Ирина Измайлова

Всадники «Фортуны»

«Победить — значит не сдаться!»

Девиз, начертанный на мече рыцаря Тевтонского ордена

Часть I

Формула Паганини

Глава 1

«Полет валькирий»

Утро занималось великолепное. Ясное небо, только что растворившее в прохладной синеве последние звезды, все заметнее окуналось восточной стороной в розовую краску, постепенно впитывая ее и все выше окрашивая ею горизонт. Воздух был свеж, как растаявший в утреннем зареве горный хрусталь. И было тихо, так тихо, что журчание маленького фонтанчика у въезда на пустынную автостоянку да жужжание пчел над кустами шиповника слышались далеко.

Но вот тишину разорвал громовой рев. Он грянул из темного проема стеклобетонного здания, огражденного никелированными барьерами. От этого проема скользила широкая полоса темного асфальта, полукругом выходившая в бесконечную кривую трассы. Могучий рык мотора, казалось, разнесся над всем ее пространством, над пятью с лишним километрами ее петляющего бега, завершенного там же, где она брала начало.

В этот момент взошло солнце. И его первые лучи упали на сигарообразный корпус машины, в плавном пике вырвавшейся на трассу.

Машина была устрашающе прекрасна. Низкорасположенный длинный фюзеляж (сравнение с самолетом напрашивалось совершенно нечаянно и слишком очевидно!), стройный вытянутый нос, нацеленный разрезать упругий воздух, широко расставленные громадные и мощные колеса, несущие крепкое тело. Эти колеса были выше корпуса, сам же корпус отделяли от земли всего три дюйма — машина летела над асфальтом, словно ее поддерживала и влекла густая воздушная струя. У нее не было ни одной дверцы, не было никакой кабины: пилот сидел, вернее — полулежал в узком верхнем отверстии, куда было встроено его кресло. Спереди виднелись лишь руки в оранжевых, на вид неуклюжих перчатках, крепко сжавшие руль, и оранжевый круглый шлем.

Сама машина тоже была пламенно-рыжего цвета, и когда солнце коснулось ее, вся словно загорелась, с ревом начиная стремительный, грозный разбег.

И вдруг… Странная вспышка, грохот, оборвавший мощный шум мотора. Оранжевый болид будто подпрыгнул, из последних сил рванувшись вперед, и затем огненный ураган охватил его, опрокинул, метнул на один из бетонных барьеров, и по безупречному полотну трассы нелепо и страшно разлетелись пламенеющие обломки. Все четыре громадных колеса раскатились по сторонам. Одно из них горело…

* * *

Сперва он думал, что вокруг совершенно темно. Темнота была такой плотной, что давила не только на глаза. Она словно сдавливала виски, тяжкая и вязкая, как ночной кошмар.

Потом он понял, что его глаза закрыты. Но ведь и сквозь опущенные веки должен проникать свет. Однако света не было. Что это? Он ослеп?

Сознание съежилось от ужаса и пропало.

Когда оно вернулось, свет перед глазами появился. И, наверное, яркий — иначе его не могло быть так много при том, что веки все еще опущены. Надо их поднять. Поднять и увидеть… Что?

Ему стало страшно. Если то, что с ним произошло, — не жуткое сновидение, если это случилось на самом деле, тогда…

Тело не ощущалось. Словно его отрезали, оставив одну только голову. Но нет, попытавшись его почувствовать, он понял: откуда-то снизу, от ног и живота, вырастает и вливается в голову нестерпимая боль. Почему так больно?

Он открыл глаза. Над ним был высокий, идеально белый потолок. Край чистой занавески, колеблемой ветерком, мелькнул сбоку и пропал. И ни одного человеческого лица! Даже ничьих шагов не слышно. Он один. Почему? Может, он уже умер?! Вздор! Мертвым не бывает больно. Или бывает?..

Телефонная трель оборвала нежданный, никогда прежде не снившийся кошмар. За долгие годы он сумел забыть его. Вернее — заставить себя думать, будто забыл. Все что угодно можно вспоминать, но только не это возвращение из небытия! Не этот миг абсолютной власти страха и боли, вместе с ощущением горького, жестокого одиночества. Миг, когда сознание балансировало на грани отчаяния и проклятий.

Мобильник старательно выводил мелодию «Полета валькирий». Тьфу, как далеко лежит, поганец! Придется наполовину вылезти из постели, чтобы его взять! А что на экранчике? Ничего себе!

— Да, Эдуар! Что такое?

Ответ в маленькой трубке прозвучал не так, как обычно, — совсем не бодро и не по-деловому.

— Ты уже встал? Приезжай быстрее!

— Что? Почему это встал? Сейчас семь двадцать. Я в восемь встаю в дни заезда. Что такое, а?

— Ничего. Заезда, похоже, не будет.

— Ты с ума сошел?

Голос из трубки отозвался глубоким вздохом.

— Пока нет. Но к тому идет. Джанни за каким-то лешим выехал утром на трассу. На первом болиде. И болид взорвался.

— Господи! Джанни как?

— Как-как! В клочья! Сейчас здесь будет полиция. Приезжай, ради Бога! А я больше говорить не могу. Хотя… А, ладно!

Трубка умолкла.

«Раньше хотя бы отбой был. Пип, пип, пип! А тут — раз, и оборвалось! И гадай — связь прервалась, не дав договорить пару слов, или у звонившего этих слов просто не нашлось? Что за дурацкая мысль? При чем тут телефонные сигналы? Разве он на самом деле об этом сейчас думает? Почему Джанни так поступил? С какой стати? Что-то заподозрил? Но что именно? И, выходит, если б он не вывел машину на трассу, то она взорвалась бы четыре часа спустя. Но ведь такого не могло, не должно было произойти!

Он уже нажал кнопку, поднимая металлическую штору гаража, когда сунутый в карман куртки мобильник опять разразился вагнеровским «Полетом валькирий». Надо сменить мелодию — в такой вот ситуации она, пожалуй, действует на нервы!

— Да! Да, Грэм, я уже знаю — Эдуар мне позвонил. Еду. Прямо сейчас и еду. Ты как, можешь предположить, в чем причина?

— Не могу, — отрезал в трубке твердый голос. — Это что-то запредельное. По дороге постарайся подумать, что можно говорить полиции, а чего не стоит. Хорошо?

— А есть что-то, о чем лучше умолчать?

— Почем я знаю? Знаю только, что копы нам сейчас нужны, как терка пухлой заднице! Поэтому, когда будут допрашивать, думай над словами.

— Допрашивать? Меня? За что? И какая связь между задницей и теркой, а? Что ты мелешь ахинею?!

Трубка хмыкнула:

— Если бы твоя задница была не тощая и жилистая, а пухлая и мягкая, я бы тебе предложил пройтись по ней теркой и проверить связь. Это второе. А первое: «за что» не допрашивают, «за что» — арестовывают. А допрашивают для выяснения обстоятельств. Ты ведь понимаешь, КТО должен был взорваться в этом болиде?

— Да. Все, я уже в машине. Через пятнадцать минут буду.

* * *

Высокие мачты с разноцветными флагами остались позади, и машина с синей мигалкой плавно вкатила на просторную площадь. С правой стороны от нее белели аккуратные улочки Килбурна — провинциального городка, расположенного в девяноста двух милях [1] севернее Лондона и еще четверть века назад не знаменитого решительно ничем. В нем даже не сохранилось ни одного замка, ни хотя бы замшелой мельницы эпохи этак королевы Елизаветы. Он был бы, пожалуй, скучным, если б не обилие зелени да не живописный облик начинавшегося отсюда небольшого каменистого плато, которое здесь «отметилось» лишь пунктиром ребристых серо-коричневых скал, кое-где торчавших прямо меж светлых домиков, а местами вылезавших к обочине протянувшегося через городок шоссе. Сама же возвышенность вздымалась чуть дальше, и увенчавшие ее кудрявые кустарники нарядно смотрелись над вершинами пирамидальных тополей, стоявших на страже вокруг Килбурна.

По левую сторону от площади раскинулся совершенно иной город. Там полукругом высился причудливый комплекс зданий, так красиво и плавно переходивших одно в другое, что трудно было разобрать, где заканчиваются корпуса многочисленных технических служб и начинается нарядное, с волнообразной кровлей, здание гостиницы. К отелю примыкал шикарный стеклянный бар, а за баром, после обсаженной цветущими кустами служебной автостоянки и магазина сувениров, начинались трибуны. Они тянулись почти на полторы мили вдоль главного во всем комплексе сооружения — знаменитой гоночной трассы.

— Ничего себе размах! — окидывая взглядом спортивный комплекс, восхитился инспектор Макферсон. И резко тормознул, потому что, засмотревшись, едва не въехал в круглую клумбу посреди площади. — Это сколько же человек вмещают такие трибуны?

— Сто пятьдесят тысяч, — голос комиссара звучал почти лениво. Что вовсе не было признаком равнодушия: просто другое на уме, а тут не к месту — инспектор Мак со своими восторгами. — И порой бывают тесноваты. Комплекс выстроен в начале восьмидесятых, ему уже двадцать три года. Гонки класса «Фортуна» публика обожала и в то время, но не так много было богатеев, чтобы покупать дорогущие билеты. Теперь-то что! Не заполнят свои — приезжие поклонники звезд явятся. Еще и передерутся из-за мест! Хотя вон та трибуна, что над самым стартовым участком, — вообще запредельная по ценам. По тысяче фунтов платят! На тех скамьях и сидят главным образом всякие там сильные мира сего.

— А трасса здесь длинная? — Макферсон вырулил вокруг площади и медленно поехал по направлению к стеклобетонным постройкам пит-лейна, предстартового участка гоночного комплекса. — Я слышал — одна из самых длинных. Их вообще сколько?

— Вопрос за вопросом! — теперь в голосе комиссара послышался смешок. — Интересно, я понимаю, раз вы здесь впервые. Гоночных трасс, на которых проводится «Фортуна», с этого сезона двадцать. В Европе — двенадцать, шесть в Азии, считая Китай и Японию, да еще в Америке есть и в Мексике. А длина у них — от трех с небольшим до пяти с половиной километров. (В мили, если желаете, переводите сами, у гонщиков все измеряется только километрами). Здешняя Килбурновская трасса — из самых протяженных: пять километров триста шестьдесят два метра.

— Здорово! — молодой полицейский не скрывал восторга, теперь уже не только перед красотой и размахом гоночного городка. — И как только вы все это запоминаете?

— Проще таблицы умножения! И уж куда проще полицейских сводок за месяц-два, а их иногда тоже приходится запоминать, если нужно отслеживать что-то определенное. Вернее — кого-то…

— Да, про вашу память в управлении даже анекдоты рассказывают! Вот, например: сидят окружной прокурор и его заместитель, пьют виски. Прокурор вздыхает: «До чего паршивый виски теперь делают! Помню, году этак в девяностом…» А тут входит комиссар Тауэрс и говорит…

— Стоп, Макферсон! Стоп! Ну куда вы, извиняюсь, прете? Так вы на трассу выкатитесь, а нам там пока делать нечего. Разве что вот эксперт туда прогуляется. И только мне анекдотов про себя недоставало! Сдайте назад и поставьте машину вон к тому ограждению — видите, нам оттуда уже машет полицейский.

Глава 2

Два директора

Эдуар Мортеле, невысокий, очень подвижный и очень моложавый для своих шестидесяти двух лет, всегда одетый безукоризненно, — будь на нем фрачная пара, легкий летний костюм или фирменный спортивный комбинезон, — в последние одиннадцать лет занимал пост директора знаменитой гоночной команды «Ларосса». Команды, двадцать четыре года назад ставшей единоличным лидером самой прославленной в мире, самой азартной и самой любимой зрителями автогонки — большой «Фортуны». Царствование «Лароссы» длилось пять лет, потом ее оттеснили стремительно мужающие конкуренты. Но теперь былое превосходство вернулось вновь, и вот уже четыре года подряд она в ежегодных многоэтапных соревнованиях брала и Кубок конструкторов, завоевывая наибольшее число совокупных очков, и чемпионский титул ведущего гонщика.

В этом мистер Мортеле видел немалую долю своих заслуг. То, что он, француз по рождению, достаточно быстро пробил себе дорогу наверх, придя в «Лароссу» рядовым менеджером, было вообще-то не из ряда вон. Изначально — пятьдесят лет назад — фирма числилась португальской, затем британской, а последние пару десятков лет — британско-аргентинской. Поэтому иностранцев здесь брали на работу легко, и среди сотрудников — как самой огромной «Ларосса-корпорейшн», так и (тем более!) ее гоночной команды — попадались люди чуть не со всех континентов.

Карьера талантливого и цепкого француза у некоторых вызывала зависть, но Мортеле это не беспокоило: он сделал для «Лароссы» так много, что его заслуг уже нельзя зачеркнуть. Ведь это он за последние годы подобрал наилучший состав инженеров, мотористов и техников, осторожно и ловко выманивая их из других компаний, а иногда находя на обычных заводах. И это были не просто блестящие мастера своего дела — Мортеле умел чувствовать совместимость или же несовместимость людей друг с другом, поэтому собранный им «союз рыжих» [2], как иногда звали команду за фирменный оранжевый цвет машин и формы, представлял собой действительно единое целое, можно сказать — семью. Тот же Мортеле умел вести переговоры с фирмами-партнерами, не давая им «садиться на шею» и в то же время заставляя чувствовать всю выгоду совместной работы. И наконец именно ему удалось восемь лет назад заполучить ведущим гонщиком команды звезду первой величины — уже завоевавшего мировую славу Даниэля Лоринга.

Лоринг, с самых первых своих заездов прозванный «реактивным немцем», к тому времени взял второй подряд (что само по себе было изрядной редкостью!) титул чемпиона мира, выведя на второе место в Кубке конструкторов «Балтимор», за который тогда ездил. И когда Мортеле сообщил, что собирается вести переговоры о переходе чемпиона в «Лароссу», над ретивым французом только посмеялись. «Ларосса» вот уже несколько лет числилась неконкурентоспособной — какой уж тут соблазн для мировой знаменитости? Тем более что все как один «всадники “Фортуны”», избранные пилоты великой гонки, мечтали о почти невозможном — пробиться в чемпионы третий раза подряд и получить самый престижный в гоночном мире титул — «Золотой всадник». За все шестьдесят лет существования «Фортуны» «Золотыми» стали только лишь два гонщика. И еще ни одному не удалось вырваться в «Дважды Золотые», хотя во второй раз уже не требовалось третьй победы подряд — довольно было сделаться шестикратным чемпионом мира. Но больше пяти чемпионатов не выигрывал никто.

У Лорни (как уже тогда ласково называли его болельщики) имелись все шансы, чтобы в третий раз осчастливить «Балтимор» и достичь недостижимой вершины. Поэтому Отто Остерман, хитрый и осторожный менеджер чемпиона, был вначале поражен наглостью «английского француза». Но тот не отставал и умудрился встретиться с самим Лорингом.

Молодой немец оказался настороженным и недоверчивым, внешне производил впечатление и вовсе «непробиваемого». Но только не для директора «Лароссы»! Мортеле все же разговорил Даниэля, и тот проговорился: по-настоящему он мечтал об одном. А именно — о СВОЕМ болиде — о болиде, который бы удалось сделать при участии самого Лоринга, используя его поразительное, на грани сказочной интуиции, «чувство машины». В «Балтиморе» его попыток работать вместе с техниками и инженерами не понимали и еще посоветовали «не лезть в руководители». А ведь если бы послушали, могли б взять и Кубок конструкторов! Второй пилот команды проигрывал лишь потому, что не умел, в отличие от Лоринга, чувствовать трассу «телом» и находить правильную тактику гонки, уступая соперникам в технике.

Гоночный мир был потрясен, когда торжествующий Мортеле подписал контракт с «великим Лорни». Поговаривали, что гонщика купили за баснословную сумму. Сумма была и вправду велика, но в «Балтиморе» (который Лоринг честно предупредил о своих межсезонных переговорах) испугались и тут же предложили еще больше. Однако звезда была уже упущена — Лорни обиделся, поняв, что былые патроны пытаются удержать его, устраивая банальный аукцион.

И за каких-то три года (хотя, казалось бы, для рывка с третьего от конца места требовалось куда больше времени!) «Ларосса» вновь вышла вперед, взяла заветный Кубок конструкторов и вновь дала миру своего чемпиона. И «Золотого всадника» тоже — Даниэль Лоринг, неустанно работая вместе с командой над совершенствованием рыжего болида, брал вершину за вершиной и стал чемпионом уже четыре раза подряд! Так появился первый и единственный обладатель шести титулов чемпиона мира — «Дважды Золотой всадник».

Да, Эдуару Мортеле было чем гордиться!

И, конечно, чего опасаться. Кто все время идет впереди, тот в любой момент может получить удар в спину. Поэтому когда директора «Лароссы» разбудил звонок и он узнал, что на трассе его команды, где спустя четыре часа должен начаться заезд на Гран-при Великобритании, произошел взрыв, то не заорал как сумасшедший: «Что?!» и не кинулся принимать сердечное. Сердце у него, слава Богу, крепкое. Директор деловито сказал: «Сейчас буду!» и, одевшись со скоростью армейского сержанта, через две минуты был в машине, а через десять минут (благо, жил вблизи Килбурна) — уже в боксах «Лароссы». По дороге он успел сделать несколько нужных звонков, не потратив на каждый разговор и сорока секунд.

— Пока не поздно, нужно звонить президенту ассоциации, Эд! — мрачно проговорил, пожимая руку начальника, технический директор Грэм Гастингс — второе лицо команды. — Пусть распорядится, чтобы дали объявление о переносе заезда.

— Ты уверен, что это необходимо? — быстро спросил Мортеле. — Мать твою, Грэм, такого еще не бывало! Машины на трассе взрывались, но заездов не отменяли… Впрочем, они взрывались во время гонки, а не до гонки. И по всяким там понятным причинам, а не леший знает из-за чего!

Гастингс энергично взмахнул рукой.

— А что еще можно придумать? Дерьма, конечно, не оберешься, но оно все же мягкое. Лучше уж вляпаться в него, а не резануться лбом в стену! Оно конечно, это скандал: билеты раскуплены и все такое. Но Галлато должен понять: иначе никак. Во-первых, представь, что почувствуют гонщики, которые через полчаса уже будут здесь! Что им полезет в башку? Теракт? (Теперь же все поголовно помешаны на терактах и террористах!) А во-вторых, машина каким-то образом снесла часть барьера безопасности! Представляешь?

— Ничего себе! — присвистнул француз. — Это уж вообще ни в какие ворота: барьер-то как-никак бетонный! Что ее, тротилом набили, машину эту?

— Да бетон на этом участке тонкий — место-то практически безопасное! — краснея от ярости, воскликнул технический директор и отчаянно сплюнул. — А по инструкции, не восстановив стенку, разрешать старт нельзя. Не знаю, что скажут директора всех команд, но Рик Линкольн мне уже звонил и заявил, что он в такой ситуации не выпустит на трассу гонщиков «Балтимора».

— Откуда он пронюхал? Когда успел? — почти с испугом спросил Мортеле.

Ведь несчастье произошло не только с его механиком, но и на его территории, поскольку Килбурн был резиденцией «Лароссы» и трасса принадлежала ей. Но вот уже подробности просочились и к конкурентам!

— Кто-то из охраны по телефону болтанул, — скривил губы технический директор. — Да какая теперь разница? И без того через полчаса все съедутся сюда. Будешь звонить Галлато? Сообщение в прессу и на авторадио нужно дать, пока трибуны не начали заполняться. Кто-то, конечно, не услышит и притащится, но хотя бы не такой будет переполох. И не так много вони!

— А патрону ты уже позвонил? — Мортеле втайне надеялся, что волевой и решительный Гастингс успел взять эту пренеприятную ответственность на себя.

— Рискнул, — оправдал его надежду Грэм. — Гедеоне, по-моему, просто очумел от такой новости. Переспрашивал три раза. Потом ругался такой смесью испанских, английских и хрен знает каких еще выражений, что я, кроме самых неприличных слов, вообще ничего не понял. Ну, я выслушал все это и спросил — можно ли потребовать от ассоциации, чтобы она перенесла Гран-при на следующее воскресенье? Мол, мы — хозяева трассы и не ручаемся за ее безопасность.

— И что? — прищурился француз, почти наверняка зная ответ.

— Ну как — что? Он сперва опять выругался, потом сказал, чтоб переносили, если ты поговоришь с Галлато — от своего имени, не ссылаясь на руководство «Ларосса-корпорейшн». А ты как думал?

— Вот хитрый латинос! — не выдержал Мортеле. — Опять все свалил на чужие плечи. Ну что, Грэм, вспомни: каково было при Веллингтоне, а? Он бы и сам уже сюда примчался!

— Вспомнила бабушка, как девушкой была! — хмыкнул технический директор. — Надо исходить из данности, а не из воспоминаний. Кстати, Веллингтон-то как раз примчался, да не тот. Ларри уже здесь и уже вылез на трассу — посмотреть, что осталось от Джанни. И не знаю, как ты, а я буду настаивать, чтобы он сегодня в любом случае не стартовал. Сын покойного патрона — юноша с чувствительной психикой и пламенным воображением. Одно слово — лорд!

Ответом было шипучее французское словцо, которое, как было известно Гастингсу, переводилось вообще-то безобидно: «верблюд». Но он знал и то, что со времен египетской кампании Наполеона это слово в устах француза — очень обидное ругательство.

— Возиться с лордом мне сейчас и подавно некогда, Грэм. Так, нужно звонить! — директор команды, тяжело вздохнув, выудил из нагрудного кармана телефон. — Ф-ф-у, как я не люблю итальянский акцент! А ты, верно, слушаешь и думаешь: «Твой-то акцент чем лучше, лягушатник надутый?»

— Господи, Эди, да жри ты хоть лягушек, хоть соленых скорпионов! Только звони — или будет поздно. Прости, но дело-то хреновое…

Набрав номер, Мортеле сперва долго ожидал ответа, потом еще дольше выслушивал возмущение президента гоночной ассоциации Пьетро Галлато по поводу столь раннего звонка, затем коротко и четко изложил ситуацию. И совсем уже долго держал трубку возле уха, хмурясь и временами кивая, будто собеседник мог его видеть.

— Галлато отменяет заезд, — сказал Мортеле, захлопнув мобильник и убрав его в тот же кармашек. — И сам распорядится насчет всех нужных сообщений. Давай теперь думать, что делать нам. Полиция здесь?

— Будет с минуты на минуту, — отозвался Гастингс. — И, пожалуй, самое паршивое после гибели механика — это то, кого Скотленд-Ярд сюда направил. Ты слышал такую фамилию — комиссар Тауэрс?

— Что? Ну, это уже слишком! — впервые директор «Лароссы» не сдержался по-настоящему. — Господи, ну за что? Для чего нам здесь этот монстр?!

— А он всегда выезжает на особо сложные дела, — пожал плечами технический директор. — Мне так пояснил префект местной полиции, который в Лондон и звонил. «Фортуна» — слишком важное явление не только в спортивном мире. Так что придется двадцать раз почесать в затылке, думая, что и как говорить. Я мало знаю о Тауэрсе, но что это хитрейшая и очень умная ищейка, говорят все. Да еще и с принципами, дьявол его забери!

Эдуар Мортеле вполне разделял опасения Гастингса. Его познания об английской полиции тоже были крайне скудны, с ней, по счастью, он почти никогда не сталкивался, но легендарную фамилию Тауэрс слыхал не раз. Этого комиссара считали начисто лишенным трех качеств, без которых полицейский, по мнению большинства законопослушных граждан, превращается в «робокопа». А именно — страха, уступчивости и корысти. Многие говорили, что он никогда не проявляет и жалости, с кем бы ни имел дела. Что в острой ситуации предпочитает стрелять первым, не пытаясь ни уговорить, ни усовестить преступника. Говорили, что его имя внушает всем нарушителям закона почти мистический страх, — за четверть века службы в полиции комиссар Тауэрс не провалил еще ни одного дела, обладая уникальной, не объяснимой даже его опытом интуицией.

И вот такое чудовище явится сейчас в святая святых «Лароссы» — в ее гаражи и боксы, будет там рыться и ковыряться, узнавать все и обо всех. И, Бог знает, что он может накопать и вынести на свет Божий! Ведь нет такой крупной и преуспевающей компании, которая бы не предпочитала кое-что о себе держать за семью замками…

Глава 3

Комиссар Тауэрс

Мортеле и Гастингс не успели закончить своего тревожного разговора, как за оградой пит-лейна взвизгнула сирена, и полицейская машина с синей мигалкой возникла в широком проеме первого бокса.

К машине сразу метнулся коротышка-префект — только что не стал услужливо распахивать дверцу перед грозной столичной знаменитостью. Верно, просто не успел — дверца распахнулась очень быстро. Точнее — обе дверцы — передняя и задняя. Из первой выскочил подтянутый молодой человек в форме, из второй показались двое: светловолосая женщина в черном брючном костюме и за ней, немного замешкавшись, — седоватый мужчина в широком темном пиджаке, с увесистой тростью и в больших темных очках.

— Ну и комиссар! — сердито хмыкнул Мортеле. — Он что, косит под «людей в черном»? Трость, очки в пол-морды… А не дешево?

— Да нет! — подал голос за спиной директора начальник охраны «Лароссы». — Этот, в очках, не комиссар Тауэрс. Комиссар — вон, в черном как раз…

Это было уже слишком.

— Кит, вы что, шутите?! — вместо растерявшегося Мортеле воскликнул Гастингс. — Вы хотите сказать, что комиссар Тауэрс — женщина?

— Добрый день! — блондинка безошибочно выбрала в уже солидной группе людей двоих главных и размашистым шагом за считанные секунды одолела расстояние от машины до обоих директоров. — Я — Айрин Тауэрс, комиссар Скотленд-Ярда по особо важным делам. Буду вести расследование того, что здесь сегодня произошло. Кто меня введет в курс дела?

Первое, что они оба заметили, — это странная неопределенность ее возраста. Нет, Айрин Тауэрс не была молода и совсем не пыталась молодиться. На вид ей можно было дать около сорока двух — сорока трех лет, но в этом случае она уж точно не прослужила бы комиссаром более четверти века. Скорее всего, она просто здорово выглядит: среднего роста, неплохо сложенная, с достаточно гибкой, подвижной фигурой, явно спортивной и явно поддерживаемой в хорошей форме не для успеха у мужчин, а для работы. Никакой косметики. Лицо неплохое — может быть, лет десять назад даже было симпатичным. Тонкие брови вразлет над широко расставленными серыми глазами, спокойными и как будто чуть-чуть недоумевающими. Правильный нос с довольно крупными ноздрями, которые говорили либо о тайной чувственности, либо о хорошо скрываемой злости. Резкий рот и жесткий подбородок. И над высоким мужским лбом — масса волос натурально-пепельного цвета, зачесанных назад и беспощадно стянутых в тугой узел на затылке.

Ни Мортеле, ни Гастингса невозмутимость этого лица не обманула. И пол комиссара — тоже. Почти с одного взгляда оба поняли, что слухи о ней если и преувеличены, то совсем немного.

— Если позволите, о случившемся расскажу я, — проговорил директор команды. — Сегодня, как вы, вероятно, знаете, должен был состояться заезд — Гран-при Великобритании. В такие дни весь персонал команд (по крайней мере — нашей команды) собирается к восьми часам. Правда, в некоторых странах заезды назначают на иное время, скажем — на десять или на двенадцать. Тогда меняется и срок появления служащих в боксах. Сегодня старший механик Джанкарло Висконти пришел раньше семи утра и без пяти семь, если верить показаниям охраны, выехал из боксов на гоночном болиде.

— Погодите, — комиссар Тауэрс отлично умела прерывать рассказчика. Это было не резко и не по-хамски, просто она вовремя ввернула вопрос в естественную паузу. — Но если я правильно осведомлена о правилах гонок, то вчера, по окончании квалификационного заезда, болиды должны были остаться в боксах и пребывать там до момента выхода на старт. Их ведь нельзя даже дозаправлять, не так ли?

Мортеле и Гастингс обменялись стремительными взглядами. Еще один сюрприз: комиссар Тауэрс, оказывается, разбирается в гонках! И именно в гонках класса «Фортуна»! Среди женщин мало таких, кто вообще что-то об этом знает. Хотя женщины, надо признать, и комиссарами полиции бывают не так уж часто…

— Совершенно верно, — кивнул Эдуар Мортеле. — Поэтому поступок механика был абсолютно противозаконен. Если бы он, сделав даже всего один круг, дозаправил машину, это могло стать известно — дело даже не в охране, а в камерах наблюдения. А если бы не дозаправил, то, во-первых, ехать на этой машине он все равно не имел права, а во-вторых, это повлияло бы на заезд — у гонщика мог кончиться бензин еще до пит-стопа [3]. Думаю, раз вы знакомы с правилами гонки, то знаете и что такое пит-стоп.

На тонких губах комиссара мелькнула улыбка:

— Мистер Мортеле, я, сколько себя помню, смотрю заезды «Фортуны». Даже иногда ходила на них, если выкраивала время. Представьте, я — любитель автогонок. Так что не переводите мне ваши термины. Скажите, чем вы можете объяснить поступок Висконти?

— Ничем. Ему нет объяснения. По крайней мере, пока не откроются какие-либо новые обстоятельства.

— Когда-нибудь раньше он нарушал правила подобным образом?

— Подобным? — директор «Лароссы» с трудом сохранил обычный тембр голоса. — Да как бы в таком случае он мог остаться на своей должности?! Джанкарло их вообще не нарушал. Это был удивительно дисциплинированный человек. Ему… ему исполнилось тридцать девять лет, и семь из них он работал у нас механиком. И я всегда был им доволен. Думаю, мистер Гастингс подтвердит мои слова.

— Так, — кивнула Айрин Тауэрс, кажется — удовлетворенная ответом. — В заезде от каждой команды участвуют два гонщика. На чьем болиде Висконти выехал из боксов?

— Даниэля Лоринга.

Обоим мужчинам показалось, что комиссар слегка нахмурилась. Но следующий вопрос она задала тем же невозмутимым тоном:

— А в какой момент произошел взрыв? На каком участке трассы — это мы сейчас посмотрим (думаю, наш эксперт уже там). Но меня интересует сложность прохождения этого участка и, хотя бы приблизительно, — скорость, с которой шла машина.

Директора переглянулись, и в разговор вступил Грэм Гастингс:

— Болид взорвался вот здесь, — он развернул заранее приготовленную рабочую карту трассы и, уложив на капот стоявшего рядом транспортера, указал нужное место. — Это — первый поворот, он находится всего в четырехстах метрах от стартовой решетки. Поворот настолько простой, что в этом месте даже решились сделать облегченные барьеры безопасности — чтобы расширить полосу гравия. Высота их стандартная — около полутора метров, но в толщину они гораздо меньше обычных. Передняя часть болида ударилась о барьер с такой силой, что частично его разнесла. Ну а скорости я определить не могу: приборы включены не были, охранники собственно взрыва не видели — только сноп огня и взлетевшие обломки. Говорят, выехав с пит-лейна, Джанни… механик Висконти сразу пошел на ускорение. Он в прошлом — тоже гонщик. До класса «Фортуна» не добирался никогда, гонял на легковых автомобилях. Но, разумеется, умел пилотировать болид. Конечно — в простых условиях.

Айрин Тауэрс пристально взглянула на технического директора.

— Мистер Гастингс, вас ведь называют «дирижер гонки» или еще «дирижер трассы»?

Вопрос был неожиданным, но он немного снял напряжение. Гастингс невольно улыбнулся.

— Гонщики называют, да. И не только меня. Другие технические директора тоже работают такими «дирижерами». Я выхожу в эфир, чтобы руководить пилотом на трассе. Сообщать ему, где соперники, на каком он круге, чтобы вызвать на пит-стоп. Чисто техническая работа. Но саму тактику гонки перед заездом тоже отрабатываю я. Вместе с гонщиком, конечно.

— А по образованию вы инженер?

— Инженер-конструктор. А что?

Комиссар продолжала снизу вверх (она была почти на голову ниже рослого Гастингса) смотреть ему в глаза:

— Я хочу, чтобы вы высказали свои предположения о причинах взрыва, пускай даже самые странные и невозможные. У вас они наверняка есть.

Технический директор чуть прикусил губу. Вот она — хватка: ослабила его внимание неожиданным нейтральным вопросом и тут же — цап! Так ведь и попадешься! Скажешь что-нибудь о всяких там технических новшествах, которые у инженеров пока вызывают сомнения. Или о пробах нового смазочного масла. Все это взрывом уж никак не грозило, однако полиции только дай возможность заподозрить причину. А конкурентам только дай узнать, что ты нарушаешь правила безопасности!

— Знаете, — он пожал плечами, — в голову лезет всякое. Но все из области фантастики. Например — что Висконти вез кому-то в подарок бомбу, случайно сунул ее в карман комбинезона, а потом случайно по ней стукнул. Шучу, конечно! Никаких серьезных предположений нет. С точки зрения техники безопасности болид был безупречен. Лоринг отъездил на нем почти две трети сезона — двенадцать заездов позади. Вчера он на этой машине прошел квалификацию. Не очень, правда, удачно. У Лорни это бывает. Но дело не в технической неисправности машины — разве что в настройках… Ну, болид как бы подгоняют под стиль, манеру и особенности вождения каждого пилота, под особенности трассы…

— Простите, мистер Гастингс, в этом я тоже немного разбираюсь, — на сей раз комиссар прервала ответ достаточно жестко, словно показывая, что разгадала уловку, — нет, профессиональной болтовней ее не проведешь. — Я знаю, что такое настройки. И не о том вас спрашиваю. Кто-нибудь мог проникнуть вчера, после квалификации, в ваши боксы и что-нибудь сделать с машиной Лоринга?

— Никто не мог, — твердо вмешался Мортеле. — Охрана у нас своя, и она надежна. Конечно, в боксах охранники не сидят, но мимо них пройти надо. Да ведь имеются еще камеры видеонаблюдения — можно просмотреть записи.

— Я уже послала за ними, — кивнула Тауэрс. — Мистер Мортеле, а как считаете вы: что случилось? Несостоявшееся покушение на Даниэля Лоринга?

Директор «Лароссы» мгновение колебался:

— Если взрыв — не случайность, какая бывает раз в сто лет, тогда… Ну, разумеется, это покушение не на Джанкарло Висконти! Даже будь у него такие серьезные враги, никто и предположить не мог, что его понесет этим утром кататься на болиде Лорни!

— Понятно. И последнее. Пока — последнее. Где можно увидеть мистера Лоринга?

Эдуар Мортеле бросил взгляд через плечо комиссара:

— Да вот он. Я позвонил ему и просил приехать быстрее. Но что-то он уже очень быстро. Дени! Мы здесь!

И директор с преувеличенной энергией замахал руками над головой.

Глава 4

Рыжий Король

Айрин Тауэрс раз сто видела Даниэля Лоринга на экране телевизора. Она по-прежнему, когда удавалось вырвать время (хотя его далеко не всегда удавалось вырывать), с удовольствием смотрела заезды «Фортуны». Эта страстная, мощная, истинно мужская схватка находила отклик в ее душе, позволяя снять напряжение от работы и вызывая трепет, какого она не испытывала ни разу, когда сражалась и рисковала сама. Особенно невероятно выглядел длинный изогнутый клинок трассы, с чудовищной скоростью несущийся навстречу пилоту. Это происходило всякий раз, когда оператор включал камеру, установленную на одном из болидов, почти над головой гонщика. В такие моменты была видна лишь верхняя часть шлема и руки в больших перчатках, сжимающие руль, который, казалось, пытался вырваться: с таким видимым усилием пилоту приходилось сдерживать сумасшедшую мощь летящей по трассе машины. А впереди виднелся остро выступающий нос болида, хищно нацеленный в стремительно одолеваемое машиной пространство.

В такие мгновения только цвет — шлема, перчаток, переднего сполера [4], да еще комментарий ведущего позволяли понять, кого из гонщиков показывает оператор. Правда, когда он показывал Даниэля Лоринга, это можно было определить сразу — даже на черно-белом экране. (Однажды, после задержания крупной заезжей банды, Айрин смотрела такие нецветные гонки — в крошечном телевизоре полицейской машины, на которой ее подвозили домой, в Лондон.) Лоринг как-то по-особому держал руль: не то чтобы тверже других, но надежнее — будто знал, как именно взять его, чтобы не заставить машину сопротивляться. У него руль не рвался из рук, болид работал вместе с пилотом, как продолжение его существа. Это было непостижимо и восхищало, чуть ли не больше, чем все зрелище гонки.

Еще Лоринг бывал удивителен, когда поднимался на подиум. Если занимал первое место (а он выигрывал уже Бог знает сколько раз), то, взяв тяжелый кубок, высоко подбрасывал его и ловил. Пресса, то восхищаясь этим мальчишеским жестом, то иронизируя и ехидничая, называла его «броском Лоринга».

Комиссар Тауэрс хорошо знала в лицо Рыжего Короля. Так его тоже прозвали болельщики, и это было самое популярное и самое почетное прозвище великого Лорни. Волосы у него были совсем не рыжие, но кличка к ним отношения не имела: она родилась из-за все того же пламенного цвета лароссовских болидов и комбинезонов, ну а король… кто же, как не король! Присвоенный болельщиками титул был оправдан множеством его побед.

Как настоящий полицейский, Айрин в душе посмеивалась: знать-то это лицо она знает, а вот узнать без шлема либо без фирменной бейсболки — еще вопрос. Другим Лорни на экранах не появлялся. Даже на традиционных пресс-конференциях победителей бейсболку не полагалось снимать — форма есть форма.

И вот теперь Айрин поймала себя на том, что не без любопытства смотрит на шагающего к ним молодого человека, одетого в простые темные джинсы и светлую куртку нараспашку.

С первого взгляда Лоринг казался по крайней мере лет на пять моложе своих тридцати пяти — то ли за счет стремительной и очень легкой походки, то ли благодаря худощавой, собранной фигуре, выдававшей одновременно силу и гармонию. А может — из-за своеобразного подвижного лица, не ставшего с годами ни тяжелее, ни суровее.

Он был невысок, даже чуть ниже среднего роста («Сто семьдесят пять», — вспомнила Айрин данные, опубликованные в одном из журналов). Но для гонщика это — норма, выше ста восьмидесяти они бывают очень редко: высокому неудобно пилотировать болид, да и лишний вес может стать проблемой. Стриженные модным ежиком волосы — густые, темно-каштановые и немного отливают золотом. Лицо овальное, достаточно правильное, если бы не слишком большой упрямый подбородок и чуть-чуть, самую капельку оттопыреные уши. Глаза… Комиссар Тауэрс была абсолютно уверена, что у Лоринга карие глаза. Они и теперь показались такими, но вот гонщик подошел почти вплотную — и стало видно, что глаза у него серо-зеленые, полные золотистых искорок, из-за которых в тени ресниц меняют свой цвет. Эти глаза были очень серьезны, и Айрин подумала, что они, наверное, всегда такие, даже когда великий Лорни дарит болельщикам свою знаменитую улыбку. И еще: вокруг глаз неожиданной тонкой сетью лежали морщинки, которые почему-то делали лицо не старше, а моложе. Будто их нарисовал карандаш неопытного гримера, который, стремясь сделать юного актера взрослее, лишь оттенил этими росчерками мудрости непобедимую молодость.

— Привет, Грэм! Привет, Эдуар! — Лоринг приветствовал директоров явно не «по ранжиру». Однако, подойдя вплотную, сперва пожал протянутую руку Мортеле и затем сам подал руку Гастингсу.

«Уважает обоих, но с французом просто хорошо сработался, а с “дирижером гонки”, похоже, почти дружен, — подумала комиссар. — Никакого чинопочитания, но и фамильярности не заметно. Или это он при посторонних соблюдает этикет?»

— Здравствуйте, — гонщик посмотрел на незнакомую женщину быстрым взглядом, не оценивающим и не равнодушным, скорее вопросительным. — Я — Даниэль Лоринг. А комиссар Тауэрс — это, значит, вы?

Почти безупречное английское произношение. Разве только некоторые слова он произносит жестче, чем англичане. И говорит спокойно. По крайней мере, внешне.

— Я, — она ответила деловым мужским кивком. — Как определили?

Он чуть приподнял густые, немного выгоревшие брови.

— Мне сказали, когда я ставил машину на стоянку: мол, здесь комиссар Тауэрс из Лондона. Ну, я и подумал, что оба моих начальника только со столичным комиссаром сейчас разговаривать будут. А потом, помнится, в какой-то газете видел статью про вас. Наверное, о вас много пишут, но я вообще-то почти не читаю газет. Не люблю их.

Совершенно спокойная и взвешенная фраза. Но за кратким «Не люблю их» для Айрин Тауэрс крылось куда больше смысла, чем, возможно, хотел бы Лоринг, у которого эти слова, скорее всего, вырвались нечаянно.

Он вновь глянул в лицо комиссара, понял, что выдал себя, и закончил:

— Они меня тоже не любят. По крайней мере, в последнее время.

— Вы поставили машину на служебную стоянку, а не подъехали прямо к боксам. Вероятно — чтобы сначала расспросить охрану и узнать, что здесь произошло? — спросила Айрин Тауэрс. — Ведь по телефону вам вряд ли много рассказали.

Даниэль Лоринг обменялся взглядом с Грэмом Гастингсом и кивнул:

— Да, я хотел хотя бы что-то узнать. Я вам нужен, комиссар?

— На данный момент больше, чем все остальные, — подтвердила она. — Вы же должны понимать, мистер Лоринг: судя по всему, самовольство Джанкарло Висконти сохранило вам жизнь. Где мы можем с вами поговорить один на один?

Казалось, он немного растерялся. Вновь, на этот раз — уже достаточно нервно, посмотрел на технического директора, потом на Мортеле. Но быстро взял себя в руки.

— Если это так нужно… На улице уже полно народу, а сейчас еще и журналисты понаедут. Можно пройти в мою раздевалку. По крайней мере, я могу ее запереть на ключ, и туда никто не сунется.

Раздевалка звезды имела вполне обычный, отнюдь не шикарный вид. Правда, места в ней хватало, но то была самая простая комната — светлый пластик стен, почти сплошь завешенных большими цветными фотографиями с разными моментами автогонок, пара столов, скамьи и стулья с валявшимися на них тремя-четырьмя футболками, тренировочным костюмом адидас и оранжевой бейсболкой. На стуле — аккуратно сложенный рыжий комбинезон. В одном углу стояла кушетка, а на ней лежала стопка журналов и гоночные перчатки, другой занимала полупрозрачная душевая кабина со свесившимся через борт махровым полотенцем.

Беглого взгляда оказалось достаточно: в комнате ничего особенного нет. Разве что эти огромные фотографии. На некоторых из них запечатлен, очевидно, болид Лоринга, на трех фото — он сам: возле машины, на ней, с поднятыми в порыве торжества руками, на подиуме, в руках — кубок (кажется, это было в Японии, когда он выиграл, казалось бы, изначально проигрышный заезд). Остальные снимки рассказывали о более ранних заездах, в которых Лорни еще не мог участвовать. Вот столкновение двух машин, вот момент обгона, когда болиды как бы соединились в невероятном рывке, вот снятый сверху пелатон [5] — не менее двенадцати машин идут одна за одной, некоторые едва не прижимаясь друг к другу (трудно поверить, что все это — на сумасшедшей скорости!). А вот снимок пилота в оранжевом лароссовском комбинезоне, сидящего на сполере своего болида. Шлем лежит рядом, ветер слегка треплет темные волосы, глаза блестят торжеством.

Комиссар лишь долю мгновения задержала взгляд на фотографии, но Лоринг это заметил.

— Последний снимок Уолтера Дейла, — сказал он. — Последний гоночный снимок. Это был лучший гонщик «Фортуны» за все время ее существования. Он разбился здесь, на этой трассе. Знаете?

— Знаю, — она кивнула. — Редкое фото. Можно сесть?

— Пожалуйста, — Даниэль скинул с одного из стульев все, что на нем было, подождал, пока комиссар сядет, и сам опустился на край кушетки, небрежно стаскивая куртку. Обтягивающая серая футболка подчеркнула развитую мускулатуру плеч, рук и груди, особенно очевидную при очень тонкой талии и высокой посадке головы. Нет: не качок, никаких бугров и шаров-бицепсов — просто идеально гармоничное тело. Другое четырехкратных перегрузок и не выдержит, а на резких поворотах при сумасшедшей скорости бывает порой и больше. Повреждения шейных позвонков у пилотов «Фортуны» — обычная травма, об этом даже не пишут и не говорят.

— Так о чем вы хотели у меня спросить? Спрашивайте.

Айрин бросила взгляд на журналы. Почти все — спортивные. Но те, что сверху, лежат «мордой вниз». Явно не потому, что Лоринг ждал непрошеных гостей: сегодня он здесь не появлялся, а вчера не мог предвидеть появления полиции. Или мог?

— Вы сказали: вас не любят газеты. Мне известно, что в последние месяцы вокруг вас действительно много газетного шума. Можно даже назвать это травлей. С чего все началось?

Она ждала, что гонщик возмутится или, по крайней мере, выкажет раздражение, но Лоринг лишь с некоторым удивлением вновь приподнял свои выразительные брови:

— А какое это имеет отношение к сегодняшнему событию?

— Я вообще не знаю, что имеет к этому отношение, а что нет, — пояснила комиссар. — И хочу это понять. На вас, судя по всему, готовилось покушение, мистер Лоринг, и мне важно пока уяснить, среди кого следует искать возможных заказчиков.

— Ну, не среди газетчиков! — воскликнул гонщик, сумев почти скрыть презрительную гримасу. — У них — свое «оружие», они никого не взрывают.

— Вы так думаете? — Айрин все внимательнее смотрела ему в глаза, и внезапно ей показалось, что в них мелькнуло опасение. — Но в любом случае газетчики ведь никогда не работают сами на себя. Им кто-то платит. А кто платит за газетные бобмы, может уплатить и за тротиловые. Повторяю вопрос: с чего началась атака на вас в прессе?

Лоринг пожал плечами.

— Это — чисто спортивный конфликт. И если вы, комиссар, знаете об этой истории, то знаете, и с чего она началась. Вы ведь любите гонки?

Теперь удивилась она:

— Откуда вы знаете? Вашим директорам я сказала, что люблю «Фортуну», но они не успели вам это передать.

— Да никто мне не передавал. Просто сюда мы с вами шли через пит-лейн, и я заметил, как вы посмотрели на трассу. Почти как на старого друга.

— Хм! В одном газеты не преувеличивают — интуиция у вас потрясающая. И, выходит, не только в отношении машин. Да: я люблю гонки, хотя давно уже смотрю их нерегулярно — нет времени. Тот заезд в Лос-Анджелесе я видела. Поэтому и пытаюсь понять, в чем дело. Ведь это вас толкнули, и вы вылетели с трассы. Или нет?

Даниэль Лоринг усмехнулся:

— Ну, как вам сказать… Это был первый заезд сезона. Квалификация для меня прошла скверно — дождь ударил именно тогда, когда мне нужно было ехать. В результате — шестнадцатое место на старте. Я стал прорываться вперед. Когда нужно отыграть столько мест, приходится идти жестко. Выходя на шестое место, обгонял Гензеля Рихтера — он ездит в большой «Фортуне» третий год. Выступает за команду «Каллисто». Я шел по внешней траектории и уже выдвинулся по отношению к его машине на треть корпуса. Гензель попытался все же меня оттеснить и вернуть позицию. Я не стал ему уступать. В результате мы ударились друг о друга и вышиблись оба. Оба остались без очков. Обычно в таких случаях судьи никого не наказывают — умысла тут быть не могло. Они и не наказывали. И вдруг газеты точно взбесились! Больше всего старалась отечественная пресса.

— Немецкая?

— Ну, наверное, не китайская! Говорят, у Гензеля отец — какой-то газетный магнат в Гамбурге. Но думаю, дело не в этом. Две недели подряд, до следующего заезда, мне припоминали мои грехи на протяжении всех тринадцати лет в «Фортуне». Где, когда и кого я толкал, кого обгонял неправильно… И что, мол, судьи мне прощали и прощают то, чего никогда не простят другим… Чуть ли не на деньги намекали! Много раз повторяли, что я староват для нынешних темпов гонки, но не хочу уходить на покой — вот и выпихиваю с трассы соперников, не имея сил их обойти. Поскольку это все — бред полный и очевидный, я особо не огорчался. Но в Нью-Мексико, на второй заезд, честно сказать, приехал не в самой лучшей форме. Глупо! А там перед квалификацией вдруг объявляют брифинг. И на брифинге все прочие гонщики говорят мне, что я в Лос-Анджелесе совершил очень дурной поступок, а потому, что бы там судьи ни решили, должен извиниться перед Гензелем. Ну а журналисты аппаратами щелкают, камерами сверкают. Я — в бутылку: с чего извиняться, если в крайнем случае виноваты оба? Ну, они проголосовали…

— Что, что? — изумленно переспросила комиссар Тауэрс. — Про-го-ло-со-вали?! Это как? Поднятием руки?

— Да, — он посмотрел на нее и чуть приметно улыбнулся. — Именно так. Я встал и извинился.

— Но зачем? — спросила комиссар. — Извинение, вырванное силой, — не извинение. В нем нет смысла.

— Я знаю. Но не люблю склоки. Это событие газеты и журналы комментировали на все лады еще недели две. После было поутихли. Потом стали обсуждать мои первые заезды в этом сезоне, а начался он у меня откровенно плохо. Почему-то напридумывали обо мне кучу дурацких историй, которых не было и быть не могло. И продолжают с небольшими перерывами, хотя последние заезды я выиграл. Три выиграл, но один раз был седьмым. Вот и все.

Рассказывая, он несколько раз умолкал, и комиссар заметила, как в эти моменты жестко сжимался его маленький, резко очерченный рот. Глаза были почти все время опущены, руки скрещены на груди. Злится? Или просто волнуется?

— Ладно, с газетами ясно, — кивнула Айрин Тауэрс. — Не совсем ясно с господами гонщиками, ну да Бог с ними! Давайте ближе к делу. Враги у вас есть? Вы, конечно, скажете, что они есть у всех. Поясню: я спрашиваю не о тех, кто просто вас не любит. А есть такие, чтоб хотели убить?

Даниэль Лоринг рассмеялся, кажется — вполне искренне:

— Мне никто ни разу не говорил: «Знаешь, Дени, я хочу тебя убить!» А подозревать кого-то в таких желаниях… Может, кто и хочет. Ну, спросите теперь, кому и чем я насолил!

— Если спрошу, то не у вас. Другой вопрос: а близкие друзья у вас есть?

На это люди отвечают либо очень охотно — и тогда, как правило, неискренне, либо с заминкой и сомнением. Великий Лорни ответил, подумав пару мгновений:

— У меня есть близкие. И друзья есть. Близких друзей нет.

— Понятно. А в каких отношениях вы были с Джанкарло Висконти?

Гонщик опять пожал плечами:

— Честное слово, я со всей командой в неплохих отношениях. И это — не реклама, это действительно так. Конечно, со всеми по-разному. Но Джанни вообще был отличный парень. Вот у него врагов, думаю, не было, а если были, то это просто свиньи! Он никогда даже ни на кого не злился. При мне — ни разу!

— Господин Мортеле назвал его еще и очень обязательным. Как же так вышло, что он нарушил правила и выехал на вашей машине, которую нельзя было выводить из боксов до начала заезда?

Даниэль нахмурился. Возможно, он пытался просчитать ситуацию, в которой проверенный механик мог совершить такой странный поступок. А может, он знает, отчего Висконти это сделал?

— Если Джанни так поступил, то на это были очень веские основания. Он пару раз выезжал на моем болиде, но не перед заездами, конечно. Мне говорил, что «ему так виднее, если что-то не так». Дико звучит, понимаю, просто передаю его слова. Он вообще по-английски говорит… говорил так себе.

— Висконти был вашим личным механиком?

— Нет, старшим механиком группы. Мой личный механик — Дэйв Клейн. Он Джанни знал лучше всех, вы с ним поговорите.

В дверь раздевалки постучали. Комиссар встала и повернула ключ. На пороге показался молодой констебль, с которым она приехала в одной машине.

— Что-то нашли?

— Нашли. Можно вас, комиссар?

— Извините, — бросила она гонщику и вышла в широкий коридор. Сейчас здесь уже не было пусто: вокруг толклось довольно много людей. Странно, но журналистов пока не заметно. Если только кто-нибудь из них не переоделся в форму охраны. — Так что, Макферсон?

Констебль заговорил почти шепотом:

— Эксперт Уоллес обнаружил… Он осматривал то, что от машины осталось. Так вот, в левом баке, внизу, оказалось отверстие. Крохотное, как булавкой проделано, хотя такой металл можно взять только сверлом, и очень хорошим. В лупу видны следы — смазка какая-то оранжевая. Мистер Уоллес предположил, что дырочка была залеплена чем-то под цвет машины. Пластилином или жвачкой, например. А когда она разогрелась, машина то есть, — замазка отвалилась, и произошла утечка бензина.

Комиссар Тауэрс удивленно посмотрела на полицейского.

— Отверстие? В топливном баке? Но ведь от утечки топлива взрыва быть не могло! Ну, возгорание. Но чтоб взорвалось..?

— Эксперт никаких выводов не делал, комиссар. Просто обратил внимание.

— Понятно. Кассеты видеонаблюдения?

— Изъяты. Префект Уорбек не стал их пока смотреть. Ждет вас.

Комиссар слегка поморщилась.

— Пример похвальной дисциплины! Он ждал меня даже с тем, чтобы получить добро на оцепление автостоянки. В результате там припарковалось еще с десяток машин. Вот если бы он меня подождал со взрывом… Тогда бы, может, и не взорвалось! Что вы так смотрите, инспектор? Шуток не понимаете?

— Я… не на вас! — выдохнул молодой человек, хотя в этот момент она уже поняла свою ошибку: он смотрел через плечо комиссара, в конец коридора.

Оттуда к ним шла девушка. Шла стремительно, но при этом особой, будто скользящей походкой — так могут ходить только очень красивые женщины, у которых гармония тела и всех его движений соответствует гармонии лица. Она не расталкивала и не отстраняла заполнивших коридор людей, но словно бы шла сквозь них — все расступались, казалось, даже не успев ее увидеть. Однако, увидев, ошарашенно замирали.

Ей было на вид лет двадцать пять, она была высока ростом, нежно-смугла, черноволоса — волосы массой прихотливых завитков и спиралей осыпали ее плечи и скользили на спину. А одета она была в белый, как перистые облака, полупрозрачный комбидрес с пышной полуюбочкой и в открытые белые сабо.

Глава 5

«Лиса и виноград»

Никто не пытался остановить незнакомку. Впрочем, Айрин Тауэрс с одного взгляда поняла, что для охраны и сотрудников «Лароссы» (которых в коридоре второго этажа служебного корпуса набралось не менее двадцати человек) оригинально одетая красавица — вовсе не незнакомка. И именно потому многие не захотели либо побоялись преградить ей дорогу или даже спросить, что ей здесь нужно в такой час и в таком виде. А вот отчего ее не задержала полиция у входа? Ага! Полицейские возле этого корпуса поставлены местные, килбурновские, и они, скорее всего, тоже знают эту особу. И все-таки это уже чересчур. Идиоты!

Айрин подумала так вовсе не потому, что ее возмутил фривольный наряд брюнетки: ей приходилось видеть и значительно более откровенные туалеты, притом на куда менее красивых женщинах. Но как могли профессионалы из полиции не отреагировать на такое выражение лица? А лицо девушки в эту минуту могло и напугать. Восковая желтизна, при такой смуглоте означавшая самую ужасную бледность, делала еще ярче лихорадочный блеск черных, наполненных слезами и яростью глаз. Свои пунцовые губы девушка кусала так бешено, что размазалась даже суперстойкая помада, и ее багровые разводы на подбородке и щеках казались следами крови. Бурное дыхание было прерывистым и хриплым, и не только потому, что красавица бегом взлетела по лестнице на второй этаж.

Комиссар отчего-то сразу поняла, куда направляется эта прекрасная фурия. Поняла благодаря не только своей почти невероятной интуиции. Просто коль скоро эту девушку здесь все, судя по всему, знали, то и она должна была знать здесь всех и все. Например — что в этот коридор выходят двери персональных раздевалок старшего технического состава и гонщиков. Но поскольку заезд отменен, то в раздевалках никого нет. Во всех, кроме одной.

Айрин сделала шаг, собираясь преградить дорогу брюнетке, но в этот момент дверь, оказавшаяся как раз между ними, распахнулась.

— Простите, я вам еще нужен, комиссар? — спросил Даниэль Лоринг, самым злополучным образом появляясь на пороге, да еще повернув голову к Айрин, а не туда, куда ее полезнее было бы повернуть…

Ни комиссар, ни констебль Макферсон не успели броситься наперерез брюнетке — как назло, они отошли шагов на десять. Из-под пластинки китового уса — единственной совершенно непрозрачной детали комбидреса, вдруг появился темный блестящий предмет. Размерами он не превышал спичечного коробка, но девушка держала его таким образом, что усомниться в его предназначении было невозможно.

— Ублюдок!!! Тв-ва-арь!!! Скотина-а!!!

Крик вырвался на такой пронзительной ноте, что мог оглушить, не будь он даже столь громким.

«Хорошо, что женщины сперва вопят, а уже потом стреляют! — успела подумать комиссар. — Мужчины так поступают только в кино. В жизни — наоборот».

Трудно сказать, что подумал в этот миг Даниэль Лоринг, но отреагировать успел даже раньше комиссара. Резко обернувшись, он не рванул назад, в свою раздевалку, а, напротив, стремительно шагнул к нацелившей на него пистолет девушке и перехватил ее руку раньше, чем она нажала на спуск. Крохотная пуля вонзилась в пластиковую стену, оставив дырочку величиной с шарик черного перца.

— Ты совсем спятила, Эмма?!

Невероятно, но Лоринг даже не крикнул — просто спросил, хотя его лицо на миг исказилось и выразило очень много чувств сразу. Изумление, гнев, смущение, отвращение. Пожалуй, только не страх.

— Тварь! — девушка изо всех сил извивалась, силясь высвободить руку, а другой рукой стараясь вцепиться в лицо гонщика, но он без особых усилий подавлял эти попытки. — Тварь! Убийца! Ты сам послал Джанни проехать в этой проклятой машине! Ты знал! Ты убил его!!!

Она выкрикивала эти слова с явным итальянским акцентом, вполне соответствующим ее внешности. Макферсон уже готов был сзади перехватить и вывернуть ее руку с пистолетиком, но Айрин Тауэрс взяла его за локоть.

— Еще секунду! — чуть слышно произнесла она, на всякий случай тоже встав вплотную к дверному проему, возле которого кипела своеобразная схватка. — Она, кажется, не все сказала.

— О чем я должен был знать, дура сумасшедшая?! — наконец вышел из себя Рыжий Король. — О том, что кто-то подложил бомбу в мой болид? Не мог я послать Джанни на выезд, это настрого запрещено! Ты что, не соображаешь?! И не соображаешь, что механики мне не подчиняются?! Да в конце концов, для чего мне было его убивать, а?! Для чего?

— Это из-за тебя он погиб! Из-за тебя! — визжала брюнетка, брызжа слюной и исходя слезами. — Выродок! Подонок! Чтоб ты сдох!

В конце коридора возник Грэм Гастингс и, буквально расшвыривая замерших в оцепенении людей, ринулся Лорингу на подмогу.

— Эмма, прекрати немедленно! — взревел он. — Прекрати, дрянь этакая, ну!

Комиссар Тауэрс поняла, что пора вмешаться. Если он оттащит красотку от Лоринга, не отняв у нее пистолета, та, пожалуй, успеет опять выстрелить. А сил Гастингсу не занимать — это видно и по его мощной фигуре, да и по движениям.

Вывернуть запястье Эммы и вытащить из ее руки опасную игрушку оказалось делом одного мгновения. Это было даже не очень больно. Тем не менее Эмма дико завопила. Айрин, не смущаясь, охватила левой кистью ее мокрую от пота шею и, привычно нащупав большим пальцем вздутую борозду сонной артерии, слегка нажала. Крик красавицы захлебнулся, она судорожно раскрыла рот и обмякла, сразу отступив от Даниэля и пошатнувшись.

— Все? — мягко спросила Айрин, разжимая руку. — Или для полного прекращения истерики нужна пощечина? Советую обойтись без этой терапии: я привыкла бить мужчин, так что могу не рассчитать силы. Ну?

— Осторожнее, комиссар! — задыхаясь от быстрого бега, произнес Грэм Гастингс. — Эта кошечка может сперва сникнуть, а потом снова начать царапаться и кусаться.

Затем, совсем понизив голос и близко нагнувшись к Айрин, добавил:

— И вообще — осторожнее с ней!

— «Вообще» моя работа и так требует некоторой осторожности, — парировала комиссар, — но не большей, чем позволяют обстоятельства. Мистер Лоринг, вы целы?

— Разбит на куски! — зло ответил гонщик и, развернувшись, захлопнул за собой дверь раздевалки.

— Гад! — бессильно прохрипела вслед ему Эмма и, повернувшись к полицейским, выдохнула: — Он убил моего брата! Я знаю, он это устроил нарочно!

— Ваше имя?

Голос комиссара сделался угрожающе ледяным, и это погасило остатки пыла неукротимой брюнетки.

— Эмилия Андреа Висконти, — ответила она, размазывая ладонью слезы вместе с потеками губной помады.

«А краска для ресниц-то какая хорошая! — про себя усмехнулась Айрин. — Ведь не течет! У сестры механика явно очень богатый покровитель. Причем имеющий прямое отношение к “Лароссе”, если никто, кроме отчаянного Гастингса, не отважился ее остановить».

— Я арестую вас по обвинению в покушении на убийство Даниэля Лоринга! — сказала комиссар.

В глазах Эммы вновь вспыхнул прежний сумасшедший огонь.

— У вас будут большие-большие неприятности! — прошипела она.

— Вы угрожаете полицейскому комиссару при исполнении обязанностей? — теперь в голосе Айрин чувствовался уже не лед, а металл. — Макферсон, я допрошу ее позднее. А сейчас — в участок и в камеру.

— Но в Килбурне — только общая камера, комиссар! — потерялся инспектор. — Участок у них — одно название. Может, в Лондон?

— На кой она мне сейчас в Лондоне? Я здесь буду торчать до вечера и за это время надеюсь ее допросить. Кто там «отдыхает» у нашего друга Уорбека? Пара наркоманов, которых, судя по сводке, взяли здесь вчера, да, наверное, двое-трое юнцов, что бомбят местные автоматы? Ничего, и мисс Висконти поместится.

Смуглое лицо Эммы теперь не пожелтело, а позеленело, и от страха больше, чем от злости. Скорее всего, в полиции ей бывать уже приходилось, так что вряд ли клетка провинциального участка так уж ее пугала. Напугал ее взгляд комиссара — в нем читалась холодная беспощадность, обещавшая, что продолжение будет куда круче начала.

— Стойте! — воскликнула она, резко вырывая свой локоть у немного опешившего Макферсона. — Я никому не угрожала.

— Ну да, всего-навсего пытались застрелить человека! — усмехнулась комиссар Тауэрс, подкинув на ладони пистолетик.

— Послушайте! — осторожно вмешался Грэм Гастингс. — Это — сестра Джанкарло Висконти. У нее все же погиб брат, и она поэтому в таком состоянии.

Айрин всем корпусом повернулась к техническому директору «Лароссы»:

— Позавчера я была под Манчестером, мистер Гастингс. Там из-за попытки ограбления пассажирский экспресс столкнулся со спецсоставом и сошел с рельс. Сорок шесть человек погибли — мясо вперемешку с землей. Надо полагать, их родственники рыщут сейчас по всей Англии с пистолетами, ища — кто может быть виноват в этом несчастье? Так получается? Нет? Тогда оставим эту тему: я не психотерапевт, я — полицейский комиссар. И, как я понимаю, мисс Висконти сейчас захотела дать показания. Да, мисс Висконти?

— Да, — кивнула брюнетка. — Только не арестовывайте меня.

— Вы на моих глазах пытались выстрелить в человека. Чего же теперь хотите? Мистер Гастингс, мне требуется помещение для допроса и для последующего общения с сотрудниками фирмы. Просить гостеприимства у мистера Лоринга я больше не рискну. Мне необходимо поговорить со всеми охранниками, которые были здесь сегодня утром, вне зависимости от того, видели они выезд машины и последующий взрыв или нет. Затем мне нужен механик Дэйв Клейн и еще двое-трое механиков, по вашему выбору. Если здесь находится кто-то из инженеров, кроме вас, тоже присылайте ко мне. А также второго пилота и тест-пилотов, если они тут есть. Потом вы мне снова понадобитесь, так что прошу не уезжать. И мистеру Лорингу передайте, чтобы он оставался в Килбурне.

— Это еще зачем?

Дверь раздевалки чемпиона резко отворилась. Он стоял, намеренно крутя на мизинце ключи от машины. На нем снова была куртка, а подмышкой — пачка тех самых журналов, что лежали «мордой вниз».

Эмма Висконти на этот раз даже не дернулась к Даниэлю. Только одними губами прошипела какое-то итальянское ругательство и брезгливо попятилась.

— Я не отпускала вас, мистер Лоринг! — резко бросила комиссар.

— Не отпускали? — теперь подвижное лицо Рыжего Короля явно выдало бешенство. — А на каком основании вы можете меня задержать?

Айрин Тауэрс не спешила ответить, стараясь понять, что вызвало эту вспышку: только что пережитые волнение, возмущение и, возможно, страх? Или же обвинение, брошенное Эммой Висконти, было не таким пустым и диким, как могло показаться? Каким образом Лоринг успел перехватить руку Эммы с пистолетом прежде, чем это сделала комиссар? Он что, ожидал покушения? Или это просто такая реакция — фантастическая, на грани запредельной?

— Я вправе задержать здесь всех, кто имеет хоть какое-то отношение к гибели Джанкарло Висконти, — неторопливо проговорила Айрин. — А так как на вас, мистер Лоринг, к тому же покушались уже второй раз за одно утро, то вам даже и безопаснее оставаться на виду у полиции. По крайней мере — пока мы не убедимся, что опасности нет.

Лоринг попытался рассмеяться, но его передернуло.

— Выходку этой полуголой дуры вы называете покушением? А зажигалку с булавочными головками — оружием?

Комиссар указала на черную дырочку в стене:

— Если ваш череп крепче этого стеклопластика, то опасности, вероятно, не было. В любом случае вы мне еще нужны, и я не разрешаю вам уехать. И ничего уносить отсюда до выяснения всех обстоятельств тоже не разрешаю. Положите журналы на место.

«Вот теперь ты вскинешься! — подумала комиссар, не отводя взгляда от залившегося краской лица “великого Лорни”. — Теперь я услышу и все, что ты думаешь о полиции, и то, куда бы ты меня послал, и, возможно, то, чем мне следовало бы заниматься в силу пола и возраста. Ну, давай!»

Однако она его недооценила. Румянец довольно быстро схлынул со щек Даниэля Лоринга, и он устало пожал плечами:

— Я не хочу спорить с полицией. Но, может, вы мне разрешите съездить домой и вернуться обратно? Во-первых, я не завтракал, а бар здесь откроется только в двенадцать — если откроется сегодня вообще. Во время заезда есть не хочется, но коли он не состоится, лучше все же перекусить. А во-вторых, я должен отдать нужные распоряжения управляющему и охране моего дома: после того как по радио сообщат об отмене заезда, обязательно найдется пара-другая придурков, которые непременно пожелают все разузнать, что называется, «на месте». Я люблю своих фанатов, но не таких: лучше пускай их мягко спровадят. Мне отсюда до дома — всего семнадцать минут.

«Хорошо еще, что по секундам не сосчитал. А мог бы!» — комиссар поймала себя на том, что она довольна, хотя гонщик сейчас явно переиграл ее. В любом случае выдержки ему не занимать. Кажется, и ума тоже. Или это хитрость?

— Ладно, — вдруг усмехнулась Айрин. — Пожалуй, пока что вы мне и вправду не понадобитесь. А коль скоро в вашем доме есть охрана, то за вас можно не беспокоиться. Оставьте мне номера своих домашнего и мобильного телефонов, и можете быть свободны. Только лучше не рискуйте и хотя бы до завтра оставайтесь дома.

— Зря вы его отпускаете! — вскинулась приутихшая было Эмма. — Вот увидите: он это сделал нарочно! Это он поручил Джанни обкатать машину, и брат погиб! Это он!

— Эмма! — голос Лоринга прозвучал неожиданно мягко. — Ну не мсти ты мне так глупо и так грубо. Все равно теперь всплывет многое, чему лучше бы не плавать. Так хоть веди себя по-человечески, а? А за то, что было на прошлой неделе, — прости. Ладно?

Он сделал шаг, чтобы уйти, но тут же повернулся и снова взглянул на Айрин Тауэрс:

— Наверное, вы меня сейчас остановите и спросите, что было на той неделе?

— Не спрошу, — покачала головой комиссар. — Идите, Лоринг, идите. Макферсон! — за спинами обступивших их людей она отыскала инспектора Скотленд-Ярда. — Мистер Гастингс нам сейчас выделит помещение для допроса свидетелей, а вам я поручаю найти какой-нибудь плащ или халат. Если мисс Эмма пройдет в таком костюме перед представителями прессы, завтра модные журналы предъявят претензию криминальным изданиям за умыкание клиентов.

Они уже шли по стеклянному воздушному переходу в здание пресс-службы, когда шагавший первым Грэм Гастингс вдруг пропустил вперед констебля и Эмму, чтобы поравняться с комиссаром.

— Еще раз предупреждаю: осторожней с этой девицей! — вновь шепнул он. — Эмма — любовница Гедеоне Кортеса, владельца «Ларосса-корпорейшн».

— Об этом я уже догадалась, — пожала плечами Тауэрс. — А с Лорингом у нее что?

«Дирижер гонки» чуть приподнял очки и улыбнулся.

— Все равно вы мне не поверите, а сама Эмма будет говорить все наоборот. Ничего у них нет. Ни-че-го! Если вам приходилось читать басни Эзопа, которого потом так бесстыже обокрал Лафонтен [6], то название «Лиса и виноград» вы помните. Вот это как раз тот случай.

Глава 6

Милорд

По другую сторону от гоночной трассы, на восточной окраине Килбурна, где пряталась под пирамидальными тополями короткая Цветочная улица, в полуподвале одного из двухэтажных домишек располагалась пивная — самый обычный старомодный паб, вечерами довольно людный, а по утрам почти пустой. Поэтому когда в начале десятого, едва пивнушка открылась, в нее забрел одинокий посетитель, толстая барменша ему обрадовалась.

— Доброе утро, сэр! Что пожелаете?

— Доброе утро. Кружку светлого пива, пожалуйста.

Вид у пришедшего был несколько потерянный и расстроенный, однако он старался этого не показывать. Даже попробовал улыбнуться барменше. Но та не поверила его показному спокойствию, живо сообразив, что занесло к ней в бар особенную птицу. Облик и одежда раннего посетителя ясно говорили, что он вообще-то редко заглядывает в дешевые забегаловки, а растерянное выражение лица наталкивало на мысль, что явился он оттуда, где два часа назад громыхнул взрыв.

— Вы к нам вроде как-то заходили, — заметила тетка, водружая на небольшой круглый столик высокую кружку. — Лицо знакомое.

— Нет, — возразил он. — Я здесь впервые.

— Значит, на кого-то похожи. Вы не из этих будете? Не из гонщиков?

Он посмотрел на любопытную толстуху с некоторой досадой, но врать не стал:

— Ну да. Я — гонщик. Только сегодня гонки нет.

— Знаю, знаю! Тут ведь полиции полнешенько. Страх-то какой! Правда, что три машины на воздух взлетели?

— Да нет, упаси Бог! Одна. И того более чем достаточно.

— Что и говорить. Вот беда-то! И кто же из гонщиков взорвался?

— Никто. Погиб механик.

Барменша всплеснула руками, явно не спеша отойти от столика и оставить посетителя в покое. Болтая, она почти открыто разглядывала его — ведь надо же — живет в Килбурне, а настоящего живого гонщика вблизи видит впервые. Еще спросить бы, кто он, из какой страны! Среди них ведь и итальянцы есть, и немцы, и португальцы, и латиносы всякие! Но этот с виду англичанин. И говорит так чисто, как приезжие не говорят.

Гонщик меж тем тянул пиво, стараясь не замечать назойливости хозяйки. Другой пивной, которая бы открывалась в девять утра, здесь все равно нет, а напряжение снять нужно обязательно.

Он был совсем молодым человеком, на вид лет двадцати или чуть больше. Худощавая ладная фигура делала его выше протокольных ста восьмидесяти двух сантиметров, а красивая, породистая посадка головы придавала уверенный и немного снисходительный вид. У него была мраморно-белая кожа, чуть тронутая мягким северным загаром, черные прямые волосы, волной осенявшие высокий чистый лоб, узкие, будто тушью прорисованные брови и синие глаза. При этом черты лица тонки и изысканы, точно над ними долго и тщательно работал резец опытного скульптора.

Юношу звали Ларс Веллингтон, он был сыном покойного совладельца компании «Ларосса-корпорейшн» лорда Джорджа Веллингтона. И уже одно то, что «Джи-Дабл-ю» не запретил единственному наследнику реализовать детскую мечту — сесть за руль гоночного болида, говорило, по мнению лароссовцев, о выдающейся преданности делу и удивительной лояльности покойного патрона.

При жизни Веллингтона-старшего отношения в «Лароссе» были мягче, будто бы теплее. Может, поэтому к сыну лорда Джорджа все в команде относились добродушно. Иначе двадцатидвухлетнему парню, наделенному полным набором юношеских амбиций, иллюзий и восторгов, пришлось бы солоно в акульем мире «Фортуны». В мире, который он обожал.

— Доброе утро, Ларри! А я думал — кроме меня, здесь никого не будет. Все заторопились домой — лишь бы не попасть на зуб столичной комиссарше!

В бар вошел и сразу направился к столику Веллингтона еще один молодой человек, лет тридцати, не больше. Среднего роста, светловолосый, подтянутый, он показался бы спортсменом даже в самой «неспортивной» обстановке. Ну а уж здесь-то, рядом с гоночным городком, вид выдавал его с головой. Одет он был в светлые брюки, черную футболку и наброшенную на одно плечо черную атласную куртку.

— Привет, Брэд! А до нас-то комиссарше какое может быть дело? — Ларс недоуменно оторвался от пива и ногой повернул стул так, чтобы вошедшему удобней было сесть. — Ладно, еще до меня: все-таки я — пилот «Лароссы». Но ты-то!

Тот усмехнулся:

— Я? Ну, я, само собой, ни при чем. Если не считать фамилии.

Его красивое, немного тяжелое снизу лицо при этих словах слегка дернулось, выдавая куда большее волнение, чем он хотел бы показать.

— Бармен! Или кто тут есть? Виски! И поживее!

— А ты разве не на машине? — наивно поинтересовался Ларри и поймал такой взгляд, что тут же осекся. — Прости. Само собой, от стаканчика спиртного беды не будет.

— И от двух, Ларри. И даже от трех! — голос Брэда дрогнул то ли от злости, то ли просто от раздражения. — И мне плевать на полицию. Пле-вать!

— Боже мой! — толстуха-барменша подкатила к столику и сбоку заглянула в лицо светловолосого гонщика. — Вы… Вы же..? Ведь вы — Лоринг, да?

Ее большое лицо все зарделось и засветилось от одной мысли, что она стоит рядом с великим Лорни. Но тот, кого она приняла за мировую знаменитость, тотчас ее разочаровал:

— Лоринг, да другой! Что вы так на меня уставились, тетенька? Я у вас виски заказывал, а не порцию восторгов в адрес моего несравненного братца! Виски, понимаете?

Она поджала губы, сердясь, может — на себя, может — на невежливого посетителя. Однако не сказала ни слова. Опыт подсказывал ей: парень этот хотя и гонщик и потому пить много никак не должен, на сей раз выдует не одну порцию виски, даже не две. А значит, лучше его не злить: ведь через полчаса на выезде из городка откроется еще одно кафе. Правда, оно — летнее и с куда меньшим ассортиментом, но кто их знает, этих знаменитостей?

— Вот тебе и пожалуйста! — воскликнул Брэндон Лоринг, отвечая усмешкой на понимающий взгляд Ларри. — Так же точно и комиссарша бы тотчас ухватила меня под уздцы. А ведь уж не так и похожи мы с Дени!

Младший брат Даниэля и вправду походил на него скорее условно: посадишь рядом — совершенно разные. Но все же между ними проскальзывало что-то неуловимо общее — та же посадка головы, та же линия красиво развернутых плеч. Да и в походке — такая же гибкая твердость, точность движений, легкая пластика и скрытая сила.

На этом сходство исчерпывалось. Брэндон был на семь лет моложе брата, но выглядел старше — чуть более высокий, более крупный, с более массивным лицом, а главное — с более жестким его выражением. Он участвовал в большой «Фортуне» с двадцати лет, то есть оказался в рядах «всадников» раньше, чем в свое время Даниэль, который завоевывал свою славу ступень за ступенью. Однако Брэд хорошо понимал, что получил аванс, и аванс этот ему выдали только под фамилию Лоринг. Надо сказать, «Балтимор», пригласивший его на место ушедшего в «Лароссу» Даниэля, вроде бы не прогадал: Брэд если и не был гениален, как его старший брат, то отличался хорошей настырностью, был достаточно быстрым, отлично чувствовал трассу и машину. Вот только постоянно не ладил ни с механиками, ни с инженерами и ненавидел лишнюю работу. Если отправить Даниэля на дополнительные тесты не составляло труда (он часто сам на них напрашивался, даже и падая от усталости!), то Брэндон открыто напоминал своим руководителям: внеурочное тестирование не оговорено его контрактом. И отчего-то он, хорошо проходя квалификацию, постоянно терял позицию, а значит — и очки на трассе. У Даниэля же нередко бывало наоборот — он мог оказаться в квалификации даже и десятым, а к финишу приходил первым или вторым.

Из-за всего этого «Балтимор» вскоре пожалел о контракте с Лорингом-младшим и не стал его возобновлять. Однако знаменитая фамилия продолжала работать: менеджер Брэда сразу же заключил договор с «Рондой» — командой, которая имела очень серьезные планы на будущее. И последние два года Брэндон Лоринг довольно успешно за нее выступал: правда, редко поднимаясь на подиум, но упорно выбивая для нее очки, так что команда в общем зачете предыдущего года заняла третье место.

А на первом оставалась «Ларосса», оставался Даниэль, и получалось так, что все и всюду напоминали об этом Брэду.

— Сердишься? — улыбнулся Ларри в ответ на раздраженную мину Лоринга-младшего. — А я был бы рад иметь брата. Особенно такого!

Брэндон перегнулся через стол и похлопал парня по плечу:

— Понимаю. Но уступить не могу — это мой брат! Знаю, как ты им восхищаешься…

— Им все восхищаются. Просто, понимаешь, у нас есть возможность оценивать профессионально. Я вот смотрю, как он идет по трассе, и думаю, что у меня так никогда не получится. Я не смогу до такой степени слиться с машиной, всем существом ощущать скорость, сопротивление воздуха. С этим рождаются, наверное, как с умением писать музыку или стихи!

Барменша принесла виски и поставила перед Брэдом станкан, оранжево светящийся в упавших на столик лучах солнца. Молодой человек сделал пару глотков, и напряжение на его лице постепенно сменилось усталым безразличием. Он посмотрел на Ларса и прервал неловкое молчание:

— У тебя, милорд, Дени сам получается какой-то машиной. Некоторые, его, между прочим, таким и считают. А другие называют маньяком, потому что он думает только о гонках и о своих победах. Отчасти это так и есть, что и говорить! Я тебе больше скажу: он иногда просто отключает голову, чтоб не мешала нестись по трассе! Его заклинило на том, что он — великий и ему все можно.

— Неправда! — взорвался Ларри и даже подскочил за столиком. — Брэд, я знаю, что многие так думают, но ты-то знаешь, что это — ложь! А говоришь так — потому что… потому…

— Ну? Договаривай! — серые, пронзительные глаза гонщика «Ронды» потемнели и сузились. — Потому что завидую, да?

— Не поэтому. Завидую Даниэлю и я. И другие пилоты: невозможно без этого. Но ты просто знаешь его всю жизнь и всю жизнь пытаешься просчитать — отчего же он такой? Формулу какую-то вывести. Но не получается: формулу гениальности знает только Бог.

— Да! — фыркнул Брэд. — И редко применяет, чтобы не рисковать. А то вдруг в «химической реакции» что-нибудь пройдет не так, и вместо гения получится монстр? Бедняга Даниэль! Даже ты — который настолько его любишь — говоришь о нем, будто о марсианине. А он — человек, между прочим. И от всего этого начинает уставать. Когда кругом день и ночь твердят, какой ты безупречный, в конце концов все пойдет наперекосяк. Да уже идет! Дени ведь провалил начало сезона. Напрочь провалил. Теперь выкарабкивается, но еще сумеет ли? Вопрос.

Бледные щеки Ларри Веллингтона залил румянец, в глазах появился гнев. И утонченное лицо английского аристократа вдруг изменилось: словно хороший гример добавил неуловимые черточки, заставив проявиться некую восточную пылкость, которая не подчиняется рассудку.

— Что ты несешь?! — крикнул Ларс, давая волю охватившему его бешенству. — Начало сезона провалил не Даниэль, а «Ларосса». Я имею право так говорить: это уже давно не наша командная тайна — все газеты писали. Машина была во много раз хуже прошлогодней. Она и теперь не в лучшем состоянии, я же тоже вижу: ведь я сейчас — второй пилот. Но даже если не все получалось у Лорни, это не значит, что он теряет форму. Ты же не кретин-журналюга из желтой газетенки! Это они вовсю скрипят перьями про какой-то там «кризис чемпиона», про возраст и прочую ахинею! Вообще: о чем ты думаешь, о чем говоришь? Твоего брата сегодня чуть не убили, понимаешь? А тебя волнует, отчего он до сих пор такой непобедимый!

Брэндон созерцал эту вспышку с невозмутимым видом, однако на его скулах шевельнулись желваки, а глаза потемнели еще сильнее. Тем не менее он подождал, пока Ларри изольет свое возмущение до конца.

Когда молодой человек умолк, Лоринг-младший допил свой виски и щелкнул пальцами:

— Хозяйка! Повторите. Слушай, Ларри, а может, поедем в Лондон и завалимся в какой-нибудь бар? Чует мое сердце, что полиция может нагрянуть и сюда.

— Нагрянет так нагрянет. Ты не ответил мне.

— Не ответил, потому что ты неправ. Нет, в том, что в провале сезона больше виноваты ваши инженеры, а не Дени, это, скорее всего, так. Но и он был не тот. Ну честно, не тот! А что до остального… Я об этом все время думаю, Ларри. Иначе с чего бы, как ты полагаешь, я решил выпить? Брат-то у меня один. Но, может быть, все-таки не его хотели убрать?

Веллингтон развел руками:

— А кто еще мог взорваться в его машине?

— Но взорвался-то Джанни Висконти.

— Который никоим образом не должен был оказаться в болиде и тем более выехать на нем! Брэндон, пойми: это было покушение на Даниэля!

Лоринг-младший нетерпеливо схватил стакан с подноса, не дожидаясь, пока тетка-барменша водрузит его на столик.

— Спасибо. И сделайте милость: не стойте над нами! У нас деловой разговор, который вовсе не обязательно слушать еще кому-то.

Проводив взглядом обиженно раскачивающиеся бедра хозяйки, Брэд вновь повернулся к Ларсу:

— Твои соображения? Кто это сделал?

Милорд покачал головой:

— Если бы я мог предполагать! Газеты, само собой, напишут, что это — теракт, но…

— Очень может быть, — согласился Брэндон. — Случись такое, не дай Бог, во время заезда, и не с Джанни, а… Фу, даже и представлять не хочу! Но все равно — мало похоже на правду. Эти уроды обычно стараются угрохать куда больше народу. А вот о чем наверняка многие будут писать, так это о конкурирующих командах. Сейчас на «Балтимор» повесят всех собак. Да и на нашу «Ронду» тоже. То-то начнется потеха! А полиция эти версии станет проверять и перепроверять, всех будет дергать и всем перепортит нервы. Представляешь, Ларри?

Веллингтон только махнул рукой:

— Тут уж ничего не поделаешь. Ведь в любом случае подозревать будут не пилотов, а боссов других команд. И уж тебя-то это всяко не коснется. Все знают: хоть вы с Дени и любите иногда сцепиться, но все равно дружите. Так что тут тревожиться не о чем. По мне — лишь бы нашли убийцу.

Лоринг-младший собирался ответить, но тут в его кармане тонко запел мобильник. Вытащив его и глянув на экранчик, немец пожал плечами:

— Кто это может быть? Совершенно незнакомый номер. Да, слушаю! Кто? А-а-а, ну да. Я? Нет, я еще в Килбурне. Куда прийти? А зачем? Да, но я совершенно ничего не знаю. Дени? Не видел я его, я вообще только что приехал и узнал, что заезда не будет. Послушайте, комиссар! О чем вы будете меня спрашивать, если мне вам нечего отвечать? А? Ну, хорошо. Только лучше бы вы ко мне. Я в баре, на Цветочной улице. Это совсем близко. Мистер Веллингтон? — Брэндон кинул вопрошающий взгляд на Ларса, и тот утвердительно кивнул. — Да, я видел мистера Веллингтона. Даже и в настоящий момент вижу. Так что вам есть прямой резон самому… о, простите! Самой прийти к нам. О’кей.

Он захлопнул крышечку телефона и состроил младшему товарищу выразительную кривую мину.

— Нашла! Правду говорят — эта найдет не то, что под землей, а хоть у кита в желудке! Да ладно. Все равно придется с ней пообщаться.

— Придется, — вздохнул Ларри. — А ты что, не отличил женский голос от мужского?

— А он у нее и есть мужской. По телефону, во всяком случае. Тьфу! Говорил же, поедем в Лондон! Тогда бы эту беседу хоть удалось отдалить.

И Брэндон, снова осушив стакан, еще раз щелчком пальцев подозвал барменшу:

— Повторите! На трезвую голову я сегодня не вынесу полицейских.

Последние слова относились к Ларри, смотревшему на него со все возрастающим изумлением. Гонщики «Лароссы» в основном почти никогда не пили крепких напитков. А когда все же случалось, то ограничивали себя парой рюмок, не больше.

«Что бы он там ни болтал, но Даниэля он очень любит!» — подумал Веллингтон и по привычке встал, едва в дверях бара появилась комиссар Айрин Тауэрс.

Глава 7

Начальство волнуется

Ни один полицейский не любит ходить с отчетами к начальству. Тем более если это касается едва начатого дела, в котором не то что еще ничего не прояснилось, но даже нет ни одной ясной версии.

Поэтому комиссар Айрин Тауэрс не могла не поморщиться, когда, едва вернувшись в управление, узнала, что ее ждет с докладом не кто-нибудь, а сам шеф Скотленд-Ярда Эдвин Стоун. Правда, в глубине души она и не сомневалась, что такой вызов последует: слишком громким скандалом могла обернуться драма на всемирно известной гоночной трассе, драма, сорвавшая заезд прославленной «Фортуны». А если учесть, что взорвалась машина самого Даниэля Лоринга, то полицейскому управлению следовало ожидать любых осложнений…

— Мне уже звонил премьер-министр! — мрачно сообщил Стоун, едва комиссар появилась не пороге его кабинета. — И пресс-секретарь ее величества тоже звонил. Шум такой, точно взорвали или, по крайней мере, пытались взорвать Букингемский дворец! Что, в конце концов, такое эта проклятая «Фортуна», из-за которой всех так залихорадило? Когда четыре дня назад американская банда ограбила один из крупнейших лондонских банков, подобных звонков и суматохи не было!

Комиссар терпеливо ждала конца тирады. Ее лицо при этом оставалось невозмутимым, но про себя она усмехалась: да уж, шеф попал! Выдержать этот шквал звонков и вопросов, толком не понимая, о чем вообще идет речь… Ведь мистер Стоун не то что в автогонках, он даже в футболе почти ничего не смыслит, поэтому неожиданная буря из-за взорвавшейся где-то в предместье машины повергла его в настоящий шок.

— Вы ведь, кажется, ходили когда-то на какие-то гонки, так, комиссар? — на бледном сухощавом лице шефа появилась испарина, и он аккуратно промакнул лоб и скулы платком. — Объясните мне, что в них такого? Почему это сводит людей с ума?

Айрин Тауэрс опустилась в кресло сбоку от стола Стоуна (без приглашения, поскольку он приучил подчиненных не церемониться, разве что вызов был связан с какой-либо провинностью) и, сделав небольшую деликатную паузу, проговорила:

— Прошу прощения, сэр, но, во-первых, я ходила не на какие-то гонки, а именно на гонки класса «Фортуна». И не хожу теперь только из-за отсутствия времени, а не потому, что мне это надоело. А на второй ваш вопрос мне трудно ответить: простите за дерзость, но объяснять человеку, который никогда не был болельщиком, что такое спортивный азарт, это то же самое, что описывать дальтонику картины импрессионистов! Если хотите, могу дать историческую справку и вкратце рассказать, в чем суть самого соревнования.

— Сделайте милость!

Стоун, старый скотленд-ярдовский туз, уже девять лет как занявший свое беспокойное кресло, не был ни занудой, ни тупицей, какими часто изображают больших полицейских начальников в детективных фильмах. Не был он, впрочем, и блистательным сыщиком, снискавшим заслуженные лавры и мудро руководившим им же подготовленной сменой. Это был идеальный начальник: в меру умный, в меру строгий, изредка вспыльчивый, достаточно уверенный в себе. Он хорошо знал весь огромный штат своих подчиненных, то есть, разумеется, не знал по имени и в лицо каждого полицейского, но помнил все о каждом комиссаре, о проблемах каждого отдела, умел поощрять добросовестных сотрудников и наказывать за нерадивость, не вызывая ненужных обид.

Комиссар по особо важным делам Айрин Тауэрс была у него на особом счету. Ею он дорожил, понимая, что и таких сыщиков, и таких отменных бойцов в Скотленд-Ярде можно пересчитать по пальцам, даже, пожалуй, по пальцам на одной руке. Поэтому в определенных сложных ситуациях, когда его собственное мнение не совпадало с мнением знаменитой ищейки, Стоун давил в себе всплески задетого самолюбия и не чинил препятствий действиям Тауэрс.

Не стал он обижаться и на ее невольный укол — конечно, заядлые болельщики даже представить себе не могут, что возможно полное равнодушие к их любимому допингу…

Айрин оценила его снисходительность и принялась рассказывать так увлеченно, будто надеялась передать свою увлеченность шефу:

— Автогонки класса «Фортуна» проводятся шестьдесят лет. Начались именно в Англии, но первые сорок лет трасса проходила не в Килбурне, а вблизи местечка Сент-Мери-Мид, теперь знаменитого скорее благодаря Агате Кристи [7]. Это — самое увлекательное автогоночное состязание, потому что в нем нет никаких дешевых эффектов — прыжков машин на буграх, туч пыли, пересеченной местности… Здесь все зависит от качества машины, от мастерства и сил пилота. Поэтому справедливо считается, что в большой «Фортуне» сражаются двадцать лучших автогонщиков мира, хотя и туда попадают случайные люди, всякое бывает… Десять команд — это десять ведущих автоконцернов мира, создающих лучшее, на что способны их инженеры и конструкторы, — совершенную модель гоночного болида. Это — прообраз машины следующего столетия, и то, что вытворяют на трассе эти двадцать парней — по двое от каждой команды, по сути — испытание будущих моторов, будущих колес и шин, будущих скоростей. Они рискуют жизнью, но те, кто поедут на потомках их болидов спустя лет пятьдесят, рисковать не будут.

Впрочем, об этом никто не думает. «Фортуна» — просто великолепное зрелище, и десятки тысяч людей собираются его смотреть ради чистого адреналина. Каждый Гран-при проходит в три этапа. В пятницу — так называемые свободные заезды, когда пилоты показывают максимальную скорость, которую способны выжать из машины. Результаты этих заездов не засчитываются, но для престижа гонщика и его команды они очень важны. В субботу — квалификация: каждый гонщик делает один круг по трассе. И от результата, от того, с какой скоростью он прошел этот круг, зависит, откуда он возьмет старт.

— То есть что значит — откуда? — с неожиданным интересом спросил Стоун.

Комиссар нагнулась к его столу, оторвала листок от спиральной стопки бумаг для записей и, взяв ручку, нарисовала дорожку, на которой в шахматном порядке стояли десять крохотных машинок. Вторая носом доставала до середины корпуса первой, третья — второй, и остальные — точно так же.

— Вот, — сказала Айрин Тауэрс. — Это — стартовая решетка. Первое место на старте заезда называется поул-позишн. Его занимает тот, кто на квалификации показал самый лучший результат. Тот, у кого второй, стоит на полкорпуса дальше, и так далее. В момент старта все делают рывок, и первый стремится сохранить свое место и оторваться от остальных, а эти остальные рвутся каждый улучшить позицию, потому что обгонять на трассе очень нелегко. При старте бывают столкновения, вылеты, аварии. Впрочем, они бывают на любом отрезке заезда.

— И в каждой стране так? — уже с явным интересом спросил шеф. — Я слышал, что «Фортуна» проходит в нескольких странах. И везде такая вот дорога, как у нас?

— В двадцати. И все автодромы имеют свою форму, иногда очень сложную. К слову, наш, килбурновский, — один из самых трудных. Длина у трасс разная, но не больше шести километров. Поэтому и количество кругов на разных Гран-при различное. У нас их шестьдесят.

— То есть… — слегка испуганно спросил шеф Скотленд-Ярда, — этим сумасшедшим нужно пройти… Постойте, сколько же? Получается по три с половиной тысячи километров?!

— Совершенно верно. И это — примерно за полтора часа.

— О Боже!

Комиссар сдержанно улыбнулась:

— Чувствуете, какая интрига? Скорость у них иной раз зашкаливает за триста шестьдесят километров в час. На резких поворотах ее приходится почти мгновенно сбрасывать — иногда даже до ста, а потом с той же быстротой снова разгоняться. Перегрузки они испытывают круче космических — четырехкратные иногда. А говорят, случается и больше. Бывают очень опасные аварии, тогда может быть куда страшнее.

Стоун схватился за голову:

— Да это хуже корриды или… гладиаторских боев! А… а этот немец?..

— Лоринг? — комиссар сощурилась. — Сейчас ему нет равных в гоночном мире. Думаю, в ближайшие лет пятьдесят и не будет, кто бы ни стал чемпионом после него. Это — редкое явление, и не только потому, что он дважды взял титул «Золотого всадника». Просто это гонщик от Бога, такие редко рождаются. То, чего другие яростно и в поте лица добиваются годами, дано ему от рождения: он ощущает машину так, словно это — часть его тела, а трасса и гонка для него, как для нас — процесс пищеварения.

— Понятно! — шеф Скотленд-Ярда почувствовал, что слишком долго и слишком увлеченно слушает комиссара, — не хватало только и впрямь заинтересоваться этим сумасшедшим спортом… — Ну и что же вы думаете по поводу случившегося? Кто и для чего пытался взорвать этого вашего замечательного Лоринга? Или взорвать хотели не его?

Комиссар развела руками:

— У меня пока нет ни одной версии, сэр.

— У вас? Так я и поверил!

— Честное слово, нет. В «Фортуне» и вокруг нее крутятся совершенно немыслимые деньги, сталкиваются интересы могущественных корпораций, поэтому возможны всякие махинации и всякие преступления. «Ларосса-корпорейшн» — владелец гоночной команды «Ларосса», сейчас — фаворит авторынка во многих странах. Владеет компанией миллиардер Гедеоне Кортес, родом аргентинец, в прошлом — военный и, поговаривают, чуть ли не наемник во время одной из всех этих латиноамериканских войн. Имеет колоссальные связи.

— Его имя я слыхал, — хмурясь, проговорил Эдвин Стоун. — Связи, да… У этого прохвоста в бункере, под его шикарным особняком, — коллекция современного оружия! И не только пистолеты, ружья и автоматы, а пулеметы, гранаты, только что не ракеты. Очевидцы утверждают, будто все в рабочем состоянии. А сделать обыск и прихватить латиноса за яйца — ни-ни! У него «там» — такие завязки, что и не сунешься. Значит, эта гоночная команда — часть его компании?

— Совершенно верно.

— А компания латиноамериканская?

— Нет, — покачала головой комиссар, — британско-аргентинская. Но в руках Кортеса — основные акции. Примерно две трети их он получил по завещанию от своего партнера Джорджа Веллингтона. Разумеется, и у Кортеса, и у его концерна — масса недругов. А так как Даниэль Лоринг приносит команде огромную славу и концерну — огромные прибыли, вполне возможно, что он многим мешает. С другой стороны, само преступление выглядит достаточно топорно и по меньшей мере странно. Конкурентов так не убирают.

— Да, — пробормотал Стоун. — Нелепая история. Вы всех опросили?

— Всех, кто мог дать мало-мальски ценные показания. Кроме любовницы Кортеса — этот лакомый кусочек я оставила на вечер. Подержала бы и до завтра, чтобы она окончательно «созрела» для искренней беседы, да только это уже риск. Думаю, завтра утром вам позвонят и настоятельно попросят отпустить эту красивую девушку под залог. Какому-нибудь супервлиятельному лицу вы ведь не откажете?

Шеф полиции возмущенно крякнул, но крыть было нечем, и он лишь буркнул:

— А на каком основании отказывать? Мне сообщили, что девица всего лишь прошлась по офису «Лароссы» в полуголом виде.

— И стреляла в человека.

— Но промазала, комиссар! Ведь так? К тому же любой адвокат докажет, что она была в состоянии аффекта. Так что допрашивайте ее побыстрее.

В это время в кармане жакета Айрин Тауэрс мелодично зазвучал вальс.

— Это что? — удивился шеф.

— Штраус. «Дунайские волны». Простите, сэр.

Она вытащила мобильник:

— Да. Ах вот как! Спасибо. Простите, сейчас не могу. Перезвоню потом.

И снова слегка улыбнулась:

— Химики в лаборатории выдвинули первую версию. Но это еще нужно проверять. Словом, механики «Лароссы» использовали какой-то новый вид машинного смазочного масла. Эксперты предполагают, что в соединении с парами бензина оно могло создать взрывоопасную смесь.

— Хм! — поднял брови шеф. — Так просто?

— Ничуть. Для наличия паров бензина необходима его утечка. И она была: кто-то продырявил тончайшим сверлом топливный бак болида. А если это сделано с целью получить ту самую взрывоопасную смесь, то преступление перестает быть топорным и становится необычайно тонко продуманным.

По дороге в свой кабинет комиссар столкнулась с инспектором Макферсоном.

— Вам звонили, — сообщил он с каким-то странным выражением лица.

— По делу о взрыве? — почти механически спросила Айрин Тауэрс, не останавливаясь и нетерпеливо отстраняя инспектора плечом.

— Нет, — ответил тот, — по другому делу. Вам звонил Дон Маклоу.

— Кто?

За без малого тридцать лет работы в полиции она отвыкла задавать вопросы изумленным тоном. Но ей пришлось остановиться и заглянуть в лицо Макферсону: может, это с ним что-то не в порядке? Не то с чего это парень сообщает ей, так вот, запросто, о звонке главаря банды американских гастролеров-медвежатников, за полгода «разбомбивших» в Лондоне уже четыре банка? На последнем таком деле отчаянного Маклоу чуть было не взяли — комиссар Тауэрс сумела вычислить банду и банк, на который они в тот раз покушались. Началась стрельба, трое грабителей из восьми были убиты, но погиб и один полицейский. Сам Маклоу с оставшимися ушел и растворился, словно его уже не было в Лондоне. Однако Айрин не сомневалась в обратном, и сообщение Макферсона подтверждало ее уверенность.

— Вам звонил Дон Маклоу, комиссар. Тот самый.

— Он представился?

— Да. Мы проверили запись голоса через Интерпол. Совпадает. Он.

— И что же?

Макферсон неловко поежился.

— Валяйте, инспектор! — нетерпеливо подбодрила комиссар.

— Он сказал дословно: «Передайте этой вашей знаменитой суке, что смерть моих ребят так просто не пройдет! Я обещаю лично всадить в нее не меньше половины обоймы!» Простите. Это все.

Комиссар Тауэрс довольно улыбнулась:

— Когда твою славу оценивают враги, это — наивысшее признание. Постараюсь оправдать высокое мнение Дона Маклоу. Хотя, честно сказать, сейчас мне почти что не до него…

Глава 8

Первые круги

— Не грусти!

— Я и не грущу. С чего ты взяла?

— Я же слышу, что тебе грустно. Лучше вспомни какую-нибудь большую-большую радость! Я в книжке прочитала: так надо делать, чтобы не огорчаться из-за неприятностей. Ведь ты же взрослый. У тебя, наверное, столько уже было всяких радостей! Вспомни!

Он вспомнил.

До сих пор Даниэль считал тот день одним из самых счастливых в своей жизни. И помнил его так отчетливо, словно все записалось на видео и потом эту запись много-много раз прокручивали, делая стоп-кадры в самые важные моменты.

Ему тогда едва исполнилось четыре года. Но у него уже была мечта: картинг! Отец сам навлек на себя беду, дав однажды маленькому сыну покататься на такой удивительной машине — и от земли-то ее не видно, но мчится быстрее больших авто!

Дени впервые испытал это поразительное чувство: руль, сжатый ладонями, сделался словно продолжением его тела, и малыш всем существом ощутил, что это не карт, это он сам летит, распластавшись, над серой полосой трассы. Дыхание, биение сердца, напряжение ног, сросшихся с педалями, — все перешло в одно стремление — вперед!

Бертольд Лоринг был поражен выносливостью четырехлетнего сынишки: Дени носился на карте почти час, пока отец не спохватился, что выложит за это развлечение чуть не сотню марок. Когда он буквально выдернул малыша из машины, тот отчаянно разревелся. И тогда Бертольд совершил вторую ошибку: торжественно пообещал мальчику, что отдаст его в картинг-клуб. Само собой, Лоринг-старший надеялся: назавтра все будет забыто, а там появятся новые желания.

Но Дени с тех пор каждый день повторял один и тот же вопрос:

— Папа, так когда ты меня поведешь ездить на картах?

Растерянные родители готовы были уже сдаться. Но когда узнали, сколько стоит карт, даже детский, то помрачнели. А ведь еще и за сами занятия нужно платить, и тоже немало!

— Знаешь, маленький, — с деланной суровостью проговорил однажды Бертольд в ответ на уже привычный вопрос сына, — пока что у нас есть дела и поважнее. Может, потом, когда ты станешь учиться в школе…

Он ждал, что мальчик опять заплачет. Однако Дени только прикусил губу и молча ушел в сад. У него там было убежище — старая собачья будка. Лоринги давно уже не держали собаки, а будка сохранилась, и малыш быстро смекнул, как здорово в нее забираться: взрослым-то туда нипочем не пролезть! Стояла зима, будка изнутри покрылась инеем, но ему было все равно. «Когда ты станешь учиться в школе!» Да ведь это — целая вечность! Разве можно прожить столько без карта?

Отец, обрадованный столь сдержанной реакцией мальчика, ушел на службу, бабушка собралась в гости к приятельнице, и получилось так, что сперва никто даже не заметил исчезновения Даниэля.

Спустя час мать встревожилась, не найдя малыша ни в его спаленке, ни в столовой, ни на кухне. Обнаружила, что с вешалки пропало пальтишко, и отправилась в сад, однако заглянуть в старую будку не подумала: разве возможно, чтобы мальчик полез туда в такую холодину? Любимые качели Дени одиноко поскрипывали на ветру, пустовала и низкая развилка старого куста сирени, на которую маленький непоседа в прошлом году научился забираться. Анна Лоринг обошла ближние дворы. Соседские детишки чинно возились со своими игрушками, штурмовали домик-крепость, но на вопрос: «А Дени вы не видели?» лишь дружно мотали головой.

Испуганная женщина уже готова была звонить мужу на службу: вдруг да мальчуган увязался за Бертольдом и ухитрился прошмыгнуть в его машину? На заднем сиденье его можно было вообще не заметить! Но телефон стоял возле самого окна, и взгляд Анны случайно упал на засыпанную опавшей листвой конуру…

Выманить малыша из убежища стоило больших трудов — он категорически не желал выходить. При этом не ставил никаких условий — не пойду, и все! Анна просила, уговаривала, соблазняла особенно вкусным в этот день обедом, любимыми сливками с шоколадом, походом в игрушечный магазин на соседней улице, даже обещанием вместе посмотреть по телевизору взрослый фильм. Напрасно! «Я не выйду!» — доносилось всякий раз из будки. Наконец мать пригрозила, что сама останется в саду. На всю ночь останется, а в этом случае обязательно простудится, заболеет и умрет.

Дени вылез на свет, весь в соломе, с перепачканными землей коленками, с полосками слез и грязи на щеках.

— Не надо так, родной мой! — мама прижала его к себе и понесла в дом, на ходу укачивая и утешая. — Мы придумаем что-нибудь. В конце концов, может быть, я что-то продам…

Весь вечер потом она то и дело щупала лоб сынишки. Но температура не поднялась. Маленький и хрупкий на вид, он редко болел.

А наутро произошло нечто удивительное и замечательное. Калитка отворилась, и в саду появился сосед, господин Зибель, которого все на их улице звали дядюшка Зибо. Он торжественно катил перед собой… самый настоящий карт! Немного не такой, как там, в городском парке, куда Дени ходил с отцом, но очень похожий.

— Боже мой, Зибо! — ахнул Бертольд. — Откуда вы это взяли?

— Да вот, — старик улыбался, сверкая золотой фиксой, — фрау Анна говорила, будто у вас сыночек мечтает о картинге. Ну, я тут поколдовал и сделал эту штуку.

— Да ведь это же ваша газонокосилка! — наконец сообразил Лоринг.

— Была газонокосилка. Была. Только ножи у нее давно затупились, все равно выкидывать пришлось бы. Весной я себе куплю новую. А эту переделал — теперь она может ездить быстро.

Дени гонял на подарке дядюшки Зибо с утра до вечера. По двору карт катился плохо (земля — не асфальт), и маленький пилот выбрался на дорогу, едва не вызвав обморок у мамы и бабушки. Улица была тихая, машины по ней проезжали редко, но видеть, как четырехлетний карапуз несется на механической тележке посреди проезжей части, для женских нервов оказалось слишком. К тому же заканчивался январь, дни стояли сырые и промозглые, асфальт скользил даже под рифлеными подошвами ботинок, а как должны скользить колеса!

— Берт, ну отведи ты его в этот клуб! — взмолилась Анна. — Там-то за ними следят, по крайней мере! И машина своя теперь есть.

— Да кто его такого возьмет? — простонал Лоринг, в душе проклиная тот день, когда позволил сыну сесть на заветную таратайку. — Там с восьми лет занимаются. Ну, могут взять семилетнего. А ему четыре.

— Отведи! Или я сойду с ума!

На другой день Бертольд затолкал бывшую газонокосилку дядюшки Зибо в багажник автомобиля и усадил Дени на заднее сиденье. Он нервничал, злился, однако отступать было поздно.

Младшая секция картинг-клуба работала только вечерами, и когда они подъехали к стеклянной раздвижной двери, стало уже совсем темно. Но дверь была освещена, и там, за нею, оказалось светло — хотя, прошагав через просторный холл, они снова вышли на улицу. Однако то была не просто улица — там, за высоким барьером, темнел асфальт картодрома. Он образовывал круг, который показался Даниэлю громадным: еще бы, целый километр! По трассе неслись, один за другим, четыре или пять картов.

— Вы куда? — остановил Бертольда высокий усатый мужчина в красивом синем комбинезоне. — У нас тут дети занимаются.

— А я, — Лоринг набрал в грудь воздуха и произнес, — я к вам сына привел. И карт у нас, вот.

Взгляд инструктора удивленно скользнул по газонокосилке. Потом усатый наконец увидел Даниэля.

— Ко-ого вы привели? — спросил он, нагибаясь, чтобы рассмотреть мальчика. — Вот этого?

Дени был чуть выше отцовского колена, к которому в этот момент прижимался, глядя большущими глазами на страшные темные усы.

— Это мой сын, — повторил Бертольд. — Он уже умеет ездить и мечтает у вас заниматься. Оплачивать занятия обещаю регулярно.

— Хм! — инструктор перевел взгляд с мальчика на газонокосилку. — А что же вы так поздно пришли-то? Нужно было нести ребенка прямо из родильного дома! А то вы потеряли уйму времени! Сколько ему лет?

— Пять, — выдавил Бертольд Лоринг, понимая, как нелепо звучит эта ложь: Даниэль и на свои-то четыре тянул с трудом.

И тут будто какая-то пружина распрямилась в мальчике. Он боялся усатого нисколько не меньше, однако мысль, что вот сейчас его прогонят, оказалась куда ужасней.

— А вы посмотрите, как я катаюсь! — выдохнул Дени и невольно теснее прижался к отцовским брюкам.

— Что-что? — инструктор наклонился еще ниже. — Катаешься? У нас так не говорят. Говорить надо «езжу». Или «гоняю». А ты что же, в самом деле умеешь гонять?

— Да! — твердо проговорил мальчик.

— Вот на этой штуковине?

— Это мой карт, его дядя Зибо сделал. Да, умею!

Видимо, решительность малыша произвела на усатого некоторое впечатление.

— Может, попробовать? — спросил он самого себя и усмехнулся. — Как тебя зовут?

— Даниэль Лоринг.

— И лет тебе? Что-то я подзабыл.

Отец сделал сыну страшные глаза, но тот не видел его гримасы. Он и сам помнил, что папа соврал, а значит, ему тоже теперь придется соврать.

— Пять, — сказал мальчик и для убедительности растопырил пальцы. Но забыл раскрыть всю пятерню, оставив большой палец прижатым к ладони.

— Ясно! — вздохнул инструктор. — Четыре. А ты можешь проехать там?

Взмахом руки он указал на трассу картодрома.

— Могу!

— Ладно. И сколько кругов сможешь?

— А сколько надо? — испугался Дени.

— Ну… Десять, например.

— Могу десять! — обрадовался мальчик.

— А больше?

Тут Дени опустил глаза и, кусая губы, чтобы не зареветь, замотал головой.

— Не можешь? — удивился усатый. — Десять да, а больше — ни-ни? А что так?

На этом мужество Даниэля иссякло. Слезы закапали у него с подбородка, и он, пытаясь собрать их в кулак, ответил:

— По-то-му-у, что я-а-а до больше считать не уме-ею-у!

И заревел в голос.

Отец отчаянно тряс его руку, но маленькому Лорингу было уже все равно. Разве теперь его возьмут? Во-первых, считать не умеет, а во-вторых, как же можно плакать?

— Так, ну все! — прогремел усатый. — Вытирай свои нюни и приготовься. Трасса сейчас освободится. А вы, — он обернулся к Бертольду, — выкатывайте это техническое достижение на асфальт. Давайте-давайте!

Полчаса спустя инструктор открыл свой журнал (Даниэль навсегда запомнил вкусный запах коленкора и серебристые буквы тиснения на обложке. Но читать он тогда не умел).

— Еще раз повторите имя. Да-ни-эль Лоринг. Ну-ну! Если бы мне до вашего прихода сказали, что этакий сверчок будет гонять лучше всех моих ребят, ведь не поверил бы. У нас раньше чем с семи лет еще никто не занимался. Так что делаю для тебя исключение, Даниэль Лоринг! Совершенно особое исключение. Придется тебе оправдать мои надежды и потом стать чемпионом.

— Ладно! — Дени сейчас готов был согласиться на что угодно. — А это что такое — чемапон?

— Не чемапон, а чем-пи-он. Это ты поймешь, если не растеряешь своего феноменального упорства.

Когда они ехали домой, Даниэль не мог усидеть на месте. Он прыгал, вертелся, колотил по сиденью ногами, пока отец не прикрикнул на будущего «чемапона». Счастье распирало и оглушало, и казалось — мир стал в сто раз прекраснее.

Глава 9

Последняя капля

Молчание длилось не менее минуты, и Анни нарушила его первая:

— Ну что, вспомнил большую радость?

Слышно было так хорошо, словно девочка была тут, рядом, а не звонила с другой половины земли, без спросу вытащив из маминой сумочки мобильный телефон.

Даниэль засмеялся:

— Да, малышка!

— А мне расскажешь?

— Ни за что на свете!

— Почему? — вопрос прозвучал не обиженно, а с любопытством.

— Потому что тогда ты поймешь, какой эгоист твой папа. Вообще-то самая большая радость для меня — ты и Руди. Вы оба. Но мне вспомнилось совсем другое — то, что было до вас.

— Когда нас еще не было, да?

— Да. А я сам был меньше, чем сейчас Руди.

На далеком-далеком конце провода опять наступило молчание. Но теперь оно оказалось коротким.

— Я знаю! — обрадовалась Анни. — Тебя тогда первый раз взяли в кругосветный круиз! На таком же теплоходе, как наш, с таким же аквапарком и таким же детским городком. Точно? И дядю Брэди взяли?

Лоринг почувствал, что сейчас расхохочется изо всех сил, и тогда его дочурка уж точно обидится.

— Н-нет! — выдохнул он. — Я очень рад, что это путешествие так радует тебя, но… Понимаешь, мои родители не могли поехать со мной и с дядей Брэди на таком теплоходе. Никак не могли!

Он осекся и лишний раз убедился, что в семь лет человек иногда понимает с полуслова не хуже, чем в тридцать пять. Анни шмыгнула носом, глубоко перевела дыхание и вдруг сказала:

— Папочка! Знаешь, я поняла. Мы с Руди как-то читали сказку. Там тоже было про брата и сестру, только все наоборот: брат был старший, а я… а сестра — младшая. И они были бедные. Вот я и подумала: если бы не ты, мы бы тоже были бедные, ведь да?

Даниэля этот вопрос застал врасплох. Не мог же он признаться, что когда-то давал себе зарок: если не разбогатеет, детей у него не будет! Идиотский зарок и идиотское тщеславие!

— Анни… Дело совсем не в этом. Вообще не в этом! Если честно, то я никогда не мечтал о теплоходе и кругосветном путешествии. Я мечтал о гонках. Мои папа с мамой помогли мне стать гонщиком, и это ничуть не хуже вашего круиза. Пока не было тебя и Руди, я любил гонки больше всего на свете.

Девочка опять ответила не сразу. А когда заговорила, голос ее прозвучал удивленно:

— Значит, мы лучше?

— Конечно.

— Но тогда… Тогда почему ты так расстраиваешься из-за этих гонок? Ведь с нами все хорошо!

— А я и не расстраиваюсь! Кто тебе сказал?

— Мама.

В кресле подал голос мобильник. Он выводил свой «Полет валькирий» уже не меньше минуты, наигрывая все громче, но Лоринг не обращал на него внимания. В конце концов вагнеровскую музыку услыхала и Анни.

— Па-а! Возьми телефон. А я тебе потом позвоню.

Теперь Даниэль разозлился: надо было отключить зловредную штуковину!

— Я хочу говорить с тобой, а не с тем, кто мне звонит по мобильному, малышка!

— А вдруг… вдруг там полиция? — в голосе девочки прозвучал испуг.

Ничего себе! Уже и ребенок боится полиции! Но почему? Что такого наговорили маленькой Анни? И кто наговорил?

Лоринг шагнул к креслу. Открыл крышечку и невольно вздрогнул: на экранчике высветился телефон комиссара Тауэрс.

— Девять вечера, комиссар! — без приветствия бросил в трубку Даниэль. — У вас такое срочное дело?

Ответ прозвучал как выстрел:

— Боюсь, что срочное дело у вас, мистер Лоринг. Вы обманули полицию, и моя задача — лишь установить, с какой целью вы это сделали.

В первый момент он решил, что это — дурная шутка, но тут же опомнился: кто-кто, а уж Айрин Тауэрс явно не страдает излишним чувством юмора. По крайней мере — на службе. Но в таком случае как понимать ее слова?

— Обманул полицию? Я не ослышался?

— Думаю, сэр, у вас хороший слух.

— Тогда, дьявол вас забери, извольте объясниться! Какой такой обман вы выкопали в моих показаниях?

— Полагаю, вы это отлично знаете, — сказала комиссар.

Сказала настолько уверенно, что в душе у Лоринга вдруг мелькнул холодный страх: его в чем-то подозревают? Но в чем?

— Даю слово, что не понимаю. Не понимаю, как мог обмануть полицию, если мне совершенно нечего от нее скрывать? Объяснитесь, пожалуйста.

Айрин Тауэрс, казалось, колебалась несколько мгновений.

— Вы говорили, что после квалификации почти сразу уехали из Килбурна?

— Да, — Даниэль никак не ожидал такого вопроса и немного растерялся. — Я ответил на вопросы журналистов, потом переоделся и покинул гоночный комплекс. Это многие видели. Гастингс со мной даже за руку попрощался.

— Он подтвердил это, — голос комиссара звучал сухо. — Но вы также сказали, что после этого не возвращались.

— Сказал. И это правда! — Лоринг постарался овладеть собой и говорить ровно. — Комплекс охраняется. А я — не мышь и не воробей. Незаметно вернуться мне бы не удалось!

Тауэрс усмехнулась:

— Не могу понять вас, мистер Лоринг: или вы уж очень самоуверенны, или с кем-то не договорились. Как раз охрана-то вас и заметила. И не стала этого скрывать. Вы вернулись в свои боксы около семи вечера, а затем, спустя полчаса, вышли оттуда. Двое охранников видели вас, один окликнул, и вы в ответ помахали ему рукой. Будете отрицать?

— Буду! — Даниэль с трудом удержал непристойное ругательство. — Буду, потому что это — полная чушь! Вранье! Не знаю, кому и для чего это понадобилось, но только в семь вечера меня никто в боксах видеть не мог. Не мог, понимаете? Я туда не возвращался.

Возможно, комиссар тоже разозлилась. Или ему это показалось?

— Вот что, — после краткой паузы проговорила Айрин. — Скажу честно: мне многое в этой истории тоже кажется чушью. Но тем не менее фактов отрицать нельзя. Было бы неплохо, если б вы сейчас приехали ко мне.

— Куда это — к вам? — крикнул в трубку гонщик. — Куда я должен ехать в девять вечера, чтобы выслушать чей-то бред?! Если у кого-то из охранников нашей фирмы случаются галлюцинации, то меня это абсолютно не касается! Вы поняли, миссис Ищейка?! Или вас наняли наши конкуренты, чтобы вы портили мне нервы за четыре дня до заезда? Так скажите, сколько они платят! Я заплачу больше, но вы оставите меня в покое! Какой у вас банковский счет?

Этот монолог вырвался у Даниэля сплошным потоком, будто вода, прорвавшая дамбу. При этом Лоринг не терял головы и сознавал, какую страшную ошибку сейчас совершает. Он достаточно слышал о комиссаре Тауэрс и знал о ее настырности. Если ей приспичит кого-то «прихватить», она это сделает — ни связи, ни деньги не помогут! К тому же, как любая женщина, тем более — когда-то привлекательная, а теперь стареющая, она должна быть болезненно самолюбива. Не стоило бросать ей оскорбительные слова, да еще таким тоном. Лорингу приходилось слышать и о неправдоподобной, однако подтвержденной многими неподкупности знаменитой скотленд-ярдовской сыщицы. А он обвинил ее в продажности, да еще предложил перекупить! Кажется, его угораздило нажить себе весьма опасного врага!

Он был уверен, что комиссар тут же прервет разговор и он услышит в трубке гудки. Однако вместо этого Тауэрс вдруг рассмеялась, причем довольно весело:

— Как всегда, достается последнему! Я не учла, что все эти дни пресса свирепствует вовсю и вас изводит больше всех. Ваше предложение, сэр, оставляю без внимания, поскольку оно несерьезно. Но мое предложение в силе: до половины одиннадцатого я буду в полицейском управлении, и вы можете сюда приехать.

— Для чего? — уже без злости, устало спросил Лоринг. — Вы мне и так все сказали, а мне вам сказать нечего. Могу только повторить: я не возвращался в боксы после квалификации и вообще не был в Килбурне до следующего утра. Каким образом охрана могла увидеть меня, не имею понятия. Это все.

Айрин Тауэрс вздохнула:

— Как хотите. Но вы совершаете ошибку. Завтра я встречаюсь с вашими директорами. Возможно, будет еще кто-то из команды, а вероятно — и из руководства «Лароссы». Мне сообщили, что мистер Гедеоне Кортес требует от полиции известить о результатах расследования. Мое начальство хочет, чтобы требование было удовлетворено, а значит, я изложу те выводы, которые я и эксперты полиции уже смогли сделать. К сожалению, многое мне пока неясно. А вы не хотите помочь.

Он пожал плечами, словно она могла это увидеть:

— Да нет, хотел бы, только ума не приложу — чем. А о вашей встрече мне известно: Мортеле вызвал меня назавтра к одиннадцати в Килбурн, в офис команды. Так что хотим мы с вами или нет, комиссар, но встретиться придется. Только не вечером, а утром. А теперь простите — на сегодня еще много дел!

Даниэль соврал: дел у него не осталось никаких, только обычные спортивные занятия, на которые по вечерам он тратил от полутора до двух часов. Словом, можно было выкроить время, чтобы поехать в Скотленд-Ярд. Ведь не зря же комиссар так настаивает — значит, это действительно важно. Но, с другой стороны, если он сейчас помчится туда, да еще после сказанных в запале оскорбительных слов, это будет похоже на панику. Тауэрс сочтет, что Лоринг и в самом деле чего-то сильно боится либо старается загладить последствия своей несдержанности. Глупо!

Эта мысль преследовала его весь оставшийся вечер. Глупо, глупо! Глупо все, что он сейчас говорит и делает. Неужели у него действительно до такой степени сдали нервы, и звонок Айрин Тауэрс стал просто последней каплей?

Лоринг провел в тренажерном зале не два, а два с половиной часа, надеясь вымотаться и затем сразу заснуть. Даже не стал ужинать, проглотив только стакан молока и сделав вид, что не замечает укоризненного взгляда горничной, уносившей на подносе нетронутые гренки с шоколадом.

В начале первого он свалился в постель, но никак не засыпалось. В висках упрямо билось тревожное: «Что будет завтра? Что? Что? Что?»

Сон пришел лишь под утро и ненадолго. Сработал привычный внутренний «будильник»: Даниэль разомкнул глаза именно тогда, когда заранее велел себе проснуться.

Глава 10

«Скотленд-Ярд — это я!»

Как это часто бывает, шила в мешке утаить не удалось. О предстоящей встрече комиссара полиции с дирекцией команды «Ларосса» стало известно еще накануне, и, войдя в просторный кабинет Эдуара Мортеле, Айрин Тауэрс с великим неудовольствем увидела там два с лишним десятка человек, из которых к «Лароссе» имели отношение всего десять. То были Мортеле, Гастингс, старший механик команды, назначенный вместо погибшего Висконти, а также личный механик Лоринга, сам Лоринг, Ларс Веллингтон и какой-то головастый очкарик в темном костюме и полосатом галстуке (последнего комиссар сразу мысленно назвала адвокатом фирмы). Кроме того, мистер Кортес прислал вместо себя своего секретаря, крупного молодого человека по имени Нил Грин, и даму средних лет с портативной видеокамерой. Десятым оказался начальник охраны, вызванный Мортеле без согласования с комиссаром. Впрочем, этот помешать не мог. Но откуда взялись остальные?

— Что это за представление? — спросила Айрин у Гастингса, который встретил ее на пороге офиса и церемонно ввел в кабинет. — Какого дьявола вы или ваш мистер Мортеле позвали сюда посторонних?

Они стояли на пороге, достаточно далеко от усевшихся в удобных легких креслах людей, но и отсюда было видно, с каким любопытством все смотрят на комиссара. Все, кроме Даниэля Лоринга. Он сидел, демонстративно листая журнал, и когда остальные зашушукались, даже не поднял головы. Волнуется? Или злится после вчерашнего?

— Мы их не звали, — покачал головой технический директор. — Но то ли секретарь Кортеса, то ли сам Кортес обронили кому-то из журналистов, что вы собираетесь сегодня рассказать о ходе расследования. И вот — пожалуйста!

— Так вы что же, пустили сюда прессу?! — от возмущения комиссар даже возвысила голос, и собравшиеся, внимательно следившие за ее разговором с Гастингсом, разом вытянули шеи, чтобы хоть что-то расслышать.

— Ну уж нет! — «дирижер гонки» раздраженно поморщился. — Совещание закрытое, и всех, кто пытался просочиться с журналистскими удостоверениями, охрана спровадила. Но среди тех, кто сейчас тут торчит, человек пять журналюг есть, это точно. А книжонки у них страховых агентов либо представителей рекламодателей. Их, видите ли, откомандировали фирмы-конкуренты. Основание — не придерешься: раз несчастный случай произошел на трассе, то может же оказаться в опасности любой участник гонки. А раз так — все должны знать причину взрыва.

— Причин не знает пока никто! — резко возразила Тауэрс. — У полиции одни только предположения.

— Вот их-то эти господа и хотят услышать. От гоночных команд «Балтимор», «Ронда», «Скид» и «Синие львы» пришли их технические директора. Все мои добрые знакомые. И поверьте, комиссар: больше всего их обрадует огласка нашего эксперимента с новым смазочным маслом! Ведь вы расскажете о нем, не так ли?

При этих словах лицо Грэма Гастингса приняло насмешливое выражение, но сквозь эту гримасу было отлично видно, что на самом деле испытывает Гастингс, представляя последствия такой огласки. Ведь главные «шишки» достанутся, скорее всего, даже не Эдуару Мортеле, а именно ему.

Айрин пожала плечами:

— О вашем смазочном масле уже мелькнули сообщения в газетах. Пока в виде предположений, но это все равно ведь огласка, не так ли? И коль скоро мистер Кортес сам пожелал, чтобы предварительные результаты расследования были раскрыты, то прозвучит и одна из основных версий. Мне непонятно другое: если уж сюда явилось столько посторонних лиц, то зачем было прогонять журналистов? Ваши конкуренты им такого понарасскажут, чего самим газетчикам и не придумать, хотя бы из-за недостатка технических знаний.

— Думаю, да, — нахмурился технический директор «Лароссы». — Но не все так просто. Эдуар согласился на присутствие представителей других команд только при условии, что они подпишут обязательство соблюдать конфиденциальность. Или, как это там называется, когда надо держать язык за зубами относительно чужих неприятностей? Конечно, для них это — просто писулька, ничего они не соблюдут! Но хотя бы официально нам пока никто ничего не предъявит.

— Смелое утверждение! — заметила комиссар. — У меня на этот счет меньше оптимизма. И… Доброе утро, мистер Мортеле!

Бдительный француз, видя, что беседа комиссара с техническим директором затягивается и собравшиеся в его кабинете могут расценить это как намеренную невежливость, решил вмешаться. В ответ на приветствие Айрин Тауэрс он улыбнулся с самым радушным видом:

— Благодарю вас, комиссар! По правде сказать, мы боялись, что Скотленд-Ярд не сочтет возможным выполнить просьбу нашего руководства. Тайна следствия…

— Да никаких тайн, сэр! — воскликнула Айрин. — Нельзя сделать тайну из того, чего еще сам не знаешь. Только догадки и версии, которые вполне можно изложить. Так что, приступим? Учтите — у меня в распоряжении максимум час.

Стол, за которым ее поджидало удобное плетеное кресло, был уставлен бутылочками колы и минеральной воды, и лица сидящих напротив виднелись сквозь полупрозрачное мерцание разноцветных напитков.

По привычке Айрин скользнула глазами по кабинету. Да, у француза есть вкус и чутье: он сумел устроить и обставить комнату так, что в ней комфортно любому человеку. Никакого пластика, никаких дырок с лампочками в потолке. И ничего, что бы кричало о богатстве, донимало безвкусной роскошью. Стены отделаны светлым деревом, паркет чуть темнее, в тон узкому деревянному фризу [8]. Кессонированный [9] потолок теплого золотистого цвета. Вдоль одной из стен — сплошные витрины с тонированными стеклами, сквозь которые проступают очертания тускло блистающих ваз, чаш, замысловатых пластин: кубки — множество наград знаменитой «Лароссы». Лишь одно стекло прозрачное, и за ним — огромное фото: команда, сорок с лишним человек в своих огненных комбинезонах, рядом с пламенеющим на солнце болидом. Все смеются. В центре — Мортеле и Гастингс вдвоем обнимают хрустальный с серебром кубок. Рядом с директорами — тоже сияющий Даниэль Лоринг. Еще не Золотой всадник, но уже Рыжий Король, уже «великий Лорни», уже — кумир. Это было пять лет назад в Аризоне. Там завершился сезон, в котором команда впервые после двадцатилетней полосы неудач взяла Кубок конструкторов. А Даниэль вернул себе титул чемпиона мира.

Среди благородной строгости кабинета намеренным диссонансом выступали две кадки с живыми пальмами, современный полированный стол со столешницей в форме неправильной фасолины и кресла-плетенки, чьи сиденья ласково лохматились золотистым искусственным мехом.

На столе, кроме бутылочек, — нарочито забытая папка деловых бумаг, высокие хрустальные стаканы, подставка с роскошным «паркером» между двумя флажками — Великобритании и Аргентины.

Общая площадь кабинета — наверное, метров сорок пять, но благодаря всему этому антуражу размеры не подавляют и не раздражают. И собравшиеся в комнате два с половиной десятка человек не теряются в ней, однако им здесь и не тесно.

— Еще раз — всем добрый день! — Мортеле, словно опытный конферансье, поймал момент, когда все разом уставились на комиссара, и та уже собиралась заговорить первой. — Сегодня по просьбе руководства нашей компании комиссар полицейского управления Скотленд-Ярд, миссис Айрин Тауэрс, согласилась сообщить нам первые результаты расследования по делу о трагической смерти старшего механика «Лароссы» Джанкарло Висконти. По ее словам, дело продвигается, но о завершении говорить рано. Поэтому, я полагаю, все, что вы сейчас услышите, можно расценивать лишь как предварительные гипотезы. Хотя нам бы очень хотелось больше конкретики: в предстоящее воскресенье состоится ранее отмененный заезд, и нужно иметь хоть какую-то уверенность в безопасности наших гонщиков.

Старался он, само собой, для пришедших без приглашения чужаков: они-то пролезли сюда с одной целью — узнать как можно больше дурного о «Лароссе». Редчайший случай — когда эта, казалось бы, неуязвимая фирма вынуждена, хотя бы в малой мере, «вынести сор из избы».

Комиссар уже успела рассмотреть всех собравшихся, но никто ее особенно не заинтересовал. Впрочем, нет: одно лицо остановило на себе взгляд опытной ищейки. Она его отлично знала. В глубине комнаты, под резной сенью пальмовых листьев, рядом с техническим директором команды «Ронда» Магнусом Рейли, сидел не кто иной, как Брэндон Лоринг, младший брат Рыжего Короля. Он оказался единственным присутствующим здесь гонщиком, кроме двух пилотов «Лароссы». «Хм! Странно это или нет? — подумала Айрин. — Наверное, в порядке вещей: ведь предполагается покушение на его брата, вот он и тревожится. И все-таки что-то в этом не так… Может, ему следовало бы сесть возле Даниэля, а не прятаться под пальмой? Да нет: он здесь чужой, можно сказать — во вражеском стане, и видеть его среди бойцов “Лароссы” ни Мортеле, ни Гастингс не жаждут. Непонятно другое — Лоринг-старший, оглянувшись и бегло кивнув брату, будто бы помрачнел. Поссорились?»

— Здравствуйте, господа! И дамы, — Айрин намеренно бросила взгляд на женщину с видеокамерой. — Представляться не буду, господин Мортеле об этом уже позаботился. Подробного отчета о работе полиции тоже, разумеется, дать не могу — пока идет следствие, о его ходе рассказывать запрещено. Но кое-что могу изложить уже сейчас. И прошу не обижаться, если мне придется задать кому-либо из вас дополнительные вопросы, хотя в принципе я и мои помощники уже беседовали со всеми, кто нас в этом деле интересует. А пока…

— Позвольте мне, комиссар… — начал было полный господин в дорогом сером костюме, сидевший позади Грэма Гастингса.

— Пока не представитесь, не позволю! — осадила Айрин бесцеремонно перебившего ее толстяка. — И вообще предпочту, чтобы вы слушали меня, а не наоборот. Кто вы?

Толстяк явно не ожидал такого отпора и растерянно привстал со своего кресла:

— Мое имя Лукас Симоне, технический директор команды «Скид», один из держателей акций компании «Скид-корпорейшн». И я только хотел спросить, можем ли мы считать то, что от вас услышим, официальным мнением Скотленд-Ярда, или же это пока лишь ваше личное мнение?

Айрин Тауэрс улыбнулась, но одними губами, взгляд ее при этом стал еще серьезнее:

— Мне придется уподобиться великому французскому королю Людовику Четырнадцатому. Однажды он сказал своим распоясавшимся фрондерам-парламентариям: «Господа, государство — это я!» [10]. В данном случае, уважаемое собрание, Скотленд-Ярд — это я! Мне поручено следствие по делу о взрыве болида, и ни у кого, кроме меня и нескольких людей из моей группы, никакого мнения по этому вопросу быть не может. Я вам ответила, мистер Симоне?

— Вполне!

— Тогда продолжаю и прошу больше не перебивать меня: я спешу. Итак, в минувшее воскресенье произошел взрыв машины, принадлежащей команде «Ларосса». Машины, которой предстояло через четыре часа стартовать на Гран-при Великобритании. Ее пилот мистер Даниэль Лоринг здесь присутствует. На трассе, как следует из показаний всех свидетелей, болид оказался при совершенно непонятных обстоятельствах — его самовольно вывел из боксов старший механик «Лароссы» Джанкарло Висконти, который при взрыве погиб. Обследуя место происшествия и то, что осталось от машины, полиции удалось установить, что первым взорвался правый топливный бак. Никаких остатков взрывного устройства мы не обнаружили. Пока не обнаружили.

Комиссар говорила, глядя прямо перед собой, но не на кого-либо из собравшихся, а словно в пустоту, и от этого всем, сидящим впереди, почему-то хотелось опустить глаза.

— Между тем, — продолжала она, — в ходе осмотра удалось обнаружить отверстие очень небольшого диаметра, которое было проделано в нижней части правого топливного бака, предположительно — сверхтвердым сверлом. Сохранились следы пластичного материала, которым отверстие было замазано. Мы установили, что это — обычная жевательная пастилка оранжевого цвета. При самом незначительном нагреве, возникшем, едва машина тронулась, замазка размягчилась, открывая дырочку, и бензин стал вытекать наружу. Сама по себе утечка, как утверждает наш эксперт, грозила лишь преждевременной остановкой болида на трассе. Тот, кто ее проделал, вероятнее всего, хотел добиться, чтобы Даниэль Лоринг сошел с дистанции.

— Утечку топлива сразу бы обнаружили! — вставил с места Грэм Гастингс. — Я вам об этом говорил. Бензин на трассе — это небезопасно.

— Тем более! — на этот раз Айрин словно и не заметила, что ее перебили. — Машину сняли бы с заезда, а значит — цель неизвестного нам диверсанта могла быть достигнута. Но тут как раз и возникает версия взрыва. Дело в том, что в последних двух заездах механики «Лароссы» использовали совершенно новый вид смазочного масла.

Гастингс заерзал в кресле, а Мортеле сделал вид, что страшно заинтересован шнурками своих ботинок. «Чужаки» замерли, обратившись в слух.

— Дело в том, — продолжала комиссар, — что, по мнению специалистов, это масло обладает повышенной стойкостью к высокой температуре, и когда поверхность нагревается даже очень сильно, масло испаряется с нее лишь частично. Я не очень в этом разбираюсь, но как мне объяснили, улетучивается лишь небольшая часть смазки. При этом она образует нечто вроде тонкого газообразного слоя над поверхностью металла. И вот эксперты предположили, что в сочетании с парами топлива могло получиться некое химическое соединение, которое при определенных условиях становится взрывоопасным.

Масса людей глухо охнула и расплескалась шумными выкриками.

Айрин Тауэрс подняла руку:

— Тихо, тихо, джентльмены! Я ведь говорю о предположении, а не о явно установленном факте. Требуется несколько дней для проведения детальной химической экспертизы. Пока же фирме «Ларосса» стоило бы перейти на старый состав смазочного масла.

— Уже перешли! — мрачно бросил Грэм Гастингс. — И все же, комиссар, как велика вероятность того, что взрыв произошел из-за этой летучей смеси?

— Ну, что я могу вам ответить? — пожала плечами Айрин. — Я ведь не химик и не механик. Ответ мы получим, очевидно, в течение этой недели.

— В воскресенье — заезд! — пробасил из-под пальмы Магнус Рейли. — А если опять рванет?

— А что, вы тоже используете такую смазку? — выстрелила в ответ комиссар.

— Мы? Да что вы! Нет, разумеется! Мы не рискуем людьми.

— Ну конечно! — как бы себе под нос, но отчего-то на всю комнату проговорил Эдуар Мортеле. — За двадцать шесть лет существования «Ронды» каких-то четыре пилота разбились насмерть и всего одиннадцать покалечились. Ни малейшего риска!

Рейли взвился было с места, но его осадил почти угрожающий взгляд Айрин Тауэрс.

— У меня нет времени слушать ваш обмен любезностями, джентльмены! Я хочу перейти к главному. Суть в том, что пока единственная устойчивая версия — несчастный случай, произошедший из-за этого отверстия в бензобаке. Не будь отверстия — взрывоопасная смесь не смогла бы возникнуть.

— А возможности теракта, например, вы не рассматривали? — встрял вдруг очкастый юрист «Лароссы».

— Рассматривали и не нашли для этой версии ни одного подтверждения, — парировала комиссар. — Поэтому пока что косвенным виновником гибели механика я склонна считать человека, намеренно повредившего бензобак болида. Но из опроса свидетелей явствует полная невозможность для кого-либо постороннего добраться до машины. В субботу болиды участвовали в квалификации, а значит — находились в полном порядке. Иначе утечка топлива неизбежно была бы замечена. Получается, что кому-то удалось проникнуть в боксы «Лароссы» между четырьмя часами вечера в субботу (именно тогда завершились квалификация и осмотр машин механиками) и восемью часами утра в воскресенье. Правда, у меня имеется еще одна рабочая версия.

Она замолчала, медленно обводя глазами сидящих перед нею людей. Те ждали, завороженно глядя на Айрин. «Кролики перед удавом! — мелькнула у комиссара смешная мысль. — Что же я, такая страшная?»

— Дело в том, что нельзя исключать вины и самого механика. Возможно, его подкупили, чтобы он испортил машину Лоринга и обеспечил ее сход с трассы.

— Тогда какого же дьявола он сам на ней поехал? — растерянно спросил кто-то из «страховых агентов».

— Именно поэтому и поехал, — пожала плечами комиссар. — Висконти хорошо относился к Лорингу и если б испортил его болид, то, скорее всего, мучился бы сомнениями — не приведет ли такое повреждение к аварии. Поэтому решил сам испытать машину — тем более, что гоночный опыт у него был. Тогда понятно и его пренебрежение к неизбежному расходу топлива: все равно оно должно было уйти из бака раньше, чем полагалось до первого пит-стопа.

— Я не верю, что Джанни пошел бы на это! — резко сказал Грэм Гастингс.

— Вот и я не верю, — кивнула Айрин. — Первый механик команды получал очень большое жалованье. Трудно даже представить, какое вознаграждение ему надо было предложить, чтобы он рискнул потерять такое место. А ведь Висконти стал бы первым, кого заподозрили бы при обнаружении дефекта машины! Мы проверили его счет в банке: никаких крупных поступлений. Секретного счета у него, вероятно, не было — он жил достаточно открыто. Не нашлось ни банковских карточек с крупными суммами, ни чрезмерно больших наличных. Конечно, теоретически такая возможность существует, но мне упорно не верится, что это сделал Висконти. К тому же такой опытный механик мог испортить болид и менее заметным способом, который не навлек бы на него подозрений. Между тем боксы после четырех посетил лишь глава фирмы мистер Кортес с большой группой людей и с двумя журналистами. За десять минут, что они там пробыли, никто просто физически не успел бы продырявить бак машины, тем более — у всех на глазах. Потом в боксы, как вначале утверждали свидетели, никто не входил. Однако вчера охранники Томас Лейн и Луиджи Форелли рассказали мне, что в семь часов вечера они видели человека, который проследовал мимо их поста, скрылся в боксах и вышел оттуда спустя полчаса.

Снова шум волной прокатился по трем рядам плетенок.

— Как же они могли пропустить? — растерянно спросил Эдуар Мортеле. — Чужого человека?!

— Не чужого, о нет! — Айрин Тауэрс перевела дыхание, будто ей и самой не очень хотелось говорить дальше. Но продолжила: — Они видели мистера Даниэля Лоринга. В спортивной форме команды.

Глава 11

Признание вины

Все ахнули. Гастингс в полном изумлении обернулся к Рыжему Королю:

— Лорни, это правда? Какого же пса рогатого ты там делал?!

— Ложь! — голос немца дрогнул, но, кажется, только от ярости. — Или они врут, или сошли с ума! Я не возвращался в боксы. Меня в четыре часа вообще уже не было в Килбурне. Да и не мог же я, дьявол вас сожри, испортить свой болид!

— И я так подумала, — Айрин вдруг поняла, что ей и впрямь не хочется договаривать до конца (Что это? Сантименты? И с каких пор?). — У меня опять шевельнулась мысль о подкупе. Ведь в первый день охранники говорили, что не видели никого. И только потом уже признались: мол, не хотели портить отношения с Лорингом — вдруг решит, что они его подставляют? Он часто навещал свою машину накануне старта, вот они и не придали значения этому его приходу. Но окончательный ответ на вопрос дала кассета видеонаблюдения. Вот она.

Айрин вынула из сумки и показала собравшимся темную плоскую коробку. Затем, мельком следя за общим смятением, достала и раскрыла ноутбук:

— Чтобы не таскать сюда видеомагнитофон, я перевела запись на DVD-диск. Прошу вашего внимания!

Экран ноутбука засветился, на нем показалось изображение с мерцающими в углу цифрами: число месяца и время суток видеонаблюдения. Цифры светились на фоне темного помещения с кафельными колоннами и длинным дюралевым барьером. Когда справа появилось число «19» с двумя нолями и затем крайний ноль сменился единицей, на краю картинки вдруг мелькнула человеческая фигура. Пропала, потом опять вошла в кадр. На человеке был оранжевый комбинезон «Лароссы».

Айрин Тауэрс нажала кнопку — изображение замерло. Комиссар пошевелила мышь, несколько раз щелкнула ею, и во весь экран возникла верхняя часть фигуры — только голова и грудь. Голова была повернута так, что виднелись лишь часть лба, полуприкрытого козырьком фирменной бейсболки, кончик носа, щека и очертания упрямого крупного подбородка.

— Человек, вошедший тем вечером в боксы «Лароссы», не попал в объектив лицом — ни прямо, ни даже в профиль. Но узнать его возможно и при таком ракурсе. Кто это, по-вашему, джентльмены?

Голос Айрин звучал устало, однако никто этого даже не заметил. Шум смолк, люди растерянно переглядывались.

— Дени! — Грэм Гастингс вместе с креслом развернулся к Лорингу, в то время как Эдуар Мортеле сидел, опустив голову и все больше наливаясь багровой краской. — Дени, ты спятил?! Если тебя для чего-то туда носило, почему ты об этом не сказал? Знаешь, что теперь наболтают и напишут?

Айрин Тауэрс, не отрываясь, смотрела на гонщика. Его лицо сделалось белым, как бумага. Глаза расширились, словно на экране ноутбука он увидел призрак. Рот приоткрылся — казалось, ему трудно дышать.

— Мистер Лоринг! — в тишине слова комиссара прозвучали неестественно громко. — Вы подтверждаете, что на этой записи — именно вы?

Он молчал. Бледность начала сменяться странным румянцем: под глазами и по краям чуть оттопыренных ушей вспыхнули пунцовые пятна.

— Вы умело прошли так, что камера, вращаясь, все время захватывала пространство впереди вас, — сказала комиссар. — Но в какой-то момент она вас все же поймала. Не ожидали? Учтите: факт вашего присутствия в боксах вовсе не доказывает, что вы повинны в трагедии. Но объяснить следствию, что вы там делали, все равно придется. Конечно, вы можете молчать — я ни в чем вас не обвиняю. Можете сказать, что на пленке — просто похожий на вас человек: лица ведь почти не видно. Но чужак не шел бы так уверенно по полутемному помещению, твердо зная, куда ему нужно идти. К тому же, как я понимаю, фирменные комбинезоны «Лароссы» в магазинах не продаются, а сшить абсолютно такой же на заказ, не имея образца, едва ли возможно. Эксперты увеличат изображение, исследуют его по отдельным фрагментам и установят точно: вы ли это попали в кадр. Так что, если вам нечего сказать…

— Довольно!

Даниэль Лоринг рывком поднялся с кресла. Шагнул к столу, вонзив в Айрин Тауэрс полуслепой, ненавидящий взор:

— Не надо никаких экспертиз, комиссар! Да, это я приходил в боксы «Лароссы» в семь вечера, в субботу.

— И больше ни слова! — угрожающе крикнул со своего места Мортеле.

— Не надо орать на меня, Эди! — пилот лишь мельком глянул на директора. — Я сам решу, сколько слов говорить! Да: это я просверлил в топливном баке отверстие и замазал его жвачкой. Я стал невольной причиной гибели Джанни Висконти, хотя понятия не имел, что возникнет эта хренова смесь и что она взорвется! Я никого убивать не хотел!

— Но… Но… — Гастингс едва мог вытолкнуть из пересохшего горла связные слова. — Но зачем?

— Да затем, что я не мог опять проиграть! — бросил Лоринг. — А я проиграл бы. С седьмого стартового места, да еще по сложной трассе, мне было не добраться даже до подиума, учитывая, что в этом сезоне и машина, и сам я — не в лучшей форме. Ну а сход с трассы из-за утечки топлива — это уже была бы не моя вина, за это меня никто б не осудил, газеты не писали бы снова, что Лоринг — больше не тот, что Рыжий Король кончился, и всю прочую хреновую мерзость! Мне было выгоднее не стать семикратным чемпионом из-за плохо подготовленной к нескольким заездам машины, а не оттого, что я сам теперь хуже езжу!

Он замолчал, медленно сжимая и разжимая кулаки, все выше вскидывая свой заносчивый подбородок. Губы его почти не дрожали.

— Мерзавец!

В этом восклицании Грэма Гастингса звучали не гнев и даже не возмущение, а лишь какая-то беспомощная растерянность. Кажется, он плохо понимал, что происходит.

Несколько вспышек фотоаппаратов сверкнули из последнего ряда, и затем «страховые агенты», уже не стесняясь, ринулись вперед, поспешно извлекая диктофоны. Рыжий Король отступил под их натиском, приподняв руку, точно защищаясь.

Айрин Тауэрс встала, обошла вокруг стола. Только на одно мгновение ее глаза вновь встретились с глазами гонщика. Теперь он смотрел уже не с ненавистью: его взгляд был почти испуган.

— А ну-ка — долой аппараты и диктофоны, джентльмены! — комиссар заступила между Даниэлем и журналистами. — Вас сюда никто не звал, и я еще буду разбираться, откуда вы взяли фальшивые удостоверения. Прессу мы информировать пока не собираемся. Вам на это, бесспорно, плевать, но и мне плевать на какую бы то ни было этику! Если за двадцать секунд вы не испаритесь отсюда, то через минуту прибудет наряд полиции, и я арестую вас за незаконное проникновение на подохранную территорию, где происходит закрытое совещание гоночных команд! Ну как? Считать до двадцати?

Самозванцы испарились почти моментально: у них не было желания связываться с комиссаром Тауэрс. К тому же они и так получили больше, чем надеялись. Сенсация обеспечена — да какая! Не каждый день и не каждый год звезда мировой величины выступает с таким вот оглушительным саморазоблачением!

— Ты не мог так поступить, Дени, ты не мог! — очнувшись, Грэм Гастингс подступил вплотную к Лорингу и сверху вниз (ибо был на полголовы выше) вперился в его запрокинутое лицо. — Ты понимаешь, чего нагородил, мать твою?! В какой угодно роли готов тебя представить, но только не одуревшим неврастеником! Скажи, что ты этого не делал!

— Хватит, Грэм! — кажется, Даниэль взял себя в руки: его голос звучал почти ровно. — Я очень сожалею. Но мне не могло прийти в голову, что минутное малодушие обернется таким кошмаром. Лучше бы я сам подорвался!

Сбоку гонщика дергал за рукав юрист «Лароссы» и что-то деловито тарахтел. Кто-то судорожно кричал в мобильник — кажется, это был Рейли.

В кабинете директора команды началась настоящая суматоха, в которой совершенно спокойными казались лишь два человека: комиссар Скотленд-Ярда и сам Эдуар Мортеле. Впрочем, его невозмутимость была, очевидно, напускной — француза выдавала пунцовая краска, так и не схлынувшая со щек.

Дэйв Клейн, личный механик Лоринга, до сих пор молча сидевший в своем кресле, медленно встал и подошел к комиссару:

— Можно мне тоже кое-что вам сказать?

Дэйв не представился — Айрин Тауэрс уже допрашивала его два дня назад и, конечно, запомнила. Да и трудно было бы не запомнить: массивный, красиво седеющий пятидесятилетний мужчина с грубоватым, но выразительным, очень загорелым лицом.

— Слушаю, мистер Клейн.

— Четыре года назад я ушел из «Скида», комиссар. Ушел после того, как тамошний гонщик, имя называть не стану, но угадать легко: он и сейчас гоняет… Так вот, когда у него на трассе сдох двигатель и он сошел с заезда, я подбежал. Надо же было спросить, как это случилось, в какой момент. Ну, чтоб понять, чего именно не выдержала машина. А он мне ка-ак въедет кулаком в рожу! При людях — к болиду ведь уже бежала целая толпа! И камера — тут как тут: говорят, по всем каналам это показали. Ну, я его пальцем не тронул, не стал мараться. А уж как хотелось! Зато на другой же день уволился. Повезло: в «Лароссе» как раз заболел механик, меня и взяли. А знаете, к чему я это рассказываю?

— Знаю, — Айрин Тауэрс чуть кивнула в сторону окруженного группой людей Даниэля. — Вы хотите сказать, что Лоринг никогда бы такого себе не позволил. Да?

— Да! У него случались заезды и похуже. Бывало — болид пылает, все орут: «Взорвется! Взорвется!» А Дени спокойно доезжает до пит-лейна, тормозит. Из машины не выходит. Пламя гасят, и он — вперед, как ни в чем не бывало! И двигатель у него глох, и колеса летели. И чтоб хотя бы раз Лорни наскочил на меня либо на другого механика! Рявкнуть — может, но только по делу и только не при посторонних! И вы верите, что такой человек мог размазаться — сломать машину, чтобы не показать своей слабости?

— Я не верю, что такой человек мог оказаться слабым! — Айрин посмотрела в глаза механику и усмехнулась. — Если он продырявил топливный бак, то по какой-то другой причине.

Гвалт в кабинете достиг, вероятно, апогея. Настала пора вмешаться.

— Хватит! — с силой гаркнула комиссар, и шум сник. — Обсудить все услышанное вы сможете после моего ухода. А мне пора. Всем спасибо за внимание. Мистер Лоринг, можно вас?..

Она отодвинула плечом очкарика-адвоката, но путь ей с неожиданным проворством преградил Мортеле.

— Только попробуйте, комиссар! — коротышка-француз весь подобрался и петухом пошел в атаку. — Признание признанием, но вину нужно еще доказать! И потом, ваши химики пока не установили, что взорвалась именно летучая смесь. А до тех пор вы никому не можете предъявить обвинение в гибели Висконти.

— А я никому ничего и не предъявляю. Пока не предъявляю. Отойдите, сэр, — мне нужно сказать пару слов вашему гонщику.

— Я и так слышу вас, комиссар, — отозвался Лоринг. — Наверное, вы хотите, чтобы я изложил письменно все, что тут наговорил?

— Хочу. Но это подождет. Выскажите-ка еще раз ваше мнение: для чего Джанкарло Висконти вывел болид на трассу?

Даниэль устало мотнул головой:

— Понятия не имею. Так или иначе, но он сделал меня своим убийцей! Что теперь, комиссар? Когда мне к вам приехать?

Она пожала плечами:

— Пока не знаю. Благодарю за помощь следствию. Я вам позвоню.

И посмотрела через плечо:

— Спасибо, мистер Клейн!

Однако она полуобернулась не для того, чтобы поблагодарить механика: ей хотелось еще раз скользнуть взглядом по рассеянной в беспорядке толпе. У Айрин Тауэрс была редкая особенность — умение в считанные секунды запечатлеть десятки лиц и оценить написанное на каждом из них выражение.

Ничего особенного. Такое впечатление, что сообщение Лоринга одинаково ошеломило всех. И еще: вроде бы собравшихся стало меньше. Ну да: ушли журналисты. Гастингс не ошибался — их было пятеро. Но ведь и еще кто-то исчез. Кто же?

Уже затворяя за собой дверь кабинета, комиссар сообразила: под шумок комнату покинул человек, который, казалось, обязан был остаться. Брэндон Лоринг.

Глава 12

Личная заинтересованность

Вечер выдался сыром и не по-летнему прохладным. Сизые лохмотья тумана расползались от набережной Темзы по улицам, но свет фонарей и рекламы проглатывал их, растворяя без следа.

Айрин уехала из управления на этот раз не позже обычного — в начале десятого. Пробки в это время оставались лишь на самых «густых» магистралях, которые комиссар давно научилась миновать. Лучше сделать небольшой крюк, чем торчать среди злобно фыркающих машин, слушая, как со всех сторон вопят в свои мобильники владельцы авто, объясняя домашним, отчего опаздывают к ужину. Айрин не к кому было опаздывать, но и терять время попусту она не привыкла. А ведь давно могла бы сменить квартиру, перебравшись поближе к управлению! Однако не хотела. Во-первых, ей нередко приходилось прямо из дома мчаться вовсе не в Скотленд-Ярд, а к очередному месту происшествия. И во-вторых, она очень любила свой двор.

Знакомые и приятели, которым случалось у нее бывать, часто говорили: это место чем-то напоминает Италию. Айрин бывала в Италии и сходства не находила. Но двор был особенный. Квадратный семиэтажный колодец пересекали на уровне второго и пятого этажей два крытых воздушных перехода, зрительно увеличивая пространство двора и создавая иллюзию легкости — легкости серых оштукатуренных стен, огромных скругленных сверху окон, широких карнизов и повисших над пустотой водосточных труб. Вечером и ночью галереи светились, бросая на асфальт неровные прямоугольники света. А со всех сторон тепло мерцали задумчивые окна квартир.

Комиссар поставила машину на обычное место, рядом с желтым маленьким «фольксвагеном» своего соседа по лестничной площадке. И заметила, что рассеянный сосед (пожилой чудаковатый художник) опять оставил багажник автомобиля приоткрытым, и оттуда на добрый метр торчит огромный сложенный зонт — мистер Ронсон брал его с собой за город, на натуру.

«Вот возьму и оштрафую за нарушение! — сердито подумала Айрин. — Ведь не заметит кто-нибудь в темноте этот зонтище да расшибет об него лобовое стекло!»

Она вернулась под арку подъезда и уже взялась было за створку ворот, собираясь их закрыть, как вдруг в глаза ударил слепящий свет фар. В сознании вспыхнуло: «Чужой!» Свои все во дворе, и свой притушил бы фары. Повинуясь отработанному рефлексу, комиссар резко отпрянула, одновременно вжимаясь в стену. Рука сама метнулась под мышку, к кобуре. Миг — и пустой глаз пистолета поймал размытый в ярком свете контур машины. Та взвыла тормозами, вкатила под нижнюю галерею и замерла. Фары погасли. Комиссар рассмотрела великолепный джип-«лендровер» изысканного вишневого цвета. Тот самый, что ехал за нею чуть не от самого полицейского управления. Потом отстал, но человек, который прятался за его тонированными стеклами, мог видеть, куда она свернула. Маловероятно, чтобы это были люди Дона Маклоу, и все же…

Щелкнула дверца. Худощавый мужчина в белом пиджаке легко впрыгнул в один из неровных световых прямоугольников и шагнул прямо к «форду» Айрин Тауэрс. Но ее это уже не встревожило: киллеры не носят на работе белых пиджаков. И не лезут на свет, будто ночные бабочки.

— Сэр, что вам нужно от моей машины? Ваша, в любом случае, лучше!

Он обернулся. Пистолет комиссара уже исчез в кобуре, и весь ее вид не являл никакой угрозы.

— Простите! Я думал — вы еще там. Я… Мне очень нужно с вами поговорить.

Айрин не выдала удивления, только чуть подняла брови:

— Лорд Веллингтон?

— А можно без «лорда»? Меня этим «лордом» в команде уже затравили! Зовите, пожалуйста, как-нибудь по-другому.

— Идет. А как?

— Ну, хотя бы мистером. А можно по имени: Ларс. Или Ларри. Ларри даже лучше.

— Отлично! — Айрин прислонилась к капоту суперджипа, продолжая вопросительно смотреть на смутившегося под ее взглядом гонщика. — Каким же образом вы, мистер Ларри, узнали, где я живу?

Он покраснел. Это было видно даже при скудном освещении двора.

— Я вовсе не знал этого, миссис комиссар! Я поехал в полицейское управление. Мне сказали, что обычно вы уходите поздно, но сегодня вас уже нет. И вдруг на дороге передо мной появилась ваша машина! Я видел ее на стоянке у нас в гоночном комплексе, ну и запомнил номер.

— И поехали за мной.

Ларс Веллингтон совсем смешался:

— Честное слово, у меня в мыслях не было вас преследовать! Мне, правда, нужно кое-что вам сказать.

— А по телефону?

— У меня нет вашего мобильного номера. А потом, по телефону — это не то! Надо было вас остановить после… после утренней встречи, там, в кабинете Мортеле. А я сразу не решился. Очень прошу меня выслушать!

Айрин вновь пристально всмотрелась в чистое, какое-то мраморное лицо молодого человека. Ни хитрости, ни страха, ни лукавства. Редкое лицо. Не вызывающее вопросов и сомнений. Ей вспомнились слова старого профессора из Кембриджа: «Есть люди, которые умудряются прожить жизнь, оставаясь в рабстве у своей совести и не испытывая от этого ни малейшего дискомфорта!» (Самое смешное, что профессор в тот день читал лекцию о врожденной преступности.)

— Идемте! — комиссар кивнула на освещенные стекла своей парадной. — Во дворе я вас слушать не буду.

Пять минут спустя Ларри утонул в огромной волчьей шкуре, которой было покрыто кресло-качалка, и принял из рук хозяйки чашку горячего кофе. Айрин с такой же чашкой опустилась на диван, грызя холодный крекер.

— Ивините. Обедать успеваю не всегда, а вечером жутко хочется есть. Слушаю вас, мистер Ларс!

Он молчал несколько мгновений, не колеблясь, но выбирая слова.

— Миссис комиссар, ответьте сначала на один вопрос: для чего вы устроили сегодняшнюю встречу в гоночном городке?

— Не я ее устроила, — покачала головой Айрин Тауэрс. — Встреча состоялась по распоряжению начальства Скотленд-Ярда после настоятельного требования владельца фирмы «Ларосса» мистера Кортеса. Если не ошибаюсь, он был близким другом вашего покойного отца и сейчас является вашим добрым знакомым.

— Моим старшим другом и покровителем, — без малейшего смущения уточнил Ларри. — Я знаю, что это — его требование. Но так ли обязательно было показывать видеозапись?

— А, вот вы о чем! — Айрин отпила обжигающего напитка. — Мне было поручено изложить версии следствия. Версия пока только одна. По-вашему, можно было ее излагать, не назвав единственного подозреваемого?

Красивое тонкое лицо Ларса Веллингтона внезапно сделалось жестким, почти злым. Темные глаза мрачно сверкнули:

— Вы что, не понимаете, комиссар, какую ошибку совершаете?

— Пока никакой. Только отрабатываю версию.

— Черт возьми! — весь напружинившись, он привстал так, что спинка качалки угрожающе взвилась над его головой. — Ради отчета перед своим начальством вы гробите лучшего в мире гонщика? Лучшего за всю историю «Фортуны»! У вас есть голова на плечах?!

По лицу Айрин Тауэрс пронеслась тень — то ли мысли, то ли воспоминания. Большие часы в массивном деревянном футляре принялись деловито отбивать десять вечера.

Комиссар молчала, и Веллингтон снова заговорил, на этот раз резко откинувшись, но удержав качалку в равновесии:

— Даниэль Лоринг — даже не просто гонщик. Это — один из символов настоящего спорта. Мужского спорта — такого, каким он был до того, как в нем воцарились деньги. Человек, влюбленный в гонки, будто в прекрасную женщину. И при этом точный, как хронометр, весь сконцентрированный на борьбе. Каждый заезд для него — выход в открытый космос, вызов, откровение. Он вернул «Фортуне» весь ее азарт, все то, из-за чего ее так любили в пятидесятые годы и в шестидесятые, когда зрители смотрели на нас, точно на гладиаторов. Только Лоринг восхищает не пределом риска, а пределом совершенства. Он доказал: совсем не нужно создавать роботов, чтобы сделать машину живой. Просто важно уметь с ней соединиться. Мне этого не объяснить!

— Почему? — Айрин вдруг улыбнулась уголками губ. — Отлично объясняете. Но я это и так понимаю. Я люблю гонки. И вижу, кто такой Лоринг. Если хотите, я — лицо, лично заинтересованное, как всякий спортивный болельщик. К счастью, этого не знает мое начальство.

— Да? — Ларри снова привстал в кресле. — Тогда почему вы это сделали?

— Что? — жестко спросила комиссар. — Дырку в топливном баке сделала не я.

— Но Даниэль… мистер Лоринг тоже не мог этого сделать! Он не мог сдаться!

— Тогда почему он признался?

— Я не знаю, — Ларс отставил почти нетронутый кофе и беспомощно сжал виски пальцами, длинными и нервными, как у музыканта. — Не знаю. Не понимаю ничего! Но то, что сегодня произошло, — ужасно! Три с лишним месяца проклятые газеты на все лады вопят о каком-то там «кризисе Лоринга», внушают всем, и ему самому, будто он пережил свою славу, свое мастерство. Но это же чушь собачья! Просто с начала сезона у нас огромные проблемы с машинами, с резиной. Провалы первых заездов произошли из-за этого, а вовсе не из-за промашек Даниэля. Ну, допустим, он стал бы хуже ездить. Но есть ведь и второй пилот. Если вы следите за гонками, то знаете: у Художника дела шли еще хуже!

— У Художника?

— Ну да. Его так зовут в команде. Полное имя Анджело Джеллини — Микеланджело.

— Понятно, — комиссар усмехнулась. — Вы придумали?

— Нет, что вы! Это Лорни. Он очень любит живопись. Так и пошло — Художник. Я ведь стал участвовать в заездах только с прошлого Гран-при. В позапрошлом Джеллини получил травму.

— Знаю, — Айрин вдруг вновь внимательно посмотрела в глаза юноши. — Слушайте, мистер Ларри, а как по-вашему: что такое стряслось в этом сезоне? Отчего команда, которая взяла Кубок конструкторов пять раз подряд и четыре раза подряд вывела лидера в чемпионы, вдруг так паршиво подготовила машины? Да еще и шинники подвели — как сговорились! Вы близко знаете владельца фирмы. Чем Гедеоне Кортес объясняет свой провал? Не газетам, а друзьям.

Вопрос застал Ларри врасплох. И не потому, что тот не мог или боялся выдать какую-то тайну. Просто, кажется, не думал об этом прежде.

— Ну… Может, сказался успех прошлого года. Думали, что у нас большой запас прочности, что мы сумеем побеждать и на болидах прошлогоднего образца.

— Абсурд! Именно после ваших прошлогодних триумфов конкуренты должны были бросить все силы и средства на то, чтобы вас обойти. Это должны понимать и Кортес, и — тем более — ваши инженеры. В команде могла царить определенная эйфория, но в кабинетах конструкторов — нет! Возможно, возникли проблемы с деньгами?

Веллингтон задумался. При всей своей пылкости гонщик явно не был наивен. Его лицо напряглось, черные линии бровей почти сошлись.

— Нет! — сказал он наконец. — Ни о чем подобном мой патрон не говорил. Я не посвящен в финансовые проблемы фирмы, но об угрозе банкротства знал бы. Да и не могло такого быть: машины славятся на весь мир, заказов — море. Нет, дело не в денежных затруднениях. Может быть, какие-то происки конкурентов? В прошлые годы такое бывало. Правда — не с таким… хм! Не с таким размахом.

— Ясно, — Айрин встала и прошлась по гостиной, по привычке скрестив руки на груди. — Ну а в таком случае — вот вам новая версия, сэр: Лоринг все это время видел, что команду преследуют технические неполадки. Возможно, даже подозревал кого-то из механиков в намеренном вредительстве. И ему пришло в голову устроить громкую огласку — создать явный прецедент. Если бы его машина сошла с дистанции и при осмотре обнаружилось отверстие в топливном баке, то расследованием внутри самой фирмы дело ограничиться не могло — тогда бы скандал вышел на уровень Гоночной федерации. И попутно удалось бы разобраться со всеми остальными случаями. Понимаете? То, что он сделал, — отчаянная выходка, но вовсе не поступок труса, изверившегося в своих силах.

Ларри ахнул:

— Боже мой! Я о таком и не подумал! После собрания подошел к Лорни, хотел с ним поговорить. А он улыбнулся, хлопнул меня по плечу и отвернулся. Господи! Но почему же тогда Даниэль не сказал правду?

— Потому что это означало бы — обвинить или свою команду, или (еще хуже!) руководство фирмы в намеренном срыве сезона. У него ведь нет доказательств, что в дело замешаны конкуренты. Ситуация поставила Лоринга в тупик.

Веллингтон опустил голову:

— Теперь его просто разорвут на части!

— Но ведь не уволят из команды? — в голосе комиссара не было насмешки, скорее — скрытая тревога.

— Нет-нет! Видели, как запрыгал Мортеле, когда подумал, что вы хотите арестовать Даниэля? Лорни ему слишком нужен!

Айрин прервала свое хождение взад-вперед, остановилась перед креслом-качалкой и снова улыбнулась:

— А я думала, он тоже любит Лорни.

— Любит, — подтвердил молодой гонщик. — Его все любят. Если бы вы только знали — какой это хороший человек!

Последняя фраза вырвалась у Ларри против воли, но он не устыдился своего детского порыва.

— Послушайте, комиссар! А можно сделать так, чтобы его не обвинили в убийстве? Даже и в непреднамеренном?

— Я бы тоже этого хотела, — проговорила Айрин.

И, вернувшись на диван, залпом допила остывающий кофе.

Глава 13

Побежденные мстят

Когда Ларри ушел, Айрин открыла в гостиной окно, прошла в спальню и с наслаждением переоделась в домашние брюки и блузу.

Спальня комиссара была в то же время и кабинетом (в третьей, совсем небольшой комнате располагалась библиотека). На обширном столе, одновременно письменном и компьютерном, царил кажущийся беспорядок, хотя в действительности все лежало там, где должно было лежать. Любой предмет, который мог вдруг понадобиться, Айрин находила сразу, не раздумывая и не роясь среди прихотливого хаоса. Правда, того, что представляло хотя бы отдаленный интерес не для нее одной, комиссар не держала ни на столе, ни в его ящиках: для этого предназначался маленький сейф, скромно стоявший сбоку и не по-сейфовски украшенный бюстом Шекспира.

Свободным от книг, бумаг и тонких футляров с лазерными дисками оставалось небольшое пространство стола, прикрытое патриархально толстым, зеленоватым на срезе стеклом, под которым лежали несколько фотографий. Они были старые, две — даже черно-белые. Родители, сестра с мужем на фоне далекого австралийского городка, тот самый профессор-криминалист из Кембриджа, окруженный студентами. Рядом — Энди, первый полицейский напарник, тридцать лет назад получивший пулю в висок, чудом после этого выкарабкавшийся и ныне мирно проживающий пенсию на юге Франции. Сбоку, под фотографией мамы, — мужское лицо. Крупные, красивые черты, брови вразлет, волна каштановых волос над двумя упрямыми морщинами. И глаза — карие, сияющие, юные, будто у мальчишки. Будто у Ларри Веллингтона…

Айрин уселась за стол, удобно вытянув под ним босые ноги (ковров она не любила, но босиком отлично можно ходить и по паркету). Включила компьютер, вставила диск и для чего-то заново просмотрела проклятые кадры видеонаблюдения. Она не могла себе объяснить, зачем это делает, но знала: так надо. Интуиция еще ни разу не подводила комиссара — раз есть ощущение, будто что-то не так, значит — что-то действительно не так! Понять бы только — что…

Просмотрев запись дважды, взяла с подставки телефонную трубку.

— Алло! — отозвался сонный голос Нила Робертса. (Есть же люди, которые умеют засыпать раньше часа ночи! А сейчас-то и одиннадцати нет.)

— Нил, это Тауэрс. Возьми ручку и запиши.

— Комиссар! — в трубке послышался скрип и чей-то ленивый вздох. — Записать, ей-богу, не на чем — разве что на сиське у Элли.

— Не годится. Сиська утром уедет на дорожное патрулирование. Тогда запоминай. И сделай то, что я скажу, прямо сейчас: придется встать и съездить в управление. Или сходить — ты ведь живешь за два квартала.

— Но… комиссар!

— Я уже двадцать три года — комиссар. И приказы не обсуждаются. Поставишь на прослушку телефоны «Лароссы». Только офиса. Телефоны Лоринга. Не забудь: у него есть дом поблизости от Лондона. Плюс телефоны Мортеле, Гастингса и… Нет, Кортеса нельзя — его служба безопасности тут же это обнаружит.

— Но и служба безопасности Ла… ну, интересующей нас фирмы тоже вполне может засечь прослушивание! — Нил совсем проснулся и, кажется, испугался. — Комиссар, на такие вещи нужно специальное разрешение.

— Мне нужно, Нил. Мне, а не тебе! Тебе же достаточно моего приказа. Верно? Отвечать-то будешь не ты! А потому делай, что говорят. Все записывай и, если будет хотя бы что-то интересное, — сразу докладывай. Кстати, что там с Эммой Висконти? За нее внесли залог?

Помощник комиссара фыркнул:

— Само собой! Она уехала на белом кадиллаке с черным шофером, совершенно как в фильме. И загружаясь в этот кадиллак, орала, что уволит весь Скотленд-Ярд к… извините, повторять не буду.

— Понятно. Новых угроз в адрес Даниэля Лоринга не было?

— Не расслышал. Я не силен в итальянской брани и аргентинском жаргоне. А она, похоже, набралась обезьяньего сленга то ли от Кортеса, то ли от его охраны. Негра я, кстати, видел — с ним юрист мистера Гедеоне приезжал к нам в управление. Это когда они требовали отчета о следствии.

— Ясно, — усмехнулась Айрин. — Негр работает на развозе личного штата. Ты все понял, Нил? Выполнять!

— Я понял. Выполняю.

— И привет Элли!

Комиссар сделала пометку в настольном блокноте — всего несколько букв, в которых никто, кроме нее не смог бы разобраться. Потом выудила из ящика стола плазменный экранчик, выдвинула антенну и включила вилку в розетку. (Большой старый телевизор стоял в гостиной, но работал редко — у Айрин обычно оставалось время только на новости, а для этого хватало и «малыша».)

Небольшой темный прямоугольник осветился, на нем появилось лицо Даниэля Лоринга.

— Свой, никак не согласующийся со спортивной этикой поступок, шестикратный чемпион мира объясняет страхом перед очередным неизбежным проигрышем, — злорадно занудил голос за кадром. — Руководство команды «Ларосса» пока отказывается как-либо комментировать случившееся. Ведущий следствие комиссар полиции также отказался от разговора с журналистами и даже угрожал арестом двум сотрудникам Си-эн-эн, сумевшим проникнуть на закрытое заседание гоночных команд.

Айрин зло усмехнулась: ее они не показали и не посмели назвать. Как-то Тауэрс уже научила одну телекомпанию уважать конфиденциальность в работе полиции. Штраф в два миллиона фунтов, правда, пошел в карман не комиссара, а управления, но выплачивал его ведущий одного из центральных каналов, и это оказалось круто даже для звезды.

На экранчике меж тем летел огненный болид Рыжего Короля, а торжествующий голос ведущего продолжал:

— Специалисты полагают, что эта завершившаяся трагедией история знаменует крушение спортивной карьеры Даниэля Лоринга. («Интересно: что за специалисты? Хоть бы одно имя назвали!» — с яростью подумала комиссар.) Вне зависимости от того, будет ли ему предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве механика, или адвокаты спортсмена сумеют предотвратить скандальный судебный процесс, но признание «великого Лорни» равносильно публичной капитуляции. Скорее всего, правы были те, кто советовал Лорингу оставить спорт еще в прошлом году.

Айрин переключила канал. Опять новости и опять — почти то же самое, только голос был женский, и ведущая, тоненькая амуроподобная блондинка, появилась в кадре на фоне мелькающей трассы Килбурна.

Еще одни новости — и снова в том же ключе, лишь чуть суше.

На спортивном канале весь экранчик заняла физиономия, у которой расстояние между ушами было вдвое больше, чем от лысины до кончика подбородка. Физиономия оказалась спортивным психологом и принялась вещать о факторе усталости, о неизбежной завышенной самооценке при постоянном успехе и поклонении публики, о дурном влиянии фанатов и прессы.

Айрин устала слушать сплюснутоголового психолога, снова щелкнула пультом, пару минут наблюдала какую-то стрелялку, потом поймала еще один новостной канал.

— Но ведь совсем недавно казалось, что Лорингу «сноса нет»! — бодро заканчивала вопрос популярная мулатка — ведущая семейного канала. — Как могло случиться, что кризис наступил так внезапно?

Камера отъехала, и за широким столом рядом с ведущей показалась красивая, но суровая дама в строгом синем костюме:

— Понимаете, — голос дамы в синем был полон металла, — внезапно — это только так кажется. Кризис назревал давно. Вспомните начало сезона: неспортивное поведение Лоринга во время заезда в Лос-Анджелесе, его упорное нежелание принести извинение за очередной таран на трассе. (Очередной! Ого! Уже и врем?) Многое говорило о том, что он пережил свою славу. Понимаете, уходить надо вовремя!

— А время определяешь ты? — спросила Айрин экранчик и выдернула вилку.

Промелькнувшая только что вакханалия истеричного торжества на что-то походила. Будто все это уже было. Стоп! Но почему они так радуются? И почему так торопятся? А-а! Ведь материал-то — «левый»! Все равно, что контрабанда. Журналистам не разрешили присутствовать в офисе «Лароссы» во время отчета комиссара полиции, они проникли туда под чужими именами и вместе с представителями других команд дали обязательство о неразглашении того, что услышат. Значит, их сегодняшние заявления завтра будут официально опровергнуты, руководство «Лароссы» предъявит иск нескольким агентствам, а те сделают вид, что извиняются… Обычная тактика! Но сегодня — их ночь. Их шабаш. Сегодня клыкастые журналюги пьют свежую кровь.

Какой-то великий актер однажды сказал, что публику довольно легко можно убедить, а вот разубедить почти невозможно!

Айрин взяла трубку и набрала номер. (Со времени ее звонка Нилу Робертсу прошло больше часа. Если он уже выполнил приказ — запись будет что надо!)

Как она и думала, телефон пискнул всего четыре раза.

— Да, комиссар.

— Я не разбудила вас, мистер Лоринг?

— Нет. Я ждал вашего звонка. Куда и когда мне приехать?

Покорность голоса не обманула Айрин: одно неверное слово — и он пошлет ее к дьяволу.

— В ближайшие дни никуда приезжать не надо. Поговорим после заезда.

Даниэль засмеялся:

— О-о-о, как тактично! Но зря. О заезде можно не беспокоиться: я стартую с семнадцатого места, перспектив маловато. Спросите, почему с семнадцатого, если на квалификации взял седьмое?

— И так понятно. Вы же сами догадались, что я люблю гонки. Раз будет новая машина, то и новый мотор. А смена мотора после квалификации наказывается откатом на десять мест, независимо от того, кто был виноват в неисправности.

— Точно, — подтвердил Лоринг. — Но для чего вы звоните?

— Чтобы вы выключили телевизор и послушали меня.

— Я его уже выключил. Они все говорят одно и то же. А так как никто из них не был аккредитован на собрании в Килбурне, то завтра будут извиняться за «неточности». Что, впрочем, уже ничего не изменит!

— Вот-вот. У меня недавно был Ларс Веллингтон.

В трубке послышался смешок:

— А-а-а, Ларри! Представляю, чего вы наслушались!

— Я услышала много хорошего, Лоринг. Ларри — редкий парень. Надеюсь, вы цените его преданность.

— Ценю. Но дальше-то что?

— Он навел меня на интересную мысль. Кажется, я знаю, из-за чего вы на самом деле изувечили свою машину.

— Да? И из-за чего же? — в голосе Даниэля прозвучало неподдельное удивление.

Айрин усмехнулась:

— Об этом при встрече. Веллингтон сказал, что вы любите классическую живопись. Это так?

— Он преувеличил. Как всегда, постарался сделать мой портрет посимпатичнее. Со своей точки зрения. Хотя, пожалуй, да, люблю. Потому что она не врет. Но при чем здесь?..

— А классику в музыке вы тоже любите?

— Комиссар! — кажется, Даниэль растерялся. — Что это с вами?

Но она не смутилась:

— Имя Никколо Паганини вам что-нибудь говорит?

— Великий итальянский скрипач восемнадцатого… или девятнадцатого? В общем — какого-то замечательного века, когда ездили не быстрее шестидесяти километров в час. Кажется, он еще и писал музыку. Как-то сыграл целый концерт на одной струне. Или это был не он?

— Он! — подтвердила Айрин. — За великое мастерство ему приписывали связь с нечистой силой. А еще он вывел формулу, которая действует так безотказно, что лично мне от нее не по себе. Не слыхали?

— Нет. Сгораю от любопытства!

— Паганини сказал: «Способным мешают, талантливых ненавидят, гениальным мстят!» И я не знаю лучшего определения того, как общество относится к людям с исключительными способностями.

В трубке воцарилось молчание. Потом Даниэль осторожно спросил:

— Для чего вы мне это рассказали? Выходит, я могу считать, что вы на моей стороне?

— Не можете. Я представляю закон, а закон — это такая сволочь, которая никогда ничьей стороны не принимает: он сам по себе. И если вы виноваты, то придется отвечать. Впрочем, думаю, у вас не будет проблем с адвокатами.

Лоринг рассмеялся:

— Не будет! Но до них дело не дошло — мне еще никакого обвинения не предъявили. Не могу понять вас, комиссар Тауэрс! Все-таки чего ради вы мне позвонили?

— Чтобы дать совет. Хотя, может быть, вы в нем и не нуждаетесь.

— Если вы хотите посоветовать говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды…

— Вы путаете, сэр: я не судья, а сыщик. Совет простой — перестаньте бояться чужой ненависти. Потому что это уже не ненависть. Это — месть. А мстят всегда побежденные. И кстати, о заезде. Вы ведь можете его выиграть. Даже — стартовав с семнадцатого места. Доброй ночи!

Глава 14

Честь мундира

Айрин не могла уснуть часов до четырех утра. Снова и снова в мыслях прокручивалось собрание в Килбурне. Оно оставило очень странное впечатление, и комиссар пыталась понять — чем же именно. Пожалуй, тем, что Лоринг так легко сдался. Ведь мог же все повернуть иначе: да, возвращался в боксы, а потом побоялся об этом сказать, чтобы не быть заподозренным. Но кто сумел бы наверняка доказать его причастность к повреждению топливного бака? Отпечатки пальцев? Смешно! Конечно, на болиде должны быть отпечатки гонщика. Пилоты нередко садятся в машину без перчаток и лишь потом их надевают.

Странным было и выражение его лица, когда Лоринг увидел себя на видеозаписи. Неужели он так был уверен, что сумел обмануть камеру наблюдения? А охранники? Допустим, им он заплатил. Или просто попросил не говорить, что они его видели. Вот доблестные стражники сразу и не сказали, зато потом испугались: одно дело — поломка машины, другое — гибель механика! Да, свидетели за хорошее вознаграждение могут впоследствии изменить свои показания. К примеру — скажут, что обознались. Но кассета… Вот! Даниэль сказал: «Довольно!» — после того, как Тауэрс сообщила о возможной экспертизе. Экспертизе, которая снимет все сомнения и точно установит, Лоринг это или нет был заснят видеокамерой. Чего так испугался гонщик? Позора? Вполне возможно. Кажется, при всей внешней уверенности в себе он обладает весьма уязвимым самолюбием. Рыжий Король мог представить, как пресса будет смаковать результаты этой самой экспертизы, как в газетах появятся фрагменты фотографий, комментарии доморощенных и не доморощенных юристов…

И все-таки что-то тут не так. Кассета, кассета, кассета! Отчего она все не дает покоя? Что в той злополучной записи ну никак не лезет в версию случившегося? Вернее — в обе версии. В примитивную и малоправдоподобную, которую подсунул своим саморазоблачением Лоринг, да и в ту, что родилась у Айрин во время разговора с Ларри Веллингтоном. Что же упорно вылезает за пределы логики? Может — мешает образ «великого Лорни» — мужественного бойца, прирожденного победителя? Она видела Лоринга таким все тринадцать лет, что за него болела. И таким же его обрисовал Веллингтон. Но они оба — и комиссар полиции, и этот юный пилот — любят Лорни. Лорни-чемпиона. Однако все когда-то кончается. Что, если та леди в строгом синем костюме права: уходить надо вовремя?

Нет-нет, дело не в этом! По крайней мере — не только в этом. Есть какой-то факт, ускользающий от сознания, но реальный, зримый — который совершенно ломает картину случившегося. Нужно только понять, что же это такое, — и тогда все встанет на свои места!

В конце концов сон поглотил ее сознание, и комиссар увидела себя на совершенно пустой трибуне над Килбурновской трассой. Кругом никого. Трасса тоже пуста. Но откуда-то доносится рев мотора. Айрин знает, что сейчас из-за поворота вынырнет пламенно-рыжий болид. Знает, что за его рулем — Даниэль. И как только машина войдет в поворот, она…

— Стой! Стой! Нельзя!

Разум подсказывает, что с верхних рядов до трассы не добежать: машина летит со скоростью триста пятьдесят километров в час. Она просто мелькнет мимо, промчится грохочущим оранжевым мазком в неподвижном воздухе. А за трибуной — уже поворот.

Айрин раскидывает руки, прыгает. Как в свое время прыгала с вышки в бассейн. И тут же понимает, что это сон: так лететь, по-птичьи описывая крутую стремительную дугу над огромным пространством, наяву невозможно. Но все равно ей страшно — машина приближается, вырастает, надвигается. Удар! Голова в оранжевом шлеме склоняется к ней, очень знакомый голос — но не голос Лоринга — отчаянно кричит: «Ты что наделала?! Что наделала?!» Пилот поднимает стекло шлема, и Айрин облегченно переводит дыхание: «Ой! Это ты? А мне приснилось!..»

Тут же она проснулась по-настоящему. На столе надрывался телефон. Часы показывали половину восьмого.

— Да! Слушаю.

— Комиссар? Говорит инспектор Грим! Вы меня слышите?!

— Еще как слышу! Сейчас оглохну. Что вы так кричите? В чем дело?

— Дон Маклоу! Вы были правы, комиссар: он со своими ребятами объявился именно возле Сити-банка. И как только вы смогли их вычислить?!

— По карте! — она сонно моргала, вытряхивая себя из постели, а заодно — из оставшейся от сна невесомости. — Маклоу никогда не был оригинален. Он чертит траекторию своих налетов узкими зигзагами, свято веря, что тупая полиция не будет ждать его всего за семьсот футов от того банка, где он орудовал месяц назад. Сколько их, Грим, и что они сейчас делают?

Инспектор торжествующе загоготал:

— Они там все! Семеро, вся банда. Сейчас ползут по канализации, где вы приказали установить камеры. Видимо, войдут в хранилище через подвал — судя по амуниции, они опять станут использовать взрывчатку. Правда, не совсем понятно, каким образом Дони думает поступить на этот раз с банковским видеонаблюдением, — там его прежний фокус с блокировкой не получится. До открытия банка осталось полтора часа. Мы их возьмем тепленькими! Вы приедете?

— Конечно. И ради Бога, Грим, не надо эйфории: Маклоу примитивен, но не глуп! Он всегда продумывает пути отхода. В прошлый раз они сумели удрать, могут и сегодня.

— В прошлый раз они там оставили троих, комиссар. Сегодня, если что, мы их всех перекрошим!

— Вы забыли, что рядом с тремя их трупами был и один из наших. Плюс двое раненых. Грим, мне не нужна такая арифметика! Еще раз повторяю: внимание и осторожность. И никакой самодеятельности — ждите моего приезда. Я буду через двадцать минут.

Через полминуты она уже натянула на себя брюки и вделась в портупею с кобурой. Привычный холод вороненой рукоятки подмышкой разом смахнул остатки сна, вернув действительность, причем такую, в которой Айрин Тауэрс уже много лет чувствовала себя на своем месте. Мысль, что можно хотя бы несколько часов не ломать голову над сложной натурой спортивного гения, а взять, наконец, банду, более года грабившую самые надежные банки столицы, была так приятна, что комиссар даже улыбнулась. До чего, оказывается, здорово быть просто полицейским!

Подбегая к машине, Айрин зацепила полой форменного френча проклятый зонтик соседа-художника, так и торчавший из багажника желтого «фольксвагена». Кажется, порвала форму. Ну, это никуда не годится!

Развернувшись в каратистском пируэте, она беззлобно, но сильно пнула конец зонта. При желании ей ничего не стоило согнуть его пополам, однако стоит ли обижать старого чудака Ронсона, который так любит это громоздкое удобство? Да и френч вроде бы не сильно пострадал. Просто подкладка надорвана, ннкто даже не заметит.

Никто и не заметил. Спустя три часа, сидя на капоте полицейской машины с невыключенной мигалкой, комиссар Айрин Тауэрс сняла с себя френч и принялась укоризненно его рассматривать. Левый рукав оторван и держится на паре ниток. Правый разодран на локте. Странно, что при этом рука, кажется, цела. О! И шов на спине разошелся. Но все это, в конце концов, пустяки. Айрин и без того собиралась шить новую форму. А вот машина…

Ее черный «форд» лежал метрах в сорока внизу, на пологом склоне, и напоминал собой лакированную коробку, в суматохе попавшую кому-то под ноги. Впрочем, микроавтобусу, на котором пытались уйти Дон Маклоу и четверо его ребят (двое остались в хранилище Сити-банка до прибытия полицейской труповозки), повезло куда меньше. Осыпая преследующие их машины градом автоматных очередей, налетчики неслись на сумасшедшей скорости, и уже не одно покореженное авто ни в чем не повинных мирных обывателей отлетело к обочине с трассы этой дьявольской гонки. В полицейской машине был серьезно ранен водитель, пуля задела и руку Грима, ехавшего вместе с комиссаром. Еще два патрульных автомобиля отстали от них мили на полторы.

На крутом повороте Айрин «подрезала» микроавтобус, стремясь оттеснить его к противоположной стороне шоссейки, чтобы затем преградить путь. Это было очень опасно, но выбора не оставалось — дальше начиналась дачная зона, Маклоу мог свернуть в один из поселков, а там уж он передавит столько народу, сколько попадется на пути!

Водила знаменитого медвежатника решил не поддаваться и не отвернул в сторону. Машины с грохотом столкнулись, более легкий «форд», кувыркаясь, полетел под откос, а микроавтобус подпрыгнул, неожиданно завалился на бок и… взорвался. Позднее баллистическая экспертиза покажет: автоматная очередь, которую Маклоу послал вслед машине комиссара, резанула о поребрик шоссе, и пули срикошетили прямо в крышку бензобака.

Когда подоспели патрульные и чиновники из Скотленд-Ярда, погребальный костер знаменитой банды еще пылал вовсю.

— Чистая работа, комиссар! — восхитился один из прибывших только что «чинов». — Мы не сомневались, что вы возьмете этого мерзавца, но как же любезно было избавить английское общество от громкого судебного процесса! Не стоит устраивать рекламу таким, как Маклоу!

— Это вы называете чистой работой? — она окинула взглядом огражденный участок шоссе и уныло объезжающие его машины. Их водители испуганно пялились на полыхающий микроавтобус. — Да уж, «чисто», ничего не скажешь! Я напишу рапорт, что если бы мой план был принят месяц назад, то, возможно, удалось бы избежать жертв и раненых. Видеонаблюдение понатыкано в каждом сортире, а мы целый год ловим гастролера-медвежатника!

— Полно, полно! — примирительно воскликнул «чин». — Стоит ли драматизировать? Благодаря таким, как вы, комиссар Тауэрс, Лондон считается одним из самых спокойных городов мира. Официально у нас вообще нет серийной преступности.

— Правда? — Айрин безнадежно осмотрела лохмотья своего френча. — Раз так, то зачем я здесь нужна? Может, мне уехать в Чикаго?

Глава 15

Неопределившийся номер

В управление, а позднее домой ее отвезла служебная машина. Айрин размашисто шагала к своей парадной, когда из-за знакомого желтого «жучка» вынырнул художник Ронсон.

— О, мисс Тауэрс! Добрый вечер. Хочу сообщить о правонарушении. Конечно, вы специализируетесь на тяжких преступлениях, но пресса уверяет, что таких у нас уже почти не совершают. За последние десять лет — одно заказное убийство!

— Это верно, — согласилась Айрин, про себя заподозрив, что сосед не иначе как сговорился с тем чиновником из управления. — Остальные «заказанные» умерли от сердечных приступов, погибли в автокатастрофах, отравились рыбой. Стрелять становится немодно. А какое преступление обнаружили вы?

— Можете себе представить: кто-то так неаккуратно выводил машину, что зацепил мой зонт, — он торчал из багажника. Ручка оказалась погнута! Едва распрямил.

Комиссар приняла самое грозное выражение лица и наставительно проговорила:

— Это я погнула ручку, мистер Ронсон. И не выводя со стоянки машину, а просто пнув ногой! Потому что он представляет угрозу обществу, этот ваш гулливерский зонт. Сегодня утром я порвала об него мундир. Полюбуйтесь!

И она развернула перед соседом то, что осталось от ее френча. Ронсон тихо охнул и прислонился к «фольксвагену», театрально всплеснув руками:

— Боже мой! Простите, простите! Я возмещу вам убытки.

— Не надо. Но впредь постарайтесь убирать этого монстра внутрь машины.

На определителе ее домашнего телефона среди прочих номеров трижды высветился номер Нила Робертса.

— Я не стал звонить вам на мобильный, — извиняющимся тоном отрапортовал Нил. — Мне сказали, что вы на задержании.

— Это было не задержание, а скорее ликвидация, Нил. Банды Маклоу больше не существует.

Молодой инспектор присвистнул:

— Круто! Вы их…

— Да не я, Нил, не я! Если при необходимости мне ничего не стоит выстрелить, это не значит, что я так люблю убивать. Парни взорвались в собственном микроавтобусе. Вторая взорванная машина за неделю! Давай, говори! Что там по прослушке?

— Вообще-то ничего особенного. Мортеле названивал газетчикам и тивишникам, требуя опровержения их вчерашних сенсаций. Грозил судом. Адвокатов задергал на ту же тему. Дважды звонил Лорингу — домой и на мобильный.

— Что говорил?

Нил хмыкнул:

— Говорил, что команда в него верит и все такое. А, да! Сказал, что они ему все простят, если он в воскресенье добьется хотя бы третьего места.

— А Лоринг?

— А что Лоринг? Сказал, что постарается. Еще ему звонил этот их… у него еще фамилия, как у героя Агаты Кристи.

— Гастингс?

— Вот! Долго выяснял, какая там муха укусила Рыжего Короля, что он себе такое позволил. Начал строить всякие предположения — может, Лорни мстит руководству за плохую подготовку к сезону, и дальше, в таком же роде. Длинный разговор — могу вам его включить.

— Не надо. Что ответил гонщик?

В трубке снова послышался смешок:

— А вот это интересно! Он слушал-слушал рассуждения Гастингса, а потом вдруг говорит: «Грэм, я думаю, эти же соображения возникнут и у полиции, но не стоит им подсказывать. Пускай шевелят мозгами!» Тот в ответ: «Думаешь, тебя прослушивают?» А Лоринг: «Не думаю, а уверен. И тебя, Грэм, тоже!» Гастингс запыхтел: мол, сейчас сложно получить разрешение на прослушку, он-де законы знает! Ну а немец смеется: «Ставлю миллион, что комиссар Тауэрс ни у кого разрешения не спрашивала. Просто приказала прослушивать!» Ну, каково?

Айрин расхохоталась:

— Класс! А мой разговор с Лорингом записался?

Робертс слегка опешил:

— В… ваш? Нет.

— Двойка, Нил! Через полтора часа после моего приказа аппаратура еще не работала! Что ты делал все это время? Выдавал Элли аванс на завтра?

Инспектор обиженно промолчал.

— Ладно, — вздохнула комиссар. — Но звонил-то ты не ради того, чтобы сообщить о проницательности Лоринга. Что еще?

— Сейчас вы опять будете недовольны! — буркнул Нил. — Был один очень странный звонок. Из офиса «Лароссы», но не с телефона Мортеле, а из технической службы. Звонили на мобильный телефон. Однако номера этого мобильника аппаратура не засекла: сбой. А разговор-то вроде важный.

— Что значит сбой?! — ахнула Айрин. — Вы с ума там посходили все, или как?! Что за звонок? Включи.

В трубке затрещало, затем послышался щелчок, и кто-то глуховато, будто что-то жуя, бросил: «Да!» В ответ заговорил низкий, чуть хриплый голос, и с первых же слов комиссар Тауэрс поняла, что этот звонок может оказаться одним из самых важных фактов в ее расследовании.

— Ты надеешься, дрянь трусливая, что тебе все это сойдет? — басил звонивший. — Думал, никто не заметит? А я вот заметил! Жаль только — не сразу допер, не то бы тут же вывел тебя на чистую воду. Скотина ты после этого!

— Слушай, Ди Си, оставь меня в покое! — ответил сорванный баритон. — Чего ты хочешь? Денег?

— Да провались ты со своими деньгами! Я хочу, чтобы ты признался, ясно? Неужели тебе самому-то не тошно, а?!

— Откуда у тебя номер моего мобильника?

— Угадай с трех раз! Дал один хороший парень. И не тот, на кого ты думаешь. Ты хоть понимаешь, что натворил?! В общем, слушай: или ты признаешься, или я сам все расскажу. Доказать-то — раз плюнуть! Срок тебе — до понедельника. Пока!

В трубке раздались гудки.

— Ну? И как? — спросил Нил, выключив запись.

— Умри, но к утру узнай мне: у кого в «Лароссе» инициалы Ди Си! — приказала Айрин.

Инспектор снова обиделся:

— Могли бы и не говорить! Уже узнано. У инженера по двигателям Дональда Кроу [11], у старшего заправщика Денниса Култона, у врача команды Джека Кинсли. Можно сюда же включить тест-пилота Ричарда Карпентера — его иначе, как Диком, не зовут. Но никого из них вроде и не кличут по инициалам. Манера-то американская! Может тот, кому звонил этот Ди Си, — янки?

— Может быть, — задумчиво проговорила комиссар. — Хотя и маловероятно. Голос на мобильном был приглушен, а этот тип что-то жевал, и потому сложно делать выводы. Однако мне показалось, что у него какой-то акцент. И не американский.

— Ну, в «Лароссе» всякой твари по паре, — усмехнулся Нил Робертс. — Не команда, а интербригада!

— А с чего ты решил, что этот жующий тип — тоже из «Лароссы»? Ди Си звонил из офиса. Значит, девяносто девять против одного, что он — член команды. А вот тот, с кем он говорил, — скорее всего, посторонний. Согласись: узнать номер телефона своего сослуживца не так уж сложно, а тот был удивлен — «Откуда у тебя номер моего мобильника?» Кстати, меня не оставляет ощущение, что оба голоса я уже слышала. Правда, запись идет с такими искажениями, что можно и собственного голоса не узнать, — точно на специальном модуляторе обработали! Но все равно…

— Ну так вы же там всех подряд допрашивали! — кажется, Нил на том конце провода устало зевнул. — Да, аппаратура прослушки дает сильные искажения. Я же не мог сделать официального подключения — вот и пришлось использовать старую систему. А она — не лучшего качества.

Айрин сердито фыркнула:

— Мог бы давно завести «неофициальную» систему получше и поновее официальной! Ладно, Нил, и на том спасибо. Я тоже хороша! Нужно было раньше начать их слушать. Ведь этот разговор — определенно не первый, грозный Ди Си явно уже звонил тому парню. Вопрос: в чем он его обвиняет, в чем требует сознаться?

— Если парень, к примеру, из другой команды, то возможно, он шпионит — вынюхивает всякие технические секреты «Лароссы», — предположил Нил.

— Вряд ли. Если б кого-то на этом поймали, то сразу доложили бы руководству, а не ставили условия. Мне почему-то сдается, что это имеет отношение к истории с болидом Лоринга.

— Очень может быть, — согласился инспектор. — Если химики установят, что взрыв произошел не из-за нового смазочного масла, а значит — не из-за дырки в бензобаке, то выйдет, что Рыжий Король не виноват в смерти механика.

— Тебе бы этого хотелось, Нил?

— Ну… — инспектор смущенно усмехнулся. — Он — мой любимый гонщик. Да и парень, судя по всему, крепкий. Все же нужно иметь мужество, чтобы признаться в таком поступке!

Айрин нахмурилась, пальцем вертя на столе свой мобильник. Записанный Робертсом разговор сильно изменил ее отношение ко всему случившемуся. Оставалось только понять — где слабое место в ее прежней версии. В ее версии? Да нет: оба предположения ей подсунул Даниэль Лоринг, и она их преспокойно приняла, легко купившись на смятенное отчаяние Рыжего Короля. А он, возможно, обманул ее, как девчонку! Что, если он подготовил и хладнокровно осуществил убийство своего механика? Мотив? Да хотя бы угрозы пылкого итальянца отомстить за оскорбление сестры! Мало ли что могла наплести своему братцу Эмма! Мало ли как отреагировал бы мистер Кортес, узнав от Джанкарло, что гонщик номер один соблазнил его любовницу! Стоп! Но ведь Рыжий Король не мог знать, что смазочное масло в сочетании с парами бензина взрывоопасно? Не мог. Ну а если взорвалось все же что-то другое, и эксперты просто не обнаружили следов? Коли так, то человек, которого загадочный Ди Си столь яростно обвинял, мог быть сообщником убийцы. Вряд ли Лоринг, при всех его талантах, умеет делать хитрые взрывные устройства. Но до чего же не хочется верить в эту новую версию! До чего не хочется найти к ней доказательства!

— Да, Нил, ты прав, — проговорила комиссар. — Нужно иметь мужество, чтобы признаться в таком поступке.

И добавила тихо — так, что инспектор на том конце провода не мог ее расслышать:

— Особенно — если совершено нечто более серьезное!

Глава 16

Безответная любовь

— Что это значит, Карл? Мне что, объезжать эту штуковину по лужайке?

Даниэль Лоринг тормознул так, что бампер его машины почти коснулся полуоткрытой дверцы изящной маленькой «сирены», розовой, как обсосанная карамелька. Она стояла не просто посреди бетонки, ведущей к гаражу, но еще и развернувшись самым нелепым образом и начисто перегородив дорогу.

— Простите, сэр! — дежурный охранник смущенно пожал плечами, хотя в его глазах поблескивали лукавые искорки. — Она приехала полчаса назад и сказала, что непременно должна с вами поговорить. Наверх ее, само собой, не пустили, хотя дамочка и закатила жуткую истерику. Сидит сейчас внизу, в холле. Уж не знаю, как Маттио и Роджер с ней справляются!

— Это меня не интересует, Карл! Во-первых, кто это — «она»? Я эту розовую елочную хлопушку вижу первый раз в жизни и понятия не имею, какой дальтоник ее купил и какой безвкусной дуре презентовал! Во-вторых, если уж кто-то поставил тачку поперек въезда в гараж, то твое дело — убрать ее, чтобы она мне не мешала. Или я здесь уже не живу?!

Веселье разом покинуло охранника. Обычно Лоринг не раздражался из-за случайных неурядиц и даже если злился по какой-то серьезной причине, то никогда не вымещал раздражения на своих служащих. Однако Карл вспомнил все события последних дней и понял, что теперь многое изменилось.

— Сэр, я виноват! — он по-военному вытянулся. — Но эта дама сказала, чтоб никто не смел трогать ее машину. По-моему, она выпила лишнего.

— Это я и сам вижу по следам торможения! — фыркнул Рыжий Король. — Хорошо, что у меня бетонка: на асфальте розовое недоразумение просто перевернулось бы. Вон, ее так занесло, что и на газоне следы остались. Садовник будет в ярости. Ты знаешь эту даму?

Карл совсем смутился:

— Я ее видел один раз. Но по-моему, это… это — дама вашего патрона.

— Эмма? — поднял брови Даниэль. — Эмма Висконти? Она здесь?

— Ну да. Если только я не ошибаюсь. В тот раз у нее была совсем другая прическа.

— Ясно. И вы открыли ворота бог знает какой дуре, позволили выписывать пируэты на дорожке и газоне, а потом еще и в дом ее впустили? Вы кому служите: мне или мистеру Кортесу?!

Бешенство, прозвучавшее в голосе Даниэля, заставило охранника еще сильнее вытянуться и проглотить сухой комок, застрявший в горле. Гроза надвигалась явно нешуточная. Карл почувствовал, как ему на лоб сползает струйка пота, и поспешно снял кепи.

В этот момент из-за спины парня появилось существо, которому не было ровно никакого дела ни до гнева хозяина, ни до прокола его служащих, ни до всех предыдущих роковых событий. Коричнево-черный щенок немецкой овчарки, широко расставляя толстые лапы, сбоку подкатил к Карлу и, подпрыгнув, зубами выхватил кепи из его руки. В прыжке лапы песика болтались каждая в свою сторону, как у целлулоидной куклы с растянувшимися внутри резинками.

— Рекс! Чтоб тебя!.. — ахнул бедняга Карл.

Лоринг хлопнул в ладоши и покатился со смеху. Вся его злость улетучилась в одно мгновение.

— Мо-ло-дец, Рекс! Ко мне! Дай сюда кепку, дай. Ах ты, разбойник!

Щенок, визжа от радости, ринулся к хозяину и, безропотно отдав ему добычу, уткнул черный кожаный нос в подставленную ладонь.

Этому овчаренку ныне минуло три месяца, и история его появления в доме Даниэля Лоринга была достаточно невероятной. Весной, проводя обычный тестовый заезд на Килбурновской трассе, гонщик вдруг заметил с краю асфальтовой полосы странное темное пятно. Совершая следующий круг, Даниэль обнаружил, что пятно переместилось ближе к центру и оказалось не пятном, а темным клубком размером с ананас.

— Грэм, на трассе что-то валяется! — крикнул он в передатчик. — За сто метров до второго поворота. Пускай уберут!

— Там нечему валяться, Дени! — отозвался «дирижер гонки». — Может, занесло комок старых листьев?

Однако спустя минуту двадцать секунд Даниэль увидел, что комок — торчавший уже точно на центровой белой полосе — явно проявляет признаки жизни: он копошился, силясь привстать навстречу несущемуся болиду.

Крутой объезд на таком участке трассы мог стоить слишком дорого, и Лоринг затормозил. Давление перегрузки при этом едва не свернуло ему шею, а Грэм в наушниках обозвал его идиотом. Спустя минуту Лоринг подъехал к боксам и, уложив на передний сполер руль [12], поверх руля водрузил крошечного пушистого щенка. Тот обиженно скулил, пытаясь разобраться со своими лапами и пялясь на обступившие его оранжевые комбинезоны едва открывшимися, полуслепыми глазками.

Кто и для чего подкинул на трассу овчаренка, так и осталось загадкой. Все понимали, что сам он никак не мог туда пробраться — разве что свалился с «рифа Дейла», но в этом случае от него осталась бы только лепешка. Скорее всего, то была чья-то шутка, неуместно жестокая и беспредельно тупая.

Так или иначе, Даниэль, проникшись жалостью к беспомощному комочку, привез его домой и поручил заботам старшей горничной. Но крошечный Рекс (названный именем любимца маленьких Лорингов — героя телесериала «Комиссар Рекс») вскоре стал признавать над собой лишь одну власть — власть хозяина дома. К прислуге и охране он питал вполне дружеские чувства, однако любил и слушался только Даниэля.

— Осенью отвезу тебя к моим детям! — обещал щенку Лоринг. — Вот с кем тебе будет хорошо и весело. А что я? Меня и дома-то никогда не бывает. И как ты только ухитряешься меня запомнить?

Но Рекс помнил. Возможно, в его сознании навсегда запечатлелись те страшные секунды, когда на него летело громадное, изрыгающее грохот существо, а после теплая рука вдруг сгребла крошечное тельце и сунула под упругую ткань комбинезона. И он, распластавшись между этой тканью и покрытой терпким потом кожей, ощутил биение могучего человеческого сердца, слившееся с рокочущим пульсом мотора.

Даниэль присел на корточки, вороша пальцами густую шерсть на шее щенка. Потом встал, взяв Рекса в охапку, и ногой захлопнул дверцу своей машины.

— Вот что, Карл, — теперь в голосе хозяина зазвучали примирительные нотки. — Раз уж так получилось, сами и разбирайтесь! Хлопушку с дороги убрать и поставить возле гаража. Мою машину — в гараж, двери закрыть. Все понятно?

— Да, сэр!

— И отучи собаку жевать твое кепи. Что это за церемониал такой?

— Да, сэр!

Лоринг купил дом в местечке Лэнди-бридж неподалеку от Килбурна четыре года назад. В «Лароссе» Даниэль постоянно и совершенно добровольно брал на себя роль тест-пилота, ездил с инженерами на завод, посещал фабрику по изготовлению формы. И эта работа требовала, чтобы гонщик в течение всего сезона находился в Англии, исключая собственно дни гонок.

Получалось, что дома, в котором он как бы проживал постоянно, Лоринг почти не видел. Впрочем, его Килбурновский особняк тоже пустовал большую часть года. Прислуга и охрана жили в отдельно стоящем флигеле, расположенном за основной оградой, которая окружала дом, большую лужайку, обрамляющие ее палисадники и гараж. В редкие часы отдыха Даниэль любил оставаться один, коли уж нельзя побыть рядом с детьми. (Матильда Лоринг нечасто приезжала сюда с малышами, справедливо полагая, что им захочется посмотреть трассу и «как папа ездит», а зрелище это нервное. Причем нервничать станут не только она и дети, но, скорее всего, и Даниэль.)

Он вошел в просторный вестибюль, опустил Рекса на пол и кивнул двоим охранникам, растерянно толкавшимся перед ведущей наверх лестницей:

— Порядок, ребята! Свободны. Привет, Эмма! Если ты еще раз поставишь тачку перед въездом, я вызову эвакуатор.

В центре вестибюля, словно в римском атриуме [13], располагался маленький бассейн, посередине которого бил фонтанчик. На мраморном поребрике бассейна восседала Эмилия Висконти, задрав до живота голубую дымчатую юбку и окунув в воду голые ноги. Перламутровые туфельки и серые шелковистые чулки с ажурными резинками валялись на полу.

Предположение Карла полностью подтвердилось: Эмма не просто выпила лишнего, а была пьяна в стельку.

— А-а-а! «Великий Лорни» прикатил! — она полуповернулась к вошедшему, отчего волны кудрей упали с плеча на грудь, не прикрытую, а скорее обрисованную сиреневым лифом. — А я… а я мириться приехала! Выпьем?

В левой руке красавицы обнаружилась бутыль ликера, уже на треть опорожненная. Эмма глотнула из нее, затем подставила ладонь под струю фонтанчика и хлебнула воды.

— Иди сюда, Дени! Я хочу с т… тобой выпить!

Лоринг подошел к бассейну, осторожно присел на его край, убедившись, что в этом месте сухо, и наклонился к Эмилии:

— Детка! Через три дня — гонка. Завтра — свободные заезды [14]. Какое уж тут питье? Или ты по-прежнему хочешь меня убить?

Она вздрогнула. В больших, подернутых пьяной одурью глазах мелькнул страх.

— Нет! Хотела, да. Хотела! После того, что ты мне наговорил две недели назад, я только и думала, как бы тебя уничтожить!

Он вздохнул:

— Но, Эмми! Почему любая женщина хочет, чтобы мужчина был хорош с нею и вел себя, как негодяй, со всеми остальными? Ты же не моя, правда?

Она рассмеялась:

— Просто ты боишься Кортеса! А ему, между прочим, плевать! Он любит только деньги. Женщины у него так… Я хотела тебя убить, Дени, проклятый Рыжий Король! Но, видишь, не убила.

— Потому что я вовремя схватил тебя за руку. И надо же было устроить все это при комиссаре Тауэрс!

Эмилия прищелкнула языком и снова отхлебнула ликера, пролив немного на свой шикарный лиф.

— Комиссар — отменная баба! Ничего вы, мужики, не видите. Я на нее посмотрела… Ей за сорок уж наверняка, а грудь торчит, как моя. И у-умная! Я думала, она меня посадит. А она не посадила! И, знаешь, я ей сказала, что ты — мой любовник!

— Ты это всем говоришь, Эмми. Будь ты крокодилом, я бы обижался. Но когда в любовницы напрашивается красивая женщина, это не обидно. Беда в том, что наши чувства не взаимны. Надеюсь, сейчас я не груб?

— Груб! Ты всегда груб. Ты — мерзавец, Даниэль Лоринг! Я тебя ненавижу!

Он вздохнул. Кажется, эта сцена надолго. И сложно что-то придумать: Эмма наверняка допьет ликер до капельки. Впрочем, вести машину ей нельзя и сейчас. Вызвать такси? Интересно, за сколько таксист продаст прессе эту пикантную подробность из жизни звезды?

— Ненавидишь, тогда зачем приехала? Тем более — теперь. Сам того не желая, я убил твоего брата. Не забыла?

— Ты его не убивал! Ведь ты же не посылал его тогда утром, чтобы он поехал на тв… твоей машине?

— Не посылал, Эмма! И не имею понятия, для чего он поехал.

— Значит, убил не ты!

Пьяные глаза Эмилии, казалось, протрезвели. Она в упор смотрела на Лоринга, все сильнее наклоняясь к нему, и в конце концов он подхватил ее под локоть, понимая, что в следующий миг девушка свалится лицом в воду. (Может, так было бы и лучше?)

— Я в самом деле не думал, что это смазочное масло окажется взрывоопасным! — произнес гонщик, стараясь вернуть корпусу Эммы вертикальное положение на поребрике бассейна. — Пары бензина и эта смазка… Ты же знаешь — я очень любил Джанни.

— Он был моим братом! — резко вытолкнула Эмма. — Ты его не убивал. Но будешь отвечать. Как бы мне хотелось, чтобы тебя посадили в тюрьму! З… знаю, что вряд ли посадят, — ты такой богатый!

— Твой Гедеоне в сотни раз богаче. Попроси его, чтобы он подкупил суд.

Черные глаза красавицы вдруг сверкнули такой яростью, что Даниэль невольно отстранился.

— Гедеоне! Да он мерзавец хуже вас всех! Я… я ему сегодня это сказала. А… знаешь… Если б ты меня полюбил, я бы могла тебе рассказать что-то очень важное. Ты бы потом меня за это поблагодарил!

Непрошеное чувство жалости кольнуло Лоринга. Он не умел быть непреклонным, когда видел явную слабость. Тем более — слабость женщины. Наклонившись, гонщик легко коснулся губами сладких от ликера губ Эммы.

— Прости, ладно? Давай потом как-нибудь поговорим! Можно, один из моих ребят отвезет тебя домой?

Она хищно усмехнулась:

— Отвези сам! Я тебе заплачу.

— Разоришься. Ехать до твоего дома примерно час. Мой заработок — пятьдесят миллионов евро в год. Подели на триста шестьдесят пять и потом на двадцать четыре.

Он ожидал нового взрыва, но Эмма вдруг сникла. Положила мокрую руку на плечо гонщика, сильно сжала и тут же отпустила:

— Глупый! Какой же ты глупый… Ладно, пускай везет твой парень. Они у тебя как? Умеют заниматься сексом в машине?

— Как ты понимаешь, я этого не проверял. Давай, вылезай из бассейна, простудишься. Маттио!

Охранник, до того сидевший с другими в караулке, возник рядом будто из-под земли.

— Выведи на дорогу машину синьориты Висконти, а потом довези ее до дома. И пожалуйста — аккуратнее!

Глава 17

Оранжевая жвачка

За эти три дня Лоринг успел убедиться, что технический персонал «Лароссы» не стал относиться к нему хуже. Больше всего он боялся не злости и даже не презрения, вызванного его малодушной выходкой: в той или иной мере все эти люди зависят от него, и открыто проявить неприязнь мало кто посмеет — слишком выгодна работа в этой фирме! Но лароссовцы могли повести себя и по-другому: проявлять повышенное участие, выказывать заботу, словно больному, которому нельзя сообщить о диагнозе, но нужно облегчить страдания. Дескать, мы знаем, парень, что ты скис, докатился до откровенного мошенничества, лишь бы скрыть свою слабость, и из-за этого погиб наш товарищ! Ну что же: раз твои дела так плохи, мы пока будем делать вид, будто все по-старому!

Однако ничего подобного не произошло. Механики, техники, заправщики — все вели себя с гонщиком номер один совершенно так же, как и до гибели Джанни Висконти. Слушались его указаний, когда требовалось, давали советы, безукоризненно выполняли свою работу. И, как показалось Даниэлю, старались не замечать его напряжения. «Простили или делают вид?» — спрашивал себя Лоринг. И тоже старался быть таким, как прежде.

Утром в воскресенье, в день гонки, он по обыкновению приехал на трассу за два часа до старта. Сразу заметил, что машин вокруг гоночного городка и на всех платных стоянках раза в полтора больше, чем бывало обычно. Многим просто не нашлось места, и они втискивались между расставленными вдоль дороги и вокруг площади летними киосками, парковались возле барьеров ограждения трассы, откуда их тут же изгоняли дежурные. Иные оставались на обочине шоссе.

Трагическая гибель механика «Лароссы» и последовавший за этим скандал вокруг имени великого Лорни взвинтили интерес публики. Правда, в газетах появились и по нескольким телеканалам прозвучали сдержанные заявления, что информация о признании Лоринга не подтвердилась официально, но это лишь вызвало еще больший ажиотаж. Клуб фанатов Рыжего Короля (а среди них было немало состоятельных людей) скупил тиражи двух газет, выступивших с особенно злыми нападками. И, в свою очередь, заказал другим газетам статьи, опровергающие обвинения в адрес их кумира. Но именно эти пылкие опусы, написанные куда красочнее «разоблачений», и ознакомили большую часть публики с подробностями скандальной истории.

— Ну, ты как? — Грэм Гастингс вошел в раздевалку Даниэля без стука: ему это было разрешено. — Настроение в норме?

— В норме.

Лоринг, только что скинув рубашку и брюки, аккуратно натягивал нижний костюм из тонкого эластичного трикотажа. Это «белье для трассы», заказанное на собственной фабрике «Лароссы» и сшитое строго по размерам гонщика, отличалось мягкостью и нисколько не раздражало тела, воспринимаясь почти как вторая кожа. Оно и смотрелось красиво: белое, шелковистое, идеально облегающее фигуру. Иные гонщики, выходя на стартовую решетку, направлялись к своим болидам, приспустив комбинезон до талии, а то и ниже — особенно если заезд проходил в одной из жарких стран. Такая демонстрация исподнего претила Даниэлю: он появлялся всегда в полном боевом облачении и только шлем надевал уже возле самой машины.

— Ты обдумал мой план гонки? — по-деловому, без лишних предисловий спросил Гастингс. — Возражений не возникло?

— Не возникло. Я вот только в резине сомневаюсь. Может, все же зря выбрал такую мягкую? Покрытие-то пока прохладное!

Технический директор решительно мотнул головой:

— Нет. Обещают не меньше двадцати семи градусов в тени. Значит, асфальт будет под сорок. С шинами ты абсолютно прав — такие поведут себя лучше всего. Но у меня возникли сомнения…

— В чем? — Рыжий Король, не спеша, проверял застежки комбенизона, и это позволяло ему не смотреть на Грэма, перед которым он почему-то испытывал особенную неловкость.

— В тактике одного пит-стопа! Да, начать нужно с баками под завязку — иначе тебе не пройти даже до седьмого-восьмого места. Но стоит ли на середине дистанции снова так загружать машину? Скорость упадет, а впереди останутся самые быстрые!

— Я постараюсь их не отпускать, Грэм, — Даниэль поднял голову и наконец взглянул в глаза «дирижеру гонки». — Неделю назад болид вел себя нормально, это я подкачал на квалификации: перетормозил и потерял время. Но сегодня сделаю все, что смогу.

Гастингс удовлетворенно кивнул. Его, кажется, больше всего волновало поведение не болида, а самого гонщика.

— Я уверен, что ты сможешь войти в очки [15]. По крайней мере, до седьмого места дотянешь. А то и до шестого.

Лоринг расправил комбинезон и стал неторопливо надевать его, привычными движениями разглаживая упругую ткань на коленях, бедрах и под мышками.

— Грэм, — тихо сказал он, — сегодня я буду на подиуме!

Даниэль редко так говорил. Тринадцать лет участия в гонках «Фортуны» приучили его не быть самонадеянным и не ручаться ни за что. Он, бывало, терпел поражения, когда уже видел победу в двух шагах. А случалось — находил шансы там, где их, казалось бы, нельзя было найти. Лоринг знавал самые горькие разочарования и самые неожиданные удачи. Он сумел однажды третьим добраться до финиша, теряя колесо и пройдя целый круг, можно сказать, на одном упрямстве, а вернее — на идеальном знании машины и умении добиться от нее почти невозможного. Зато в другой раз лидировал и уже начинал последний круг, когда колесо взорвалось и болид, подбросив, швырнуло на обочину. Таких случаев было много, и каждый из них учил гонщика не уповать на заранее просчитанный результат. А еще в жизни Даниэля было — Вальденштадт, сломанные ноги, треснувшие шейные позвонки.

Он слишком хорошо знал, чего стоит перед гонкой сказать: «Я приду первым!» Или: «Буду на подиуме!» Такие заявления нередко оправдываются, но рано или поздно за них все равно приходится платить.

А заявить, что доберешься до подиума, стартуя с семнадцатого места, да еще — на машине, которая в этом сезоне не блещет совершенством подготовки… Да: раз Лоринг так сказал, значит — на то есть причины.

— Понимаешь, Грэм! — гонщик поправил рукава комбинезона и, усевшись на стул, принялся зашнуровывать кроссовки. — Я очень благодарен всем вам за то, что вы вроде бы меня не осудили. Но это ведь и обязывает, верно? Теперь придется доказать, что я не такое дерьмо, каким себя показал. И тут существует только один способ. В прошлом году мне удалось однажды прийти вторым, стартовав с пятнадцатого места. А три года назад я пришел первым, потеряв почти целый круг. Все помнят, что мне такое удавалось, но сейчас никто не верит…

— Дураки не верят, Лорни! Дураки, понимаешь?! — кажется, сдержанный Грэм всерьез рассердился. — А нормальные люди уверены, что ты это сумел бы и сейчас, но у нас технические неполадки. Что можно сделать, если машина теряет скорость?

— На этот раз не потеряет, ведь так? — Лоринг встал и прошелся по комнате, проверяя, как сел комбинезон. — Кажется, инженеры и шинники не подвели. Значит, вопрос — только в пилоте. Во мне. И если я не сделаю того, что делал раньше, не докажу, что я по-прежнему — Даниэль Лоринг, то ваше великодушие пойдет псу под хвост! Поэтому (уж извини за наглость!) я буду на подиуме!

Гастингс рассмеялся. На его широком добродушном лице появилось выражение лукавства.

— Дени, такую наглость я легко извиню. И если тебя интересует мое мнение, то я уверен: ты прав. Но тут надо бы кое-что уточнить. Видишь ли, настроения в команде мне известны, наверное, лучше, чем всем другим. Не осудили тебя потому, что никто просто не поверил, будто бы ты мог струсить.

Лоринг, уже взявший со стола перчатки и шлем и сделавший шаг к двери, замер, точно наткнувшись на невидимую преграду.

— Грэм! Но ведь это была трусость! А что же еще?

«Дирижер гонки» пожал плечами:

— Тут каждый дает волю воображению. Придумывают разные мотивы. По телефону я тебе начал рассказывать, да ты тут же напомнил, что нас может слушать полиция. Но поверить, будто Лоринг решил спровоцировать сход с дистанции, не может никто.

— А ты? — Даниэль снова снизу вверх пристально посмотрел в глаза Гастингсу. — Ты-то ведь поверил. Мерзавцем меня назвал — значит, поверил. Теперь думаешь иначе?

— Ну… Тогда сработал фактор внезапности. Понимаешь, Дени, — он подошел вплотную и обхватил большой крепкой рукой плечо Лоринга, — я сказал бы, что думаю теперь. Но, боюсь, это вызовет долгий разговор, а сейчас уже нет времени. Просто я не так глуп. Если б ты чувствовал себя виноватым в смерти Джанни, если б даже подозревал, что виноват, то вел бы себя иначе. И не мучился мыслью, что слывешь среди нас трусом. Тебя волновало бы совсем другое!

Даниэль нахмурился:

— Я действительно думаю, что не могла взорваться эта самая смесь паров.

— Да и мне не хотелось бы так думать! — поддакнул Гастингс. — Ведь это я пошел на риск, приняв к употреблению не до конца проверенное смазочное масло. Но дело не в том. Раз уж так, скажи: ты в самом деле провертел эту дырку в топливном баке?

— По-твоему, я — сумасшедший? Взял и возвел на себя такую напраслину?

Пилот дернул плечом, освобождаясь от медвежьих объятий «дирижера гонки». Но Грэм только сильнее прижал его к себе:

— Ты мне не задавай вопросы, а ответь на вопрос! Это сделал ты?

Глаза Лоринга угрожающе сверкнули:

— Я! И не держи меня — уже пора идти на старт!

Он вышел, хлопнув дверью, что позволял себе достаточно редко. Гастингс, которому уже полагалось находиться в командной кабине «Лароссы», — тоже направился к выходу, но на пороге его догнал «Полет валькирий». Мобильник Даниэля лежал на столе, рядом со связкой ключей (гонщикам на трассе не разрешалось иметь при себе металлические предметы, а телефоны во время гонки были и вовсе не нужны).

Грэм заколебался. Мобильный телефон — штука сугубо личная, отвечать на его звонки посторонним не полагается. Лоринг, уходя на старт, всегда переключал трубку на автоответчик. В этот же раз забыл — поспешил сбежать от неприятного разговора. Ну а коли так…

— Да! Слушаю. Даниэль уже ушел. А, это ты? Да не могу я его догнать, он давно вышел. Что? Слушай, не морочь голову! Зайдешь к нему после заезда. Пока!

В это самое время Лоринг шагал, окруженный настоящей свитой корреспондентов. Мимо трибун, с которых орали и размахивали рыжими флагами его фанаты, мимо выстроившихся на пит-лейне бригад всех десяти команд, мимо болидов, занявших первые места стартовой решетки, к своей огненной машине, которая в этот день была так далеко от привычного в прошлые годы поула… Из такого же рыжего болида, застывшего на восьмой позиции, Даниэлю помахал рукой Ларри Веллингтон. «Вот кто будет искренне рад, если я его обойду!» — мелькнула у Лоринга бесшабашно-веселая мысль. Ему показалось, или Брэндон, стоявший на поул-позишн, тоже ему помахал. Что-то вдруг прорезалось в сознании, будто сработал неведомый сигнал. Подойти? Ну да — вместе с этой оравой журналистов! Здорово!

Даниэль уже поравнялся со своим болидом, когда к нему сумел протиснуться парень в светлой форме — один из комиссаров гонки. Он протягивал почтовый конверт:

— Мистер Лоринг! Это просили передать вам.

— Кто просил? (Про себя Даниэль отмел мысль, что это может быть письмо очередной фанатки — у такой комиссар не взял бы!)

— Какой-то служащий команды. Но не вашей. «Ронды», кажется.

— Спасибо.

Конверт был залеплен какой-то яркой нашлепкой. Внутри оказался еще один небольшой конвертик и сложенная пополам записка. Даниэль уже почти развернул ее, но возле замаячил кто-то с видеокамерой, и Лоринг решил не развлекать публику чтением личных писем за пятнадцать минут до старта. Перед тем как сунуть послание в накладной карман комбинезона, он успел выделить некую странную деталь, которую его сознание отметило, но не зафиксировало сразу. Конверт был заклеен (должно быть — в страшной спешке) кусочком простой жвачки. Ярко-рыжим пятном она четко выделялась на белизне бумаги. Рыжим, как болид Даниэля.

Глава 18

Просто опечатка…

Отчет, доставленный из химической лаборатории, Айрин Тауэрс изучала недолго. Пробежав глазами, сложила распечатанные на принтере листки и сунула в карман жакета. Потом взглянула на часы. Тридцать минут до начала гонки. Но сто против одного, что спорт-канал уже включил прямую трансляцию из Килбурна!

Комиссар держала в рабочем кабинете телевизор. И не крохотный, как дома. Потому что здесь он был нужнее: нередко она отслеживала с экрана последние события, сравнивала комментарии новостей, а отдельные сюжеты записывала, поэтому в ящике ее стола всегда лежала чистая видеокассета.

Так и есть! На экране развернулись и замелькали цветные флаги, эмблемы, появилось волнующееся море человеческих фигурок, по-муравьиному густо заполнивших огромные трибуны. Не то что яблоку, а виноградине упасть некуда! И это — заезд, который был перенесен на неделю! Сразу видно, что билетов не только никто не сдал, но многие постарались всеми правдами-неправдами еще и добыть дополнительные.

Айрин наблюдала за всей этой суетой, но звук включать не торопилась. Она и так знала, что вещает сейчас постоянный комментатор гонок — молодой, бойкий всезнайка Алекс Викар. Другое дело — иной раз можно восхититься умением этого парня говорить без передышки в течение полутора, а то и двух часов, умудряясь и следить за заездом, и выдавать зрителям кучу сведений об истории «Фортуны», да еще выкатывать бочками все новости и сплетни о гонщиках, командах, перспективах на будущее!

Камера с большой высоты показывала панораму пит-лейна и разноцветные болиды, как раз занимающие места на стартовой решетке. На поул-позишн — Брэндон Лоринг. Надо же! От него этого вряд ли кто ожидал. Из шкуры выпрыгнет, а постарается взять первое место! Окажись на седьмой позиции его великий брат, Брэд вряд ли на это рассчитывал бы — не единожды Рыжий Король отбирал у него победу. Но сегодня у гонщика «Ронды» есть шанс. Тем более что главный в этом сезоне конкурент Лорни — швед Кнут Олафсон, пилот «Скида», — не сядет лидеру на хвост с первых же кругов: он в этот раз тоже — всего лишь пятый.

Оператор, понимая, как сгорают от нетерпения зрители и как много лишних планов придется сегодня показать (обычно трансляция начиналась лишь минут за пятнадцать до старта), стал неторопливо вести боковую камеру вдоль еще не занятых гонщиками машин, позволяя рассматривать их четкие очертания и читать изукрасившую их рекламу. На сине-белых «рондах» — название одной из знаменитых фирм по производству электроники и эмблема новой корпорации спортивной одежды, «ларосса» рекламирует сигареты «Филипп Моррис», плазменные мультивизоры и еще что-то, аббревиатуру чего Айрин не знает. На носу у золотисто-сиреневого «скида» Олафсона крупно написано «Кнут», а на боку — огромными буквами — «Гоблин»: это купила себе такую дорогущую рекламу компания, выпускающая силовые тренажеры.

Некоторые пилоты уже показались возле трассы, но к машинам идти не спешат — беседуют со своими инженерами, с механиками.

Айрин пристальнее всмотрелась в эту толпу. Среди них почти наверняка — тот, кому звонил позапрошлой ночью Ди Си, голос которого при каждом новом прослушивании упорно что-то напоминал комиссару. Человек, испугавшийся телефонной угрозы, тоже должен был находиться сейчас на трассе или возле нее. В детективных фильмах обычно показывают чудо: вот взгляд опытного сыщика выхватывает из трехтысячной толпы две фигуры, два лица, и по движению губ, по жестикуляции и гримасам суперполицейский тут же вычисляет: это именно те, за кем он охотится! Комиссар Тауэрс понимала, что ей такое чудо подарено не будет. Даже если камера вдруг возьмет крупным планом именно Ди Си и его телефонного собеседника, Айрин все равно не сможет догадаться, что это — именно они. Сейчас искажены возбуждением едва ли не все лица: поди пойми, кто из-за чего волнуется?!

Она снова пробежала глазами список сотрудников «Лароссы», который накануне затребовала полностью и долго изучала. Обнаружив, между прочим, еще одного Ди Си — штатного менеджера фирмы. Само собой, он ее мало заинтересовал.

На экране между тем оператор догадался показать командный пункт «Ронды». Ну да: ведь Брэндон Лоринг сегодня — фаворит! Правда, зрители увидели лишь пять-шесть спин в одинаковой сине-белой форме, склонившихся к сложной аппаратуре.

И тут внезапная мысль осенила комиссара. А вот сейчас как раз можно попробовать! Сейчас — когда там уж точно не до нее, и именно благодаря этому удастся получить ответ на интересующий вопрос. У человека, которому она собирается позвонить, просто не будет времени подумать, стоит или не стоит ей отвечать. А может, это и не тайна?

Набрав мобильный номер Грэма Гастингса, она тут же засомневалась: он мог и отключить телефон либо вообще не взять его в свою «рулевую рубку». «Дирижеру трассы» уж точно не до каких бы то ни было разговоров. Однако если мобильник еще не выключен…

В трубке запищало, прошла минута, и твердый, но немного напряженный голос вытолкнул:

— Да!

Конечно, Грэм посмотрел, чей телефон высветился на экранчике. И конечно, узнал номер комиссара — память у Гастингса явно отменная. Решил, что раз уж не отключился вовремя от внешнего мира, то придется ответить.

— Мистер Гастингс, это Тауэрс. Простите — понимаю, что не вовремя…

— Не то слово, комиссар! У вас что-то срочное?

— Да. Один только вопрос: вы ведь знаете всю команду, все имена. Кого-нибудь у вас, в «Лароссе», называют Ди Си?

— Ди Си? — удивленно переспросил технический директор. — Да. Лорни так зовет иногда своего механика.

— Дэйва Клейна? — Айрин стоило большого труда не выдать изумления. — Но в списке служащих его фамилия начинается с «кей». Почему «Си»?

— Да потому что в списке — опечатка. Недавно его обновили, этот список, ну вот секретарь и ошиблась. Через «Си» он пишется!

— Ну а остальных, у кого такие же инициалы, не называют Ди Си?

— Нет, комиссар. А почему вас это интересует?

— Да тут нашлись кой-какие материалы… Но теперь вижу — это просто совпадение. Спасибо, сэр! Желаю вам удачной гонки!

Гастингс усмехнулся:

— Благодарю. Раз уж позвонили, может, дадите прогноз?

— Дам, — комиссар развернула список и авторучкой исправила одну из заглавных букв. — Дам, если вы поверите, что у меня не дурной глаз.

— Поверю. И..?

— Лоринг придет первым.

Не дожидаясь ответа, она отключила телефон.

Звонок оказался более чем удачным: теперь она знала, кто такой Ди Си. Знала и то, что механика Дэйва Клейна называет так только Лоринг. Значит, тот, кому Дэйв звонил, знаком с ним именно через Лоринга. И еще: Клейн, судя по всему, безгранично предан Рыжему Королю. Если б он заподозрил намеренное убийство Джанни Висконти, то вряд ли стал бы разоблачать сообщника Даниэля — иначе под удар попал бы Лорни. Тогда кому и из-за чего он угрожал? Или это все же совпадение и нужно искать какого-то другого Ди Си? Нет. Сейчас у Айрин уже не было сомнений: как ни исказила запись густой бас механика, звучал тогда именно он.

Комиссар снова перевела взгляд на экран и, подхватив пульт, разом нажала две кнопки — усиления звука и включения видеомагнитофона. Что-то вдруг подсказало ей: сегодняшний заезд будет не просто особенным, он может оказаться уникальным. И очень важным для расследования.

А на экране, над серым языком трассы, где замерли в знойном дрожании воздуха двадцать могучих машин, один за другим погасли пять красных огней. Громовой рев взорвал воцарившуюся на миг тишину, и болиды рванулись в свою бешеную битву.

Глава 19

Мастер головоломки

Трассу в Килбурне не зря считают одной из самых сложных и опасных. По конфигурации, если смотреть сверху, она походит на очень узкую, сильно вытянутую ладонь с пальцами, изогнутыми самым прихотливым образом. Еще ее сравнивают с птичьей лапой, а неумеренному воображению иных поклонников «Фортуны» она напоминает даже корень мандрагоры. Было у нее и достаточно мрачное прозвище: «смертельная головоломка». Головоломка — потому, что серая лента гоночной полосы дважды делает замысловатые петли, и пару раз начинающие гонщики, не разобравшись в переплетенях трассы, выскакивали из виража не в том направлении! По чистой случайности оба раза обошлось без столкновений.

С точки зрения напряженности самой гонки, одна-две трассы в мире считались и потяжелее. В конце концов, «головоломка» все же имела два протяженнных (по четыреста и триста шестьдесят метров), почти идеально прямых участка, на которых возможно было развить максимальную скорость. Зато повороты отличались небывалым коварством: резкие, острые углы, узкие «шпильки» [16], а последний поворот вообще шел двойным полукругом, только что не закручиваясь в спираль.

Ну а все же самым страшным местом этого автодрома, местом, из-за которого тот и стал столь знаменит, был «риф Дейла».

Проложенная среди очень пологих холмов, трасса крутыми виражами огибала восточные и южные окраины городка, на севере почти соприкасалась с насыпью железной дороги, а на западе примыкала к тому самому невысокому плато, которое делало здешнюю местность неожиданно живописной.

Согласно правилам безопасности, нельзя было строить автодром вплотную к скалам. Но, уже спланировав трассу и даже начав ее сооружение, проектировщики обнаружили, что одна из кромок плато неизбежно соприкоснется с асфальтовой змеей. На участке, где вслед за поворотом-«шпилькой» шла прямая линия, а затем круто изгибалась дуга, к дороге подступал утес, размеры и мощь которого заставили сразу отбросить всякую мысль о том, чтобы его уничтожить. И планировщики, и строители смирились с его небезопасным присутствием, хотя и не подозревали до поры до времени, какую кровавую жатву ему суждено будет собрать.

Скала вздымалась вдоль полосы на протяжении почти ста метров, монолитная, неколебимая, волнующая своим диким великолепием. Ребристые изломы темного гранита мерцали на солнце слюдяными вкраплениями, а на тридцатиметровой высоте изумрудным венцом тянулась кромка густой зелени. Утес словно охранял трассу, хотя в действительности, как древнее чудовище, притворившееся мертвым, терпеливо подстерегал своих жертв. «Шпилька» и сразу после нее разгон на прямой заставляли гонщиков выкладываться изо всех сил. Поэтому в развернутую дугу, что огибала скалу, они входили, зачастую не сознавая, сколь предательски узка здесь полоса безопасности. Она была чисто символической: всего лишь метровая дорожка гравия, затесавшаяся между асфальтом и гранитной тушей.

В первый же год проведения тут Гран-при Великобритании о живописный риф разбились две машины. В одном случае пилот получил тяжелую травму шейных позвонков и навсегда распростился с гонками, вторая авария ограничилась вдребезги раскуроченным болидом. Во время гонок меньшего масштаба — «Фортуны-литтл» и «Фортуны-миттель» аварий произошло куда больше, но там не развивались столь опасные скорости, а потому не оказалось и тяжких травм. В следующем году, однако, именно гонщик «Фортуны-литтл» — восемнадцатилетний ирландец Генрик Грег — буквально расплющил об утес свою машину. Врачи вытащили его с того света, более того — сумели даже восстановить ему здоровье, но парень уже не пытался вернуться в гонки.

Пресса стала кричать о чрезмерной опасности, которую представляет скала, о необходимости изменить конфигурацию автодрома либо — если это невозможно — просто от него отказаться.

Но «смертельная головоломка» собирала слишком много зрителей и была слишком популярна, чтобы хозяева гонок решились расстаться с ней.

А утесу предстояло вскоре сделаться и вовсе легедарным.

Это произошло на третий год существования трассы. Золотой всадник «Фортуны», четырехкратный чемпион мира, кумир миллионов гоночных фанатов англичанин Уолтер Дейл разбился о скалу насмерть. Точнее — был извлечен из обломков своей машины и отвезен в госпиталь еще живым. Лучшие светила медицины, срочно созванные к уникальному пациенту, определили: случай безнадежный. Однако это был Дейл — человек, спасения которого жаждали слишком многие. И потому на протяжении долгих месяцев врачи «делали все, что возможно». Покуда мир, занятый своими ежедневными делами и бедами, не начал остывать к кумиру. Появившиеся спустя почти год сообщения о кончине великого Всадника уже не вызвали всеобщего потрясения, хотя многих повергли в горе.

Но скала, сумевшая получить такую неслыханную жертву, разом превратилась в некий роковой символ и наряду с проклятиями снискала своеобразное поклонение — как языческий идол. Ее стали называть «рифом Дейла».

Вдоль «рифа» возвели, дополнительно к гравиевой полосе, барьер безопасности. От которого, впрочем, не было никакого толку — разбиться об него можно было с тем же успехом, что и о саму скалу.

После трагедии с Уолтером Дейлом прошло двадцать лет. За это время, хотя машины и стали надежнее и защищеннее, хотя огранизаторы гонок и ввели для пилотов ограничение скорости на опасном участке, но «риф» все же собрал обильную дань крови и смертей. Об него расколотилось более пятидесяти машин, получили травмы тридцать два гонщика. Четверо погибли.

Многие из пилотов относились к этому странно. «Рифа» боялись, но зато и хвалились, когда удавалось пройти его на хорошей скорости. А уж если кто-либо осмеливался в непосредственной близости от кровавого участка совершить обгон, то гордился этим, едва ли не как выигранным заездом! Ну а тем, кто налетал на утес и разбивал об него болид, а в особенности — и сам получал травму, сочувствовали и… непонятным образом завидовали. Будто пострадавший как бы прикоснулся к бессмертной славе великого Дейла. А тех четверых, что вслед за Золотым всадником подарили гранитному зверю свою жизнь, вспоминали как героев.

Кто-то из работавших с гонщиками психологов однажды заметил: у мест, подобных этому участку «смертельной головоломки», всегда появляется мистическая слава. И как ни противоестественно такое поклонение, но оно помогает преодолеть страх, вызываемый постоянной опасностью.

Для Лоринга «риф Дейла» никогда не был фетишем. Даниэль ненавидел эту скалу с того дня, когда пятнадцатилетним мальчишкой увидел на телеэкране, как огненная машина воткнулась в черную массу слепого гранита и, точно игрушка, разлетелась на куски. Он сразу понял, что гонщик погиб. В то время Даниэль был уже чемпионом Германии по картингу среди юниоров — пилотом, знавшим цену опасности. Вот только к гибели Уолтера Дейла он оказался не готов — долго после этого мальчик просыпался с мыслью, что те телекадры были тоже сном, мерзким и страшным.

За тринадцать лет участия в большой «Фортуне» Лорни проходил проклятую скалу многие сотни раз (гонка здесь насчитывала шестьдесят кругов). «Риф» не вызывал у него трепета: сознание гонщика оставалось спокойным и холодным. И все же он мстил зловещей скале. Мстил — тем, что не боялся ее, как другие, и не поклонялся ей, как очень многие.

А в целом Даниэль любил «смертельную головоломку». Громадный опыт и знание трассы всегда давали ему здесь преимущество: опасная сложность автодрома работала на самого виртуозного пилота, а не на тех, кто просто умел напористо накручивать скорость. Именно это позволило Лорингу так уверенно пообещать Грэму Гастингсу: «Я буду на подиуме!»

Он отлично понимал, как трудно выполнить обещанное. Хотя бы уже потому, что на этом автодроме неимоверно сложно обгонять.

Обычно, стартуя с пятого, шестого, даже седьмого места, он полагался главным образом на пит-стопы: если «пересидеть» на трассе тех, кто идет впереди, успеть разогнаться, пока они теряют время в боксах на дозаправке, то можно совершить очень большой отрыв. И уже тогда успеть, в свою очередь, заправиться и уйти на трассу, сохраняя отвоеванное преимущество. А во-вторых, если машина в полном порядке, скорость на протяжении гонки не падает и настройки не подводят, то можно обогнать даже тех пилотов, которые мчатся не медленнее тебя. Правда, для этого нужны мастерство и выносливость. Важно «сесть на хвост» идущему впереди болиду, а потом на протяжении нескольких кругов (иногда десяти-двенадцати!) лететь, словно приклеившись к заднему сполеру соперника.

При этом на преследователя, защищенного лишь стеклом шлема, обрушивается весь адский жар выхлопных труб, ноги немеют на педалях, нервные окончания превращаются в электронные контакты живого компьютера: одно лишнее движение (даже не движение, а чересчур сильный вздох, который вызовет нечаянный толчок педали) — и твоя машина ударит ту, что впереди.

Однако преследуемому приходится еще хуже: он должен на каждой прямой, на каждом повороте следить за малейшим изменением твоей траектории, чтобы вовремя ее «перекрестить» — отрезать путь к обгону. Обычно нервы у впередиидущего не выдерживают — следует ошибка, и болид Рыжего Короля выносится вперед.

Но это — если стартуешь не дальше чем с седьмой позиции. Из хвоста же пелатона на такой тактике к первым местам не прорвешься, дай Бог добраться до очковой зоны — войти в первую восьмерку. Здесь нужно рисковать.

Даниэль хорошо помнил одну особенность Килбурновской стартовой зоны: ее прямая как-то внезапно и очень круто уходит в первый поворот. В тот самый, где взорвался болид вместе с Джанни Вискноти. Но сейчас об этом нельзя думать. Как и вообще ни о чем. Нужно помнить, что два десятка пилотов на этом самом повороте обычно ведут себя почти одинаково: сильно сбрасывают скорость и стараются войти в дугу как можно шире — тогда меньше опасность перетормозить, не справиться с машиной и вылететь в гравий.

Гаснет последний красный огонь. Старт. Рев и грохот впереди, рядом, сзади. Если уходишь с поула, то слышишь только себя. Если поул не взят, то на тебя обрушивается весь гром пелатона. Да нет — не гром, а лишь ощущение грома: левое ухо плотно заткнуто звуконепроницаемым тампоном, в правом — столь же плотный наушник шлемофона. Шлем тоже изолирует от звуков внешнего мира, и хотя совершенно заглушить грохотание двух десятков огнедышащих монстров невозможно, оно становится для тебя безопасным. Но страшно представить — что почувствует тот, кто безо всякой звукоизоляции вдруг окажется рядом с рванувшимся в бой пелатоном!

Лоринг стартовал, нацелив болид между зеленой «каллисто» португальца Сантино и черным «гровером» французского гонщика Гувера (над сходством марки машины и фамилии пилота давно потешались и в самой команде, и в прессе, которая тем самым создавала какую-никакую, но рекламу команде-аутсайдеру). Занимая шестнадцатое и пятнадцатое места, оба рванулись на обгон стартовавших впереди, выбрав один — внешнюю, другой — внутреннюю траектории. Это позволило «лароссе» свободно пролететь между ними.

Впереди с рокотом неслось стадо стремительно разгоняющихся машин. Стартовая прямая для всех, кроме первых четырех, успевших уйти в крошечный, но спасительный отрыв, — это клокочущий котел, где важнее всего — ни за кого не зацепиться, ни с кем не столкнуться, найти свою траекторию ускорения и постараться если не улучшить позицию в гонке, то хотя бы сохранить ту, что уже занята.

Даниэль вдавил педаль газа точно в момент, когда разноцветная куча начала распадаться, уходя с прямой в поворот. Рыжий Король не стал, подобно остальным, разворачивать траекторию — он пошел почти прямо, с риском для резины пролетел по полосе дерна мимо пяти или шести машин. И, успев уйти от соприкосновения с Фредом Льюисом (вторым пилотом «Ронды», напарником Брэндона), выскочил из плотной массы пелатона.

Есть!

В зеркале заднего вида взлетели обломки — кто-то на кого-то налетел, чья-то машина сейчас в лучшем случае отправится на пит-лейн менять колесо либо сполер, в худшем — сойдет с дистанции. На старте часто отмечают такие потери. Вперед!

— Даниэль, все как надо! — Грэм Гастингс хладнокровно ждал момента, чтобы выйти в эфир, не отвлекая пилота от столь важной борьбы первых мгновений. — Ты — восьмой. Еще одну машину нужно сделать на первых кругах! Но перед тобой — Ларри. Сейчас я с ним свяжусь.

— Не нужно! — почти сердито отозвался Лоринг. — Я сам его сделаю. Командная тактика запрещена [17]. Помнишь?

«Ларри молодец: сразу выиграл позицию! А ведь всего-то третью гонку проводит в большой “Фортуне”!» — мысль даже не мелькнула, а словно осветилась краткой вспышкой.

— Плюет каждая команда и все вместе на этот запрет! — отозвался в наушниках Грэм. — Приготовься обгонять!

Спорить бесполезно. Да и нелепо — сейчас действительно важнее всего — место. Ларри не прорвется к подиуму, а Лоринг может это сделать. Значит, нужно играть!

Веллингтон остался позади. Перед болидом Даниэля — чистая трасса. Первая шестерка успела уйти. Хотя — вон видна темная точка. Давить на педаль? Баки полны до отказа, машина очень тяжела. Сможет ли она сейчас, на первых кругах, разгоняться в нужном ритме, или же пока лучше поберечь резину?

— Грэм, кто передо мной?

— Гензель Рихтер, «Каллисто». У него проблемы. Или с тормозами, или с настройками. Но с трассы не сойдет. Делай его!

Гензель? Этого не так легко сделать. Впрочем, если «повиснуть на хвосте», долго он не выдержит. Вперед!

Рихтер не выдержал почти сразу. Уже при второй попытке «перекрестить» траекторию слишком резко сдал вправо, и «ларосса» прошла с ним бок о бок, играючи избежав касания. (Ты ведь не любишь, Гизи, когда тебя толкают? Жалуешься, требуешь извинений? Ну вот — никто тебя и не толкал!)

— Ты шестой, Дени. Впереди Олафсон, отрыв — восемь с половиной секунд. Не спеши: с полными баками тебе его не догнать. Но не теряй дистанции.

— Кто первый, и какой отрыв от лидера? — спросил Даниэль.

Гастингс помедлил, видимо — определяя все позиции на трассе:

— Дэвид Смайл первый, он обошел на старте Брэндона. Тот у него «на хвосте», с разницей в семь десятых. Ты от этой связки — в семнадцати с половиной секундах.

— Лучший круг?

— Не смейся: твой! Минута двадцать пять и три. Ты так рванул, что я испугался. И осторожней проходи «риф»! Помни: резина мягкая.

— А я и не знал! — обозлился Лоринг. — Все — отвяжись! Конец связи.

А «риф» как раз промелькнул мимо, сверкнув своей мрачной чернотой, и пропал. Второй круг пройден. Отвоеваны одиннадцать позиций (правда, одну ему уступил Ларри). Осталось начать и закончить. Вперед!

Глава 20

Воздушный змей

Баки пустели — и болид, теряя вес, наращивал быстроту. Это отмечала не только скоростная шкала: само движение становилось легче, свободнее и словно мягче. Машина летела, будто уже не чувствуя неимоверного встречного натиска воздушной стены. И хотя питавшее ее топливо иссякало, «ларосса» обретала все большую и большую силу. Даниэль ощущал у себя в груди ровные толчки стального сердца болида, чувствовал сквозь тонкую подошву нетерпеливое, ждущее напряжение педали. Руль, в самом начале тяжелый, а на поворотах — мучительно жесткий, теперь повиновался беспрекословно.

Первая пятерка оторвалась меньше, чем Лоринг мог предположить. Но отрыв, разумеется, увеличился: болиды лидеров были куда легче, и они разгонялись, стремясь создать запас, чтобы не потерять преимущества во время пит-стопов. Первым ушел на заправку Смайл. Этого и следовало ожидать — только на полупустых баках можно было так «дернуть» в самом начале. Лидером сделался Брэндон, но и он вскоре ушел на пит-лейн.

Дольше всех держался Олафсон. Впрочем, Лоринг с самого начала был уверен, что швед — тоже «тяжелый»: иначе он бы не оставался так долго всего лишь пятым. Кто-кто, а этот обгонять умеет! Однако на двадцать втором круге сиреневый с золотом болид тоже исчез с трассы.

— Грэм! Кто у меня впереди?

— Ты третий, Дени. За счет первых пит-стопов три позиции выиграны, но нужно отрываться от Смайла — он за тобой в шести с половиной секундах. Впереди — твой брат, он заправлялся один раз и сейчас идет вторым. Отрыв — четыре секунды. Первый — Блумквист на «скиде». Твое отставание от него — семнадцать секунд. У тебя — опять лучший круг: минута двадцать две и восемь. Наращивай.

За оставшиеся до своего единственного пит-стопа восемь кругов Лоринг сумел вплотную подобраться к младшему брату. Он знал, как это бесит беднягу Брэди, однако гонка есть гонка — что тут поделаешь? Брэндон жал изо всех сил, но «сбросить с хвоста» Даниэля ему еще никогда не удавалось. Более того: он отлично знал, что Дени может сейчас, на легком болиде, атаковать и обойти его. Рыжий Король так и собирался сделать, но передумал: все равно нужно уходить на заправку, а во время атаки он рискует зацепить «ронду». Да и резина в ситуации обгона треплется сильнее.

— Олафсон обошел Смайла, — проскрипел в наушнике Гастингс. — Ты хорошо ушел вперед, но «скид» шпарит очень быстро. Сейчас он от тебя в девятнадцати с половиной секундах, и у него только что был лучший круг. Жми как можешь, или во время твоего пит-стопа он тебя сделает! Через круг ты идешь на заправку.

Вот он и промелькнул, этот круг. Лоринг стремительно направил машину на ведущий к пит-лейну «отнорок» трассы. Заправщики и дежурные механики стояли, приготовясь каждый к своей краткой, четкой, как у систем компьютера, работе. Они располагались, образуя ровный прямоугольник по габаритам машины. И даже не подумали расступаться, когда рыжий болид вкатил в этот строй и замер, уткнувшись в подставленный упор. Все знали: Лорни не ошибется и на сантиметр, а значит, можно не бояться — его машина не проедет по чьей-то ноге, никого не толкнет и не отбросит.

Перед лицом пилота опустился круглый стоп-сигнал. В «лароссе» он с некоторых пор стал зеркальным — это придумал все тот же Грэм Гастингс, чтобы дать возможность пилотам видеть, успели ли заправщики и механики закончить свою работу. В любом случае гонщик не тронется с места, не уверившись, что шланг вынут из отверстия бака и руки людей больше не касаются громадных колес болида.

Одиннадцать с половиной секунд — полная заправка баков. До конца гонки. Будь пит-стоп короче, Лорингу не пришло бы в голову сунуть руку в нагрудный кармашек комбинезона и достать оттуда записку. Он и сам не мог потом объяснить себе, для чего сделал это. Его толкнуло что-то необъяснимое, но управляющее человеком в самые критические мгновения, даже когда мы не осознаем их значимости.

Конверт он перед стартом уже успел вскрыть, успел и достать записку, поэтому теперь она лежала отдельно. Даниэль легко извлек ее рукой в массивной по виду, но на деле эластичной перчатке. Движением пальцев развернул.

Записка была на немецком языке, стремительные неровные буквы косо бежали по бумаге:

«Дени! Зря ты это сделал. Так и так — я пропал. Поэтому выбираю “риф Дейла”. Отдай конверт комиссарше. Прости!»

И вместо подписи — треугольник с длинным хвостом на узком конце. Змей!

На извлечение и чтение ушло восемь с половиной секунд. И за оставшиеся три Лоринг успел вдруг увидеть, будто в кино, — щербатую черепичную крышу, две массивные печные трубы, за ними — кудрявые ветви вязов, а наверху, в очень высоком небе, — белые треугольники с этими самыми длинными хвостами. Воздушные змеи.

Там, на крыше старой водокачки, они в детстве и запускали их. И не только они с братом — туда лазали чуть ли не все мальчишки с их улочки, и с двух соседних. Змеев каждый мастерил по-своему, и сделать лучшего — такого, который бы взлетел выше всех, — считалось особенной гордостью.

Впрочем, Даниэль тешился этой забавой недолго. Все основное время занимал картинг, а черепичная крыша старой водокачки манила лишь тогда, когда карт-клуб закрывался на полтора месяца во время летних каникул. Но изготавливать змеев Дени, тем не менее, научился просто замечательно. Они у него получались красивые, какие-то по-особенному крылатые и летали обычно выше остальных.

Потом этим увлекся и маленький Брэндон. Он всегда увлекался тем же, что и его старший брат. И на картинг в семь лет пошел потому, что в это время Даниэль стал чемпионом города и готовился к гонкам на первенство Германии.

В одно лето мальчишки решили устроить «змеиные состязания», уже не на крыше, а на дороге (благо машины по ней ездили редко). Надо было с разбегу запустить змея дальше всех и всех выше. Брэду тогда исполнилось восемь, и он ужасно хотел выиграть. Долго-долго возился со своим змеем, но когда, наконец, склеил и попробовал запустить прямо во дворе, упрямый змеюга взлетел только до крыши их двухэтажного дома и кувырнулся за забор. Мальчик старался не заплакать, но слезы упрямо лезли из его глаз. Даниэль, как раз вернувшийся из клуба, осмотрел злополучного змея и подмигнул братишке:

— Хочешь, переклею? Выше всех полетит!

Так и вышло. Змей взмыл над остальными и держался в воздухе дольше них. Но когда маленький Лоринг с торжеством подошел к «судьям» получать награду — красивый складной ножик с шестью лезвиями, кто-то из проигравших зашипел ему в спину:

— Бери, бери! Все равно мы знаем, что змея тебе склеил Дени. А когда ты гонщиком будешь, ездить за тебя тоже Дени станет?

И Брэди, не выдержав, отчаянно разревелся.

Зеркальный стоп-сигнал взвивается вверх, упор отлетает в сторону. Все!

Только чудовищным напряжением воли Даниэль не позволил себе вдавить педаль раньше, чем поднимется зеркало. Слова записки не оставляли сомнений в том, что произошло. Вернее, должно было произойти.

— Грэм! Быстро ответь мне — где Брэндон?

— Так и идет вторым. Только что ушел со второго пит-стопа, сохранив позицию. Через шесть кругов — пит-стоп у Блумквиста [18].

Через шесть кругов! Если Брэндон решил сделать ЭТО, а он решил, то ему нужно, чтобы идущий первым болид ушел с трассы. Во-первых, между ним и Энди Блумквистом всего несколько секунд. Значит — если произойдет взрыв, он может накрыть вторую машину. Но вряд ли это главное. Надо знать Брэндона! Он хочет выйти вперед. Идти первым, обязательно первым. И бесспорно выигрывая заезд, завершить его таким вот безумным фейерверком! Отчаяние? Нелепая гордость, дошедшая до идиотизма? «Так и так — я пропал!» Что случилось? Кто-то узнал? Шантажировал? Или… Какая теперь разница? Если бы Даниэль успел прочитать записку до старта, у него была бы возможность что-то изменить. Теперь такого шанса, кажется, уже нет. Или еще есть?

Все эти мысли успели вспыхнуть в его сознании за те краткие секунды, в течение которых Даниэль миновал пит-лейн и выскочил назад, на трассу. Когда болид уже выходил из-за ограничительной белой черты «отнорка», в зеркале заднего вида вырос «скид». Олафсон! Успел?! И снова в сознании как вспышка: «Если он отрежет меня от Брэндона, я уже ничего сделать не смогу! Ни-че-го!»

«Ларосса» с яростью отчаяния ринулась наперерез чужой машине. Олафсон едва ли ожидал, что Лоринг на это решится, и, когда обе машины оказались на трассе бок о бок, вероятно, на миг растерялся. Ну да: Лорни бывает резок и нагл в своем напоре, однако такой риск!.. И все же сиренево-золотой болид удержал позицию, продолжая лететь вплотную к «лароссе». В течение всего сезона «скиды» оказывались ничуть не менее быстрыми, а значит — можно обыграть Рыжего Короля в этом противостоянии.

Даниэль понимал: на заправленной под завязку, тяжеленной машине долго идти вровень с более легким и маневренным болидом Кнута невозможно. И будь это обычный момент гонки, сдал бы назад. Ведь Олафсона ждет как минимум еще одна дозаправка, а он сам теперь может гнать до конца. Значит — еще будет возможность опередить шведа. Но сейчас от позиции на трассе зависело то, что было для Лоринга в тысячи раз важнее места на подиуме, чемпионства, да и всего остального.

Нажим на педаль до отказа. При входе в поворот машины едва не соприкоснулись, и железные нервы Олафсона не выдержали: он чуть-чуть сдал в сторону. Этого оказалось достаточно — Даниэль проскочил вперед.

Он не знал еще, что собирается делать. Стремление оказаться ближе к машине брата было совершенно инстинктивным — человек всегда бросается к близкому существу, если тому грозит опасность. А есть ли в этом смысл, думает уже потом.

У Лоринга мелькнула мысль сказать Грэму Гастингсу о том, что задумал Брэндон, и потребовать связаться с командным пунктом «Ронды». Пускай остановят спятившего пилота! А он остановится? Наоборот: еще верней попрет на «риф», уже не думая, есть перед ним другие машины или нет никого! С характером у Брэди всегда было так: если уж что-то ему в башку втемяшилось, то любое сопротивление только укрепит его намерения. Потребовать красного флага [19]? Да кто на это пойдет? Даже если Грэм поверит в такую необходимость, комиссары могут счесть требование необоснованным. А пока разбираются…

Последней, уже совершенно шальной мыслью было: «А что, если взять и разбиться самому? Можно же удариться о барьер так, чтобы машина разлетелась, а мне попало незначительно! Тогда появится пейскар, и движение будет замедленно. Да, но обломки могут убрать быстро, все начнется сначала, а успею ли я выкарабкаться из машины и добраться до этого идиота? К тому же рассчитать удар очень сложно, а если я сильно расшибусь и потеряю сознание, то уж и совсем ничего сделать не сумею! Конечно, в этом случае Брэди может передумать. Но вдруг — нет?»

Даниэль вел машину на пределе сил — своих и ее, вел в режиме квалификации, когда каждая отыгранная сотая доля секунды стоит дороже золота. Ему уже плевать было на полные баки, на то, что стальное сердце болида задыхается от напряжения, сражаясь с тяжестью мощного тела. Победа стоила дороже всех кубков, всех наград мира!

— Лорни! — голос Гастингса прозвучал, как показалось гонщику, необычайно громко. — Блумквист ушел на пит-стоп. Перед тобой только Брэндон, и у него заправок, возможно, уже не будет. Его залили под завязку. Догоняй! Ты второй.

Тотчас Даниэль увидел впереди сине-белое пятно — болид своего брата. Сейчас тот как раз входил в «шпильку». В ту самую «шпильку», за которой — прямая, а потом — роковая дуга вдоль «рифа Дейла». Рифа, чей смертельный удар считается трагической честью…

Глава 21

«Риф Дейла»

Еще подростком он любил издеваться над самыми «знойными» мгновениями американских фильмов-катастроф. Это когда до взрыва адского устройства остается двадцать секунд, и нужно решить, какого цвета проводок перерезать либо какой код набрать, чтобы остановить запущенный механизм. Бесстрашные герои боевика отчаянно спорили по поводу единственно возможного варианта, язвили друг друга убийственными прозвищами, а в крохотных промежутках между их дебатами на черном экранчике неумолимо отсчитывались роковые секунды. И когда их до взрыва оставалось одна или две, тогда нужный провод безошибочно перерезался, и город, страна, планета оказывались спасены от неминуемой гибели.

В реальности это действо занимало от одной до пяти минут экранного времени, и зрители успевали покрыться холодным потом, испытать онемение желудка, но затем облегченно ухнуть либо выругаться. За якобы двадцать секунд им показывали целую драму.

Даниэль смеялся и над героями фильма, и — еще больше — над зрителями. В тринадцать-пятнадцать лет, а тем более позже, пересев с карта в гоночную машину, он отлично знал, что такое секунда, десятая секунды, сотая секунды и что можно сделать за каждый из этих промежутков времени. Между прочим, секунда не так коротка, как кажется на экране, да и любая доля ее что-то значит, когда мир спрессован в серое лезвие трассы и каждый нерв живет словно сам по себе, выполняя свою единственную функцию, а все вместе нервы и весь организм работают воедино с нервами и организмом несущейся, обгоняя мгновения, машины.

За двадцать секунд можно выиграть или проиграть заезд, совершить обгон, поменять лопнувшее колесо или даже сполер. Но вот обменяться хотя бы парой фраз из шести-семи слов нельзя. Взрыв прогремит раньше.

Сейчас, в ту долю мгновения, когда Даниэль вдруг понял, что собирается сделать Брэндон, он осознал и другое: в его распоряжении двадцать одна секунда. За это время он, Даниэль, должен принять решение и осуществить его.

Сине-белый болид Брэда миновал «шпильку» и пошел на полной скорости по кривой, к «рифу Дейла». До «рифа» — восемьсот метров. Двадцать секунд.

Чтобы за эти секунды успеть настичь лидера, нужно пройти поворот, не сбрасывая скорость, а это было за пределами допустимого. Но выбора не оставалось — и Лоринг вошел в узкую параболу, оставив на шкале триста двадцать километров. Шестикратная перегрузка не вдавила, а буквально впечатала его в пилотское кресло. Болид, вероятно, в своей машинной душе решивший, что пилот помешался, и оттого испытавший ужас, рванул руль из рук Даниэля. Но на те три с половиной секунды, за которые они проходили «шпильку», у гонщика хватило сил одолеть машину, и это спасло их обоих.

И вот он — широкий полукруг, потом — почти прямая. Остаются тринадцать с половиной секунд. Педаль скорости уже вдавлена до предела. Сине-белая машина — в каком-то десятке метров впереди. Да, Брэд и не думает поворачивать, он идет прямо на «риф».

— Дэн?! Что ты?!

Вопль Грэма Гастингса задохнулся и заглох в наушниках. Опытный «дирижер трассы» отлично видел, что слова уже не имеют смысла.

Почти как в фильме. За две секунды до той невидимой черты, за которой уже не оставалось ни выбора, ни смысла, оранжевая «ларосса» вдруг настигла «ронду». Едва уловимое движение руля, и вот болид Даниэля огибает машину Брэндона и по внешней траектории поворота входит между нею и «рифом».

«Если он не отвернет, то вмажет меня в скалу, а сам отлетит к другой стороне трассы. Уцелеет, скорее всего! А я?» Как быстро работает мысль! Быстрее, чем мчится машина…

Между болидами — не более десяти сантиметров. Между «лароссой» и «рифом», что сейчас проскальзывает мимо, — возможно, еще меньшее расстояние.

Брэд отвернул — стремительно, едва не потеряв машину, только чудом удержав ее в повиновении. Он готов был пропустить возникший, точно призрак, болид старшего брата. Однако Даниэль, даже не увидев, а угадав сброс скорости, тоже сбросил и держался рядом с «рондой». Две секунды. Одна. «Риф» мерцающей черной массой улетел назад, а впереди вновь — только несущаяся серой полосой трасса.

Нет, не только?.. Что это там, впереди? Кто это? Остин Сантано? Это они его уже на второй круг обгоняют, что ли? Прочь, с дороги, прочь!

Бедняга Остин! Он очень даже готов был пропустить Лоринга во второй раз. И двух Лорингов, одного за другим. Но братья шли бок о бок, а это делало обгон невозможным: трасса ведь, а не футбольное поле!

Даниэль позволил Брэду уйти вперед и обогнать ошарашенного португальца, но тут же, в свою очередь, совершил обгон и вновь поравнялся с сине-белым болидом. Брэд не поворачивал к нему шлема и больше не пытался оторваться от «лароссы». Он понимал: брат не отпустит его.

Пятидесятый круг. Опять поворот на «риф». Ну? Не вздумает ли Брэндон тоже пройти «шпильку» на полной скорости, чтобы уйти вперед? Да нет: он не удержит машину! Улетит в гравий. Брэд и не пытался. Снова они входят в плавную кривую «плечо к плечу», едва не соприкасаясь.

В передатчике ожил голос Грэма:

— Даниэль! Что случилось? Что с тобой?

— Все в порядке, — обычным, ровным тоном отозвался Лоринг. — А что?

— Ну ладно, потом. А сейчас обгоняй его! Он идет всего на триста пятнадцать. Разгоняйся и обгоняй. Ты — второй.

— Обгоню. Но позже. Где остальные?

— Остальные не достанут! Олафсон — третий, но ему до тебя пятнадцать секунд. Да делай ты наконец эту «Ронду»! Что за идиотский риск?!

Даниэль понимал, в каком состоянии сейчас пребывает Грэм, и оценил его мужество. Увидеть, как первый пилот команды идет на явное самоубийство, лишь чудом остается цел, да еще и не вылетает с трассы, а потом наблюдать эту дикую гонку двух точно слипшихся друг с другом машин — гонку, в которой рыжая «ларосса» явно не желает отделяться от сине-белой «ронды»… Что должен был подумать технический директор? Как оценить поступок Лоринга-старшего?

— Все в порядке, Грэм, — повторил Даниэль. — Мне захотелось поиграть. Я все сделаю, как надо.

Передатчик потерянно замолчал. Гастингс не станет ни ругаться, ни настаивать. Скорее всего, он боится. Боится за Даниэля. Он знает, что перегрузка в шесть «же» может повлиять не только на шейные позвонки…

Пятьдесят пятый круг. Брэд вдруг приподнимает руку и показывает что-то Даниэлю. Что? «Уйди вперед»? Да-да, как же, жди! Они уже обошли на второй круг еще пятерых, все с тем же разрывом в пять-шесть метров друг от друга и с последующими короткими атаками Даниэля, упрямо настигающего, но не обгоняющего брата. Что, интересно, творится на трибунах? Такого они до сих пор не видели! Впереди еще один «отстающий» болид. Да что же вы все так ползете-то?! Ведь сил уже не остается повторять этот виртуозный и опаснейший маневр!

— Последний круг, Лорни! Ты что там, заснул?! Сукин сын!

Ага! Грэм сорвался! Или просто пытается привести в чувство пилота, с которым, по его мнению, не все ладно?

— Слышу, Грэм. Я понял.

И вот последний выход на «риф Дейла». На этом все кончится. Он ведь знает Брэда. Тот никогда не повторит своей попытки, если она не удастся сейчас. Вот ведь мерзавец! Ему нужно было стать первым в гонке, чтобы именно первым войти в то страшное пике и резануться на всей скорости о знаменитую скалу! Какая-то невероятная смесь честолюбия, трусости, злости. Бедный Брэди!

Во время последнего прохода вдоль страшного «рифа» Даниэль едва не коснулся болида Брэндона. То ли на долю мгновения ослабла рука и на пол-волоса сместился руль, то ли… Нет: теперь уже он выдержит! Не выдержать было бы просто смешно!

«Риф» вновь умчался назад, они вошли в поворот, и Даниэль, наконец, позволил примерзшей к педали ноге сделать последний толчок. Пошел!

«Ларосса», шедшая по-прежнему рядом с «рондой», вдруг сделала рывок и помчалась вперед, все увеличивая и увеличивая расстояние между ними. Брэндон, будто опомнившись, тоже увеличил скорость до предела. Вовремя! Олафсон сократил отрыв от их «связки» до пяти секунд и (кто его знает?), может, надеялся?..

Последний поворот, прямая. Море рыжих флагов, стена рыжих футболок на трибунах. Наверное, там стоит дикий рев. Интересно: каким финиширует Ларри? Ой, что это? Ну так и есть! Брэд не сумел собраться, в последнем повороте потерял машину, и настырный Олафсон на своем «скиде» все же проскочил вторым…

— Финиш, Лорни! Все! Ты — первый!

Никогда еще Грэм так не произносил эти слова. Голос у него — просто умирающий, будто директор держится из последних сил.

Даниэль вдруг понял, что и он доехал на самом пределе. В горле стоял сухой ком, шея предательски ныла, сердце, только что бившееся ровно, сделало скачок и, судорожно трепыхаясь, тоже подбиралось к горлу.

А оранжевый болид торжествующе плыл мимо трибун, на которых царило настоящее безумие. Сто пятьдесят тысяч зрителей, половина которых видела то, что происходило в районе «рифа Дейла», на огромных плазменных экранах, а другая половина — «вживую», прямо с трибун, — действительно не могли понять: для чего великий Лорни выкинул этот сумасшедший номер? Но его поклонники, как обычно, когда он побеждал, выли от восторга, а недоброжелатели (таких здесь, в Килбурне, бывает процентов двадцать) наверняка пытались перекричать остальных, уверяя, что эта выходка — уже не предел, а беспредел самоуверенности Рыжего Короля…

Глава 22

Ошибка

Господи, как болит шея! А в те три секунды суперперегрузки казалось, будто все в порядке.

Даниэль чувствовал, что больше всего на свете хочет дотянуть до боксов. Вся команда стояла у въезда, встречая его, и по выражению лиц механиков пилот понял: он их насмерть напугал! Из-за их спин лезли, пропихивались, провинчивались темные фигуры с видеокамерами и фотоаппаратами, но «рыжие» стояли стеной — нечего трогать Лорни, покуда он не переведет дыхания.

А дальше начались какие-то глупости. Сперва руль не желал выходить из пазов. Кто-то помог Даниэлю вытащить его и положить на передний сполер. Потом он вдруг обнаружил, что лишь с большим трудом может выйти из машины, хотя нужно было всего-то чуть приподнять ногу. И наконец — не захотел сниматься шлем. Даниэль возился с ним не меньше минуты, пока сзади не протянулись чьи-то руки и не подняли упрямую штуковину над головой пилота. Обернувшись, Лоринг уперся взглядом в серое лицо Грэма Гастингса.

— Ну что? — тихо спросил гонщик. — Ведь получилось? А что ты такой бледный?

— Ты на себя посмотри! — еще тише ответил Грэм.

И не добавил ни слова. Неужели он о чем-то догадался?

К подиуму нужно было подниматься по двум лесенкам, у всех на виду. И нельзя было держаться за перила — сразу поймут, что у победителя заезда подгибаются ноги! Впрочем, Брэндон, поднимавшийся третьим, почти не скрывал охватившей его дрожи: он ухватился за эти самые перила раз пять! Зато Кнут Олафсон только что не прыгал по ступеням — под конец он уже почти смирился с мыслью, что придет третьим.

А возле подиума, как обычно, торчали здоровенные бутылки шампанского. Увидав их, Даниэль понял, что готов завопить от ярости. Неделю назад погиб Джанни! Весь этот злосчастный заезд прошел под мрачной звездой трагедии. Полиция не вылезает из гоночного городка, газеты пишут об убийстве и всяких версиях его причин куда больше, чем о «Фортуне». А эти идиоты выставляют шампанское, как ни в чем не бывало! Они что — думают, будто в такой ситуации прилично пить из горлышка, поливаться и дурачиться, делая вид, что все о, кей?

На Брэндона он старался не смотреть, чтобы не сорваться. Сейчас, когда все осталось позади, ужас тех двадцати секунд обрушился на Даниэля сильнее, чем испытанная им почти смертельная перегрузка. Он понимал, что ему было страшно, и не стыдился этого страха. После аварии в Вальденштадте, когда Лорни извлекали из машины будто поломанную куклу, он научился признаваться себе в такого рода слабостях. Тот миг — миг удара, нечеловеческой боли и провала в слепящую пустоту — стоил трех месяцев мучительной войны не только с собственной изувеченной плотью. Его тогда хорошо «починили», через сорок дней он уже смог ходить и начал издеваться над собой, занимаясь упражнениями, к которым, как уверяли врачи, можно было приступить еще не скоро.

Но все это время — и пока продолжалась полная беспомощность в металле и гипсе, и когда тянулась изнуряющая борьба за возвращение силы и упругости тела, — он выдерживал гонку с собственным страхом. Он знал: после таких травм редко возвращаются на трассу, причем чаще всего — не из-за самой травмы. Страх шел за ним на предельной скорости, иногда вырастал непомерно, целиком занимая в его душе «зеркало заднего вида». Но ни разу не вырвался вперед! Вернуться Даниэль хотел сильнее, чем просто выжить и выздороветь. Он вернулся.

Со страхом Лоринг справился и на этот раз. Но теперь его неумолимо одолевала злость. Как мог Брэд все это задумать и вытворить?! От начала до конца. От просверленного бака — до сегодняшней трусливой попытки избежать разоблачения таким вот эффектным и подлым способом. Будь ему пятнадцать лет, все это лезло бы в какие-то рамки, но если тебе стукнуло уже двадцать восемь…

Даниэль очнулся, когда перед ним вдруг оказался президент Ассоциации с кубком в руках и холодное серебро жестко коснулось его ладони. (Видя, что гонщик смотрит сквозь него отсутствующим взглядом, Пьетро Галлато буквально всунул ножку изящной вазы ему в руку). Трибуны стихли, замерев в ожидании: подбросит ли великий Лорни, как обычно, выигранный кубок, или на этот раз не станет?

Конечно, он не стал. Как не притронулся и к бутылке. Поглядев на победителя, Олафсон тоже (впрочем — не без сожаления) не взял свое шампанское. Что до Брэндона, то у того, кажется, шевельнулась мысль — изобразить, будто все в порядке. Он даже открыл бутылку и глотнул из нее, но потом шагнул к барьеру балкона и просто скинул шампанское своей команде.

В душевой Даниэль почти «отошел». Упругие струи теплой воды оживили его онемевшую шею, и он подумал, что врач, пожалуй, не понадобится: позвонки в порядке, боль была просто мышечным спазмом. Теперь главное — пережить пресс-конференцию, и тогда можно отключиться.

К его удивлению, журналисты очень мало спрашивали о взрыве и о гибели механика. Кажется, два-три вопроса, и то больше — «для порядка». Во-первых, за неделю газеты и журналы уже «наелись» всякими интервью на эту тему, а во-вторых, в пресс-центр пришли главным образом репортеры спортивных изданий, а этим было нужно другое. Все понимали, что темой номера будет сенсационная «парная гонка» братьев Лоринг, тем более что в начале ее Лорни ухитрился пройти «шпильку» без снижения скорости.

Даниэль почти не слушал вопросов и отвечал односложно, по старой, давным-давно продуманной схеме: да, вначале было трудно, да, он рисковал, но риск оправдал себя, нет, никаких особых трудностей в этой гонке не было. Такие банальности он говорил очень редко — на самом деле ему обычно хотелось сказать журналистам что-то интересное, отметить в прошедшем заезде какой-то особенный момент. К шаблону он прибегал, если очень уставал или бывал недоволен собой. (Они-то и не подозревают, что можно, даже выиграв заезд, ругать себя на чем свет стоит!)

— Но почему вы все-таки предприняли такую рискованную атаку, причем — в таком опасном месте трассы? — настырно усилила вопрос молодая симпатичная журналистка с волосами, выкрашенными в ярко-красный цвет и сколотыми над левым ухом игривой метелкой.

Он оценил оригинальность ее вида, отчасти искупившего назойливость вопроса, и впервые за всю пресс-конференцию улыбнулся. Улыбка Лорни всегда настраивала журналистов дружелюбно: слишком добросердечно-юной она была и совершенно не укладывалась в образ неизменно уверенной в себе суперзвезды. (Какой-то корреспондент рискнул однажды написать: «Когда Лоринг улыбается, отлично видно, что он совсем не заносчив, а скорее непобедимо застенчив!»)

— Я почувствовал, что могу выжать из машины максимальную скорость, поэтому и атаковал. Ни позади, ни впереди не было других болидов. Значит, можно было предпринять обгон. Место там (да!) считается опасным, но это ведь не причина отказываться от атаки.

— Но вы не снизили скорость, проходя «шпильку»! — не унялась красноволосая красавица.

Она сидела, вытянув руку с диктофоном так, что он всего на метр не доставал лица Даниэля. Кажется, ей ужасно хотелось, чтобы он ее запомнил.

— Может быть, я немного ошибся на этом повороте — я мог потерять машину. Но ведь этого не произошло!

Лоринг-старший продолжал улыбаться, и красноволосая сдалась.

— Это было великолепно! — вырвалось у нее.

Остальные зашумели и засмеялись. А потом разом набросились на Кнута и уже следом за ним — на Брэндона. Но что говорили тот и другой, Даниэль не слышал — он сидел, опустив голову, чтобы козырек бейсболки спрятал его лицо в тени, и думал только о том, что все должно вот-вот закончиться.

Наконец собравшиеся стали подниматься. Распорядители встречи решительно оттеснили журналистов к двери в коридор, хотя те, как обычно (и даже больше, чем обычно!), вновь рвались к гонщикам, щелкали фотоаппаратами, поднимали над головами камеры, пытались еще что-то у кого-то спросить.

Красноволосая все-таки ухитрилась змеей пролезть под локтем охранника и подскочила к Даниэлю, когда тот, последним встав из-за стола, направился к двери в холл:

— Послушайте!.. — она почти коснулась его красиво выставленным бюстом. — Еще один вопрос: а почему ваша жена никогда не приходит на гонки? Ко всем гонщикам, когда они выигрывают, жены подходят, поздравляют, а к вам…

— Во-первых, — он сам удивился мягкости своего голоса, — не «никогда». Вы не все гонки смотрели. А во-вторых, мисс, у нас двое маленьких детей, и мне спокойнее, когда жена с ними, а не на гонках. Разве это не правильно?

— Да, — она вдруг смутилась. — Да, наверное. А вы не могли бы…

И тут он сломался:

— Простите! Я проехал за час двадцать минут триста семьдесят километров. Вы не пробовали? Нет? И не пробуйте! До свидания.

Голос чемпиона прозвучал почти умоляюще. И тотчас охранник подцепил девушку под локоть:

— Пресс-конференция закончена. За-кон-че-на! Что за люди…

Впрочем, в задержке было и преимущество: когда Даниэль вышел в просторный холл, там уже никого не осталось — журналисты уходили через коридор с другой стороны здания, а охрана, пресс-атташе, сотрудники офиса успели выйти на улицу, где было прохладнее.

— Дени! Дени, постой!

Он оглянулся. Невесть откуда взявшись, к нему подошел и встал в двух шагах Брэд. На его щеках пунцовыми пятнами проступила краска, губы странно подрагивали.

Даниэль молча, в упор смотрел на брата, думая в эту минуту, что он его ненавидит. Почему Брэд все это сделал? Почему? Почему?!

— Дени, я хочу тебе объяснить! Послушай! Я…

— Сволочь!

Кроваво-красное пятно на миг затмило глаза, и Даниэль ударил вслепую. Но попал. Его ладонь наотмашь смазала по лицу Брэндона, тот вскрикнул, отпрянул. И растерянно поднял руку, словно ждал нового удара. Однако старший брат резко отвернулся и почти бегом кинулся к стеклянным дверям, ведущим на балкон.

Ни тот ни другой не успели заметить короткой белой вспышки и услышать тихий щелчок.

Глава 23

Карты спутались

Комиссар Тауэрс еще раз прокрутила пленку назад и опять запустила. Снова на экране понеслись две машины — сине-белая и оранжевая. Снова вторая вошла в невероятный поворот и за несколько секунд настигла первую. Снова гонка бок о бок, обгоны отставших на круг… куда там, наверное, на два. «Ронда» выскакивает вперед, но лишь на несколько мгновений, потом — опять связка, словно «ларосса» пытается и никак не может совершить обгон. Возможно, так оно и было, но отчего же Лоринг-старший так легко, почти играючи оторвался от Лоринга-младшего на второй половине последнего круга? Да еще шедший третьим «скид» тоже обошел «ронду», на миг переставшую повиноваться пилоту. Впрочем, это понятно: Олафсон не мог решиться атаковать, пока два болида шли рядом. Все как будто объяснимо, но куда девать первую атаку Даниэля Лоринга? На пресс-конференции, которую комиссар тоже внимательно просмотрела, Рыжий Король сказал, что, возможно, ошибся. Но разве могут быть такие ошибки у шестикратного чемпиона мира, Всадника номер один? А если вспомнить его недавнее признание в совершенно непонятной, недопустимой слабости… Признание, сделанное полиции в присутствии чуть не половины своей команды!

Она нахмурилась, пытаясь прогнать мысли, которые считала следствием самовнушения. И не смогла.

За плотно закрытой дверью кабинета сновали полицейские, кто-то громко орал в телефонную трубку, где-то далеко (скорее всего, в коридоре) рыдала женщина, взахлеб пытаясь что-то кому-то рассказать. Невесть отчего эти привычные звуки сейчас стали раздражать Айрин.

Подумав минуту, она развернула кресло к телефону. Продолжая смотреть на экран, набрала номер. Подождала. Надавила на рычаг, затем повторила набор. Тишина. Поморщившись, Айрин Тауэрс отвернулась было от телефона, но потом вновь взяла его, одновременно выключив, наконец, видиоплеер. На этот раз она набрала другие цифры. После пятого гудка в трубке послышался чуть хрипловатый голос эксперта Уоллеса:

— Да, комиссар!

— Разбудила? — ее голос звучал бы виновато, если б не выдавал нетерпения.

— Чуть-чуть. По-прежнему люблю дремать днем. Что у тебя?

Она в нескольких словах рассказала о заезде.

Трубка какое-то время молчала. Потом Уоллес глубоко вздохнул.

— Ты права, здесь многое не стыкуется.

— Вот и я о том же. Привезти тебе пленку? Может, посмотришь?

Эксперт усмехнулся.

— Не привози. Я видел.

Она, не удержавшись, ахнула:

— Видел? Ты?! Уолли, но ты же этого не смотришь!

— Не смотрел. Но ведь в данном случае это входит… вошло в мои обязанности эксперта. Так? Я смотрел от начала до конца и даже записал, так что час назад прокрутил еще раз.

— И как?

— Потрясающе! Таких скоростей, таких возможностей машин еще лет десять назад нельзя было представить. Это прямо космический рывок! И… Ты права: он гений, этот Лоринг!

Тауэрс чуть усмехнулась:

— С первого раза видно? Хотя в этом заезде — пожалуй! Но я же не о том, Уолли. Ведь действительно непонятно, что произошло. Хотя можно строить предположения.

— Что же ты предположила?

— Погоди!

Она резко встала из-за стола, с трубкой в руке шагнула к двери, распахнула ее:

— Инспектор Демпси! Для чего вам телефонный аппарат? Вы так орете, что и без телефона слышно на другом конце города. Я слышу только вас. Умерьте децибелы! И сходите кто-нибудь — узнайте, что там с женщиной: это же ненормально, когда человек плачет пятнадцать минут кряду!

В помещении стало тихо: комиссара Тауэрс боялись все (что не мешало всем без исключения испытывать к ней уважение, а многим — даже и любовь). По крайней мере, ее приказы выполнялись сразу и без обсуждений.

— Что я предположила? — она вернулась к своему столу, но не опустилась в кресло, а встала возле, крутя его ногой то в одну, то в другую сторону. — А что я могла предположить? Исходя из того, что произошло три дня назад, из признания Лоринга, можно подумать, будто он собирался таким эффектным способом покончить с собой. Но в последний момент передумал и ухитрился выскочить из «шпильки» и при этом не долбануться об ту проклятую скалу. Но вот для чего обгон по внешней траектории? Ведь тоже — почти самоубийство.

На другом конце провода послышался смешок, затем Уоллес слегка закашлялся.

— Кх! Хм! Айрин, ты в это веришь?

— Во что?

— В то, что Дважды Золотой всадник «Фортуны», «великий Лорни», пытался покончить с собой?

Она колебалась пару мгновений.

— Не верю.

— Правильно. Тем более что перегрузка при скоростном развороте на «шпильке» тяжела, опасна, но вряд ли смертельна. А если бы болид вынесло из поворота, что и должно было случиться, но не случилось? Так вот: в этом случае машина въехала бы в гравий и при самом худшем варианте раздолбалась о барьер. Что тоже грозит увечьем, но едва ли — гибелью. Все это Лоринг отлично знает. Ну, хорошо. А в то, что он сам повредил свой болид, чтобы избежать явного проигрыша, ты веришь?

— Нет.

Уоллес вновь засмеялся.

— Вот-вот!

— Что «вот-вот»? — разозлилась она. — Что «вот-вот», Уолли? Три дня назад мне казалось, что я разобралась в происшедшем. И признание Лоринга только подтверждало мою версию. Но в эту версию никак не лезет попытка самоубийства. В которую — ты прав — невозможно поверить!

— Очень даже возможно, — эксперт откашлялся и теперь говорил без хрипотцы, своим обычным, немного резким голосом. — Очень даже возможно, Айрин. Лоринг действительно пытался покончить с собой.

— Но ты же говорил… — она опешила.

— Говорил. Но говорил о Рыжем Короле. Такой, как он, не струсит перед заездом, не испортит машину, чтобы проиграть как бы не по своей вине, не впадет в панику, страшась шумного скандала и суда. А если и запаникует, все равно не примет настолько бабьего решения. Человек, способный на такую слабость, не выиграет «Фортуну». Ну, пару заездов, может быть. Но не всю битву. А он выиграл ее уже шесть раз, чего никто никогда не делал и еще лет сорок никто не сделает. Ты хотя бы представляешь себе жизненный потенциал такого парня, Айрин?

— Отлично представляю. Но если ты при этом говоришь, что все-таки Лоринг пытался покончить с собой, то выходит, имеешь в виду другого Лоринга?

— Само собой. Я совершенно ясно это видел. На таран скалы шел Брэндон.

— Придурок! — выдохнула Айрин.

Эксперт опять засмеялся:

— Я тебе немножко распутал карты?

— Отчасти, Уолли. А в чем-то они, возможно, запутались еще больше. Ты видел заключение химической экспертизы?

— Видел. Согласен с ним полностью. Впрочем, я и так это знал. Тебя оно сильно смущает?

— Смущает, а то как же! Придется искать черную кошку в темной комнате. Другое дело — что она наверняка там. И чего-то еще я не могу уловить. Чего-то, связанного с видеозаписью.

Уоллес не понял или сделал вид, что не понимает:

— С какой еще видеозаписью?

— Да с кассетой видеонаблюдения. Там мало что можно разобрать — и в холле, и в коридоре перед боксами «Лароссы» было полутемно. Но у меня ощущение, будто есть какая-то деталь, которую я упускаю. Важная деталь.

— Прокрути запись еще. Это уже не заезд, в этих вещах все по твоей части.

Она рассердилась:

— Спасибо. Крутила уже раз шесть. Понимаю: что-то не стыкуется. И не могу сообразить — что же именно!

В трубке какое-то время было тихо. Потом эксперт произнес:

— Попробуй еще раз поговорить с Лорингом. Со старшим, разумеется.

— Разумный совет. За пять минут до того, как позвонить тебе, я как раз ему и звонила. Но его телефон молчит.

— А мобильный? Или он тебе не дал номера?

— Мне? Дал, конечно. Но и мобильный не отзывается.

— Ну, тогда все ясно! — воскликнул Уоллес. — Лорни остался в Килбурне и гоняет сейчас по трассе. Так сказать, снимает напряжение.

Айрин шумно выдохнула:

— После такого заезда — еще гонять по трассе? Да он железный, что ли?

— Не думаю. Железо шестикратных перегрузок не выдерживает. Поверь, Айрин: он там. И если хочешь его расколоть, поезжай туда сейчас. Парень очень умен и очень непрост, и если ты дашь ему время прийти в себя после сегодняшней встряски, он закроется наглухо.

— Поняла. Сейчас половина седьмого. Учитывая возможные пробки, к восьми буду в Килбурне. А он еще не уедет?

— Уверен: не уедет.

— Верю. Ладно, спасибо, Уолли. Пока.

Глава 24

«Черный жемчуг»

Эксперт оказался прав. Айрин пришлось еще минут пятнадцать стоять возле ограждения пит-лейна, вызывая сердитые взгляды и шипение охраны, пока оранжевый болид Лоринга не вкатил под козырек боксов. Комиссар, правда, спрашивала у охранников, нельзя ли связаться с гонщиком по рации и сообщить, что его ждут. Но ответ, как она и ожидала, был отрицательный:

— Мы же только дежурные. И передатчиков у нас нет. Да Лорни и не включил, верно, передатчик в шлеме: кроме нас с ним, тут уже не осталось никого. А руками ему махать бессмысленно: на такой скорости он не увидит. Разве что махнуть красным флагом, но флаги — только у комиссаров, нам их не выдают.

Когда машина развернулась во внешнем боксе и встала, Айрин, не спрашивая разрешения, перескочила барьер ограждения и подошла к болиду.

— Привет, комиссар! — Даниэль поднял забрало шлема и, аккуратно вытащив руль, вынырнул из машины. — Кажется, правду говорят, что вас все боятся? Впервые вижу, чтобы наши охранники позволили кому бы то ни было подойти к боксам, да еще забраться за барьер!

— Лорни, но что же было делать? — крикнул, оправдываясь, один из дежурных. — Что верно, то верно: эта дамочка и застрелит — все говорят…

Айрин засмеялась:

— Какие обо мне ходят легенды! Неужто это болтают именно те, кого я застрелила? Лоринг, мне бы надо с вами еще разок поговорить. Вы как — в состоянии?

Даниэль снял шлем, стащил подшлемник и провел ладонью по влажным от пота волосам.

— Если вы о самочувствии, то я в отличной форме. Но сперва — в душ. Можете меня подождать в холле. Или… Эй, на что это вы так смотрите?

Взгляд Айрин, казалось, прирос к гонщику, но она смотрела не в его лицо, все еще бледное, однако уже не такое изнуренное, как утром. Глаза комиссара опустились ниже и скользнули по плечу Даниэля.

— Послушайте… Вы сегодня были в этом комбинезоне?

Даниэль поднял брови:

— На заезде-то? Нет: это — вчерашний, тот, что с квалификации. На заезд я всегда надеваю новый. Привожу их по три комплекта к каждому Гран-при. Утренний был внутри мокрый, как мочалка. Как бы я его надел? А что?

— Все три комбинезона у вас одинаковые? — быстро спросила комиссар Тауэрс. — Совершенно одинаковые? Да?

— Конечно, — гонщик не понимал, к чему она клонит.

— И вот эти эмблемы — тоже одинаковые на всех комбинезонах? Скажем, «Филипп Моррис»?

Даниэль нахмурился:

— Да реклама-то какое имеет отношение к вашему расследованию, комиссар? Эти сигареты мы уже несколько лет рекламируем. На болидах ведь написано то же самое.

— А вот это?

Айрин вдруг резко взяла Даниэля за локоть, большим пальцем прижав белый прямоугольник, нашитый на левый рукав комбинезона выше локтя.

— Это? «Ланком». Реклама французской парфюмерии. В этом году «Ларосса» подписала с ними договор.

— Значит, в прошлом году на ваших комбинезонах такой надписи не было?

Молодой человек перехватил взгляд Тауэрс, и на его щеках мгновенно выступил румянец. Однако так же быстро угас.

— Слушайте, я ни о чем не буду говорить, пока не вымоюсь и не переоденусь. Разве что вы пришли меня арестовать. Но в этом случае я вообще буду отвечать только при моем адвокате. А его придется вызывать из Дюссельдорфа.

«Уолли прав! — подумала Айрин. — Этот закроется наглухо. Ну ничего, ничего! Все равно я тебя поймала!»

— Лоринг, я не могу вас арестовать, — возразила она. — Вас совершенно не за что арестовывать. Идите, мойтесь на здоровье, я подожду. Но поговорить нам нужно.

Потом ей пришло в голову, что Даниэль решил показать характер и уехал: уже минут двадцать она сидела в холле, листая красочные технические журналы, а его все не было. Но вот на узкой ажурной лесенке, ведущей в раздевалки гонщиков, послышались шаги. Лоринг в коричневых джинсах и серой навыпуск рубашке, с аккуратно причесанными мокрыми волосами, спустился в холл и подошел к комиссару.

— Ну что? — в его голосе не было никакого вызова, только усталость. — Сегодня — вечер после заезда. Единственный, когда я могу позволить себе пару коктейлей. Не составите компанию?

Она встала:

— Пожалуй!

Бар в Килбурне был всего один. (Две скромные пивные и уличное кафе, само собою, в счет не шли). Комфортабельное питейное заведение соорудили непосредственно при гоночном городке. Поскольку «Ларосса» предоставляла свою трассу не только для состязаний в классах «Фортуна», «Фортуна-литтл» и «Фортуна-миттель», но и для соревнований обычных гоночных машин, и для юниорских первенств, то городок (а стало быть, и бар) бывали посещаемы достаточно часто. В дни, когда соревнований не проходило, сюда — понятное дело — приходили лишь редкие завсегдатаи из местных, и карта вин заодно с меню дешевела будто по волшебству. Но в гоночные дни, до вечера и даже до ночи, покуда хотя бы кто-то из съехавшихся в Килбурн болельщиков еще мог оставаться здесь и соблазниться мерцающей вывеской бара, — вино, виски, ром, пиво, коктейли, всевозможные закуски, от самых простых до самых изысканных, — все это предлагалось по суперстоличным ценам. А когда не просто гонки, но именно ее величество «Фортуна» собирала в маленький Килбурн сто пятьдесят тысяч зрителей, цены взвивались до космических высот, и это никого не удивляло. В такие дни местные жители даже не подходили к бару (тем более что им было некогда. Мало кто из аборигенов не промышлял при «Фортуне»: кто продавал сувениры, кто — цветные фотографии гонщиков, иногда — с лихо подделанными автографами. Иные специально к заездам выращивали побольше цветов: всяко раскупят — не для кумиров-пилотов, так для своих дам!).

В восемь часов вечера бар оказался пуст. Просторное помещение, выполненное в современном стиле, тем не менее не раздражало безвкусицей. Столики на двоих и на троих, с углублениями посредине, и в этих углублениях — мерцающие зеленоватые лампочки. Столешницы из настоящего мрамора, хотя и прихотливой, не классической формы; стулья из бамбука, с сиденьями под крокодиловую кожу. Пол — матовое зеркало. С высоченного потолка свисают сплетения не то змей, не то лиан, и по ним волнами переливается пульсирующий свет. Живые пальмы в кадках, умело имитирующих куски гигантского бамбука, на фоне огромной стеклянной стены, за которой — настоящий закат над настоящим зеленым, уютным городком. Конечно, роскошная барная стойка, и там — упругий мускулистый бармен лет сорока. (Разве в спортивном баре смотрелся бы другой?) Даже музыка звучала не оглушающе-муторно-наглая, как везде, но красивая.

Даниэль был здесь своим. Вышибала, дремавший на высоком стуле возле дверей, приоткрыл глаза и приветствовал Лорни взмахом фирменной бейсболки (не фуражки, разумеется!). Бармен заулыбался и приосанился.

Лоринг остановился подле столика, стоявшего у самого окна — если только гигантскую стеклянную стену можно было назвать окном. Даниэль по всем правилам отодвинул стул и подождал, пока сядет его спутница. После чего уселся сам, небрежно вытянув ноги в стоптанных летних туфлях. Бармен возник около спустя полминуты.

— Лорни, это было запредельно! Поздравляю! Сегодня, как я понимаю, ты будешь пить не сок со льдом, не кофе и не молочный коктейль. Что в этот раз?

— Спасибо, Лео. «Черный жемчуг».

— О`кей! А даме?

— То же самое. Вы ведь доверяете моему выбору? — взгляд, обращенный к Айрин, был почти насмешлив. Откуда, в самом деле, комиссару полиции знать, какими коктейлями можно потешить свое воображение в таком баре?

— Вполне доверяю, — кивнула она. — Правда, когда я была здесь в последний раз, то пила «Сарабанду». Но разнообразие не помешает.

— «Сарабанду» теперь почти никто не умеет приготовлять! — бармен засиял улыбкой. — Это роскошный старый рецепт. Я, правда, умею. Так что если надумаете повторить…

— Возможно, — Лоринг даже не показал удивления. — Но для меня это чересчур крепко. Два «жемчуга» и сливки с шоколадом для дамы. Любите? — снова быстрый взгляд и чуть заметная усмешка.

— Очень.

Пока бармен виртуозно смешивал коктейли, откуда-то сбоку к столику подкатил крепыш лет тридцати, белобрысый и светлоглазый, в той же форменной одежде и бейсболке вышибалы.

— Привет, Даниэль! Поздравляю! Но такого я еще не видел! Для чего ты так всех напугал, а?

Это было сказано по-немецки, и Лоринг ответил на том же языке:

— Привет, Хайни. Нужно ведь разнообразие. Не то все газеты, и в первую очередь наши, наперебой пишут, что я начинаю жутко всем надоедать. Выигрываю и выигрываю. А когда не выигрываю, то начинаю толкаться и таранить других.

— Ага! — ухмыльнулся Хайни. — Лопаются от злости. Слушай, а ты давно не приходил сюда с женщиной. Отменная телка! Только, по-моему, она старше тебя.

Комиссар Тауэрс не повела и бровью, но Рыжий Король нахмурился:

— Хайни, я вроде бы никогда не нуждался в консультациях по части женщин. А если серьезно, то это — комиссар полиции из Лондона, и ты отлично понимаешь, по какому поводу она здесь.

— Здесь я, чтобы выпить, — спокойно возразила Айрин.

Загорелый крепыш испуганно попятился, а Даниэль залился краской от ушей до ворота рубашки.

— Тьфу ты, дьявол! Вы говорите по-немецки?

Она покачала головой. (Ого, а он и вправду застенчивый! Вот так сюрприз! Журналисты тоже бывают наблюдательны!)

— Не говорю. Но понимаю неплохо. Я учила немецкий в школе.

— Простите, ради Бога! Ну что ты за идиот! — это относилось уже к Хайни. — Вали-ка отсюда!

— Он не обидел меня. Скорее — польстил, — заметила Айрин, рассматривая на свет напиток, который в это время поставил перед нею бармен. — Тем более что я не просто старше вас, Лоринг, а старше на шестнадцать лет.

— Неправда! Лет на семь, не больше. Мне тридцать пять.

— Знаю. А мне — пятьдесят один. Простая арифметика. Какой красивый коктейль!

В высоком, тонкого стекла, стакане густо переливалось темное облако, действительно почти черного цвета. На дне сквозь эту мерцающую мглу просвечивало несколько черных виноградин. Комиссар поднесла к губам соломинку:

— Ого!

— Нравится? — досадуя на себя и пытаясь побороть смущение, спросил Лоринг.

— Отличная штука. Под такую и вправду не хочется задавать дурацкие вопросы. Но не зря же я сюда ехала!

— Значит, задавайте.

Глава 25

«Добро пожаловать в наш мир!»

Даниэль вытащил соломинку и тянул коктейль прямо из стакана, явно для того, чтобы опустить голову и не смотреть комиссару в глаза. Айрин оценила эту уловку.

— Лоринг, я уверена — вы поняли, для чего я спросила вас про рекламу «Ланкома». А значит — не будете притворяться.

— Не буду.

— И врать, что на некоторых из ваших комбинезонов этой рекламы нет, тоже не будете.

— Не буду. Это ничего не стоит проверить.

— Правильно. А я-то ломала голову, что меня смущает в видеозаписи, сделанной камерой наблюдения! Послушайте, а откуда у вашего брата вообще комбинезон «Лароссы»? Вы ему дали?

Даниэль глотнул из стакана и вновь окунул туда соломинку.

— Пару лет назад Брэндон выиграл заезд. В Ницце. Я пришел вторым. Брэд был совершенно счастлив. На подиуме он залил меня шампанским с головы до ног. Потом погладил рукав моего комбинезона и сказал: «Для меня он счастливый. В нем ты мне проиграл!» Ну, я и ответил: «Хочешь, подарю?» Посмеялся. А он, представьте, пришел потом в мою раздевалку: «Обещал комбинезон — давай!» Конечно, я отдал. Но это было два года назад, и смешно связывать то событие с нынешним взрывом и гибелью Джанни.

— Да, — согласилась Айрин, — смешно. Думаю, он потом надевал вашу форму, садился за руль и представлял, что он — это вы. Что он — победитель, Золотой всадник, король «Фортуны». А когда вы поняли, что ваш болид покалечил именно Брэндон?

Лорни поставил стакан на стол и, внезапно наклонившись, посмотрел в лицо комиссару. В спокойных глазах темной волной вырастала злость. Казалось, он готов сорваться. Однако его голос прозвучал ровно:

— Послушайте, комиссар Тауэрс! Я рассказал вам, как к Брэду попал комбинезон, в котором его засекла камера наблюдения. Это доказывает, что мой брат был в нашей конюшне. Но совершенно не доказывает, что он ковырялся в моем болиде! Даже — что подходил к нему. В любом случае, это не доказательство для суда.

Айрин засмеялась:

— Продолжаете настаивать на том, что вы сами это сделали? Тогда почему Брэндон сегодня пытался покончить с собой?

— Вы с ума сошли!

Даниэль дернулся, собираясь вскочить, и только громадным усилием воли удержал себя на стуле. Его выразительные губы искривились, пальцы так стиснули стакан, что стекляшку спасло лишь ее утолщенное донышко. Комиссар ждала окончания вспышки и, когда Лоринг перевел дыхание, тихо сказала:

— Если хотите поспорить со мной, давайте завтра же посмотрим запись заезда.

— Все видели его! — голос Даниэля угрожающе дрогнул. — Некоторые думали, что я спятил, иные — что работаю на публику, рискуя разбиться в лепешку. Но даже Грэм Гастингс, наш технический директор, «дирижер гонки», не догадался, что произошло на самом деле! Это мог увидеть и понять только профессиональный гонщик, да и то не всякий. Кто вам сказал?

— Наш эксперт, мистер Уоллес. Он отлично чувствует такие вещи. Не злитесь, Лоринг! Я знаю, что болид испортил ваш брат. И могу это доказать.

— Не докажете. Это сделал я.

Айрин снова глотнула «Черного жемчуга» и улыбнулась:

— Ваш механик Дэйв Клейн узнал Брэндона на той злополучной кассете видеонаблюдения. Он — единственный, кто понял, что это были не вы. Потому что не верил в саму возможность вашей виновности. Доносчиком Клейн не стал, в полицию не заявил, но позвонил вашему брату и потребовал, чтобы тот сам во всем сознался. А в противном случае грозил разоблачением.

— Откуда вы это знаете? — глаза Лоринга сузились. — Телефонное прослушивание? А разрешение на него вы получили? Ничего вам не доказать, комиссар!

Она продолжала улыбаться:

— Брэд потерял голову от страха перед судом. А вы? Вы не боитесь суда?

Лорни ответил ехидным смешком:

— Я-то? Меня не дадут в обиду! Фан-клуб поставит на уши всех болельщиков, а у меня их десятки миллионов.

— То-то они очень защитили вас три месяца назад от оголтелой газетной травли! — почти зло бросила Айрин. — Вас, «великий Лорни», простите, смешивали с дерьмом, а вступиться оказалось некому.

— Сравнили! Газетные нападки — банальная вещь, никто уже давно не реагирует на это. Другое дело — обвинение в убийстве, хотя бы и непреднамеренном. Фанаты взбудоражат общественность, а мои адвокаты сумеют убедить суд. Только лишняя реклама будет. Вы же прекрасно понимаете, что до тюрьмы дело не дойдет.

— Понимаю, — она все сильнее хмурилась, крутя стакан в ладонях, будто стараясь согреть прохладную ароматную жидкость. — Но ведь и Брэндону тюрьма вряд ли грозила бы. И усугубляет его вину лишь то, что он пробрался в чужие боксы, но тут опять же нужна только пылкая речь хорошего адвоката.

Даниэль открыл рот, собираясь ответить новой резкой фразой, но передумал. Мгновение помедлив, он вдруг взял руку комиссара и сжал в своей упругой ладони. Широко раскрытые глаза смотрели в лицо Айрин почти умоляюще:

— Да как же вы не понимаете? Нас нельзя сравнивать. Моя карьера — на самой вершине и, если честно, подходит к концу. Ну, года два, ну, три — и придется уходить. До сорока теперь не ездят, а если пытаются ездить, то начинают проигрывать. Нервы-то стираются, как резина на колесах! У меня уже есть больше, чем все. А Брэндон бьется за признание, за славу. Да, он тоже опытный гонщик, у него есть имя. Но это — мое имя! А ему нужно завоевать свое. Он талантлив. Что вы так смотрите? Не верите? Правда — талантлив! Обвинение в убийстве, скандал, суд — все это для него означает конец карьеры. «Ронда» не встанет на его защиту, они просто разорвут контракт. И тогда — падение с высоты, забвение, конец. Прошу вас: пожалуйста, не делайте этого — не топите Брэда! Я виноват. Честное слово, я!

Айрин смотрела в лицо Золотого всадника и с удивлением думала, что не поверила бы никому другому, услыхав такую пылкую речь, но этому человеку почему-то верит. Хотя, скорее всего, слова Лоринга одновременно и искренни, и лукавы… Он честно говорит о своем преимуществе над Брэндоном: да, его карьера, пожалуй не рухнет, угоди он под суд. А у его брата положение в команде и в самой системе «Фортуны» шаткое. Но, с другой стороны, смятение и мольба в голосе Даниэля — вероятно, напускные. Не может он быть таким уж пылким! Когда нужно, он хладнокровен, как танк. Просто использует свое обаяние, силу которого отлично знает. А что? Пожилая женщина есть пожилая женщина, будь она сто раз комиссар полиции. Женщинам на закате лет всегда до боли сердечной нравятся молодые отважные мужчины.

«Интересно: как далеко способен зайти Лоринг в использовании этого оружия? — подумала Айрин. — Если очень далеко, то такая жертва была бы покруче сегодняшнего смертельного риска на трассе!»

Она едва не засмеялась вслух. И не удержалась от вопроса:

— Вы что же — подкупить меня пытаетесь, мистер Лоринг?

Он ответил не задумываясь:

— Попытался бы, но я же не полный идиот! Вижу, что вы не возьмете денег. Вы их в принципе не берете. В этом плане с мужчиной было бы проще: тот всегда соизмеряет принципы со смыслом. Какой смысл ради буквы закона гробить в общем-то невиновного парня? И если комиссар-мужчина не продаст свои принципы за миллион, то за десять миллионов — уж точно!

— А вы бы дали десять миллионов?

— Дал бы. Надеюсь, у вас в кармане нет диктофона?

— Есть, но он выключен. Как обидно, что я не мужчина! — она, наконец, рассмеялась и осторожно отняла у него свою руку. — Не надо, Даниэль! (Господи! С чего это вдруг по имени?) Никакого суда не будет. Ни над вами, ни над Брэндоном. У меня в кармане не только диктофон, но и результат химической экспертизы. Болид не мог взорваться от смеси бензина с парами этого вашего нового машинного масла. Так что к смерти механика привела вовсе не выходка вашего брата. Не дырка в баке.

Только на миг глаза гонщика расширились от изумления и, кажется, от радости. Потом в них блеснула ярость.

— Да?! А тогда какого дьявола вы столько времени тянули из меня жилы? Для чего вам было знать об этом комбинезоне и все прочее? Поиздеваться захотелось?!

Теперь он уже не притворялся. Все чудовищное напряжение этого жуткого дня, весь пережитый страх, тревога, сомнение — все прорвалось наружу в этой вспышке гнева.

Комиссар покачала головой:

— Ответ экспертизы ничего не прояснил, только запутал. Я знаю, отчего машина не взорвалась. Но отчего она взорвалась — не знаю. А должна знать. Равно, как должна знать, кто хотел и, возможно, сейчас хочет убить вас, Лоринг.

Рыжий Король сразу сник. Глотнув коктейля, поперхнулся, кашлянул.

— Это не Брэд, — сказал он хрипло. — Кто угодно, но не он!

— Вот-вот! Кто угодно! А случай в Лос-Анджелесе с этим коллективным судилищем на виду у прессы доказывает, что оказаться этим «кем-то» может, увы, любой из гонщиков, например. Они уже озверели от вашей непобедимости. Кстати: когда они устроили это позорное голосование в духе китайских коммунистов, как проголосовал ваш брат? Тоже против вас? Не отвечайте: я знаю, что все были против. А я-то уважала всадников «Фортуны»!

Даниэль резко выпрямился на стуле и непроизвольно, как чаще всего делал, волнуясь и стараясь скрыть волнение, скрестил руки на груди. (Какой идиот и когда вздумал утверждать, что это — поза высокомерия?)

— Послушайте, комиссар! — он говорил уже другим голосом, насмешливо и впервые с небольшим акцентом, которого раньше не было заметно. — Вы влезли в мир, которого не знаете и о котором не имеете права судить. Мир спорта вообще достаточно жесток. По крайней мере — в наше время, когда все завязано на огромных деньгах и на огромных амбициях. А сообщество под названием «Фортуна» вобрало в сконцентрированном виде все, чем живет, дышит, грешит, чем питается и чем испражняется современный спорт! Здесь не просто деньги! Здесь ТАКИЕ деньги, каких вы не сможете и представить. Даже и я не смогу: мои пятьдесят миллионов евро в год — просто фантики на фоне того, что получают концерны и компании, которые продают нас. Не просто зрелище гонки, в которой любой пилот может погибнуть или изувечиться. Но еще и состязание лучших умов, конструкторских гениев, ювелирного мастерства рабочих. Здесь покупаются и продаются самые великие надежды, самое бешеное честолюбие. И все, кто завязан в этот клубок, становятся частью организма «Фортуны». А каждый гонщик живет мечтой о Гран-при: подиум становится ловушкой, для некоторых — манией! Потому что жить в этом, рисковать, выкладываться каждым нервом, всеми силами, и не надеяться стать чемпионом — невозможно. Это прекрасная мечта, но это же — и дьявольское искушение. Мы тут все не ангелы и все в общем-то одинаковые. А вы решили, кажется, что я лучше? Я езжу чуть лучше, да. А внутри — такой же, как все. Может — и хуже, чем все, потому что, действительно, иногда зарываюсь. И другие это видят. Нравится вам или нет, мы такие! Добро пожаловать в наш мир, если хотите!

Он умолк, снова отпил коктейля и вдруг смешался:

— Тьфу! Напился я сегодня, что ли? Что это я несу?

Айрин одним глотком опустошила свой стакан почти до дна и медленно придвинула к себе креманку со сливками и шоколадом.

— Интересно все это, — тихо сказала она. — Очень интересно.

Даниэль скользнул по ее лицу быстрым взглядом:

— Вам, правда, интересно? А мне казалось — нормальных людей все это должно раздражать. Как-то даже слышал от одного неглупого человека: «И что ребята выпендриваются? Получать десятки миллионов и еще из-за чего-то там переживать!»

— За эти миллионы вы рискуете жизнью, — возразила Айрин.

— В таком случае позвольте уж спросить: за сколько рискуете жизнью вы? И не три раза за две недели, а ежедневно? А, комиссар?

Она хотела, но успела ему ответить. Длинная тень упала между ними на мраморный столик, и женщина быстро повернула голову. В двух шагах, нагловато улыбаясь, стоял юноша лет восемнадцати в ладном джинсовом костюме. Его взгляд лениво скользнул по лицу Айрин и остановился на ее груди.

— Главное в бабе — это сиськи! — изрек он и улыбнулся еще шире.

Глава 26

Конец уик-энда

Появление этого парня, собственно, не было неожиданным. Пока комиссар и гонщик вели беседу, в бар вошли и пристроились возле стойки еще четверо посетителей. Это явно была одна компания, хотя и несколько разношерстная. Высокий мужчина лет тридцати в светлом, свободного покроя пиджаке, со свисающими из нагрудного кармана дымчатыми очками, определенно был в этой компании не просто старшим, но и главным, Трое юнцов лет семнадцати-девятнадцати хотя и держались свободно, но часто поглядывали на него, то ожидая одобрения какой-либо реплики, то ловя на лету любую его фразу. Эти хорошо одетые люди не походили на уличную банду или подозрительную компанию, иначе их не пустили бы в бар.

И тем не менее вышибала определенно просчитался. Придя, пожалуй, трезвыми или почти трезвыми, молодые люди заказали пару бутылок виски и минут за десять доконали одну из них, не разбавляя зелье тоником либо содовой. Голоса веселящейся четверки сделались громче, шутки — грубее. Кто-то из юношей рассказал анекдот, от которого остальные закатились хохотом, после чего в ход пошла вторая бутылка.

— Да не помешала бы к хорошей выпивке хорошая девочка! — громко проговорил другой парень, и снова все засмеялись.

— Друг! — обратился высокий мужчина к Лео, все это время невозмутимо протиравшему ослепительной салфеткой и без того хрустально прозрачную рюмку. — В прежние времена, помню, здесь можно было заказать девчонок. Я бы и пару номеров в отеле снял для себя и этих джентльменов, которые мне сегодня здорово помогли! Ведь вся публика разъехалась, не так ли?

Бармен слегка усмехнулся:

— Публика разъехалась, это верно. И номера вы снимете без проблем. Думаю, уже и цены на них будут обычные. Но вот с девочками теперь сложнее. Вы уже года четыре у нас не были, сэр, а за это время многое изменилось. Новый хозяин бара боится проблем с полицией и категорически запрещает приглашать проституток. Ни в отеле, ни в нашем баре их теперь не бывает. И, по правде сказать, он прав: к нам ведь не за этим приезжают. А где проститутки, там могут появиться и наркотики, и все такое… Сами ведь прикидываете. Так что могу порекомендовать отправить кого-нибудь из мальчиков в пивную на Цветочную улицу. Там, думаю, несколько вполне приличных красоток найдется. Только не ручаюсь, что их впустят с вами в наш отель.

— Ну-у-у, что там за красотки! — брезгливо скривился мужчина. — Полно, приятель, я же там бывал! Неужели и за хорошие бабки ты нам не поможешь?

Теперь Лео, уже не стесняясь, рассмеялся:

— Помилуйте, сэр, как я вам помогу, если девочек нет в принципе? Не из Лондона же их вызывать! И потом, мне нравится тут работать, так что я ни за какие деньги не хочу потерять мое место. Думаю, вы меня поймете.

Молодые спутники высокого наперебой возмущенно загомонили, и один из них воскликнул уже откровенно пьяным высоким голосом:

— Х… хозяин! Ну хоть одну на четверых… Мы бы о… озолотили и тебя, и ее! У нас был у… удачный день, хотелось бы его удачно и… и закончить!

В это время высокий, обежав глазами зал, заметил одиноко сидящую у окна пару и оценивающе ее осмотрел.

— Джей! — он подергал юношу за рукав. — А вон, кстати, очень даже недурная бабенка. Сзади не видно, сколько ей лет, — но фигура что надо, а от пепельных волос лично я всю жизнь просто млею!

— Я на эту телку уже смотрел! — отмахнулся парень. — Старовата вообще-то, но ноги и сиськи — ничего себе. Так ведь она же не одна!

Предводитель юнцов, опираясь локтями о стойку, низко наклонился к разгоряченному выпивкой парню и проговорил очень негромко, так, чтобы не услыхал Лео:

— Ты крутой, или как? Ее хахаль тебе только до уха достает, да и по виду не богатырь. Какой-нибудь техник из местной обслуги. Предложи ему бабок побольше, увидишь — отлипнет.

Парень хохотнул, крутанувшись на высоком стуле, затем сполз с него и неторопливо, враскачку, направился к дальнему столику. Двое его ровесников отпустили вслед по сальной шуточке.

Нельзя сказать, что увлеченные разговором Лоринг и комиссар Тауэрс совсем уж не замечали веселящейся компании. До них долетали голоса и некоторые шутки, но обоим совсем не хотелось прислушиваться к чужому веселью. Айрин вообще сидела к стойке спиной и не видела, что там происходит, а Даниэль совершенно не обращал внимания на вновь пришедших. Он даже не понял сразу, что отделившийся от стойки юнец идет именно к ним.

— Главное в бабе — это сиськи! — проговорил парень и сделал еще шаг вперед, прямо к Айрин. — Л… люблю зрелых, опытных женщин! — его голос выдавал некоторую неуверенность, но взгляд жадно и бесстыдно скользил по телу комиссара. — Красотка! Дв… Двести фунтов за час удовольствия!

Айрин продолжала невозмутимо есть сливки с шоколадом, будто не слыша этих слов или не понимая, что они обращены к ней. Даниэль чуть повернул голову и, отпив коктейля, снизу вверх неспешно оглядел рослую фигуру парня: «Где-то сто девяносто сантиметров. Качок — плечи что надо. Но походка разболтанная и группироваться наверняка не умеет».

Спокойный, почти равнодушный взгляд Лоринга внушил жаждущему любви юнцу некоторые опасения, и тот, сменив тон, обратился к гонщику:

— Послушай, друг! Поделись дамой, а?

Даниэль сделал еще глоток «Черного жемчуга» и покачал головой:

— Я ни с кем не делюсь. Я жадный.

— Так я тебе заплачу! У меня сегодня — полные карманы бабок!

Лоринг повернулся всем корпусом, разом изменив только что безмятежую позу, и на его лице мелькнула короткая гримаса раздражения:

— Приятель, я не бедствую, так что обойдусь. Отвали!

Сверстники юнца оторвались от барной стойки, где перед ними уже вновь возникли налитые до краев стаканы виски, и медленно направились к своему товарищу. Лоринг краем глаза видел, как бармен надавил кнопку под стойкой, но он знал, что в такое время охранники уже торчат где-нибудь в комнатах отдыха за гаражами и могут появиться минуты через три, а то и позже. Вышибала тоже не спешил: понятное дело — их четверо! Правда, мужчина в пиджаке пока лишь наблюдал за происходящим, но именно в его позе и взгляде Даниэль увидел нечто куда более опасное, чем в красных от выпивки лицах парней.

— Ах, значит, по-хорошему не хочешь? — разъярился парень в джинсовке. — Так будет по-плохому!

Нож-складень появился в его руке не с быстротой молнии, но довольно быстро. Однако длинное лезвие не успело выскочить из костяной рукояти: не вставая, резко откинувшись на бамбуковую спинку, Даниэль выбросил вверх правую ногу и носком туфли ударил в кисть верзилы. Тот завопил. В этот момент Айрин вспомнила, что Лоринг много лет увлекается футболом, играет в какой-то очень серьезной любительской команде, которую отчасти сам и финансирует, и что одно из его многочисленных прозвищ — «Марадона-фортунато». А, кроме того, в юности он долго и всерьез занимался карате…

Нож полетел чуть не через весь бар, а его владелец, завопив, сжал левой рукой запястье правой. В тот же миг двое его приятелей разом кинулись на гонщика. Лоринг уже успел встать. Двумя движениями вправо-влево он въехал в лоб одному и разбил нос другому. Опомнившийся верзила в джинсовке кинулся вперед, как бык, изрыгая помойную ругань. Однако получил тычок ногой в живот и откатился к стеклянной стенке, сразу умолкнув.

И тут Даниэль заметил, что сбоку к нему приближается господин в пиджаке. Этот держал правую руку в кармане, однако ее неподвижность не обманула Лоринга. Гонщик отпрянул в сторону, когда (вот теперь и впрямь с быстротой молнии!) из кармана вынырнул небольшой черный предмет, опасно блеснувший металлом.

Однако нападавший не успел выстрелить. Айрин, в течение всей сцены успевшая облизать ложечку, отставить пустую креманку и встать из-за столика, сделала движение вперед. Всего одно движение, причем казалось, что она безнадежно далеко от господина в светлом пиджаке. Но только казалось! В какую-то долю мгновения Тауэрс прыгнула вперед, перекувырнувшись через стол, и при втором кувырке впечатала обе подошвы в лицо нападавшего. Тот захлебнулся криком, сразу ослепнув и не успев даже понять, что происходит. Уже в следующее мгновение револьвер оказался в руке Айрин. Она сунула его за пояс, другой рукой опрокидывая противника на столик, с которого в разные стороны полетели стаканы. Затем комиссар рывком приподняла мужчину, весившего не менее девяноста килограммов, перевернула и что есть силы ударила лицом о мраморную столешницу.

Раздался короткий вопль, и высокий стал мешком сползать на пол.

А в это время Тауэрс уже повернулась к его спутникам, по глупости ринувшимся на помощь вожаку. Только один из них, получив пинок ногой в грудь и согнувшись пополам, сумел добежать до ведущей вниз лесенки. Двое других не смогли спастись бегством. Первый упал, корчась, с вывихнутой в плече рукой, другому достался удар в промежность, причем такой силы, что бедняга тотчас потерял сознание. Тут приподнялся с пола высокий, лицо которого превратилась во вздутую багровую маску. И, видимо, плохо соображая, попытался ухватить женщину за ногу. Айрин пнула его в грудь, вызвав новый приступ кашля и взрыв хриплой брани (куда только делся весь лоск элегантного господина?), затем подхватила, подняла на ноги и круто заломила ему руку за спину.

— Ну что, Кит Барни? Не узнаешь? За пять лет позабыл меня?!

— Фу ты, мать твою! Комиссар? Комиссар Тауэрс? — Барни хрипел, плюясь кровью. — Не узнал! Вы сидели спиной, а то бы… Послушайте, у меня в машине — полный кейс денег. Давайте договоримся, а? Вы же знаете — я два месяца как из тюрьмы. Берите все — и разойдемся.

— И только-то? — голос Айрин стал совершенно железным, низким, почти как у мужчины, и до неузнаваемости резким. — А деньги, как я понимаю, с утреннего ограбления казино в Уэльсе? Трое молодчиков и водитель в машине. Два охранника ранены, третий умер в больнице. И стрелял в него ты, Барни! Из машины и стрелял, когда он выскочил следом за твоими подельниками. Ты снова отсиживался за рулем, а рисковали мальчишки! Скотина! Опять начал сбивать банду из малолеток?! Тебе их не жалко? Нет? А мне вот не жалко тебя! Получишь по полной программе за сегодняшнее художество. А если совпадут пальчики, снятые в Уэльсе, то на сей раз пятью годами не отделаешься.

— Не совпадут! — пообещал Барни, снова схаркнув кровь.

— Не скажи. Ты, конечно, не совался в казино, но машину-то нашли, а в ней ты мог наследить. А если и нет, все равно на этот раз тебе мало не будет: вооруженное нападение на полицейского и попытка покушения на чемпиона мира.

Бандит искоса глянул на Лоринга:

— Он — чемпион? По боксу, что ли? Вы же знаете, комиссар, что я к спорту равнодушен. Я другие удовольствия люблю.

Айрин по-мужски сплюнула:

— Деньги ты любишь и ничего больше. Ур-род! Да не сдавать бы тебя, а вышвырнуть прямо через эту стеклянную стенку с пятого этажа! Хочешь?!

— Миледи! — жалобно взвыл из-за стойки бармен, кажется — принявший угрозу Айрин всерьез. — Да мне же за всю жизнь не оплатить это стекло! Не надо!

— Я оплачу! — подал голос Лоринг, только теперь оценивший случившееся. Все произошло куда быстрей, чем в кино, прямо как на трассе. — Я заплачу за твое окно, Лео. Давайте, комиссар! Если вы еще и прошибете этой тушей органическое стекло толщиной в два сантиметра, я завтра позвоню в Комитет рекордов Гиннесса!

Когда влетевшие в бар минуту спустя охранники увели всю четверку (беглеца взяли внизу, прямо у лестницы), комиссар стремительно подошла к стойке:

— «Сарабанду»! А вы повторите? — она обернулась к Даниэлю.

— Я же за рулем! — Лоринг тоже подсел к барной стойке, слегка подмигнув Лео. — Ко всей газетной шумихе мне не хватает только попасться на дорожном правонарушении. Манго со льдом. Что-то жарко.

— Классно деретесь! — Тауэрс одним глотком осушила треть стакана и вернула в него соломинку. — Я любовалась вами, Даниэль. Ничего, что по имени?

— Так лучше, — он улыбнулся, отпивая сок и поправляя на руке перевернувшийся браслет часов. — Не могу сказать, что я любовался, — женщинами обычно любуются в других ситуациях. И потом все было слишком быстро. Но теперь я понимаю, почему одно упоминание о вас наводит на некоторых такой страх, Айрин! Можно, я тоже буду фамильярным?

— Конечно. Хотя меня мало кто так называет. Я не успела ответить на ваш вопрос, за сколько я рискую жизнью. Суммы значения не имеют, но и риск в нашей профессии здорово преувеличен. Киношники и газетчики стараются то погуще вымазать нас грязью, то сделать героями. И то и другое далеко от истины. Да, полицейского могут убить, само собой. Так не лови ворон!

Отложив соломинку, она сделала большой глоток.

— Убийственная штука эта «Сарабанда»! Воспоминание о прошлых годах, когда у меня бывало время иногда приезжать на гонки. Что так смотрите? Я любила «Фортуну», когда вы еще не родились!

— Я так смотрю не поэтому, — покачал головой Даниэль. — Это и впрямь очень крепкий коктейль, а вы здесь почти ничего не ели и, да и днем, думается мне, не обедали. Вы на машине?

Айрин засмеялась:

— Разве я сумасшедшая? Моя машина разбилась пару дней назад в одной довольно киношной погоне. Сейчас ее приводят в порядок, а я езжу на служебной, благо могу брать ее, когда мне нужно. Но я отпустила водителя, едва поняла, что буду торчать возле трассы и ждать, когда вы накатаетесь. Так что собираюсь вызвать такси. Мне в Лондон.

— Я отвезу вас. — Даниэль допил сок и кинул на стойку несколько купюр. — Лео, спасибо, все было здорово. Охранникам передай, что они были на удивление расторопны: если б не комиссар, в меня успели бы вхлопать не больше двух-трех пуль. Счастливо!

Глава 27

Взрывоопасная смесь

Десять минут спустя золотисто-коричневая издали и совершенно изумрудная вблизи «ларосса» Лоринга неторопливо вырулила со служебной стоянки и, миновав пару пустых улиц Килбурна, понеслась по шоссе в направлении столицы.

— Но вы-то живете в Лэнди-бридж! — спохватилась Айрин, начиная понимать, что так вот запросто заполучила водителем шестикратного чемпиона мира и даже не спросила, насколько задержит его этой поездкой.

Даниэль засмеялся:

— Громко сказано. Постоянно я нигде не живу. Скажем так: основное мое жилье — под Дюссельдорфом, но здесь — вотчина «Лароссы». Когда заканчивается сезон, я получаю около полутора месяцев отпуска, а потом начинается — испытания новой машины для будущего сезона, тренировки, тестирование, изо дня в день, в течение двух с половиной месяцев. Выходных нет или почти нет. С каждого Гран-при, из любой страны, мы возвращаемся сюда — готовиться к новому заезду. Поэтому я купил здесь дом. От Килбурна это всего шестьдесят километров, а по-вашему, по-английски, — чуть меньше сорока миль.

Даниэль говорил самым беззаботным тоном, полуповернувшись к собеседнице, почти не глядя на несущееся перед ним шоссе с то и дело возникающими впереди яркими пятнами чужих фар. Это была не гонка, можно не спешить, и машина шла на скорости каких-то сто восемьдесят километров в час. При этом ее соприкосновение с асфальтом едва ощущалось, движение было легким, словно невесомым.

— Значит, здесь сейчас и ваши жена с детьми? — спросила комиссар. — А они не волнуются?

— Мобильник же есть! — засмеялся он. — А Матильда с ребятами отправились в кругосветное океанское турне, и в настоящее время они где-то возле Галапагосов. Сюда они вообще редко приезжают. Я ведь дома только ночую.

Странное напряжение было в этот момент в голосе Рыжего Короля. Напряжение и еще что-то. Тоска? Что-то не так? Газеты чего только ни пишут о личной жизни звезд, тем более таких звезд. Айрин не верила этим щелкоперам. Но вчерашняя красноголовая корреспондентка сказала правду: к Лорингу никогда не подходили после его побед в заездах женщины, разве что пресс-секретарь. Никто не вис у него на шее, не целовал. Но разве это что-то значит?

Казалось, Лоринг прочитал ее мысли.

— Да нет, — он говорил спокойно, напряжение исчезло. — Там все нормально. Правда, нормально.

И, помолчав, вдруг попросил:

— Айрин, а вы не можете завтра позвонить Брэндону и сказать, что полиция уже не подозревает его? То есть что он не виновен в смерти Джанни? Позвоните, а?

— Я? — удивилась комиссар. — Позвоните сами.

— Не могу, — его голос звучал глухо, будто что-то мешало говорить.

Айрин быстро подняла глаза:

— Поссорились?

— Хуже. Я его ударил. Прямо после пресс-конференции.

Помолчав несколько секунд, Лоринг повернул голову. Комиссар чуть заметно улыбалась, глядя на летящую за окошком машины темную дорогу.

— Осуждаете меня? — холодно спросил Даниэль.

— Что вы! Удивляюсь и восторгаюсь.

— Чем?

— Тем, что вы просто ударили. Я бы ему за такое челюсть вышибла! А кстати, отчего у него такое странное имя — Брэндон? Уж никак не немецкое. И даже не английское. Скорее в стиле янки.

Гонщик поморщился:

— В стиле и есть. Вообще-то его назвали Бертольдом, в честь отца. Но брату потом стало казаться, что это слишком старомодно. В школьные годы он увлекся американским актером Брэндоном Скоттом — многие мальчишки тогда им восхищались. И когда пришла пора получать паспорт, Брэди взял и поменял имя.

— Отец обиделся?

— Наверное. Виду не показал, но уж точно не радовался. Потом все привыкли — сейчас каких только имен ни бывает! Вы — первая, кто об этом спросил.

Телефон Айрин подал голос неожиданно. Причем на этот раз зазвучал не вальс Штрауса, а самая настоящая сирена, не особенно громкая, но резкая и тревожная.

— Ого! Скотленд-Ярд проснулся! — Тауэрс мигом выудила мобильник из кармана жакета и нажала на кнопку. — Слушаю.

— Комиссар! Говорит инспектор Уитни. Вы все еще в районе Килбурна?

— Уже нет. Миль за тридцать пять от него, еду в Лондон. А что?

— Час назад двое разбомбили банк возле Гайд-парка. Взяли около миллиона фунтов. И, представьте, успели выскочить из города. Машину поменяли. Сейчас у них серебристый джип-«балтимор», идут на скорости около двухсот по Манчестерскому шоссе. Их засекли пять минут назад на девяносто второй миле. И я подумал…

— Что бы вы ни подумали, это нереально, инспектор! — резко оборвала Айрин. — Я отпустила машину и водителя, еду на частной машине. К тому же, чтобы свернуть на Манчестерское шоссе, нам нужно вернуться назад миль на пятнадцать. Говорите, девяносто вторая миля? Да я отстану на полчаса, как минимум. Мне их не догнать.

В трубке послышался стон.

— Простите, ради Бога! — охнул Уитни. — С меня голову сорвут. Район-то мой! А что не обеспечили охрану и все такое — кто станет слушать? Похоже, это был Кевин Кросс с очередным подельником.

— Мне их не догнать! — повторила Айрин. — Вызывайте вертолет.

— Да нету сейчас свободных вертолетов. Вы же знаете.

— Айрин! — вдруг вмешался Даниэль. — Если вы хотите догнать кого-то, кто сейчас на сто сорок седьмом километре, он же — девяносто вторая миля Манчестерской трассы, то это проще простого. Поехали?

Она кинула на Лоринга быстрый взгляд:

— Это может быть небезопасно!

— Думаю, это будет безопаснее того, что происходило утром. Едем!

«Ларосса» вошла в крутой вираж, и комиссар коротко кинула в трубку:

— Начинаю преследование. Сообщу, куда высылать подкрепление. Связь через двадцать минут.

Они промчались в обратном направлении за какие-то три-четыре минуты, потом вновь развернулись, нырнув на боковую ветку дороги, и вот уже красавица-машина летела по Манчестерскому шоссе. Глянув на спидометр, Айрин едва не ахнула: стрелка пристала к отметке «двести тридцать» и мерно ползла дальше.

— На этой штуковине тоже можно делать до трехсот семидесяти? — спросила комиссар.

— Да нет, — теперь голос Лоринга был по-деловому тверд. — Нельзя, конечно. Не больше двухсот девяноста. И то при условии трассы без трамплинов [20], иначе небезопасно. Пристегнитесь.

Она повернула голову и подумала, что впервые видит Лоринга в профиль. И притом за рулем, в момент гонки. Ведь это была уже гонка! «Как мало можно увидеть, когда смотришь на человека прямо, анфас! — мысль пронеслась, как вспышка фар мелькнувшей навстречу машины. — Ведь такой раскрасавец: лицо, как на картине, этот маленький изящный рот, эти глазищи с ресницами, как у девочки. А тут! Ничего себе!»

В профиль лицо Даниэля поражало уже не красотой, а сокрушительной силой. Высокий лоб, чуть скошенный и словно надломленный продольной складкой, сразу переходил в переносицу. Точнее, переносицы почти не было, будто у греческих скульптур. Нос, прямой, с небольшой горбинкой и резными ноздрями над волевым сжатием губ. И подбородок, крупный, тяжелый, слегка выступающий вперед, под стать лбу — выдающий мощь и упрямство. Нет, не изысканный европеец, не избалованный цивилизацией миллионер, а какой-то тевтонский рыцарь, скачущий в бой, приподняв забрало, чтобы лучше видеть поле битвы. Барбаросса, великий Рыжий Король [21], ведущий стотысячное войско навстречу славе.

Руки Лоринга будто приросли к рулю, он не делал ни единого лишнего движения, весь собранный и устремленный вперед.

— Какая у них машина? — не поворачиваясь к комиссару, спросил Даниэль.

— Серебристый джип-«балтимор», если верить инспектору Уитни.

— Отлично. У «балтимора» — очень характерные задние огни. Через пять минут они покажутся.

Айрин кивнула.

— На какой мы миле? — спросила она. — Я не могу различить дорожные знаки на такой скорости.

— Зато я отлично различаю. Сто семьдесят три. Уже четыре. Догоним примерно на сто девяносто пятой.

— Откуда вы знаете? Ведь неизвестно, с какой скоростью идут они.

— С предельной, не то за час не отшпарили бы так далеко от Лондона. Простите: ваш инспектор так орал, что обрывки разговора я слышал.

Машин в этой части шоссе было уже немного, и почти все шли навстречу. Трасса становилась пустой.

— Вот они! — сказал Даниэль.

— Внимание! — крикнула Айрин в трубку. — На сто семьдесят четвертой миле появился «балтимор». Продолжаем преследование. Вызывайте подкрепление из местных отделений.

— Следом идет вертолет! — ожил в трубке голос Уитни. — Я все же вытребовал. Но ему за вами не поспеть, комиссар! Вы там на машине или на ракете?

— На «лароссе». Кажется, мы догоняем. Осторожнее, Даниэль: они могут нас обстрелять.

— Не успеют.

Лоринг до предела вдавил педаль газа — и машина, сделав новый рывок, вдруг поравнялась с идущим впереди серебристым джипом. Но поравнялась лишь на долю мгновения, а затем молниеносно ушла вперед.

— Это еще что? — голос Айрин снова стал железным и злым. — Это не заезд, это преследование! На коего лешего вы их обогнали?

— Спокойно, комиссар. Сейчас я их остановлю.

Это показалось бы шуткой, но выражение лица Даниэля не оставляло возможности так думать.

«Ларосса» оторвалась от «балтимора» метров на сто и внезапно сбросила скорость. Секунда-другая — и лобовые стекла громадного джипа нависли над изящным багажником лоринговской машины. А Даниэль гасил и гасил скорость, и вот уже багажник и бампер джипа соприкоснулись. Стремительный поворот руля, оглушительный вопль тормозов. «Ларосса» уперлась в грудь шедшей на полной скорости машины, и в то же мгновение Лоринг дал задний ход. «Балтимор» развернуло, унесло в сторону, но золотисто-коричневая машина, настигнув его, новым резким поворотом спихнула к обочине. Джип ударился о поребрик ограждения, тоже завизжал тормозами и… замер.

Все это заняло не более пятнадцати секунд, однако Айрин успела отстегнуть ремень безопасности, выхватить пистолет, снять с предохранителя и взвести курок. Едва «ларосса» встала, комиссар выпрыгнула на асфальт и, заслонившись распахнутой дверцей, нацелила оружие на темные окна джипа.

— Вон из машины! Оружие на землю! Руки за голову! Кевин Кросс, или ты сдаешься, или я, наконец, сделаю в тебе дыру. Давно мечтаю!

— Да вы просто ведьма, комиссар Тауэрс! — пробасил, вываливаясь из джипа, лысоватый грузный детина в темном комбинезоне. — Как это вы можете оказываться в самых разных местах, когда вас там не ждут? Вот он мой кольт, бросаю, бросаю! И деньги — вот они, — Кросс с сожалением кинул от себя увесистый рюкзак. — Забирайте на здоровье. Только не надо палить!

— Второй! — рявкнула Айрин. — Вон из машины!

Молодой подельник Кросса вылез на дорогу, уже высоко подняв руки, и ногой выгреб из салона пистолет. Его лицо выражало ужас.

— Ну и водила у вас, комиссар! — восхищенно гудел между тем Кевин. — Ну и водила! Прямо Лоринг какой-то! Где только в полиции таких берут? Ой, а тачка-то! Да она стоит дороже всего вашего поганого Скотленд-Ярда!

— Не надо использовать мое имя как ругательство! — проговорил Даниэль, выбираясь с другой стороны машины и с любопытством рассматривая грабителей.

Молодой грабитель вытаращил глаза. Кажется, на какой-то момент он забыл, что его сию секунду арестовали.

— Кей, а ведь это и вправду Лоринг! — завопил он. — Ничего себе! Мне же не поверят, мне же никто не поверит, что я его вот так вот видел! Скажут — хвастаюсь.

— Я тебе дам автограф, — пообещал Даниэль.

Вертолет показался спустя минут пятнадцать, но еще раньше подкатила полицейская машина от близлежащего поста. Подписав протокол, Айрин с немного смущенным видом спросила своего спутника:

— Вы как? Может, поедете домой? Меня в конце концов этот вертолет и довезет до Лондона.

— И сядет на крышу вашего дома? — уточнил Лоринг. — Перестаньте, Айрин! Единственное, что нас задержит, — это заправка: я истратил почти весь бензин. Но самое большее через час вы будете дома.

— Но вы и так из-за меня потеряли кучу времени. Да еще пришлось гнаться за этими прохвостами!..

Даниэль видел, что ей и вправду неловко. Поэтому ободряюще улыбнулся:

— Полно! Во-первых, не такую уж кучу — вся-то погоня заняла полчаса. И потом, гоняться — это моя работа. Забыли? Ну а в-третьих, еще одно напоминание: час назад вы спасли мне жизнь.

— Ах да! — она хлопнула себя рукой по лбу. — Но это моя работа, так что мы квиты.

Уже усаживаясь в машину и поправляя съехавшую набок юбку (Зачем только надела? Брюки куда удобнее!), Айрин вдруг странно посмотрела на Даниэля и усмехнулась.

— Знаете, о чем я подумала? Да: я — комиссар полиции, у меня опасная служба. Но после службы я обычно веду жизнь размеренную и спокойную. А тут вот с вами дважды за один вечер — криминальные приключения. Это что такое?

Лоринг тронул «лароссу» с места и, вырулив на шоссе, пожал плечами:

— Комиссар, у меня тоже опасная работа, полная всяких сюрпризов. А после работы я вообще-то достаточно спокойный человек и живу мирно. И у меня тоже впервые за всю жизнь случились целых два приключения в течение каких-то полутора часов. А все из-за вас! Как это понимать? Мы с вами — взрывоопасная смесь?

— Скорее всего! — с самым серьезным видом сказала Айрин.

И оба, уже не сдерживаясь, расхохотались.

Часть II

Да здравствует король!

Глава 1

Мнение эксперта

— Тебе еще никогда не было так приятно убедиться в невиновности подозреваемого, верно?

Голос эксперта Уоллеса звучал чуть насмешливо, но в нем ощущалась теплота.

— Верно, — и не подумала возражать Айрин. — Но первым в невиновности Даниэля был уверен ты, Уолли. Во всяком случае — после того, как увидел его на трассе.

— Ну да. Я исходил из психологии. А знаешь, что странно? Когда братья Лоринги стояли рядом на подиуме, их уж никак нельзя было спутать. Они действительно похожи, но это очень условное сходство. И тем не менее охранники, а потом и все, кто смотрел кассету видеонаблюдения, даже не усомнились, что в боксы заходил Даниэль.

— Это — тоже психология. — Комиссар тронула рукой чайник и, убедившись, что он еще не остыл, подлила чаю себе и Уоллесу. — Они видят человека в фирменном комбинезоне, внешне напоминающего Даниэля. В помещении полутемно, но он уверенно проходит мимо поста, да еще и рукой им машет. У охраны и сомнений нет, кто это такой! К тому же у Лорингов — одинаковая форма и посадка головы, один и тот же упрямый подбородок. Только у старшего — немного крупнее. Уши у них почти совершенно одинаковые, а когда на голове бейсболка — форма ушей подчеркивается. У меня, кстати, мелькнула мысль: почему Лоринг ее не снял? Неужели, думаю, он даже после соревнований так ходит? Да! Еще и походка у братьев схожая.

— Наглец этот Брэндон! — вырвалось у эксперта. — В гоночном мире бывает всякое, но этот поступок вылезает за любые рамки!

— За свой поступок он расплатился по полной программе! — проговорила Айрин.

Они сидели в небольшой беседке, окруженной кустами буйно цветущего шиповника, из-за чего пчелы не без основания считали это место своим и вились меж ажурных деревянных решеток, будто живые искорки, то и дело атакуя вазочку с розовым вареньем. Айрин развлекалась тем, что время от времени ловила рукой какую-нибудь особенно нахальную пчелку, быстро зажимала в кулаке и, прежде чем пленница успевала ее цапнуть, стремительно раскрывала ладонь, выпуская перепуганное насекомое.

— Не узнаю тебя! — засмеялся эксперт в ответ на последнее замечание комиссара. — Ну, оценила ты Даниэля, это вполне понятно. Я тоже очень рад, что он не имеет отношения к гибели Висконти. Но братец его, уж извини, дрянь! И тебе его жалко? Тебе? Это когда ж ты кого-то жалела?

— Никого и никогда?

Она повернула голову, проникший сквозь решетку и завесу зелени луч солнца блеснул в светлых глазах Айрин.

Уоллес смутился:

— Прости меня, дурака! Я хотел сказать, что во время следствия…

— Во время следствия, — обычным, не терпящим возражения тоном парировала комиссар Тауэрс, — выяснилось, что дырка в топливном баке «лароссы» не могла повлечь взрыв. Значит, Брэндон Лоринг с точки зрения закона невиновен. И потом, Уолли, все сложней, чем кажется. Даниэль любит Брэда. Любит всеми силами души. Да, это его младший брат, понимаю. Но все равно уверена: он не любил бы так парня, будь тот и в самом деле дрянью. Кроме того, Даниэль убежден, что Брэд — хороший гонщик. Твое мнение?

Эксперт полиции пожал плечами и тоже потянулся за чайником:

— Вот тут я по одному заезду ничего сказать не могу. Пилотирует он ровно, а что до прочего — надо смотреть. Но талант гонщика не извиняет предательства. Трусости — тем более. Хоть бы сказал теперь журналюгам, что сам виноват в этой сумасшедшей парной гонке и что по роже брат дал ему за дело! Так ведь нет — молчок! Заметь: даже после твоего звонка, даже после того, как узнал, что его ни в чем не обвинят. Айрин, ты только послушай, что творится в эфире! А газеты? Вон, у меня их целая пачка. Заголовки — один краше другого: «Великий Лорни ударил брата по лицу за то, что тот в течение нескольких кругов не позволял ему совершить обгон!», «У Рыжего Короля окончательно сдали нервы!», «Победа, испорченная истерикой!» И везде это фото, где Даниэль закатывает оплеуху Брэндону. Сделать прессе такой подарок худший враг не мог бы! А ты его защищаешь.

— Я защищаю Даниэля, — отрезала комиссар Тауэрс, вновь выхватывая из воздуха пчелу и тотчас выпуская. — Его пытались убить, за ним кто-то охотится, и этот кто-то — не Брэндон Лоринг. Мое дело — найти преступника, а не разбираться в этике отношений. Что до прессы, то интереснее всего этот самый снимок. Ведь Даниэль ударил Брэда без свидетелей, когда журналисты уже ушли! Но кто-то, выходит, остался. Или фотографировал не репортер. Но кто?

— Это так важно? — быстро спросил Уоллес.

— А ты как думаешь?

Он вздохнул:

— Пожалуй, ты права.

В кармане у комиссара нежно зазавучал вальс Штрауса. Она вытащила мобильник.

— Слушаю.

— Доброе утро, комиссар! Это Дэйв Клейн. Лорни передал, что вы хотите со мной поговорить.

— Хочу. Когда вы можете подъехать в управление? Я там буду через час.

— Ну вот, через час и подъеду.

— Это — механик, — пояснила комиссар Уоллесу. — Тот самый, что угрожал Брэндону. Слава Богу, Даниэль его не убил! Ну что, Уолли, мне пора! А тебе не нужно в Лондон?

При этих словах взгляд непреклонной Айрин Тауэрс сделался лукаво-заискивающим. С таким выражением женщина обычно задает вопрос вроде: «Дорогой, ты ведь говорил, что старое пальто мне больше не к лицу?»

Эксперт расхохотался:

— Хочешь, чтобы я тебя отвез? Или одолжить машину?

— С ручным управлением? Благодарю покорно, я найду лучший способ свернуть себе шею! Отвези, а? Моя тачка застряла в ремонте надолго.

Уоллес пожал плечами и, нагнувшись, подхватил трость, до того скромно стоявшую в уголке беседки.

— Я бы на твоем месте купил новую тачку, — заметил он, с видимым усилием выбираясь из-за стола. — Машине, у которой был поврежден бак, полетел двигатель и вышла из строя коробка передач, доверять уже нельзя. Будет что-то вроде человека на протезах.

— Знаю, — кивнула Айрин, собирая на поднос чашки, чайник, варенье и сахарницу. — Но, во-первых, людям на протезах я иногда доверяю. А во-вторых, если уж покупать новую, то — хорошую модель. А мне пока не до того.

Эксперт посмотрел на комиссара сквозь свои неизменные темные очки, которых не снял даже в мягкой тени беседки:

— Если б ты разрешила, я бы тебе с удовольствием подарил. Или, — он обернулся, уже стоя на посыпанной золотистым гравием дорожке, — попроси Лоринга. Думаю, он будет счастлив оказать тебе любую услугу.

— Уолли, ты иногда зарываешься!

— Просто ревную.

— К тридцатипятилетнему парню? С ума сошел?

— Не к парню, Айрин, не к парню! К «великому Лорни». Да нет, я шучу. И ты ведь просишь об одолжении не из-за того, что тебе не на чем ехать, верно? Тебя повезут куда угодно и откуда угодно по первому же свистку. Просто хочешь вытащить меня в город. Ладно, я пошел в гараж, а ты пока унеси все это на кухню. Заодно проверишь — не забыл ли я закрыть холодильник и не проник ли туда твой усатый подарочек. А то там и молоко, и сливки.

— Ну, если ты не закрыл дверцу, то их там уже нет!

И, сердито сдув со лба светлый завиток, Айрин выплыла из беседки, далеко отставляя нагруженный поднос, над которым злорадно зудели пчелы. Видимо, они поняли, что теперь у комиссара заняты руки.

Глава 2

Родственные отношения

Механик Клейн уже ждал в коридоре управления. Его немного смущенный вид говорил сам за себя.

— Ну что? Попало? — спросила Айрин, пропуская посетителя в кабинет и затворяя дверь.

— Да не то чтобы! — Дэйв пожал мощными плечами и плюхнулся в кресло, на которое ему указала Тауэрс. — Нет, не думайте, Лорни не орал и не бранился. Только это еще хуже. Он сейчас прямо… прямо размытый какой-то! Эта грязная газетная брехня уже переходит все границы! С одной стороны — такой триумф, просто фантастическая победа, фанаты писают кипятком, а с другой…

— В «другой стороне» виноваты вы, мистер Клейн! — комиссар бегло просматривала положенные ей на стол отчеты, лишь искоса поглядывая на механика. — Это по вашей вине Брэндон Лоринг пытался покончить с собой, и брату пришлось его спасать таким эффектным способом.

Резкое загорелое лицо Клейна выразило испуг. Он вытаращил глаза:

— Как — покончить с собой?! Вы шутите?

— Ничуть. Вы, значит, тоже не поняли, что произошло позавчера на трассе? Не поняли, что из-за вашей самодеятельности Даниэль рисковал жизнью? Лучше бы вы мне все рассказали тогда, после собрания в Килбурне!

— Господи, да я же и сам не сразу допер! — Дэйв вскинул руки и тотчас мучительно стиснул их на коленях. — Когда вы показали эту хренову пленку, я подумал: что-то не так! Но не мог сообразить, что именно. Потом уж, когда все разошлись, смекнул: вроде тот парень, что попал в кадр, головой аккурат достал краешек надписи «Вход только по удостоверениям». А Дени до этих букв сантиметра на три-четыре не доставал! (Я сколько уж раз видел, как он там проходит!) Тут меня и стукнуло: вырасти он не мог, значит, снят другой парень, не Лорни. Ну а кто у нас на Лорни похож? Его братец! И вспомнил еще: Дени ему два года назад подарил свой комбинезон.

— Знаю, — кивнула Айрин. — Даниэль мне рассказал про тот случай. Ну, хорошо. А почему вы потом не позвонили в полицию?

Широкие скулы механика загорелись румянцем, пробившим даже его густой загар.

— Да понимаете… Может, я и неправ, но непривычно как-то шкурничать, доносить! Ведь Дени взял вину на себя. Взял — потому что сразу узнал Брэда и решил спасти ему задницу. Я и подумал: если выдам этого дурня полиции, то Лорни мне не простит.

— И вместо этого принялись угрожать Брэндону. Вы ведь не хуже Даниэля понимали, что разоблачение могло уничтожить Лоринга-младшего.

Клейн опустил голову, пряча глаза от комиссара.

— Лорни мне сегодня сказал то же самое. И добро бы — в самом деле разорался, ругаться начал. А только смотрит так, словно я ему нож в спину всадил!

— Вы именно это и сделали. Ваше чувство справедливости всем вышло боком! Ладно: по большому счету это — не мое дело. Я вызвала вас потому, что вы, сдается мне, знаете кое-что важное.

Дэйв Клейн поднял на комиссара недоумевающий взор.

— Я же вроде все уже рассказывал. Еще в первый день, когда вы приезжали.

Глаза Айрин стали вдруг обжигающе острыми:

— Нет, Клейн. Вы рассказали не все. Джанкарло Висконти ведь был вашим другом. Я это слышала от других механиков. Он доверял вам. Так?

Тот покачал головой:

— Как вам сказать? Он вообще был скрытный парень. Даром что итальянец. Лишнего о себе не болтал. Хотя, думаю, больше — из-за того, что стыдился.

— Чего?

— Да сестрицы своей! Ему многие говорили: «Брось! Девица такого любовника себе отхватила — гордиться надо! Кортес ей и аппартаменты купил, и машин у нее целых три. Нарядов — что у кинозвезды». Но Джанни, видите ли, держался совсем других взглядов. С его точки зрения, шлюха — она всегда шлюха, с кем бы ни спала — хоть с миллионером, хоть с премьер-министром. Правда, брату она все плела, будто наш Гедеоне обещает на ней жениться. Только кто ж в это поверит?

Айрин Тауэрс слушала, хмурясь, безо всякой цели перекладывая с одного края стола на другой уже просмотренные полицейские доклады.

Заметив, что Клейн уже пару раз сунул руку в карман и вытащил, она взяла с подоконника стеклянную пепельницу и поставила перед механиком:

— Курите, если хочется.

— Спасибо! — Дэйв сразу выудил пачку сигарет и зажигалку. — А вы?

— Я не курю. Скажите, Клейн: а между Лорингом и Эммой Висконти что-нибудь было? Она меня уверяла, что он ее любовник. Врала?

Механик зло рассмеялся:

— Вообще-то не врала. Лоринг — и точно ее любовник. Да не тот!

Айрин от неожиданности так крутанулась в кресле, что оно совершило полный оборот.

— Ничего себе! Опять Брэндон?

Дэйв затянулся, закашлялся и смущенно сплюнул в платок.

— Простите. Видите ли, об этом у нас все знают, но помалкивают. Все же — любовница патрона. Эмма влюблена в Дени. Как кошка, как сумасшедшая. Но он никогда не смотрел в ее сторону. Не нравится она ему. А вот Брэду даже очень понравилась. Ну, она и начала с ним крутить. Назло Дени! Как-то во время банкета по случаю очередного выигранного Даниэлем Гран-при вышел скандал. Кортес на такие банкеты приходит редко, а тут заявился и Эмму с собой притащил. Она приехала уже не слишком трезвая, за столом еще напилась, ну и пошло-поехало! Подсела к Лорни и — на весь стол: «А ты знаешь, что я — любовница твоего брата? Он на семь лет моложе тебя и такой красавец!» Лорни в ответ: «Ну и ради Бога!» А та опять: «Он и может больше, чем ты!» Дени только смеется: «Кто из нас может больше, кто меньше, решается на трассе!»

— А как реагировал Кортес? — прервала комиссар.

— Сделал вид, что не слышал. Правда, болтали, что потом, уже в машине, закатил Эмилии пощечину. Может, и так. Ее истерики — нормальное явление. Говорят, вчера опять было представление. К Гедеоне приехали партнеры — дела какие-то решать, а заодно стали его поздравлять с победой в такой сногсшибательной гонке. Эмми — тут как тут! Встала с бокалом шампанского и говорит… Не знаю точно — меня, как вы понимаете, в особняке Кортеса не было, мне передали наши охранники, а им рассказал вроде бы лароссовский адвокат. Так вот, Эмма якобы заявила этим партнерам, что с Гедеоне опасно иметь дело, что он может подстроить все что угодно, ну и тому подобное. Все смеются, видят — пьяная дура. А она вопит: «Хотите расскажу, на что он способен?! Хотите?» Ну, тут уж ее вывели вон. Кортес, говорят, только поморщился, будто ему на рубашку соус пролили. Вообще-то она у него просто как красивая безделушка. Он женщин всерьез не воспринимает.

— И, возможно, поступает правильно, — заметила Айрин. — Другое дело, что красивых безделушек обычно не дают напрокат. Но исходя из вашего рассказа, можно предположить, что у Джанкарло были причины злиться на Даниэля.

— А на него-то за что? — удивился механик. — Головой ручаюсь, он к этой дуре и пальцем не прикасался! Нет: Джанни любил Лорни, как любят у нас все. Вся команда.

Она откинулась в кресле и вновь пристально посмотрела на механика:

— Мистер Клейн, я уверена, что вы знаете или, по крайней мере, догадываетесь, из-за чего Висконти позволил себе так грубо нарушить правила. Почему он вывел болид на трассу?

Дэйв качнул головой:

— Догадываться вообще-то могу. Думаю, он видел, как Брэндон забрался в боксы.

Айрин вскинула брови:

— Вы шутите? Видел — и не помешал ему изуродовать машину?

— Возможно, он тоже сперва думал, что это был Даниэль, а догадался уже после. Я вам по порядку расскажу. В ту, прошлую субботу, после квалификации, мы, механики, ушли позже всех, где-то около шести. Но я поехал в город — я вообще-то живу в Лондоне, а Джанни остался в Килбурне, в отеле. И вдруг он мне звонит, где-то уже около девяти. Голос встревоженный. «Я, — говорит, — опасаюсь за машину Лорни». Я удивился: «А что такое?» И тут он сказал очень странную фразу: «Мне не понравилось поведение одного человека у нас в боксах!» Может, я не так его понял? Он не слишком хорошо владел английским. Однако, думаю, смысл был именно такой. Я говорю: «Если так, позвони Гастингсу». Он помялся-помялся, а потом совсем меня ошарашил: «Видишь ли, Дэйв, мне неловко это кому-то рассказывать. Тут — родственные отношения». Мне бы сразу понять, что он имеет в виду Брэда! А Джанни меня попросил, чтоб я утром приехал пораньше. «Ты ведь — личный механик Лорни. Если что не так, скорее заметишь. Вместе еще раз осмотрим машину!» Я пообещал, но поутру застрял в пробке и приехал, когда уже все было кончено.

— Почему не сообщили о звонке Висконти сразу? В первый же день?

— Да ведь тогда Мортеле и Гастингс могли решить, будто бы я знал о намерениях Джанни выехать на трассу! Мы вообще не имели права ковыряться в машине накануне гонки. И охрана не должна была пускать туда Джанни. Просто он их уговорил. Если б его за этим застукало начальство — тут же бы уволили. Я уж не говорю про выезд! Но Джанни-то теперь все равно, а я — пока живой.

— Понятно. Значит, вы почти уверены, что Висконти сказал: «Мне не понравилось поведение одного человека у нас в боксах»?

— Да, — подтвердил Клейн. — Я так понял.

— А вам не кажется, что логичнее было бы сказать не «поведение», а «появление»? Ведь если даже Джанкарло видел, что Лоринг-младший прошел мимо охраны, то уж точно не наблюдал, как тот дырявит топливный бак. Не то вряд ли стал бы спокойно на это смотреть! Значит, ему не понравилось не поведение, а именно внезапное появление Брэндона и его стремление выдать себя за Даниэля. А раз так, то может быть, он оговорился?

— Похоже на то, — согласился механик.

Комиссар удовлетворенно кивнула:

— Я вам очень благодарна, мистер Клейн. Вы можете идти.

Но он медлил, неловко вертя в пальцах сигарету.

— Еще что-то? — спросила она.

— Хм! Видите ли… В разговоре с Лорни мне показалось, что вы ему сильно понравились. То есть не поймите меня дурно — я хочу сказать, он в вас увидел друга.

Эти слова, произнесенные так уверенно, заставили Айрин непроизвольно улыбнуться:

— Хотелось бы, чтоб это было так. И вы меня просите заступиться за вас перед Лорингом?

Дэйв насупился:

— Зря вы! Заступаться я привык за себя сам. А прошу совсем о другом: позвоните ему еще. Даже если не по делу. Ему сейчас друзья нужны позарез.

— Поняла, — она продолжала улыбаться, сознавая, что это уже может выглядеть глупо, но не в силах прогнать с лица улыбку. — Позвоню. Спасибо вам.

Глава 3

Друг отца

Желтый шар задумчиво покрутился на краю лузы, остановился было, но передумал и тихо соскользнул в сетку.

— Партия!

Ларри Веллингтон выпрямился, еще раз окинув взглядом опустевшее зеленое сукно огромного бильярдного стола и победоносно улыбнулся.

— Понесло тебя гоняться в «Фортуне»! — огорченно фыркнул проигравший — личный адвокат и приятель Ларса Винсент Кейли. — Стал бы лучше бильярдистом — может, уже к чемпионству подбирался бы! Спорт элитный, как раз для аристократа. Денег, конечно, куда меньше, но тебе их и так девать некуда! Зато — никакой опасности.

— Это и скучно! — засмеялся молодой человек. — Для развлечения годится, но не больше того. Ну скажи мне, Винни: какой тут адреналин, а? Хочешь реванш?

— Э, нет! — замахал руками адвокат. По его полному лицу стекали капельки пота, и он уже в который раз протирал лоб и щеки огромным сиреневым платком. — С тобой играть без толку. У тебя кто-нибудь выигрывал?

— Даниэль, — невозмутимо ответил Ларри.

— Хм! И сколько раз?

— Четыре. Но мы только четыре раза с ним и играли. Нет, правда, Вин: он играет лучше меня. И я же не обижаюсь! А еще у меня выиграл Грэм Гастингс. И, кстати, у Даниэля тоже. Однажды только решил с нами поиграть и разгромил в два счета! А посмотришь — он такой неторопливый, размеренный…

Молодые люди (Винсент был старше лорда Веллингтона всего на пять лет) сражались в бильярд на огромной крытой террасе, живописно увитой хмелем и глициниями, которые, благодаря усилиям садовника (одиного из лучших в Англии), подобно диким зарослям окружали западное крыло старого замка. Архитекторы умело подновили здание, выстроенное более четырехсот лет назад, сумев сохранить облик шестнадцатого века и даже не уничтожить следов времени на светлых, изъеденных ветром и дождями камнях. Снаружи ничто не выдавало решительного вмешательства века двадцать первого, превратившего родовое гнездо Веллингтонов в роскошный модернизированный евроособняк.

До того как юный пилот добился заветного права стать сначала третьим, а ныне — после аварии Анджело Джеллини — вторым гонщиком «Лароссы», он жил в замке иной раз подолгу — ведь заезды в «Фортуне-миттель», где он гонял прежде, не отнимали столько времени и сил. Веллингтон-хилл оставался единственным местом, где можно провести время без суеты, в приятельской компании, развлекаясь бильярдом, рыбной ловлей и верховой ездой. А порой — приглашая в гости какую-нибудь нимфу, ненароком встреченную в соседнем парке. Поглощенный мечтой о гонках, Ларри не придал серьезного значения двум-трем случившимся в его жизни мимолетным романам и предпочитал веселые отношения с женщинами (хотя, как всякий чистоплотный юноша, презирал профессиональных жриц любви).

Теперь Веллингтон-хилл зачастую месяцами пустовал, но оставался при этом ухоженным и красивым по-прежнему. Прислугу сюда нанимала еще мать Ларри — деловая, твердая, как кристалл, леди Гретт. Шведка из аристократического старинного рода, она некогда отдала руку без памяти влюбленному офицеру британских морских сил, который, будучи лордом, имел что предложить не только ей, но и ее взыскательным родителям. Скандинавское имя Ларс было дано первенцу (и единственному сыну) Веллингтонов в честь деда по материнской линии. Лорд Джордж так стремился исполнять все желания супруги, что даже не заикнулся о каких-либо традициях собственной семьи в выборе имен.

Возможно, это была одна из самых счастливых семей в старой Англии. Увлечение лорда Веллингтона автоспортом, стремление создать свою гоночную команду нашло у его практичной жены полную поддержку. Гретт отлично видела: гонки становятся все более модным спортивным состязанием, и если умело вложить в них деньги, то средства окажутся, как минимум, не потеряны. Видя, что ее муж, отлично разбираясь в технике и в людях, не слишком хорошо ведет финансовые дела, миледи тактично перевела стрелки в этой сфере деятельности на себя. Вскоре она устроила все так, что Джорджу принадлежала уже не просто спортивная команда, созданная при автомобильном концерне «Ларосса», но и большая часть акций самой «Ларосса-корпорейшн».

Правда, спустя несколько лет для компании наступили трудные времена — более богатые и раньше взявшие разбег конкуренты захватили почти все рынки сбыта в Европе, отрезая «Лароссе» пути к расширению торговых связей. И вот тут у Веллингтона появился, возникнув будто бы ниоткуда, энергичный и предприимчивый партнер — Гедеоне Кортес. Ловкий латиноамериканец, сохранивший на родине достаточно нужных связей, быстро открыл филиал «Ларосса-корпорейшн» в Аргентине, откуда рекой потекли деньги. Вскоре укрепивший свои позиции концерн завоевал клиентов и в Старом Свете, а его гоночная команда стала участвовать в большой «Фортуне» и обрела славу. Потом в ней появилась звезда первой величины, великий Уолтер Дейл, Золотой всадник, и вплоть до его нелепой гибели «Ларосса» надолго оставила соперников позади.

Ларри не было двух лет, когда случилось это потрясшее всех несчастье, и скала на Килбурновской трассе получила свое имя. Однако мальчик рос в атмосфере постоянных восторженных воспоминаний о Золотом всаднике и безудержного стремления всех без исключения гонщиков хотя бы приблизиться к его славе. И тогда впервые в душе маленького лорда шевельнулось опасное искушающее желание.

Однако настоящей страстью трасса стала для него, когда он, сидя на трибуне, бок о бок с отцом, увидел, как болиды их команды играючи обходит черный с серебром «балтимор» — боевая машина Даниэля Лоринга.

— Ах, мерзавец! Что же он делает? Что делает?! — в бессильном гневе кричал лорд Джордж.

А Ларри с восхищенно трепещущим сердцем следил за фантастическим полетом болида, который так незнакомо отличался от всех прочих машин. Но отличался лишь потому, что за его рулем сидел «великий Лорни».

Потом Даниэль стал пилотом «Лароссы» и принес ей новую славу. А Ларс Веллингтон твердо заявил отцу, что картинг-клуба ему мало и он хочет быть профессиональным гонщиком. Лорд Джордж спорил недолго. Как он мог запретить сыну осуществить мечту, которая когда-то не осуществилась для него самого? Леди Гретт вначале была недовольна, но потом пересмотрела свое отношение. Ведь пилот большой «Фортуны» — не просто гонщик: имена тех, кто выходит на ее стремительные трассы, знает весь мир. Так почему бы не разрешить Ларри стать знаменитым?

Правда, чтобы попасть в большую «Фортуну», нужно сперва показать себя в заездах «Фортуны-литтл», затем «Фортуны-миттель». Однако годы бешеного труда не пугали Ларри: огненный болид Даниэля Лоринга сверкал перед ним заманчивой путеводной звездой.

А безоблачное счастье семьи Веллингтонов доживало последние месяцы. Ларсу было шестнадцать лет, когда автомобиль леди Веллингтон на Лондонском шоссе столкнулся с грузовиком-фургоном. Гретт довезли до больницы, но час спустя, произнеся несколько бессвязных, никем не понятых слов, она скончалась.

Лорд Джордж держался с удивительным мужеством. Но Ларри видел — это только маска. Маска, надетая для того, чтобы достойно выдержать суровое испытание. Последнее испытание. После смерти жены Веллингтон не прожил и года.

Ларс получил в наследство имение и несколько миллионов фунтов, положенных на его имя в надежном швейцарском банке. Основные акции компании «Ларосса-корпорейшн» были завещаны верному другу и партнеру лорда Джорджа — Гедеоне Кортесу, но с условием: в свою очередь завещать все это Ларсу.

Ларри был бесконечно благодарен главе фирмы. Благодарен за многолетнюю дружбу с его отцом, за преданность «Лароссе», за то, что Гедеоне не чинил препятствий юному пилоту в стремлении добраться до большой «Фортуны» и взял в боевую команду при первой же возможности.

Ему нравился этот собранный и точный человек, циничный с женщинами и невозмутимо-доброжелательный с мужчинами, всегда уверенный, всегда спокойный, но словно таящий в себе огромную взрывную силу. Кажется, скрытый в Гедеоне могучий темперамент до конца сумела разгадать только леди Гретт, одобрявшая дружбу мужа с аргентинцем. То ли она что-то слышала о загадочном и темном прошлом Кортеса, то ли в ее воображении он рисовался бесшабашным завоевателем далекого прошлого, но она полушутя называла его Разбойником, надолго приклеив ему это прозвище в стенах своего дома. Гедеоне относился к властной аристократке с почтением, в котором, однако, сквозила порой легкая насмешка: мол, командуй, командуй — но чего бы ты стоила без своего Джорджа и без меня?!

С шестнадцати лет и по сей день Ларри Веллингтон пользовался неограниченным покровительством всемогущего владельца «Ларосса-корпорейшн», платя за это самой искренней преданностью. Сильнее Кортеса он любил во всем мире лишь одного человека. Но ни с кем об этом не говорил, чтобы не вызвать насмешек в свой адрес, а то и не нарваться на гнусный намек, за который придется убить. Убивать Ларри никого не хотел.

— Жарко! — Винсент расстегнул рубашку еще на одну пуговицу и снова пустил в ход свой необъятный платок. — А говорят, температура еще поднимется. И как только ты и все вы выдержите этот Гран-при Европы? Когда он будет?

— Осталось пять дней, — отозвался Ларс, натирая кий мелом, хотя приятель явно не хотел больше играть. — Обычно между заездами бывает две недели перерыва, но ведь прошлый заезд оказался перенесен. Да нет: как раз хорошо, что нынче по жребию «Европа» пройдет на той же трассе, что и «Великобритания». Мы тут дома — так что подготовимся. Даниэль целые дни пропадает на тестах! С завтрашнего дня и я буду гонять. А жара… Ну что делать? В Японии, Индии, Колумбии — куда жарче.

— Я при таком пекле ни за что не влез бы в слоеный комбинезон, в шлем, в перчатки! — пропыхтел Кейли и потянулся к графину с соком. — О Боже — лед-то растаял! Ларри, это невыносимо!

Веллингтон рассмеялся и нажал на кнопку звонка, спрятанную под бильярдным столом. Горничная возникла в дверях почти тотчас, а еще секунд через двадцать принесла поднос с новым графином, на четверть наполненным хрустально поблескивающими кристаллами льда. В темном, будто кровь, гранатовом соке они казались драгоценными камнями.

Проглотив стакан почти залпом, Винни уселся в шезлонг и до конца расстегнул свою рубашку.

— Но все-таки я не уяснил, Ларри: чего ты хочешь от меня? — проговорил он. — Для чего тебе нужен частный сыщик, и почему такая конфиденциальность?

— А ты не понял? — молодой человек одну за другой опорожнил сетки всех шести луз, выкатил шары на стол и собрал в треугольную раму. — Дело касается внутренней жизни «Лароссы» и выйти «за пределы» не должно. Я же не буду подставлять Гедеоне!

— Да зачем вообще это нужно? — недоумевал адвокат. — Делом занимается полиция, и знаменитая комиссарша тебе вроде бы понравилась. Или нет?

— Понравилась? — Веллингтон не спеша нацелился кием на застывший впереди шар и точным ударом разбил треугольник. — Да я в нее просто влюблен! И нечего хрюкать! Ты слышал ее вчерашнее заявление на одиннадцатом канале?

— Нет.

— Между прочим, она впервые появилась на телевидении. Представляешь? Самый знаменитый сыщик Англии, а ее ни разу не показывали. Сама не хотела! — кий тихонько щелкнул, и сразу три шара послушно разбежались по лузам. — А тут вдруг появляется в программе «Власть и закон» и делает заявление. Что все утверждения прессы о якобы виновности Даниэля Лоринга в гибели механика Висконти — обычный вымысел, и полиция еще разберется — ошибка ли это или журналистам заплатили за заведомую ложь. И еще — про химическую экспертизу — что от смеси бензиновых паров и этой новой смазки ничего взорваться не могло. А значит, было взрывное устройство, и следствие непременно докопается, кто его установил. Кто повредил топливный бак — тоже пока неизвестно, но ясно, что это не Даниэль. А под конец ведущий (может, ты его знаешь — смешной такой очкарик — Дэвид Карлайл) спрашивает: «Но что вы скажете по поводу последнего события во время Гран-при Великобритании и скандала, который произошел потом?» Ну — это насчет оплеухи, которую Дени закатил Брэду. И, знаешь, что комиссар ему выдала? «Вы, — говорит, — полицию об этом спрашиваете? Это нашему расследованию не подлежит. Другое дело, что не подлежит и обсуждению прессой. Лоринг гениально выиграл заезд, а его отношения с братом не касаются ни меня, ни вас. Я, — говорит, — понимаю, — что пресса кормится кровью и скандалами, но скандалов в нашем обществе и без того много. Почему бы не сменить тему? И вообще, я не раз замечала, что преступников губит отсутствие чувства меры. У большей части журналистов оно тоже отсутствует. Видимо, их многое роднит с нарушителями закона». Здорово, да?

— Нормально, — усмехнулся Кейли. — Я от многих слышал, что Тауэрс занудно справедливая ищейка. Но если она сняла обвинения с твоего обожаемого Лоринга, то к чему тебе проводить какое-то частное расследование? Уж поверь: лучше этой скотленд-ярдовской старушенции ты никого не найдешь! И я для тебя не найду.

Кий в руке Ларри встал торчком, затем вновь хищно нацелился на биту. Удар, и сетка проглотила еще один шар.

— Во-первых, Айрин Тауэрс — не старушенция. Ей где-то лет сорок. Ну, может, сорок пять.

— А я слыхал, что все пятьдесят.

— Тем более, — настоял на своем Веллингтон. — Значит, она выглядит суперкласс! Но поверь: я не намерен за ней ухаживать. И, кроме того, сколько раз тебе говорить — у меня ощущение, что в нашей фирме творятся гнусные делишки! Кто-то ведь заминировал болид, и я не верю, что это были люди со стороны. Наверное, полиция сделает все возможное, но хорошо бы ее опередить!

— Понятно, — сиреневый платок Кейли совершил еще одну прогулку по его круглому лицу. — Но ты мне не рассказал, для чего комиссар приезжала к тебе сегодня утром.

Ларри оторвался от бильярдного стола, на котором увлеченно сражался сам с собою, и с интересом посмотрел на Винсента:

— Ты уже в курсе? Быстро!

— Я же твой адвокат. И все должен знать о тебе. А ты скрываешь такую важную подробность.

— Да ничего особенного! — махнул рукой молодой человек. — Айрин Тауэрс интересовалась знаешь кем? Эммой. Ну, ты помнишь: в день гибели Джанни его сестрица прискакала в Килбурн почти голая и накинулась на Даниэля. Ее тогда еще полиция увезла. Потом мне Кортес рассказал, что она была у него в доме, когда позвонил Гастингс. Услышала про гибель брата и взбесилась. Так вот, комиссар расспрашивала про последний скандал — тот, что случился после заезда.

— Это, когда Эмми при деловых партнерах стала обвинять патрона в каких-то там грязных интригах? — фыркнул адвокат. — Так она же просто нализалась!

— Само собой. Но Тауэрс хотела знать, что она говорила и как. Я ведь при этом был. Еще комиссар расспрашивала про дом патрона.

— Ого! А это ей зачем?

Ларри нахмурился:

— Не знаю. Но очень может быть… Или я просто этого боюсь? Мне кажется, что Кортесу тоже грозит опасность. Если кто-то пытается нанести удар по «Лароссе», то кроме Лоринга жертвой может стать и сам глава фирмы.

— За-а-гнул! — Винсент даже уронил свой платок на колени. — У Кортеса охрана, как у премьер-министра, дом — настоящая крепость, и в одиночку он нигде не бывает. Кто его сможет достать?

— Не знаю! — кий яростно разогнал по лузам еще пару шаров. — Хотел бы верить, что ошибаюсь. Но комиссару я рассказал про свои опасения. Она, кстати, очень долго расспрашивала о коллекциях Гедеоне, особенно — об оружейной. Словом, Винни, найди мне человека, чтоб аккуратно и деликатно разобрался с нашими делами. Если он в результате поможет полиции — слава Богу! Но только — чтоб не давать новых поводов выливать на нас ведра помоев!

Спустя полчаса Винсент Кейли выкатил на своем джипе за ворота Веллингтон-хилла. И, оказавшись на шоссе, затормозил. На всякий случай, оглядевшись, вытащил телефон:

— Алло, это я. Да. Да, только что. Наши предположения подтвердились: Ларс хочет ковыряться в этом деле. Ну, это не проблема! Да знаю, что он не идиот! Но коль скоро он доверил это мне, я ему подсуну любую версию, и он ее слопает. Хуже другое: комиссар Тауэрс роет под Эмму. Точно! Она расспрашивала Ларри про скандал на рауте, и мальчишка ей все подробно рассказал — память-то у него, сами знаете. Потом ее интересовала коллекция оружия. Что? Стоп! А почему я? Да нет, людей найду, но… Хорошо. Хорошо. Я понял.

Услышав короткие гудки, адвокат в сердцах захлопнул крышку мобильника. И, тронув машину с места, зло прошипел:

— Навязал себе на шею идиотку, а пачкаться теперь должен я! Лучше некуда!

Глава 4

Жасминовый «Слоненок»

Выпуска утренних новостей Даниэль уже не осилил. Хотя вообще-то в них говорили то же самое, о чем долдонили другие телепередачи и писали газеты. Только один молодой спортивный комментатор отчего-то назвал происшедшее в Килбурне «дракой». Ну, милый, ты уж совсем заговорился! Драка была бы, если б Брэндон дал сдачи. А правда: мог он ударить в ответ? Чушь! После того, как старший брат, рискуя собой, спас ему жизнь?

Какой-то противный голос нашептывал ему изнутри: «Ну и что? А может, он еще и злится, что ты не дал ему эффектно умереть?»

Матильда позвонила, когда он пил кофе. Минут пять рассказывала о каком-то городке, в котором сейчас стоит теплоход, о том, как они с Анни кормили чаек, а Руди их гонял, и как одна чайка едва его не клюнула. По голосу было слышно, что Тильди старается быть веселой. Наконец он сам не выдержал:

— Ты ведь хотела поговорить еще о чем-то, да? Ну, расскажи, что говорят в тамошних новостях? Ты какие смотришь? Небось, американские?

— Американские, — ее голос дрогнул. — Дени, они что, все с ума посходили? И что такое произошло у вас с Брэдом? Как ты мог так распуститься? Зачем?

Даниэль с трудом подавил готовое сорваться резкое слово.

— Тильди — это наше с ним дело, ведь так? Если папарацци лезут во все своими грязными лапами и грязными мордами, это не значит, что в мои отношения с братом должна влезать и ты.

— Я — твоя жена!

— Именно поэтому.

Ему показалось, что она, там, за две тысячи километров от него, вдруг заплакала. Или нет?

— Малышка! Ну прости. Ладно?

— Я боюсь, — голос в трубке уже не дрожал, но был натянут как тетива. — Понимаешь, я боюсь! Как можно ездить, когда такое творится с нервами?

— У меня с нервами все в порядке. Я же выиграл заезд.

— Но едва не разбился! Слушай, Дени, брось это наконец! Брось!

Собственно, он ждал, что она так скажет. Он ждал этого в прошлом году и в позапрошлом. По крайней мере, пару раз она говорила, что есть уйма предложений, как можно выгодно вложить деньги и заняться большим бизнесом. (Каждый раз у него мелькала мысль: «А зачем? Денег уже столько, что не потратить за всю жизнь, не только нам, но и детям. Да и внукам, наверное. Не острова же в Тихом океане покупать! Да при чем тут вообще деньги?») И в конце концов, она должна была произнести это короткое слово: «Брось!» Но не с другой же половины земного шара, через необъятную толщу воды, земной коры, магмы, Бог знает, чего еще!

— Тильди, давай не по телефону, а?! Через месяц вы вернетесь, тогда и поговорим. Хорошо?

В трубке послышался короткий, судорожный вздох.

— Хорошо. Только я знаю: ты не согласишься со мной. Но это жутко. Жутко слушать все, что они говорят! Дени, за что они тебя так ненавидят?

— Они уже не ненавидят. Они мстят, — неожиданно для себя сказал Даниэль и покраснел (хорошо, что она не видит!). — Тильди, не надо, прошу тебя! Все это чушь.

— Чушь? Чушь — что тебя хотели убить?! Чушь — что газеты, телевидение, радио обзывают тебя то зарвавшимся негодяем, уверенным в своей безнаказанности, то стареющим задирой, то психом?!

Та-ак! Истерика. Это не похоже на Матильду. Только ее телефонной истерики ему сейчас и не хватало!

— Психом?! — быстро переспросил Лоринг. — А вот это уже пахнет судом! Сейчас же позвоню Отто — пускай разбирается с ними. По какому каналу меня так назвали? Или ты это в газете прочитала?

— Не помню, — она сникла и заговорила спокойнее. — Но это было не в одном издании и не в одной передаче.

— Значит, все и будут платить. За такое хамство нужно учить! Послушай, а где дети?

Матильда вновь перевела дыхание.

— Все-таки ты непробиваем, Дени! Дети на берегу с Мартой и Дином.

— А ты не пошла? Почему? С мамой им было бы интереснее, чем только с воспитательницей и телохранителем.

— Конечно. Но я сегодня немного обгорела. Сижу вся в креме и компрессах. Позвонить тебе, когда они придут?

Даниэль взглянул на часы.

— Я скоро уеду. У меня тесты.

— Еще и тесты? — Тильди снова напряглась. — У вас в команде — два тест-пилота. И некому проверить машину?

— Тест-пилоты тоже делают свое дело. Но ты же понимаешь: в рабочем режиме, когда нужно быстро совершенствовать ходовые качества, аэродинамику и прочее, лучше разберется тот, кто поведет болид по трассе. Как бы отлично мне ни объясняли, что надо пилотировать так-то или так-то, я до конца не пойму, пока не почувствую все сам. Телом.

— Телом ты уже почувствовал. Тот заградительный барьер в Вальденштадте!

— Маленькая, а это уже запрещенный прием! — Даниэль сумел засмеяться так естественно, что Матильда не ощутила его напряжения. — Ну ладно, не морщи носик и не фыркай! Я тебя не вижу, но отлично знаю, как ты сейчас выглядишь.

— Ужасно! Вся обгоревшая, облупившаяся и противная.

— Ты не бываешь противной. Целую. Вечером позвони.

— Хорошо. Только у нас это будет утро — кажется, теперь она говорила спокойно. Или ему просто очень хотелось, чтобы это было так? — Вечер уже сейчас. А днем Руди заставил меня купить на пляже огромную черепаху.

— Боже мой! Живую?!

— К счастью, нет. Но он уверен, что она спит и если мы пустим ее в бассейн, то оживет обязательно. Он сказал — это тебе в подарок. Послушай, Дени, давай зимой поедем в круиз все вместе!

— Обязательно.

Он говорил, стараясь улыбаться, чтобы улыбка чувствовалась и в его голосе. Тильди на той стороне земли тихо засмеялась:

— Вот ты обещаешь, а придет ноябрь — и снова потащишь нас на горный курорт. Будешь носиться с гор на лыжах, а мы — кидаться снежками и кататься на санях. Увидишь — так и будет!

— Честное слово: поедем, куда ты захочешь.

Положив трубку, он допил остывший кофе. На часах было девять утра. Еще остается минут двадцать на тренажер или бассейн. Только не включать телевизор! Не слушать их, не смотреть. На сегодня хватит! Правда, вчера по одиннадцатому каналу выступила Айрин Тауэрс. Но не стоит думать, что они сегодня повторят ее интервью Дэвиду Карлайлу.

Из бассейна его выудил настойчивый писк мобильника. Телефон лежал в кармане халата.

Даниэль откинул серебристую крышку и нахмурился: на сиреневом экранчике высветился номер Брэндона.

— Да, Брэд! Привет! (Тьфу! Как неестественно-бодро, фальшиво. Это уже никуда не годится!)

— Здравствуй, Даниэль, — голос брата был тверд, но в нем не слышалось обычной уверенности. — Знаешь, мне нужно с тобой поговорить.

— Я слушаю.

— Нет, не по телефону. Можно, я приеду к тебе?

Даниэль поймал себя на слишком шумном выдохе и сделал вид, что поперхнулся.

— Что за тайны? Полиция нас уже не слушает. Хотя если хочешь — приезжай. Только вечером. Я через пять минут уеду: у меня тесты.

— Дело не в полиции, — проговорил Брэндон. — И хотелось бы все же поскорее. Я должен был еще вчера тебе позвонить. Или позавчера. Дени, это важно — поверь!

Что-то в голосе брата заставило Даниэля еще сильнее нахмуриться.

— Ладно, — Лоринг-старший взглянул на часы. — Тогда давай встретимся через полчаса в кафе на развилке шоссе. Ну, в том кафе, что в шести милях, а по-нашему — в десяти километрах от Килбурна. Помнишь?

— Помню, — слышно было, что Брэндон слегка усмехнулся. — Это там я тринадцать лет назад обожрался мороженым. Когда ты впервые выиграл заезд в большой «Фортуне». С тех пор я туда ни разу не заезжал.

— Еще бы! Ты тогда не только обожрался мороженым, но еще и нализался шампанского, что в пятнадцать лет не особенно полезно. Отец меня чуть не убил! Значит, через тридцать минут там. Хорошо?

Кафе со смешным названием «Слоненок» представляло собой площадку, обнесенную невысокой изгородью из затейливо сложенных неотесанных камней, за которой в зелени жасмина и акаций прятался небольшой стеклянный павильон с белым контуром слоника, выведенным на центральном большом стекле. Меж кустов стояли миниатюрные столики и стулья под зелеными грибами зонтиков. В будний день по утрам в «Слоненке» обычно не бывало или почти не бывало посетителей.

«Ларосса» Даниэля тормознула возле кафе как раз в тот момент, когда Брэндон ловко выпрыгнул из открытого белого «шевроле».

«Новенький! — подумал Даниэль. — Ну до чего парень любит менять машины! Впрочем, лет пять назад я еще тоже любил. Красивая лодочка! А на поворотах наверняка жестковата. Хотя с чего я решил, что Брэд купил ее? У него же в Англии нет своего дома! Может, взял напрокат?»

Брэндон в светлых легких брюках, белой футболке и белом нараспашку жилете смотрелся, как герой боевика. Все это очень шло к его светлым глазам, золотистым волосам и спортивной фигуре. Из-за привычки Брэда эффектно одеваться некоторым казалось, что он рисуется. Но Даниэль знал: это вовсе не так, просто Брэди наверстывает упущенное. В детстве ему все время приходилось донашивать одежду старшего брата — он рос более крупным, а потому, несмотря на семь лет разницы, проворно дорастал до рубашек, курток и пиджаков Даниэля (которому иногда доставалось за неаккуратность: «Не запачкай пальто, его же еще малыш носить будет!»).

— Привет!

Лоринг-старший подошел к брату, ожидавшему его на ступенях невысокой лесенки, и остановился. Протянуть руку? Просто так, не извиняясь? Стоп! Да почему он-то должен извиняться? За что?!

Они встретились глазами, и весь шикарный вид Брэда разом померк, растворился. Его взгляд был исполнен такой горечи, такого сознания вины, что стыд окатил Даниэля горячей волной.

— Брэди! — он шагнул к брату. — Прости меня ради Бога! Я тогда был не в себе. Ты напугал меня до смерти!

Он собирался протянуть руку, но Брэндон буквально повис у него на шее, едва не свалив с ног.

— Что ты, Дени! Ты вообще имел право меня убить…

— Убить, да? Это после того, как мне с таким трудом удалось не дать тебе раздолбаться о проклятую скалу?

Плечи Лоринга-младшего дрогнули под крепкими ладонями брата:

— До сих пор не понимаю, как ты сумел это сделать! Этого никто бы не сумел — ни Дейл, ни Сантини, никто! Ты — гений! А я вел себя, как последнее дерьмо!

— В первом утверждении ты, наверное, прав, во втором — все же преувеличиваешь! — Даниэль подхватил брата под локоть и подвел к одному из столиков. — Я хочу забыть этот кошмар. Честно! Газеты и тивишники в конце концов уймутся, и все встанет на свои места.

— Понимаешь! — Брэндон заговорил быстро, как, бывало, говорил в детстве, стараясь убедить старшего брата в чем-то, по его мнению, особенно важном. — Понимаешь, Дени, когда ты взял на себя мою вину и заявил, будто сам испортил машину, я чуть с ума не сошел! Слушай, а что ты сделал с моей запиской и с признанием, адресованным комиссарше?

— Сжег. Как придурок, носился по боксам в поисках зажигалки — ни у кого ведь нет! Айрин тебя вычислила, но она не станет возбуждать дело. Раз причина взрыва не в поврежденном баке, то порча машины — это уже внутреннее дело «Лароссы».

— Но ты же не думал, — в голосе Брэндона звучала мольба, — что я хотел тебя убить?

— Вот дурень! Нет, конечно. Говорю тебе — забудем! Если бы еще можно было забыть смерть Джанни и…

«И то, что кто-то хочет убить меня!» — собирался он закончить, но не стал: с Брэндона и без того довольно.

Однако Лоринг-младший думал иначе.

— Дени! Прости, но я должен тебе сказать все до конца. Иначе не может быть. Ты ведь не знаешь, из-за чего я сделал это.

— Что именно? Дырку в баке? Или сумасшедшую попытку войти в историю с помощью «рифа Дейла»?

Брэд вспыхнул:

— Если б мне раньше сказали, что я попытаюсь покончить с собой, я бы долго смеялся! Это был какой-то взрыв больного самолюбия. И страх, конечно. Что уж врать? Я, прямо как в кино, увидел себя в наручниках и репортеров вокруг полицейской машины. Потом подумал: месяц, ну два оголтелого шума, а после — тишина, пропасть. И меня как будто не станет. Понимаешь? Я выйду из тюрьмы и пойму, что больше не существую!

— Как ты мог такое подумать, дурная твоя голова?! — взвился Даниэль. — Разве я бы это допустил?!

Краска сошла с лица Брэндона:

— Вот! — прошептал он глухо. — Ты. Снова ты!

Даниэль смешался. Он уже понял, что сделал промашку и опять невольно уколол брата в больное место. Но отступать было некуда.

— Брэди! — взмолился он. — Ну за что ты так? Я же не виноват! Ни в том, что старше тебя, ни в том, что много раньше вышел на трассу.

— Ни в том, что ты гениален, а я — нет! — резко закончил Лоринг-младший. — Ты не виноват, Дени. Это просто мое идиотское самолюбие. Я всю жизнь пытаюсь тебя догнать. Знаю, что не догоню никогда, скрываю ото всех и от себя, как это обидно — быть Лорингом и не быть великим… Думаешь, я не понимал, что ты землю перевернешь, лишь бы вытащить меня из этого дерьма? Заплатишь судьям, наймешь лучших в мире адвокатов, будто я и сам не могу, — на это-то и у меня денег хватит! Но, конечно, ты — это ты: с тобой считаются. Ты мог всех своих фанатов со всех концов света привести к зданию суда — они бы пошли, и Лондон треснул бы по швам! Ты бы выступил перед присяжными, и эти десять пожилых леди и нафталиновых джентльменов не устояли бы ни перед твоей суровой красотой, ни перед твоей сокрушительной славой. Я все это представлял и от этого сходил с ума еще сильнее!

— Доброе утро, джентльмены! Что закажете?

Девушка в зеленом фартучке, из-под которого сияли загаром восхитительно длинные и ладные ноги, вынырнула из кустов жасмина, лучезарно улыбаясь. Причем улыбалась она просто двум красивым молодым людям, в которых и не думала узнавать звезд «Фортуны»: девушка, хотя и работала в десятке километров от знаменитого Килбурна, но автогонок явно не смотрела, даже по телевизору, предпочитая мыльные оперы. Однако две невероятно дорогие машины, припаркованные возле скромного «Слоненка», вызывали в ней трепет, а молодые люди, ко всему прочему, говорили на каком-то иностранном языке, и это интриговало еще больше.

— Чашку кофе, и погорячее, — произнес Даниэль, в свою очередь улыбнувшись девушке. Хотя обычной солнечной улыбки у него не получилось. — Мой утренний кофе остыл, а мне надо зарядиться. А ты что закажешь? — посмотрел он на брата.

Брэндон шумно вздохнул:

— Мороженого. Клубника, ананас, фисташки. Две порции.

— Опять объешься! — сурово констатировал Даниэль.

— Не объемся. Тогда их было четыре. Забыл? Да и я вырос. Две порции мороженого и стакан лимонного сока.

Официантка исчезла в зарослях. Против воли братья проводили взглядом ее мелькнувшие среди зелени ножки.

Глава 5

Петля сжимается

— А я, по правде сказать, представлял себе это иначе! — задумчиво проговорил Даниэль.

— Что? — не понял Брэд.

— Да вот эту историю. Ну, если бы вдруг оказалось, что ты и впрямь натворил дел. Тащить в Лондон толпу фанатов, умолять старых песочниц-присяжных… Бр-р! А вот взять и взорвать стену тюрьмы к чертовой матери! Только подумай: клубы дыма, обломки, орущие копы носятся взад-вперед, кирпичная пыль оседает им на рожи, и они превращаются в индейцев! Сирена воет. А из пролома выскакивает бронированный «лендровер» и мчится прочь. Пули отлетают от него как горох. Все машины на шоссе шарахаются, полицейский вертолет отстает безнадежно. И мы несемся к самолету. Или, еще лучше, — к подводной лодке, которая нас ждет. На заднем сиденье — Тильди, детишки и какая-нибудь из твоих красоток-возлюбленных. Можно — две.

— А за рулем — ты или я? — сверкнул глазами Брэндон.

— Ты, конечно! По шоссейке, среди потока машин, ты проскочишь куда лучше. А я буду отстреливаться. И, слава Богу, наверняка промажу. Жалко все-таки копов!

Брэд посмотрел в ласково смеющиеся глаза брата и, не выдержав, расхохотался.

— Да ну тебя! Ты когда-нибудь вырастешь или нет?

— А ты?

Официантка принесла заказ и, снова просияв улыбкой, расставила на столике чашку, стакан, вазочки с мороженым. Лоринг-младший не утерпел и кончиками пальцев слегка провел по ее ноге чуть выше колена.

Девушка стрельнула в него глазами:

— Сэр?

— Ничего особенного. Там сидела оса. Вдруг бы укусила? Как вас зовут?

— Джил. Я работаю еще завтра. А потом — в субботу и воскресенье.

И она опять упорхнула в стеклянный павильон за завесой кустов.

— Значит, в воскресенье, после заезда, мы поедем сюда пить шампанское? — не глядя на брата, лукаво спросил Даниэль. — Или мне не ехать?

— Как хочешь. Не одна же она здесь работает. Дени, я ведь хотел тебе рассказать не про «риф». Как-то само собой вышло, что разговор перешел на него.

Даниэль отхлебнул кофе:

— Если честно, Брэди, я нарочно об этом заговорил. Просто очень хочу, чтобы ты мне обещал…

— Я даже поклянусь! Клянусь, что никогда и ни при каких обстоятельствах мне такое даже в голову не придет. Ты хорошо меня наказал. Считай — отодрал за уши! Твой болид в сантиметре от моего мне теперь будет в кошмарах сниться! Пятнадцать кругов безумия!

— Шестнадцать. И не в сантиметре. Сантиметров пять-то там было. Ладно, забыли. А теперь — о чем ты собирался мне рассказать?

Брэндон ковырял ложечкой мороженое, тянул сок и медлил, будто его решимость внезапно иссякла. Но вот он поднял голову и странно, криво усмехнулся:

— Я хочу объяснить то, что вообще-то никак не объясняется. Мой поступок с твоей машиной. Думаешь, это зависть, да?

— Нет.

— Думаешь! Потому что и она присутствует, наверное. Но главное не в этом. Помнишь — две недели назад, когда я выиграл квалификацию, а ты занял седьмое место, ты мне сказал: «Ничего, я тебя все равно обгоню»?

— Помню. Но это был гонор и ничего более! У меня ужасный сезон, нервы напряжены, вот и вырвалось.

Брэд усмехнулся:

— Ну да. Но я-то знал, что ты действительно можешь это сделать! И в тот же день, после квалификации, вместо того чтобы поздравить меня с успехом, мой менеджер сообщил: «Знаешь, Брэд, завтра все зависит от тебя! Руководство команды предупредило — если ты в этот раз хотя бы не поднимешься на подиум, то пойдет речь о твоем увольнении либо о сокращении гонорара вдвое». Меня как помоями обдали! И тут же вспомнился разговор, который вышел дня за три до того. Я как раз прилетел в Англию. После Гран-при Бельгии мы с Ритой недельку жили на Канарах…

— С Ритой? — поднял брови Даниэль.

— А я не говорил тебе? Рита Грим, фотомодель. Я с ней уже пару раз проводил время. Славная девчонка! Ну вот, я прилетаю и в аэропорту сталкиваюсь с Ларри Веллингтоном. Кажется, он тоже где-то оттягивался. Пошли в бар.

— За день до свободных заездов? — ахнул Лоринг-старший. — Я убью Ларри!

Брэд поморщился:

— Вечно ты плохо подумаешь, Дени! Мы пили сок с молоком. Милорд ждал адвоката. Знаешь — у него свой юрист, толстенький такой, на поросенка похож. Он к нам подсел, заказал (само собой!) не сок. И давай болтать обо всем на свете! Между прочим, спросил, надеюсь ли я выиграть в Англии. Я сказал, что всегда надеюсь. Ларри засмеялся. «Мы, — говорит, — все надеемся. Да вот есть у нас такой парень, Даниэль Лоринг. Мы надеемся, а он возьмет и выиграет!» Винсент, поросенок этот, стал уверять, что ты в нынешнем сезоне ездишь плохо, вряд ли возьмешь Гран-при, ну и все такое. Я еще удивился: работает-то парень на Ларри, но ведь Ларри — гонщик «Лароссы», а значит, и его адвокат тоже должен соблюдать интересы фирмы. Он же говорил так, будто фирма ему чужая. Меня, помню, вдруг задело, и я сказал: «Мой брат проигрывает только, когда у него машина не в порядке. А здесь “Ларосса” — у себя дома: они уж постараются, и машина не подкачает!» Ларри как раз вышел на минуту, и вдруг Винни наклоняется ко мне, ухмыляется и шепчет: «Я бы на твоем месте взял и подпортил ему машину, братцу твоему! Скажем, топливный бак продырявил тонким сверлышком, а дырочку аккуратно замазал. Машина поедет, замазка разогреется, сойдет — и болид быстро потеряет скорость! Так бы ты и Ларсу помог: ему Гастингс нипочем не разрешит обгонять Даниэля, но если у того забарахлит техника, тогда уж простите! Хорошая мысль, верно?»

— Винсент Кейли? — ошеломленно переспросил Даниэль. — Он тебе такое посоветовал?! У него же договор с «Лароссой»! Работает он на Веллингтона, но в штате числится у нас!

— То-то и оно. Я, честное слово, решил, что он шутит так по-идиотски. Говорю: «Ты напился? Или как? Я ведь могу и Ларри рассказать!» Он хохочет: «Брось, Брэндон! Ларри так любит твоего брата, что тут же меня уволит. А я сказал просто к слову. Тебе, небось, и не подступиться к машине Рыжего Короля!» Клянусь, Даниэль: я почти забыл про этот разговор. И вот тут — мой поул-позишн, надежда на подиум, твоя насмешка и под конец — сообщение, что меня собираются вышвырнуть из «Ронды»! За что, я так до сих пор и не понял. После этих слов менеджера у меня просто голова пошла кругом. Не знаю, чего было больше: злости, отчаяния? А потом напало помрачение. Я решил, что выиграю любой ценой, даже ценой самой жуткой подлости. Твой комбинезон — он ведь всегда у меня в чемодане. И как назло, в магазине рядом с отелем нашлась дрель для тонкой работы, а в киоске — рыжая жвачка.

Брэд говорил, сжимая кулаки и все ниже опуская голову. Голос его начал дрожать, а под конец охрип.

— Я был помешан, Дени! — глухо выдохнул Лоринг-младший, с трудом переведя дыхание. — Уже час спустя до меня дошло, что я наделал, и на душе творилось такое… Двадцать раз хотел тебе позвонить и двадцать раз трусил и размазывался, как амеба! Решил дождаться утра. А утром случилось то, что случилось.

— Бедняга! — вырвалось у Даниэля. — И представить жутко. Но мы ведь хотели забыть, верно? На подиуме ты в итоге был, а значит — все улажено. А я, благодаря тебе, знаю, что в нашей фирме есть мерзавец, который дает такие вот советы гонщикам конкурентов! Даже если это была действительно шутка, все равно Кейли должен за нее ответить.

— Но ты не сможешь об этом рассказать, не упоминая меня! — напомнил Брэндон.

Рыжий Король нахмурился:

— Я не стану рассказывать. Но сделаю все, чтобы убрать из фирмы эту скотину. Нужно предупредить Ларри.

— Есть еще одна штука, Дени, — голос Лоринга-младшего снова стал тверд. — Кажется, адвокат-поросенок — не единственная брешь в вашей обороне. Понимаешь, я ведь видел, кто нас с тобой сфотографировал! Ну, когда ты дал мне по роже.

Даниэль поморщился:

— Какая разница? Мне казалось, что в холле никого не было.

— А я успел заметить. Он стоял за колонной. И знаешь, кто это был? Роберто Феличе.

Даниэль не испытал бы такого потрясения, даже если б круглый пластмассовый столик подскочил и стукнул его по лбу.

— Феличе? Фотограф компании «Ларосса»? Наш фотограф?! Ты не ошибся, а?

— Это был он, Дени. И это значит, что Роберто работает на сторону. И возможно…

— Возможно что? Договаривай. Ну!

— Возможно, в «Лароссе» есть и другие оборотни. Во всяком случае, мне так кажется.

Рыжий Король удержал готовое вырваться ругательство.

— Брэди, ты здорово мне помог. Хотя не могу сказать, чтобы обрадовал. Впрочем, в нашем спорте это закономерно. Одни платят — другие переплачивают. И перекупают.

Брэндон отвернулся и с силой сплюнул:

— Да пошли они все! Какой это, на хрен, спорт? И я влез в это дерьмо по уши! Никогда не думал, что до такой степени признаю свое поражение!

На его щеках и скулах ярко проступили знакомые с детства алые пятна. И опять — такие знакомые слезы в больших, расширенных глазах. Слезы гнева.

Даниэль перегнулся через столик и опустил руку на плечо брата.

— Слушай, малыш, брось, а? Ну хочешь, я тебе склею змея? Самого большого. Выше всех будет летать, честное слово!

Брэндон расхохотался и по детской привычке боднул Даниэля в грудь, чуть не сокрушив столик.

— А на кино денег дашь?

Даниэль кивнул с самым серьезным видом:

— Дам, малыш. Только сообщи, какую сеть кинотеатров ты собрался покупать. А пока — врежем-ка еще по мороженому, а? Мне тоже захотелось. Угощаю!

Глава 6

Удар по тылам

Будучи взрослым, Даниэль по-настоящему плакал только раз в жизни. В больнице Вальденштадта. Тогда, очнувшись от наркоза, он напрямик спросил врача: «Я смогу гонять, как раньше?» И врач — светило, спешно вызванное то ли из Берлина, то ли из Гамбурга, — так же прямо ответил: «Пока об этом рано думать. Вам предстоят еще несколько операций. После второй или третьей можно будет сказать что-то определенное. Но я бы не стал сильно надеяться».

Лоринг понимающе опустил веки. Даже губы у него не дрогнули. А когда все ушли и молодая медсестра притворила полупрозрачную дверь перегородки, за которой дежурила, отчаяние волной накрыло Даниэля. Все кончено! Сто против одного — он ясно видел это в больших стеклах докторских очков…

— Господи! — только потом он понял, что впервые в жизни молился, молился искренне, пылко и горячо. — Господи! Наверное, я в чем-то очень виноват. Наверное, Ты меня наказал по делу. Но, может быть, Ты простишь меня? Ну не последняя же я скотина, делал же я в жизни и что-то хорошее! Господи, позволь мне вернуться на трассу! Прошу Тебя!

Слезы ручьями текли по щекам, капали с подбородка, и он стирал их мохнатым полотенцем, ужасаясь мысли, что дежурная войдет в палату и увидит. Слава Богу, она не вошла. А утром никто не заметил, что у него покраснели глаза: в темных провалах на фоне белого, как бумага, лица это трудно было разглядеть.

После встречи с Брэндоном Лоринг поехал на тесты, уверенный, что абсолютно владеет собой.

Как обычно в острой ситуации, когда нервы напряжены, Даниэль работал особенно собранно. Он проходил круг за кругом, уверенно выполняя все команды Грэма, отрабатывая торможение и, как по лекалу, выписывая повороты. Подъезжал к боксам и, не снимая шлема, невозмутимо ждал, покуда механики проверят износ резины и поколдуют со смазкой. Обсуждал с Грэмом поведение машины на каждом из участков, выслушивал вопросы конструктора двигателя и толково на них отвечал. Ничто не выдавало его состояния, разве что — само это спокойствие, которое отличало Даниэля именно в самых критических ситуациях.

К концу работы ему даже показалось, что он успокоился. Но только показалось. Порыв горечи и злости налетел внезапно. Даниэль ехал домой и вдруг ощутил, что эта злость душит его, лишает воли и рассудка. Он никогда не понимал предательства, никогда внутренне его не прощал. И если то, что сейчас творилось вокруг него, происходило из-за рассчетливого предательства своих, этому не могло быть разумного объяснения!

Конечно, он знал, что в сети гонок «Фортуна» сильнее, чем где бы то ни было, развит экономический шпионаж. Что за любой секрет, украденный из конструкторского бюро «Лароссы», заплатят миллионы евро и столько же выложат в «Лароссе», чтобы узнать о технических поисках и достижениях конкурентов. Все это было вполне естественно, хотя и вызывало у него омерзение. Но грязная газетная травля, снимок, проданный куче агентств, — это уже выходило за пределы технического соперничества. А взрыв? Разве не ясно, что чужие, кем бы они ни были, не могли проникнуть в боксы «Лароссы»? Значит — тоже кто-то свой? Кто-то свой спокойно поставил взрывное устройство, чтобы убить ведущего гонщика команды?! Ублюдки!

Остановив машину возле обочины, Даниэль откинулся на спинку сиденья и дал волю своему бешенству, слезам и ярости.

Истерика длилась около минуты. Потом он успокоился и тронул машину с места. Вот бы это кто-нибудь снял! А интересно: ему в салон «лароссы» еще не встроили жучка или миниатюрной видеокамеры? Тьфу! Это уже бред начинается, мания преследования. Что бы, интересно, сказала по этому поводу Айрин? Вот! Вот с ней-то и нужно обо всем поговорить.

Он усмехнулся. С чего вдруг ему показалось, что все так плохо? Как раз наоборот! Именно теперь — лучше, чем когда бы то ни было. Во-первых, у него есть брат, которого он любит и который любит его, и сегодня им обоим удалось переступить через опасную грань соперничества, разъединявшую их долгие годы. Во-вторых, есть дети, и это важнее гонок, побед, славы, всего на свете. А в-третьих, есть еще комиссар Айрин Тауэрс, и она его не предаст!

Достав телефон, он набрал номер. Ему отозвался вежливый автоответчик — ясно, сейчас комиссар занята.

— Айрин, это Даниэль. Я узнал кое-что очень любопытное. Нужно поговорить. Если сможете, позвоните сегодня. Пока!

На лужайке перед его домом охранник играл с Рексом. Щенок, завидя въехавшую в ворота машину, кинулся за ней, отчаянно лая и крутя хвостом в разные стороны.

Даниэль тормознул и подозвал охранника:

— Сэм, у тебя в сторожке выпивка какая-нибудь найдется?

Охранник вспыхнул.

— Сэр, я не…

— Я же не говорю, что ты пьян. Я спрашиваю — есть или нет?

— Есть. Бутылка виски. Но я бы к ней приложился, только сменившись.

— Отлично. Тащи ее сюда! Когда сменишься, купишь себе новую. Вот деньги.

Парень удивился.

— Но… Это много!

— Так купи хорошую выпивку. Нечего жрать всякую дрянь!

В свой кабинет Лоринг вошел с бутылкой виски в руке. Свалился в кресло, достал из стеклянной тумбочки стакан, не спеша наполнил и пригубил. Обычно ему не нравился неразбавленный виски. К тому же изъятый у охранника напиток был не самого лучшего качества. И все же не показался Даниэлю противным. Глоток за глотком Рыжий Король прикончил стакан и неожиданно почувствовал облегчение. Все ерунда! Нужно просто держать себя в руках. Включить компьютер и прочитать на собственном сайте сотни фановских пожеланий и восторгов. Их куда больше, чем статей в газетах. Правда, в основном они повторяют друг друга, но и газетчики повторяются.

Даниэль не заметил, как задремал. В какой-то миг перед ним вдруг привычно понеслось прочерченное белой полосой полотно трассы, он с тревогой понял, что каким-то образом выпустил руль. Вскинул руки, чтобы перехватить его, пока еще не поздно. Но руля не было! Болид шел по трассе сам, не нуждаясь в гонщике. Значит ли это, что если машине взбредет в ее машинную башку, то она?..

Кто-то стремительно настигает его, пытается обойти. В наушнике зудит голос Грэма: «Надо пропустить, Дени, надо пропустить!» Потом кто-то (уже не Грэм!) еще что-то орет и настойчиво спрашивает: «Пропускать?» — «Да, конечно!» Это уже его собственный голос. Но кому он ответил? И где болид, который пытался его обойти? Отстал!

И тут Даниэль испуганно вскрикнул: трассу заслонила вставшая на пути женская фигура. Пилот с ужасом узнал стремительно летящее навстречу лицо Айрин Тауэрс.

Он хотел закричать «В сторону!», отлично сознавая, что это бессмысленно. Во-первых, рев болида заглушит даже выстрел, не то что человеческий голос. А во-вторых, за ту долю мгновения, что осталась до неизбежного удара, не успеть вытолкнуть даже самого краткого вопля. «Ах!» — и то не уместится в эту частицу времени.

Вздрогнув от ужаса, он открыл глаза. Ф-фу! Ничего себе, приснилось! А приснилось ли? Айрин, как стояла, так и стоит перед ним и с некоторым удивлением смотрит на журнальный столик, на початую бутылку и пустой стакан с оранжевым ободком вокруг донышка.

Глава 7

Сколько кошек в темной комнате?

— Привет, — ее голос звучал, как обычно, ровно, чуть устало. — Что это?

— Привет! — отозвался Лоринг. — Это — виски. Не шотландский, но тоже не слишком гнусный. Вам налить? Ой, а как вы прошли? Там же охрана, она обязана была доложить.

— Налейте. Мне тоже без содовой. Охрана доложила, между прочим. По связи. Охранник спросил: «Пропустить?» И услышал ваш ответ: «Да, конечно». Я тоже слышала. Правда, мне показалось, что вы плохо поняли вопрос.

— Я, кажется, спал, — усмехнулся Даниэль, вылавливая в тумбочке-стекляшке еще один стакан. — А я думал, вы меня осудите: раскис, виски жру!

Айрин уселась на низкий диван, закинув ногу на ногу (благо на этот раз была в брюках). По привычке отпила сразу большой глоток и прищелкнула языком:

— То, что надо! Шотландский — слишком мягкий, мне не нравится. Расслабиться иногда тоже нужно. А я прослушала автоответчик и решила не звонить, а заехать. Есть новости?

Даниэль спокойно, уже не поддаваясь эмоциям, рассказал ей о встрече с Брэндоном и о том, что брат ему сообщил. И почти не удивился, заметив, что Айрин, хотя и помрачнела, однако не была шокирована.

— Сходится, — подытожила она, задумчиво загибая пальцы. — Эта мысль была у меня с самого начала.

— Мысль, что мою оплеуху Брэду снял фотограф «Лароссы»? — спросил Лоринг. — Или что чужие компании имеют шпионов в нашей?

Комиссар покачала головой:

— Не в этом дело. Но мне с самого начала казалось, что за всем этим стоит не одна сила. За взрывом машины, внезапной вспышкой объявленной вам информационной войны. В том, чтобы вы вышли из строя, в первую очередь заинтересованы, конечно, конкуренты «Лароссы». Однако в их действиях есть что-то странное — несогласованность, что ли. Взрыв, к примеру, выглядит как-то топорно. К нему, скорее всего, причастна некая вторая сила, так или иначе желающая вашего устранения, Даниэль. Но есть еще и третья сила — эта действует тоньше, чем вторая, но куда грубее и страшнее, чем первая.

— Да? — его голос прозвучал почти весело. — Если их так много, то почему же я до сих пор жив?

Айрин нахмурилась еще сильнее.

— Возможно — как раз поэтому. Три охотника, погнавшись за одной дичью, так или иначе помешают друг другу. Взрыв и гибель механика спровоцировали появление в Килбурне полиции, и это оказалось препятствием для третьей силы. Представьте, что меня бы не было вместе с вами в баре!

Даниэль несколько мгновений взирал на комиссара так, будто надеялся, что она сейчас рассмеется и признается в нелепой шутке. Но ее светлые глаза смотрели серьезно, в их глубине мерцал уже знакомый Лорни мрачный огонек.

— Ничего не понимаю! — произнес гонщик. — Если вы о той драке, то она ведь возникла случайно.

— Вовсе нет! — Тауэрс снова глотнула виски и поставила на стол полупустой стакан. — Хотя сперва именно так и выглядело, и я тоже попалась на этом. Но мои сотрудники не зря едят свой хлеб. По моему указанию они подняли прежние дела Кита Барни. Четыре дела, по которым он проходил, до скучного схожи. Ограбления крупных казино и зала игровых автоматов. И каждый раз главарь отсиживался в стороне, за рулем машины, а действовали трое-четверо юнцов лет по восемнадцать, набранные им из местных «крутых». И в нашем случае тот же сценарий, только с неожиданным развитием. Парень, который первым подошел к нашему столику и пытался пырнуть вас ножом, показал, что это Барни ему посоветовал меня «заклеить», а вам предложить отступного. Между прочим, юнец-то не из простых: он в свои восемнадцать уже отсидел два года за то, что порезал более взрослого «крутого». Ножом владеет отлично (что вы, думаю, успели заметить). Когда вы раскидали всех троих, Кит вмешался в дело сам. Подушечки его пальцев, как обычно, когда он идет на дело, были замазаны клеем, ну а в казино с этим самым пистолетом ворвался как раз Джей — мой неудачливый поклонник. Вот и представьте: драка, свалка, бармен давит на кнопку вызова охраны и (само собой!) к дерущимся не подходит. Вышибала помчался за подмогой, а второй, этот ваш словоохотливый Хайни, слинял еще раньше. Женщина (то есть я) уж точно будет верещать от страха и толком не поймет, что к чему. Барни собирался выстрелить и бросить ствол. На пистолете остались не его пальцы, а Джея. Двое других парней и не вспомнили бы, у кого оставалось оружие.

— Но для чего грабителю казино и игровых залов убивать меня? — вскинулся Даниэль. — Что я ему сделал?

— Ничего, — пожала плечами комиссар. — Это — его работа. Никакой он не грабитель, все «подвиги» — маскировка. Проверяя его прежние дела, я обнаружила цепь любопытных совпадений. Восемь лет назад, когда Барни взял зал игровых автоматов, сразу вслед за этим погиб начальник местной полиции — случайный выстрел в якобы случайной драке. Спустя год Кит засветился на ограблении казино — и в тот же вечер неизвестным был убит венесуэльский бизнесмен, перешедший дорогу местной мафии. Правда, неизвестный был поразительно схож по описанию с нашим «грабителем», но ведь тот уже проходил по другому делу, и ни у кого не шевельнулось подозрений! А еще два года спустя, когда Барни все же угодил за решетку, к его делу и не подумали пристегнуть странную автомобильную катастрофу, жертвами которой стали прокурор округа Шампань, его жена и маленькая дочка! Машина рухнула с моста, и только спустя пару дней экспертиза обнаружила пулевое отверстие в голове прокурора. Кита Барни видел водитель машины, ехавшей рядом с прокурорской. Вернее — он тоже описал очень похожего человека, обогнавшего их на мосту и вроде бы державшего в руке пистолет с глушителем. Но когда эти сведения поступили в полицию, Барни был уже арестован за ограбление, и никто не стал сравнивать его приметы с приметами убийцы прокурора. Но одна нить от французского дела все же тянется. Я выяснила через Интерпол, что прокурор помешал некоей мощной фирме проворачивать весьма сомнительные аферы. Адвокат фирмы работал за пару лет до того на венесуэльскую мафию! Ту самую. Я не верю в такие совпадения, Даниэль.

К своему удивлению, Лоринг рассмеялся. Он был спокоен. Сработал привычный рефлекс трассы — когда возникает острая ситуация, сознание действует предельно четко, и нервы будто отключаются. Все решается за сотые доли мгновения, но руль в его руках. В данном случае руль, пожалуй, был в руках у Айрин, однако разве она — не такой же опытный «пилот»? Нет, она не «потеряет машину»!

— Вы убедили меня, Айрин. Кит Барни — не ворюга: он профессиональный киллер. Остается еще пара мелких вопросов. Первый: мы с вами пошли в бар спонтанно — я не планировал туда идти и вообще редко там бываю. Откуда Барни узнал, что я окажусь в баре? И второй — совсем уж несущественный вопросик: кто ему меня заказал? Те, кому не удалось взорвать меня в болиде?

Айрин допила виски. Ее резковатое лицо стало в эту минуту совсем жестким, почти железным.

— Нет, это как раз третья сила. И не знаю, как кого другого, а ее-то я, кажется, зацеплю, эту самую силу!

— Как? — снова рассмеялся Даниэль. — Только не говорите, что подвесите Барни вниз головой и вышибете из него признание! Вы этого явно не делаете, хотя бы потому, что от таких признаний на суде всегда отказываются. А другим способом из киллера никогда не вырвать имени заказчика. Да и еще пойдите докажите, что он — киллер! Прямых-то улик у вас нет.

Она подняла тяжелый взгляд:

— Уже есть. И признание самого Барни есть. Не стала бы вам рассказывать, но события развиваются таким образом, что лучше уж вам быть в курсе.

Даниэль с прежней невозмутимостью взял со стола бутылку.

— Еще глоток?

— Я на машине, — качнула головой Айрин. — Ее починили.

— Можете остаться. У меня тут уйма места. Надеюсь, вы мне доверяете?

Она подняла брови:

— Доверяю? В каком смысле?

— В прямом.

Айрин засмеялась.

— Без вопросов. На извращенца вы не тянете.

— На кого?!

— На извращенца. Пристрастие к пожилым женщинам — тоже форма извращения. А вы не знали? Ладно, плесните чуть-чуть, а там посмотрим. У меня все быстро улетучивается. А вы что же?

Мгновение он колебался.

— Завтра — снова тестирование. Правда, я сказал Грэму, что приеду к двенадцати, не то дети опять до меня не дозвонятся. Но все равно пить нельзя. Еще каплю, просто за компанию.

Он влил в свой стакан граммов тридцать виски и вопросительно посмотрел на комиссара:

— Так как же вы раскололи Барни?

— Дело в том, что сразу после ареста этот урод накатал на меня жалобу помощнику прокурора. Он написал, что я, извините, отбила ему левое яйцо!

— Не извиняйтесь. Надо было отбить оба.

Она поморщилась.

— Да не отбивала я ему ничего! Только слегка вывихнула руку и размазала по столику морду. А яйцо у него и вправду оказалось размером со страусиное. Направили к врачу. Между прочим, одной из причин досрочного освобождения Барни из тюрьмы было как раз плохое самочувствие и боли в этом самом яйце! И знаете, что обнаружилось? У нашего киллера оказалась саркома. Кроме того, анализы дали подозрение на быстро развивающийся тестикулярный рак.

— О, Господи! — вырвалось у Даниэля.

— Вот даже вы так отреагировали! А как, по-вашему, отреагировал Барни, узнав, что если ему в ближайшие пять дней не сделать операцию, а потом не провести срочный курс интенсивной химиотерапии, то через пару месяцев он загнется? Между прочим, парень оказался редкостным трусом!

Тут губы Айрин скривились, и она запила свое омерзение небольшим глотком виски.

— Я не сомневалась, что он труслив, но такого не ожидала. Как вы понимаете, после нападения на комиссара полиции ему не отбрыкаться от тюрьмы. Ни с раком, ни с бубонной чумой. И до своих сказочных банковских счетов не добраться. А операцию сделать могут, могут даже в виде исключения положить в хорошую больницу, обеспечив охрану. Но операция, химиотерапия да и охрана стоят очень дорого!

Лоринг усмехнулся.

— И вы ему пообещали операцию в обмен на признание?

— Да. По-вашему, это бесчестно?

На лице Даниэля отразилось почти такое же отвращение, какое только что было на лице комиссара.

— В отношении человека, скинувшего с моста женщину с маленькой девочкой, это даже милосердно. Но откуда вы-то возьмете столько денег? Об этом Барни не спросил?

— Спросил, само собой. И я напомнила ему, что есть человек, очень заинтересованный в раскрытии этого дела. И очень богатый.

— Я, что ли? — ему стало совсем смешно.

— Именно. Вы же не дадите мне нарушить слово, пускай и данное подонку?

Даниэль махнул рукой:

— Что вы спрашиваете? Заплачу я хоть за десять операций и двадцать химиотерапий! Ну и кто же оказался заказчиком?

— Заказчик, разумеется, подставной. Телефон связи принадлежит скромному лондонскому портному.

— Что-о?!

— Да, — она улыбалась. — Скромному портному с очень нескромным банковским счетом. Правда, на чужое имя. Но поскольку он переводил с этого счета задаток на счет Барни, его удалось зацепить. И в конечном итоге выяснилось, что работает наш портняжка в филиале компании по пошиву очень дорогих спортивных костюмов. В том числе — комбинезонов для одной известнейшей фирмы. «Скид-корпорейшн».

— Дьявол!

Лоринг вскочил так стремительно, что едва не опрокинул журнальный столик. В какой-то момент ему показалось, что кабинет завертелся вокруг них с Айрин.

— Даниэль! Вы что?

Она стояла, схватив его обеими руками за локти, и с настоящим испугом заглядывала ему в лицо.

— Все в порядке, — он попытался освободиться и понял, что это не так легко. — Айрин, пустите. Ничего себе, женские ручки! Пустите, говорю: если что-то и было, то уже все прошло.

— А когда-нибудь раньше бывало такое?

— Нет. Но я вообще-то не пью неразбавленный виски и не закусываю такими вот детективными историями.

Он осел обратно в кресло, медленно переводя дыхание. Сердце трепыхалось в горле, почти как после той перегрузки.

— Все! — Даниэль делал вид, что злится, хотя ему было приятно, что бесстрашная комиссар Тауэрс так за него испугалась. — Все, я сказал. Ну, продолжайте вашу детективную повесть! Это становится уже не просто интересным, а захватывающим.

Айрин покачала головой:

— Продолжу. Но не раньше, чем сварю нам кофе. Кофеварка у вас есть?

— У меня все есть. Через коридор, направо, в буфетную. Там на стойке — все, что нужно. И кстати, раз уж так: в одном из холодильников остались карбонад и масло. Хлеб и крекеры — в буфете. Пару сэндвичей сделайте нам, а? Хотя можно позвонить и вызвать прислугу — в такое время они все уже в своем флигеле.

— Я сама все сделаю, не беспокойтесь. И очень рада, что у вас проснулся аппетит.

Она улыбнулась и исчезла в темном проеме двери, а он глубже зарылся в кресло и, сделав дыхательное упражнение, наконец заставил сердце вернуться на место.

Глава 8

Арифметика комиссара Тауэрс

— Ну так что же, — спросил Лоринг, откусывая сразу половину сэндвича и начиная понимать, что жутко хочет есть. — Вы взяли этого портного?

— Конечно. Портной — только посредник. Но он вывел меня на заказчика. Гордитесь, Даниэль! Вас заказал совладелец «Скида» мистер Освальд Стерн.

— Неужели я достал их до такой степени? Все же это — спорт!

Айрин опять улыбнулась:

— Вы умеете считать? Ну так давайте немножко посчитаем. Итак, начало сезона у вас не заладилось. Первые уик-энды были неудачные. Сперва — это злосчастное столкновение, вы вылетаете с трассы, и вам же за это устраивают публичное судилище и газетно-тивишное аутодафе. Потом, по этой ли причине, по другим ли, — еще несколько неудач.

— По другим! — резко сказал Даниэль. — Были недоработки с тормозами.

— Не злитесь. Хорошо: по другим. И вот уже звучат прогнозы о вашем поражении. Ставки других гонщиков растут. А вы вдруг снова принимаетесь выигрывать заезд за заездом. Обидно им или нет? Очень даже! Позапрошлый заезд у вас опять неудачный — седьмое место. Но вы все-таки вышли на первое место. Сколько у вас сейчас очков?

— Семьдесят пять.

— Так. Вторым идет Олафсон, но уступает вам после Гран-при Великобритании всего шесть очков. Немного. Сколько осталось заездов? Семь?

— Да.

Айрин медленно загибала пальцы, будто и в самом деле считала в уме.

— Значит, максимум, что может заработать любой из претендентов, — это семьдесят очков. Неплохие возможности отыграться и для Олафсона, и для третьего по таблице гонщика — Фреда Льюиса из «Балтимора». Но в реальности ваш отрыв от Олафсона, вероятно, должен увеличиться: южные трассы — не его амплуа. И машины «лароссы», кажется, пришли в норму. На третье место реально мог выйти и ваш напарник Анджело Джеллини, но после травмы он эти шансы потерял. Лорду Веллингтону едва ли удастся догнать по очкам даже Льюиса, не говоря уж об Олафсоне.

Даниэль задумчиво крутил рукой блюдце.

— Айрин, не хотите сменить профессию? Из вас вышел бы отличный спортивный комментатор. И дикция классная!

— Спасибо. А теперь — главное. Когда вы три недели назад пришли седьмым в Ливерпуле, да еще пролетел слух, что у вас — травма, тотализатор взбесился. Я просмотрела вчера ставки, и у меня голова пошла кругом! Но самые крупные ставочные суммы ведь не оглашаются прессой, так?

— А вот об этом я ничего не знаю, — Даниэль отметил, наконец, какой тонкий вкус у приготовленного Айрин напитка. — Вы что добавили в кофе? Красота какая!

— Целый букет добавляю. И очень удивилась, найдя все это в вашем буфете. Что же до ставок, то самую крупную сделал мистер Стерн. На своего гонщика ставить неэтично, но он пренебрег этикой и поставил на чемпионство Кнута Олафсона полмиллиарда фунтов.

Даниэль поперхнулся.

— А что, бывают такие ставки? И у букмекеров есть чем заплатить?!

— Вы и вправду наивны! — она коротко рассмеялась. — Сложно сосчитать, сколько ставок и на какие суммы делается заочно, через Интернет. По некоторым сведениям, на каждый Гран-при — до миллиона. Но сосчитайте хотя бы сто пятьдесят тысяч реальных зрителей заезда, из которых сто тысяч делают ставки, и никто меньше пятисот долларов, или фунтов, или евро не ставит. А иные ставят десятки тысяч, кто-то и вовсе по миллиону! Ведь билеты от двухсот до пятисот фунтов бедняки не покупают. Так что Стерн сделал вполне реальную ставку. Тут все: и честолюбие, и самореклама. Ведь если он выиграет, то сразу станет героем! Так свято верить в воспитанного командой супергонщика, что рискнуть чуть не половиной своего состояния! Стерн ведь пока — всего лишь совладелец «Скид-корпорейшн», он не так богат, как, скажем, ваш патрон мистер Кортес.

— Ну да! — восхитился Лоринг. — И оторвал от своей нищеты жалкие полмиллиардика…

Комиссар нахмурилась:

— Верно. Соотношение было выгодное, так что выиграй Стерн — он, пожалуй, выкупит еще процентов тридцать акций фирмы. И вдруг побеждаете вы, да еще как! Вы сломали Стерну всю игру. Впрочем, нет: не всю. Если вы исчезнете, то Кнут может стать чемпионом.

— Стойте! — прервал Даниэль комиссара. — Но ведь покушение произошло вечером после заезда! Когда же они успели? Это невозможно.

— Меня это тоже сначала смутило, — согласилась Айрин. — А потом я поняла: сделав свою сумасшедшую ставку, Освальд Стерн тут же испугался последствий. Он же помнит, что Даниэль Лоринг выигрывал и в безнадежных ситуациях. И вот тогда магнат «Скида» на всякий случай подготовил ваше устранение. Ему важно было сделать это именно сейчас — пока вокруг вас кипят страсти. Пресса выдвинула бы десятки предположений, вплоть до мести родственников погибшего Висконти. И следствие вполне могло утонуть в этих версиях. Если бы вы в прошлом заезде пришли седьмым или шестым, а Кнут поднялся на подиум, — тогда приговор был бы отменен либо отсрочен. Но вы пришли первым! И «портной» позвонил Киту Барни. Заметьте: ограбление казино произошло в час тридцать минут, то есть через два часа после окончания заезда. Барни держал свою банду наготове. Верно, сколотил ее дня за три до назначенного срока. После ограбления казино Кит готов был действовать в зависимости от обстоятельств: бросить подельников и ехать к вашему дому, чтобы, выбрав удобное место, заночевать там, а утром дождаться, когда вы отправитесь по делам, либо застать вас где-нибудь в людном месте и использовать свой любимый прием — изобразить драку и случайное убийство. В этом случае вина была бы свалена на придурка Джея. Вы еще спрашивали, от кого Барни знал, где именно вы находитесь. Будьте покойны: он заранее купил себе осведомителя. И тот сообщил, что вы остались гонять по трассе, а потом пошли в бар с какой-то женщиной. Значит, осведомитель — не охранник из штата «Лароссы»: этим я показывала полицейский жетон и называла свое имя. Часть трассы, боксы и служебные гаражи частично видны из огромного окна бара. Но чтобы видеть все как следует, нужно сидеть не в зале, а в стеклянном тамбуре, возле лесенки. Там, где обычно дежурят вышибалы.

— Неужели Хайни? — ахнул Даниэль.

— Ни в коем случае. Вы же говорили ему, что я из полиции, и он сообщил бы об этом Барни. По словам Кита, осведомитель сказал: «Лорни притащился в бар с телкой». Так что это — как раз тот молодой человек, который нас встретил у входа. Кстати, я заподозрила его с самого начала, потому что он сбежал из зала, а не попытался вмешаться в драку, что было его прямой обязанностью. Сегодня его должны были задержать, но я с ним еще не беседовала. Думаю, расколется на первом же допросе.

Некоторое время она молчала, допивая остывший кофе. Даниэль поставил пустую чашку на столик и тоже молчал.

За окнами особняка опустился неяркий летний вечер. С лужайки тянуло густым запахом свежесостриженной травы. Слышно было, как Сэм за что-то выговаривает Рексу, а щенок возмущенно тявкает, пытаясь переспорить охранника. Далеко-далеко прогудел, промчавшись стремглав, скоростной поезд, и опять городок стих, неторопливо засыпая.

— И что вы намерены делать? — поднял голову Даниэль. — Хотите привлечь Стерна к суду? Но это же смешно!

— Если я этого не сделаю, он предпримет другую попытку. Засудить его не удастся, но огласка помешает ему действовать дальше. Огласка и скандал. Едва ли партнерам по «Скид-корпорейшн» приятно будет узнать, что один из держателей акций влез в откровенную уголовщину.

— А вы подумали о Кнуте? — спросил Лоринг. — Каково ему будет услышать, что он стал шахматной фигурой в такой грязной игре? Грязной и кровавой.

Айрин пожала плечами:

— Он, судя по всему, совершенно ни при чем, так что пострадать не должен. А уж до его чувств мне, простите, нет особого дела. Я — полицейский.

— Но есть же вам дело до моих чувств!

— Да. Но вы — это вы. Вы никогда бы не приняли участие в коллективной травле человека, никогда бы не голосовали вместе с ними.

Он хмыкнул.

— Вас заклинило, Айрин! Я сам давно об этом забыл.

— Вы лжете. Да это и не имеет значения. Все равно я не оставлю в покое человека, который собирался вас убить. Тем более что он — не единственный…

— Да. Но хотя бы одного мы все же знаем, — Даниэль говорил, может быть, слишком бодро. Ему хотелось снять напряжение, которое вдруг вновь возникло между ним и Айрин. — И потом, знаете… все-таки в этом есть и польза, да?

— Это какая? — комиссар насмешливо сощурилась.

— Во-первых, я помирился с Брэдом. Если бы вы знали, как меня все последние годы мучили наши отношения, вернее — их неопределенность! Мучила моя вина, хотя я и не был виноват… Да что я объясняю — вы же отлично все понимаете! И потом, помните свой вопрос: есть ли у меня близкие друзья?

— Да. И помню ваш замечательный ответ: «Друзья есть, близкие есть, а вот близких друзей нет».

— Это была правда. А теперь у меня есть близкий друг. Вы.

Этим он ее обезоружил. Она улыбнулась и отчего-то долго смотрела в окно, на прыгающего по лужайке щенка, освещенного уже не угасающим закатом, а вспыхнувшими на веренице столбиков красивыми розовыми фонарями.

— Значит, не все так плохо, верно? — продолжил свою мысль Лоринг. — Значит, есть, за что благодарить Бога. Вы ведь верующий человек?

— С чего вы взяли? — встрепенулась комиссар. — То есть откуда вы знаете?

— А это обычно видно.

Снова улыбка тронула ее губы, и сразу все лицо стало каким-то другим — словно невидимая губка стерла с него резкий неприятный грим.

— У меня бабушка была очень верующая, — сказала Айрин. — Ревностная католичка. Я тоже всегда знала, что Бог есть. И в детстве любила Его просить за своих близких. И просто о всякой ерунде. А когда выросла, стала думать, что это очень нехорошо — приставать к Богу со своими заботами. А то Ему больше нечего делать, кроме как помогать мне с экзаменами либо в первом самостоятельном деле! В мире столько разного творится, и все требует Его заботы и вмешательства, а тут мисс Айрин Тауэрс лезет с просьбами или жалобами! Кто бы другой обозлился, а Он терпит.

Она помолчала, затем проговорила совсем тихо:

— Только один раз я по-настоящему, всей душой обратилась к Богу с просьбой. Я просила Его сотворить чудо.

— И что? — тоже почти шепотом спросил Даниэль.

— И Он сотворил чудо. С тех пор я Его ни о чем не прошу. Только благодарю. Всегда и за все.

— Да? А я — свинья. Честно. Бог дал мне столько, а мне и в башку дурную не приходит сказать Ему спасибо. Хотя я ведь тоже просил Его по-настоящему только один раз. И тоже почти о чуде.

— Помогло? — ее улыбка была теплой и усталой.

— Да. Но Ему, наверное, все же неловко было смотреть, как взрослый мужчина ревет, словно девчонка! Вот. Теперь вы вообще все обо мне знаете. Даже то, чего не знает никто на свете.

— Ну, как это никто? А Бог? Он-то знает! Другое дело, что ни Он, ни я никому об этом не расскажем. Хотите еще кофе?

— Хочу. Если только вы точно останетесь. Не то уже поздно.

— Останусь.

— И кстати! Сколько нужно заплатить за операцию и лечение киллера? Я бы сразу приготовил вам карточку.

Айрин уже стояла в дверях комнаты, держа на крохотном подносе грязные чашки. Услышав вопрос, остановилась и с лукавой усмешкой проговорила:

— Это будет стоить восемьсот шестьдесят фунтов.

— Всего?! Удаление саркомы? И курс интенсивной химиотерапии?! Вы шутите?

— Ничуть.

— Но лечение от рака…

— Да не рак у него! — спокойно уронила комиссар Тауэрс, и снова ее лицо выразило презрение, на этот раз смешанное с некоторым смущением. — У него — самая обыкновенная киста. Ее-то и нужно удалить. Плюс заплатить пару сотен тюремному врачу за то, что он поставил Барни тот диагноз, который я заказала. Но вся эта сумма по карману и мне. Так что не морочьте себе голову.

Глава 9

Свидетель

Брэндону казалось, что он вынырнул с огромной глубины, из холодного давящего мрака, на сверкающую солнцем поверхность. Самым сильным его чувством после встречи с братом весь день осатавалось изумление: неужели это кончилось, и кончилось именно так? Ведь еще утром казалось, что из омута сделанных ошибок, глупостей и подлостей уже не выбраться. А если выход и есть — все равно в жертву принесено слишком многое, и прежнего мира, мира, где он жил в ладу с собой, не вернуть.

Однако все изменилось, будто ангел смахнул крылом черную пелену. Жизнь опять сверкала перед Лорингом-младшим свежими красками, высоким летним небом и юными женскими лицами. Сама мысль, что три дня назад он садился в машину, собираясь эффектно размазать ее и себя по темному камню, казалась сейчас дикой нелепостью: такого с ним не могло быть, он же не сумасшедший!

Но главное, что приносило сказочное облегчение, — это сознание полной свободы от глухой, многолетней злобы. Да-да: теперь Брэд отлично сознавал, что то была именно злоба. На судьбу ли, раскидавшую карты именно так, а не иначе, на себя ли — за то, что не мог оказаться сильней этой судьбы, или на своего старшего брата, слава которого раз навсегда заставила всех сравнивать Брэндона с Даниэлем?

Сейчас от этой злобы не осталось и следа. Она канула в прошлое, стала маленькой и смешной. Брэд вдруг понял, как это здорово — быть гонщиком на трассах самой великой гонки, быть среди лучших из лучших, а то, что есть кто-то, кого не догнать… Что же: значит, так надо! И слава Богу, коль скоро этот кто-то — твой старший брат.

В таком светлом, вдохновенном состоянии Брэндон провел весь день и к концу его даже не мог толком вспомнить, куда поехал после «Слоненка», где проболтался безо всякой цели до семи вечера, в каком ресторанчике пообедал.

В отеле, на автоответчике телефона его ожидало сообщение менеджера о продлении контракта с «Рондой» и предложение от какого-то телеканала дать интервью. Первое вызвало новый прилив радостного торжества, второе — легкий приступ досады: «Нужен им я! Им бы найти, чем лишний раз ужрать Даниэля! Как же, ждите — так я вам и помог!» И другая мысль: «А ведь неделю назад мог и согласиться… Ладно! Забыли».

За полночь, уже нырнув в прохладную, застеленную шелком постель, Брэд подумал, что неплохо бы позвонить Рите Грим и предложить ей приехать. Правда, после двенадцати в отеле строго с посетителями (особенно с посетительницами), но договориться-то всегда можно. Славная девушка Рита! На ней можно, в конце концов, даже жениться. Тем более что в ее карьере успешной и достаточно известной фотомодели не было дурно пахнущих скандалов, и в двадцать два года за нею не тянулись липкие следы былых бурных романов. Она нравилась Брэндону. А главное — он испытывал благодарность за то, что с ее помощью, кажется, начал забывать продолжительную роковую страсть, ставшую не последней причиной его долгого разлада с самим собой.

Молодой человек протянул руку к телефону, но тот зазвонил сам. Брэд усмехнулся: «Рита? Угадала, что ли?»

Но на АОНе появился совсем не тот номер, которого он ожидал. Вот так сюрприз! Кого-кого, а тебя, голубушка, сейчас совсем бы не нужно. Если прошлое умерло, то незачем принимать из него звонки!

Тем не менее он снял трубку.

— Да!

— Брэд! — голос Эммы Висконти звенел и срывался. — Брэд, ты слышишь меня?!

— Не глухой, слышу, конечно!

Лоринг-младший ощутил, что покой в его душе нарушился: Эмилия слишком долго была для него источником волнений, вожделения, обид, чтобы ее удалось так легко выбросить из сердца. А сделать это необходимо — такая связь, оскорбительная и небезопасная (кто его знает, этого Кортеса?), отнимала чересчур много сил и была абсолютно бесперспективна. Сколько можно унижаться? Тем более — теперь, когда все остальное прочно встало на место.

— Брэд, ради Бога, помоги мне!

Таким тоном она не говорила еще никогда. В голосе — испуг, почти мольба. И явственно слышатся слезы. Может, опять выпила лишнего? Нет, она не пьяна. Значит, правда, с ней беда?

— Что случилось?

Девушка на другом конце провода судорожно перевела дыхание:

— У меня неприятности, Брэди, ужасные неприятности! Я натворила дел, и теперь меня могут… Послушай, приезжай ко мне, пожалуйста!

— Ты с ума сошла! Я уже лег спать. Что, до утра никак?

После этого она, с ее характером, должна просто швырнуть трубку. Собственно, этого Брэндон и добивался. Но ошибся.

— Я могу не дожить до утра! Мне угрожает опасность.

— О Боже! — теперь Лоринг испытал что-то вроде укола совести. — Но почему тогда ты не позвонишь Кортесу? Если самого нет, вызови его охрану. Эти мордовороты отлично тебя защитят!

— Ты не понимаешь! — теперь он точно слышал, что она плачет. — Именно они… он… У меня никого нет, и мне некого просить о помощи, кроме тебя. Брэд, умоляю — помоги!

«Умоляю!» Он был уверен, что Эмилия даже не знает этого слова. По крайней мере, не знает по-английски.

— Ладно, Эмми. Сейчас приеду.

Одеваясь, он подумал, что ситуация начинает смахивать на плохо поставленный боевик. В конце концов, ему давно известно, что у Эммы — слишком пылкое воображение. А в последние дни, после гибели брата, она просто не в себе. Может, ей что-то померещилось? А может, она своим кошачьим чутьем угадала перемену, наступившую в верном поклоннике, и ее самолюбие не могло с этим смириться? Может, весь спектакль — приманка для дурака?

— Ну, в таком случае у меня будет твердый повод поставить в нашей истории точку! — сквозь зубы прошипел Брэндон и, набросив летнюю куртку, вышел из номера.

Апартаменты Эмилии Висконти располагались в южной части Лондона, ехать туда пришлось через центр. Но Брэд неплохо знал город и ловко миновал те районы, где, несмотря на ночное время, можно было угодить в пробку.

Без четверти час он остановил свой «шевроле» возле изящного особняка эпохи модерна. Особняк был окружен небольшим сквериком с высокой, в рост человека, оградой.

Нижний этаж тускло поблескивал строем огромных темных окон: там был модный бутик, который закрывался в девять, и сейчас в окнах подмигивали лишь красные лампочки охранной сигнализации. Слева, вдоль торцовой стены, шла лестница. Она вела на второй этаж, половину которого занимала прекрасная любовница Гедеоне Кортеса.

Брэд вскинул голову. Из девяти окон освещено было только одно — окно спальни.

Год назад, когда Эмилия, мстя Даниэлю за нежелание ответить на ее страсть, завела бурный роман с его братом, она специально для Брэда придумала маленькую тайну: стала прятать запасной ключ от своих дверей в одном из маскаронов [22], украшавших фасад на высоте второго этажа.

Маскарон — добродушная львиная морда — находился сбоку от крытой лестничной площадки, и чтобы засунуть руку в полуоткрытую пасть, нужно было перегнуться через перила. Этого никто не мог увидеть снаружи, потому что вплотную к стене росла роскошная голубая ель. Ее ветви укрывали вход в апартаменты от нескромных взоров с улицы, и даже вездесущая камера слежения, установленная над дверью бутика, поворачиваясь в эту сторону, захватывала лишь край лестничной площадки.

Брэндон выудил ключ из звериной пасти, вложил в замочную скважину и тотчас понял, что дверь не заперта. Странно, но в тот момент это не насторожило его. С Эммой уже пару раз приключалась такая «забывчивость»: хватив лишний глоток текилы, она вполне могла проявить подобную небрежность.

Лоринг-младший, не торопясь, вошел в просторный холл, запер за собой дверь и сунул ключ в карман. Таким же, почти механическим, движением он нащупал на стене выключатель. И не удивился, увидав на полу женскую сумочку, дымчатый шарф, зацепившийся краем за кадку с огромным кустом японской розы, и туфли, сброшенные прямо посреди холла. Эмма всегда так делала, поэтому передвигаться по ее апартаментам в темноте было небезопасно: споткнуться можно было обо что угодно и в любом месте.

— Эмми! Ну ты где?

Ему показалось, что из спальни донесся легкий хлопок — будто резко закрылась дверь. Ответа не было, но это в ее стиле.

Досадуя на себя за уступчивость и предчувствуя объяснение, которое завершится истерикой, Брэд прошел через пару сквозных комнат и оказался в огромной спальне, освещенной лишь торшером с двумя круглыми розовыми абажурами.

Большая кровать на невысоком подиуме была застелена, и поверх покрывала обложкой кверху валялась раскрытая книга. Машинально, не придавая этому значения, Лоринг-младший прочитал название: «Смертельный танец».

— Эмма! Ты что, оттягиваешь счастливое мгновение встречи?

Оглядевшись, он заметил приоткрытую дверь ванной комнаты. Впервые шевельнулось легкое опасение: что-то не так!

Брэндон обернулся. Сквозь полуотворенное окно в комнату прохладным дыханием входила ночь, ветер чуть шевелил сиреневую портьеру.

Молодой человек пересек комнату, резко растворив дверь, вошел в ванную.

И отшатнулся, встретившись глазами с тусклым, стеклянным взглядом Эммы.

Она полулежала, запрокинув голову на край большой изумрудно-зеленой ванны-джакузи и раскинув смуглые голые ноги. Белый пеньюар распахнулся, открывая прозрачную короткую рубашку, сквозь которую проступало то, что еще несколько минут назад было живым, горячим, жадным телом. Теперь в этой мраморной неподвижности было что-то нелепо-пугающее. Как и в застывшем взгляде черных глаз, смотревших с жалобным укором.

Приглядевшись, Брэндон увидел на зеленой эмали, под левым виском лежащей, небольшое темное пятно. Оно очень медленно росло, словно кровь с трудом пробивалась сквозь густые локоны. Но уже несколько капель упало с края ванны на бирюзовый кафель пола.

Не помня себя, Брэд бросился назад, в комнату. Поискал глазами телефон. Полиция! Нужно немедленно вызвать полицию!

И тотчас кто-то будто дернул его за рукав. Он пришел к Эмилии ночью, один. Камера внешнего наблюдения, конечно, засекла его машину. Значит, скрыть посещение не удастся. Но вызвать их сейчас, когда рядом лежит еще теплый труп его любовницы… Любовницы, от которой он имел основания избавиться по многим причинам. Тут и нежелание связываться с могущественным Гедеоне Кортесом, и, возможно, опасение рассориться с братом — ведь Эмма всем и каждому твердила о своей связи с Даниэлем! И сейчас — после загадочной гибели Джанни Висконти, после того, как Айрин Тауэрс спасла Брэндона, не объявив о его причастности к повреждению «лароссы», — вляпаться в историю с убийством!..

Стоп! Но почему он так уверен, что это именно убийство? Ведь Эмма могла разбить голову о край ванны, поскользнувшись на кафеле. А куда, в таком случае, девать ее звонок, ее голос, исполненный страха? Для чего она просила его приехать? Чего боялась? Или… А вдруг ее заставили ему позвонить?!

Понимая, что готов сорваться и сделать какую-нибудь глупость, Брэндон еще раз осмотрелся. В душу проник противный, липкий страх: а если он здесь не один? И тот, кто это сделал, — все еще в квартире?

«Ну, коли меня решили подставить, — утешил себя гонщик, — то уж точно не убьют! Хотя — не факт…»

Он снова поискал глазами телефон, потом сообразил, что у него в кармане мобильник. Звонить копам или не звонить?

Взгляд Брэда упал на кровать, и он получил неопровержимое доказательство своего предположения: да, он здесь не один! Минуту назад лежавшая на шелковом покрывале книга исчезла.

В голове молнией сверкнуло: «Если это подстава, то полицию уже вызвали! И я не отмажусь! Или этот невидимка, что прячется в комнате, сейчас убьет меня, или же я вместо него окажусь за решеткой!»

Дальше он действовал стремительно, почти не думая. Выхватив из кармана платок, быстро протер ручку двери, ведущей в ванную, затем — край двери спальни. Остальные отпечатки можно не стирать: он бывал здесь не раз, да и сегодняшнего посещения не скрыть. Теперь — уходить, скорее! Если только ему это позволят.

Он прошел через две темные комнаты, спиной ощущая чей-то взгляд и огромным усилием воли заставляя себя не оборачиваться. Вышел на площадку, открыл и тщательно запер за собой дверь. Преодолел искушение перескочить через лестничную балюстраду и спрыгнуть по другую сторону площадки, ускользнув от назойливого зрачка камеры. Только этого не хватало! Прячется — значит, виноват.

По лестнице Брэндон сбежал нарочито бодро, пытаясь придать лицу выражение холодного равнодушия. Поссорились, и он ушел. А что там было дальше — уже не его дело.

Садясь в машину, он сообразил, что зачем-то сунул в карман ключ. Вернуться? Ну, это уже безумие! И потом, если Эмма не врала и про ключ, кроме них двоих, никто не знает, то можно, в крайнем случае, доказать, что хозяйка сама его впустила и выпустила. Голубая ель прячет площадку лестницы от видеонаблюдения, маскарона тоже не видно, значит…

Брэд опомнился уже в центре города. Как только его не тормознула полиция? «Шевроле» летел по пустым улицам, разогнавшись до ста восьмидесяти километров. Сейчас самое то — попасть на крючок за нарушение дорожных правил!

Лоринг-младший остановил машину, откинулся на сиденье, провел рукой по влажному от пота лицу. Нет: нельзя совершать второго безумия подряд! Нельзя прятаться, это бессмысленно и опасно.

Он вытащил телефон и, уже не раздумывая, набрал номер. Мобильник Даниэля был отключен. Так, тогда — домашний…

В трубке прогудело раз восемь, затем незнакомый, как показалось Брэндону, мужской голос отозвался:

— Слушаю. Здравствуйте, мистер Лоринг.

Он опешил. Ответить вместо Даниэля мог только охранник, а охрана уж никак не знает его номера.

— Здравствуйте… Мне нужен хозяин дома.

— Он спит. Что-то важное, Брэндон? Разбудить его?

Теперь голос прозвучал мягче, и Брэд вдруг сообразил, что говорит женщина и что он как будто уже слышал ее. Но это не может быть одна из горничных: их ночью в доме не бывает.

— Да, это очень важно. А вы, простите, кто?

— Комиссар полиции Айрин Тауэрс. Да не удивляйтесь вы так — я приехала по делу, и ваш брат предложил остаться до утра. Ну так что — будить его?

Молодой человек судорожно сглотнул и выдохнул:

— Вообще-то мне нужны именно вы. Полчаса назад в своем доме была убита Эмма Висконти.

Мгновение в трубке было тихо. Затем Айрин спросила:

— Вы сейчас где?

Он огляделся.

— В центре Лондона. Почти возле Гайд-парка.

— Так. Немедленно приезжайте сюда, в Лэнди-бридж, к Даниэлю. Немедленно! Вы поняли? — ее голос звучал жестко и отрывисто.

— Да.

— И не выключайте телефон. Если по дороге заметите хоть что-то подозрительное, сразу связывайтесь со мной. Если остановит полиция — тоже. Слышите, Брэндон?

— Да. Я понял, комиссар. Еду.

Лоринг-малдший никогда не замечал за собой ни малейшего религиозного рвения, но сейчас у него появилось желание перекреститься. Облепивший сознание холодный страх начисто исчез.

Глава 10

Чтение для мальчиков

— Когда эксперты собрали и перенесли в помещение все, что осталось от взорванного болида, я несколько часов провела, рассматривая каждый обломок. Хотя, если сказать честно, сама не понимала, что именно ищу. Вместе со мной всю эту груду металла исследовал наш эксперт, мистер Уоллес. Именно он обнаружил крохотный железный кусочек правильной формы — такой аккуратный прямоугольник. Он крепко пристал к другой железяке, и мы сперва решили, что просто приварился. Оказалось — нет. Кусочек был магнитный.

— Магнит?! — изумился Даниэль Лоринг. — Магнит в конструкции гоночного болида? Чушь!

— Вот и Уоллес мне сказал то же самое, — кивнула Айрин. — Мы подумали, что это — случайно попавший на трассу предмет. Однако на трассе случайные предметы встречаются редко. Тем более, кому и для чего пришло бы в голову терять в таком месте магнит? И еще одно: когда я отдала прямоугольничек на экспертизу, были обнаружены прикипевшие к нему микроскопические частицы пластмассы. И вот теперь все встало на свои места.

— Что именно? — Даниэль обменялся взглядом с братом и снова посмотрел на Айрин, неторопливо крутившую ложечкой в кофейной чашке. — Может, вы все-таки пожалеете наши нервы? Договорите уж до конца!

— Нервы у вас крепче моих, — усмехнулась комиссар. — Пока вы, господа, бултыхались в бассейне, я воспользовалась вашим компьютером, Даниэль. И нашла книжку, которую Брэндон успел заметить на постели Эммы. Думаю, хозяйка дома специально приготовила ее, чтобы отдать вам, сэр.

— Мне? — Брэд растерялся. — Но это — какая-то детективная муть!

— Это — вещественное доказательство. И тот, по чьему приказу убрали Эмилию, велел обязательно унести этот самый «Смертельный танец». Я заказала текст книги через Интернет. Оказывается, это не детектив. Это — боевик, написанный бывшим военным о действиях банды наемников в Латинской Америке. Исполнено в художественной форме, но автор явно описывает подлинные события. Впечатляет. Кусочек я даже распечатала. Не хотите прочитать?

Она протянула лист Даниэлю, и тот послушно взял бумагу.

— Вслух? — спросил он.

— Если не трудно.

— «Эти адские машинки придумал Хоселито, подручный генерала Лопеса, — начал читать Лоринг. — С их помощью мы спалили не один квадратный километр джунглей. И главное — потом трудно доказать, что и как взорвалось: всякие комиссии из ООН могли сколько угодно ползать на карачках по обгорелым кочкам. Нитроглицерин мало кто использует именно из-за его огромной взрывоопасности, однако если действовать умело, то он становится опасен, лишь когда это нужно. Мы делали наши бомбы весьма просто: пластмассовый контейнер не больше чайной чашки (чаще всего это были коробочки из-под соли) заполняется “нитрой”, в корпус встраивается небольшой магнит. Когда интересующая нас техника стоит, нужно незаметно подобраться и примагнитить бомбочку к любой из металлических частей, которая потом придет в движение. Можно, например, к ободу колеса, только изнутри, чтоб не было заметно. Машина трогается — и вступают в силу оба условия, необходимые для взрыва. Во-первых, становится горячо — механизм-то нагревается. И во-вторых, “нитра” взбалтывается, а ей этого достаточно, чтобы рвануть с сумасшедшей силой. Я всегда изумлялся, какое сокрушительное действие производит одна капля этой зеленоватой жижи. Ну а если в баках бензин, то фейерверк — просто супер! Взрывали мы и, так сказать, неподвижные объекты: бомбу можно приконопатить к чему-то железному ночью. Днем “нитра” попадает на солнце, нагревается — и привет!»

Даниэль поднял глаза и с неподдельным ужасом посмотрел на Айрин, продолжавшую спокойно пить кофе:

— Вы хотите сказать, что?..

— Я хочу сказать, что ваш болид взорвали нитроглицериновой бомбой. И вы сами сейчас это поняли. Пластмассовая емкость с магнитом была приделана, возможно, к внутренней поверхности колесного диска. При движении машины диски вращаются и быстро нагреваются.

— Боже мой! — вырвалось у Брэндона. — Но кто?! Дьявол их побери, кто это сделал?!

— Это сделала Эмма, — комиссар отодвинула пустую чашку и, поднявшись, прошлась по комнате. — Даниэль, теперь уже можно. Что за ссора произошла у вас с ней за неделю до гибели Джанкарло?

Лоринг сжал руками виски:

— Постойте, голова идет кругом! Ничего особенного не произошло. Да, я был резок, но… Просто Эмилия меня уже достала! Встретила в аэропорту, чуть не у трапа. А там — куча репортеров. Уехал домой — так она и сюда приперлась! Я по глупости ее впустил. Она разделась, влезла голая в бассейн и зовет: «Иди ко мне!» Ну, тут я вышел из себя. У нас — тренировки, скоро заезд, машина ведет себя из рук вон скверно, а пассия патрона насилует меня своей любовью! Я вызвал охрану, велел выудить «рыбку» из воды, одеть и отправить ко всем… Словом, затолкать в ее машину и выкатить за ворота. Чего она мне только ни кричала, как ни обзывала! Наверное, я был и в самом деле очень груб, но ведь это не один год длилось. И… Если честно, я думал, что ей взбредет в голову меня убить, только ждал чего-то вроде пистолета-малявки или ножа. А машину взрывать! Сама бы она не додумалась. Кто-то ей подсунул эту книжку и научил.

— Это само собой, — хмурясь, проговорила Айрин. — И я, кажется, знаю, кто именно. Установить мину Эмма могла вечером, после квалификации, когда находилась в боксах «Лароссы» вместе с Кортесом и его свитой. Просто отстала от остальных и, скажем, сделала вид, будто что-то потеряла. Это, скорее всего, заметил ее брат Джанкарло. Вот почему он сказал Дэйву Клейну: «Мне не понравилось поведение одного человека у нас в боксах!» Заметьте — «поведение», а не «появление». Он имел в виду вовсе не Брэндона, прихода которого вообще не видел, потому что к тому времени уже уехал. Висконти не знал, что именно делала Эмма возле болида, но ему показалось подозрительным уже то, что она там терлась. Когда Клейн ему предложил сообщить о своих подозрениях Грэму Гастингсу, Джанкарло сказал: «Не могу — это родственные отношения». И снова Клейн ошибочно решил, будто его товарищ намекает на Брэндона. Механик осмотрел машину, но снаружи заметить мину было невозможно, а забраться под фюзеляж он не догадался. Он-то искал какие-то повреждения, а никак не взрывное устройство! О мстительности своей сестрицы Джанни знал отлично, но такое ему и в голову прийти не могло. Однако тревога его не оставляла, и он совершил вопиющее нарушение правил — выехал на трассу, чтобы проверить: не потерял ли болид управления и ходовых качеств? Он очень любил вас, Даниэль, и боялся за вас!

Краска сошла с лица гонщика. Он вскочил с кресла:

— Господи, Айрин… Но почему?! Почему он никому ничего не сказал? Жалел Эмму? Но это же — безумие! Я всегда говорил ей, что между нами ничего не будет! Я ее не обманывал. Боже мой, за что?!

Брэндон тоже вылетел из кресла, подскочил к брату, схватил за руки.

— Брось, Дени! Ты тут совершенно ни при чем. Какая-то мразь затеяла убийство, и знать об этом ты не мог. Комиссар! Да что же вы делаете? Вы его до стресса доведете! А у него через четыре… теперь уже через три дня — заезд.

— И у вас тоже, — невозмутимо отчеканила Айрин. — А его пока что не удается довести до стресса всей мировой прессе. Его (уж простите за правду!) не довели и вы, сэр, двумя подряд идиотскими выходками. Похоже, он и в этом смысле может выдержать шестикратную перегрузку. А вот я, кажется, устала. Ведь только хотела заснуть — и звонок! Даниэль, там виски остался?

— Остался. Но мне в полдень уже нужно быть на трассе. А сейчас половина четвертого. Еще и поспать бы неплохо!

— Ну и спите. Брэндон, вы как? Выпьете?

— С удовольствием. Комиссар, но что мне теперь делать?

— Ничего. Ваше заявление я, считайте, приняла. Полиция на место преступления уже выехала. Однако свидетель имеет право оставаться анонимным, это входит в программу защиты свидетелей.

— Но — кассета видеонаблюдения! Та, что над входом бутика.

— Кассета будет у меня, — отрезала Айрин. — Я начинаю коллекционировать видеокассеты с подвигами Брэндона Лоринга.

Он перевел дыхание, с трудом заставив себя усмехнуться:

— Значит, вы мне верите? Несмотря на то, что я тогда сделал?

— А что вы сделали? — она подняла брови. — Полиция ничего не может вам предъявить. Ваши разборки с «Лароссой» меня не касаются. Что же до убийства Эммы, то уж вам-то оно было невыгодно ни с какой стороны! Тем более вы бы не стали убивать ее, попозировав перед камерой. Думаю, вычислить того, кто был в квартире, мы сможем.

— Как? — заинтересованно спросил Даниэль. — Спорю на что угодно, отпечатков он не оставил.

— Представьте себе, оставил, — возразила комиссар. — В квартире он их, безусловно, стер, но с одного предмета стереть не успел. Потому что вы, Брэндон, унесли этот предмет с собой. Простите: пока вы купались, я вынула это из вашей куртки.

И она положила на сервировочный столик медный ключ с двумя бородками.

— Вы сказали, что по рассеянности забрали его с собой. Ну вот, я и проверила (благо, порошок у меня нашелся!). На ключе отпечатки двоих: ваши и еще одного человека. Он был без перчаток. Глупо, но факт. За всю мою практику я три раза сталкивалась с такой небрежностью убийц. Кстати, коли так, то это, скорее всего, не професиональный киллер. Без перчаток работают «крутые» — бывшие военные, наемники. Ребята, привыкшие думать, что в полиции служат идиоты, а они сами — герои, умники и всегда сумеют замести следы. Если я правильно вычисляю заказчика убийства, то на него как раз такие и работают. И именно они знали тайну маскарона.

— Ничего себе! — вырвалось у Брэда. — Но Эмма мне плела, что про ключ никто больше не знает!

— А ты и уши развесил! — отозвался Даниэль. — Я тоже знал: она сто раз говорила об этой львиной роже и о ключе, когда уговаривала к ней приехать. Наверняка могут быть и третий, и четвертый «посвященные» (бедная Эмми «утешалась» не только с тобой, малыш!). А Гедеоне, похоже, терпел это. Или ему было плевать.

Айрин Тауэрс смотрела на братьев и улыбалась: сейчас они были особенно схожи меж собой. И в обоих проскальзывало что-то неистребимо мальчишеское, упрямое, резкое.

— Ясное дело: парень не хотел пользоваться отмычкой — она всегда оставляет следы. А убийцы явно собирались создать видимость несчастного случая. Странно, конечно, что, открыв дверь, убийца положил ключ обратно в пасть маскарона. Но и это объяснимо: возможно, он боялся впопыхах выронить ключ, а дверь за собой нужно было запереть. Тогда полиция констатировала бы, что в квартиру никто не входил. Могу предположить: этот человек собирался вообще унести ключ с собой. Но тут вы, Брэндон, опередили его — он не успел покинуть апартаменты первым, не то мог вас там запереть.

— Ну да! — фыркнул Лоринг-старший. — На ходу изменил бы свой план: раз, мол, этот идиот подставился, то пускай на него и подумают!

— Убийцу задержала книга, — продолжила комиссар. — Он получил указание обязательно унести ее. Но, вероятно, не сразу обнаружил.

— Да она ведь лежала на самом видном месте! — удивился Брэд.

— Поэтому и не была замечена. Мы редко ищем вещи на необычных для них местах. Наконец убийца увидел книгу. Хотел взять — и тут входит Брэд. Наш невидимка спрятался где-то в той же комнате. Брэндон зашел в ванную, увидел Эмму, убитую, скорее всего, пару минут назад (вспомните: крови натекло еще совсем немного). Парень тем временем выбрался из убежища, схватил «Смертельный танец» и направился было к двери. Однако вы, мистер Лоринг, не задержались возле трупа, как это обычно бывает в кино, и — слава Богу — не стали трогать тела. Вы выскочили из ванной, и невидимке пришлось снова скрыться. Он явно не готов был вас убивать.

— Так что же это получается? — воскликнул Брэд. — Я, выходит, запер его там?

— Выходит, заперли. Думаю, отмычки у него все же были — на случай, если в пасти маскарона не оказалось бы ключа. (Вдруг Эмма, заподозрив неладное, убрала бы его оттуда?) Значит, он либо открыл дверь отмычкой, либо выскочил в окно. А так как все окна апартаментов Висконти, если мне не изменяет память, выходят на одну сторону, то в этом случае парень попал в поле зрения камеры.

— Но вы ведь собираетесь изъять кассету! — напомнил Даниэль. — Иначе…

— Никаких «иначе»! — перебила Айрин. — Кассета будет у меня. А использую я ее тогда и так, когда и как мне будет нужно.

Лоринг-младший смущенно улыбнулся, искоса глянув на брата:

— Ты был прав, — сказал он по-немецки. — Она — просто класс! Да при такой бульдожьей хватке еще и баба отменная. Есть на что посмотреть!

— И что послушать! — разозлился Даниэль. — Между прочим, она тебя отлично поняла.

— И благодарю за комплимент! — кивнула Айрин. — Вы тоже ничего, Брэд. И человеком оказались неплохим — брат не зря вас так любит. Только вечно вы оказываетесь там, где не надо бы! Но это уж, видно, судьба такая…

Глава 11

Главное оружие

Грэму Гастингсу, в течение последних десяти лет — бессменному техническому директору «Ларосссы», этой весной исполнилось сорок девять. Он сохранил отличную спортивную форму, и при своем высоком росте и мощном сложении обладал легкой юношеской походкой. Поэтому ему шли фирменные футболки и бейсболки, тренировочные костюмы, комбинезоны, кроссовки. Даже их пламенно-рыжий цвет гармонировал с серьезным лицом инженера, обрамленным очень короткой бородой (скорее ее можно было назвать трехдневной небритостью), с его большими умными глазами за стеклами продолговатых очков и даже немного скептическим выражением, которое часто появлялось на этом лице. Гоночная, молодежная атрибутика выглядела на Грэме даже более естественно, чем классические строгие костюмы, которые он надевал, когда того требовали обстоятельства.

Но при всем этом Гастингс оставался истинным англичанином, до мозга костей пропитанным британской заносчивостью, британским гонором (который, впрочем, отлично умел скрывать) и британской дотошностью.

Он хорошо ладил со всей командой, начиная с самого Эдуара Мортеле и заканчивая младшим техперсоналом, но это совершенно не означало, что «дирижер гонки» в чем-то проявлял излишнюю уступчивость. Сказать по правде, он вообще не был склонен к уступчивости, а иной раз становился твердым, будто каменная глыба. Умея всем и каждому объяснить логику своих досконально продуманных поступков и доказать свою правоту, он, когда диктовали обстоятельства, отдавал жесткие приказы, ничего не объясняя, но требуя безукоризненного исполнения. Грэму доверяли, потому что многократно имели возможность убедиться не только в его знаниях и опыте, но и в его потрясающей интуиции.

Особенно всех изумляло умение Гастингса выстроить предстоящую гонку, просчитывая не только все особенности конкретной трассы, но и все возможные ходы команд-противников, определяя оптимальные интервалы между заправками своих гонщиков и безошибочно предугадывая тактику остальных.

Он редко ошибался. Поэтому чаще всего в том, что касалось сценария предстоящей гонки, с ним даже не пытались спорить. Изредка на это решался лишь один человек — «великий Лорни». И тогда Грэм обычно уступал. Потому что Даниэль высказывал свое мнение лишь в одном случае — если видел: на этот раз решение технического директора ошибочно. Когда такое случалось, другие члены команды беззлобно посмеивались: «Гастингс — наш генерал, но воля Короля священна и для генерала!»

Последние события, выбившие из колеи многих лароссовцев, казалось, совсем не поколебали «дирижера гонки». Он продолжал верить в свою команду и в ее легендарного лидера. Хотя безумная выходка Лоринга во время Гран-при Великобритании смутила многих, и, восторгаясь его невероятной победой, даже свои не раз и не два задавались вопросом: существует ли такой триумф, которым можно оправдать столь сумасшедший риск?

На вопросы по этому поводу Грэм отвечал известным афоризмом, который сам же умело продолжил: «Победителей не судят. А если судят — то те, кто не умеет побеждать!»

Предстоящий Гран-при Европы волновал и будоражил всех, тем более что ехидный жребий выбрал для проведения гонки ту же самую Килбурновскую трассу. От будущих зрителей поступило столько заявок, что устроители были уже готовы собрать пару временных трибун в тех местах трассы, где оставалась возможность хоть как-то втиснуть такие сооружения. Однако за оставшуюся до гонки неделю провернуть такое оказалось невозможным. Поэтому ограничились тем, что выгородили несколько «стоячих» секторов и продали туда билеты по… двести фунтов за каждый. Недостатка в желающих не было. Причем (чего не бывало никогда!) раскупили все дополнительные билеты и на субботу, то есть на квалификацию, и даже на пятничные свободные заезды, во время которых обычно и основные трибуны бывали полупустыми.

Среди этой суеты и волнений Грэм Гастингс по-прежнему сохранял спокойствие, и только люди, знавшие его очень близко, видели, до какой степени он на самом деле неспокоен.

Айрин Тауэрс позвонила ему в пятницу утром.

— Я ждал, что вы проявитесь, — сказал «дирижер гонки». — Нужно встретиться? До трех часов я занят. Приезжайте, если можете, в половине четвертого. Да нет, не помешаете. Кому-кому, а вам я буду рад!

Он не лукавил. До недавнего выступления Айрин по одиннадцатому каналу у него еще оставались сомнения, но теперь Гастингс ясно видел: знаменитая полицейская ищейка не станет вредить «Лароссе». Ну, если не всей «Лароссе», то уж Рыжему Королю — точно. Скорее, она старается ему помочь.

Комиссар появилась на служебной стоянке автодрома минута в минуту, и технический директор уже ждал ее там. Они обменялись коротким рукопожатием, затем Грэм спросил:

— Хотите пройти в мой кабинет, или, может, посидим в баре?

— В баре? — она улыбнулась. — Хорошая мысль! Меня там знают. Но сегодня что-то не тянет сидеть в помещении. Может, просто прогуляемся?

— Идет, — согласился Гастингс. — Я тоже не против освежить голову.

И вот они уже неторопливо шагают по пыльной улочке Килбурна, вдоль однообразного строя двух— и трехэтажных домиков. Городок кажется почти пустым: лишь несколько прохожих попались навстречу да небольшая ватага ребятишек носится взад-вперед, то исчезая в проемах дворов, то вновь вылетая оттуда и с гиком перекатываясь на другую сторону улицы.

— У меня, собственно, не так много вопросов. — Айрин снизу вверх посмотрела в лицо инженера. — Даже, по большому счету, один вопрос: лично вы знали в начале сезона, что руководство «Ларосса-корпорейшн» собирается этот сезон провалить?

Грэм резко остановился:

— Нич-чего себе предположения вы делаете, комиссар! Думайте хоть, прежде чем лепить такое!

— Хорошо, — ничуть не смущаясь, продолжила Айрин. — Возможно, я высказала очень обидное для вас предположение. Поставлю вопрос иначе. Вы ведь очень опытный человек и должны были понимать, что машины подготовлены к гонкам этого сезона хуже, чем в прежние годы.

Грэм сморщился:

— Да, я заметил. И Лорни тоже. Он первый сказал, что сезон может пройти из рук вон. Но это, знаете, бывает по разным причинам. Конструкторы могли просчитаться, такое уже случалось. Да еще шинники подгадили — состряпали резину, из которой только рогатки делать! В середине сезона исправились, но сколько очков-то было уже потеряно! Однако взять и сказать, что все это было сделано нарочно…

— И даже мысли такой у вас не возникало? — резко перебила комиссар.

Несколько мгновений Гастингс молчал, сердито глядя себе под ноги. Потом глухо произнес:

— Мысль была, и не одна. Но кто я такой, чтобы их высказывать?

— Понятно. А Мортеле?

«Дирижер гонки» бросил на Айрин быстрый, слегка усмешливый взгляд:

— А что Мортеле?

— Он ведь ближе вас допущен к мистеру Кортесу и его окружению. Ему не могли предложить… как бы это выразить помягче? Не могли предложить в этом сезоне работать не на победу, а на провал?

Гастингс ответил, не раздумывая, с железной твердостью:

— Эдуар — достаточно замкнутый человек и вряд ли стал бы выбалтывать мне то, о чем лучше держать язык за зубами. Может, кто-то и додумался ему такое вылепить. Но только вот вам моя голова в залог (а уж ею я дорожу!): наш директор не мог сдать команду! Тут ему просто гордость помешала бы — если уж не брать в расчет совесть и все остальное. Предлагающего этакое он бы послал ко всем чертям, будь то хоть сам Кортес. Но даже и согласись он провалить гонки — ему бы потребовалась моя помощь. Ведь собственно за режим заезда отвечаю я. А уж куда я его пошлю в случае такого предложения, Эди отлично понимает.

Казалось, комиссар осталась вполне довольна ответом технического директора.

— Вообще-то именно так я и думала. Но, может быть, вы вспомните какие-нибудь намеки, случайные разговоры?

— Стоп! — Грэм Гастингс снова встал как вкопанный, и в него с разлета врезался один из несущихся по тротуару мальчуганов. — Ну, парень! Тормоза-то у тебя есть? Простите, комиссар. Я… Я действительно вспомнил один разговор. Еще перед началом сезона Мортеле мне обмолвился. Он был в офисе у Кортеса, и наш Гедеоне, попивая с ним какую-то аргентинскую дрянь, этак полушутя сказал: «Однако, прошедший сезон был слишком уж триумфален! Мы так много побеждали, что у публики начал пропадать интерес к “Фортуне”. Вот если бы “великий Лорни” почаще проигрывал! Ну-ка, Эдуар, поговорите с ним: пускай для начала пару раз сойдет с трассы! Сразу бы и зрителей больше стало, и ставки подскочили бы». Мортеле, само собой, в шутку все и перевел. И мне рассказал со смехом. Но глаза у него были серьезные: похоже, его эта мысль Гедеоне встревожила. А я, остолоп этакий, вскоре про тот разговор забыл!

— Ставки! — Айрин Тауэрс пристально посмотрела в лицо «дирижера гонки». — Похоже, та же история! Послушайте, мистер Гастингс, вы ведь любите Даниэля?

— Знаете, я не девушка! Но если серьезно, то смешно его не любить. Он — редкий парень. По всем, так сказать, параметрам редкий. Весь этот сезон я ждал, что он психанет и пригрозит уйти из команды. Ну — после стольких неудач, которые (вы правы!) трудно объяснить недоработками инженеров. Смешно: он шестикратный чемпион мира, дважды Золотой всадник, и вдруг у него — провал за провалом. Это я и еще несколько сотен специалистов видим, что гонщик в них не виноват: резина, аэродинамика, тормоза — все недотягивает, все приводится в порядок только, дай Бог, с середины сезона! А зрители, даже если и понимают это, видят-то все равно свое: Рыжий Король приходит пятым, седьмым, а то и сходит с трассы! Пресса завывает: «Эпоха Лоринга прошла!» Вот суки! А Дени? Другой бы уже ногами топал: какого дьявола вы, ребята, смешали меня с дерьмом?! А он молчит. И бьется, как Ричард Львиное Сердце, один с сотней сарацинов! Глупо и красиво. Конечно, мне дорог этот парень. И… — Грэм сделал паузу и перевел дыхание, — я бы очень хотел, чтобы вы узнали, комиссар, кто собирался взорвать Дени в его же машине!

— Я это уже узнала.

Грэм ахнул:

— Ну?! И кто же эта тварь?

— Ее уже нет в живых, — спокойно сказала Айрин. — А вот человек, который ее на это толкнул, жив-здоров и наверняка не успокоился. Да и не он один. То покушение было не единственным, Гастингс.

Инженер сжал кулаки. В его лице, во всей его мощной фигуре появилось что-то угрожающее, будто он готовился кинуться на врага.

— Слушайте, миссис комиссар! Может, вы мне скажете, собирается ли полиция что-то делать, а? Вы можете или не можете защитить нашего гонщика? Или же нам самим вокруг него с автоматами ходить?

— Неплохо бы! — кивнула Айрин. — И по трассе бежать впереди, позади и по бокам его болида, держа автоматы наготове. Мы сделаем все, что возможно, сэр. Хотя признаюсь: главный противник — очень серьезный. Более чем!

Серые глаза Грэма за стеклами очков сердито сощурились:

— Мы думаем об одном и том же человеке, да? — тихо спросил он.

— Думаю, да. И предлагаю взаимообмен. Я сейчас расскажу, что мне удалось выяснить за эти дни. А вы, в свою очередь, выложите все, что вам известно о внутренней кухне «Ларосса-корпорейшн», о ставках тотализатора, о знаменитой коллекции Гедеоне Кортеса.

— Какой коллекции? — вкрадчиво уточнил инженер. — Полагаю, индейские статуэтки и томагавки вас не интересуют? А его коллекцию оружия я видел только один раз.

— С вашей памятью этого достаточно, чтобы ее запомнить, — улыбнулась Айрин. — Тем более что меня интересует не вся коллекция, а, как вы понимаете, только определенные экспонаты.

Грэм осмотрелся по сторонам:

— Не хотелось бы, чтобы нас слышали. Хм!.. Я расскажу вам, комиссар, обо всем, что видел, что знаю. Расскажу, потому что вы тоже — редкий тип человека. Вы — своего рода Дон Кихот.

— Это насмешка или комплимент?

— Это — констатация факта. Но вы не тот Дон Кихот, что у Сервантеса. Хотя тоже сражаетесь с ветряными мельницами. А разница в том, что вы, кажется, умеете их побеждать!

Она засмеялась и ловко поймала под мышки совсем маленького карапуза, который, отстав от несущейся в очередной заход ватаги, споткнулся о поребрик тротуара и едва не шлепнулся под ноги комиссару:

— Оп-па! Надо смотреть, куда бежишь. Иначе набьешь себе шишек!

— Спасибо! — буркнул малыш и полетел дальше, на ходу подтягивая сползающие джинсики.

— Вся беда в том, — тихо продолжил Грэм Гастингс, — что вы ищете оружие, которое стреляет, взрывается. Здорово, если найдете и помешаете этим уродам. Только сейчас есть еще одно оружие, и оно тоже очень страшное. Может — самое страшное.

— Вы о соединенных усилиях прессы? — спросила Айрин.

Инженер грустно усмехнулся:

— Вот-вот! Я боюсь, комиссар! Потому что смотрю на Даниэля и ясно вижу, как он подходит к последнему пределу. Самому последнему, понимаете? Капля за каплей они добавляют яду, раз за разом давят и давят на него. Они его дожирают!

Комиссар слушала, опустив голову:

— Это становится опасным?

— Это СТАЛО опасным! Я вижу, как он сейчас гоняет. Безупречно, здорово, отлично! И из последних сил. На самых последних нервах. Дени — боец что надо, но справиться с кучей муравьев, которые лезут тебе в глаза, в уши и в штаны, никакой спецназовец не сможет. Именно так эти уроды и действуют. Хотел бы я только знать: в какой коллекции их понабирали?

— Вы знаете это не хуже меня. И наверняка помните, как умеют наживаться и владельцы фирм, и еще больше — репортеры на трагических исходах заездов. Тем более если героем трагедии становится гонщик с мировым именем.

— Ублюдки! — вырвалось у Грэма. — И они ведь понимают, что делают!

— Прекрасно понимают. Они хотят нового трагигероического образа.

Гастингс вновь сердито сощурился:

— И мы с вами это допустим?

Айрин решительно положила руку на локоть «дирижера гонки»:

— Знаете что? Идемте в бар! Обменяемся мнениями и вместе подумаем, что делать дальше. То есть я уже знаю, что сделаю в ближайшее время, но не откажусь и от дельного совета. Полагаю, вы тоже.

Час спустя, уже сидя в своей машине, комиссар достала из кармана телефон и набрала номер:

— Привет. Да, виделась. Слушай, все может оказаться еще серьезней и еще паршивей, чем мне представлялось. Очень нужен твой совет. И, возможно, не только совет.

Глава 12

Вернувшийся из ниоткуда

Лоринг слез с велотренажера, почувствовав, что его плечи и спина уже не болят, а просто немеют от напряжения. Отдышался, нырнул под душ, потом включил беговую дорожку, но продержался на ней всего полчаса.

Выйдя во второй раз из душевой кабинки, он услышал, как в холле перед тренажерным залом надсаживается его мобильник. В душе шевельнулось настойчивое желание вырубить надоедливую вещицу, а еще лучше — закинуть куда подальше.

Однако это мог быть кто-то из «Лароссы» — Грэм, например. Номер на экранчике оказался совершенно незнакомым. Мгновение помедлив, Даниэль включил автоответчик, и звонивший ему услышал: «Привет! Если вы позвонили мне по ошибке, всего вам доброго! Если это не ошибка, то очень сожалею, но сейчас ответить не могу. У вас есть целая минута, чтобы оставить мне сообщение. Удачи!»

В трубке послышался смешок, и мужской голос произнес:

— Добрый день, мистер Лоринг! Думаю ответить вы все-таки можете. Сегодня вы наверняка дома и, скорее всего, только что слезли с тренажера. Может, вы меня помните. Я — Уоллес, эксперт Скотленд-Ярда, приезжал к вам в Килбурн вместе с комиссаром Тауэрс. Айрин дала мне ваш телефон. И мне есть что вам сказать. Это очень важно.

На сей раз Лоринг раздумывал дольше — целых три-четыре секунды. За это время память нарисовала размытый контур мужской фигуры в широком пиджаке и с тростью, затем — лицо, половину которого скрывали темные очки.

— Здравствуйте, господин эксперт. Я вас слушаю.

Ему показалось, что Уоллес искренне обрадовался — наверное, сомневался, станет ли Лоринг с ним говорить.

— Спасибо. Я понимаю, что сейчас вам не до разговоров. Но это и в самом деле важно. И по телефону не скажешь. Не из-за секретности, нет. Просто не телефонный это разговор. Я живу в Колверт-бридж, в тридцати шести милях от вас. Может быть, вы позволите заехать к вам? На каких-то полчаса.

Просительные интонации Уоллеса нисколько не обманули Даниэля. Голос у эксперта полиции был очень твердым. Должно быть, этот человек редко испытывал сомнения и чаще всего бывал уверен в правильности того, что делает.

— Комиссар советовала мне поговорить с вами именно сегодня! — добавил Уоллес, явно чувствуя колебания собеседника. — Если хотите, позвоните ей.

— Да нет! — Даниэль постарался скрыть невольное раздражение. — Я в ваших словах не сомневаюсь, но… А хотя, если нужно — значит, нужно. Только знаете что? Лучше я сам приеду к вам.

В этот момент он вспомнил косую походку эксперта, его трость и глухие темные очки.

Уоллес удивился:

— Приедете? Вы? Но…

— Послушайте! — прервал Лоринг. — Мне и так уже неловко, что полиция выезжает ко мне на дом. На этот раз я приеду сам. И не спорьте. Давайте адрес!

— Колверт-бридж, улица Капитана Дрейка, двадцать три.

— А квартира?

— У меня дом.

«Представляю!» — подумал Даниэль. А вслух сказал:

— Буду минут через двадцать. Вы правы — я только что с тренажера. Значит, должен умыться и одеться. До встречи!

Ему приходилось бывать в поселке Колверт-бридж, и он представлял себе, как туда доехать. Правда, пришлось остановиться возле полицейского поста, чтобы спросить, где лучше свернуть на улицу Капитана Дрейка. Полицейский с некоторым подозрением поглядел на парня, одетого в легкий тренировочный костюм и при этом едущего на великолепном миниатюрном джипе-«мерседес». (Даниэль решил не шокировать жителей захолустья своей «лароссой», но и его «загородная» машина выглядела здесь слишком шикарно). Впрочем, приглядевшись к спортивному костюму, коп прикинул, что тот вполне под стать «мерседесу».

Дом номер двадцать три оказался в самом конце улицы. Он прятался среди роскошных высоких каштанов, буйно цветущих, в свою очередь окруженных густыми зелеными волнами шиповника, тоже покрытого цветами — белыми, розовыми и пунцовыми. Что до самого дома, то это была вовсе не старая хибарка, как представлял себе Даниэль. Скромный эксперт полиции мог, оказывается, позволить себе жить в двухэтажном ладном особнячке, с двумя террасами на втором этаже, с крышей из дорогой и модной нынче черепицы, с зеркальными окнами и большим полуподвальным гаражом. Изгородь вокруг садика представляла собой красивое дополнение к общему ансамблю: столбики из того же красного кирпича, что и дом, соединенные ажурными коваными решетками с изящным узором.

Едва машина Лоринга подъехала к воротам, решетка поползла в сторону, открывая прямую полосу асфальта, ведущую к дверям гаража. Значит, еще и автоматика! Да и камеры внешнего наблюдения: не в окне же торчит хозяин, ожидая своего гостя.

Даниэль подкатил к дому и припарковал джип рядом с машиной Уоллеса (видно, тот и впрямь собирался ехать в Лэнди-бридж, если вывел свой «форд» из гаража). Как обычно, проявив любопытство к автомобилю, Лоринг окинул его быстрым взглядом, а так как стекла оказались не тонированные, скользнул глазами и по салону. И тут же заметил: ручное управление! Значит, трость эксперта — не пижонство, а неровная походка — не от скверной обуви. Уоллес — инвалид. «Слава Богу, что я к нему поехал, а не он ко мне! — промелькнула у Даниэля мысль. — Вот стыд-то был бы!»

Входная дверь особнячка раскрылась так же, как решетка, — автоматически и бесшумно. Гость вошел в небольшой нижний холл, от которого вели два коридора и лестница на второй этаж. И тут же сверху послышался голос хозяина:

— Добрый вечер! Поднимайтесь сюда. Я в кабинете: вторая дверь налево.

Однако прежде чем шагнуть на красивую деревянную лестницу, Лоринг успел приметить: в одном из коридоров в глубине стояло инвалидное кресло-каталка.

Камеры наблюдения были у эксперта и в холле, просто их хорошо замаскировали. Он явно заметил, куда посмотрел гость, и прочитал изумление на его лице.

— Не обращайте внимания! — вновь донесся голос Уоллеса. — Я теперь почти не пользуюсь этим креслом. Бывает, что спина подводит, но уже очень редко. Заходите.

Пройдя по верхнему коридору, уютно освещенному двумя зеленоватыми торшерами, Даниэль перешагнул порог раскрытой двери.

Кабинет Уоллеса был заставлен красивыми книжными шкафами, искусно сделанными под старину. Стол же оказался действительно старинным — с резными панелями, с бронзовыми ручками многочисленных ящиков, со столешницей, покрытой не сукном, а дорогой тисненой кожей. Кожей были отделаны и стены, украшенные гравюрами — редкими пейзажами старой Англии. Бархатные шторы на окне были раздвинуты — хозяин определенно любил дневной свет. На столе кроме деловито разложенных книг красовались ноутбук, небольшой плазменный телевизор с видеомагнитофоном, маленькая мраморная копия роденовской «Вечной весны» и фотография в стеклянной рамке. Но кто изображен на фото, видно не было — она была повернута лицом к сидящему за столом Уоллесу. Рядом с фотографией — две огромные кедровые шишки, растопырившие свою массивную чешую.

Хозяин устроился в глубоком кресле, положив локти на стол. И Даниэль понял, что совершенно не разглядел его в Килбурне, когда эксперт шнырял среди обломков болида и о чем-то вполголоса говорил с Айрин. Тогда Лорингу вообще показалось, что Уоллес — старичок лет за шестьдесят.

Теперь, оказавшись в двух шагах от эксперта, освещенного мягким светом, Даниэль увидел совершенно другого человека. Крупная голова с коротко остриженными темными волосами, густо пробитыми сединой, была под стать широким плечам и крепкой шее, создававшим впечатление скрытой силы. Глаза все так же прятались за темными очками, однако лицо даже в этих очках оказалось интересным. Это было лицо человека лет пятидесяти, одновременно резкое и достаточно правильное. Почти орлиный нос, тонкие волевые губы, выступающий подбородок с нахальной ямкой. Такие лица старательно создают киношные гримеры, переделывая балованных звезд Голливуда в крутых ветеранов войн или мужественных американских шерифов. К тому же через лоб Уоллеса косо протянулся глубокий шрам, над левой бровью расширявшийся и переходивший в настоящую впадину, которая, видимо, продолжалась и дальше, уходя за оправу очков. А дальше, на щеке, снова делалась шрамом, уже не очень заметным и скользящим почти до самых губ.

Руки, лежавшие на столе, казались изысканно тонкими при такой кубатуре головы. Однако их пальцы — длинные, цепкие, жилистые — тоже не могли принадлежать книжному червю и белоручке.

На Уоллесе был синий широкий свитер, из ворота которого выглядывала рубашка великолепной белизны.

Увидев вошедшего, хозяин улыбнулся:

— Спасибо, что приехали, мистер Лоринг! Вот второе кресло. Садитесь, прошу вас. Сока хотите?

— Хочу. Здравствуйте, мистер Уоллес.

Даниэль, все еще ощущая небольшую ломоту в перетруженной на тренажере спине, с наслаждением утонул в высоком кожаном кресле и взял протянутый хозяином стакан с ароматным малиновым соком. Теперь он разглядел миниатюрный холодильник, встроенный в стену за левой тумбой стола. Заодно теперь можно было увидеть и настольное фото. На нем красовалась девушка лет двадцати двух, в светлой блузе и небесно-голубых джинсах, застывшая на фоне ствола и пушистых ветвей кедра. Густая масса пепельных волос рассыпалась по плечам и груди, на губах играла радостная и смущенная улыбка. Даниэль понял, что видел ее. Но где? И вдруг едва не ахнул: Айрин!

— Ну да, — проследив его взгляд, Уоллес кивнул. — Это она. Мисс Айрин Тауэрс двадцать восемь лет назад. Как раз тогда мы с ней и познакомились. А хороша была, да?

— Она и теперь не урод, — вдруг обиделся за комиссара Лоринг. — Значит, вы давно с ней дружны?

— Дружен? — Уоллес странно усмехнулся. — Да, пожалуй. Как-нибудь, если захотите, расскажу. Или она расскажет. Вы ведь с ней тоже подружились?

— Да.

— Прекрасно! — голос эксперта потеплел, но оставался твердым. — Вам повезло, Лоринг. Она никогда никого не предает. Просто не умеет. Но мы с вами должны говорить не о ней, а о вас.

Уоллес снял свои очки и положил на стол. Никаких уродливых увечий под ними не открылось. Глубокий шрам, рассекая бровь ровно пополам, уходил в левую глазную впадину. И видно было, что здесь вмешивались пластические хирурги: веко оказалось сшитым из двух половинок. А сам глаз был таким же, как правый, — серо-стального цвета, блестящим, пристальным. Слишком пристальным! Едва взглянув, Даниэль понял, что этот глаз неотрывно смотрит всегда в одну и ту же точку. Он был стеклянный. Вот почему очки!

— Я хотел спросить вас, Даниэль (странно, но эта неожиданная фамильярность совершенно не уязвила гонщика!). Я хотел спросить вас: тот психоз, что устроили средства массовой информации, он чем-то спровоцирован с вашей стороны? Ну, к примеру, в лос-анджелесском столкновении была хотя бы частично ваша вина?

— А вы видели заезд? — спросил Лоринг.

— Нет, — качнул головой Уоллес. — Я гонки не смотрю. Не смотрел. Теперь — другое дело.

— Моя вина была, — проговорил Даниэль. — Я атаковал слишком резко. Но Рихтер виноват не меньше: он пытался перекрестить траекторию с большим опозданием, когда касание стало уже неизбежным. Вот мы оба и вылетели. И по-настоящему оба должны были друг перед другом извиняться. Я так и собирался сделать. И вдруг началась эта истерика. Но вообще-то они правы: у меня опыта в десять раз больше, чем у Гензеля Рихтера, надо было это учесть.

Эксперт удовлетворенно кивнул и слегка улыбнулся:

— Это я и ожидал услышать. Ну а эта их болтовня, что вы все время совершаете тараны на трассе…

— Не больше, чем все остальные! — Даниэль с трудом сдержал раздражение. — И если вы разбираетесь в гонках, то знаете: таран опасней для того, кто атакует. Намеренно его почти никто не совершает, чаще — по ошибке. И случается такое со всеми. Просто считают, что мне это сходит с рук, а другим — нет. Может быть. Может, действует авторитет шестикратного чемпиона. Во всяком случае, я не прошу прощать мне то, что не прощается другим! И не хуже других знаю, что разрешено, а что запрещено.

И снова — спокойный кивок наполовину седой головы эксперта:

— Понятно. Ну, бред по поводу вашего надменного характера и заносчивости я обсуждать не стану. А спрашиваю все это к тому, чтобы понять: как вы сейчас чувствуете себя под этим обстрелом? Силы-то есть?

— Я ко всему привык, — чуть подумав, ответил Лоринг. — И смешно обессилеть из-за журналистской брехни. Правда, вот еще машины взрываются, люди погибают. Но это уже — ваше дело, полиции. А силы? Куда они денутся?

— И вы действительно не понимаете, что вас хладнокровно убивают? — спросил эксперт. — Я имею в виду не взрыв и не нападение в баре, а всю эту травлю, которая длится вот уже три месяца, с небольшим перерывом.

Даниэль искренне рассмеялся:

— Ну, сэр, бросьте! Я же не девица. Мужчину этим не убьешь.

Уоллес только на миг опустил голову, потом опять пристально посмотрел в глаза гонщику.

— Айрин мне говорила, что вы в свое время почитали Уолтера Дейла.

— Почему — «в свое время»? Это мой любимый гонщик. Мой учитель и кумир моего детства! — Даниэль говорил с необычной горячностью. — Мечтой моей жизни было — хотя бы раз участвовать в заезде с Дейлом.

— И обогнать его? — улыбнулся Уоллес.

— Вряд ли я бы его обогнал. Наверное — даже и сейчас, будь мы ровесниками. Но постарался бы.

Зрячий глаз эксперта странно заблестел.

— А вы помните, — тихо спросил он, — что предшествовало гибели Дейла?

— Да: я помню все его заезды. Все поул-позишн, все подиумы! Помню, как он шел по трассе в тот день и как…

— Стойте, стойте! — Уоллес поднял руку. — Это я помню и сам. Нет, я — о другом. За пару месяцев до трагедии пресса начала такую же точно кампанию травли вашего кумира. И обвинения — те же: тараны на трассе, высокомерное отношение к другим гонщикам, излишние симпатии судей. Еще утверждали, будто Дейл чуть ли не подкупил судейскую коллегию, когда однажды выиграл заезд при помощи как раз пресловутого тарана.

Даниэль кивнул:

— Я даже сохранил вырезки из этих паршивых газет. Видеомагнитофона тогда у меня не было, но я и передачи все помню. Помню, как послал в одну газету совершенно бешеное письмо. И обратился в нем к другим гонщикам. Я написал: «Вы все ненавидите Дейла за то, что не можете его обойти. И никогда не обойдете!» Жаль — тогда я не знал формулы Паганини. Надо было ее привести!

Эксперт нахмурился:

— Значит, вы понимаете, что они его убили? Вернее — хотели убить?

— Что вы! Он же разбился об этот треклятый «риф»!

— Ну да. О тот самый «риф», который прежде проходил восемьсот с лишним раз. Гонщик, который за всю жизнь всего семь раз вылетал с трассы, вдруг врезается на полном ходу в скалу, будто заснув за рулем! Это что — нормально?

Даниэль побледнел:

— Но… Ведь вы же не хотите сказать, что…

— Нет! — ответ Уоллеса прозвучал как выстрел. — Никто не подсыпал Дейлу сонного порошка, не выводил из строя его болид. Вывели из строя его нервы, его сознание. Лишь на долю секунды, но этого хватило. Представьте: трасса, гонка, полная концентрация только на движении, на полете, на схватке. Отключение от всего, что мешает, от всех мыслей и эмоций. Вы — машина, надежная, стремительная, беспощадная и неуязвимая. И вот в этот полет, в совершенно замкнутое пространство вашего сознания, собранного вокруг одной только цели, — вдруг вонзается посторонняя мысль, даже — тень мысли. Мысли о том унижении и той ненависти, которые рвут вас на части все эти дни. Это — как булавочный укол, но он нацелен в мозг! И на кратчайший миг вас ослепляет вспышка горечи и злости, и руки в нужную долю мгновения не делают крохотного движения вправо. Мозг успевает это понять, но ничего уже нельзя сделать: серая масса скалы бьет в глаза, и все пропадает. Тьма. Конец. Ну, что вы так смотрите? Верите, что так и было?

— Верю, — Даниэль не узнал своего голоса. — Но откуда вы?..

И вдруг умолк. Уоллес сидел, нагнувшись над столом, вскинув голову, так что его лицо теперь было очень близко от лица Даниэля. Резкие его черты словно разгладились, эксперт показался Лорингу почти молодым. И до крика знакомым…

— Боже мой! — Даниэль хотел вскочить, но изумление и сумасшедшая радость, словно перегрузка, вдавили его в кресло. — Вы?! Вы живы!

— Мне повезло, — глухо проговорил Уолтер Дейл, снова откидываясь назад и переводя дыхание. — Теперь я это понимаю, хотя тогда думал иначе. Но я не хочу позволить этой своре сделать с вами то же, что они тогда сотворили со мной. Не хочу и не позволю.

Глава 13

Молитва о чуде

— Прежде, наверное, нужно рассказать о наших отношениях с Айрин, а это не просто. Раз она — ваш друг, то не обидится, если я вам и о ней самой немного порасскажу. Она росла с отцом и бабушкой. Мать у нее очень рано умерла, Айрин почти не помнит ее. Отец видел, что она — скорее мальчишка, чем девчонка, и не мешал ей ни лазать по крышам, ни позже — гонять на мотоцикле. Жили они в небольшом городке на севере Англии, а бабушка вообще была родом из Ольстера, ирландка. Стать полицейским Айрин мечтала с детства. И не потому что фильмов насмотрелась. Просто уважала эту профессию. Говорит: «Родилась бы парнем — стала бы гонщиком, а так буду порядок наводить, тоже нужно!» Лет с пятнадцати она занималась сразу несколькими видами борьбы, тренировалась часами. А еще в походы ходила (опять же — с парнями), взбиралась по отвесным стенам, нырять научилась не хуже утки. И школу закончила при этом с самыми приличными оценками. Потом были полицейские курсы, потом — служба, быстрое повышение, все как по нотам. А вскоре Айрин поняла, что и образование не помешает, — поступила в Кембридж, на юридический. Училась заочно, продолжая работать. Вот тогда мы и познакомились — ей исполнилось двадцать три года, мне — двадцать семь. В тот год я впервые стал чемпионом «Фортуны» и мечтал о трехкратном чемпионстве, о титуле Золотого всадника. Однажды в ресторане, где я был на свадьбе кого-то из друзей, началась самая настоящая перестрелка. Это сейчас такому уже никто не удивляется, ну а в то время все просто ошалели. Попадали кто куда: кто — под стол, кто за барную стойку полез. Женщины визжат, посуда сыплется, бьется. Потом уже оказалось, что охрана одного банкира так удачно спасала своего патрона от напавших на него бандитов. Газеты писали, что банкира заказали, и киллеры места лучше, чем ресторан с кучей народа, не нашли.

Помню, как ворвалась полиция и как один из бандитов схватил в охапку какую-то женщину. Приставил к ее голове пистолет, а сам орет: «На пол, суки легавые! Все на пол, или у нее мозги вылетят!» Когда в кино такое видишь, всегда думаешь: «Почему же полицейские покорно кидают оружие? Ведь не выстрелит, поганец, блефует! А если и не блефует, так почему бы не садануть в него раньше, чем он прикончит жертву?» И что вы думаете? Он орет, как вдруг один из полицейских (сразу никто и не понял, что это — женщина!) всаживает ему пулю прямо в лоб! Риска попасть в заложницу не было — она от страха согнулась, голова ее была возле груди бандита. А стреляла Айрин шагов с двадцати. Она и со ста шагов не промажет, в спичечный коробок попадет! Громила рухнул, остальные было вскинули стволы, но она еще одного тут же уложила и кричит: «На пол, уроды! Оружие бросить и мордами вниз!» И они все сразу покидали пистолеты. Поняли, что их сейчас искрошат.

Признаюсь, я просто оторопел. Потом, когда у всех стали проверять документы, Айрин подошла ко мне и сказала: «Хорошо, что я вас не видела, мистер Дейл!» Я удивился: мало кто из женщин смотрит гонки, да еще — так, чтоб знать гонщиков в лицо. Хотя такая женщина… Я ей: «А почему было бы плохо, если б вы увидели меня сразу?» Она смеется: «Волновалась бы. Страшно же, когда знаешь, что могут поранить любимого спортсмена!» Тут я ее разглядел. Думаю: очень даже ничего! А я только что женился, подлец этакий! Дочка родилась. Однако решил не отказываться от столь оригинального знакомства. Попросил у нее номер телефона. И позвонил. Месяца через два. Как раз были заезды, и времени — ноль. Встретились мы. Раз и второй. Но романа не получилось. Не знаю, что меня удержало. Во-первых, не так уж она мне нравилась. Недурна, да. Но слишком жесткая, слишком уверенная в себе, я таких не любил. Да и — что уж говорить! Не тянуло связываться с женщиной-полицейским. Решил повременить. Потом почти забыл о ней. Чаще она мне звонила. Я ведь сразу понял, что ей можно доверять — не подставит. И дал свой телефон. А когда развелся с женой (это было спустя года четыре после нашего с Айрин знакомства), то и вовсе на какое-то время прекратил общение. У меня начался невероятно бурный роман с Кэтлин Хьюз. Может, помните — она и сейчас еще снимается, но, конечно, уже потускнела. А тогда была звездой первой величины. Кстати, у вас случались романы с актрисами?

Вопрос застал Лоринга врасплох. Тот удивленно посмотрел на хозяина и пожал плечами:

— Пару раз было. Но не бурно. В этом я вообще стараюсь не перебарщивать. Мешает.

— Вот-вот! — засмеялся Уолтер. — И здорово мешает! С Кэтлин я как-то глупо попался. Впрочем, роман еще продолжался, а я однажды все же вспомнил об Айрин и позвонил ей. И узнал, что она закончила университет, но осталась в полиции. Однако служит теперь в Лондоне. Уже комиссар, и ей светит еще более блестящая карьера. Знаете, она так спокойно со мной говорила, так радовалась моим победам, рассказывала, как смотрела заезды… Я был уверен, что у нее ко мне просто дружеские чувства. Вернее, сперва-то понимал: тут все глубже и сложнее, но когда убедился, что она вроде бы вообще меня не ревнует… Ни к кому. Я стал ей рассказывать и о своих женщинах, и о своем отношении к сексу. Такое мог доверить, чего не говорил даже своим друзьям! Она была отличным парнем! Смеетесь? Я тоже теперь над собой смеюсь.

Словом, может, так бы все и шло. Но случилось то, что случилось. Раз вы все обо мне читали и знаете, особенно вспоминать не буду. Неделю я был в коме, потом меня из нее вытащили. Одного глаза не стало, но и второй ничего не видел — я совершенно ослеп. Двойной перелом позвоночника, ампутация левой ступни. Я очень медленно возвращался в этот мир и понимал, что возвращается только кусок меня, огрызок, уже и мне самому не нужный. Дикое, мерзкое и жуткое было состояние!

Я лежал и часами обдумывал, каким способом умереть.

И однажды вдруг понял, что почти все это время я не один: кто-то очень часто находился подле меня. Не из персонала больницы, нет. Друзья приходили только в первые дни, потом исчезли. А что они могли мне сказать, чем помочь? Но кто-то оставался, и однажды, уже начав ясно соображать, я спросил: «Айрин, это ты, что ли?» А у нее ведь и голос не дрогнул, можете себе представить? «Я, — говорит. — Ну, с возвращением, Уолтер!» Я ей: «Хорошее возвращеньице!» А она: «Главное, что ты снова здесь. Остальное — только дело времени». Уже потом я узнал, что она почти на два года оставила службу, прожила за это время все, что у нее было. А все — только потому, что хотела быть возле меня. И ведь моих денег не просила и не брала, а я-то был богат! Зато сумела отыскать самых лучших врачей (все другие от меня отступились — признали безнадежным).

Одна операция, вторая. Хотя бы на это деньги шли с моих счетов, да у Айрин таких средств и не нашлось бы. Я стал видеть. Потом смог сидеть, потом — вставать. Лишь много позже поговорил с врачом, с тем, что возился со мной в первые месяцы, и он показал мне рентгеновские снимки, медицинское заключение. У меня был один шансик из ста, чтобы просто выжить. Выжить и остаться слепым и парализованным. В лучшем случае могли начать кое-как двигаться руки. Это — чтобы нажимать кнопочку и вызывать сиделку. То, что со мной произошло, врач назвал чудом, которое бывает раз в тысячу лет. Этого не могло быть. Не могло!

— Бог все может, — тихо сказал Даниэль и вновь удивился тому, как прозвучал его собственный голос. Будто говорил кто-то другой.

— Вы тоже так думаете? — Уолтер пристально посмотрел на молодого человека. — Да: когда постоянно рискуешь жизнью, это, вероятно, неизбежно. Если только ты не законченный идиот. Я очень поздно это понял.

— Я тоже, — Лоринг отвел глаза в сторону, вновь мучительно вспомнив свои рыдания в больничной палате. — И вот только сейчас понимаю, какое сумасшедшее милосердие Он ко мне проявил. Но у меня не было Айрин. Она рассказала мне, как просила Бога о чуде, и Он его совершил. Только я не знал, о чем идет речь, — о вас она не рассказывала.

Бледное лицо Уолтера, кажется, стало еще бледнее. Руки намертво сжались в кулаки.

— Вот так! — судорожно выдохнул он. — Вот так и узнаешь самое главное, то, что надо бы знать прежде всего. Мне она никогда не говорила об этой своей молитве. Я-то, осел безмозглый, думал, что это мне, великому и замечательному, была дарована такая милость! Айрин, Айрин! Какая она была тогда веселая! Веселая и спокойная, совершенно уверенная, что все получится, все будет как надо. Когда, спустя год после аварии, мы с ней отправились в Швейцарию, она очень твердо сказала: «Поверь — вернешься ты оттуда даже без костылей!»

— А газеты в это время объявили о вашей смерти! — воскликнул Даниэль.

Дейл вздохнул:

— Я сам это подготовил. Вернее, я и Айрин. Первые пару месяцев обо мне писали очень много. Потом меньше и меньше. Через год им надоело сообщать, что я примерно в одном и том же однообразно тяжелом состоянии лежу где-то в больнице. И я использовал свои деньги, чтобы купить сообщение о собственной смерти. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы мир забыл Уолтера Дейла! Пресса опять недели две бушевала, поминая меня и прославляя. Подумать только! Все плохое забыли — и все эти тараны, и мой скверный характер, и все остальное. Прямо как о другом человеке говорили! А в это время Айрин увезла меня в частную швейцарскую клинику, и там мне вправду удалось встать на ноги. Только это было, конечно, не выздоровление — просто я смог сам себя обслуживать и как-то передвигаться. Захотелось вернуться в Англию: все же за границей было не по себе. Приехал, купил вот этот дом. Сменил фамилию. И решил, что буду жить отшельником, в крайнем случае — цветы выращивать. А на что еще я годился? Умереть не получилось — Айрин не дала, а жить стало не для чего. Что вы так смотрите? Это теперь я понимаю, какая я неблагодарная скотина, но тогда… Вспоминать — и то противно!

Но Айрин не унялась. Вернулась на работу в полицию. И хотя пришлось опять начинать чуть не с нуля, вновь стала комиссаром и заняла прежнее место. А ко мне приезжала почти каждый день. Достала методики специальных упражнений для восстановления опорно-двигательного аппарата и заставляла заниматься часами. Я уже ругался, орал на нее, кричал, что мне больно, что я устал, что это ничего не даст. Она в ответ: «Не верю, что тебя можно сломать! Ты — Золотой всадник, а размазня не может быть Золотым всадником!»

Ну и добилась своего. Я действительно смог ходить всего лишь с тростью; хотя и в корсете, но в самом простом — больше для страховки. Креслом последний год почти не пользуюсь. Еще вожу машину, правда — с ручным управлением. Словом, за двадцать лет Айрин меня почти починила. Кроме того, не дала и выращивать цветочки. Лет десять назад, когда я еще вовсю катался в инвалидной коляске, пришла с толстенной папкой уголовного дела: «Уолли, произошла авария, и эксперты не могут понять, что к чему. Ты ведь знаешь машины лучше азбуки. Помоги!» Я помог. Потом еще и еще. И вот ведь упрямица! Добилась, что я сам вскоре ей предложил: «Оформи меня к вам на службу! Что я вам бесплатно помогаю?» Так и стал экспертом Уоллесом, уважаемым в Скотленд-Ярде и нужным обществу. Только не мог заставить себя смотреть «Фортуну». Вообще гонок не мог видеть. Когда Айрин стала мне рассказывать о новом гении — о Рыжем Короле, я испытывал искушение — взглянуть, не взглянуть? В газетах читал. И думал. Думал — смогу ли без горечи и зависти увидеть Золотого всадника? Теперь ведь уже — Дважды Золотого!

— Ну и как? — с плохо скрытым волнением спросил Даниэль.

Перегнувшись через свой громадный стол, Уолтер положил руку на плечо молодого человека:

— Ты сказал, что не обогнал бы меня, так? Ты меня обогнал, Даниэль. И не только потому, что ездишь не хуже. (Не хуже — я ведь вижу!) Но ты еще и лучше держишь удар. Ты не впилился в проклятую скалу! И я уверен, что продержишься.

— Теперь продержусь, — твердо пообещал Лоринг. — Теперь уж — точно! Отомщу им за вас. И… Если честно, это такое счастье — видеть вас живым, что мне теперь просто на все наплевать! А можно мне будет привезти сюда пару старых журналов и попросить у вас автограф? Я так об этом мечтал!

Дейл расхохотался:

— Ну нет, я так просто автографы не раздаю! Только в обмен. Ты — мне надпишешь, а я — тебе. Вот только на таких условиях. Ну, что? Наверное, вам, мистер Лоринг, пора уже ехать. И спать.

Даниэль умоляюще мотнул головой:

— Да ведь еще и девяти нет! Заезд в одиннадцать утра. В Килбурне надо быть в половине десятого. Можно задержаться у вас еще на полчаса? А то все еще трудно поверить…

— Ладно, — голос Уолтера сделался жестким. — Но не дольше. А коли так — сходите на кухню за соком: он взял и кончился.

Через несколько минут Даниэль принес пару прохладных бутылок и большого рыжего кота, пойманного за самым неблаговидным занятием: сумев добраться до верхней полки неплотно закрытого буфета, зверюга старательно проскребывал лапой пакет с зефиром.

— Воровская порода! — рявкнул на кота Уолтер, ловко подхватывая его за шкирку и держа на весу перед собой. — Айрин тебя для чего сюда принесла? Чтобы ты забыл дурное общество первых месяцев своей дурацкой жизни и перевоспитался. Ты ведь жил в самом настоящем притоне и был, между прочим, тощ, как обрывок тряпки! А теперь на себя посмотри: у тебя уже не рожа, а чемодан! И еще воруешь, позоришь меня перед гостем. Ему очень было нужно вынимать тебя из буфета, а? Уголовник!

Кот, растопырив лапы, покорно все выслушивал, изредка облизываясь (очевидно — вспоминая, как близко был желанный зефир), а Даниэль, глядя на эту сцену, давился от смеха.

Наконец Дейл опустил кота к себе на колени. Тот тотчас свернулся в объемистый мохнатый шар и громко замурчал.

— А почему вы не женитесь на Айрин? — вдруг спросил Лоринг и покраснел. Надо же ляпнуть! С какой это стати он так вот запросто лезет в чужие дела?

Однако Уолтера ничуть не покоробила такая нескромность. Он ответил откровенно и очень просто:

— Я не могу жениться. У меня неплохо восстановился организм, но вот это как-то не восстанавливается… Нет: не то чтобы я перестал быть мужчиной, но все же… Да и зачем ей муж-инвалид? А теперь — и подавно: мы уже не молодые.

Даниэль покачал головой:

— Может, вы неправы? Как вы думаете: все эти годы у нее кто-то был? Ну, были другие мужчины?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Я ведь не спрашивал. Хотя думаю, никого не было. Понимаешь, она цельная. Как кусок горного хрусталя. И в ней совершенно нет того, что в других женщинах, — этого трусливого желания обязательно с кем-то спать, чтобы только не думать и не видеть, что старишься, чтобы не дрожать в страхе перед одиночеством… Нет того, что принято называть естественной потребностью, — отвечать на любое прикосновение мужчины чуть ли не оргазмом. Она лучше будет одна в одиночку, чем одна вместе с кем-то еще.

— Тогда вы точно неправы, — Лоринг посмотрел на фотографию, с которой лукаво улыбалась двадцатитрехлетняя Айрин, и повторил: — Вы неправы, Уолтер. И даже странно, что вы, такой бесстрашный человек, и вдруг так трусите. Смотрите: может найтись кто-нибудь похрабрее! Я женат, и притом довольно прочно, а не то бы…

— Что-о?! — ярость, вспыхнувшая на лице Уолтера, была почти непритворной. — Я тебе покажу «а не то бы»! Мальчишка! Только посмей!

— Не убивайте! — Даниэль, хохоча, заслонился обеими руками. — Меня и так все подряд хотят убить. Я шучу. И все равно вы неправы. Есть ведь закон трассы: не успеешь — проиграешь. Если я завтра выиграю, обещайте, что женитесь на Айрин! А это… ну, то, о чем вы говорили, тогда и восстановится. Сами знаете: если машиной много лет не пользоваться, она потом глохнет. Обещаете?

— Ты сперва выиграй! — все еще резко, но уже против воли усмехаясь, бросил Дейл.

— Но я же вчера на квалификации взял поул! Поул, понимаете? С поула я чаще всего прихожу первым. Если не сдыхают шины и не барахлит аэродинамика. А это вроде сейчас в порядке.

— Вот именно: «вроде»! — нахмурился Уолтер. — И даже если техника не подведет… Твои… наши противники затеяли слишком крупную игру и не отступятся. Вот увидишь — будет какая-то новая пакость! Что тебя попытаются выбить с трассы, я просто не сомневаюсь.

— Так и я не сомневаюсь, — кивнул Лоринг. — В позапрошлом году так и произошло. Тогда было еще хуже: самый последний заезд, в котором решалось, кто будет чемпионом. Но я все равно выиграл. И завтра выиграю. Не надо так смотреть — обычно меня тошнит от чужой самоуверенности, а от своей тошнило бы еще хуже. Но вас я им не прощу!

Тонкие губы Уолтера чуть дрогнули, а единственный зрячий глаз странно блеснул.

— Сделай милость: перед тем как уедешь, принеси из кухни пакет молока и налей рыжему чудищу. Вон его миска, почти под самым окном. Он вечерами не желает от меня уходить. Одно слово — полицейский под прикрытием.

— А как его зовут? — спросил Даниэль, уже возвращаясь с молоком в руках и деловито открывая пакет.

Хозяин неожиданно смутился:

— Хм! Кот, и все. То есть у него есть кличка, но ты на нее обидишься. Даже Айрин обижается.

Несколько мгновений Лоринг недоуменно смотрел не на Уолтера, а на большущего пушистого красавца, неторопливо и важно следующего к миске. Потом вдруг расхохотался:

— Его зовут Рыжий Король? Да? Ой, как подходит! А вы ревнивец, Уолтер! И это лишний раз доказывает, что проржавевшую машину на самом деле очень легко завести!

Реакция у Дейла оставалась почти прежней, но у Даниэля она была в любом случае не хуже. Он увернулся от пущенной в него кедровой шишки, и та шлепнулась в миску, расплескав белые волны по паркету.

— Мя-я-у! — хором взвыли оба Рыжих Короля: один — возмущенно, другой — весело. И шарахнулись в разные стороны.

— Я сейчас все это вытру! — крикнул Даниэль, выхватывая из молока шишку и на лету ловя вторую. — Не злитесь, пожалуйста. Я больше не буду!

— Я сам вытру! — Уолтер еще пытался изображать ярость, но весь дрожал от сдерживаемого смеха. — Клади шишки на место и марш домой! Спать, негодный, невоспитанный мальчишка! И попробуй только ночью смотреть всякие идиотские сны! Чтоб как младенец спал, понятно? Все! Домой!

Глава 14

Лицом к лицу

После разговора с Грэмом Гастингсом все окончательно встало на свои места. Картина происходившего и происходящего, проступавшая перед Айрин Тауэрс, теперь сделалась рельефной и четкой. Мучительно четкой.

Вместе с ясностью ситуации явилось и еще более отчетливое ощущение опасности. Опасности, которая была по-прежнему неотвратима. И анализируя методы, которыми действовал до того почти невидимый, а теперь так четко обозначивший себя противник, комиссар Тауэрс сознавала, что он уже не может остановиться — все зашло слишком далеко. А во-вторых — и это было куда страшнее, — этот и все остальные враги понимают, что «психологическая бомба», скорее всего, не сработает: сил у их жертвы оказалось куда больше, чем они рассчитывали. А раз так, то в запасе у противной стороны, вероятно, есть и другая бобма. Что это: еще один киллер? Или же бомба в прямом смысле слова?

В девять утра она тормознула машину возле высокой кованой решетки, украшенной замысловатыми вензелями. Тот, у кого нет права на настоящий герб, всегда придумает себе такой, на котором ничего нельзя прочитать.

Айрин была одна. Она отлично понимала, что если подъедет к особняку Кортеса хотя бы вдвоем с другим полицейским, то у нее не будет шанса войти. Владельцу «Лароссы» сейчас совсем не нужен разговор с полицией, сколь мало он ее ни опасается.

За решеткой разворачивался двор с традиционным круглым огромным газоном, сверкающим безупречно зеленой и безупречно подстриженной травой. Широкие асфальтовые дорожки, окаймляющие его, казались черными: их только что обильно полили, смывая даже самую легкую пыль. Фасад дома с двускатным пандусом и с широченной центральной лестницей был впечатляюще скучен, как парадный наряд испанского гранда, в котором воротник-жернов доминирует над самым выразительным лицом, а черный бархат съедает любые другие ткани и цвета.

Нажать никелированную кнопку звонка Айрин не успела: откуда-то сбоку появился молодой человек в обязательном для охраны такого особняка черном классическом костюме.

— Вам же сказали, что мистера Кортеса нет и сегодня не будет! — ровным, вежливым голосом, но с некоторым напряжением произнес он, бегло глянув на полицейский жетон.

— «Вам же сказали» добавлять не надо было, — очень ровно и очень мягко произнесла Айрин. — Мистер Кортес дома, и я знаю это так же, как и вы. Его машина въехала сюда в восемь часов четыре минуты утра. Могу сказать, каким самолетом он прилетел из Барселоны. Но и у вас, и у меня очень мало времени. Открывайте!

— Но я же… — начал охранник.

И умолк. Сквозь прутья решетки на него смотрел черный глаз пистолета.

— Одно лишнее движение или одно слово по мобильному — и я выстрелю, — еще мягче проговорила комиссар. — Я — Айрин Тауэрс, и вы знаете, что я это сделаю. Открыть калитку без вашей помощи я тоже сумею, но предпочитаю, чтобы ее открыли вы. Открывайте и — два шага назад! Спиной ко мне не поворачиваться, пока я не разрешу.

Когда она так говорила, слушались обычно все. Потому что еще ни разу, пообещав выстрелить, она не побоялась действительно нажать на курок. И это знали все, хоть как-то связанные с миром, где принято стрелять.

Охранник открывал калитку с такой поспешностью, что едва не выронил ключи. Так! Это уже фиксируют через камеры наблюдения те, кто стоит на лестничной площадке. Если верить осведомителям — на втором этаже, вон, за теми окнами. Пистолета они пока не видят.

Айрин вошла и, приблизившись к охраннику почти вплотную, убрала оружие в карман, оставив там же руку, с пальцем, лежащим на курке.

— Чудесно. Теперь медленно и учтиво поворачивайтесь и ступайте к дому. Я за вами. Но открыв дверь, вы пропустите меня вперед.

— А если ее запрут, что вы станете делать? — не удержался молодой человек, тем не менее исполняя приказ. — Приставите пистолет к моей голове?

Она усмехнулась:

— Не обольщайтесь! Я, может, так бы и поступила, будь хоть какая-то надежда, что ваш патрон ценит жизнь своего охранника дороже пяти минут беседы с полицейским комиссаром. Увы, это не сработает. Но дверь наверняка не заперта — они же понимают, что я могу и группу захвата вызвать.

Дверь, действительно, отворилась. Айрин, вступив в громадный вестибюль, мерцающий мрамором и китайским шелком портьер, вновь пропустила вперед незадачливого стража.

— Так. А теперь, юноша, вы свободны. Дальше я сама разберусь.

В глазах охранника мелькнуло сомнение: все-таки немолодая женщина, пускай и спортивной комплекции, представлялась ему неадекватным противником для четверых его дюжих коллег. Однако он покорно удалился в глубину полутемного коридора.

Айрин прошла два пролета лестницы, когда из высоченных зеркальных дверей, отделявших площадку второго этажа от верхней анфилады комнат, показался подтянутый мужчина в строгой черной паре и преградил ей путь:

— Будьте любезны вернуться, леди! — отчеканил он.

— За «леди» спасибо, — улыбнулась Айрин. — Но вперед мне идти уже меньше, чем назад.

— И все же придется сделать то, что вам говорят!

Спокойная поза и лениво опущенные руки комиссара Тауэрс ввели мужчину в заблуждение, хотя он был определенно не новичок по части выпроваживания незваных гостей: хорошо подготовленный и накачанный, явно — из бывших наемников. Однако ему и в голову не пришло, что с этой «леди» нужно быть предельно собранным. Он шагнул вперед, собираясь легким движением корпуса оттолкнуть женщину назад, к лестнице.

Но резкий, безжалостный удар коленом в пах заставил охранника издать короткое сдавленное мычание и согнуться пополам. В следующую долю мгновения что-то, как ему показалось, железное (на самом деле — всего лишь ребро ладони) обрушилось на его затылок, и бывший солдат удачи ткнулся лицом в мраморные плиты площадки.

— Приказываю остановиться, комиссар! Или я выстрелю. У меня — приказ.

Пролетом выше стояли еще трое «людей в черном». В руке у одного поблескивал револьвер.

Она даже не замедлила шага:

— Стреляйте — если хотите вмазаться в гнусную историю. Тот, кто вам приказал применить оружие, вины на себя не возьмет.

Она отлично видела: старший охранник блефует — он лучше уж даст себя нокаутировать. Убийце полицейского комиссара не прожить и суток, и тот отлично это понимает! Да и приказа стрелять ему, скорее всего, не отдавали.

Начальник охраны не выстрелил. Более того: убрал пистолет в карман и ждал, пока комиссар с ним поравняется. Остальные двое застыли, точно соляные столбы.

— Вы ставите меня в неловкое положение, — проговорил старший цербер. — Понимаете, мистер Кортес…

Но пускать в ход красноречие ему не пришлось. Зеркальная дверь полуотворилась, и в залитом солнцем проеме нарисовалась сухая удлиненная фигура.

— Роджер, что вы делаете? Вы с ума сошли? Кто вам приказывал чинить препятствия полиции? А этот что?

Вскинутый подбородок мистера Гедеоне Кортеса указывал на темную фигуру внизу.

— Он как раз чинил препятствия полиции, сэр! — Роджер учтиво отстранился. — Простите, мы не так вас поняли! Думаю, минут через десять Лесли придет в себя.

— И тогда вы сообщите ему, что он уволен. Мерзавец! Доброе утро, комиссар. Если я вам так нужен — прошу.

Комиссар Тауэрс впервые видела главу концерна «Ларосса». Во всяком случае — воочию впервые, поскольку его лицо не раз появлялось в газетах и на обложках журналов. В полиции мистера Кортеса не снимали. По крайней мере, в английской полиции.

На вид знаменитому аргентинцу было около шестидесяти лет, и для этого возраста он выглядел безупречно. Среднего роста, не то чтобы поджарый, но тонкий в кости и как бы весь вытянутый вверх, словно на портрете работы Эль Греко. Эту удлиненность его фигуры подчеркивал контур длинного черного кимоно с тонким узором из серебряных драконов. Лицо не смуглое, но золотистое, прекрасно оттененное густым ежиком коротко остриженных, совершенно седых волос и небольшими изящными усами. Черные брови, глаза цвета спелой сливы, идеально прямой нос с чувственными, расширенными ноздрями. И рот, как у киноактрисы пятидесятых годов, — слишком сочный и розовый, слишком хищный и жадный. Но это был только штришок, не нарушавший общего облика. Облик же казался безусловно приятным.

Кортес повернулся и прошел через большой холл, затем через прихотливый то ли кабинет, то ли малую гостиную, затянутую китайскими шелками и уставленную якобы китайской мебелью. (Айрин, по долгу службы не раз бывавшая в китайском квартале, подметила: вазы стоят не в том углу, где им положено, а свиток с иероглифами висит определенно вниз головой.)

За китайским кабинетом оказался совсем другой кабинет — абсолютно современный и до предела деловой: с компьютером, крутящимися креслами, парой больших вентиляторов, с внушительным сейфом и шкафами, в которых виднелись пронумерованные корешки деловых папок.

— Итак, комиссар Тауэрс? — теперь голос хозяина был уже не столь любезен. — Что у вас за дело ко мне? Учтите: одна минута моего времени стоит пятьсот фунтов стерлингов!

— Да? — Айрин была очень серьезна. — Значит, себе вы платите во много раз больше, чем даже своим гонщикам? Я пришла сообщить, что убийство механика вашей спортивной команды Джанкарло Висконти раскрыто.

На лице Гедеоне Кортеса появилось что-то вроде удивления.

— Вот как? И с этим нужно было идти именно ко мне?

— Именно к вам, сэр! Во-первых, убийца Висконти — человек, вам довольно близкий, а во— вторых, орудие убийства было взято из вашего дома.

— Вы шутите?

Теперь в его голосе слышалось уже не удивление, а почти угроза. Губы сжались чуть плотнее, а в глазах появились колючие искры. Из-под маски благородного пожилого господина на миг мелькнул оскал опасного зверя. Мелькнул и тут же спрятался. «Это хорошо! — подумала Айрин. — Если уже скалится, значит — давно боится. Ну, теперь давить и давить!»

— Нет, не шучу, — комиссар без приглашения подошла к одному из кресел и села. — В этом доме находится большая коллекция оружия. В основном — образцов двадцатого столетия. Не так ли?

— Так, — подтвердил Кортес. — И я никогда этого не скрывал. Полиция знает о моей коллекции.

— Знаем, — кивнула Тауэрс. — В коллекции есть и бомбы, верно? По крайней мере, в описи они значатся. Четыре штуки.

Гедеоне казался теперь совершенно спокойным. И как будто уже не злился. Стало быть, оценил опасность и весь собрался. Отлично!

— Я не помню, чего и сколько у меня есть. Это очень большая коллекция.

— Зря скромничаете, сэр, — комиссар улыбнулась. — Один из ваших знакомых (не буду уточнять фамилии) рассказывал, как около года назад вы провели для него и его друзей настоящую экскурсию по своему оружейному бункеру. Вы, не глядя в шпаргалку, называли марку и страну-изготовитель каждого автомата, винтовки, пистолета, вспоминали, где и как они были куплены. Вы прекрасно помнили все и обо всем. А теперь вдруг забыли, сколько у вас было бомб?

Она не сделала ударения на слове «было». Кортес и так понимает, отчего вопрос поставлен в прошедшем времени.

— Не помню, — он ответил улыбкой на улыбку. И когда его губы растянулись, то обнаружилось, что под усами прячется небольшой шрамик. Точно кто-то мазнул белой краской по верхней губе аргентинца. — Представьте себе — позабыл!

— Странно, — пожала плечами Айрин, и теперь опасные искры засветились уже в ее глазах. — Этот господин вспоминает, что о бомбах вы тогда рассказывали очень много. И всех особенно поразило, что они не обезврежены, как и любое оружие, что у вас хранится. Но бомба с зарядом и детонатором — страшная штука! Вы объяснили, что все надежно охраняется, находится в бетонированном помещении подвала и так далее. О том, что сам подвал тянется на километр в сторону от вашего особняка и в случае взрыва и общей детонации рухнет не этот дом, а соседний квартал, вы скромно умолчали. У меня есть схема, и если ее напечатает какая-нибудь газета, то общественный резонанс окажется для вас очень нежелательным.

Гедеоне Кортес театрально развел руками:

— Полиция, повторяю, все о моей коллекции знает. Знает и то, где расположен подвал. Почему-то до сих пор мне не предъявляли претензий, хотя у меня в гостях был даже сам префект. И замечу, комиссар: пока еще ничего не взрывалось!

— Тут вы лукавите! — улыбнулась Тауэрс. — Одна из ваших бобм сработала. Та, которую вы, показывая гостям, даже взяли в руки. Эта, совсем маленькая, бомбочка обладала громадной разрушительной силой. Нитроглицериновая бомба — изобретение латиноамериканских наемников, так красочно описанное в бульварном романчике «Смертельный танец». Пластмассовая коробочка с небольшим магнитом в корпусе. Кстати, этот магнит, найденный экспертом на месте гибели Джанни Висконти, долго смущал меня: я не могла взять в толк — откуда у гоночной машины магнитная деталь? Пока экспертиза не обнаружила микроскопических частиц пластмассы, прикипевших к поверхности металла во время взрыва. То есть тогда еще ничего ясно не было. Но затем, прочитав «Танец», я сразу догадалась, чем именно и как был взорван болид «ларосса».

— Потрясающе! — казалось, Кортес искренне восхитился. — Вы просто гений, комиссар! Догадались прочитать бульварную книжонку ради установления истины…

— Кстати, книжонка была замечена на месте другого преступления, — вкрадчиво пояснила Айрин Тауэрс. — В апартаментах вашей покойной пассии Эмилии Висконти. Вы поручили убийце забрать эту опасную улику. Но перед тем как он это сделал, в квартире успел побывать еще один человек (уж не знаю — узнал ли его ваш посланец?). И название книги врезалось ему в память.

— Постойте-постойте! — теперь уже резко перебил комиссара аргентинец. — Ну а при чем здесь несчастная Эмми? Да, она дико переживала смерть брата, стала пить. Хотя, что там греха таить, пила и прежде. Правда, куда меньше. Официальная версия полиции, которой вы не можете не знать, — смерть от несчастного случая. Моя бедная мышка разбила голову о край собственной ванны.

— Да, — кивнула комиссар, — но тогда следует признать, что ванна эта сделана из титанового сплава и имеет три-четыре острых выступа в том месте, о который пришелся удар. Вернее — которым был нанесен удар. Потому что речь, скорее всего, идет о вульгарном кастете. Полицейский протокол на эту тему существует, только неофициальный. Он у меня. Обнародован пока что официальный. Впрочем, гибель Эммы избавила ее от суда: это ведь она установила нитроглицериновую бомбу из вашей коллекции на колесном диске гоночной машины. Кстати! Каким образом она проникла в помещение подземного музея — в которое, как вы утверждаете, и муха пролететь не может? Неужто вы давали этой сильно пьющей особе ключи от своего бункера?

— Нет, конечно! — Гедеоне Кортес выглядел искренне потрясенным, получалось у него просто изумительно. Только верхняя губа стала чуть подрагивать, но до поры это успешно скрывали усы. — Послушайте, миссис комиссар! Я не могу понять, откуда вы взяли версию о насильственной смерти Эммы, но допускаю, что вы правы. Я многое терпел, в том числе — и ее измены. Возможно, кто-либо из парней, которым она морочила голову, решил ей отомстить. Но что до бомбы, то ни взять ее из коллекции, ни — тем более — установить на болиде Эмми не могла!

— Но если я предложу пойти и посмотреть бомбу, вы ведь откажетесь, не правда ли? Конечно, возможно, что у вас их было две. Или все же одна?

«А если все же две? — мельком подумала Айрин. — Нет-нет: уже видно, что это не так! Да и штуковина редкая. Не специально же он их собирал. Ну и что он теперь скажет?»

— Бомб такой системы у меня не было вообще, — продолжая улыбаться, заявил Кортес. — Я о них слышал, разумеется, потому что и мне довелось воевать в Латинской Америке, чего я не скрываю. Но нитроглицериновые бомбы слишком опасны. Я не стал бы рисковать. Так что ваш осведомитель что-то напутал.

— Что вы! В этом он как раз разбирается. И он находился в вашем свеобразном музее не один, можно опросить других свидетелей. Видимо, проводя свою «экскурсию», вы еще не предполагали, что надумаете использовать это необычайное изобретение для убийства. Убийства чужими руками.

Теперь вспышка, прорвавшая красивую маску аргентинца, была куда более явной. Даже его шея пунцово вспыхнула над воротом кимоно, хотя лицо оставалось золотисто-бледным. Глаза на миг выразили настоящую ярость. Потом он опомнился.

— Я понятия не имею, чем был взорван болид. Именно от вас сейчас узнал, что там было какое-то взрывное устройство.

— Это не так, — покачала головой Айрин. — Вы звонили в полицию и чуть ли не в один день со мной получили сведения об отчете экспертной косиссии, которая проверяла смесь паров бензина и нового смазочного масла на взрывоопасность. Вам сообщили, что взрыв произошел вовсе не из-за отверстия в топливном баке, и вы сами тогда произнесли фразу: «Ну, если это так, ищите того, кто установил бомбу на мой болид!» Вы ведь говорили это?

— Возможно. Я, разумеется, был взволнован. Но это не значит, что я имею отношение к этой бомбе. Если вы подозреваете бедняжку Эмму, пройдитесь по ее связям — возможно, кто-то и подтолкнул ее.

— Ее подтолкнули вы! Ларс Веллингтон прекрасно помнит скандал во время приема ваших деловых партнеров. Эмилия тогда почти впрямую обвинила вас в убийстве брата. Она кричала: «Ты нарочно дал мне ту книжонку! И рассказывал, как действует эта дрянь и как вы там, в вашей Аргентине, ее использовали! Думаешь, я не понимаю, для чего ты все это делал?» У Ларри — хорошая память, он все запомнил дословно. После этого, по его словам, Эмму увели. Видимо, тогда вы ее и приговорили. Кстати, Веллингтон ведь тоже отлично знает вашу коллекцию. Он мне ее с увлечением описывал.

— Он вообще — увлекающийся юноша! — мрачно проговорил аргентинец.

— Увлекающийся, но безупречно честный, — уточнила комиссар. — Жаль: когда я с ним беседовала, то еще не знала, о каком именно взрывном устройстве нужно его расспросить. Но не сомневаюсь — он тоже подтвердит, что нитроглицериновая бомба в коллекции была. Так что у меня имеются по крайней мере два свидетеля. Остается осмотреть коллекцию.

Кортес нахмурился:

— Думаете, так легко получить ордер на обыск в моем доме?

— Думаю — очень нелегко. Но если мне понадобится произвести обыск в даже Букингемском дворце, я его произведу. И если я пришла к вам сегодня одна, значит — надеюсь, что вы сами заинтересованы в том, чтобы не чинить препятствий полиции.

«Вот теперь он подумает, что я хочу с ним “договориться!” — она смотрела прямо в сливовые глаза миллиардера и отчетливо видела в них темное окошко банкомата. — Интересно: сам предложит или будет ждать намека? Однако четверть десятого. А времени-то в обрез!»

— Я не собираюсь чинить вам препятствий, комиссар! — воскликнул Гедеоне, может быть, с излишним пылом. — И даже готов рассказать то, о чем предпочел бы умолчать. У меня действительно не так давно пропала из коллекции небольшая бомба. Я бы сообщил полиции, но она была не боевая. По крайней мере при ее покупке меня в этом уверяли. Мне говорили, что в нее залита какая-то безобидная смесь, а никакого нитроглицерина там нет. И я поверил.

Айрин подняла брови:

— Вы? Профессиональный военный? Вы поверили, что в гранате нет заряда, в то время как он там находился?

— Я купил ее у старого приятеля. Он дал слово, и я не усомнился. Но отчего вы упорно думаете, что там был заряд? И отчего так уверены, что именно эта граната взорвалась в злосчастном болиде? Как она вообще могла туда попасть?

— Уверена я оттого, — с расстановкой проговорила Айрин Тауэрс, — что это подтвердила экспертиза. — А происхождение бомбы очевидно. В боксы «Лароссы» никак не мог пройти кто-либо посторонний.

— Но ведь Брэндон Лоринг туда прошел! — в голосе Кортеса вновь мелькнула и исчезла угроза.

Айрин едва не ахнула от изумления. Она ждала, конечно, ждала, что злость и тревога сделают свое дело, но чтобы Кортес допустил такой серьезный прокол!.. Интересно, как он теперь выкрутится?

— Откуда вы знаете, что там был Брэндон? Прослушиваете телефоны Даниэля Лоринга? Или их обоих? А может — еще и телефоны Скотленд-Ярда, а?

— Ничего подобного! Но я тоже отсматривал кассету внутреннего наблюдения и понял, кто выдал себя за Даниэля и почему Даниэль взял вину на себя. Этот Лоринг-младший просто паршивец! Завистливый паршивец!

— Ну, это не совсем так, — возразила Айрин. — К тому же Брэндон не мог взять гранату из вашей коллекции. Он вообще не собирался взрывать болид. А если бы вдруг решился на такое, то наверняка достал бы более надежное взрывное устройство, менее опасное в переноске.

— Я тоже достал бы более надежное, — сухо усмехнулся Кортес. — Ведь вы, комиссар, как я понял, меня подозреваете?

— Нет, — Айрин смотрела теперь в глаза аргентинцу и видела, как в них все ярче возгорается глухая, неодолимая ненависть. — Нет, я не подозреваю. Я обвиняю вас, Гедеоне Кортес, в организации двух покушений на Даниэля Лоринга, результатом одного из которых явилось непреднамеренное убийство Джанкарло Висконти. Я обвиняю вас также в убийстве Эммы Висконти, которую вы использовали как орудие.

— В убийстве Эммы? — голос Гедеоне стал отчего-то высоким и ломким. — Да вы сначала докажите, что она была убита! Все эти рассуждения про след от кастета — просто домыслы! Обычный несчастный случай.

— Сделано неплохо, и следов насилия, действительно, не осталось. Но есть свидетель убийства, и киллер уже арестован. Наш свидетель совершенно случайно запер его в квартире Эмилии, и парню пришлось выскочить в окно, а значит — попасть в объектив камеры наблюдения, которая торчит над дверью магазина. Правда, убийца не может вывести непосредственно на вас, однако достаточно потянуть за эту ниточку — и она все равно к вам приведет.

— Тяните, — проговорил Гедеоне. — Мне ведь нечего бояться. А жаль малышку Эмми! Хотя в последнее время от нее было слишком много хлопот…

«Почти не притворяется, — подумала Айрин и опустила голову, чтобы взгляд не выдал отвращения. — Что-что, а это чувство лучше не показывать: все же — слабость. Но в чем дело? Он тоже поглядывает на часы? Нет! Только не думать об этом! Время еще есть!»

— Да, — сказала она. — Вы знаете, что ниточку можно оборвать. Но она может и выдержать. А вдруг все-таки выдержит?

— Бред! — Гедеоне вытащил из стола коробку сигар, откинул крышку. — Угощайтесь, комиссар. Значит, по-вашему, я использовал бедняжку Эмму в качестве киллера?

— Я не курю, спасибо. А Эмму вы использовали, когда приняли решение избавиться от Даниэля. Вы знали, что она в него влюблена и что он отверг ее домогательства. Не из преданности к вам, а просто потому, что она ему не нравилась. Вы также знали, что Эмма истерична и мстительна. И сами навели ее на мысль отомстить жестокому возлюбленному.

Кортес взял сигару, отрезал кончик и щелкнул золотой зажигалкой.

— Эмма Висконти была не ангел, — проговорил он. — Но даже если она и пошла на преступление, то какое к этому отношение имею я? Как вы можете думать, что я пытался убить ведущего гонщика своей команды? Самого «великого Лорни»? Человека, который сделал «Лароссу» лучшей командой мира, а наши машины — самыми знаменитыми на мировом рынке! По-вашему, я — полный идиот?! И кто, кроме абсолютных кретинов, сможет вам в этом поверить?

— Вот и я вначале думала то же самое! — Айрин усмехнулась. — И я не могла поверить, что такое возможно. А на самом деле все просто. Просто до тошноты.

На столе мелодично запел телефон. Кортес взял трубку.

— Алло! Да. Доброе утро. А что ты… Что? И сейчас здесь. Как-как? Да что тебе взбрело?..

Он осекся, скорее всего, его попросту перебили. Лицо аргентинца странно напряглось. Полминуты он, искривив свой голливудский рот и уставившись в стол немигающими глазами, слушал, затем медленно опустил трубку на рычаг. Айрин готова была поклясться: тот, кто звонил Кортесу, первым дал отбой.

Глава 15

Предупреждение

После встречи с Дейлом Даниэль и в самом деле спал сном младенца. Впрочем, это было не только результатом разговора — действовала многолетняя, сознательно выработанная привычка. С помощью специальных дыхательных упражнений он успокаивал сердцебиение, затем делал гимнастику для мыщц спины, ног, для позвоночника, так что в конце концов его тело становилось мягким и расслабленным.

В последние дни, в период дикого, противоестественного напряжения и непрерывных срывов, эта вечерняя система работала скверно: Лоринг ловил себя на том, что засыпает куда дольше, чем обычно, и спит неровно, то и дело просыпаясь. Сны чередовались, как в калейдоскопе, оставляя после себя смутную тревогу и глухое сомнение — снилось или было?

В этот вечер все прошло нормально. Потрясение и ликование, вызванные нежданным воскрешением любимого гонщика, словно взорвали его нервы, но взрыв очень быстро сменился ощущением спокойного, упрямого торжества. Теперь пускай кто угодно строит свои козни, пускай какая угодно опасность ожидает впереди! Если было возможно такое чудо, значит — зло, даже прекрасно вооруженное, можно одолеть. Можно и нужно! Теперь он просто не имеет права ни сдаться, ни погибнуть. Победа нужна уже не только и не столько ему!

Он спал до восьми, затем поднялся. Пробежался по тренажерной дорожке, минут десять простоял под душем, чередуя ледяные струи с горячими, затем выпил чашку крепкого чая с крохотным стаканчиком густых сливок. Пустой желудок и по возможности пустая голова… С головой, кажется, не выходит. Ну да и Бог с ней! В момент старта она поведет себя, как надо. Смешно бывает слышать из года в год задаваемый журналистами вопрос: «Что вы чувствуете непосредственно перед стартом?» И ведь не верят, когда он совершенно честно отвечает: «Ничего. Я настолько сконцентрирован, что ничто уже не трогает и не волнует. И никаких чувств». Пусть не верят! Он говорит правду.

До Килбурна Даниэль доехал удивительно быстро. Обычно в дни гонок движение на шоссе густеет, и приходится идти на небольшой скорости. Машин было много и в это утро, однако они, казалось, тоже устроили гонки: неслись так, будто зрители боялись опоздать. Да! Гран-при Великобритании вызвал сумасшедший интерес к «Фортуне» даже у тех, кто обычно воспринимал ее спокойно. Поэтому местные ликуют, что нынче Гран-при Европы проводится здесь же, в Килбурне. Доходы-то какие! Цены на билеты взвинчены вдвое, и никто не отказался их покупать.

Прямо со служебной автостоянки Лоринг направился в боксы. Охранники не удивились: в последние годы это его обязательный ритуал: перед тем как готовиться к заезду, зайти и поздороваться со своим болидом. Иные даже дразнили Даниэля фетишистом. Он только пожимал плечами. Какой там фетишизм! Просто эта рыжая машина вскоре на час с лишним станет продолжением его плоти, будет ощущать биение его сердца, выдыхать воздух, вобранный в его легкие. В ее стремительном теле будет заключена его жизнь. И чтобы доверить машине себя, нужно, чтобы и она тебе доверяла. Глупо? Наверное. Он понимал это, но иначе не мог.

В боксах не было ни души. Еще минут пятнадцать — и сюда придут механики, а сейчас даже света никто не включил — только сквозь небольшие верхние оконца сочится утро, а оставшийся с вечера легкий запах машинной смазки так и витает в тускло мерцающей кафелем полутьме.

Болид, как и полагалось, стоял там, где его вчера оставили: в трех метрах от железной шторы, закрывающей выезд. Позади — такая же рыжая машина Веллингтона. Что-что, а ранжир обслуга боксов соблюдает свято (хотя нет ровно никакой разницы, в каком порядке болиды выводят на пит-лейн).

Даниэль подошел к машине и резко, с полушага замер. Сперва он различил только контур свисающей через низкий борт болида руки. Потом, вытянув шею и всмотревшись, увидал тяжело откинутую на спинку пилотского сиденья голову. Мерзкий холод подкатил к сердцу. «Господи, да что же это?! И кто?»

Лоринг стремительно подскочил к машине. Мгновенный полуосознанный страх сменился ужасом — он тотчас узнал лежавшего в болиде человека, хотя голова у того была неестественно вывернута, и лицо скрывалось за встопыренным воротом куртки.

— Грэм?! Грэ-эм!

Гастингс вздрогнул, резко повернул голову. Его лицо казалось каким-то смятым и обиженным. Он сонно моргнул и диким взором уставился на Даниэля. Но уже в следующий миг его глаза прояснились.

— Доброе утро, Дени. Чего орешь?

Лоринг с трудом перевел дыхание.

— Заорешь тут! Знаешь, пока не могу привыкнуть к трупам. А у тебя был видок… Ты что здесь делаешь?

— А ты как думаешь? — Грэм привстал и мучительно сморщился. — Фу, все тело затекло. Неудобная какая штука!

— Штука очень удобная, — возразил Даниэль. — Удобная — чтобы в ней ездить, а не спать. У тебя что, дом сгорел или кровать сперли? Или жена выгнала? Что значит это вопиющее нарушение правил? Сам бы убил любого, кто припрется в боксы ночью.

Гастингс слушал весь этот поток слов, выдохнутых с неимоверным облегчением, а сам растирал занемевшие в полусогнутом положении ноги.

— Убил бы, это точно! Потому и приперся сам. И не ночью, а поздно вечером. И не приперся, а остался. Дай руку, пожалуйста. Вот так. Тьфу! Да я и задницу отсидел! И как ты только гоняешь на тестах по шесть-восемь часов, не вылезая даже при заправке? Ты что, резиновый?

Даниэль смотрел в измученное лицо «дирижера гонки» и все сильнее хмурился. Если уж безупречный Грэм Гастингс нарушает инструкции, совершает такой малообъяснимый поступок, да еще сразу не говорит, в чем дело, значит — дело не просто серьезное, дело прескверное!

— Я привык, Грэм, — почти устало ответил Лорни. — И потом, (прости уж!) это кресло, как и вся машина, подогнано по мне. По моей заднице, а не по твоей. Хотя бы подушку приволок! А теперь объясни: в чем дело? Ты уже никому не доверяешь? Нашей охране тоже?

Грэм мгновение помедлил. Он хорошо знал Даниэля. Лучше сказать самое неприятное, чем промолчать. Лорни сумеет собраться на трассе — никакая реальная опасность его не напугает. А вот всякие недомолвки могут вызвать рассеянность, отвлечь. Лучше бы, конечно, проснуться до прихода Рыжего Короля. Проспал! И какой толк был в его дежурстве, если он даже не расслышал, что кто-то подходит к машине? Правда, такой глубокий сон навалился уже под утро, а с семи утра тут полиции как тараканов. Вряд ли кто-то мог…

— Доверяю я, Ден, только себе, — отрезал Гастингс, выбираясь, наконец, из болида. — Пока доверяю. Вчера у меня была комиссар Тауэрс.

— Да? — удивился Даниэль. — И ты мне не рассказал?

— А для чего? Чтобы лишний раз потрепать нервы? Я же знаю, какой ты перед квалификацией. Зато ты ее выиграл.

— Ты прав! — Лоринг усмехнулся. — Перед заездом я обычно уже спокоен. Но о чем вы говорили с Айрин?

«Дирижер гонки» вновь сморщился, на этот раз — не в силах скрыть досаду и отвращение.

— Мы с ней разложили по полочкам всю ситуацию. С двумя покушениями, со взрывом, с интересами разных фирм в исходе нынешнего сезона. Думаю, кое-чем я помог комиссару. В чем-то она для меня поставила точки над «и». Мы оба поняли, что едва ли Освальд Стерн — единственный, кто стоит за всем этим. И что…

Он осекся.

— Ну! — резко потребовал Даниэль.

— И что провал нынешнего сезона командой «Лароссы» может оказаться выгодным не только для «Скид-корпорейшн» и «Ронды».

Гонщик продолжал пристально смотреть в глаза «дирижеру гонки», и Грэм, уже проклиная себя на чем свет стоит, пересказал вчерашний разговор с Айрин Тауэрс.

— Так, понятно! — к изумлению Гастингса, Даниэль был не слишком потрясен услышанным. — И что теперь делать? Еще шесть раз ночевать в болиде? Или держать его дома? Или мне плюнуть на все и уйти? Так ведь им нужно не это.

— Им нужен еще один трагигероический образ, — почти слово в слово повторил Грэм определение комиссара Тауэрс. — Но это вовсе не нужно нам с тобой. И почему еще шесть раз, Дени? Тебе осталось выиграть пять заездов, считая сегодняшний, и при любом раскладе уже никто тебя не догонит. Но это легко сказать, конечно. Я здорово испортил тебе настроение?

— Ничуть. Ты же меня знаешь — вызовы я люблю. Правда, это несколько необычный вызов, — Даниэль вновь нахмурился. — А Айрин? Что собирается делать она?

Гастингс пожал плечами:

— Она еще храбрее тебя, Ден. Собирается предъявить обвинение Кортесу.

— Что?!

— Что слышал. Звонила ему вчера, но он еще не вернулся из Испании. Он сегодня утром прилетел. И комиссар собиралась сразу поехать в его особняк, чтобы раскрыть карты. Гедеоне — наглец, но не идиот. Вряд ли он станет рисковать своей репутацией и всем прочим.

Даниэль слушал, и его лицо на глазах заливала пунцовая краска. Да, отваги Айрин не занимать. Ума тоже. Но и ум, и отвага вряд ли помогут, если не до конца знаешь врага. Ни Айрин, ни даже Грэму не понятна суть поступков Кортеса. А вот Даниэль теперь, кажется, понял! Потому что в какой-то мере был столь же азартен и непреклонен в этом азарте, как Гедеоне. Правда, он не сделался рабом денег, так же точно свалившихся на него соблазнительным бременем. Но не сделался — только потому, что ему слишком важно оставаться самим собой. В этом — их с Гедеоне очевидное отличие, быть может — единственное. Или нет! Кортесу плевать и на то, что будет с его душой: он в нее не верит. А Даниэль постоянно ощущал, как бесприютно и страшно станет душе, если однажды его болид, прочерчивая стремительную грань между жизнью и смертью, вдруг не удержится на этой грани. Так неужели дать своему одинокому хрупкому «я» съежиться от ужаса перед мраком и бездной? Ну уж нет!

Однако сейчас дорогу Кортесу решилась перейти Айрин, бесстрашный комиссар Айрин Тауэрс, и если она грозит отнять у него немыслимую, колоссальную прибыль, помешать, нарушить его планы, то он не станет размышлять. Он…

— Ладно, — Даниэль постарался улыбнуться. — Я понял. Не бойся, Грэм: заезд я выиграю. Постараюсь! Если ты не перемудришь с пит-стопами. На дурную-то голову. В кровати надо спать!

— Голова у меня в порядке, — мрачно отозвался технический директор. — Ладно, иди одевайся. Я тут еще раз все осмотрю и проверю. Вон и механики идут.

Даниэль вышел из боксов своим обычным упругим шагом, но к раздевалке почти бежал. Влетев туда, перевел дыхание. Все на месте — комбинезон разложен на скамье, нижний эластичный костюм («шкура») — на другой. Тут же — подшлемник. Шлем, поблескивая прозрачным забралом, стоит на столике.

Лоринг вытащил из кармана мобильник, набрал номер.

— Алло! — ответил после трех гудков звучный голос Гедеоне Кортеса.

— Мистер Кортес, здравствуйте! Это — Даниэль Лоринг.

— Да, — голос хозяина фирмы звучал слегка удивленно. — Доброе утро. А что ты?..

Он хотел спросить, вероятно: «А что ты делаешь сейчас? Почему за час двадцать минут до заезда звонишь по телефону, а не готовишься к старту?»

Однако Даниэль не дал ему договорить:

— У меня мало времени, сэр. Я скоро должен быть на старте. И я там буду. И надеюсь выиграть, хотя вам хотелось бы совершенно другого результата.

— Что? — теперь, кажется, изумление в голосе Гедеоне было искренним. Что же его так изумило: полная осведомленность Лоринга или то, что он имеет наглость о ней говорить?

— Я знаю о вашем сговоре с одним из боссов «Скид-корпорейшн», и о ваших финансовых штучках тоже знаю, — Лоринг сам изумлялся твердости своего голоса. — Но речь не об этом. У вас ведь была сегодня комиссар Скотленд-Ярда Айрин Тауэрс?

— И сейчас здесь, — спокойно ответил Гедеоне.

Лоринг на миг стиснул зубы, но тотчас резко выдохнул и снова заговорил:

— Так вот, мистер Кортес. Вам не удалось убить меня газетной травлей. И не удастся, я выдержу. Бомба, которую мне в машину подложила ваша любовница, убила ее собственного брата. А подсунуть новую бомбу будет нелегко: мы все же команда и поддерживаем друг друга. Киллер, которого с вашего ведома нанял Освальд Стерн, попался как дурак, и от него тянется очень скверная для вас обоих цепочка. Конечно, вы можете, в конце концов, меня прикончить, но вам не удастся нажиться на этом, как в свое время — на аварии Дейла. Все станет известно. Все! И сразу.

Кажется, Кортес там, в своем лондонском особняке, сгорал от бешенства, но голосом еще владел.

— Как, — он старался построить фразу и не мог. — Как… Да с чего тебе взбрело?..

— Хватит! — крикнул Даниэль, тоже сдерживаясь из последних сил. — Вы не будете стричь купоны на моей смерти, Гедеоне Кортес! Да и я постараюсь назло вам не умереть! Очень многие люди не хотят этого — прекрасные люди, которых вы не понимаете и никогда не поймете. А я звоню только, чтобы предупредить: если хоть что-нибудь сегодня, завтра или когда угодно произойдет с Айрин Тауэрс, то я убью вас. Поняли? Приятного вам завтрака!

Он закрыл крышечку мобильника и, не удержавшись, выругался. Заряд сочной немецкой брани, как оказалось, ушел не в пустоту. За спиной у Лоринга кто-то тяжко и шумно вздохнул. Гонщик обернулся. В дверях раздевалки, прислонясь к дверному косяку, стоял и расширенными глазами смотрел на него Ларри Веллингтон.

— Что тебе здесь надо?! — взорвался Даниэль, поняв, что парень слышал весь разговор. — Или ты не знаешь? Перед тем как войти, вообще-то стучат!

Ларри молчал. Он был белее воротничка своей безупречно белой рубашки. В глазах стояло смятение и беспомощный, почти детский ужас. Наконец он смог выдавить:

— Я… Простите меня. Я постучал. Вы не слышали, вы уже говорили по телефону. И… Даниэль, это что, правда? Это все он?!

Только тут Лоринг понял, что произошло. Он, как идиот, позвонил Кортесу, не заперев за собой дверь раздевалки. Веллингтон вошел, возможно, приняв одну из его реплик за ответ на стук. И услыхал то, чего не должен был слышать ни в коем случае. Кортес ему чуть ли не приемный отец, друг, благодетель. В конце концов, он помог ему стать гонщиком. И вот теперь… Случись это вчера или завтра — все было бы поправимо. Но сейчас до начала гонки оставалось час пятнадцать минут, и Ларри, пылкий, юный Ларри, стартует в состоянии потрясения, от которого съедет башка даже у куда более опытного человека!

— Ларри! — Даниэль бросился к молодому гонщику и схватил за плечи так, что у парня хрустнули ключицы. — Ради Бога, прости! Мне с утра Грэм наговорил чепухи всякой, вот я и хотел проверить. Я не знаю толком еще ничего! Просто все это связано с моим близким другом, с человеком, за которого я боюсь. Я, наверное, неправ.

— Вы думаете, я полный идиот? — Ларс посмотрел в глаза Лорингу, и вдруг его мальчишеские губы изогнула очень странная улыбка. — Все было сказано очень четко. Это вы меня простите, что я так вошел. Но, пожалуй, это хорошо. Я ведь и сам подозревал… После того, как погибла Эмма… Да, еще: Гедеоне… мистер Кортес говорил мне недавно, что скоро я буду ведущим гонщиком.

— И будешь! — Даниэль заставил себя успокоиться. — Мне же гонять еще год-два, а потом нужно уходить. А талантливее тебя в команде сейчас никого нет. Правда!

Ларри снова попробовал улыбнуться, но во второй раз уже не сумел.

— Если полиции будут нужны мои дополнительные показания, я готов их дать, — сказал он. И, почувствовав, как пальцы Лоринга бессильно разжались на его плечах, развернулся к двери. Но уже переступая порог, произнес, не оглядываясь: — Удачи вам, Даниэль! Все будет хорошо.

Глава 16

Поединок

— Все просто до тошноты, — продолжила Айрин Тауэрс, когда Кортес отвернулся от телефона и снова посмотрел на нее. — Да: Даниэль Лоринг для «Лароссы» — не просто гонщик. Когда восемь лет назад он перешел к вам из преуспевающего «Скида», «Ларосса» плелась в хвосте и ведущих фирм, и ведущих команд. Лоринг сознательно два года не думал о новом чемпионском титуле — он просто работал пилотом-испытателем ваших машин. И с его помощью их удалось довести до совершенства. В какой еще команде имеется гонщик, который одновременно стимулирует технические открытия, обеспечивает успех каждого сезона и дарит всей команде вдохновение? Он сделал за эти восемь лет невозможное: превратил «Лароссу» в самую знаменитую спортивно-гоночную команду и в фирму, одну из самых авторитетных фирм на мировом рынке. Таких пилотов за все шестьдесят лет существования «Фортуны» было, ну, может быть, три, может — четыре. А может — и ни одного.

— Вы собираетесь читать мне лекцию об истории нашей команды и гонок класса «Фортуна»? — спросил Кортес.

Теперь Айрин была уверена: он кинул взгляд на овальные стенные часы. Да! Времени в запасе мало…

— А вот сейчас, — невозмутимо продолжила комиссар Тауэрс, — как это ни удивительно, наступил кризис. Я просмотрела целую серию специальных журналов за прошлый и за нынешний год. И спортивные, и экономические издания сходятся в одном неприятном прогнозе — престиж фирмы «Ларосса» начал идти на убыль. И причиной тому — не только усиление конкурентов, не только их выгодные предложения рынку. Причиной некоторые эксперты полагают то, что ваши заказчики усматривают успех «Лароссы» только в гении Даниэля Лоринга, а не в высочайшем качестве ваших машин. Да, они хороши, но и другие фирмы теперь делают почти такие же, а продают их дешевле. А что толку покупать самую дорогую и шикарную машину, если она столь быстра и надежна, лишь когда ее ведет «великий Лорни»? Вы ведь обязали Лоринга ездить и вне гонок только на фирменных машинах, и он это честно делает…

— Невероятно интересно! — воскликнул Кортес. — Вы говорите о том, что я совсем недавно обсуждал с моими коллегами по фирме! Проблема существует. Но это же — не причина…

— Да, — кивнула Айрин, — пожалуй, это — еще не причина. В конце концов проблема все равно бы возникла — конкуренты становятся все сильнее. Но специалисты отмечают явление куда более неприятное: происходит кризис самих гонок класса «Фортуна». «Фортуна» всегда оставалась непредсказуемой, неожиданной, она заставляла терять голову, до последних секунд каждого заезда переживать за любимого гонщика либо за того, на кого сделана ставка. Но вот уже два-три года, как исход сезона становится предсказуемым, даже — неизбежным. Как пишут журналисты, «игра идет в одни ворота». Можно, конечно, гадать — кто возьмет второе место, кто третье, но это уже не тот азарт. Все знают, что победит Лоринг (хотя элемент случайности всегда остается). Однако рисковать крупными суммами на тотализаторе зрители хотят все меньше, ставки падают. А ваши личные доходы, мистер Кортес, как выяснилось, во многом пополняются именно за счет букмекеров.

— Вот это да! — аргентинец расхохотался, и снова вместе с полоской безупречных зубов сквозь его гладкие усы блеснул белый шрамик. — Не буду вам напоминать, что я очень богатый человек, но напомню, что ставок на тотализаторе я не делаю, — это неэтично для главы фирмы.

— Знаю, — Айрин тоже рассмеялась. — Но у меня есть коллеги, которые здорово разбираются в компьютерной сети. Им удалось проверить интернетные ставки последних месяцев. Выборочно, на самые крупные суммы. И они, во-первых, поймали на полумиллиардной ставке Освальда Стерна. Что заставило меня заподозрить его в причастности к покушению на Лоринга: ведь Стерн ставил на своего гонщика Кнута Олафсона! Ну а во-вторых, выяснилось, что огромные ставки делает целый ряд ваших знакомых и партнеров. Да-да: это их право! Только вот выигрыши потом через ту же компьютерную сеть уходят на ваши банковские счета! Самим же игрокам остаются лишь крохотные проценты. Интересно, в самом деле: для чего миллиардеру еще и мошенничать? Вы же наверняка, пользуясь своей сетью экономического шпионажа, заранее прогнозируете места в каждом заезде и помогаете выигрывать тем, кто делает ставки вместо вас.

— Хорошо же теперь работает полиция! — пожал плечами Кортес, безмятежно дымя сигарой. — А я думал — вы как раз должны бороться с хакерами.

— Лучший способ с ними бороться — это их использовать, сэр. Они — как крысы в канализации: были, есть и будут. В данном случае они раскрыли передо мной занятную картину подставных игроков и отменный способ вашего обогащения. И тот же компьютер показал, как резко упали ваши доходы в конце прошлого сезона, когда стало ясно, что Лоринг досрочно становится чемпионом мира. А в начале этого сезона — бах! — ставки подскочили. Это после первых, очень неудачных для Даниэля заездов. И потом — опять: вниз, вниз, вниз. Лоринг сделал «Лароссу» мировой фирмой и мировой командой. И он же теперь превратился в мину замедленного действия. Согласно многим прогнозам, интерес к соревнованиям будет падать, и очень скоро резко упадут и доходы от продажи билетов. А это уже серьезно.

Кортес снова затянулся сигарой и искусно выпустил в потолок цепочку аккуратных дымных колец. Когда-то Айрин любила наблюдать, как такой же фокус показывает ее отец. Только у майора Энтони Тауэрса этих колечек получалось иногда даже по десять, а у аргентинца… четыре, пять, шесть… Седьмое не в счет — оно совсем уже не колечко — просто клочок дыма.

— Возможно, вы и правы, — задумчиво проговорил Гедеоне. — Но зачем же убивать-то? У Лоринга — контракт с фирмой. Если он перестанет нас устраивать, то контракт может быть разорван, только и всего.

— Да? А за что, простите? За чрезмерный талант и слишком большое число побед? Менеджер Лоринга господин Отто Остерман был бы счастлив подать на компанию в суд и выиграть дело. Да и пресса тут уж встала бы на сторону гонщика: он приносит команде славу, а его вышвыривают на улицу! Фан-клуб организовал бы вам такую «рекламу», что вы бы долго о ней вспоминали. Другое дело — что контракт можно не возобновлять, но у Даниэля он заключен еще на два года вперед. Это уж Мортеле подсуетился — боялся: вдруг да уведут! Есть, кстати, еще один вариант. У боксеров даже существует на этот счет выражение: «лечь на ринге». Это когда боссы договариваются между собой, что выиграет именно вот тот боксер. На то и ставят. А тому, кто должен проиграть, говорят: «Во втором раунде ты ляжешь!» И он имитирует нокаут либо нокдаун. Но иногда попадется строптивый боксер, который уж очень себя уважает. И он заявляет: «Хрен вам, ребята! Я буду драться по-настоящему!» Обычно таких строптивцев наказывают. В боксе ведь сделать спортсмена калекой довольно легко! Я думаю, вы намекали Лорингу, что неплохо бы парочку заездов нарочно проиграть, — с его-то искусством он мог это сделать так, что никакой эксперт ничего не заподозрит. Но он не станет. И не из спеси. Просто спорт для него — это спорт, а не политика и не игра в поддавки. И тут вам припомнилась давняя история из вашей молодости.

— Та-а-ак! — Кортес даже поперхнулся сигарным дымом. — Знаете, комиссар, я самому себе удивляюсь. Вы уже пятнадцать минут несете тут всяческий бред, а теперь еще и собираетесь потешить меня воспоминаниями молодости, и добро бы — вашей, а то моей, которую я и так помню! И я, заметьте, терплю это и не зову охрану.

Айрин опять заулыбалась.

— Терпите вы, мистер Кортес, потому, что тянете время. Но я тоже слежу за ним, не волнуйтесь. Охрану не зовете, вероятно, оттого, что не хотите оплачивать им лечение. А вспомнить я собираюсь и вашу молодость, и мою. Я в то время очень любила ходить на заезды «Фортуны». Только времени не хватало. Так вот: в молодости, приехав из Аргентины (а может, из Венесуэлы, где вам пришлось и повоевать, и каким-то образом разбогатеть), вы вложили деньги в компанию «Ларосса» и свели теснейшую дружбу с ее патроном — лордом Джорджем Веллингтоном. Сделались его другом, а вскоре — совладельцем фирмы. Потому что благодаря своим связям и энергии сумели создать огромный филиал в Аргентине. Команда начала не без успеха участвовать в гонках класса «Фортуна». А потом — и побеждать. Потому что ведущим гонщиком стал другой близкий друг лорда Веллингтона — Уолтер Дейл. Он выиграл три чемпионата подряд, завоевал титул Золотого всадника, затем победил в четвертый раз. Чего еще желать? И вдруг в прессе — скандал. Скандалище! Газеты пишут, телевидение вопит, что Дейл избил одного из своих патронов. Вас то есть.

— Послушайте! — теперь уже Кортес не стал скрывать злобы. — Не зря про вас говорят, что вы не брезгливее свиньи! Во все лезете лапами! Какое вам дело до истории двадцатилетней давности? Дейл погиб, и в чем бы он тогда ни был виноват, я не желаю об этом вспоминать!

Комиссар бросила короткий взгляд на часы. Они показывали десять.

— Вы путаете, сэр, — ровным голосом сказала Айрин. — Свинья лезет во все не лапами, а пятачком. Либо копытами. Лап-то у нее нету. А виноват Дейл не был ни в чем. Разве что — в любви и уважении к своему другу и в абсолютном неприятии предательства. Он так и не сказал Веллингтону, из-за чего разбил вам физиономию. А ведь здорово разбил — так, что кусок стекла ваших очков раскроил губу. Усы вы стали носить, чтобы спрятать шрам — напоминание об этой гадкой сцене. Ведь дело было в том, что Уолтер застал вас с женой Веллингтона: она ему изменяла.

— От-ку-да вы это взяли?! — воскликнул аргентинец. — Я требую, чтобы вы сказали: откуда такие сведения?

— А что вам в том? — невинно проговорила Тауэрс. — Веллингтон шесть лет, как умер, завещание давно вступило в силу. Вы ведь больше всего боялись, что он узнает, а вы потеряете акции и не получите наследства. Он не простил бы вам такой мерзости. Поэтому, когда началась дикая газетная истерия по случаю поступка Уолтера Дейла, вы стали ее подпитывать. Вы купили целую камарилью журналистов, и они вылили на гонщика цистерны помоев! Всю его жизнь процедили через решето. Нашли и то, чего не было. А уж как стали разбирать его поведение на трассе! И тараны, и грубость, и дурные отношения с другими гонщиками… В течение двух месяцев его травили так, будто он был личным врагом всех этих писак. А вы им просто за это платили! Вы рассчитывали прежде всего замарать Уолтера в глазах его друга: а вдруг Дейл все же скажет! Тогда можно будет кричать: мол, он сам — первый поганец, а меня чернит! Еще вы надеялись, что у Дейла станут сдавать нервы и он начнет проигрывать. И просто мстили. Мстили человеку, которому не посмели дать сдачи.

Теперь багровая краска выступила не только на шее, но и на щеках аргентинца.

— Кто вам мог такое рассказать? — повторил он хрипло.

— Какая разница? Вы же сами сказали — теперь это не имеет значения. Нервы у Дейла и впрямь не выдержали. Он разбился. (Интересно: вам хоть было его жаль?) И вот теперь вы вспомнили историю двадцатилетней давности. И решили, что ведь к Лорингу тоже можно применить то давнее, проверенное средство. Случайное столкновение болидов в Лос-Анджелесе дало толчок, а дальше уж вы развернулись! И еще эти красавцы помогли — гонщики, мать их! Кто-то (может — тоже с вашей подачи) подсказал им идейку устроить коллективное судилище над Лорингом, и те, как свора шакалов, кинулись на него. Ну и пошло-поехало. Однако Лоринг оказался крепким орешком и снова стал выигрывать! А между тем к вам обратился с предложением Освальд Стерн. Он — не главное лицо в «Скид-корпорейшн», но именно ему принадлежит патронаж над спортивной командой «Скид». Думаю, вы и прежде обсуждали с ним условия возможного компромисса. Именно «Скид» уводит у вас сейчас довольно много заказчиков. А вы отсекаете от «Скида» самых дорогих клиентов — лучшие машины ручной сборки, посольские варианты и все прочее роскошество «Ларосса» делает с блеском. Возможно, у вас со Стерном возникла идея объединиться и в комбинациях на тотализаторе. К «мировой» с вами Стерна подстегивала также мысль об огромной ставке, которую он реально может потерять, — ведь он решился поставить на чемпионство Олафсона, когда поверил в проигрыш Лоринга. Но Лоринг спутал карты и ему.

— Он у вас каким-то демоном выходит, мэм! — воскликнул Кортес.

— У вас, а не у меня, — поправила Айрин. — Это вы приняли предложение Стерна разыграть партию, в которой Лоринг становился помехой. Вы решили, что в этом году «Ларосса» уступит чемпионство, а заодно — и Кубок конструкторов, «Скиду». А за это прибыль от заказов будет поделена на взаимовыгодных условиях. Спросите, откуда я знаю и это? Ведь этого в компьютере нет. Тоже просто, мистер Кортес! Вы имели неосторожность в своем последнем интервью седьмому каналу сообщить, с какими новыми заказчиками заключаете контракты на будущий год. Двое из них — клиенты «Скида»! Но вы ни за что не заявили бы до конца сезона, что сумели увести клиентов у своего главного конкурента. А значит — конкурент в курсе, и все сделано по взаимному соглашению. Но для этого нужно проиграть и Кубок, и первое место. Я не знаю, кто из вас с Освальдом Стерном задумал убийство первым. Но первый шаг сделали вы. Вы использовали бешеную ревность и мстительность Эммы Висконти. Вам не повезло: вместо намеченной жертвы погиб ее брат Джанкарло. И Эмма пришла в отчаяние. Она стала пить больше прежнего, а главное — почти открыто обвинила вас в гибели Джанни. На той вашей встрече с деловыми партнерами она, кроме прочего, еще бросила фразу: «А книжечка-то до сих пор у меня!»

Так или иначе, любовница сделалась опасной, и вы убрали ее. Правда, получилось не очень чисто — торопились. А в это время Стерн решил нанять профессионального киллера. И снова — осечка. Доказать вину Стерна я смогу наверняка. Думаю, его партнеры по корпорации не захотят впредь делить доходы с убийцей. Конечно, его не удастся засудить, но ваше с ним соглашение рухнет, Кортес. Оно уже рушится. И в том, что вы, возможно, решили сделать сегодня, уже нет никакого смысла. Наоборот: пока что у меня — только косвенные улики, и хороший адвокат легко отмажет вас не просто от наказания, но и вообще от суда. А вот если вы попытаетесь поставить последнюю точку, то подпишете себе приговор.

— Какой приговор?! — золотистая гладкая маска окончательно свалилась с аргентинца, и на свет вылезла искаженная бешенством багровая морда хищника. — Какой, на хрен, приговор, ищейка шелудивая?! Да не родился такой судья, какого я не купил бы со всеми его английскими погаными предками и со всеми его потомками! Если будет нужно, я куплю весь ваш дворец юстиции и устрою в нем плавательный бассейн! Ну что ты сделаешь, если суд в ответ на все твои доказательства покажет тебе жирный кукиш?

— Что я сделаю? — Айрин встала и, глянув на часы, повернулась к двери. — Я просто все расскажу вашему сыну. И тогда вы его потеряете.

— Что? А… При чем тут мой сын?

Маска вернулась. И уже не та, что была. Теперь на комиссара глянул даже не холеный джентльмен, а пожилой, потерянный человек, у которого вдруг отчего-то затряслась нижняя челюсть и судорожно согнулась левая рука. Вся краска разом схлынула с его щек.

— Хорошо хоть вы не врете, что у вас нет никакого сына! — бросила Айрин. — Ларс Веллингтон — сын не лорда Джорджа, а ваш. И это его вы прочите на место Лоринга.

Гедеоне смотрел на комиссара со странным выражением — он будто пытался понять, так ли она все сказала, как он понял.

— Откуда вы взяли это все? — овладев собою, резко спросил аргентинец. — Откуда вы узнали… то есть, отчего решили, что Ларс — мой сын? Кто вам мог такое сказать?

Айрин скупо улыбнулась, не отводя глаз от лица миллиардера, ставшего похожим на восковой слепок:

— Вы ведь помните, как погибла леди Веллингтон? После автомобильной катастрофы ее привезли в больницу. Она прожила еще два с половиной часа. А так как обстоятельства столкновения оказались достаточно подозрительными, полиция провела расследование. Это я была в больнице у леди Гретт. И она, как правильно писали газеты, пришла в себя только на несколько минут. Посмотрела на меня. Думаю — даже не поняла, что видит совсем незнакомого человека. Может, сыграло роль то, что я — женщина. И она мне сказала: «Передайте Разбойнику, чтобы позаботился о нашем сыне, если что-то случится с Джорджем!» Это были ее единственные слова. Только недавно я узнала, что Разбойником Гретт Веллингтон называла вас.

Айрин поняла, что попала в цель. Почти наугад, как она делала часто. Конечно, он мог тогда побывать в больнице и узнать, что в палате у леди Веллингтон был совсем другой комиссар полиции. Мог проведать и о том, что, очнувшись, она произнесла, действительно, несколько слов, но разобрать среди них можно было только это самое — «Разбойник». Нет, он не рискнул побывать там — ведь Веллингтон прожил после этой трагедии еще почти год. И мог бы, узнав о таком визите, догадаться, что Гедеоне был для Гретт не только другом ее мужа.

Сейчас Кортес поверил комиссару Тауэрс. Поверил и получил подтверждение тому, что давно подозревал сам. Что, может быть, даже знал, если только хитрая и осторожная Гретт решилась рассказать ему.

— Даниэль имел глупость сказать вам год назад, что у Ларри огромный талант и он будет великим гонщиком, — продолжала Айрин. — Вы решили уступить в этом году «Скиду» с тем, чтобы следующие три года были ваши, и Ларс стал Золотым всадником. А прибылью делилась бы уже «Ларосса». Но этого не будет. Ларри всей душой любит Даниэля, и если узнает, что вы покушались на его жизнь, то никогда не простит вас. И из команды уйдет, а тогда вы пропали. Команда снова откатится в аутсайдеры, и никакие деньги не спасут. Так что покуда не поздно — дайте отбой тем, кто сегодня караулит жертву. Дайте отбой, сэр, или пожалеете не раз и не два!

Кортес раздумывал всего несколько мгновений.

— Я никому ничего не приказывал, — глухо вытолкнул он. — Стерн… он — да. Но я не знаю, кто и что именно может сделать. Лучше всего вам поспешить, комиссар. Гонка вот-вот начнется, и Бог знает что может произойти. Думаю, вы приняли меры предосторожности, но не помешает еще раз все проверить. Поспешите!

Айрин, уже не таясь, глянула на часы. Десять минут одиннадцатого.

— Прощайте, — она шагнула за порог, но снова обернулась. — Я не верю вам. Хочу верить, но не верю. Неужели вы ничуть не боитесь Бога? Ведь это не останется без наказания! Не верите? А вы поверьте! И наказание — гораздо ближе, чем вы думаете.

Кортес несколько мгновений постоял, вслушиваясь в ее затихающие шаги, потом усмехнулся.

— Ближе. Но не ко мне, дура! К тебе.

Айрин спустилась в вестибюль. Охранников не было видно. Лишь когда она дошла до высоких входных дверей, сбоку показался тот молодой человек, который поначалу не хотел впускать ее во внутренний двор.

— Решетка заперта, комиссар! — произнес он. — Идемте, я вам открою.

— Да, и поскорее!

Уже когда он с той же автоматической вежливостью распахнул перед нею калитку, Тауэрс обратила внимание на напряженный взгляд юноши. Казалось, он хочет и не решается ей что-то сказать.

— Что-то не так? — Айрин спросила это, уже оказавшись за пределами ограды.

— Всего хорошего, комиссар! — ответил молодой человек, опуская глаза.

И все же тревога, которая сейчас переполняла ее сознание, помешала Айрин оценить и этот странный взгляд, и то знакомое ощущение, которое возникло у нее, едва дом Кортеса остался за спиной. Такое ощущение бывает, когда твердо знаешь, что кто-то смотрит на тебя через крестообразный оптический прицел, но не можешь угадать, с какой стороны затаился стрелок. А от того, верно ли угадаешь, зависит вся оставшаяся жизнь.

Надо было спешить! Надо было успеть туда до начала гонки, потому что без нее, комиссара Тауэрс, они не разберутся. Конечно, Грэм Гастингс обеспечил охрану машины в боксах, но ведь она будет еще стоять на старте, а там уже не будет Гастингса. Да и в машине ли дело? «В машине ли дело? В машине ли дело?» Отчего это так вертится в голове?

Она уже была рядом со своим «фольксвагеном», уже коснулась дверцы, уже потянула ее на себя. И вдруг, как это бывает у опытного охотника, перепутанные цепочки следов слились, образовав ясный рисунок — тяжелый взгляд Кортеса, его слова: «Поспешите! Вам надо спешить!» — и странный взгляд охранника, и… Почему ручка дверцы крутится так легко? Словно ее чем-то смазали. Или…

Айрин отскочила от машины спиной вперед, вложив в прыжок все силы. И в тот же миг громадный пузырь огня, вырвавшись из автомобильного нутра, полыхнул жаром, а сорванная дверца лишь чудом пролетела слева, не задев комиссара. Впрочем, сама Айрин тоже полетела. Удар взрывной волны был так силен, что швырнул ее через все пространство улицы, на противоположный тротуар и дальше — в крохотный палисадник под овальным окном, тут же со звоном осыпавшим ее выбитыми стеклами. Еще мгновение в глазах полыхал огонь, потом стало темно.

Глава 17

«Скорее!»

Айрин была без сознания всего несколько секунд. Открыв глаза, она еще успела увидеть, как на нее, кружась в воздухе, медленно опускаются сорванные взрывом листья жасмина. Из окна сверху свесилось женское лицо, половину которого занимал рот. Женщина не кричала, просто разинулась в немом ужасе и тупо смотрела вниз, на распластанную среди изломанных кустов фигуру.

«Вот идиотка! (Дико, но это была первая мысль Айрин.) А если сейчас начнут стрелять?»

— Прочь от окна! — хрипло выхаркнула комиссар. — В полицию звоните. Быстро!

Одновременно ее правая рука уже привычно дернулась к левому боку, к кобуре. Дернулась, но не шевельнулась. Острейшая, как раскаленное сверло, боль пробуравила руку от ключицы к локтю. Пальцы напряглись, но лишь чуть согнулись. Что это? Перелом? Или выбита ключица?

Пистолет она выхватила левой рукой, почти с той же быстротой, с какой делала это правой. Одним движением пальца дернула предохранитель. И лишь затем привстала на колени. Ноги работали. В правом колене, правда, что-то хрустнуло и заныло, но затем оно согнулось, как ни в чем не бывало. Голова, кажется, тоже была цела. По левой щеке ползла тонкая теплая струйка, но это, скорее всего, просто царапина на виске — саднит и ничего больше.

За оградкой палисадника никого не было. Конечно, выстрелить могут и из-за ограды особняка, но это уже фантастика из американских боевиков — ребята проявили неслыханную наглость, но полного идиотизма они не продемонстрируют. Если машину комиссара полиции взорвали возле резиденции главы крупной фирмы, то это значит, что у него много врагов и его хотят подставить. А уж если траектории пуль «отсчитаются» от его владений, то тут адвокаты будут только скрипеть зубами. Однако, выходит, Кортес испугался куда сильнее, чем она могла предположить. Или ему чересчур важно, чтобы она не успела туда, в Килбурн. Настолько важно, что Гедеоне даже не положился на мину с дистанционным управлением: вдруг Айрин за углом пересядет в полицейскую машину? Или успеет опомниться и понять? Ему нужно было увидеть все своими глазами.

Визг тормозов заставил ее стремительно пригнуться за прутья оградки и вскинуть руку с пистолетом навстречу резко распахнувшейся дверце черного «форда». Надо же, как точно остановил машину! Прямо против крохотного палисадника… А ведь, судя по звуку, шел не так уж медленно.

— Айрин! Садись скорее! Они, кажется, не шутят.

Вот так сюрприз! Ну, в самом деле, кино какое-то!

Она одним движением распрямилась, перешагнула оградку и, стараясь не зацепить наливающуюся болью правую руку, нырнула в машину.

— Уолтер! Откуда тебя принесло?

— Поставь предохранитель на место! — попросил Дейл, захлопывая дверцу и с места трогая «форд», так что за угол он свернул вновь с отчаянным визгом тормозов. — И вообще, убери пушку.

— Это подождет! Я не уверена, что не будет еще сюрпризов. Ты понял, куда я еду, и решил меня подстраховать?

— Мне сказали в управлении, что ты поперлась сюда одна. А я слишком хорошо знаю Гедеоне. Куда едем?

— В Килбурн. Нам нужно там быть… — она взглянула на часы, — через тридцать пять минут, Уолли!

Дейл покачал головой:

— У меня же стоит идиотский ограничитель скорости. Машина-то — с ручным управлением, рассчитанная на инвалида. Она больше восьмидесяти миль в час не делает, а до Килбурна отсюда девяносто миль! Нужно менять тачку.

— Дьявол! — вырвалось у Айрин. — А у меня, кажется, сломана правая рука. Я вести не смогу.

— Значит, я поведу.

— Машину с ножным управлением?! Ты чокнулся?

— Давно. Все гонщики чокнутые. А ты не знала? О! Вот это подойдет!

Они свернули с тихой жасминовой улицы на пригородную магистраль и оказались возле небольшого, по-утреннему полупустого бистро, где в этот же самый момент тормознула длинная белая машина. На ее багажнике красовался хромированный кленовый лист в овале. «Ронда».

Уолтер не дал крупному мужчине лет сорока захлопнуть дверцу. Он остановил «форд» бок о бок с шикарным авто и, выметнувшись навстречу ошарашенному джентльмену, крикнул:

— Полиция! Нам нужна ваша машина. Ключи — быстро!

— Но я… — мужчина тупо смотрел на полицейский жетон, а в это время Дейл уже вырвал брелок с ключами из его руки. — Но почему моя?!

— Ездит быстро! — пояснила Айрин, падая на бархатное сиденье. — Машину получите через Скотленд-Ярд. Скорее, Уолли!

— Значит, так! — он уже стремительно вырулил на шоссе. — На педали тормоза у меня — протез. Он ни хрена не чувствует, и стопа не гнется. Значит, в какой-то момент я могу не успеть тормознуть. Светофоров здесь уже почти нет, и я постараюсь обойтись без этих моментов, но если что — дави ногой поверх моей. Прямо на протез дави! Реакция у тебя почти не отстает от моей, я давно заметил. У женщин такой вообще не бывает!

Айрин кивнула. Слушая Уолтера, она глянула в зеркало заднего вида. Кажется, погони нет. Да и была бы — пусть попробуют догнать! Спидометр «ронды» показывал скорость в километрах, и сейчас на спидометре было двести десять. Мимо мелькали, уносясь назад, легковые машины. Уолтер обходил их одну за другой. Стрелка ползла дальше. Двести сорок. Двести пятьдесят.

— Двести пятьдесят! Больше эта сволочь не делает! — зло кинул Уолтер, не поворачивая головы, весь слившись с белым, обтянутым натуральной кожей рулем. — Черепаха! Катафалк в представительском варианте!

— Двадцать лет назад ты сам гонял на такой скорости, — напомнила комиссар.

— Это было двадцать лет назад! И не на такой, а на двести семьдесят. Прогресс с обратным отсчетом!

Айрин поставила пистолет на предохранитель. Но убирать не стала, положив рядом на сиденье. Снова попробовала подвигать правой рукой. Бессмысленно. Только стало еще больнее. Хватит экспериментов! Упасть в обморок в такой ситуации — слишком большая роскошь. Левой рукой комиссар достала мобильник. Слава Богу — цел. Просить Уолтера вытащить свой — самоубийство. Она набрала номер.

— Полицейское управление Килбурна. Пост «трасса “Фортуна”», — отозвался молодой, хорошо знакомый голос.

— Инспектор Меггс! Это комиссар Тауэрс, — она говорила, стараясь выделить каждое слово: а что, если он не сразу поймет ее? — Приказываю задержать начало заезда «Фортуны». Лучше всего запретить гонщикам выезжать на старт.

— Но… они уже на старте. Даже… — инспектор, судя по всему, взглянул на монитор, — даже уже пошли на прогревочный круг [23].

— В таком случае вы должны не допустить старта гонки. Это приказ! Всю полицию и охрану трассы — к стартовому сектору! И в первую очередь приказываю самым тщательным образом осмотреть машину лидера. Ту, что на поул-позишн.

— Даниэля Лоринга? — полицейский явно опешил. — Что, у него опять?..

— Это приказ, Меггс! — рявкнула Айрин. — И до моего приезда чтоб ни одна машина не тронулась с места. Выполнять! Я не прерываю связи.

— Слушаюсь.

«Ронда» мчалась по воздушной эстакаде, входя в крутую дугу, и комиссар приподняла ногу, готовясь, как просил Дейл, в случае чего прижать тормоз. Однако Уолтер сумел каким-то образом притормозить сам, тормоза застонали, машину чуть мотнуло в сторону, но она выровнялась. Ну и длина у этого моста! Когда же он кончится? Слава Богу, снова шоссе. И сколько же на нем машин! «Ронда» ныряла между ними, как дельфин среди рыбных косяков. А ведь Уолтер видит только то, что справа!

— Комиссар! — в телефоне послышался прерывающийся голос Меггса. — Болиды на старте. Мы сейчас осматриваем машину Лоринга. Но, кажется, там все чисто. К нам подошел мистер Галлато, президент Федерации. Он говорит, что если опасности нет, то мы не имеем права задерживать старт.

— Я сказала: до моего приезда ни с места! — отрезала Айрин. — Я буду через пять минут.

— Мистер Галлато хочет с вами поговорить.

— Приеду — и поговорим. Меггс, я приказов не повторяю. Все.

И в это мгновение она увидела впереди высокие мачты со множеством цветных флагов. Вот они уже проносятся мимо, и также мимо летит гигантский стеклопластиковый щит с замысловатым контуром трассы «Фортуна»-Килбурн. А дальше — машины, машины, машины… Сколько же их здесь?!

Дейл вел «ронду» почти с той же скоростью, только что не расталкивая чужие автомобили. Впрочем, заслышав пронзительный гудок и видя прущую на них белую машину, водители и сами старались шарахнуться к обочине. Вот и трибуны показались. И высокая будка первого полицейского поста.

— Стой, Уолли! Здесь пешком уже скорее.

— Откуда здесь скорее, я и сам отлично помню. Вот теперь все.

И «ронда» с ходу причалила к барьеру билетного кордона.

Глава 18

Обход на круг

Инспектор Меггс ждал комиссара, отважно встав прямо перед выстроившимся на стартовой решетке пелатоном, перед двумя десятками растопыривших громадные колеса болидов, грозно замерших в возмущенном напряжении. Ни дать ни взять — торреро на арене, только быков что-то очень много. Нечто общее и впрямь было: молодой полицейский принял самую воинственную позу, показывая, что скорее даст размазать себя по стартовому отрезку трассы, чем отойдет от своей позиции. Он был высок и долговяз, поэтому первым бросался в глаза, хотя вокруг него суетилось много людей. Шестеро полицейских констеблей, полтора десятка охранников трассы в черных строгих униформах, комиссары [24] — тоже человек семь, — в белых с алыми зигзагами комбинезонах. И еще какие-то трое в обычных костюмах — толкутся рядом с Меггсом, что-то ему кричат и доказывают, но он упорно мотает головой.

Пилоты, как и положено при заминке старта, оставались в машинах. Только круглые шлемы торчали из низких сигарообразных болидов. Правда, все подняли стекла, наверное — и тампоны из ушей повытаскивали, чтобы расслышать и понять: что же такое происходит? Потому что такого за всю историю «Фортуны» еще не происходило.

Над стеклянными корпусами боксов поднималась первая трибуна. Единственная, которая расположена так близко к месту старта. Привилегированная трибуна, заполненная самой богатой публикой, коей по карману билеты по полторы тысячи фунтов, а также — личными гостями владельцев и директоров команд. Правда, и эти «подарочные» места — не бесплатные: боссы сами покупают билеты для своих друзей, родственников и партнеров. Забитая до отказа, как и все прочие трибуны, «единичка» кипела и бурлила не меньше, чем стартовый участок. Люди на ней вставали с мест, тянули шеи, шум и гам оттуда доносился невообразимый.

— С ума сошел Лоринг! — долетело до Айрин, и боковым зрением она увидела двух охранников трассы, стоящих возле заградительного барьера. — Это уже не лезет ни в какую саморекламу! То он увечит собственную машину и гробит своего механика, теперь пускает слух, что у него бомба в болиде, и ставит всех на уши…

— Идиот! — спокойно сказала комиссар в лицо охраннику.

Тот вспыхнул, открывая рот, чтобы ответить, да так с раскрытым ртом и остался, едва глянув на говорившую.

Айрин не стала искать проход — просто поставила ногу на нижнюю перекладину решетки, оперлась левой рукой о верхний край и одним движением перенесла себя на другую сторону. А ведь ей думалось, что так она уже не может! Барьер-то ей до плеча. Значит, пока еще все зависит не от возраста, а от обстоятельств.

Она шла, не оглядываясь и зная, что Уолтер за ней все равно не поспеет. Ко всему прочему, он еще и позабыл в «форде» свою трость.

— Сюда, комиссар! — крикнул Меггс. — Я хотел уже…

И осекся, разинув рот не хуже того охранника. Со стороны Айрин себя не видела, а Уолтер умел скрывать чувства (хотя, скорее всего, тоже испугался, увидев ее там, в палисаднике). Правда, строгий брючный костюм комиссара пострадал мало — только коленки обзеленились травой да правый рукав выпачкан землей. Зато волосы, выбившись из тугого узла, встрепанной гривой падали на левое плечо, левый висок пересекала алая полоса, от которой, растекаясь по щеке и капая с подбородка, ползла струйка крови. Багровое пятно темнело и на лбу.

— Что случилось? Комиссар, вы можете объяснить, в чем дело?

Это спросил не инспектор. Мистер Пьетро Галлато в безупречном белом костюме, с извечной, на этот раз бордовой, гвоздикой в боковом кармашке, надвинулся на Айрин, оттеснив в сторону Меггса:

— Машину Даниэля Лоринга осмотрели от и до… Даже подняли домкратами и проверили днище. Ничего там нет! Вам это сообщили по связи. Отчего вы не даете начать гонку? И… С вами-то что такое?

— На меня было совершено покушение, — спокойно проговорила комиссар. — Совершено теми же людьми, которые в третий раз подряд покушаются и на лидера гонки, господин президент ассоциации.

Итальянец явно отнесся к этим словам серьезно. Его смуглое подвижное лицо исказила гримаса отвращения.

— Мерзавцы! — выдохнул он. — Может, вы скажете, кто это такие?

— Скажу. Но не сейчас. Вы действительно ручаетесь, что с машиной Лоринга все в порядке?

— Да, разумеется. Комиссары и полиция проверили каждый сантиметр.

— А если что-то в самом моторе?

Галлато весь перекривился.

— Но вы же не прикажете разбирать машину?! Вы понимаете, чем это может обернуться? Мы уже перенесли один из этапов на неделю — это после того ужасного несчастья. И сейчас мы не можем на час с лишним отложить старт. Снять Лоринга с заезда я тоже не могу: худшего скандала и представить нельзя! Сегодня здесь его высочество. Понимаете?

— Да хоть сама королева! Нужно проверить мотор болида.

— Не нужно, комиссар. С мотором все в порядке. Ведь прогревочный круг они уже прошли.

И когда только Дейл успел дойти до стартового сектора? Запыхался, побледнел, но держится. Ого! И у кого-то разжился тросточкой! Неужели сунул в нос жетон и сказал: «Полиция! Нам нужна ваша трость!»? Да нет — такие бамбуковые игрушки продают здесь же, перед входом. Тоже сувенир.

— Если б что-то было в моторе, он бы уже рванул. И потом, один человек за короткое время не разберет мотор. Не всех же механиков купил этот сукин сын!

Он был прав, Айрин и сама это понимала. Так что же — она ошиблась? Или Кортес, не сумев расправиться с ней, отменил свой приговор гонщику? Чушь! Возможно, задуманное должно произойти не во время заезда, а после него. Как тогда, в баре. Но ведь Гедеоне понимает, что Тауэрс теперь этого не допустит!

Взглядом она отыскала Даниэля. После осмотра болида он вновь занял пилотское кресло. Оранжевая машина, стоящая на поул-позишн, была видна лучше других — вся освещенная солнцем, приковавшая к себе взгляды десятков тысяч людей. Прозрачное забрало Лоринга тоже оставалось поднятым, и комиссар увидела его стиснутые белым подшлемником щеки, тонкую линию ноздрей над самым выступом шлема и глаза — большие, совершенно бесстрастные, будто вокруг него совсем ничего не происходило.

Даниэль поймал взгляд комиссара и чуть заметно опустил веки. Прорези морщин, такие заметные, когда половину лица скрывал шлем, стали вдруг глубже и лучиками разбежались от уголков глаз. Значит, он улыбнулся. Улыбнулся — чтобы поддержать ее, Айрин! Он видел ее окровавленное лицо, понимал, что она тоже пережила смертельную опасность, видел, как сейчас она боится за него. И улыбался, показывая ей: «Я спокоен. Я вам доверяю. Все будет хорошо!»

В это мгновение она поймала себя на самом недостойном желании разреветься. Истина была где-то рядом, нечто смертельно опасное ожидало своего мгновения, и это нечто нужно было угадать и остановить вовремя. А она — знаменитый комиссар Айрин Тауэрс, о проницательности которой ходят легенды, — торчит посреди стартового сектора и, как полная идиотка, не может понять, где прячется опасность.

— Так что же, комиссар? — уже почти гневно спросил Галлато. — Пока вы тут размышляете, моторы и шины остывают. Мы так и так объявим второй прогревочный круг. А значит, гонка на один круг сократится. За эти десять минут ваш Лоринг уже обошел бы последнюю пару-тройку болидов на второй круг!

Вот! И как просто! Как можно было об этом не подумать?!

Должно быть, Уолтера тоже осенило. Он хлопнул себя по лбу и, забывшись, едва не схватил Айрин за правый локоть, но вовремя опомнился. Она кивнула ему:

— Да! Мы оба идиоты! Мистер Галлато, необходимо осмотреть и другие машины.

— Что-о-о?! Да вы понимаете…

— А вы понимаете? — голос и лицо Тауэрс стали так страшны, что президент ассоциации отпрянул. — Вы понимаете, что произойдет, если на трассе будет совершено убийство? И все, кто вокруг нас, отлично слышат, что именно вы пытаетесь мне помешать. Инспектор! — она повернулась к Меггсу. — Полицию и охрану трассы сюда! И… У кого есть мегафон?

Один из дежурных протянул ей небольшой красный раструб.

— Внимание! Говорит комиссар полиции Айрин Тауэрс. На старте производится общий досмотр. Приказываю всем пилотам немедленно выйти из машин. Всем и немедленно!

Вот теперь все вокруг взорвалось без всякой бомбы. Кто-то что-то вопил из разных боксов, даже из самых дальних, откуда ничего слышно не было. Орали и бушевали трибуны. Несколько директоров команд влетели в стартовый сектор, то ли возмущенно, то ли протестующе размахивая руками. Эдуар Мортеле давно уже был здесь, однако именно он вел себя тише всех — просто стоял у барьера и переминался с ноги на ногу, пытаясь изобразить на лице полное спокойствие.

Гонщики подчинились приказу комиссара, не ожидая, пока им прикажут то же самое по связи. Ясно было, что Айрин Тауэрс полностью владеет ситуацией и что ей уже никто не посмеет возразить. Вид у всех девятнадцати был растерянно-глупый. А ведь еще пять минут назад многие из них в душе издевались над Лорингом-старшим: «Дочемпионствовался! Что ни этап — то из-за него на трассе полиция!» Теперь объектами полицейского внимания сделались они все, и большинству стало неуютно: понапрасну из машин выйти не прикажут. Что же, выходит, какая-то опасность и впрямь существует? И угрожает всем в равной степени? Ничего себе! Разве они и без того мало рискуют? Кому так отчаянно хочется их крови? В конце концов, это ведь не Древний Рим!

— Нужно начинать с последнего болида, — тихо проговорил, наклоняясь к Айрин, Уолтер Дейл. — С самого последнего.

— Это я уже поняла, — кивнула она, неторопливо направляясь в конец пелатона.

Последними, как бывало почти всегда, стояли на девятнадцатой и двадцатой позициях два серо-желтых болида команды «Манул». «Манулы» из года в год ездили на прошлогодних моторах «Лароссы» и за этот счет снабжали своими более простыми и дешевыми машинами рынок третьего мира, делясь прибылью с могучим покровителем. Эта команда никогда не рассчитывала на призовые места и никогда их не занимала. Если за сезон «диким котам» [25] перепадало два или даже одно очко, это считалось успехом.

Последние шесть лет «манулами» управляли два постоянных пилота — ирландец Эндрю Скотт (Малыш Энди, как называли его за невысокий, даже по меркам гоночного мира, рост — сто шестьдесят три сантиметра) и канадец Тео Марено.

Оба они стояли в стороне от своих болидов, подняв стекла шлемов, и настороженно-выжидающе смотрели на комиссара и следующих за нею полицейских. Никто не мог понять: отчего начинают с аутсайдеров? Уж их-то явно никто взрывать не станет!

— Осматривайте! — Айрин указала на последнюю машину.

— Снаружи ничего! — через пару минут отозвался Уолтер, вместе с комиссарами гонки и полицейскими производивший осмотр. И, не ожидая новой команды Айрин, сам приказал: — Домкраты! Поднимайте машину!

Серо-желтый «манул» Тео Марено не успел приподняться над землей и на десяток сантиметров, как Дейл, метнувшись к вытянутому носу болида, на котором красовалась морда дикого кота, сунул руку под передний сполер.

— Есть!

— Осторожно! — комиссар Тауэрс стремительно шагнула вперед. — Не доставайте ее, Уоллес! Я сама.

— Может, лучше вызвать специалистов?

Ей показалось, или голос Уолтера в самом деле дрогнул? Прежде такого не случалось.

— Я тоже специалист, — она опустилась на колени, левой рукой провела под узкой передней частью машины, потом почти легла на горячее от солнца покрытие, заглядывая в узкую щель между носом болида и землей. — Так. Все отошли на тридцать шагов! Все!

— Что это? — спросил хриплый голос, в котором трудно было узнать уверенный баритон Пьетро Галлато.

— Скажу, если вы уберетесь на тридцать шагов. Уолли, к тебе это тоже относится! Без скидок на хромоту. Так. Ну и что же это? Ага!

Комиссар медленно вытащила руку из-под машины, потом так же медленно разогнулась и встала, стараясь не задеть висящей правой рукой ни землю, ни болид. На левой ладони она держала продолговатый металлический предмет.

И тут вдруг стало тихо. Все молчали. И смотрели, как Айрин Тауэрс осторожно поднимается с колен.

— Обыкновенная система. До тошноты обыкновенная, — тихо, кажется ни к кому не обращаясь, сказала комиссар. — На магните. Без дистанционного управления. Простой детонатор. Взрывается при ударе. Любой минер такую штуковину с первого взгляда узнает. Но заряд у нее очень мощный. Обе машины разнесло бы в клочья. А окажись вблизи третья — и ее тоже.

— Обе? — спросил Галлато. — Вы сказали — обе?

— Ну, вы же все поняли, мистер президент! — отрезала Айрин и, не выпуская мины, шагнула к пилоту «манула». Лицо Тео Марено было серее ткани его комбинезона. — Говорите сейчас же: кто приказал вам выбить Даниэля Лоринга с трассы? Ну!

— Выбить с трассы?! — взревел Галлато, которого эти слова мигом привели в чувство. — Мер-рзавец! И ты согласился?!

Он схватил оцепеневшего Тео за плечи и встряхнул с такой силой, что забрало шлема упало, и под блестящим стеклом лицо показалось совсем мертвенным.

Айрин передала, наконец, опасную находку инспектору Меггсу и твердо взяла за рукав рассвирепевшего итальянца:

— Сэр, простите, но вопросы здесь буду задавать я и только я. Кроме того, что бы там ни было, гонщика Марено пытались убить, и я обязана взять его под охрану. А для этого его придется снять с заезда.

— Считайте, что я сам снял его с заезда. Как и со всех последующих! Что еще вам нужно, комиссар?

— Помещение, чтобы произвести допрос.

— Можно в моем кабинете! — Галлато, опомнившись, выпустил плечи пилота. — Это близко, я сам вас туда провожу.

— А вам, мистер Уоллес, и вам, инспектор Меггс, поручаю закончить досмотр, — проговорила Айрин. — Осмотреть нужно все болиды.

В этом распоряжении не было необходимости. Механики всех десяти команд уже бежали к своим машинам. Два или три болида успели повернуть набок, общими усилиями одолев пятьсот с лишним килограммов их веса. Что до пилотов, то теперь им изменило спокойствие. Громкий ропот сменился негодующими выкриками, кто-то смачно выругался, кто-то даже бросился к рвущимся сквозь кордоны охраны корреспондентам.

На своих местах, возле рыжих как огонь машин оставались двое: Даниэль Лоринг и Ларс Веллингтон. Первый стоял, опустив голову, насколько можно было опустить ее в шлеме. Второй как завороженный смотрел на полицейских, с осторожностью уносивших за пределы стартового участка смертоносную находку «эксперта Уоллеса». Но в какой-то момент пилоты взглянули друг на друга. И вот тогда Даниэлю стало по-настоящему страшно. Глядя в расширенные глаза Ларри, он понял, что полтора часа назад, там, в своей раздевалке, совершил не просто ошибку. Он совершил поступок, которому нет прощения.

Глава 19

Прерванный допрос

— Вы ведь понимаете, как вас подставили? Спокойно принесли в жертву, словно специально обученную собаку. Диверсанты в прежние времена использовали таких, чтобы взрывать мосты и железнодорожные составы. Ваша жизнь оказалась дешевле собачьей, а сейчас она и вообще ничего не стоит.

Комиссар Тауэрс и Тео Марено сидели в большом, на удивление неуютном кабинете президента гоночной ассоциации «Фортуна». У Галлато имелись такие кабинеты во всех спортивных комплексах, на всех трассах, где проводились гонки, поэтому, возможно, он и не обустраивал их как следует. Заметнее всего здесь был большой цветной экран, на котором можно было видеть гонку.

Пьетро Галлато, проводив комиссара и снятого с заезда гонщика, отдал Айрин ключ:

— Я вас оставляю. Мне нужно присутствовать при начале заезда. Не то журналисты совсем взбесятся!

— На вашем месте, сэр, — заметила Айрин, опускаясь в кресло, — я бы отменила заезд. Вы что, не понимаете, в каком состоянии сейчас пилоты?

Он бросил на нее быстрый, раздраженный взгляд:

— Гонщики привыкли к опасности, привыкли к стрессам, комиссар. А отмена заезда невозможна, и вы это прекрасно понимаете.

Тео Марено сидел в кресле напротив Айрин, спиной к цветному экрану. Его широкое скуластое лицо оставалось почти таким же бледным, только под глазами стали проступать небольшие алые пятна. Тонкие губы сжимались все сильнее, словно он дал зарок не произносить ни слова. Но комиссар знала: как правило, это — признак того, что допрашиваемый заговорит, и заговорит быстро.

Так и случилось. Услышав про собак и что сейчас его жизнь не стоит ни гроша, Тео тут же поднял глаза и произнес почти с вызовом:

— Думаете, теперь меня уберут?

— Если будете молчать, то — скорее всего, — ответила Айрин. — А если нет, то как свидетель обвинения вы имеете право на охрану полиции.

Молодой человек опустил голову. Его руки, до того вяло лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Я не буду молчать! — раздельно проговорил он. — И не потому, что боюсь. Просто за такие шутки нужно отвечать, верно? Я не дам делать из себя барана!

— Лучше было подумать об этом вчера, — комиссар Тауэрс посмотрела через голову Тео на экран, где в этот момент сорвались с мест и ринулись по трассе разноцветные болиды. — Лучше было не соглашаться на это. Повторяю свой первый вопрос: кто приказал вам выбить Даниэля Лоринга с трассы?

— Ну, приказывать мне никто не может! — с бессильным вызовом воскликнул Марено. — Я служу по контракту и обязан выполнять только то, что в нем предусмотрено.

Айрин безупречно владела своим лицом и в который уже раз заставила себя подавить брезгливую гримасу. Надо бы еще подпустить сочувствия (в таких ситуациях неплохо действует!), но уж очень противно. Ладно, сойдет и полное бесстрастие.

— Хорошо. Если это был не приказ, значит, сделка. Хотя одно другому не мешает. Но я хочу услышать имя. Кто?

Тео вновь сжал губы, затем шумно выдохнул:

— Винсент О`Гилви, владелец нашей команды. Вчера он вызвал меня к себе и сказал, что на мой счет в банке положены десять миллионов евро. У меня вся сумма годового контракта — пять…

— Просто нищенское содержание! — вырвалось у Айрин.

— Заедает? — уже почти с ненавистью произнес Тео. — Копам таких контрактов не предлагают, да? А вы знаете, что такое жизнь гонщика «Фортуны»?

— Знаю. И что такое смерть гонщика — тоже. Похоже, этого не знаете вы, Марено. Итак, ваш патрон сказал, что заплатил вам аванс, и вы за это должны выбить с трассы болид Лоринга.

— Да. Где-то на пятом или шестом круге Лоринг должен был меня обойти на круг. И О`Гилви сказал, что при обгоне я должен направить свою машину в «лароссу» и вытолкнуть ее. Конечно, тогда бы и сам вылетел… О`Гилви обещал, что после этого заплатит еще десять миллионов. А если я откажусь это сделать, тогда мне больше не видать контракта. А он у меня в этом году кончается. Понимаете? Я же не знал, что там мина!

Айрин улыбнулась:

— Конечно. И что вторые десять миллионов вам уже не заплатят, а первые не придется потратить. Жалко, что и говорить! А О`Гилви не намекал, чей заказ, в свою очередь, выполняет он?

Она спросила это просто для порядка. Само собою, не намекал.

— Нет, — качнул головой Тео. — Я понял, что это заказ кого-то из лидеров. «Скида» там или «Ронды». «Скида», вернее всего. Но только мистер Винни ничего не говорил об этом.

Айрин выключила диктофон и, без стеснения покопавшись в столе Галлато, достала оттуда несколько листов бумаги и ручку.

— Диктофонной записи недостаточно. Пишите признание и подписывайте. Пишите-пишите! Обратного-то хода нет, Марено. Его у вас не было уже в тот момент, когда наш эксперт обнаружил мину. Никто ни за что не поверил бы, что покушались на вас либо на потрясающие успехи «Манул-компани».

Тео механическим движением притянул к себе бумагу, медленно взял ручку. Его рука задрожала, и Айрин с удивлением поняла, что впервые в такой ситуации совершенно не испытывает жалости.

Молодой человек быстро набросал несколько строк, косо подписался и швырнул лист через стол.

— Вот! И что теперь?

— А что теперь? — она старательно сложила бумагу (хотя одной рукой это было нелегко) и убрала ее в карман пиджака.

— Вы меня арестуете?

Брови Айрин удивленно взлетели:

— За что же? К моему величайшему сожалению, то, что вы собирались сделать, неподсудно по английским законам. Да и по другим — тоже. О взрывном устройстве вы, действительно, не могли ничего знать, так что вы — жертва, Марено. Жертва, а не преступник. Я обещала вам охрану как свидетелю, и вы ее получите.

— Не надо мне вашей охраны! Сам как-нибудь обойдусь!

— А я вас не спрашиваю, — отрезала комиссар. — Вы мне нужны на суде, поэтому вас будут охранять. Инспектор Меггс уже предупрежден. Можете идти.

Но он, не поднимаясь с кресла, все так же стискивал кулаки, упрямо кусал губы и тяжело переводил дыхание.

— Послушайте! — вдруг почти закричал Тео и впервые прямо посмотрел в глаза комиссару. — А вам бы предложили двадцать лимонов за тычок машиной об машину, и вы бы отказались? Отказались бы или нет?!

Айрин опять улыбнулась, будто что-то вспомнив:

— Хороший вопрос. Сегодня, думаю, мне могли предложить даже больше. И даже не за тычок. Просто за то, что я не поехала бы сюда и не спасла бы вашу драгоценную жизнь. И закрыла глаза на несколько известных мне фактов. Но я не спросила, до каких пределов могла бы дойти сумма. В итоге сама едва не взорвалась. Подумать только! В кои-то веки за честь женщины могли дать больше, чем за честь мужчины. Да еще мужчины, который, скорее всего, неплохо себя оценивал. Зато, — она грустно вздохнула, вновь скользнув глазами по экрану с несущимися машинами, — вы теперь хотя бы знаете, сколько стоите на самом деле. А я — так и нет.

Марено вскочил:

— Слушайте, миссис коп! А вы не боитесь, что после таких слов я просто отберу у вас и эту мою бумажку, и ваш поганый диктофон?

Она покачала головой, и ее взгляд стал острым, как стальное лезвие.

— Нет. У меня, кажется, сломана правая рука (думаю — вы заметили). Но, несмотря на это и на всю вашу спортивную подготовку, я легко отшибу вам голову, в случае чего. Отшибу, даже не доставая пистолета. И, честное слово, сделаю это с удовольствием!

В дверь легонько постучали.

— Да! — возвысила голос Айрин.

И тотчас вспомнила, что заперла кабинет. Встала, повернула ключ в замке.

— Заходите.

На пороге показался Меггс. Он уже успел отойти от потрясения и выглядел как обычно: аккуратный, молодцеватый, почти безупречный. Другого и не поставят на такой пост. Сегодняшнее приключение, конечно, — из ряда вон, но спортивный комплекс Килбурна и вообще — не самое спокойное место в окрестностях Лондона.

— Комиссар! — начал инспектор, но вдруг умолк и сказал явно не то, что собирался: — Комиссар, а может, я пришлю к вам врача? Вид у вас не самый лучший.

— Отменная бестактность — говорить женщине, что она плохо выглядит, — вкрадчиво заметила Айрин. — Да еще — пожилой женщине! Вы ведь пришли сюда не с этой умной мыслью, инспектор? А когда мне идти к врачу, я и сама решу. Это понятно?

— Так точно. К вам тут мистер О`Гилви, владелец гоночной команды «Манул». Ну, тот, чей гонщик сейчас у вас. Говорит, что хотел бы с вами поговорить.

— Он предупреждает события. Пускай заходит.

В тот момент, когда грузный пожилой господин в неожиданно мятом полотняном костюме боком протиснулся в кабинет, Тео Марено стоял рядом с письменным столом, так же угрюмо нагнув голову. Однако, увидав своего патрона, молодой человек вдруг преобразился. Его глаза сверкнули бешенством, в два прыжка он одолел половину громадного кабинета, и в следующее мгновение его руки впились в толстую шею О`Гилви.

— Ублюдок! Паршивый убийца! Я из тебя сейчас потроха вытрясу!

Меггс, успевший выйти в коридор, ринулся назад, однако здоровенная туша бизнесмена почти закупорила вход. Но Айрин не потеряла ни секунды. Она была в двух шагах от О`Гилви и, прежде чем могучие пальцы Марено успели раздавить его кадык, перехватила левой рукой правое запястье гонщика. Рывок, затем одно точное движение вверх-вправо — и Тео с пронзительным криком боли отлетел от хозяина команды.

— Ах ты негодяй! — О`Гилви хрипел, схатившись за шею и так вытаращив глаза, будто они у него собирались выпасть из глазниц. — Мерзавец! Свинья!

— Это кто свинья, а?! — взревел Тео и вновь дернулся к своему патрону. Хотя определенно мог двигать правой рукой не лучше Айрин.

— Назад! — с угрозой приказала комиссар. — Я ведь вам и вторую руку выверну.

— Арестуйте этого паршивца, мистер… миссис комиссар! — выдохнул О`Гилви.

Она усмехнулась.

— «Миссис комиссар» — это звучит. Естественная убыль мужского населения за счет появления таких, как вы, мистер О`Гилви, приводит к противоестественным явлениям, вроде проникновения женщин в полицию, военную авиацию и прочее в таком духе. Арестовывать Марено пока не за что. А вот вас я имею право задержать по подозрению в покушении на двойное убийство. Так что вы вовремя сообразили прийти сюда добровольно. Вины это не снимает, но будет учтено судом.

Физиономия владельца «Манула» и так была густо-малиновой, а после слов комиссара сделалась почти свекольного цвета. Испуганно косясь на искаженное болью и ненавистью лицо Тео, он отчаянным движением дважды перекрестился. Правда, один раз — слева направо, второй — справа налево. Что, очевидно, доказывало не его принадлежность сразу к двум конфессиям, а крайне редкое обращение к подобному жесту.

— Клянусь Богом, комиссар! Я понятия не имел ни о каком взрывном устройстве и никого не собирался убивать! Тео, слышишь: я ни-ко-го убивать не собирался!

— Ага! И я сам прицепил эту штуковину аккурат в то место, которым должен был долбануться о «лароссу»! — крикнул Марено, пытаясь левой рукой размять онемевшее правое плечо.

Айрин видела: еще мгновение — и новой атаки не миновать.

— Меггс! — она повелительно возвысила голос. — Проводите отсюда мистера Марено, он мне больше не нужен. Ему должна быть выделена охрана вплоть до суда либо до моего особого распоряжения. И прошу оставить меня вдвоем с мистером О,Гилви.

Вернувшись в кресло за широким столом, она вдруг поняла, что инспектор был, скорее всего, прав. Жестокая боль в правой руке от плеча до локтя продолжала расти, минутами накатывали приступы дурноты — в глазах появлялись густые темные пятна, качаясь и расползаясь, будто пролитые в радужную оболочку чернила. «Вот только упасть в обморок и не хватало! — устало подумала комиссар. — А ведь можно было приказать прислать врача сюда или хотя бы попросить, чтобы Меггс сам сделал мне укол. Да ладно, никуда я не денусь! Бывало и хуже».

— Я понимаю, — скулил меж тем О,Гилви, — что Тео вам уже рассказал… И я не отрицаю: да, я предложил ему выбить Лоринга с трассы.

— Не предложили, а приказали, — уточнила комиссар Тауэрс. — Шантажируя тем, что не продлите с ним контракта. А мину где взяли?

— Я не знал! Я на самом деле ничего про эту клятую мину не знал! — закричал бизнесмен. — Неужели я бы стал на себя брать такое?! Да я же не сумасшедший!

Комиссар с самым рассеянным видом крутила на столе включенный диктофон, кидая быстрые взгляды на экран со все теми же разноцветными пятнами несущихся болидов.

— Ладно: происхождение мины не самое главное, — проговорила она. — А вот десять миллионов откуда? Вы же не свои заплатили! Конечно, для вас это не такая уж страшная сумма, но вряд ли вы бы и ею пожертвовали. Тем более что для вашей команды не имеет значения, выиграет Лоринг чемпионат или нет. Тот, кто ссудил вам эти миллионы, скорее всего, и приказал заминировать болид Марено. И кто же это?

О`Гилви опустил голову, судорожно комкая полу своего и без того мятого пиджака.

— Но… Но я…

Айрин нагнулась над столом и медленно раздельно произнесла:

— С полчаса тому назад я говорила Тео Марено, что его жизнь теперь очень дешево стоит. И потому дала ему охрану. При этом я не сомневаюсь: он и в самом деле не знает, кто все это затеял. Так что он не столь опасен для главного преступника, как вы. Вас не оставят в живых, О`Гилви! И вы это поняли сами — не то не примчались бы сейчас ко мне. И если вы сию минуту все не расскажете, то вряд ли доживете до завтра.

— Расскажу, — голос О`Гилви совсем потух, он даже стал пришепетывать, словно у него не хватало зубов. — Я… Понимаете… Моя фирма сейчас в трудном финансовом положении, у нас убытки…

— Это к делу не относится! Имя!

— Четыре дня назад мне позвонил мистер Кортес. Он как раз улетал в Испанию и пригласил меня проводить его. И вот он мне сказал… Понимаете, я сперва и сам не поверил! Но он сказал, что для «Лароссы» сейчас было бы выгодней сменить лидера и что Лоринг слишком много побеждает. Пообещал урегулировать мои финансовые затруднения, если я поручу одному из моих пилотов вышибить Лоринга с трассы. Ведь у нас очков-то все равно нет, так что если мой пилот и сам вылетит, то ничего для нас страшного. А он уже достал всех, этот Рыжий Король! Нельзя же в седьмой раз становиться чемпионом мира!

— Да? — брови Айрин Тауэрс опять поползли на лоб. — А я почему-то думала, что можно. И вас не удивило, что мистер Кортес собирается столь щедро заплатить за такую банальную подлость?

— Он объяснил, что это только повысит интерес публики. Если бы я мог предположить, что он на самом деле замышляет убийство, то я бы… Но скажите, комиссар: вы ведь мне тоже обеспечите охрану?

Она подтолкнула к краю стола бумагу:

— Пишите! Пишите и подписывайте! Как вы понимаете, мистера Кортеса очень сложно засудить. Но если мы не сумеем предъявить ему обвинения, он вас в живых не оставит. Пишите!

В отличие от Тео, мистер О`Гилви писал долго, потея, пыхтя, то и дело поглядывая на высокий потолок кабинета. Он уже ставил подпись, когда позади него, там, где на экране неслись машины и звучал приглушенный голос комментатора, вдруг что-то произошло. «Мистер Винни» увидел лишь вскинутое, напряженное лицо комиссара Тауэрс и ее расширенные глаза, мучительно впившиеся в экран. Уже потом он понял, что мгновением раньше комментатор как-то странно ахнул и вскрикнул растерянно: «Да что же это?! Ведь машина шла ровно! Нет, да что же это такое?! Как можно было на этом участке не справиться с управлением?!»

О`Гилви поспешно развернул свое грузное тело, и экран полыхнул ему в глаза снопом пламени, взметнувшимся над огненно-рыжей машиной.

Владелец «Манула» ахнул и снова взглянул на Айрин Тауэрс. Лицо комиссара было белым, как лист бумаги, который она только что взяла из его рук. А голос прозвучал гулко и ломко, точно ударили молотком в надтреснутый лист металла:

— Кажется, все-таки сработало. Ну, если это так, я буду пострашнее вашего ублюдка Кортеса!

Глава 20

Расплата

С третьего (и последнего) пит-стопа Даниэль ушел, понимая, что сохранил отрыв. Он шел с опережением Кнута Олафсона на двадцать четыре секунды, и тот не успел проскочить. Его сиренево-золотистый «скид» показался в зеркале заднего вида, но совсем не в угрожающей близости. Однако, может быть, кто-то опередил Кнута?

Это были обычные мысли, вписанные в четкую схему сознания, безошибочно настроенного на гонку. Впрочем, сегодня схема давала сбой. На пит-лейне, в те семь с половиной секунд, что бригада потратила на заправку и смену колес, Лоринг поймал себя на ненужной, отчаянно мешающей мысли: «Где Ларри-то? Где он? Скорей бы доехать!» А в остальном он сумел вытолкнуть из сознания невероятную картину предшествовавшего старту умопомрачения — даже страх, испытанный при виде окровавленного лица Айрин. У него не было сомнений, что это — последствия ее визита к Гедеоне Кортесу. Даниэль успел заметить и подошедшего к комиссару «эксперта Уоллеса», но тот, деловито помогая досмотру машин, даже не взглянул в сторону Даниэля. И правильно: кто-кто, а он-то отлично знает, что положительные эмоции — все равно эмоции, и перед стартом их быть не должно.

— Грэм! — Лоринг окликнул «дирижера гонки». — Грэм, где я?

И услышал то, что хотел услышать. Даже сверх того:

— Ты идешь вторым. Впереди Ларри, но он еще не уходил на последний пит-стоп. Олафсон за тобой, в трех с половиной секундах. В восьми секундах от него — твой брат. Дальше — Льюис, но его, я думаю, уже можно не опасаться. Через два круга Ларри идет на пит-стоп.

— До финиша семнадцать кругов?

— Для тебя уже шестнадцать с половиной.

Кнут в трех с половиной секундах. Горючего у него чуть-чуть меньше, значит, он ненамного легче. Нужно отрываться!

Даниэль выжал из болида все, что можно, скидывая скорость только в «шпильке» перед «рифом Дейла», и увидел впереди оранжевое пятно — болид Веллингтона, который он медленно, но верно настигал. Ларри, Ларри, что с тобой? Ты же легкий — баки-то пустые! Хотя Бог с ней, со скоростью, только иди ровно! Лоринг не боялся, что напарник невольно задержит его на трассе: два круга — пустяки, Ларс уйдет на пит-стоп, и тогда можно будет снова разогнаться.

— Лорни! — голос Гастингса в наушниках прозвучал то ли удивленно, то ли насмешливо. — Олафсон вылетел! Похоже, пытался пройти «шпильку» почти без торможения. Твои лавры заели…

— Тьфу! Он цел?

— А что ему в гравии сделается? Немного ткнулся в барьер, но даже без отлета. Брэндон в девяти секундах за тобой. Хорошо идет.

— Не сомневаюсь, — не удержался Даниэль. — Вообще-то его фамилия — Лоринг.

Еще круг. Сейчас Грэм выйдет на связь с Веллингтоном и позовет его на пит-лейн. Болид Ларри уже близко — секундах в шести или семи. Да, он много потеряет на пит-стопе — не меньше трех мест.

Даниэль успел так подумать, или же мысль оборвалась на полуслове? В эту долю мгновения он готовился войти в некрутой поворот-дугу, которую как раз проходил Веллингтон. И тут болид впереди вдруг шарахнулся в сторону, явно переставая повиноваться пилоту. А гонщик, вместо того чтобы ловить машину, должно быть, надавил на тормоз — и несущуюся на скорости триста шестьдесят километров «лароссу» закрутило в немыслимый штопор.

Лоринг тормозил уже на одном подсознании, видя, что остановиться перед взбесившимся болидом все равно не успеет. Он гасил скорость, лишь чтобы смягчить возможный удар. «Ларосса» Веллингтона, перелетев узкую в этом месте полосу безопасности, резанулась в бетонный барьер перед самым носом болида Даниэля. Тот успел увидеть сноп искр, разлетающиеся куски металла и потом — уже позади себя — изуродованный корпус, почти вставший на дыбы и затем рухнувший в беспорядочном вращении едва не посреди трассы.

«Ларри!!! — это затмило даже мысль, что его самого чудом не накрыло обломками машины. И сразу, почти с тем же ужасом: — Брэд!!!»

Нет-нет: Лоринг-младший успел и увидеть, и затормозить. Он не въехал на скорости в изуродованное тело потерявшей два колеса, искореженной машины. За ним так же отчаянно тормозил Фред Льюис, которого развернуло, унесло в гравий.

Даниэль остановил машину всего метрах в двадцати впереди второй «лароссы». Он и сам не смог бы ответить, как сумел так быстро затормозить, а главное — для чего он это сделал? Безопаснее было бы, раз уж он проскочил место аварии, уйти от нее подальше и затем занять свое место уже за пейскаром. Так полагалось делать, и так делали все и всегда.

В ту секунду, когда болид Лоринга остановился, над машиной Ларри взметнулся огненный фонтан. Что горит? Смазка? Ведь бензина почти нет: баки пустые.

— Баки пустые! — крикнул Даниэль.

Пустые баки и огонь. Значит, сейчас машина…

Он не понял, как вырвал руль и выскочил из своего болида. И как в две-три секунды добежал до горящей «лароссы». Еще страшно долгая половинка мгновения была нужна, чтобы обогнуть развернувшуюся тушу болида и схватиться за его руль. Не вынув руля, гонщика не вытащишь, а комиссары не успеют: в этом, безопасном месте трассы их никогда нет поблизости.

Лицо Ларри, запрокинувшееся под стеклом забрала, было залито кровью. Неужели не выдержал шлем?! Руль! Скорее вытащить руль!

— Что?! Что ты… — не крикнул, а простонал в наушнике Грэм Гастингс. И умолк.

«Почему же ты молчал там, в Вальденштадте, в те короткие мгновения, когда я что-то еще слышал? Или передатчик вышел из строя? Я ведь так и не спросил потом! Меня отнесло к противоположному барьеру, и слава Богу — все болиды прошли мимо… Слышит ли сейчас что-нибудь Ларри? Позови его, Грэм, позови, позови! Только твой голос еще может догнать уходящее сознание, вернуть его! Не зови меня, позови Ларри!»

Мысли неслись еще быстрее, чем тогда, на трассе, когда он настигал болид Брэндона, неотвратимо устремившийся к «рифу Дейла».

Пока он все это думал, прошла, быть может, секунда.

Даниэль рванул руль раз, другой. Но стержень заело — руль не выходил. Огонь поднялся выше, полыхнул в лицо, лизнул стекло шлема и рукав комбинезона. Плевать! Еще рывок. Руль не поддавался.

В эту долю мгновения Лоринг увидел вдруг, как еще одни руки, только не в оранжевых, а в белых гоночных перчатках, ухватились за руль с другой стороны. Значит, правило нарушил не только он. Услышать друг друга они не могут — надо моргнуть, дать знак к общему усилию.

Даниэль вскинул голову и глазами встретился с Брэндоном. Лоринг-старший на миг опустил веки, его руки еще раз напряглись вместе с руками брата. Рывок! Руль вылетел из пазов, надорвав край металлического гнезда, и остался в руках Даниэля. Тот отшвырнул его, нагнулся. Брэд уже подхватывал под мышки мягкое, будто лишенное костей тело Ларри. Теперь только вытащить ноги!

Потом газеты написали: взрыв произошел, когда братья совместными усилиями вытащили пострадавшего из машины и еще не успели от нее отойти. Лгуны несчастные! А может, так им и показалось. На самом деле Лоринги успели сделать ровно два шага, протащив свою ношу над покореженным носом машины, и еще шаг — прочь от нее. Шаг, который их спас.

Взрыв раздался спустя тридцать одну секунду после удара болида о барьер. Комиссары, вооруженные огнетушителями, находились еще в добром десятке метров отсюда.

Изувеченная «ларосса» вновь встала дыбом, огонь объял ее всю, но лишь на краткий миг. Потом тело машины распалось на части, и оба сполера, оставшиеся колеса, оси — все это рвануло в стороны. Взрывная волна расшвыряла братьев вправо и влево. Даниэль налетел на барьер и, полуоглушенный, осел возле него. Брэд упал на спину, прижимая к себе Ларри.

— Дени! Ты цел?! Дени, ответь!

— Я цел, — Даниэль бегло осмотрел свои руки, плечи, колени, потрогал шлем. — Цел я, Грэм! Ты вызывал Ларри?

— Вызывал. В любом случае, у него сломан шлемофон. Я слышу помехи. И он, скорее всего, без сознания. Ты можешь вернуться в машину?

— Могу.

Поднявшись, он увидел носилки, на которые укладывали Ларри, бережно сняв его с Брэндона, а тот лежал, не двигаясь, чтобы случайным движением не повредить раненому. Раненому? Или Ларри мертв?

Даниэль заставил себя выбросить эту мысль: надо еще пройти пятнадцать кругов, остальное — потом. Потом он осознает до конца все, что произошло. И если ему скажут, что Ларри больше нет, то будет знать, что убил его. Но все это — потом. Пятнадцать кругов спустя.

— Пристегните меня! — крикнул Лоринг одному из подбежавших к нему комиссаров. — Меня и Брэда.

Они колебались, и гонщик рявкнул уже со злостью:

— Вы что, не поняли?! Пристегивайте, или мы поедем без страховки! За нарушение правил будем отвечать потом.

Комиссары, видимо, опомнившись, безмолвно повиновались.

Пейскар полз, будто под ним было не покрытие трассы, а чавкающее болото. Машина аварий, машина беды. Иногда он выезжает просто из-за попавших на трассу деталей поврежденного болида, которые необходимо убрать. И тогда неудачник, расколошмативший машину, в досаде провожает глазами мигалку и весь ряд построившегося за пейскаром пелатона. Пока остается хоть малейшая опасность, что на трассе валяется нечто опасное для мощных широких шин, пейскар будет ползти и ползти со скоростью около пятидесяти километров в час, волоча за собой шеренгу. На этот раз он уйдет не скоро…

Лоринг занял полагающееся ему теперь первое место. Для этого пришлось отъехать назад, по уже расчищенной комиссарами полосе трассы. Пейскар ждал, пока пелатон, прихотливо сгрудившийся возле места аварии, вытянется в цепочку. Брэндон, увидев выруливающую на первую позицию машину брата, помахал ему из своего болида. Даниэль ответил. Брэди, Брэди! По крайней мере, ты цел. Слава Богу! И спасибо тебе, малыш!

Они тащились за пейскаром шесть кругов, целую вечность. И все это время «реанимационка» стояла почти посредине полосы, а вокруг нее толклись комиссары и целая толпа санитаров.

Даниэль выдержал два круга и спросил у Грэма, как там Ларри. Тот ответил:

— Тяжелое состояние. Травм много. Но толком они ничего не говорят.

— Но он жив?

— Жив. Мертвых увозят быстрее.

Еще через два круга Лоринг повторил вопрос. Ответ был почти такой же…

Пейскар ушел сразу вслед за скорой. Мигнули сигнальные огни, и гонка возобновилась. Брэндон стал отставать, едва не пропустив на одном из поворотов Фреда Льюиса. Однако вовремя перекрестил траекторию и шел с отрывом секунды в три-четыре. У Даниэля вдруг мелькнула позорная для гонщика мысль, что если бы Фред не висел на хвосте у его брата, то можно было бы словно нечаянно перетормозить и пропустить Брэда. В этом сезоне тот еще ни разу не занимал первого места… Впервые Рыжий Король хотя бы мысленно готов был предать свою команду. Сейчас, когда они потеряли двух пилотов, и неизвестно, кто выйдет вторым на следующий старт, — отдать два очка? Это преступление. Ведь не команда хотела его гибели, не Эдуар Мортеле, не Грэм Гастингс, не механики или инженеры! А он — «пропустить»..! Да нет: он бы этого не сделал, просто так подумалось.

А трасса летит и летит с ним вместе. И в который уже раз мимо проносится «риф Дейла». А о том, что Уолтер Дейл жив, знают только он, Даниэль, и Айрин… Айрин. Вот кто сейчас ой как нужен рядом! Рядом? В болиде, что ли? Лорни, ты спятил!

— Последний круг, Дени!

Голос у Грэма какой-то чужой. Или показалось? Гастингс владеет собой безупречно. Скорее всего, показалось.

Финишная прямая. Все те же трибуны, снова вспыхнувшие морем рыжих флагов и футболок. Неужели они и сегодня могут так же орать и размахивать символикой? И снова будут ждать, что он подбросит кубок? Будут! Пылающий болид, «реанимационка», оранжевая фигурка гонщика, распластанная на носилках, — отличная порция адреналина!

Он въезжал в боксы, как обычно, медленно. На этот раз — не потому, что хотел продлить удовольствие (свое и болельщиков). Просто вдруг и сразу иссякли силы.

Оранжевое войско застыло, как всегда, прочным строем вдоль барьера. Механики, дежурные инженеры, заправщики. Они стояли молча, одинаково повернув головы к его приближающейся машине.

Даниэль поднял стекло шлема, всмотрелся в лица встречавших его людей и все понял. Такого единого горя, какое написано сейчас на этих лицах, не бывает, если случилась просто беда. Для этого должно было свершиться непоправимое. Он ловил взгляды, отчаянно надеясь, что все-таки самого страшного не произошло. Но нет — ошибиться было невозможно! Некоторые плакали. По щекам Стива Лесли, личного механика Ларри, слезы текли двумя широкими полосками. Он их не стирал.

Лоринг с трудом вытащил руль, встал. Отыскал глазами Грэма. И понял, что, отвечая ему в последний раз по рации, Гастингс уже все знал.

— Ларри умер, — тихо сказал Грэм, опуская глаза под умоляющим взглядом Даниэля. — Они не довезли его до госпиталя.

Мысли смешались. И взорвались, как тот болид, разрывая сознание на части, уничтожая смысл, который еще в чем-то оставался. Почему?! Почему Ларри?! Который никому ничего не сделал. Который оказался так чист среди моря грязи. Который не смог справиться с мыслью, что считал близким человеком убийцу и подонка. Господи, кого и за что Ты наказал?!

— Мобильник! Кто-нибудь, дайте мне мобильник! — крикнул Даниэль.

О том, чтобы идти в раздевалку, где оставался его телефон, он не мог и подумать. Нужно было сейчас, сию же секунду…

Кто-то протянул ему серебристый маленький прямоугольник. Задыхаясь, прогоняя головокружение, Лоринг набрал номер.

«Только ответь! — молил он всем своим существом. — Ответь! Ответь!»

— Да! — отозвался в трубке знакомый голос.

— Айрин! — вскрикнул Даниэль.

И осекся. Он хотел сказать: «Молись!» Потому что она могла, она однажды сумела… Но ведь сумела спасти живого, а не воскресить мертвого! Разве можно молиться о воскрешении? Это же безумие! И Ларри — не Лазарь.

— Даниэль! — ее голос звучал настойчиво, почти властно, ей нужно было, чтобы он слушал. — Даниэль! Ты слышишь меня?

— Да.

— Он жив, Даниэль. Я звонила в госпиталь две минуты назад. Врачи вывели его из клинической смерти. Они спасут его. Постараются.

Небо ухнуло ему на голову пламенем солнца и трепетом рыжих полотен над ближайшей трибуной. Кто-то из корреспондентов свесился с балкона техперсонала, куда неведомо как пролез. Нацелил камеру. Потом этот ловкач долго будет решать: плакал Лорни или смеялся на этих кадрах?

— Он жив! Ребята, он жив!

— Жив, да? — Грэм Гастингс тряс его за плечо. — Ты это сказал? На английский-то переведи, пожалуйста! Эй, вы слышите? Ларри жив!

На подиум он поднимался, уже не сдерживая слез. И остановился как вкопанный, увидев идущего навстречу Брэда: его сине-белый комбинезон был весь в темных кровавых пятнах. Ах да — это же не его кровь!

— Брэди! — выдохнул Даниэль, протягивая руки к брату. — Ларри жив! Понимаешь?

Хоть Брэндону не нужно переводить с немецкого…

— Слава Богу! — просто воскликнул он и обнял Даниэля.

На этот раз их снимал не один фотограф и не из-за угла. Целый фейерверк вспышек, сверкание объективов видеокамер — все это море взбесившегося света бушевало вокруг них, а они стояли возле подиума, не разжимая объятий.

Пресс-конференцию начал в этот день директор «Лароссы» Эдуар Мортеле, выйдя к журналистам, как был, в фирменном комбинезоне своей команды.

— Хотел бы сразу сообщить утешительную новость, — сказал он, не пытаясь даже изобразить улыбку. — Пилот Ларс Веллингтон, получивший из-за своей ошибки на трассе очень тяжелые травмы, находится в госпитале. И хотя сначала врачи зафиксировали у него состояние клинической смерти, но сейчас они надеются сохранить ему жизнь. И второе сообщение, очень прискорбное. Полчаса назад мне позвонили из резиденции владельца фирмы «Ларосса-корпорейшн» мистера Гедеоне Кортеса. Позвонили и сообщили, что мистер Кортес скоропостижно скончался. Причина — сердечный приступ. Увы, все произошло очень быстро. Личному врачу мистера Кортеса оставалось только составить заключение.

Спустя всего час ассоциация владельцев компании «Скид-корпорейшн» тоже сделала заявление в прессе. В нем говорилось, что совладельцы компании приняли решение выкупить пакет акций, принадлежащий патрону гоночной команды «Скид» Освальду Стерну и вывести его из состава директоров, а также — из числа совладельцев фирмы. По поводу возможного возбуждения против мистера Стерна уголовного дела компания отказывается давать комментарии, поскольку не имеет к этому никакого отношения.

Глава 21

Рисунок с рыжей машиной

Сперва он думал, что вокруг совершенно темно. Темнота была настолько плотной, что давила не только на глаза, — она словно сдавливала виски, тяжкая и вязкая, как ночной кошмар.

Потом он понял, что глаза у него закрыты. И испугался: ведь и сквозь опущенные веки должен проникать свет! Отчего же нет ни проблеска? Даже пестрых световых пятен, которые обычно возникают в полном мраке, — и то нет. И ни звука, будто на голове шлем, в одном ухе — тампон, а в другом — наушник шлемофона. Голова действительно чем-то плотно окутана, и даже дыхательные трубки скользят по подбородку. Но не ко рту, а почему-то к ноздрям.

Ларри попытался вспомнить все произошедшее. Что тогда случилось? Отчего руль вдруг рванулся из рук и машина вышла из повиновения? Она не виновата, это он сам… Лишь на крошечный отрезок мгновения в душе вспыхнул беспомощный, неукротимый гнев, и это разрушающее чувство через нервы человека вошло в нервы машины.

Он хотел открыть глаза, но они не слушались. Или они уже открыты, только не видят? Или же эта плотная тьма кругом — не воздух? И почему она так страшно давит? Где он? В гробу?!

Сознание сжалось в ужасе и угасло.

Когда оно вернулось, свет перед глазами был. Неясный, очень тусклый — не свет, а предощущение света. Ночь? Нет: просто веки по-прежнему опущены, но теперь на них уже ничто не давит.

Ларри попытался понять, ощущает ли он свое тело. Да — он чувствовал наготу плеч и спину, прижатую к чему-то упругому и мягкому. Ниже бедер ощущения терялись, но при попытке шевельнуться где-то в коленях искрой вспыхнула и погасла боль. Не страшная — так бывает, когда разгибается затекший сустав.

Где же он? Нужно открыть глаза. Открыть глаза — и все будет ясно! Тем более что там, по ту сторону век, явно кто-то есть. Не слышно ни шороха, ни дыхания, но чей-то взгляд спокойно и нежно касается его лица. Отец? Да нет: он ведь умер. Но так на него больше никто не смотрел. Даже мама. Хотя она тоже умерла. Нужно открыть глаза. Страшно? А почему? Все равно ведь нужно! Даже если ему все кажется и там никого нет. Только очень плохо будет, если — никого…

Ларри рывком поднял веки. Над ним белел высокий потолок. На фоне этой белизны он увидел склонившееся лицо. И понял, что именно его хотел увидеть сейчас больше всего на свете. Лицо Даниэля Лоринга.

— Ну, привет! — в голосе Лорни не было нарочитой бодрости, зато слышалась радость. Так радуются, встретив человека, которого очень долго ждали. — С возвращением, Ларри!

— Привет, — ответил Веллингтон, понимая, что его почти не слышно. — Я где?

— В госпитале. А ты где хотел бы быть? В Царство Небесное тебя пока не пустили — не заслужил. Побудь еще с нами, грешными. Без тебя как-то хреново!

Лорни улыбнулся. Но разве это его улыбка? Всегда такая ослепительно-солнечная, сейчас она была робкой и усталой. И все лицо Рыжего Короля осунулось, словно бы потухло. Такое бывает после многих бессонных ночей или долгих тяжелых мыслей.

— Даниэль! — Ларри хотел приподнять голову и понял, что она не двигается: жесткий гипсовый воротник плотно держал ее в одном положении. — Даниэль, а заезд?

— Ты про какой? А! Гран-при Европы. Ты, к сожалению, сошел. А заезд выиграл я. И Гран-при Канады — тоже. И Италию.

Веллингтон с недоумением посмотрел на Лоринга. Шутит? Нет, не похоже.

— Что ты так смотришь? — Даниэль положил руку на плечо Ларри, и тот ощутил одновременно надежную силу его пальцев и их легкую дрожь. — Месяц прошел, милорд. Месяц! А вы все валяетесь тут и до сегодняшнего дня не хотели даже возвращаться. А мир, между прочим, не так плох, как иногда притворяется! Тебе привет от Грэма. От Стива. От всех ребят. От Анджело — он долечил свою шею и уже гонял в Палермо.

— А я? — Ларри вновь дернул головой, и на этот раз даже чуть оторвал ее от подушки. — Лорни, а я… Я смогу гонять?

Рука Даниэля тверже сжала плечо юноши. Глаза были очень серьезны. Впрочем, они у него всегда серьезные — даже когда он смеется.

— Пока об этом рано говорить, Ларри. Тебе еще по крайней мере две операции нужны, а там будет видно. Но я думаю — все будет хорошо. Честно!

Теперь Лоринг улыбнулся уже обычной своей улыбкой. И глаза улыбнулись. Нет: он не притворяется. Да и разве станет он притворяться? Какое счастье, что он здесь!

— Спасибо… Так вы сюда прямо из Италии?

— Я уже два дня, как из Италии. А у тебя был почти каждый день. Конечно — когда прилетал. На трассе — уйма работы. Инженеры просто рассвирепели. Тесты за тестами! У нас еще есть маленький шанс на Кубок конструкторов, вот они и выжимают из всех соки. Ну, а с тестов — прямо сюда. Мне уже обещали дать диплом медсестры.

Нужно было обязательно спросить еще о чем-то важном. Только вот, о чем? Ах да! Как можно было забыть?

— Даниэль… Полиция нашла того, кто тогда повредил машину? Сделал эту дыру в баке?

Лицо Лоринга снова стало серьезным.

— Нашла. Но взрыв произошел не из-за этой дыры. В официальном отчете Скотленд-Ярд сообщает, что этот инцидент — внутреннее дело «Ларосса-корпорейшн», которому руководство фирмы просило не давать дальнейшего хода.

— Но если этот человек опять… Если это опасно, Лорни?

— Это не опасно, — он снова улыбнулся, еще теплее и спокойнее. — Честное слово, Ларри! Потом, если захочешь, я тебе расскажу. Сейчас — твоя задача выздоравливать. А это вот тебе — в качестве стимула…

Он пошарил рукой где-то в стороне и поднес к лицу Ларри белый прямоугольный лист. На нем огненно сиял рыжий, как солнце, болид со здоровенными черными колесами. Правда, передний сполер был уж очень длинный. И голова гонщика над бортом — большая-пребольшая. Стекло шлема поднято, так что виден нос. И кроме носа — ничего. А за болидом бежит собака. Ой, как смешно!

— Это… кто нарисовал? — Ларри рассмеялся и понял, что голос у него не такой уж тихий и слабый.

— Рудольф Лоринг, — серьезно ответил Даниэль. — Есть такой молодой человек. Ему пять лет, но рисует он уже целый год. Так, по крайней мере, уверяет Тильди. Здорово, да? Я уже начал было надеяться, что он захочет стать художником, а не гонщиком. Но видишь, пошла эта тема. А вчера он у меня потребовал карт! Так что безнадежно…

Ларри снова счастливо, по-детски улыбнулся. Ему всегда хотелось, чтобы Даниэль говорил с ним вот так — спокойно, ласково, как с близким. Он всегда знал, что «великий Лорни» именно такой. И что с ним очень просто.

— Знаешь, — Даниэль снова наклонился и с нежностью поправил простыню на плечах у юноши, — мне нужно идти. Во-первых, я опаздываю на тесты, и Грэм оторвет мне башку. А во-вторых, это еще раньше сделает твой доктор. Он сказал, что тебе больше двух слов говорить пока нельзя.

— А я разве сказал больше? Ну ладно-ладно, раз нельзя… А завтра вы придете?

— Да куда я денусь? Но только с утра. Тестов завтра нет, а вечером обручаются двое моих друзей. В семь. Потом — скромный семейный ужин. Венчание — через две недели. Я, видишь ли, — почти член семьи. По крайней мере, надеюсь, что это так.

Ларс нахмурился.

— Ну вот! А кто они? Я их знаю?

Лоринг усмехнулся.

— Ее — уж точно! К ней ты даже домой приезжал — доказывать, какой я хороший. Комиссар полиции. Помнишь? Ее зовут Айрин.

— Ого! Помню. Ну, если вы с ней подружились, то вы и с тиранозавром подружитесь! А он?

— Он? Гонщик, само собой. Какие еще у меня могут быть друзья? Разве вот — тиранозавры! Правда, теперь он уже не гоняет: в пятьдесят пять — никак. Я тебя с ними обязательно познакомлю. Наверное, они бы и свадьбу отложили до твоего выздоровления, но куда уж откладывать! Представляешь: знакомы двадцать восемь лет, а женятся только сейчас! Ну, я пошел, да?

И он, улыбнувшись, осторожно пожал лежавшую поверх одеяла руку Ларри.

— Пока! — тот тоже улыбнулся. — Привет Айрин. Скажи, что желаю счастья. А подарок — за мной.

Эпилог

— Значит, ты думаешь, мне так лучше? Не укорачивать?

Айрин еще раз повернулась перед зеркалом, развела руки. Костюм шел ей, она это отлично видела, но никак не могла себя убедить, что сможет легко и непринужденно ходить в юбке, которая всего на полдюйма не достает пола. Все остальное было безупречно: прохладное прикосновение и задумчивое шуршание серебристо-серого шелка, строгие и одновременно изящные линии облегающего жакета, небольшая роза из голубой парчи, приколотая к маленькому лацкану, и вторая, такая же, — на крохотной шляпке, почти утонувшей в прическе. Даже туфли на каблуках, и те не раздражали — оказывается, она не разучилась их носить! Но вот длина… Там, в церкви, довольно крутые ступени. Классно же будет наступить на собственный подол и при всей публике грохнуться с лестницы!

— Просто великолепно! — безжалостно отмел все сомнения невесты Уолтер. — Надо же, какая ты грациозная!

— Только что заметил?

— А у меня была возможность заметить это раньше?

Он стоял у окна, впервые за долгие годы не опираясь на свою трость, небрежно положив ее на подоконник и откровенно любуясь женщиной, которую знал уже двадцать восемь лет. Такой он ее действительно никогда не видел и вдруг с ужасом подумал: «А если бы ей надоело ждать? Или она бы не была с головой в своей работе? Просто невероятно, что ее и в самом деле никто не увел!»

— Ладно! — печально вздохнула Айрин. — Верю тебе и не укорачиваю юбку. Но если упаду, тебе придется меня ловить. Успеешь?

— А ты сомневаешься?

Неожиданно Уолтер шагнул вперед, обнял ее за талию и, резко притянув к себе, подхватил на руки. Это потрясло его почти так же, как до сих пор потрясало воспоминание о сумасшедшей гонке на белой «ронде». Силы возрождались в нем будто по волшебству, и это почти пугало.

Но тотчас Дейл испытал новое потрясение: Айрин взвизгнула, как сделала бы это любая самая обыкновенная женщина, которую так вот неожиданно схватили в охапку. Он был уверен, что она вообще не умеет визжать, и от удивления едва ее не уронил.

— Чокнутый! Пусти немедленно! Поставь меня, слышишь! Да еще и у окна… Ну… Ну, пожалуйста, Уолтер!

— Тебе ведь ничего не стоит вырваться! — хохотал он, только крепче прижимая к себе ее гибкое тело.

— Но я же не буду с тобой драться. Пусти! Сейчас притащится половина Скотленд-Ярда…

— Плевать я хотел!

— Уолли! Бросайте ее сюда — я поймаю!

Окно было слева от Уолтера, и ему пришлось сильно повернуть голову, чтобы увидеть с высоты второго этажа, под самыми окнами своего особнячка, сияющую новенькую машину роскошного кофейного цвета и рядом — такого же сияющего Даниэля, в непривычном костюме-тройке.

— Так я тебе ее и бросил! — возмутился Дейл и наконец позволил Айрин коснуться ногами пола. — Ишь разлетелся! Подкатил на этакой тачке и думаешь, что тебе можно хватать чужих невест.

— Тачка, между прочим, ваша, — отозвался Лоринг. — Это — свадебный подарок. Специальная сборка — управление переключается с ножного на ручное. Ну, вы спускаетесь или нет? А то там мчит целый взвод полиции.

Четыре легковых автомобиля, дружно сверкая мигалками, подкатили к дому пять минут спустя, и выскочивший первым инспектор Уитни завопил:

— Вот она! Вот же она! Чья это машина?

— Моя, — невозмутимо ответил, появляясь на пороге, Уолтер. — А что такое?

— Ничего себе «что такое»! Да вы же обогнали нас на скорости под двести пятьдесят, мистер Уоллес!

Он рассмеялся:

— Хотите оштрафовать меня в день свадьбы? Валяйте! Только теперь я буду числиться в полиции под своим настоящим именем, под именем, которое сегодня дам моей жене. Ни эксперта Уоллеса, ни комиссара Тауэрс больше не будет. Отныне мы — мистер и миссис Уолтер Дейл.

— А кстати, — проговорил Даниэль, вслед за хозяином и его невестой спускаясь с крыльца, — меня просили передать тебе одно предложение, Уолли.

— Прямо сейчас? А не лучше после церкви?

— Тогда будет не до того. Предложение от нашей команды. Эдуара приглашают перейти в руководящий штат «Ларосса-корпорейшн». Грэм займет место директора. А техническим директором мы бы очень хотели видеть тебя.

Дейл чуть заметно вздрогнул и кинул быстрый взгляд на Айрин. Она улыбалась.

— Вместе придумали? — спросил он.

— Ничего подобного! — воскликнул Лоринг. — Идея вообще-то моя, Айрин ни при чем, но собственно предложение — от владельца фирмы, лорда Ларса Веллингтона. Он еще в больнице, поэтому сам приехать не смог, однако меня уполномочил официально. Видишь ли, после всех этих скандалов и потрясений нам бы очень не помешало громкое имя.

— Это имя еще кто-то помнит? — без иронии, но с невольной дрожью в голосе спросил Уолтер.

Вместо ответа Даниэль вытащил из внутреннего кармана своего безупречного светлого пиджака сложенный утренний номер «Дейли ньюс» и, развернув, подал жениху. На первой полосе алел огромный заголовок: «Новый триумф Золотого всадника!». И ниже, уже более мелким шрифтом: «Четырехкратный чемпион “Фортуны” великий Уолтер Дейл возвращается из двадцатилетнего забвения, одерживая еще одну победу: в это воскресенье состоится его свадьба с самым известным сыщиком Скотленд-Ярда, грозой преступного мира мисс Айрин Тауэрс».

— Пронюхали! — расхохотался Уолтер.

— А ты сомневался? — пожал плечами Лоринг. — Это — еще первая ласточка. Остальные издания разродятся вечером. Телевидение тоже. Ну, так что ты ответишь Ларри?

— Я подумаю, — отводя взгляд, сказал Дейл. — И в любом случае — только после медового месяца.

Примечания

Примечания

1

В дальнейшем здесь будут встречаться измерения расстояний как в милях (1,6 км), так и в километрах. В Англии приняты мили, но в гоночном мире расстояния измеряются только километрами, а скорости — километрами в час.

2

«Союз рыжих» — один из знаменитых детективных рассказов А. Конан Дойля.

3

Пит-стоп — остановка гонщика на дозаправку (в настоящее время в гонках такого класса дозаправки по ходу гонки не производятся, но в то время, когда происходят события книги, они еще производились), а также смену колес, исправление неполадок и т. д. С этой целью пилот сворачивает на пит-лейн (технический участок непосредственно перед боксами).

4

Сполер — носовая часть капота гоночного болида, состоящая из нижнего крыла и вытянутого носового обтекателя.

5

Пелатон — основная группа соревнующихся в авто-, мото— или велогонках, когда разрывы между участниками гонки невелики и они идут в непосредственной близости друг к другу.

6

Большая часть знаменитых басен французского поэта Лафонтена является переводами басен древнегреческого баснописца Эзопа. Правда, француз подверг их значительной обработке, порой меняющей изначальный смысл, так что едва ли заслуживает столь категоричного обвинения в плагиате.

7

См. роман А. Кристи «Зеркало треснуло».

8

Фриз (арх.) — горизонтальная полоса, выделенная под карнизом помещения и идущая параллельно карнизу.

9

Кессонированный — разбитый на кессоны — прямоугольные участки, разделенные ложбинками или выступами.

10

Знаменитая фраза, произнесена «королем-солнце» в ответ на попытку неповиновения со стороны парламента: «Вы думаете, господа, что государство — это вы? Ошибаетесь! Государство — это я!»

11

В начале многих английских слов звук «к» обозначается буквой «с», которая в английском алфавите называется «си».

12

Руль гоночного болида расположен таким образом, что покинуть машину гонщик может, только вынув его из пазов.

13

В Древнем Риме дома знати строились в основном по одному принципу. За обширным вестибюлем располагалось большое помещение, где велись приемы. Оно называлось атриум. В центре его потолка находилось отверстие, а под ним — бассейн, в котором собиралась дождевая вода.

14

За день до квалификации, а также в день квалификации, непосредственно перед нею, на гоночном автодроме проводятся свободные заезды (свободная практика). Результаты этих заездов не являются официальными, но позволяют командам реально оценить возможности гонщиков и болидов на трассе, чтобы правильно подготовить машины к предстоящей гонке.

15

В описываемое время очковую зону в этой системе гонок составляли первые восемь мест. Первое приносило пилоту десять очков, второе — восемь, третье — шесть, четвертое — пять, пятое — четыре, шестое — три, седьмое — два и восьмое — одно. В настоящее время система начисления очков значительно изменилась.

16

«Шпилька» — поворот в виде суженной параболы, требующий от гонщика резкого сильного торможения.

17

Долгое время руководителям гоночной команды разрешалось во время гонки использовать командную тактику: если для команды выгоднее, чтобы один из пилотов набрал больше очков, чем второй (скажем, первый имеет шансы на чемпионский титул), а на трассе второй оказывается впереди, то ему отдавалась по связи команда пропустить лидера. В начале двухтысячных такая тактика была официально запрещена, но команды ее, разумеется, применяли, всячески шифруя радиосообщения и маскируя «приказные» обгоны под технические неисправности и т. п. В настоящее время командная тактика снова разрешена, и руководству команд больше нет необходимости мошенничать.

18

Само собою, команды не информировали друг друга о своей тактие и максимально старались ее скрыть. Однако опытный «дирижер трассы» в данном случае легко высчитал, на каком круге один из соперников Лоринга должен покинуть трассу и уйти на заправку: количество кругов измеряется количеством влитого в баки топлива, а сколько его залито, можно было сосчитать по времени пит-стопа.

19

Красный сигнальный флаг, вывешенный на любом участке трассы, означает приказ немедленно прекратить гонку и всем гонщикам вернуться в свои боксы.

20

«Трамплин» на языке гонщиков — участок спуска, следующего сразу за подъёмом, на котором машина при большой скорости может резко подскочить, а то и пролететь несколько метров по воздуху.

21

Барбаросса — буквально — «рыжая борода» (итал.) — прозвище знаменитого германского короля Фридриха I (ок. 1125–1190). Фридрих возглавлял стотысячную армию германцев в Третьем Крестовом походе и поддерживал в войске удивительную для того времени дисциплину. Всю жизнь провел в боях и походах. Практически не знал поражений.

22

Маскарон — лепное украшение на фасаде здания. Чаще всего встречаются львиные морды, маски Горгоны, личики амуров и т. п.

23

Перед началом заезда гонщики совершают так называемый прогревочный круг — в относительно медленном темпе проезжают всю трассу друг за другом, в порядке занятых на квалификации позиций, и снова занимают места на стартовой решетке, после чего следует старт. Прогревочный круг необходим, чтобы разогреть резину покрышек, без чего невозможно сразу развить большую скорость.

24

Комиссарами на гоночных соревнованиях называются технические распорядители, наблюдающие за ходом и порядком заезда, соблюдением всех правил и безопасностью на трассе.

25

Манулы — одна из пород диких кошек.

Content

Ирина Измайлова
Всадники «Фортуны»

Часть I Формула Паганини

Глава 1 «Полет валькирий»

Глава 2 Два директора

Глава 3 Комиссар Тауэрс

Глава 4 Рыжий Король

Глава 5 «Лиса и виноград»

Глава 6 Милорд

Глава 7 Начальство волнуется

Глава 8 Первые круги

Глава 9 Последняя капля

Глава 10 «Скотленд-Ярд — это я!»

Глава 11 Признание вины

Глава 12 Личная заинтересованность

Глава 13 Побежденные мстят

Глава 14 Честь мундира

Глава 15 Неопределившийся номер

Глава 16 Безответная любовь

Глава 17 Оранжевая жвачка

Глава 18 Просто опечатка…

Глава 19 Мастер головоломки

Глава 20 Воздушный змей

Глава 21 «Риф Дейла»

Глава 22 Ошибка

Глава 23 Карты спутались

Глава 24 «Черный жемчуг»

Глава 25 «Добро пожаловать в наш мир!»

Глава 26 Конец уик-энда

Глава 27 Взрывоопасная смесь

Часть II Да здравствует король!

Глава 1 Мнение эксперта

Глава 2 Родственные отношения

Глава 3 Друг отца

Глава 4 Жасминовый «Слоненок»

Глава 5 Петля сжимается

Глава 6 Удар по тылам

Глава 7 Сколько кошек в темной комнате?

Глава 8 Арифметика комиссара Тауэрс

Глава 9 Свидетель

Глава 10 Чтение для мальчиков

Глава 11 Главное оружие

Глава 12 Вернувшийся из ниоткуда

Глава 13 Молитва о чуде

Глава 14 Лицом к лицу

Глава 15 Предупреждение

Глава 16 Поединок

Глава 17 «Скорее!»

Глава 18 Обход на круг

Глава 19 Прерванный допрос

Глава 20 Расплата

Глава 21 Рисунок с рыжей машиной

Эпилог

Примечания