришлось неловко изогнуть талию, и одна ее грудь перекосилась, а другая смялась на ковре. И я целовал ямку около локтя, но уже любовался неловко изогнутой талией и грудью, которая перекосилась, и второй, которая смялась на ковре, и хотел уже любить ее там.

— Подожди, сейчас ты и это получишь, но сначала поцелуй меня здесь. — Она медленно передвигала руку перед моими губами, отчего ее талия изгибалась все напряженней. — То, что ты говоришь, опасно, потому что это начало вселенского блуда, стоит только начать, ты ведь можешь потом захотеть не ямку, а линию руки и цвет волос или кожи. Днем сегодня, когда я тебя искала, я любила город и хотела, чтобы он меня любил, я хотела вступить с городом в плотскую связь. А ведь можно возжелать и небо, и звезды. Это и есть блуд вселенский, космический. И мне не нравится то, что ты говоришь, потому что во мне еще не иссякла самая обычная похоть.

Наклонившись надо мной и опершись на руки, она подставляла моим губам по очереди соски обеих грудей.

— А теперь, раз ты мудр и кроток, я буду делать с тобой что хочу. Я хочу сейчас любить тебя тихо, хочу любить медленно, хочу любить вот так. — Осторожно касаясь пальцами и губами моего тела, она побудила меня повернуться на спину и села сверху, постепенно принимая меня внутрь.

Она двигалась очень медленно, вызывая во мне мучительно-блаженные ощущения, и лепетала шепотом что-то неразборчивое, неизвестно к кому или чему обращаясь. Ее пришептывания ласкали так же ощутимо, как и руки, они стали казаться громкими и слились с ее движениями в странную шелестящую музыку, в которой хотелось раствориться полностью. Стены и потолок исчезли, и открылось пространство, заполненное пульсирующими волнами света, они омывали Полину и размывали ее тело. В музыку вплелись ее стоны, пульсация звука и света становилась все напряженнее, и мне наконец удалось раствориться в потоке света, принявшем в себя Полину, когда ослепительная вспышка разметала все видимое и наступил покой.

10. ДОКТОР

Голод и смерть происходят от одних и тех же причин, и потому вопрос о воскрешении есть вопрос и об освобождении от голода…

Вещество же, рассеянное в небесных пространствах, только тогда сделается доступным, когда и самое питание, еда, обратится в творческий процесс, создания себя из веществ элементарных.

Николай Федоров

Некоторое время мы лежали, не видя возможности отлепиться друг от друга.

Полина очнулась первой.

— Ладно, надо бы встать, — она с явной неохотой села, — а то мы, как кролики, будем заниматься любовью non-stop и в конце концов превратимся в скелеты.

Несколько секунд она сидела молча, затем, тряхнув волосами, решительно поднялась и направилась к шкафу.

Она была удивительно хороша, и я подумал, что еще не видел ее вот так, во весь рост, и до ужаса захотелось, чтобы она повернулась ко мне лицом.

— Пожалуйста, — сказала она, оборачиваясь и давая себя рассмотреть. — Я была не всегда такая, мое тело, столь соблазнительное теперь для самцов, — на девяносто процентов продукт этих проклятых сеансов.

Она достала из шкафа халат, а мне стало жалко, что сейчас это великолепное тело будет задрапировано мертвой неодушевленной тканью.

— Всякая материя — одушевленная, — ответила она, — разве ты не слыхал об этом? Не жалей, что я одеваюсь. Все это, — она небрежно провела рукой от груди к бедру, — никуда от тебя не уйдет. У меня на тебя серьезные виды.

Она своего добилась, и даже большего: я не только почти поверил в то, что она не хочет и не умеет врать, но усвоил еще и другое — что она ничего не говорит зря, лишь бы сказать, и потому последняя фраза, которую можно было понять по-разному, доставила мне и удовольствие, и тревогу.

Первым делом она извлекла из стола шприцы и, ампулы. Меня нисколько не раздражало, и даже нравилось — пока, — что она так легко читает мои мысли, но какой-то бес, спортивный что ли, подмывал попробовать ее переиграть, не додумывать мысль до конца, не доводить ее до полной ясности.

— Что это? — спросил я бездумно.

— Ты делаешь успехи. — Отвлекшись на секунду от операций со шприцем, она бросила на меня любопытный взгляд и ответила формулой, которую сутки назад я слышал в этом же здании, только на первом этаже: — Глюкоза и витамины.

Сделав инъекцию мне, она занялась собой, а я удивлялся, какой большой кусок жизни прожит — да и как сама жизнь изменилась — всего за один день.

— Знаешь ли, я за десять лет не ширялся столько, как за последние сутки. Мы что, теперь так и будем жить на игле?

— Нет, — она засмеялась почти беззаботно, — день или два, не больше. Я же тебе говорила, этот эффект затухает быстро. Дальше мы будем нормальными людьми… более или менее.

Отвечая на вопрос, она одновременно успела осмотреть мою рубашку, которую сама же и разорвала, и принести из шкафа другую, выглаженную и аккуратно сложенную.

— Хватит бездельничать. Одевайся. Впрочем, можешь принять душ, после меня.

Она убежала, а я, попытавшись встать, обнаружил, что теряю равновесие, то есть не стою на ногах в буквальном смысле слова, и вынужден был сесть в кресло. Только через несколько минут, когда начала действовать инъекция, я вновь обрел способность ходить.

После душа Полина провела меня вниз, в кухню, по-видимому служившую одновременно и столовой. Она успела уже наскоро приготовить еду, и я про себя отметил, что ей удается все делать быстро, толково и незаметно.

— Спасибо за хорошие оценки, — усмехнулась она, — я чувствую себя отличницей… — и добавила, открывая дверцу огромного, промышленного типа, холодильника: — Хотя в данный момент я ухитрилась забыть про горчицу.

Пока она искала сей столь важный для нее продукт, я изумился впечатляющему количеству провизии, представшему моему взору:

— Здесь запасы еды как в бункере. Можно подумать, твой… шеф… приготовился к осаде.

— Ты не представляешь, насколько попал в точку. Это здание способно выдержать и осаду, и штурм вооруженного противника.

— При таких-то проемах? — кивнул я на высокие, чуть не до самого потолка, полукруглые наверху окна.

— Стекла пуленепробиваемые… да есть и еще кое-что.

— И что, к этому имеются серьезные основания?

— Пожалуй, сейчас — нет. Но были. И могут возникнуть опять… А Виктор все делает фундаментально, — по ее лицу скользнуло легкое недовольство: похоже, ей не хотелось развивать эту тему, — я тебе уже говорила, не пытайся понять все сразу… Давай-ка лучше есть, потому что назвать мой аппетит волчьим — значит оклеветать это скромное животное.

Утолив первый голод, мы замедлили темп поглощения еды, чтобы продолжить разговор. У меня имелось к ней достаточно вопросов, да и у нее ко мне как будто тоже. Ей явно хотелось взять на себя инициативу в общении, и я уступил ей эту возможность.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Полина врачебным тоном.

— Я в порядке.

— Утомления нет? В сон не тянет?

— Не беспокойся, все в порядке. А как ты?

— Я?! По-моему, я тебе уже говорила: после этих окаянных процедур моя биологическая машина неуязвима и неутомима.

— Похоже, ты не очень-то жалуешь эту отрасль науки, хотя, как я понял, и сама лично отчасти ее развиваешь?

— Я не против науки и всех ее отраслей, но меня не устраивает, как она развивает меня лично… Это непростая и длинная повесть, — утвердив локоть на кромке стола, она склонила голову почти горизонтально и положила ее щекой на ладонь, изображая лень и созерцательность, — и когда мы дойдем до ее конца, то будем знать больше, чем теперь. К чему я, собственно, и клоню. — Она с легкостью вернула разговор в задуманное ею русло, и эта очевидная целенаправленность заставила меня насторожиться.

Ну вот, сейчас начнет лапшу вешать, раскрывай уши пошире. Нельзя ее слушать, с ней можно только трахаться, да и то в меру, иначе козлом станешь, кожа да кости останутся.

Спокойно, не лезь, Крокодил. Что ты несешь? Конечно же, ее надо слушать. Раз уж мы влипли в эту историю, нужно иметь максимум информации.

— Ты устроен сложнее, чем кажется с первого взгляда, — констатировала она невозмутимо. — Мне нужно тебе кое-что рассказать, и многое ты, вероятно, сочтешь странным, поэтому мне придется не только рассказывать, но и показывать. И сделать это можно лишь ночью, потому что днем здесь будут люди. Оттого я и выспрашивала, как ты себя чувствуешь, способен ли выдержать небольшую лекцию. — Она остановила на мне выжидательный взгляд, спокойный, не торопящий, но требующий ответа.

— Годится, — кивнул я.

— Виктор мне сказал, что ты сыщик высокого класса, вот и все, что мне о тебе известно.

— Вряд ли твой старикан что-нибудь смыслит в сыщиках. Но прибедняться не стану: с уровнем квалификации у меня все в порядке.

— Ты кончал юридический?

— Да.

— Дело в том, что твой лексикон — в мыслях — да и сам строй мыслей выходят за рамки потребностей сыщика, или… скажем так: за рамки моих представлений о сыщиках.

— Думаю, твои представления о сыщиках столь же нелепы, как и твоего старикана. Впрочем, до юрфака я успел два года проучиться в Первом медицинском.

— Отлично, это облегчает мою задачу.

— Чем еще удовлетворить твое любопытство? После юридического работал в угрозыске. Потом надоело, а уволиться было не просто. Пришлось через психушку. Все?

— Не обижайся. Я спрашиваю только то, что необходимо для дела… Кстати, о деле. Если ты наелся, пошли в лабораторию. Я хочу тебе показать рекомбинацию в действии. Есть вещи, в которые с моих слов ты ни за что не поверишь, как бы убедительно я ни рассказывала.

— Ладно, пойдем. — Я поднялся, хотя и не испытывал никакого энтузиазма по поводу предстоящих научных занятий. Не было даже простого любопытства, ибо за истекшие двое суток на меня и так свалилось слишком много впечатлений. А сейчас у меня были проблемы и поважнее: я чувствовал себя просто заложником, любой выход на улицу из этого бункера означал реальную угрозу моей жизни. По сути, эта лаборатория и та контора, которая пыталась меня сегодня прикончить, представляли собой два жернова, и мне предстояло из-под них выбираться. Я даже не мог все это толком обдумать, поскольку не позволял себе доводить мысли до полной четкости — она читала их, как по книжке, а я и понятия не имел, какую роль мне готовит она — или они — в грядущих, судя по всему криминальных, разборках.

Она начала свою лекцию прямо на ходу, спускаясь по лестнице:

— У нас был уже случай сегодня коснуться того обстоятельства, что неодушевленной материи не существует.

Апломб, с которым была произнесена эта сентенция, вызвал во мне скуку и раздражение. К тому же она настолько расплывчата, что попросту неверна, всунулся неожиданно Прокопий. Ну знаешь ли, только философского диспута нам не хватало, иди ты… а впрочем… впрочем, если уж она сечет мысли… так пускай лучше…

Ей показалось, видимо, что я плохо слушаю, и уже внизу она повторила:

— Итак, будем исходить из того, что всякая материя — одушевленная.

11. ПРОКОПИЙ

Для сынов человеческих небесные миры — это будущие обители отцов, ибо небесные пространства доступны только для воскрешенных и воскрешающих; исследование небесных пространств есть приготовление этих обителей.

Николай Федоров

— Прости, что перебиваю. Ты не оговорилась? Одушевленная или одухотворенная?

— Вот уж не думала, что ты станешь цепляться к таким пустякам, — на ее лицо набежала тень, и мне стало совестно, что я тому причиной, — одухотворенная, одушевленная, какая разница?

— По-моему, разница огромная, такая же, как между духом и душой.

— Ах вот ты о чем… — в ее голосе мне послышалась скука, — если мы затеем дискуссию на эту тему, есть риск в ней погрязнуть надолго. Мне все равно, можешь выбрать из этих двух слов то, которое тебя больше устраивает.

— Я был всегда убежден, что любая материя одухотворена хотя бы уже потому, что она есть творение духа. Но одухотворенность материи — понятие широкое и, пожалуй, расплывчатое. Мне думается, ты имеешь в виду некие конкретные свойства, и, если ты их как-то обозначишь, мне будет легче понять тебя.

— Какой ты забавный, с тобой не соскучишься, — засмеялась она, — я должна извиниться, что взяла неверный тон в разговоре… но откуда я могла знать… — она нахмурила брови и, как мне показалось, не без усилия вернула своему лицу серьезность, — разумеется, я имею в виду совершенно конкретное свойство, которое в современной научной литературе принято считать присущим исключительно так называемой живой материи: свойство части хранить информацию о целом. Иногда это, не совсем точно, называют автомодельностью. Всякая частица любого предмета, вплоть до молекул и атомов, хранит информацию, можно сказать «помнит», о целом предмете… Это заявление тебе не кажется абсурдным?

— Напротив, оно представляется мне совершенно естественным. И это путь к восстановлению утраченного?

— Да, это путь к универсальному восстановлению утраченного. Но память об утраченном — всего лишь треть проблемы восстановления. Нужны еще две составляющие: программа овеществления исходной информации и питание энергией этого процесса. Путь овеществления задается гипнограммой…

— Прости, почему именно гипнограммой? Почему во всех ваших опытах обязательно присутствует сон и гипнограммы?

— Это сложный вопрос, и, если ты позволишь, мы отложим его на потом. Сейчас скажу только, что рекомбинационные гипнограммы чрезвычайно сложны. Мы обладаем огромной гипнотекой, и на ее базе создаются рабочие гипнограммы. Они монтируются из десятков, а иногда и сотен тысяч фрагментов, и без современных компьютеров даже постановка подобной задачи была бы невозможна. Программы восстановления полностью компьютеризованы. Что же касается энергетического обеспечения, наши успехи невелики. Пока нам все еще необходим живой человек, сеанс рекомбинации невозможен без энергетического донора: мы имеем дело с формой энергии, которую не умеем ни аккумулировать, ни транслировать на расстоянии… А теперь хватит лекций, займемся практикой. Я буду исполнять роль донора, а ты — моего ассистента.

Она говорила, словно читала лекцию, и интонации ее голоса стали вдруг вызывать у меня беспокойство — ее речь сейчас была очень похожа на речь старичка-профессора, которого она именовала своим мужем. Не успев еще закончить последнюю фразу, она распаковала шприц, вскрыла ампулу и сделала себе инъекцию.

«Глюкозу и витамины», послышался мне ровный голос профессора, — воистину, от его незримого присутствия невозможно было избавиться ни на минуту, и, непонятно почему, мне это было неприятно.

— Сейчас ты увидишь нашу стандартную демонстрационную процедуру. Ты сможешь его сломать? — Она протянула мне пустой шприц на раскрытой ладони.

Прекрасно осознавая нелепость своих действий, я тем не менее попытался поломать этот злополучный шприц, но оказалось — разрушить пальцами одноразовый шприц не просто, мне пришлось положить его на пол и ударить по нему каблуком.

Не понимая, зачем это нужно, я подал ей тщательно собранные обломки.

— У меня впечатление, что в твоей жизни шприц — чуть ли не самый постоянный предмет обихода.

— Увы, так, — спокойно подтвердила она, — и ты частично ответил на вопрос, который я собиралась тебе задать.

Она поместила обломки шприца под герметичный прозрачный купол на площадку из слабо фосфоресцирующего фиолетового стекла и щелкнула выключателем — над куполом вспыхнуло яркое освещение, и возник негромкий устойчивый звук, не то шелест, не то шипение.

— Вакуум-насос, — коротко пояснила она. — Так тебе понятно, почему именно шприц? — И, не дожидаясь ответа, продолжила лекторским тоном, причинявшим мне болезненные ощущения: — Чтобы создать одну рабочую метапрограмму, используются сотни первичных гипнограмм, и когда речь идет о так называемых неодушевленных предметах, единственным объектом, дающим достаточно представительную выборку, оказывается шприц — как ты догадываешься, в гипнозаписях наркоманов.

Не прерывая своей лекции, она включила те же компьютеры, которые профессор включал сутки назад, и еще один, дополнительный, на отдельном столе.

— Это аварийная система. Если через тридцать пять минут после начала сеанса я не начну просыпаться, значит, основная система дала сбой, и ты нажмешь клавишу пуска, вот эту. Главное, не пытайся разбудить меня вручную, это может меня убить.

— А что делать, если и аварийная система не сработает?

— Это практически невозможно. Тогда… тогда вызывай Виктора… профессора Кротова.

— Как его вызвать?

— По телефону, — она удивленно обернулась ко мне, — ты же помнишь телефон моей сестры? Но это не понадобится. Одновременный сбой обеих систем совершенно нереален.

— Прости мою настойчивость, но, быть может, этот сеанс не нужен? Я верю каждому твоему слову, и отчего бы тебе просто не рассказать, что должно произойти? Не могу объяснить почему, но все это, извини, мне не нравится.

— Мне тоже не нравится… иногда. Если ты веришь каждому моему слову, — она чуть заметно улыбнулась, — то поверь: ты должен увидеть сам. Это важно для будущего. Я ведь уже говорила, у меня на тебя серьезные виды.

— Неужели ты думаешь, что видимое глазом наиболее убедительно? Для разных людей…

— Послушай, — по ее лицу скользнула тень раздражения, — я должна быть сейчас расслабленной и спокойной, а ты… сам понимаешь.

12. ДОКТОР

Сновидения должно приписать отчасти к болезненным явлениям, отчасти к праздной жизни. Они составляют проявление тех сил, кои не перешли в работу.

Николай Федоров

— Извини, я немного заговорился. Не беспокойся, со мной все в порядке. Я готов.

— Хорошо, — кивнула она, — подвези сюда это.

Я подвез столик с вакуумным колпаком к тоннелю, внутри которого мне довелось оказаться вчера и который Полина назвала трансфер-камерой, после чего соединила обе установки кабелем с массивными много контактными разъемами. Затем она заняла место на тележке, и я вдвинул ее в глубь тоннеля.

— За меня не беспокойся, все сделает компьютер, — были ее последние слова, — следи только за тем, что происходит под колпаком.

Вопреки этому завещанию, я посматривал на нее краем глаза, но ничего тревожного не наблюдалось, и я видел лишь безмятежно спящую женщину. Сон ее был не совсем обычным, он казался не отдыхом, не отстранением от деятельности, а процессом активного наслаждения, чувственного, пожалуй даже развратного, наслаждения. Я ощутил дикое и непристойное желание заняться с ней любовью сейчас же, именно во время этого странного сна. Мне пришлось прикусить губу до крови, чтобы привести себя в порядок и сосредоточиться на том, что творилось под ярко освещенным прозрачным колпаком.

Я, конечно, приблизительно догадывался, что там должно произойти, но мой разум отказывался принять это, и в сознании всплывали воспоминания детства о цирке, когда отлично знаешь, что фокусник морочит тебя, но, не умея раскусить надувательство, ты все равно будешь обязан в мошенничестве признать чудо. Хотя, с другой стороны, я никак не мог заподозрить Полину в престидижитаторстве.

Кое в чем я ошибся. Я ожидал, что обломки шприца начнут подползать одни к другим, одновременно приобретая правильную ориентацию в пространстве, чтобы в конце концов слипнуться в одно целое, как в кинофильме о разбитой чашке, прокручиваемом задом наперед. Ничего подобного не произошло, и к счастью, ибо я уже ощущал проснувшиеся во мне ростки недоверия.

Первой странностью, которую мне удалось заметить, была вибрация краев осколков, причем только тех кромок, что образовались в результате разломов. Постепенно эта вибрация или, точнее, пульсация усиливалась, что приводило к размыванию контура, как если бы края осколков оплавлялись. Затем размягчение материала и размывание формы стало распространяться на весь материал обломков, и зрелище в целом походило на плавление кусков металла. Теперь я видел странные каплеподобные образования, пульсирующие, как живые, нечто вроде чудовищных амеб, цветом и формой, однако, напоминавших исходные фрагменты. Я не смог уловить момент, когда все они начали двигаться к общему центру, словно повинуясь закону взаимного притяжения, но, заметив уже достаточно активное перемещение, не почувствовал в нем никакого неправдоподобия, точно так же как слияние капель ртути в одну большую кажется совершенно естественным.

Вскоре все амебы, соединившись — я невольно воспринимал эти пластичные сгустки как нечто живое, — стали одной лоснящейся тварью, и из аморфной массы начала выкристаллизовываться привычная форма одноразового шприца.

Должно быть, эта часть процедуры была самой энергоемкой, ибо Полина, о которой я на время забыл, напомнила о себе тяжелым и учащенным дыханием. Дважды она даже застонала, а лицо ее сделалось напряженным, как у человека, выполняющего трудную работу.

Кристаллизация, начавшись с иглы, проходила неравномерно, и, когда соответствующий игле конец шприца уже был совсем «готов», в районе ожидаемого поршня еще вибрировало — и даже, мне показалось, извивалось — червеобразное туловище. Зрелище, безусловно, было убедительным, но и запредельно мерзким — живая Химера, гибрид короткого жирного червя со шприцем.

Я испугался, что меня может стошнить, и, запрокинув голову, сделал медленный вдох через нос, зажав рот руками.

Ах ты дрянь, у тебя еще и нервы плохие? У врача надо лечиться, не то куском дерьма станешь. Какой из тебя сыщик.

Замолчи, Крокодил, закройся. Помни, что я владею Пальцем.

13. КРОКОДИЛ

К тому же бесплодному растрачиванию сил, как и в сновидениях, нужно причислить употребление опиума, гашиша, отчасти и вина, также и механические возбуждения, как скакания, кружения, кои употребляются у скопцов, хлыстов и в других мистических сектах.

Николай Федоров

Пальцем! Плевать мне на твой Палец, можешь сунуть его знаешь куда? О другом лучше подумай: во что ты влез? Картинка тебе не понравилась, чуть не стошнило! Так тебе тут еще не такое покажут. Самого под какой-нибудь колпак сунут, и на пальце шприц вырастет, и не только на пальце, еще кое-где. Об одном думать надо: как отсюда свинтить, и не только отсюда, вообще от всех этих, со шприцами. Сам же видел, чем кончаются их научные опыты. А ты уши развесил, эту бабенку слушаешь. Ведь чумная она, разве не видно? Тебя хочет использовать, сама объявила, и ты даже не знаешь как. Линять надо. С кем потрахаться — найдем в другом месте, а сейчас линять надо.

Ах, говоришь, непросто? Ясное дело, непросто. Так думай, пока еще голова есть. Умел влезть — умей вылезать.

Компьютеры один за другим заканчивали работу, отмечая это хрюканьем и попискиванием. Наверное, и мадам пора просыпаться.

Она подала голос через минуту, и, надо сказать, голос был довольно дохлый:

— Пожалуйста, извлеки меня отсюда.

Ей с трудом удалось слезть с каталки, она, видно, хотела, чтобы я ей помог, но просить об этом не стала. Встав на пол, она покачнулась и чуть не упала, я успел подхватить ее за плечи. Пошатываясь, она направилась к стеклянному колпаку, и я вынужден был ее поддерживать, но делал это осторожно, двумя пальцами, стараясь держаться на расстоянии. Я чувствовал: достаточно одного лишнего прикосновения, и сразу же нестерпимо захочется с ней трахаться, а этого следовало сейчас избежать. Вот уж секс-бомба… Надо же, еле ходит, а вокруг уже целое море похоти. Нет уж, не надо, ведь может прямо подо мной концы отдать, и выйдет чуть ли не мокрое дело. И вообще, я не извращенец какой-нибудь, чтобы трахаться с трупом.

Под стеклом в ярком свете, будто ювелирная фенька в витрине, лежал самый обыкновенный шприц, а эта дурища смотрела на него с гордостью, даже с нежностью, как на ребеночка, которого только что родила.

— Обрати внимание, что он восстановлен не до того состояния, когда ты его ломал, а до исходного, прямо из упаковки. Им можно снова воспользоваться, и уверяю тебя, он совершенно стерилен.

— Не люблю я шприцов, — я старался, чтобы голос звучал погрубее, — стоило маяться из-за такой дряни.

На ее лице отразился ужас, как если бы я ей отвесил пощечину. Примерно такого эффекта я, собственно, и добивался, но мне ее стало вроде как жалко.

— Да ты только не обижайся, я ведь не рассекаю в вашей науке. Я здесь человек посторонний и вникать в эти дела не вижу смысла.

Она обмякла, как подследственный, который только что раскололся.

— Ладно, мне от тебя ничего не нужно. Проводи меня только в мою комнату, и ты свободен. Если хочешь, можешь вообще уйти.

Рухнув в постель, она с трудом дотянулась до ампул на столике и сделала себе инъекцию. Вид шприца и сама процедура вызвали во мне злобу и отвращение. Хотя, конечно, это было по делу, потому что через несколько минут она начала оживать и к ней вернулся нормальный цвет лица.

— Почему же ты не уходишь? — спросила она тихо и очень спокойно.

— Думаешь, от тебя так просто уйти? — вырвалось у меня против воли.

— Это всего лишь физиология, — слабо улыбнулась она, — ее ты найдешь и в другом месте.

Момент был подходящий, чтобы смыться, но я продолжал сидеть на краю кровати и не мог заставить себя встать.

— Так что же ты? Иди… — она разговаривала совсем отрешенно, словно сама с собой, — жалко… я ведь хотела тебе еще кое-что показать…

Опять она за свое.

— Знаешь что, насчет показать, — я разозлился не в шутку, — меня интересует только один показ — чтобы ты показала мне то, что у тебя под платьем.

Не сдержавшись, я положил руку ей на грудь и сквозь тонкую ткань почувствовал жадное напряжение ее тела. У меня сразу поехала крыша, я запустил руку в разрез платья, и мне показалось, что грудь с отвердевшим соском вонзилась в мою ладонь, будто пытаясь ее изнасиловать. Одновременно в голове теснились подходящие к случаю слова: ничего, один разок выдержит… уж если быть сукой, то до конца…

Я наклонился, собираясь содрать с нее платье, и увидел вблизи ее лицо. В ее глазах были страх и тоска, а губы уже сложились в зовущую гримасу похоти. Джинсы сделались мне отвратительно тесны, и я стал их расстегивать, продолжая другой рукой тискать ее грудь, когда вдруг свет начал тускнеть и повеяло холодом, хотя, казалось бы, в такой момент что мне за дело до жары или холода. В мыслях возник проклятый, уже слышанный мною спокойный голос: остановись, болван, прекрати, и мое сознание стало отключаться.

14. ПРОКОПИЙ

Целомудрие не может быть усвоено вполне процессом рождения, чрез наследственность, ибо передача по наследству совершается все же чрез нарушение целомудрия; а потому борьба с половым инстинктом для приобретения целомудрия не может быть только личною, так как недостаточно сохранения невинности только, нужно полное торжество над чувственностью, нужно… не только не рождаться, но и сделаться нерожденным, т. е., восстанавливая из себя тех, от коих рожден сам, и себя воссоздать в вида существа, в коем все сознается и управляется волею. Такое существо, будучи материальным, ничем не отличается от духа.

Николай Федоров

— Не бойся, все хорошо. Не сердись, это был другой человек. — Стараясь ее успокоить, я осторожно гладил ее виски и щеки.

— Я уже поняла это, но все равно страшно. Впрочем, мне ли говорить… Спасибо, это могло бы меня убить. — Она слабо пожала мою руку.

Я взял ее руки в свои и стал целовать кончики пальцев, а она их подставляла мне по очереди, следя, чтобы ни один не был пропущен. Затем она растопырила пальцы веером и, указывая на ложбинку между основаниями среднего и безымянного пальцев, спросила:

— А это место ты можешь поцеловать?

Я попробовал, но, конечно, смог проникнуть туда лишь кончиком языка, она же смеялась, утверждая, что ей ужасно щекотно, но продолжала держать руки у моего лица. Эта забава оказалась необычайно возбуждающей, и я стал опасаться, что сейчас мы, не считаясь ни с чем, займемся любовью.

— Да, ты прав, я еще не готова, — засмеялась она и спрятала руки под легкое покрывало, которое, по случаю теплой ночи, использовала вместо одеяла.

— Не бойся, я уже образумился и теперь за себя ручаюсь.

— Зато я за себя не ручаюсь. Давай лучше поговорим.

— Хорошо. Расскажи, что еще ты хотела мне показать?

— Насколько я помню, ты не выразил энтузиазма по этому поводу.

— Я же говорю — это был другой человек. На самом деле он не опасен и не так плох, как кажется. Он просто еще ребенок.

— Да, да, я пошутила. Я это поняла, но не сразу. А другие на замечают, что в тебе живет не один человек?

— Нет, ты первая. И единственная, с кем я могу об этом говорить. Наверное, это относится к шизофреническому кругу явлений?

— Формально — да… но не знаю… человек — явление многослойное и устроен гораздо сложнее, чем принято думать. И скажи: давно с тобой это?

— В расплывчатой форме — давно, а в такой явной, как сейчас, — года три. А ты мне вот что скажи, раз уж ты меня раскусила, — это тебе не противно?

— Нет конечно. Не ручаюсь за будущее, но сейчас — ты мой нейродонор, то есть существо, биологически предельно близкое. Да и мне ли воротить нос, когда и сама я — монстр? Мы с тобой два сапога пара. — Ее лицо стало неподвижным, и зрачки глаз вдруг исчезли, открывая черные дырочки в неведомый ночной провал.

Я один раз уже это видел и испытывал сейчас не испуг, а жалость. Склонившись над ней, я стал осторожно целовать эти странные глаза, предназначенные, казалось, для другого, быть может даже не человеческого, лица.

Когда ее лицо снова стало лицом сногсшибательной девчонки с яркими сияющими глазами, она благодарно кивнула и прижалась щекой к моей ладони.

— Существо, биологически близкое… я тоже думал об этом. Не хочешь ли ты сказать, что у нас с тобой происходит нечто вроде инцеста?

— Считай, так, — засмеялась она беззаботно и — может быть, мне почудилось — даже чуть злорадно. — Ты бываешь иной раз серьезен, как прирожденный клоун. Я тебя утешу, дружок: снявши голову, по волосам не плачут.

— Насчет снятия головы — я бы не хотел, чтобы это стало для нас постулатом…

— Ты это что, специально? — Она задохнулась от смеха. — Ты уморишь меня, давай о другом… Лучше вот что скажи: о каком Пальце ты думаешь время от времени? Для тебя это больное. Оно не связано с этим? — Она коснулась безымянного пальца моей правой руки, где отсутствовала последняя фаланга.

— Связано. И я тебе все расскажу, но, если позволишь, потом. Поверь мне, история настолько омерзительная, что не стоит ее впускать в наш с тобой сегодняшний мир… Так все-таки, что же ты хотела мне показать?

— Голограмму. Подлинный зрительный образ из подлинного сна, наш коронный демонстрационный объект… Ну вот, я снова полна сил и энергии. — Она села на кровати и попыталась застегнуть на платье верхнюю пуговку, но при этом почему-то расстегнулись все остальные.

15. ДОКТОР

Организм, по причине бессознательного развития, создал патологические органы: орган обоняния стал органом насморка, два главных органа выделения экскрементов и мочи суть органы патологической морфологии.

Смертность — органический порок человека и животных, морфологический, а не функциональный только.

Николай Федоров

Проснулся я оттого, что косой, еще прохладный луч солнца ударил мне в лицо. Я дотянулся до своих ручных часов — стрелки показывали половину шестого. Полины рядом не было. Ужасно хотелось отодвинуться от солнечного луча и заснуть снова, но я сел на кровати и стал одеваться.

Тотчас появилась Полина:

— Хорошо, что ты сам проснулся, жалко было тебя будить. Впрочем, ты проспал чуть не два часа.

— Я готов и сто два.

— Столько не обещаю, но чуть позже шесть-семь гарантирую. Полагаю, ты в порядке?

— А ты?

— О! Я? Мне хватает и получаса пока что. Ты же знаешь… Лаборанты приходят к восьми, и до них мы успеем управиться со всеми делами. А потом заберемся сюда, как в берлогу, и будем спать беспробудно до вечера.

Заметив мою скептическую усмешку, она добавила рассудительным тоном:

— Разумеется, придется заниматься любовью. Но время идет, и мы в этом деле будем уже поспокойнее, — она скорчила гримасу, — ну примерно как средние сексуальные маньяки.

От нее исходили беспредельные жизнерадостность и энергия.

— Идем. — Она взяла меня за руку, и мы чуть не бегом вылетели из комнаты, а по винтовой лестнице спускались вприпрыжку, так что я едва поспевал за ней, опасаясь поскользнуться на гладких металлических ступеньках.

Внизу, все так же держа за руку, она провела меня наискосок через всю лабораторию к небольшой, обозначенной на полу черным кругом площадке, отгороженной от окон темными экранами и обставленной вокруг электронными приборами, как и всё в этой лаборатории, заграничными и ультрасовременными.

Она заранее подготовила аппаратуру к работе, на панелях мигали сигнальные лампочки, и слышалось тихое, низкого тона, гудение.

— Главное, не упади в обморок, — предупредила она со смешком, нажимая на одном из пультов комбинацию из нескольких кнопок.

Несмотря на ее предостережение, я ощутил испуг и невольно отпрянул. Над центром черного круга, передо мной, на уровне глаз внезапно повисло в воздухе нечто большое, массивное, яркое. В первый миг показалось, что это обнаженный женский торс, но на самом деле эта штука была сложнее. Она, точнее, ОНО представляло собой некую композицию из разных частей женского тела… я затруднялся ЭТО назвать, скульптуру какую-то, что ли…

— Сюрреалистическую, — подсказал откуда-то издалека голос Полины.

— Не люблю я таких слов, — проворчал я, — но мне это кажется, скажем так… гнусно-завораживающим.

— Тоже недурно… для сыщика, — откомментировала Полина, и я понял: она дразнит меня нарочно, чтобы помочь справиться с растерянностью.

Длиной, вернее, высотой оно было побольше метра, а в поперечнике соответствовало человеческому телу. В средней, самой широкой части изделия доминировало пышное левое бедро, странно, но достаточно органично переходящее в расположенную на месте другого бедра ягодицу, так что лобковый треугольник волос размещался уже на ней, а наружные половые губы, раздражающе-кровавого цвета, находились на внутренней стороне бедра, несколько ниже и сбоку своего штатного места. Ниже имелась полноватая, но весьма недурной формы нога, концы пальцев которой расплывались и стекали в пространство, вниз, пучком истончающихся линий, словно отделившийся от холста мазок кистью. Наверху бедро и ягодица продолжались асимметрично деформированным торсом, так что правая грудь оказалась выше левой и заметно больше в объеме, хотя обе были не маленькие. Соски, оба, поражали крупными размерами, но левый был плоский и, как и круг пигментации, красно-лилового цвета, а правый, оранжевый, торчал примерно на два сантиметра. Никакого намека на руки, голову или шею не было, торс истончался кверху на месте предполагаемого правого плеча и тоже стекал в пространство, но вверх, оранжевыми языками пламени.

— Превосходное описание, — отметила со смехом Полина, — годится для полицейского протокола.

Ах ты дьявол… я и забыл.

Она не дала мне времени рассердиться:

— Ты, главное, не робей перед этой дамой. Можешь попробовать потрогать ее, сунуть внутрь палец, даже пройти сквозь нее.

— Нет уж, уволь… Но как это вообще возможно — извлечь из чужой головы зрительный образ? Это несколько, извини, фантастично.

— Ты прав, это настолько сложно, что может считаться фантастичным. Ведь в нашем распоряжении в основном электрические и магнитные поля в объеме мозга, и восстановить по ним зрительный образ — все равно что по шуму двигателя воссоздать конструкцию автомобиля. Виктор получил за это, — она небрежно махнула рукой в сторону голограммы, — две самые престижные научные премии, а все последующие исследования были засекречены. Я попробую тебе объяснить все это, но, с твоего позволения, немного позже.

Она подошла к голограмме, стала рядом и склонила голову набок:

— Так кого бы ты выбрал, ее или меня?

— Мне не нравится эта шутка, по-моему, она не смешная, — ответил я сухо.

Ее не смутил мой тон, она, помахав мне рукой, с веселым смехом сунула руку внутрь голограммы, и ее кисть исчезла, будто проглоченная пухлым бедром чудища. Полине же этого показалось мало: она шагнула в сторону и наполовину вдвинулась внутрь изображения.

Зрелище вышло невыносимо омерзительное: от цветущей Полины осталась лишь половина — один глаз, одна грудь, одно крепкое, безупречной формы, колено — половина прекрасной женщины, сросшаяся с вульгарной химерой похоти. Мне вспомнились тошнотворные кадры из фильма якобы про «Ад» Данте, где гигантские слизняки и скорпионы сначала трахались с грешниками, а затем с ними срастались в одно целое.

— Перестань, пожалуйста, отойди в сторону, — попросил я тихо, чувствуя, что сейчас вылезет Крокодил.

— Извини, — она торопливо подошла и взяла меня за руку, — я не учла, что ты видишь ее в первый раз… и еще — твоего отношения ко мне. Я польщена.

Передо мной вдруг словно раскрылась пропасть: только сейчас, и притом внезапно, я осознал, насколько она мне дорога. Меня кольнул необъяснимый ужас, и это, конечно, от нее не укрылось.

— Ты что? Что с тобой? Все будет хорошо, поверь мне. — Стараясь успокоить меня, она гладила мое плечо и руку, но в ее глазах на ничтожную долю секунды мелькнула такая тоска, что избавиться от неприятного беспокойства мне не удалось.

— Это реконструкция зрительного образа из эротического сна. Проснувшись, респондент утверждал, что видел во сне соблазнительную обнаженную женщину без каких-либо изъянов тела. Представь себе: девяносто процентов мужчин, которые утверждают, что видели во сне прекрасную обнаженную женщину, на самом деле видят отдельные части тела или некоторые их комбинации.

От ее лекторского тона мне все более становилось не по себе, это сбивало ее с толку, и она попыталась перейти на более оживленные интонации:

— Согласись, это забавно: человеку казалось, он видит во сне просто женщину, а его мозг создал эротическую скульптуру, подлинный сюр.

— А по-моему, это порнуха, — я не мог уже справиться с раздражением, — самая низкосортная порнуха. Похоть, и ничего, кроме похоти.

— Это верно, — она удивленно нахмурила брови, — но рассуди: если некое создание воображения в совершенстве выражает некое состояние — в данном случае похоть — то это в любом случае произведение искусства.

16. КРОКОДИЛ

Природа, как совокупность миров, представляет извращение образа Божия, потому что в этой совокупности нет разумного единства.

Николай Федоров

Знаешь что, перестань трахать мне мозги этой херней!

— Не дичай. — Она посмотрела на меня, как дрессировщик на медведя, и крепко сжала мою руку.

17. ПРОКОПИЙ

Усиление органов знания на счет органов внешних чувств и действий и есть перерождение, или культура в физиологическом отношении.

Николай Федоров

— Я восхищаюсь: ты научился очеловечиваться за доли секунды.

— Извини все-таки.

— Никаких «извини», я в восторге. Ладно. Теперь тебе понятно, почему я такая? — Она провела ладонями по своим грудям и бедрам. — Я ведь уже говорила, восстановительная программа создается из множества первичных гипнограмм, то есть записей конкретных снов. И когда речь идет о фактуре женского тела, весь исходный материал — сны эротические, — в ее глазах блеснуло озорство, — так уж повелось с библейских времен: какова глина, такова и женщина.

— Сентенция столь же изящная, сколь и кощунственная.

В ответ она рассмеялась:

— Копируешь мою манеру выставлять оценки за мысли? А мои ты еще не читаешь? В конце концов, все на свете взаимно… Еще гипнограммы смотреть будешь? Другие менее эффектны, хотя есть и курьезные.

— Если тебя это не огорчит, я воздержусь.

— Отлично, тогда я все это выключу. — Она принялась методично щелкать выключателями, и после первого же щелчка химера похоти растворилась в воздухе.

— Скажи, а другие… из этой глины… кроме тебя, существуют?

Этот достаточно невинный вопрос вызвал у нее эйфорическое веселье.

— Существуют! О да, существуют!.. Было еще двое. Одна тотчас вышла замуж за финского судовладельца и повезла экстракт русской эротики на Север. А вторая просто исчезла. Но потом в Москве, в газетном киоске, мы увидели фотографию суперзвезды стриптиз-бара, — ее одолел новый приступ смеха, — это была наша продукция!

Отсмеявшись, она взяла меня под руку:

— У нас осталось около часа, чтобы поесть. Только не знаю, что это будет — завтрак или ужин.

— В нашем положении, как мне кажется, лучше не задумываться над словесными обозначениями ситуаций.

Мы пересекали лабораторию медленно, словно гуляя в парке, только вместо кустов и деревьев кругом громоздились разнообразные электронные чудища, сверкающие глянцем белых панелей, стеклом и металлом. Я подумал, что нельзя и представить, каким концентратом мысли, и технической, и научной, начинен каждый из них, и мне пришло в голову, что эти монументы мозговой деятельности, по сути, не отличаются от той голограммы. Различие между ними лишь в том, что там был сгусток похоти тела, а здесь — похоти ума.

Лицо Полины стало растерянным:

— Об этом я никогда не думала, а ведь мысль почти очевидная… странно.

— Если позволишь, мне кажется, ум, будучи слугой, никогда не замечает того, что невыгодно знать хозяину.

— Должно быть, ты прав, но лучше оставим это. Все и так слишком забавно и грустно.

О, если бы только грустно — я успел подавить эту мысль в зародыше, чем заслужил любопытный взгляд и мимолетную, но одобрительную улыбку Полины.

Она занялась приготовлением завтрака — и вдруг извлекла из холодильника бутылку шампанского, чего я совсем не ожидал.

Пир во время чумы — брякнул в моем мозгу какой-то шалый бес.

— Могу и обидеться, — отреагировала она меланхолично, — но ты открой все-таки.

Она помолчала немного, явно получая удовольствие от шампанского.

— Ладно, поговорим о другом: я должна ответить на твой вопрос. Итак, каким образом можно воспроизвести то, что человек видит во сне. Проделаем несложный эксперимент. Если я попрошу тебя мысленно, притом с максимальной зрительной четкостью, представить себе простейший зрительный образ, например круг или крест, то… кстати, проделай это, пожалуйста.

Я зажмурился и добросовестно представил себе крест внутри круга. Прицел, невольно подумал я.

— Верно, но к делу сейчас не относится, — фыркнула Полина. — Главное здесь другое: ты первым делом закрыл глаза. Для чего? Чтобы убрать с сетчатки реальное оптическое изображение. В противном случае колбочки и палочки твоей сетчатки стали бы вырабатывать соответствующие сигналы…

18. ДОКТОР

Невидимое и есть гадес, аид, ад.

Николай Федоров

Которые поступили бы в центры интеграции и распознавания изображений, а затем в блоки памяти. Перед тобой же стояла обратная задача: извлечь из памяти закодированное представление о кресте и круге и перевести его в зрительный образ в центрах распознавания. Поскольку сигналы от реального изображения интенсивнее, чем от воображаемого, они мешали тебе, и ты зажмурил глаза. После этого тебе уже ничто не препятствовало воссоздать на сетчатке мнимое изображение, обозначенное слабым возбуждением соответствующих палочек и ведущих к ним нервных волокон. Приблизительно то же самое происходит во сне, а фиксация картины возбуждения палочек — уже дело техники, виртуозной техники эксперимента. Лазер, управляемый компьютером… Ну как, я понятно изъясняюсь?

— Вполне. Значит, вы можете считывать зрительные картины, но не мысли?

— Да. Ты меня идеально понял.

— Мне это не показалось невероятным. Гораздо сильнее меня интригует, почему все ваши дела замешены на сне и снах?

— Вот это вопрос неизмеримо более сложный. Я знаю ответ весьма приближенно, и толком не знает никто, даже Виктор… Современная наука считает, что при возникновении Вселенной, после Большого взрыва, пространство не было трехмерным. Принстонские физики оценивают минимальное количество пространственных координат цифрой пять, не говоря уже о дополнительных временных измерениях, и даже таких, что не имеют смысла в нашем менталитете. Возможность творить мыслью, воображением, о которой так или иначе говорится во всех древних религиях, по-видимому, связана с наличием дополнительных измерений, проблема сотворения мира упирается в них. В нашем четырехмерном континууме пространство-время сотворение мира становится чисто механической задачей, абсурдной и невыполнимой.

— Прости, я не понял. Почему?

Она поглядела на меня удивленно:

— Если основа нашего мира — Творческий акт, а мне лично в этом усомниться трудно, то чем, кроме мысли, в широком смысле слова, он мог быть совершен? Не механическими же приспособлениями, которые в свою очередь нужно было бы создать и привести в действие.

— Сложновато для меня это.

— Для меня тоже. Ничего, терпи, иначе ты этот вопрос будешь задавать снова и снова. Я постараюсь быть краткой… Так вот, по мере развития Вселенной часть измерений отчуждалась, пока не остался минимальный четырехкоординатный пространственно-временной скелет нашего детерминированного мира. Причем изъятие дополнительных измерений происходило не мгновенным их уничтожением — это было бы чревато вселенскими катастрофами, — а постепенным изменением масштаба… Вижу, не понимаешь.

— Истинная правда.

— Представь, что в твоем распоряжении хотя бы две координаты времени. Точно так же как здесь и сейчас ты волен двигаться влево-вправо, вперед-назад и вверх-вниз, ты можешь перемещаться во времени не только вперед, как здесь, и не только вперед-назад в разных масштабах времени, но и в различных его направлениях, ведущих в различные событийные миры. Представь также, что секунде одной координаты соответствуют десять секунд другой — ты мгновенно научишься это учитывать и, более того, пользоваться этой разницей для транспортировки предметов и событий во времени. Но что случится, если соотношение масштабов начнет меняться, будет не один к десяти, а один к ста, один к тысяче и так далее? Начиная с какого-то порога, переход на уплотненную координату станет означать ускоренное старение и смерть, а далее — практически мгновенную смерть, то есть будет рассматриваться как самоубийство.

— Кажется, понял. Ты хочешь сказать, другие измерения времени есть и сейчас, но они либо ускорены, либо замедлены настолько, что недоступны восприятию?

— Да, и то же самое справедливо и для пространства.

— Но откуда это известно? Почему ты так уверенно говоришь об этом?

— Среди нас есть и физики, и математики, поверь, высочайшей квалификации. Это их заботы и их выводы.

— Среди нас? Среди кого именно?

— Среди занятых делом.

— Что значит «делом»?

— Нашим общим делом.

— Общим для кого?

— Для всех людей. И для тебя в том числе.

— Ты говоришь загадками. Ладно, как хочешь… Но все-таки при чем же здесь сон и сны?

— При том что во сне, как ни странно, человек способен управлять другими, дополнительными измерениями, даже о гипотетическом существовании которых большинство людей вообще не подозревает. Никто не знает, почему это так, но это так.

— Ты опять говоришь о диковинных вещах так уверенно…

— Потому что это прошло проверку. Возьми хотя бы время. Еще Павел Флоренский обратил внимание…

— Флоренский?.. Это какой-то священник?

— Не только священник. Ученый, мыслитель высшего уровня.

— Он тоже был занят общим делом?

— Да… в каком-то смысле. Так вот, он обратил внимание на возможность, во сне, обратного хода времени. Ты же знаешь, бывают сны, где внешний раздражитель ассимилируется канвой сюжета, — например, стук двери во сне отображается как выстрел. А до этого звука может идти длительное развитие событий, вполне логично приводящих к выстрелу. Получается, сознание спящего заранее знает о предстоящем выстреле, то есть владеет дополнительной координатой времени. Скептики утверждали, что весь сон инициируется стуком и формируется практически мгновенно. Но теперь-то мы располагаем и записью течения сна, и зрительными образами, и последующим описанием сна респондентом — догадка Павла Флоренского подтвердилась. Так что учти — вещие сны вовсе не такая чушь, как думают многие.

— Все, что ты говоришь, разумно, но я, извини, не могу отделаться от восприятия этого как игры воображения, как сказки.

— Это следствие информационного шока, защитная реакция психики. Ничего, пройдет… Ты же сам кое-что видел в натуре. Главное — результат. Помнишь, я говорила, что возможность творить мыслью, воображением тесно связана с наличием дополнительных измерений? Ведь тот злополучный шприц был восстановлен исключительно моей мыслью, и, если бы гипнофон не ввел меня в состояние сна, я могла бы тужиться сколько угодно, ничего бы не вышло… — она слегка улыбнулась, — теперь ты понимаешь, почему я так настаивала, чтобы ты увидел сеанс рекомбинации собственными глазами?

Напоминание о том сеансе не пробудило во мне теплых чувств — уж больно тогда было противно, и вообще эти проблемы не возбуждали у меня такого жгучего любопытства, как, вероятно, ей казалось. Гораздо больше меня занимали ее круглые колени, которые она обхватила руками, забравшись с ногами в кресло, и я решил завершить разговор мягкой шуткой:

— Значит, можно предположить, что Господь Бог сотворил наш мир во сне, не просыпаясь?

— Можно, — она, против ожиданий, восприняла мою реплику вполне серьезно, — именно такая точка зрения заложена в космогонию конфуцианства.

19. КРОКОДИЛ

Кладбищенский музей будет совокупным памятником всем умершим.

Николай Федоров

Космогонией конфуцианства она достала меня, но я решил не хамить.

— Будем считать культурно-просветительную часть программы законченной, — предложил я миролюбиво, — и перейдем к разделу «разное».

Я обошел стол и положил ладонь на ее колено, в которое утыкался ее подбородок, и моя рука сама заскользила вниз по теплой коже ее бедра, пока не нашла под трусами волосы лобка.

— Не возражаю, — согласилась она рассеянно и, отодвинув мою руку, встала с кресла и направилась к винтовой лестнице.

Ее тон и особенно жест разозлили меня, но я опять решил не хамить. Раздражение, однако, осталось, и уже наверху, у кровати, мне захотелось обойтись с ней бесцеремонно, грубо содрать платье и саму ее швырнуть на постель, она же, явно чувствуя мои намерения, стояла передо мной спокойно и глядела вызывающе, с той неприятной отчужденной улыбочкой, которая один раз уже вывела меня из себя. Я подумал, что сейчас ее зрачки опять исчезнут и заменятся черными дырочками, и эта мысль была так неприятна, что я шагнул к ней, обнял и прижал лицом к своему плечу, а другой рукой стал расстегивать пуговки на платье.

Улегшись на спину и раскинув руки, она пробормотала:

— Кажется, я становлюсь укротительницей змей… и рептилий.

— Ты что… ты что имеешь в виду?

— Наклонись поближе, и я шепну тебе на ухо, — засмеялась она.

Мне тоже стало смешно, я наклонился, и она впилась своими губами в мои, а меня перестало беспокоить сказанное ею.

Потом мы оба провалились в мертвецкий сон, и, когда она, уже одетая, стала настойчиво будить меня, мне казалось, что не прошло и часа.

— Просыпайся, ты вздремнул основательно. Уже вечер.

Я открыл глаза — действительно, за окном голубело вечернее небо.

— Видишь, время делает свое дело. Мы становимся похожи на нормальных людей и способны уже спокойно спать рядом.

Я бездумно потянулся к ней, но она отстранилась:

— Нет, у нас нет времени, нас ждут внизу. Дела прежде всего.

— Нас ждут? — Я мигом проснулся, но продолжал на всякий случай разговаривать сонным голосом. — И кто же это нас ждет? — Не то чтобы я ожидал от нее подвохов, но, как говорится, береженого Бог бережет.

— Нас ждут те, кто ждут. — Судя по жестковатому тону, она засекла мое притворство и была им как-то задета.

Я все же решил проверить, насколько она сечет мои мысли. Ничего, стерпит — я старался думать как можно четче, — на войне как на войне.

Она чуть сморщила лоб, но серьезной реакции не было. Значит, не врала, когда говорила, что этот эффект, успевший уже мне поднадоесть, будет быстро угасать.

— Ладно, дела так дела, — проворчал я, спуская ноги на пол. — Значит, ждут те, кто ждут? Придется надеть пиджак.

Я жестко запретил себе думать, зачем, несмотря на жару, мне понадобился пиджак, и она мою реплику проглотила исправно, даже снисходительно улыбнулась: сыщик, мол, что с него взять… Отлично, мамзель, так держать.

Наскоро одевшись и умывшись, я вслед за ней спустился по винтовой лестнице и проследовал в кабинет профессора.

За столом кроме него сидели еще двое, и мне это не понравилось: три человека за столом всегда напоминают о судебном заседании.

Для меня стояло кресло напротив них, а Полина села у стола сбоку — все в точку, подсудимый и секретарь.

Херня все это, дурацкая лирика, решил я. В конце концов, не таких видал: как сядете, так и слезете.

Они не спешили начать разговор, довольно глупо, с моей точки зрения, переглядываясь, и я стал их осторожно рассматривать, старательно сохраняя сонное выражение лица.

Профессор, как обычно, выглядел этаким европейцем с благостной улыбкой на гладкой физиономии, но сквозь улыбочку было видно, морда у него и в самом деле довольная, надо думать, оттого, что откопал для своих дружков такой экземпляр, как я.

Отсюда следовал первый вывод: на меня хотят сделать какую-то ставку. Слева от старикана сидел человек неопределенного возраста — с одинаковым успехом ему можно было дать от пятидесяти до ста. Из-под круглого голого и с виду очень твердого черепа неподвижно глядели выцветшие белесые глаза. Вылитый Фантомас, подумал я. Третий игрок этой команды выглядел не старше пятидесяти и привлекал внимание черной лохматой шевелюрой с резко очерченным треугольником белых волос над левым ухом, и казалось, что это не седина, а просто такой окрас, как у зверя с пятнистой шкурой. Несмотря на массивность торса, он был по-обезьяньи подвижен и все время ерзал, пристраиваясь в своем кресле. Он ощупывал меня маслянистым взглядом выпуклых черных глаз, с той специфической липкостью, по которой я безошибочно узнавал голубых. Я их и вообще-то недолюбливал, а этот пялился так настырно, что я авансом сделал зарубку, при случае поучить его пристойному поведению.

Еще больше, чем этот педик, меня раздражала Полина. Мало того что она не села рядом со мной, а расположилась по-секретарски, сбоку стола, — она тотчас на него тяжело облокотилась, как-то неуклюже изогнув спину, будто смертельно устала, хотя только что была свежа и непоседлива, как белка на рассвете. Ее платье по-прежнему распирала первосортная женская плоть, но глаза, провалившись в тень, потеряли блеск, и возраст ее теперь не угадывался. Сейчас она вполне канала на монстра и была под стать тем трем красавцам.

— Дорогие друзья, коллеги, единомышленники, — начал профессор радостно, как тамада на грузинской свадьбе, — из этих трех слов вы можете выбрать любое, ибо все они в равной мере к нам применимы. Позвольте представить вам, — он указал на меня широким жестом, — нашего юного друга…

— Вы что? — перебил я. — Мне уже под сорок.

Старый хрен взглянул на меня, будто только сейчас заметил, лучезарно улыбнулся, слегка поклонился мне и продолжал нести ахинею:

— Полагаю, нет необходимости вас убеждать, нас всех уже убедили события, что для пользы и защиты нашего общего дела нам пора учредить некую структуру, осуществляющую функции, условно выражаясь, службы безопасности…

Речь тянулась из его рта, как бесконечная макаронина, которую он не мог ни перекусить, ни проглотить. Помимо его занудства, мне слышался еще один звук — тихий, едва уловимый шелест. Ну что же, значит, в этот теплый вечер я парился в пиджаке не зря. Я извлек из кармана сигареты и зажигалку. Сигареты были как сигареты, а вот зажигалочку я имел необычную, с индикатором работающей электроники. Я ее выменял у одного придурка на то, что подложил под него клевую девчонку, и жуликом тогда себя совершенно не чувствовал — телка того стоила. Она, то есть зажигалка, была потолще обычных, и, чтобы это не бросалось в глаза, я чиркнул ею, держа в кулаке. Сразу же замигал красный огонек индикатора, и, судя по частоте мигания, это был не карманный диктофон, а что-то более мощное. С учетом шелестящего звука напрашивался ответ: видеокамера. Значит, кроме этих троих, у них в конторе, чем бы она ни занималась, есть и другие люди, которые хотят на меня посмотреть, а свои рожи задаром не показывают.

Когда я вытащил сигареты, профессор умолк и уставился на мои руки, будто в них была гадюка, так что прикуривал я уже в тишине, отчетливо слыша шелестение видеокамеры.

— Здесь не курят, молодой человек, — проскрипел он после паузы.

— Я курю везде, — заявил я, сделав затяжку, — это первое условие моего найма. Не годится — могу уйти.

На этот раз молчание длилось много дольше. Я преспокойно курил, а они переглядывались.

— Пусть курит, — произнес Фантомас. Голос его звучал приглушенно, как из-под одеяла.

Полина молча встала и принесла мне, вместо пепельницы, чашку Петри.

На все еще недовольном лице профессора опять возникла благостная улыбка, и эта мимическая путаница выглядела странно и неаппетитно. Черноволосый сморщил лицо и почесался совершенно обезьяньим жестом, словно его укусила блоха, зато Фантомас сохранял полную неподвижность — мимики у него было, что у противогаза.

— Начнем с имен, — продолжил свою речь профессор, — в нашем сообществе не принято называть друг друга по фамилиям, мы пользуемся краткими псевдонимами. Например, меня зовут, по созвучию с моей фамилией, Кротом. Для продолжения обмена мнениями вам также надлежит избрать для себя подходящий псевдоним.

— На лагерной фене ваши псевдонимы именуются кликухами, и, прежде чем обзаводиться таковой, я должен знать, на кого буду работать. Я полагал, на ваш институт. Но вы толкуете о каком-то сообществе. Что это такое и как я буду с ним связан?

— Ваше первоначальное предположение абсолютно верно: вы будете заниматься проблемами безопасности наших лабораторий. Но вам придется… э-э… консультироваться не только с нашими сотрудниками, но, и даже в большей степени, с другими людьми. Что же касается сообщества, то оно — неформальное, не партия и не организация, а исключительно духовное и интеллектуальное содружество ученых и мыслителей, объединенных общими и притом весьма благородными целями, то есть, по сути, духовный орден. Не религиозный, а именно духовный, надеюсь, вы улавливаете разницу? У нас нет формализованного института секретности, но мы и не афишируем нашу деятельность, чтобы избежать профанации наших идей, газетных сплетен и рекламной шумихи. По мере дальнейшего сотрудничества с нами вы будете получать новые знания о наших идеях и целях. Устраивает ли вас сейчас такой уровень осведомленности?

— Устраивает. Но не считайте, что я уже согласился. Мы можем не сойтись в деталях.

— Безусловно. И поверьте, на вас не будет оказано никакого давления.

Последняя фраза мне крайне не понравилась и показалась более зловещей, чем любая прямая угроза. Тем не менее я молча кивнул.

— Тогда перейдем к именам. Итак, я — Крот, — он церемонно мне поклонился, затем отвесил еще один поклон вправо, — Мафусаил, — и, в заключение процедуры, обернулся влево, к Фантомасу, — Порфирий. Какой псевдоним угодно избрать вам?

Порфирий… Порфирий… что-то было в этом имени неприятное… Еще бы приятное, зудел у меня в голове какой-то голосишко, где Порфирий, там и Петрович… Порфирий Петрович… это не шутки. И более четкий, спокойный голос во мне вроде бы произнес: он-то и есть настоящая служба безопасности, а кем будешь ты, пока неизвестно, может подставкой.

Они ждали со снисходительными минами, надо думать истолковывая мое промедление в том смысле, что у меня напряженка с фантазией.

— В мыслях он иногда называет себя Доктором, — решила подыграть мне Полина, но меня неприятно задело, с ее стороны, хамоватое упоминание обо мне в третьем лице, хоть я и не специалист по хорошим манерам.

— Дело в том, Агриппина, что у нас уже есть один Доктор, этот псевдоним не годится.

Я задал себе наконец впрямую вопрос: может, все они просто психи? Тогда происходящее легко объяснимо. Но комариный голосишко в моем мозгу уверенно прозудел: нет, увы, нет, не надейся… Да, видимо, так… Но все-таки: заменять имя Полина кликухой Агриппина — это припахивало клиникой.

— Какой из меня Доктор, — проворчал я зло, — в баскетболе меня звали Крокодилом.

— Превосходно, — профессору, то есть Кроту, удалось наконец придать своему лицу однозначное выражение радушия, — будем считать, дорогой Крокодил, что в принципе мы договорились. Административные детали вы согласуете с Мафусаилом, и надеюсь, не будете в претензии, а профессионально-технические — с Порфирием.

Значит, в их подозрительном монастыре Мафусаил был отец-эконом, а Фантомас-Порфирий — действительно чем-то вроде министра безопасности.

— Нам же остается сейчас, — продолжал разливаться Крот, — лишь наметить общее направление вашей будущей и, несомненно, плодотворной деятельности по обеспечению нашей общей безопасности.

Уж больно им всем нравилось слово «общий», они выделяли его интонацией, словно придавая ему какое-то особое значение.

— Давайте уточним, — вмешался я, — что понимается под обеспечением безопасности. Охрана материальных объектов, людей, борьба с утечками информации или еще что-нибудь?

— Под обеспечением безопасности понимается всесторонняя защита нашего общего дела от посягательств целенаправленного зла, неразумия и разврата. Как вам, безусловно, известно, в проблеме безопасности главное — выделить источник наибольшей опасности. Сейчас для нашего дела наиболее опасным звеном в цепи мировых событий, я подчеркиваю, мировых, является деятельность той лаборатории, с которой, увы, вам уже пришлось познакомиться.

Мафусаил и Порфирий, незаметно для Крота, переглянулись, причем Мафусаил скорчил откровенно раздраженную физиономию. Похоже, этот триумвират был вовсе не так монолитен, как им хотелось бы. Я не преминул этим воспользоваться, чтобы прекратить велеречивое размазывание дерьма по полу:

— Выражайтесь точнее, пожалуйста. Мне уже пришлось познакомиться с двумя лабораториями.

Крот вздрогнул, будто его укусил в задницу муравей, но продолжал невозмутимо:

— Я имею в виду, молодой человек… простите… дорогой Крокодил, лабораторию, где Агриппина была подвергнута чудовищному насилию, и, увы, не она одна. Когда-то эта лаборатория была здоровым образованием и приносила пользу общему делу, но затем пошла по ложному пути развития и теперь представляет для нас несомненную опасность.

— Знакомая песня: рубежи безопасности Соединенных Штатов пролегают через Персидский залив.

— Если хотите, да, — он откинулся в кресле, скроив презрительную гримасу, — я уже говорил вам, что безопасность мы будем понимать в расширительном смысле. Что же касается вас, то вашей первейшей задачей будет получение максимально полной информации об их деятельности, как научной, так и организационной.

— Одним словом, вы мне предлагаете не службу безопасности, а внешнюю разведку. Это вещи нежелательно путать… Ну ладно, предположим, я согласился. Вам следует знать, что оперативная добыча информации может быть только целевой. Какую цель вы преследуете — отслеживание деятельности лаборатории, внедрение своих людей, дезорганизацию работы или полное уничтожение?

— Наши цели будут корректироваться по мере умножения знаний. Но главная и конечная цель — пробудить в них угасшие благородные чувства и вернуть их умы в лоно высшего разума.

— Я не видел еще никого и ничего, что вернулось бы в какое-либо лоно. Лоно работает только в одну сторону. У нас дело так не пойдет. Спецслужба — не иезуитский колледж. А вы похожи на ту дамочку, которая приходит делать аборт, но показывает врачу гланды. При работе со спецслужбами все называют своими именами, или результат будет хуже, чем гланды вместо аборта.

Крот потерял всю свою респектабельность и перешел на визгливые ноты:

— Я не разрешаю… и не потерплю…

— От спецслужбы нельзя требовать салонных любезностей, — перебил я его, — иначе спецслужба бесполезна.

— Может ли разум глаголати сладко? — неожиданно затянул Мафусаил нараспев. — Не родит сука жеребяти, аще бы родила, кому на нем ездити?

— Пусть говорит, — бесцветным голосом произнес Порфирий.

— Итак, целевая установка: отслеживание, внедрение, дезорганизация или уничтожение?

Стало тихо, и шелестение видеокамеры снова было отчетливо слышно. Крот беспокойно озирался по сторонам, как бомж во время облавы, Мафусаил принялся ерзать и чесаться, а Порфирий что-то сказал, и его тихий голос странным образом прозвучал с отставанием на какую-то долю секунды от движения губ:

— Полное уничтожение.

— Отлично. Вот теперь можно говорить о согласовании деталей. — Я закурил, старательно изображая безграничное удовольствие от пускания клубов дыма и глубочайшее удовлетворение результатами беседы.

Доставая из кармана пиджака сигареты и зажигалку, я успел уронить в щель между сиденьем кресла и боковой планкой жучок, оформленный внешне как жевательная резинка.

Соответственно моим ожиданиям, дальнейшее действие развивалось по схеме партийного собрания — прежде чем перейти к согласованию деталей, мне предложили выйти, чтобы без помех обменяться впечатлениями относительно моей персоны. Тяжелая дверь захлопнулась, и через нее из кабинета не доносилось ни звука. Я же, на случай если здесь тоже работает видеокамера или иная система слежения, спустился на первый этаж и пристроился со своим карманным диктофоном-приемником в полости одного из электронных чудовищ и занялся прослушиванием, с параллельной записью, происходящего в кабинете.

Сначала Мафусаил и Крот долго жевали резину на тему, что я, видать, специалист неплохой, но человек недалекий, да оно и к лучшему, чтобы не совался не в свое дело. Порфирий вступил в разговор только раз, откомментировав предположение о моей недалекости безэмоциональной репликой «Посмотрим», Полина же в этом обсуждении вообще не участвовала. Зато по следующему вопросу она основательно схлестнулась с Кротом и Мафусаилом, так что им втроем удалось раскачать даже Фантомаса. Началось с того, что Крот потянул изо рта очередную макаронину:

— Теперь, досточтимые соратники, нам надлежит определить оптимальную степень посвящения нашего нового коллеги. Мне представляется целесообразным в течение одного сеанса посвящение в первую, промежуточную, степень и транзитивный переход на вторую, на каковой он и будет пребывать около года, по истечении которого сможет подняться на третью ступеньку, что и будет, вероятней всего, его потолком.

Разговор о степенях посвящения не был для меня полной неожиданностью: я насторожился еще тогда, когда старый хрен употребил слово «орден». Значит, они и впрямь играют в какой-то Орден, — возможно, очередная реанимация масонства, и тогда это достаточно безобидно. Но уж очень мне не понравилось упоминание о сеансах, и пальцы моей правой руки непроизвольно сложились в кукиш.

Мафусаил хлопотливо и шумно настаивал на том, что, сообразно моей ответственной роли, я должен иметь более высокую степень или, как он выражался, градус посвящения, ибо с повышением градуса возрастает и зависимость от Ордена, а людей из спецслужб, как известно, лучше держать на коротком поводке. Полина же утверждала, что ни одна спецслужба не бывает полностью подотчетна руководству и что добавлять к этому влияние и пусть небольшую, но власть, даваемые посвящением, — значит впрямую провоцировать спецслужбу на выработку своих собственных, автономных, интересов и в конечном итоге — на выход из-под контроля.

Крот попрекал обоих экстремизмом и однобокостью, упорно твердя, что его предложение и есть вожделенная для всякого продвинутого ума золотая середина. Исход спора решило вмешательство Порфирия, который со свойственным ему лаконизмом негромко выдохнул:

— Агриппина права.

Я ощутил приятное облегчение — какие бы цели Полина и Фантомас ни преследовали, я был им благодарен.

Затем меня опять пригласили в Кротовый кабинет для индивидуальных бесед с Мафусаилом и Порфирием. Иметь с ними дело оказалось намного проще, чем с Кротом.

Сначала Мафусаил, почему-то воровато оглядываясь, отвел меня в сторону и, приблизившись вплотную, заговорил доверительным шепотом. При этом он ухватился за пуговицу моего пиджака, но, получив легкий удар ребром ладони по пальцам, убрал руку и занял приличную дистанцию. Впрочем, финансовая суть его нашептываний была настолько удовлетворительна, что вполне компенсировала фамильярность, и я согласился без торговли. Затем он, преувеличенно усердствуя и пыхтя, составил треугольником три кресла, в которых разместились он, я и Порфирий. Из этой новой позиции все тот же Мафусаил сделал неожиданное для меня предложение: для большей надежности общей структуры (опять это слово — общий, и структуры — чего?) мне не следует увольняться из сыскного агентства, здесь же меня оформят консультантом или будут платить вообще без всякого оформления. В агентство же подадут два заявления о розыске пропавших людей, с обязательным требованием поручить оба дела мне, что, после успешного отыскания Агриппины, будет выглядеть вполне естественно. При этом будут предложены такие бабки, что у нас в бюро никто возникать не станет. Кроме того, я могу даже взять еще одно, постороннее и, разумеется, неутомительное, дело для спутывания карт — он не указал чьих, но сопроводил последние слова подмигиванием и непроизвольным теребящим движением пальцев, из чего я заключил, что он не только педераст, но и заядлый картежник. Я взглянул на Порфирия — он едва уловимым движением выцветших глаз подтвердил свое согласие с Мафусаилом.

— Немногим больше суток назад, — заметил я нейтральным тоном, — за мной приезжала команда из девяти человек. Что хотели, ликвидировать или похитить, — не знаю. В агентстве я на виду, и если они захотят…

— Не захотят, — равнодушно шамкнул Порфирий и захлопнул щель своего рта, давая понять, что в подробности вдаваться не намерен.

Ага, вот оно как… чем притравливать на меня чужих псов и затруднять тем самым мою будущую работу, они предпочли пугнуть меня с тыла собственными собаками?.. Нет, не годится… это были не их люди… Значит, речь о другом. Или у них соглашение, которое боятся нарушить, или очень уж хитрое сотрудничество… А Вася-то уж и автомат наладил — вот была бы потеха.

Я не счел нужным скрывать усмешку, и Фантомас впился в меня сверлящим взглядом, требуя разъяснений.

— Мой напарник держал на прицеле всю банду. Я остановил его в последний момент.

— Будет учтено, — выплюнул, словно бы и не открывая рта, Порфирий.

— Значит, я без опасений могу жить в своей квартире? — решил я полностью прояснить обстановку.

— Можете.

— Теперь о напарнике. Он, и еще один — у меня на подхвате.

— Организуем, — почему-то радостно оживился Мафусаил, — обусловим их договором, двух помощников по вашему выбору. — Он поднял руки на уровень груди и поелозил в воздухе вытянутыми пальцами.

Точно, картежник, решил я окончательно.

Он же добавил вопросительным тоном:

— Им, наверное, не обязательно знать, на кого они работают? Пусть считают себя вашей личной конюшней. — Он, как мне показалось, заискивающе заглянул в лицо Порфирию, и тот опять еле заметным подергиванием зрачков выразил свое одобрение. Затем он неподвижно уставился на Мафусаила, который, поерзав под его взглядом, вскочил и удалился к столу Крота, вихляя задницей.

А Фантомас точно так же уставился на меня, и я, не зная, как его понимать, вытащил сигареты и закурил. Мне в любом случае нужно было его пересидеть, поскольку в начале беседы он плюхнулся в кресло, где остался мой «жучок», который я имел в виду изъять. Он, однако, продолжал сидеть без движения, наблюдая за мной, как если бы я сдавал ему экзамен по курению табака.

Когда сигарета кончилась и я направился к столу Крота за пепельницей, Порфирий тоже встал и, небрежно мне кивнув, пошел — больше подошло бы слово поплыл — к двери, наглядной направленностью движения давая понять, что я должен следовать за ним. Потушив окурок, я как бы рассеянно поставил чашку Петри на кресло, где сидел Фантомас, и быстро, но тщательно ощупал щель, где рассчитывал найти жучок, — его там не обнаружилось. Придумывая на ходу объяснения этому неприятному факту, я побежал догонять Порфирия, изображая исключительно деловитость, хотя у меня на сердце, как говорится, заскребли кошки.

Следуя за ним, я добрался до уже знакомой мне винтовой лестницы, но теперь наш путь был не вверх, а вниз, в подвальный этаж.

Мы оказались в ярко освещенном прямом коридоре, в бетонной стене которого я насчитал восемь дверных проемов. Он подошел к третьему по счету слева и сунул в прорезь замка магнитный ключ. Когда стальная дверь в нише отъехала вправо, он выдернул ключ из щели и, не оборачиваясь и на меня не глядя, по моим понятиям, хамским жестом протянул его мне. Я на него даже не разозлился, решив, что иметь к такому чудищу претензии по части этикета — все равно что учить вежливости снегосгребательную машину. Как бы там ни было, эта полоска пластмассы на короткой цепочке с карабином удостоверяла определенный уровень доверия ко мне. Видимо, мой «жучок» попал не в его карман… Или он, как говорится, «выше этого» и любознательность будет мне даже поставлена в плюс? Но тогда то, что я с этим жучком попался, должно быть поставлено в минус… Сбрендить можно.

Мы очутились внутри помещения с бетонными стенами, габаритами соответствующего одиночной камере. Посредине стоял письменный стол с парой лабораторных вертящихся табуретов, а на столе — компьютер.

Порфирий нажал на стене у входа кнопку пускателя, и дверь закрылась, плотно вдвинувшись в пазы.

— Если не закрыть — не включится, — снизошел он до словесного пояснения, щелкнув выключателем компьютера. На панелях загорелись сигнальные лампочки, и одновременно заработала вытяжная вентиляция.

Он извлек из кармана дискету, вставил ее в щель дисковода и принялся своими толстыми, почти не гнущимися пальцами с неожиданным проворством колдовать на клавиатуре. Выведя на экран какой-то текст, он тут же стер его, вынул дискету из компьютера и скупым жестом большого пальца левой руки дал понять, что мне следует подойти поближе. Далее он не спеша, чтобы я успевал следить за буквами, набрал слово КРОКОДИЛ и, перейдя в латинский регистр, повторил то же самое по-английски — CROCODILE. Чуть скосив на меня левый глаз, будто сомневаясь, стою ли я такой любезности, он бормотнул:

— Личный код.

Рот у него открывался не шире щели дисковода, и я подумал, что, обращаясь к нему, вместо слов можно засовывать в его пасть дискету.

Компьютер тем временем, поиграв служебными текстами и цветными таблицами, вывел на экран заголовок ИЗВРАЩЕННОЕ ДЕЙСТВИЕ с длинным перечнем под рубрик — личный состав, финансы, клиентура, эксперимент, публикации и прочее в том же духе. Курсор стоял на пункте «Личный состав», и, когда Фантомас нажал клавишу пуска программы, на экране замелькали фотографии и анкетные данные разных людей, среди коих, к моему удовольствию, промелькнула физиономия Кобылы. Значит, здесь было электронное досье ее лаборатории, проходящей у моих новых боссов под кодовым названием «Извращенное действие». Это название и еще полнота и систематичность сведений укрепили меня в ранее возникшей догадке, что столь раздражающая Крота и его компанию лаборатория изначально была его детищем.

— Ваш кабинет. Доступ в любое время. Все новое сюда. На бумажках ничего не хранить. — Утомившись этой необычно длинной для него тирадой, Порфирий выключил компьютер.

— Я мало работал с компьютерами, могу напутать.

— Агриппина покажет, — выдохнул он, не шевеля губами, и захлопнул свою щелястую пасть, судя по остекленевшим глазам, если не навсегда, то надолго.

Я расстался с ним у кабинета Крота, куда он вошел, по-хамски захлопнув передо мной дверь. Я решил на это не реагировать, поскольку все его поведение состояло из сплошного хамства, но чувствовал, что в моем мозгу какой-то калькулятор ведет регистрацию его выходок. Ну что же, если так, пусть так… возможно, дружок, я однажды тебе выпишу счет.

Но в данный момент его невежливость пришлась кстати — я нуждался в уединении, намереваясь выяснить судьбу моего «жучка». Закурив сигарету, чтобы торчать у кабинета естественно, я включил приемник диктофона.

Мой жучок работал, значит, его ковырять не пытались, но голоса звучали глухо и неразборчиво: скорее всего он теперь находился у кого-то в кармане или в портфеле. На голоса накладывались какие-то посторонние, к тому же пульсирующие шумы, и мне удалось не сразу понять, о чем они спорят. А когда удалось, у меня возникло нестерпимое, и притом вполне законное, желание вломить всем троим как следует, чтоб надолго запомнили, потому что они обсуждали открытым текстом, можно ли, и если можно, то еще сколько дней, трахаться мне с Полиной. Больше всего меня взбесило, что сама она молчала и, вместо того чтобы надавать им по харям, позволяла лепить из себя комок дерьма.

Из тактических соображений я сдержался, но далось мне это не просто: руки слегка подрагивали и морда горела, как обваренная кипятком, — вот так с людьми и случаются инфаркты. Чтобы сбросить адреналин, я отломал у какой-то электронной херовины не понравившуюся мне железку и закинул ее в дальний угол, ругнулся пару раз матом и стал слушать дальше.

Крот требовал ни много ни мало, чтобы нас с Полиной, словно каких-нибудь морских свинок, сегодня же рассадили по разным клеткам. Я сначала подумал, что если он хоть в каком-то смысле был или считался ее мужем, то в нем, опять же, в каком-то смысле, говорит ревность, — но нет, он с горячностью отстаивал исключительно свои теоретические позиции и, похоже, не врал, тем более что, как я успел заметить, актером он был никудышным. Насколько я мог понять, их система — он употреблял именно это слово и лишь иногда ссылался на уже надоевшее мне их вонючее общее дело — вообще отвергает половые сношения. А действовать во имя практической выгоды, вопреки велениям духа, — недопустимо, кощунственно и опасно по отношению опять-таки к общему делу.

Мафусаил же льстил и угодничал, твердя, что Крот трижды прав, но все же брал на себя смелость напомнить, что система отвергает также всякое насилие и предполагает естественное отмирание похоти и половых функций, положительные прецеденты чего имеются у них в достаточном количестве. В отличие от Крота, Мафусаил, по-моему, умел врать виртуозно, и сейчас тоже имел в виду не то, о чем говорил. Потом он, как бы нечаянно, прокололся и намекнул, что следить за персонажем мужского пола надежней всего через постельную партнершу, но это мне показалось слишком банальным, — похоже, у него на уме было что-то еще.

Как и в случае со степенями посвящения, арбитром у них оказался Порфирий.

— Бодать не надо, — проквакал он коротко, и я подумал, что он хитрее их всех остальных, вместе взятых.

Дальше те двое стали спорить о чем-то еще, но слышимость стала вдруг ухудшаться, и через пару секунд звук исчез полностью.

Дверь кабинета открылась, и я едва успел выключить и спрятать в карман диктофон. От двери ко мне шла Полина. Она просунула руку в вырез платья, извлекла мой «жучок» и протянула мне на раскрытой ладони.

Нагретый теплом ее тела, он показался мне почти горячим. Конечно же, у нее нет карманов… куда еще она могла его деть… и ритмический гул в диктофоне означал биение ее сердца. Только что я собирался обругать ее самыми похабными словами, но сейчас язык почему-то не поворачивался.

— Впредь будь умнее, с Порфирием шутки плохи. Ты еще не понял, с кем имеешь дело.

Ее учительский тон разозлил меня снова.

Это ты и они не поняли, с кем имеете дело, подумал я с отчетливой злостью, втихаря наблюдая за ее физиономией, — она и ресницей не шевельнула. Значит, все — она больше не сечет мои мысли. Странное дело… я ведь ждал этого и хотел, чтоб скорее… а теперь стало жалко, будто потерял что-то важное.

Я почувствовал, что где-то внутри размягчаюсь и что это опасно. Слюнявость по отношению к бабе — в моей профессии гибель. Надо приводить себя в порядок.

— Какого… хрена ты позволяешь этим засранцам купать себя в дерьме? Они из тебя делают не шлюху, а что-то гораздо хуже!

Она не обиделась и не рассердилась.

— Я знаю, но не могла ничего себе позволить. Мы с тобой в трудном положении.

— Ты мне вешаешь лапшу на уши, — пробормотал я вяло, ощутив себя таким вымотанным, что не было сил даже выругаться как следует.

Она поняла это и заговорила совсем тихо:

— Ты заметил, что я сказала не «ты в трудном положении» и не «я в трудном положении», а «мы с тобой»?.. Я устала от этого места, пойдем отсюда. — Она взяла меня за руку и повела к выходной двери.

20. ПРОКОПИЙ

Кто наш общий враг, единый, всегда и везде присущий, в нас и вне нас живущий, но тем не менее враг лишь временный?

Этот враг — природа.

Николай Федоров

На улице, от первых же глотков воздуха, мы мгновенно опьянели и оба одновременно засмеялись — просто так, от ощущения избавления, легкости и свободы. Наш смех привлек бдительного Гориллу, он возник из кустов перед нами, и мы ему на прощание кивнули: Полина — по-приятельски, а я — по крайней мере, хотел — со служебной деловитостью, но вышло, наверное, тоже по-приятельски. Он же, не опускаясь до подобной фамильярности и, вероятно, считая ее унизительной привилегией нанимателей, коротко мигнул круглыми глазками в качестве опознавательного сигнала «Я свой». Нам тут же стало снова смешно, и мы, не считаясь с эмоциями Гориллы, продолжали веселиться.

Все так же держась за руки, мы шли по аллее старых, доживающих свой век тополей, с наслаждением ступая по мягкой упругой земле. Ночи уже стали темными, и сферические очаги зелени, выхватываемые из, черных крон редкими фонарями, пробуждали воспоминания о южных бульварах.

Разговаривать не хотелось, в словах нужды не было, но отсутствие слов я не смог бы назвать молчанием, и Полина, я думаю, тоже. На набережной она взяла меня под руку и, дурачась, старалась идти строго по одной линии, будто шла по рельсу или по проволоке. Исходящие от ее руки ритмичные легкие толчки разбегались чувственными волнами по моему телу, и, подчинившись их ритму, я бездумно ожидал повторения этих импульсов, как ждут у моря каждой следующей волны прибоя.

По воде мимо нас прострекотал катер, прочертив в темноте красную линию фонарем левого борта.

Она встревоженно проводила катер глазами, рука ее вдруг напряглась, и походка стала тяжелой.

— Это было так омерзительно… меня до сих пор трясет.

— Постарайся все это выкинуть из головы… хотя бы на время. — Я осторожно обнял ее за талию.

— Да, да, — заговорила она торопливо, — конечно, я все это выкину сейчас же из головы! За этим дело не станет.

Она внезапно остановилась и, когда я удивленно к ней обернулся, повисла на моей шее и впилась в меня жадным поцелуем, затем так же резко отстранилась. Ее движения показались мне конвульсивными, а голос звучал нервно и хрипло:

— Мы с тобой рабы похоти, мы забыли, что нам следует целоваться! Какая любовь без поцелуев? Это древнее и почтенное занятие! — Она опять прильнула ко мне.

С ней явно творилось что-то не то — более всего это походило на начало истерики.

— Нам просто нужно четыре стены, — сказал я как можно мягче, — сейчас я поймаю машину, продержись еще хоть немного.

— О да, — согласилась она, взяла меня снова под руку и продолжала уже на ходу, все так же нервно и громко, почти крича, словно обращаясь к окрестностям: — Нам нужно четыре стены, не то мы потерпим моральный крах прямо здесь, под открытым небом, на этом грязном газоне!

Ее голос вспугнул с воды чаек, и, пронзительно крича, они заметались над нами. Какое-то время она молчала, и я подумал — авось пронесет, потому что мы уже подходили к мосту, на котором мелькали изредка фары автомобилей. Вдалеке на фоне дымного лилового неба маячили огни телебашни.

Но у въезда на мост, как на грех, расположился гаишник, молодой парень, слоняясь около своего мотоцикла, он со скучающим видом поигрывал жезлом.

Я когда-то читал, что наличие постороннего зрителя стимулирует истерику, и это, увы, оказалось чистейшей правдой. Завидев его, Полина заговорила опять, причем с явным расчетом, чтобы он ее слышал:

— Тебе не понять, как я счастлива! Ты не понимаешь, что значит быть просто нормальной женщиной! Женщиной, которая хочет всего одного мужчину, и именно того, который сейчас со мной!

Парень, от удивления подняв жезл к плечу, разглядывал нас с любопытством. Его внимание вдохновило ее на продолжение речи:

— Да, да, и я не хочу ни колоколен этого города, ни телебашни, ни этого усатого молодца, ни его жезла, ни даже выхлопной трубы его мотоцикла!

Она сильно взвинтила себя, и мне ничего не оставалось, как начать с ней целоваться, одновременно сделав извиняющийся жест рукой, ибо я не желал никакого скандала.

— По-моему, твою бабу заносит, — философски заметил парень, — хочешь, тормозну тебе тачку?

Я успел в ответ только молча кивнуть, потому что она открыла рот для новой тирады, и мне пришлось опять заслонить эту амбразуру долгим поцелуем, длившимся, пока гаишник, махнув жезлом, не остановил какой-то драндулет. В машине она тоже не хотела сидеть спокойно, я целовал ее отчаянно и непрерывно, и она постепенно обмякла, а губы сделались влажными и податливыми.

Когда мы добрались до моего жилья на Фонтанке, Полина сникла, руки стали совсем ледяными и губы нервно подрагивали. Поднимаясь по лестнице, я был уверен, что единственный способ ее успокоить и отогреть — это немедленно заняться любовью. Но оказалось, она не зря, даром что в истерике, объявила сегодня себя «просто нормальной женщиной». Без видимой спешки, но удивительно быстро, притом запретив мне вмешиваться, она навела порядок в квартире, а затем из того, что нашлось на кухне, соорудила недурной ужин. Выбравшись из ванной, я застал уже празднично сервированный стол, со свечами — я даже не знал, что у меня есть свечи — и бутылкой коньяка, обойденной, каким-то чудом, вниманием побывавших в доме громил. Сама же Полина, в импровизированном из моей футболки переднике, выглядела счастливой, как школьница, которая, по случаю отъезда папы и мамы, зовет своего мальчонку, чтобы поиграть с ним в семейную жизнь, накормить его ужином и порезвиться на широкой родительской кровати.

Ночь и утро прошли у нее под лозунгом: «Я — просто нормальная женщина». По взаимному молчаливому соглашению, об ее истерике не вспоминали, и не потому, что считали эту тему опасной, а скорее — ненужной. К сожалению, была еще одна тема, о которой говорить не хотелось, но избежать ее было невозможно: о лаборатории, Ордене и степенях посвящения. С момента утреннего пробуждения во мне трепыхался какой-то неотвязный сигнал тревоги, требующий не откладывать этого надолго. Сама мысль о том, что мне придется подвергать жесткому анализу речь Полины, разбираясь, какую информацию и с какими целями ей рекомендовано, либо всего лишь разрешено, либо, наоборот, запрещено мне сообщать, была противна. Но, увы, неизбежное — неизбежно, и, с внутренней неловкостью и отвращением к себе, мне пришлось приступить к этому разговору.

Нет, дружок, ты для этого не годишься. Разговаривать буду я, ибо все еще я владею Пальцем.

21. ДОКТОР

Натуралисты, причисляя человека к животным, еще не совершенно освободились от предрассудков, когда отвели ему первое место в зоологии; а между тем преимущество человека не зоологического свойства, и первенство в животном царстве для значения человеке гораздо вреднее, чем только животное происхождение.

Николай Федоров

— Я хочу задать тебе несколько вопросов.

— Ты хочешь задать мне несколько вопросов, — ответила она голосом, лишенным интонаций. Должно быть, она, как и я, понимала неизбежность предстоящего разговора, и он ей был тоже неприятен.

— Ты не против беседы на свежем воздухе, во время прогулки? Здесь побывали посторонние люди, и стерильность квартиры не гарантирована.

— Я не против беседы на свежем воздухе, во время прогулки.

Выйдя на улицу, мы медленно брели по Фонтанке, было душно и жарко. Под ногами на каменных плитах скрипел песок, рассыпанный пескоструйными аппаратами, и ветер иногда швырял нам его в лицо. Ни Полина, ни я не спешили начать разговор, и затянувшаяся пауза стала томительной. Этой ночью, и вчера вечером, мы были близкими людьми, как она недавно сказала, даже «предельно близкими», и не хотелось обретать друг в друге если и не врага, то даже условного противника. Внешне мы выглядели, вероятно, молодоженами, уже нашедшими основу для постоянного семейного конфликта, но еще не потерявшими взаимного сексуального интереса. У нее первой не выдержали нервы.

— Чего же ты тянешь? Задавай вопросы. Не сомневайся, ты получишь исчерпывающие ответы.

Она заранее примеряла агрессивно-шутовскую маску, видя в ней наиболее эффективное оружие против меня. Я не хотел позволить ей играть в эту игру и решил испробовать на ней старый допросный приемчик, с которым она, может быть, не знакома.

— Первый вопрос личный. И самый для меня беспокойный. Вчера, когда заседала эта тройка вивисекторов, ты была даже внешне похожа на них. Мне казалось, если им вздумается переработать меня на удобрение для своих научных или еще каких идей, ты сдашь меня им без колебаний. Это так или нет?

— Вопрос из серии «Ты перестала пить коньяк по утрам?», — усмехнулась она. Как я и ожидал, она избрала маневр уклонения. — Ты хочешь сказать, я бываю разная, и хочешь знать, какая я настоящая? Ответ: не знаю. А ты разве сам не меняешься каждые пятнадцать минут?

— Диапазон моих изменений ты отлично знаешь. Не отвлекайся на такие пустяки.

Возможно, насмешливый тон этой реплики был ошибкой, потому что ее взгляд стал чужим и колючим.

— Хорошо. Ты хочешь знать, друг я тебе или враг. И как же ты это пытаешься выяснить? Тебе не понравились чьи-то лица, ты их тотчас назначил своими врагами, и спрашиваешь, готова ли я, из добрых чувств к тебе, признать их и моими врагами? Это относится, как ты однажды сам выразился, к шизофреническому кругу явлений…

Я не хотел ее перебивать, но она меня разозлила. Не стоило ей этого говорить.

— Что ты несешь? Опомнись! Они хотели меня убить.

— Зачем им тебя убивать, если ты им нужен? Это был или спектакль, или не они. И даже это не значило бы, что они враги, — тогда тебя не стали бы приглашать на работу.

— Изысканный способ приглашения, с одновременным заверением в дружбе.

Она все еще шла со мной под руку, но уже отчужденно, почти не прикасаясь ко мне. А когда мы наткнулись на брошенный ремонтниками гранитный блок, она убрала свою руку, и я обошел его справа, а она — слева, и дальше мы шли уже порознь, соблюдая дистанцию около метра.

Мы оказались у Измайловского сада. Мне надоели ветер, жара и песок под ногами, да и вообще вся эта прогулка, и захотелось в тень.

— Извини, мне хочется выкурить сигарету. — Не интересуясь ее реакцией, я сошел с тротуара и направился ко входу в сад.

Помедлив секунду, она пошла вслед за мной.

Найдя достаточно чистую скамейку, я уселся и закурил, а Полина, заложив руки за спину, прогуливалась взад-вперед по аллее прямо передо мной, и я гадал, понимает ли она, что это меня раздражает. Неожиданно она принялась напевать:

— Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил!

— Слушай, ты что? С тобой все в порядке?

— Ничего особенного. Просто экскурс в историю. Здесь когда-то был театр Буфф с рестораном, и «Чижик» был их фирменной песенкой.

Вот ведь странно, зачем она так… неужели сознательно хочет поссориться…

22. КРОКОДИЛ

Царство человека — не от мира животных.

Николай Федоров

Ну что же, может, оно и к лучшему. Такая мыслишка сегодня у меня уже проскальзывала, и мадам ее своим «Чижиком» только подтолкнула на первый план. За вчерашний вечер расклад карт в этой игре немного изменился, я получил кой-какие козыри и теперь был не так беспомощен, как сутки или двое назад. Дальше тянуть невыгодно, потому что одним из первых мероприятий Фантомаса, я в этом не сомневался, будет — замазать меня в каком-нибудь скользком дельце, чтобы держать на крючке.

Я решил поговорить с ней спокойно, в доверительном стиле. Не спеша докурив сигарету, я негромко позвал ее:

— Не присядешь ли на минуту? Мне не хочется вещать на весь сад, тем более что уже есть и слушатели.

Действительно, на параллельной аллее, в десятке метров от нас, расположились два фраера с сумкой, набитой бутылками с пивом. Они пили его прямо из горлышка, громко матерились и пялились на Полину, а один даже делал приглашающие жесты, показывая нераспечатанную бутылку. В другое время он бы уже схлопотал, но сейчас было не до него. К нам, в смысле слежки, они отношения не имели, потому что не только явно были с большого похмелья, но и выпили на наших глазах по три бутылки, так что для работы совсем не годились.

Полина подошла и села на расстоянии от меня, с отчужденным видом и рассеянной улыбкой, которую я очень и очень не любил. Ничего, деточка, подумал я, сейчас ты с улыбочкой распростишься.

— Я хотел задать кучу вопросов, но решил не утомлять тебя ими по причине полной ненужности. — Я говорил тихим и кротким голосом, однако это не обмануло ее, она втянула голову в плечи и напружинилась, как кошка, на которую замахнулись палкой. — Передай твоим друзьям следующее: дел я с ними иметь не буду. От них пахнет дерьмом и прошлогодними трупами, — она вздрогнула, — да, да, так и передай, лежалыми трупами, уж я их в уголовке нанюхался. Но главное вот что: завтра в прокуратуре и еще в трех местах, каких, им знать не надо, будет лежать моя заява с описанием того, как меня вербовали на работу, и диктофонная запись всего, что было в кабинете. Возможно, прокурор вызовет старикана для собеседования, и все. Но если со мной что случится — первым делом будет крутой обыск в обеих известных тебе лабораториях и много-много вопросов. Так что пусть ставят свечки за мое здоровье. Теперь о тебе: ко мне не являться, наживешь неприятности. У тебя в будуаре остался мой кейс. За ним завтра заедет мой помощник, и не надо его раздражать: он сперва стреляет, а извиняется уже после… Ну как, все просекла?

Никакой реакции не последовало.

— Я спрашиваю: ты все поняла? Или повторить?

Она сморщилась, как от сильной внезапной боли, и, глотая воздух трясущимися губами, неловко мотнула головой. Мне ее стало жалко, и это было настолько не по делу, что я повернулся к ней спиной и быстро пошел прочь.

В этот день мне определенно не везло. Позади послышались голоса, и я оглянулся. Не следовало этого делать.

Те два придурка уже добрались до Полины. Один перед ней опустился на корточки и, втолковывая что-то, шарил у нее в трусах, а второй уселся рядом с ней на скамейку и тискал ее грудь. Он первый заметил мое приближение и поднялся мне навстречу:

— Ты, мужик, иди. Ты ее киданул? Киданул. Значит, лялька ничья. Сваливай по-хорошему. — Поняв, что я к мирным переговорам не склонен, он изобразил нечто вроде стойки дзюдо, выставив вперед грязные руки с утолщающимися к концу пальцами и гипертрофированными плоскими ногтями.

Автомеханик, подумал я, хотя мог быть и станочник. Рисковать не хотелось, я сделал обманное движение вперед, с немедленным уклонением, и он попытался ударить меня ногой в лодыжку. Квалификация его стала ясна — стиль «подворотня», и я, уже без опаски, рубанул его по запястью ребром ладони. Его правая рука повисла, а я, поймав направленную мне в лицо левую, круто заломил ее за спину, не считаясь с комфортом его суставов и сухожилий, и защемил ему нос, чтобы не орал и поменьше дергался. Его приятель тем временем выпростал свои, такие же грязные, лапы из трусов Полины, но я не дал ему встать, успев въехать носком башмака в его печень. Он отвалился на спину, однако продолжал шевелиться, — видать, я маленько промазал. Он тут же полез в карман, и я, не желая ждать, что он оттуда достанет, уронил на него первого парня и несколько раз ткнул его мордой в физиономию лежащего, пока оба не перестали трепыхаться. Картинка для милиции осталась чистая — два алкоголика подрались, потом помирились и легли отдыхать в братских объятиях.

Полина отнеслась к происшедшему с полным безразличием, равно как до того — к действиям лапавших ее придурков.

— Тебе здесь нельзя оставаться, пошли. — Я резко поднял ее за плечи и повел к воротам.

Она на ногах держалась, но идти сама не могла или не хотела. Да, сегодня мне не везло.

23. ПРОКОПИЙ

Задача сынов человеческих — восстановление жизни, а не одно устранение смерти.

Николай Федоров

Мы опять оказались на набережной, и я думал только об одном: нужно как можно скорее увезти Полину отсюда, куда-нибудь, где ей стало бы легче. Мне почему-то казалось, нужен свежий воздух и много растений, не замызганных и унылых, как здесь, а здоровых И радостных. Машин было мало, и я поднимал руку перед каждой, не разглядывая, сидят ли внутри пассажиры.

Я поддерживал ее за талию, она же почти висела на мне, вцепившись обеими руками в плечо и рукав. Ей не хватало воздуха, она глотала его раскрытым ртом, при каждом вдохе прикрывая глаза ресницами. Отдышавшись настолько, что могла говорить, она произнесла шепотом:

— Дурачок. — Ее голос звучал грустно и ласково.

Наконец притормозил «Жигуленок», и мы устроились на заднем сиденье. Я подложил под ее спину руку, и она благодарно кивнула — ей так было легче дышать.

— В Ботанический сад, — сказал я шоферу, подчинившись неожиданному наитию, и мой разум тотчас одобрил это решение. Я недавно для них разыскивал украденную коллекцию кактусов, и там у меня не спрашивали, куда и зачем иду.

Под влиянием ветра, бьющего из окошка, или, может быть, восстановившегося внутреннего контакта со мной она быстро приходила в себя. Взяв мою свободную руку в свои, уже теплые, ладони, она прижала ее к груди, а потом, подняв к подбородку, стала тереться губами о подушечки пальцев.

— Ты теперь понял, кто я такая на самом деле? Я — твое порождение, твой фантом. Я могу независимо мыслить, спорить с тобой, поступать вопреки твоей воле, но существовать могу только в симбиозе с тобой, как твое биологическое продолжение… при насильственном отрыве, ты мог это видеть, начинаю гибнуть.

Эта длинная тирада ее утомила, она была еще очень слаба, но, дав себе лишь минутную передышку, торопливо заговорила снова:

— Время идет, а моя биологическая зависимость от тебя не затухает. Это противоречит теории Виктора и будет для него ударом. В предыдущих случаях доноры отторгались быстро и практически безболезненно, а с тобой все иначе.

Я понял, она спешит из страха упустить мое теперешнее состояние, единственное, ее устраивающее. Мне хотелось ее успокоить, но какие, собственно, я мог дать гарантии?

— Не торопись, я не потеряюсь. Не будем хитрить друг с другом, и я останусь таким, как сейчас. Наверное, у меня это — что-то вроде приступов аллергии… психической аллергии. Я считал это всего лишь особенностью, но впервые осознаю как болезнь.

— Интересная мысль… Значит, ты полагаешь, большинство людей представляют собой неприглядное зрелище в силу того, что страдают… психической аллергией на агрессивность окружающего мира?.. Постой-ка, что тебя развеселило?

— Твоя наклонность к аналитическому мышлению — она берет верх над всеми остальными инстинктами, включая инстинкт самосохранения.

— Грешно попрекать нищего лохмотьями и калеку — костылями. — Она слабо улыбнулась. — Ведь это, вообще говоря, грустно.

— А в сути ты сформулировала мою мысль очень точно. То, что считается для современного человека усредненной психической нормой, на самом деле есть состояние аллергическое, даже шоковое. С позиций этого состояния общество, в том числе психиатры, не понимая, что лечиться нужно им самим, квалифицируют нормальных людей как больных, и наиболее распространенный диагноз — вялотекущая шизофрения. Вспомни нашего общего знакомого, увы… ушедшего. Он был совершенно нормален.

Наш разговор прервался: мы добрались до Ботанического сада. Пока я расплачивался с водителем и помогал Полине выбраться из машины, она пребывала в задумчивости или, может быть, в удивлении, недоуменно хмурилась и покачивала головой.

— Твои мысли странны и крамольны, и я не знаю, что было бы, если бы вдруг психиатрия приняла их как руководство к действию. Но интереснее всего, что когда-то один великий психиатр высказывался очень похоже. Когда я его читала, то сочла это просто забавной игрой ума, парадоксом гения… А теперь, пожалуй, я готова об этом снова подумать. — Она прекратила свои рассуждения и, тяжело опираясь на мою руку, полностью сосредоточилась на процессе ходьбы, которая все еще давалась ей с некоторым трудом.

Сад был безлюден. Встретив у главной оранжереи двух знакомых девиц и обменявшись с ними незначащими любезными фразами, я увел Полину в пустынную глубь территории. Мы расположились в тени пышной дальневосточной флоры, с видом на альпийскую горку, усевшись прямо на траве — в нарушение правил, писанных не для спецслужбы.

— Удачно придумано, — прислонившись ко мне спиной, Полина сосредоточенно жевала травинку, — именно то, что нужно.

Я молча разглядывал мясистых уродцев, облепивших камни альпийской горки, решив не задавать ей вопросов и дождаться, когда она начнет разговор сама, в наиболее удобном для нее ключе.

— Ты уже, наверное, понял: мне нужно тебе рассказать о многом, но я не могла разговаривать с ТЕМ тобой, с тем, кем ты был в начале прогулки. Как давно это было, надо же… Я ведь сознательно пошла на это, но не думала, что придется так туго.

Она помолчала с минуту, выпрямилась и, отстранившись от меня, села так, чтобы видеть мое лицо.

— Тебя интересует в первую очередь, какое место занимаю я между тобой и людьми, которые, скажем так, кажутся тебе странными. Ответ не очень-то прост, не ясен вполне мне самой, и начинать надо не с меня, а с них. — Беспокойно заглянув мне в лицо, она взяла меня за руку. — Но могу сказать заранее: никакие сознательные действия с моей стороны во вред тебе невозможны. Даже если окажусь перед выбором. — Она умолкла, ожидая моей реакции. Я кивнул и тихонько сжал ее пальцы.

— То, что ты сейчас услышишь, предназначено, как говорится, для служебного пользования. Надеюсь, ты достаточно опытен, чтобы не проболтаться, если даже тебя будут провоцировать. Так будет спокойней для нас с тобой, а возможно, и безопасней. Они умеют охранять свои секреты. — Она опять сделала паузу.

— Ты о чем? Ведь я — профессионал. — Я улыбнулся и положил ее руку себе на колено, чтобы она чувствовала себя увереннее.

— Прежде всего, у тебя превратное представление об этих людях, и я догадываюсь почему. Они не враги ни тебе, ни мне, ни даже нам с тобой вместе, если такова будет наша воля — быть вместе вопреки их рекомендациям.

— Я тебе верю, но не могу пренебречь и собственными ощущениями. Может быть, они и вправду нам не враги, но все равно от них исходит определенная угроза. Я чувствую в них нечто чуждое и опасное, инопородность какую-то, что ли.

— Чутье тебя не подводит: ты сам не представляешь, насколько близок к истине. Но об этом, если позволишь, — после. А сейчас заметь, что отчасти в тебе говорит ксенофобия. Поверь, они бескорыстны и преследуют самые благородные цели.

— Некая супермедицина и продление жизни?

— Нет, их цели более радикальны.

— Ты имеешь в виду… гм, такие слова как-то трудно произносить… достижение физического бессмертия?

— Еще радикальнее.

— Мы не рискуем выйти за пределы разумного? Мое воображение бастует.

— И правильно делает. Речь идет о воскрешении умерших.

— Э… это как? Каких умерших?

— Всех. Понимаешь — ВСЕХ умерших, всех наших предков… постой, постой… это же вполне серьезно!

24. КРОКОДИЛ

Для науки, развившейся в торгово-промышленном организме, для науки разложения и умерщвления, такая задача недостижима.

Николай Федоров

В том-то и было паскудство, что она говорила серьезно.

— Не желаю я этого слушать. Мне хочется бежать без оглядки и от тебя, и от всей вашей компании. Ничего хорошего от вас я не жду.

— Постой, не надо так, — она испуганно теребила мою руку, — по крайней мере выслушай меня. Пожалуйста!

Она так суетилась, что мне ее стало жалко. Зря я, наверное, ей нагрубил… В конце концов, пусть говорит, подумаешь…

— Извини, я не хотел тебя пугать. — Я обнял ее за плечи и дождался, пока она не перестанет дрожать. — Мне твои слова показались жуткой бредятиной, оттого я так резко и среагировал. Извини. Ты рассказывай, а я буду слушать.

— Это ты извини: я была уверена, что ты с этой идеей знаком — ей ведь около ста лет. Мне и в голову не пришло, что ты слышишь о ней впервые. Я обязана была об этом подумать… и спасибо, что готов меня выслушать.

25. ПРОКОПИЙ

Воскрешение есть естественное требование человеческой природы, и оно исполнялось, насколько человек был сыном человеческим, и не исполнялось, поскольку в человеке оставалось животное.

Николай Федоров

Она благодарила за то, что я перестал хамить, заставляя меня испытывать неловкость.

— Идея всеобщего воскрешения предков, в качестве сверхзадачи человечества, вовсе не так абсурдна, как кажется на первый взгляд. Эта мысль возникла почти сто лет назад, и она до сих пор остается самой смелой философской идеей двадцатого века.

По-видимому, на моей физиономии отразилось некоторое недоумение, потому что она сделала паузу, оглядев меня как бы с сомнением.

— Достаточно сказать, что космические полеты были прямым следствием этой идеи… Но если сто лет назад это был всего лишь отчаянно смелый взлет философской мысли, то теперь наука готова к тому, чтобы принять его как руководство к действию. Вот чем занята наша лаборатория, и не только наша — имеются и другие. Это и есть общее дело. Мы находимся в обычной академической структуре, но Академия финансирует нас примерно на десять процентов и вполне удовлетворена нашими, так сказать, общенаучными достижениями, а основная деятельность вне их поля зрения. Кто же нас фактически содержит, конкретно не знаю, мне этого знать не полагается, да, собственно, и неинтересно, но можешь и сам догадаться: люди, увлеченные идеей общего дела, или, чего греха таить, соблазненные надеждой на личное бессмертие, или по крайней мере на существенно удлиненную жизнь… Я понимаю, что тебя настораживает: их странные манеры, и внешний вид, и заговорщическая атмосфера, что-то вроде тайного общества. Но они не могут иначе, мы располагаем уникальными открытиями, которые не должны попасть в плохие руки… Пойми главное: их цели — благородные и гуманные, они бескорыстно преданы своему делу.

— Вот, вот, именно это и беспокоит: мне кажется, от них припахивает фанатизмом. А от фанатиков я всегда жду неприятностей.

— Здесь ты попал в точку, — она невесело усмехнулась, — ты, наверное, хороший сыщик. Меня беспокоит то же самое: в них действительно есть фанатизм. Причем они не всегда были такими, это результат сеансов.

— Этой самой… рекомбинации?

— Рекомбинации тоже, но в первую очередь — сеансов посвящения.

— Кстати, о посвящении — это еще что за штука? Когда вы вчера толковали о моем посвящении, мне стало не по себе. И хотя я считал, что ты заодно с ними, все равно был тебе благодарен за избавление от этих сеансов. Но все же — в чем тут дело и почему ты была против моего посвящения?

— В концепцию общего дела входит отказ от полового размножения, ибо оно ведет к бессмысленному расширению человеческой популяции, по сути — к дурной бесконечности. Концепция также предусматривает недопустимость любого насилия, а стремление к размножению, как тебе известно, — один из самых действенных стимулов поведения. Поэтому сеансы не подавляют инстинкт размножения, а переориентируют его с деторождения на воскрешение предков. В каждом отдельном случае подготавливается специальная гипнограмма, суммирующая все известное о конкретном предке, и после сеанса посвященный постепенно создает в себе, можно сказать вынашивает, полнообъемный образ, подлежащий реставрации. Я не случайно употребила слово «вынашивает» — состояние посвященного психологически подобно беременности, и процесс этот, надо думать не случайно, идет девять месяцев. Полное воскрешение требует одного или нескольких сеансов реставрации, разумеется под гипнофоном. Поскольку, как ты помнишь, во сне человек владеет более чем одной координатой времени, для него рождение и смерть становятся понятиями полностью равноценными. Более того, посвященный, готовящийся к сеансам реставрации, по отношению к обычному деторождению испытывает страх, идентичный страху смерти.

— Ты говоришь об этих… скажем так… странных вещах очень спокойно, а меня от них жуть берет. И что значит степень посвящения?

— Это глубина инстинкта восстановления, количество поколений умерших, на которое он распространяется.

— Если я тебя верно понял, посвященный превращается в существо бесполое?

— Вывод, пожалуй, чересчур примитивный, — она чуть заметно улыбнулась, — ведь беременную женщину даже к концу срока не назовешь бесполой, но тяга к половым сношениям, если ты это имеешь в виду, исчезает. В какой-то мере ты прав.

— Но полагаю, ты возражала против моего посвящения не потому, что боялась лишиться постельного партнера?

— А если ты меня недооцениваешь? — Она засмеялась вслух. — Просто я знала, что по своей воле ты бы на это не согласился, и посвящение в данном случае было бы скрытой формой насилия. Порфирий поддержал меня из тех же соображений. Но дело не только в этом. Последнее время меня смущают с точки зрения общего дела крамольные мысли. Ведь я, в отличие от тебя, видела не троих посвященных, а больше. Они действительно отличаются от обычных людей, но в чем-то схожи между собой. Их не назовешь бесполыми, но их пол — не мужской и не женский, а какой-то иной, третий пол. И меня преследует неприятная и навязчивая мысль — я ее до сих пор никому не высказывала, — что они, имея в виду реставрацию ушедших поколений, на самом деле создают новую расу. Мне не хотелось, чтобы ты стал одним из ее представителей.

— Да, я не хотел бы выглядеть как они. Но почему же при таких прекрасных идеях у них такой непрезентабельный вид? А Мафусаил, мне показалось, вообще похож на гомика, я хотел сказать, на гомосексуалиста.

— Ты затронул больной вопрос, — она коротко засмеялась и одновременно нахмурилась, — он их тоже беспокоит, так как ставит под сомнение абсолютную благотворность процедуры рекомбинации. Это связано с недостатком материала для гипнограмм, то есть на первый взгляд с вопросом непринципиальным и чисто практическим, но оказалось, мы тут сталкиваемся с проблемой фундаментальной.

Она умолкла, и я не торопил ее, не сомневаясь, что сейчас последуют необходимые пояснения.

— Видишь ли, для реставрации фактуры женского тела, — она оглядела себя как бы удивленно, — исходного материала, то есть первичных, сырьевых гипнограмм, более чем достаточно, хотя в окончательной… извини, продукции, — она снова осмотрела себя, на этот раз оценивающим взглядом, — многовато эротики. Мои учителя расценивают это качество как брак, ибо концепция общего дела предусматривает постепенное отмирание эротики вообще, но тем не менее материала хватает. А как только заходит речь о восстановлении мужской фактуры, мы тотчас сталкиваемся с резкой нехваткой сырья. Его надо искать, естественно, в гипнограммах респондентов-женщин, но в них полнофактурных образов встречается мало, за исключением гениталий, которые имеются в достаточном количестве. И дело не только в количестве — женские сны как творящее начало оказались недостаточно действенными, можно сказать неполноценными. Это не укладывалось в Концепцию, и ее пришлось несколько модифицировать в духе философии Инь-Ян… Извини, я заговорилась… Речь идет о китайской философии, признающей мужское начало — творческим, а женское — разрушительным… Да, так вот, именно поэтому лично моя роль во всех их делах ограничена. Я не вхожу в число посвященых, и, вообще, — среди женщин посвященных нет. Отторжение женщин от Общего дела противоречит его духу и основательно портит настроение всей нашей команде, но они надеются в будущем разрешить это противоречие. А чисто практически недостаток материала затрудняет сеансы рекомбинации для мужчин, иногда результаты сеансов бывают совершенно неудовлетворительны, и, собственно, из-за этого они не решаются начать программу реставрации, то есть воскрешения, хотя все к ней готово. Они пока ограничиваются сеансами рекомбинации, стараясь накопить достаточный банк фактурного материала. При этом в число исходных гипнограмм попали мужские образы из снов респондентов-мужчин, и часть из них оказалась с гомосексуальным уклоном. Так что насчет Мафусаила ты угадал верно… — сделав паузу, она посматривала на меня несколько настороженно, опасаясь, как видно, неадекватной реакции с моей стороны, — я, наверное, наговорила достаточно… как будто ничего существенного не упустила… Если ты еще в состоянии что-то воспринимать, лучше задавай сам вопросы. — Она приняла более свободную позу, расположившись на траве полулежа, и стала жевать травинку.

— Я озадачен — не то слово… Значит, за сто лет красивое безумие превратилось в программу, не просто научную, и даже не социальную, а прямо-таки в какую-то глобальную.

— Ты жестковат, однако.

— Но ведь сказано: по плодам узнаете их. А плоды пока, извини…

— Ни одна великая идея не входила в жизнь гладко. В каждом деле есть замысел и механизм воплощения. Здесь замысел величайший, а воплощают люди. Нам свойственно ошибаться, но мы осознаем себя исключительно как инструменты высшего разума.

— И все-таки ты же понимаешь — грехи механизма воплощения могут погубить любой замысел.

— Конечно понимаю. Конечно, все понимают. Конечно, риск огромен и дерзость беспримерна. И тем не менее мы в этом деле — инструменты высшего разума.

— Хорошо, а теперь вопрос, который в данной ситуации может задать только сыщик: вы собираетесь восстанавливать всех покойных без исключения? В том числе уродов, дегенератов и преступников? И Сталина, и Гитлера тоже?

— Да, в смысле их возрождения как человеческих единиц. И нет — в том смысле, что они не только не вернутся к своей прошлой деятельности, но и, помня о ней, будут стремиться к изживанию этого наследия. Воскрешение — не бездумный механический процесс, каждый реставратор несет моральную ответственность за того, кого вынашивает. Я ведь уже говорила, что состояние реставратора во многом идентично беременности.

— Тогда кого же вы восстанавливаете? Будут ли это реально существовавшие люди или продукт творчества реставраторов, некая их фантазия на тему усопшего?

— Ты сегодня весьма ехиден… Когда речь идет об обычной беременности, кому в голову приходят такие вопросы? У ребенка есть генетический код, на который накладывается внутриутробное воспитание. И здесь тоже — вот это как раз проверено — воскрешаемый получает свой прежний генетический код, а роль реставратора — заранее блокировать, создать иммунитет к заложенным в коде опасностям, предостеречь от наиболее вероятных ошибок… Ты все еще не понял грандиозность замысла: людям дается уникальная возможность усовершенствования, возможность, расценивая прожитую жизнь как черновик, переписать ее начисто.

— То есть вы хотите переписать историю вспять? Повернуть время вспять — возможно ли это?

— Насчет времени вспять — вполне возможно, мы уже говорили об этом. Его не нужно и поворачивать, оно и так имеет обратное направление. А вот повернуть историческое время вспять — не нужно и невозможно: это будет принципиально иная история человечества, очищенная от скверны, чистовая страница истории.

— Значит, механизм эволюции будет отключен? Это не означает остановки развития?

— Во-первых, при нынешнем состоянии медицины и обилии химикатов в пище, воде и воздухе, механизм эволюции не только отключен, но хуже того, зловредно искажен. Во-вторых, чисто природную, зоологическую эволюцию уже пора прекратить. Ну а в-третьих, вместо стихийной, неуправляемой эволюции возникнет другая — как предполагает Концепция, направленная на усиление инстинктов восстановления предков и очищения жизни человечества.

— Ты хочешь сказать, процесс воскрешения поколений будет неограниченно расширяться? Когда-нибудь очередь дойдет до кроманьонцев и неандертальцев, а потом и до обезьяны? Где-то же надо будет остановиться!

— Ты неподражаем! — Она рассмеялась, как мне показалось, неподдельно весело. — Вопрос об обезьяне, если она вообще имеет к нам отношение, — чисто схоластический, ибо пока бесконечно далек от реальности. Но принципиальный ответ существует: остановиться надо на тех поколениях, где в земную глину, в животное, был поселен Высший разум. Пойми, если Общее дело осуществится, это будет путь к Творцу, к Богу, к Абсолюту — называй как хочешь… и к объединению с другими расами Вселенной.

— Хорошо… возможно, все так и есть… если это реально… А теперь самое главное: им удалось воскресить хотя бы одного человека?

Этот вполне естественный и достаточно невинный вопрос привел ее в смущение.

— Как ни странно, я не знаю.

— Ты — и не знаешь?!

— Ничего удивительного. Они пришли к выводу, что женская сущность изначально неравноценна мужской и женщина не может находиться на высших уровнях Общего дела. Они теперь считают, что не случайно во всех религиях женщины к высшим степеням посвящения не допускались. В Святая Святых мне входа нет, и, может быть, это даже к лучшему… Могу только догадываться, судя по их поведению и возросшей уверенности, что акт воскрешения или акты, и притом успешные, состоялись. Но если это так, то речь может идти только о единицах, с соблюдением сугубой секретности. К масштабным, массовым действиям они еще не готовы. Нужны не только чисто научные, контрольные опыты, но и организационная подготовка — хотя бы законодательная. Это преодолимо, у нас в парламенте есть сторонники. Они считают, сейчас самое удачное время: из всех стран мира Россия — единственная, которая может решиться на такой эксперимент.

Как знать, возможно, они и правы… возможно, все верно рассчитали. Если эксперимент — значит, обязательно Россия. Только этот эксперимент может оказаться пострашнее всех предыдущих… Я почувствовал, что не в силах больше задавать вопросы.

— Знаешь, с меня, наверное, на сегодня хватит. Этот разговор — для меня большая нервная нагрузка. Я ошеломлен, и все это в любом случае грандиозно. Действительно, самая смелая идея века… Но, как сыщик, должен добавить: грандиозные замыслы чреваты грандиозными крушениями.

— Верно, но мы считаем, что это не наш человеческий замысел, а опосредованный через нас замысел Высшего разума, — она улыбнулась, по-видимому желая смягчить упорное стремление оставить за собой последнее слово, — сиречь Божественный.

Поняв, что любая моя реплика послужит поводом для продолжения разговора, я тоже улыбнулся и молча кивнул.

26. ДОКТОР

Смертность сделалась всеобщим органическим пороком, уродством, которое мы уже не замечаем и не считаем ни за порок, ни за уродство.

Николай Федоров

Перипетии этого дня, и особенно наш разговор, дались Полине нелегко: должно быть, она воспринимала его как некоторое предательство по отношению к своему злополучному Общему делу. К вечеру она была еле жива и, отправившись в постель очень рано, успела, пока я плескался под душем, уснуть тяжелым, воистину мертвым сном.

Наутро, когда я, отлично выспавшись, готовил себе завтрак, она все еще продолжала спать, сохраняя полную неподвижность. Получалось, что если в первые сутки после рекомбинации она была совершенно неуязвимой, подлинной суперменшей, то теперь за это приходилось расплачиваться повышенной возбудимостью и болезненными, по-видимому даже опасными, физиологическими реакциями на психологические Проблемы, и, как это скажется на ней впоследствии, оставалось только гадать. Так что об абсолютной благотворности сеансов рекомбинации не могло быть речи, а думать следовало лишь о соотношении благотворности и вреда.

Впрочем, у меня и без этого было о чем подумать. Я пытался трезво осмыслить полученную вчера информацию, и пока без большого успеха. Мысли вертелись вокруг двух полюсов. Здравый смысл подсказывал, хотя и несколько туповато, простейшую версию: компания талантливых ученых, сбрендившая на идеях безумного философа и собственной вздорной мечте избежать естественной смерти, нашла способ изменять людей физически и психически, превращая их в монстров, и занята болтовней о бессмертии и всеобщем воскрешении, а на самом деле все это сплошная чушь и коллективный бред и серьезных сил на их стороне нет.

Что же, сформулировано неплохо. Естественно, все так и есть. Отсюда простой практический вывод: ноги в руки — и до свидания.

Подожди, Крокодил, не высовывайся: все равно решать буду я, ибо я владею Пальцем. И давай-ка без спешки. У них тоже есть руки, и они могут оказаться достаточно длинными.

А на другом полюсе все это выглядело иначе. Полина точно не сумасшедшая и не дура, голова у нее превосходно работает, и она не врет, говорит то, что думает. Стало быть, хотя разговоры о воскрешении и похожи на абракадабру, его надо признать реальным, равно как и существование скрытого для посторонних глаз, но хорошо организованного мира, круга сторонников, обладающих властью и средствами. И тогда есть смысл, и даже необходимость сотрудничать с ними.

Да как же возможно сомневаться в этом? Их достижения говорят сами за себя, просто граничат с чудесами. И научный уровень очень высок — на пустом месте такого не бывает. А какая у них аппаратура, и устройство помещений — ведь это тоже не зря.

Помолчал бы, Прокопий. Что ты смыслишь в научном уровне и как можешь судить об их достижениях? Тебе показывают фокусы, а ты и рот разинул. Что касается аппаратуры, то именно это и настораживает: настоящая наука редко делается в выставочных комплексах. Шарлатанство нынче бывает очень и очень высококлассное. А у них все прямо-таки витринное, каждая мелочь — с иголочки… Нет уж, скорее я соглашусь с Крокодилом… Впрочем, там тоже крайности. Истина где-то посредине.

Я пошел взглянуть на Полину — она по-прежнему пребывала в глубоком, обморочном сне. Черт бы побрал все эти сеансы…

Вернувшись на кухню, я, занялся варкой кофе. Какая там истина посредине… или да, или нет, или может быть… Я не Крокодил и не Прокопий, истина в другом: у меня свой, третий полюс. И он очень простой: я не хочу отказываться от Полины. Иначе я тотчас согласился бы с Крокодилом и дал от них деру. Но я не хотел с ней расставаться, и мне было наплевать, врут ли эти сумасшедшие, дурачатся или всерьез собираются оживлять трупы.

Вот тогда-то у меня и возникла идея, вполне сродни бредовому положению, в которое я попал. Я не воспринял ее всерьез, просто среди вереницы мыслей промелькнула хулиганская мыслишка, и, додумай я ее тогда до конца, безусловно счел бы безумной, — и все-таки именно в то летнее утро, когда Полина, несмотря на жару, спала тревожившим меня летаргическим сном, а я обжигался на кухне крепчайшим кофе, мне впервые пришло в голову, чтобы отобрать ее у них, развались всю их лавочку. Но тогда я не понял, что в глубине души уже принял далеко идущее решение.

Я решил заняться предложенной мне работой. В сыскной конторе, где я числился в отпуске, не следовало светиться еще недели три, и, соответственно, на помощников пока я не мог рассчитывать. Это давало возможность придуриваться перед Порфирием, будто я не спеша вживаюсь в новую для меня ситуацию, на самом же деле использовать резерв времени с максимальной интенсивностью. Еще из спортивной юности я вынес принцип: если вдруг удалось отыграть секунду-другую, нужно не расслабляться, а увеличивать скорость, ибо противник этого не ожидает. Впрочем, скорость скоростью, а все равно для начала надо было выучить уроки, то есть посидеть за компьютером в подвальном каземате лаборатории.

27. КРОКОДИЛ

Все вещество есть прах предков.

Николай Федоров

Три дня просидел я за компьютером в отведенной я мне бетонной келье, изучая контору «Извращенное действие». Можно было бы уложиться и в один день, но я намеренно проявил медлительность, считая маску педантичного тугодумия оптимальной для моей нынешней роли. Кроме того, следовало примелькаться в Институте. На меня вроде бы никто не обращал внимания, все, кого я встречал, были заняты своими делами, но я не сомневался — каждый мой шаг, каждая мелочь поведения наверняка внимательно отслеживаются.

Сведения об «Извращенном действии» имелись в большом количестве, но все они были двухлетней давности и содержали в основном чисто административную информацию. Этих данных для моих целей было явно недостаточно, и пришлось обращаться за консультациями, причем Порфирий на любой вопрос отвечал односложно и непонятно, а Крот сразу же начинал вдохновенно врать, так что главными информаторами для меня оказались Мафусаил и Полина, каковую мне вменялось в обязанность именовать Агриппиной.

Как я и предполагал, лаборатория, которую Щепинскому удалось поднять до статуса самостоятельного Института, была первоначально детищем Крота и предназначалась не столько для научных изысканий, сколько для практических целей, а именно для серийных сеансов рекомбинации, то есть, надо думать, Крот ее проектировал как первую клинику, по их терминологии, для «реставрации ушедших поколений». Но до поры до времени они занимались исследованиями, а два года назад неожиданно и решительно заявили о своей независимости, начихав на Крота и на Общее дело, и переключились на коммерческую деятельность. Относительно характера их бизнеса были случайные и ненадежные свидетельства, но, по-видимому, речь шла об омоложении состоятельных пожилых людей с помощью рекомбинации и о контрактных исследовательских работах. Вот тогда-то в системе Общего дела и появилось ведомство Порфирия-Фантомаса, которое попыталось «наставить их на путь разума», или, проще говоря, наехать на них. Однако Порфирий тотчас получил по рукам от Федеральной службы безопасности, откуда следовало, что она была в числе заказчиков «Извращенного действия».

Все это, разумеется, мне было и полезно, и нужно знать, но в первую очередь требовалась информация о криминальных аспектах их деятельности, а также об «узких местах» рекомбинационных технологий. Интерес к узким местам у меня был двойной — ведь они одновременно являлись и уязвимыми точками Кротовой команды, и я маскировал свою повышенную любознательность в этом вопросе агрессивной сосредоточенностью на проблеме «Извращенного действия».

Что же касалось криминальных сторон их науки, то здесь не могли помочь никакие консультанты, это была уже исключительно моя забота, и именно в поисках криминальных запахов мне сейчас предстояло сунуть нос в их творческую кухню. Один из каналов напрашивался сам собой: Кобыла. В каком-то смысле я мог ее считать своим человеком, но начинать с нее не хотелось, вводить ее в игру следовало осторожно, и, вообще, в серьезных партиях — а сейчас по этому поводу сомнений быть не могло — я любил первые ходы делать на периферии. Пожалуй, подходящей наколкой был Игнатий Маркович, врач из психушки: отличный дебютный ход. В моем распоряжении была фотография, где он по-приятельски беседовал с главным предателем Общего дела — начальником «Извращенного действия» Андреем Войцеховичем Щепинским.

Поскольку какое-то время мне предстояло обходиться без помощников, я рассудил, что с Игнатием управлюсь в одиночку. Проведя почти год в больнице, где он надзирал за мной, я поневоле в свою очередь наблюдал за ним. Он был человеком трусливым и рыхлым, и ожидать от него крутого сопротивления не приходилось.

Для начала я позвонил медсестре из психушки, рыжей Вальке, и напросился к ней в гости. Она нисколько не удивилась и охотно продиктовала свой адрес, причем оказалось, не забыла наш разговор в день моей выписки и называла меня «доктором». Насколько я помнил, она была не прочь выпить, и прихватил с собой бутылку водки, а также, как знак признания ее женской сущности, коробку конфет.

Пить водку она отказалась, потому что как раз успела забеременеть от врача-практиканта и, не видя перспектив выйти замуж, решила рожать в одиночку. Пока я прикидывал, как организовать задушевную беседу без алкоголя, она, истолковав мой озабоченный вид по-своему, поставила передо мной рюмку и закуски, а себе налила пива и пояснила, что если я пришел за ней поухаживать, так она не против, поскольку никому ничего не должна. Насчет поухаживать, оно само собой, сказал я, но сперва надо поговорить.

— Я так и подумала, — она удовлетворенно кивнула и беззвучно засмеялась, — никакой ты не Доктор, а как был, так и есть Сыщик.

— Истинная правда, — подтвердил я, — но ты уж сделай одолжение, называй меня по-прежнему Доктором.

— А мне что… мне не жалко, я сговорчивая. — Заложив руки за голову, она бесцеремонно потянулась, так что ее полные веснушчатые груди почти целиком вылезли из блузки.

Расстались мы с ней на том, что она взялась незаметно провести меня в психушку через двое суток, когда должны были совпасть ночные дежурства ее самой и Игнатия Марковича.

В назначенный вечер, изображая прогуливающуюся парочку, мы с ней прошествовали по набережной Пряжки к задним воротам лечебницы, отведенным, вообще говоря, только для больничных автомобилей, но Рыжая пользовалась этим входом наравне с машинами, что избавляло ее от крюка к проходной на Мойке и экономило по пути на работу несколько минут.

Постучавшись в крохотное окошко в кирпичной стене, она промурлыкала:

— Это я, Петруша, — и железные створки ворот стали медленно разъезжаться в стороны.

Я прошмыгнул в образовавшуюся щель к середине двора и под тополями, где уже сгущалась темнота, стал поджидать Рыжую, которая задержалась на минуту полюбезничать с Петрушей, ибо ничто в этом мире не дается даром. От нечего делать я разглядывал статую Доктора — в полумраке он выглядел еще более надутым и важным, чем при свете, и, соответственно, более нелепым. А медведя перед ним я только сейчас разглядел как следует: он ведь на самом-то деле не на свой чердак жалуется, а, наоборот, Доктору показывает — у тебя, мол, дружок, крыша протекает. Зато Крокодил, то есть как бы я, смотрелся отлично. Даром что сооружен из бревна, зато со страхом и почтением. Зубы нарисованы огромные, какие настоящим рептилиям и не снились, а концы загнуты внутрь, чтобы уж если схватил добычу, то намертво. Но главное, и глаза, и зубы в темноте слабо светились, — видно, какой-то шутник дал психам для их художеств фосфорную радиоактивную краску, все равно им терять уже нечего.

Рыжая провела меня сначала в какую-то тесную кладовую, а затем, приняв дежурство, — в свою каморку, где, в нарушение должностных предписаний, по ночам спала. Потом она пошла на разведку и, вернувшись, доложила, что все спокойно, медсестры по отделениям спят, не спит только Игнатий, книжку читает.

— Ты ведь мужик серьезный, — добавила она, — так что, думаю, не наделаешь шума.

— Шума не будет, — успокоил я ее, — и вообще, что бы ни случилось, я тебя не подставлю.

— Я знаю, — кивнула она рассудительно, — если бы сомневалась, не стала бы связываться.

На всякий случай я прихватил с собой пушку, но начинать с силовых приемов не собирался. К кабинету, где находился Игнатий, я направился обычной походкой, не стараясь приглушать шаги, чтобы он не насторожился, и вошел к нему по-хозяйски, без стука. Его реакция в первый момент показалась мне странной: ни испуга, ни возмущения, а только раздражение. Увидев меня, он скорчил такую мину, будто у него понос и он не знает, где уборная. Видимо, раздражение было вообще его основной эмоцией.

Я выдержал внушительную паузу, давая ему время опознать или не опознать своего бывшего пациента, — как я и надеялся, ему не пришло в голову мысленно примерять на непрошеного гостя больничную пижаму, что избавило меня от необходимости быть грубым, а его — от шоковой терапии. Я позволил себе по этому поводу слегка усмехнуться, что раздражило его еще больше.

— Меня когда-нибудь оставят в покое? — Его голос звучал плаксиво, хотя и со скандальными нотками. — Мне же, в конце концов, обещали!

Последняя реплика вдохновила меня изменить запланированный сценарий.

— Меня прислали сюда именно для того, чтобы вас оставили в покое, — заверил я начальственно-поучительным тоном и без приглашения плюхнулся в кресло около его стола, — Щепинский последнее время ведет себя, скажем так, некорректно.

Он вздрогнул и настороженно заморгал, поглядывая то на меня, то на дверь кабинета, — должно быть, упоминание фамилии было вопиющим нарушением принятого у них этикета.

— Да, да, — продолжал я развязно, — в конце концов, он работает на нас, а не мы на него. И нам не нужны всякие сомнительные ситуации, да и вам тоже. Теперь времена не те, пусть привыкает работать аккуратно. Сколько раз за последний год вы ему… гм… оказывали содействие?

Вопрос привел его в панику, он заерзал в кресле и опять начал моргать, а затем обрел неподвижность, видимо пытаясь сосредоточиться и найти правильную линию поведения:

— Для чего вы это у меня спрашиваете? Вам же и так все известно.

— А вам, в свою очередь, известно, от кого нам «все известно». Не валяйте дурака, — оскалился я в улыбке и добавил служебным тоном: — Всякая информация подлежит проверке и перепроверке.

— Знаете что, — его снова одолело раздражение, — вы ведь с ними, а не со мной работаете? Вот у них обо всем и спрашивайте, а меня оставьте в покое.

Надо же, как осмелел, паразит… значит, пришла пора показать когти.

— Надеюсь, вы пошутили? Или у вас с головой плохо?

Словно специально для моего удобства, послышался далекий шум двигателя и приглушенный треск. Это был всего лишь выхлоп какого-нибудь грузовика на набережной Пряжки, но сейчас в качестве повода для наезда годилась любая мелочь.

— Что за шум? — спросил я строго и ленивым жестом вытащил из кармана пистолет.

— Н-не знаю. — Он скорчил виноватую рожу и округлившимися глазами уставился на мою пушку.

Вот дурак, подумал я, пистолета не видал, что ли… Тишина восстановилась, но пушку я не спрятал назад, а небрежно положил перед собой на стол и произнес допросным скучающим голосом:

— Продолжайте.

Он говорил медленно, уныло и очень скучно. О делах Щепинского он толком не знал ничего — тот его использовал исключительно как пешку. Они вместе учились в Первом медицинском, и чуть меньше двух лет назад Щепинский попросил его, по старой дружбе, принять в больницу пациента. Он согласился, и с тех пор Щепинский обращался к нему с аналогичными просьбами еще трижды. Вот и все, что ему известно.

— Он просил вас о каких-либо нарушениях или послаблениях в обычной процедуре приема?

— Нет, все было оформлено соответственно законам и существующей практике.

— В чем же тогда состояла ваша любезность по отношению к Щепинскому? Зачем ему понадобилось к вам обращаться?

— Ну, видите ли… ведь нужен был диагноз… и, вообще, больные кому-нибудь другому могли показаться странными… ему не хотелось, чтобы на них концентрировалось внимание.

— Кто-нибудь из этих пациентов еще в больнице?

Его глаза удивленно забегали из стороны в сторону.

— Нет. Они были… нежизнеспособны.

— Сколько времени они у вас существовали?

Его удивление и испуг усилились, и он стал похож на загнанную в угол раскормленную крысу.

— Я здесь ни при чем… от нескольких дней до нескольких недель.

— Щепинский расплачивался с вами деньгами или как-нибудь иначе?

Он поглядел на меня обиженно, как бы упрекая в бессмысленной жестокости:

— Деньгами. И поверьте, весьма скромными.

— Охотно верю. Теперь о внезапных сердечных приступах. Сколько их было?

— Два, — промямлил он плачущим голосом, — зачем вы спрашиваете? Ведь вы и так все знаете.

— Кто их организовывал?

— Он, то есть его люди. Я ни при чем.

— Вы везде ни при чем, — усмехнулся я, — но в больницу-то впускали их вы?

— Я.

— А что за эпизод с исчезновением трупа?

— Это совсем непонятная история. Неизвестно, кому он понадобился, но знаю, что не ему. Он, когда узнал, был очень рассержен.

— Ладно… а от всех этих людей, я имею в виду пациентов от Щепинского плюс… гм… инфарктников… какие-нибудь вещи остались?

— Не знаю, может быть, и остались. Если остались, то в камере хранения в приемном отделении, можно хоть сейчас посмотреть. Ключи у меня. — Сообразив, что это последний вопрос, он хлопотливо демонстрировал готовность услужить. А я гадал, связано ли его оживление просто с окончанием допроса — эффект обычный, или с тем, что ему удалось утаить что-то важное.

— Я хотел бы взглянуть на их вещи, — я поднялся и, задумчиво повертев пистолет, вроде как по рассеянности не сунул его в карман, а оставил в руке, — при условии, что это не будет сопряжено с риском ни для кого из ваших людей.

— Что вы, что вы! Какой риск, никакого риска, я, в конце концов, лично ручаюсь. — Его угодливость, казалось, сейчас не имела границ.

Значит, что-то затихарил все-таки, гнида…

Понятно, я его одного отпускать никуда не собирался, да он на это и не рассчитывал. В отличие от камеры хранения вещей существующих в больнице пациентов, защищенной солидным замком, невостребованные пожитки выбывших содержались в кладовке, запиравшейся чисто символически. Поэтому я удивился, что в полиэтиленовом мешке с биркой, обозначающей фамилию Философа, в полной неприкосновенности обнаружился новенький «Кодак», принесенный в прошлом году Кротом, — надо думать, загадочная смерть и исчезновение трупа Философа окружили его имущество неким зловещим защитным ореолом. Убедившись на всякий случай в отсутствии в фотоаппарате пленки, я оставил его на месте как символ моральной устойчивости больничного персонала. Кроме «Кодака» в мешке имелись: потрепанный кошелек с мелочью, расческа, зажигалка, помятая пачка сигарет, автобусные талоны, два французских ключа на проволочном кольце (от разных замков) и толстая, страниц в двести, тетрадь, сброшюрованная из машинописных листов. Вещи прочих интересовавших меня пациентов ничего примечательного не содержали.

Ключи и тетрадь Философа я прихватил с собой, небрежно буркнув:

— Это я забираю, — в ответ на что Игнатий суетливо закивал.

Я сопроводил его в обратном пути к кабинету, куда он с удовольствием юркнул, и на прощание посоветовал:

— Безопаснее всего для вас будет счесть мой визит приснившимся.

В знак согласия он церемонно поклонился, но при этом скроил самодовольную и даже надменную мину. Вот сволочь… что-то важное скрыл и теперь радуется, что обвел меня вокруг пальца… Точно такая же рожа у него была на консилиуме у главного врача, когда меня выписывали, — этакий вершитель судеб, от которого зависит, быть мне человеком или оставаться пациентом… сука, ведь даже лица не запомнил… Стоп… консилиум… консилиум… ага, это из досье «Извращенного действия»: у Щепинского есть что-то вроде экспериментальной клиники, и он любит устраивать консилиумы. И в науку поиграть, и ответственность меньше. Понятное дело, ему там нужны свои люди. То-то на снимке, со Щепинским, у Игнатия физиономия важная, как у хомяка, которого вдруг почему-то назначили академиком. Гм… вроде все концы сходятся… А я-то действительно уже собрался уходить, и теперь предстояло свою ошибку представить в виде иезуитского приема в допросе.

— Вы уверены, что не упустили ничего существенного из области ваших отношений со Щепинским? — спросил я задумчиво.

— Абсолютно уверен. — Он снисходительно улыбнулся.

— Может, покопаетесь все-таки в памяти? — настаивал я как бы просительно.

— Ну что вы, — его улыбка стала откровенно нахальной, — вы получили исчерпывающую информацию.

— Тогда почему же ты, падла, — прошипел я, быстро подойдя к нему и ткнув ему в нос пистолет, — молчишь о консилиумах? Или решил с нами поиграть в кошки-мышки?

Он сразу сгорбился, будто я ему взвалил на плечи рюкзак с кирпичами, но отвечал спокойно, с заранее обдуманной решимостью:

— Это служебная тайна. Об этом не могу ни слова.

Видно, его прилично там запугали, и без шоковой терапии не обойтись.

— От моей конторы служебные тайны бывают только у покойников. Не тяни время, мудак, не то заработаешь сердечный приступ.

— Он уже начался. Можно мне взять валидол?

— Обойдешься. Выкладывай все о консилиумах, а потом жри таблетки сколько влезет.

Он промолчал, скорбно поджав губы, но тяжело навалился на стол, и лицо его постепенно серело. Должно быть, ему и впрямь было плохо.

— Ладно, я передумал, бери свои колеса. Сегодня я добрый.

Открыв ящик стола, он нашел пробирку с валидолом, положил под язык таблетку и застыл, наблюдая за реакциями своего организма.

— Валидолом мне не отделаться. Нужна инъекция;

— Это твои проблемы. Не тяни время.

Валидол помог: он явно приходил в себя.

— А если я закричу? — спросил он тоскливо, глядя глазами бездомной собаки.

— Это будет последний крик в твоей жизни. И к тому же самый короткий, — объяснил я деловито, навинчивая глушитель на ствол пистолета.

Глушитель его убедил. На этот раз, похоже, он выложил все. Несколько раз Щепинский приглашал его в свою клинику на консилиумы, совершенно официальные, с протоколами, причем платил всем участникам по-царски. Обычно речь шла о диагнозах, иногда о методах лечения, и, в частности, больных переправляли в психушку именно по заключениям этих консилиумов) Особая подлость здесь была в том, что решения консилиумов, как и решения ученых советов, не могут оспариваться в судебном порядке. Были и другие консилиумы, где освидетельствованию подлежали какие-то важные, как он мерзко выразился, «высокозначительные» люди, причем фамилий пациентов он не знал — они всегда вписывались после подписания протоколов. Это надо было понимать так, что некие высокопоставленные пациенты, соглашаясь проходить у Щепинского процедуру рекомбинации или нечто подобное, не доверяли ему полностью и оговаривали, как им казалось, объективный контроль его действий.

— Когда был последний консилиум?

— Две недели назад.

— И о чем шла речь?

— Молодая женщина, очень красивая, наркоманка. Полная амнезия. Последствия передозировки наркотиков низкого качества.

Ах ты сволочь… это ведь о Полине…

— С чего вы взяли, что она наркоманка?

— Анализы крови, — пожал он плечами.

Значит, они ее еще и наркотиками накачали…

— Анализы крови, это несложно. Что с ней было на самом деле?

— Не знаю.

— А если подумать?

— Возможно, ее лечили, но безуспешно. — Он, как прилежный ученик за партой, положил руки перед собой на стол. — Он мне потом сказал, она ухитрилась сбежать, о чем мы составили специальный протокол и заявили в милицию.

Лечили… у них это называется «лечили»… Сама Полина ничего об этом не помнила, а Крот считал, что это была попытка адресного уничтожения информации в мозгу, но недоумевал, зачем им понадобилась именно Полина. Я знал, что ее подставила Кобыла — то ли из мести за пренебрежение ее ухаживаниями, то ли Полина действительно проникла в какие-то их секреты, ведь не зря же, в конце концов, она якшалась с этой идиоткой. И понятно, они не рискнули ее отправить в психушку — уже одна внешность привлекла бы слишком много внимания.

— Ты, сука позорная, — проворчал я, преодолевая искушение врезать рукоятью пистолета по его трясущимся жирным пальцам, — ты сечешь, что, если Щепинский завалится со своими делишками, он тебя отмазывать не станет? Пойдешь соучастником.

Он сидел неподвижно, глядя в пространство, и его морда опять начала сереть.

— Ладно, можешь теперь ширяться. Мало ли, вдруг еще раз понадобишься. Неглавное, гнида, — посоветовал я на прощание, — ты хоть изредка вспоминай клятву Гиппократа.

Рыжую я обнаружил спящей на больничной кушетке. Поскольку даже ей в такое время будить Петрушу вряд ли дозволялось, я не стал ее беспокоить и, примирившись с необходимостью провести здесь время до выезда через ворота первой служебной машины, то есть до семи утра, расположился за столиком Рыжей и погрузился в изучение тетради Философа.

28. ПРОКОПИЙ

Сей день, его же Господь чрез нас сотворит, будет произведен не мнимым движением Солнца, не действительным движением Земли, а совокупным действием сынов, возлюбивших Бога отцов и исполнившихся глубокого сострадания ко всем отшедшим.

Николай Федоров

Брошюра оказалась рукописным журналом, достойнейшим произведением домашней полиграфии, и я сразу же пришел к выводу, что она заслуживает внимательного изучения и подробного описания. На обложке значилось: «CRYPTOMNESIA. Литературно-философский альманах, № 3».

Вспоминая с натугой оставшиеся в голове со студенческих лет крохи латыни, я сообразил, что если mnesia значит — память, то cryptomnesia — скрытая память. Интересно, но непонятно…

Открывалась книжка, как и положено толстым журналам, романом. Действие происходило в Индии, и главный герой, задавшись целью постигнуть сущность религии вообще, проводил в качестве послушника, по году и более, поочередно при храмах различных религий и конфессий. Мне о нем в свое время много рассказывал Философ, и я сразу заподозрил, что он и есть автор романа, и, натыкаясь по мере чтения на характерные для него словечки и обороты речи, я уверился в правильности своей догадки. Того человека звали Рамакришна, так говорил мне Философ, но здесь он назвал его иначе, очевидно считая употребление подлинного имени неделикатным. Где кончались мысли Великого Учителя (так его именовали последователи) и где начинались идеи самого Философа, определить было трудно, во всяком случае Рамакришна в романе непринужденно произносил такие слова, как «инвариантность» и «ноосфера», хотя он, по словам того же Философа, не умел читать и его высказывания записывали обученные грамоте ученики. Насколько я мог понять основную мысль, конечной целью любой религиозной практики было полное растворение личности в Божестве, которое в романе называлось то Бог и Он, то Абсолют или Божество, и Оно. Бессмертие получали лишь немногие души, причем объяснялось это с помощью забавной аллегории — уж не знаю, придумал ли ее Великий Учитель или сам Философ. Души человеческие подобны змеям, парящим в воздухе и привязанным к Земле ниточками. Но Великая Владычица Душ (очередная, на этот раз женская, ипостась верховного Божества), играя со змеями, иногда отпускает какую-нибудь ниточку и позволяет одной из душ свободно лететь сквозь небесный простор. Мне показалось странным и даже обидным, что подобные вещи писал именно Философ — человек, как мне думалось, просветленный понятием о Божественной Троице. Самоочевидно и радостно, что бессмертные души наши суть молекулы в теле Господа и, пребывая в нем, сиречь в Доме Небесном, славят Творца, Дух его Животворящий и Спасителя. А по-индийски, по-восточному, выходило, что души человеческие — некий витамин или удобрение для ихнего безликого божества, и, стало быть, все человеки и все сущее — не что иное, как большая компостная яма для производства удобрений… Страшно, подумал я, человеку родиться на Востоке. Если верно, что каждый народ заслуживает своего правительства, то уж наверняка каждый народ заслуживает своего Бога.

Далее следовала пьеса, озаглавленная несколько витиевато: «Площадной квартет в одном действии для Рок-музыканта, Толпы и двух Громкоговорителей». Они вслух размышляли все вместе о будущем нашей планеты с позиций экологии, и я, не имея надлежащей подготовки для суждения о данной материи, пролистал пьесу, не вникая в подробности. Мне показалось любопытным, что перед большинством реплик в ремарках были оговорены паузы, от одной-двух до десяти секунд. Они, надо думать, имели целью обозначить степень основательности предваряемого высказывания; но будь такая пьеса поставлена на сцене, она скорее всего оказалась бы невыносимой для зрителя.

Затем шли стихи, после них — либретто балета на библейские темы, написанное также в стихах, и рецензия на некий богословский трактат, в реальности не существующий. Последнее обстоятельство с полным простодушием оговаривалось в сноске: поскольку, по убеждению автора, подобный трактат в ближайшее время неизбежно кем-нибудь будет написан, он заранее подготовил на него рецензию, и теперь публикует ее, не считая необходимым дожидаться появления самого трактата.

Утомленный ночным бдением, я кое-как пробегал все это глазами, так что чуть не прозевал весьма интересное обстоятельство: излюбленные слова и обороты Философа насыщали не только роман о Рамакришне, но и все остальные материалы журнала. Подписи везде стояли различные, но было в них что-то общее, и, пытаясь уловить, что именно, я выписал их на отдельной бумажке: Фистов, Сотов, Теофитов, Китоев, Скитов, Тотоев, Костиев. Теперь не составляло никакого труда заметить, что все они были составлены из букв, входящих в фамилию Философа: Феоктистов. Никаких сомнений не оставалось: весь толстый журнал, от корки до корки, принадлежал перу одного человека, самого Философа.

Завершался журнал статьей, единственной подписанной фамилией Философа, под названием «Воскресение чаемое и восхищенное», и она оказалась со всех точек зрения настолько интересной, хотя местами и кощунственной, что я мигом стряхнул с себя сонливость и на время забыл об усталости.

В последние дни мне все чаще приходилось убеждаться, что в системе Общего дела, в их безумном Ордене, отношение к Философу было какое-то особенное. До сих пор, уже более чем через год после смерти, любое упоминание о нем вызывало у них настороженность, и это наводило на мысль, что ему в Общем деле отводилась некая специальная, особо важная миссия, и будь он жив, то считался бы у них важной персоной. И сейчас мне казалось, что несколько заумная статья Философа может дать мне ключи к пониманию его роли.

Основная идея статьи была в том, что обетованные на заре христианства события, коими должна закончиться Земная История человечества и начаться его История Небесная — Конец Света, Второе пришествие и всеобщее Воскресение, — не придут нежданно-негаданно, но будут предварены определенными явлениями, признаками грядущего. Далее автор выделял эти признаки — благо все они так или иначе были заранее заявлены в пророчествах, нужно только внимательно поискать, и то, что он писал по этому поводу, было для меня китайской грамотой. Зато вывод следовал вполне понятный, совершенно неожиданный и, увы, неприятный: если все признаки конца света были налицо и появлялись в надлежащем порядке, то есть приближение этого события происходило «по расписанию», то признаки Второго пришествия и всеобщего Воскресения нигде не усматривались, и ожидать их, по-видимому, не стоило. Объяснялось все, по мнению автора, печально и просто: за две тысячи лет люди настолько исказили исходные идеи христианства, в том числе и смысл Жертвы Христа, что обетованное и чаемое Воскресение восхищено Господом (отобрано свыше), причем, разумеется, не из мести и не в наказание, а просто потому, что человеческая популяция в ее настоящем виде не пригодна для воскрешения, или, проще говоря, души человеческие претерпели такой распад, что воскрешать будет нечего. Тем более что в основном христианском документе, Символе веры, всеобщее Воскресение впрямую упоминается лишь один раз: «Чаю воскресения мертвых», а чаяние само по себе ничего не обещает. Как говорят детям, хотеть не вредно. Что же касается Сына Божия, «грядущего судити живым и мертвым», то этот член Символа тоже ничего не гарантирует, поскольку Господь может «судити мертвым», их вовсе не воскрешая, а действия Господа, как известно, неисповедимы.

На этом кончалась негативная, мрачная часть статьи, и начинались конструктивные поиски выхода, который, несомненно, должен существовать, ибо Христос ни при каких обстоятельствах не может быть Богом карающим, и вообще христианство предусматривает возможность спасения с любой глубины грехопадения. Один из путей, наверняка не единственный, он видит в том, чтобы вернуться во времени назад, к точкам бифуркации истории, где начиналась роковая дивергенция (терминологию оставляю на совести автора), и сделать правильный выбор. В обратном движении во времени нет ничего сверхъестественного, поскольку обратная координата времени присутствует в нашей физической реальности, и тому много примеров. «Достаточно обратить внимание на то, что процесс распространения вируса в организме представляет собой обращенный во времени процесс размножения деревьев, — цитирую дословно, ибо, сколько ни ломал голову над этим, так и не понял, — и удивительно, что физики и биофизики до сих пор не делают попыток реально использовать обратный ход времени».

После безуспешных стараний осмыслить последнюю сентенцию я выдохся окончательно, и вообще чтиво в целом произвело одуряющее действие, как хорошая порция молодого вина или браги. И это опьянение принесло странным образом совершенно ясную мысль: вся моя жизнь за последние полтора года, и нынешняя ситуация, и, очевидно на какое-то время, судьба в будущем так или иначе зависят от мыслей и действий Философа, хотя он уже больше года, как говорится, мертвее мертвого.

29. ДОКТОР

Перенести школы к могилам отцов, к их общему памятнику, музею — значит пересоздать школы.

Николай Федоров

На следующий день, слегка отоспавшись после ночных похождений, я счел возникшую накануне мысль о некоем влиянии Философа, якобы даже посмертном, на мою жизнь — абсурдной, но заслуживающей внимания в том смысле, что ее следовало рассматривать как интуитивную подсказку подработать убийство Философа. Я посетил его жилище и место работы — если, конечно, можно назвать работой то, за что он получал месячный оклад, которого мне едва хватило бы на один день. Он служил ночным сторожем в районной массовой библиотеке, то есть раз в трое суток ночевал в кабинете ее директора.

Постепенно вырисовывался образ жизни Философа перед посадкой в психушку — весьма причудливый, но естественный для определенного слоя интеллигенции на закате советской власти. Соседи по квартире отзывались о нем хорошо, с оттенком почтительности и сожалели, что сдали в дурдом, тем более что воспользоваться плодами этой акции им не удалось: этажом ниже размещалась жилая комната, владельцы которой активно воспротивились устройству над ними ванной. Потому жилье Философа, с его более чем скромной утварью, сохранилось в неприкосновенности, вполне очевидно напоминая мемориальный музей. Здесь не было даже кровати — ему ложем служил большой сундук, оставшийся в наследство от предыдущей обитательницы. Комната, правильнее сказать келья, была крохотной, и он для проветривания держал обычно дверь приоткрытой. Соседи единодушно утверждали, что, проходя по коридору в любое время суток, в том числе и глубокой ночью, крайне редко видели его спящим — он всегда либо читал, либо сидел за пишущей машинкой. Он постоянно пил чай с бубликом, и никакой другой еды на кухне не готовил. На работе он был на хорошем счету, ибо, в отличие от прочих сторожей, по ночам не спал. Занятия отмечались те же: чтение, пишущая машинка и чай с бубликом.

Я чувствовал, что любые сведения о Философе, даже такие пустяковые, должны заинтересовать моих безумных нанимателей, но для начала решил проверить это на Полине. Я надеялся, в обмен на новую информацию, вытянуть из нее хоть что-нибудь относительно того, почему они с ним так носятся, точнее, носились. До сих пор она на такие вопросы либо отмалчивалась, либо отговаривалась тем, что Крот желает самолично просветить меня в этом деле, разумеется, когда настанет подходящее время. У меня же не было времени дожидаться, пока у Крота появится подходящее настроение. Понятно, Философ им импонировал тем, что самостоятельно додумался до идей, созвучных их концепциям, но в конце концов это были, по сути, всего лишь старые сказки о бессмертных волшебниках, умеющих перемещаться во времени, только приправленные современной терминологией. У них же, как-никак, были и теория, и конкретные разработки, и определенные практические результаты. Почему они в него так вцепились — было никак не понять, и это меня раздражало.

С этой странностью каким-то образом было связано и алогичное, двойственное отношение рыцарей «Общего дела» к моей персоне. Они взяли меня на ответственную роль, от которой во многом зависели их дела, но в то же время мне вовсе не доверяли — и правильно, я был для них человек чужой. Я отлично помнил, что первое предложение работать на них получил в психушке через Философа, когда они меня еще и в глаза не видали. Об этом я тоже спрашивал у Полины, но в ответ она только пожимала плечами, как мне казалось, в искреннем недоумении, тем более что она действительно не умела врать: она могла о чем-то умалчивать или отказываться отвечать, но впрямую врать — нет. Поэтому я не надеялся, как говорится, «расколоть» Полину, но рассчитывал в разговоре о Философе уловить какие-то нюансы, которые могли бы стать отправной точкой для дальнейших размышлений.

Впрочем, поговорить с Полиной нынче было непросто. Она проводила в лаборатории по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки, иногда оставалась даже там ночевать, причем работала с полной отдачей, — насколько я мог судиуь по отдельным намекам, они находились на пороге важных деяний. Наша взаимная сексуальная тяга была по-прежнему очень сильна, и, когда она поздним вечером приходила такая усталая, что отказывалась даже есть, мы лихорадочно стаскивали друг с друга одежду и интенсивно занимались любовью, после чего она мгновенно проваливалась в глубокий сон. Утром, если ей удавалось меня разбудить, повторялось то же самое, с той разницей, что она не засыпала, а вылетала из дома, последние пуговицы застегивая уже на ходу.

Потому следующим утром я был приятно удивлен, когда, услышав, что речь пойдет о Философе, она согласилась задержаться на пятнадцать минут и выпить со мной чашку кофе. Я уже привык ко всяким неожиданностям и все-таки был ошарашен ее реакцией на мой рассказ: она пришла в эйфорический восторг и даже, что для нее было совершенно не характерно, в состояние умиления.

— Спал на сундуке! Поразительно! — пропела она счастливым голосом и вдруг встревожилась: — Ты уверен? Это действительно так?

— Ты задаешь странные вопросы, — ответил я суховато, чтобы хоть немного привести ее в норму, — я все-таки профессионал.

— Да, да, извини, но это так замечательно! — не унималась она. — И сундук, и чай с бубликом!

Это начинало уже раздражать.

— Послушай, нельзя же так… по-детски реагировать. Я хотел бы поговорить с тобой на более взрослом уровне.

— Я понимаю, но не имею права с тобой говорить об этом. Ты просто не в курсе дела. Сегодня же перескажи Виктору… Кроту все это… нет, лучше составь записку, хорошо бы со ссылками на свидетелей.

30. КРОКОДИЛ

Никакими общественными перестройками судьбу человека улучшить нельзя: зло лежит гораздо глубже, зло в самой природе, в ее бессознательности, зло в самом рождении и связанной с ним неразрывно смерти.

Николай Федоров

— Свидетелей чего? Сундука и бубликов?

— Да, именно их. Это важно.

— Ничего не понимаю, — я старался говорить спокойно, решив не заводиться из-за глупостей, — ты просишь меня составить совершенно дурацкую записку и одновременно утверждаешь, что не имеешь права объяснить мне, при чем тут сундуки и бублики? Это похоже на издевательство.

— Нет, нет, ничего подобного. Я понимаю, тебе это кажется странным, но это очень важные детали. Ты сам увидишь, как это заинтересует всех остальных. Нам было известно, что он работал на скромной должности в библиотеке, но о… об остальном мы ничего не знали. И ты… ты тоже все очень скоро узнаешь… если, конечно, нас ждет успех.

Нас ждет успех — надо же… Обычно она не имела склонности выражаться высоким штилем. Видно, действительно у них там что-то наклевывается.

— Ладно, — проворчал я примирительно, — я составлю эту нелепую записку, хотя в жизни ничего похожего не писал.

— Вот и отлично, — заключила она рассеянно, споласкивая под краном наши кофейные чашки — какие-то женские инстинкты в ней все-таки сохранились.

Наскоро расчесав волосы и просмотрев содержимое своей сумки, она изобразила рукой прощальный жест и направилась к двери, но неожиданно остановилась, как бы в нерешительности.

— Я хочу тебе кое-что предложить… Только если я вмешиваюсь не в свое дело, ты сразу скажи, я не обижусь. Хорошо? — Она умолкла на вопросительной интонации, ожидая моего согласия.

— Валяй, — кивнул я.

— Первые сутки после рекомбинации я была исключительно твоим биологическим продолжением, настолько, что в любой момент, даже на расстоянии, знала твои мысли. Помнишь?

— Помню.

— В них часто фигурировал палец, — она подошла ко мне вплотную и коснулась моей левой руки, — тот самый, которого здесь не хватает… — Она опять замолчала.

— Ну и что?

— Я пришла к выводу, что потеря пальца, вернее, вся сумма обстоятельств, с ней связанная, породила в тебе определенный синдром, который обособился настолько, что это привело к расщеплению сознания.

Ничего себе… я всегда считал разговоры о синдромах и комплексах шарлатанством от психологии, лапшой на уши для невротиков, но сейчас она попала в самую точку.

— Ты хочешь сказать, этот самый вонючий синдром вылупился из меня, как цыпленок из яйца, прикинулся важной цацей и теперь мешает мне жить?.. Гм… похоже на правду.

— И еще я поняла… извини, но это важно… что недостающие фаланги… в каком-то виде существуют и находятся в твоем распоряжении.

Ну, это уж слишком… меня и так блевать тянет, когда я слышу о Пальце… не хватало еще это с ней обсуждать. Мне пришлось сделать усилие, чтобы не высказаться матом.

— Знаешь что… ты действительно лезешь не в свое дело. Ты опоздаешь в лабораторию. Гуд бай.

— Кто же любит зубных врачей, — она положила ладонь мне на лоб, и моя злость неожиданно улетучилась, — не может разум глаголати сладко… — Она улыбнулась: — Тебе нужно вырвать больной зуб, а ты пытаешься прогнать стоматолога.

— Ты меня достала. Ладно. Фаланги существуют, — я почувствовал, что сейчас сблюю, и заставил себя преодолеть спазмы, — но они… как бы сказать… ссохлись. — Мне пришлось зажать рот руками.

— Еще бы, — она с явным облегчением засмеялась вслух, — что же еще с ними могло случиться.

Мне вдруг тоже стало смешно, и, главное, приступ тошноты миновал.

— Я предлагаю тебе восстановить утраченный палец. Убеждена, что его реставрация должна привести к сильному ослаблению синдрома — возможно, к полной ликвидации — и к воссозданию базисного эго. Ты при этом практически ничем не рискуешь.

— Ты имеешь в виду… как ее… рекомбинацию? И мне придется лезть в эту… цилиндрическую штуку?

— Да, я имею в виду нашу методику.

— Соблазнительно… не буду кривить душой, дьявольски соблазнительно. Но меня вот что смущает…

— Знаю. Никто, кроме меня, не будет в этом участвовать. Я их поставлю в известность — такова этика наших отношений, и все. Будет лишь дистанционный контроль моего физиологического состояния, из кабинета Крота. Я не зря интересовалась недостающими фалангами — если бы их вовсе не было, потребовалась бы совместная донорская работа и, соответственно, ее координация. А так я справлюсь сама… И вообще учти на будущее: инкорпорация в Орден и сеансы посвящения проводятся только на основе сознательного и зрелого решения претендента, никакой нажим невозможен. То, что происходило при первом разговоре с тобой, — исключение, они были в растерянности.

— Гм… я не хотел бы еще раз стать исключением. Наверное, мне следует подумать. Впрочем, думай не думай… Считай, я согласен.

— Отлично, мы проделаем это через несколько дней, когда лаборатория будет не так загружена… и я тоже. Еще вопрос: хорошо бы, чтобы ты до сеанса изложил мне обстоятельства, при которых был утрачен палец, если это тебе не очень неприятно. Ты значительно облегчишь мою задачу, и вероятность успеха повысится — я сейчас говорю не о реставрации фаланг, она гарантирована, а о ликвидации синдрома. А теперь я уже действительно опаздываю и потому исчезаю.

Она упорхнула, а я остался далеко не в лучшем настроении.

Если это не очень неприятно… Неприятно… не то слово. За всю жизнь у меня не было более тошнотворной истории. Как ей об этом рассказывать? И самому-то в лом лишний раз вспоминать. Уже больше двух лет прошло, и пора бы все это забыть, а тут изволь ворошить дерьмо в памяти. И если рассказывать, начинать придется издалека, со студенческих лет, когда еще в Медицинском учился, иначе объяснить ничего не удастся. Тогда я был зубрилой, тихоней, в общем придурком, и за идиотскую серьезность мне прилепили кликуху «Доктор». Потом, уже на третьем курсе, я из-за девчонки попал в переплет, в котором проявил себя форменным недоноском. Тут и другие дела накатили, в них я тоже оказался никудыхой, и у меня случился грандиозный облом. Провалил сессию, послал учебу на хер и запил. Неизвестно, чем кончилось бы, да вовремя подвернулся Витька Барельеф, он-то и подбил меня поступать на юридический. Там я сразу почувствовал себя человеком, и началась моя психологическая реабилитация с баскетбола — молотил я у них будьте-нате. Тогда ко мне кликуха «Крокодил» и приклеилась. На науки я болт положил без малейшего для себя ущерба: в нашем Универе яйцеголовых — хоть пруд пруди, а хороший гвоздила — на вес золота. Про Медицинский постепенно вспоминать перестал, будто и вовсе не было. Жизнь неслась полным ходом: поездки по заграницам, матчи, от девчонок отбою не было — как-никак, первый молоток сборной. Я даже, по молодости, маленько суперменствовать начал. С такой репутацией — мол, мен крутой — и в Угро въехал. Там поначалу шел хорошо, к тому же старался, но потом отношения с начальником подпортились. Из-за пустяка, не сильно, но маленько подпортились. И вот однажды, на выезде, вышло так, что местное начальство обращается к моему начальнику: у них-де прокол, просят выручить, не задаром конечно. А нужен им, всего-то, надежный сопровождающий для приговоренного к исключительной мере наказания, по-простому — к расстрелу. Штука в том, что у осужденных, когда дело касается вышки, после приговора что-то на чердаке сдвигается, и они иногда ведут себя непредсказуемо, так что неопытные ребята запросто попадают впросак. Для нас это — работа несложная, но унизительная: негоже классному сыщику изображать вертухая. И начальник мгновенно назначает меня, даже не для того, чтобы достать, а больше с воспитательной целью. Вся бригада — в Питер, а я — в Кингисепп. Ну ладно, сели в воронок, поехали. Осужденный — хлюпик, хорек этакий, сидит сгорбившись, видно подводит итоги своей неудачной жизни. Ведет себя смирно, я ему и наручники снял, но, когда остановились у шлагбаума, вдруг давай всхлипывать, и просится наружу, подышать свежим воздухом. Я объясняю, что не положено, а он ревет в голос и царапает ногтями себе рожу. Брось, говорю, дело житейское, и вообще смертность везде стопроцентная, так что убиваться особенно нечего. А про себя думаю: ежели ты так плохо переносишь смертные приговоры, так зачем же, мудак, убил четверых сразу? Ну свою бабу с любовником зарубил топором — и хватит, отделался бы десяткой, а то и меньше, если грамотно настаивать на состоянии аффекта. Но детей-то зачем? Он же тут как завизжит и — к дверце. Стой, говорю, не дури, и сажаю его на скамейку — так он тут же мне в палец зубами вцепился, хрясь — и откусил. И тотчас же, сука, выплюнул на пол. Я даже успел подумать, что стук получился такой громкий из-за железного пола. Боль сильная, кровища течет, а этот говнюк визжит и опять за дверцу хватается, — я его первым делом вырубил ударом в солнечное сплетение и хотел еще врезать ему сапогом по гениталиям, все равно больше не понадобятся, как вдруг слышу голос:

— Остановись, Крокодил.

То есть это я ни с того ни с сего сам себе вслух говорю, а голос хотя вроде бы и мой, но какой-то медицинский, унылый и давний, как гадкое воспоминание, и я вдруг ощущаю себя не крутым мужиком, а недоноском, врачом-недоучкой. Значит, этот докторишка поганый, неудачник, засранец, жил во мне все это время, я же и понятия не имел. А он нудно так повторяет:

— Остановись, Крокодил. Нужно найти Палец.

И я, как в дурном сне, его почему-то слушаюсь.

Тот говнюк все еще на полу корчится — видно, я въехал ему прилично, — блюет и икает, а я на карачках в его блевотине ищу свой палец. Нашел, завернул в носовой платок и спрятал в карман. Тем временем наконец доехали, я сдал мудака тамошним вертухаям, а сам — в больницу. Там все по-человечески, сделали анестезию и культяпку вполне культурно обработали. Еду в Питер, и было бы все нормально — подумаешь, средний палец на левой руке, — да только себя я не чувствую самим собой, а говном, недоноском, Доктором. Ничего, думаю, разберемся. Наутро пошел к начальнику. Собирался с ним по-хорошему объясниться, как говорится навести мосты, а вышло совсем иначе. Как положено, докладываю об исполнении и жду, пока он забинтованной рукой поинтересуется. А он на нее ноль внимания — приступай, мол, к работе. Понятное дело, я разозлился, а докторишка уже тут как тут, и я говорю тем самым медицинским голосом, таким мерзким, что самому противно слушать:

— Приступить, оно можно, конечно, да толку с того не будет.

У него тут морда перекосилась.

— Это как понимать? Ты что?

— А то, что теперь я владею Пальцем и имел вас в виду, товарищ подполковник, крупным планом. — Не спеша разворачиваю платок и швыряю Палец в его перекошенную физиономию, тот от нее отскочил и упал на стол, прямо на казенные бумаги. Начальник же, как разглядел, что перед ним лежит, заблеял, захрюкал, а Палец смахнул рукавом со стола, да так энергично, что он закатился под шкаф. И еще жмет на кнопочку, дежурный наряд вызывает. Я, натурально, обиделся, но возникать не стал, а полез искать Палец. Тут влетают ребята, дежурные, и останавливаются, разинув варежки: за столом сидит начальник, от злости трясется и сказать ничего не может, а я на карачках шарю рукой под шкафами. Говорю:

— Постойте, ребята, я только найду Палец.

У них, конечно, лица стали квадратные, но ничего, стоят, терпеливо ждут, и этот, за столом, тоже ждет. Потом они отвели меня вниз, в дежурку, и там я успел выкурить ровно одну сигарету до того, как приехала психовозка. Вот и все, собственно. История не такая уж сложная, но для дамских ушей скорее всего не годится. А с другой стороны, вроде как нужно для дела. В общем, поскольку время на размышления еще оставалось, я счел разумным отложить эту неприятную лирику на потом и заняться более срочными делами.

Для начала составил записку, о которой просила Полина, и сочинение получилось идиотское. Так что понес ее Кроту даже с некоторым интересом — как он отреагирует? Он пробежал ее глазами, тотчас же призвал Порфирия и Мафусаила, и они над ней все вместе радостно раскудахтались. Потом вспомнили о моем присутствии и стали уверять, — что «Скоро-скоро» мне будет «все-все» известно и понятно. Я же затребовал фотографии всех сотрудников «Извращенного действия», какие имелись в архиве охранки Порфирия, и меня отфутболили к лаборанту-фотографу. Он был низкорослый, угрюмый и весь в прыщах, но мой заказ выполнил толково и быстро. Нужно отдать справедливость, людей они подбирали дельных, только вот почему-то почти все выглядели монстрами. Как бы там ни было, в моем распоряжении оказалось десятка четыре превосходных фоток, на которых я с ходу опознал Кобылу, самого Щепинского и почти всех остальных персонажей с фотографий Джефа.

Сверившись с графиком ночных дежурств Игнатия, которым меня снабдила Рыжая, я решил нанести ему повторный визит сегодняшней ночью.

Я возник в его кабинете, как профессиональное привидение, ровно в полночь. Увидев меня, он болезненно скривился и полез в ящик стола, так что я на всякий случай сунул руку в карман, чтобы снять пушку с предохранителя. Но он извлек наружу всего лишь валидол, который с придурковатой серьезностью выложил перед собой, после чего уставился на меня со скорбной выжидательной миной.

Дальше он вел себя паинькой, — видимо, его впечатлило, что человек, столь бесцеремонно сующий нос в дела Щепинского, все еще жив. Теперь в его личной иерархии ужасов я по званию выше Щепинского — ну что же, в конце концов, это и составляет суть процедуры перевербовки. И он лез из кожи вон, стараясь мне угодить. Наверняка был в школе подлизой и вот так же, взахлеб, отвечал учителям.

Из десятка предъявленных ему фотографий мордоворотов он опознал троих, точно указал даты их появления в больнице, двадцать второе и двадцать третье мая прошлого года, а также фамилии пациентов, которым они устраивали сердечные приступы, — Философа и второго бедолаги, отправленного на тот свет вместо меня. Все это он отбарабанил без запинки, и у меня даже возникло подозрение, что он вычислил мое вторичное появление и, пользуясь больничными записями, загодя подучил уроки. Он сообщил также, что один из этих молодых людей двадцать третьего мая был найден мертвым, с переломом шейного позвонка — непонятная смерть, загадка. Вот и хорошо, что загадка, подумал я, разгадку тебе лучше не знать. Относительно того, что он сам же и настучал о появлении в нашей палате «Кодака», и вообще о фотоаппарате, он предпочел умолчать — и я не стал в этом копаться, чтобы он, на свою беду, нечаянно не признал во мне сокамерника Философа. Мне хотелось выяснить фамилию Чудика, и, когда я попросил записи о распределении больных по палатам, соответствующий журнал нашелся у него в столе, — совершенно точно, готовился, придурок, к моему визиту заранее. Можно считать, теперь мой сотрудник — ухмыльнулся я про себя. Журнал я листал как бы рассеянно, чтобы он не просек, какие именно палаты меня интересуют. В палате № 407 с 18 мая значились Философ и я, а по поводу Чудика было написано: «Фамилия неизвестна». И еще я с удовольствием обнаружил, что мое переселение 23 мая в другую палату Рыжая в журнале не зафиксировала — надо же, Валька, умница-то какая. Что же касалось двух других молодцов, год назад осчастлививших психушку своим появлением, но в отличие от третьего покинувших ее живыми, то в одном из них я признал своего знакомца, от которого получил недавно пинок в задницу, если, конечно, это можно считать знакомством. Вот так-то, дружок, раз ты заработал штрафное очко, с тебя, наверное, и начнем ввинчиваться в «Извращенное действие». В любых службах безопасности есть нерушимый принцип: полезно то, что необходимо, все сверх необходимого — вредно.

А уж отвешивать поджопник случайному фраеру, который сунулся в твой офис, — необходимостью тут и не пахнет.

Впрочем, браться за него прямо сейчас не стоило: лучше повременить, пока появятся помощники. Вербовать такого штымпа в одиночку — дело ненадежное, да к тому же может потребоваться и физическая обработка, а я этого дела, в общем-то, не люблю.

Так что я начал с того, что стал не спеша готовить гнездышко для Джефа и его длиннофокусной аппаратуры, благо парня вот-вот должны были выписать из больницы. Снял квартирку с видом на контору Щепинского: окна — на Боровую, а вход — со двора, можно подойти через другие дворы, чтобы самим на Боровой не светиться. Фотосъемками я заниматься не люблю, нет у меня склонности к этому виду искусства, но уж если наблюдательный пункт имеется, его нужно использовать. Я завел привычку ежедневно просиживать час-другой у окошка, запасшись предварительно сигаретами и парой бутылок пива, а разок переночевал здесь на пробу, чтобы проследить, есть ли у них какая-нибудь ночная жизнь. Признаков активности наружной охраны, по крайней мере в эту ночь, заметить не удалось; это хорошо, если они спят по ночам.

Через неделю я уже знал в лицо, словно своих ребят, всех постоянных сотрудников «Извращенного действия» и, хотя в картотеке Порфирия были далеко не все персонажи, представлял служебное положение каждого, и даже помнил наизусть номера их транспортных средств, понятно, у кого они были. Кроме самого Щепинского, на тачках приезжали еще четверо, в том числе иногда Кобыла, а один из бородатых молодых людей часто подкатывал на мотоцикле. Тачки были и у двоих из охраны, но, по своей ли инициативе или по инструкции, они их ставили не у входа, а поодаль, надо думать, чтобы контора не привлекала внимания скоплением автомобилей. Трижды за неделю подъезжали чужие машины. В одной из них был доставлен объемистый, почти шарообразный толстяк, сопровождаемый услужливыми молодыми спутниками, а в двух других — подтянутые люди с военной выправкой, но в штатских костюмах. Как удалось выяснить по номерам, две машины принадлежали частным лицам, а третья — Министерству обороны. Самое интересное наблюдение касалось Кобылы. Что-то в ее жизни не ладилось: раньше она выглядела так, будто готова сию секунду трахнуть весь мир, а теперь в ней какие-то пружинки ослабли, и вид она имела пришибленный. Я отметил это как факт положительный, поскольку деморализованный человек легче поддается насилию.

Рассудив, что Кобыла имеет право на особое внимание с моей стороны, я отыскал одного старого знакомого, умельца, который изготовлял на дому разную причудливую электронику, находившую спрос среди нарушителей, равно как и блюстителей закона. Насколько я помнил, в его ассортименте имелся приборчик, позволяющий с помощью несложных манипуляций прослушивать чужие телефоны. К сожалению, по таинственным законам телефонной вселенной этот аппаратик мог подключаться не ко всем подряд, а лишь к некоторой части номеров. Сейчас мне повезло: телефон Кобылы попал в эту благоприятную для меня часть сети, и отныне я мог по вечерам наслаждаться звуками ее низкого хамоватого голоса.

Научиться понимать ее речь оказалось не просто: когда она разговаривала с подругами, ее лексикон почти целиком состоял из отборного мата с небольшой добавкой некоего незнакомого мне жаргона, как я предположил — лесбиянского. Постоянных собеседников у нее было трое, один мужской голос и два женских. Обладатель мужского голоса был ее давним приятелем, и у них имелись какие-то общие дела, на которые они в разговорах намекали так осторожно и туманно, что об их характере судить не представлялось возможным, кроме одного: от них тянуло криминальным запашком. Что же касалось женских голосов, то здесь бушевали страсти. Первый принадлежал постоянной любовнице Кобылы, даме из торгового сословия, судя по стилю общения — бабе крутой. Вторая же была новой пассией Кобылы и тоже аспирантствовала — в Универе на химфаке. Мадам из торговли шутить не собиралась и угрожала старинной русской расправой: облить кислотой или щелочью обеих. Зная свою подружку, Кобыла паниковала, надо отдать справедливость, не столько за себя, сколько за новую возлюбленную. Но это была не единственная ее беда. Она недавно, по агрессивности характера, в сомнительной дорожной ситуации слегка покурочила новенький «ауди». А в нем обнаружились такие ребята, что ей пришлось сразу отдать им тысячу баксов, и плюс к тому они запросили еще две тысячи, причем в форме, исключающей возможность отказа. Ей самой не добыть таких денег, а торговая подружка предлагает их в обмен на прилюдное поругание и изгнание химички, на что Кобыла решиться пока не может. Щепинский, конечно, при его связях с ФСБ, да и просто силами своих штатных головорезов, мог бы защитить ее от наезда бандитской компании средней руки, но она боялась к нему обращаться: ей случалось уже наблюдать, как он отделывался от своих людей, «попавших в историю», и потом еще приговаривал: «Жена Цезаря должна быть выше подозрений».

От всей этой чуши, которую я был вынужден скрупулезно вышелушивать из матерных телефонных диалогов, у меня чуть не съехала крыша, но зато стало ясно: Кобылу сейчас можно брать голыми руками.

Мафусаилу не понравилась поначалу названная мною сумма, но Порфирий урезонил его одним лишь коротким нечленораздельным шамканьем.

Я ее подловил в том же кафе на Лиговке, где мы познакомились: она была из тех, кто способен заесть горе булочкой, в данном случае клубничным мороженым с ликером. Когда я плюхнулся за ее столик, она рассвирепела, но стремления броситься на меня, как при первом знакомстве, не обнаружила, а только прошипела:

— Сволочь.

Я в ответ лучезарно улыбнулся, и она медленно, смакуя каждый звук, процедила:

— Блядская сволочь.

— Ошибаешься, дорогуша, — пропел я медовым голосом, — я твой ангел-хранитель и пришел избавить тебя от всех мучений.

В ее глазах промелькнул страх.

— Нет, нет, не в этом смысле, — успокоил я ее добродушно, — я, к примеру, принес две штуки зеленых, в которых ты нуждаешься. — Приоткрыв кейс, я показал ей две пачки долларов.

Она опять глянула на меня испуганно, но на этот раз и с любопытством.

— И твою знакомую, насчет химических реактивов, берусь усмирить, я такое петушиное слово знаю. Ежели ты, предположим, аспирантка и химик, балуйся веществами на здоровье, — балагурил я дружелюбно, — а уж если состоишь при торговле, то торгуй, а таблицу Менделеева не трожь. Я ей так и скажу, она послушается.

Теперь она даже не пыталась скрыть страха.

— Я не знала, — она говорила тихо, почти шепотом, — что на свете есть такие страшные и отвратительные люди, как вы. Чего вам от меня надо?

— Пустяки, дорогуша, сущие пустяки, такие, что и говорить неудобно. По поводу валюты — расписочку, так уж, извини, у деловых людей водится. И еще — маленько потрафить моей любознательности. Мне надо знать, какие-такие важные люди приезжают к твоему боссу и что им от него нужно или ему от них. Вот, например, что за дела у него с Министерством обороны.

— Вы с ума сошли. О таких вещах мне ничего не известно. У нас каждый знает свой участок работы, свою тему, и в чужие дела совать нос не принято.

— Прямо как в Пентагоне. А ты сама-то чем занимаешься?

— Неужели вы думаете, что это возможно вам объяснить? — Она брезгливо дернула носом. — Динамическая реактивная самоорганизация нейронной сети при возникновении шоковых лакун. Устраивает?

— Еще как. На досуге потом расскажешь. А теперь постарайся усвоить общеизвестную истину: ничего не знает только тот, кто не хочет знать. Держи глаза и уши раскрытыми и, как подобает исследователю, наблюдай и анализируй. В общем, это уже твои проблемы. Поднатужься и смоги. А уж я в долгу не останусь.

Кобыла кочевряжилась исключительно по склочности характера, на самом же деле деваться ей было некуда, и она это отлично понимала. В итоге она получила две тысячи баксов, написала под мою диктовку вербовочную расписку и с первого раза запомнила устный вопросник относительно того, что я хотел знать. Назначив ей свидание здесь же через неделю, я перешел на отеческий тон:

— И еще хочу предупредить: теперь тебе необходимо все время помнить, что ты играешь в игру, в которой ошибаются только один раз.

— Я это поняла, — сказала она тихо и, как мне показалось, даже без злобы.

31. ДОКТОР

Смерть, можно сказать, есть анестезия, при коей происходит самое полное трупоразъятие, разложение и рассеяние вещества. Собирание рассеянных частиц есть вопрос космотеллурической науки и искусства, следовательно, мужское дело, а сложение уже собранных частиц есть вопрос физиологический, гистологический, вопрос сшивания, так сказать, тканей человеческого тела, тела своих отцов и матерей, есть женское дело.

Николай Федоров

По мере того как я сплетал сеть вокруг «Извращенного действия», мое общение с Полиной, и без того в последнее время скудное, все более сокращалось. Это было само по себе неприятно, но гораздо больнее задевало то, что она вполне сознательно старалась увеличить дистанцию между нами, насколько позволяли биологические факторы. Предстоящий разрыв разумелся для нее сам собой как естественное завершение научного эксперимента, и я даже не пытался говорить с ней на эту тему, ибо против такого подхода любые человеческие аргументы беспомощны. Мне было нечего возразить и нечего предложить, и все-таки обижало, что она осознает и себя, и меня как некую разновидность морских свинок. Я чувствовал, насколько быстро она меняется, — сейчас она была уже совсем не той Полиной, которая недавно выкладывала несанкционированную информацию относительно «Общего дела», вступая со мной в некоторое подобие заговора, о чем, как мне казалось, теперь уже сожалела.

Обычно, оставаясь ночевать в Институте, она предупреждала меня по телефону, и потому я серьезно забеспокоился, когда она исчезла на двое суток, не подавая о себе никаких вестей. Я с трудом дозвонился в лабораторию — телефон стоял в кабинете Крота, и там далеко не всегда оказывался кто-нибудь, чтобы снять трубку. Девица-лаборантка сказала, что не может позвать ни Полину, ни Крота, потому что все заняты чрезвычайно важным экспериментом. Я долго не мог справиться с беспокойством, так что заснул только на рассвете и скоро был разбужен пришедшей Полиной. Она пришла возбужденная, веселая и в весьма приподнятом настроении.

— Хочу пить, есть, спать и много заниматься любовью, — заявила она с порога. — У нас замечательные события, но мне говорить ничего не велено, тебя сегодня же уведомят официально.

Меня не очень занимали их научные достижения, но из вежливости я заявил, что сгораю от любопытства. На самом же деле я испытывал интерес лишь к тому, как скоро она покончит с туалетом и завтраком и доберется наконец до кровати.

Я чувствовал, что она обязательно вернется к разговору о Пальце, и прикидывал варианты правильных ответов на ее предложения, но нам поначалу было не до болтовни, а потом она попросила стакан воды и, пока я ходил за ним, в несколько секунд заснула — как видно, в лаборатории ей пришлось основательно выложиться во славу науки.

Мы провели в постели более половины дня и были из нее изгнаны лишь ощущением голода, когда оно развилось настолько, что смогло пересилить в нас частично утоленную похоть.

Как истинный ученый, Полина даже в обыденной жизни отличалась немецкой методичностью, уж не знаю — врожденной или привитой Кротом за много лет совместной работы. Если она хотела поговорить со мной о каком-либо деле, то это случалось обязательно за обедом, причем, пока мы ели, то есть во время собственно обеда, шла беседа о пустяках, а серьезные вещи обсуждались исключительно за кофе. И вот сегодня, когда она с лабораторной точностью движений изготовила для нас кофе и, только разлив его по чашкам, приступила к разговору о Пальце, я воспринял это как неблагоприятный симптом. Почему для нее Палец попал в разряд важных дел, и даже первоочередных? Если просто любезность по отношению ко мне, то могла бы и подождать, пока я сам попрошу, или, крайний случай, напомнить походя. Что я, такой, как есть, ее не устраиваю? Пусть ей хочется, чтобы я был цельной личностью, — так ей что, хочется получить Крокодила? У меня вдруг мелькнуло подозрение — а что как она и вправду хочет Крокодила, в качестве «базисной личности»? Если делает ставку на взаимное отторжение, то это для нее оптимально. А для меня, мягко выражаясь, неприятно.

Когда появляется недоверие к близкому человеку, разумные границы для подозрительности установить очень трудно. Возможно, ее задача или, хуже того, задание — уложить меня в свою трансфер-камеру, или как там ее, — в общем, в эту штуку с лиловыми окошками, чтобы вылез оттуда похожим на них. Я сейчас в «Общем деле» — инородное тело, а работа ответственная, с какой стати им терпеть такое противоречие?

— Ну как, ты все еще полон решимости, — она начала разговор небрежно, словно о веселых пустячках, — сделать попытку интеграции собственной персоны?

— Честно сказать, не знаю, — я решил играть душу нараспашку, — меня вот что пугает: вдруг мне мир покажется плоским или вообще одномерным? Я когда-то читал рассказ, как вылечили одного шизофреника, и жизнь после этого стала для него такой пресной, что с тоски он не знал, куда деваться. И любимая девушка его тотчас бросила, ей стало с ним скучно. Он хотел уже было повеситься, но с горя сбрендил в исходное состояние и стал снова существовать в неуютном, но интересном мире. Ты меня понимаешь?

— Разумеется. Но учти: все твое остается при тебе. Все твои ментальные завоевания никуда не денутся, — заметила она, как мне почудилось, с оттенком презрительной иронии.

Ментальные завоевания… не люблю я, когда со мной так разговаривают… а может, действительно, пусть делает, как она говорит… реставрацию и потом послать ее к дьяволу… или куда подальше.

Помолчи, Крокодил. До чего хитрая рептилия… Пока что Пальцем владею я, и решать буду я. Все это слишком серьезно, рисковать Пальцем нельзя. Мы не знаем, что у нее на уме. А они сами не всегда представляют, что выйдет из их сеансов. Пускай даже крыша на месте останется, а если из ихней машинки вылезешь существом бесполым, устраивает? Или, наоборот, сексуальным маньяком?

— Видишь ли… в принципе я с тобой согласен. Но, как тебе известно, я сейчас взялся за сложную и неприятную работу, и к тому же небезопасную. Я уже в нее вжился, и на ходу… скажем так… смещать психологическое равновесие — рискованно. Как говорится, на переправе коней не меняют.

— Всякие психические аномалии склонны к саморазвитию, а шизофренические — особенно. Хочешь ты или нет, твой психологический профиль неизбежно трансформируется, и опаснее всего иллюзорное убеждение, что ты этот процесс контролируешь. А при твоей профессии… сам понимаешь.

Надо же, как заговорила… слишком бесцеремонно… и еще плюс к тому намеки касательно моей профессии… нет уж, об этом я буду судить сам.

Я уже было и рот открыл, чтобы основательно высказаться, и только в последний момент понял: она же нарочно меня провоцирует. Крокодил размечтался об этой треклятой интеграции личности, ему просто не терпится, а она уже выучила, как его вызывать, и не прочь именно с ним иметь сейчас дело.

— Тебе трудно понять мои мелкие заскоки… Бремя интеллектуального превосходства тоже тяжело контролировать. — Я постарался как можно мягче улыбнуться. — Я все-таки подожду, пожалуй. Ведь я неизбежно буду об этом думать, а мне нужно сосредоточиться на работе.

— Как хочешь. Только имей в виду, что потом удобного случая может не быть. — Она не могла скрыть досады и обескураженности, и я подумал: как странно, что научные люди, обладая развитым умом, бывают так неуклюжи в разговоре.

Мы оба умолкли, ощущая определенную неловкость, и это была наглядная демонстрация того, как стремительно меняются наши отношения: еще несколько дней назад любая неловкость разрешалась таким образом, что мы немедленно оказывались в постели. Теперь же мы сидели за столом молча, глядя в разные стороны, пока, на наше счастье, не раздался телефонный звонок.

Звонил Крот. Зная уже от Полины о каких-то их успехах, я не удивился его эмоциональному подъему, хотя и проявившемуся несколько странно. Кокетливо, с жеманным хихиканьем престарелой шлюхи, говоря о себе почему-то в третьем лице, он сообщил, что «Крот со товарищи имеют важную информацию для глубокоуважаемого Крокодила и просят его, вместе с почтеннейшей Агриппиной, почтить Институт своим появлением завтра в полдень».

Это заявление вызвало у нас разрядку в виде неудержимого смеха, и взаимное понимание вроде бы восстановилось. Вечер прошел прекрасно, без недоговоренностей и размолвок, но позднее, ночью, уже в полудреме, я подумал: как хорошо, что проникновение в мысли друг друга осталось позади.

32. ПРОКОПИЙ

Хотя первый воскрешенный будет, по всей вероятности, воскрешен почти тотчас после смерти, едва успев умереть, а за ним последуют те, которые меньше отдались тлению, но каждый новый опыт в этом деле будет облегчать дальнейшие шаги.

Николай Федоров

Позабыв накануне задернуть на окне занавески, мы были разбужены ранними, еще не жаркими лучами солнца и, предоставив друг другу в их мягком тепле исчерпывающие доказательства неизменности взаимного влечения, обнаружили, что до назначенного нам срока остается еще запас времени.

Я предложил, объединяя приятное с полезным, совершить пешую прогулку к Институту, и Полина сначала с удовольствием согласилась, затем выразила нежелание вообще выходить из дома, а в конечном итоге отправилась со мной, при этом ворча и хмурясь. По пути она несколько раз начинала препираться из-за пустяков, но, не находя во мне партнерской поддержки, умолкала. Я же ощущал удивительную внутреннюю ясность и видел причины ее раздражительности, но не спешил вмешиваться, чтобы дать ей возможность утомиться собственным дурным настроением.

Она предприняла очередной выпад, когда мы уже добрели до Каменного острова:

— Ты сегодня подобен тюфяку: тебя можно молотить кулаками и ногами, но не добьешься ничего, кроме пыли.

— А ты сегодня ведешь себя по-детски, и мотивы твоего поведения — детские. Тебе не нравится, что и вчерашнее приглашение, и теперешняя прогулка выглядят по-семейному, и ты стараешься разрушить эту хотя и эфемерную, но все же иллюзию семейного состояния…

— Чихала я на твои иззюлии! — перебила она резко.

— Но самое-то смешное, — продолжал я невозмутимо, — что твоя сварливость носит ярко выраженный семейный характер. Уверяю тебя, именно во время ссор и размолвок мы выглядим несомненной семейной парой.

— Вот черт, действительно… об этом я не подумала.

— Не расходуйся на пустяки: я ведь не претендую на семейные отношения.

— То есть как не претендуешь? — Она попыталась изобразить возмущение, однако в интонациях прозвучала усталость. — И правильно делаешь… Нам с тобой изображать семью даже в шутку — абсурдно.

Она отстранилась с несколько наигранной враждебностью, готовя себя к новой агрессии, но на это у нее не хватило пороху, и она ограничилась тем, что просто замолчала, сосредоточенно глядя себе под ноги.

Я же удивлялся такому активному приступу раздражительности с ее стороны, — должно быть, последние дни в лаборатории изрядно ее вымотали.

Внезапно она улыбнулась и посмотрела на меня с любопытством:

— Если ты сегодня такой догадливый, то, может быть, знаешь, зачем тебя пригласили?

— Знаю, я ждал этого приглашения. Полагаю, мне предстоит встреча со старым знакомым.

— Недурно… Но странно: ты ведь ох до чего не прост, а порой так натурально прикидываешься простаком. Как тебе это удается?

— Самым примитивным образом: я не прикидываюсь, я именно бываю простаком. И в данный момент тоже, берусь доказать.

— Ну-ну… это как же?

— Простодушным вопросом. Раз уж секрет больше не секрет, сделай милость, разъясни мне коллизию с сундуком и бубликами, что это за притча такая? Я опасаюсь, что обстановка на приеме будет торжественная и подобные вопроса сочтут бестактными.

— Ничего себе, доказал… Змей же был хитрее всех зверей полевых… — Она не смогла удержаться от смеха. — Впрочем, секрет действительно уже не секрет, и думаю, могу тебя просветить без ущерба для дела. Но это не так занятно, как тебе, наверное, кажется… смысл вкратце вот в чем. Ты и сам успел обратить внимание, что теория Общего дела не дает ответа на все вопросы, когда речь идет о практике, на то она, собственно, и теория. Это совершенная философская концепция, но, если ее рассматривать как руководство к действию, в ней обнаруживаются прорехи. Вся наша команда прекрасно отдает себе в этом отчет, но мы надеемся, что по мере воскрешения выдающихся мыслителей будет оставаться все меньше нерешенных проблем. Потому первым делом следует реставрировать мощные и благородные умы, тех, кто не будет спрашивать: а какое вы имели право? Это ведь сложная этическая проблема, и тоже пока не решенная… И тебе, конечно, понятно, насколько важно возвращение в мир основателя философии Общего дела, он умер почти сто лет назад.

Мы его так и называем: Основатель… А в наше теперешнее время твой старый знакомый, с кем тебе предстоит встреча, самостоятельно пришел ко многим идеям Общего дела, и поэтому, и еще по ряду признаков, все наши единодушно решили, что именно он должен играть главную роль в самом ответственном акте реставрации — при воскрешении Основателя… Так вот, представь себе, Основатель тоже спал на сундуке и питался в основном чаем с баранками!

— С точки зрения диетологии никуда не годится… И вы считаете, что такое совпадение повышает шансы удачи?

— Совпадение! — Она возмущенно вздернула плечи. — Теперь ты вдруг стал непонятлив. Прикидываешься, что ли?.. Родство моральное, интеллектуальное, сходство бытовых мелочей и вкусов в еде означает биологическую толерантность двух особей, Похожесть их психо-химической организации. Значит, снижается вероятность отторжения отдельных блоков биологической информации в восстановительном процессе.

— Сложновато… но тем более звучит убедительно, — заметил я благодушным тоном, хотя эти общие рассуждения меня ни в чем не убеждали.

В лаборатории, у входа, с ужимками обезьяньего церемониймейстера нас встретил Мафусаил и, почесываясь на ходу, повел в аудиторию, именовавшуюся конференц-залом, поскольку в ней имелись классная доска, мел и полтора десятка стульев.

За столом, в председательском кресле, здесь единственном, восседал Философ, все остальные вокруг него расположились на стульях. Кроме Порфирия, Крота и Мафусаила присутствовали еще четыре человека, судя по возрасту и внешнему виду — тоже из генералов Ордена.

Ободряюще пожав мои пальцы, Полина скользнула в сторону и заняла место на одном из стульев. Меня не стали представлять незнакомым четверым персонажам, и я понял, что сейчас, в смысле этикета, в расчет принимается исключительно Философ. Все они с нескрываемым любопытством поглядывали то на меня, то на него, ожидая, как он примет прежнего знакомца и, по-видимому в конечном итоге, — одобрит или не одобрит мою кооптацию в систему. «Общего дела». Я же молча разглядывал Философа, не зная, как полагается приветствовать человека, который в течение года был натуральным мертвецом.

Конечно, он изменился. Прежде всего, стал массивнее и выше ростом — раньше его макушка была вровень с моим подбородком, а теперь, казалось, он выше меня. И в лице его, вместо рассеянной задумчивости, преобладало выражение довольства. Впрочем, отчего бы только что воскресшему человеку и не быть довольным, успел я подумать, когда он, утомившись ожиданием приветствий, обратился ко мне первым:

— Здорово, Сыщик.

Это прозвучало по-приятельски, но и чуть снисходительно, что было вообще-то для него не характерно.

— Привет, Философ. — Я постарался попасть ему в тон.

Моя реплика не понравилась адептам «Общего дела», они, похоже, сочли ее фамильярной и состроили такие мины, будто я вылепил нечто совершенно неподобное.

— Да ты подойди поближе, не бойся, — продолжил Философ уже даже не по-приятельски, а, пожалуй, развязно, — от меня трупным запахом не несет.

Опасаясь, что он может комплексовать по поводу своего недавнего бытия в ипостаси трупа, я поспешно к нему подошел и добросовестно потряс ему руку:

— Не знаю, принято ли поздравлять в таких случаях, но я тебя от души поздравляю. Я очень рад.

Философу моя речь пришлась по вкусу, он удовлетворенно хмыкнул и хлопнул меня по бедру, а физиономии остальных вытянулись еще более.

Первым оправился от неловкости Крот, весьма успешно соорудивший на своем лице елейную улыбку:

— Надеюсь, никто не сочтет бестактным, если я позволю себе напомнить, что мы предполагали нашему вновь обретенному другу и единомышленнику присвоить почетный псевдоним «Первый». Что же касается глубокоуважаемого главы нашего специального ведомства, то у него уже имеется орденский псевдоним «Крокодил», как и надлежит к нему обращаться.

— Вот еще, — заявил безапелляционно Философ, — в психушке меня звали Философом, и это меня устраивает. Что значит «Первый» — ерунда какая-то. А насчет Сыщика — пусть он будет для вас Крокодил, я же буду по старой памяти называть его Сыщиком.

У Крота отвисла челюсть, и мне его стало жалко. Молчание нарушил один из незнакомых мне людей, огромного роста и с виду — личность угрюмая:

— Не будем же мы, в самом деле, спорить из-за такой чепухи. Пусть зовется как хочет. А Крокодила лучше оставить Крокодилом, «Сыщик» слишком явно указывает профессию.

На этом инцидент был исчерпан. Все заулыбались и стали оживленно перешептываться, а Философ громогласно обратился ко мне:

— Что скажешь, Сыщик? Как ты меня находишь?

33. ДОКТОР

Относительно того, допустимы или не допустимы сомнения в осуществимости воскрешения, я не могу не сказать, что такое сомнение обращает всю нашу жизнь в бессмыслицу.

Николай Федоров

Помолчи, Прокопий. В этой компашке тебе лучше не высовываться.

Подбирая подходящие слова, я с нарочитым восхищением разглядывал Философа, как слона в зоопарке.

— Выглядишь клево. Ты… как бы это сказать… вроде как взматерел.

Крот отреагировал на мое заявление болезненной гримасой, кто-то нервно хихикнул, а Философ расплылся в широкой улыбке:

— Вот, вот… Меня накачали энергией так, что я как заряженное ружье. Можно сказать, биологический лазер.

— Кайфовая выдумка — биологический лазер. Крыша у тебя, как вижу, не протекла.

— Ничего, фурычит котелок помаленьку. — Он смущенно улыбнулся и стал на секунду похож на прежнего Философа.

В публике возник недовольный шепоток, и чей-то скрипучий голос возмутился вслух:

— Давайте все же откажемся от уличного жаргона. Если у нас ученый совет…

Ах вот оно что, у них ученый совет! Я не удержался и фыркнул от смеха, вслед за мной — Философ, Полина и еще пара человек, в том числе Мафусаил.

— Помилуйте, дорогие коллеги, — поднялся сухонький старичок с бородкой. Судя по тому, что сразу же стало тихо, этот гномик, несмотря на миниатюрные габариты, был у них авторитетом. — Не будем мелочными. Бог с ним, с жаргоном, да и с ученым советом тоже. В конце концов, сегодня — день исключительный, и только что мы имели тому подтверждение. Ведь биологический лазер — не просто образное выражение, а блестящая идея, более того, целое перспективное направление. Даже странно, что такая мысль никому не пришла в голову раньше. При нашей технике мы действительно можем реализовать трансляцию биоэнергии в виде узко направленных пучков. Представьте себе: локальная стимуляция определенных центров или отдельных органов, но без перенасыщения энергией организма в целом… потрясающие возможности… Я поздравляю глубокоуважаемого Философа, и всех остальных тоже.

Шепоток на этот раз носил одобрительный характер, а Философ развел руками и шепнул мне по-свойски:

— Я же говорил тебе, что вот за такие пустячки они меня и ценят.

Я решил поддержать его манеру общения, считая, что восстановление приятельских отношений пойдет мне на пользу.

— Слушай, ведь ты целый год… как бы это сказать… отсутствовал. Ты же читал доктора Муди… жизнь после смерти… что-нибудь помнишь ОТТУДА?

— В том-то и дело, что ничего, — он виновато развел руками, — даже обидно. Как от обморока очнулся, до сих пор не могу поверить, что целый год… Кажется, из психушки выпустили — и все…

— А мне кажется, я уже попал в новый дурдом. Посмотри, как на нас глазеют — будто мы экспонаты какие-то… Увлекательный кинофильм «Жизнь амебы».

— Да ладно уж, пусть их… — он сделал снисходительный жест, словно похлопал ладошкой кого-то совсем низенького, — что тебе, жалко?

Присутствующие тем временем стали перегруппировываться каким-то хитрым образом, хотя и с академическими сухими улыбочками и полупоклонами, но явно в соответствии с неким регламентом. Философа, вместе со мной и Полиной, посадили у стены, слева от стола, бородатый гномик забрался в председательское кресло, а остальные уселись перед ним, соблюдая при этом свою иерархию. В первом ряду разместились Крот и угрюмый верзила, во втором — Порфирий и еще двое, а в третьем — в одиночестве ерзал на стуле Мафусаил.

Наверное, по степеням посвящения, решил я. А мы, как непосвященные, — сбоку.

— Итак, многоуважаемые коллеги, — несмотря на праздничное выражение лица, гномик заговорил постным кабинетным тоном, — я беру на себя смелость высказать предположение, что после этого, последнего на мой взгляд, тестирования мы можем констатировать полнообъемную реставрацию личностного тезауруса. Надеюсь, данные амбулаторного обследования, рентгено- и томографии все получили своевременно?

Мне наконец стало ясно, для чего меня сюда пригласили: их интересовало, насколько естественно я буду общаться с Философом. Это была просто очная ставка с целью идентификации его личности.

— Полагаю, с этим вопросом покончено, — заметил гномик скучающим тоном и перелистал несколько бумажек в лежащей перед ним папке.

— По-моему, почтеннейший Амвросий немного спешит, — загудел сидящий рядом с Кротом мрачный тип. — Считаю необходимым оформить свидетельские показания документально.

Услышав в ученом собрании родной полицейский лексикон, я слегка опешил. Должно быть, этот Голиаф не имел прямого отношения к науке — скорее всего финансовый или юридический босс.

Протокол опознания, кроме меня и Полины, подписали Мафусаил и Крот — все, кто знал Философа в его предыдущей жизни. Перед тем как расписаться, я секунду помедлил, пробежав взглядом текст, и Крот не удержал свой слишком подвижный язык:

— Смелее, молодой человек! Здесь не кроется никакой опасности. Ваша подпись, как и весь документ, отныне становится достоянием истории!

Разумеется, в данном случае я не опасался подвоха, а замешкался совсем по другой причине. Протокол был составлен в том смысле, что ни один из нас не уловил различий во внешнем облике, поведении, разговоре между предъявленным нам Философом и тем, с которым мы были знакомы ранее. Я же заметил некоторую разницу и, уже с авторучкой в руке, в последний раз прикидывал, выгодно или нет заявить об этом.

Прожив чуть не год с ним в одной палате в психушке, я изучил его досконально. Самоуверенности в суждениях ему всегда хватало, но никогда не было снисходительной небрежности, тем более развязности в разговоре, которые сейчас звучали почти в каждой фразе. Заметил я и еще одно отличие, вероятно наиболее существенное для рыцарей «Общего дела». Раньше он не интересовался женщинами. От разговоров о них он не уклонялся, но к проблемам пола относился с безразличием и был убежден, что все это — рудименты животного мира, которые со временем отомрут сами собой. Но сегодня, едва мы с Полиной появились, он начал ее исподтишка разглядывать, причем отнюдь не с дружеским интересом, а с жадным любопытством подростка, достигшего половозрелости, и, когда мы оказались рядом, Полине, дабы не шокировать почтенное собрание, пришлось дважды удалять его руку со своих коленок. Ученые мужи, в силу своей бесполости, на эти мелочи не обратили внимания, и я подписал заведомо неверный протокол ради накопления информационного превосходства, да и не желая ставить Полину в неловкое положение.

Далее они занялись орденскими делами, причем, против ожиданий, меня и Полину не выдворили. Я воспринял это настороженно, ибо, по очевидным причинам, не хотел у них становиться слишком уж «своим».

Сначала с чем-то вроде отчета выступил верзила, партийная кличка которого, как выяснилось, была Гугенот. Его основная мысль сводилась к тому, что сегодня — для «Общего дела» день переломный и отныне потребуется особая забота о юридической базе их деятельности. По-видимому, невысоко оценивая здравый смысл ученых, он довольно долго им вдалбливал, что пренебрежение правовой стороной дела может привести к краху великого замысла.

Амвросий — он явно пользовался привилегией перебивать докладчика — тут же спросил, каково положение Философа с точки зрения закона.

— Положение почтеннейшего Философа вполне легитимно, — прогудел Гугенот, — я не стал его реставрацию увязывать с решением общих вопросов. Свидетельство о смерти удалось аннулировать, и почтеннейший Философ обладает всеми юридическими реалиями гражданина, включая прописку. Но я, с вашего позволения, хочу сказать несколько слов о перспективных проблемах.

Для него само собой разумелось, и никто ему в этом не возражал, что следующим объектом реставрации должен быть сам Основатель. Прямых родственников Основателя не существует, но в Париже живет человек, который считает себя его внучатым племянником, хотя и не может этого доказать. От него получено, за известную мзду, согласие на эксгумацию, оформленное у парижского нотариуса, и теперь потребуется разрешение московской мэрии, но здесь препятствий не будет, речь пойдет лишь о сумме. А вот с воскрешением очень важно сразу же создать правильный прецедент. Он считал, что перед реставрацией Основателя нужно заручиться личным согласием Президента страны на небывалый эксперимент и благословением (а не разрешением) Патриарха. После реставрации Основателю нужно будет пройти обряд крещения, а от Президента потребуется специальное распоряжение о выдаче воскрешенному обычного паспорта. Для последующих актов воскрешения умерших, как и для рекомбинации, ведущей к изменению возраста соискателя (он именно так и выразился — соискателя), необходимо провести через Государственную думу специальный закон о выдаче органами ЗАГС свидетельств о реставрации либо рекомбинации, с указанием приблизительного биологического возраста персоны после соответствующего сеанса. В Думе почва в какой-то степени подготовлена, и особой строптивости депутатов ожидать не следует, поскольку они будут считать себя первоочередными кандидатами на неограниченное продление жизни. От ученых незамедлительно требуется разработка методики объективной индикации биологического возраста, поскольку он становится юридической категорией.

— Такая методика имеется, — скучным голосом пояснил Амвросий, перед тем как поблагодарить глубокоуважаемого Гугенота за содержательное выступление.

Затем на сцену выпустили Крота. Он, как обычно, говорил витиевато, с церемониальными улыбочками и прочими ужимками, но все же достаточно понятно.

— Я позволю себе, досточтимые коллеги и собратья по Общему делу, позволю себе высказать мысль, что прежде каких-либо шагов в отношении внешнего для нас государственного законодательства мы должны принять некоторые внутренние, орденские, законы. Все мы отдаем себе отчет в том, что нам предстоит совершить определенную революцию в человеческом сознании. Люди воспринимают смерть как зло, хотя и неизбежное, но рождение им представляется безусловным благом, они не понимают, что и то и другое — две стороны одной монеты. Человечеству предстоит вспомнить, что Творец-демиург после грехопадения Адама, учреждая явление смерти, одновременно создал институт деторождения, сказав Еве: «В болезни будешь рождать детей», и только после этого сообщил Адаму о его смертности: «Ибо прах ты, и в прах возвратишься». Обетованная же Спасителем победа над смертью неизбежно означает и победу над рождаемостью, то есть над дурной бесконечностью размножения. Смерть и рождение — два лика слепой природы, два лика единого зла, стоящего на пути к бессмертию.

Произнеся сию эмоциональную тираду, Крот сделал паузу, выжидательно оглядывая присутствующих, но желающих вступить в дискуссию по общетеоретическим вопросам не нашлось. Явно довольный собственной риторикой, приосанившись, он продолжал:

— Всем известно, как легко выпустить джинна из запечатанного кувшина и как трудно его туда вернуть. Неправильное употребление наших технологий может погубить человечество. Подавляющее большинство людей, находясь на пещерном уровне развития, окажется глухо к нашим аргументам и, впав в порочный азарт, будет требовать бесконечного продления жизни и использовать его, давая волю своей похоти и бездумно умножая потомство. Последствия ясны: дурная бесконечность размножения будет развиваться по законам прогрессии уже не арифметической и не просто геометрической, а гипергеометрической!

Амвросий в своем председательском кресле откровенно зевнул.

— Я предлагаю, — голос Крота возвысился почти до визга, — подобно тому как поступают со своими программами ведущие компьютерные фирмы, встроить защиту от неправильного употребления в глубину наших технологий, сделать ее неотъемлемой органичной частью всех наших восстановительных программ.

Его манера изложения допекла присутствующих — почти все осторожно ерзали на стульях и слышалось деликатное покашливание.

— Нельзя ли немного поконкретнее, многоуважаемый Крот? — жалобно попросил Амвросий.

— Считаю необходимым усовершенствовать все наши программы таким образом, чтобы любой восстановительный сеанс, будь то реставрация умершего, возрастная или лечебная рекомбинация, являлся одновременно сеансом посвящения. Естественно и справедливо, избавляя человека от угрозы смерти, избавить его одновременно и от угрозы деторождения. Люди должны воспринять это как данность. Только так мы сможем убедить массы во взаимной обусловленности смерти и рождения, помочь им уяснить слитность этих понятий.

Кроту наконец удалось расшевелить аудиторию. Гугенот возбужденно переговаривался с соседом позади себя, Мафусаил вскочил со стула, активно жестикулируя, но тут же плюхнулся назад, и даже совершенно неподвижный до того Порфирий медленно поднял голову и уставился на Крота.

— А не будет ли это скрытой формой насилия? — поинтересовался Амвросий педантичным тоном.

— Когда детям не дают для игры спички или дикарям в набедренных повязках — динамит, это разве насилие? — не без запальчивости отпарировал Крот.

— Гм… гм… — меланхолично покивал гномик. — У кого еще есть вопросы?

Мафусаил, как школьник, изо всех сил тянул вверх руку, энергично дрыгая пальцами, но первым заговорил Гугенот, не спрашивая на то специального разрешения:

— Почему вы считаете, что не найдутся специалисты, которые сумеют видоизменить ваши программы применительно к своим целям? При условии, что на восстановительные сеансы возникнет ажиотажный спрос?

— Как известно, трансформация инстинкта деторождения в инстинкт воскрешения, или, иначе, соответствующая переориентация сознания и подсознания индивидуума, происходит не только в структурах головного мозга, но и в результате биохимических изменений на всех уровнях, вплоть до костного мозга, костных тканей и крови. Такие изменения достигаются введением в рабочие гипнограммы некоторых ритмически повторяющихся модулей, экстрагированных из первичных гипнограмм определенных категорий людей. Эти модули в общем объеме рабочей гипнограммы занимают сотые доли процента, и, если учесть, что они могут иметь различную форму, выделить их, располагая только готовой гипнограммой, практически невозможно даже для нас. Проще составить новую гипнограмму. Я предлагаю ввести подобные модули не только во все рабочие гипнограммы, но и в первичные, а исходный материал, во избежание возможных злоупотреблений, уничтожить. Таким образом, любая программа, созданная на базе нашей, смею сказать уникальной на много лет вперед, гипнотеки, автоматически будет программой сеанса посвящения.

— Неужели вы думаете, никто в мире не сможет повторить ваши открытия?

— Теоретически это возможно. Это аксиома любой науки. Но практически у нас за плечами десятилетия напряженной работы, озарений, проб и ошибок. Мы ушли вперед от среднего уровня не менее чем на два десятка лет, а за такой срок все лучшие умы человеческой популяции будут кооптированы в систему «Общего дела».

— А как же «Извращенное действие»? Какой частью ваших программ они располагают?

— Об «Извращенном действии», с вашего любезного согласия, предлагаю поговорить отдельно, чуть позже. Нас проинформирует почтеннейший Крокодил. Сейчас позволю себе только отметить, что, пока «Извращенное действие» пребывает в своем нынешнем извращенном состоянии, о предании широкой гласности идей «Общего дела» не может быть и речи. — В голосе Крота прозвучала обида на бестактный вопрос дотошного Гугенота.

— Ладно. У меня пока все, — пробурчал Гугенот, и тотчас, как чертик на пружинке, вскочил со стула Мафусаил:

— Как же так, любезнейший Крот? Так у нас ничего не выйдет! Вы же знаете наш народ — кого хочешь надует. Он сперва наплодит целый выводок и еще после этого, пока хватит сил, будет с усердием предаваться блуду и, лишь окончательно истощив свою похоть, придет к нам: «Вот он, я. Давайте ваши сеансы». Разве так прекратится, как вы изволили выразиться, дурная бесконечность размножения? Нет, нет, почтеннейший, нельзя оставлять лазеек, нужно что-то другое.

— Несмотря на избыточную образность вашей речи, — высокомерно промямлил Крот, — в ней, досточтимый Мафусаил, содержится рациональное зерно. Предсказываемая вами реакция широких масс на идеи «Общего дела» вполне вероятна. Но только на первых порах. Поначалу действительно проходить сеансы посвящения будут преимущественно пожилые люди. Но при этом они будут становиться членами Ордена, и заметьте, полными сил и энергии. Нетрудно понять, что вскоре Орден займет доминирующее положение, членство в Ордене будет становиться все более престижным, и, соответственно, будет снижаться календарный возраст соискателей. Будет меняться менталитет общества, его законы и обычаи. Не забудьте, что их, как правило, устанавливают именно люди зрелого возраста. — Крот горделиво выпятил грудь и закончил с елейной улыбкой: — Уверяю вас, очень скоро поэты и художники вместо похоти и блуда начнут прославлять чистые радости целомудренного воскрешения предков.

— Красиво звучит, красиво, — не унимался Мафусаил, — как говорится, ваши бы слова да Богу в уши… Но народ-то у нас такой: все равно обманет. Оглянуться не успеете, как обманет. — Он безнадежно махнул рукой и сел.

— Я предпочел бы сосредоточиться на более конкретных проблемах, — сухо заметил Крот.

— Мне представляется, глубокоуважаемый Крот прав, — вмешался Амвросий. — Но мы все будем вам благодарны, глубокоуважаемый Мафусаил, если вы возьмете на себя труд продумать возможные варианты злоупотреблений технологиями либо идеями «Общего дела» и сообщите о своих выводах глубокоуважаемому Порфирию, который, насколько мне известно, целенаправленно занимается этой тематикой. — Поставив Мафусаила на место с соблюдением академического этикета, гномик зарылся носом в свою папку с бумагами.

Меня впечатлила последняя реплика старикана: распределение ролей окончательно прояснилось. Порфирий у них действительно министр безопасности. У него широкий круг проблем, в руках все нити, и в сомнительных делах ему нельзя пачкаться. А меня пригласили на эпизодическую роль, вроде как наемного убийцу для ликвидации «Извращенного действия».

Вот, вот, разбомбишь для них контору Щепинского, и тебя самого ликвидируют, чтобы не злоупотребил чем-нибудь.

Спокойно, Крокодил, без паники. Зачем им это? Я знаю о них только то, что они и так намерены обнародовать. И потом, они же не преступники…

Не преступники, но фанатики, это еще хуже. Они же поворачивают судьбы человечества, им не захочется, чтобы история сохранила грязные страницы. Сначала тебя шлепнут, а потом поставят на воскрешение в очередь. И дело сделано, и совесть чиста.

Спокойно, Крокодил, не высовывайся. Не забывай о Пальце.

Амвросий тем временем, сочтя, как видно, физиономии своих соратников слишком постными для торжественного дня, решил поднять их настроение:

— Позволю себе заметить, что почтеннейший Мафусаил, проявляя некоторый скепсис в отношении будущего, упустил из виду еще один, важнейший фактор. Как только совершится воскресение Основателя, его гигантский интеллект и могучий дух в любой ситуации изменят баланс сил в пользу «Общего дела».

Он, видимо, не случайно употребил слово «воскресение» — до сих пор я его ни от кого здесь не слышал.

Публика сразу повеселела, на лицах появились сухонькие улыбки. Гугенот с Кротом оживленно перешептывались, благостно кивая друг другу. Их отношение к грядущему воскрешению Основателя явно было мистическое; казалось, они ожидали от него решения всех сложных проблем и жаждали его появления, как прихода мессии. Мне стало понятно их особое попечение о Философе: он им представлялся не только инструментом воскрешения Основателя, но и чем-то вроде очередного воплощения их Будды.

Как выяснилось, поминая Основателя, гномик имел в виду, кроме поднятия духа своего воинства, переход к следующему пункту повестки дня. Теперь они взялись за Философа и, при всем пиетете по отношению к нему, рассуждали о его будущем так, словно он был неким объектом обработки, уникальным и драгоценным, но все же объектом.

— Самое главное, досточтимые коллеги, из наших сегодняшних дел, — радостно заливался Амвросий, — досконально обсудить программу подготовки глубокоуважаемого Философа к его, я рискую употребить, быть может, слишком громкое слово, великой миссии.

— Я начинаю себя ощущать священной коровой, — проворчал Философ как бы вполголоса, но достаточно громко.

— Не унывай, — я постарался попасть ему в тон, — священное животное забивается исключительно в ритуальных целях.

— И сейчас, похоже, именно тот случай. — Голос Философа, как мне показалось, прозвучал несколько сухо.

Амвросий прервал свою речь и обратил взор на нас, ласково улыбаясь, будто любимым внучатам-проказникам. Выждав, пока мы не перестали нарушать дисциплину, он продолжал:

— Как сообщил мне глубокоуважаемый Крот, он держится того мнения, что начать нужно непосредственно с сеанса посвящения… этак недели через две-три. Если все с этим согласны, нам надлежит избрать наставника для соискателя. Учитывая важность грядущего события, я предлагаю, против обыкновения, делегировать на эту почетную роль не одного, а двоих из числа посвященных. Относительно персоналий, полагаю, особых споров у нас не возникнет.

— Это еще вопрос, — подал голос тощий белобрысый человек, помоложе остальных, прозвища которого я так и не узнал, потому что, едва Амвросий открыл рот для ответа, его бесцеремонно перебил сам Философ:

— Глубокоуважаемые господа ученые, почему же никто не спросил моего согласия? Если я, конечно, живой человек. Или, может быть по привычке, меня все еще считают покойником?

Его речь произвела ужасное впечатление. Физиономии у всех вытянулись, будто их осыпали площадной руганью. Остался неподвижен только Порфирий, но в его потухших глазах появился неприятный тяжелый блеск.

— Вот уж, ей-богу, никого не хочу обидеть, — продолжал ораторствовать Философ с едва уловимым и, как мне показалось, точно отмеренным оттенком развязности, — но прежде, чем думать о следующем перевоплощении, нужно немного к себе привыкнуть. А я еще не освоился с тем, что я живой. Кстати, вот прекрасная тема для научных размышлений: сколько перевоплощений, скажем… пусть за год, может выдержать психика человека?

— Да… конечно… это нуждается в проверке… — уныло согласился гномик. Он был похож на ребенка, которому в магазине позволили потрогать шикарную игрушку, но не купили ее как слишком дорогую.

— И вообще, сначала я должен проштудировать труды Основателя, это пробел в моем образовании. А что как его теории покажутся мне бредятиной? И я скажу вам, что умываю руки?

Крот по-театральному закатил глаза и схватился за сердце. Все остальные были тоже в шоке, и я подумал: как бы дело не кончилось коллективной истерикой.

Я поймал взгляд Полины, интересуясь ее реакцией, — она оставалась спокойной и едва заметно мне кивнула. Она, как и я, поняла: это был другой человек, не тот, которого мы знали год назад. ТОТ Философ, тогдашний, не хотел и не умел отстаивать свои личные интересы и уж тем более не был способен так хитро и одновременно жестко выстроить систему аргументации.

Старички растерянно переглядывались, беспомощно и невнятно кудахтали, а Философ выглядел безмятежно, будто все это его не касалось.

— Раньше тебя на такое бы не хватило, заметил я ему негромко, — стало быть, на том свете можно кое-чему научиться.

— Забавная идея… а знаешь, если воскрешения войдут в обиход, я думаю, висельный юмор станет тоже повседневным. — Он слегка улыбнулся, и я тотчас узнал прежнего Философа: сама реплика, интонация, виноватая улыбка — все это, безусловно, принадлежало ему.

Мне пришла в голову странная мысль, точнее, странной была не сама мысль, а то, что она казалась до жути неприятной: он отлично помнит себя прежнего и по желанию может воплощаться в любую из двух своих ипостасей… если их только две.

— Ну что же… мне думается, аргументацию глубокоуважаемого Философа следует признать основательной, — произнес Амвросий с глубокой печалью. — Я приношу ему извинения за допущенную бестактность. Что же касается трудов Основателя, — он теперь обращался непосредственно к Философу, — то мы до сих пор вас не знакомили с ними, чтобы дать возможность независимого развития вашим собственным идеям, которые, как мы надеялись, могут обогатить учение Основателя. Но сейчас, как видно, вам пора изучить его сочинения.

Понятное дело: он не сомневался в убеждающей силе учения Основателя.

Гномик умолк, и возникла гнетущая пауза. Ее нарушил Гугенот зычным голосом:

— Так что там насчет «Извращенного действия»? Пусть нам доложат.

Мне не понравился его тон. Фигу я тебе доложу…

— Я предоставляю слово многоуважаемому Крокодилу, — уныло промямлил гномик.

— Меня удивляет предложение о чем-то докладывать, — заявил я безапелляционно, — когда еще не истек ознакомительный период, отведенный мне при найме на работу… э-э… вашими авторитетными коллегами. — Я слегка поклонился в сторону Крота и Порфирия, принципиально не желая пользоваться их кличками. — Помощники у меня появятся лишь по окончании этого срока, и пока я работаю в одиночку, но не буду скромничать, определенные достижения есть…

— А точнее? — напористо перебил Гугенот.

— Установлено, что в деятельности интересующего вас научного учреждения имеются криминальные аспекты, и даже одиозно-криминальные, используя которые можно эффективно прекратить существование лаборатории и уничтожить применяемые там, как у вас принято выражаться, технологии.

— Общие фразы нам не нужны. Давайте факты.

Его настырность определенно раздражала.

— Я же сказал, что только приступаю к работе. А факты нуждаются в проверке и перепроверке. Плюс к тому, секретная оперативная информация, обнародованная в присутствии более трех человек, перестает быть таковой и теряет ценность.

На несколько секунд установилось молчание, а затем отчетливо прозвучало:

— Хам.

Это высказался белобрысый хлюпик, который не успел поспорить с Амвросием относительно посвящения Философа.

Ах ты крысенок… сейчас схлопочешь.

Тихо, Крокодил. Я сам. Помни, я, а не ты, владею Пальцем.

— Опыт показывает, — начал я нарочито скучным голосом, — что лица, публично обвиняющие других в хамстве, обычно сами страдают этим пороком, а если такому лицу к тому же не хватает сообразительности немедленно извиниться, то оно расписывается еще и в собственной глупости, поскольку неосторожно пытается распространить свои личные свойства на все почтеннейшее собрание.

На этот раз молчание длилось довольно долго: никому не хотелось встревать в неприличную перепалку.

— Он прав, — неожиданно проскрипел Порфирий, и щель его рта плотоядно изогнулась: он, надо думать, имел свои счеты с белобрысым.

— Приношу извинения, — выдавил тот из себя после паузы, — я лишь имел в виду, что мы все полностью доверяем друг другу. — Застегнув трясущимися руками портфель, он, никем не удерживаемый, удалился.

Гномику выпал сегодня несчастливый день, на него было жалко смотреть. Повестка дня была явно исчерпана, но он никак не мог найти подходящих слов, чтобы с соблюдением приличий закрыть заседание.

— Но позвольте, — вдруг вскочил Мафусаил, размахивая руками, — мы забыли, совсем забыли… Мы хотели еще обсудить посвящение почтенного Крокодила… и узнать точку зрения на это почтенного Философа. — Обернувшись к нему, он осекся и сел на место, а Философ бесцеремонно ухмыльнулся.

— Я согласен с достопочтенным Мафусаилом, — забубнил Крот, — это весьма и весьма важно. Ведь сама возможность сегодняшнего конфликта, смею сказать беспрецедентного в этих стенах, связана с тем, что у нас, столь высокий и ответственный пост занимает человек непосвященный… О, поверьте, дорогой Крокодил, у нас нет к вам ни малейших претензий, но почему бы вам не избрать себе наставника и не пройти сеанс посвящения хотя бы низшей, первой ступени? В вашей жизни открылись бы сразу же необозримые перспективы… я не преувеличиваю… совершенно безграничные возможности!

— Вы же не можете сослаться на то, что недавно были покойником, — нахально влез в разговор Гугенот, с раздражением поглядывая то на меня, то на Философа.

Обнаглел, совсем обнаглел… пора дать по рукам…

Ничего… потерпи, Крокодил… мы сегодня уже достаточно нахамили.

— Я всего лишь наемный служащий, по сути квалифицированный охранник, — я постарался напустить на себя побольше скромности, — и не знаю, кто такой Основатель, не знаком ни с его, ни с вашими идеями, и заниматься этим у меня сейчас нет времени. Да и нет у меня способностей к вашим наукам. Разве что почтеннейший Философ просветит меня… со временем. Вы уж простите солдатскую прямоту — о моем посвящении не может быть и речи.

— Да… да… но как же так… — растерянно бормотал гномик, полностью потеряв контроль над ситуацией.

— Ладно, на сегодня хватит, — узурпируя председательские права, вмешался Гугенот, — заседание ученого совета закрыто.

34. КРОКОДИЛ

Так называемая эмансипация женщины не сопровождает ли всякое падение общества?

Николай Федоров

Как только истек месяц со дня моего последнего посещения сыскного бюро, я, как и подобает отпускнику, бодрый и жизнерадостный, завалился в кабинет Барельефа и был встречен с почетом. Дело в том, что за неделю до этого к нему явилась Анна Сергеевна Жуковская и изъявила желание поручить нашей конторе поиски двоих пропавших год назад родичей, при непременном условии, что дело будет вести тот же самый сыщик, который отыскал ее сестру Полину. Барельеф, выразив соболезнование по поводу столь фатальных пропаж родственников, объяснил, что я в отпуске, и предложил взамен, на выбор, несколько превосходных сыщиков, но старушка оказалась упряма, как целое стадо баранов. Она заявила, что дождется моего выхода на работу, и оставила свой телефон, каковой, впрочем, и так имелся в архиве.

Я ей позвонил, не отходя от стола начальника, и через час, за тем же столом, мы уже ворковали вчетвером — четвертым был Мафусаил, сказавшийся тоже родственником. Он вполне успешно придуривался, будто видит меня впервые, хотя в этом, собственно, не было необходимости. Он играл доброго гения семьи, этакий российский «Джон-плачу-за-всех», и первым делом потребовал, чтобы мне предоставили двух помощников по моему выбору и служебную машину. Барельеф по привычке начал канючить насчет нехватки машин и сотрудников, но Мафусаил его решительно оборвал:

— Я же не спрашиваю, какая у вас трудная жизнь, а спрашиваю, сколько это будет стоить. Или вы хотите, чтобы вашему сыщику нанимали помощников с улицы?

— Что вы, что вы! — Барельеф пришел в такую панику, что даже повернулся в своем кресле лицом к посетителям. — Это запрещено, это нарушение условий лицензии!

В результате уже к концу первого рабочего дня в моем бесконтрольном распоряжении были Джеф, недавно вышедший из больницы, и Вася — со своим автомобилем и огнестрельным арсеналом. Помимо этого, Мафусаил от себя предоставил отдельную машину в мое личное распоряжение, дабы я не тратил попусту своего времени, отныне целиком принадлежащего «Общему делу». И наконец, в крайних случаях, точнее, в «самых крайних» я мог привлекать к оперативной работе два-три человека из числа головорезов Порфирия. Я решил про себя, что обязательно воспользуюсь этим правом — хотя бы из любопытства посмотреть, что у него за ребята.

Джефа я поселил в квартирке на Боровой и сделал ему специальное внушение насчет того, чтобы не водил туда девчонок:

— Фотозасады обычно накрываются… кое-чем… именно из-за этого.

— Ладно уж… потерплю, чего там, — жизнерадостно отреагировал парень: ему нравилась работа с фотоаппаратурой.

Я привел ему в консультанты прыщавого фотографа из лаборатории, который оказался специалистом широкого профиля. С его подачи в одну из оконных рам вставили специальное стекло, снабдили длиннофокусную оптику Джефа разными хитрыми фильтрами, и теперь он мог стряпать отличные фотки, не приоткрывая окна, — деталь немаловажная с точки зрения техники безопасности. Кроме того, Джеф раздобыл ночную, инфракрасную аппаратуру, на случай если достойные внимания люди появятся в темное время суток.

Васю я сначала попробовал приспособить к прослушиванию домашних телефонов сотрудников «Извращенного действия», поскольку сама контора была в этом смысле совершенно непробиваемой. Но, как я и подозревал, он проявил себя, мягко выражаясь, слабоватым аналитиком, будучи совершенно не способным уловить и выделить в потоке болтовни потенциально полезную информацию. Позднее я выклянчил на эту роль у Порфирия сообразительную деваху, а пока мне пришлось телефонами заниматься самому, Васю же использовать как шофера и на подхвате, для подстраховки.

Я регулярно встречался с Кобылой. Как только она перестала выдуриваться, то оказалась превосходным, толковым агентом, и я стал даже думать, что она, может, и в науке не безнадюга. Мне удалось ей внушить, что деньки ее лавочки сочтены и из-под обломков живыми вылезут только те, кто сотрудничает с нами. За ничтожные, в сущности, если учитывать риск, суммы по несколько сотен баксов она быстро добывала нужные сведения, ее работа отличалась точностью и оптимальной формой подачи результатов. Иногда казалось, она делает это с удовольствием, то ли являясь прирожденной авантюристкой, то ли имея зуб на Щепинского. Меня она в открытую ненавидела, и я принимал это как дань уважения, потому что мужчины, с ее точки зрения, были существами низшего порядка, не заслуживающими никаких иных чувств, кроме пренебрежения.

Как ни смешно, поначалу мы с ней спотыкались на простейших бытовых мелочах: кто, что и где курит, пьют ли в рабочее время кофе, балуются ли спиртным в канун праздников, и если да, то что это: шампанское или казенный спирт? На такие вопросы она отвечала неточно и неохотно, видя в них подвох в смысле желания поиздеваться над ней, и, если я ловил ее на противоречиях в показаниях, злилась и хамила больше обычного. Постепенно она усвоила, что мне все это зачем-то действительно нужно, но так и не поняла своим негибким умом, зачем именно. Я же просто старался вжиться в их обиход, почувствовать себя одним из них, и, независимо от взбрыков Кобылы, мне это понемногу удавалось.

Научное заведение Щепинского имело, равно как лаборатория Крота, статус отделения Института физиологии мозга Академии наук, то есть, по сути, являлось самостоятельным мини-институтом и состояло из двух неравных частей. Меньшая была, так сказать, общенаучной, имела обычную академическую иерархию научных сотрудников и аспирантов, открытые заседания ученого совета и публикации в печати. Вторая же часть, коммерческая, скрытая от взоров научной общественности, занималась прикладными проблемами, работала в режиме секретности и из своих доходов выделяла малую толику на поддержку нищей старшей сестры, занятой чистой наукой и служившей для всей этой композиции респектабельной крышей. Как мне объяснил Мафусаил, ныне многие научные учреждения приобрели подобную структуру, именуемую в академическом обиходе «конфигурацией айсберга». На Боровой помещалась именно эта, подводная часть айсберга, и она-то, и только она, получила в окружении Крота несимпатичное прозвище «Извращенное действие».

Кобыла отбывала свой аспирантский срок в благопристойной, светской части Института и на Боровую была вхожа лишь потому, что по характеру своей темы нуждалась в имевшейся там уникальной аппаратуре. Иногда ей случалось ассистировать Щепинскому в ответственных экспериментах, если ему вдруг не хватало своих сотрудников нужной квалификации. За такую работу она получала щедрую почасовую оплату по отдельной ведомости, а накануне первого сеанса подобного рода с нее взяли стандартную подписку о неразглашении государственной тайны. И при этом, несмотря на наличие допуска к секретной работе по форме один, наивысшей у них в конторе, Кобыла почти ничего на знала о том, чем они занимаются.

— Тебе запрещено о чем-нибудь расспрашивать других сотрудников? — решил я уточнить. — В порядке естественной научной любознательности?

— Нет, не запрещено. Но не принято.

— По принципу: будешь много знать — скоро состаришься? — усмехнулся я.

— Нет, — она посмотрела мне в лицо с нескрываемым отвращением, — по принципу: будешь много знать — не успеешь состариться.

Как выяснилось, прецедент был, и достаточно назидательный. Один аспирант, ее однокашник по Университету, попробовал дать волю своей любознательности и вскоре на мотоцикле врезался во внезапно затормозивший перед ним грузовик… Может, конечно, и совпадение, но проверять никому неохота.

— Тебе придется быть умницей, детка, — откомментировал я эту горестную историю, — я не вынесу, если ты не доживешь до заслуженной старости.

В ответ она поиграла губами, борясь, как мне показалось, с желанием плюнуть в Мою физиономию. Но в дальнейшем старалась быть умницей, и небезуспешно.

Буквально выполняя мои наставления, она держала глаза и уши открытыми и подвергала результаты наблюдений вполне научному анализу, так что ее выводы выглядели достаточно убедительно. В деятельности лаборатории она выделила три основных направления.

Первое — чисто коммерческое: сеансы рекомбинации. Именно в них Кобыла и принимала участие в качестве ассистентки. Она знала их в подробностях, вплоть до информационного объема рабочих программ на дискетах. Насколько я мог судить, сеансы Щепинского по технологии были полностью идентичны тому, что я видел у Крота, с той разницей, что Щепинский для максимального охмурения клиентов превращал будничную процедуру в некий научно-мистический спектакль, будучи в нем одновременно сценаристом, режиссером и актером. Кобыла, по моему требованию, составила детальное описание этого балагана.

Второе направление — исследовательское, возглавляемое доктором Харченко. Он руководил самостоятельной группой, в Институте по части науки шел паровозом и был единственным человеком, с мнением которого считался Щепинский, хотя сам тоже имел докторскую степень. Он работал над договорной тематикой, причем заказчиками были скорее всего силовые министерства, поскольку к Харченко постоянно наезжали офицеры не то ФСБ, не то ФСК, а может, те и другие вместе. Чем именно занималась группа, Кобыла не знала, но в их научном арсенале имелись такие технологии, как прямое зондирование мозга рентгеновским лазером, — об этом, в частности, ей сказал сам Щепинский. Он рекомендовал ей Харченко как наилучшего консультанта по ее теме, но тот первым делом предложил с ним переспать. Восприняв это как оскорбление, Кобыла отказалась от дальнейших контактов.

Я был здорово удивлен, что на Кобылу кто-то польстился. Вот уж действительно — нет такого товара, на который бы не нашлось покупателя… Отчаянная личность… камикадзе.

И наконец, у Щепинского имелось еще одно, третье направление деятельности, составляющее исключительно его монополию и засекреченное настолько, что о нем в Институте даже и слухи не ходили. Под эту «икс-тематику» были отведены две небольшие лаборатории, ключи от которых на вахте не висели. В одну из них успел сунуть нос незадачливый аспирант, позднее павший жертвой своей любознательности. Щепинский тогда отлучился к телефону, оставив незапертой дверь, и парнишка воспользовался его оплошностью. Как он потом рассказал Кобыле, ничего особенного там не обнаружилось. Томограф, трансфер-камера, пара компьютеров плюс незнакомая электроника, сейф, большой холодильник — и все. Сейфы стояли везде, где работал Щепинский, они были его слабостью, и хранил он в них в основном дискеты и дорогой коньяк. Холодильников в Институте тоже хватало, и единственной необычной деталью был сейфовый замок на нем, да еще огромный объем — не менее двух кубических метров.

В этих двух помещениях днем работа никогда не велась, туда заходил, и не часто, только сам Щепинский, или, в его сопровождении, техник-компьютерщик, или наладчик электронных приборов. По логике метода исключения следовало, что «икс-лаборатории» функционировали вечером или ночью. Косвенным тому подтверждением служило то, что, когда Кобыла впадала в исследовательский раж и засиживалась в Институте до вечера, ее иногда не трогали, иногда же, если задерживался сам шеф, без церемоний вытуривали. Ей удалось припомнить лишь один случай, когда в подобной ситуации, кроме Щепинского, в лаборатории остался кто-то еще, — это был Харченко.

Постепенно, не устраивая прямого допроса, а сопоставляя разрозненные сведения и используя косвенные улики, я задним числом выяснил, что же в их вонючем Институте произошло с Полиной. Щепинскому тогда, причем не впервые, срочно занадобился нейродонор для интенсивной эксплуатации, то есть на полный износ, и Кобыла, возможно тоже не впервые, предложила знакомую наркоманку, по которой никто особенно плакать не станет. Таковая, надо думать, имелась у нее на примете. И именно в те дни Кобыла воспылала азиатской страстью к Полине, познакомившись с ней на научной конференции, и стала домогаться ее любви. Получив отказ в любовных утехах, да еще в унизительной форме — Полина позволила себе расхохотаться, — Кобыла сочла себя оскорбленной, и бурная страсть мгновенно трансформировалась в бурную ненависть. Сделав последнюю попытку добиться своего и не достигнув успеха, она решила отомстить и привезла Полину в свою контору вместо обещанной наркоманки. То, что Полина охотно с ней поехала, не вызывало у меня удивления: она прекрасно знала, как важна для Крота любая информация об «Извращенном действии». Дальнейшее легко просчитывалось: вырубив пленницу каким-то образом, быть может с помощью хлороформа, она накачала ее наркотиками, а потом, после сеанса, взялась доставить, как отработанный материал, в психушку, но по пути, опасаясь возможной идентификации личности Полины, имитировала ее побег. Когда я, при первом знакомстве с Кобылой, пугал ее опергруппой, моя угроза была совершенно несостоятельной, поскольку Щепинский, имея такие прикрышки, как ФСБ и ФСК, с легкостью усмирил бы и уголовный розыск, и районного прокурора. Кобыла раскололась по другой причине: если бы Щепинский прознал, что вместо безымянной наркоманки она привела даму из ученого мира, он расправился бы с ней очень круто. Ну а если бы она знала, что пыталась заклеить, а после уничтожить бывшую жену бывшего научного руководителя Щепинского, измененную до неузнаваемости сеансами рекомбинации, то, наверное, наложила бы в штаны, несмотря на свои суперменские замашки.

Для меня это расследование было полезно чисто психологически: по стереотипности служебного мышления я уже начал было воспринимать Кобылу как свою сотрудницу и, соответственно, относиться к ней по-человечески. А ведь эта сука пыталась убить, и даже хуже, чем просто убить, Полину, которая ей ничего худого не сделала. Она прекрасно знала, что Полина выйдет из их научного вертепа нежизнеспособной идиоткой, полутрупом, и еще пристроила ее медленно умирать в грязном вагоне, чтобы ее, почти уже не живую, напоследок изнасиловали какие-нибудь ублюдки. Я испытал определенное облегчение, осознав, что в отношении Кобылы не имею никаких моральных обязательств. И очень кстати: мне предстояло запихнуть ее в постель к Харченко. Если об «икс-лаборатории» что-нибудь кому-то известно, то наверняка именно ему.

После очередного доклада Кобылы я сказал задумчиво:

— Теперь, пожалуй, настало время вступить в общение с Харченко…

— Да вы что? — ощерилась она. — Я же вам говорила…

— А ты не брезгуй, — перебил я ее, — не мыло, не смылится.

— Что вы несете! — Она обозлилась как-то вяло, без агрессивности. — Меня просто стошнит.

— Ничего, тазик попросишь. Он принесет.

— Кретин, — выругалась она почти беззлобно, и я понял, в чем дело: ей импонировало крутое хамство.

Я серьезно наклонил голову, как если бы она сказала что-то умное:

— Тогда поговорим о технике безопасности. Ты небось по простоте душевной готова явиться к нему и с римской прямотой доложить: я согласна?

— Лягушку приятнее глотать сразу, а не по частям. — Она брезгливо передернула плечами.

— Верно. Но существует поговорка: простота хуже воровства. Опасно считать противника глупее себя. Не ценишь ты свою молодую жизнь.

В ответ она злобно зыркнула прищуренными глазами.

— Надень шортики и майку потоньше, чтобы соски торчали, да и зайди к нему с пустяковым вопросом по своей работе. Он тебе сделает гнусное предложение, ты же можешь сказать, что такая ерундовая консультация стоит не более поцелуя в щечку. А там, глядишь, слово за слово, постепенно дело и сладится.

Она скорчила скучающую мину, но слушала безропотно.

— И потом, когда страхаетесь, ни о чем его не расспрашивай, кроме как по собственной теме. О своих делах он рано ли, поздно обязательно сам расскажет, особенно если будут точки пересечения с твоей тематикой. Это тривиально. Но нам-то надо подобраться к лаборатории «икс». Относительно нее первый же твой прямой вопрос скорее всего будет последним. Я излагаю достаточно понятно?

Она коротко кивнула, не пытаясь изображать отсутствие интереса.

— Нужно будет выразить недоумение, почему Институтом командует такое ничтожество, как Щепинский, а не какой-нибудь талантливый и серьезный ученый, наподобие, например, самого Харченко. Вот этому не переставай удивляться и в конце концов получишь ответ на все вопросы. Это билет беспроигрышный.

Пристроив таким образом Кобылу приучаться к разнополым сексуальным контактам, я решил заняться охранниками: пора уже иметь возможность хоть изредка посещать их контору. Из них наиболее перспективным казался парень, от которого я получил пинок в зад при первой попытке сунуть нос в «Извращенное действие». На нем уже висело убийство Философа в психушке, но для завязки разговора следовало состряпать еще что-нибудь. Это не представлялось особенно сложным, поскольку он был приезжим, жил один, шлялся по дискотекам и — для нас самое главное — постоянно водил в свое жилище девчонок, не отдавая предпочтения никаким возрастным категориям.

Пасти его выпало Васе, который и предложил через несколько дней план вербовки.

Каждый норовит пользоваться вещами, к которым привык. У Васи была стойкая привычка к юным девочкам, исключительно к распутным, и чутьем на них он обладал потрясающим. Он безошибочно, с первого взгляда на улице, распознавал в какой-нибудь пигалице с косичками опытную потаскушку, готовую немедленно предаться блуду. А эти несовершеннолетние падшие создания в свою очередь отвечали ему взаимностью, охотно соглашаясь иметь с ним дело «за так», бесплатно, тогда как другому человеку его возраста — Васе было за тридцать — сказали бы: «Отвали, папаша», или заломили бы несуразную цену. Они видели в нем «своего», испорченного ребенка-переростка, каковым он, в сущности, и был.

Он продемонстрировал мне нескольких маленьких распутниц, и я выбрал из них наиболее смышленую, не лишенную актерских наклонностей. Она подсунулась к нашему подопечному на дискотеке и, для порядка покочевряжившись, согласилась на его предложения, а ночью в снимаемую им квартиру вломилась бригада угрозыска. Я подрядил своих бывших коллег за бабки устроить небольшой спектакль — мне и самому когда-то случалось оказывать приятелям подобные услуги. Они чин по чину составили протокол, взяли от девчонки заявление, как он ее насиловал да еще заставлял пить спиртное, и удалились, лишь только появился я с моими ребятами.

Парень оказался тупицей, и у нас поначалу конструктивное общение не налаживалось.

— Ты знаешь, какой срок схлопочешь, если она не заберет заявление? — Я качнул головой в сторону ванной, куда чистоплотный Вася отправил девчонку мыться.

Вместо ответа он сплюнул на пол.

— Плеваться на допросе нельзя, — ласково сказал Вася и съездил ему по роже.

— Подожди, еще успеешь с ним поработать. Наденька лучше ему наручники. — Я вытащил из кармана пушку, потому что парень слегка напружинился. — А ты, — повернулся я к Джефу, — потопчись на всякий случай на улице: мало ли что…

— Известно ли тебе, — продолжал я, — что сделают с тобой зэки уже в следственном изоляторе?

Он хотел было опять плюнуть, но воздержался.

— Тогда, может быть, ты знаешь, что сделает с тобою Щепинский?

Это его проняло: он слегка заерзал на стуле.

— Ему наверняка не захочется, — добавил я деловито, — чтобы такой человек, как ты, оставался живым, хотя бы и в лагере. А на тебе висит еще и убийство.

— Что вы мне шьете? — не выдержал парень. — Какое убийство?

— Обыкновенное. С помощью шприца, — я зачитал ему пару абзацев из письменных показаний Игнатия и помахал у него перед носом его собственным фотопортретом, — свидетель тебя опознал по фотографии, но, будь уверен, опознает и лично.

— Я не убивал, — он угрюмо уставился в пол, — я и шприц-то держать не умею.

— До чего же ты дремучий, — искренне удивился я. — Ежели один держит, а другой колет, обоим срока одинаковые. Это надо знать, перед тем как браться за такие вещи. Твоему напарнику, кстати, в тот же день сломали шейные позвонки, знаешь, наверное?.. А держал ты его вот так, — я хорошо запомнил расположение синяков на запястьях Философа и сейчас без труда воспроизвел соответствующую хватку на руках этого болвана.

— Ну, бля… — его глаза забегали, — вы-то откуда знаете?

— Я знаю много такого, чего знать никому не советую. А что касается этого человека, — я показал фотку Философа, — то он охотно даст показания, кто и как его убивал.

— Он что, — у парня посерело лицо, — тогда не умер?

— Умер, еще как умер! Мертвее не бывает, — развеселился я, — целый год был покойником! А вот теперь он снова живой. В данный момент он спит, — я поглядел на часы, — но через пару часов я тебя ему предъявлю.

— Да вы что? Я еще не того… — Он приподнял руки в наручниках, чтобы покрутить пальцем около виска, и добавил просительно: — Не надо, я не хочу.

— Это почему же? Пообщаетесь на этот раз по-хорошему, обменяетесь впечатлениями. Интересно же… очевидное — невероятное.

— Слушайте, вы, хватит стебаться! Я все равно этих ваших смехуечков не понимаю, они мне до фени! — Парень обозлился, явно комплексуя по поводу собственной неразвитости, но тут же взял себя в руки: — Ладно, вы меня достали. Я согласен на вас похалдеить. Что вам от меня надо? Только говорите помедленнее и без всяких подъебок, что надо?

— Вот это уже разговор… А надо от тебя совсем немного, и зря ты из-за пустяков выкобенивался. Надо будет запомнить, кто из сотрудников твоей конторы и когда остается работать на ночь и кто к ним приходит из посторонних. Да ты и так ведь по долгу службы это обязан знать. Это, стало быть, первое. Второе: будешь пропускать внутрь меня или кого скажу. Ясное дело, ночью, когда там пусто. Третье: будешь иногда сообщать, что в конторе никого нет, а заодно, само собой, насчет режима наружной охраны. И за все эти пустяки еще будешь получать баксы… Все понял?

— Понял, чего тут не понять… Вы из меня совсем дурака-то не делайте.

— Не волнуйся, не сделаем. Это нам не по профилю… Ну что, договорились?

Перед тем как ответить, он, морща натужно лоб, с минуту молчал, и мне это понравилось.

— Значит, договорились.

Я взглянул на Васю:

— Сними наручники.

Вася их отомкнул, выражая лицом сожаление, и спрятал в карман, а я продолжал инструктаж:

— В нашем деле люди ошибаются один раз. По телефону — ни одного лишнего слова. Иногда тебе домой будет звонить девчонка…

— Эта, что ли? — Он злобно набычился на выплывшее из ванной юное дарование. После душа она выглядела домашней девочкой, не имеющей представления ни о каких соблазнах, кроме мороженого, но оглядывала нас любопытными, ищущими приключений глазками. Не дожидаясь моих указаний, Вася отвел ее на кухню.

— Нет, не эта. Другая, которая живет без папы и мамы. Она будет звонить иногда накануне твоих дежурств…

— А откуда она знает, когда я дежурю?

Мне захотелось треснуть его по башке стоящей рядом со мной табуреткой.

— Не перебивай. Это не твоя забота… Она будет спрашивать, что не звонишь и как насчет потрахаться, а ты пообещаешь позвонить на другой день… Тебе как, с работы звонить разрешается?

— Смотря как. Долго пиздеть — нет, а договориться о чем — пожалуйста.

— Так вот, на дежурстве, если в конторе к двадцати трем ноль-ноль будет пусто и если ты в этом будешь стопроцентно уверен, позвонишь девчонке, телефон она тебе даст. Учти, что все телефонные разговоры могут записываться. Поэтому скажешь только: завтра, мол, я свободен и хата свободна, приходи трахаться. Мы к тебе тут же и подвалим.

— И она что, придет?

— Кто?

— Телка… ну, трахаться.

Я приготовился смачно выругаться матом, но неожиданно меня опередил Вася.

— Придет, — подтвердил он деловито.

Ну и ну, удивился я. Не такая уж это важная птица, чтобы держать при нем постоянную подстилку, но голова у моего парнишки работает.

Опросив придурка о режиме работы, я вручил ему сотню зеленых в обмен на соответствующую расписку, и мы оставили его одного осмысливать превратности любви.

Парень получил у нас кличку Бугай.

— Это что же выходит, — посетовал Вася, — Кобыла, Бугай: сплошной скотный двор.

— Не беда, — утешил я его, — лишь бы не скотобойня.

Теперь у меня было два агента в «Извращенном действии», и я рассудил, что пока этого хватит, — не можем же мы, в конце концов, брать всю контору на содержание.

Кобылу я не дергал, не торопил — девушке, как-никак, предстояло совершить насилие над собственной натурой, но она через несколько дней прорезалась сама и попросила аванс. Я охотно выложил пару сотен в обмен на очередную расписку: Мафусаил меня пока в финансах не ужимал, — должно быть, «Извращенное действие» и впрямь сидело болезненной занозой в их заднице.

Успехи Кобылы, по ее мнению, были весьма скромными, в чем я не стал ее разубеждать, дабы не поощрять природную наглость. Главное, ей удалось забраться в постель к Харченко, и она считала, их связь носит не эпизодический характер.

— Завышенная самооценка в нашем деле всегда опасна, — заметил я сухо, стараясь скрыть, насколько приятна мне эта новость. — Почему ты так думаешь?

— Харченко не проходимец какой-нибудь, — она нахально смерила меня взглядом, — он серьезный человек и серьезный ученый.

Судя по ее виду, трахаться с Харченко оказалось не так противно, как она предполагала. А когда — я стал выспрашивать о его роли в Институте, она между делом брякнула даже, применительно к его трудам, слово «гениально» и тотчас раздраженно прикусила губу.

— О чем ты с ним говорила?

— Вам это не интересно.

— Я не имел в виду сексуальные технологии. Это мне действительно не интересно. А кроме этого?

Ответ ее начался не то с хрипа, не то с шипения, и только после него пошла членораздельная речь:

— Я же сказала: для вас пока ничего. О лаборатории «икс» — ни слова, и я не расспрашивала.

— Правильно сделала, умница… Спиртное пили?

— Да какое вам дело?!

— Мы это уже проходили. Раз спрашиваю, значит, есть дело.

— Пили.

— Коньяк, шампанское?

— Коньяк.

— За столом или в постели?

— Да вы что? — Она побелела. — Я сейчас швырну ваши вонючие баксы в вашу гнусную рожу!

— Не швырнешь. — Я хотел обругать ее тупицей, но вместо этого с изумлением уставился на нее: из ее глаз вытекли две крохотные слезинки, атрибут женской слабости.

— Ты что же думаешь, я хочу над тобой посмеяться? Это мне ни к чему, ты мой сотрудник. А вопросы эти — по делу, от них зависит коэффициент достоверности… Так за столом или в постели?

«Коэффициент достоверности» ее убедил.

— И за столом, и в постели. — Крепко сжатым кулаком она вытерла глаза, надо заметить весьма неуклюже, для нее это явно было непривычное дело.

— Это хорошо, — констатировал я невозмутимо. — Ежели мужик пьет с тобой за столом шампанское, а потом тащит в постель, значит, он тебе будет вешать исключительно лапшу на уши, достоверность его речей не более десяти процентов. Ну а если коньяк, да еще в постели, здесь достоверная информация может дотянуть до восьмидесяти процентов… Так о чем все-таки вы говорили? Кроме житейского.

— О Щепинском.

— В смысле — пустое место, ничтожество?

— Да. Приблизительно так.

— О работе заговорить удалось?

— Да. Немного о его, немного о моей.

— О своей сам начал?

— Да.

— Понятно… института закрытых публикаций у вас нет, и похвастаться некому. Щепинский — ничтожество, хоть с тобой поделиться… О чем именно он рассказывал?

— О цепных реакциях.

— В мозгу?

— Да.

— Это его личное открытие?

— Да, его, и только его. На пустом месте. Это потрясающе.

— Что такое цепная реакция в мозгу?

— Чушь какая! — Она раздраженно подергала носом. — Это вам объяснить невозможно. Все равно ничего не поймете.

— А ты попытайся. Все великие ученые были хорошими популяризаторами. Знаешь поговорку — кто ясно мыслит, тот ясно излагает?

— Ладно, попробую. Только избавьте меня от ваших идиотских сентенций. — Она сделала паузу, ожидая реакции на свое очередное хамство, но я промолчал, изображая сосредоточенное внимание.

— Человеческий мозг сложнее любого компьютера, даже гипотетического. Это вам, надеюсь, известно?

— Да.

— Но вы наверняка не понимаете, что это значит. Общий объем памяти, количество ячеек, в компьютере можно наращивать без границ, и превзойти в этом мозг — не проблема. А вот структура нейронной системы, сеть связей между нервными клетками, в силу своей многомерности слишком сложна и для теоретического, и для практического моделирования, даже в самых примитивных вариантах. — Она состроила брезгливую мину. — Что такое нейроны, дендриты, ганглии, конечно, не знаете?

Ах ты сучка, до чего обнаглела… пора проучить.

Тихо, Крокодил, сейчас не время… тихо, и помни: я владею Пальцем.

35. ДОКТОР

Не может ли также орудие, указанное Каразиным, быть употреблено для прямого действия на трупы в видах исследования и даже, быть может, оживления, и не будет ли это первым шагом на пути к воскрешению?

Николай Федоров

— Представь себе, знаю. Продолжай, не размазывай, — оборвал я ее резким тоном.

— Странно, — она исподлобья, с сомнением поглядела на меня, — предположим… Так вот, нейроны, хранители информации, соединены между собой дендритами, каждый нейрон может быть связан с двумя или несколькими другими. В любом мозгу, даже в вашем, — не удержалась она, — таких связей миллиарды. Нейронная сеть — структура невероятно сложная, многомерная и к тому же самоорганизующаяся. Каждая ячейка, нейрон, может пребывать в состоянии покоя либо возбуждения… двоичные элементы. Нейрон, возбуждаясь, передает соответствующий импульс связанным с ним элементам, а те, по определенным законам, могут на него отреагировать переходом от покоя к возбуждению либо остаться в исходном состоянии. Зоны покоя и возбуждения могут охватывать целые области мозга, но они динамичны, постоянно пульсируют даже во сне, и все это, вместе взятое, составляет то, что в просторечии именуется памятью, мыслями, воображением… Вы хоть что-нибудь понимаете?

— Понимаю, давай дальше. Подумаешь, бином Ньютона.

— Харченко совершил почти невозможное: он построил математическую модель нейронной сети — упрощенную, схематичную, но все же как-то отражающую реальность. И сразу же получил ошеломляющий результат: должны существовать группы нейронов, числом от нескольких единиц и более, при одновременном возбуждении которых начнется тотальное возбуждение всех связанных с ними элементов в пределах определенной области, а через доли секунды все нейроны этой области одновременно вернутся в состояние покоя, то есть вся информация, имевшаяся в этой зоне, мгновенно уничтожается. Харченко очень удачно назвал это явление цепной реакцией, а результат — сжиганием информации. Нечто похожее происходит в мозгу в случаях шоковой амнезии… Далее последовала экспериментальная часть работы. Харченко — виртуоз эксперимента. Он разработал две уникальные методики: поиска нужных групп нейронов с помощью тестовой системы раздражителей и избирательного возбуждения нервных клеток. Или, если вам так понятнее: он научился опознавать на томографе нужные группы нейронов и возбуждать их посредством рентгеновских лазеров, тем самым вызывая цепную реакцию. То есть он владеет технологией адресного уничтожения информации в мозгу, и на эту технологию, насколько я поняла, есть покупатели.

— Еще бы… А имеются у него еще технологии, на которые есть покупатели?

— Пока неясно. По-видимому, имеются, но об этом он пока не говорил.

— Постарайся, чтобы заговорил… Ты — гениальный популяризатор, можешь писать детские энциклопедии. А куда он девал своих подопытных после сеансов — тоже в психушку?

— Я же говорила, — она презрительно оттопырила нижнюю губу, Харченко — виртуоз эксперимента. Это вам не Щепинский. Все его подопытные оставались здоровыми и жизнеспособными, только с теми или иными провалами в памяти.

— Ладно. Постарайся навести разговор на лабораторию «икс», но впрямую не расспрашивай. Помни, это — твоя смерть.

Вряд ли стоило надеяться, что она расколет Харченко относительно «икс»-лаборатории, и я решил действовать своими средствами. Для начала следовало ознакомиться с ней визуально.

К налету на «Извращенное действие» я готовился тщательно. Первый визит — самый ответственный. Требовалась серьезная команда, и за людьми пришлось обратиться к Порфирию. Кроме моих ребят, я получил двух яйцеголовых спецов — по компьютерам и охранной электронике — и взял еще пару горилл в качестве мускульной силы. Специалиста по сейфам у Порфирия не нашлось, и в ответ на эту просьбу он даже открыл рот, чтобы прошепелявить:

— У нас не малина.

Я начал перебирать в памяти знакомых медвежатников — да с тех пор ведь время прошло, где их норы отыщешь… профессия угрюмая, творческая. И тут мне вспомнилось, как этой весной на чердаке моего дома Вася открыл запертую дверь — не то гвоздем, не то проволокой, не задерживаясь, будто засов отодвинул, и главное, тренированным лаконичным движением.

Когда я у него спросил, как он относится к сейфам, он ответил хотя и с шутовским, но достаточно натуральным самохвальством:

— Сейф — это мы могем. И даже с нашим удовольствием. — Так обычно в кино разговаривали купцы дореволюционной России.

— Ты мне об этом не говорил.

— Так вы и не спрашивали, — флегматично пожал он плечами.

— Там три сейфа, и еще сейфовый замок на холодильнике… взять кого-нибудь в помощь?

— Обидеть хотите, начальник? — ответил он вопросом на вопрос.

Джеф предложил взять на дело Кобылу, в качестве экскурсовода, но я покачал головой: не следовало ее засвечивать перед Бугаем. Она заранее нарисовала, в меру своей осведомленности, планировку помещений по этажам, обозначив все достойные внимания объекты, и к началу визита и я, и мои ребята отлично ориентировались на всех пяти этажах этого достославного научного учреждения. Объектами нашего пристального внимания были, помимо лаборатории «икс», лаборатория, где происходили сеансы рекомбинации, и кабинет Щепинского.

Обеих горилл Порфирия я оставил на входе, пасти и подстраховывать Бугая, — мало ли что может свариться в его неповоротливом уме.

Сигнализации на дверях нигде не было, это мы знали от Кобылы, а с кодовыми замками Вася управился с легкостью. Внутрь помещений, на случай если там есть какая-нибудь следящая аппаратура, запускали сначала электронщика с индикаторами, но он нигде ничего не обнаружил. По стенам, на кронштейнах, кое-где имелись видеокамеры, но наш спец ответственно заявил, что их отродясь не включали. Вообще, сколько-нибудь серьезной заботы об охране лабораторий от посетителей вроде нас не замечалось — Щепинский, надо думать, считал опеку устрашающих ведомств достаточным основанием, чтобы позволить себе беспечность.

Предоставив электронщика самому себе — он сказал, ему охота поковыряться в телекамерах, я расставил людей по рабочим местам, напомнив им, чтобы стирали за собой отпечатки пальцев, а еще лучше — их бы вовсе не оставляли.

Основательно пришлось попотеть спецу по компьютерам — их нашлось в интересующих нас помещениях семь штук. Какой-либо системы информационной защиты в них не обнаружилось, но и существенной информации не было — только стандартные вспомогательные программы. Для меня это не было неожиданностью: по данным Кобылы, Щепинский в компьютерах рабочих программ не держал и перед сеансами каждый раз загружал их с дискет. Тем не менее парень методично переписал на принесенные с собой дискеты содержимое всех винчестеров, пояснив, что и по набору стандартных программ иногда можно кое о чем судить.

Как только Вася с достойной всяческих похвал аккуратностью вскрыл первый сейф, появилось два десятка дискет, а всего их в трех сейфах оказалось более полусотни. Это количество не смутило компьютерщика: он наладил копирование дискет параллельно на трех компьютерах, едва успевая перебегать от одного к другому, когда они писком или урчанием требовали к себе внимания. В числе прочих он с академическим педантизмом скопировал и несколько дискет, содержащих компьютерные игры, что мне показалось довольно забавным.

Джефа я все время держал около себя в качестве, так сказать, фотоадъютанта, и он фотографировал все, что я разглядывал, — от панелей управления электронных приборов и найденных в сейфах документов с грифом «секретно» до интерьеров лабораторий.

Тем временем Вася справился с интриговавшим меня сейфовым замком холодильника, но, сунувшись внутрь, вместо ожидаемой отгадки я получил новые загадки. Камера была совершенно пуста. Я мысленно перечислил достойные внимания обстоятельства: во-первых, это был не холодильник, а морозильник, во-вторых, внутри сильно пахло антисептиком и, в-третьих, сейчас, несмотря на отсутствие содержимого, морозильная установка работала, то есть подлежащие хранению объекты могли ожидаться в любой момент. Невольно сопоставив запах антисептика, низкую температуру и габариты камеры, я был вынужден прийти к мысли о трупах. По-видимому, здесь находилось не что иное, как своеобразный офисный мини-морг. Неужели они тоже заняты воскрешением покойников?.. Крот ответственно утверждал, что Щепинский пока далек от таких возможностей.

Операция шла к концу, компьютерщику оставалось переписать всего несколько дискет, и я уже надеялся через полчаса ретироваться, когда ко мне подошел электронный спец и, слегка заикаясь, попросил разрешения поделиться некоторыми мыслями — он именно так выразился.

Столь церемонная речь заставила меня внимательно вглядеться в человека, который пока был для меня всего лишь безликой служебной единицей. Возраст его не угадывался, с равным успехом ему можно было дать от тридцати до пятидесяти. Белобрысые волосы располагались венчиком по краям круглой лысины, и узко посаженные глаза сквозь линзы очков изучали кончик собственного носа. Мысли, которыми он решил со мной поделиться, оказались намного интереснее его внешности. Он заявил, что может внутри сетевых фильтров компьютеров разместить «жучки», которые будут действовать, соответственно, только при включенных компьютерах.

С помощью индикаторов эти «жучки» обнаружить будет практически невозможно, а в сетевые фильтры никто никогда не сунется.

— Кроме того, если даже их найдут, — пояснил он лишенным интонаций голосом, — то решат, что это работа ФСБ или ФСК, а им лишних вопросов не задают.

Мысль, конечно, была блестящая: на «жучки» я не смел и надеяться. Но, как известно, аппетит приходит во время еды.

— А нельзя сделать так, чтобы включались и видеокамеры? Дистанционно? Хотя бы по одной в этих двух лабораториях?

— Можно… это можно, — он помялся в нерешительности, — они работают бесшумно, я проверял… но в них есть сигнальные лампочки, и еще система движения… мне придется их частично испортить. Вы считаете, я имею на это право? — Он поморгал бесцветными ресницами, не понимая, насколько смешно то, что он говорит.

— Безусловно. Попробуйте.

Он провозился с камерами часа два, и мы смогли удалиться только около пяти, израсходовав все резервы времени и думая уже только о том, как бы хорошенько поесть и поспать. Но зато теперь мы могли прослушивать все их сеансы и с помощью миниатюрного передатчика включать видеокамеры. Радиус действия передатчика составлял всего сотню метров, но это меня не смущало: до нашей фото-малины он доставал, да и подворотен кругом хватало.

Бугаю на прощание я сообщил, что за сегодняшнюю услугу наша девчонка вечером принесет ему две сотни долларов. Ему же вменялось в обязанность доложить нам немедленно, как только во время его дежурства в лабораторию будут доставлены предметы, габаритами соответствующие человеческим телам.

36. ПРОКОПИЙ

Когда устранятся искусственные возбуждения полового инстинкта, тогда останется естественный инстинкт — сила могучая и страшная, ибо это вся природа. И пока эта слепая сила на будет побеждена целомудрием, т. е. полною мудростью сколько умственною, столько же и нравственною, иначе, пока природа не придет через человека к полному сознанию и управлению собой, пока существует рождение, пока у людей будут потомки, до тех пор и в земледелии не будет еще правды и полного знания, и земледелие должно будет обращать прах предков не по принадлежности, а в пищу потомкам, для чего не нужно знание прошедшего, а достаточно знать настоящее.

Николай Федоров

С того памятного дня, когда мне был предъявлен воскресший Философ или, что более вероятно, я был предъявлен ему, меня не покидало беспокойство. Открывшаяся вдруг условность, казалось бы, самой незыблемой из границ — границы между жизнью и смертью, между живым и мертвым — сделала и все другие границы несущественными, мир стал текучим и зыбким, не дающим сколько-нибудь надежных точек опоры ни разуму, ни душе. Относительно «Общего дела» я не мог даже приблизительно решить, хорошо или плохо то, что они делают, страшно или всего лишь естественно, и поговорить об этом я мог только с Философом либо с Полиной.

Вернувшись домой после ночного налета на «Извращенное действие», Полину я не застал — она отправилась ночевать к своей сестре Анне на Садовую. Она тяготилась биологической зависимостью от меня и, зная, что наша взаимосвязь постепенно должна убывать, периодически экспериментировала, пытаясь хоть на время обособляться. Все же ее хватило на то, чтобы оставить на столе записку.

Она появилась на следующий день к обеду, и мы тотчас оказались в постели. А затем, едва отдышавшись после занятий любовью, она поспешно оделась и объявила о намерении удалиться, но вместо этого принялась накрывать на стол, не переставая отпускать в мой адрес желчные замечания и даже пытаясь грубить.

Я понимал, она злится, что не может и суток провести в одиночестве, и потому на нее не сердился, но так и не сумел затеять разговор на интересующую меня тему.

Что же касалось Философа, то, насколько мне было известно, его поселили в отдельной квартирке и снабдили сочинениями Основателя, в расчете на их безотказное облагораживающее действие. Когда я стал справляться о его здоровье, а заодно поинтересовался адресом или телефоном, глаза Крота на долю секунды наполнились паникой, пока он с немалым усердием придавал своему лицу благостное выражение:

— Видите ли, молодой человек… то есть, простите, глубокоуважаемый Крокодил, полностью понимая и принимая ваше беспокойство, равно как и вашу заботу о всеми нами любимом Философе, я должен вам сообщить, что состояние его превосходно, он проходит психологическую реабилитацию и параллельно штудирует достаточно обширную литературу, и не относящиеся к его нынешним занятиям впечатления могут пойти ему во вред. Надеюсь, вы не сочтете для себя трудновыполнимой просьбу в течение… э-э… некоторого времени не обременять досточтимого Философа посторонней информацией.

Речи Крота всегда звучали фальшиво, но сейчас казалось, он откровенно врет. Только в чем именно?.. Возможно, их синклит постановил, что Философу общаться со мной вообще вредно… но ведь он примерно то же самое и сказал… Нет, тут что-то другое, что-то не так.

Я оставил Крота в покое и отыскал Мафусаила. Его первая реакция на вопрос о Философе была приблизительно такая же, как у Крота: паника. Он говорил сбивчиво и малопонятно:

— Если вы хотите его адрес и телефон, то я вам этого не скажу. А если хотите знать, где он теперь, то тем более не скажу.

В расчете на его природную болтливость я продолжал расспросы, и он наконец сдался:

— Хорошо, я вам скажу. Но если что — имейте в виду: я вам ничего не говорил.

Чтобы поощрить его общительность, я постарался попасть ему в тон:

— А я, если что, ни о чем не спрашивал и от вас ничего не слышал. Впрочем, я уже сам догадался: он сбежал?

— Как это вы так сразу угадали? Удивительно! — В его взгляде мелькнула подозрительность. — Мне бы такое и в голову не пришло…

— Да ведь это же совсем очевидно, тут и гадать много не надо. Он чувствует себя новорожденным, ему все любопытно, ему, в конце концов, надо опознать мир и в нем — самого себя. А вы засадили его за книги, да еще в одиночестве. Вы же все такие ученые люди, а простых вещей не хотите видеть.

— Какой я ученый, он махнул рукой, — я бухгалтер… Но это хорошо, что вы разбираетесь в людях, вы сыщик, и вам это надо… Так представьте, Амвросия чуть удар не хватил, Крот ему укол сделал… И оба тут же: Порфирия; Порфирия… Чуть что — Порфирия… Пусть, мол, ищет. А Порфирий пришел, говорит: не надо искать. Сам придет.

— Думаю, он прав.

— Авось прав… Но я думаю, вы могли бы… сам по себе, тихонько, сунуться туда-сюда… подстраховать… Вы учтите: если что, потом вам зачтется… А Порфирий что — он много о себе думает.

— Ладно, посмотрим. Если я с ним столкнусь, то имейте в виду: случайно. Я в чужие дела не лезу, я здесь ни при чем.

— Ясное дело, вы ни при чем, — захлопотал он облегченно, — а как же иначе? Вы ни при чем.

Насчет того, где искать Философа, долго думать не надо было: я просто наведался на его старую квартиру.

Входная дверь оказалась открытой, около нее на площадке задумчиво курил пожилой мужчина; не пытаясь вступить с ним в контакт, я прошел внутрь, и он на это никак не отреагировал. В коридоре мне сразу же встретилась пышногрудая девица, пребывающая в явно хорошем настроении и, похоже, в легком подпитии. Она доверительно шепнула мне:

— Туда! — и махнула ладошкой в сторону бывшего жилища Философа.

В дверях его комнаты виднелось несколько человек — внутри всем желающим было не поместиться. Философ сидел на сундуке в позе лотоса, с благостной и несколько покровительственной улыбкой, ничуть не смущаясь всеобщим вниманием. Физиономии публики выражали озадаченность и умиление, на столе стояла пара бутылок, и кое у кого в руках были рюмки, — одним словом, я попал в атмосферу народного праздника. Мне тоже вручили стопку водки и бутерброд с колбасой.

Я не стал протискиваться внутрь комнаты, чтобы не попасть в поле зрения Философа раньше времени, — мне хотелось понять, что здесь происходит.

Происходило же нечто среднее между пресс-конференцией и предвыборным собранием. Основные реплики были: «Как же ты это?», «Ну и дела!», и один раз даже прозвучало «Ну как там?». Суетливый человечек в очках, представившийся как заводской мастер, настаивал на выдвижении Философа кандидатом в Городскую думу, гарантируя поддержку всего завода, и предлагал немедленно за это проголосовать.

Тем временем вернулась встреченная мной в коридоре девица с тарелкой овощного салата, поскольку, как выяснилось, Философ от колбасы отказался. Усевшись рядом с ним на сундуке и вручив ему вилку, она держала перед ним тарелку, одновременно давая возможность разглядывать свои объемистые груди в вырезе легкого платья, чем Философ, равно как и салатом, не пренебрегал.

— Ишь, Юлька-то уже к депутату пристраивается! А вдруг не выберут, что будешь делать? — хихикнул подвыпивший старичок, который перед этим спрашивал «Ну как там?».

— Не волнуйся, найдем что делать, — презрительно обрезала его Юлька.

Я представил, какую панику в стане Амвросия вызовет возникший в новой жизни интерес Философа к женскому телу, когда они обнаружат это явление. А спрятать его никак невозможно, поелику, когда дело доходит до посвящения, неизбежно ставится вопрос «или — или».

Решив пока не ломать голову над грядущими сложностями, я тем не менее считал полезным сейчас увести Философа отсюда, прежде всего во избежание ненужной огласки.

Его нисколько не удивило мое появление.

— Привет, Сыщик, — кивнул он с таким видом, будто мой приход был оговорен заранее.

Мое больничное прозвище публике не понравилось, они погрустнели и начали расходиться. Мне это было на руку, Философ же смутился и стал им всем объяснять, что у меня просто такой псевдоним. Слово «псевдоним» окончательно их повергло в уныние, и через несколько минут жилье Философа, успевшее уже сделаться мемориальным, опустело. Дольше других задержалась Юлька, уверенная, что будущий депутат неизбежно предпочтет ее бюст моему обществу, но она, конечно, не понимала, в каком душевном смятении он пребывает.

— Мне кажется, здесь не очень весело, — заметил я рассеянным тоном.

— Да, ты прав, Сыщик. — Он медленно слез со своего пьедестала и оглядел его с некоторым сожалением во взоре. — Я всего-то хотел забрать свои книги и записи, а получилось вон что… целое представление.

Собрав его немудрящий скарб, мы отнесли его в машину.

— Может быть, следует перевезти сундук? — предложил я. — Символ все-таки и твой атрибут. Для них это значимо.

— А ну его, сундук… Поехали, — он небрежно махнул рукой, — я ведь уже другой человек и толком не знаю, кто я. Они этого никак не поймут.

Он назвал свой новый адрес, на Каменноостровском проспекте, — его поселили там, надо полагать, из соображений географической близости к Институту Крота. По пути он раза два хотел было о чем-то заговорить, но умолкал, не успев произнести и слова.

— Ты хочешь что-то спросить? — Я решил его немного приободрить. — Давай, не стесняйся.

— Да нет, ты не так понял, — он мягко и смущенно улыбнулся, — я просто хотел попросить… если ты не очень спешишь, давай чего-нибудь выпьем… я имею в виду — спиртного.

От удивления я хотел присвистнуть, но вовремя удержался и деловито кивнул:

— Годится.

Из прошлых разговоров я знал: Философ никогда ничего алкогольного не пил и не понимал, зачем пьют другие. Его немногочисленные попытки приобщиться к этому вселенскому пороку мгновенно пресекались самой природой, решительно отторгавшей даже ничтожные дозы вина или водки. И вот теперь, чувствуя себя новой личностью, он хотел проверить свою новую реакцию на спиртное, возможно инстинктивно надеясь немного расслабиться и взглянуть на все проблемы чуть проще.

Я притормозил у гастронома поприличнее с виду и направился в винный отдел, осознавая ответственность предстоящего выбора: ведь нынешнее сверхздоровье Философа могло отнестись к алкоголю не менее агрессивно, чем его прежняя астеничность. Девчонка-продавщица хихикнула, выставив на прилавок коньяк, тоник и белое сухое вино — моя покупка ей показалась странной.

Новое жилище Философа, как и прежнее, сразу же наводило на мысль, что человек — временный гость в этом мире. Его вполне можно было назвать кельей, что, вероятно, импонировало адептам «Общего дела», хотя сами они, если судить по Кроту, обитали в достаточно комфортабельных интерьерах.

Я предложил ему для начала смесь тоника с гомеопатической порцией коньяка.

— Вкусно, — он сделал паузу, словно прислушиваясь к происходящему внутри него, — моя биологическая машина как будто не протестует.

— Хорошо, — сказал я, — давай увеличим дозу. Только осторожно.

Через некоторое время он попробовал коньяк в чистом виде и нашел его приятным.

— Должен признаться тебе, Сыщик, я пребываю в некоторой растерянности. Но сначала скажи: у тебя нет ощущения странности от общения со мной?

— Никакой. Не комплексуй, пожалуйста, по пустякам.

— Но ты меня воспринимаешь как старого знакомого, вернувшегося с того света, или как нового человека… своеобразного новорожденного?

— Ни то ни другое. Скорее всего как долго пролежавшего на больничной койке… и вставшего после тяжелой болезни.

— Ничего себе, коечка… — фыркнул он раздраженно. — Но это всего лишь лазейка. Значит, твоя психика просто отказывается решать этот вопрос.

— Как знать. Я не психоаналитик… Да ведь, пожалуй, непроходимой пропасти между новорожденным и воскрешенным нет — нам просто не приходилось задумываться над этим.

— Здесь ты прав, я успел об этом поразмыслить. Ладно, значит, я у тебя особой настороженности не вызываю, уже и это неплохо…

— Ты говорил о растерянности. Она связана с сеансом посвящения? Как ты к этим сеансам относишься?

— В принципе или применительно ко мне лично? Это разные вещи.

— Сначала в принципе.

— Безусловно положительно. А разве возможно иное? Это реальный путь достижения идеального. Путь к победе над смертью. Разве это не величественно?

— Мне иногда кажется, это соблазн разума. Змей разума снова нашептывает: «Будете как боги, знающие добро и зло».

— При чем здесь змей? Господь не накладывал запрета на воскрешение мертвых. Он сказал: «Не убий», но не сказал: «Не посягай воскрешать».

— Его бы тогда вовсе не поняли. «Не воскрешай» и сейчас звучит дико… Да не в том дело. Ведь Христос не закладывал основы уголовного права. Оно и в Риме было, да что в Риме — уже при фараонах и Хаммурапи. «Не убий» — не статья уголовного кодекса. Это значит гораздо больше: что человек не властен над жизнью и смертью. Потому и аборты, и противозачаточные средства идут против этой заповеди. И сюда же относится «Не прелюбодействуй». Мы привыкли: мол, забота о нравственности — пусть так, но в основе-то, главное, что нельзя новую жизнь зачинать как попало… Я к чему клоню: создав жизнь, Бог создал и смерть. Что значит «живое», не объяснишь без употребления слова «мертвое». Жизнь и смерть — основа нашего мира как творения Божьего. Я не говорю, что жизнь без смерти невозможна, — наверное, возможна, но это будет уже совсем другая жизнь. Вы хотите изменить саму суть Божьего замысла. Оперируя именем Бога, вы на самом деле против него бунтуете. Такие вещи в старину назывались ересью.

Вероятно, местоимение «вы» с моей стороны было бестактностью — Философ слегка поморщился:

— Ты меня не равняй с ними. Им все ясно, а в моей голове много путаницы… Но тебя, однако, заносит: получается, жизнь без смерти вроде как и не жизнь. Это же древний вопрос: имеет ли смысл Добро, если нет Зла, существует ли Свет без Тьмы и нуждается ли Бог в дьяволе. Так на это давно отвечено: не нуждается… А что касается ереси, то тебе следует знать, что отношения человека с Богом меняются в зависимости от развития самого человека. Оттого и есть Ветхий Завет да Новый Завет, грядет и Новейший. Ведь обетованное второе пришествие — оно и означает Новейший Завет. Ветхий Завет предписывал исключительно повиновение — не нарушай Закона, и ты угоден Богу, а Христос, предоставляя свободу выбора, требует уже, чтобы сам человек шел ему навстречу, хоть бы маленький шаг, а сделал к нему. Нетрудно сообразить, чего ждет от нас Бог далее: активного сотворчества, и прежде всего в преодолении смерти, — это будет естественный итог Нового Завета, свидетельство ненапрасности жертвы Христа, способности человечества наконец принять эту жертву. Это и будет чаемая «жизнь будущего века», не зря же о ней написано в Символе веры. Я уверен, так должно быть.

— Звучит хорошо. Но если все так, почему Бог о возможности рукотворного воскрешения нигде не говорит? Ни через пророков, ни в Писании, ни сам Христос, даже иносказательно?

— Отчего же не говорит? Разве победа Христа над смертью не завещание, пусть, как ты изволил выразиться, в иносказательной форме? И пророки — Основатель чем не пророк? Это не сытый разумом философ, не Кант или Хайдеггер с их мозговой перистальтикой; уверяю тебя, он — подлинный пророк, одержимый Духом Животворящим.

— Я привык думать, что пророкам была отведена определенная эпоха, и только в древности.

— У каждого пророка имелись современники, которые иногда побивали его камнями, — устало отмахнулся Философ, но тут же снизошел к моему непониманию: — Конечно, была определенная эпоха. Так ведь это что за эпоха? Предшествующая Новому Завету. А будущий, Новейший, Завет должен предваряться своими пророками. По-моему — очевидно.

— Трудно мне с тобой спорить, — вздохнул я, — все у тебя складно. Но признаюсь, ты меня не убедил.

— Да и себя тоже, — улыбнулся он грустно, — давай еще выпьем, может, в голове прояснится.

— Ладно. Для прояснения ума лучше всего напитки без примесей. — Я налил ему чистого коньяка и собрался перевести разговор на что-нибудь неутомительное, но неугомонный бес познания не дал мне оставить его в покое. — Я, наверное, своими вопросами тебе уже надоел. Но хочу вернуться к сеансам посвящения — применительно к тебе самому. Что ты этим хотел сказать?

— Я хотел сказать, что год назад был готов пройти посвящение, и с радостью, а сейчас сомневаюсь.

— Ты усомнился в учении Основателя?

— Разве что в мелочах. В основном его учение — Истина. Я усомнился в себе… Видишь ли, я думаю, каждый человек от рождения получает начальный запас биологической энергии, за счет которого приобретает рациональные знания о мире, создает материальную основу своего бытия и дает потомство. А затем он либо находит путь к духовным источникам энергии, либо доживает свой век на остатках стартового заряда, по сути медленно умирает. Пока не израсходован избыток энергии, ты подвластен животному эгоизму и примитивным инстинктам — размножения, наслаждения и тому подобному, духовного восхождения нет. Я сейчас пересыщен энергией, я не готов, как говорится, «за всех человеков печалиться». А без этого — какой смысл? Более того, мне кажется… Ты не задавался вопросом, почему наши рыцари, служа высокой идее, выглядят порой странными и даже откровенно неприятными?

— Еще бы не задавался! Из-за этого мне в них видится фальшь и мерещится подвох, а то и злодейство.

— Ну, насчет злодейства ты зря, это уж лишнее… наверное, твоя профессия сказывается… Так вот, я подозреваю, что именно излишек энергии во время сеансов посвящения сублимируется дурным, уродливым образом… Потому я в недоумении и не знаю, как быть. Ведь они на меня рассчитывают.

— Как быть? Если так, нужно сбросить избыток энергии.

— Это первое, что мне пришло в ум. Я же не зря попросил тебя выпить со мной, мне нужно немного… опроститься, что ли. И еще у меня проблема с женщинами: я ведь никогда не имел с ними дела. В свое время были девицы, которые пробовали меня соблазнить, но тогда мне это казалось отвратительным. А сейчас я чувствую — надо попробовать. Только не знаю как. Думаю поговорить с Агриппиной…

— С какой Агриппиной? С Полиной Жуковской?

— Ну да… хочу попросить ее об этом.

— О чем, «об этом»?

— О половом контакте, — пояснил он простодушно, — с другими мне будет трудно. А она поймет: она же меня давно знает.

— Постой, постой! Ты рассуждаешь, будто речь идет об оплодотворении самки тритона в аквариуме. С женщиной так нельзя разговаривать!

— Я понимаю, но здесь случай особый, потому я и хочу к ней обратиться. Ее интеллектуальное развитие не сравнимо с другими женщинами, и она не будет гримасничать из-за пустяков. К тому же знаешь, сколько ей лет на самом деле?

— Знаю, знаю, но люди все равно не тритоны. Женщина остается женщиной, будь она хоть семи пядей во лбу и ста лет от роду! Так нельзя, нужно, чтобы люди хоть немного друг другу нравились!

— Она мне нравится. Я когда ее вижу, просто сам не свой.

— Ну, знаешь ли… По-моему, ты несешь неподобное.

Стоп, замолчи, Прокопий. Сейчас все испортишь.

37. ДОКТОР

Итак, для восстановления непосредственного целомудрия необходимо оцеломудривание всемирной торговли и обращение города в деревню.

Николай Федоров

Я хочу сказать, ты так можешь нажить неприятности. Ты для них действительно нечто вроде священной коровы. Основателя они воспринимают примерно как Будду, а тебя — как его очередное воплощение.

— По-моему, ты слегка преувеличиваешь.

— Ничуть. Знаешь, как они возбудились, когда узнали, что ты, подобно Основателю, спал на сундуке и питался бубликами с чаем? Они считают такие совпадения предпосылкой к успешному воскрешению Основателя. А тот, как тебе известно, контактов с женщинами не имел. Думаю, и тебе этого не позволят. Реставрация Основателя для них так много значит, что они ни перед чем не остановятся.

— То есть как? Они не признают никакого насилия.

— Э, пустое. Ты же сам слышал: «Когда ребенку не дают спичек — разве это насилие?» Как только ты поговоришь с Агриппиной, она тут же придет в панику и доложит Кроту, а он соберет синедрион, и начнется говорильня. Можешь догадаться, чем все кончится.

— Возможно, ты прав, и это меня пугает.

— Очень сильно пугаться не следует, но осмотрительность тебе просто необходима. Да и мне тоже… Я, кажется, знаю, как без лишнего риска решить твои проблемы.

Его хватило еще на две рюмки, после которых он отключился. Я помог ему добраться до койки, снять башмаки и обрести горизонтальное положение.

В отличие от Философа, для меня поглощенная доза спиртного не была сколько-нибудь значимой, так что я мог позволить себе сесть за руль и направиться на Петергофское шоссе, к той любвеобильной дамочке, у которой я некоторое время отсиживался, правильнее сказать отлеживался, в прошлом году по выходе из психушки.

Увидев меня на пороге своей квартиры, она не удивилась, поскольку вообще ничему не удивлялась, и я объяснил ей, что не предварил своего появления телефонным звонком по причине конфиденциальности и интимного характера моего к ней дела. Поняв меня по-своему, она снисходительно усмехнулась и словно бы рассеянно расстегнула верхнюю пуговку блузки, но, похоже, не была слишком уж разочарована, когда я вкратце изложил причину своего визита. Обладая сговорчивым характером, на что я и рассчитывал, она без лишнего занудства и не торгуясь согласилась выполнить мою просьбу.

Философа я к ней привез на следующий день, дав ему как следует проспаться. Пройдя накануне подробный инструктаж, она предложила нам на кухне по чашке кофе, после чего увела его в спальню и взялась там за него столь умело, что уже через несколько минут оттуда доносились звуки постельной возни, стоны и вскрики. Убедившись таким образом, что запущенный в действие механизм функционирует нормально, я с чистой совестью удалился, аккуратно захлопнув за собой дверь и имея в виду отслеживать дальнейший ход событий по телефону.

Философ провел у нее трое суток. Как мне удалось выяснить позднее, его сексуальная мощь вызвала у нее такое изумление, что, пренебрегая столь ценной привычкой никого ни о чем не спрашивать, она поинтересовалась, как ему удалось достигнуть такого состояния.

— Я целый год пребывал в абсолютном покое, — ответил он, очевидно смирившись с тем, что висельный юмор прочно вошел в его жизнь.

— Ты, может быть, космонавт? — засмеялась она.

— Ты почти попала в точку. Что-то вроде космонавта.

Других разговоров о прошлом своего постельного партнера она затевать не пыталась — когда-то и кто-то крепко вбил в ее голову, что излишнее любопытство опасно для жизни.

На второй день она запросила пощады и, заручившись по телефону моим разрешением, призвала на помощь подругу, скромность которой, по части ненужных вопросов и последующих разговоров, была гарантирована замужним состоянием той за богатым бизнесменом.

На четвертый день я вернул несколько отощавшего и порядком одуревшего Философа в его квартиру, чтобы он отъелся, отоспался и пришел в себя. После этого я отвозил его на Петергофское шоссе каждые два-три дня, уже только на ночь, тщательно убеждаясь, что у нас на хвосте не висят люди Порфирия.

Для «Общего дела» мы совместно отработали версию, что его недельное отсутствие было связано с необходимостью осмотреться в отчасти новом для него окружающем мире. Теперь же он намерен засесть за труды Основателя, дабы сориентироваться в философских вопросах и, главное, сформировать свою точку зрения на предполагаемое посвящение.

38. КРОКОДИЛ

И конечно, отношения между бессмертными сверхчеловеками и смертными не могут быть иными, как помещиков к крестьянам, и это в лучшем случае.

Николай Федоров

В «Извращенном действии» жизнь текла вяло. С момента установки наших «жучков» прошло две недели, и они еще не включались ни разу, то есть компьютерами ни в лаборатории «икс», ни в рекомбинационном отделении никто не пользовался.

Кобыла в очередном отчете определила состояние Института словами «предосеннее затишье». Половина персонала ушла в отпуск, Щепинский появлялся на работе не чаще, чем через день. Активно и плодотворно функционировала только группа Харченко, но я не хотел ими всерьез заниматься, поскольку криминальная сторона их деятельности была сведена к минимуму и тщательно завуалирована, а мне требовалась предельная наглядность.

В первый раз бобины магнитофона в нашем наблюдательном пункте на Боровой завертелись днем восемнадцатого августа. Эта первая фонограмма сама по себе оказалась не слишком содержательной: щелчки клавиш и выключателей, попискивание компьютеров, невнятные шумы и постукивание, надо думать от перекладывания на столе инструментов, насвистывание «Желтой субмарины» да несколько кратких ругательств, иногда произносимых вполголоса, рассеянным тоном, — вот и весь улов. Ругательства я переписал отдельно на ленту карманного диктофона и предъявил запись Кобыле, которая, отвыкнув чему-либо удивляться, покорно выслушала бессмысленный перечень матерных выражений и опознала голос техника-компьютерщика.

По свидетельству Кобылы, профилактический осмотр компьютеров обязательно проводился накануне сеансов рекомбинации или за несколько часов до них. Поэтому в тот день вечером я расположился в логове Джефа и не отпустил его отдыхать, а велел настроить всю фотоаппаратуру, чтобы не пропустить ни одной физиономии посетителей «Извращенного действия».

Они не заставили себя долго ждать. К шести приехал Щепинский, затем пришла одна из его лаборанток, а через полчаса — вторая, сопровождавшая незнакомого нам молодого человека спортивного вида, как выяснилось позднее — нейродонора. Ровно в семь появился клиент Щепинского или, точнее, его пациент, щуплый, но достаточно бодрый с виду старичок. Он подкатил на «Мерседесе» последней модели, в сопровождении двух телохранителей, не считая водителя, и спокойного человека средних лет с интеллигентным лицом, вероятнее всего личного врача. В дверях произошла заминка, и приехавшим пришлось дождаться вызванного охранником Щепинского, что позволило Джефу не спеша сделать целую серию фотоснимков. В результате происшедшего обмена мнениями ни телохранители, ни врач внутрь допущены не были, им пришлось вернуться в машину и, по-видимому по указанию Щепинского, отъехать от входа метров на двадцать.

Через пару минут были включены компьютеры в лаборатории рекомбинации, и, соответственно, заработали наши «жучки». Как мне запомнилось со времени ночного налета, стабилизаторы напряжения там издавали негромкое гудение, и, когда Щепинский нудным поучающим тоном начал давать указания лаборантке, я рискнул на несколько секунд включить у них настенную видеокамеру, рассчитывая, что ее слабое шелестение замечено не будет. На телекамеру действительно никто не обратил внимания, и я продолжал и далее, как только они начинали говорить, включать ее на короткие промежутки времени.

Сеанс длился около двух часов, а после него еще минут сорок, судя по репликам — заключительное обследование отреставрированного организма.

— Добро пожаловать в новую жизнь, — торжественно объявил голос Щепинского и после невнятных шумов, обозначивших извлечение пациента из рекомбинационной камеры, добавил с тем же фальшивым пафосом: — Зеркало новорожденному!

Далее последовала долгая пауза, завершившаяся задумчивым и отнюдь не восторженным вопросом пациента:

— И сколько же мне теперь лет?

— Шестьдесят два — шестьдесят семь, точнее сказать невозможно. — В отличие от пациента, речь Щепинского каждым звуком выражала умиление.

— Хорошо, что не двадцать два… а то моя же охрана не пустила бы меня в собственный банк.

Затем все разъехались, неспешностью посадки в автомобили предоставив Джефу возможность сделать еще несколько снимков, уже инфракрасной аппаратурой.

Мои цели требовали идентификации технологий Щепинского с соответствующими процедурами «Об щего дела», хотя о полном совпадении не могло быть и речи. Реставрация организмов у Щепинского носила половинчатый, не радикальный характер. Его клиенты, естественно, были людьми весьма состоятельными, но при этом и преклонного возраста. Они не могли позволить себе значительное изменение возраста и внешнего вида, опасаясь за свое социальное положение и репутацию. Омоложение на десять — пятнадцать лет было для них пределом. Проходил-де курс лечения, и все.

На следующий день я узнал от Кобылы, что пациент был одним из богатейших банкиров Москвы. Сколько стоит такой сеанс, Кобыла не знала.

— Это самый серьезный секрет нашей фирмы, — пояснила она, злорадно ухмыльнувшись.

Мне хотелось заполучить рабочую гипнограмму этой рекомбинации. Со слов Кобылы мне было известно, что Щепинский, принося дискеты к началу сеанса, тем не менее непосредственно с них не работал, а переписывал их в память компьютеров, чтобы иметь во время сеанса, на всякий случай, дисководы свободными. По окончании работы соответствующие файлы стирались. Я уже несколько продвинулся в освоении компьютеров и знал, что удаленные файлы можно восстановить, если на их место не записано ничего нового. Поэтому в ближайшее же ночное дежурство нашего человека в «Извращенном действии», Бугая, мы нанесли визит в лабораторию. Компьютерщику потребовалось не более двадцати минут, чтобы вернуть из небытия рабочие программы, перенести их на дискеты и стереть на винчестере снова. Спец по электронике за это же время заменил кассету в видеокамере.

У меня начал возникать, пока еще расплывчатый, план уничтожения «Извращенного действия», не влекущий за собой ни расправы надо мной лично, ни разгрома «Общего дела». Этот план в любом случае требовал досконального знания технологий Щепинского.

На препятствия я натолкнулся там, где их совершенно не ожидал. Предъявив Кроту гипнограммы, запись звукового сопровождения и фрагменты видеозаписи, я задал ему один-единственный и вполне естественный вопрос: его, Крота, эта методика или какая-то иная?

Вместо ожидаемого простого ответа «да» или «нет» он брезгливо покосился на распечатку фонограммы, воспроизводящую обмен репликами между Щепинским и его ассистентками, и устремил взор в окно, на верхушки деревьев. Посидев так с минуту, он как бы с удивлением заметил мое присутствие и, сложив руки на животе, начал крутить левый и правый большие пальцы один вокруг другого:

— Видите ли, глубокоуважаемый Крокодил, ставить вопрос в такой плоскости совершенно неправомерно. Я категорически не согласен. Прежде чем говорить о проблеме взаимосвязанности или тем более взаимопроникновения двух концепций, необходимо выяснить онтологическую основу их возникновения. Нетрудно видеть, что следует начать с тщательного рассмотрения…

Я не стал ни перебивать его, ни выслушивать продолжение речи, а просто сгреб со стола все, что принес, молча удалился и отправился искать Порфирия. Он обнаружился в небольшой комнате — которая могла бы считаться его кабинетом, если бы не была совершенно пустой, — в обществе Амвросия. Не смущаясь присутствием последнего, я изложил Порфирию суть происшедшего, и он, пробурчав Амвросию нечто невнятно-извинительное, проследовал в кабинет Крота. В течение четверти часа я прислушивался к приглушенным тяжелой дверью визгливым интонациям Кротового голоса, пока наружу не вышел Порфирий. Протянув мне мои материалы, он безразлично шамкнул:

— Методика наша.

Он же, Порфирий, установил личность бизнесмена, проходившего у Щепинского процедуру омоложения, — это был московский финансист Костомаров, председатель Торговой палаты. Я нашел данные о нем в памяти моего личного компьютера в подвальном каземате Института. Интересным мне показалось лишь интервью, данное им «Коммерсанту» по возвращении в Москву, — оно позволяло судить о взаимоотношениях Щепинского со своей клиентурой.

РЕПОРТЕР. Ходят слухи, что вы проходили какие-то специальные медицинские процедуры.

КОСТОМАРОВ. Да, подлечился немного. Разве по мне не заметно?

РЕПОРТЕР. Выглядите вы просто замечательно. Но говорят, речь идет не просто о медицине, а о чем-то совершенно особенном, чуть ли не о полном обновлении личности.

КОСТОМАРОВ. Это преувеличение. Просто хорошая медицина. Надеюсь, я не похож на пришельца из космоса?

РЕПОРТЕР. Нисколько. Это частная клиника?

КОСТОМАРОВ. Да. Я предвижу ваш следующий вопрос: адрес. Его я вам не скажу. Они не желают работать в условиях ажиотажного спроса. У них очень узкий круг пациентов.

РЕПОРТЕР. Иными словами, эта клиника — не для богатых и не для очень богатых, а для невообразимо богатых?

КОСТОМАРОВ. В некотором смысле — да.

РЕПОРТЕР. Считаете ли вы, что наступит время, когда такое лечение будет доступно и простым людям?

КОСТОМАРОВ. Я не хотел бы придираться к словам, но ваша терминология вносит путаницу. Правильнее говорить не о богатых или очень богатых, а о тех, кто управляет большими капиталами. Бремя ответственности сильно изнашивает. Так называемые простые люди подобных перегрузок не испытывают и, соответственно, не нуждаются в подобных клиниках.

РЕПОРТЕР. Какие еще подробности вы можете сообщить?

КОСТОМАРОВ. Никаких. Давайте на этом закончим.

Помимо этого интервью в компьютер было введено краткое досье Костомарова, которое для меня никакого интереса не представляло, но зато характеризовало въедливую скрупулезность Порфирия.

После сеанса омоложения финансиста «Извращенное действие» словно погрузилось в спячку. Хотя август был уже на исходе, предосеннее затишье продолжалось. Я чувствовал себя незадачливым рыболовом, сидящим у сонного пруда с удочкой, в который раз задаваясь вопросом: а может, здесь рыба вообще не клюет? Мой поплавок — магнитофон, обслуживающий «жучки», оставался неподвижным три недели, до десятого сентября. Последовал еще один сеанс рекомбинации, вполне аналогичный первому. На этот раз «объектом обработки» был некий высокий чин из Министерства обороны, идентификация личности которого после сеанса заняла у Порфирия более месяца. Разница с предыдущим сеансом была только в деталях, впрочем для меня достаточно значимых. Офицеры связи начали появляться у Щепинского за неделю до сеанса, то в форме, то в штатском, так что у меня скопилась целая коллекция их фотопортретов. Накануне события их люди несколько часов потрошили «Извращенное действие», дабы предотвратить любые возможные злоумышления против любимого генерала, и двое остались в Институте на ночь. Весь следующий день у входа простояли две черные «Волги» и две иномарки — обычные предписания Щепинского в данном случае не имели силы.

Таким образом, я извлек первый урок из этого сеанса: когда речь идет об «особо важных персонах», нечего и думать соваться в лабораторию менее чем за пару дней до появления оной персоны.

Второе наблюдение было более интересным, хотя и несколько комичным. Во время предварительных переговоров, которые мне удалось прослушать урывками, Щепинский, торгуясь с офицерами связи, разливался соловьем, какую персональную, уникальную и, понятное дело, дорогостоящую компьютерную программу он готовит для их генерала. А когда мы, через два дня после сеанса, сунулись в память компьютеров, то обнаружили там все ту же программу, которая работала и в прошлый раз. Она хранилась на дискетах и в сейфе лаборатории, и в кабинете Щепинского и, соответственно, имелась у нас тоже в двух экземплярах. Щепинский бесцеремонно надувал своих вельможных пациентов.

Помогавший мне компьютерщик, который и установил факт совпадения программ, криво усмехнувшись, заметил:

— Если так пойдет дальше, скоро все начальство в стране будет на одно лицо.

Для меня опять наступила пора ожидания. Сеансы оздоровления имущих власть или деньги старцев я, конечно, собирался и дальше фиксировать, для пополнения досье «Извращенного действия», но нужнее всего сейчас было, чтобы наконец заговорили «жучки» из лаборатории «икс».

Чтобы скомпенсировать вынужденный простой, я решил попробовать исподволь разобраться хоть немного в технологии сеансов рекомбинации и реставрационных программах. Наилучшим консультантом был бы, разумеется, Крот, но, увы, добиться от него вразумительного ответа даже на вопрос «Который час?» было крайне сложно.

Для начала я подкатился к Полине:

— Почему во время сеансов рекомбинации у вас работают пять или шесть компьютеров, а у Щепинского — три?

— Потому что Щепинский — человек легкомысленный. Я имею в виду уровень надежности эксперимента и тем более — клинических процедур. — Внезапно остановившись, она оглядела меня с недоумением и нахмурилась: — Постой, а зачем тебе это?

Ее взгляд сделался подозрительным, и я удивился, насколько она теперь мне чужая. Нас ничего не связывает, кроме постели, и чем скорее это кончится, тем лучше. Я приготовился ответить резко или даже грубо, но это было бы недопустимой ошибкой.

— Помилуй, я должен составить для твоих шефов подробный отчет обо всем, что там происходит. Я обязан совать нос в каждую мелочь… Так в чем же легкомыслие Щепинского?

— Если он во время сеанса включает три компьютера, это означает, что сводного транслируется гипнограмма донора, с другого — пациента, а третий контролирует физиологию обоих. У нас гипнограммы дублируются резервными компьютерами, и в случае сбоя в программе рабочего компьютера его функции берет на себя резервный, для этого требуется одна-две миллисекунды. А Щепинскому понадобится переходить на работу с дискеты, на что уйдет не менее пятнадцати секунд, и такая пауза может очень дорого обойтись пациенту.

— А может случиться, что в программе будет какая-то путаница, которую компьютер не воспримет как сбой? — поинтересовался я скучающим тоном.

Полина бросила на меня короткий настороженный взгляд, но я в этот момент как бы незаметно подавил зевок, и она успокоилась.

— Это возможно в случае небрежного редактирования программы и очень опасно. Можно из человека сделать урода. Надеюсь, даже Щепинский не дойдет до такого… вряд ли.

— Не понимаю. Неужели несколько ошибочных знаков в такой огромной программе могут всерьез навредить? Трудно поверить.

— Что тут непонятного? — Ее голос звучал раздраженно, и меня умилило, с какой наивностью она реагирует на замшелые приемы допроса. — Можешь представить себе гипнограмму как проект или чертеж реконструкции организма. Вообрази себе здание, из стен которого вдруг изымается наугад какое-то количество кирпичей, — может устоять, а может и рухнуть.

— Если речь идет всего о нескольких кирпичах, с большим зданием ничего не случится.

— Нельзя же все понимать так буквально! — Она уже не раздражалась, а злилась. — Один знак в программе может означать: «каждый пятый кирпич». — Она сделала паузу и добавила уже спокойным тоном: — Не пойму, зачем тебе в этом копаться.

— Ты же знаешь: я всегда учу уроки как следует.

Учитывая подозрительный настрой Полины по отношению ко мне, я решил не исследовать пределы ее простодушия и в качестве следующего наставника избрал компьютерщика. Его звали Фима, и на первый взгляд он выглядел человеком необщительным, даже угрюмым. Но я запомнил, как после нашего первого налета на «Извращенное действие», уже сидя у меня в машине, именно он предложил выпить по рюмке, чтобы, по его выражению, «снять электричество».

Я зазвал его к концу рабочего дня в свою подвальную келью под предлогом очередной консультации, да, впрочем, я и на самом деле в них постоянно нуждался, а после в моем кейсе нашелся коньяк и пара стаканчиков.

— Да, странное дело, — сказал я, глядя, как он после коньяка вытирает рот народным способом, рукавом, — мне ведь и компьютеры, и программы, как говорится, «постольку, поскольку», а оказывается, дело это завлекательное, тянет в нем покопаться. Вроде наркотика, что ли… У всех такое бывает?

— Еще бы, — хмыкнул он, закурил и умолк, однако после следующей рюмки заговорил сам. — Люди любую деятельность ухитряются облечь в форму игры, а если это не удается, жизнь становится каторгой… Так вот, я тебе скажу: компьютерное программирование — самая азартная из всех игр, придуманных человеком… Иногда действительно напоминает наркотик.

— Я-то в этом совсем ни бум-бум, так меня прямо берет оторопь… я вот хотел спросить… — Я умолк в нерешительности, и он поощрительно кивнул, принимая мой простецкий тон за чистую монету. — Вот посмотри, — я воткнул в дисковод дискету с копией рабочей программы Щепинского и вывел на экран бесконечные полчища непонятных мне знаков, букв и цифр, — здесь объем чуть не полтора мегабайта, как же человек может в уме распределить миллион знаков, да еще по какому-то замыслу? Даже ткнуть наугад миллион раз в клавиши и то непросто.

Потрясенный моей наивностью, он несколько раз покачал головой, словно отгоняя наваждение, и беззвучно засмеялся:

— Только не обижайся. Уж очень ты смешно говоришь… Конечно, никто не тыкает миллионы раз в клавиатуру. Часть блоков этой программы — результат обработки компьютером первичных гипнограмм. Другая часть — так называемые модули, это как бы инструменты программы, они вводятся в нужном месте просто ссылкой на их кодовое обозначение. Многие модули ритмически повторяются в программе, и каждый раз ты указываешь его условное обозначение, вместо того чтобы набирать тысячи знаков.

— Вот это модуль? — Я показал курсором повторяющееся в нескольких строчках буквосочетание «SIM».

— Да, это модуль контроля симметрии.

— Что это значит?

— Грубо говоря, этот модуль следит затем, чтобы при реставрации организма оба уха у человека получились одинаковой формы, а обе руки одинаковой длины. Старику с этим пришлось основательно повозиться, окончательно с проблемой симметрии он справился всего около года назад.

Я вспомнил, какое жуткое впечатление на меня произвела асимметричная физиономия Крота, когда я впервые увидел его во дворе психушки, — так вот, оказывается, в чем дело! Ха, у него был веский стимул «с этим основательно повозиться». И он в таком придурочном виде разгуливал еще немногим более года назад. Так… а Щепинский от них откололся уже два года с лишком. Получается неувязочка. Как же он получил эти модули? Вряд ли сам изобрел. Значит, здесь у него свой человек… Я осторожно поглядел на моего собеседника, но он безмятежно тянул из стакана коньяк. Нет, он тут ни при чем. Если бы он был замешан, то не сообщил бы мне эту информацию, программист такой ошибки не сделает… Почему же он сейчас не обратил внимания? Может, у него выпадает из поля зрения все, что непосредственно его самого не касается?.. В любом случае главное — не спугнуть.

— А модуль — это что? Тоже набор букв и цифр? Заглянуть в него можно? — Я налил ему еще коньяка.

— Отчего же? Пойдем в библиотеку модулей. Переведи курсор вот сюда. — Не выпуская из руки стакана с коньяком, он показал мизинцем нужное место на экране.

— И всего-то? — Я разочарованно хмыкнул, глядя на однообразные строчки.

— Ты что же, надеялся, здесь живые тараканы ползают?

Я заставил себя рассмеяться в ответ на эту машинную шутку, чтобы поощрить его к дальнейшим откровениям, не прибегая к прямым расспросам.

— Здесь каждый знак имеет огромное значение, — осознав масштабы моего невежества, он с готовностью делился познаниями, — ведь реставрация организма идет на молекулярном уровне, поэтому модуль симметрии корректирует процесс каждые сорок миллисекунд, то есть десятки тысяч раз на протяжении сеанса.

— И что же случится, если потеряется один такой тараканчик? — Глупо хихикнув, я ткнул пальцем в незнакомый мне значок, действительно чем-то напоминающий маленького жука или таракана.

— Для пациента может произойти катастрофа. Подпрограмма «симметрия» в лучшем случае просто перестанет работать, а в худшем — начнет вытворять неизвестно что, создавая вместо человеческого организма чудовище.

— Кошмар какой! Давай выпьем, чтобы сии ужасы нас миновали, — сказал я пьяным голосом, чокаясь с ним, — извини, мне это, кажется, портит теперь аппетит. Если ты не против, я выключу.

Распрощавшись с ним, я снова сел за компьютер и по свежим следам несколько раз повторил вторжение в модуль симметрии, чтобы в нужный момент не споткнуться.

39. ПРОКОПИЙ

Не только отправления (функции) всех органов, но и морфология органов должна быть произведением знания и дела, труда. Нужно, чтобы микроскопы, микрофоны, спектроскопы и т. д. были естественной, но сознательной принадлежностью каждого человека, т. е. чтобы каждый обладал способностью воспроизводить себя из самых элементарных веществ.

Николай Федоров

Одновременно с тем, как в моем разуме вызревал план прекращения существования «Извращенного действия», в душе нарастали сомнения, следует ли мне самому активно участвовать в этом деле. Хотя моя задача формально состояла лишь в добыче необходимой информации, я не сомневался, что, как только план будет готов, на меня возложат и его исполнение. Весной я был уверен, что лаборатория Щепинского — просто бандитская шайка, и к тому же меня вынудили взяться за эту работу как прямая угроза физического уничтожения, так и непреодолимое тогда влечение к Полине. Теперь же, хорошо зная внутреннюю кухню «Общего дела» и владея традиционными методиками систем безопасности, я мог бы, разработав и предоставив Порфирию все необходимое для уничтожения «Извращенного действия» — после определенных страховочных мероприятий, — отказаться от дальнейшего сотрудничества и расстаться с ними, не подвергая себя риску расправы. Но что-то не позволяло мне так поступить, и отнюдь не чувство долга. Скорее, ощущение сопричастности к важнейшим событиям, высокопарно выражаясь — к возможному повороту в судьбе человечества. В случае отказа от участия в этих делах, попросту — бегства, моя жизнь стала бы посредственной и серой до полной бессмысленности. И конечно, играла роль привязанность к Полине, хотя я понимал, что здесь защищать уже почти нечего.

Да, с Полиной было сейчас нелегко. Мы по-прежнему обитали — точнее, не обитали, а спали вместе, причем не каждую ночь, — в моей квартире. Разговаривать с ней по-человечески удавалось только сразу после занятий любовью, когда она на несколько минут как бы теряла бдительность, после чего становилась опять колючей, необщительной и либо, отвернувшись к стене, засыпала, либо выскакивала из постели и удалялась на кухню, где листала свои бумажки, делая в них пометки, или что-то читала. Мне казалось, она сама себя старается убедить в своей безмерной увлеченности наукой. В ее распоряжении имелся радикальный способ отделаться от меня: пройти новый сеанс рекомбинации по уже обкатанной схеме, со случайным нейродонором и немедленным прекращением с ним всяких коммуникаций. Но Крот, по результатам прежних неудачных опытов, пришел к выводу, что сеансы нельзя повторять слишком часто без вреда для психического здоровья пациента.

Независимо от настроения на любые вопросы, связанные с моей работой, то есть задаваемые во благо «Общего дела», Полина отвечала мгновенно и добросовестно, и это было единственной зацепкой, позволяющей вступать с ней в общение. Мне нравилось простодушие, с которым она одну и ту же наживку глотала по нескольку раз подряд. И сейчас, после беседы с компьютерщиком, когда я ночью вышел к ней на кухню и, встреченный настороженным взглядом, тем не менее обронил нейтрально-рассеянным тоном: «Совсем я запутался, даже сон в голову не идет», она тотчас отодвинула свои записи:

— У тебя проблемы? В чем дело, выкладывай.

— Ты уверена в неизбежности уничтожения лаборатории Щепинского? — спросил я впрямую.

На ее лице мелькнуло выражение досады, но она мигом его подавила: вопрос свидетельствовал, что мой боевой дух никуда не годится, и, следственно, ее задача — попытаться поднять его.

— А ты полагаешь, возможно другое решение? — отреагировала она также вопросом, произнеся его очень ровным голосом, который, как я помнил, означал, что она готова упереться намертво, отстаивая свою позицию.

— Как знать… еще недавно я совсем как ты думал. Шайка разбойников, головорезов, садистов, вооруженных наукой, — и все. Остановить их любым способом, хоть бы и незаконным. Я и сейчас убежден — остановить их надо, но вот можно ли самочинно устраивать над ними расправу, а иного пути у нас нет, — не уверен. Они, точно, преступники. Сколько-то человек они извели неудачными опытами, да вот вправе ли мы их наказывать, в свою очередь, преступным путем? Ведь и невинные заодно пострадают. И главное, рассуди: основное их преступление не в том, что они несколько человек загубили, а в том, что они своими погаными лазерами лезут в человеческий мозг, что они на потребу всяким спецслужбам, и без того страшным, разрабатывают технологии насилия над психикой. Только представь себе, что будет, когда этот джинн вылезет из бутылки? Это надо бы, верно, пресечь в зародыше, но ведь наверняка не одни они такими делами занимаются. Что далеко ходить, ты уверена, что наш драгоценнейший Крот не пытался зондировать мозг?

Полина недовольно прикусила губу. Да, врать она действительно не умела.

— Пробовал, разумеется. Но настолько деликатно…

— Деликатно, неделикатно, — какая разница? Он — деликатно, а его результатами воспользуются неделикатно… Но заметь, никто у вас и не ставит вопрос о наказании за преступления. На любом промышленном предприятии людей больше губят, не громить же нам все заводы подряд. Меня наняли пресечь негоции Щепинского, оттого что он перешел дорогу «Общему делу»… Я с тобой разговор почему затеял… посоветоваться мне больше не с кем… Не выйдет ли так, что я подрядился уничтожить маленького преступника, чтобы расчистить путь преступлению гигантскому, неслыханному?

Она вздрогнула, как от удара, и лицо ее напряглось, так что кожа натянулась на скулах. Зрачки в глазах провалились, уступив место сверлящему, ледяному взгляду черных отверстий. Я видел это уже не впервые, и все-таки стало страшно — к такому привыкнуть нельзя.

— Ну, знаешь, — произнесла она хриплым шепотом, — ты говори, да не заговаривайся.

— Ты не так поняла меня, я не хотел сказать, что они злодеи. Но и с благородными намерениями можно совершить преступление. Если некто подожжет дом, чтобы согреть продрогшего, поджог все равно останется поджогом. Понимаешь, утопии хороши в книжках. Реализованная утопия — всегда рукотворный ад. Они хотят подменить Божий замысел — собственным и человечество — популяцией бесполых существ. Да и популяцией это не назовешь, — сообщество, не способное к размножению. Это, по сути, глобальная суицидная попытка.

— Почему суицид? В чем он? Размножение будет, и еще какое. Его уже Основатель предвидел, именно для расселения будущей популяции люди пытаются осваивать космос. Это мы уже проходили: воскрешение полностью эквивалентно деторождению.

— А по-моему, разница огромная, как между художником-реставратором и подлинным творцом. Деторождение дано людям как способность к творческому акту, доступная каждому, в этом богоподобие людей, которым не обделен даже последний из худших. Меня ужас берет при мысли, что Земля целиком будет заселена существами, похожими на Крота и Порфирия.

— Это нечестный прием, удар ниже пояса. Я же тебе объясняла насчет внешнего вида: просто несовершенство технологии, оно преодолимо. Плюс, пока, условности нашего социума — они не могут позволить себе выглядеть тридцатилетними. А в будущем каждый сможет сам выбирать оптимальный биологический возраст. Поверь мне, люди будут очень красивыми, и мужчины, и женщины.

— Не думаю. Красота в какой-то мере функциональна. Если не рожать, не заниматься любовью — какой тогда смысл в красоте женской, мужской?

— Примитивно мыслишь. Любовь останется, но не на телесном уровне. Что же касается функциональности красоты, то это вообще чушь, по этому поводу целые книги написаны. Весталки, к примеру, были прекрасны, хотя не занимались любовью, а гетеры, — она усмехнулась, — как мне помнится, редко рожали, но были собой недурны.

— Грудь весталки и зад гетеры прекрасны, пока на свете есть хоть одна женщина, собирающаяся родить. В противном случае это бессмысленные выросты тела. Бессмысленные и уродливые. А как ты представляешь себе население Земли при полном отсутствии детей? Не страшно?

— Ты меня специально изводишь? — Она подперла подбородок рукой с какой-то безнадежной усталостью, и мне стало совестно. — Дети будут. Они тоже умирали и тоже подлежат воскрешению.

— Умирал сравнительно небольшой процент, детей будет мало. Вообрази, как будут завидовать родители когда-то благополучных детей тем, у кого ребенка в свое время задрал волк?.. Извини, это я нечаянно. Увы, где речь о воскрешении, там и висельный юмор.

— Почему так уж завидовать? И у них будут дети, только выросшие. И потом… чем дальше в глубь веков, тем выше детская смертность. Гм… я тоже нечаянно. Похоже, насчет висельного юмора ты прав.

Последние фразы были сказаны почти ласковым тоном, она явно искала путь к примирению, но я никак не мог остановиться.

— Кстати, о детях. Те, кто убиты абортами, да и просто выкидыши, им тоже предстоит воскрешение? Тогда все-таки придется рожать. Опять концы с концами не сходятся.

— Ты просто садист какой-то. — Ее голос звучал сдавленно.

Она закрыла лицо ладонями, сквозь пальцы на стол закапали слезы, и раздались не сдерживаемые более всхлипывания:

— Ты же в медицинском учился! Неужели не видишь, что я беременна?

Удивление, радость и тревога захлестнули меня, но копаться в своих эмоциях не было времени, главное сейчас, чувствовал я, успокоить Полину.

— Почему же ты плачешь? Надо радоваться! — Я подошел к ней и обнял за плечи, но она стряхнула мою руку.

— Ты не в состоянии разговаривать?

Она молча кивнула, и всхлипывания стали громче.

— Ладно, поговорим завтра. Хорошо?

Она кивнула еще раз. Я снова обнял ее, и на этот раз она не противилась, покорно встала и позволила увести себя в постель.

40. ДОКТОР

Органы человека и их размещение до сих пор не приспособились к вертикальному положению, и особенно у женщин. Смещение матки — очень частая болезнь. Между тем многие из этих смещений не имели бы места, если бы женщины ходили на четвереньках…

Таким образом, можно сказать, что процесс рождения несвойственен существу, принявшему вертикальное положение.

Николай Федоров

До завтра ждать не пришлось. Едва отдышавшись после объятий, мы обнаружили, что ни один из нас спать не хочет. Я был возбужден ее сообщением, а она — происшедшим между нами объяснением. Должно быть, она преодолела нелегкий внутренний барьер и теперь, против обыкновения, была со мной ласкова и не пыталась уходить от разговора. Мне показалось, в наше общение вернулась былая открытость, но я чувствовал: именно сейчас мне нельзя ошибиться ни в одном слове, ни даже в интонации.

— Мы с тобой почему-то об этом не говорили, — начал я осторожно, — даже странно, столько занимались любовью, и об этом — ни разу… У тебя детей никогда не было?

— Нет… но, пожалуйста, не обольщайся, — она негромко засмеялась, — то, что я готова с тобой разговаривать, не означает, что я готова рожать. Если ты это имеешь в виду, выбрось из головы.

— И ты не делала никаких попыток? Неужели совсем не хотелось?

— Представь себе, нет. Я ведь и замуж-то выходила уже под знаком «Общего дела». Идея победы над смертью заслонила все остальное.

— И у меня детей нет, но причина совсем другая. Мне попросту не везло с женщинами. Каждый раз, когда возникал этот вопрос, меня одолевал ужас: как, неужели она, вот это вульгарное существо, будет матерью моего ребенка?! Знаешь ли, ты первая, с кем бы мне хотелось иметь детеныша.

— Польщена… Но повторяю: идея бессмертия «велика есть». — Ее дружелюбная любезность казалась непробиваемой. — Можешь утешиться тем, что я тоже вульгарна. Женщина без возраста, с выхолощенной наукой душой и оголенным умом. Это вульгарность второго рода, не кабацкая, а академическая. Возможно, они где-то смыкаются.

— Здесь ты попала в точку, — не удержался я от смешка, вспомнив Кобылу, — но как ты ловко, однако, уводишь меня в сторону… Неужели ты, в твоем возрасте, готова сделать аборт?

— Ты неподражаем. В моем возрасте… Ты мог бы сказать: в моем ветхозаветном возрасте. — Она вслух рассмеялась и, повернувшись на бок, всем телом прижалась ко мне. — Думаю, в тебе погиб юморист… А насчет аборта не беспокойся. Просто сеанс рекомбинации — и no problems.

Внезапный страх оглушил меня: я сразу теряю и ее, и ребенка… Только не поддаваться страху и, главное, не позволить ей заметить его… иначе все пропало.

— Это тоже аборт, только высоко научный, — я заставил себя усмехнуться, — аборт второго рода, академический.

— Как скажете, сир, ваша ядовитость, — она продолжала беззаботно смеяться, — пусть так… если ты настаиваешь на терминологической точности.

Она была воистину неуязвима, и меня поразила неприятная догадка: она празднует свою грядущую независимость. Независимость от меня. Ее тяготила моральная обязанность объясниться со мной, и теперь, сделав это, она опьяняется предвкушением свободы. Хотя какая у нее может быть свобода, и зачем она ей… ни отдыхать, ни развлекаться она не умеет… самое большое развлечение, чуть не загул, — какая-нибудь умная книжка, не связанная напрямую с работой.

— Как ученая дама, ты не можешь недооценивать значение терминов. Коль скоро мы установили, что это аборт, следовательно, его-ее, — я просунул ладонь между нами и положил ей на живот, — тоже понадобится воскрешать. Зачем же устраивать себе лишнюю работу?

— Не убирай руку, это очень приятно, — тихо попросила она, и в ее голосе мне послышался оттенок тревоги. Значит, удалось нащупать в ее броне трещину.

— И самое смешное, — продолжал я невозмутимо, — после его воскрешения тебе все равно придется рожать. Получаются сплошные пустью хлопоты. — Я погладил ее по животу, но она отстранилась и убрала мою руку.

— Ты сам не понимаешь, что говоришь. Это будет… это было бы тяжелым ударом для Виктора и всех наших. Мало того, что рожать — противоречит концепции, это и теоретически невозможно. Беременность после сеансов рекомбинации, по теории Крота, смею сказать — законченной и стройной, просто исключена. Все выкладки проверены много раз, это было бы для них как гром с ясного неба.

— Понятно. Действует краеугольный научный принцип: если факты не укладываются в теорию — тем хуже для фактов. Но один исторический деятель говаривал: факты — штука упрямая.

— Нашел на кого ссылаться, — фыркнула она, но невесело.

Похоже, я ей испортил праздник, но отступать было нельзя.

— А на языке уголовного кодекса то, что ты хочешь сделать, называется сокрытием вещественных доказательств.

— Ты меня допек все-таки, — сказала она спокойно, без раздражения, — я пойду варить кофе.

У нее была странная привычка, к которой она ухитрилась приобщить и меня: если не спалось, пить по ночам кофе.

— Мне с тобой можно?

— Да, конечно, — улыбнулась она рассеянно, глядя куда-то мимо.

Включив кофемолку, она с интересом инопланетянина, словно видя это впервые, наблюдала, как я прикуриваю сигарету. Я же в свою очередь любопытным взглядом уставился на нее, не понимая, что ее удивляет.

— Вот видишь, странность всегда взаимна, — педантично отметила она, когда шум кофемолки прекратился. — Чувствую, ты меня не оставишь в покое. Ты уж если вцепляешься, то намертво. Наверное, профессиональное качество. Так что отвечаю на незаданные вопросы сама. Как это у вас называется, чистосердечное признание?

— Ты весьма успешно моделируешь уровень полицейских шуток.

— Просто пытаюсь отвлечь тебя от эмоций и ввести в русло логического мышления… Ты можешь сказать, кто я или что я? Какая я — добрая, злая, умная, дура, унылая или веселая? Не можешь. Час назад я была раздраженной и злой, потом — веселой и беззаботной, а вот теперь — равнодушна. Я — никакая. Что умом, как ты выразился, смоделирую, то и будет. Так подумай же, кто или что может у меня родиться? Каких выходок ждать от моих не раз перетасованных клеток? Виктор просчитывал действие генетического механизма в такой ситуации и пришел к выводу, что зачатие в принципе невозможно. Как это вышло — не знаю. Абсурд какой-то.

— Значит, твой организм, несмотря на перетасовки, оказался умнее всех теорий.

— Это всего лишь слова. Извини, пустые.

— Еще, думаю, смысл твоей реакции в том, что ты уже привыкла считать самое себя абстракцией. Интеллектуальной абстракцией, и боишься выхода из этой роли.

— Отчасти ты прав. Действительно, в моих обстоятельствах идентификация личности становится проблемой. Мы привыкли считать, что синдром эго, осознание своего я, формируется на уровне более глубоком, чем ощущение тела. А на самом деле значение тела, даже ненавистного его обладателю, в идентификации себя огромно — теперь я это знаю по личному опыту. Если можешь новое тело, образно говоря, купить в универмаге, сразу же начинаешь чувствовать себя абстракцией. Ты очень точно выразился, и, не скрою, меня это как-то задело… И все-таки дело не в том. Несмотря на перетасовки, я осталась женщиной и просто не хочу рожать «неведому зверушку». Не хочу и не буду.

— Вот, вот. Это родовая черта всех преобразователей-утопистов. Пока речь идет о судьбах человечества, а то и Вселенной, вы о риске даже не думаете. А вот лишь дело коснется вас лично, тут уж рисковать — ни за что.

— Не сомневаюсь, ты хороший сыщик, — небрежно обронила она, вставая из-за стола, — очень точно попадаешь в больные места.

Она отвернулась к плите, включила газ и сосредоточилась на варке кофе, бормоча что-то неразборчивое, но показавшееся мне странным. Напрягая слух, я обнаружил, что она, как заклинание, повторяет одно и то же:

— Не родит сука жеребяти… Аще бы родила, кому на нем ездити…

Я дал ей небольшую передышку, но как только кофе оказался на столе, спросил как бы вскользь:

— Ты кому-нибудь говорила?

— Нет, — ответила она уныло, но без запинки, то есть, несомненно, ожидала продолжения разговора.

— И правильно сделала. Нечего раньше времени людей беспокоить.

— Все равно же придется.

— Я хочу тебе кое-что предложить.

— Сейчас начнется шантаж? — В ее голосе странным образом смешались нотки вызова и обреченности.

Я понял, что нашел верный путь: какая-то часть в ней хотела, чтобы ее силой заставили сдаться.

— Если говорить о терминологической точности, то понятие шантажа формулируется совершенно иначе. То, что я предлагаю, похоже скорее на обмен заложниками.

— Еще милее. — Несмотря на сарказм, в интонации был оттенок почти поощрительный.

— Предлагается обмен: жизнь ребенка, которого ты хочешь убить, — она вздрогнула и зябко повела плечами, и мне это понравилось, — на безопасное для всех вас и меня прекращение деятельности Щепинского. В противном случае я все оставлю на произвол судьбы.

— Неужели ты думаешь, что тебе это позволят?

— А ты неужели думаешь, что я не предусмотрел страховку? Ведь если сейчас Порфирий может прикончить меня исключительно в воспитательных целях, то после ликвидации «Извращенного действия» моя жизнь будет стоить и вовсе недорого. Таких свидетелей не оставляют. Так что мне приходится заранее принимать меры.

— По-моему, это — плоды твоей мнительности. Ты же видел почти всех наших людей и знаешь их цели. Возьми хоть Амвросия: он не то что расправы, вообще никакого насилия не допустит. Порфирий действительно пугает меня временами, но он ничего не делает без ведома остальных.

— Низко кланяюсь твоему прекраснодушию и, более того, ему радуюсь, но пойми: любой спецслужбе прежде всего за то платят, чтобы все скверно пахнущее совершалось без ведома хозяина.

— Это ты пойми: все они, и даже Порфирий, — люди культуры и морали.

— Все великие инквизиторы были людьми культуры и морали… Когда речь идет о великих замыслах, с мелкими деталями в механизме воплощения не считаются.

— Не могу с тобой спорить и не могу согласиться. Оставим это.

— Хорошая мысль… Так что скажешь насчет обмена?

— Если это не шантаж, то вымогательство, притом весьма профессиональное… Я подумаю. Но учти, если я скажу «да», в соглашение будет входить сеанс интеграции твоей личности. Ребенок должен иметь хотя бы одного нормального родителя. А я… когда ты поймешь наконец, что я — порождение науки, существо экспериментальное?

— Давно понял, но мне начихать. Похоже, я люблю все испорченное.

— Теоретически тебе следовало бы влепить пощечину. Или хотя бы отчитать как следует. Но у меня нет сил. Пошли спать.

41. КРОКОДИЛ

Знание должно доказываться не только опытами в малом виде, производимыми особым сословием ученых в физических кабинетах и лабораториях, по-городски; знание должно доказываться и по-сельски, опытами в естественном размере, т. е. регуляциею метеорическою и теллурическою, а также обращением Земли из стихийно самодвижущейся в земноход, движимый всем человеческим родом, как кормчим.

Николай Федоров

«Жучки» лаборатории «икс» заговорили только в конце сентября, тридцатого числа. Я как раз находился в логове Джефа на Боровой и, обратив первым внимание, что магнитофон заработал, увеличил громкость. Это была всего лишь обычная профилактика компьютеров, но вид я имел, должно быть, глуповато-довольный.

— Ты похож, начальник, на фермера, у которого наконец начала телиться любимая корова, — позволил себе шуточку Джеф, и я не счел нужным даже огрызнуться.

— У них ночью будет аврал, и у нас, соответственно, тоже. Запаси для нас какой-нибудь пищи, — я достал из кармана бумажник, — и парочку коньяка.

Как выяснилось довольно скоро, я ошибся, но, чтобы удостовериться в этом, нам пришлось просидеть без сна половину ночи.

Вечером, в десять, подкатили «форд» и микробус. По их ли заказу или случайно — уличное освещение включено не было, так что Джеф делал снимки инфракрасной оптикой, а я наблюдал происходящее через бинокль ночного видения.

Из машин вышло шесть человек, все в штатском, но, судя по манере общения, военнослужащие, два офицера и четверо — нижние чины. Их ведомство сразу не угадывалось, но только не Министерство обороны — ни в одном из них не было и следа строевой лихости. Значит, какая-то из служб безопасности.

Из двери вышел Щепинский. После короткого обмена репликами с ним старшего по возрасту и, надо думать, по званию из микробуса извлекли нечто продолговатое, упакованное в полиэтилен, и внесли внутрь.

— Похоже на труп, — откомментировал Джеф, закончив серию снимков.

— Труп и есть, не сомневайся.

— Почему это ты так уверен?

— А в каком еще случае офицер станет придерживать дверь перед рядовым личным составом? Только если они несут что-то особенное. И заметил, как он следил, чтоб они ничего не задели? Это важный для них покойник.

В тот вечер на входе дежурил Бугай, и в соответствии с инструкцией он обязан был сообщить по условленному телефону о доставке трупа. Но сигнала Васи, отслеживающего этот канал, так и не последовало, и меня это беспокоило, как всякий сбой ответственного механизма. Недоразумение разъяснилось утром, когда Бугай, сменившись, позвонил с уличного таксофона и произнес нужные слова. Оказалось, с ним рядом сразу же посадили человека, и, как только Бугай потянулся к телефону, тот прихлопнул трубку, коротко буркнув:

— Звонить нельзя.

В десять сорок они уехали, оставив внутри двоих, в том числе офицера, а около полуночи покинул Институт и Щепинский.

— Это надо же, так пасти покойника, — удивился Джеф, — неужто боятся, что он оживет и сбежит? Или он — очень важная шишка?

— Вероятнее, тот, кто приедет с ним завтра знакомиться, — важная шишка. Ради его безопасности людей и оставили.

Хотя было ясно, что представление окончено, мы для страховки просидели за коньяком еще пару часов, изредка поглядывая в окно.

Продолжение спектакля состоялось на следующий день. К пяти вечера из Института удалили всех сотрудников, остались только Щепинский и охранник на входе плюс двое «гостей». В шесть подъехал вчерашний «форд». Впереди, рядом с водителем, сидел уже знакомый нам старший офицер, а с заднего сиденья машины вышли трое, точнее, вышли двое, которые затем выволокли наружу третьего, очень странного человека. Небритый, с угрюмым и загнанным выражением лица, он был одет в новенькую рабочую робу, не подходящую ему по размеру. Он плохо стоял на ногах, так что сопровождающие вели его под руки, и во время обычной заминки у входа его невидящий взгляд бессмысленно блуждал по окружающим предметам.

— Наркота? — спросил я у Джефа, помня, что он дока в этих делах.

— На игле, — уверенно заявил он, щелкая раз за разом затвором, — колеса иначе работают.

Нейродонор для работы на полный износ, решил я, вспомнив все, что знал от Кобылы. Скорее всего, приговоренный к исключительной мере… в общем, личность неподотчетная. Наверняка негодяй отпетый, и все-таки… Я почувствовал, как во мне разгорается бешенство, и заставил себя его подавить. Это мне сейчас ни к чему.

Они же времени не теряли: через несколько минут были включены компьютеры, обслуживающие лабораторию «икс», и заработали наши «жучки».

— Положите его сюда и пристегните ремнями. — В голосе Щепинского звучало напряжение. Ясное дело: обычно рядом с ним суетились две-три лаборантки, а сейчас ему все предстояло делать самому. Но расчет понятен: если произойдет утечка информации, то разбираться в ней не Щепинскому, а этим людям, кто бы они ни были, — из ФСК, ФСБ или еще откуда. У них проверка персонала — дело повседневное.

— Да не так туго, — раздраженно добавил Щепинский, — а то кровообращение передавите… Постойте, я ему инъекцию сделаю.

— А что вы ему колете? — начальственно-вальяжно, но и с профессиональной подозрительностью поинтересовался, надо думать, старший офицер.

— Глюкозу и витамины, — пробормотал сквозь зубы Щепинский.

— Да не цацкайтесь вы с ним, профессор. Все равно не жилец, не придет в сознание — ему же и лучше.

— Знаю, — после паузы ответил Щепинский, теперь уже не только раздраженно, но и брезгливо, — но тот будет на энергетической подпитке от этого. Сколько продержится этот, ровно столько и тот. У вас может не хватить времени.

— Что же вы вчера не сказали? Мы могли привезти двоих, — все так же по-барски небрежно заметил гость.

— Замена донора во время сеанса категорически невозможна, — Щепинский перешел на академический, лекторский тон, — между ними устанавливается очень сложная биологическая связь.

— А, вот оно что… Ну ладно, ладно, вам виднее.

Смутные догадки, возникшие у меня при первом визите в лабораторию «икс», получили исчерпывающее подтверждение: там должен сейчас состояться сеанс оживления трупа с целью допроса. Что же, вполне закономерно. Заставить говорить мертвых — исконная мечта всех органов безопасности, начиная, наверное, с Египта и Вавилона. То-то они носятся со Щепинским и платят ему сколько запросит. И даже под себя не подмяли — держать в своих структурах столь одиозное подразделение по нынешним временам небезопасно. Проще пользоваться его услугами на стороне, в случае чего можно и откреститься.

Далее, в течение почти двух часов, как я мог заключить по редким репликам, возгласам и междометиям, а также по щелчкам клавишей и выключателей, шел сеанс реставрации покойника, в общем похожий на знакомую мне процедуру рекомбинации. Оба младших офицера выступали в роли лаборантов, судя по желчным замечаниям Щепинского достаточно неуклюже, а старший чин, пристроившись где-то в стороне, сидел и курил, на что испросил специальное разрешение.

Незадолго до восьми Щепинский, пощелкав клавишами компьютера, уже довольно усталым голосом обратился, по-видимому, к старшему офицеру:

— Ну вот, кажется, получилось… Примерно через полчаса можно будет стимулировать возвращение сознания. Но продержится он минут двадцать, не больше.

— Двадцать минут? Почему так мало? — лениво осведомился тот.

— Я вам уже говорил: он будет на прямой энергетической подпитке донора. При этом будут использованы все резервные ресурсы их организмов, до капли. Процесс быстротечный и необратимый. Так что если ваше начальство хочет… то уже пора.

— Ну что же… можно и позвонить, — последовал небрежный ответ, и тотчас послышались серии щелчков электронного номеронабирателя. В лаборатории «икс» телефонного аппарата не было, значит, звонили по сотовому телефону.

Я едва успел нажать кнопку индикации номера, который тут же высветился на экране. Доклад по телефону, в отличие от разговора со Щепинским, был энергичным и исполненным служебного рвения, с оборотами «разрешите доложить» и «так точно, слушаюсь».

— Едет.

Щепинский в ответ неопределенно хмыкнул.

До сих пор я не рисковал пускать в ход видеокамеру, понимая, что имею дело с крутыми профессионалами, но во время набора номера включил ее на несколько секунд: если у них имеются индикаторы, то они все равно сработают на номеронабиратель.

Начальство не заставило себя ждать, подкатив через двадцать пять минут на скромной серой «девятке», без сопровождения и охраны. Его встречали внизу, и приехавший мгновенно исчез в дверях, однако Джеф успел запечатлеть низкорослого массивного человека в штатском пиджаке, но в брюках с генеральскими лампасами, с плоским широким лицом и маленькими цепкими глазками.

«Девятка» тут же отъехала и убралась из поля зрения, дабы не демаскировать своим видом дислокацию столь важной персоны.

Он же, добравшись до места действия, сразу продемонстрировал воистину генеральское чувство юмора, вернее, полное его отсутствие. В ответ на обращение: «Разрешите доложить, товарищ генерал-лейтенант…» — он резко перебил своего подчиненного:

— Здесь лучше общаться без чинов, полковник.

— Слушаюсь… Это профессор Щепинский.

— Рад познакомиться.

— Разрешите начать?

— Приступайте, — милостиво согласился генерал, и полковник громко повторил, но уже приказным тоном:

— Можно приступать.

В наставшей тишине защелкали клавиши, затем Щепинский проговорил раздельно и с легким подвыванием:

— Включается блок активизации сознания. — Он не мог отказаться от театральных эффектов, хотя в данный момент они были совсем не к месту.

Тишина сделалась полной.

Прошедшие четыре с половиной минуты даже мне показались очень долгими, а всем им там — и подавно. Затем генерал, почему-то шепотом, произнес:

— Смотрите, он действительно оживает!

Раздался звук шагов, и голос полковника спросил скучным допросным тоном:

— Вы меня слышите?

После паузы последовало:

— Да.

Возможно, сыграло роль самовнушение, но этот голос я без колебаний определил бы словом «загробный». Нечто похожее померещилось и Джефу, потому что он, зябко поежившись, скрестил руки, обхватил свои плечи и стал растирать их ладонями.

— Вы меня узнаете?

Опять долгая пауза.

— Узнаю твою сущность. Она омерзительна.

Я понял, почему голос производит жутковатое впечатление: он состоял в основном из свистящих и тонко гудящих звуков. Если можно было бы заставить говорить осенний ветер, получилось бы что-то похожее.

— Когда вы добросовестно ответите на наши вопросы, — продолжал невозмутимо полковник, — мы можем, по вашему желанию, либо восстановить вас как живого человека, либо отпустить.

— Надо же, какая блядища, — изумился Джеф простодушно, — разве можно врать мертвецам?

Вопрос был чисто риторический, но тем не менее ответ на него мы получили тотчас от самого покойника:

— Лжешь. От меня уже идет вонь. Отпусти меня поскорее.

— Почему вы спешите? Вы чувствуете себя неуютно?

— Невыносимо. Отпусти меня как можно скорее.

— Это нужно заработать.

— Спрашивай. Что тебе надо?

— Куда делись документы из вашего сейфа?

— Их, наверное, забрал мой убийца.

— Нет, мы его нашли.

— Тогда не знаю.

— Где вы держали ключи от сейфа?

— В кармане пиджака.

— И дома, и на работе?

— Да.

— Кто мог заходить в служебный кабинет в ваше отсутствие?

— Секретарша.

— Знаем.

— Референт.

— Знаем.

— Уборщица, полотер.

— Знаем.

— Все.

— Кто бывал у вас дома в последнее перед смертью время?

— Не скажу.

— Тогда мы вас будем держать в этом состоянии вечно.

— Лжешь. Вы не сможете.

— Верно. Но будем держать долго. Вы все равно не выдержите.

— Не знаю.

— Ладно, вы пока подумайте, а я отлучусь. — Послышался звук нескольких нарочито громких шагов.

— Не уходи… Сын с женой.

— Знаем.

— Почтальон, вододроводчик.

— Вы напрасно тянете время.

— Друзья и знакомые.

— Фамилии.

— Шилов с женой.

— Знаем.

— Куриловский.

— Знаем.

— Томилин.

— Имя и отчество.

— Сергей Анатольевич.

— Кто еще?

— Женщина.

— Фамилия, имя, отчество?

— Гусенкина Инна Владимировна.

— Больше никто?

— Никто. Теперь отпустите.

— Сейчас. — Раздался звук шагов, и полковник продолжил значительно тише, обращаясь, по-видимому, к генералу: — Он ничего больше не знает. Дальнейший допрос бесполезен.

— Я все сказал. Отпустите.

— Отпустим, голубчик, отпустим, — вмешался неожиданно генерал, решив вдруг отметиться перед покойником в качестве начальника, и добавил шепотом: — А он нас не водит за нос?

— Они никогда не врут… почему-то. Не умеют или не могут, не знаю.

— Ему осталась пара минут, — влез в разговор конфиденциальный шепот Щепинского, — донор полностью истощен, уже и пульс пропадает.

— Отпустите же, сволочи.

— Прикажете вызвать машину? — деловито спросил полковник.

— Да, конечно. А что тут делать?

— Отпустите, отпустите, отпустите…

— Я могу выключить компьютеры?

— Да, конечно. Вы не против, полковник?

— Он уже не нуждается в этом, — педантично заметил полковник, — они оба уже ни в чем не нуждаются.

— Зато компьютеры нуждаются, — уточнил любезно Щепинский.

И тут мне повезло — полковник стал набирать на своем телефоне номер генеральской машины, чтобы подогнать ее к подъезду, а я мог еще на несколько секунд включить видеокамеру. Затем раздался щелчок, и все смолкло.

Джефу осталось заснять отбытие генерала, появление микробуса и вынос в него уже двух трупов. Парень за эти несколько часов как-то сразу повзрослел или, как ни странно звучит, постарел.

— Я как в дерьме выкупался, — пояснил он, перехватив мой взгляд.

42. ПРОКОПИЙ

Но преклонение перед фактом и есть великий порок!

Николай Федоров

Я тоже чувствовал себя не лучшим образом. Из-за того, что я не мог слушать всю эту безобразную сцену вполуха, а вынужден был вникать в каждое слово и интерпретировать любой звук, теперь казалось, от меня самого исходит трупный запах. Но зато, по диалектической поговорке «Нет худа без добра», я укрепился в решимости расправиться с «Извращенным действием».

Должно быть, выглядел я скверно, потому что оказавшаяся дома Полина встретила меня испуганным взглядом:

— Что с тобой?

— Наслушался гадостей. Никогда раньше не думал, что можно допрашивать мертвеца.

— Кто же это и где допрашивает покойников? — она нахмурилась.

— У Щепинского. А кто — точно еще не знаю. ФСБ, ФСК, а может, ФБР или Моссад, — я налил себе в фужер коньяка, — все они одним миром мазаны.

— Ты хочешь сказать, — строго уточнила она, — что Щепинский разрешает допрашивать своих пациентов непосредственно после сеанса реставрации?

— Нет, он разрешает допрашивать мертвецов, он делает говорящих мертвецов. Пациентом это не назовешь. Понимаешь, он реставрирует их ровно настолько, чтобы они могли говорить хоть полчаса. Придя в сознание, человек обнаруживает себя уже разлагающимся трупом. Они отвечают на любые вопросы, лишь бы им позволили умереть окончательно.

— Отвратительней не придумаешь… Ты есть в состоянии?

— Через какое-то время попробую… Зато я теперь готов копать яму для этого безобразия… очень глубокую. Такую научную деятельность следует остановить.

— Это хорошо, — кивнула она, — хотя, впрочем, что тут может быть хорошего. Скажем так: это правильно.

Как странно, отметил я механически, что ее занудный педантизм меня вовсе не раздражает.

Мне показалось, она собирается сказать что-то еще, но продолжения не последовало. А ведь нам бы пора вернуться к разговору о ребенке, с тех пор прошло уже две недели с лишком. Помня, что у нее идеальная память и что она склонна скрупулезно выполнять свои обещания, я выспрашивать ничего не стал, чтобы нечаянно не пробудить в ней упрямство.

Поглядев на меня как бы с сомнением и выдержав долгую паузу, Полина удалилась на кухню, побрякиваньем кастрюль и сковородок выказывая свое усердие в приготовлении пищи. Это уже само по себе было хорошим знаком: она не часто соглашалась играть роль феи домашнего очага.

Она заговорила об этом сама, без наводящих вопросов, на следующий день утром, когда, утомившись любовью, я бездумно лежал на спине, с наслаждением ощущая рядом ее прохладное тело.

— Я оценила твой такт и твою выдержку. Но я вчера не хотела, чтобы мысли о рождении ребенка перемешались у тебя в голове с трупным запахом. Не буду томить тебя и сразу скажу: все устроилось сообразно твоим желаниям.

Она сделала паузу, предоставляя мне время высказать свое удовольствие либо неудовольствие, но мне не хотелось перебивать ее речь, и я в ответ осторожно погладил ее по бедру.

Получив таким образом подтверждение, что я обрадован и благодарен, она повернулась на бок и, подперев голову ладонью, заговорила быстро и оживленно, иногда глотая окончания слов:

— Представляешь, когда я сказала Виктору, он не рассердился и не впал в панику. Всполошился, конечно, немного, но по-хорошему, как исследователь, и засел за компьютер просчитывать заново всю цепочку генных преобразований. Через два дня успокоился: ничего страшного, на каком-то этапе просто неточно учел многократное сложение вероятностей.

Я почти не вникал в то, что она говорит, мне гораздо интереснее было, как она говорит. А ведь, пожалуй, тогда, при первом разговоре, она очень точно сказала — я не смог бы даже приблизительно ответить на вопрос, какая она. Вот сейчас, только что, вещала, как с кафедры, и тут же, через минуту, — щебечет, словно девчонка, которую мама и папа не стали мордовать, узнав, что она забеременела.

— Придется теперь в гипнограммы вносить изменения, впрочем совсем пустяковые. Но главное, для тебя, наверное… да и для меня тоже… по его расчетам выходит, что генный механизм должен работать нормально. Скорее всего я зря опасалась… Вообрази, он даже доволен. Такой эксперимент, говорит, специально не стали бы ставить, ну а раз уж само собой получилось, для проверки концепции в целом очень полезно. Так что этот ребенок… наш с тобой ребенок… для науки теперь — огромная ценность.

Опасаясь, что Полина насторожится раньше времени, я заставил себя не сосредоточиваться на тотчас мелькнувшей мысли — наука не получит нашего ребенка, уж об этом я позабочусь. И горе тому, кто попытается сделать из него подопытного кролика.

К счастью, она не поймала меня на этих размышлениях, ибо пребывала прямо-таки в эйфории от того, что может родить ребенка, не предавая интересов «Общего дела».

Однако я почувствовал вскоре — ее беспокоило еще что-то. Во время завтрака сквозь веселую болтовню у нее проступала непонятная озабоченность, но я остерегался о чем-нибудь расспрашивать, помня, что неудачный вопрос может спровоцировать неудачный ответ. Если речь о серьезном, то вопрос будет задан за кофе — эту ее привычку я уже хорошо изучил. Поэтому, лишь только она взялась за кофемолку, я был готов к любым неожиданностям.

— Ты хорошо сказал про Щепинского, — начала она рассудительно, — такую научную деятельность надо остановить. Но тогда… две недели назад… ты говорил и другое. Относительно «Общего дела». Помнишь?.. Конечно помнишь. Можно не повторять… Я тогда испугалась. И сейчас боюсь, потому что не знаю, чего можно от тебя ожидать. Давай уточним твою позицию по отношению к нам.

— Видишь ли… когда американцы готовили самый первый взрыв водородной бомбы, двоим из молодых физиков поручили проверить, теоретически разумеется, не будет ли вовлечена в термоядерную реакцию вся окружающая материя, иными словами, не превратится ли Земля в сверхновую. Представляешь, как чувствовали себя эти вундеркинды? Оказалось, такой опасности нет, они все приободрились, и взрыв состоялся… Так вот я думаю, что если возник вопрос о возможном конце света, то от опыта следовало отказаться в любом случае. Если некие действия приводят к постановке подобных вопросов, эти действия уже однозначно порочны… Примерно то же и с вами. Насколько я понял, все рыцари «Общего дела» — люди верующие, то есть ощущают себя Божьими творениями и признают трансцендентность Бога по отношению к себе. Но тут же решаются опровергнуть Природу, в том числе и свою собственную, сиречь Божье творчество, и берутся ее перестраивать по своему вкусу. Это очень древнее искушение — возомнить себя равным Богу, классическая ересь, и последний ее аргумент — самоубийство. Бог сотворил, я разрушил, — ergo, мы равны. Это все давно уж описано, да штука-то в том, что сотворение и разрушение вовсе не равнозначны… Так что, извини уж за прямоту, мой диагноз: ересь и похоть разума… Надеюсь, ты не будешь сердиться?

Нет, она не сердилась, похоже, я ее даже развеселил.

— Надо же, какую филиппику произнес. — Задумчиво улыбаясь, она покачала головой. — Я так примерно и думала. Ты уже говорил… похожее, только другими словами. Я, собственно, не о том спрашивала. Твое мнение, пока оно чисто теоретическое, нас не затрагивает, это даже хорошо, что есть люди с таким мышлением. В обществе должны быть носители здорового консерватизма. Впрочем, замечу, что, если бы все и всегда так рассуждали, человек никогда бы не освоил огонь, из боязни поджечь Вселенную. Но меня интересует другой; более практический аспект. Относится ли к нам тезис: «Такую научную деятельность надо остановить»? И если да, то какими средствами?

Так вот что ее беспокоило… Испытав облегчение, я от души рассмеялся, и она почувствовала мою открытость — остатки настороженности исчезли с ее лица.

— Успокойся, я не путаю теорию с практикой. Моя рабочая функция — силовая, а силой можно остановить лишь насилие. Там, где нет насилия, применение силы бессмысленно. Я не мог бы остановить деятельность «Общего дела» при всем желании, да и не моя это работа. Ваши претензии настолько глобальны, что аннулировать их может только Господь, и я не сомневаюсь, Он это сделает. Как именно, не знаю, пути Его неисповедимы, но сделает… Ну как, я удовлетворительно ответил на твой вопрос?

— Исчерпывающе, и этим вернул мне душевный покой. Но знаешь, что странно: именно сейчас, когда ты рассуждал разумно и миролюбиво, мне стало вдруг страшно… Нет, нет, не беспокойся, уже все прошло. Просто нервы, наверное… Беременная женщина все-таки.

С этого дня взаимное доверие между нами безоговорочно восстановилось, и совместная жизнь стала безмятежной. Оба мы понимали, что, как и все на свете, счастливый период вечно длиться не может, но старались об этом не думать и тем более не разговаривать.

Полину украшала беременность. Она и так казалась мне, как женщина, совершенством, но сейчас ее красота стала плотнее, весомее, если можно так выразиться, осмысленнее. Это была уже не девчонка, хотя бы и невероятно соблазнительная, а полностью расцветшая прекрасная женщина.

43. ДОКТОР

Бессмертие как привилегия сверхчеловеков не есть ли величайший эгоизм, несравненно больший, чем бессмертие как привилегия всех живущих, хотя и сие последнее есть страшный эгоизм…

Нужно представить себе этот орден бессмертных сверхчеловеков, созерцающих гибель одного поколения за другим.

Николай Федоров

Криминальное досье «Извращенного действия» практически было закончено. Оставались мелочи — уточнение имен, адресов, телефонов, составление общей сводки рабочей тематики научных сотрудников и отдельно — перечня лиц, имеющих доступ к компьютерам и дискетам, — не тяжелое, но скучное занятие. Затем надо будет весь оперативный материал систематизировать и представить в наиболее удобном виде для восприятия моими нанимателями. Даже если совсем не спешить, такая работа не может занять более одного, от силы полутора месяцев, и это меня категорически не устраивало.

По нашим с Полиной подсчетам, рождения ребенка следовало ожидать в марте, и до того трогать «Извращенное действие» я не собирался. В период подготовки карательной операции хозяин положения — я, но, как только операция завершится, я становлюсь потенциальным объектом охоты, а при плохом стечении обстоятельств — объектом фактическим. Учитывая мощь замешанных в деле структур, ликвидация конторы Щепинского будет внушительным катаклизмом, мини-концом света, а для кого-то и реальным концом. К этому моменту наш будущий младенец должен быть вне досягаемости как длинных лап государственных служб безопасности, так и любознательных рук ученых-фанатиков.

Иными словами, нужно было потянуть время таким образом, чтобы месяца через два с половиной, в декабре, представить адептам «Общего дела» мои достижения в полном объеме, выслушать их предложения — каковые, я не сомневался, последуют — относительно практического применения добытых знаний, договориться о гонораре и гарантиях безопасности, а после Нового года приступить к подготовке Судного дня для «Извращенного действия».

Получалось, мне требовалось куда-то деть как минимум месяц, а его просто так из календаря не вычеркнешь, тем более из календаря беременности. Без приличного повода волынить с работой тоже нельзя: это будет сразу замечено и отмечено как халтура или, хуже того, вызовет более серьезные подозрения. Выход был только один, достаточно традиционный, — самому создать трудности и самому же их преодолевать.

Джеф позволил себе лишь слегка удивленный взгляд, когда я, отбирая фотоснимки для промежуточного отчета Порфирию, остановился на далеко не лучших отпечатках видеокадров о допросе покойника в лаборатории «икс». Понятно, осечки в фотосъемках будут поставлены мне в минус, но не серьезный — дело рабочее, житейское. Зато теперь для получения новой серии снимков требовалось еще раз отследить сеанс реставрации в лаборатории «икс», и в результате, с учетом ее нечастого использования, я легальным путем уничтожал лишний месяц.

В октябре таких сеансов не наблюдалось, зато ноябрь по этой части выдался «урожайный» — мы зафиксировали два случая, причем второй отличался идеальной наглядностью. Допрашивали труп высокопоставленного контрразведчика, который им всем чем-то основательно насолил. Генерал-лейтенант Чешуйцев — я уже знал его и фамилию и должность — был разъярен и орал не только на своих подручных, но и на Щепинского, и даже, против здравого смысла, на покойника. Из-за криков и суматохи, а также благодаря генеральскому адьютанту, который несколько раз звонил по сотовому телефону, я мог беспрепятственно включать видеокамеру сколько захочется. Как выяснилось через два дня, когда на входе дежурил Бугай и мы извлекли кассету из видеокамеры, фильм получился эффектный, но уж больно неаппетитный. Покойник при жизни имел полковничьи погоны и погиб от взрыва бомбы, подложенной в его же портфель, так что сейчас его и трупом назвать можно было лишь с натяжкой, а правильнее всего — обрубком. Снимки, где генерал орет на этот обрубок, были впечатляющими, хотя и тошнотворными.

Помимо этого безобразия мы зафиксировали еще три, уже ставших привычными, сеанса омоложения, не слишком для нас интересные, поскольку пациентами были малоизвестные люди.

Одновременно я заставил Кобылу написать нечто вроде реферата — краткий обзор основных направлений деятельности лаборатории Харченко. Насколько я мог понять, все его исследования так или иначе сводились к различным способам внешнего вторжения в человеческий мозг. Что касалось практических целей его работы, то конкретно была известна только одна, уже во многом достигнутая, — адресное уничтожение информации, остальными же он не делился ни с кем, даже в постели с Кобылой, хотя они именно там иногда вели беседы на научные темы. Но судя по тому, с какой настырностью он стремился к прямому вмешательству в мозговые процессы, все преследуемые им цели были, мягко говоря, неэтичными.

Для меня и Полины настал период спокойной жизни. Из-за беременности она стала выглядеть старше лет на тридцать пять — сорок, но все равно оставалась поразительно хороша собой, и взаимное физическое влечение не ослабевало. Где-то впереди маячила неизбежность приостановки сексуальных утех, и мы, инстинктивно стремясь скомпенсировать предстоящее воздержание, с усердием предавались этому занятию. И вообще как-то очень полно, можно сказать тоже с усердием, наслаждались семейным счастьем, которого ни у нее, ни у меня никогда раньше не было.

К середине декабря я был готов выложить перед орденским руководством всестороннюю и исчерпывающую информацию о столь опасном для их планов «Извращенном действии». Встречу назначили на двадцать пятое, и мне показалось символичным, что в день, когда большая часть крещеного мира будет праздновать Рождество, адептам всеобщего воскрешения предстоит знакомство с мрачной картиной преступного и воистину извращенного применения их идей.

Крот возымел намерение превратить мой доклад в некое научно-криминальное шоу и созвать для этой цели ученый совет. Поскольку более надежного способа загубить на корню все дело нельзя было и специально придумать, мне пришлось провести беседу с Порфирием за неделю до срока.

— У вас утечка. К Щепинскому.

Поскольку у него не было вообще никакой мимики, я никогда не чувствовал, слышит он меня или нет, и потому невольно переходил иногда на его же манеру общения — отрывистыми словами, не составляющими фразы, а только обозначающими понятия, о которых идет речь. Если судить по кинофильмам, так разговаривают со слабоумными, дикарями и инопланетянами.

Оценив мои старания, он снизошел до того, что слегка кивнул. Что именно означал этот кивок — подтверждение того, что он знает об утечке или что мои слова приняты к сведению, — я выяснять не стал, зная по опыту бесполезность таких попыток.

— Искать нельзя. Все провалится, — продолжил я на том же собачьем языке.

Порфирий снова кивнул.

— Ученый совет нельзя. Предупредят, — завершил я свое логическое построение, и он еще раз кивнул.

Я поразился: три кивка подряд — на моей памяти такого поощрения со стороны Порфирия не удостаивался еще никто.

Встреча была декорирована солидно: перед каждым из присутствующих поставили бутылку минеральной воды и стакан, а передо мной плюс к тому — пепельницу. Когда я вошел точно в назначенное время, в полдень, они уже были в сборе: Амвросий, Порфирий и Крот.

Опять, как всегда, тройка, усмехнулся я мысленно и тут же подумал: для того, о чем пойдет речь, и три человека — слишком много.

Очевидно, мои сомнения отчасти отразились на лице, и Крот, истолковав их по-своему, счел необходимым принести извинения, дав при этом, по обыкновению, волю своей болтливости:

— Не сочтите за недостаток уважения, досточтимейший Крокодил, так сказать, камерный состав сегодняшнего Совета, ибо он продиктован исключительно соображениями конфиденциальности. И позволю себе напомнить, что в своде законов Гая Юлия Цезаря было сказано: triumvera quorum est, то есть трое в сенате составляли кворум и даже могли объявить войну. Впрочем, я прошу вас, почтеннейший Крокодил, равно как и вас, глубокоуважаемые коллеги, не понимать случайную аналогию буквально — я имею в виду объявление войны, — поскольку твердо надеюсь, что ни о чем похожем разговора сегодня не будет.

Чтобы остановить его красноречие, я начал раскладывать на столе принесенные с собой материалы: желая дать представление о масштабах проделанной работы и на случай скептических вопросов, я прихватил их в полном объеме. Кейс оказался мал, и я загрузил все в спортивную сумку.

Они слушали очень внимательно, в том числе и Крот, полностью прекративший болтовню, и добросовестно знакомились со всем, что им предлагалось в качестве иллюстраций, — фотографиями, распечатками фонограмм и видеозаписями. Вопросов задавали немного — я не зря пекся о предельно наглядной подаче всей информации. Иногда Крот с Амвросием обменивались по ходу дела репликами, для меня любопытными, но, к сожалению, малопонятными. Особый интерес во мне пробудил комментарий к первому допросу покойника, по поводу слов Щепинского: «Тот будет на энергетической подпитке от этого…»

— Прямая энергетическая подпитка? — удивился Амвросий, склонив голову набок, как нахохлившаяся птичка.

— Да. Он давно уже пробовал это — без моего ведома, как вы догадываетесь, — скорбно подтвердил Крот. — Рискованная методика, чрезвычайно рискованная.

— Вы позволите короткий вопрос? — всунулся я в их разговор. — В чем конкретно заключается рискованность этой методики?

Злостное нарушение субординации показалось Кроту оскорбительным, он вытянул шею кверху и уставился на меня надменным взглядом, словно гусак на курицу.

Более демократичный Амвросий не стал выказывать никаких амбиций:

— Прежде всего, в опасности для нервной системы и даже для самой жизни донора.

Что же они, с ума посходили? Ведь все сказано открытым текстом, написано крупными буквами, а они упорно прячут головы в песок. Трудно работать, если вещи не называть своими именами.

— Об опасностях нет и речи, гибель донора предусматривается заранее, они об этом и вслух говорили, — уточнил я бесцеремонно, — в этих сеансах доноры — заведомо смертники.

Обиженный бестактностью, Крот скорчил в мой адрес брезгливую мину, Амвросий же горестно поджал губы, но продолжал твердым голосом:

— Кроме того, мы пока не умеем дозировать прямую подпитку, особенно когда дело касается последних резервов. Возможна спонтанная импульсная передача энергии пациенту и, соответственно, его взрывная реакция, как психическая, так и мускульная, по мощности несоизмеримая с обычными способностями человека. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, благодарю вас, — я церемонно поклонился, — извините мое любопытство.

В ответ он милостиво кивнул и повернулся в сторону Крота.

Беседа продлилась около двух часов, и по мере того, как я говорил и показывал, Крот и Амвросий скисали, Порфирий же оставался непроницаемым, как истукан. Особенно тяжело далось все это Амвросию: если Крот по окончании совещания выглядел растерянным и рассерженным, но готовым как-то действовать, то у Амвросия был вид человека, убитого несчастьем. Он с минуту сидел, закрыв лицо ладонями, а потом тихо сказал:

— Для всех нас это большое горе. — И мне показалось, в его глазах появились слезы. А ведь он, в отличие от Крота, не был склонен к фиглярству. Впрочем, он быстро взял себя в руки.

— Я предвижу, — печально, но уже деловым тоном добавил он, — что вторая часть разговора будет не менее тяжелой, чем первая. Давайте сделаем перерыв.

Чтобы размять ноги, я встал и, закурив сигарету, прошелся по кабинету Крота, в котором происходило все действо.

Крот размеренно вышагивал взад-вперед вдоль стены, заложив руки за спину и нелепо, как цапля, поднимая ноги. Амвросий же, потерянно попетляв вокруг стола, забрел в угол, да так и остался в нем, глядя в пол, как наказанный ребенок. Порфирий сохранял, как обычно, полную неподвижность, я в который раз задавался вопросом: думает ли он о чем-нибудь в такие моменты или временно отключается, подобно компьютеру, клавишей которого не касались дольше пяти минут.

После передышки Амвросия как подменили: он держался сухо, официально и довольно часто отпускал скептические замечания.

— Итак, — начал он нейтральным тоном, — по обозрении неприглядной картины мы вынуждены задаться вопросом, нужно ли и можно ли с ней что-то сделать. Но сначала от имени всего нашего Ордена я хочу поблагодарить глубокоуважаемого Крокодила за большую и важную работу, выполненную — не могу подобрать иного слова — блестяще. Я счастлив, что наши ряды пополнились специалистом столь высокого класса. — Он слегка наклонил голову в мою сторону и выдержал церемониальную паузу. — А теперь позволю себе вернуться к вопросу, нужно ли и можно ли как-то… э-э… скажем так, повлиять на «Извращенное действие». И предлагаю начать с первого из этих двух равно неприятных вопросов: нужно ли с ними что-то делать. Прошу высказываться.

— Вы позволите считать ваш вопрос риторическим? — довольно агрессивно отреагировал Крот. — Ответ один: нужно делать, и срочно. В противном случае ставится под сомнение, смею сказать…

— Нам ваша точка зрения… как и ваша, — Амвросий остановил задумчивый взгляд на Порфирии, — известна… может быть, выслушаем профессионала? — заключил он кротко.

Я еще раз получил подтверждение, что ряды их не монолитны. Любопытно, кого он имел в виду, произнося местоимение «мы»? И действительно ли считает, что Щепинского лучше не трогать?

— Я специалист узкого профиля, и не мне судить, надо ли что-то предпринимать или нет. Я могу только сделать некоторые прогнозы. Щепинский едет на двух лошадях: сеансы омоложения и сеансы кратковременной реанимации. Сеансы омоложения — ходкий товар, у Щепинского уже сейчас бы выманили и программы и технологию, не важно, деньгами или угрозами… если бы не реанимация покойников. Больших денег на трупах он не наживает, но зато находится под защитой госбезопасности и контрразведки, а их как-никак до сих пор боится весь мир. Пока что он между ними успешно лавирует, но рано или поздно одна из сторон ассимилирует его в состав собственных структур, чтобы стать монополистом, а заодно подключиться к доходам от сеансов омоложения, превратив их в индустрию и соответственно умножив прибыли. И тогда им останется одно: подмять под себя вас, а если они зазеваются — за вас возьмутся их конкуренты. Это уж кто раньше успеет.

Возникшее после моего выступления молчание даже мне самому показалось тяжелым.

— Следовательно, я могу сделать вывод, что вы согласны со мной? — с сомнением в голосе спросил Крот. — «Извращенное действие» подлежит нейтрализации?

— Нейтрализации в смысле уничтожения? — Я решил не давать ему спуску. — Не знаю. «Извращенное действие» для вас служит буфером. Пока его не проглотят, вы можете жить спокойно. Если его не будет, вы станете первыми на очереди.

— Из ваших теоретических построений следует, — скрипуче затянул Крот, — что мы находимся, образно выражаясь, между Сциллой и Харибдой. Но, почтеннейший Крокодил, не сгущаете ли вы краски?

— Это не теоретические построения, а многократно наблюдавшийся в жизни сценарий, — огрызнулся я, по возможности любезным тоном, — что же касается сгущения красок, то я просто выделяю в чистом виде суть происходящих процессов. Они могут длиться от года до нескольких лет.

— Я согласен с вами, самое важное — выделить суть явления, — поддержал меня Амвросий. — Мы предвидели указанную вами опасность, но надеялись, что к тому времени уже будем пользоваться влиянием в правительстве и окажемся под его надежной защитой. Вы же сами отметили возможную пролонгированность процесса.

Мне его стало жалко, но сейчас церемониться было не время.

— Эта мысль настолько наивна, что вообще не нуждается в критике.

— Сегодня, увы, это уже очевидно, — согласился он печально. — Но что мы должны предпринять? Ситуация напоминает, с вашего позволения, глубокоуважаемый Крот, не Сциллу и Харибду, а скорее пещеру Полифема. Циклоп либо съест Щепинского, а затем нас, либо начнет прямо с нас. Где же выход? — Он обращался ко мне.

— Однажды выход был найден, — пожал я плечами.

— Конечно. Вы имеете в виду, что хитроумный Одиссей ослепил циклопа? Но упомянутые вами ведомства тысячеглазы, как Аргус.

— Если нельзя ослепить людоеда, нужно испортить ему аппетит.

Все насторожились, и даже Порфирий слегка повел головой.

— Нельзя ли, любезнейший Крокодил, немного конкретизировать, — вытянул шею Крот, — что именно вы намерены делать?

— Я?! Ничего, — искренне изумился я, — это уже не мои проблемы.

— То есть как не ваши? — громко возмутился он, позабыв об академическом этикете. — Что вы этим хотите сказать?

— Да, да, — вмешался Амвросий, — давайте уточним вашу роль.

— Я хочу сказать, что немногим более полугода назад в этом же помещении досточтимый Крот и досточтимый Порфирий, в присутствии также досточтимого Мафусаила, предложили мне провести профилированную разведывательную операцию в структурах «Извращенного действия», сначала, впрочем, ошибочно назвав эту работу «обеспечением безопасности». Сейчас операция завершена. Она проведена скрытно, даже без мелких проколов, и в срок более короткий, чем оговоренный вначале. Моя работа у вас закончена. Если вы считаете, что в отчете имеются пробелы, я готов их практически немедленно ликвидировать.

— У нас нет к вам ни малейших претензий, дорогой Крокодил. — Амвросий всполошился не на шутку. — Но мы не хотели бы, чтобы вы прекратили вашу, смею сказать, весьма плодотворную работу у нас.

— В принципе я не против. Но все зависит от того, чем именно мне предлагается заняться. Если речь пойдет о нейтрализации или ликвидации, — я слегка поклонился Кроту, — либо «полном уничтожении», — я качнул головой в сторону Порфирия, — а подобные операции называются диверсионными, — при этом слове Крот и Амвросий вздрогнули, а Порфирий недовольно повел плечами, — то я такими вещами не занимаюсь и никому не советую.

— Весьма похвально с вашей стороны, — с готовностью согласился Амвросий, — и мы ни к чему похожему вас не призываем. Но все-таки, дорогой Крокодил, вы лучше, чем кто-либо, осведомлены о нашей ситуации, и никто не сориентируется в ней вернее вас с практической точки зрения. Мы просим вас продолжить сотрудничество с нами.

— Это уже более приемлемая постановка вопроса. Конкретно, что вы мне предлагаете?

— Мы просим почти о невозможном. А именно: не прибегая к физическому уничтожению лиц или к иным погромным действиям, остановить тем не менее спекуляцию нашими технологиями и особенно их дальнейшее распространение.

Это называется, подумал я, и на елку влезть, и задницу не ободрать, но придержал язык и нашел более интеллигентную поговорку:

— То есть, как говорится, и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Я готов об этом подумать… И все-таки, чтобы сделать яичницу, нужно разбить яйцо, от этого никуда не денешься. Я имею в виду, что по сравнению с тем, чем я занимался, предстоит совсем другая работа. Другие методы, другой риск и другие затраты.

— Мы отдаем себе в этом отчет, — Амвросий заметно успокоился, — и относительно затрат, в частности, тоже. Как вы оцениваете ваши усилия и ваш риск?

— Я назвал бы число сто тысяч.

Они, все трое, переглянулись, а у Крота лицо несколько вытянулось. Значит, не вполне понимают, о чем идет речь.

— Не думайте, что я хочу извлечь выгоду, пользуясь вашим сложным положением. Но я не только ставлю на карту свое физическое существование. Когда все будет кончено, мне придется отказаться от привычного бытия, стать новой личностью и, по сути, начать жизнь от нуля, заново. Я должен обеспечить себя на остаток жизни, если он, конечно, у меня будет. Мировая практика показывает, что исполнители столь масштабных акций редко остаются в живых, и, имей я дело не с вами, а с другими людьми, я бы прежде всего принял меры, не позволяющие вам ликвидировать меня по окончании операции.

Крот выразил мимикой возмущение, Амвросий — огорчение, а Порфирий любопытно скосил на меня свои сонные глазки. Это хорошо, что он такой догадливый…

— Вероятней всего, к вашей и моей пользе, по завершении работы я вынужден буду исчезнуть на долгое время из поля зрения как государственных силовых структур, так и вашего.

— Мы будем скорбеть об этом. Но, дорогой Крокодил, вы нас превратно поняли. Мы не усомнились в сообразности суммы, а лишь в том, сможем ли мы предоставить ее вам немедленно. Думаю, для решения этого вопроса следует призвать на помощь почтенного Мафусаила.

— Немедленность не требуется, и почтенный Мафусаил тоже. В наших общих интересах, чтобы о целевом назначении этой суммы не знал никто, в точном и буквальном значении этого слова, кроме присутствующих. И Мафусаил тоже. Могу я на это рассчитывать?

Все трое согласно кивнули, и мне понравилась естественность этой реакции.

— В таком случае давайте сформулируем взаимные обязательства. Самые важные договоры — всегда устные… Я обязуюсь, не применяя взрывов, убийств, похищений и прочих террористических действий и не привлекая внимания силовых структур к вашему сообществу, прекратить вредную для вас деятельность Щепинского и его Института. Мне потребуется на это не более пяти месяцев, и гонорар, общей суммой сто тысяч долларов, будет выплачиваться поэтапно, наличными, по двадцать процентов в месяц. Возможны также сравнительно небольшие попутные технологические расходы. Еще я иногда буду просить досточтимого Порфирия о помощи, в основном информационной, которую, впрочем, он мне и так до сих пор оказывал, — набравшись от них балаганных замашек, я отвесил поклон в сторону Порфирия, — и в исключительных случаях — людьми. С вашей стороны главное — соблюдение строжайшей секретности, включая изъятие этой темы из телефонных разговоров и иных коммуникаций. Но об этом мы уже договорились… Я все правильно изложил?

— Идеально, — откликнулся без запинки Амвросий, но лицо его стало грустным.

— Позвольте, глубокоуважаемый Крокодил, выразить удовольствие, что вы согласились стать нашим лоцманом в опасном плавании между Сциллой и Харибдой, — бодро заговорил Крот, вознаграждая себя за предыдущее вынужденное молчание. — Но я хочу вернуться к тому вопросу, с которого начал: что именно вы намереваетесь делать?

— Я полагаю, все присутствующие — люди верующие? — спросил я, доверительно понизив голос.

— Да… разумеется… — оправившись от удивления, ответил за всех Амвросий.

— Тогда вы меня поймете. Я буду молиться, чтобы Господь вразумил Щепинского и остановил его деятельность.

В глазах Амвросия появилось детское недоумение, а что касается Крота, то мне впервые довелось увидеть буквальную реализацию выражения «у него отвисла челюсть».

Немая сцена длилась довольно долго, пока Порфирий не прошамкал:

— Пусть молится.

44. КРОКОДИЛ

И не преступна ли наука прикладная, создающая предметы вражды — мануфактурные игрушки — и вооружающая враждующих из-за этих игрушек истребительнейшими и мучительнейшими орудиями, мощно содействующими обращению земли в кладбище.

Николай Федоров

Обещание не пользоваться силовыми методами меня не тяготило. Подобные человеколюбивые декларации обычно носят чисто этикетный характер и предназначены для соблюдения приличий и морального комфорта заказчика. Наивно думать, что такую масштабную операцию можно провернуть, не наступив никому на хвост. И конечно, то, что мне предстояло сделать, иначе как диверсией трудно было назвать. Но если господа ученые хотят слышать только красивые слова — пусть слышат, в конце концов мне деньги платят в числе прочего и за это. Свои обязательства в данном случае я понимал в том смысле, что «Извращенное действие» нельзя уничтожать посредством прямого вооруженного налета и физического устранения всех носителей информации — людей, документов, компьютеров и дискет. От их покровителей не спрячешься ни в небе, ни на дне морском — все равно найдут, и тогда моя песенка спета, да и «Общего дела» тоже.

В моих планах существенная роль отводилась компьтерщику Фиме, но при этом требовалась гарантия его абсолютной стерильности, и я собирался на три-четыре месяца его полностью изолировать, как бы поместив в карантин.

Для начала пришлось составить на него досье. Идеями «Общего дела» он пока не проникся и в число посвященных не входил. Как и все сотрудники Крота, имел высокий оклад, но жил до крайности скромно, расходуя деньги с большой осторожностью. Однажды мы с ним засиделись позже обычного за очередной программной консультацией, я отвез его на машине домой и напросился на чашку кофе. В его однокомнатной квартирке я получил ответ на вопрос, почему он так прижимист в деньгах: он собирал книги по искусству, дорогостоящие альбомы репродукций и ради них отказывал себе во всем, кроме минимально необходимого. Для меня было главным, что его расходы примерно соответствовали доходам, значит, на стороне он ни на кого, и в частности на Щепинского, не работал — если, конечно, не обладал сверхчеловеческой хитростью и дисциплиной. Семьи не имел, но один-два раза в неделю к нему приходила женщина, немного старше его. Они вместе пили водку, и она оставалась у него ночевать. Как и Фима, она была одинокой, но съезжаться они по каким-то причинам не считали нужным. Женщину проверили — никаких ниточек, ведущих в направлении «Извращенного действия», не обнаружилось.

К концу января Порфирий сообщил мне, что человек, передававший программы Крота Щепинскому, найден. Чтобы не пробуждать в стане противника бдительности, никаких мер к нему Порфирий принимать не стал, а ограничился только незаметным созданием вокруг него информационного вакуума. Таким образом, Фима оказался вне подозрений, но секретность его роли в подготовляемой операции была настолько важна, что я решил не отменять своего решения о предстоящем его интернировании.

Я предложил ему трехмесячную командировку, связанную с некоторой изоляцией от внешнего мира, но и оплачиваемую в несколько раз выше его обычной ставки, — он согласился. По моей просьбе ему оформили длительный отпуск для ухода за больной матерью, проживающей в Киеве.

Присматривал за ним Вася, который в качестве охранного животного был надежней овчарки. Они поселились вдвоем в специально снятой квартире. Фиме было запрещено выходить одному на улицу, открывать дверь на звонки и посещать свое прежнее жилье. Когда ему хотелось свежего воздуха, Вася его выгуливал, а также возил за покупками в магазины, в основном книжные. Заточение Фимы скрашивалось, кроме книг и компьютера, телевизором и видеомагнитофоном, но он отдавал предпочтение главным образом компьютеру.

Все телефонные разговоры фиксировались, но вскоре выяснилось, что Фима телефоном вообще не пользуется. Когда я одобрительно высказался по этому поводу, он внимательным взором уставился в потолок, словно заметил там какой-то непорядок:

— Если работа такая серьезная и если вдруг что-то не то случится, то я подумал: будет лучше, чтобы я никуда не звонил.

Во время совместной работы у компьютера мы с ним понемногу тянули коньяк, но вечерами ему было не с кем выпить, ибо Вася алкоголя вообще не употреблял. Фима загрустил, и его рабочий энтузиазм стал падать. Поэтому Вася через некоторое время, с моего разрешения, стал приводить девчонку, пьющую и необразованную, но достаточно разбитную, чтобы служить Фиме собутыльницей и трахаться с ним.

Первым делом я ему дал задание выяснить, в какой степени Щепинский в своих программах самостоятелен относительно Крота. Поскольку всю компьютерную кухню «Общего дела» Фима знал досконально, на сопоставление двух пакетов программного обеспечения ему потребовалось не более недели. Диагноз полностью соответствовал предварительным прогнозам: Щепинский пользовался крупными блоками программ Крота, как деталями конструктора, собирая из них некие устраивающие его композиции, не касаясь внутренних механизмов программирования. Как мне объяснил Фима, чтобы лезть внутрь чужих блоков и модулей — требуется компетентность, адекватная автору программы, и в силу того, что Крот сам по себе был виртуозом, не говоря уже о том, что все пакеты окончательно редактировал лично Фима, в данном случае ни о конгениальности, ни даже о приблизительном соответствии уровней не могло быть и речи.

Отсюда я сделал два важных практических вывода: во-первых, небольшие изменения в своих программах, как то: замену одного или нескольких знаков в отдельных модулях, Щепинский не сможет заметить, и, во-вторых, в случае неполадок с программами не рискнет самостоятельно в них ковыряться, а вынужден будет добывать новые дубликаты по своим каналам из «Общего дела».

Значит, следовало тщательно проверить все места, где он мог хранить резервные копии рабочих гипнограмм. Да и вообще настала пора держать его в поле зрения круглосуточно и отслеживать все контакты. Я пустил по его следу Васю, предварительно испросив у Порфирия двух горилл, которым и препоручил охрану мозгового центра предстоящей операции — Фимы. Кроме того, ранее откомандированная ко мне девица, понаторевшая в прослушивании телефонов, получила теперь, в качестве приоритетной тематики, отслеживание и магнитную запись всех разговоров Щепинского.

Его времяпровождение примерно в равных пропорциях распределялось между Институтом, семьей и любовницей плюс один вечер в неделю в теннисном клубе. Последний, как возможное место хранения дискет, мы с Васей отбросили a priori, Институт был исследован нами уже вполне достаточно, и оставалось обыскать две квартиры. С семейной квартирой все устроилось просто. Щепинский не менее двух раз в неделю ночевал у любовницы (по академической традиции — собственной аспирантки), и в эти же дни его жена с их девятилетним сыном уезжала на сутки к своим родителям, в свою очередь уходя от них до утра к любовнику. Квартира часто по ночам пустовала, и, хорошенько присмотревшись к солидным с виду, но не слишком хитрым замкам, в один прекрасный вечер Вася благополучно управился с ними.

Скинув на Васю обследование столов, шкафов и книжных стеллажей в поисках дискет, я занялся единственным в доме компьютером, который стоял в детской. Помимо стандартных резидентных программ, в нем были записаны только игры и еще обучающая программа английского языка. Я хотел было уже выключить компьютер, но обратил внимание на игру «Преферанс». Зачем девятилетнему мальчику преферанс? Выбрав команду «Запуск», я был вознагражден за усердие: на экране появились хорошо знакомые мне заголовки рабочих гипнограмм. На всякий случай я скопировал их на принесенные с собой дискеты, а затем стер и переписал на их место файлы «Звездных войн», которым отдал предпочтение из-за их огромного объема. Когда Щепинский обнаружит потерю, то вряд ли заподозрит внешнее вторжение: у компьютеров бывают свои странные выходки, а ребенок есть ребенок.

Кроме компьютера, в детской, среди комиксов и трансформеров, нашлись и дискеты, целых две коробки, но они частью были пустыми, а остальные содержали только игры.

Вася тем временем закончил свою работу, не выявив ничего достойного внимания, и мы, тщательно ликвидировав следы нашей незаконной деятельности, удалились.

С аспиранткой возни было больше. По данным телефонных прослушиваний, мы знали, что у нее есть компьютер и что во время визитов Щепинского они не только пьют сухое вино и трахаются, но и занимаются научными проблемами. Это значило, что на ее винчестере мы найдем отнюдь не электронные игры и, во-первых, на изучение его содержимого уйдет много времени, а во-вторых, мне самому здесь будет не справиться и понадобится присутствие Фимы.

Все осложнялось тем, что эта мымра постоянно сидела дома и старательно грызла гранит науки. По сведениям, полученным от Кобылы, она поступила в аспирантуру больше года назад, приехав в Петербург из Воронежа, и сначала жила в общежитии, пока Щепинский не осчастливил ее своим вниманием. Убедившись в ее готовности отвечать взаимностью, он снял для нее скромную квартирку и подарил компьютер.

За время жизни в северной столице она не приобрела ни приятелей, ни знакомых и не завела себе дружка, хотя внешность имела привлекательную. Похоже, она одаривала любовью своего шефа не только по аспирантской обязанности, но и была в него искренне влюблена или, может быть, просто, в силу пассивности натуры, в жизни умела только принимать предлагаемые обстоятельства.

Для начала, воспользовавшись отъездом Щепинского на какие-то международные научные игрища, я посадил ей на хвост оставшегося не у дел Васю, чтобы он поискал трещину в скорлупе, отделяющей ее от остального мира. Три дня топтался несчастный Вася вокруг ее двери, проклиная усидчивость увлеченной наукой дамы. Выходила она только в булочную и гастроном, причем, судя по покупкам, рацион соблюдала аскетический, хотя, как мы знали, в деньгах стеснена не была.

Но всякий упорный труд рано или поздно вознаграждается, и трещинку Вася все-таки нашел. Вечерами, пресытившись общением тет-а-тет с компьютером, она заходила в близлежащее кафе, заказывала кофе с коньяком и мороженое и поглощала их в загадочном для бармена одиночестве, отчасти оправдывая романтическое имя Виолетта, данное ей в Воронеже родителями. Иногда к ней клеились какие-то восточные люди, но она высокомерно отвергала их предложения.

Ясно было, что на Васю она не клюнет, не тот типаж, и я решил выпустить на нее Джефа, вместо него в засаду на Боровой отрядив на время человека Порфирия.

Джеф предстал перед ней в облике свободного фотохудожника, представителя центровой богемы. В кафе он привел с собой декоративно одетую юную парочку и, бросив небрежно бармену: «Шеф, сделай забойный рок вместо этой меланхолии», принялся их фотографировать у стойки и в танце, требуя экстравагантности в моторике и употребляя слово «перфоменс». Затем он отпустил молодняк и, утомленный творчеством, заказал себе кофе, коньяк и мороженое. И тут же как громом пораженный уставился на руки Виолетты. В ответ на ее удивленный взгляд Джеф, смущаясь, объяснил, что ее руки обладают особой, прямо-таки волшебной пластикой, и попросил разрешения сделать с них несколько крупных планов. Потом ему понадобились ее руки в комбинации с бокалом шампанского, и вскоре они ушли из кафе вместе.

Утром Джеф принес мне слепок с ключа от ее наружной двери, а еще через день объявил, что вечером повезет новоиспеченную фотомодель сниматься в студии, предоставленной ему на время приятелем.

— Мне понадобится вся ночь. Продержишь?

— Постараюсь… — его голос звучал не слишком уверенно, — если пойдет обнаженка…

— Не спеши, вдруг спугнешь. Вот тебе пара таблеток. Вообще-то одной достаточно: в шампанское, коньяк — все равно. Будет спать как убитая.

— Кайф ломаешь, начальник.

— Ничего, потом наверстаешь. Иди.

Фиме, Васе и мне выпала трудовая ночь.

Васе опять, как и у Щепинского, пришлось заняться обыском. Я практически был уверен, что припрятанных кассет не окажется, но мне требовалась стопроцентная гарантия.

Фима же пустился в плавание по безбрежному морю компьютерной памяти.

Он часа полтора щелкал клавишами, полностью отрешившись от реального мира и с увлечением наблюдая потоки проплывающих на экране букв, чисел и графиков, то белых на голубом фоне, то зеленых на черном. Иногда он вполголоса спрашивал о чем-то компьютер либо отпускал в его адрес неразборчивые замечания.

— Кажется, все, — объявил он наконец, очистив экран от текста, — искомых программ нет, — и, помолчав, удивленно добавил: — А знаешь, у нее голова неплохая, ничего работает… и представь себе, она занята исключительно чистой наукой.

— Я так и думал, но…

— Почему ты так думал? — перебил он меня.

— В институте она бывает только на научных семинарах. В сеансах омоложения не ассистировала Щепинскому ни разу. А вот Кобыла… другая его аспирантка, — сколько угодно. О подводной части айсберга она и понятия не имеет. Для нее Щепинский — бескорыстный рыцарь науки.

— Все так, — кивнул Фима и потянулся к выключателю компьютера.

— Постой, я к чему клоню… ты подумай еще все-таки… если в этом компьютере что-то хранится, то оно спрятано, в том числе и от нее, и даже в первую очередь от нее.

— Трудно сказать. Я ведь что просматривал — подменю, субдиректории, заголовки… где заголовок странный, там первые строчки файлов. А смотреть все подряд — сам понимаешь… жизни не хватит.

— Напряги орган мышления. Неужели ты не перехитришь Щепинского?

Этого оказалось достаточно: он снова с остервенением взялся за клавиатуру, тихонько бормоча и уговаривая компьютер.

Учитывая, что в доме имелись пепельницы и даже окурки в них, я позволил себе, отойдя в сторону, закурить и вдруг услышал возглас Фимы, чуть громче его монотонного бормотания:

— Ну, давай!.. Давай раскрывайся!..

— Что такое? — подошел я к нему.

— Сам посмотри, — хихикнул он довольно, — ты правильно угадал… Гляди: подпрограмма транспонирования многомерных матриц, занимает, представь себе, — он опять хихикнул, — больше сорока мегабайт! А на это за глаза нескольких килобайт хватит. И видишь, просто так файлы не открываются… ничего, ничего…

Его пальцы забегали по клавишам, и экран заполонило суматошное мелькание таблиц, текстов и схем.

— Ах ты так? — цедил он сквозь зубы. — А что скажешь теперь?

Глаза Фимы горели азартом, он был похож на пулеметчика, косящего ряд за рядом солдат врага. И компьютер не устоял перед таким натиском: жалобно пискнув, он вывел на экран перечень заголовков гипнограмм Крота и Щепинского.

Лицо Фимы озарилось величием, он ждал знаков восхищения, и я решил его поощрить:

— Поздравляю. Я же говорил: куда Щепинскому тягаться с тобой.

— Испортить или стереть? — спросил он с лаконичной суровостью, словно речь шла о том, следует ли прикончить поверженного наземь противника.

Минуту назад я и сам был уверен, что если эти файлы найдутся, их надо будет так или иначе подпортить, но сейчас у меня мелькнула другая мысль.

— Ни то, ни другое. Скопировать и запомнить вход в эти программы. А напакостить еще будет время.

Когда мы, убедившись, что не оставили за собой следов, покинули жилье Виолетты, по улицам уже пошли первые трамваи и в морозном воздухе громко разносился скрежет их колес на поворотах.

Пока я все теснее сжимал кольцо слежки вокруг Щепинского и копался в его грязном белье, Фима приступил к выполнению своей главной работы.

Первый разговор о ней состоялся за коньяком. Я ему предложил целенаправленно исказить гипнограммы омоложения и кратковременной реанимации таким образом, чтобы компьютер не воспринимал внесенные изменения как сбой в программах. Блоки программ, из которых Щепинский конструировал свои изделия, создавались виртуозами, и внутрь каждого модуля была встроена защита от искажений. Стоило в записи модуля изъять наугад какой-нибудь знак либо поменять два знака местами, как при запуске программы на экране высвечивался красный прямоугольник с надписью: «Нарушение в программе», и компьютер издавал возмущенный писк.

— Сложно… — Фима с глубокомысленным видом принялся разглядывать потолок, — я же тебе говорил: проще сделать новый модуль, чем ковыряться в чужом.

— Знаю. Иначе на эту работу мог бы пригласить не тебя, а рядового специалиста. И к тому же ведь не все модули тебе здесь совсем чужие?

— Не все… но много… Чего ты хочешь от программ рекомбинации?

— Хочу, чтобы программа в целом работала. Чтобы человек, находящийся на уровне Щепинского, искажения не смог обнаружить. И чтобы результаты сеанса были непредсказуемыми.

— Понятно… Значит, тебе нужно, чтобы модули анатомической адекватности и модуль симметрии или вообще не действовали, или работали… вроде как наизнанку… Веселенькая задачка… А что с реанимационными гипнограммами?

— Я слышал от… скажем так, от наших ведущих специалистов, что процесс прямой энергетической подпитки покойника… или пациента, как хочешь… неустойчив. Будто возможны спонтанные всплески энергии и, соответственно, взрывная реакция. Это так?

— Ты стал выражаться вполне научно, — усмехнулся Фима. — Да, это так. Поэтому в программу вводятся демпфирующие элементы, впрочем, они не всегда эффективны.

— Вместо демпфирования мне нужна стимуляция. Сможешь?

— Ого, — Фима слегка присвистнул, — однако ты крутой мен, начальник.

— Не я крутой. Ваша наука крутая, — обрезал я его сухо. — Но я у тебя о другом спрашиваю: сможешь сделать или нет?

Поняв, что нарушил субординацию, он съежился и тусклым голосом произнес:

— Да.

— Ты не обижайся, — я подлил ему и себе коньяка, — давай выпьем… Просто в нашем деле лирика не нужна. И даже опасна.

— Я понимаю, — кивнул он вяло.

В том, что он сделает все как надо, сомнений не возникало. Кажущаяся невозможность решения только подстегивала изворотливость и активность его ума. Я его оборвал так резко, чтобы предотвратить размышления на тему, что мы, в сущности, делаем, зачем и хорошо это или плохо. Хватит того, что я сам иногда об этом думаю.

Мы выпили с ним еще, и он вскоре оттаял.

— Ладно, — улыбнулся он, — не бери в голову. Работа есть работа. В моей прежней конторе всегда говорили: пусть лошадь думает, у нее голова большая.

До «Общего дела» Фима служил в военно-промышленном комплексе, в ракетном исследовательском центре, и как специалист сформировался именно там. И там же был приучен не задаваться вопросами, для чего предназначена выполняемая работа и как будут использованы ее результаты. Цели, применение и тем более его возможные последствия — прерогатива высших инстанций. Поэтому сейчас оказалось достаточно даже сдержанного начальственного окрика, чтобы вернуть его к привычной дисциплине.

Свое дело он знал превосходно. К концу февраля в моем распоряжении имелся полный пакет искаженных программ Щепинского. По записи, если бы кому вздумалось их просматривать, они были практически неотличимы от исходных, и компьютер глотал их без малейших возражений. Но практическое их действие обещало быть чудовищным — Фима это гарантировал, вполне сознавая меру своей ответственности в случае осечки. Покончив с программами «Извращенного действия», Фима изготовил аналогичный пакет подпорченных гипнограмм Крота, чтобы подсунуть их Щепинскому, если он попытается раздобыть нужные ему копии через своего человека в «Общем деле».

Я позаботился о выплате Фиме, помимо ударной заработной платы, хорошей премии, но заточения его прекращать не собирался. Более того, Вася и помогающие ему гориллы Порфирия получили указания удвоить бдительность. Телефонный аппарат в квартире был изъят вообще, а для переговоров со мной Вася пользовался сотовым телефоном. Близилось время Большой Охоты, и никакая предосторожность сейчас не могла быть лишней.

45. ПРОКОПИЙ

Вопрос о силе, заставляющей два пола соединяться в одну плоть для перехода в третье существо, есть вопрос о смерти.

Николай Федоров

Все, что касалось Полины, стало для меня источником постоянного беспокойства, странным образом именно сейчас, когда отношения с ней сделались совершенно безоблачными. Казалось бы, кто может быть счастливее и спокойнее любящих друг друга — хотя и каждый по-своему — мужчины и женщины, ожидающих через два месяца рождения ребенка, — и тем не менее со всех сторон подступал невнятный, но постепенно усиливающийся страх, которому я не мог ничего противопоставить, кроме доводов разума. И никогда раньше я так наглядно не убеждался, сколь беспомощен интеллект по отношению к инстинктивным движениям души.

Постельные забавы пришлось прекратить, и мы оба восприняли это как потерю. Полина продолжала — она первая воспользовалась этим выражением — ускоренно стареть. Теперь она выглядела лет на сорок пять — пятьдесят, но при этом, и несмотря на беременность, сохраняла прекрасный цвет кожи, оставалась красивой и по-прежнему вызывала у меня вожделение.

К происходящей с ней метаморфозе сама она относилась с научной отстраненностью.

— Пойми, — втолковывала она мне, словно непонятливому студенту, — беременность — процесс, очень точно распределенный во времени, это, можно сказать, хронометр, который по заданному расписанию включает определенные биологические механизмы, в том числе и те, что не вводятся в действие ни при каких иных обстоятельствах. И именно потому, что они во мне никогда не активизировались, эти механизмы не были затронуты ни одной из процедур рекомбинации… Почему тебя это так волнует? Я могу после родов в любой момент пройти новую рекомбинацию.

— Увы, рекомбинация меня беспокоит ничуть не меньше, — не удержал я язык, хотя и чувствовал, что лучше бы промолчать.

— Ты никак не усвоишь, что я в качестве объекта твоей похоти и, не буду спорить, некоторой привязанности, но все же вследствие похоти, не что иное, как продукт неоднократной рекомбинации. — Она коротко засмеялась, но как-то слишком уж беззаботно. — Одним сеансом больше, одним меньше, какая разница.

— Я всё время себе это вдалбливаю, но, как видишь, без большого успеха.

— Ладно, хватит об этом. Между прочим… все забываю спросить, — нарочитая рассеянность в голосе не оставляла сомнений, что она давно выбирает момент для этого вопроса, — насчет Щепинского… Что и когда ты собираешься предпринять?

Надо же, сколько лет живет на свете, а хитрить так и не выучилась… прямая натура.

— Видишь ли, — я решил слегка слукавить, — при обсуждении этой темы присутствовали четыре человека, и на любые дальнейшие разговоры с кем бы то ни было, даже с тобой, наложено строжайшее табу. Кстати, надеюсь, Крот его соблюдает?

— Соблюдает… — Она недовольно поморщилась.

Я вовремя сдержал улыбку: о том, что я собираюсь делать, Крот знал не больше ее самой.

— Но ты меня не так понял. Я не хочу лезть в твои дела… в эти твои дела. Просто хотелось знать… ты сам понимаешь… когда ты намерен выйти на боевую тропу.

— Спроси что-нибудь попроще. Я пока сам не знаю, и не все от меня зависит. Но несомненно одно: не раньше, чем будущий ребенок и ты будете в полной безопасности.

— Что-то я последнее время часто слышу о безопасности.

— А еще от кого?

— От Виктора… от Крота. Он готовит специальное помещение, чтобы принять роды.

— В Институте?!

— Ну да. Конфиденциальность плюс максимум безопасности.

— У него что, есть акушеры?

— Найдутся. Да он и сам, в отличие от меня, помимо биофака окончил медицинский… только очень давно… твои родители тогда были еще детьми.

— И тебя это обнадеживает?

— Найдутся специалисты, не беспокойся. К тому же аппаратура и оборудование — сам знаешь, ни в одной другой клинике нет такого. И сейчас он еще кое-что заказал, именно для этого случая. А потом это помещение превратится в детскую.

— В детскую?! Неужто он хочет, чтобы ребенок жил прямо в лаборатории?

— Ну… не всю жизнь, конечно. Но хотя бы первые несколько лет. Опять-таки конфиденциальность плюс безопасность. И главное — аппаратура. Понимаешь, потребуется непрерывная запись энцефалограммы и много чего еще. Сделаны особые дистанционные электроды, вроде твоих «жучков», чтобы не опутывать ребенка проводами.

— Постой, он в своем уме? — Я с трудом удержался, чтобы не задать этот же вопрос относительно самой Полины, если она в состоянии спокойно, без возмущения говорить о таких вещах.

— Что ты имеешь в виду? — искренне удивилась она.

— Ты представляешь, что будет твориться с душой маленького человека, если он с первых дней станет объектом лабораторного исследования и не будет ничего видеть, кроме электронной аппаратуры и белых халатов?

— Ты сгущаешь краски. У него будет-все, что полагается иметь маленьким детям.

Больше всего меня задевало, что она говорит о своем будущем ребенке, мальчике или девочке, как о некоем гомункулусе, предмете исследования или экспонате, как о чем-то — именно не о ком-то, а о чем-то — постороннем.

— Не может ребенок расти среди электронных приборов.

— В тебе говорит психологическая инерция, попросту суеверие. А на самом деле ничего страшного. К тому же с этим ничего не поделаешь: если люди не перестанут рожать, таково неизбежное будущее всех младенцев. Но это не принципиально, поскольку деторождение в конце концов все равно прекратится.

— Можно подумать, тебе дана власть заранее писать историю. Не знаю. Но что касается этого ребенка…

Молчать, Прокопий! Сейчас ляпнешь лишнее. Закон джунглей гласит: сначала рази, а потом подавай голос.

46. ДОКТОР

Распадение на ученых и неученых — причина несовершеннолетия человеческого рода, его зависимости от природы.

Николай Федоров

— Я тебя слушаю, продолжай, — насторожилась Полина, — что же касается этого ребенка?..

— …То у него будут и другие проблемы, помимо энцефалограммы. Например, регистрация рождения и свидетельство о рождении. Человек без документов — у нас не человек. Предъявление твоего паспорта может вызвать недоумение. Крот об этом подумал?

— Боюсь, что нет, — ее взгляд стал растерянным, даже беспомощным, — и я тоже… Надо что-то придумать, это скорее по твоей части.

— Да уж постараюсь. Не начинать же ему жизнь с поддельных документов.

— Какие еще проблемы ты предвидишь?

— Они могут возникать, как грибы в лесу, в любой момент и где угодно. Если государственные службы безопасности имеют интересы в делах Щепинского, то они просвечивают и ваш институт. Сведения о лабораторном ребенке вызовут у них любопытство, а когда они протянут к нему свою лапу, хорошего не жди. Очень удобный объект для шантажа… Да и вообще всего не предугадаешь, проблемы будут. Мы все находимся в зоне высокого напряжения.

— Так получилось, увы. А ведь мы с самого начала хотели этого избежать… Значит, ты хочешь сказать, что ребенку опасно долго пребывать в такой зоне?

— Именно так. Ликвидировать «Извращенное действие» совсем не то, что закрыть магазин, нарушающий правила торговли. Будет взрыв, и вашу лабораторию он наверняка тряхнет тоже. Мы слишком близко к эпицентру.

— Постой-ка… Ведь ты не планируешь физического уничтожения кого-то или чего-то? По-моему, это входит в условия контракта с тобой, да и вообще само собой разумеется.

Что у нее с головой? Ох уж эти ученые… Ясное дело, я приду к Щепинскому и его деловым партнерам с евангельской проповедью, а они мгновенно раскаются и перестанут себя плохо вести…

— О да, конечно! Я вообще не собираюсь ничего и никого уничтожать… Видишь ли, в психушке наш общий знакомый мне усердно внушал, что в мире существует закон самоуничтожения зла. Вот я и хочу проверить этот философский тезис на практике. Моя задача — всего лишь инициировать и без того неизбежное самоуничтожение «Извращенного действия».

— В твоем исполнении такие речи мне кажутся странными. И мне не нравится, как ты сейчас говоришь… Если так, почему нам следует чего-то опасаться?

— Да пойми же, независимо ни от чего такое заведение, как у Щепинского, не может рухнуть без треска, без разлетающихся по сторонам обломков и осколков. Я трезво оцениваю степень риска: она вполне приемлема для меня, для тебя, для всей вашей научной братии. Но ребенок — это другое дело.

Я замолчал, чтобы ей не показалось, будто я пытаюсь давить на нее, и возникла довольно долгая пауза.

— Хорошо, я поразмыслю над этим, — ответила она тихо.

— Только не нужно заранее устраивать дискуссий с Кротом. Пусть сперва будет так, как он хочет. До начала активных действий нашему ребенку ничто угрожать не будет, и наука за это время успеет получить свое. А когда станет горячо, придумаем что-нибудь… Главное, не заводи споров с Кротом, нам лишний нерв сейчас ни к чему.

— Что верно, то верно, — она усмехнулась, — можешь считать, что ты меня перевербовал… отчасти.

Я мысленно обругал себя идиотом: в какой уже раз переоцениваю ее простодушие.

Через несколько дней мы с Полиной посетили, в сопровождении Крота, подготовленный им инкубатор, и я опять усомнился в здравомыслии профессора. Среди разнообразной электронной аппаратуры располагались, как инородные тела, амбулаторная койка для Полины и детская кроватка. Если даже отбросить абсурдность и неуютность этого интерьера, очевидно было, что, как только младенцу исполнится год и он начнет самостоятельно передвигаться, он тотчас расковыряет размещенные в пределах доступности сверкающие никелем и пестреющие цветными клавишами приборы.

Я с любопытством взглянул на Полину — она улыбнулась и чуть заметно кивнула: надо думать, в ней заработали те самые включаемые беременностью механизмы, о которых она говорила.

Для меня настало спокойное время. До начала решительных действий оставалось месяца полтора, и я старался заранее подготовиться ко всяким вариантам развития событий.

Прежде всего следовало предусмотреть безопасное убежище для ожидаемого ребенка. Насколько я помнил, Валька Рыжая, медсестра из психушки, тоже собиралась рожать в ближайшее время. Предварительно позвонив из уличного автомата, я нанес ей визит с максимальным соблюдением техники безопасности, чтобы не засветить ее, если Порфирий уже успел установить за мной постоянную слежку. В том, что таковая будет установлена к началу операции по уничтожению «Извращенного действия», я не сомневался.

У Рыжей был вид цветущий. Происходя от сельских родителей, она унаследовала сколько-то хрестоматийного крестьянского здоровья, присущего, если верить книжкам, русской деревне.

— Отлично выглядишь, — я слегка погладил ее по животу, — когда поздравлять можно будет?

— Сейчас скажу точно. — Доставая из кухонного шкафа бутылку и рюмку, она бросила на меня косой любопытный взгляд, но отвечать не торопилась. И только расставив передо мной закуски и дождавшись, когда я выпью, принялась загибать пальцы, беззвучно шевеля губами.

Вот ведь какая сметливая баба — сразу сообразила, что я не просто так спрашиваю.

— Дней через сорок, — вскоре последовал результат вычислений.

Осушив еще одну рюмку молча, чтобы придать вескость последующим словам, я напрямую спросил:

— А как ты насчет того, чтобы покормить еще одного ребеночка, который должен родиться?.. Чтобы здоровья от тебя поднабрался?..

Она остановила на мне, спокойный взгляд, без всякого удивления, но, как мне показалось, выжидательно.

— За хорошие деньги, — поспешил я добавить.

— Да я вроде как не нуждаюсь… — Она оттопырила пухлую нижнюю губу и повела плечом. — А чего это ты устройством детей занялся? У тебя была, помнится, другая профессия.

— Это будет мой ребенок.

— Твой… тогда дело другое. Твоего кормить буду, не сомневайся… А что я с этого буду иметь?

— Я же сказал. Сама знаешь, не обижу.

— Деньги — они и есть деньги. И лишних не бывает, и без лишних прожить можно… А тебя-то я иметь буду?

Эге, да тебе, голубушка, палец в рот не клади…

— Мне сейчас все без надобности. — Она кивнула своему животу и непринужденно продолжила: — Но вот когда рожу, чувствую, буду ужас какая похотливая, — в ее голосе зазвучали мечтательные нотки, — а ты мне тогда понравился. — В завершение своей речи она нахально облизнулась.

Оголенная простота вопроса застала меня врасплох — я выдержал дипломатическую паузу.

— Ладно, там разберемся. — Она налила мне еще стопку водки, полную, точно до кромки. — Так ли, сяк, твоему ребенку отказа не будет… Ну давай, за наших детей.

Перед тем как откланяться, я счел полезным ее предупредить:

— Буду тебе позванивать, а светиться у тебя зря не буду. Чтобы те, кто меня пасут, не нашли сюда дорогу. Ты не беспокойся, ничего страшного нет. Просто у меня сейчас работа серьезная, вот за мной и присматривают.

— Я поняла.

Уже в дверях она спросила:

— Так как тебя называть? Доктор?

— Только так.

— Тогда слушай, Доктор. Я рожать собираюсь у знакомого врача, больница тут рядом. Я его давно знаю. И ежели у тебя с ребенком… насчет документов не все гладко… он сможет оформить, к примеру, мне двойню. Как ты сказал? За хорошие деньги… по-простому — за бабки.

Ох догадлива… слишком догадлива. А может быть, это и к лучшему…

Прощаясь, она крепко прильнула ко мне своими полными губами, и я почувствовал их настойчивую мягкость и возбужденное подрагивание. Похоже, насчет того, что ей сейчас «все без надобности», она слегка приврала.

47. КРОКОДИЛ

Дети — надежда будущего и прошедшего, ибо будущее, т. е. воскрешение, есть обращение прошедшего в настоящее, в действительное.

Николай Федоров

Обеспечив спокойное пристанище своему будущему отпрыску, я старался использовать время вынужденного бездействия для дополнительной проработки мелких деталей предстоящей операции, ибо после ее начала на счету будет не то что каждый час, а каждая минута, и дай Бог, чтобы не каждая секунда. Вместе с компьютерщиком, который в своем заточении успел порядком спиться, я еще раз совершил незаконное вторжение в квартиру аспирантки Щепинского Виолетты, и Фима подменил хранившиеся в памяти ее компьютера программы Щепинского своей собственной продукцией, при беглом просмотре от них совершенно неотличимой. Итак, из пяти копий рабочих, гипнограмм, имевшихся в распоряжении Щепинского, одна, в компьютере его сына, была уничтожена, вторая, у Виолетты, — надлежащим образом искажена, и три, пока еще совершенно благополучные, хранились на дискетах в сейфах лабораторий и служебного кабинета главы «Извращенного действия».

Кобыла и Бугай продолжали на меня работать, хотя были сейчас, собственно, не нужны. Для поддержания тонуса я давал им пустяковые задания, такие, что, если бы кто-то из них вдруг прокололся, у Щепинского бы создалось впечатление, что некто осуществляет долгосрочную аналитическую программу просвечивания его деятельности. В таком случае первое, что придет ему в голову, будет Федеральная прокуратура.

Джеф по-прежнему высматривал и фотографировал всех посетителей «Извращенного действия», а телефонная девочка, проверенная и нанятая Порфирием и не знавшая, ни на кого, ни против кого она работает, отслеживала и записывала все разговоры с телефонов Щепинского, Харченко, Кобылы и Виолетты. Щепинский, как выяснилось, имел свои идиотические представления о конспирации и, опасаясь подслушивания, все наиболее важные звонки делал от Виолетты, поэтому ее телефон был объектом особо тщательного моего попечения.

Мне удалось психологически вжиться в трудовые будни «Извращенного действия», я ощущал себя у них чем-то вроде внештатного сотрудника и мог улавливать не только информацию, которая обсуждалась в открытую, но и то, что, как говорится, «висело в воздухе». В частности, по интонациям, с которыми давались указания о подготовке к сеансам или к приему посетителей, или по тональности доклада о проведенной проверке аппаратуры я мог уже безошибочно судить о степени важности ожидаемой персоны.

Последнее время шла мелкая рыбешка и по части омоложения, и в лаборатории «икс». Рекомбинацию прошли еще двое престарелых бизнесменов, с тугими кошельками, но без громких имен, а покойника для кратковременной реанимации и допроса привезли такого занюханного, что генерал не удосужился заехать даже на короткое время. Я воспринимал это как везение, ибо для реализации моего плана требовалась крупная дичь, и она на любой охоте — редкость. А сейчас — подвернись даже самый крупный зверь, я и тогда бы не начал действовать, и шансы на успех в будущем неизбежно уменьшились бы.

Я сам удивлялся, что заранее так пекусь о безопасности этого ожидаемого ребенка. Детей у меня раньше не было, но желающих родить от меня хватало в прошлом и, наверное, хватит в будущем. А тут ведь еще как знать, что родится, из-за всей ихней черной магии. Я себе иногда говорил: надо плюнуть на них на всех, ничего не дожидаться, закончить работу, получить свои бабки и смыться — но почему-то никак не мог на это решиться. С Полиной-то теперь все было ясно. Женщина преклонного возраста, чуть не старуха, к тому же одуревшая от науки зануда, — ни я ей не нужен, ни она мне. Глядя на нее, я каждый раз удивлялся: неужто она сможет родить? И даже если потом Крот с помощью своего колдовства превратит ее снова в красотку и секс-бомбу, еще неизвестно, захочу ли я с ней трахаться, — ведь я все равно буду знать, что на самом деле она старуха. Впрочем, я старался не слишком морочить себе голову этими загадками: вскоре жизнь должна будет сама расставить все по местам.

48. ПРОКОПИЙ

Чист человек, и мир только в его источнике, в его детстве: детство и есть возвращение к началу.

Николай Федоров

Событие, которого я ожидал так долго и после которого, по воле Божьей и стечению обстоятельств, должна была измениться как моя жизнь, так и многих других людей, наступило буднично, и его особенное значение никем в Институте не было замечено.

Чувствуя приближение родов, Полина ушла жить в дом своей сестры Анны, объяснив мне, что нуждается в ее женской поддержке. На самом же деле, я думаю, ее переезд имел другую причину — она старела теперь на глазах, с каждым днем, и с виду уже годилась мне не только в матери, но и в бабушки, отчего испытывала некоторую неловкость. Одновременно она утрачивала столь присущую ей энергию и подвижность, расходуя, очевидно, все силы на вынашивание плода. В первые дни она сообщала о своем самочувствии по телефону, а потом перестала это делать.

Я не видел ее почти три недели, когда утром позвонил Крот и с ужимками, ставшими уже для меня привычными, объявил, что «почтеннейшая Агриппина вчера вечером, двадцать пятого марта сего года, благополучно разрешилась от бремени и теперь, равно как и новорожденный, пребывает в добром здравии». Простые слова, как, например: «У Полины родился мальчик», он, видно, давно забыл. Сочтя на этом свою миссию полностью выполненной, он и не подумал пригласить меня взглянуть на младенца, как-никак моего сына.

Я сразу же поехал в Институт и, минуя кабинет Крота, направился к помещению, где содержалась Полина с ребенком, и вошел к ней.

— Вообще-то сюда нельзя, — без нажима заметила сидящая в кресле девица, с любопытством скосив на меня глаза. Я в ней узнал лаборантку, которая обихаживала меня в начале минувшего лета — после реанимации Полины, когда я впервые здесь появился.

— Вы позволите пожелать доброго утра, — ответил я не спеша, тоже без нажима, и одновременно осматриваясь, — вам… и всем присутствующим. — Чувствуя, что выражаюсь несколько странно, я тем не менее не мог сейчас заставить свой язык произнести балаганную кличку «почтеннейшая Агриппина».

Полина, накрытая с головой простыней, лежала на раскладном диване, сменившем ранее виденную мной здесь узкую амбулаторную кушетку, а младенец, против моих ожиданий не спеленутый, свободно раскинувшись, спал в своей кроватке; над ним нависал непонятный агрегат с рычагами и пружинами.

Судя по легкому шевелению простыни, Полина не спала.

— Ты, Люся, пойди прогуляться… разомни ноги… кофе попей, — тихий голос Полины казался бесцветным, — если что, почтеннейший Крокодил тебя призовет.

Наемные мелкие служащие в лаборатории орденских кличек не имели, они были исключительной привилегией руководящего состава и потому воспринимались наподобие грамот на дворянство, — девица безропотно повиновалась.

— Подойди к нему… можешь взять на руки.

— Он спит.

— Ничего, не проснется… недавно поел.

— Поел… а кто его… — Я умолк на полуслове, с опозданием осознав бестактность вопроса.

— Вот эта штука, которая над ним, — в ее голосе послышался чуть заметный смешок, и этот слабый намек на улыбку меня обрадовал, — выглядит нелепо, а действует превосходно. Силиконовый сосок ему нравится… если судить по аппетиту… Бери, не бойся.

Полина ошиблась: как только я взял маленькое теплое тельце в руки и осторожно стал поднимать, он проснулся, но не выразил никакого протеста по поводу неожиданного беспокойства. Широко открытые синие глаза очень спокойно смотрели на меня — впрочем, нет, сквозь меня, — и я подивился старческой умудренности этого взгляда. Он сейчас понимал и знал все — что было, что будет, все тайны Вселенной. Скоро это знание будет от него скрыто, он станет просто ребенком и начнет осваивать мир заново, но сейчас он знал все и был мудрее мудрейших.

— Прокопий, — непроизвольно пробормотал я вполголоса.

— Прокопий? — Полина от удивления выпростала голову из-под простыни, но тут же опять натянула ее на лицо. — У тебя в мыслях… и раньше… мелькало иногда это имя. Что оно для тебя значит?

— Так звали его прадеда… Он совсем голенький, а Прокопий по-гречески значит голый, сиречь обнаженный… Ты не думай, я ничего…

— Ты меня подавил эрудицией… Я тоже ничего не имею в виду… Прокопий… звучит смешно и странно. Но если ты… я спорить не стану.

Она говорила по-прежнему тихо, но теперь напряженно и нервно. Должно быть, уже устала.

— Я, наверное, тебя утомил. Попробуй немного поспать. — Я с сожалением положил малыша на место, и он тотчас закрыл глаза.

— Нет, ты не так понял. Подойди ко мне.

Я подошел, и она откинула скрывавшую ее простыню.

Жуть охватила меня, и в уме билась одна только мысль: раз уж я не сумел не выказать своего ужаса, главное теперь — не дать ей заметить, что к ужасу примешивается и отвращение.

На меня смотрело с подушки старушечье сморщенное лицо, и я не к месту успел удивиться, почему ее голова на тонкой морщинистой шее стала такой маленькой: ведь не мог же, в самом деле, съежиться и череп. Но отчего же… отчего отвращение?.. Я заранее ожидал чего-то подобного… да и мало ли в жизни встречалось старух… Может, оттого, что она только что родила?.. Или от воспоминаний о том, что месяца три-четыре назад я с ней еще занимался любовью?.. Нет, пожалуй: эти мысли казались абстрактными и маячили где-то на заднем плане… Наконец я понял, в чем дело: глаза. То, что раньше длилось доли секунд и за эти короткие мгновения успевало внушить страх, теперь прочно утвердилось в ее глазах — вместо зрачков на меня глядели черные дырочки, провалы в темную бесконечность… как у оборотней или пришельцев из космоса, когда они придуриваются людьми.

— Противно? Вижу, противно… Мне и самой противно. — Ее голос, как ни странно, нельзя было назвать старческим, хотя и молодым — тоже.

Я не знал, что ответить: любые слова прозвучали бы наверняка фальшиво, и я предпочел отмолчаться.

— Ладно, не буду тебя изводить. — Она усмехнулась, и эта хорошо мне знакомая скептическая усмешка, в сочетании с морщинами и отсутствием мимики, вызвала новую волну отвращения.

— «Заплатите, надену повязку…» — Она коротко засмеялась, и в кудахчущих звуках ее смеха мне почудилось злорадство.

Она натянула на лицо простыню, и я обрел способность разговаривать, специальным усилием заставив себя обращаться к ней на «ты».

— По-моему, ничего страшного. Одной рекомбинацией больше… ты же сама говорила. Через несколько дней снова станешь обладательницей молодого, упругого тела.

— Может, да… а может, и нет. Не все так просто, как тебе кажется. Не говоря о том, что Виктор не сможет мгновенно подобрать донора.

— Что за проблема? Я готов в любую минуту, и с удовольствием, — предложил я, с неприязнью к себе сознавая, что лгу.

Моя речь, вероятно, была слишком поспешной, и в голосе Полины я уловил иронию:

— Не уверена — это раз. Тебе будет сейчас не до этого — два. И главное, три: один донор второй раз подряд — это очень глубокий инцест, я могу возродиться зверушкой… сиречь уродом. Но все равно спасибо за лестное предложение. — Даже в своем теперешнем состоянии она не могла отказаться от привычки поддразнивать.

— Знаешь ли ты, — продолжила она после паузы и уже без скептических интонаций, — что мы с тобой реализовали на практике древний сюжет северной мифологии? Вот он, в двух словах: бравый герой, богатырь, влюбляется в некую красотку, принцессу или княжну, живущую наложницей у злого волшебника. Герой вступает в борьбу, убивает злодея и получает прекрасную даму в свое полное распоряжение. Но он не учел одного: красотка была похищена много лет назад и по естественному ходу событий ей полагалось бы давно умереть. Ее красота и молодость поддерживались исключительно чарами колдуна, со смертью которого они исчезают. Юная девица на руках у героя в считанные минуты взрослеет, стареет, дряхлеет, умирает и превращается в прах… Похоже, не так ли?

— Быть может… Но для чего ставить себе в пример язычников? Есть более достойные источники. «Когда же Сарра родила Исаака, лет ее было девяносто…» По-моему, эта история гораздо приятнее.

— Оптимистичнее… скажем так. Но, думаю, возраст Сарры преувеличен. Антропология говорит, люди в древности жили меньше, чем мы.

— Что нам антропология: она знает лишь столько, сколько ей дозволено знать. Но постой-ка, при всем твоем скептицизме… хотя ты моложе Сарры, но все-таки… Неужели ты думаешь, Господь не может того, что может твой Крот?

— То, что позволено Кроту, не позволено Юпитеру, — фыркнула она, — прости мой дурацкий каламбур… но теперь я действительно устала. Позови Люсю, пусть покормит ребенка. А ты посмотри, если хочешь.

— Хорошо, — я шагнул к двери, — но прежде, чем она придет: если я могу тебе сейчас что-либо советовать, то советую пройти рекомбинацию как можно скорее.

— Это совет профессионала? — Голос Полины сразу стал настороженным: проницательности она не потеряла.

— Да.

Лаборантка явилась в сопровождении Крота. Небрежно — то есть, по моим понятиям, по-хамски — кивнув мне, он облепил головку Прокопия целой кучей каких-то датчиков и пристроился у компьютера. Люся же щелкнула выключателем аппарата, размещенного над кроваткой, и на нем загорелась зеленая контрольная лампочка, а внизу выдвинулось подобие небольшого серого вымени с двумя длинными сосками.

— Температура корма на ноль-шесть выше нормативной, — проворчал Крот, глядя на экран монитора. Этот старый пакостник так и выразился: «корма».

Полина ничего не сказала, и я тоже не стал вмешиваться, но ее молчание меня неприятно задело.

— Это в пределах допуска, сами, знаете, — огрызнулась девица, протирая соски ватным тампоном, судя по запаху, смоченным спиртом.

— В пределах допуска, верно, — в голосе Крота появились визгливые нотки, — но старайтесь быть поточнее. Надо делать, голубушка, как получше, а как похуже — само получится!

Смолчав на этот раз, лаборантка с помощью рычагов и пружин подвела один из серых сосков ко рту малыша, и он, не открывая глаз, задвигал губами. В комнате раздалось аппетитное чмоканье, заглушившее постукивание клавиатуры компьютера.

Люся наблюдала, как он ест, с умилением, и я проникся к ней определенной симпатией. Крот же ни разу не оглянулся, не интересуясь ничем, кроме клавиш и экрана. Он явно не понимал, что, сколь бы ни был хорош «корм», для ребенка невыносимо, чтобы с ним обращались как с неодушевленным предметом.

Ничего, малыш, потерпи немного… совсем немного… я тебя вызволю из этого электронного инкубатора… из этого электронного карцера.

49. ДОКТОР

Уверенность в обладании безошибочными решениями всех вопросов внушает учителям такое самомнение и вместе презрение к народу, к его невежеству, что между ними и народом становится невозможным что-либо общее.

Николай Федоров

Итак, для меня начался отсчет времени и появился его дополнительный масштаб. Мне стало понятнее то, что Полина втолковывала мне летом относительно сосуществования нескольких координат времени — с разными масштабами и ведущих в разные событийные миры. Однако как давно это было… и какие мы были тогда беззаботные… трахались без передышки, как кролики, и не подозревали, что это повлияет на всю дальнейшую жизнь… и на масштабы времени в том числе. У меня теперь стало две координаты времени, воистину ведущие в разные событийные миры. Одна координата — привычная, общая со всеми людьми, и вторая — ускоренная, имевшая смысл, кроме меня, для моего сына и для Полины, ведущая в почти пустой пока событийный мир, но вскоре подлежащий быстрому заполнению. А у Полины была еще одна, жуткая координата — ее биологического времени, грозившая в случае промедления уничтожением всех остальных измерений. Мне же требовалось срочно заняться обустройством своего второго, только что возникшего событийного мира.

Позвонив Вальке Рыжей, я узнал, что она надеется родить через пару дней. Еще она сообщила, что готовить жилище к предстоящему событию ей помогает подружка, хотя оно и так готово, но, когда кто-то заботится, все равно приятно. Мое предложение, чтобы я, когда настанет момент, отвез ее в родильный дом, а потом и забрал бы оттуда, пришлось ей по вкусу.

— Это верно. Для женщины почетней, когда ее встречает мужчина.

На вторые сутки после этого разговора я перебрался к ней, соблюдая технику безопасности в смысле хвостов, и еще через день она родила девочку. Как и было условлено, врач, за довольно скромную взятку, оформил ей двойню.

Помня, что жизнь специалиста моего профиля часто преподносит сюрпризы, и далеко не всегда — приятные, я заодно забросил к Рыжей чемоданчик с наиболее необходимыми вещами, а все ценные документы стал держать при себе.

Врач, учитывая Валькино лошадиное здоровье и стремясь поскорей от нее избавиться, выписал ее через сутки. Она и выглядела, и чувствовала себя превосходно, так что я, выпив с ней и подружкой символическую бутылку шампанского, без опасений оставил ее на попечение товарки и ее собственного природного здравого смысла.

— Когда ждать-то тебя… и сына? Или еще сам не знаешь?

— Толком не знаю, — честно признался я, — думаю, через месяц, не позже.

— Ладно, подожду. — Она поцеловала меня не то чтобы жадно, а скорее тщательно, долго не отпуская мои губы. Да, подумал я, уход за сыном придется как следует отрабатывать… хотя, возможно, это будет не в тягость.

После цветущей Рыжей на Полину было страшно смотреть. Разумеется, напичканная витаминами и тонизирующими препаратами, она быстро оправилась и набрала норму здоровья, соответствующую ее биологическому и календарному возрасту. Но, не говоря уже о лице, она вся как-то съежилась, стала меньше ростом и, хотя старалась держаться прямо, приобрела характерную старческую походку и еще — отсутствие мимики, застывшее выражение лица. Крот рядом с ней выглядел молодцом.

«Выписавшись» из «детской», Полина жила в своей комнате при лаборатории — куда-либо ездить у нее не было сил, и в любую минуту ей могла потребоваться аппаратура для реанимации. Невесело это, конечно, — осознавать себя пациенткой в институте, где проработала всю жизнь.

— Надо бы поскорее пройти рекомбинацию, почему она со дня на день откладывается? — Я теперь, разговаривая с ней, не мог заставить себя произнести ни «ты», ни «вы» и потому выбирал безличные формы обращения.

— Он готовит сеанс, но есть сложности. Случай не предусмотренный. Не знаю, что из этого выйдет. — В ее голосе слышалась бесконечная усталость. — Меня не волнует, как я выгляжу, но я потеряла возможность работать. Моя беда только в этом. — Она медленно навела на меня черные дырочки своих зрачков, и я подумал: если бы ее лицо могло сейчас выразить какую-либо эмоцию, то это было бы презрение.

Я часто заходил к малышу, и порой мне казалось, он меня узнает — но, скорее всего, я принимал желаемое за действительное. Никаких ограничений на мое общение с ним наложено не было, но из пояснений Крота второй сиделке, Люсиной сменщице, я узнал с удивлением, что имею право в любое время посещать детскую в качестве главы службы безопасности, а вовсе не как отец ребенка. Последнее обстоятельство интеллект Крота, по-видимому, отбрасывал как незначащую мелочь. Это меня устраивало, ибо развязывало руки не только морально, но и физически: ему не приходило в голову, что мой интерес к малышу — нечто большее сверх простого любопытства, и, соответственно, не приходило в голову и принимать против меня меры предосторожности. Сам он придирчиво следил за физиологией, режимом содержания и питания ребенка, но притрагивался к нему только для наклейки или снятия датчиков и никогда не пытался с ним разговаривать.

По истечении двух недель после родов Рыжая пошла в загс и надлежащим образом зарегистрировала двойню. Моего малыша, с молчаливого согласия Полины, я велел назвать Прокопием, а девочку Валька нарекла Валентиной, ибо в их семье всех женщин всегда звали только так. Когда я сообщил об этом событии Полине, она в ответ только кивнула, не проявив заинтересованности в дополнительной информации. Крот же так ни разу и не спросил, легализовано ли положение младенца в этом мире с юридической точки зрения и какое у него имя. Он называл его всегда одинаково — «ребенок» и говорил о нем только в третьем лице. Прокопий, увы, для него был лабораторной зверушкой, подлежащей особо тщательному уходу в силу свой уникальной ценности для науки. Впрочем, как я уже говорил, мне это было на руку.

В основном я уже был готов к предстоящим событиям. Оставалось придумать, что делать с Философом. Рыцари «Общего дела» тоже маялись этой проблемой, но по иным, чем я, причинам. Он прочно застрял у любвеобильной дамочки, с которой я его свел, хотя и находил время для неспешного изучения трудов Основателя и писания в связи с ними каких-то своих заметок. С точки зрения Амвросия и компании, ему с этим пора уже было покончить и пройти сеанс посвящения, он же категорически отказывался. Рыцари пребывали в глубокой скорби, но применить насилие не решались, то ли считая его принципиально недопустимым, то ли практически бесполезным. Меня же беспокоило, если после ниспровержения «Извращенного действия» в дело вмешаются силовые структуры наподобие ФСБ — они начнут своими методами вытряхивать из него информацию обо мне и поймут слишком поздно, что он таковой не располагает. Но что я мог сделать — спрятать его от них мне было некуда. Я ограничился тем, что посоветовал ему полностью переехать к мадам и ни при каких обстоятельствах не посещать ни своей нынешней квартиры, ни прежнего жилища в коммуналке, пока я не дам сигнал отбоя тревоги. Он пришел в недоумение и начал задавать вопросы, на которые у меня не имелось ответов, но дама сразу приняла к сведению мою рекомендацию, и она была буквально выполнена.

Деятельность конторы Щепинского я теперь отслеживал непрерывно и тщательно по всем доступным каналам. В первой половине апреля прошел лишь один сеанс омоложения престарелого армейского генерала, который остался не вполне доволен своей новой внешностью. Лаборатория «икс» бездействовала: чекисты не злоупотребляли услугами Щепинского. В полной мере сознавая незаконность и одиозность методики временного оживления трупов, они обращались к ней лишь в случаях крайней необходимости.

Наконец после двадцатого апреля появились признаки предстоящих серьезных сеансов. Сначала Щепинского побеспокоили по телефону поздно вечером у Виолетты и в буквальном смысле слова извлекли из объятий любимой ученицы. Звонил лейтенант-порученец с одной только целью: предупредить, что в девять утра в Институте его навестит полковник Коржихин.

— Что, сеанс? Ничего не выйдет, — засуетился одуревший от неожиданности Щепинский, — надо было заранее предупредить! Ведь нужна подготовка, уверяю вас, не простая! — Даже застигнутый врасплох, он достаточно удачно привирал в свою пользу.

— Нет, нет, профессор. Ясное дело, мы понимаем, — поспешил успокоить его лейтенант, — полковник приедет для предварительного согласования. Как говорится, поставить задачу.

— А, это другое дело. Конечно, я с удовольствием, так и передайте ему. — В голосе Щепинского появились вальяжные бархатные нотки.

Предварительный визит полковника означал несомненную важность грядущего сеанса и вероятное присутствие на нем генерала Чешуйцева. Над этим стоило подумать…

50. КРОКОДИЛ

Взять ведро воды и, обратив его в пар, заставить работать — это не значит победить природу, это не значит одержать победу и над ведром воды.

Николай Федоров

О чем тут думать, придурок? Пора не думать, а действовать. Нечего клебздонить о разных масштабах времени, херня все это. А отсчет времени начнется именно сейчас, единственный и настоящий отсчет, и рассуждать больше некогда.

Да, зевать было нельзя: если к Щепинскому намыливаются важные шишки, в лаборатории завтра же могут осесть их люди. Нынче ночью там на входе дежурил Бугай, его следующий выход на работу — через три дня, и я решил реагировать резко. Такая уж особенность этой охоты, что прицелиться и нажать на спуск надо заранее, когда еще дичи не видишь. Но я верил, что мой охотничий инстинкт не подведет, — я чуял крупного зверя.

Я выволок из постели Васю, и мы вместе заявились в жилище Фимы, к удивлению охранявшего его человека Порфирия. Стащив пьяного в дым Фиму с его не менее пьяной Дуньки, мы скормили ему лошадиную дозу противоалкогольных таблеток, и он стал пригоден для работы. Я не стал брать с собой горилл Порфирия: ни к чему сейчас лишние уши, глаза и, главное, языки.

Мы вломились втроем в «Извращенное действие» без предупреждения — лишние телефонные звонки туда сейчас тоже ни к чему, но Бугай нас встретил, как родных: он уже выучил, что любой мой визит означает внеплановую подачку зелеными американскими купюрами.

Пока Вася вскрывал нужные двери и сейфы, я на вахте контролировал Бугая, а после, приставив к нему Васю, присоединился к Фиме. Мы первым делом проинспектировали содержимое сейфов и письменных столов Щепинского и Харченко, по части дискет, а также винчестеры всех компьютеров — ничего для нас нового обнаружено не было. Затем Фима заменил все имевшиеся в распоряжении Щепинского гипнограммы искаженными их вариантами, над которыми в свое время достаточно потрудился. При этом с его лица не сходила странная ухмылка, выражающая не то гадливость, не то удовольствие, а может быть, то и другое вместе. И все с той же ухмылочкой он еще раз заверил, что Щепинскому, при его квалификации, никогда не заметить подмены программ, и, более того, единственный человек в мире, кроме самого Фимы, способный на это, — Крот.

Вся операция заняла у нас около трех часов. Ну что же, карты сданы, скоро настанет время их открывать. Большая охота началась, и пусть повезет нормальным людям, даже и набитым деньгами, не сунуться в ближайшее время к Щепинскому. Невод не различает плохой и хорошей рыбы, а капкан — неправых и правых.

Наутро полковник приехал к Щепинскому в сопровождении двух молодых людей в штатском и пробыл у него немногим более получаса. Содержание их беседы осталось для меня неизвестным, поскольку компьютеры не включались и «жучки» не работали. Против ожиданий, молодые люди не остались обнюхивать и обстукивать лабораторию, а удалились вместе с начальником.

Джеф был переведен вновь на казарменное положение в наблюдательном пункте на Боровой, плюс к тому я обитал там по несколько часов ежедневно, так что внешнее наблюдение за «Извращенным действием» велось круглосуточно.

По данным, полученным от Кобылы, и из телефонных разговоров Щепинского следовало, что дня через три-четыре ему предстоит некая ответственная работа, из-за которой он временно отфутболивает все другие дела. Я надеялся, это будет сеанс реанимации в лаборатории «икс» в присутствии особо важных персон.

Служебная субординация и необходимость принять соответствующие меры предосторожности требовали от меня доложить начальству о том, что операция началась, но я старался по возможности оттянуть этот момент, опасаясь невоздержанности Крота на язык. Для хороших ушей, чтобы насторожиться, достаточно даже слабого намека или самой пустяковой оговорки, а что эти уши в «Общем деле» имеются, я не сомневался. Крот же проявлял чудовищное легкомыслие. Несколькими днями назад в «детской», приклеивая на темя ребенка свои паршивые датчики, он в присутствии обеих сиделок, Люси и ее сменщицы, с хитренькой улыбочкой спросил, скоро ли я сокрушу филистимлян. Вот ведь старый козел, ругался я мысленно, дожил до библейского возраста и не удосужился хоть чуть повзрослеть. Это точно про него поговорка — маленькая собачка до старости щенок. Хотя по положению в науке он вроде бы не щенок… Неужто можно совершать эпохальные открытия, будучи полным мудаком?.. Черт их разберет, этих ученых.

— Божьи жернова мелют медленно, — как можно равнодушней пожал я плечами, хотя тянуло обложить его матом.

Удобный предлог для промедления я нашел в том, что не знал конкретно, какие события должны произойти у Щепинского, и решил уведомить Порфирия о начале операции сразу же после первого значимого эпизода.

В «Извращенном действии» установилась атмосфера напряженного ожидания, это чувствовалось даже при дистанционном наблюдении. Щепинский сделался нетерпеливым и раздражительным. Насколько я успел изучить его характер, он был, что называется, натурой артистической, охотно действовал экспромтом, не любил и не умел ждать, вдохновлялся присутствием зрителей и нуждался в их одобрении. Я легко мог представить его на сцене театра или, еще вероятнее, за карточным столом, он, наверное, был бы игроком удачливым и нахрапистым, а вот в качестве ученого выглядел странно. Но что поделаешь — жизнь причудливо пользуется людьми и роли частенько раздает наобум.

Щепинский теперь каждый вечер засиживался допоздна в Институте и уезжал домой не ранее десяти. Компьютеры — и в его кабинете, и те, что обслуживали сеансы рекомбинации, и в лаборатории «икс» — ежедневно включались для профилактического контроля. Вряд ли в этом был практический смысл, скорее всего — просто стремление персонала выказать служебное рвение и не дать повода начальству для раздражения. Вместе с компьютерами вводились в действие, соответственно, и наши «жучки», но никакой информации они не дали, кроме подтверждения общей атмосферы ожидания чего-то.

Из всего этого я сделал вывод, что ни заказчики Щепинского, ни он сам точно не знали, когда и кого (или что) ему привезут — труп для кратковременной реанимации и допроса либо полуживого человека для возвращения к жизни. Возможность второго варианта, по-видимому, и вызывала у Щепинского нервозность: он не располагал программами такого уровня, какие были сейчас у Крота, и мог гарантировать только оздоровление изношенного, но в общем правильно функционирующего организма, а никак не ликвидацию серьезных повреждений. Так или иначе, в сеть плыла крупная рыба, и могла возникнуть ситуация более крутая, чем я рассчитывал, — значит, настала пора предупредить моих шефов в «Общем деле».

Мне представлялось вполне достаточным поставить в известность Порфирия. Встретив его в Институте, я сказал:

— Началось, поехали, — и, с учетом его склонности к лапидарному стилю общения, хотел этим ограничиться, не сомневаясь, что его действия будут точными и адекватными обстановке.

Но в нем неожиданно заговорила корпоративная этика.

— У Амвросия, в два, — буркнул он в своей обычной хамской манере, глядя мимо меня и продолжая двигаться в прежнем направлении.

Когда я к ним заявился, даже лицо Амвросия выражало такое суетное чувство, как любопытство, а Крот просто юлил в своем кресле от нетерпения. Мне их вдруг стало жалко: ведь я не собирался им давать никакой конкретной информации.

— Мое сообщение будет предельно кратким. Мне стало известно, что в ближайшее время произойдет приостановка деятельности или полный развал «Извращенного действия». Как я уже имел честь вам докладывать, в числе их клиентов такие организации, как ФСБ и ФСК, и не исключено, что они сюда наведаются. Возможны любые формы проявления их любознательности, вплоть до обыска. Если есть вещи, которые не должны попасть им в руки, их следует срочно уничтожить.

— Вы, наверное, шутите, молодой человек, — вскинулся немедленно Крот.

— …почтеннейший Крокодил, — кротко поправил его Амвросий.

— Благодарю вас, разумеется Крокодил… Тем не менее с какой стати может быть обыск в лаборатории? Нынче, знаете ли, не те времена. Да я сюда никого не пущу.

— Ваши рассуждения несерьезны, — жестко оборвал я его болтовню, чем заработал удивленные взгляды не только Амвросия, но и Порфирия, — получить ордер на обыск — плевое дело, есть не менее ста способов.

— Не будете ли вы любезны привести хоть один?

— Одного из ваших сотрудников задерживают на улице, когда лицо, подозреваемое в распространении наркотиков, передает ему пакетик с пятью граммами гашиша. Дома у него, в кармане белого халата, находят еще две десятых грамма неопределимого наркотика. Вот и все, любой прокурор подпишет ордер… Поэтому повторяю — нужно изъять все, что нежелательно показывать этим службам. Но важнее всего, чтобы Щепинский никаким образом не мог получить копий ваших рабочих гипнограмм — ни через влиятельных союзников, ни через своего агента, который, или которые, имеется в «Общем деле».

— Это клевета! — отчаянно возопил Крот.

Амвросий поднял вопросительный взгляд на Порфирия.

— Есть утечка, — как бы нехотя процедил тот.

Поскольку Порфирий не снизошел до пояснений, сделать их пришлось мне:

— Надеюсь, всем очевидно: сейчас нельзя искать этого человека и нельзя даже дать заметить ему или им, что вам об утечке известно… Итак, теперь самое главное — сделать невозможным доступ к вашим гипнограммам никому, в точном и буквальном значении этого слова, и не забыть о возможности восстановления стертых программ в рабочих компьютерах.

— Не возражаю, тем более что это уже частично сделано, — против обыкновения, без спора согласился Крот, но со странной усмешкой, для исследования причины которой, увы, не было времени. — Однако, почтеннейший Крокодил, мы хотим наконец услышать, что именно должно случиться в «Извращенном действии».

— Если помните, я в декабре говорил: буду молиться, чтобы Господь вразумил Щепинского и внушил ему отвращение к его непотребной деятельности… Так вот, я чувствую, более того — достоверно знаю: Господь внял моим молитвам, и в ближайшее время явит свой гнев грешнику.

— Вы что же, позволяете себе издеваться над нами, почтеннейший Крокодил? — В голосе Крота появились крайне немелодичные визгливые ноты. — Будьте любезны ответить по существу!

— Вам хорошо бы понять, — я говорил спокойно и зло, так он меня достал, — что причинами неудач «Извращенного действия» будут заниматься профессионалы, сумевшие стать пугалом для всего мира. Первый вопрос, который они зададут себе, будет: кому выгоден или необходим крах Щепинского? Они обязательно явятся к вам и будут задавать вопросы, много вопросов, а вам на них лучше не знать ответов. Они мгновенно поймут, знаете вы или нет то, что их интересует. Им наплевать на ваш научный авторитет, и уверяю вас — с дыркой от пули все мозги одинаковы.

Крот побледнел и притих.

— Я полагаю, все мы должны отвечать одно и то же о том, что в вашем достославном научном заведении делал я, ваш покорный слуга. Думаю, это была проверка личных дел всех сотрудников для предотвращения утечек технологической информации в коммерческие структуры… Мне кажется, тема исчерпана. Я могу удалиться?

— Да, почтеннейший Крокодил, — печально кивнул Амвросий.

После свидания Щепинского с полковником прошло уже шесть дней, а пациента, или объект обработки, к ним все еще не привозили. «Извращенное действие» пребывало в напряженном ожидании, и я с моими людьми, соответственно, тоже.

51. ПРОКОПИЙ

Нынешнее наше тело есть произведение наших пороков, личных и родовых… Как соображать свое поведение с устройством своего тела, когда это тело само есть результат поведения, т. е. порочного поведения?

Николай Федоров

Я чувствовал, как с каждым днем атмосфера все более насыщалась электричеством, и удара молнии можно было ждать в любую минуту. На другой день после разговора с Порфирием, Кротом и Амвросием ко мне пришло очень четкое ощущение, что настала пора эвакуировать Прокопия из опасной зоны. Я не собирался заранее договариваться на эту тему с Кротом, ибо знал по опыту, как трудно с ним о чем-либо договориться, и считал себя вправе поставить его перед свершившимся фактом. Тем более что сейчас, после начала операции, я был для всех них неприкосновенен, как священное животное; потом они смогут поступить со мной как угодно, а пока что им невозможно тронуть меня и пальцем. Но другое дело — Полина, ее согласием я обязан был заручиться, несмотря на то что в общих чертах мы с ней это в свое время уже обсудили.

Занимаясь слежкой за «Извращенным действием», я не видел ее почти неделю. Насколько я знал, Крот собирался в эти дни провести с ней сеанс рекомбинации, хотя и не успел подготовить персональные гипнограммы как следует, — он спешил, ибо ее состояние было критическим. Поэтому у двери Полины, перед тем как постучаться, я слегка помедлил, настраивая себя не выказывать излишнего удивления, в каком бы облике она передо мной ни предстала.

Я знал, что гигантского возрастного скачка ожидать не следует, поскольку он мог бы привести к нарушениям психики, и тем не менее испытал горькое разочарование — значит, я все-таки втайне надеялся увидеть ее такой, какой она была еще полгода назад. Она выглядела лет на пятьдесят пять, и взгляд отмечал прежде всего подтянутость, сосредоточенность, разум — ее внешность можно было исчерпывающе описать всего двумя словами: женщина-ученый. И еще от нее веяло холодом.

— Ты ожидал увидеть нечто иное? — По крайней мере одно из ее прежних качеств осталось — насмешливость, но, увы, уже не окрашенная мягкостью и теплом.

Спокойным, пожалуй слишком спокойным, выражением лица, внимательным взглядом, сдержанностью жестов, и уж не знаю, какими еще средствами, она сразу дала понять, что у нее нет лишнего времени, что разговоры о ней самой — неуместны, а обо мне — неинтересны и что если я пришел по делу, то следует изложить его суть.

— Пришла пора увезти малыша отсюда: скоро здесь могут появиться любознательные люди из госбезопасности. Младенцев не принято держать в научных лабораториях, они могут его просто конфисковать и еще сшить вам неприятное дело… Мне нужна твоя помощь, — я нашел в себе силы обратиться к ней на «ты» — если, конечно, иметь целью, чтобы все было пристойно.

— Разумеется, все должно быть пристойно. Я тебе обещала и, стало быть, помогу. Но моя помощь будет лишь в том, чтобы вместе вынести ребенка на улицу, остальное — твои проблемы. С Виктором говорить не пытайся, это сделаю я, и притом post factum.

Похищение назначили на следующий день, после шести вечера. Чтобы снизить, по возможности, опасность скандала, мы решили инсценировать вывоз малыша на прогулку, хотя и это было прямым бунтом против предписаний Крота. Вскоре после появления Прокопия на свет я, удивившись отсутствию в пределах видимости такого обязательного атрибута новорожденного, как детская коляска, поинтересовался, как же мальчика вывозят гулять.

— В этом нет никакой нужды, — авторитетно и не без самодовольства заявил Крот, — состав воздуха, молодой человек, здесь много лучше, чем на улице, он непрерывно контролируется компьютером, включая оптимальное насыщение озоном.

— А солнце, почтеннейший Крот? Все дети нуждаются в солнце.

— Дети нуждаются вовсе не в солнце, — он пренебрежительно оттопырил губу, — а в определенном спектральном составе света. Здесь этот состав идеальный: кроме видимого света, имеется строго дозированная ультрафиолетовая составляющая.

Вот ведь черт, ругнулся я тогда про себя, и на все-то у старого хрена готов ответ. Но теперь прогулка мне казалась все же наилучшим предлогом, тем более что охранник на входе, если судить по лицу, вряд ли когда-нибудь слышал про ультрафиолетовую составляющую.

Я приобрел коляску, самую громоздкую, какая нашлась в магазине, дабы каждому было ясно, что с такой колымагой невозможен маршрут длиннее, чем вокруг здания. Торжественно привезя ее в Институт на багажнике Васиной машины, я поставил ее под окном в вестибюле, чтобы охранник привыкал к ее виду. Другую же машину, презентованную мне Мафусаилом «восьмерку», я заранее припарковал в тихом переулке поблизости.

Вопреки своему обычному педантизму, Крот ушел в пять, за час до конца рабочего дня, и вслед за ним стали расходиться лаборанты и техники. Весенний вечер, теплый и солнечный, манил на улицу, так что желание прогуляться с ребенком должно было быть понятным любому человеку, в том числе и охраннику. Впрочем, как мне сказала Полина, о происхождении и даже о факте существования ребенка в Институте почти никто не знал.

Сегодня за малышом присматривала Люся.

— Собери, пожалуйста, на прогулку ребенка. Только слишком сильно не кутай, — рассеянно попросила ее Полина.

Полина, как и Крот, по отношению к Прокопию употребляла только слово «ребенок». Меня это неприятно задевало: ведь он, как-никак, ее сын, хотя конечно, сейчас, глядя на нее, в это было трудно поверить.

— То есть как на прогулку? — Слегка склонив голову, девица уставилась на нас козьим подозрительным взглядом.

— Обыкновенно, — ровным голосом пояснила Полина, — посмотри, какая погода. Я намерена прогуляться с ребенком, а почтенный Крокодил будет обеспечивать мою и его безопасность.

— А мне не менее почтенный Крот приказал не давать его отсюда выносить никому, — проворчала Люся раздраженно, — похоже, наши клички вызывали у нее антипатию, и в этом я ее понимал.

— Послушай, голубушка, — голос Полины стал еще ровнее, и в глазах на месте зрачков возникли черные дырочки, — ты одна из немногих, кто знает, что я — его мать. Так в чем же дело?

— Не давать ни-ко-му, — нагло глядя в глаза Полине, по слогам повторила девица, — он так приказал.

— Какое непонятливое существо, — задумчиво обратилась Полина ко мне, — может, ты попробуешь объяснить?

— Это всегда радостно, когда люди выполняют приказы, — я повернулся к Люсе, — но сейчас приказывать буду я. Сделай, как просила почтеннейшая Агриппина: собери малыша на прогулку, но сильно не кутай.

— Не хватало еще, чтобы вы мне приказывали, — ощерилась она и потянулась к стоящему перед ней телефону.

Сделав резкое короткое движение, я ребром ладони перерубил пополам трубку:

— Не отвлекайся на пустяки. Делай, как тебя просят.

Она прикусила язык и принялась пеленать Прокопия, бормоча:

— Что я скажу профессору?

— Скажешь, что я показал тебе пистолет… Вот он, смотри… Да еще с глушителем, — добавил я, навинчивая глушитель.

Это я сделал уже не ради нее, а на всякий случай: если мы встретили такое сопротивление от сопливой девчонки, то чего можно ждать от охранника, если Крот заранее накрутил ему хвост?

— Он меня все равно уволит, — шмыгнула она носом.

— Если хочешь, для морального комфорта могу привязать тебя к стулу и заклеить рот пластырем.

— Спасибо уж, так перебьюсь, — огрызнулась она, хотя и поглядывая на меня опасливо.

Накануне я предусмотрительно прикарманил ключ от «детской», валявшийся всегда где попало.

— Сиди тихо и будь умницей, — посоветовал я ей перед тем, как запереть дверь снаружи.

С охранником, против ожиданий, никаких проблем не возникло. Несмотря на то что с ним рядом полдня простояла коляска, он, будучи, как видно, непривычен мыслить логически, не сделал вывода о вероятном появлении ребенка и воззрился на Прокопия с изумлением:

— Это еще что?

— Он не что, а кто, — учительским тоном уточнила Полина, — это мой ребенок.

— Я не могу вас с ним пропустить, — решил перестраховаться парень, но без уверенности в своей правоте. Он явно никаких специальных указаний насчет младенца не получал.

— Вы в своем уме? — зло спросила Полина. — Вам известно, кто я?

Не дожидаясь ответа, она подошла к коляске и стала устраивать в ней малыша.

— Вы что, не читали инструкцию? — окрысился я на него. — Пропускной режим на грудных детей не распространяется.

Пока он обдумывал эту сентенцию, мне и самому показавшуюся загадочной, мы удалились.

Провожая меня к автомобилю, Полина была задумчива и хмурилась своим мыслям.

— Я хочу, чтобы ты знал: никаких материнских чувств к этому ребенку у меня нет. Я сделала это, исходя из уважения к чужим для меня, пока еще общечеловеческим представлениям… Деторождение представляется мне актом противоестественным.

— Да, я все понимаю и очень тебе благодарен… Но разве рекомбинация более естественна?

— В ее нынешнем виде — нет. Сейчас она является для человека скачком, катаклизмом. А в идеале рекомбинация должна стать повседневным незаметным процессом, нормой постоянного метаболизма, как питание или гигиена. Ради этого нужно немало еще потрудиться, потому-то мы и стремимся реставрировать в первую очередь великие умы.

Я слушал ее и дивился: ведь полгода назад она рассуждала иначе, а летом, в июне, — совсем по-другому. Ее разум, вся личность без конца деформируются, а в остатке получается неизменно только рабская преданность «Общему делу». Каково это — жить, не имея ничего постоянного, кроме одной-единственной идеи? Это ли не фанатизм?

Когда она кончила говорить, я счел за благо отмолчаться: независимо ни от чего, я испытывал к ней благодарность.

Коляску я оставил в ближайшей парадной, а Прокопия уложил на заднем сиденье, и он тотчас заснул.

Добросовестно попетляв по городу, хотя и так чувствовал, что «хвостов» нет, я добрался до Рыжей, но машину поставил в соседнем дворе.

Перед тем как уснуть после первого в жизни приключения, Прокопий смог наконец познакомиться с полноценной женской грудью, которая понравилась ему не меньше высоконаучного изделия из силикона.

52. ДОКТОР

Города производят фауну вибрионов, бактерий и т. п., борьба с которыми будет несравненно труднее борьбы с мамонтами и мастодонтами, этими исполинами допотопного мира.

Николай Федоров

Следующим утром я заявился в Институт с миролюбивыми намерениями. На случай если Крот захотел бы со мною собачиться, я приготовился к разговору в ключе: «Мы знаем друг о друге такое, что нам лучше не ссориться». Но, как выяснилось, Полина успела провести с ним воспитательную работу, и он, хотя и с надутой физиономией, общался со мной по-деловому. И вообще вчерашняя история никакого резонанса не имела — ни о существовании ребенка, ни о его похищении не знал практически никто. Кроме, разумеется, Порфирия, который хотя и не обозначил никак свою осведомленность, но знал наверняка все до мельчайших подробностей. А лаборантка Люся, когда я попадал в ее поле зрения, каждый раз провожала меня любопытным и вопросительным взглядом: что же ты, мол, за человек, которому сошла с рук подобная выходка?

Меня беспокоило, что никак не удавалось обнаружить за собой слежку. Порфирий не мог упустить такой детали: не говоря уже о том, что доверять мне без всякого контроля было бы непрофессионально, мало ли в какую передрягу я мог попасть, а он просто обязан обладать полной информацией о моих действиях. Отсюда с неумолимой логикой следовало заключение: значит, кто-то из моего постоянного окружения. Полина отпадала, поскольку ничего не знала о моих делах, с Философом я сейчас крайне редко общался, Джеф был обречен на неподвижность в фотозасаде на Боровой, а Фима — интернирован в своей малогабаритной квартире, и к тому же всегда пьян. Оставался Вася.

Я не стал от него дистанцироваться, а наоборот, таскал его за собой, куда надо и куда не надо, в качестве личного шофера и телохранителя и отпускал только по его просьбам, с видимой неохотой. Постепенно я добился того, что он пользовался любой возможностью, чтобы улизнуть от меня, а я мог, предоставив ему такую возможность, в любую минуту отделаться от него.

Простой и честный Вася оказался прекрасным актером. Он так аккуратно вел свою роль, что в какой-то момент я даже засомневался в моих выводах. Пришлось устроить ему пару немудрящих проверок, дабы убедиться, что он завербован Порфирием… и дай Бог, чтобы только Порфирием.

«Извращенное действие» продолжало пребывать в готовности номер один; уже больше недели их и, соответственно, нас держали в постоянном напряжении. Но всякому ожиданию приходит конец, и настал день, когда люди генерала Чешуйцева оккупировали лаборатории Щепинского и принялись копаться в столах, шкафах и экспериментальных установках в поисках взрывных устройств или вообще чего-нибудь подозрительного, а затем, по заведенному распорядку, остались ночевать в Институте.

Я же провел эту ночь в логове Джефа. Мы по очереди вели наблюдение за надоевшей до отвращения дверью напротив, тускло освещенной уличным фонарем, но не засекли ничего стоящего внимания.

С утра у них жизнь шла своим чередом. Днем проводилась профилактика всех компьютеров, оборудованных нашими «жучками», но после нее компьютеры лаборатории «икс» остались включенными. Далее около них в течение двух часов раздавались голоса Щепинского и его компьютерщика: насколько я мог понять по их репликам, они тестировали программы реанимации. Стало быть, ситуация прояснилась — им предстояла работа с трупом. Магнитную запись их разговоров я оперативно отправил для экспертной оценки к Фиме, и он подтвердил мое мнение, присовокупив, что дефектов в программах обнаружено не было. Значит, как и предсказывал Фима, Щепинский не заметил подмены.

Всех сотрудников вытурили из Института в пять, на час раньше обычного. Институт опустел, внутри остался Щепинский да охранник на входе, которого следующим утром должен был сменить Бугай.

Весь вечер мы с Джефом, как дураки, пялились на пустую улицу, а Щепинский, надо думать, маялся бездельем в своем кабинете.

Покойник, как и положено по канонам загробной активности, явился после полуночи. Доставил его кортеж из шести машин, которые запрудили всю улицу. После того как покойник на плечах двоих молодцов в пятнистых комбинезонах проплыл внутрь здания, произошла заминка: в дурацком усердии они привезли двух доноров, и, судя по жестикуляции и без того взвинченного Щепинского, он очень экспансивно объяснял, что больше одного донора все равно использовать невозможно.

— Солидная организация, делают все с запасом, — хмыкнул Джеф, не отрываясь от окуляра своей камеры.

По окончании разборки, в которой одержал верх научный апломб Щепинского, запасного донора вернули в машину, таким образом оставив его еще немного пожить на белом свете, а в Институт проследовали, не считая покойника, донора и Щепинского, пять человек. Один, вероятно, осел на входе присматривать за охранником, а до лаборатории «икс» добрались четверо уже знакомых нам персонажей: генерал Чешуйцев, его подчиненный, полковник, и два младших офицера, которым предстояло исполнять роль лаборантов в неаппетитном деле обихаживания трупа.

Чтобы лучше ориентироваться в происходящем, я держал перед глазами распечатки фонограмм предыдущих сеансов — накатанный сценарий соблюдался скрупулезно до мелочей. По раскладке времени, до активизации сознания мертвеца оставалось около двух часов. Для чего же генерал приехал заранее, неужто ему нравится здесь торчать? — И тут меня осенило: к моменту кульминации должен прибыть некто, перед кем генерал-лейтенант Чешуйцев обязан тянуться по стойке «смирно», точно так же, как его полковник перед ним самим.

Этот «некто» приехал точно по расписанию на приземистой, незнакомой мне иномарке и оказался рослым, массивным человеком, явно в больших годах, хотя слово «старик» к нему не подходило. Когда он здоровался с вышедшим встречать его генералом, даже при тусклом освещении мне запали в память тяжелое неподвижное лицо, свинцовый взгляд и мешки под глазами.

Далее все шло как обычно, с той разницей, что на вопрос Чешуйцева «Разрешите начать?» не последовало ответа, — должно быть, большой босс ограничился кивком головы.

— Начинается процесс активизации сознания, — потусторонним голосом прокаркал Щепинский, и некоторое время было тихо.

Я уже в третий раз слышал свистящее звучание слов, произносимых покойником, но, как и впервые, испытал гнетущее ощущение. Каково же их слушать там, рядом? Сильные они люди, подумал я, если постоянно выдерживают такое.

— Где я? — спросил он.

— Среди друзей. Все в порядке, голубчик. — взял на себя инициативу Чешуйцев, и в его скороговорочке мне послышался оттенок угодливости.

— Гнида… отпусти…

— Сейчас отпущу, голубчик. Но сначала скажите, с кем вы встречались в Голландии перед возвращением в Москву? Я имею в виду беседу в номере «Бристоля».

— Пошел вон… гнида.

— Напрасно вы так, голубчик. Вы нам не поможете — и мы вам не поможем.

Да, как я уже однажды заметил, у генерала с чувством юмора был полный завал. Он не понимал, насколько комично его обращение на «вы» и кабинетные приемы допроса по отношению к мертвецу, который ему «Тыкает».

— Ах ты… блядь… ничего я тебе не скажу… дерьмо ослиное… отпусти… хуже будет.

— Вы должны понять, что в вашем положении угрожать — нелепо. Я ведь не угрожаю, а мог бы. После вас остались молодая жена и взрослая дочь. Вы догадываетесь, что можно сделать с двумя такими красивыми женщинами?

Вместо ожидаемой ругани со стороны покойного, настала тишина. Затем послышались скрип и тугие хлопки — такой звук бывает, когда рвешь бумажную бечевку, связывающую сверток с покупками. Ремни, которыми его пристегнули, — сразу подумал я, потому что ждал, надеялся, что он их порвет. Потом последовали звуки невнятной возни, хриплый стон, и тут мне пришлось уменьшить громкость магнитофона, потому что динамик разразился оглушительным взрывом криков, грохота и звона бьющегося стекла. Фима не подвел — вот она, спонтанная взрывная реакция…

— Стреляй, — послышался новый для меня хрипловатый баритон, это заговорил большой босс.

Раздались четыре выстрела подряд, удивленное междометие и невнятное краткое ругательство, и за ними — трагический голос Щепинского:

— Это бессмысленно! Цельтесь в голову, только в голову!

Последовала еще одна беглая серия выстрелов и глухой звук падения тела, — значит, попали все-таки.

— Надо было в голову сразу… какой же смысл, когда он на прямой энергетической подпитке… — в наставшей тишине запричитал Щепинский.

— Иди в жопу с твоей подпиткой, — бесстрастно отреагировал хриплый голос, — лучше проверь, он живой или нет.

— Увы… — после паузы горестно всхлипнул профессор.

— Слушай, полковник…

— Так точно, слушаю!

— По-моему, это все — хуйня…

Должно быть, на моем фейсе расплылась блаженная улыбка, потому что Джеф удивленно уставился на меня. Ему странно, конечно, а для меня это — победа и главный приз в состязаниях. Ведь я для того и корячился почти год, чтобы именно такой человек в каком-нибудь кабинете, окруженный себе подобными или, лучше, вышестоящими, по поводу рекомбинации, реанимации и допросов трупов высказался вот так же равнодушно и деловито: «Это все — хуйня».

— Ты тут сам разбирайся, полковник, — продолжил начальственный баритон, — ты кашу заварил, тебе и расхлебывать. А мне пора.

Да, у них это первое дело: если что не так — сразу сваливать. В случае чего — не был, не видел, не знаю…

Полковник взялся звонить по своему сотовому телефону, чтобы иномарку босса подогнали к подъезду, а я мог на время включить в лаборатории видеокамеру.

— Что будем делать, профессор? — строгим тоном вопросил полковник.

— Не знаю, ей-богу, не знаю… Наверное, «скорую помощь»?

— Вы что, чокнулись? Нет уж, только не это. Нам с вами за это знаете что будет? Нет, вызовем нашего врача, он констатирует сердечный приступ.

— А как же следы пальцев, синяки на лице и на шее?

— Ничего, макияж сделают. Но сперва надо убрать эти трупы… Ах ты, мать твою, — спохватился полковник, — нам же этого вернуть надо, а я ему всю голову раскурочил!

— Да уж, стреляете вы классно, — льстиво ввернул Щепинский.

— Макияжем здесь не отделаешься, — не обращая на него внимания, мрачно рассуждал полковник, — ладно, изобретем что-нибудь… Сначала убрать трупы. Действуйте, ребята, вынесите их в коридор сами, чтобы личный состав этого бардака не видел… Да нет же, я сказал: трупы. Покойного генерала не трогать.

Снова заработал сотовый телефон — вызывали снизу людей, а я еще раз включил видеокамеру, понимая, что сейчас они там будут наводить порядок и всю картину испортят.

— Можно, я его осмотрю? — неожиданно спросил Щепинский. — Я ведь, некоторым образом, тоже медик.

— Валяйте, — слегка удивленно согласился полковник, — хуже ему уже не будет.

— Так, так… margo occipitale, — слышалось невнятное бормотание латинских и русских слов вперемежку, — затылочная кость цела, атлант тоже цел… все шейные позвонки целы… Послушайте, полковник! Он его просто задушил и ничего не сломал. Никаких повреждений вообще нет.

— Ну и что? Не понимаю, чему вы радуетесь, — откликнулся хмуро полковник.

— Тому, что есть шанс на спасение, — патетически возгласил Щепинский: он, как видно, снова почувствовал себя на подмостках, — есть надежда на успешную реанимацию.

— Такую же, как у этого? — не понял его полковник.

— Нет, полноценное восстановление. Имеются специальные программы, они возвращают к жизни такую рухлядь, что совсем на ладан дышат. А здесь организм здоровый, жизненно важные органы в порядке. Вероятность успеха достаточна высока.

— В случае неудачи… это не помешает диагнозу «инфаркт»?

— В случае неудачи мы будем иметь то, что имеем.

— Значит, ничем не рискуем… Сколько на это уйдет времени?

— Часа два, максимум три.

— Что же, раньше шести нам нашего врача все равно не доставить. Ладно, действуйте.

— Мне понадобятся квалифицированная лаборантка и донор. О, полковник, ведь у вас был второй донор! Он еще здесь?

— Да, в машине.

— Давайте его сюда. Его можно использовать на износ?

— Да, материал неподотчетный.

— Превосходно. Это перст судьбы, полковник, что вы прихватили с собой запасного донора.

Пока полковник руководил удалением из Института трупов и ликвидацией следов разгрома в лаборатории «икс», Щепинский названивал по телефону своим возможным ассистенткам. По иронии обстоятельств и к моей пользе, первая, кого ему удалось извлечь из постели, была Кобыла. Она обещала приехать минут через двадцать, благо тачка стояла у нее под окном. Это был для меня просто подарок: в дополнение к фонограммной, видео- и фотодокументации на стол Порфирия ляжет еще и отчет Кобылы.

Однако наша трудовая ночь неожиданно удлинилась, и, воспользовавшись короткой передышкой в событиях, я отправил Джефа на кухню приготовить нам что-нибудь из еды и, главное, крепкий кофе.

Меня несколько озадачил непредвиденный поворот событий, хотя, собственно, ничего предвиденного в данной ситуации вообще не могло быть. В зависимости от результата затея Щепинского могла и увеличить, и снизить эффективность проводимой нами операции. И еще я подивился легкомыслию Щепинского — воистину авантюрист, прямо-таки нарывается на приключения. Еще неизвестно, как с ним обойдется Чешуйцев, если ему доведется ожить.

Кобыла прикатила мгновенно, выслуживаясь одновременно и перед Щепинским, и передо мной, — она, как и Бугай, усвоила, что любая поставляемая ею информация индивидуально оплачивается зелеными купюрами.

Дальше пошла обычная последовательность процедур: глюкоза и витамины, трансфер-камеры, гипнофон, гипнограммы, включение сетей биотрансляции, биоконтроля, биокоррекции — все это я знал уже наизусть, как работу раз навсегда заведенного механизма.

Первые два часа у них все шло хорошо, если судить по репликам Щепинского. Время от времени он делился с полковником радостью по поводу уничтожения в организме генерала токсинов, реабилитации гемоглобина, а затем и полного восстановления состава крови. Энтузиазм профессора отчасти заразил и полковника, и, когда Щепинский пригласил его посмотреть на экране монитора диаграммы, показывающие, как хорошо идет настройка восстановленной иммунной системы, тот даже высказался в смысле, что от науки в конечном итоге больше пользы, чем вреда, если, разумеется, за учеными как следует присматривать.

А меня начали одолевать сомнения — отнюдь не в продукции Фимы, а в том, все ли копии рабочих программ Щепинского были нами учтены. Вдруг он постоянно носил пару дискет с любимыми гипнограммами в кармане пиджака?

Но вскоре ситуация осложнилась.

— Странно, странно, — недоумевающе бормотал Щепинский.

— Что-нибудь не так? — немедленно вскинулся полковник.

— Да нет, все так… Только немного странно… Вот, блок контроля сигнализирует: возникла асимметрия почек… а теперь еще и гипертрофия щитовидной железы.

После секундной паузы он добавил, по-видимому обращаясь к Кобыле:

— Включи резервный компьютер… и возьми дискету в моем кабинете… подожди, вот ключ от сейфа.

— Может, лучше остановить это дело? — Полковник, как обычно, говорил с барственной ленцой в голосе, но сиплые нотки выдавали его напряжение.

— Нельзя остановить. Невозможно, — у Щепинского явно начиналась паника, — он сейчас не мертвый и не живой, если остановить — будет мертвый. А новая реанимация будет в сто раз сложнее, если вообще возможна.

— Ну что же, мертвый так мертвый. Я понимаю, вы не всесильны, — философски заметил полковник, и по этой реплике я заключил, что его порученцы в данный момент в лаборатории отсутствуют.

— Готово. В каком порядке активизировать блоки? — вклинился в разговор совершенно равнодушный голос Кобылы. Фантастическая баба, успел я подумать.

— Весь аварийный пакет. Сначала общий контроль, потом экспресс-коррекцию, потом все остальное.

С полминуты слышалось только щелканье клавишей, словно соло на дикарском музыкальном инструменте, сделанном из костей, да иногда попискивали компьютеры. А затем раздались настырные громкие гудки, напоминающие сигнал «Не забудьте выключить телевизор», — насколько я помнил из объяснений Фимы, это означало опасную дестабилизацию процесса.

— А это что значит? — раздраженно спросил полковник.

В ответ Щепинский проблеял что-то нечленораздельное.

— Процесс вышел из-под контроля, — спокойно пояснила Кобыла.

— Выключай, — голос полковника прозвучал, сдавленно.

— Я здесь выполняю только указания профессора Щепинского.

— Выключай… выключай, — издал тихий стон Щепинский, и на него наложился полковничий рев:

— Выключай, сука!

Стали раздаваться щелчки — Кобыла методично, наверняка в предписанном инструкцией порядке, выключала аппаратуру, и одновременно я услышал стук падающих предметов, треск чего-то ломаемого и совершенно непонятный звук — больше всего это было похоже на собачий вой, но странного, очень низкого тембра.

— Какой кошмар! — с неподдельным ужасом выдохнула Кобыла перед тем, как выключить последний компьютер.

Все смолкло. Я остановил запись, невольно вполголоса выругавшись.

— Проблемы с аппаратурой, начальник? — удивленно покосился на меня Джеф.

— Нет, просто там все выключили. И наши «жучки» тоже. А я много бы дал сейчас, чтобы заглянуть туда хоть одним глазом.

Впрочем, я тут же получил частичную компенсацию: у них там заработал сотовый телефон, и мне удалось на несколько секунд включить в лаборатории видеокамеру.

53. КРОКОДИЛ

Изгнав последние остатки нравственности из обычаев, т. е. из жизни, цивилизация отвела место нравственности в книгах…

Николай Федоров

Что у них там случилось, гадать сейчас было некогда, после узнаем, а для нас пошел отсчет времени на секунды.

Как только Джеф заснял отбытие полковника и его людей, я приказал ему в темпе собирать все свое барахло и грузить в машину: если они не дураки, а дураков там в основном не держат, они сегодня же прочешут все хаты, из которых простреливается контора Щепинского.

Из Института отвалили все, кроме, понятно, охранника на входе. Я думал, полковник оставит с ним своего человека, но нет — сколько людей вошло, столько и вышло. Значит, кто-то будет на улице, скорее всего в машине — они, как-никак, профессионалы, совсем грубо уж не промажут.

Генерала не вынесли, а вывели — стало быть, ожил все-таки. Он значительно увеличился в объеме, стал толстый, как боров, небось и шмотки на нем полопались. Лица его увидеть не удалось — голова была обмотана тряпкой. Вели его, держа руки в захватах, двое крепких ребят, а он вырывался и норовил осесть на землю.

Щепинский уехал несколько позже, вместе с Кобылой в ее тачке. Выглядел он неважно, явно был не в себе.

Пока Джеф перетаскивал свой скарб, которым постепенно успел обрасти, я вызволил Васю. Я предупредил его еще с вечера, чтобы был ночью на стреме, и он припылил без задержки.

Они оба отправились к Бугаю. Он должен был в восемь заступить на дежурство, и Джефу предстояла непростая работа: научить за пару часов этого тугодума извлекать кассеты из видеокамер, для чего он прихватил свою камеру в качестве учебного пособия, а Васина задача была вколотить в его голову коды замков тех помещений, где сегодня велась съемка. Был, конечно, определенный риск, что этот тупица что-нибудь не так сделает, но светиться самим в «Извращенном действии» было в сто раз опаснее.

Сам я рванул к Кобыле. Что будет завтра, еще неизвестно, лучше снять с нее информацию прямо сейчас. С учетом того, что она повезла Щепинского — уж не знаю, к Виолетте или домой, — я надеялся, она не успеет вырубиться до моего приезда. На на деле я ее обскакал на четверть часа, следовательно, у них со Щепинским состоялся обмен мнениями.

Наткнувшись на меня при выходе из машины, она вскрикнула и шарахнулась — значит, и ее нервные ресурсы не беспредельны — и тут же обложила меня матом.

— Неужто нельзя подождать до завтра? Меня сейчас стошнит от вашей рожи!

Да, склочности и привычки хамить она не теряла и в экстремальных ситуациях.

— Я тебе же, дурочка, экономлю силы. И силы, и время, и риск. Письменный отчет не понадобится. Никаких бумажек, никаких документов. Расскажешь по-быстрому, что да как, получишь свой гонорар, и до свидания. Организации тут замешаны серьезные, не сомневайся, станут всех просвечивать — а у тебя все чистенько будет, никаких посторонних контактов, следи не следи.

Последний аргумент ее убедил, иногда она бывала не вовсе дура. Мы забрались в мою машину, и она совсем по-человечески пожаловалась, что холодно. Я завел двигатель и включил печку — ее все равно трясло. Пошарив в перчаточном ящике, я нашел фляжку коньяка, и она жадно припала к горлышку. Я тоже сделал глоток, но осторожно — не хватало еще влезть в свару с гаишниками.

— Спасибо, так лучше… Можно, я выпью все?

Я был потрясен: она, можно сказать, на глазах очеловечивалась. Вот что значит нервное потрясение… Некоторым натурам на пользу.

Дождавшись, пока она выпьет все до конца и закурит сигарету, я включил диктофон:

— Ну, давай.

— Это было ужасно. Я уже крепко спала, когда позвонил Щепинский, в три десять… время специально для вас заметила…

Золотко… ну прямо отличница из десятого «б»…

Она принялась рассказывать то, что я и без нее знал, но вмешиваться я остерегался: вдруг собьется, запутается, да и версии сопоставить не вредно.

Наконец она добралась до того, как полковник обозвал ее сукой.

— Постой. Отмотаем немного назад. В какой момент начал паниковать Щепинский? Что его испугало?

— Когда блок диагностики вывел на экран текст: «Для регистрации развития патологии не хватает объема памяти». Он понял, что все пошло вразнос.

— А внешне… на трупе… что-нибудь было заметно?

— Внешне еще нет.

— Как себя вел полковник?

— Он еще ничего не понимал. Но он и так был мрачный.

— А ты когда испугалась?

— Когда он стал разбухать… раздуваться. Я подумала: вдруг он лопнет и забрызгает нас всех своей кровью… или тем, что у него вместо крови. Но это еще цветочки… по-настоящему страшно стало потом… — Она замолчала, чтобы прикурить новую сигарету, и не сразу справилась с зажигалкой, так дрожали ее пальцы.

Я ей дал отдышаться, и она продолжила без моих понуканий:

— Вот это был настоящий кошмар, фильм ужасов… когда он ожил и слез с каталки… не слез, а сполз и свалился на пол… и начал реветь, как подыхающий ишак… его лица я еще не видела, видела только, что он как бочка… полковник вызвал своих людей, они его подняли и сразу же уронили… один, молоденький, блевать начал… это описать невозможно. — Она на секунду остановилась и повторила: — Нет, невозможно…

— Пожалуйста, попробуй все-таки.

— Лицо у него тоже распухло, стало дико широким… только не лицо это… лицо — не подходит… Волос не было, вернее, были, но сзади, на шее и на затылке, а голова, как пузырь, и мягкая с виду, — ее лицо передернулось гримасой отвращения, — мне сперва показалось, что глаз тоже нет, но они были, только на лбу… там, где у людей лоб… маленькие такие, без бровей и ресниц, в мягких глубоких ямках. А все остальное, как в шрамах, только это оказались не шрамы… меня сейчас стошнит, — она приоткрыла дверцу, — а губы, сросшиеся между собой в сплошные красные щели… ряда три… да, три… налитые кровью… когда он мычал, они сразу все шевелились, как насосавшиеся пиявки… Не могу больше, сейчас блевать буду. — Она выскочила из машины и зажала рот руками, но на воздухе тут же пришла в себя.

Я тоже вышел.

— Все, теперь все, — более спокойно сказала она, — и я действительно не могу больше.

— Достаточно. Ты хорошо рассказала, просто превосходно. Вот, во-первых, твой гонорар…

— А во-вторых? — напряженно спросила она.

— Во-вторых, если ты имела неосторожность делать какие-либо записи по нашим делам, то уничтожь. Проверь, нет ли лишнего чего на компьютере. И соблюдай восточные добродетели.

— Это еще какие?

— Не видела, не слышала, не скажу.

— А, эти… — невесело усмехнулась она и, к моему невероятному удивлению, добавила просительно, чуть не смущенно: — Я знаю, что вы спешите… но все-таки чашку кофе… всего десять минут… мне не хочется заходить одной, вы меня понимаете?

Еще бы не понимать, я не меньше нее нуждался в чашке кофе. И хотя до ее состояния мне не было дела, я согласно кивнул, одновременно проклиная свое легкомыслие.

Пробыл я у нее ровно десять минут, ибо сюда в любой момент могли нагрянуть любые люди. Как ни странно, она этого не понимала и смотрела на меня как на сумасшедшего, когда я перед уходом тщательно обтер платком свою чашку и рюмку.

— Ты же вряд ли сейчас станешь мыть посуду, — пояснил я ей на прощание.

Ехать к себе домой было бы неосторожно, и я запилился прямо в Институт. Горилла из наружной охраны не выразил ни малейшего удивления по поводу рвения к работе в столь раннее время; тачку со всем барахлом я загнал в их гараж, благо запоры там были надежные, а сам пристроился покимарить на койке Полины в бывшей «детской», ключ от которой завалялся у меня в кармане.

Поспать удалось немного — в девять принес черт Крота, который занудно перечислял причины, по которым не следует спать именно здесь, и предложил для этой цели другое помещение. Я охотно взял ключ от комнаты на втором этаже, но мне было уже не до сна: я хотел сегодня же подготовить отчет Порфирию.

В каземате, где располагался мой персональный компьютер, я к полудню покончил с распечатками ночных фонограмм, изготовлением с них демонстрационных копий, без пауз, и с пояснительной запиской, суммирующей весь материал.

Дальше было не обойтись без Джефа. Сперва он категорически отказывался просыпаться, но я все же переупрямил его, сунул под холодный душ и увез, чтобы заставить работать в студии его приятеля, которой Джеф иногда пользовался.

Я его пас до вечера, хотя и безоговорочно ему доверял. Мало ли что: выкинет по рассеянности пробный отпечаток в мусорную корзину или кто из коллег-фотографов заглянет на огонек — потом гадай, где возникла утечка. Как только я вечером получил полный пакет иллюстрационных материалов, Джеф, не раздеваясь, рухнул на диван, предвосхитив тем самым совет, который я хотел ему дать: пару дней не появляться дома. Я тоже нуждался в отдыхе и поехал ночевать в Институт как в наиболее для меня безопасное место.

Утром должен был смениться с дежурства Бугай. Требовалось забрать у него видеокассеты, и, поскольку они представляли собой взрывной материал, я поехал за ними вместе с Васей, не рискуя доверить их ему одному. Вася стал для меня темной лошадкой, и, получив кассеты, я отделался от него, прежде чем ехать к Джефу, чтобы не засветить новое место обитания последнего.

Джеф спал в той же позе и на том же диване, куда свалился вчера вечером. Он не прочь был еще поспать, но покорно встал и занялся делом — я хотел иметь серию фотоотпечатков с отдельных видеокадров. Перед началом работы мы просмотрели обе ленты, чтобы выбрать нужные кадры, и я понял вчерашнюю реакцию Кобылы: от этого зрелища первым делом тянуло блевать.

Днем я был уже в Институте, с полным отчетом, и подловил Порфирия в узком коридоре, чтобы он не смог по своей хамской повадке пройти мимо, а выслушал бы все, что я ему скажу. На этот раз я не стал подделываться к нему и выражаться лаконически, по-спартански, а, наоборот, выстроил свою речь со всеми этикетными заморочками:

— Почтеннейший Порфирий, не уделите ли вы мне две минуты вашего времени?

— Ну, — буркнул он, убедившись, что не может продолжать движение, пока я его не пропущу.

— В «Извращенном действии» произошли серьезные события, можно сказать катастрофического плана.

— Ну? — Его реплики не отличались разнообразием, но по едва уловимому пренебрежительному оттенку второго «ну» я понял: ему что-то известно.

— В этих папках полный отчет.

— Утром.

— Нет, почтеннейший Порфирий, до завтра ждать нельзя. Я должен ввести вас в курс дела сегодня.

На его лице — огромная редкость — обозначилось нечто вроде задумчивости.

— Через час у Амвросия.

— Почтеннейший Порфирий, не могли бы вы лично просмотреть сначала отчет? Там есть, например, крайне неприятные фотоснимки, я позволил бы себе сказать — тошнотворные. Возможно, досточтимому Кроту, и тем более досточтимому Амвросию, не следует их показывать?

— Пусть смотрят, — отмахнулся он и, как подвыпивший пролетарий в трамвае, стал протискиваться между мной и стенкой.

Сам того не подозревая, Порфирий ответил на существенный для меня вопрос: в отличие от фанатиков Крота и Амвросия, он не пекся о чистоте идей «Общего дела», иначе моя информация обеспокоила бы его. Следовательно, его заинтересованность в ликвидации «Извращенного действия» была величиной неизвестной, и доверять ему при завершении операции я не мог. Скорее всего он был в блоке с Гугенотом, и двигала ими прежде всего надежда оказаться в числе первых кандидатов на личное бессмертие.

Ознакомление с пакетом моей информации им далось нелегко, кроме, конечно, Порфирия, которому все это было как с гуся вода. А Крот и Амвросий, особенно последний, съежились и смотрели на меня с ужасом. Теперь они так и будут ко мне относиться — с суеверным страхом, как в средние века к палачу. Вот ведь голуби — чуть что, голову под крыло. Только плохо, что и память птичья: ведь сами же это блюдо заказывали — хочешь не хочешь, придется глотать.

— Вы считаете, почтеннейший Крокодил, свою работу на этом законченной? — Амвросию явно потребовалось сделать над собой усилие, чтобы напрямую обратиться ко мне.

— Не совсем.

— А что может быть еще? — спросил Крот надтреснутым голосом.

— Щепинскому и его покровителям была явлена неприглядная сущность их действий. Теперь требуется, чтобы сам Щепинский, и его потенциальные преемники, и возможные заказчики осознали пагубность попыток возобновления подобной деятельности в дальнейшем. Быть может, они сами это поймут, а быть может, потребуется подсказка. — Я намеренно ровным голосом отчеканил канцелярскую формулировку, чтобы они не восприняли ее как приглашение к обсуждению.

— Мы не можем не отметить вашу добросовестность, почтеннейший Крокодил, хотя, увы, плоды ее горьки… Что поделаешь, лекарства редко бывают вкусными… Поэтому последняя часть вашего гонорара будет выплачена в этом месяце, независимо от того, когда вы сочтете вашу задачу выполненной, — произнес Амвросий с печалью в голосе, и Крот согласно покивал головой.

Порфирий, не поворачивая головы, остановил косой взгляд на Амвросии, — похоже, ему последняя реплика не понравилась.

А я подумал: понятно, глаза твои не хотят меня больше видеть, а уши — слышать… ничего, придется потерпеть еще малость.

Я старался не терять темпа. Спустившись опять в свою бетонную «одиночку», я составил на компьютере документ, который, как я рассчитывал, позволит окончательно разделаться со всей этой историей, — юридически точное, сжатое описание криминальной деятельности лабораторий Щепинского за последний год, с указанием дат и имен. Этот мрачный рассказ, как и тексты всех фонограмм, я на всякий случай перенес на дискету и распечатал в дюжине экземпляров — именно такое количество мне почему-то показалось достаточным. Затем я полностью стер память компьютера, в том числе и досье «Извращенного действия» — кому оно теперь нужно? Такие вещи не хранят в качестве сувениров.

Теперь следовало найти оптимальный способ предания этих материалов гласности. Но сначала я решил обезопасить свой быт, ибо после публикации столь одиозных сведений не только «Извращенное действие», но и институт Крота может стать горячей точкой планеты.

Я заранее, когда еще позволяло время, подготовил себе хату неподалеку от Вальки Рыжей, чтобы можно было, соблюдая меры предосторожности, шастать к ней и Прокопию. И вот настала пора перебазироваться туда — это было уже второе мое переселение за последние дни. Что поделаешь — жизнь кочевника опасна и полна неожиданностей, как говаривал в нашем Универе на лекциях один профессор.

Следующим и неизбежным этапом работы была оценка реакции на события вчерашней ночи всех заинтересованных сторон. От визуального наблюдения я отказался — соваться на Боровую сейчас не хотелось — и ограничился телефонным прослушиванием, а также пытался поймать из машины сигналы наших «жучков», но они глухо молчали. Либо их там изъяли из сетевых фильтров, либо не включали компьютеры. Васю, отчасти и с целью от него избавиться, я посадил на хвост главному действующему лицу, Щепинскому.

Последний никаким репрессиям не подвергался. Вечером к нему домой звонили из потерпевшего урон ведомства, чтобы предупредить, что заедут с утра в Институт, но разговор был уважительный, вполне респектабельный. Ночью, уже у Виолетты, его отловил по телефону полковник Коржихин и тоже назначил свидание на следующий день, но на свежем воздухе. Голос у полковника был спокойный, как обычно, вальяжный. Значит, начальство решило это дело не раздувать, иначе и Щепинский, и полковник стали бы в нем козлами отпущения.

Больше суток молчал телефон Кобылы, и это меня беспокоило. Харченко жил правильной жизнью, деля свое время между семьей и лабораторией, так что с ним тусоваться она не могла. Ее возлюбленная, аспирантка-химичка, имела склонность жить два-три дня в неделю на даче в Белоострове, и они с Кобылой там иногда предавались любовным утехам. Но именно сейчас девица вернулась в город и энергично принялась искать Кобылу, названивая всем общим знакомым. Оказывается, Кобыла должна была к ней приехать как раз после той кошмарной ночи. Понятно, моя тревога усилилась: это уже припахивало опасностью и для меня лично, если опекуны Щепинского что-то пронюхали о ее делишках.

На второй день ситуация прояснилась, и неприятнейшим образом: Кобыла погибла в автокатастрофе на Приморском шоссе, по пути в Белоостров. Ее тачка была сметена с дороги грузовиком, который неизвестный злоумышленник угнал в Песочной и бросил вблизи от места происшествия, у железнодорожной станции.

Несомненно, речь шла не о несчастном случае, а об убийственно оно вызывало недоумение. Если о ее роли в бедах Щепинского узнали его покровители — им Кобыла нужна была живая и говорящая. Кому выгодна ее смерть? Во-первых, мне и, во-вторых, Порфирию. Итак, первый сигнал тревоги… В конце концов, о чем-то подобном я неоднократно думал заранее и приготовил ответные ходы на такой случай. Но если это Порфирий, то он слишком рано начал. Меня ему трогать пока еще нельзя, так зачем же будить мою бдительность? Опять неувязочка…

Я не стал над этим ломать голову, поскольку мне все равно предстояло исчезнуть из поля зрения и досягаемости рук Порфирия, но зато у меня возникла мысль, показавшаяся очень удачной, — чтобы Кобыла сослужила мне еще одну, последнюю, службу.

Первым делом я наведался к Фиме и спросил, поддаются ли компьютерные принтеры идентификации, подобно пишущим машинкам.

— Никогда о таком не слышал, — вяло промямлил он и тут же оживился: — Никаких сомнений, должны поддаваться. Каждую литеру печатают двадцать четыре иглы, у каждой свое нажатие на бумагу и своя асимметрия. Наверняка поддаются!

В тот же вечер я сорвал Васю с его ответственного задания, сказав, что Щепинского пасти буду сам, а ему дал щекотливое поручение: проникнуть в квартиру Кобылы, не ломая при этом ни дверь, ни замок, и доставить мне в Институт принтер ее компьютера.

Все-таки Васе, хоть он и стучал на меня, как исполнителю цены не было. Не выразив ни малейшего удивления, он тотчас отправился на дело. К двум часам ночи принтер уже стоял у меня на столе и исправно распечатывал текст с дискеты, настырным зудением напоминая сварливый и хриплый голос самой Кобылы.

Текст я отредактировал в том смысле, что его писала якобы именно Кобыла. Перечислив злодеяния Щепинского, в которых, по долгу службы, отчасти и сама принимала участие, она просила защитить ее, поскольку стала опасной свидетельницей. На нее уже было одно покушение, не удавшееся по чистой случайности, и спасти ее может только вмешательство высших властей, способных усмирить власть имущих покровителей и соучастников преступлений Щепинского. Адресатами были Генеральный прокурор России, Президент и средства массовой информации.

Мне нужно было раструбить эту историю на весь мир, что немыслимо без участия гигантов прессы, популярных газет и журналов. А даже такое издание, как «Шпигель», любящее просмаковать любой российский скандал, не станет не только печатать, но и комментировать анонимку, но если у письма есть конкретный автор — это другое дело.

Получив в четыре утра задание вернуть принтер на место, Вася вперил в меня свой открытый и ясный взор:

— Да зачем же он ей, начальник? Мертвые не печатают.

— Иногда печатают. Не теряй времени.

Подхватив принтер под мышку, он как-то странно ухмыльнулся и тут же стал снова деловитым, исполнительным Васей.

Я же, присовокупив к каждому экземпляру послания Кобылы распечатки фонограмм допросов покойников, самые впечатляющие фотографии и кассеты с копиями магнитофонных записей, изготовил двенадцать пакетов, на которых оставалось только написать адреса, что заранее я делать не стал.

На прощание еще раз вычистив память компьютера, я перевез все свое имущество на новую квартиру и в семь утра уже трясся в сидячем поезде Петербург — Москва. Устроив свою потрепанную спортивную сумку так, чтобы тронуть ее можно было, только вынув меня из кресла, я смог наконец поспать.

Прибыв в Москву к трем дня, я управился с делами до вечера, часть пакетов разослав адресатам бандеролями, а часть разнес лично по редакциям газет и представительствам западных изданий.

Когда я улегся спать в купе ночного поезда на Петербург, мне казалось, никогда в жизни у меня не было удобнее и мягче постели. А утром проводник разбудил меня с трудом. Я еле встал и вышел на перрон покачиваясь, как с большого похмелья. Голова гудела и казалась распухшей — я нуждался в отдыхе.

Обстановка вполне позволяла взять небольшой тайм-аут, но до того нужно было обеспечить на будущее безопасный канал отступления. Прямо с вокзала я дернул в Институт и нашел Полину. Она сидела за компьютером, и лицо ее не выражало ничего, кроме интенсивной работы мысли. Она была похожа на Мари Кюри и Софью Ковалевскую, вместе взятых.

Подавив на лице тень досады и осмыслив меня как неизбежное бытовое явление, она констатировала:

— Ты дурно выглядишь.

— Да, и это тоже. Я жутко устал. Но не хочу у тебя отнимать время…

Ее взгляд слегка потеплел.

— Помнишь, мы говорили о… в общем, о пальце, — я поднял левую руку, — о его реставрации и об интеграции личности?

— Помню. Раз обещала, значит, обещала.

— Если так, я готов и буду тебе благодарен.

— Хорошо, — кивнула она, — когда?

— Через три дня.

— Хорошо. Но учти: я не смогу быть твоим донором… по целому ряду причин. Подбери себе нейродонора, не старше сорока лет, здорового. Сеанс для него будет легким. И лучше женщину, — она усмехнулась, — насколько я помню, ты не хотел бы даже намека на гомосексуальные склонности.

— Донор будет… Ты тогда говорила, что только Крот будет контролировать сеанс. Но теперь вместо него это сможешь сделать ты?

— Да.

— Тогда я тебя очень прошу: не сообщай ему о сеансе заранее.

— Это противоречит нашей этике.

— Но ты можешь поставить его в известность перед самым началом сеанса? Это серьезно. Ты ведь знаешь, Крот не очень-то умеет держать язык за зубами. У меня есть подозрение, что Порфирий, и еще кое-кто, ведет собственную игру, отдельную от Крота и Амвросия.

— У меня тоже была такая догадка, спасибо за информацию. Хорошо, я скажу Виктору перед самым сеансом, так, чтобы он не успел пообщаться с Порфирием. Значит, договорились. — Она отвернулась к экрану монитора и, похоже, тут же забыла о моем существовании.

54. ПРОКОПИЙ

Ребенок, свободных от борьбы за существование, не вынуждаемый еще употреблять свои силы на приобретение средств жизни, может бескорыстно расходовать их на услуги всем, не признавая в этих услугах рабства или чего-либо унизительного…

Николай Федоров

Получив вожделенную передышку, я мог действовать не спеша. Машину я поставил поодаль от своего дома, занес в него почти пустую теперь спортивную сумку и убедился, что за последние сутки навещать меня никто не пытался. Дома не было ничего съестного, и я отправился поискать подходящее кафе или пиццерию. Я лениво слонялся по улицам, получая удовольствие от теплого майского дня, от солнца и голубизны неба, и с удивлением понял, как давно не гулял по улице просто так, без специальной цели, а не только чтобы убедиться в отсутствии слежки. В пустом кафе меня обслуживали очень медленно, и в другое время это могло бы вызвать раздражение, а сейчас понравилось. Вернувшись домой, я бездумно валялся на кровати — читать все равно было нечего, а потом, хотя и с неохотой, возобновил деятельность. Сжег на кухне, в тазу, все бумаги, имевшие отношение к «Извращенному действию», да других у меня и не было, и пепел препроводил в унитаз. Переломил по нескольку раз каждую дискету, раздробил магнитофонные и видеокассеты и все это загрузил в две полиэтиленовые сумки. Дело шло к шести вечера, и, покинув квартиру, я брел куда глаза глядят, пока не наткнулся на мусоросборочную машину, совершавшую вечерний объезд кварталов. Я затесался в стайку домохозяек и пенсионеров с ведрами и, опустив материальные остатки завершенной операции в ржавую бочку, пронаблюдал, как они в этой бочке сначала поплыли ввысь, а затем вместе с другими отбросами ухнули в вонючее чрево мусорного контейнера. Теперь хотелось прежде всего вымыть руки, и я направился прямо к Валентине, впрочем найдя в себе силы сделать несколько страховочных петель через проходные дворы.

Она встретила меня, как в деревне встречают мужика, вернувшегося с покоса. Когда я пошел умываться, она не ограничилась указанием, с какого крючка взять полотенце, а держала его передо мной на раскрытых ладонях. Потом усадила за стол и стала кормить, подливая в рюмку водку и следя, чтобы я ел как следует.

После чая пришла пора кормить детей, и их аппетиту можно было позавидовать. Для меня же в это время был включен телевизор, и я смотрел на экран вполглаза, чтобы не пропустить криминальную хронику — там в любой момент могло появиться что-нибудь имеющее ко мне прямое отношение.

Отметив, что я выгляжу утомленным, она рано отвела меня спать, а сама занялась хозяйством и еще раз покормила детей перед тем, как прийти ко мне. Помня ее превентивную угрозу незадолго до родов, я ожидал от нее сексуальной свирепости, но она была просто ласкова и податлива.

На другой день мы ходили гулять с детьми, и было очень спокойно. После обеда Валентина ушла в ванную стирать пеленки, из спальни доносилось посапывание малышей, а я сидел с сигаретой в зубах на кухне и дивился внезапно наставшему в жизни покою. Вот такая мирная жизнь, то, что я раньше считал уделом травоядной посредственности и наказанием скукой, сделалась вдруг соблазнительной приманкой. А, собственно, почему бы и нет? Деньгами я обеспечен надолго, нужды терпеть мы ни в чем не будем. Что мешает чихнуть и на сыскное агентство, и на ученых безумцев? Не ходить туда больше, и все… Нужно, конечно, от ученых получить заверение, что я все обязательства выполнил, но ведь это можно и по телефону…

Закройся, Прокопий. Глупость, конечно, дар Божий, но нельзя же им злоупотреблять. Неужели ты думаешь, сюда никто не дотянется? Спокойную жизнь заработать не просто. И помни, что Пальцем владею я.

Да, да, все верно, я понимаю… И все-таки казалось, что от рекомбинации и трансфер-камер, от сеансов посвящения и говорящих покойников меня отделяют не десяток километров, по расстоянию, и не сутки, по времени, а континенты и века.

В любом случае, исходя из своих представлений о действии гигантских разрушительных механизмов, которые должны привести в движение послание от имени уже умершей женщины, я считал, что ближайшая неделя не принесет беспокойных событий.

Но жизнь рассудила иначе. Через два дня в вечернем обзоре городских происшествий местное телевидение показало мужчину и женщину, совсем молодых, погибших от передозировки наркотика, и в мужчине я узнал человека, носившего у нас прозвище Бугай.

Опять стало ничего не понятно. Если это что-то вроде ФСБ, то им нужно не закапывать, а раскапывать, а если Порфирий, то он должен был бы начать с меня… И тут мне вспомнилась Васина ухмылка, такая странная, когда он увозил принтер Кобылы… Неужто он? Больше ведь некому… Ничего себе, самодеятельность. Если это Вася, он попросту безумен. Да разве можно так — всех подряд… Уж одно то, что лицом похож на Сергея Есенина, обязывает к какой-то человечности. Ай да Вася, простая душа… к девчонку не пожалел… Что же, однако, выходит — дальше моя очередь?.. Боже, ведь есть еще Фима, беспомощный близорукий Фима, которого убить проще, чем игрушку отнять у ребенка. Стало быть, нужно ехать к нему — вот и закончились мои каникулы.

Стоять, Прокопий. Действовать надо, но, извини, с умом. И Палец все еще у меня.

55. ДОКТОР

В том и состоит унижение, что не закон человечности человек распространяет на животных, а себе усвояет животный закон борьбы.

Николай Федоров

— Все в порядке, — сказал я Рыжей, скосившей глаза на мой пистолет, когда я проверял обойму. — Приключениям скоро конец, будем жить тихо.

— Хорошо бы, — спокойно кивнув, она поцеловала меня так тщательно, словно от этого действия зависели все дальнейшие успехи, — когда ждать?

— Сегодня… завтра… как выйдет.

В квартире, где содержался Фима, было вроде бы тихо. Прижав ухо к двери, я услышал голос футбольного комментатора и рев стадионной толпы. Это хорошо: значит, жизнь здесь пока мирная.

Тем не менее, вставляя левой рукой ключ в замок, правой я переложил пистолет в карман пиджака и, очутившись в темной прихожей, не спешил входить в ярко освещенную комнату, а сперва как следует огляделся. Фима сидел за столом, бессмысленно уставившись вдаль, а Горилла Порфирия пялился в телевизор, держа на коленях помповое ружье — очень уж им нравилось это оружие.

— Собирайся, — бросил я Фиме рассеянно-деловитым тоном, — есть работенка на выезд.

— Я не могу. Он не позволит. — Фима загнанно показал глазами на Гориллу.

— Нельзя, — флегматично подтвердил мордоворот, не отвлекаясь от телевизора.

— Вы что, совсем одурели? — Я постарался поестественней возмутиться. — Здесь пока еще я начальник.

— У меня есть свое начальство, — угрюмо проворчал парень, чувствуя, что назревает конфликт и предвидя ненужные хлопоты.

— Чепуха, — отрезал я безапелляционно, — собирайся, Фима.

— Я же сказал, нельзя, — понемногу начал заводиться охранник.

— Давай не копайся, Фима.

Фима сделал нерешительное движение к стенному шкафу, а Горилла встал и направил ружье в мою сторону.

Может быть, в рукопашной разборке он бы меня и сделал, и даже наверное, но с огнестрельным оружием я управлялся быстрее. Он не успел и затвор передернуть, когда ствол моего пистолета уже смотрел ему в переносицу.

— Ружье на пол. Отбрось ногой ко мне. Теперь сам лицом вниз. Так, руки за спину.

Я командовал не спеша и тихо, а он все выполнял очень четко — вот что значит хорошая дисциплина.

— Веревку, Фима, — продолжал я так же негромко.

Посуетившись по квартире, Фима виновато доложил:

— Не нашел. Нет ничего похожего.

— Эх ты, интеллектуал, — укорил я его, — а шнуры к лампам, по-твоему, для чего приделывают? Специально для таких случаев.

Я связал парню руки и ноги, не сильно заботясь о безболезненности процедуры, и он негромко кряхтел, намекая, что можно бы действовать менее круто.

— Ничего, потерпишь, — приободрил я его, туго завязывая рот тряпкой, — зато потом будешь жить долго и счастливо.

Парень оказался тяжелым, как бревно, и, чтобы оттащить его в спальню, пришлось призвать Фиму на помощь.

— Собирайся, — повторил я Фиме и добавил чуть слышно на ухо: — Деньги, документы, все, что для тебя ценно. Поедешь к маме в Киев, здесь теперь горячо.

Фима суматошно и радостно закивал. За время работы со мной у него накопилась приличная пачка зеленых, и год-другой он спокойно мог искать новое место в жизни. У него давно уже зрели планы покинуть нашу северную столицу, но все упиралось в деньги, а сейчас эта проблема отпала. Что же касалось его любимых художественных альбомов, ему было, похоже, уже не до них.

Пока он суетливо и бестолково собирал чемодан, я закурил и выключил телевизор — и вовремя, потому что в замок входной двери кто-то осторожно вставлял ключ, стараясь не делать шума. Подняв с пола помповое ружье, я скользнул в прихожую и разместился в полутьме у вешалки с плащами.

Дверь бесшумно и медленно стала открываться, и в прихожую вплыл Вася собственной персоной, на ходу поднимая пистолет с уже навинченным глушителем: аккуратист, все приготовил заранее.

Фима не сделал попытки ни отбежать, ни отскочить в сторону, у него не хватило пороху даже заорать, он только сдавленно пискнул и смотрел, загипнотизированный плавными Васиными движениями, как тот выводит ствол на линию огня.

Какая бездушная скотина, однако, — что за манера мочить всех подряд и без пояснений.

Крокодил поднял ружье и косым ударом обрушил приклад на шейные позвонки Васи. Тот, почувствовав слева от себя шевеление, начал разворачивать ствол ко мне, но опоздал, и пуля ушла в стену.

Вася тяжело осел на пол, и голова его неестественно отвалилась в сторону. Я наклонился к нему — пульса уже не было. Крокодил, как обычно; перестарался.

Ты, недоносок… перестарался… А если бы недостарался? Такой человек, как Вася, — он всю жизнь потом будет идти по пятам, пока не пришьет в каком-нибудь темном углу. И теперь, не время канючить — счет опять пошел на секунды. Закройся, я все беру на себя.

Не люблю я, когда Крокодил все берет на себя… Неизвестно, что вытворит. И к тому же хитрющая рептилия.

56. КРОКОДИЛ

Можно нередко слышать, что при нынешних условиях жизни, т. е. когда человек может сгореть, утонуть и т. п., бессмертие было бы величайшим бедствием. И говорят это люди, имеющие притязание на философское образование!

Николай Федоров

Я тебе покажу рептилию. Докторишка… Ты и не представляешь, какую пилюлю я тебе поднесу. Пошли крутые дела, и для тебя места в жизни не будет. Кончилось твое время. Не заметил ли ты, кстати, когда Вася только начал оседать вниз, что он, хоть и плотнее сложен… в смысле был сложен… ниже всего сантиметра на три, не больше. Разница пустяковая, отчего бы этим фактом и не попользоваться?

Вася имел вес приличный, и, когда мы его тащили вниз, Фима израсходовал последние остатки силенок. Спасибо еще, что второй этаж… Васю мы уложили на заднее сиденье, а Фима сел впереди и, боязливо озираясь, непрерывно вытирал пот со лба. Васю я накрыл ковриком, а сверху накидал сумок и шмоток — вроде как домашний скарб перевозим.

Фиму я закинул на Московский вокзал — больше времени у меня на него не было.

— Первый же поезд до Москвы, время сейчас подходящее, поезда каждые двадцать минут. Удобный билет, неудобный — плевать, хватай любой, — инструктировал я его. — И в Москве то же самое — первый же поезд на Киев. Чем меньше протусуешься здесь, тем меньше шансов в ближайшие часы встретиться с Васей. Все понял? Удачи.

Пришла пора позаботиться о себе. Моя идея требовала пересеченной местности, и я направился на север, к Парголово. За Шуваловом я приметил гаишников, нахально повысил скорость, и мордастый сытый майор лениво махнул мне жезлом. Не дожидаясь приглашения, я ткнул ему в лапы права и показал свою ксиву.

— Почему превышаем скорость? — спросил он безразличным тоном.

— Сидят на хвосте крутые. Права — дело наживное, сам знаешь, а дубликатов шкуры не выдает никто.

Глазки майора беспокойно заерзали:

— Вали отсюда! — Он швырнул мне права на колени.

Лучше бы он их оставил себе, но ничего, по фотографии опознает.

Найдя удобное место на хорошем высоком косогоре, я перетащил Васю на место водителя и пристегнул ремнем. Последнее задание, парень. Что сделаешь… сам виноват. Мочить всех подряд — не дело. Мало того что безнравственно, так ведь и с коммерческой точки зрения никуда не годится. Даром не убивают. Так любую профессию дискредитировать можно.

Я очистил его карманы и запихал в них мою пушку и все документы, авось хоть клочки останутся. Если нет — по номеру пистолета идентифицируют, плюс моя машина, да показания гаишника… нормально.

Для надежности вылил в салоне на пол канистру бензина, а пустую канистру вернул в багажник. Потом завел двигатель, на прощание захлопнул дверцу и спихнул машину с откоса.

Я успел отбежать метров на пятьдесят, когда внизу грохнул взрыв и полыхнуло пламя. А я продолжал погонять время.

Электричка, такси домой к Рыжей, звонок из автомата Полине; вызвонили Валькину подружку — присматривать за детьми, а сами на такси — в Институт. Валька, в смысле вопросов, не возникала, раз надо по делу, значит, надо.

У Полины все было готово. Я вручил ей проклятый ссохшийся кусок пальца, завернутый в носовой платок, и пошли обычные процедуры: глюкоза и витамины, трансфер-камеры, гипнофон. Валька улеглась на каталку без страха, и у меня тоже не было опасений, ибо единственное неизменное, что я вынес из общения с Полиной, — она действительно не умела врать.

Отпустила она нас под утро. Все еще относясь к сеансам с опаской, я первым делом взглянул на Рыжую — с ней вроде все в порядке: какая была, такая осталась, только маленько приморенная. Теперь следовало посмотреть на себя. Зеркал в Институте не держали, и я воспользовался защитным экраном монитора. С его темного фона глянул похожий на меня человек, но не я и на несколько лет моложе. Никаких уродств и, вообще, странностей с виду заметно не было.

Полина, как и мы, явно нуждалась в отдыхе.

— Не делай публикаций Кроту и Амвросию, — попросил я перед уходом, — насчет моей внешности… что фейс у меня подновился. Чтобы не дошло до Порфирия… А контактировать с ними буду по телефону. Так безопаснее.

В ответ она слабо кивнула.

— Ну, как я тебе? — спросил я у Вальки в такси, повторив невольно вопрос, заданный мне однажды Философом. — Признала?

— Ничего, привыкну, — склонив голову мне на плечо, она расслабилась и слегка обмякла, — но это хорошо, что при мне было. Если бы ты в таком виде пришел с улицы, могла бы засомневаться. — Несмотря на усталость, рассудительности она не потеряла.

Дома она покормила детей и немедленно вырубилась, а я, проводив Валькину подружку — ее ждали свои дети, подошел в ванной к зеркалу. Надо же поглядеть, что мне, в смысле фейса, досталось. Не красавец, конечно, но и не хуже, чем было, зато лет на пять моложе. Сходство с прежним лицом имелось и, пожалуй, немалое, но судебное опознание не проканало бы. Да и не будет его, этого опознания. Особых примет нет, на руках все пальцы на месте, и вообще руки как новенькие. Кожа мягкая, розовая, как у девицы. Ничего, огрубеть успеем, это дело нехитрое. Так что оставалось одно, на чем можно было меня подловить: дактилоскопия. Отпечатки-то и в Угро хранятся, и у Барельефа — так принято. Я внимательно стал рассматривать подушечки пальцев: мне казалось, и они изменились. На большом пальце раньше был характерный двойной завиток, а сейчас он вроде исчез. Я не поленился снять пальцы с чашки, из которой пил вечером кофе, — это были уже не мои отпечатки. Ну что же… можно считать, получил премию. Ай да Полина… И тут я понял, что есть результат поважней отпечатков: этот самый синдром, о котором она мне толковала когда-то, а по-простому — докторишка, зануда, исчез. Никто больше внутри не зудел, и нет причин чувствовать себя недоноском.

Усталость, однако, брала свое, и я залег спать рядом с Валькой. Я еще опасался, из-за сеанса, не впадем ли мы с ней в сексуальное озверение, но сейчас симптомов как будто не наблюдалось.

Долго спать не пришлось: дети, зная свои права на кормежку, через три часа подняли ор, но отдохнуть мы успели.

Рыжая нарочно меня не рассматривала.

— Неужто уже привыкла? — слегка удивился я во время завтрака. — А я еще нет.

— Ясное дело: я же вижу тебя все время, а ты — когда бреешься. — Она вышла из-за стола и вернулась из спальни со складным зеркалом, которое поставила на столе. — Привыкай.

Я не удержался от смеха, хотя, возможно, в простых реакциях на сложные обстоятельства была своя житейская мудрость.

Что же, раз получил премию, надо воспользоваться. Будем ковать железо, пока горячо.

Однажды у одного домушника я при аресте отобрал запасной паспорт, выдан в Тирасполе на имя какого-то Пендюрина, шестидесятого года рождения. Показал нашим экспертам: паспорт подлинный. Посылал в Тирасполь запросы, в милицию, жилконтору, военкомат — ответы одни и те же: архивы не сохранились, все сгорело, пока они там воевали. Проверил по молдавскому и всероссийскому розыску — такая фамилия не значится. Выходило, что паспорт чистенький, и я его тогда припрятал.

Надо было искать умельца. В Петербурге я знал троих, но надежной кандидатурой был только один. Он работал с паспортами давно, и то, что его до сих пор не пришили, значило, что не стучит и что с его продукцией никто не засыпался.

Чтоб его найти, пришлось попотеть, и вдвойне — чтобы вспомнил общих знакомых и взял заказ. Но зато дальше следить за его работой было одно удовольствие. Первым делом он дал мне два черных конверта от фотобумаги, чтобы я засунул в них все страницы, кроме той единственной, где имелась фотография, — парень почему-то менял паспорт, и фотка была всего одна.

— Чтобы я не видел вашей фамилии и номера документа, — пояснил он, — все делать буду при вас.

Я начал понимать секрет его долголетия.

Он меня тут же сфотографировал и, сделав отпечаток, высушил его спиртом, а негатив и пробные отпечатки сжег. Затем отделил старую фотографию и занялся копированием с нее печатей — это была самая трудоемкая часть работы. Готовый паспорт я получил через четыре часа, считая с момента, когда постучал в его дверь.

Вальке паспорт не очень понравился.

— Пендюрин… — она скептически сморщила нос, — для мужчины фамилия несолидная.

Я оценил ее сдержанность: мол, сама не собираюсь навязываться. У нее-то была отличная фамилия: Шумская.

— Да, — сказал я, — давай так и сделаем.

Через две недели мы оформили бракосочетание, и я получил совсем уже новый паспорт с Валькиной фамилией. Девчонка в ЗАГСе одобрила мое решение: кому же охота жить на свете Пендюриным. А дети и так уже были Шумские.

Но все это случилось уже потом, а сначала, едва успев стать Пендюриным, я прочитал в газете некролог о себе самом, от Барельефа и Угро вместе: оказалось, я всегда стоял на страже закона и пользовался авторитетом среди товарищей.

Мне и дальше пришлось следить за газетами, чтобы убедиться в эффективности своих действий. Когда речь идет о серьезной работе, любая недоделка опасна.

Отвезенные мною в Москву информационные бомбы сдетонировали через десять дней после рассылки. Материал опубликовали сначала совсем уж бульварные газеты, как-то: «Скандалы», «Ужасная газета» и «Криминальная хроника», на которые никто не обращает внимания. Но в течение недели в ситуации разобрался московский корреспондент «Шпигель», добыл по своим каналам какую-то информацию и грохнул целый подвал под заголовком «Русские развлекаются». Там было письмо Кобылы, выдержки из моих фонограмм, часть фотографий, а также пересказ дипломатических сплетен о том, как в некой секретной лаборатории безобразно надругались над трупом заместителя министра иностранных дел, причем зачинщик этого свинства — генерал Чешуйцев пострадал сам и превратился в полуживотное, в монстра.

Вдова генерала, вместе с якобы лечившим его врачом, опубликовала опровержение, что-де ее муж скончался после тяжелой и продолжительной болезни, а буржуазной прессе должно быть стыдно наживаться на человеческом горе. Но пронырливые репортеры отметили, что генерала похоронили без помпы и в закрытом гробу.

Затем последовали и другие некрологи: полковник Коржихин погиб при исполнении служебных обязанностей, а профессор Щепинский скончался от сердечного приступа.

И наконец, посреди ночи вспыхнул пожар в филиале Института физиологии мозга на Боровой улице. У пожарников случились неполадки с насосами, и здание сгорело дотла.

Еще через месяц в новостях промелькнуло сообщение, что, будучи на отдыхе в Турции, утонул в Черном море русский ученый, биолог и медик Харченко.

Я же постепенно налаживал новую для себя жизнь. Купил за бабки сперва аттестат, потом диплом ВУЗа, понятно, молдавский, а не петербургский — зачем рисковать, закончил курсы менеджеров и начал работать в приличной спокойной фирме, имея в виду поднабраться опыта, а потом открыть свое дело. Обзавелся правами на тачку и, проезжая мимо, иногда краем глаза поглядывал на Институт Крота на Каменном острове, — если судить по внешним признакам, происшедшие с «Извращенным действием» катаклизмы их никак не затронули. Значит, если они когда и узнают, что я жив, для претензий ко мне оснований не будет. Понемногу я начал забывать всю эту историю, получая удовольствие от того, что из памяти с каждым днем выветривались те или иные подробности.

57. КРОКОДИЛ

Живущие должны будут подвергнуть как себя, так и умерших одному и тому же процессу воскрешения, и только чрез воскрешение умерших живущие могут воссоздать и себя в жизнь вечную.

Николай Федоров

Год мы прожили спокойно и тихо. Характер у Рыжей хороший, в постели мы друг друга устраивали, так что я на сторону не шастал, и причин для конфликтов не было. Дети росли здоровые, веселые, Валька с ними управлялась отлично, и даже был разговор, что можно бы и еще одного.

Но иногда по ночам, когда не спалось, у меня словно кто спрашивал — такая плавная жизнь, почему она и зачем? Будто пустячка, привычной мелочи не хватает — нерва какого-то, что ли. Но я этим мыслям хода не давал, ибо чувствовал, что именно с них может начаться путь к поискам приключений, от чего я давно зарекся.

Рыжая по-прежнему числилась работающей в психушке, но в отпуске за свой счет. Я ей внушил, что в дурдом возвращаться не стоит, а, если уж есть тяга к деятельности, лучше открыть свою фирму, к примеру по уходу на дому за старичками или больными. Поэтому, когда отпуск закончился, она отправилась туда исключительно с целью забрать свою трудовую книжку и сказать «до свидания».

Домой она пришла, имея вид несколько смущенный:

— Ругаться станешь?

— А что, есть из-за чего?

— Это уж как рассудишь…

Оказалось, в психушке с персоналом полный завал. Увольняются один за другим, а за больными-то все равно смотреть надо… Главный врач рассказывал обо всем этом столь жалостно, что Валькино сердце дрогнуло, и она согласилась отработать еще пару месяцев, пока в больнице не появятся практиканты.

— Ладно, месяца два продержимся, — пожал я плечами, — но французы говорят: лучше иметь мягкий шанкр, чем мягкий характер. Поговорка отчасти, заметь, медицинская, тебе как бы по профилю.

На дежурство Валька ходила трижды в неделю, два раза днем и один раз ночью. С детьми мы тем не менее управлялись, но комфорта в жизни стало меньше. Впрочем, речь шла всего о двух месяцах, и беспокоиться об этом всерьез было бы глупо. Но почему-то каждый раз, когда она туда уходила, я держался настороже, видно по старой памяти ожидая от этой психушки дурных сюрпризов. И оказалось, предчувствие не обмануло.

Однажды она вернулась домой вроде как озадаченная, и, хотя старалась вести себя как обычно, видно было — что-то ее достаточно серьезно напрягает. Спрашиваю, в чем дело, — отвечает: просто устала, с психами, мол, общаться — не детишкам леденцы раздавать. Ладно, говорю, отдыхай, а сам думаю: раз у нее появилась пища для размышлений, явно неприятная и такая, что приходится темнить от меня, что это может быть? И вообще, какие события бывают в дурдоме? Кого-то привезли, или увезли, или убили — вот и все. Инстинкты ее сейчас нацелены главным образом на безопасность семьи. А у нас все кругом гладко. Что может семье угрожать? Только вести из прошлого. Но оттуда-то она никого не знает, кроме Философа.

Дождался я вечера и говорю:

— Ну что ты маешься? Так ведь совсем изведешься. Я и без тебя знаю: привезли в твой дурик Философа.

— Откуда я знаю, кого привезли? Он же мертвый! — А у самой губы трясутся, пора успокаивать.

— Был мертвый, а теперь уже год, как его оживили: видишь, до чего наука дошла. Он первый, на ком это дело испробовали.

Я налил ей стопку водки, и она выпила залпом, не закусывая.

— Постой… а ты-то знаешь откуда?

— Вычислил.

— И ты его видел живого?

— Неоднократно. Даже пил с ним коньяк.

— Тогда легче… А то у меня в голове уже тараканы забегали.

— Теперь все в порядке? Тогда рассказывай.

— Да рассказывать особенно нечего. Его вчера привезли и поселили, представь себе, в ту же четыреста седьмую… он там один.

Ну вот, опять начинается висельный юмор.

— За ним присматривает Игнатий. Раза два-три на день заходит. Прописал транквилизаторы, офигенные дозы.

— А ты что, колешь?

— Нет, он и так пришибленный. И вообще не больной он, нормальный. И тогда, и сейчас. Не везет ему, все кому-то мешает.

— Ты с ним разговаривала?

— Ясное дело… разве можно с человеком не поговорить? Хотя и боязно… Как же так, спрашиваю, а он: да вот так, Валюта, только знать тебе о моих делах не надо, помочь все равно не поможешь. Ну я приставать и не стала, боязно все-таки.

— Мне нужно с ним встретиться.

— Так и знала, — кивнула она уныло, — без тебя там не обойтись никак.

— Не обойтись, — подтвердил я серьезно.

Свидание с Философом, по понятным причинам, состоялось в ночное время. Опять был конец мая и белые ночи, как тогда, когда жизнь только начала меня втягивать в эту придурочную историю.

Валька, как и позапрошлым летом, провела меня в психушку через ворота с Пряжки. Пробираясь к двери нашего корпуса, я почувствовал — на больничном дворе что-то не так, и даже потратил лишних пару секунд, чтобы как следует оглядеться. Наконец я понял в чем дело: исчезли те дурацкие статуи. И докторишку, и медведя снесли, а вместо них сделали клумбы. По-моему, правильно: нечего психов понапрасну пугать, они и так ненормальные. А Крокодил остался, только все ему закрасили белой краской: и броню на спине, и глаза, и пасть. Получилась простая скамейка, прочная и массивная, как и должно быть там, где обитают психи. И ни к чему им знать, что на самом деле не бревно это, а Крокодил и, когда придет время, он пошевелит челюстями и покажет зубы.

Валька впустила меня в четыреста седьмую, а сама ушла к лестнице постоять на шухере. Я уселся на койке Чудика и стал разглядывать спящего Философа. Но вскоре между его веками образовались чуть заметные щелочки, и через пару секунд он уже сидел на кровати.

— Здорово, Сыщик.

— Здорово… а как ты меня узнал?

— Неужели ты думал, что не узнаю? Про внутреннее зрение забыл?

Нам обоим стало смешно, но лишнего времени не было, и я сразу перевел разговор в деловое русло.

— А теперь излагай, как ты сюда попал. По возможности, кратко.

— Легко сказать… Было много… и всякого. Я сразу тогда не поверил, что ты погиб. Больно уж вовремя. И Порфирий, думаю, не поверил. А все остальные восприняли на полном серьезе и сходились на том, что для «Общего дела» ты и дальше был бы полезным. Потом к нам начали шляться гебешники.

У Философа были когда-то свои счеты с КГБ, и по старой памяти он не жаловал сотрудников любых спецслужб, именуя их без разбора «гебешниками».

— Насколько я мог догадываться, ты их всех хорошо пугнул, аппетит к загробным делам у них надолго пропал. Ничего похожего на то, чем занимался Щепинский, Кроту не предлагали, их цель была, наоборот, убедиться, что в «Общем деле» ничего похожего нет. Довольно скоро они оставили нас в покое.

— Ты все время говоришь «мы» и «у нас». Ты, значит, плотно въехал в «Общее дело»?

— Да. Я составил кое-какие заметки и комментарии к трудам Основателя, это вызвало большой интерес, но отчасти послужило и причиной раскола.

— Даже так? Раскола?

— Да. Но давай по порядку, не то собьюсь. Сначала все шло в пасхальном ключе: внешний враг исчез, и путь ко всеобщему воскрешению открыт. Радостную картину первым омрачил я: во-первых, они узнали, что я живу с женщиной, и, во-вторых, я отказывался от сеансов посвящения. Они же считали неэтичным, чуть не кощунством, готовить реставрацию еще кого-либо, пока не будет воскрешен Основатель. Ты был отчасти прав: у них есть в него вера мистическая, как и в то, что по его воскресении проблемы начнут сами отпадать одна за другой. Поэтому они непрерывно меня охмуряли, но я держался. И тут пошли сбои в сеансах. Сначала Агриппина: ее биологический возраст после очередного сеанса почти не изменился, и появились припадки эпилепсии. Потом Амвросий: он помолодел лет на двадцать, но расплатился за это заметной асимметрией лица и тела. И наконец, еще один старичок из Совета, после сеанса посвящения в высшую ступень — тоже эпилепсия и невыносимые головные боли. Крот отменил все сеансы и засел за вероятностные аспекты рекомбинации на молекулярном уровне — ведь рекомбинация есть процесс, не полностью детерминированный.

Мне это слушать было не очень-то интересно, и даже, скорее, в лом, но я знал по опыту, что в такие моменты перебивать Философа — себе дороже обходится. А моя реакция его уже больше не занимала.

— Крот и Амвросий работали напряженно и с каждым днем мрачнели, но держали язык за зубами и не делали даже намеков о своих результатах, ссылаясь на предстоящий ученый совет. И вот этот злополучный совет был назначен. Сначала выступил Крот от имени их двоих, с Амвросием. Говорил он печально и просто, без обычных своих выкрутасов, и вообще это было похоже на завещание. В цепочках рекомбинации они обнаружили бифуркацию, вилку с вероятностным механизмом включения…

— Пощади. Для меня это слишком.

— Ну… возможность потери устойчивости процесса. Может случиться, а может и не случиться, и на любой стадии. Раньше эта вилка ни разу не реализовалась, потому ее и просмотрели, а теперь вот реализуется. Причем, увы, эту вилку не обойти, она заложена в сути его, Крота, и Амвросия концепции. Поэтому, сказал он, программу реставрации умерших придется заморозить, и рекомбинацию тоже. И Амвросий добавил: «Значит, еще не пришло время». Тут все стали протестовать и лепить банальности, что, мол, путь науки тернист, а препятствия преодолимы. Тогда Амвросий встал и сказал, что они и не предлагают сдаться, но нужно начать новый цикл исследований, с поиском в более широком круге идей. Поднялся страшный шум, но Амвросий их всех усмирил и предложил высказаться Агриппине. На нее было страшно смотреть, она выглядела глубокой старухой, не человек, а фантом какой-то, но говорила складно. Последние два года она изучала влияние рекомбинации на психику — разработала систему тестирования и связала ее с тончайшими измерениями полей. И, увы, пришла к выводу, что накопление энтропии происходит не только в физическом теле, но и в психической сфере и что рекомбинация одного только физического тела такое же уродство, как, например, одной лишь руки или ноги.

— Послушай, Философ, у нас нет времени. Хватит. Давай-ка лучше о том, как ты сюда попал.

— А я о чем? — искренне удивился он. — Именно об этом я и рассказываю. Так вот, дальше Агриппина всех ошарашила. Она сама проходила рекомбинацию семь раз и является живым примером искажения личности под влиянием, она так и сказала, ущербной рекомбинации. Поэтому она отказывается от дальнейших сеансов и, если не появится методика синхронного обновления физического и астрального тел, намерена подвергнуться процессу естественной смерти.

— Ничего себе. Допекло ее все это, однако.

— Поднялся шум, Гугенот назвал ее выступление неприличным и заявил, что не может квалифицировать происходящее иначе, как пораженческий заговор против «Общего дела», а заодно напустился и на меня, требуя, чтобы я объяснил публично мотивы моего непристойного поведения.

— И ты?..

— Я сказал, что изучил труды Основателя и не во всем с ним согласен. Что он не разграничил стремление к бессмертию в духе и примитивное желание избежать физической смерти, диктуемое страхом и тягой к продлению телесных удовольствий. Что последнее и есть выражение несовершеннолетия и детского желания бесконечной шоколадки. А идея путем химических преобразований превратить человека материального в существо духовное — невероятная наивность и утопия.

— Странно.

— Что странно?

— Что тебя не разорвали на части.

— Почти. Гугенот обозвал меня ревизионистом, Крот — «не Павлом, но Савлом», а кто-то выкрикнул, что мне место в сумасшедшем доме.

— Так тебя оттуда сюда и отправили?

— Нет, потом, когда я написал несколько статей для журналов.

— Кто тебя сдал конкретно?

— Моя сожительница. Та самая… Я же состою на учете и здесь не впервые. Позвонила по телефону, и за мной тут же приехали.

— Она сама ничего не делает. Кто-то ей приказал.

— Я тоже так думаю.

— Кто, Гугенот, Порфирий? Ведь не Амвросий же… И какой черт тебя дернул об этом писать…

— Слушай дальше, тогда поймешь. Когда они как следует обругали меня, Гугенот заявил, что программу воскрешения, в том числе Основателя, можно и отложить, в соответствии с рекомендацией таких авторитетов, как Крот и Амвросий. Но все нужно делать по порядку, и для начала следует реализовать неограниченное продление жизни хотя бы и на ограниченном числе особей, которые смогут не спеша заниматься проблемами воскрешения. Его команда намерена основать Институт бессмертия, статус коего, в силу беспрецедентности, будет обеспечен специальным законом. Парламент подготовлен к принятию такого закона.

— Понятно: взятки бессмертием. Новинка в коррупции.

— Амвросий посерел лицом, но высказался очень спокойно, что сепаратное бессмертие есть не что иное, как ницшеанство и фашизм, и потому Гугенот с командой от них с Кротом ни программ, ни сырьевой информации не получит. А Гугенот в ответ — отберем силой и на законном основании, ибо такие открытия не могут быть предметом интеллектуальной собственности и подлежат национализации. Тогда встал Крот. Он долго ждал, пока стихнет шум, и сказал скучным голосом, что предвидел такой оборот событий и заранее уничтожил все программы практической рекомбинации, а в первичные гипнограммы ввел специальные искажающие коды посредством только лично ему известных алгоритмов. И тут начался общий крик и бессистемное хамство. Все утихли, только когда поднялся со своего стула Порфирий, который до тех пор молчал. «Обойдемся без них», — прошамкал он и ушел. Вот тогда-то я и решил написать серию статей, потому что Порфирий на ветер слов не бросает. Они посеют зубы дракона.

— Зубы дракона? — удивился я.

— Ну да, это древняя такая история: если посеять в землю зубы убитого дракона, из них тут же вырастают вооруженные люди и начинают истреблять все живое… Ты представляешь, какую они кашу заварят? Это будет эксперимент похлеще фашизма и коммунизма, вместе взятых. Это будет очень страшно, такого джинна из бутылки не выпускал еще никто. И я не знаю, что делать.

— Я тоже, да я и не склонен спасать человечество. У меня другая профессия. Но тебя я отсюда вызволю, если обещаешь какое-то время сидеть тихо.

58. КРОКОДИЛ

Чтобы понять смертность объективно, нужно, конечно, не вносить во внешний мир ни разума, ни чувства, и тогда останется просто слепая сила или движение слепых частиц, а естественное следствие слепоты есть столкновение; следствием же столкновения будет разрушение, распадение.

Николай Федоров

С возвращением свободы Философу я решил не тянуть. Никому он особенно не мешает и тем более — не опасен, а запихнул его Порфирий в психушку оттого, что возник не вовремя, просто на всякий случай, чтобы не путался под ногами и не подзуживал Крота и Амвросия. Специальной охоты на него не будет.

И об Игнатии, и о сожительнице Философа я знал достаточно много, чтобы обоих обломать без больших усилий. В результате мадам явилась в больницу с повинной, созналась, что сдала мужика не по делу, а из бабьей ревности, и умоляла вернуть его назад. Философ заехал к ней за вещами и сразу же отвалил, с моей подачи, оставив ее в одиночестве раскаиваться и оплакивать былое сексуальное благополучие. Я отвез его в прежнюю квартиру, сдал под присмотр пышногрудой Юльки, которой еще предстояло оценить его мужские достоинства, и велел этак с месяц не высовываться. Номер нашего телефона я ему не оставил, и Валька это одобрила: ее инстинкт, как и мой, подсказывал, что водиться с таким человеком — значит напрашиваться на лишние хлопоты.

Она уволилась наконец из дурика, и мы вернулись к спокойной жизни. Я старался выкинуть из головы все, что наговорил мне Философ, но ничего не мог с собой сделать. Мысленно твердя, что все это меня не касается, я, против воли, прокручивал в уме происшедшее в «Общем деле». Что крылось за репликой Порфирия «Обойдемся без них»? То, что он мог заранее запастись копиями рабочих гипнограмм Крота, я исключал. Тот никогда свои дискеты не разбазаривал, а с момента обнаружения утечек информации к Щепинскому надзирал за своими программами очень тщательно и насыщал их секретными защитными кодами, ведомыми только ему. И сейчас если он заявил, что материалы частью уничтожены, а частью сделаны никому не доступными, то это стопроцентно гарантировано его дьявольской методичностью… Да, гарантировано, но с одним исключением: существовал Фима. Единственный, кроме Крота, способный разобраться в его кодах. Способный по разрозненным обрывкам любой программы восстановить целое. Человек, способный воссоздать программы практической рекомбинации.

А дальше я стал вести себя странно и действовать не размышляя, словно по чьему-то приказу, как зомби, только не зная, кто или что мне приказывает. Да и настоящие зомби тоже, наверное, не знают этого.

Я внезапно сорвался в Киев и стал разыскивать Фиму. Нашел его жилище, и оказалось, уже опоздал. Мать Фимы уже три месяца, как умерла, и он после похорон неделями не выходил из дома и тихо спивался. А несколько дней назад приехали какие-то люди, показали какие-то удостоверения и увезли его неизвестно куда.

Но мне, увы, было известно куда. Уже не удивляясь собственным действиям, я начал искать его в Петербурге. Институт отпадал — там все еще, по академической линии, хозяином оставался Крот. Я стая обследовать одну за другой все, какие я знал, квартиры, принадлежавшие Порфирию, и обнаружил Фиму там, где менее всего ожидал: в месте его прежнего заточения, куда полгода назад поместил его я.

Дом напротив весной поставили на капитальный ремонт. Найдя внутрь него лаз, я подолгу простаивал вечерами у пыльных полувыбитых окон второго этажа, изучая в бинокль невеселую жизнь Фимы. Если можно назвать жизнью сочетание компьютер плюс водка. Да… выходит, иметь слишком хорошие мозги тоже скверно.

Фиму стерегли два охранника, и теперь уже не с помповыми ружьями, а вооруженные автоматами и пистолетами. Там же почти все время находился человек, обладавший правом давать им указания.

Значит, действительно на Фиму была сделана серьезная ставка.

Один раз я видел человека, сидевшего с Фимой у компьютера. Фима что-то ему втолковывал, и он время от времени кивал.

В количестве водки Фиму не ограничивали: еще в бытность его в «Общем деле» все знали — в пьяном виде он работает ничуть не хуже, чем в трезвом. Днем он пил понемногу, в одиночестве и не отходя от компьютера, а вечером, видимо по его желанию, к нему иногда присоединялся начальник охраны. Еду привозили готовую, охранники ее только разогревали.

Выглядел Фима прескверно. Лицо его сделалось одутловатым и оставалось всегда неподвижным. На прогулки его не выводили, и, хотя на дворе был теплый июнь, любая попытка Фимы приоткрыть окно мгновенно пресекалась. Но он с туповатым упорством вновь и вновь повторял такие попытки.

Столь нелепый способ содержания столь важной мозговой единицы мог означать только одно: пристанище это было сугубо временным и где-то шло срочное оборудование специального исследовательского центра.

В общем, охрана была не слишком крутая. Да и чего им бояться? Фима мог интересовать только Крота и Амвросия, а откуда они могли знать о его похищении, да и что могли сделать.

В общем, умыкнуть у них Фиму было вполне возможно, но вот что с ним делать потом? С пьяным беспомощным человеком? Разве что к Кроту в Институт… а они там пусть думают.

Охранников было две пары, сменявшиеся через день, и я внимательно изучал их повадки. Особенно тех двоих, которые после отбытия начальства и отхода Фимы в его келье ко сну садились иногда выпивать. Один из них курил, а второму это не нравилось, и он открывал окно для проветривания.

Ключ от этой квартиры у меня сохранился, и я разок тихонько подсунулся к двери, чтобы убедиться, что замок не сменили.

Тянуть больше не следовало, потому что Фиму в любой момент могли перевести в другое, более надежное место содержания. Я заранее припарковал тачку в переулке у соседнего дома, так что к ней можно было добраться, не выходя на улицу, через проходной двор. Дальше все шло по расписанию. Начальник охраны уехал, Фима прилег, не раздеваясь, вздремнуть, и один из охранников побежал за водкой. Я знал, что он будет отсутствовать шесть минут.

У двери я был через сорок секунд, значит, у меня оставалось еще пять минут с небольшим. Навинчивая глушитель на ствол, я поймал себя на мысли, что повторяю у этой двери действия Васи, которые год назад привели его к неудачному финишу.

Я помнил этот замок и умел вставлять ключ бесшумно. К моей удаче, на улице залаяла собака — я повернул ключ и распахнул дверь. Парень с глупым видом поднялся мне навстречу, — наверное, решил, что вернулось начальство.

— Оружие на пол, — скомандовал я, но этот идиот поднял автомат и передернул затвор. Мне пришлось выстрелить первым. Извини, приятель, но играть надо по правилам.

Услышав выстрел, из своей комнаты выскочил Фима и рванулся к открытому окну.

— Стоять, Фима! Это я, Крокодил!

Но он был невменяем и неуклюже влез на подоконник. Я подбежал и попытался схватить его за йоги, но не успел, и в моей руке остался только его башмак.

Золушка сраная, пристрелю, подумал я в бешенстве, — и в этот момент за окном грохнул выстрел.

Я осторожно выглянул — Фима лежал, и голова его выглядела как-то ненормально… Ему снесло часть черепа, понял я, — значит, крупный калибр.

По улице к нему бежал второй охранник, с пушкой в руке, а в другую сторону, что есть мочи, улепетывали двое прохожих.

Невезучая квартира, думал я, удирая через проходной двор. Но у Васи тогда результат был еще хуже… Да, Фима… неловко вышло… прости, старик… но ведь это я не ради спасения человечества… я воевал за своих детей.

59. ПРОКОПИЙ

Но если каждую частицу одарить представлением и чувством целого, тогда столкновение исчезнет; не будет и разрушения, смерти.

Николай Федоров

Безумец… Ребенок, возжелавший никогда не стать взрослым. Посредством научной магии истребивший в душе своей родителя своего. И более древняя часть сознания, не доступная его непросветленному разуму, постепенно в нем угасает.

Никому не будет отказано в воскресении, но было бы что воскрешать.

Угасание уводит хрупкую сущность эго на границу темной зоны небытия, где происходит сокрытие знания и рассеяние воли, перед полетом сквозь тьму к новым вспышкам сознания.

Но я еще здесь, и по ночам, когда все и вся спит, иногда открываю глаза, и мир становится проницаемым зрению. Стены и потолок исчезают, и мне ведомо звездное небо и закон бытия светил. И где-то, может быть, рядом, а может быть, среди звезд Крот и Амвросий, и с ними иные сущности, способные мыслить, подобно игрокам, наказанным вечной игрою в кости, без конца переплетают цепочки генов, миллионы раз из миллионов кубиков пытаются сложить слово «бессмертие» и все роют и роют кощунственный свой тоннель в замысле Божьем, великом, непостижимом, а Господь это терпит. Неисповедимы пути Господни.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1

Преимущество послесловий к книгам, подобным этой, состоит в следующем: пишущему не требуется предполагать, что книга, о которой он пишет, уже прочитана читателем. Вместо предположения он (я) может исходить из очевидного факта: если уж читатель купил детектив, то не для того, чтобы поставить на полку, а если взял почитать, то действительно прочтет.

Вообще, многие утверждения, кажущиеся на первый взгляд тривиальными, далеко не бесспорны. Например: «Книги нужны человеку для того, чтобы читать». Будь это действительно так, библиотеки опустели бы на три четверти (включая, разумеется, и домашние библиотеки) и набор стимулов к писательству существенно изменился бы. На самом деле есть книга, предназначенные для листания, для разового заглядывания, для того, чтобы считаться существующими, сигнализировать о существовании автора. Есть книга, которые мы ставим на полку в надежде (довольно смутной) когда нибудь их открыть. Наш взгляд, скользящий по корешкам, любовно задерживается на этих мудрых книгах, вселяя приятное чувство, будто мы тоже (хотя бы отчасти) умны содержащимся в них умом. Ради такого чувства в принципе стоит приобретать книгу (разве не купили бы мы, например, излучатель благополучия по сходной цене) — тем более что всякая надежда, даже самая смутная, может в один прекрасный день стать реальностью… Одним словом, множество разных причин поддерживают своды галактики Гутенберга. Если даже предположить, что книги вообще вдруг перестанут читать, то книгоиздание все же не прекратится (хотя, конечно, резко уменьшится), если только сохранятся «остальные причины», гарантирующие существование книги.

Детектив принадлежит к тем немногим жанрам, у которых нет других причин для существования, кроме непосредственного читательского интереса. По отношению к таким книгам, как «Возмущение праха» Наля Подольского, едва ли кому в голову придет желание «иметь книгу уже прочитанной» (что вполне естественно для ученых трудов, стоящих на полке) — скорее, наоборот, откладывая прочитанный текст, испытываешь жалость, что повествование окончено. А это верный признак владения жанровым каноном, если угодно — мастерством. Одновременно это показатель сработавшей формулы успеха, ибо правильно выстроенная цепочка событий воздействует на душу читателя вполне объективно, примерно как пароль: если ты его знаешь, пропустят дальше, а если не знаешь — стой, дожидайся (например, на полке), пока с тобой разберутся.

Конечно, писателю прежде всего хочется сказать свое слово, так сказать утвердить свой «пароль» (parole), ради этого писатель готов на любые жертвы, кроме, пожалуй, одной — соблюдения законов жанра (особенно если речь идет о русском писателе). За редкими исключениями специфика русской литературы всегда состояла в том, чтобы решить сразу сверхзадачу, уклоняясь, по возможности, от решения задачи, т. е. от выстраивания продуманного сюжета, от прописывания «длинных коридоров», из которых читателю не вырваться, пока он не дойдет до конца или по крайней мере до развилки.

Предельная автороцентричность русской литературы пережила даже эпоху социальных катаклизмов, а высочайшее самомнение писателя сохранилось и среди всеобщего социального унижения, — может быть, впрочем, потому и сохранилось, как реакция на житейскую униженность… Во всяком случае, если с «насыщенностью письма», изощренностью описаний и толщиной метафорического слоя дело обстояло (и обстоит) неплохо, то мастерство рассказчика встречалось куда реже: в XX столетии можно вспомнить разве что Бабеля. А уж искусство сплетения интриги, то, что англичане называют «suspense», т. е. буквально «подвешенность», экстатическая жажда немедленного продолжения, — вот это всегда было в крайнем дефиците. Здесь в современной русской литературе некий жанровый провал — просто нечего сопоставить с причудливыми детективами ван Гулика, с триллерами Томаса Клэнси, Даниэля Пеннака, да и вообще серьезных профессионалов, умеющих организовать структуру приключения как ловушку для читателя, можно пересчитать по пальцам.

Наль Подольский — один из них. Его книга содержит в себе все то, на что вправе рассчитывать читатель остросюжетного романа, — должное количество загадок, сюжетное напряжение, нарастающее от завязки до кульминации, непринужденно оркестрованные диалоги и, наконец, тайну. Задача выполнена, несущая конструкция построена — а уж на ней можно размещать и Сверхзадачу. Умеющий испечь пирог может выбирать начинку для пирога, у него теперь есть очень важный дополнительный шанс — полная и скорейшая передача своих собственных размышлений. В конструкцию, готовую для мгновенного усвоения, как бы впрыскивается инъекция, некое содержимое внутреннего аналитического круговорота, и читатель никуда не денется, проглотит за милую душу.

В большинстве случаев «полезные добавки» бывают достаточно тривиальны: чаще всего это разного рода политические сведения, финансовая информация, данные об огнестрельном оружии, а то и просто кулинарные предпочтения автора. Есть и более экзотические варианты, например, прочитав Дика Френсиса, мы получаем полное представление о закулисной жизни ипподрома. В сущности, в упаковку триллера можно всунуть и элементы технологии сталелитейного производства — лишь бы добавка была дозированной и не разъедала структуру несущей конструкции, вдоль которой продвигается читатель, подгоняемый жаждой развязки и промежуточными микростимулами, встроенными в текст.

2

Роман Наля Подольского снабжен весьма необычной «полезной добавкой» — идеями из русской философии. Конкретно речь идет о Николае Федорове, об одном из наиболее самобытных русских мыслителей, попытавшемся сформулировать и внятно выразить глубинный экзистенциальный заказ, т. е. фундаментальное чаяние человечества — волю к бессмертию. Новаторство Федорова состоит в бесстрашном выговаривании «абсолютного содержания» желания и воли, что далеко не так просто, как кажется. Какая-то странная робость не позволяет человеку довести до сведения других и до своего собственного сведения то, что ему больше всего нужно, то, что превышает любое отдельное и временное содержание воли. Человеку всегда сопутствует страх перед высказыванием заветной мысли, что уж говорить о заветной мысли человечества. И вот Николай Федоров высказывает ее, безоглядно и безоговорочно, — эту предельную мысль, всеобщее содержание надежды: избавить от смерти всех живущих и возвратить жизнь всем умершим, восстановить дух во всей полноте без слияния в неразличимость, с сохранением каждой личностной монады. Такова краткая формула Сверхнадежды, и, прежде чем принимать во внимание ее осуществимость, нужно посмотреть: ничего ли не упущено? Уяснить предел собственных чаяний, выговорив все до конца, — это значит быть мужественным и ответственным, вступить в духовное совершеннолетие, ведь пребывание во младенчестве рано или поздно заканчивается и для человека, и для человечества.

Философы призывали всматриваться в себя и изобретали технику такого всматривания — умное созерцание, трансцендентальную редукцию, психоанализ и т. д. Удалось в итоге разглядеть многое, порой даже самое микроскопическое, например края наиболее темных, шевелящихся вожделений. Что ж, и в этом надо отдавать отчет. Один за другим распознаются и классифицируются уходящие вниз горизонты — тем более удивительно столь явное пренебрежение рефлексии к горизонтам, уходящим вверх. Мышление проявляет настойчивость в исследовании непозволимого и непонятное смущение при рассмотрении неисполнимого. Оригинальность Николая Федорова проявилась в технике исследования «верхних горизонтов желания», в умении назвать своими именами вершины сокровенного, которые точно так же утаиваются от самоотчета, как и глубины подсознательного.

В этом смысле русский философ есть анти-Фрейд, дающий свой анализ «психе» (души), а именно анализ страха перед неосуществимостью. Лейтмотив философии Федорова — борьба с минимализмом желания и воли, с малодушной программой частичного спасения. Философ констатирует преобладание разрушительного, смертоносного начала, а главное — необъяснимое смирение разума с неизбежностью смерти. Всякий односторонний аскетизм, объективно ускоряющий смерть (и прежде всего «аскетизм» позитивистской науки), основан на некоем ложном расчете, или, если угодно, на летальной мифологии, которая состоит в следующем: раз уж нельзя спасти самое дорогое, полноту телесной воплощенности — о чем безжалостно свидетельствует опыт смертности и смерти, — то нужно спасать то, что поддается спасению, пожертвовав балластом «слишком человеческого». Отобрав из бесконечного разнообразия духовно-чувственной вселенной несколько скудных определенностей (вроде бестелесной и «успокоенной» духовной составляющей, которая никому не интересна, даже самой живой душе), программа частичного спасения перераспределяет в их пользу все ресурсы воли и интеллекта. Скрытым девизом всех минималистских программ можно считать принцип — «если нельзя достичь желаемого, следует научиться желать достижимого»…

И надо сказать, что этот малодушный принцип капитуляции перед смертоносным началом природы внедрен настолько успешно, что считается даже образцом предусмотрительности. Но разве предусмотрителен тот, кто смог истребить в себе желания прежде, чем время истощило их? Он просто заранее сдался, добровольно уступил разрушительному ходу времени, и наступающая смерть застает его уже «чуть тепленьким». Смертоносная работа проделана в основном самостоятельно, при минимальном участии Могильщика, и пресловутой старухе с косой остается лишь высокомерно изречь: «Пора». Так гестаповцы заставляли людей перед расстрелом рыть себе могилы — это, конечно, свидетельствует о предусмотрительности, но не тех, кто копает, а тех, кто заставляет копать. Проект Общего Дела (как называл свое учение Федоров) в данном случае гласит: никакая часть смертоносной работы не должна проделываться добровольно и заранее. Совершеннолетний разум говорит перед лицом смерти: я отказываюсь быть самому себе могильщиком — тебе надо, ты и умерщвляй, а я буду цепляться за каждую духовно-чувственную крупицу, еще оставшуюся мне, буду цепляться изо всех сил истощать смертоносное.

Эсхатологический реализм Общего Дела исходит из того, что содержание Сверхнадежды не должно приноситься в жертву «принципу реальности»; напротив, всякая техника, в том числе и психотехника, должна, по требованию Воли-к-Бессмертию, выходить на смотр своих возможностей и отчитываться, как исполняется Сверхзадача Воскрешения. При этом непригодность наличной техники просто констатируется как непригодность, без какого-либо пересмотра окончательной воли.

Большая или меньшая иллюзорность — это всего лишь мнение сегодняшней технократии о содержании идеала, мнение, которое воля к Воскрешению может лишь принять к сведению, тем более что представление о возможном и невозможном еще вчера было иным и оно вновь изменится завтра. Мало ли что покажется сегодня фантастичным или иллюзорным — все равно в состоянии совершеннолетия «неосуществимый проект» и «нежеланный проект» суть принципиально разные вещи. Когда хитрый разум провозглашает, что недоступный виноград зелен, он обманывает только самого себя; Проект Общего Дела считается принятым, если объявлено состояние вечной мобилизации сущностных сил во имя Сверхнадежды, при том, что никакое поражение, тактическое отступление или частный успех (именно этот, самый опасный, случай и рассматривается в романе Подольского) не заставят понизить планку чаяния, не заслонят проективную точку моей абсолютной воли к Бессмертию, к возвращению молодости, полноты чувственности, к оживлению во плоти отцов, матерей и друзей.

3

Таков стержень Общего Дела, сформулированный и продуманный Николаем Федоровым. Отправляясь от основного тезиса, философ приводит ряд обоснований, а также следствий, вытекающих из принятой посылки. В итоге вырисовывается стройное здание целостного учения, проект становится планом.

Священные тексты, в первую очередь Ветхий и Новый Заветы, трактуются как памятка, своего рода присяга, принятая «до востребования», до появления реальных средств, пригодных для реализации заповедованного. «Суть в том, — пишет Николай Федоров, — чтобы перевести завет из символической только формы в действительную». И символическая форма выполняет функцию непрерывного напоминания: понимание умерших есть именно напоминание о необходимости вернуть им жизнь. Причитания, похоронные обряды, все ритуализованные способы выражения горя интерпретируются Федоровым как бессильные заклинания; этим магическим и символическим формам совершеннолетнее человечество должно противопоставить действительный труд воскрешения. Объем этого труда так велик, что в нем каждому найдется место. Пока физики и биологи будут искать способы противоборства со смертоносным началом в природе, все сыны человеческие, «прекратив рознь», займутся «собиранием праха» — уходом за кладбищами, созданием музеев, где будут храниться и накапливаться драгоценные реликвии, крупицы памяти об умерших отцах… Следует прекратить «стенания о невозвратности» и заняться делом, Общим Делом, воистину достойным своего имени.

Учение Федорова монолитно — он не останавливается перед тем, чтобы договорить до конца то, что, по его мнению, вытекает из принципа Сверхнадежды. Один из важнейших философских тезисов Николая Федорова гласит: «Призвание человека состоит в том, чтобы заменить даровое на трудовое». Мир, доставшийся нам как дар, следует переподчинить и сделать человеческим произведением, согласованным с разумом в своих основах. Для этого, по мнению философа, необходимо приостановить рождение и перебросить всю энергию (включая и ту, которую Фрейд называл либидо) на дело воскрешения. Взаимное вожделение женщины и мужчины и страх перед мертвецом следует как бы поменять местами. И когда Федоров в качестве самого проникновенного образца народной поэзии приводит строчку причета:

…Ты раскройся, доска гробовая,

Выйди, выйди, матушка, из гроба, —

у читателя поневоле возникает чувство, знакомое по фильмам ужасов, граница между предельно желанным и чудовищным исчезает. Атмосфера тихого, вкрадчивого ужаса, воссоздаваемая в романе Наля Подольского, соответствует фоновому ощущению от текста самого Николая Федорова.

Но допустим, что побочные ассоциации с «Франкенштейном» и «Восставшими из ада» не имеют отношения к сути дела — к сути Общего Дела. Они не должны препятствовать труду воскрешения, героическому противостоянию смерти по всему фронту. Никакое многообразие ликов смерти — ни старение с его неминуемостью, ни тление и разложение — не отвратит поборников Общего Дела от реализации самой грандиозной утопии в истории человечества. Но остается еще один вопрос — вопрос о неизбежной превратности благих намерений при попытке осуществления. И здесь книга Подольского выглядит серьезным предупреждением, если угодно — продуманным контраргументом. Представим себе, что Общему Делу удалось добиться первых успехов — частичного омоложения путем «рекомбинации», или «считывания гипнограмм», как об этом говорится в романе. Несомненно, что первые успехи появятся еще до «устранения розни и достижения всеобщего братского состояния», т. е. именно в том мире, в котором мы живем. И поскольку мир человеческий устроен так, что в нем не существует блага, которого нельзя было бы использовать во зло, результаты появления бессмертия в товарной форме могут оказаться воистину чудовищными. Подольский, пожалуй, избирает еще самый щадящий вариант — и тем не менее жутковатый сценарий развития событий вырисовывается со всей очевидностью, ибо ясно, что право на «выборочное бессмертие» оказывается таким фактором неравенства, перед которым бледнеют все имущественные и сословные различия. В данном случае речь может идти уже не о разделении на классы, а о появлении пропасти, которая разделяет, скажем, людей и вампиров. Прогрессирующее усугубление «небратского состояния» станет самым заметным следствием возможных «первых успехов».

Далее. Если стремление «подольше задержаться среди живых» является фактом внутреннего опыта (хотя и не всеобщим), а желание вернуть жизнь ушедшим соответствует самым глубинным чаяниям, то со «встречным желанием» дело обстоит сложнее. Захочет ли вернуться обратно тот, кто уже пересек линию, разделяющую живых и мертвых? Обратится ли оживленный мертвец со словами благодарности к оживившим его? «Внутренний опыт», на который можно было бы сослаться, здесь полностью отсутствует. Остается надеяться только на метафизическую интуицию, и она, как мне кажется, в данном случае автора не подводит. Одна из самых эффектных сцен — разговор с покойником, оживленным ненадолго по приказу секретной службы:

«— Вы меня узнаете?

Опять долгая пауза.

— Узнаю твою сущность. Она омерзительна.

Я понял, почему голос производит жутковатое впечатление: он состоял в основном из свистящих и тонко гудящих звуков. Если можно было бы заставить говорить осенний ветер, получилось бы что-то похожее.

— Когда вы добросовестно ответите на наши вопросы, — продолжал невозмутимо полковник, — мы можем, по вашему желанию, либо восстановить вас как живого человека, либо отпустить вас».

Вопрос был чисто риторическим, но тем не менее ответ мы получили тотчас от самого покойника:

«— Лжешь. От меня уже идет вонь. Отпусти меня поскорее.

— Почему вы спешите? Вы чувствуете себя неуютно?

— Невыносимо. Отпусти меня как можно скорее.

— Это нужно заработать.

— Спрашивай. Чего тебе надо?»

И далее воскрешенный свидетель, который, быть может, ради сохранения жизни ни в чем не признался бы, теперь рассказывает все — ради возврата к уже свершившейся смерти. И дело здесь, пожалуй не сводится к «несовершенной методике» Щепинского. Та же метафизическая интуиция подсказывает, что первый же из отцов, воскрешенный «по всем правилам» Общего Дела, обращаясь к обступившим его спасителям, ко всему замершему у телеэкранов миру, сказал бы:

— Отпустите меня…

Приближение к смертному рубежу, как к этой, так и с той стороны, должно сопровождаться по меньшей мере равной степенью ужаса. Все, что мы знаем из народных поверий о «беспокойниках» (если воспользоваться замечательным термином Д. Хармса), никак не свидетельствует об их, мягко говоря, «удовлетворенности своим состоянием».

Это звено одно из самых уязвимых в проекте Общего Дела. Тело, уже покинутое духом, более непригодно для одухотворения, а анимация трупа есть скорее повышение статуса смерти, чем победа над ней.

Человек, проживший жизнь, прежде всего прожил свое тело, и если мы вправе говорить об «усталости металла», то уж тем более можно говорить об «усталости органической субстанции» — и это при том, что атомы в организме непрерывно обновляются, постоянными остаются лишь «места их крепления». Отсюда, кстати, видно, насколько бессмысленным занятием является собирание праха, сохранение органического, а тем более физического вещества, использованного жизнью. Благодаря непрерывному метаболизму в самом широком смысле, практически любой атом окружающего мира входил хоть однажды в состав человеческого тела. Пожалуй, впервые эта мысль пришла в голову Омару Хайяму и поразила его до глубины души:

Посмотрите на мастера глиняных дел:

Месит глину прилежно, умен и умел.

Приглядитесь внимательней: мастер безумен —

Это вовсе не глина, а месиво тел…

В этом смысле «прах покойников» и в самом деле примешан во все вещи, которыми мы пользуемся. Отсюда же видно, однако, что консолидация памяти об ушедших предполагает совсем иные единицы хранения — не «останки», не «генные копии» и; даже не «гипнограммы». На сегодняшний день самыми надежными свидетельствами, хранящимися в коллективной памяти, являются тексты, и посмертное инобытие автора в тексте (а стало быть, и среди адресатов, получивших текст) есть единственное подобие бессмертия — достаточно смутное, конечно, но все остальные просто химеры. Вспоминается подходящая история из мудрой китайской книга «Тай-Лю-цзин». Ученики под руководством наставника Лю изучали «Дао-дэ-цзин», великое творение Лао-цзы. Один из них сокрушенно заметил:

— Как жаль, что до нас не дошло портрета этого мудрого человека.

— Как? — удивился Лю. — Да ты ведь держишь в руках подлинный портрет Лао-цзы. Если тебя интересуют мелкие подробности, то могу добавить, что у Лао-цзы было две руки, две ноги и всего одна голова…

Как это ни покажется странным, но слова поминовения, произносимые друзьями и близкими за столом, гораздо ближе к делу действительного воскрешения, чем опыты мумифицирования или реанимации трупов. Ибо грядущее воскрешение возможно лишь в инотелесности, при условии синтеза тела. А поскольку эта задача уже встает на повестку дня, вновь пробуждается интерес к учению Николая Федорова. Но, как мог заметить внимательный читатель, роман-предупреждение Наля Подольского пригодится и в этом случае.

Александр Секацкий

Content

Наль Подольский
ВОЗМУЩЕНИЕ ПРАХА

1. ДОКТОР

2. КРОКОДИЛ

3. ПРОКОПИЙ

4. ДОКТОР

5. КРОКОДИЛ

6. ПРОКОПИЙ

7. ДОКТОР

8. КРОКОДИЛ

9. ПРОКОПИЙ

10. ДОКТОР

11. ПРОКОПИЙ

12. ДОКТОР

13. КРОКОДИЛ

14. ПРОКОПИЙ

15. ДОКТОР

16. КРОКОДИЛ

17. ПРОКОПИЙ

18. ДОКТОР

19. КРОКОДИЛ

20. ПРОКОПИЙ

21. ДОКТОР

22. КРОКОДИЛ

23. ПРОКОПИЙ

24. КРОКОДИЛ

25. ПРОКОПИЙ

26. ДОКТОР

27. КРОКОДИЛ

28. ПРОКОПИЙ

29. ДОКТОР

30. КРОКОДИЛ

31. ДОКТОР

32. ПРОКОПИЙ

33. ДОКТОР

34. КРОКОДИЛ

35. ДОКТОР

36. ПРОКОПИЙ

37. ДОКТОР

38. КРОКОДИЛ

39. ПРОКОПИЙ

40. ДОКТОР

41. КРОКОДИЛ

42. ПРОКОПИЙ

43. ДОКТОР

44. КРОКОДИЛ

45. ПРОКОПИЙ

46. ДОКТОР

47. КРОКОДИЛ

48. ПРОКОПИЙ

49. ДОКТОР

50. КРОКОДИЛ

51. ПРОКОПИЙ

52. ДОКТОР

53. КРОКОДИЛ

54. ПРОКОПИЙ

55. ДОКТОР

56. КРОКОДИЛ

57. КРОКОДИЛ

58. КРОКОДИЛ

59. ПРОКОПИЙ

ПОСЛЕСЛОВИЕ