Антон Пыхачев

Большая культура

Всякое прибытие транспортника с Земли сопровождается суетой и неразберихой. Роботы грузчики едва не сходят с искусственного ума, пытаясь выполнять противоречивые команды персонала станции, пассажиров и офицеров таможни. На сей раз, общий тон разгрузке задавал полный джентльмен, громогласный бас которого разносился в шлюзовом доке, словно набат:

— Реквизит! Черти неуклюжие! В этих коробках платья, куда вы их… Положи! Положи обратно! Нет, не ты, а ты! Ты неси вон туда! Да не ту, а другую, бестолочь! Не ты, а он!

— Станислав Станиславович, вам нельзя так волноваться, — гундосил юркий киборг, ни на шаг не отстающий от толстяка.

— Мне нужно волноваться! — гордо парировал тот. — Я актер! Когда ты это усвоишь, Александр…

— Я сейчас в паричке… — киборг укоризненно показал на свою голову.

— Извини, Александра, — согласился Станислав Станиславович, — Мне нравится волноваться, я должен волноваться, я попросту обязан волноваться!

Киборг мученически закатила глаза:

— Это прекрасно, маэстро. Смею напомнить, что вас ждет атташе по культуре.

— Но как же разгрузка!?

— Я обо всем позабочусь.

— Уверена?

— Вполне. Я всегда легко находила общий язык с роботами.

— Хо-хо-хо! — отозвался толстяк. — И позаботься о труппе. Актеры, они же словно дети малые…

— Я все проконтролирую лично, — улыбнулась Александра, — И присоединюсь к вам, как только смогу.

* * *

Желтенькая таблетка, две голубеньких и половинка белой. Стаканчик воды. Хоп! Проглотил.

Должность атташе по этой проклятой культуре отнимает нервов больше, чем капитальный ремонт.

Некогда видный специалист по межрасовым отношениям Дмитрий Вязов считался первым красавцем, завидным женихом и вообще отличным парнем. В кого он превратился за минувшие три года! Бледная тень, настороженно вздрагивающая от малейшего непривычного шороха. Виски седые. К зеркалу страшно подходить, бриться приходится на ощупь. Культура, мать её!

— Хо-хо-хо! — в кабинет ворвался жизнерадостный, пышущий здоровьем и самодовольством толстяк.

— О! — отозвался Вязов, профессионально подстраиваясь под настроение посетителя. — Давно ждем. Чаю изволите?

— Несомненно, голубчик. Премного буду благодарен! Чаю хочется нечеловечески! — посетитель с поистине носорожьей грацией умостился в кресло и добродушно загудел: — Мы так долго до вас добирались! Эта проклятая невесомость! Все мои актеры, мои гениальные чада! Они так измучились. Прима! Сама Амалия Кротова! Блевала! Извините, молодой человек. Блевала всю дорогу! И все ради того, чтобы украсить своим искусством этот замечательный, да что там «замечательный», грандиозный! Грандиозный фестиваль!

— Надеюсь, теперь с ней все в порядке, — посочувствовал Дмитрий и добавил: — Моя фамилия Вязов, я введу вас в курс дела.

— Прекрасно, прекрасно! Я главный режиссер театра «Русское ретро»… — толстяк хитро прищурился и откинулся в кресле, ожидая бурной реакции. Отсутствие таковой смутило режиссера, и он несколько разочарованно подкрутил несуществующие усы. — Я Станислав Роков.

— Очень приятно, — сухо отозвался Вязов. — Кажется, я даже видел один ваш спектакль. В записи. Вы прибыли на фестиваль «Ста миров», чтобы представлять культурное наследие человечества. Сочувствую.

— Сочувствие? — изумился Станислав Станиславович, — Отчего вдруг? Неужели, голубчик, вы полагаете, что мы не сдюжим? Напрасно, молодой человек, весьма напрасно. Я поставил свой первый спектакль еще в те времена, когда…

— Охотно верю, — коротко улыбнулся Вязов, но режиссеру не требовалось одобрения, он уже начал вещать о высоком и собирался придаваться этому упоительному занятию еще долго.

Атташе умел слушать. Вернее, он умел делать вид, что слушает. Время от времени Вязов даже кивал и улыбался, соответственно моменту, однако мысли его были далеко. Привычка, выработанная годами общения с представителями неземных сложных и противоречивых культур. Должно сначала выслушать посла, не проявляя эмоций. Взять паузу. Затем уже, выбросив из витиеватой официальной речи мусор традиционного этикета, постичь суть, хорошенько все обдумать, проконсультироваться, и выработать позицию Земли. Потом составить ответ и изложить его, сопроводив нужным эмоциональным фоном.

Лишь спустя десять минут Вязов вспомнил, что слушает представителя своей расы. И ужаснулся. Он совершенно забыл, как следует общаться с сородичами.

Маститый режиссер разливался соловьем, описывая трудности и героические достижения актерского сообщества в освоении «галактических» просторов, и не думал останавливаться. В дверь старомодно постучали, и вошел театральный робот с подносом, на котором стоял пузатый фарфоровый чайник в обрамлении аппетитных сопутствующих чаепитию компонентов. Станислав Станиславович едва не прослезился от предвкушения:

— Александра! Чай! Как ты…

— Не беспокойтесь, — заметил киборг, расставляя чашки. — Разгрузка реквизита и декораций идет своим порядком. Актеры расселены и отдыхают. Я позволил себе вольность и тактично вмешался в ход переговоров, забрав поднос у секретаря. Добрый день, я Александр. Когда я без парика, я Александр, но лучше называйте меня Саша — не ошибетесь.

— Добрый день! — Вязов живо поднялся и потряс протянутую руку киборга.

Атташе обожал киборгов. Эти наделенные самосознанием и интеллектом механические существа с кусочком живой плоти в электронных мозгах никогда не являлись источником неприятностей. Напротив! Именно с ними Вязов чувствовал себя человеком, не следил за интонацией, не играл, не притворялся и не сдерживался.

— Отличный чай! — громогласно похвалил Станислав Станиславович.

— Так чем вы намерены угостить публику? — спросил Вязов.

Великий режиссер сладко улыбнулся:

— Побалуем, побалуем. Какая ответственность! А? Какой шаг! Полагал начать с Чеховского гения. А?

Вязов скептически покривился.

— Правы! Правы… — согласился режиссер. — Нет, нет, нет… Для постижения глубины Чехова рановато. Скорее начнем с классики. Шекспир! С «Гамлета», начать не полагаю, но легкий, вариантик «Короля лира», или еще более наивный «Сон в летнюю ночь». Нет, нет! Конечно! Начнем с главного! «Ромео и Джульетта»! Да! Это жизнь, это люди, это кризис и конфликт…

— Ни в коем случае, — поспешно отозвался Вязов. — Вы хотите представит землян мировому сообществу именно в таком неприглядном виде? Они решат, что на основе внутренних противоречий, мы неспособны к анализу и адекватным решениям. Суицид? Нет, нет! Никакого Ромео. У карбункелонцев случится массовая истерика, они очень чувствительны и считают самоубийство высшим проявлением греха. Хотя, при этом они каннибалы.

Режиссер погрузился в чай и некоторое время задумчиво прихлебывал. Затем просветлел:

— Фигаро! Фигаро тут, Фигаро там! Эх! Это же какое сплетение образов, буквально детектив, комедия положения, напряжение. Изящно, изящно, в конце концов!

— У-у-у! — отозвался атташе по культуре. — Не дай вам Бог!

— Но отчего! — выкрикнул Станислав Станиславович.

— Насколько я помню, там по ходу действа идут судебные дрязги, непрерывный обман, заговор, интриги и лукавство. Ни в коем случае. На спектакле будут представители сармитов, а они, к сожалению, обладают весьма специфическим чувством юмора и могут неправильно понять. А у нас, извините, восемьдесят процентов экспорта древесины уходит к сармитам, и не хотелось бы, чтобы они усомнились в нашей чистоплотности ведения дел.

Режиссер нахмурился и даже отложил надкусанную овсяную печенюшку. Киборг Саша пожал плечами и некстати спросил:

— А зачем сармитам древесина?

— Деликатес, — Ответил Вязов. — Ну? Так в вашем репертуаре найдется что-нибудь попроще?

— Найдется, найдется! — живо отозвался Саша, заметив, что его театральный шеф начинает щурить глаза и румяниться, что, как правило, предшествовало вспышке режиссерского гнева. — Мы можем дать «Три товарища»…

— Слишком депрессивно, — быстро ответил Вязов. — К тому же неумеренное потребление персонажами алкоголя арксилоны могут расценить, как общечеловеческую слабость и, чего доброго, задумаются о возобновлении пиратских рейдов в нашу солнечную систему.

— «Ревизор»… — предложил Саша.

— Коррупция, взяточничество, притворство, цинизм, — спокойно перечислил Вязов: — А сейчас идут такие сложные переговоры с мерьенским торговым альянсом по введению общей валюты. Ну, как можно?

— Шварц! Конечно! «Обыкновенное чудо» или даже «Дракон».

— Мистика, предательство, жестокость по отношению к животным.

— «Горе от ума»! — не унимался киборг.

— Нет! — Вязов покрылся испариной, — Стихотворный слог. «А судьи кто? И в воздух чепчики бросали»… К сожалению, в рифмованной форме у обсидианцев принято выражать объявления вызова. В том числе начала военных конфликтов. Старая традиция, восходящая к истокам… Не важно. Важно, что обсидианцы наши самые верные стратегические союзники. И у них самые быстрые крейсера. И очень большие плазменные пушки. Вот это важно. Да.

— Большие пушки?

— Прямо таки огромные!

— Тогда, раз они так воинственны, поставим «Дни Турбиных»!

— Гражданская война, — оскалился Вязов. — Несомненно, лучшая демонстрация нашей сплоченности и военной мощи.

— Прекрасно!

— Это был сарказм, Саша.

— О. Вот как. Тогда мы можем дать «Женитьбу». Это вполне милая нейтральная история.

— Да-да. Нерешительность, подверженность стороннему влиянию, инертность, трусость.

— Я уже понял, — сник киборг. — Может быть, тогда покажем что-нибудь современное?

— Давайте сразу дадим Горького «На дне», чтоб не мучиться, — кисло улыбнулся Дмитрий, — Полагаю, после такой демонстрации духовного упадка, нас обстреляют даже без предупреждения. И мы не проснемся знаменитыми.

Некоторое время молча пили чай. Причем киборг Саша выглядел самым печальным. Наконец, Станислав Станиславович шумно высморкался в салфетку и поинтересовался:

— А почему, собственно, именно мы — люди — должны подстраиваться под вкусы этих… ну… представителей?

— Вы имеете в виду наших торговых партнеров и военных союзников? — холодно уточнил Вязов.

— Пусть так, — согласился мэтр. — Но ведь люди, если, конечно верить прессе, играют в галактике далеко не последнюю роль.

— У нас хорошая огневая мощь, — согласился атташе по культуре. — А также обширные запасы алюминия, сои и военного опыта. Кстати, именно поэтому ваши артисты будут выступать в штанах.

Великий режиссер подавился последним глотком чая и закашлялся. Киборг Саша принялся осторожно хлопать шефа по спине, одаривая Вязова максимально укоризненным взглядом, который только мог изобразить на своем жестком лице.

— Принеси мои желудочные, Сашенька, — пробасил Станислав Станиславович.

Робот мгновенно умчался.

— Скажите, — прервал неловкую паузу Вязов, — А ваш киборг Саша, он что, тоже актер?

Румяный режиссер хмыкнул в кулак и резко ожил:

— Наш Александр — уникум. Настоящая театральная косточка. Прекрасный администратор, гример, декоратор, костюмер. Конечно, когда иной раз актеришка приболеет, или запьет… — режиссер поймал удивленный взгляд Дмитрия и пустился в пояснения: — Без этого никак. Запивают, запивают, мои негодяи ненаглядные. Так вот, Сашенька всегда подменить готов, и манеру, и позу, и интонацию весьма замечательно копирует — из-за того и с полом своим не определился. Ох! Сколько он у меня спектаклей вытягивал. И думать не знаю, что бы я без него делал!

Вязов кивнул и подлил маэстро чаю:

— Повезло вам с ассистентом.

— Конечно! — вновь загудел толстяк, приятно порозовел и подтянул поближе к себе тарелочку с зефиром в шоколаде. — И что вы там говорили насчет штанов?

— Штанов?

— Вы изволили намекнуть, голубчик, будто лишь наша огневая мощь сохранила моим актерам брюки?

— Ах, да! — Дмитрий недобро усмехнулся. — На самом деле, проблема заключается в хгъйорнах. Они держат под контролем более семидесяти пяти процентов запаса кислорода и воды в галактике, поэтому их культурные традиции имеют большое влияние.

— И какое отношение это имеет к штанам?

— Непосредственное. В обычаях хгъйорнов демонстрировать свои половые органы и развитые молочные железы, украшая их всевозможной бижутерией. Это, кстати, довольно распространенная и естественная традиция среди носителей разума. Сокрытие же таковых органов считается признанием ущербности или болезни. Полагаю, теперь вы понимаете, на какие жертвы мы пошли, чтобы привить нашим компаньонам привычку к нижнему белью, вместо того, чтобы самим избавляться от трусов.

Режиссер не ответил и лишь сильнее увлекся зефиром. Вбежавший немедленно за этим театральный киборг немедленно отобрал у шефа сладости и принялся пичкать его пилюлями. Режиссер шумно капризничал, но глотал.

— И что? — спросил он, закончив с таблетками и вернувшись к шоколаду.

— Мы пошли на уступки. Хгъйорны пошли на уступки. Даже Обсидианцы пошли на уступки. Всего несколько лет переговоров и хартия «Ста миров» пришла к некоторому компромиссу. По крайней мере, вооруженных столкновений по недоразумению — пока удается избегать. Однако, если вам вдруг вздумается показать «Макбета», прольется кровь и другие сходные по составу жидкости. Причем далеко не на сцене.

— Символично, — заметил режиссер. — Красивая постановка вырисовывается. Я оценил.

— Рад, что вы поняли.

— А на какие уступки пошли именно мы? Ну, там, скакать на одной ноге во время торжественных приемов, или ходить на голове?

— О! Хорошо, что напомнили! — Дмитрий угостил режиссера легкой улыбкой: — В основном очки. Большинство культур, с которыми мы вынуждены иметь дело, полагают неприличным открытый взгляд, как проявление крайнего бесстыдства, или опять же вызов. Вот, я приготовил для вас.

На поднос рядом с чайником Дмитрий положил пару огромных темных очков. Станислав Станиславович оглядел подарок с глубочайшим презрением. Киборг Саша напротив, понимающе закивал головой:

— Разумеется, маэстро! — защебетал он. — Это можно понять. Еще древние говорили, будто глаза — суть зеркала души. Логично предположить, что существа, культурное развитие которых шло по…

— Я понял, Саша! — рявкнул режиссер, и киборг сделал вид, что смутился. — Так что же? Моим актерам придется играть в этих жутких очках? В этих консервных банках!?

— Зато в штанах… — заметил Вязов, и добавил: — А также без вуалей, с возможностью не носить перчатки, не быть кастрированы, в одежде любых цветов, кроме фиолетового и василькового, не босиком, не будучи бритыми наголо, не будучи лишенными век, и… — пресс-атташе выдохнул: — с пятью пальцами на руках. И это лишь малый печень, скажем так, легко наблюдаемых уступок и корректировок который был выработан. Нам просто чертовски повезло, Станислав Станиславович.

— В чем же? — спросил с набитым ртом режиссер.

— Пресса не врет. Мы, действительно, теперь весьма влиятельны в галактике, чему немало способствую наши в первую очередь военные достижения. К нашему мнению вынужденно прислушиваются, и именно наши традиции и культурные, — последнее слово Вязов произнес, словно выплюнул, и повторил: — культурные обычаи были навязаны большинству представителей хартии «ста миров». Что не отменяет моей обязанности учитывать на этом трижды проклятом фестивале! вкусы и обычаи множества весьма разных и чрезвычайно вздорных… Скажем так, временных союзников. А учитывая, что ничто столь не постоянно, чем временное, я стараюсь не давать даже повода возмутиться или «неправильно понять».

Станислав Станиславович погрузился в сложное состояние. С одной стороны он горячо переживал за грядущее представление, и всячески готов был костьми лечь за театральное дело, которому посвятил не только лучшие, но и прочие годы своей жизни. С другой стороны, его мозг обильно вырабатывал эндорфины, чему способствовало поглощение сладкой выпечки. Таким образом великий театральный гений балансировал теперь на грани душевного возмущения и безудержного счастья чревоугодия.

Находившийся тут же робот Саша, который обычно предотвращал неумеренное потребление вредной пищи своим шефом, в присутствии атташе лишь жалобно сверкал глазами.

— Так, что же нам делать?

— Ну, — Вязов медленно соединил пальцы перед собой, — Пожалуй, вам следует поставить пресное умеренно талантливое представление ни о чем.

Режиссер внезапно закипел:

— Умеренно талантливо! — загрохотал он. — На что это вы намекаете, голубчик? Запомните, молодой человек, Станислав Рогов не терпит умеренности! Если мои актеры не играют гениально, значит, они не играют вовсе!

— Да, я об этом думал, — сухо заметил Вязов. — Однако, дело заключается в том, что слишком талантливую игру актеров наши союзники могут счесть за способность к изощренному вранью. Многие из делегатов — менталы и эмпаты, то есть неплохо считывают настроения, текущие переживания и даже мысли. Не хотелось бы вводить их в заблуждение относительно нашей искренности.

— Вы издеваетесь?

— Нисколько.

— Вы требуете, чтобы мои гениальные актеры нарочно играли плохо? Да это же черт знает что! Прима! Моя прима! Сама Амалия Кротова… Блевала! Всю дорогу, чтобы усладить своим талантом…

— Я помню, — кивнул Вязов, — Но, полагаю, что вашим актерам хватит таланта, чтобы гениально сыграть актеров, которые во благо отечества играют плохо. Разве не так?

— Но!

— Попробуйте мармелад, — предложил Вязов, — Это вас успокоит.

Яростный рык режиссера постепенно сменился его аппетитным чавканьем.

Киборг Саша смотрел на Вязова с сочувствием. Тот, поймав взгляд робота, слегка пожал плечами и вопросительно поднял брови.

— Постановка ни о чем… — тихо повторил робот-Саша, — Возможно, нам стоит поставить детский спектакль? Утренник или легкую сказку.

Станислав Станиславович мученически закатил глаза.

— Легонькую… — добавил киборг.

Режиссер испустил тяжелый вздох.

— Примитивную. Про зайчиков. Попрыгайчиков. Я как нарочно упаковал с реквизитом несколько старых костюмов.

— Именно зайчиков? — дрогнувшим голосом уточнил Вязов. — Какое везение. Просто большая удача. Кажется, я уже упоминал сармитов — наших основных покупателей древесины… Обратите внимание на экран за моей спиной, сейчас выведу изображение их посла. Собственно, вот оно. Не поперхнитесь, господин режиссер.

— Ну, — после вдумчивого осмотра заключил робот-Саша: — Скорее, все-таки больше похоже на бобра.

— Зато уши! — воскликнул режиссер и решил уточнить: — И усы и нос! Скажите, Вязов, а их репродуктивная способность тоже…

— Да.

— Ого! Поразительно! Однако, — озадачился режиссер, — Я перестаю понимать, зачем мы вообще летели на этот ваш фестиваль. Ведь нам буквально нечего показать! Вы требуете постановку без конфликта, без страстей, без выявления пороков, без чувств, в конце концов! Да еще и в плохом исполнении. К чему вообще было заявлять театральное действо, если нам ничего нельзя?

— Ничего не попишешь, — развел руками Вязов. — От Земли на фестиваль в числе прочего заявлена театральная постановка. Менять заявку, значит потерять лицо. Отчего мои соображения по этому поводу не были учтены руководством — вопрос отдельный, и я подниму его в другое время и в ином месте. Не исключен саботаж. Хотя, полагаю, скорее причиной стала обычная высокомерная глупость и недалекость. Теперь же нам, а вернее вам, Станислав Станиславович, остается лишь выкручиваться.

— Ну, знаете! Это уже, голубчик, ни в какие…

— И я чрезвычайно рад! — перебил режиссера Вязов, — что именно Вы, и никто другой прибыли сюда для решения столь трудной задачи подобного международного масштаба. Не думаю, что на Земле найдется сейчас иной мастер, способный спасти положение.

Робот преданно с обожанием созерцал лысину шефа, уже понимая, что тот, падкий на лесть, согласен на любые авантюры. Обдумав слова Вязова, режиссер засиял удовольствием, самодовольно крякнул, отер лицо платком:

— Неужели все действительно так серьезно?

— Поверьте, от того, как наши многочисленные инопланетные коллеги воспримут постановку, возможно, будет зависеть весь тон наших дальнейших дипломатических отношений.

— Ну что ж, ну что ж, — глазки режиссера сладко затуманились. — Это ведь вызов? А? Настоящий вызов, черт побери! Покажем этим засранцам настоящую русскую театральную школу. В лучших традициях! Послушайте, голубчик, а передайте-ка мне список этих ваших «уступок», полистаю на досуге.

— Там тысяча триста девять основных пунктов, — помрачнел Вязов, — С поправками, исключениями, дополнениями и комментариями. Кроме того существует масса недокументированных прецедентов. Так что, лучше обращайтесь ко мне напрямую, быстрее будет.

— Голубчик, и все это вы помните? — обомлел мэтр.

— Работа такая. Приходится и помнить, и на практике ежедневно применять. Тут ведь, как на минном поле: любая грубая ошибка ведет к обидам и скандалам. Проклятый фестиваль! Ежедневно приходится растаскивать «представителей» по углам, только потому, что у одних принято носить в качестве украшения черепа поверженных врагов, а другие усматривают в демонстрации мертвой плоти неуважение к одному из их сорока своих богов, или не терпят избытка полиуретана в одежде. Не говоря уже о любителях метить территорию, которые на прошлой недели устроили марш протеста против роботов-уборщиков. Культура!

— Нервная должно быть работа, — посочувствовал робот Саша.

— Ничего, — улыбнулся Вязов, — Важно грамотно подобрать антидепрессанты. Ну так, что? Маэстро? Беретесь за дело.

— Разумеется! — самодовольно отозвался режиссер. — Есть у меня одна презабавная мыслишка.

* * *

Зал был полон. Станислав Станиславович сидел сбоку от сцены на балкончике, щурясь на софиты сквозь громадные темные очки. За обширной спиной режиссера бледный как тень маялся Вязов, нервничал и качался на каблуках. Наконец, подняли занавес.

На сцене ровной шеренгой стояли актеры «Русского ретро» в очках и костюмах разных эпох и стилей. Они гордо смотрели в зал, не произнося ни слова. И вдруг! Слаженно и четко, красиво и умело принялись кланяться публике так, словно только что отыграли премьеру самого восхитительного в мире спектакля. Их мысли были старательно чисты, а чувства открыты. Они кланялись заслуженно. За то, что летели миллионы километров в черную прорву космоса. За перенесенные тяготы. За готовность подарить миру своё искусство. За сотни сыгранных ранее спектаклей. За старую школу, за великих авторов, за весь накопленный потенциал культурного наследия старушки Земли, не нуждающийся в доказательствах.

Первыми зааплодировали телепаты, уловившие эту восхитительную гордую смесь чувств и эмоций. За ними прочие и прочие, пока весь зал не грохнул аплодисментами. Актеры кланялись. Зрители рукоплескали, возможно впервые в жизни, переняв этот обычай у людей. Даже прима, сама Амалия Кротова прослезилась и уже не вспоминала больше о неприятностях пережитого пути. Маленький театр тонул в овациях и сильных чувствах.

— Сила искусства, голубчик… — отчего-то грустно сказал Станислав Станиславович и запихнул в рот шоколадную конфету. — Великая сила.

Вязов на цыпочках вышел в холл и отправился в свой кабинет.

Там он последовательно принял одну желтую, две голубеньких и белую таблетку целиком. Запил водой и без сил свалился в кресло. Еще один бой выигран. Сегодня он молодец, а о завтрашнем дне лучше пока не думать. Завтра с Земли на фестиваль прибывает рок-группа.

Антон Пыхачев © 2009

Content

Антон Пыхачев
Большая культура