Бейтс Болдуин

Воин султана

Часть первая

ТРУП ЛЬВА

«…и Вот рой пчел в трупе львином и мед».

Книга судей, 14, 8

Глава первая

ЛИС И СОБАКИ

Лис устал. Он едва переставлял ноги, пышный хвост волочился по земле. Выйдя из зарослей, он устремился вверх по полю на краю плантации Кэри. Далеко позади слышались лай собак, звуки рога, крики охотников. Ранальд Мак-Грегор, его гости и с полдюжины прихлебателей, какие всегда окружают значительного человека, ехали верхом вслед за собаками.

Но пока лису удалось далеко опередить погоню. Охотники заплутали в болоте, через которое он бежал, и в маленьком хитром мозгу зверя впервые появился проблеск надежды. Пологий склон перед ним вел к краю желтых утесов, глядящихся в ослепительную синеву Чесапикской бухты. Слева за грядой округлых холмов скрывалась Черная река, слишком широкая, чтобы плыть через нее. Можно было выбрать еще один путь — направо, к югу.

Этот путь вел на плантацию Бак-Хилл — там были дома, поля и дороги. Оттуда, где стоял лис, местность, постепенно повышаясь, шла через полосу густых зарослей к гребню холма. Изгородь, увитая виноградом, жимолостью и вьющимися розами, отмечала границу возделанной земли, а вдоль нее шел ряд высоких пышных деревьев, неожиданно обрывавшийся на тенистой поляне почти у самого края прибрежных утесов. Пологий склон, покрытый аккуратно огороженными зеленеющими полями, приводил в тенистый, увитый лозами лесок в лощине между плантациями Бак-Хилл и Кэри. Фасад большого кирпичного дома обращался к Линхейвен Саунд и Хэмптонской дороге, ведущей в маленький порт Норфол.

На этом пути была опасность встретить людей, но, с другой стороны, вряд ли кто-то ожидает, что он отправится именно сюда. Лай собак раздавался уже ближе, и лис понял, что нельзя терять время. Передохнув, он быстро побежал вверх по холму, через заросли кустарника, к бахроме леса на гребне и зеленеющим полям.

Сгорая от нетерпения, Дик Мак-Грегор ждал в заросшей лесом низинке, где маленький полуостров сужался и тропа Милл-Гат пересекалась с дорогой, ведущей к причалам. Юноша не слышал звуков охоты, которая сейчас находилась далеко к северу, с другой стороны Бак-Хилл, но, если бы даже и слышал, они не дошли бы до его сознания, так он был взволнован.

Для своих лет — а ему не исполнилось еще и двадцати — Дик был высок, строен и силен, как взрослый мужчина. У него были широкая грудь, тонкая талия, узкие бедра. В нем отсутствовала мальчишеская хрупкость: юноша был крепок, словно тот молодой дубок, к стволу которого он прислонялся.

Темные, с отблеском меди волосы, связанные на затылке ремешком из лосиной кожи, не знали пудры. Линия губ над крепким подбородком казалась одновременно твердой и чувственной — это были губы мужчины, умеющего найти в жизни вкус, но не склонного к излишествам. Темно-голубые глаза со стальным отливом смотрели мечтательно и задумчиво. Но Дик явно не был ребенком. По его повадкам становилось ясно, что он привык иметь дело с мужчинами и женщинами старше себя. По-видимому, умел он обходиться и с животными — лошадь ласково терлась мордой о его плечо.

Погруженность в раздумья не помешала ему, однако, уловить легкое движение на тропинке. Он выпрямился, бросил повод и поспешил навстречу приближающейся девушке. Лицо юноши осветилось, словно солнечный луч, пробившись через листву, коснулся его.

— Эжени! — закричал он. — Я боялся, что ты не придешь!

Ее глаза были темны, словно омуты в полночь, но в них таился свет, озаривший его. Темно-каштановые волосы блестели. Девушка была высокой, юное тело — стройным, гибким и сильным. Она запыхалась от спешки, щеки разрумянились, алые губки приоткрылись в радостной улыбке, показывая мелкие белые зубки.

— Как ты мог подумать, Ричард, что я не приду? — произнесла она с мягким упреком. В речи явно слышался французский акцент. — Папа поехал на охоту с твоим отцом. Я сказала ему, что мне нужно в последний раз сходить на берег и купить английские перчатки.

— В последний раз?

Улыбку словно стерли с его лица.

Девушка кивнула, и радость в ее взгляде тоже угасла.

— Да. Наш корабль готов, и…

— Но я думал, что у нас еще две недели! Эжени пожала плечами — совершенно галльское движение.

— Так и предполагалось. Но все дела удалось закончить гораздо скорее, и нужно отправляться, больше здесь делать нечего. Корабль отремонтирован. Папа теряет терпение. И матросы начинают скучать и беспокоиться.

— Ах, черт бы их всех побрал! — закричал он, но это был лишь вопль души разочарованного мальчишки.

— Не надо, Ричард!

Положив руки ему на плечи, она смотрела на него снизу вверх.

— Зачем ты так? Им ведь очень досталось. И если бы наш король Людовик не дал отцу разрешения плыть в Акадию и набрать людей, которые отправятся с ним в Луизиану — разве мы с тобой стояли бы теперь здесь? разве мы встретились бы когда-нибудь?

Дик хотел было прервать девушку, но ее слова превратили его хмурую гримасу в улыбку, исполненную любви.

— Наверное, меня тянет к тебе потому, что моя мать наполовину англичанка.

Она смотрела на него с робким восхищением.

— А моя — наполовину француженка, разве ты забыла, Эжени! Может быть, именно потому ты всегда можешь заставить меня слушаться, может быть, это и привлекло нас друг к другу?

— Может быть!

Она потупила глаза, чуть зарумянившись.

— Но мне хотелось бы думать, что причина в другом.

На мгновение Ричард казался озадаченным, потом пальцем приподнял ее подбородок — теперь она глядела ему прямо в глаза.

— Тогда не стоит терять времени.

Он взял повод своей гнедой лошади и повернулся.

— Пойдем, Эжени!

Ее глаза блеснули.

— Только недолго, Ричард! К приходу папы я должна быть на борту.

— Мы быстро, — пообещал он, смеясь. — Да пусть я попаду прямиком к дьяволу, если причиню тебе хоть какие-нибудь неприятности, Эжени! Мне нужно кое о чем спросить тебя. И если наши отцы поехали кататься верхом, почему бы и нам не сделать то же самое?

Лошадь мотнула головой и потерлась о его плечо.

— Видишь? — вскричал он. — Леди Энн одобряет. Пусть она и посторожит нас. Ты будешь хорошим сторожем — да, Леди?

Темноглазую девушку не нужно было долго уговаривать.

— Хорошо, Ричард, — тихонько сказала она, шагнула к нему и мягко оперлась о протянутую руку.

Лис осторожно пробирался через заросли. Он старался двигаться бесшумно — малейший шорох мог выдать его преследователям.

Далеко позади, на краю болота, собаки снова учуяли след, взлаяли и побежали, опустив носы к земле, и лишь изредка потявкивая. Здесь, на верху холма, следы выветривались очень быстро.

Еще дальше, на краю трясины, Ранальд Мак-Грегор, возглавлявший охоту, остановил коня, поджидая своего гостя. Виконт де Керуак был очень хорошим покупателем, он приобретал у него корабельное снаряжение и провизию, ремонтировал свои корабли на его верфи в Норфолке; подружиться с таким человеком — очень полезно для дела. Табак, снаряжение для судов, много разных других, даже нелегальных, товаров, можно отвозить на кораблях и продавать на Мартинике, в Гваделупе, Сан-Доминго, во французских портах на Средиземном море и даже в Луизиане. Поэтому-то толстяк Мак-Грегор и хотел произвести впечатление на гостя.

— Отличная охота, правда, мсье? — спросил он, лучезарно улыбаясь.

Виконт, худой, смуглый, сурового вида, подъехал к Мак-Грегору на гнедом гунтере, с улыбкой глядя, как тот вытирает со лба пот — жара стояла невыносимая.

— Мы вроде бы потеряли его?

Этот толстый торговец — хитрец и богач, но на лице у него все написано!

— Да нет же! — возразил упрямый шотландец. — Надо чуть-чуть подождать. Как только собаки снова возьмут след, мы сразу услышим их.

Некоторое время они сидели на своих фыркающих конях молча, пока не подоспели остальные охотники; Клайбурн из-под Дэра, Табб с верховьев, Лилилторн и Ли с Хэмптонской дороги и все остальные. Мак-Грегор пустил по кругу большую серебряную фляжку, не забыв и сам сделать добрый глоток.

— Очень жаль, мсье, что вы считаете необходимым покинуть нас. Скоро здесь будет весенний перелет уток.

— Я бы и рад задержаться, мсье, — виконт развел руками, — но в кармане у меня бумага с поручением короля. И больше того — мне кажется, что пора гасить некий пожар. Я не хотел бы, чтобы сердце моей дочери было разбито.

— Ох, уж этот Дик!

Ранальд Мак-Грегор нахмурился. Столько хлопот с парнем… Но тише, послушайте!

Издалека, с края болота, донесся лай.

— Они нашли след, — закричал Мак-Грегор. — Вперед, мсье! Поспешим на голоса!

Девушка сидела за спиной, и Дик направил лошадь из лощины по тропе вверх, по опушке леса, к краю утесов, а потом свернул через зеленеющие поля к лесу на гребне холма плантации Бак-Хилл.

Белые звездочки кизила и яркие бутоны какого-то другого кустарника покачивались над маленькой поляной. Среди луговой травы и свежего мха поднимались узорные листья папоротника, кивали головками желтые фиалки, жимолость обвивала ограду, весенний воздух был наполнен дурманящим ароматом миртов.

Дик остановил лошадь, спрыгнул на землю и повернулся, протягивая к девушке руки.

— Ричард! Ты думаешь… А если папа найдет нас?

Юноша нахмурился.

— Ничего с тобой не случится, Эжени. Мне просто нужно кое-что сказать тебе.

Он взял ее за плечи и повернул так, чтобы через поля и утесы ей были видны бухта, Родстед, весь нижний конец полуострова и даже часть усадебного дома.

— Смотри! В один прекрасный день все это станет моим. Я оправдаю прозвище, которое мне дали! Меня называют Дьяволом! Я предлагаю все это тебе!

Девушка резко повернулась и ударила его в грудь кулачком.

— Ричард! Прекрати свои дурацкие разговоры о дьяволах!

— Хорошо.

Он смотрел на нее сверху вниз с улыбкой, притянув так близко к себе, что их тела словно целовались.

— Но неужели я не ввожу тебя в искушение?

— Еще бы! — честно ответила она. — Конечно, вводишь, но совсем не этим… Ты — главное мое искушение.

— Эжени!

У него не было слов.

— Я…

— Нет, Ричард! На такое я не пойду — сначала ты должен поговорить с моим отцом!

— Сегодня же, Эжени! И тогда — когда уйдет корабль — ты будешь со мной, станешь моей женой?

Она скользнула ладонями вверх по рукам и плечам юноши.

— Ричард! Мой Ричард, я хочу быть с тобой всегда. При чем здесь корабли? Пусть они приходят и уходят. Я не стыжусь, Ричард, сказать, что я так тебя люблю, так хочу быть твоей…

— Эжени! Сегодня же — клянусь — я поговорю с твоим отцом!

— Я боюсь. — Она придвинулась ближе. — Папа не любит англичан, хотя с некоторых пор и делает вид…

— Тогда я последую за тобой куда угодно. Я готов на край света идти ради тебя!

Неожиданно он признался, как взволнованный мальчишка, столкнувшийся с непреодолимым препятствием:

— Но меня беспокоит мой отец! Он терпеть меня не может! Он никогда не понимал веселого легкого нрава моей матери, так же, как…

— Тише! Тише, Ричард! Пойми, твоя мать ушла туда, где уже ничто не может огорчить ее, а он остался здесь, один, и ходит по тем же дорожкам, где ходила и она. Наверное, когда отец видит тебя, его одолевают воспоминания. Потому он и кажется сердитым. Но он просто не может не любить тебя; мой Ричард, в этом я убеждена!

— К сожалению, я не настолько уверен в этом!

Дик улыбнулся, глядя на нее.

— Но, что бы он ни сказал, я люблю тебя, Эжени! Клянусь, ему не встать на моем пути! Если ты хочешь быть со мной…

— Ричард! Mon grand coeur![1]

Они и не заметили, как бросились в объятия друг друга. Эжени подняла к нему лицо, ее руки скользнули по его плечам и обхватили шею; он обвил руками ее талию, прижав к себе, и их исполненные нетерпения губы встретились. Они долго стояли, замерев, и тела их были так напряжены и охвачены желанием, что даже через корсет и ткань платья Дик чувствовал трепет ее горячей груди.

Под изгородью, позади них, был чуть покатый берег, покрытый мягкой зеленью. Они не помнили, как оказались там. В памяти остались лишь жаркие, нежные, торопливые, безумно сладкие поцелуи, прерывающееся дыхание, горящие губы, дерзкие и ласковые руки на бархатистой щеке, на напрягшейся груди, на шелковой коже бедра.

Конечно, влюбленные не заметили запыхавшегося лиса, который выскочил из зарослей, бросил на них озадаченный взгляд и ринулся вдоль изгороди, а потом через зеленое поле табака. Не видели они и молчаливых, напряженно нюхающих воздух собак, которые промчались мимо, а кровь, гудящая в головах, заглушила приближающийся стук копыт. И только когда первый всадник, обливаясь потом, вылетел на поляну и шоколадная кобыла затанцевала в изумлении в дюжине шагов от них, двое вернулись к действительности.

Дик инстинктивно бросился вперед, телом заслоняя девушку от неожиданной опасности. В то же самое мгновение еще с полдесятка всадников продрались сквозь заросли, но, конечно, ближе всех оказался сам Ранальд Мак-Грегор.

Бросая изумленные взгляды на перепуганную парочку, всадники в красных сюртуках скромно удалились с пылающими от смущения ушами, вслед за собаками. Но четверо задержались.

Ранальд Мак-Грегор, застигнувший их раньше всех, первым остановил коня и соскочил с седла. За ним последовал виконт де Керуак. На его бледном, сосредоточенном лице застыли изумление и гнев. Двое других были два здоровенных грума Мак-Грегора — Алек и Гарри, повсюду следовавшие за своим господином и готовые действовать по его первому слову.

Дик встал на ноги и помог подняться Эжени. Девушка поспешно оправляла платье, приглаживала волосы, но стояла рядом с ним гордо, даже с вызовом. Когда Мак-Грегор-старший налетел на них подобно буре, заикаясь и спотыкаясь от бушующей ярости, Дик шагнул вперед, чтобы защитить ее. Лицо отца покрылось красными пятнами, жилы на шее натянулись, словно веревки.

— Ну, — заорал он хрипло, будучи совершенно вне себя от унижения и возмущения, — вы довольны спектаклем?

— Мсье! — попыталась вмешаться Эжени.

Ранальд резко обернулся и яростно уставился на нее.

— Ты еще будешь спорить со мной, ты, французская…

Всем им бесконечно повезло, что в это время виконт с шумом спрыгнул с коня. Его примеру тут же последовали оба грума, и стук копыт и топот людей заглушили последние слова Мак-Грегора. Виконт, к счастью, не прислушался и не попросил повторить, а, напротив, бросился прямиком к Дику.

— Ah, ga! Des bleues![2] Так, значит, англичане доказывают свою дружбу?

— Мсье виконт! — вскричал Дик.

Ради Эжени он старался держать себя в руках и попытался объяснить то, что им казалось необъяснимым.

— Пардон, мсье. Почему вы так плохо думаете о своей дочери? Ничего не произошло. Просто мы…

Но его отец все испортил. Грубым, хриплым голосом, фыркая от возмущения и не дослушав сына, он рявкнул:

— Просто вы были уже недалеко от завершения, да?

Все благие намерения Дика испарились, сожженные яростной вспышкой гнева. Он резко обернулся к отцу.

— Черт бы тебя побрал, глупое животное! Ты хочешь очернить имя достойной девушки? Клянусь Господом, я бы расквасил…

Но свист клинка, вырванного виконтом из ножен, приглушил его возмущенные вопли.

— Eh, alora! — взревел француз. — Ce vin pique le gosier! И мало того, ты еще угрожаешь родному отцу! Sacre salaud![3] Пора срезать эту перезрелую гроздь!

Он поднял шпагу. Дик выхватил из ножек свою. Но Эжени бросилась между ними и схватила отца за руку.

— Нет, нет, папа! Ты ничего не знаешь!

Охваченный яростью виконт не слушал ее и отчаянно дергался, пытаясь вырваться.

— Вот как? Ты, стало быть, прячешься за женщину? Вот каковы вы, англичане…

Ранальд Мак-Грегор тоже потянулся за шпагой, и это движение вывело Дика из терпения. Он обнажил клинок, парировал неловкий выпад виконта, которому мешала вцепившаяся в него дочь, и свирепо повернулся к отцу.

— Ладно же, — закричал он, — если уж приходится драться…

Эжени еще крепче вцепилась в руку виконта.

— Папа, не надо!

Ранальд Мак-Грегор торопливо попятился и завопил:

— Скорее, Алек!

В ярости Дик позабыл про грумов. Они набросились на него из-за изгороди; один крепкой рукой схватил за горло, другой за руки, так что шпагой орудовать было невозможно.

Несомненно, их вмешательство спасло жизнь Дика. Он слыл хорошим фехтовальщиком, но против такого опытного дуэлянта, как виконт, не устоял бы. Однако Керуак был джентльменом. На миг острие его шпага почти коснулось горла юноши, но от тут же бросил ее и с отвращением отступил назад.

— Sacre nom![4] Я не могу заколоть его как барана. Если надо, нанимайте своих убийц. А я бы встретился с ним завтра поутру, когда в его руке будет шпага!

— Ради Бога, папа! Ты только выслушай!..

Эжени снова схватила его за руку.

Отец грубо оттолкнул ее.

— Тебе недостаточно этого скандала? Подумать только, я возлагал на свою дочь такие надежды, так доверял ей!

Дик яростно вырывался. Ему хотелось кричать, втолковать этим дуракам, что она, по крайней мере, невинна. Пусть думают о нем, что хотят. Но грум крепко придавил ему горло, и язык не слушался его.

Отец шагнул вперед.

— Я очень сожалею, мсье. Если бы я имел хоть малейшее подозрение… Но мне ничего подобного и в голову не приходило, думаю, и вам тоже. Приношу вам самые искренние извинения и обещаю, что задам парню такую трепку, что он долго не забудет! Предоставьте это дело мне, мсье, и проблем с ним больше не будет. Можете на меня положиться!

Мгновение виконт колебался, потом поднял шпагу и со свирепым видом засунул ее назад в ножны. Не сказав ни слова ни Дику, ни своему бывшему другу, он резко повернулся и приказал дочери сесть на коня впереди него. Эжени медлила, с мольбой глядя в туманящиеся слезами глаза Дика, но ему удалось чуть заметно кивнуть ей, а губы беззвучно произнесли: «Иди». Впрочем, сейчас ей больше ничего не оставалось.

В отчаянии, смешанном с гневом, она еще раз обратилась к отцу:

— Папа, пожалуйста… Я все объясню…

— Sacre!

Он наподдал дочери крепкого шлепка и направил коня в сторону.

— Мы скандалим, словно торговки рыбой на углу. Хватит! Поехали!

Ясно было, что спорить дальше невозможно. Эжени послала Дику едва заметную ободряющую улыбку, это был почти жест отчаяния. Отец снова прикрикнул на нее, приказывая поторопиться.

Дик почти не заметил ее ухода. Железные пальцы пробирались по его руке, чтобы отнять обнаженный клинок, и он с удвоенной силой замахал им направо и налево. Другая железная рука сдавливала горло, глаза заволакивал красный туман, и сквозь нарастающий гул в ушах он услышал далекий голос отца: «Надо бы его утихомирить».

Дик так никогда и не узнал, чем же его утихомирили. Возможно, это был огромный сук, подобранный под деревьями, или камень из-под ограды. Но в любом случае, второго приказания не понадобилось — он немедленно получил крепкий удар по черепу, гораздо крепче, чем надо. Ему показалось, что голова раскололась, как тыква, и голубое небо, зеленые поля, синий блеск залива слились в одну стремительно вращающуюся массу и взорвались ослепительным огнем.

Глава вторая

«ЕДИНОРОГ»

В течение следующих нескольких часов произошло множество событий, которые повернулись бы совсем иначе, знай о них Дик Мак-Грегор. Но, к несчастью, все это время он или был вовсе без сознания, или сквозь пелену боли едва различал смутное движение вокруг себя. Хотя об этом никто не узнал, жестокий удар вызвал довольно серьезное сотрясение мозга. Дик не протянул ноги лишь благодаря завидному здоровью и выносливости.

Он был холоден и вял, словно линхейвенская устрица. Его привезли в усадьбу, положили на лужайке перед домом, и Ранальд Мак-Грегор распорядился опрокинуть на сына несколько ведер холодной воды. Однако это не привело парня в чувство, упрямый шотландец прибегнул к бренди, чуть ли не утопив Дика в нем. Но это тоже не помогло. Ранальд нахмурился.

— Отнесите паршивца в его комнату, — распорядился он. — Пусть проспится. Вы двое, станьте у дверей на страже, и как только он проснется, тащите его ко мне!

Когда слуги удалились, унося безвольно обвисшее тело, Ранальд Мак-Грегор отправился в свой кабинет, уселся в кресло и погрузился в размышления. Наконец он резко встал, словно придя к какому-то решению, хлопнул в ладоши и приказал негру, явившемуся на зов, подавать к причалу лодку. Двадцатью минутами позже, за два часа до захода солнца, он уже покачивался, мрачный, словно грозовая туча, на корме быстроходной восьмивесельной шлюпки, служившей одним из основных средств передвижения.

Кроме двух французских кораблей, стоявших на якоре в Хэмптон-Бар, на рейде было еще с полдюжины судов. Королевский линейный корабль и стройный фрегат стояли у острова Крейни; три толстобрюхих купеческих корабля — возле Мидл-Граунд, а ниже, почти напротив плантации Бак-Хилл, не больше чем в полумиле от берега — широкий, низкий, с круто обрезанной кормой — бриг «Единорог», принадлежавший Ранальду Мак-Грегору и его младшему брату Колину, командовавшему им. На самом деле большая часть, как обычно, принадлежала Ранальду, но Колин был вполне удовлетворен. Он торговал табаком и корабельным снаряжением от Норфолка до Средиземноморья — в Генуе, Ливорно, Марселе, Барселоне и Аликанте — и получал достаточную прибыль, что обеспечивало ему безбедное, если не роскошное, существование до конца его дней.

«Единорог» две недели назад пришел из Филадельфии и загружался новым товаром со складов на плантации. Весь груз был уже на борту; оставалось только дождаться из Вильямсбурга двух лодок с провиантом, поднять якорь и отправиться в плавание.

Когда лодка подошла к судну, на мостике появился капитан Мак-Грегор и поприветствовал брата.

— Добрый вечер, Ранальд! Рад видеть тебя на борту.

— Ты готов к отплытию? — мрачно спросил Ранальд.

— Что? Ах, да! Как только придут лодки с продовольствием.

— Черт с ним! — перебил его старший брат. — Достанешь продовольствие в Лиссабоне, Кадисе или Гибралтаре. Я спрашиваю, готов ли ты отплыть сейчас — если понадобится, сегодня ночью?

Колин удивленно посмотрел на него.

— Готов, если надо. Но почему? В чем дело?

Ранальд мотнул головой в сторону каюты.

— Пойдем, я все тебе объясню.

Когда они снова вышли на палубу, младший брат, чьи волосы тоже уже тронула седина, смотрел хмуро.

— Не нравится мне это, Ранальд.

— Тебя не спрашивают, нравится тебе это или нет! Сделаешь так, как я говорю — и не задавай лишних вопросов.

— Конечно, конечно, все будет сделано. Но в душе я не одобряю тебя.

— Твоя душа меня не интересует, — фыркнул старший брат, коротко и холодно кивнул младшему и быстро спустился по лесенке в ожидавшую его лодку.

Уже давно стемнело, когда Дик, наконец, застонал, зашевелился и его стошнило. Но юноша ничего не осознавал. Конечно, он мог идти неверной походкой, едва ворочать языком, глаза его были открыты, но он по-прежнему не воспринимал происходящего, как и тогда, когда лежал без чувств. Однако Гарри с Алеком помнили о полученных приказаниях.

Ранальд Мак-Грегор сидел за столом. Перед ним лежала раскрытая конторская книга и стояла бутылка портвейна. Видя, что хозяин занят, грумы тихонько поставили Дика перед ним, а сами отошли в сторонку. Мак-Грегор-старший продолжал подсчеты, пока не дошел до конца колонки цифр. Только тогда он откинулся на стуле, сердито глядя на сына.

— Ну! — буркнул он. — Ты пришел просить прощения?

Дик тупо смотрел на отца, покачиваясь на подгибающихся ногах. Терпения Ранальда хватило на то, чтобы половина песка в часах, стоявших на столе, успела просыпаться вниз. И тогда он взорвался, грохнув кулаком по столешнице из полированного дуба так, что подскочили свечи в подсвечниках.

— Если не за прощением, так какого черта тебя сюда принесло? — взревел он.

Грумы вздрогнули, удивленные гневом хозяина. Но в глазах Дика не появилось ни малейшего проблеска сознания, затуманенный взгляд застыл на багровом от ярости лице отца. Когда Ранальду Мак-Грегору стало ясно, что ответа не дождаться, он побагровел еще сильнее и повернулся на стуле так, что Дик, оказавшись сбоку, не смог бы прочесть выражения его лица. Некоторое время он наблюдал, как сын покачивается, стараясь не упасть и явно не понимая, где находится.

— Еще до твоего рождения, — заговорил он сердито, — я предвидел много хлопот. Твоя мать — во всем виновата ее французская кровь, без сомнения — немало досадила мне, пока была жива, и ей-богу, ты пошел по ее стопам. Ей было наплевать на благополучие Кэри так же, как лесной птичке!

Он свирепо взглянул на сына, но тот молчал.

— А когда она умерла, — продолжил Мак-Грегор-старший, — ее место занял ты. Мать воспитывала и учила тебя, и я признаю, что ты образован лучше многих других. Но я могу и выгнать тебя — тогда мое состояние будет в целости и сохранности, пока я не умру и не 1 успокоюсь в могиле!

Он снова умолк, но юноша ничего не сказал. Мак-Грегор продолжал с глубочайшим сожалением:

— Она возненавидела меня сразу же после твоего рождения, и ты, должно быть, впитал эту ненависть с ее молоком, потому что после смерти матери стал так же равнодушен ко мне, как и она, и с того дня я не мог справиться с, тобой. «Дикий Дик» — так тебя прозвали! «Дикий Дик» — с длинным хвостом и раздвоенными копытами, как у дьявола! «Дикий Дик» — и все девчонки от самого Новерн Нек готовы упасть в твои объятия!

Он глубоко, горестно вздохнул, но сын по-прежнему молчал. Замутненные глаза Дика, казалось, не видели его.

— Ты пьян, что ли? — взорвался отец. — Ну и ладно! Ты все равно услышишь меня! Я готов проклясть и тебя, и твою мать! Она была необузданной, это верно, но достаточно хитрой, и сумела сделать так, что я не могу унаследовать имущество Кэри — если только ты не умрешь раньше меня! Я вправе пользоваться им при жизни. И только после моей смерти ты получишь все. Это понятно?

Он снова умолк, и опять ответом было лишь болезненное молчание.

— Думаю, понятно, раз ты молчишь! Ну да ладно! Разве кто скажет, что я плохо обошелся с тобой? Я присоединил к твоему наследству Бак-Хилл и расширил торговое и корабельное дело, принадлежавшее мне до женитьбы. У нас есть свои агенты и капитаны. Мы отправляем нашу продукцию на наших кораблях по всему миру — и привозим товары, которые можем продавать по собственным ценам.

И снова мертвая тишина. Да и как могло быть иначе? До Дика доносился только звук отцовского голоса, смысл слов оставался вне его понимания.

— Так ты слышишь меня или нет? Ранальд хлопнул ладонями по столу, не догадываясь, в чем дело.

— Не желаешь отвечать? Все равно придется! Ладно, послушай. У меня не было и мысли разделаться с тобой, хотя ей-богу, для этого довольно причин! Я работаю как вол, приумножаю твое наследство, а какова благодарность? Таскаешься по углам и канавам с кем придется!

Это было несправедливо.

Дик Мак-Грегор относился к окрестным девушкам вполне по-джентльменски, хотя его и называли диким. Но отец, распаленный гневом, сыпал все новыми обвинениями:

— Конечно, чего еще от тебя ожидать. Но ладно, ты ограничился бы местными девчонками! Нет! Угораздило же тебя испортить мои прекрасные деловые отношения, оказавшись под забором с французской потаскушкой! Скажу тебе прямо! Эта распущенная девка, эта Эжени де Керуак, с которой ты…

Единственное слово — Эжени — прорвавшись сквозь красную пелену, едва отец вымолвил его, вернуло Дика к жизни. В мгновение ока он перескочил через стол, оказавшись прямо перед сидящим на стуле человеком, и нанес удар прежде, чем Ранальд Мак-Грегор успел вскочить на ноги. Конечно, юноша не понимал, что бьет собственного отца. Он знал только, что эти жирные красные губы оплевали дорогое ему имя.

Один из ударов угодил в лицо, из рассеченной губы показалась кровь, другим ударом Дик подбил отцу левый глаз. Наконец пальцы Ранальда нащупали трость, прислоненную к столу, и крепко сжали ее.

Он размахнулся и нанес удар. Голова Дика запрокинулась. В то же мгновение Ранальд Мак-Грегор начал звать на помощь.

— Гарри! Алек!

Два грума влетели в комнату, схватили молодого человека и оттащили от хозяина. Ранальд свирепо посмотрел на них.

— Ну вот! — зарычал он. — Дело дошло до того, что он отлупил родного отца! — Он снова обрушился на сына. — Или я тебе не родня? Все еще хуже, чем я думал. Похоже, тебе не повредит хорошая взбучка!

— Простите, сэр! — осмелился вмешаться Гарри. — Парень ничего не слышит. Вы все говорите напрасно. Ей-богу, сэр, он не может услышать ни одного вашего слова!

— Это еще почему?

— Вы славно угостили его, сэр!

Грум знал, что лесть добавит масла на его кусок хлеба.

— Он холодный, как вчерашняя баранина!

— А он не умер? — испугался Ранальд.

— Нет-нет, сэр! По крайней мере, еще дышит — как загнанная лошадь, но дышит.

Ранальд Мак-Грегор опустился на стул и помимо воли уставился на бесчувственное тело сына. Очевидно, Дик снова потерял сознание, и Ранальд, несколько удивившись собственной силе, с уважением ощупал свои мускулы.

— Заберите паршивца и унесите из комнаты, — буркнул он. — Уложите его, и пока он спит, соберите все вещи, которые понадобятся ему для путешествия — долгого путешествия!

Не прошло и десяти минут после их ухода, как в дверь осторожно постучали.

— Кто там? — заворчал Ранальд.

Дверь раскрылась, словно приведенная в движение скрытыми пружинами, чернокожий мальчик-слуга робко отступил в сторонку, и высокий худой человек в белом костюме, расшитом золотом, торжественно вступил в комнату.

Капитан Арман дю Кассе, командир фрегата «Виктуар», обладал ястребиным носом, небрежно пристроенным на узком лице над тонкими губами, искривленными жестокой ухмылкой. Маленькие черные глазки горели вызывающим огнем. Ранальд вскочил так поспешно, что чуть не опрокинул чернильницу, стоявшую на столе.

— Капитан дю Кассе? — воскликнул он хрипло.

Француз коротко поклонился.

— Мсье, зачем так волноваться? У меня к вам дело. Виконт просит передать вам, что хотел бы встретиться с вами — или с вашим сыном, если угодно — в любом месте, какое вы назовете, в удобный вам утренний час.

— О, Господи! Боже мой!..

Ранальд Мак-Грегор побелел как мел. Подобно всем купцам, он вовсе не был дуэлянтом.

Дю Кассе нисколько не удивился, словно именно такой реакции и ожидал.

— Однако если это покажется вам слишком огорчительным, я уполномочен оплатить все наши счета, и мы немедленно, как только наступит прилив, поднимем паруса.

Он говорил с нескрываемым презрением, но Ранальд испытал такое огромное облегчение, что ему это было уже безразлично.

— Спасибо, капитан. Деньги у вас с собой?

— Конечно, — капитан брезгливо посмотрел на него, вытащил солидный кожаный кошель, в котором позвякивали луидоры, и небрежно бросил его на стол.

— Минутку, капитан!

Услышав звон монет, Мак-Грегор просветлел. Без лишних слов, пока француз стоял с равнодушным видом, он сел за стол, разложил перед собой счета, быстро подсчитал сумму, с удовлетворением забрал причитающееся и вернул кошель владельцу.

— Мы можем гордиться своей честностью! Наши дела улажены. У меня нет больше причин отнимать у вас время.

Дю Кассе едва успел выйти, а Ранальд Мак-Грегор уже поднимался по лестнице. Все складывалось как нельзя лучше. Лишь через три года Дик достигнет совершеннолетия и сможет сам решать свою судьбу. Поэтому надо уметь улаживать любые неприятности — мало ли что может случиться за три года!

Возле комнаты Дика он остановился и распахнул дверь. Посреди комнаты стоял большой раскрытый сундук. Перед ним на коленях стоял Гарри, укладывая последнюю стопку одежды, туалетные принадлежности и разные мелочи. Дик лежал распростертый поперек кровати. Алек, явно исполненный сочувствия, склонился над юношей, неловко пристраивая ему на лоб полотенце, смоченное холодной водой.

Ранальд Мак-Грегор возмущенно фыркнул и, бросившись к кровати, сорвал мокрое полотенце со лба сына.

— Оставь его, дурень! — прорычал он и резко повернулся к другому слуге, возившемуся у сундука. — До сих пор не готово?

— Готово, сэр!

Гарри, наконец, разместил последние вещи, захлопнул крышку и поднялся, отряхивая пыль с колен.

— Отлично!

Ранальд довольно улыбнулся.

— Теперь несите сундук вниз и запрягайте лошадь в телегу.

Через несколько минут Дика вынесли из дома. Свежий ночной воздух несколько оживил его, но не до такой степени, чтобы полностью привести беднягу в чувство. Это, наверное, было к лучшему, поскольку его достаточно бесцеремонно бросили на дно грязной телеги. От удара он снова погрузился в беспамятство и не заметил мерзостности своего экипажа. Позже, когда Дик уже лежал на дне лодки, свежий соленый ветер с залива немного взбодрил его. Он застонал, зашевелился, завертел головой, но отец опять закатил ему оплеуху, снова лишившую его сознания.

Когда лодка подплыла к «Единорогу», с борта спустили один канат для сундука, а другой для самого Дика. Его подняли на борт, словно мешок с углем. Ранальд Мак-Грегор вошел по трапу на палубу. Брат ожидал его, стоя под зажженным фонарем; два крепких матроса уже склонились над бесчувственным телом, чтобы поднять его и отнести мимо кают-компании вниз, в крошечную каюту, приготовленную для него возле сравнительно просторных помещений капитана. Колин Мак-Грегор мрачно смотрел на удаляющиеся спины матросов, пока черная пасть люка не поглотила их, а затем резко повернулся к брату.

— Вижу, ты упрям! — проворчал он. — Я же сказал тебе, что я думаю об этом поганом дельце!

— Закрой пасть и слушай меня!

Ранальд вытащил из кармана запечатанный конверт.

— Это мои инструкции для Омутти, в Ливорно. Ты вручишь ему их вместе с парнем. Здесь он найдет самые подробные указания. Но я хотел бы объяснить ему, в чем дело, чтобы он все понял и ничего не упустил. Запомни, парень должен учиться у него три полных года. Платить ему в это время не надо, только давать не больше шиллинга в неделю на карманные расходы. И никоим образом не разрешать ему шляться по улицам после наступления темноты!

Колин Мак-Грегор в изумлении смотрел на него.

— Так нельзя Ранальд! Это же настоящая тюрьма. Поверь мне, надо быть великодушнее. Ты толкаешь его…

— Я же сказал тебе; не лезь не в свое дело! Я хочу, чтобы он изучил дело со всех сторон, только и всего!

— В самом деле?

Колин Мак-Грегор недобро усмехнулся.

— Значит, для того, чтобы он согласился, понадобилось так отделать его?

— Мне некогда с тобой препираться.

Ранальд повернулся к выходу.

— Ты получил мои указания. Можешь выполнять.

Дик приходил в себя медленно, с трудом, часто снова срываясь в кипящий водоворот головокружения, за красную пелену боли, и, наконец, открыв глаза, обнаружил, что лежит под грубым одеялом на узкой жесткой кровати в тесном, тускло освещенном помещении. Его постарались устроить как можно удобнее, хотя он этого и не заметил. Грязную после поездки в телеге одежду сняли и убрали, его переодели в чистую рубашку, лицо и руки вымыли, к болезненной шишке на затылке приложили холодную примочку.

И все же Дику казалось, что голова вот-вот разлетится на части, если их быстро не связать вместе. По-видимому, сделать это было невозможно, и, поскольку малейшее движение вызывало прилив мучительной боли, Дик снова опустил веки и нашел облегчение в наступившей тьме, В следующий раз он открывал глаза уже более осторожно, постепенно, и, привыкнув к свету, огляделся, пытаясь понять, где находится и как сюда попал.

С того момента, как охотники выскочили из-за изгороди и железные руки грумов схватили его, он ничего не помнил. В памяти смутно всплыла ссора — и Эжени. Эжени! Что с ней, где она? Дик резко сел, ударился головой о толстую балку, подпиравшую палубу над ним, и снова рухнул на подушки. Он бесконечно долго, как ему показалось, боролся с подступающими волнами тошноты и головной боли, и, наконец, медленно, тяжело, преодолевая головокружение, попытался собраться с мыслями.

Сколько продолжалось такое состояние, Дик не знал, но заметил, что солнечный свет, проникавший в помещение, угас, и только отражения огней от воды танцевали на потолке. Стараясь не двигаться, он напряженно думал, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли.

Понемногу он сумел сосредоточиться и вспомнил, что изгородь, охотники, девушка, ссора — все это было на открытом воздухе, под голубым небом; вокруг зеленели поля и ярко светило солнце.

Больше Дик ничего не смог припомнить. А теперь он находился на койке, в каюте, на борту корабля. Это он понял, так как нередко навещал дядю на борту «Единорога». Койки, тонкие деревянные переборки, балки над головой, об одну из которых он недавно стукнулся, были ему знакомы. Он увидел иллюминатор, ряд крючков для одежды, над головой раскачивалась медная масляная лампа.

Но гораздо важнее, как он понял в тот миг, были скрип мачт, свист ветра в такелаже, медленный долгий подъем, а затем головокружительный нырок самой каюты. На каком бы корабле он ни находился, ясно было одно — он в открытом море!

Дик осознал это внезапно, и в то же самое мгновение из-за переборки, отделявшей его каюту от той, где собрались на ужин офицеры судна, донесся взрыв смеха.

Это заставило юношу действовать. Он с трудом поднялся на ноги, постоял немного, приходя в себя, и когда корабль накренился, бросился к двери каюты и распахнул ее.

Колин Мак-Грегор и его офицеры сидели за столом в центре кают-компании, когда появился Дик, белый как мел, шатающийся, босиком, в развевающейся ночной рубахе. Увидев племянника, Колин вскочил и бросился к нему с дальнего конца стола.

— Дик! Ты все-таки пришел в себя! Я не терял надежды, хотя пошел уже четвертый день!

— Что? — едва слышно проговорил Дик, но внезапно умолк и вытаращил глаза. — Дядя Колин! Значит, это «Единорог»? Но что ты сказал — четвертый?..

— Вот именно! — ответил капитан Мак-Грегор. — Прошло четыре дня! Мы отплыли целых четыре дня назад.

— Отплыли? — Голос Дика был слаб и дрожал. Значит, они сговорились разлучить их насильно! — Ты говоришь, четыре дня? Что… Почему… Куда меня увозят?

— Ну-ну, парень! — успокаивающе сказал Колин Мак-Грегор. — Я сам не вижу в этом смысла, но мне приказали, так что…

— К чертям приказания! — вспыхнул Дик. — Если ты не видишь в этом смысла, тогда зачем, зачем это делать? Поворачивай назад, дядя Кол! Я тебе все объясню.

— Ты не понимаешь, что я не могу! — вздохнул капитан.

Дик, измученный болью, соображал еще не очень хорошо, но отчаяние и страх, охватившие его, были так велики, что успокоить его оказалось не так-то просто. Его разлучили с Эжени! Сейчас он не способен был думать ни о чем другом и не мог допустить такой несправедливости.

Он бросился к дверям, ведущим на палубу.

— Если ты не повернешь, клянусь Богом, я отправлюсь назад вплавь! — заорал он, словно безумный.

Дядя схватил его за рубаху.

— Ну, Дик, мальчик, не надо! Ты не сможешь…

Дик в ярости повернулся и замахнулся на маленького коренастого мужчину. Инстинктивно Колин Мак-Грегор отшатнулся и поднял кулаки, защищаясь. В этот момент «Единорог» накренился и Дик покатился вперед, ударившись челюстью о крепкие кулаки дяди.

Удар не был силен, но для чуть живого Дика и этого вполне хватило. Голова его запрокинулась, он отрывисто вздохнул и повалился без чувств.

Колин Мак-Грегор в оцепенении уставился на него, затем медленно, словно в задумчивости, повернулся к офицерам, сидевшим за длинным столом.

— Вы видели? — спросил он слабым голосом. — Вы все видели, мистер Оуэнс? Мистер Гилбой? Что же это — я ведь едва дотронулся до него.

Он снова взглянул на бесчувственного племянника.

— Прости, парень, но ты не оставил мне выбора. Не знаю, что я тебе сделал, но надеюсь, это не причинит тебе серьезного вреда. Оуэн, Гилбой! Идите сюда! Помогите мне отнести его назад в постель. И поосторожнее!

Глава третья

КОЛИН МАК-ГРЕГОР

В конце концов для Дика, наверное, было и лучше, что первое его пробуждение закончилось таким образом. Теперь он приходил в чувство медленнее, но гораздо основательнее. К счастью, парусник «Единорог» тоже был не из быстрых: с упорной монотонностью, не спеша, он прокладывал свой путь на восток через волны Атлантики.

Дик приходил в себя медленно по нескольким причинам, и удар, полученный от дяди, не играл особой роли. Настоящих причин было три, больше душевного, чем физического свойства. Он жестоко страдал от морской болезни, и это крайне подавляло его. Однако остальные причины, гораздо более серьезные, по-настоящему мешали выздоровлению. Самым худшим было чувство, что сердце его разбито, а отчаяние лишало его воли и чуть ли не заставляло мечтать о смерти. Ему, побежденному и побитому, больному и несчастному, казалось, что весь мир ополчился против него и Эжени, и он слаб и бессилен против него. Каждое мгновение, каждый час, каждый день уносили их все дальше и дальше друг от друга, и он не был настолько слеп, чтобы надеяться, будто страстное желание и сила обстоятельств когда-либо снова сведут их вместе; это невозможно, раз уж высшие силы выступили против них.

К тому же Дик внезапно начал испытывать сильнейшую ненависть к дяде. Хотя в душе все еще царило смятение, это чувство возобладало над остальными. Он понимал, конечно, что действительным виновником его бедствий был отец. Но Ранальд Мак-Грегор теперь далеко, до него не добраться. Колин, напротив, был рядом. К тому же, отказавшись вернуться назад, капитан прямо признал, по крайней мере, так считал Дик, что находится на стороне тех, кто ополчился против него и Эжени.

Однако по отношению к Колину Мак-Грегору это было совершенно несправедливо. Суровый шотландец гордился своим бесшабашным юным племянником и любил его. Колин и Ранальд отличались друг от друга так же, как две разные породы собак. Ранальд походил на задиру-бульмастифа: больше шума и лая, чем настоящей воинственности. Колин был сродни шотландскому терьеру: он умел добиваться своего молча, упорно и отважно.

Он познакомился с матерью Дика, когда та уже была женой Ранальда, и никогда не позволял себе ни намека, ни взгляда, по которым она смогла бы догадаться, что он любит ее всей душой. Может быть, поэтому ему так часто виделись в мальчике ее черты. Так или иначе, но Колин был гораздо больше расположен к Дику, чем тот думал.

Почти всю жизнь он был моряком, — ему самому не раз случалось получать по голове в стычках с буйными матросами и видеть, как тяжелые удары обрушиваются на головы других, — и, в общем-то, представлял себе, в чем причина болезни Дика. Конечно, Колин не назвал бы его состояние сотрясением мозга — оно не имело никакого специального названия. Но симптомы были знакомы, явные следы удара были налицо, а поскольку капитану зачастую приходится быть еще и судовым врачом, неудивительно, что у него имелись и свои способы лечения этой болезни — простые, но эффективные. Те, кого ему случалось пользовать, обычно выздоравливали. Первым делом применялся компресс из горячих чайных листьев, только что вынутых из кипятка — средство простое и доступное, потому что его всегда было в достатке. Во-вторых, пациенту предписывалось как можно больше спать и отдыхать. В третьих, его сажали на диету: жидкая каша, бульоны, пудинги. В четвертых, щедро применялись бодрящие средства: виски, бренди, если их не оказывалось, то ром. И, наконец, ежедневно делалось небольшое кровопускание.

Как только Дику полегчало после морской болезни, последний момент лечения представлял некоторую трудность. Колин не мог делать кровопускание сам, потому что один его вид вызывал у племянника вспышку дикой ярости. Чтобы разрешить эту проблему, Колин, искренне беспокоясь за парня, поручил стюарду Лерону Солу постоянно заботиться о Дике.

Лерон Сол был мулатом, и, как часто случается с мулатами, человеком замкнутым и огорченным жизнью. Понятно было, почему он стал таким. Лерон родился от черной матери и голландского плантатора на острове Сен-Круа и, конечно, всегда был рабом. В те времена в колониях очень редко встречались свободные цветные. Но Лерон Сол рано понял, что ему придется нести еще и другой крест: бремя, чаще падающее на плечи жителей Индии и Южной Америки, чем Севера, но, тем не менее, достаточно тяжкое. Он был не белый, но и не черный. Белые сторонились его как цветного. Черные не доверяли ему, потому что в нем текла кровь белых. И, поскольку Лерон был горд, чувствителен и достаточно умен, чтобы понимать свое положение, друзей у него было мало и среди белых, и среди черных.

Когда Селест Кэри гостила на островах, ему удалось попасть в число ее слуг, что стало бы для него спасением, не выйди она замуж за Ранальда Мак-Грегора. Между двумя мужчинами мгновенно вспыхнула ненависть, дошедшая до того, что Ранальд совсем уж было собрался отправить Сола на полевые работы.

Однако случилось так, что в это время пришел «Единорог», лишившийся стюарда и эконома. Колин знал, что Селест Кэри Мак-Грегор беспокоится о судьбе смуглокожего человека, хотя сам считал его странным. Ясно было, что тяжкая работа на жарких плантациях быстро доконает мулата. Только самые здоровенные и тупые могли выдержать такое сочетание убогих условий жизни и тяжелейшего труда с рассвета и до заката. Знал Колин и то, что Сол превосходно справляется с обязанностями эконома и мажордома. Мулат был прекрасным поваром и великолепно умел организовать ведение хозяйства в доме. Расходные книги он вел много лучше, чем смог бы сам Колин, и тому в итоге пришло в голову, что этот человек цвета кофе с молоком крайне необходим ему на борту «Единорога» для выполнения многих важных обязанностей. Он приставал к старшему брату до тех пор, пока Ранальд, лишившись терпения, не отдал ему невольника, пожелав, чтобы приобретение было удачным. Это случилось пятнадцать лет назад, и Лерон Сол до сих пор служил на корабле.

Теперь Сол был не просто давнишним служащим на борту брига, а важной деталью, неотъемлемой его частью. И тому были свои причины. Помощники капитана приходили и уходили, команда тоже менялась, и их отношение к Солу бывало различным: от снисходительности до откровенного презрения. Но за все годы никто не принял его как равного себе.

С капитаном отношения сложились совсем иначе. Впервые шагнув на палубу, Лерон Сол официально стал мистером Солом, а в беседах наедине — Лероном. Возможно, Колин Мак-Грегор и считал, что между ними есть какая-то разница, но даже намеком не показывал этого. И неудивительно, что Лерон Сол был готов чуть ли не целовать палубу, по которой ходил капитан!

Он принял на себя новые обязанности с нехорошими предчувствиями, зная, кто такой Дик, и не ожидая от отпрыска Ранальда ничего хорошего. К тому же сильнейшая враждебность мальчишки к капитану не могла не вызвать ответной неприязни Сола к Дику. Но распоряжения Колина Мак-Грегора были вполне ясны, и Сол не мог позволить себе пренебречь ими. Он даже не имел права допустить оплошности и выпустить слишком много крови из руки пациента. Но все же, когда однажды ему случилось прибирать капитанскую каюту в присутствии хозяина, он выразил свое неодобрение.

— Ну, Лерон, — жизнерадостно, сказал Колин, — как там наш больной?

Сол печально покачал головой.

— Плохо.

— Неужели?

На мгновение Колин Мак-Грегор испугался, что племяннику стало хуже.

— Что стряслось?

— Все время твердит одно и то же: убьет вас, как только ему представится возможность.

Капитан Мак-Грегор явно испытал облегчение.

— В самом деле? Значит, дела не так уж плохи. Но он, наверное, еще не в себе?

— Вот именно! Скажу вам, капитан, зря вы так беспокоитесь о нем. Он желает вам только зла.

Шотландец бросил на стюарда короткий проницательный взгляд.

— Ты думаешь? Послушай, Лерон! Я не знаю, в чем причина его неприятностей, хотя подозреваю, что здесь приложил руку мой братец. Естественно, парень считает, что я с ним заодно, и нам не стоит винить его за это!

Мулату пришлось признать правоту хозяина.

— Значит, он еще бредит? — спросил капитан.

Сол невесело кивнул.

— Тогда вот что. В своей болтовне он может хоть как-то намекнуть на причину того, что с ним случилось. Слушай внимательно все, что он говорит, и, может быть, нам удастся найти способ убедить его, что мы ему не враги.

Смуглый человек в знак согласия наклонил голову и направился к двери.

— Думаю, не нужно напоминать тебе, Лерон, — сказал капитан вслед, — каково чувствовать, будто все окружающие ополчились против тебя!

Глаза Сола блеснули, но он вышел за порог, ничего не ответив. Однако с этого момента он еще более старательно ухаживал за своим пациентом и внимательно прислушивался к его бормотанию.

По большей части, в нем не было никакого смысла. Но иногда попадались слова или фразы, в которых улавливалось некоторое содержание. Часто повторялось женское имя — французское имя — Эжени. Нередко звучали проклятия и слова протеста в адрес Ранальда и Колина Мак-Грегоров. Однажды юноша упомянул виконта де Керуака и делал такие движения, будто хватался за шпагу.

Обо всем этом Сол подробно доложил капитану, и Колин Мак-Грегор вспомнил француза и его милую темноглазую и черноволосую дочку. Из разрозненных кусочков постепенно складывалась картина случившегося, хотя полной ясности пока не было. Но и того, что он узнал, вполне хватило для того, чтобы понять, в чем дело. И Колин еще больше укорял в душе Мак-Грегора-старшего.

Наконец настал день, когда Дик открыл глаза и посмотрел на Сола ясно, разумно и злобно. Мулат принес ему миску каши, и Дик нахмурился.

— Что это? — спросил он слабым голосом.

Сол показал ему кашу.

— Ваш дядя говорит… — начал он.

Юноша оттолкнул миску, и Сол едва успел подхватить ее.

— Мой дядя! Колин Мак-Грегор! — прошипел Дик. — Проклятье на его голову и на весь клан! Будь проклят тот день, когда я получил это имя…

Глаза Лерона Сола вспыхнули.

— Проклинайте их всех, если вам угодно, мистер Ричард! Но не касайтесь доброго человека и вашего честного друга. Вот уже целую неделю я выхаживаю вас по приказу вашего дяди, хотя, признаюсь, будь моя воля, вы бы уже давно умерли!

— Как? Что? — Дик рассмеялся словно безумный. — Думаешь, я поверю, что ты…

Сол с достоинством выпрямился.

— Дело не во мне. Я говорю чистую правду.

Он повернулся и взялся за ручку двери. И тут Дик неожиданно ощутил мучительный голод и поспешно протянул руку.

— Лерон! — закричал он. Этот смуглокожий человек был знаком ему с детства, хотя до сего дня они едва ли обменялись хотя бы дюжиной слов. — Лерон, погоди!

Уже поставив одну ногу на порог, Лерон Сол остановился и оглянулся. Черные глаза смотрели сердито и удивленно, а на лице было написано изумление. Кроме Колина Мак-Грегора почти никто не обращался к нему по имени.

— Пожалуйста, — выдохнул Дик, — дай мне поесть!

Он с трудом приподнялся, опираясь на локоть, а Сол поспешно встал на колени возле его койки, дал ему в руки миску, подоткнул под спину подушки, расстелил на коленях салфетку. Дик жадно проглотил первую ложку безвкусной пищи и грустно покачал головой.

— Лерон, — в его тоне не было ни высокомерия, ни презрительности. — Я не понимаю, Лерон! Ты уверен? Ты сказал…

Сол кивнул, с удивлением обнаружив, что больше не чувствует ни малейшей враждебности к перепуганному и озадаченному мальчишке.

— Да, мистер Дик! — Автоматически он назвал его старым домашним именем. — Даю слово! Ваш дядя очень вас любит — он не раз говорил мне об этом.

Лицо Дика дрогнуло, словно от внезапного приступа боли.

— Я ничего не понимаю, Лерон! Как давно мы в море?

— Больше недели.

— Неделя! — взвыл Дик, — Куда же он меня везет? Почему не повернул обратно?

— Не могу сказать, мистер Дик. — Сол покачал головой. — Но думаю, что он вынужден подчиняться приказу.

— Моего отца, будь он проклят! — вскричал Дик.

— Верно!

Сол кивнул, потупив глаза.

— Но я клянусь, что бы ни случилось, капитан Колин да доброй воле ни в чем таком не участвовал. Сердце его изболелось за вас.

Дик мрачно покачал головой.

— Хотелось бы верить, — произнес он, и Сол заметил, что голос его окреп.

С этого дня Дик выздоравливал гораздо быстрее, но прошло еще целых две недели, прежде чем он смог выйти на палубу. За это время очень изменилось и его отношение к Лерону Солу. Когда тот понял, насколько искренне уважение молодого человека, он, так давно жаждавший дружественного общения, теплого слова, был даже удивлен своим чувствам. Еще задолго до того как Дик встал на нога, ни к одному человеку, кроме самого капитана Колина, Сол не чувствовал столь горячей привязанности. Он был искренне предан им обоим, потому что и Дик, и Колин обращались с ним по-дружески и как с равным.

Но именно потому, что он так полюбил их обоих, ситуация усложнилась. Выздоравливающий Дик рвался действовать и был непростым пациентом. Юноша не понимал, почему его держат в тесной каюте. К исходу второй недели плавания ему стало казаться, что он уже так же силен, как и прежде, и удивлялся, почему дядя не приходит поговорить с ним. В конце концов, Дик понемногу рассказал Лерону Солу все, что сумел вспомнить, и Колин Мак-Грегор, сопоставив это с инструкциями, полученными от Ранальда, смог, наконец, понять, что же произошло. Разобравшись во всем, он осознал, каким огромным потрясением для Дика может оказаться разговор на эту тему, кроме того, следовало постараться объяснить племяннику, почему он, Колин Мак-Грегор, не отказался выполнить прихоть брата. Зная Ранальда, он ни минуты не сомневался в том, что его отказ ничего не изменит, но надо было подумать, как убедить в этом и Дика.

Однако неопределенность ситуации плохо влияла на Дика. Каждый раз, закрывая глаза, он видел перед собой смеющееся личико Эжени, выкрикивал во сне ее имя и протягивал руки к туманному образу, являющемуся в снах. Постепенно теряя терпение, он возвращался к своему первоначальному убеждению: дядя с ним неискренен и намеренно держит его на расстоянии. Напрасно Сол пытался убедить его, что он ошибается — чем дольше Дик лежал на койке, тем больше крепло в нем убеждение в дядюшкином коварстве, и к концу третьей недели плавания настал день, когда он уже не в силах был выносить это.

Когда Дик решил действовать, Лерон Сол находился на камбузе. Солнце светило ярко, море было спокойное, гладкое — почти как стекло, и старый бриг плавно двигался своим курсом. Перекидывая ноги через край койки, Дик счел, что все складывается очень удачно — особенно если он действительно так слаб, как утверждал Лерон Сол.

На пробу он сделал несколько шагов по каюте и вынужден был признать, что колени подгибаются. Но это пройдет. Голова ясная, вот что главное. Дик порылся в вещах, нашел подходящее платье, башмаки с пряжками, оделся и шагнул за дверь.

В большой каюте никого не было. Через открытый люк, ведущий на корму, падали лучи солнца. Дик был уверен, что застанет Колина Мак-Грегора на палубе. Это потребовало большего напряжения сил, чем он ожидал, но все же юноше удалось медленно, с трудом вскарабкаться по трапу. Неожиданно он оказался под ослепительно ярким солнцем.

Увидев племянника, капитан Мак-Грегор от неожиданности подскочил.

— Дик, дорогой! — воскликнул он. — Зачем ты пришел сюда? Тебе еще рано подниматься с постели!

Дик оперся на край люка.

— Но я здесь — и ты прекрасно знаешь, зачем.

Колин Мак-Грегор не сразу нашел, что ответить. Присмотревшись к племяннику повнимательнее, он заметил враждебный блеск в его глазах и переглянулся со вторым помощником.

— Мистер Гилбой, замените меня! — приказал он и положил руку на плечо племянника. — Ну-ну…

Дик стряхнул руку и воинственно повернулся к нему.

— Нечего нукать! Я требую объяснений!

— Ладно, будет тебе, парень, — успокаивал его дядя. — Здесь не лучшее место для объяснений. Но раз уж ты так настаиваешь, я не стану с тобой спорить. Только пойдем-ка вниз — там мы сможем поговорить наедине. То, что я хочу тебе сказать, не предназначено для чужих ушей.

Хозяйская каюта занимала всю ширину кормы. Там размещались просторная койка, комод, буфетный шкаф с бутылками на полке, стол, возле которого к полу были прикреплены два удобных кресла. Широкие окна давали достаточно света и воздуха, на полу лежал потертый, но все еще красивый ковер. Дик нашел комнату весьма уютной и удобной и внезапно понял, почему дяде нравится вести такую жизнь. Колин Мак-Грегор кивком указал на одно из кресел.

— Садись!

Дик не стал дожидаться повторного приглашения, поскольку сомневался, что сможет долго продержаться на ногах. Да, он и не подозревал, насколько ослабел! Мягкое кресло показалось верхом блаженства, и юноша с облегчением откинулся на спинку, пока дядя сходил к буфету и принес стаканы и бутылку доброго шотландского виски.

— Стало быть… — начал Колин Мак-Грегор, когда они выпили.

Дик перебил его:

— Я требую…

Красное лицо Колина Мак-Грегора покраснело еще сильнее.

— Требуешь, значит? — заговорил он сердито, но тут же умолк, покачав головой. — Да, пожалуй, ты имеешь право требовать. Но лучше не сотрясай воздух и позволь говорить мне. Тогда мы не будем отвлекаться и тратить время на бесполезные препирательства. Когда я все скажу, можешь задавать любые вопросы, и, клянусь, я постараюсь ответить на них честно.

Дик кивнул, ожидая начала.

— Ну, вот что! — продолжил дядя. — Прежде всего, я должен сказать тебе, что, когда твой отец привез тебя, бесчувственного, на борт, я не имел ни малейшего понятия о том, что случилось.

Услышав, как он попал сюда, Дик открыл было рот, но Колин Мак-Грегор предостерегающе поднял палец.

— Погоди! Конечно, я знал о вашей ссоре и решил, что все дело в ней. Мы с твоим отцом тоже не особенно любим друг друга, но ты здесь ни при чем. Однако этот корабль по большей части принадлежит ему, и я командую им с его согласия. Ранальд привез тебя и оставил мне вполне четкие указания. Мало того, он так же недвусмысленно объяснил, что будет, если я наберусь смелости отказать ему!

Колин помолчал. Дик едва сдерживался, чтобы не обрушить на него слова укоризны.

— Кстати, — заметил капитан Мак-Грегор, — ты все рассказал Лерону Солу. А это, как я понимаю, кое-что да значит!

— И все-таки, ты не повернешь назад? — Теряя остатки самообладания, Дик уже почти кричал.

Но дядя не придал особого значения его словам.

— Чего ради? Послушай меня. Французские корабли ушли, с тем же самым приливом, что и мы. Я не понял, почему они так спешили — но теперь мне все ясно. Но если бы я и знал тогда, что толку? Разве нашему корыту угнаться за двумя легкими, быстрыми фрегатами?

Лицо Дика застыло. Значит, она потеряна!

— По крайней мере, ты мог бы вернуться и призвать его к ответу!

Дядя нахмурился.

— И сыграть ему на руку? В твоей стране, парень, у тебя нет возможности противостоять отцу и его подручным. Ты только снова получишь порцию того же лекарства! И тогда у меня не останется никакой возможности помочь тебе.

— Помочь? — Дик смотрел на него с надеждой.

— Да помолчи же! — Колин Мак-Грегор ткнул его пальцем в грудь. — Послушай! Вот какие указания я получил от твоего отца насчет того, чтобы отвезти тебя в Ливорно.

Он рассказал Дику обо всем, что велел ему сделать Ранальд Мак-Грегор, и юноша закрыл лицо руками.

— Не может быть! Боже, это невозможно!

— Перестань, Дик!

Глаза дяди были полны сочувствия.

— Все не так страшно!

— Есть выход? — Дик смотрел на него с надеждой. — Ты не повезешь меня в Ливорно?

— У меня есть кое-какая мысль. Но все же я довезу тебя до места и отдам в ученики к Омутти.

Дик упал духом.

— Но…

— Ты подумай, парень, только подумай! — перебил его Колин Мак-Грегор. — Девушка француженка, она направилась в Новый Орлеан. Ты сообрази, как трудно будет добраться до Нового Орлеана, если мы вернемся в Вирджинию. К тому времени вполне может оказаться, что она уже уехала домой, во Францию!

Дик неохотно кивнул. Это было совершенно справедливо.

— Но из Ливорно, Генуи, Марселя ходят корабли в Луизиану, и, если тебе не удастся попасть туда самому, вполне можно отправить письмо, — продолжил капитан.

Во взгляде Дика появился блеск надежды.

— И, кроме того, Франция, можно сказать, прямо за углом. Рано или поздно, парень, она вернется домой, и мы должны только молиться, чтобы это случилось поскорее. В одном можешь быть уверен — тебе раньше удастся увидеть свою красавицу во Франции, чем в Вирджинии!

— Но… — Дик, наконец, смог выдавить из себя слово протеста. — Как же все это устроить, если я буду учеником мистера Омутти?

Такие мелочи, похоже, меньше всего озадачивали Колина Мак-Грегора.

— Пустяки! На сей счет не волнуйся. Я знаком с Омутти, а Ранальд — нет. Я уверен, что насчет этого грязного дела наши мнения совпадут.

— А если нет?

— Я обдумал и такую возможность, парень. Конечно, это дело не столь верное, как денежки в кармане. Но Омутти — человек практичный, он связан с моряками во всех частях света. И связи с домом Мак-Грегоров для него одни из самых важных.

— Вот поэтому-то, мне кажется, он и согласится выполнить просьбу отца.

— Да ты соображаешь, парень? Так думает Ранальд. Но поставь себя на место Омутти. Через три года ты вернешься домой, займешься делом, и увидит ли он наш корабль и наши товары, если плохо обойдется с тобой?

— Да ни один враг не возненавидит его больше, чем я, — заявил Дик. — Но я все же не понимаю…

— Не понимаешь? — Колин поднял брови. — Тогда позволь задать тебе один вопрос: кто возглавит семейное дело, когда Ранальд Мак-Грегор удалится на покой?

Дик захлопал глазами, постепенно соображая, в чем суть.

— Вот именно! Ты, парень! А я уже тебе сказал, что Омутти — человек практичный. Он знает, где искать масло для своего хлеба! Я договорюсь с ним, и ты будешь сам себе хозяином, пойдешь, куда захочешь, и получишь денег, сколько надо — при условии, конечно, что на ближайшие три года твоя главная квартира будет у Омутти в Ливорно!

Глава четвертая

НАПАДЕНИЕ

С этого момента вся жизнь на борту неторопливо движущегося своим курсом «Единорога», казалось, пошла совсем по-другому. Неожиданно возродившаяся надежда помогла Дику воспрянуть духом и телом, и он с каждым днем чувствовал себя все лучше и лучше. Мрачное настроение покинуло его, и юноша снова обрел свою обычную жизнерадостность. Через три дня он уже мог садиться за стол вместе со всеми в кают-компании, а через неделю — выходил на палубу, наслаждаясь солнечным светом и свежим морским воздухом. Не прошло и двух недель, как он истомился от ничегонеделания и стал предлагать матросам свою помощь.

По ночам, в одиночестве темной каюты, Дик часами лежал без сна, размышляя и строя планы будущих действий. И когда, наконец, он закрывал глаза и засыпал, в сновидениях ему являлась Эжени. Но теперь это была другая Эжени — не дитя с тоскливым взором и грустной улыбкой, но очаровательная, веселая, радостно смеющаяся девушка, готовая поделиться с ним тайнами, скрытыми во тьме ее глаз, нетерпеливо простирающая руки ему навстречу.

Тем временем «Единорог» продолжал свое неспешное путешествие. Дик, начиная терять терпение, по десять раз на дню приставал к дяде с просьбами определить, где находится корабль, много ли он прошел с прошлого раза, далеко ли еще до земли. Напрасно капитан Мак-Грегор повторял, что, хотя они сделают первую остановку на мысе Сент-Винсент, им еще останется пройти добрую тысячу миль до Гибралтара, а потом — половину Средиземного моря.

Когда они миновали Азорские острова и стали приближаться к Иберийскому полуострову, погода переменилась, небо начало хмуриться и мрачнеть. Солнце скрылось за пеленой облаков, ветер, ставший холодным и порывистым, приносил с норд-веста шторма и шквалы. К счастью, он оставался попутным, подгонял судно, и никто особо не жаловался. Дик уговаривал дядю поставить все паруса и выжать из старика «Единорога» наибольшую скорость, на какую он был способен.

Однажды, темной безлунной ночью, когда ветер завывал в снастях и черные, с пенящимися гребнями валы один за другим обрушивались на корабль, вылетая из мрака, вахтенный, присланный Колином Мак-Грегором, загрохотал кулаками в дверь каюты Дика. «Единорог» находился в плавании почти шесть недель, и Дик уже подумывал, что больше никогда не увидит земли. Он хотел узнать, зачем его вызывают на палубу, но задать вопрос не, успел, потому что матрос тут же убежал.

Едва Дик выбрался из люка, как ветер набросился на него, и он чуть не скатился по накренившейся палубе к борту. Но ему удалось устоять на ногах, и он пробрался туда, где его ждал дядя. Тот взглянул на племянника и, сложив ладони рупором, прокричал ему в ухо, перекрывая грохот волн и пронзительный свист ветра:

— Чувствуешь запах?

Дик, вцепившись в поручни, с изумлением поглядел на него. Колин Мак-Грегор повернулся лицом к ветру и нюхал воздух. Дик невольно последовал его примеру и уловил знакомый аромат свежевспаханной земли.

— Земля! — завопил он радостно.

— Это мыс Сент-Винсент, — ухмыльнулся дядя, — я подумал, тебе будет интересно узнать.

— Значит, мы совсем рядом? — Дик нетерпеливо повернулся к дяде. — Мы уже у берега? Почти на месте?

Капитан рассмеялся.

— Я пока не собираюсь выпрыгивать на берег. Посмотри, там не видно ни огонька. До земли еще миль сорок-пятьдесят.

Но Дик не слушал. Он отвернулся к борту и жадно вдыхал запах. Кто бы мог подумать, что свежевспаханная, обильно удобренная навозом земля может так восхитительно пахнуть.

Дядя открыл было рот, чтобы прервать его размышления, но не успел ничего сказать. В темноте раздался испуганный крик впередсмотрящего:

— Шквал, берегитесь! Ради Бога! Берегитесь!

Капитан Мак-Грегор подскочил от неожиданности и бросился на корму. Дик даже не заметил, как он исчез.

— Спустить паруса! Все спустить! Что вы возитесь, черт побери! Поворачивай! Право руля! Спустить все паруса! Быстрее, быстрее, во имя Бога!

Внезапный белый шквал — одна из всегдашних опасностей, подстерегающих мореплавателей — налетел из темноты и, словно гигантская рука, швырнул корабль, как игрушку. Люди судорожно цеплялись за все, что подворачивалось под руку. Те, кто по приказу капитана убирали паруса, бросили работу и попрыгали кто куда: в люки, стоки и под решетчатые опоры у основания мачт.

Дику казалось, что лишь мгновение назад он стоял у борта, глядя в ночь и вдыхая благодатный аромат. И тут же огромная масса бурлящей воды обрушилась на него из тьмы.

Бессильный против ярости стихии, бриг вознесся на гребне волн, почти завалившись на бок, и замер так, словно раздумывая, перевернуться ли окончательно или попытаться выпрямиться и продолжать борьбу за жизнь. Дик снова почувствовал под ногами палубу, поскользнулся, упал лицом вниз, и его потащило по доскам.

Юноше повезло: на пути встретились крышка заднего люка и нактоуз, иначе бы он так и проскользил по всей палубе и свалился в море. Но ему удалось мертвой хваткой вцепиться в стойку нактоуза, и он повис буквально между водой и небом. В трюмах трещали и ломались вещи, сорванные с мест, и в этом грохоте был едва различим еще один, не слишком громкий, звук. Дик даже не обратил особого внимания на треск дерева, донесшийся с носа, и последовавшие за ним хлопание парусов и дребезжание рвущихся снастей.

Но неуклюжее судно словно высвободилось из железных объятий стихии. Когда сломалась изъеденная червями фок-мачта, судно медленно выпрямилось и встало на ровный киль. Однако под весом сломанной мачты, повисшей в безнадежно перепутанных снастях, стала гнуться и потрескивать грот-мачта. Со звоном лопнули несколько канатов. Вторая мачта тоже должна была вот-вот сломаться. Испуганно закричали матросы. И, наконец, грот-мачта с грохотом пушечного выстрела переломилась и рухнула за борт с подветренной стороны.

Лишь по счастливой случайности Дик и все остальные, находившиеся на корме, не пострадали под градом деревянных обломков, блоков и тяжелых перепутанных канатов, обрушившихся на них. Однако все остались целы. Даже такому сухопутному человеку, как Дик, ясно было, что катастрофа серьезная. Словно червяк, он прорыл себе путь сквозь груду обломков, и, выбравшись наружу, увидел, что дядя стоит на корме, громовым голосом отдавая распоряжения, и предложил свою помощь.

— Бог ты мой! — воскликнул капитан, резко обернувшись и глядя на него с неподдельным изумлением. — Ты здесь? Немедленно вниз! Иди вниз и не путайся под ногами!

Глубоко обиженный, Дик отправился в свою каюту. Он предлагал им помощь, его прогнали, пусть теперь сами выкручиваются.

В его оправдание надо сказать, что он по неопытности не понимал истинных размеров происшествия и предполагал, что последствия крушения можно устранить за пару часов.

К сожалению, он глубоко заблуждался. Только в середине ненастного дня команде, заметно сократившейся в числе, удалось освободить свой неуклюжий корабль от обломков. Шесть человек — три четверти палубной вахты, значительная часть и без того небольшой команды — находились на мачте в момент поломки. Под ураганным ветром, среди бурных волн, Адам Гилбой смог спасти только двоих. Теперь следовало поставить временную мачту, что само по себе было тяжелейшей, адовой работой.

Люди работали, а шторм хлестал их, оттаскивая судно назад с той же скоростью, с какой они продвигались вперед, когда были целы мачты и исправны снасти. За кормой сбросили плавучий якорь, чтобы хоть как-то держать судно по ветру и по направлению волн. Но, пока последствия крушения не устранены, замедлить дрейф почти невозможно. Когда наступил рассвет, перешедший в день, у Колина Мак-Грегора появились определенные опасения, заставлявшие его подгонять людей, отчаянно пытающихся установить и укрепить временную мачту.

Неудивительно, что в таких обстоятельствах все позабыли о Дике, заснувшем в своей каюте. Когда он проснулся, в узкий иллюминатор лился дневной свет, и с палубы до него доносились крики и топот ног. Шторм еще продолжался, но с гораздо меньшей силой. Однако судно двигалось и, насколько можно было судить, почти без управления.

Это несколько озадачило и встревожило Дика, и он понял, что повреждения более серьезны, чем казалось. Он обругал себя за несообразительность, вскочил, торопливо оделся и поспешил на палубу.

Когда он высунул голову из люка, корма качающегося судна высоко поднялась на гребне волны, и далеко на юго-востоке ему почудились смутные синеватые очертания берега. Но видение исчезло, как только волна прошла и корабль опустился.

Взгляд Дика упал на палубу и на кучку людей, устанавливающих запасное рангоутное дерево на расщепленном основании фок-мачты. Дядя отдыхал, прислонившись к кормовому ограждению, а единственный рулевой крепко вцепился в штурвал, чтобы руль не двигался под ударами налетающих волн. Только они двое не были заняты установкой мачты. Дик подошел к дяде и положил руку ему на плечо.

— Извини, дядя Колин. Можно я тоже чем-нибудь помогу?

Капитан Мак-Грегор обратил на него утомленный взгляд.

— Ах, это ты, Дик? — Он посмотрел вперед, потом назад, на рулевого, и какая-то мысль медленно оформилась в его мозгу. — Вот! Ты можешь взяться за колесо и держать его так, чтобы судно шло как идет? Тогда для работы освободится еще один человек.

— Это я сумею, — заверил его Дик, шагнул к штурвалу, ухватился за рукоятки, и рулевой без возражений уступил ему место.

— Эта посудина упряма как мул и так же крепко лягается, — заметил он, и, когда судно поднялось на гребень очередной волны, указал на далекую линию туманно синеющих холмов на юго-востоке. — Там варварский берег. Держи корабль от него подальше, если не хочешь провести там остаток своих дней.

Он сразу же ушел, но Дику не требовались дальнейшие разъяснения.

Тем не менее, берег, лежавший неподалеку от их малоуправляемого курса, неумолимо приближался. Команда трудилась не покладая рук, но лишь далеко за полдень мачта была, наконец, установлена и парус поднят. Капитан Мак-Грегор созвал всех и приказал обрезать плавучий якорь. Потом он снова поднялся на корму и, когда корабль взлетел на гребень следующей волны, протянул руку, указывая на юго-восток.

Несомненно, там был берег; уже не синеватая дымка, где невозможно различить детали. Виднелись черные береговые утесы, равнина, устье реки, на берегах которой столпились ослепительно белые и бурые строения. Ясно было, что перед ними довольно большой город.

— Взгляните на эту землю, парни! — прокричал Колин Мак-Грегор, и его слова, принесенные ветром, словно хлестнули людей, собравшихся на палубе. — Там варвары! Молитесь всем богам, чтобы нас не заметили — если они бросятся в погоню, надежд спасись от них мало!

Он помолчал, а люди беспокойно зашевелились, бросая опасливые взгляды на далекий берег.

— Надо торопиться! — продолжал капитан. — Наш лучший шанс — идти к западу, на Мадейру и в Фуншал. Если нам повезет добраться туда, мы сможем постоять там, пока не отремонтируемся. Мистер Оуэнс! Разделите вахтенные часы с мистером Гилбоем, и пусть матросы тянут жребий, кому первыми заступать на вахту. Остальные пусть идут вниз и отдохнут.

Но в этот день удача отвернулась от них. Потрепанный «Единорог» лег на новый курс, направляясь к западу. Однако пока дядя говорил, Дик заметил три белых пятнышка, появившихся из устья реки и заскользивших по направлению к бригу. Сначала юноша еще сомневался, но когда они развернулись, устремляясь к далеким островам, понял: пятнышки действительно движутся. Тогда он тихонько тронул дядю за локоть и указал на них.

Колин Мак-Грегор взглянул, побелел и резко обернулся, внимательно разглядывая временную мачту, высматривая, где бы еще прицепить хотя бы квадратный ярд парусины, способный уловить ветер.

Но места больше не осталось. Все паруса, которые можно было разместить на ненадежных мачтах, уже подняли. Капитан снова оглянулся и вздохнул.

— Ну что ж, будем надеться, что они нас все-таки не заметили.

Дик промолчал. Колину Мак-Грегору пришла в голову другая обнадеживающая мысль.

— Возможно, до наступления темноты нам удастся держаться достаточно далеко от них, а ночью мы ускользнем.

Дик взглянул на него, озадаченно хмурясь.

— Но мы ведь не сдадимся без боя?

— Боя? — дядя поглядел на него, словно не веря своим ушам, и махнул рукой в сторону двух заржавленных четырехфунтовых пушечек, закрепленных по сторонам кормы. — С этими-то пукалками?

— Но надо же хотя бы попытаться!

В голосе Дика зазвучала тоска, почти отчаяние. Он уже понимал, что все его блестящие планы и надежды гибнут прямо на глазах. Если варвары догонят их и возьмут в плен, разве у него останется хоть малейшая надежда когда-нибудь снова увидеть Эжени?

Но ответ дяди был мало обнадеживающим.

— А зачем, парень? Не вижу смысла.

Дик резко повернулся и побежал прочь. Остановившись у борта, он уставился на стремительно движущиеся серо-белые пятна в морском просторе за кормой. Рассерженный, юноша не заметил, что могучие плечи капитана устало согнулись. Колину Мак-Грегору было больно видеть, как расстроен мальчик, но здравый смысл подсказывал ему, что, если их захватят, сопротивление принесет только лишний вред. Конечно, если даже они не окажут сопротивления, многие все равно погибнут в плену. Но кому-то, возможно, повезет выжить и бежать или освободиться за выкуп. С другой стороны, если жалкая, плохо вооруженная кучка матросов попытается противостоять хорошо вооруженным многочисленным пиратам из Сале, не останется никакой надежды уцелеть никому. Свирепые и кровожадные пираты набросятся на них, словно дьяволы, и прикончат всех до единого.

Не прошло и часа, как стало ясно, что их скоро догонят. Пятна быстро приобретали ясные очертания: две стремительные, низко сидящие, разрисованные полосами шебеки с косыми латинскими парусами на фоке и бизани и с большим прямым парусом на грот-мачте — с виду такое расположение парусов казалось нескладным, но суда легко давали два узла по сравнению с одним узлом «Единорога», хотя бриг шел под всеми парусами. Третье судно было побольше — карака с длинными веслами, которые сейчас не использовались, поскольку свежий ветер нес ее достаточно быстро. Ясно было, что пираты не намерены упустить богатую добычу. Все три суденышка стремительно, как на гонках, шли за бригом.

Слабая надежда Колина Мак-Грегора на то, что «Единорог» сможет держать дистанцию до наступления темноты, оказалась призрачной. До захода солнца, светившего теперь сквозь редкую дымку, оставалось еще добрых два часа, а лихие морские волки были уже на расстоянии ружейного выстрела за кормой, и Дик слышал их вопли, видел на палубах толпу свирепых вооруженных дикарей. Еще хуже было то, что волнение на море почти улеглось, и ничто не мешало злодеям подойти к бригу вплотную.

— Ну, что, Дик, — раздался голос дяди, — каковы теперь наши шансы?

Дик резко обернулся.

— Думаю, что у тех, кто не хочет сражаться, никогда не остается шансов!

Он сердито сплюнул и отошел. Колин Мак-Грегор что-то сказал вдогонку, но его голос потонул в грохоте начавшейся стрельбы.

Гулко ухнуло орудие над палубой, пронзительно просвистело ядро, и в тот же миг в парусе на фок-мачте появилась огромная дыра, словно пропоротая невидимым ножом. Парус лопнул и разлетелся в клочья. Побледневшие матросы замерли в ожидании то ли приказа капитана, то ли мгновенной погибели. Дик бросился вниз по крутому трапу и услышал позади хриплый голос дяди, чьи слова повергли его в отчаяние:

— Ладно! Не стоит искушать судьбу! Будь что будет, ребята! Кто-нибудь, покажите им белый флаг!

На бегу Дик думал, что это решение капитана, но не его. Следовало догадаться, что брат отца тоже не вояка. Но он так запросто не сдастся! Юноша влетел в каюту капитана, стремительно бросился к шкафу с оружием, в два счета взломал замок железным засовом, сорванным с двери, и распахнул дверцы. Запас оружия оказался небогатым, но выбирать было некогда. Дик выхватил грязную абордажную саблю и, спотыкаясь, ринулся обратно на палубу.

Две шебеки уже подошли вплотную и забросили кошки в уцелевшие снасти, но еще до этого толпа дико орущих полуголых мавров, сверкая глазами, зубами и кривыми саблями, бросилась на палубу брига и растеклась по ней, словно едкая лужа. Несколько безоружных матросов упали на колени, умоляя пощадить их. Но сабли дикарей свистнули, сверкнули — и толпа пиратов поглотила несчастных.

В стороне от схватки, ожидая, спокойно стояли несколько человек: рулевой, капитан и последний арьергард — Оуэнс, Гилбой и Лерон Сол — готовые ко всему. Штирборт высокой караки приблизился, затрещали доски, полетели кошки, и еще одна ревущая толпа мавров изготовилась лезть через борта. Позади, на высокой корме, стоял человек с обнаженной саблей в руке, несомненно, их предводитель. Как и остальные, он был смуглокож. Белоснежные зубы сверкали на его лице, обрамленном ухоженной, угольно-черной бородой. На нем были белый тюрбан, зеленая шелковая рубаха, расшитая золотом, поверх которой был небрежно накинут легкий бурнус из белой шерсти. Черные глаза горели возбуждением и страстью, но совершенно иными, чем безумная жажда убийства и грабежа, пылавшая в глазах его людей.

Когда суда сошлись вплотную, чернобородый легко перескочил на палубу «Единорога». Вскоре с десяток приближенных окружили его, приглядываясь к Колину Мак-Грегору и кучке людей вокруг.

Воспользовавшись этим минутным замешательством, Дик бросился вперед, размахивая саблей. Позади раздался голос дяди:

— Стой, Дик! Не смей!

Но юноша уже не мог остановиться. Двое мавров хотели было вмешаться, но предводитель прикрикнул на них, и они отступили. В то же мгновение чернобородый повернулся, изготовившись к бою, и Дик уловил в его взгляде нечто похожее на благодарность, как будто тот радовался, что захват судна все-таки не обошелся без хоть какого-то сопротивления.

В нападении Дика было больше огня, чем мастерства, и драться на саблях он не привык. Абдрахман Раис, противостоящий ему на этой, еще чистой, палубе, словно родился с ятаганом в руке. Дик лишь дважды успел неловко замахнуться, и Абдрахман почти небрежно взмахнул клинком.

Прежде чем Дик понял, что к чему, оружие вырвалось у него из рук, со свистом описало дугу в воздухе, перелетело через борт и кануло в море.

Усмехнувшись, Абдрахман Раис приставил острие к горлу Дика, и тот замер, словно оцепенев. Они встретились взглядами, в глазах мавра горели торжество и вызов. Может быть, он ожидал, что Дик бросится на колени и будет молить о пощаде, как делали другие. Но гордость пересилила страх: Дик смотрел холодно и спокойно, даже с презрением. На мгновение глаза Абдрахмана потемнели от гнева, он шевельнул клинком, слегка оцарапав шею Дика. Показалась капелька крови, но Дик даже не вздрогнул и не отвел взгляда. В глазах Абдрахмана появился блеск понимания. Он опустил оружие, отступил назад и махнул рукой своим людям. Они бросились к Дику и ловко связали его.

Глава пятая

ЗАЙДАН

Несмотря на отчаянное сопротивление, дюжина мавров схватили Дика и перебросили через борт на палубу караки. Они открыли решетку, замыкавшую колодец в восемь-десять футов глубиной, ведущий в тесное, темное как преисподняя подпалубное пространство, бесцеремонно подняли Дика и сунули головой вперед в зияющее отверстие. Свалившись на дощатый пол, он оцарапал лицо и ушиб плечо и шею. Однако решил, что ему очень повезло, поскольку более серьезных повреждений удалось избежать, и поспешно откатился в сторону. Лежа в темноте, он считал своих товарищей, которые с грохотом и ругательствами падали вниз один за другим.

Дик с радостью убедился, что, судя по всему, никого не убили. Некоторые, сильно ударившись при падении, лежали неподвижно, как мертвые. Но даже мавры не станут бросать мертвых к живым, ведь трупы можно просто выкинуть за борт. Когда последний пленник свалился в темноту, решетку снова захлопнули и заперли. Все молча лежали во мраке, судно не двигалось, только колыхалось на волнах — пираты, несомненно, внимательно изучали добычу и делили награбленное.

— Ну, дядя Колин, — спросил Дик темноту, — ты доволен?

— Ну, знаешь ли, парень! — Голос дяди прозвучал так, словно за последние несколько часов он постарел на десять лет. — Не издевайся над стариком. Согласись, что, по крайней мере, мы живы. И объясни мне, чего ради ты бросился один, как безумный, в драку?

— Я доволен хотя бы тем, что не сдался без борьбы! — отрезал Дик.

— Ну, конечно, конечно! В твоем возрасте это важнее всего! — устало вздохнул в темноте Колин Мак-Грегор.

Оба умолкли. Остальные тоже погрузились в полное молчание в кромешной тьме — все ждали, что же произойдет дальше.

Казалось, что часы тянутся бесконечно, но на самом деле прошло не так уж много времени. Убрав часть парусов, пираты потихоньку дрейфовали под покровом ночи, чтобы к рассвету вернуться к устью реки.

Пока, во всяком случае, пленников не подвергали новым издевательствам. Через отмели не могли проходить корабли, и навстречу вышла пузатая баржа, куда всех и перевели. Дик успел глянуть, куда же их занесло. Устье реки оказалось широким, но мелким, и главный проток был забит илом и тиной. Слева, если смотреть с моря, ослепительной белизной сиял город, над плоскими крышами которого высились изящные изразцовые купола и стройные минареты многочисленных мечетей. С моря город выглядел даже приветливо. Как сказал один из стражников, он назывался Сале — гнездо знаменитых пиратов. По другую сторону реки виднелись мрачные бурые зубчатые стены, а за ними смутно обрисовывался еще один город — Рабат, как им объяснили. Чуть поодаль располагалась касба Удайя. На стенах и укреплениях касбы гнездилось множество аистов, вдоль реки зеленел тростник. Но подальше, вокруг городов, местность была засушливой, скучной и пыльной.

При виде всего этого настроение Дика отнюдь не улучшилось. Прикрыв глаза, он вспомнил совсем другое: вершину холма в Вирджинии, темноглазую девушку, которую обнимал когда-то. Казалось, это было так давно! И кто знает, что его ожидает? Люди говорили разное, но чаще всего это были лишь беспочвенные слухи. Одно Дик знал наверняка: некоторым удавалось бежать из плена, а кое-кого выкупали, и счастливцы благополучно возвращались домой в Англию и в колонии, тем самым подтверждая, что надежда остаться в живых все-таки есть. Но если слухи хотя бы отчасти правдивы, пройдут еще долгие годы, прежде чем он обретет свободу и сможет снова отправиться на поиски своей возлюбленной.

Темнокожие захватчики дали им немного времени на размышления. Миновав отмели, гребцы направили тяжелую баржу к пристани, переполненной народом, и, проплыв вдоль каменистого пляжа, приблизились к воротам в форме подковы, прорезавшим толщу стен Сале.

Задумавшись, Дик не обратил внимания на толпу, пока киль баржи не заскрежетал по камням и стражники не стали поднимать пленников с мест для высадки на берег. К его удивлению, берег был забит кричащими, завывающими, машущими кулаками туземцами. Здесь были истощенные нищие, прокаженные с вылезшими бородами, отечные, едва волочащие слоновьи ноги, больные, покрытые язвами, множество вездесущих оборванных мальчишек. Попадались люди, которые, судя по одежде, были преуспевающими купцами. Цвет кожи собравшихся был тоже весьма разнообразен: от на удивление светлокожих, голубоглазых, даже рыжих берберов с предгорий до смуглых, словно выдубленных на солнце арабов и потомков чернокожих различных оттенков и кончая темными как ночь невольниками, попавшими сюда с далекого юга Великой пустыни.

Стражи, окружавшие их, были все как один: иссиня-черные, высокие, крепкие мужчины, отборные гвардейцы самого султана, присланные в Сале, чтобы исполнить особое задание своего повелителя. Маленькие, плотно накрученные белые тюрбаны на их головах резко контрастировали с черными лицами, долгополые мундиры были ослепительно алыми, белые перевязи тщательно начищены белой глиной. Довершали костюм широчайшие белые шаровары и огромные, черные босые ноги. Но в длинных копьях, которыми стражники сдерживали толпу, и в сверкающих лезвиях обнаженных ятаганов не было ничего смешного.

Как только баржа причалила, пленников погнали вперед и грозно сверкающими клинками указали, что они должны прыгать на берег. Первым прыгнул Люк Оуэнс, потом Адам Гилбой, за ним — несколько матросов, затем — Колин Мак-Грегор.

Пленники не ожидали, что ревущая толпа встретит их градом камней, грязи и мусора. Каждый из стоявших в толпе хорошо подготовился к этому развлечению. Первая тухлая рыбина шлепнулась о щеку Гилбоя, тот в ярости обернулся, и это словно послужило сигналом к настоящему ливню всякой дряни, обрушившемуся на моряков.

Стражники не подпускали толпу близко, но бросать не мешали. Судя по радостным ухмылкам, зрелище им нравилось. Сначала пленники только заслоняли руками лица. Но здоровенный камень угодил Мак-Грегору прямо в голову — капитан даже пошатнулся.

Как ни был Дик сердит на дядю, но этого он стерпеть не мог. В гневе юноша упал на одно колено, сгреб целую пригоршню камней с берега и, не целясь, стал бросать их обратно в толпу. Раздались крики боли и возмущения, как будто такое поведение было против всяких правил, и тогда Лерон Сол, Люк Оуэнс и несколько других матросов последовали примеру Дика.

Но игра только начиналась. Не в силах справиться с яростью, Дик все же понимал, что им не устоять против взбешенной толпы. Поэтому он даже обрадовался, когда стражи в алых кафтанах сомкнулись вокруг пленников, отогнали толпу копьями и провели их сквозь арку ворот в узкий, пыльный немощный проход между белеными стенами, в которых изредка виднелись тяжелые, окованные железом двери.

Редкие прохожие прижимались к дверям, давая им дорогу, женщины отворачивали, и так уже закрытые лица и прятались за углами. Пленники миновали вход в высокую прохладную мечеть под фигурной аркой. Но неверные, осмелившиеся устремить любопытствующий взгляд в тенистый внутренний дворик, тут же получили удар по шее увесистой рукояткой копья.

Наконец они подошли к другому низкому арочному входу в высокой стене, которая, по-видимому, окружала значительное пространство и много построек. Мрачные охранники с орлиными носами и сверкающими глазами — полуберберы, полуарабы в коричневых джеллаба с белыми полосами — отступили в сторону, пропуская их.

Внутри, на просторном, украшенном флагами дворе, стражники в красных джеллаба, сопровождавшие пленников от пристани, выстроили их в одну линию вдоль стены и приказали ждать. С полдюжины темнокожих остались караулить их, прочие разошлись — по двое встали у каждых из трех входных ворот, остальные, отойдя в тень длинного строения, болтали и шутили на своем непонятном гортанном языке.

Как показалось Дику, ждать пришлось бесконечно долго. Солнце уже поднялось высоко и, посылая ослепительные лучи вниз, на мощеный двор, жгло нещадно. Грязь и кровь на телах пленников высохли и запеклись коркой.

Они простояли на солнцепеке добрых три часа, пока, наконец, в дальнем конце двора не открылись зеленые ворота. Небольшая группка людей неспешно вышла во двор. Первым шел высокий мужчина, худощавый, но широкоплечий, с мощной грудью, очень темнокожий, широкоскулый, с тяжелым подбородком. Даже на расстоянии был заметен недобрый холодный блеск черных глаз. При его появлении охрана взяла на караул, а человек, стоявший всех ближе к воротам, торжественно провозгласил что-то неразборчивое, заканчивавшееся на «Сиди Абд эль-Кадер бен-эш-Шериф эз-Зайдан!»

Тут же все охранники опустили копья и склонились низко, почти до земли. Видимо, предполагалось, что пленники сделают то же самое, но ни один из них не шевельнулся. Зайдан остановился у ворот, мрачным взглядом обежал весь ряд стоящих пленников, обернулся и, усмехаясь, заговорил с кем-то, стоявшим позади. Дику нестерпимо захотелось попробовать свои кулаки на этой злобной физиономии.

Высокий мавр двинулся вперед, остальные поспешили за ним. Двое были низенькие, толстые человечки с бегающими подобострастными взглядами, один из них с раздвоенной белой бородой. За ними неуклюже вперевалку шагал громоздкий человек болезненного вида, с обвисшими щеками. Четвертый был поджарый воин с жестокими глазами в полосатом, коричневом с белым, джелаба, как у стражников у внешних ворот, но лучшего качества. На поясе висела кривая сабля, разукрашенная драгоценными камнями. Рядом с ним, явно чувствуя себя вполне непринужденно, шел надменный чернобородый мавр Абдрахман, так легко одолевший Дика на борту «Единорога».

Когда они приблизились, Дик заметил, что Абдрахман бросил на него короткий взгляд и что-то шепнул человеку в полосатом джеллаба. Слушая его, тот оглядел Дика с головы до ног. Потом что-то сказал, и оба засмеялись.

Зайдан лениво подошел к ближайшему пленнику, фор-марсовому Фарадею, по прозвищу Воробей, остановился и смерил заробевшего матроса взглядом. Затем внезапно схватил его одной рукой за нос, а другой за подбородок, вынудив широко раскрыть рот, и с интересом заглянул внутрь, словно коню, проверяя зубы, а потом неожиданно смачно плюнул туда. Потом он коротко размахнулся и врезал бедняге между глаз так, что тот упал.

Видимо, Зайдан шутил, но никто из сопровождавших и стражников не осмелился улыбнуться. Пнув упавшего матроса, он пошел дальше и больше не останавливался.

Пройдя вдоль всего ряда, Зайдан повернул обратно, вышел почти на середину двора, обратил лицо к пленникам, расставил ноги и поманил к себе начальника стражи. Когда темнокожий воин приблизился, Зайдан пролаял что-то неразборчивое, и тот перевел его слова на безукоризненный английский:

— Кто из вас капитан?

Колин Мак-Грегор расправил плечи и выступил вперед.

— Я! — Он заговорил вызывающе, даже воинственно. — Колин Мак-Грегор, бриг «Единорог»! Им скажи своему Дикарю, что я буду жаловаться на то, как он обращается с нами, честными англичанами!

Дик, стоя за спиной дяди, бросил взгляд на Лерона Сола и встретился с ним глазами. Оба были одинаково озадачены. Колин Мак-Грегор слыл миролюбивым человеком, но теперь от его миролюбия не осталось ничего. Начальник стражи тоже удивился, но начал переводить. Пока он говорил, Дик успел прошептать:

— Тише! Дядя Колин! Ради Бога, поберегись!

Колин Мак-Грегор повернул к нему взлохмаченную окровавленную голову и прохрипел:

— А, это ты, парень? А разве не ты упрекал меня в трусости, когда я не хотел сопротивляться?

У Дика похолодело внутри. Значит, он обидел дядю гораздо сильнее, чем хотел.

Начальник стражи закончил излагать свой вариант ответа Колина, и Зайдан что-то сердито рявкнул. Стражник снова стал переводить:

— Его величество спрашивает, чего же ожидает неверный пес?

— Чего ожидаю? — Колин Мак-Грегор нахмурился. — Я ожидаю, что смогу спокойно плавать по морям и не подвергаться нападениям людей, с которыми мы не находимся в состоянии войны. Я требую, чтобы нас освободили и сопроводили к ближайшему представителю короля Георга Первого!

Зайдан хрипло рассмеялся, а потом с явным презрением быстро заговорил по-арабски:

— Война?

Начальник стражи, снова повернувшись к капитану, быстро переводил:

— Разве у нас когда-нибудь был мир с неверными? Здесь, на этой земле, идет вечная война — священная война — джихад — между неверными собаками и приверженцами Пророка. Аллах акбар! Велик Аллах! Нет бога кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его! И здесь нет ни одного пса-инглези, представляющего короля, о котором ты говорил!

— Тогда что… — начал Колин Мак-Грегор.

— Что? — перебил стражник. — Будь разумней, собака, если не сказать больше. Но одно я тебе объясню. Все пленники являются собственностью султана. Всех вас отправят в Мекнес в распоряжение и на милость многомудрого и могущественного Мулаи Исмаила.

Разъяренный Зайдан вмешался на арабском, по-видимому, требуя у офицера ответа, о чем идет речь. Тот почти испуганно объяснил, и толстогубый мавр резко повернулся к капитану Мак-Грегору, одновременно сделав знак двум могучим стражникам, следовавшим за ним по пятам. Они бросились вперед и схватили капитана за руки. Колин пытался вырваться, но стражники были явно сильнее.

Зайдан что-то прохрипел по-арабски своему переводчику и облизнул в жестоком предвкушении толстые чувственные губы. Начальник стражи снова повернулся к Колину Мак-Грегору.

— Сиди Зайдан велел мне сказать следующее. Зная, что по приказу султана всех пленников надлежит отправлять к нему в Мекнес, он не осмеливается ослушаться. Но он также приказал сказать тебе, что ни одному неверному псу не нужны два здоровых глаза, и это он и собирается уладить!

Даже Колин Мак-Грегор, схваченный двумя стражниками, наверное, не до конца понял, в чем дело. И Зайдан не дожидаясь, пока он это поймет, левой рукой крепко схватил капитана за подбородок, правую сжал в кулак и, вытянув большой палец, глубоко ткнул его прямо в левый глаз шотландца.

Колин пытался вырваться, но стражники держали крепко, а хватка Зайдана была железной. Плечи мавра напряглись, и капитан закричал. Глаз выскочил из орбиты и соскользнул по щеке. Разъяренный Зайдан подхватил его и оборвал связки. Колин Мак-Грегор снова вскрикнул, и в этот миг Дик, придя в себя от сковавшего его ужаса, ринулся в бой.

Зайдан, не ожидая нападения, стоял от него на расстоянии вытянутой руки и, поглощенный издевательством над своей жертвой, был совершенно беззащитен перед яростью Дика. Размахнувшись левой рукой, юноша нанес ему жестокий удар в подбородок. На лице мавра застыла глупая ухмылка недоверия, и он качнулся в сторону Дика. Тот уклонился и нанес правой удар под ребра. Он бил и бил по гладкой роже обеими руками; свернул на сторону длинный нос, расквасил толстые губы, выбил три зуба. А потом его левая рука врезалась в подбородок мавра. Хрустнули раздробленные кости, и Зайдан, изогнувшись даже с некоторым изяществом, с глухим ударом рухнул на каменные плиты двора, откатился чуть в сторону и замер без движения.

Разъяренный Дик был готов броситься и на бесчувственного врага, но в этот миг двор пришел в движение, и стражники словно очнулись. С десяток верзил набросились на Дика, размахивая копьями. Рукоятка копья треснула, ударившись об его голову, прямо за ухом, перед глазами вспыхнули и завертелись искры, и Дик упал лицом вниз. Один удар сабли пришелся ему по голове, другой пропорол руку от локтя почти до подмышки, третий пронзил левое плечо так глубоко, что острие заскрежетало о кость.

Но нападавших было слишком много, и это спасло Дику жизнь, поскольку враги не могли как следует развернуться, не задев друг друга. Замешательство позволило Абдрахману Раису, в дерзких глазах которого блестело откровенное восхищение, и смуглолицему начальнику стражи вмешаться в схватку и разогнать стражников, приказав им разойтись и опустить оружие. На мгновение они оказались над телом Дика, бесчувственным, как камни, на которых он лежал, только вдвоем.

Чуть в стороне Зайдан с трудом поднялся на ноги, отплевываясь кровью и осколками зубов. Чувствуя, как распухают нос и губы, он тут же схватился за саблю и готов был отрубить Дику голову, но Абдрахман Раис бросился вперед и перехватил занесенную руку.

— Прости, йа сиди! Разве мой господин забыл?

Такая дерзость заставила Зайдана остановиться. Он покосился на моряка.

— Забыл? — прорычал он. — Вот еще! Что я забыл?

— Султан, твой отец, йа сиди, дал ясный приказ, чтобы все пленники доставлялись к нему живыми! Мой господин, похоже, запамятовал, что Мулаи Исмаил не просто так подозревает тебя. Вспомни его слова: «Если хотя бы один мальчик пропадет…»

Такие речи подействовали на Зайдана, как ушат холодной воды, и на какое-то время Дик был спасен. Зайдан сердито и с сомнением взглянул на Абдрахмана и сплюнул кровью на камни двора.

— Ладно! — проворчал он. — Займись ими!

Часть вторая

ДЬЯВОЛЬСКАЯ МУКА

«Дьявольская мука — наполовину высевки…»

Томас Фуллер. Гномология

Глава первая

МЕКНЕС

Вернувшись в мир живых, Дик обнаружил, что лежит на подстилке из грязной, заплесневелой соломы, в мрачном вонючем помещении, темном, как пещера, освещенном только отраженным светом солнца, проникавшим через два узких зарешеченных отверстия в противоположных стенах высоко под потолком. На расстоянии вытянутой руки от него на такой же подстилке лежал дядя. Он стонал, тяжело дышал, и Диком внезапно овладело острое беспокойство за его жизнь. Но, как только он приподнялся на локте, рядом с ними бесшумно обрисовалась смутно видимая фигура.

— Как вы себя чувствуете, мистер Дик?

Дик повернул голову.

— Это ты, Лерон? А что с дядей Колином?

— Разве вы не помните, мистер Дик?

— Помню, — медленно ответил Дик. — Разве такое забудешь? Но что с ним? Он все-таки не так молод, как ты или я.

Лерон Сол печально кивнул.

— Вы правы, мистер Дик! Мы сделали все, что могли. Теперь остается только надеяться.

Дик осознал и свое состояние. Раны не болели и были тщательно промыты и перевязаны обрывками полотна, судя по всему, жалкими остатками одежды, которую матросы сняли с себя. Он поднялся на колени и склонился над дядей, заметив, что опустевшая глазница аккуратно перевязана.

— Дядя Кол! — прошептал он.

Дрожащая рука протянулась у Дику и нашла его руку.

— Где ты, Дик?

— Я здесь, дядя Колин. Могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

— Увы! Увы, Дик!

Капитан крепче сжал руку племянника.

— Только будь рядом — вот так. Конечно, я старый дурень, это верно, но так хочется, чтобы рядом был кто-то из родни, когда придет время…

— Тише, тише! — воскликнул Дик. — Не надо говорить так!

— Ну-ну, парень! — перебил его капитан Мак-Грегор. — Не стоит обманывать себя. Я чувствую, что больше мне не жить. Ты молодец, ты поступил по-настоящему храбро!

— Ерунда! Это ерунда, дядя Колин! — Дик закричал так громко, что моряки, понурившие головы, с любопытством повернулись в их сторону. — В конце концов, во всем виноват я.

— Ну, будет, будет. Ни ты, ни кто другой не может сказать, что нас ждет. Став постарше, ты поймешь это. Ты можешь угадывать, предчувствовать, ожидать, но никогда не скажешь наверняка, что случится с тобой за ближайшим поворотом. Так что ни о чем не жалей.

— Но если бы я только мог все исправить! Ведь из-за моей несдержанности…

Колин Мак-Грегор заставил племянника замолчать, крепко сжав его запястье.

— Перестань, Дик, — прошептал он. — Ни к чему все время оглядываться назад. Здесь, сейчас нам нельзя глядеть назад! Поддержи меня своей силой, и мы еще долго будем вместе.

— Можешь положиться на меня, дядя Кол, — заверил его Дик.

Вскоре капитан заснул. Дик держал его за руку, опасаясь отойти — вдруг дядя проснется и станет звать его. В сумрачном свете подошел Лерон Сол и сел рядом.

— Твоя работа? — Дик указал на свои и капитанские повязки.

— Пустяки! — Сол смутился. — Так всегда должен поступать настоящий друг. Мистер Оуэнс тоже дал свою рубашку.

Только сейчас Дик заметил, что на Лероне рубашки нет.

— И все же, Лерон, я тебе очень благодарен.

Дик огляделся, ища глазами помощника. Его тоже следовало поблагодарить. Но при слабом свете он не увидел Оуэна, и ему показалось, что в длинном помещении гораздо больше людей, чем было на «Единороге».

— Ну и дела! Ведь здесь не только наши ребята!

— Нет, мистер Дик, — мулат грустно покачал головой. — Тут команды с полдюжины кораблей, и все ждут отправки в Мекнес.

— Мекнес?

Дик уже позабыл про это.

— Да, сэр, — Сол кивнул. — Я тут походил среди них, и они говорят, что Мекнес — это место, где у старого султана, Мулаи Исмаила, большие дворцы, конюшни, и там его столица. Он издал закон, по которому всё захваченное сначала принадлежит ему. Поэтому пленников сперва отправляют к султану, чтобы он мог выбрать кого получше, а остальных отдать своим людям.

— Чтобы их продали, ты хочешь сказать? Как…

Дик был вне себя и не сразу сумел совладать с собой.

Сол искоса взглянул на него.

— Мне-то что… Но я думаю, для большинства это будет совсем новое ощущение.

— Как… Как далеко Мекнес?

Сол пожал плечами.

— Я не смог выяснить наверняка. Здесь никто точно не знает, но, похоже, Мекнес больше чем в одном дне пути. Иначе они не стали бы собирать здесь столько пленников, чтобы отправить всех сразу.

В тот момент они больше ничего не знали, но в действительности даже для Марокко Мулаи Исмаил был фигурой совершенно неправдоподобной. Четвертый в династии Филали Шарифов — то есть потомков Пророка, Мохаммеда, от его дочери Фатьмы и зятя Али — он взошел на престол в 1672 году и правил больше полувека. Империя, над которой простиралась его власть, была не столь обширна, как у некоторых его предшественников, но в ее пределах Мулаи Исмаил, несомненно, был самым устрашающим, самым злобным, самым тщеславным, самым капризным тираном, какой когда-либо приходил к власти. Он был одновременно самым беспощадным, самым суровым, самым ненавистным — и самым надежным и удачливым.

По-видимому, правда, что ни до, ни после него не было так безопасно передвигаться по странам Магриба; ни до, ни после него налоги не собирались так регулярно и строго. Случались мятежи, как и во все времена, но при Исмаиле они были редки, потому что подавляли их быстро и безжалостно. И все это было тем более замечательно, что наибольшая угроза правящей власти в Марокко всегда исходила из дома владыки; а Исмаил имел такое множество сыновей, дочерей, племянников, племянниц, прочих потомков, что толком не пересчитать. Ходило много слухов, но все они грешили против истины. По словам современников, у султана было, по крайней мере, две сотни жен и наложниц одновременно, и, судя по записям, в его гареме содержалось более двух тысяч женщин. Он редко посещал одну женщину дважды, если только она не приносила ему дитя. О потомстве Мулаи Исмаила известно только то, что, по его собственным подсчетам, он имел пятьсот двадцать пять сыновей и триста сорок две дочери, хотя последнее вряд ли достоверно, потому что никто не станет трудиться считать дочерей. Одним из его сыновей был Зайдан, с которым имели сомнительное удовольствие познакомиться Дик и его дядя. Матерью Зайдана была любимая нубийская рабыня султана.

Мулаи Исмаил уже давно разослал своим правителям и капитанам строжайший приказ, согласно которому все пленники становились собственностью государства — то есть султана — и он волен поступать с ними, как пожелает. Всех пленников надлежало посылать к нему в Мекнес. Искусные в ремеслах — кузнецы и оружейники, плотники и чеканщики, столяры, кожевники, портные, сапожники, бондари — отбирались сразу и получали работу по своему умению. Всех крепких мужчин, не имевших особых умений, но достаточно сильных, чтобы таскать камни и орудовать кувалдой, отправляли на бесконечное строительство городских и крепостных стен, дворцов, мечетей и конюшен. Всех хоть сколько-нибудь привлекательных пленниц отправили в гарем. Если женщина оказывалась слишком непокорной, ей отрезали груди и заставляли съесть их. Раба, упавшего на строительных работах, который не мог подняться даже под ударами бичей, оставляли лежать на месте, и товарищи по несчастью постепенно живьем втаптывали его в землю, вынужденные покоряться бичам надсмотрщиков. Лишь немногие — самые бестолковые, увечные, слабые, которые все равно долго не протянут — возвращались после того, как султан делал свой выбор; их отправляли к работорговцам, и те продавали их, пополняя султанскую казну.

Именно поэтому, а вовсе не из проблесков милосердия Зайдан оставил в живых Дика и Колина Мак-Грегора. Избиение, которому подверг его Дик, было смертельным оскорблением для любого высокородного мавра. Но Зайдан не решился прикончить дерзкого пленника, прекрасно зная, что капризному Исмаилу хватит и малейшего повода, чтобы обвинить сына в непокорности, и тогда его собственная голова вполне может оказаться украшением стен Мекнеса!

В дальнейшем Дику все это станет известно, но сейчас он ни о чем подобном не подозревал. Когда дневная жара спала и по дорогам снова можно было передвигаться, пленников вывели из их тюрьмы, под бдительными взглядами стражников в алых мундирах и нескольких чиновников усадили на ослов и мулов, и караван двинулся в путь, по дороге на Тифлет.

Всего пленников было около сотни. Их рассадили верхом на мулов, ослов, нескольких унылых кляч — многих по двое, связав им ноги под брюхом животного. Дик всерьез задумался, что произойдет, если кто-то потеряет равновесие. Конечно, несчастных посадили верхом не ради их удобства, но лишь для быстроты передвижения.

Дика усадили на мула позади дяди, и это можно было счесть удачей. Колин Мак-Грегор чувствовал себя прескверно, и Дик поддерживал его, хотя и сам порой едва не падал с седла.

В первый день они проехали по удушающе пыльной серо-зеленой равнине, окружавшей Сале, и через лес из пробкового дуба, простиравшийся от маморы до предгорий Атласа. В сумерках путники остановились на ночлег на окраине Дуара — деревушки, состоявшей из неописуемых мазаных и плетеных хижин, сгрудившихся вокруг крошечной базарной площади и маленькой приземистой мечети, построенной из утрамбованной глины или табби — разновидности побеленных сырцовых кирпичей, использовавшихся в здешних краях для всяческого рода построек.

Пленники стали лагерем за пределами невысоких стен. Их разместили в больших и зловонных шатрах из черных козьих шкур, окруженных густым кольцом зарослей колючего терновника. У единственного входа встала стража, пленникам раздали жесткий пресный хлеб и затхлую воду и предоставили самим себе, дав возможность спать или размышлять, если пожелают.

Дик времени даром не терял. Что толку обдумывать свою горестную судьбу! Он собрал несколько охапок грязной соломы, обрывки мешковины и сложил их в подобие постели в углу одного из шатров. Затем он заставил дядю лечь и уснуть, а сам поочередно с Солом бодрствовал около него.

Дик заступил на дежурство первым, а Сол, в неволе лишившийся покоя, отправился бродить среди шатров, вступая в разговоры с другими пленниками и стражниками у ворот. Он возвратился около полуночи, непривычно задумчивый, но рассказывать ничего не стал, а Дик не настаивал. Утром пленников подняли с рассветом, снова посадили верхом, и весь день они ехали по жаре среди буро-коричневых, покрытых пылью пробковых дубов, пока не добрались до Тифлета. После скудного ужина Сол опять почти сразу же исчез.

На третью ночь они остановились в Дар эс-Солтане, и там, явившись в полночь, чтобы сменить Дика, худощавый мулат заговорил почти застенчиво:

— Наверное, мистер Дик, вы удивляетесь, где я пропадал две последние ночи.

— Я не беспокоился, если ты это имеешь в виду.

— Я ходил к воротам, поговорить с одним из стражников, — серьезно произнес Сол.

— Поговорить? — удивился Дик.

Сол кивнул.

— Вот именно! Вот именно, мистер Дик! Похоже, что многие из них сами когда-то были пленниками. Я полагаю, вы называете изменниками тех, кто сменил шкуру, чтобы остаться в живых.

Первым побуждением Дика было сердито фыркнуть.

— Вроде бы неподходящая компания для тебя, Лерон!

— Погодите, мистер Дик! — перебил его Сол. — Я хочу вам объяснить. Я не больше, чем вы, одобряю тех, кто поворачивается спиной к собратьям. Но мне кажется — мне кажется, что здесь другое. Эти люди не перебежчики, мистер Дик. Не надо считать их такими.

— А кем же? — проворчал Дик.

— Я не знаю! Не знаю! — пробормотал Лерон. — Даже вы, мистер Дик, почувствовали бы разницу! А что касается меня — эх! Попробуйте взглянуть на вещи моими глазами. За что мне благодарить белых людей — кроме вас и капитана Колина? Кто может убедить меня, что я поступаю неправильно, стремясь спасти свою шкуру? Стражники у ворот сказали мне, что с моим цветом кожи и происхождением я могу многого добиться в этой стране, если буду слушаться приказаний и приму их веру. Почему бы нет? Почему бы и нет, мистер Дик? Лучше быть живым негром, чем мертвым святым.

Больше они не обсуждали этот вопрос — просто не было возможности. На следующий день, незадолго до полудня, они поднялись на плато и увидели высокие бурые стены, беспорядочно расположенные крыши и облицованные изразцами башни Мекнеса, возникшие перед ними. Мощные валы в тридцать-сорок футов шириной и до шестидесяти футов в высоту окружали весь город, образуя зигзага, сворачивая под прямыми углами, извиваясь, поднимаясь на холмы, — то есть следуя неровностям рельефа и очертаниям самого города. Поэтому Мекнес с подступов к нему разглядеть было трудно. Но главная его часть располагалась, по-видимому, слева, к северу, тогда как обширные дворцы, сады и конюшни, крепости и казармы, тюрьмы, замки и касбы, составлявшие собственно город султана, находились южнее и за высокими стенами выглядели внушительно — там виднелись скопища красных черепичных крыш, длинные окна, заслоненные причудливыми узорными решетками из красного горного кедра; высокие пальмы и зеленые деревья перемежались с минаретами мечетей и осеняли летние дворцы. Среди безукоризненных дорожек и ухоженных клумб словно голубые драгоценности сияли бассейны.

Немного погодя путники вышли на широкую, грубо замощенную рыночную площадь и остановились перед огромными, с тройной аркой, воротами в толстой стене в дальнем конце рынка. Здесь им приказали слезть с седел и сменить свою обувь на желтые шлепанцы, обычные в этой стране.

Они прибыли, как узнал Дик, в Сук Хедиме, куда привозили всех пленников, а ворота носили название Баб Мансур эль-Алудж — Ворота Изменника. Пленникам не дали возможности особенно долго раздумывать об их участи, а согнали в плотную толпу, окруженную стражей, и быстро провели через большие ворота на другую обширную открытую площадь. Здесь, как и в Сале, их встретила толпа визжащих, ругающихся туземцев, осыпавших неверных градом проклятий и всяческого мусора и пытавшихся даже вступить в драку со стражниками, чтобы добраться до ненавистных руми.

По-видимому, это было излюбленное времяпрепровождение мавров. На сей раз, однако, стражников не удалось застать врасплох. Сплотив ряды, они решительно пролагали себе путь через ревущую толпу, бросаясь направо и налево с пиками и ятаганами — Дик не раз видел, как проливалась кровь и тело стонущего фанатика исчезало в бушующей толпе. Он заметил, что ни людей в толпе, ни стражников не волновало, что их соотечественник ранен. Они просто жаждали крови, хоть чьей-нибудь; дикая жестокость была, казалось, их второй натурой.

Стража провела пленников в другие ворота, и они оказались в парке, окруженном высокими величественными зданиями, где было множество длинных, извилистых аллей и плескались фонтаны. Дику показалось, что с обеих сторон слышится журчание бегущей воды, и, поскольку шумная толпа осталась за воротами, не решаясь более преследовать их, чем дальше они углублялись в тенистые, прекрасно ухоженные кущи, тем больше он убеждался в этом. Судя по всему, они находились в садах самого султана — больше никто не мог иметь такую роскошь. Пленников чуть ли не бегом провели еще добрых две мили и, миновав массивную арку в форме подковы, они оказались в просторном мощеном дворе, с четырех сторон окруженном величественным зданием, подавлявшим и устрашающим своими размерами. Это был Дар эль-Махзен — дворец султана. Но он не произвел на Дика никакого впечатления. Юноша радовался лишь тому, что, наконец, можно передохнуть, стоя в строю вдоль стены вместе с другими пленниками.

И снова они ждали, как и в Сале. Пылающее солнце описало над их головами четверть круга. Люди шатались, готовые упасть без чувств, и им разрешили лечь и устраиваться, как хотят. Незадолго до заката у дальних ворот взвыли трубы, и два угольно-черных раба, одетых в белое, вбежали, ведя под уздцы пританцовывающего серого коня.

Великолепие животного отвлекло внимание Дика от человека, сидевшего на его спине. Только дядя, будучи в горячке и почти в бреду, заставил его заметить всадника.

— Ты видел когда-нибудь такого зверя? — прошептал Дик.

— Никогда! — ответил капитан с такой горечью и отвращением, что Дик сразу понял: дядя имеет в виду всадника.

Человек был маленький, очень толстый, почти бесформенный. Он держался в седле, как мешок с зерном, и казался совершенно равнодушным к варварской роскоши своего окружения. Вся одежда его была белой, кроме ярко-зеленого тюрбана и зеленой с золотом отделки на кафтане. Массивное тело колыхалось, и крошечные, похожие на сушеные сливы глазки смотрели вокруг с выражением бесконечной скуки.

Дик заметил толстый, приплюснутый нос, почти негритянские черты лица, чувственные губы, полускрытые черной с проседью бородой. Позади трусили два толстых чернокожих раба, вооруженных сверкающими ятаганами, а рядом с конем поспешал еще один, держа над головой владыки огромный зеленый зонт — символ верховной власти. Позади в воротах появилась целая толпа людей; высоких, низеньких, молодых, старых, худых, толстых, сердитых, скучающих — все они явно ожидали сигнала, разрешающего им войти.

Султан и его небольшая свита остановились почти на середине двора, и рабы сразу же бросились помогать маленькому человеку спуститься на землю. Как только он встал на ноги, слуга с зонтиком поспешил затенить его от солнца, а двое рабов повели жеребца прочь со двора. Два чернокожих стражника шагнули вперед и встали в двух шагах позади султана. В ворота стали входить одетые придворные в белых одеяниях, растекаясь по сторонам двора; подбежал начальник стражи, поднося на подушке с кистями ятаган, украшенный драгоценными камнями.

Как позже узнал Дик, это был всего лишь обычный ритуал, подарок местного правителя, представляющего своих пленников, означающий его покорность власти султана. Но, когда офицер пал на колени, Исмаил взял длинный, изогнутый клинок, попробовал лезвие большим пальцем, и вдруг, без предупреждения, размахнулся над головой и нанес удар.

Сабля сверкнула перед глазами потрясенных пленников. Лезвие свистнуло, голова коленопреклоненного человека чуть подпрыгнула, перевернулась в воздухе, зацепилась за его правое плечо, упала на землю и покатилась. Обезглавленное тело еще продолжало корчиться. К небу фонтаном хлынула алая кровь, запятнав белоснежный бурнус султана, но он даже не отстранился, а с удовлетворением кивнул и вытер клинок об одежду убитого. Не глядя, он подал ятаган через плечо, один из чернокожих стражников взял его и передал дальше.

Одного из пленных стошнило, и Дик испугался, что с ним случится то же самое. Султан небрежно перешагнул через мертвое тело — оно будет лежать здесь до тех пор, пока владыка не распорядится его прибрать. За ним поспешила толпа придворных, среди которых Дик с удивлением увидел высокую фигуру пирата, Абдрахмана Раиса, который взял их в плен.

Дальнейшее не заняло много времени. Стража быстро двинулась вперед, и Исмаил начал осмотр и опрос пленников. Он шел вдоль ряда, отсылая каждого поочередно к разным группам. Подойдя к Лерону Солу, стоявшему через два человека от Дика, султан взглянул снизу вверх на высокого мулата, и в его маленьких глазках мелькнул интерес. Он что-то пролаял переводчику, и тот выступил вперед.

— Ты темный. Почему ты темный?

Сол потупил взор, словно от стыда.

— Я наполовину африканец — я раб, — пробормотал он.

Переводчик обратился к Мулаи Исмаилу, и тот в ответ зарычал — и, по-видимому, от изумления.

— Ты станешь мусульманином в обмен на свободу? — спросил переводчик.

— Стану!

Исмаил пролаял приказание, и мулата увели.

Задумавшись, Дик не заметил, что султан в окружении свиты подошел к его дяде, пока Исмаил не указал на пустую глазницу и не спросил пронзительным грубым голосом, что случилось с этим человеком. Абдрахман почтительно объяснил, и в то же мгновение султан резко взмахнул рукой.

Два могучих негра, сопровождавших Исмаила, бросились вперед и схватили Абрахмана за руки и за ноги, оторвав его от земли.

Позже Дику нередко приходилось видеть наказание «подбрасыванием». Ловкие сильные рабы хватали человека за руки и за ноги и по сигналу султана подбрасывали в воздух, переворачивая и отпуская, а когда тот падал, снова хватали его за запястья и щиколотки так, что он ломал себе шею, выворачивал плечо или получал другие травмы согласно незаметному жесту владыки.

Но сейчас Дик ничего об этом не знал. Увидев искаженное, посеревшее лицо человека из сале, он недолго думая, выскочил из строя и закричал.

Все, стоявшие позади султана, — Дик не мог их видеть — смотрели на него с изумлением и словно отчаянно стремились о чем-то предупредить. Два черных раба замерли, озадаченные, держа побледневшего пирата на весу, и Исмаил резко повернулся к Дику. Он словно хлестнул его каким-то вопросом, которого Дик не понял, и переводчик, задыхаясь, перевел.

— Его величество желает знать, по какому праву ты осмеливаешься вмешиваться?

Дик внезапно осознал, что его спасение только еще в большей дерзости. Может быть, это грозит смертью, но пасть к ногам толстяка — значит наверняка заслужить его презрение. Он решил идти ва-банк и гордо поднял голову.

— Потому, что я хотел бы видеть, как свершится правосудие. Этот человек, — он указал в сторону замершего Раиса, — не причинил нам никакого вреда. Он захватил нас в плен, это верно. Но потом делал все, чтобы сохранить нас. Он не виноват!

— А кто же? — спросил султан.

Дик торопливо, обращаясь прямо к султану, рассказал историю событий в Сале. Исмаил озадаченно и возмущенно косился на переводчика. Двое чернокожих медленно и неохотно поставили на ноги перепуганного пирата, а когда переводчик повторил слова Дика, Исмаил то ли зарычал, то ли застонал. Он явно был сегодня зол на Зайдана.

Резко обернувшись, султан бросил Абдрахману какой-то вопрос. Капитан пиратов отвечал пространно, время от времени бросая на Дика благодарный взгляд. Когда он закончил свою речь, султан неожиданно повернулся и хлопнул в ладоши. Два стражника поспешно подбежали, подхватили Колина Мак-Грегора и потащили его, сопротивляющегося, прочь. Дик рванулся следом, но переводчик протянул руку и удержал его.

— Стой, стой, не бойся за этого человека. Его отправят в испанский монастырь, Там о нем позаботятся.

Мулаи Исмаил улыбался, и в его улыбке не было ни мстительности, ни раскаяния. Явно довольный своим милосердием, он заговорил, и переводчик снова обратился к Дику.

— Ты будешь служить сиди Абдаллаху, сыну султана, — сказал он мрачно. — Благодари за это свою дерзость!

Свита султана двинулась дальше, а двое стражников бросились вперед и схватили Дика за руки. Раздумывать времени не было. По тону переводчика Дик не понял, повезло ему или он должен быть снедаем отчаянием. Наградили его за дерзость — или наказали?

Одну вещь он все же успел заметить, несмотря на всю поспешность, с какой его уволокли прочь. Абдрахман Раис, уже двинувшийся вдоль линии пленников вслед за торжественной свитой султана, завел руку за спину и сделал какой-то жест. Было ли это знаком прощания, ободрения, благодарности или поздравления, Дик знать не мог. В следующее мгновение стражники торопливо потащили его в дальний конец двора, где уже стояла кучка пленников, и втолкнули между ожидающими своей участи людьми. Они стояли в молчании. Ждали, охраняемые десятком крепких стражников в широких коричневых шароварах, высоких белых фесках, мягких сапогах из красной кожи, коротких небесно-голубых рубахах, поверх которых, несмотря на жару, они носили тяжелые белые и темно-синие бурнусы — форму личной гвардии сиди Абдаллаха.

Глава вторая

КЛЮНИ ГЛЕНГАРРИ

Сиди Абдаллах, которому так щедро преподнесли Дика, считался третьим сыном Мулаи Исмаила, хотя вопрос этот был не совсем ясен. Имея такое множество отпрысков, трудно сказать наверное, кто первый, а кто десятый. Важно было то, что на данный момент Абдаллах явно числился в любимцах.

Это был высокий человек двадцати четырех лет, хотя при взгляде на него ему можно было дать лет на десять больше. Абдаллах уже был отцом восьми детей, и его старшей дочери шел одиннадцатый год.

Несмотря на высокий рост, он был достаточно полным, что здесь считалось обычным, потому что, по местной поговорке, худая собака — бедная собака. Голова у него была круглая, лицо овальное, с широким лбом и высокими скулами; густые темные брови пересекали лицо прямой линией и почти смыкались над черными, несколько навыкате глазами. Нос у него был длинный, тонкий, слегка крючковатый, рот маленький, подбородок слабый и срезанный.

Что касается характера, то, как позже выяснил Дик, разница между ним и его единокровным братом Зайданом оказалась невелика. Оба отличались безжалостной жестокостью и необузданностью, правда, Зайдан был злобен от природы, а Абдаллах нет. Вспышки ярости и жестокости являлись, скорее, следствием неистового нрава, и, хотя поступки его часто бывали такими же зверскими и кровавыми, как и у брата, совершались они в приливе гнева, а не хладнокровно. Говорили, что не менее бурно он проявляет и щедрость.

Дик, конечно, понятия не имел обо всем этом, когда его вели через обширные сады позади Дар эль-Махзена к другой группе зданий, также расположенных среди пышной растительности. Это был Дар эль-Хамра — Красный Дом — дворец Абдаллаха. Дика и его товарищей провели мимо конюшен и ввели в длинное гулкое тюремное помещение под ними. Дощатый потолок был сырым и вонючим от просачивающейся сверху лошадиной мочи.

К счастью, в противоположных концах помещения располагались арки, выходившие во внутренние дворы. Арки были забраны толстыми железными решетками, но все же немного воздуха и света проникало в темницу.

Кроме Дика, там находилось много других людей, исхудавших, заросших, грязных и голодных, в лохмотьях, кишащих насекомыми. Около четырехсот человек теснились в помещении, едва ли имевшем двести пятьдесят футов в длину. Никаких удобств там не было, вонь стояла ужасная; и в этом тесном пространстве, под низким зловонным потолком, не смолкал ужасающий шум и гам.

Когда двери темницы распахнулись и Дика с товарищами ввели внутрь, в толпе заключенных поднялся ропот. Но стражники шагнули вперед, вытащили из широких шаровар длинные бичи, и все быстро утихло. Стражники ушли, двери захлопнулись. Две группы людей застыли, враждебно глядя друг на друга. Дик шагнул вперед и громко заговорил:

— Кто-нибудь здесь говорит по-английски?

В толпе возникло какое-то движение, поднялся глухой шум, как будто его вопрос разрушил заклятие. Через мгновение передние ряды расступились, выплюнув маленького узкоплечего человечка в истрепанных матросских штанах из грубого холста.

— Да, капитан! Я. Меня зовут Траут, Джек Траут, как звали на борту шхуны «Фэнси Энн» из Бристоля.

— Отлично! Но почему вы нас так принимаете? Разве мы не такие же несчастные, как вы?

Седоватый человечек подошел ближе. Толпа притихла.

— Скажу вам правду, ваша милость!

Джек Траут почесал в затылке.

— Сначала-то все думали, что принесли ужин. Но когда оказалось, что только прибавилось лишних ртов, все разочаровались. И разозлились — да! Многие уже настолько оголодали, что иначе вести себя не могут.

— Так плохо дело?

Дик был потрясен.

— Плохо?

Джек Траут печально помотал своей птичьей головкой.

— Не скрою, бывает и похуже! О нас еще заботятся лучше, чем о других — иначе нас уже не было бы в живых.

Он невесело засмеялся. Дик хотел вставить свое слово, но Траут не обратил на него внимания.

— Да-да! Лучше, чем о других! Тебя поднимут с рассветом. И поесть дадут — горсть хассуа или сушеных фиг, полфунта пресного хлеба, немного мутной водички. И поведут тебя на работу — вот так! А работенка — не приведи Господи! Ваша милость такой не нюхала. Все кишки вытянет — таскать камни, класть стены, рыть канавы! И все руками, ногами, спиной — с рассвета и до сумерек. Если доживешь до ночи, тебя отведут обратно, дадут горсть кускуса, плавающего в дрянном жире, кусок вареной козлятины или верблюжатины, хлеба, фиг и мятного чая — хорошо хоть, горячего!

— Погоди, — перебил его Дик. — Хассуа, кускус — это что такое?

Джек Траут вытаращил на него глаза.

— Еда! По крайней мере, они здесь так считают, господин! Хассуа — ячмень с финиками, разваренный в кашу. Кускус — это скатано из пшеничного теста и приготовлено как рис. Есть, конечно, и другие блюда, но мы их не видим.

— Ясно, — кивнул Дик.

Джек Траут явно проникся симпатией к своему собеседнику.

— И это еще не все! Хочу дать один совет, капитан, рулите подальше от главных. При встрече с Мулаи Смином, Абдаллахом или Красноносым, надо пониже кланяться и поскорее прятаться.

— Погоди. Не так быстро! Сиди Абдаллах — это я понял. Но кто такой Мулаи Смин?

Умудренный жизнью маленький моряк вытер нос рукой и посмотрел на него не без жалости.

— Султан, конечно! Кто же еще носит титул Мулаи? Имя-то его Исмаил, но для своих подданных он Мулаи Смин.

— А Красноносый? — не отставал Дик.

— Вот этот-то самый опасный для всех нас! Красноносый Джейк, Якуб эль-Аббас, старый лев — говорят, когда-то его звали Клюни Гленгарри — проклятый шотландский изменник, командир отборной личной стражи Абдаллаха — тех парней, что доставили тебя сюда.

— Бог мой! Ты, кажется, сказал, он шотландец?

Джек Траут пожал плечами.

— Кто его знает? Я никогда не откровенничал с ним. Знаю только, что этот человек очень опасен для нас. Он ближе к нам, чем все остальные.

— Но ты ведь никогда не имел с ним дела, — возразил Дик, — откуда же ты знаешь про него такое?

— В моем положении я никому не доверяю, — отрезал Джек Траут.

События следующих месяцев доказали, что он не лгал. На рассвете пленников поднимали с вонючей соломы и давали на завтрак то самое хассуа, о котором говорил Траут. Потом их выгоняли на яркий солнечный свет, и Дику каждый раз казалось, что он впервые со времени своего прибытия видит ту пыльную зелень.

Мекнес располагался на невысоком плато, и с небольшого возвышения можно было заглянуть за гряду пологих серо-зеленых холмов, заросших многочисленными маслинами и пробковыми дубами, за орошаемые пышные долины, простирающиеся к западу до Дар эс-Солтана. На западе и юго-востоке, теряясь за стенами города, высились другие холмы, более крутые, покрытые темной зеленью кедров и горной сосны. А вдали за ними маячили снежные вершины Высокого Атласа. К северу, за углом городских стен, смутно синели склоны Джебель Зеруна, где находился священный город Мулаи Идрис и покоились древние руины римского Велюбилиса, столицы Мавритании Тингитанской. Дальше, за дикими пустынными землями, лежали Уэззан и Тетуан, почитаемые так же, как Мулаи Идрис, а за ними — Танжер и Сента. Но они были недоступны, словно до них тысячи миль пути!

Ближайший ландшафт был зеленым и свежим. Внутри стек повсюду росли сады. Благоухающие апельсиновые и лимонные деревья простирали зеленые навесы между рядами домов, а над верхушками крыш поднимала пурпурные, алые и фиолетовые цветы бугенвиллия. Резкие цвета выделялись на грубом фоне. Это была страна ярких и пугающих контрастов. Узорные ворота и изразцовые фонтаны лепились к глинобитным стенам цвета навоза. Приземистые четырехугольные толстостенные мечети и гробницы святых венчали изящные купола и стройные башни. Сонные жители холмов разъезжали по городу и базару на крошечных, цокающих копытцами осликах, а следом плелись их женщины, сгибаясь под тяжестью огромных вязанок хвороста, тюков шерсти и других товаров.

Не только зрелища, но и запахи были таковы. Над каждыми воротами в назидание другим торчали головы, руки и другие части тел злодеев. В садах, на улицах, на обширных площадях было обычным делом наткнуться на разлагающийся зловонный труп какого-нибудь бедняги, зарубленного по прихоти Мулаи Смина за оскорбление, истинное или мнимое!

Сады Дар эль-Махзена, дворца Исмаила, были весьма обширны.

Сады Дар эль-Хамра почти не уступали им. На долю Дика и его товарищей выпала работа по разбивке еще одного сада, простирающегося к западу, — нового сада для женщин. Естественно, этот участок примыкал к обособленной части дворца, предназначенной для гарема; прежде всего, его следовало обнести высокой стеной, утыканной сверху выгнутыми наружу острыми как бритва лезвиями. Затем надлежало выстроить многочисленные павильоны, выкопать бассейны и протоки, изображающие природные реки, устроить террасы и холмы, проложить тропинки и высадить растения. Это была работа для четырехсот человек на четыреста дней — хотя Дик потерял счет дням еще задолго до ее окончания. Перед глазами все время маячили мощные стены женского дворца, окна, заслоненные узорчатыми решетками из кедрового дерева, сквозь которые женщины Абдаллаха могли, никем не видимые, смотреть вниз, чтобы рассеять скуку, наблюдая за работами.

Но работа была настолько тяжела, что никому не шли в голову романтические мечтания. Дик оказался выносливым и даже окреп, но еще не повзрослел окончательно. По ночам он, измученный, проваливался в сон, и, если ему что-то снилось, то это была Эжени, с которой, по его убеждению, ему не дано больше встретиться на этом свете. Сон повторялся один и тот же: Эжени обнимает его прохладными руками, теплое тело прижимается к нему. Тут начинали бить барабаны, будя спящих, и он вместе со всеми спешил за своей порцией хассуа и червивых фиг.

Через три или четыре недели Траут отозвал его в сторонку. Он выглядел расстроенным.

— Как зовут вашего дядю? Вы, кажется, говорили, Мак-Грегор?

— Ты что-то слышал о нем? — поспешно спросил Дик.

— Да, но боюсь, эти известия вас не порадуют.

Дик до боли стиснул его руки.

— Он умер? Ты что-то слышал?

Джек Траут вырвал руки.

— Не надо! — поморщился он. — Да! Я узнал для вас. Вашего дядю ненадолго отправили в испанский монастырь, но потом люди Зайдана забрали его оттуда и увезли в Сале.

— Продолжай! — хрипло потребовал Дик.

— Зайдан приказал привязать его к столбу во дворе. Вы видели двор в замке Сале?

Дик кивнул.

— Значит, вы себе представляете. Сначала Зайдан вырвал ему второй глаз, сказав, что он обойдется и без двух, раз обходился без одного. Потом — вы хотите слушать дальше?

— Продолжай! — Дик вздрогнул, и в его глазах блеснул гнев.

— Это только начало! Затем он погрузил ноги капитана, одну за другой, а потом и руки, в расплавленное олово. Потом зачерпнул кипящего металла и налил ему в пустые глазницы. О, Господи! Я еще забыл сказать, что в это же время Абдрахман Раис был повешен на крюке, воткнутом ему в глотку…

— Хватит! — закричал Дик. — Ради Бога, довольно!

— О другом вашем друге, Лероне Соле, нет никаких известий.

— Благодарю. Спасибо тебе, Джек! Я… Я очень тебе обязан, только… — Дик резко повернулся и убежал в самый дальний и темный угол помещения.

Отчасти он был убежден в том, что сам стал причиной бедствий, обрушившихся на других. Переживания, однако, не повлияли на крепость его тела и несгибаемость духа. Дни превращались в недели, недели в месяцы, месяцы вполне могли стать годами. Но течение времени так мало значило по сравнению с едой, которую давали по утрам и вечерам.

Дик никогда так и не понял, почему выбрали его. Их всех — около четырехсот человек — выстроили рядов в шесть или восемь и приказали бежать — бежать через все сады Махзена, полных четыре мили. Заранее ни о чем не предупреждали и ничего не объясняли. Никто не сказал, что это соревнование, но так и было. Дик находился в третьем ряду, Джек Траут в шестом. Но Джек знал способы обменять свой рацион на всяческие послабления. Он шел не спеша, Дик бежал. На финише Дик был третьим, Джек — последним. Оба были наказаны за нежелание спрятаться среди остального стада.

Дика Траута подбрасывали. Но люди Абдаллаха не были так ловки, как люди султана. Возможно, по их ошибке Джек сломал сразу шею, а не плечо. Но не по ошибке Дик, пришедший третьим, стал одним из четверых, кого приставили к сыну Абдаллаха, Хафиду, неуклюжему десятилетнему парню, раза в два крупнее обычных мальчиков его возраста и несравнимо более жестокому.

Этим четверым, и среди них Дику, было предписано сопровождать сиди Хафида, когда тому вздумается прокатиться. Другие грумы ездили верхом, а единственной обязанностью Дика было бегать вслед за всеми. Но принц был лихим наездником, никогда не глядел, что находится впереди, и ситуация часто становилась опасной. Грумам надлежало держаться рядом, даже когда Хафид, как частенько случалось, мчался галопом, так что с утра до вечера всем четверым приходилось носиться сломя голову. Если они не поспевали за мальчишкой, их валили на спину, связывали нога, и ближайший стражник — поскольку Хафид никогда не выезжал за пределы дворцовых садов — приступал к делу: бил по босым пяткам палкой и кричал: «Шехед! Шехед!», что означало: «Признай! Признай! Обратись на путь мавров! Обратись к единственному истинному богу — Аллаху!»

Не стоит и говорить, что таким способом бесполезно было пытаться наставить Дика на путь истинный. Что бы Мак-Грегор-младший ни думал о своем отце, он в полной мере унаследовал его упрямство. К счастью, это продолжалось недолго. Три недели спустя, в один прекрасный день, Хафид мчался галопом и радостно смеялся, глядя, как телохранители безуспешно пытаются удержать его. Он совсем позабыл, что надо смотреть, куда несешься. Низко расположенная раздвоенная ветка оливы сдернула ею с седла, поддев за шею, и зажала крепче, чем петля в руках самого умелого палача.

Им повезло — никто этого не видал, иначе вся прислуга Хафида заплатила бы за происшествие своими жизнями. Вирек, венецианец, проявил присутствие духа и быстро сообразил, что им надо бежать и укрыться среди множества людей, работавших в садах. Эта простейшая хитрость удалась, поскольку, как и полагал Вирек, имена четырех рабов никому не были известны. Сначала опасались, что все обитатели подземелья под конюшнями будут наказаны, но потом Абдаллах, видимо, решил, что не стоит лишаться четырех сотен рабов, и розыски прекратились.

Но Дик недолго оставался в уже привычной обстановке, хотя жил и кормился он все там же. К тому времени он стал высоким, худым юношей с ввалившимися глазами и щеками, но был по-прежнему силен, быстр и вынослив. Будучи умнее многих, он потихоньку выучил марокканский, арабский и даже несколько слов на хлуэ, берберском диалекте, — и его выбрали в помощь старому мавру, главному надзирателю за дворцовыми садами.

Обязанностей у Дика было немного. В основном он готовил новые цветочные клумбы, сажал, пересаживал, подрезал, пропалывал, следил, чтобы все выглядело как можно более аккуратным и ухоженным, подбирал опавшие плоды. И кормился он здесь лучше, чем на прежней работе, потому что все сбитые ветром и упавшие свежие фрукты — лимоны, апельсины, финики, фиги, кокосовые орехи, даже абрикосы и персики — доставались ему, что удачно дополняло скудное питание невольника.

Так продолжалось почти год, и однажды ранней осенью, когда свирепая жара североафриканского лета уже спала, ему приказали перекопать и прополоть клумбы, которые находились по обе стороны высокой арки и в форме подковы перед самым дворцом.

Это были главные приемные ворота дворца Абдаллаха, выходящие на широкую мощеную террасу, куда подчиненные принцу племена присылали свои посольства с дарами и выражениями преданности. Несоблюдение обычая расценивалось как мятеж и каралось соответственно. Поэтому почти каждый день во дворе появлялись группы людей из разных племен, с невеселыми лицами, несущих в руках подарки.

И этот день был не исключением. Явились посланцы от Аит Муса, племени из Центрального Атласа, и ожидали возможности выразить султану свое почтение и преподнести дары. Горцы, не имевшие ничего, кроме скота, в качестве главного дара привели великолепного белого, как снег, коня: хабб эль-Рее — Порыв Ветра. Он был так хорош, что Дик бросил копать и смотрел на него с восхищением, глазом знатока оценивая достоинства.

Первым шел величественный каид из Аит Муса, за ним следовали остальные, и два раба вели великолепное животное. Мгновением позже из ворот появился Абдаллах и его свита — группа дородных господ в белых одеяниях. Следом шли с десяток рабов в безупречно чистых белых рубахах и коротких штанах, чтобы нести и охранять полученные дары.

Абдаллах не был таким знатоком лошадей, как Дик, но даже у него захватило дух, когда он увидел, какого коня привел для него с гор каид Муса. Он бросился вперед с почти детским нетерпением, не обращая внимания на каида.

Трудно сказать, делал ли тот свой подарок с коварным расчетом или действительно не подозревал о гордом и горячем нраве жеребца, но ни он, ни свита самого Абдаллаха не успели помешать тому, что произошло. Один из рабов, приведших коня, повернулся и придержал для принца стремя. Другой держал уздечку. Абдаллах поднялся в седло и стал разбирать поводья.

Абдаллах считал себя искусным наездником, но с белым жеребцом совладать не смог. Едва он уселся в седло, как конь попятился и встал на дыбы, с легкостью раскидав рабов, удерживавших его. Затем снова опустился на все четыре ноги, низко пригнул морду к земле, выгнул спину и, в ярости мотая головой, ринулся прямо на послов и свиту принца с такой свирепостью, что все они метнулись в стороны, опасаясь за свои жизни. Никто не набрался смелости схватить животное за уздечку. Абдаллах усидел в седле во время трех диких скачков, а потом полетел на землю в развевающихся одеждах, теряя обувь, отчаянно размахивая руками и ногами.

Вместо того чтобы ринуться вперед, жеребец, похоже, решил, что это-то и есть его главный враг. Он остановился, снова попятился, и на мгновение всем показалось, что животное неизбежно растопчет в кашу не успевшего подняться Абдаллаха.

Так бы и случилось, поскольку никто из свиты Абдаллаха и из людей Аит Муса действовать не решался. Но в тот момент, когда копыта уже опускались, откуда-то — никто не понял, откуда — к ним метнулась оборванная фигура и бросилась к голове коня.

Неожиданное явление заставило животное шарахнуться, и копыта, хотя и почти задели одежду принца, опустились на землю достаточно далеко, чтобы тот успел откатиться в сторону и подняться на ноги. Абдаллах выхватил кинжал, бросился к коню и уже готов был вонзить клинок ему в горло, но Дик, сумевший, к всеобщему удивлению, успокоить коня, удержал его руку.

Момент был напряженный.

— Он убил бы меня, если бы не ты! — прохрипел Абдаллах.

— Но он тебя не убил. Я же остановил его.

Рука Абдаллаха медленно опустилась, пока он разглядывал оборванное, пахнущее навозом существо.

— Значит, ты смог бы ездить на нем?

Впервые в жизни Дик сдержал свой нрав и подумал, прежде чем ответить.

— Да, ваше величество! И вы могли бы, будь он как следует приучен к поводу. Нельзя винить животное за его инстинкт!

Абдаллах отступил на шаг. Лицо его было черным от гнева.

— Ну-ка, поезжай!

Дик повернулся, осторожно поглаживая ноздри коня, и взлетел в седло. На мгновение конь вроде бы растерялся, не понимая, что случилось, а потом галопом понесся через двор и ринулся в сад. Но Дик не позволил жеребцу опустить морду и выгнуть спину, а повернул и направил обратно к ожидающим людям. И тут-то душа у него ушла в пятки — неожиданно он осознал всю безумную смелость своего дерзкого поступка.

Но Абдаллах уже успел остыть. Он взглянул на белого коня, на Дика и повернулся к высокому человеку в коричневых широких шароварах и мягких красных сапогах, что свидетельствовало о его принадлежности к личной гвардии принца.

— Ты, Якуб, проследи, чтобы этого парня отмыли и одели как положено. И вечером приведи его ко мне. Жеребца поставь на конюшню. Мы еще поглядим, стоит ли парень того, чтобы ездить на нем!

Высокий мужчина, глаза у которого, как с изумлением заметил Дик, были голубыми, словно летнее небо, почтительно поклонился, повернулся, оценивающим взглядом скользнул по Дику и знаком приказал идти за ним. Дик решил, что это один из диких берберов с гор, и пошел следом не без дурных предчувствий. Не успели они миновать садовые ворота, как высокий человек заговорил:

— Ты не обидишься, парень, если я попрошу тебя идти позади и немножко в сторонке? Не то чтобы я имел что-нибудь против, но от тебя так воняет, что мой желудок прямо просится наружу! Но мы это дело поправим. Можешь называть меня Якуб эль-Аббас, Лев, хотя когда-то я был просто Клюни Гленгарри из Лох-Шил — вот так-то.

Он умолк, удивленный, потому что Дик воскликнул:

— Гленгарри? Значит, ты не… А мое имя Мак-Грегор — Дик Мак-Грегор.

Горбоносый человек уставился на него.

— Мак-Грегор? Ох! Ты из Данбартона или из Перта?

— Нет. Можно сказать, я Мак-Грегор с Бак-Хилл.

Высокий человек посмотрел на него с сомнением.

— Это где-то в низинах?

Дик хихикнул.

— Да, плантация Бак-Хилл находится в Вирджинии. Там действительно невысоко.

Глава третья

ПАСЫНОК АЛЛАХА

Впервые Дик вошел в собственно город. Улицы кишели народом. Дерб С'мене показалась ему, привыкшему к простору дворцовых садов, невозможно узкой и переполненной людьми. На самом деле это была самая широкая улица в городе. Двое мужчин могли пройти по ней, вытянув руки в стороны на всю длину, и кончики их пальцев лишь едва задевали бы стены. Улица была вымощена крупными истертыми булыжниками, а сточную канаву, проходившую посередине, накрыли старыми мельничными жерновами, которые сильно шатались, когда на них наступали.

Множество людей всех возрастов, цветов кожи, различного роста и внешности толкались в воротах и заполняли улицы. В казавшейся непроходимой давке погонщики ухитрялись проводить мулов, верблюдов, ослов и даже отары перепуганных лохматых овец. Время от времени проезжала какая-нибудь важная персона, а впереди бежали два раба, размахивая направо и налево внушительными палками и крича: «Бал-ак! Балак!» — «Дорогу! Дорогу!» И Дик посмеивался про себя, видя, что сам Якуб эль-Аббас, не говоря ни слова, ловко увертывается от них.

И в этой толпе даже Дика, хотя он был оборван и грязен, осаждали нищие, слепые с заплеванными бородами, больные, едва ковыляющие на слоновых ногах, прокаженные, протягивающие руки, похожие на когти, с криками: «Флус аль Аллах! Флус аль хамдуллилах!» — «Денег для Аллаха! Денег за благословение Аллаха!».

Но сутолока и теснота на Дероб С'мене были еще ничто по сравнению с более узкими и темными проходами, куда они свернули. На полпути через город эль-Аббас резко повернул влево, на темноватую Дерб Филала, тянувшуюся между глухими стенами. Здесь человек, уперев руки в бока, оцарапал бы себе оба локтя. Улица была немощеная и, хотя дождь не шел уже очень давно, покрыта тошнотворной грязью. По обеим сторонам тянулись высокие дома, выходившие на улицу глухими стенами, кое-где соединенными арками, еще больше затемнявшими узкий проход. Изредка между домами встречались просветы, где над высокой садовой стеной, увенчанной ослепительно яркими цветами бугенвиллеи или золотыми и пурпурными вьюнками, сияло солнце. Время от времени улица расширялась, образуя небольшие площади, где из стенок, украшенных сине-золотой изразцовой мозаикой, выбивались вечно журчащие струи фонтанов. Каждое четвертое-пятое здание казалось Дику мечетью или медресе, мусульманской семинарией, увенчанными высокими минаретами с плоскими фасадами, где вот-вот появится седобородый муэдзин, созывающий правоверных на молитву.

За мечетью Филала они вошли в район, называемый Кисарийа. Улицы здесь были перегорожены, и по ним не разрешалось проводить животных; идти тут было несколько легче. В этом районе располагались улицы кожевников и чеканщиков, шорников и сапожников, бакалейщиков и пекарей, столяров и оружейников, медников и портных, гончаров и слесарей; у всех было свое постоянное место, так что если человеку требовался новый кинжал или плащ, ему следовало только прийти на улицу оружейников или портных, где он мог сравнить цены и качество всех таких товаров в городе, прежде чем сделать выбор.

Миновав Кисарийю, они снова погрузились в сумрачные лабиринты. В конце концов, у Дика закружилась голова и он не уставал удивляться, как это Якуб эль-Аббас ухитрился запомнить дорогу до извилистой и скользкой Дерб Ахмед бен-Хадра. Там, наконец, Якуб остановился у ворот под низкой аркой в садовой стене и обратился к Дику, почти извиняясь:

— Мы пройдем здесь, если ты не возражаешь.

— Конечно, о чем ты говоришь!

Дик удивленно взглянул на него.

К воротам вели несколько ступенек, и мужской голос спросил по-арабски, кто стучится.

— Фатах, собака! Открывай эти проклятые ворота! — прорычал эль-Аббас, чего, по-видимому, было достаточно, потому что ворота немедленно распахнулись, явив взглядам маленького сморщенного негра.

За воротами находился красивый тенистый сад, где были аккуратно высажены апельсиновые, абрикосовые и миндальные деревья, а в середине, в тени четырех корявых олив, бодро журчал красиво выложенный плитками фонтан.

Эль-Аббас мотнул головой в сторону чернокожего карлика.

— Это Фатах, мой управляющий.

Они остановились возле фонтана, и Гленгарри, обратившись к Фатаху, быстро отдал какие-то приказания на арабском — Дик не успел ничего разобрать. Маленький человечек захихикал, поклонился и исчез в недрах большого, беспорядочно построенного дома в верхнем конце сада. Гленгарри покосился на Дика и немного отошел в сторонку.

— Боже правый! Ну ты и с душком!

— Что… — начал было Дик, не понимая.

— Снимай свои тряпки, — перебил его шотландец, — и выкинь их за ограду.

Дик повиновался. Вернувшись, он обнаружил, что маленький Фатах принес белую рубашку, свернутый бурнус под мышкой и пару огромных желтых шлепанцев. С ним пришли два дюжих темнокожих парня, одетых в простое белое платье, каждый с пустым ведром.

— Познакомься, — проворчал Клюни, обращаясь к Дику, — это еще двое моих слуг, Масауд и Белал.

Рабы не спеша наполняли ведра из фонтана, затем шагнули вперед и, прежде чем Дик успел сообразить, с двух сторон окатили его с головы до ног.

Якуб эль-Аббас стоял в сторонке и с явным одобрением наблюдал, как рабы выплеснули с полдюжины ведер воды каждый на отплевывающегося Дика. Потом они вопросительно взглянули на хозяина, и тот кивнул.

— Пока довольно. Фатах! Теперь ты!

Чернокожий карлик вышел вперед, развернул рубашку, накинул ее на плечи Дика и завернул его в толстый бурнус. Грубая ткань моментально впитала холодные капли воды, и, пока Фатах, наклонившись, надевал шлепанцы на ноги Дика, он быстро вытер лицо и голову краем одежды.

— Ну вот и отлично! Самое скверное мы смыли. Теперь пошли в дом. Там мои рабыни докончат дело.

— Можно было, по крайней мере, предупредить, — пробормотал Дик, шагая за ним.

— Конечно! — серьезно согласился Аббас, — но тогда я лишился бы удовольствия видеть твою физиономию, пока тебя поливали!

К этому времени они прошли через ряды изящных, украшенных тонкой резьбой мавританских арок в центральный двор большого дома — просторный, прохладный, вымощенный плиткой и со всех четырех сторон окруженный колоннадами. Пока они пересекали двор, Дику послышалось приглушенное щебетание женских голосов, и у него появилось неприятное чувство, что черные глаза внимательно наблюдают за каждым его шагом.

Эль-Аббас провел Дика через двор и нырнул в темный коридор, а оттуда — в череду просторных, удобных, даже роскошных комнат. Одна явно служила спальней. Другая, где на узорном полу было расстелено множество великолепных ковров, усеянных пуфами, валиками и подушками разных размеров, была чем-то вроде гостиной.

— А теперь смотри! — гордо сказал Клюни.

Он величественным жестом распахнул дверь, которая вела еще в одну комнату, выложенную изразцами. У одной из стен стояла низкая кушетка с грудой подушек, перед ней обычный низкий стол, а на нем медный чайник и чашки. В середине изразцового пола был устроен глубокий мозаичный бассейн размером примерно в шесть квадратных футов. Где-то внизу под комнатой, по-видимому, топились угольные печи, потому что было очень тепло. Вода была чистой и теплой. Возле бассейна стояла на коленях большая старая негритянка. Она только что добавила туда ароматического масла и теперь проверяла рукой температуру воды.

— Ты видел что-нибудь подобное? Это мой собственный хаммам. Чтобы ты знал: не во всяком доме Мекнеса есть своя ванная. Более того, можешь быть уверен, что другой такой нигде нет, потому что я взял идею из руин римского Волюбилиса — это четыре или пять лиг к северу отсюда — и приказал построить ванную по моим собственным чертежам. Раздевайся, полезай в воду и отдрайся хорошенько. Пока ты моешься, я заварю нам хорошего чайку и добавлю туда кое-чего покрепче.

Он успел принести мяты, чая и голову сахара, прежде чем заметил колебания Дика.

— В чем дело, парень? Что-нибудь не так? Поторопись, у нас не так уж много времени.

Дик потупился и указал на женщину.

— Прикажи ей уйти!

Клюни взглянул на старуху и разразился смехом.

— Ямина? Да брось ты! Это моя правая рука, и ей совершенно наплевать, в штанах ты или без штанов. Привыкай, здесь это дело обычное!

Было ясно, что он не собирается отсылать негритянку. Дик неохотно сбросил одежду, разулся и ступил в маслянистую теплую воду. Сначала он ежился, пытаясь прикрыться, но роскошное тепло овладело им, и он перестал обращать внимание на женщину, с наслаждением плескаясь и оттирая грязь. Ямина не обращала на него никакого внимания. Она ходила взад и вперед, принесла несколько чистых хаиков, которые, по-видимому, служили здесь и банными полотенцами, и простынями, и, одеждой для мужчин и женщин.

Тем временем Клюни Гленгарри заварил горячего ароматного чаю, а когда Ямина в очередной раз вышла, достал плоскую фляжку и добавил щедрую дозу янтарной жидкости.

— Давай, парень, пей! Это пойдет тебе на пользу!

Дик взял чашку и, осушив ее, сразу же узнал вкус отличного французского коньяка. Гленгарри наполнил свою чашку, крякнув, выпил и подмигнул.

— Мы знаем в этом толк! Ну, а теперь расскажи мне, парень, как ты угодил сюда?

После великолепной ванны и коньяка Дик расслабился и выложил свою историю — ту ее часть, которую считал возможным рассказывать. Когда он закончил, Клюни Гленгарри покачал головой.

— Да, — вымолвил он грустно, — то же, что и всегда. Признаюсь, я-то попал сюда по собственной воле, предложив свои услуги после того, как сражался не на той стороне в восьмом году при претенденте на трон. Мне повезло, что ветер дул в их сторону. Они не пытались убедить тебя принять мусульманство?

— Пытались! — мрачно ответил Дик и рассказал о Хафиде.

— И ты все равно отказался? Ты так убежден в правоте своей церкви?

Дик пожал плечами. Он не был особо религиозен и потратил немало долгих темных ночей, пытаясь как-нибудь объяснить себе все эти премудрости.

— Я никому не позволю вбивать это в меня! — воскликнул он.

— Узнаю шотландское упрямство! — вздохнул Гленгарри. — Но я не виню тебя. Я и сам думал так же. Давай-ка, вылезай из воды, надо растереть тебя маслом и бальзамами.

Дик послушно выкарабкался из ванны, занятый своими мыслями, растянулся на животе на кушетке и уставился на эль-Аббаса, озадаченно хмурясь.

— Я отказывался не из одного упрямства. Ты сам знаешь, что вероотступников не выкупают.

— Понимаю, куда ты клонишь!

Клюни кивнул, взял стакан мятного чая, протянул Дику и почти рассеянно хлопнул в ладоши.

— Но не думаю, что ты прав. На самом деле, прости мою дерзость, ты совсем не прав.

Кто-то вошел в комнату, но Дик не повернул головы, решив, что это Ямина. Он опустил голову на скрещенные руки и не шевельнулся, когда на спину ему налили немного теплого масла. Быстрые ловкие пальцы стали растирать и разминать усталые мышцы, и напряжение постепенно уходило из тела. Эта Ямина большая мастерица!

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Что? — воскликнул шотландец почти воинственно. — Я имею в виду, что это почти невозможно. Ты прекрасно знаешь, как редко пленникам удается добраться до родины, даже если их выкупают — скрюченных, измученных, постаревших раньше времени. Знаешь? Да? Тогда тебе известно и то, что большинство из них умирают в цепях или сходят с ума прежде, чем до них дойдет весть о выкупе.

— Но я молод и силен!

Дик поднял голову, вспомнив горячие объятия Эжени.

Клюни Гленгарри ехидно улыбнулся.

— С чем тебя и поздравляю, и, несомненно, есть причины, прибавляющие тебе мужества и сил. Но знаешь ли ты, что такое тюремная горячка? Ты видел мужчин — да, мужчин, таких же сильных и здоровых, как ты, сломленных ею? Думаешь, ты лучше их? Допустим, тебе удастся этого избежать, но вдруг ты покалечишься на работе? Ты же понимаешь, что на милосердие рассчитывать не придется! А разве тебе не доводилось видеть, как людей убивали и мучили за совершенно невинное слово или поступок — или просто потому, что они оказались слишком близко от сабли безумного мавра! Подумай об этом, парень, и ты поймешь, как мало, шансов прожить достаточно долго, чтобы произошло то, на что ты так надеешься!

Помимо воли Дик вздрогнул.

— Ну, в конце концов, я умру, и мне будет все равно!

— Вот-вот! Умрешь, и тебя не будет. Что ж, парень, это тоже способ бегства, по крайней мере, на него надежды больше, чем на выкуп.

Дик молчал, и Гленгарри продолжил:

— Пойми меня правильно. Я думаю, что людей, которые смогли бежать, еще меньше, чем тех, кого выкупили. Лучше, скажу тебе, быть живым мавром, чем мертвым христианином!

Дик закусил нижнюю губу и подумал об Эжени; ему даже казалось, что он чувствует нежное прикосновение ее рук. В словах его нового друга было много правды. Побеги случались нечасто. Он сказал себе, что, даже если и примет совет к сведению, никогда не оставит надежды бежать к ней. С тех пор, как, проснувшись, Дик обнаружил себя на борту «Единорога», и, пройдя по всем кругам ужаса, страданий и рабства, единственным, что он хранил в своем сердце, что давало ему силы, были мысли, воспоминания, мечты о ней. Днем ему казалось, что Эжени стоит рядом с ним, шепча слова ободрения, по ночам снилось, что она лежит в его объятиях.

Нет! Дик сказал себе, что отречется от своей веры только ради того, чтобы уцелеть и сохранить возможность побега; чтобы не умереть в оковах и не потерять рассудок от ужаса, как случалось слишком со многими. Если он и отречется, то лишь внешне. Это будет просто военная хитрость, не больше!

Голос Клюни вмешался в его мысли:

— Переворачивайся! Переворачивайся — тебя надо обработать с другой стороны.

Спохватившись, Дик внезапно осознал, что его спину и бока разминала и пощипывала не единственная пара рук. Он почти вскочил и оказался лицом к лицу с ними. Стоя на коленях, юноша скрючился, судорожно озираясь в поисках чего-либо, чтобы прикрыться. Конечно, Ямина тоже была здесь, и именно она огромной, похожей на кувалду, рукой с неожиданной силой толкнула его, заставив снова лечь на спину. Но двое других… Он захлопал глазами, задохнулся и залился краской смущения с головы до пят, потому что это были высокие красивые девицы с озорным блеском в глазах и насмешливыми улыбками на алых губках. Одна из них, со щеками и кожей нежнейшего тона топленых сливок и глазами, черными как ночь, явно имела среди предков жителей Сахары. А другая, с чуть оливковой кожей, золотисто-зелеными глазами и крупными белыми зубами, была чистокровной берберкой.

Раздался громовой хохот Клюни Гленгарри.

— Помереть можно, глядя на твою стеснительность! Я же говорил: надо привыкать к обычаям этой страны. Заида и Хабиба — мои рабыни, и им можно доверять. Ты убедишься, что они отлично знают свое дело. Ложись! Ложись и дай им закончить! Они обе хорошие девушки!

Дик понял, что выбора нет, медленно перевернулся на кушетке и вздрогнул, когда благоухающее масло полилось на живот и бедра, Теперь он все время чувствовал свое затвердевшее тело и эти растирающие и разминающие его пальцы и ладони. И все же, несмотря на глубочайшее смущение, он даже помимо своего желания постепенно стал расслабляться. Приятная истома растекалась по телу, разглаживая бугры и распутывая узлы в измученных работой мышцах и суставах. Клюни Гленгарри продолжал говорить, отстаивая свою точку зрения, но его слова казались Дику далекими и несущественными, хотя он слышал их достаточно хорошо, чтобы в нужный момент припомнить.

Наконец, когда его умастили и растерли, все три женщины вместе одели его, и Дику пришлось без возражений подчиниться и этим нескромным прикосновениям, тем более, что сам он едва ли смог бы правильно обойтись с незнакомой одеждой. Первым делом надевались мешковатые штаны из белого хлопка, или сервал, потом просторная рубашка из того же материала, называемая шамир. Затем шли три одеяния, больше всего напомнившие Дику старомодные ночные рубахи, отличавшиеся одна от другой сложностью вышивки: гандура — кафтан из алого, расшитого злотом атласа и фарраджа из тончайшего, почти прозрачного шелка, поверх которой надевалась к'са — одеяние наподобие вездесущего хаика, но поуже и из более тонкой ткани. А завершал все белый селхам, или бурнус, что, как объяснил Клюни Гленгарри, полагалось по правилам дворцового этикета.

Призвали цирюльника, который выбрил голову Дика и подстриг ему бороду так, что она приобрела раздвоенную форму. Зеленоглазая красотка Хабиба намазала ее ароматным маслом алоэ и закрутила в два остро торчащих рога. В результате, по крайней мере, с точки зрения мавров, Дик приобрел вид замечательный и достойный. Когда все было закончено, Клюни одобрительно кивнул и повел Дика на Дерб эль-Кубба на сей раз через широкие парадные ворота. Там их ожидали несколько гвардейцев в широких штанах, державших в поводу двух богато оседланных коней: огненноглазого приплясывающего серого для Якуба эль-Аббаса, их начальника, и черногривого гнедого с хитрым взглядом для таинственного руми.

Они уселись в седла. Сперва Дик нашел мавританское седло с высокой лукой и короткими стременами несколько неудобным, но быстро приспособился к нему. Легким галопом они поехали через Баб-Тизми, вокруг стен, мимо Дар эль-Махзена к Дар эль-Хамра. У тех самых ворот, где еще сегодня днем Дик бросился остановить белого коня, они спешились, и Якуб эль-Аббас повел его через множество залов и коридоров, мимо стражников и слуг. От бесконечных поворотов у юноши закружилась голова.

Их встретил маленький, кругленький, темнолицый человечек в белой одежде — визирь Абдаллаха, Каид Мехра бен-Абу. Он критически оглядел Дика, сделал множество мелких исправлений в его одежде и затем, удовлетворенный, провел их в огромную длинную комнату, которая, как почудилось Дику, протянулась на целые мили.

Комната была заполнена придворными и вельможами, собравшимися в кучки и непринужденно болтавшими друг с другом. Когда бен-Абу ввел Дика и эль-Аббаса, некоторые оглянулись, но никто не обратил на них особого внимания. Только когда они приблизились к Абдаллаху, раскинувшемуся на груде подушек в дальнем конце зала, разговоры поутихли, и на них повернулись посмотреть, с интересом и даже с любопытством. Нигде, естественно, не было видно ни одной женщины, но зала завершалась сводом почти двухэтажной высоты и в дальнем ее конце, на стене, был широкий балкон, заслоненный от взглядов собравшихся внизу узорной, тонкой работы, решеткой из кедрового дерева. Именно оттуда обитательницы гарема Абдаллаха могли наблюдать за тем, что делается внизу.

Пока они шли по длинному залу, Дик испытывал неприятное чувство из-за того, что за ним следили невидимые глаза, и, несмотря на шум в зале, почти слышал взволнованный шепот, проносившийся над головами собравшихся.

Они не дошли десяти шагов до места, где сидел Абдаллах, когда Якуб пал на колени и поклонился, уткнувшись лицом в пол. Дик последовал его примеру, визирь тоже, и все трое оставались в таком положении, пока принц не соизволил лениво взглянуть в их сторону.

— Это что? — спросил он.

— Здесь Якуб эль-Аббас, ваше высочество, — ответил пухленький визирь.

— Мир тебе, Якуб! — проворчал Абдаллах. — Что привело тебя сюда?

— И тебе мир, йа сиди! По твоему приказанию я привел к тебе человека, который сегодня спас твою жизнь от разрушающих копыт безумного белого коня.

— Ах, я и забыл! — воскликнул Абдаллах. — Поднимайся, Якуб, и скажи ему, чтобы он тоже поднялся и приблизился.

В зале воцарилась тишина. Абдаллах посмотрел на Якуба, затем на Дика, потом снова на отступника. В. тишине еще более отчетливо слышалось щебетание женских голосов наверху. Абдаллах тоже услышал их, медленно повернулся и сердито взглянул в сторону балкона. Шепот тут же стих, Абдаллах снова так же неторопливо обратил к пришедшим лицо, и Дику показалось, что он уловил глубоко скрытое выражение веселости в темных, слегка выпученных глазах.

— Ты хорошо поработал, эль-Аббас. Будем надеяться, что не чересчур хорошо. Я бы принял его за другого человека. Ты говорил с ним?

— Аллах свидетель, ваше высочество, я сделал все, как вы велели!

— А ты, руми? — Абдаллах неторопливо повернулся к Дику. — Как тебя зовут?

— Мак-Грегор, йа сиди! Ричард Кэри Мак…

Взмахом руки Абдаллах велел ему замолчать.

— М'гхгур? — он, явно с трудом, попытался произнести фамилию. — Фу! Чужеземное имя! надо изменить его!

Он задумался на минуту, и с балкона снова донесся шепот, на этот раз весьма настойчивый. Даже Дик слышал его.

— Хасан! — прошептали сверху. — Вахайат! Хас-с-сан!

Абдаллах снова повернулся и взглянул вверх. Тут же наступила тишина. Принц взглянул на Дика, улыбаясь.

— Слышал?

Дик был в замешательстве; он не знал, надо ли признавать это.

— На'ам, йа сиди. Слышал, повелитель!

— И понял? — подгонял его Абдаллах.

— Айна'ам, йа сиди. Конечно, господин!

Абдаллах долго и критически разглядывал Дика, так что он покраснел от смущения, переминаясь с ноги на ногу.

— Хасан! Вахайат, Хасан! — Абдаллах усмехнулся. — Клянусь жизнью! Красивый! Вот что думают о тебе в моем доме, руми! Очень хорошо! Пусть так и будет! Хасан — да, ты и вправду красив. Но я думаю, тебя надо назвать еще и удачливым. Хасан эс-Саид, стало быть; так будут звать тебя с этих пор!

— Иншалла, йа сиди, — ответил Дик.

— Иншалла, йа Хасан эс-Саид — красивый и удачливый.

Дик подумал, что Абдаллах смеется над ним, но тот был вполне серьезен.

— Да будет так! Ты говорил с Якубом эль-Аббасом?

— Говорил, йа сиди.

— И он поведал тебе о благословении ислама?

— Да, ваше высочество!

— И ты решил стать одним из нас?

Дик колебался. Пусть даже от этого зависит его жизнь, он не мог так быстро ответить на столь серьезный вопрос.

Со мной сегодня так много случилось, что я не в силах сразу собраться с мыслями, — сказал он, наконец. — Могу ли я просить твоего позволения подумать об этом подольше?

Абдаллах немного сощурился, словно от удивления. Дик не понял, доволен он или рассержен.

— Для тебя найдется место в радах моей личной гвардии, под началом эль-Аббаса. Он будет обучать тебя и заботиться о тебе. И если дело пойдет хорошо, кто знает, какие еще успехи тебя ждут? Но в случае отказа, впереди только каменоломни и тяжкий труд в низ!

Дик склонил голову.

— Я подумаю и об этом, йа сиди!

Похоже, ответ был правильный, поскольку на лице Абдаллаха появилось несомненное одобрение. Если Дик придет к исламу после должного размышления, Абдаллах будет гораздо больше доверять ему.

— Да будет, так! — воскликнул Абдаллах и взглянул на Клюни Гленгарри. — Ты за него отвечаешь, эль-Аббас, Держи его у себя в доме, под присмотром. Пусть он погладит, как в действительности живут наши люди, чтобы мог сам обо всем судить. А через неделю снова приведи его ко мне — он должен будет дать ответ.

Так началась неделя, которую Дик долго потом вспоминал как самую трудную в своей жизни. Но, думая об Эжени, он понимал, что иначе ему вряд ли удастся прожить так долго, как хотелось. Единственное сомнение состояло в том, как воспримет его поступок она. Это по-прежнему оставалось самым важным.

Всю неделю он был крайне озабочен и все забывал спросить эль-Аббаса о таинственных шепотах наверху, во дворце, а к концу недели борьба с самим собой стерла из памяти и воспоминание о них. В итоге юноша пришел к выводу, на который рассчитывали и Абдаллах, и эль-Аббас. Он рассудил, что шансы бежать под видом мавра не ниже шансов быть выкупленным, если он откажется принять ислам. Что касалось Эжени, то Дик успокоил свою совесть тем, будто это лишь военная хитрость и что потом — после побега и встречи с нею — он вернется в лоно церкви, признает свой грех и попросит прощения.

— Бороться глупо, Клюни! — сказал он просто.

Когда вечером они вновь предстали перед Абдаллахом, Дик чувствовал себя так, словно стоит на краю глубокой пропасти и готовится совершить смертельный прыжок.

— Ну так что же, — Абдаллах улыбнулся, — пришел Хасан эс-Саид к какому-либо решению?

— Да, йа сиди, — Дик почувствовал, что в горле у него так пересохло, что он едва может говорить, — я решил принять ваше предложение.

— Эль хамдуллиллах!

Абдаллах поднялся и обнял Дика.

— Хвала Аллаху! Ты не пожалеешь об этом. Йа Аллах! Клянусь!

Глава четвертая

ХАСАН ЭС-САИД

Начались холодные зимние дожди. Маленький отряд всадников, скользя и оступаясь, спускался с холмов со стороны эль-Хаджеба и Среднего Атласа. Копыта лошадей шлепали, разбрызгивая грязь, и все звуки почти утонули в шуме дождя.

Однако когда показались иссеченные дождем стены и блестящие мокрые изразцы крыш и куполов Мекнеса, по отряду пронесся шум волнения. Люди подтянулись и выпрямились в седлах, по рядам полетели грубые солдатские шутки.

Даже Хасан эс-Саид, командующий маленьким сборным отрядом, ощутил некоторое волнение в крови, хотя был невесел и задумчив. Сквозь пелену дождя он вглядывался в смутные очертания приближающегося города, и ему с трудом верилось в то, что прошло уже больше двух лет с тех пор, как он видел его в последний раз. В действительности исполнилось почти ровно четыре года с того дня, как его привезли пленником в эти суровые и дикие края. Надо признать, он прошел долгий путь, но вовсе не был уверен, что шел в нужном направлении. Во всяком случае, к дому он не приблизился ни на шаг.

Как только Дик принес клятву и поцеловал Коран, он был отдан под опеку Якуба эль-Аббаса, и в его доме, под его руководством прослужил шесть месяцев. В медресе Бу Инания, одном из многих мусульманских училищ города, он основательно изучил арабский, хлуэ — язык берберов, — закон Корана и все применения ислама.

В то же время в доме Клюни он освоил все тонкости запутанного мавританского этикета и нравов. Он перенял их забавную манеру есть, сидя со скрещенными ногами на полу между круглыми низкими столами, набирая пищу с блюда пальцами правой руки — только правой; это было важно. Перед началом трапезы, после каждой перемены блюд и в конце, руки, борода и рот торжественно мылись. Каждому угощению, каждой беседе, каждому деловому разговору или сделке предшествовала церемония чаепития. Чай заваривали тут же, чтобы он был вкуснее, и его больше нюхали, чем пили, сопровождая ритуал должным количеством громких одобрительных причмокиваний и облизываний губ.

Дик узнал, что одним из самых серьезных грехов, который может совершить человек против ислама, считается курение. Употребление вина и крепких напитков, тоже запрещенное Кораном, порицалось, но на возлияние нередко смотрели сквозь пальцы — в зависимости от строгости и набожности начальства. Абдаллах, к примеру, был фанатиком трезвости, тогда как его отец, сам султан Мулаи Смин, был убежден, что европейцы-вероотступники, находящиеся у него на службе, не могут выполнять свои обязанности должным образом, если не давать им возможности прикладываться к бутылке. С другой стороны, на отношения с женщинами смотрели более чем просто, и если у мужчины не было гарема жен или кадема наложниц, на него косились, удивляясь, почему же он при каждом удобном случае не гуляет, как кот.

Может быть, именно потому Клюни так надоедал Дику с этим делом. Дик, конечно, ни словом не намекал на истинную причину своего поведения, но, хотя порой не отказывался распить со своим опекуном бутылочку коньяка, категорически не желал иметь дела с женщинами. Он не хотел жениться, не желал заводить наложниц. Клюни пошел даже на то, что предложил Дику на выбор двух своих любимых рабынь — томную темноволосую Заиду или зеленоглазую озорную Хабибу. Девицы не знали о предложении Клюни, но каждая из них при случае не раз давала ясно понять, что была бы в восторге от такой сделки, так что, не будь воспоминания о прошлом так свежи, Дик, возможно, позволил бы уговорить себя, поскольку обе были весьма хороши собой, соблазнительны и в совершенстве владели искусством обольщения и ублажения мужчины. Но Дик лишь поглаживал девиц по груди, похлопывал по задикам, оставляя их отчасти обиженными, отчасти снедаемыми неутоленным желанием.

Однако им повезло — период обучения продолжался только шесть месяцев. Затем Дик был отправлен в полк и по его собственной просьбе поселен вместе с другими в казармах, за пределами Дар эль-Хамра, чтобы иметь возможность получше освоиться с жизнью военного. Еще три месяца он обучался началам военного искусства мавров и научился применять ятаган, канджари кумийю — длинную изогнутую саблю, — короткий меч и кривой нож с широким обоюдоострым лезвием. В то же время он продемонстрировал умение обращаться с длинным мушкетом, потому что стрельба была ему не в новинку.

Дик доказал также, что не случайно сумел усмирить белого жеребца, чьи копыта угрожали Абдаллаху. Казалось, между ним и всеми лошадьми существует некое взаимопонимание. Его искусство было настолько очевидным, что он не провел в полку и месяца, как его назначили главным объездчиком ремонтерской группы. Поскольку Дик был единственным, кто мог сесть верхом на этого зверя, ему был подарен белый конь, благодаря которому он и оказался здесь. Дик находчиво назвал его Шайтаном, Дьяволом, и их стали считать неразделимым целым.

Через три месяца его служба рядовым неожиданно прервалась. Дика внезапно повысили — произвели в чин мукаддена, приблизительно соответствовавший сержантскому, и отправили участвовать в боевых действиях. Причина была достаточно проста. К югу от Мекнеса, в области Хенифра, у подножия Верхнего Атласа, подняло мятеж могущественное братство Бени Зайан, и Абдаллах был послан с войском в сорок тысяч человек подавить беспорядки.

Дик всегда был в полной боевой готовности и в течение всей кампании служил отлично. За время службы он успел странным образом полюбить эту засушливую бесплодную землю, дикую и каменистую, величественную и суровую. Хотя и находился от своей зеленой родины, которую надеялся увидеть, несмотря ни на что, дальше, чем когда-либо.

Кампания длилась уже почти год, прежде чем ему представился случай доказать свою храбрость. Войска собрались возле Мрирта, против Ум эр-Рбийа, удерживая проходы на север. Один фланг армии выдвинулся к западу, отрезая дорогу на Бу Азза, другой занимал предгорья на востоке, блокируя проходы, по которым мятежники могли получать подкрепление из глубины страны. Оставался открытым только один спуск по ущельям и долине реки Уэд, ниже города, у касбы Тадла. Если перерезать и этот путь, дикие горцы окажутся запертыми в своей крепости, и Абдаллаху останется только сидеть и дожидаться, пока они не перемрут с голоду или не выйдут сдаваться с поднятыми руками.

Это была задача для крупных формирований — полка или бригады, если такое вообще возможно. Но, растянув армию на восток и запад, Абдаллах чувствовал, что не может выделить так много сил. Он был неважным главнокомандующим и решил, что один зарка — один эскадрон — если он сумеет захватить и удержать узкий проход Аит Исхак, находившийся на полпути к деревне с тем же названием и мрачной крепостью Хенифра, с бурыми стенами, вполне достаточен. Для этой цели быт выбран тот самый эскадрон, в котором служил Дик.

Маленький отряд, прежде чем повернуть к западу и перейти хребет, двигался почти до Айн Леу.

Они вышли к Ум эр-Рбия между Аит Исхаком и селением, спустившись наискось по скалистому склону к тому месту, где речная долина расширялась, вмещая серые оливковые рощи, а поток прорывался между узкими скальными стенами. Дику показалось, что все вокруг как-то уж слишком спокойно, словно сама природа наблюдает и выжидает, что же случится. Но Ахмад бен-Берри, командир эскадрона, не разделял его опасений. Для него многозначительная тишина означала только то, что их стремительный марш успешен и им удастся застать Бени Зайан врасплох. Но он забыл, что в лагере Абдаллаха все знали, куда они направились. Забыл он также и то, что застать врасплох Бени Хайан едва ли кому удавалось. Но Хасану эс-Саиду, простому мукаддену, не пристало обсуждать действия командиров. Ахмад бен-Берри галопом повел эскадрон в ущелье, и Бени Зайан захлопнули свою ловушку.

В верхнем конце прохода за каждым камнем и каждым кустом уже прятался дикий горец. В подкреплении противника был отряд всадников, вдвое превышавший численность эскадрона. И, как только последний из эскадрона галопом въехал в ущелье, воины Бени Зайан, словно пробка, закрыли и нижний его конец. И тут же крутые склоны ущелья будто ожили: откуда ни возьмись, появились толпы горцев в коричневых джеллаба, сбрасывающих на маленький отряд огромные камни.

В этом первом устрашающем нападении отряд, атакованный вопящей ордой и сзади, и спереди, и с боков, потерял добрую треть всадников, а уцелевшие сгрудились, на миг охваченные разрушительной паникой. Ахмад бен-Берри пал при первой же атаке, второй мукадден, Брахим эль-Арби, тоже. Все бремя командования легло на плечи Дика.

Замешкайся он, их всех прикончили бы в этом мешке; вряд ли кому-либо удалось бы уцелеть, разве чудом. Передние ряды стали отступать, и в то же мгновение на них обрушился удар сзади. Дик находился в хвосте маленькой колонны. Уголком глаза он заметил горцев наверху и понял всю отчаянность положения эскадрона.

К счастью, Дик умел думать и действовать одновременно. Он сообразил: люди Бени Зайан ожидают, что противник в панике ринется назад, и потому сосредоточили главные силы позади них. С другой стороны, даже коза не смогла бы преодолеть крутые стены прохода. Не оставалось сомнений, что единственный путь — путь вперед. Дик выхватил ятаган, вонзил шпоры в бока могучего белого коня и, завопив во всю мощь легких, ринулся прямо навстречу толпе горцев, спешивших убивать.

У него было два преимущества. Во-первых, оказавшись почти в хвосте разгромленного отряда, он должен был проехать через все войско, чтобы оказаться впереди. Поэтому растерявшиеся было люди не могли не заметить его, и, поскольку нуждались хотя бы в ком-нибудь, кто повел их вперед, быстро собрались и последовали за ним. Другим преимуществом был элемент неожиданности. Люди Бени Зайан не ожидали такой быстрой и яростной контратаки, и под натиском сверкающих клинков настала их очередь разбегаться и карабкаться на кручи, чтобы спасти свою жизнь — конечно, это продолжалось недолго, но Дику и его отряду хватило даже момента замешательства, чтобы вырваться из ловушки и дать бой на открытом месте.

Он повел своих людей назад к Уэд Гру. На их пути, в Хенифре, находился главный лагерь. Здесь они смогли остановиться и подсчитать потери, убедившись, что в живых осталось меньше половины отряда, выехавшего накануне. Но именно Дик спас их, и поэтому ему было оказано всяческое доверие: он получил звание каида эль-харка, заняв место погибшего Ахмеда бен-Берри.

Об остальной кампании можно рассказать немногое. Когда в очередной раз понадобилось перекрыть брешь на юге, Абдаллах нашел достаточные силы, после чего ему оставалось только сидеть и ждать. Тем не менее, ждать пришлось целых десять месяцев, пока изможденные, отощавшие от голода, оборванные, как пугала, главари мятежа не выехали сдаваться. Их отправили в Мекнес, к султану, чтобы понести за бунт заслуженное наказание, но по приказу Абдаллаха триста мятежников были обезглавлены. Их оскаленные головы расставили на кольях через равные промежутки на стенах павшей крепости, чтобы все помнили, какие ужасные плоды приносит государственная измена.

И победоносное войско отправилось домой. Но в Азру Абдаллах снова сделал остановку — вожди Бени Мгилд, могущественного союза племен, занимавшего земли к северу и к востоку от Бени Зайан, принесли ему дары и уверения в своей полнейшей преданности. Однако Дик, сидящий на белом коне во главе отряда и наблюдающий за церемонией, нашел, что идут вожди и посольства мрачно и неохотно и клянутся в верности весьма неискренне. Ему также показалось, что они чересчур напряжены и чего-то опасаются, словно внезапный приход Абдаллаха в их земли спутал все планы и помешал каким-то темным намерениям.

Абдаллах, на первый взгляд, не замечал, что кого-то не хватает. Но вожди и посольства от Аит Юсси и Улад Варрайн, чьи земли лежали далеко к востоку, в верхней долине Мулуйа, не появились. Еще не улеглась пыль от традиционной игры Лааб эль-Баруд, и вожди едва успели вернуться в свои шатры, как Дика вызвали к Абдаллаху и приказали собрать смешанный отрад, состоящий из воинов его полка и еще трех конных эскадронов, и немедленно отправиться в Мулуйа, чтобы привезти и полагающиеся дары, и вождей обоих кланов. Для этого ему временно присвоили ранг каид эль-ма — примерно майорский. На следующее утро Абдаллах свернул лагерь и отправился с остальным войском в сторону Мекнеса.

Дик со своим небольшим отрядом двинулся в направлении горных проходов. Но все это ему очень не нравилось. Им овладело нехорошее предчувствие, что в Азру не все благополучно, и вовсе не хотелось иметь в своем тылу враждебно настроенные племена, особенно такие воинственные и могущественные, как Бени Мглид. Чтобы скрыть свои истинные намерения, он шел весь день в заданном направлении, а когда наступила темнота, резко повернул и возвратился к Азру, где с налету захватил касбу прежде, чем стража заметила его появление.

Это был рискованный поступок, и если бы Дик промахнулся в своих планах, он сам лишился бы головы в молниеносной атаке. Но он попал в цель. Помимо всего прочего, ему повезло захватить вождей Бени Мглид в тот самый момент, когда они собрались, чтобы обсудить планы нового мятежа.

Не будь Дик самим собой, он, наверное, казнил бы нескольких из них в назидание прочим. Но никогда — ни тогда, ни позднее — он не поддавался варварским обычаям этой страны, и сейчас ограничился тем, что арестовал главарей будущего мятежа и отправил их к Абдаллаху под усиленной охраной, с сообщением об их замыслах и требованием прислать достаточные силы, чтобы обезопасить Азру в тылу отряда Дика.

Возможно, благодаря опередившим его известиям о том, как Дик расправился с Бени Мглид, не возникло никаких трудностей с тем, чтобы собрать дань и получить заложников от Аит Юсси и Улад Варрайн. Но это было дело долгое и утомительное, и прошло целых три месяца, прежде чем Дик собрал должное количество овец, составлявших дань, какую только и мог принести такой бедный народ, взял заложников и отправил их вперед себя через ущелья к Азру. Там он передал овец представителю Абдаллаха, который отправил их отъедаться на горные пастбища, а заложники были снова посланы вперед под надежной, хорошо вооруженной охраной. Сам Дик с остатками своего измученного отряда двигался следом более медленным темпом.

Они очень устали! Это не вызывало сомнений. Сам Дик, хотя ему, как командиру, многое давалось проще, чем рядовым, страдал от всепобеждающей сонливости и мечтал лишь о том, чтобы погрузиться в горячую ванну, а потом целую неделю спать на широком диване, среди мягких шкур и теплых одеял, окруженным ласковыми заботами Заиды или Хабибы — лучше, пожалуй, Хабибы. В ней было больше огня. Она сделает ситуацию поострее. С другой стороны, Заида спокойнее, с ней можно лучше отдохнуть, получить истинное удовлетворение, в ней есть еще никем не измеренные запасы страсти.

Внезапно он очнулся, ядовито усмехнувшись. Какого черта, о чем он думает? Ведь у него есть Эжени! Дик все еще мечтал о ней, о ее жадных губах, теплых руках, юном теле, таком сильном и нетерпеливом в его объятиях.

Беда была в том, что время и расстояние затуманили очертания снов и, хотя он и не сознавал этого, притупили его решимость. Бессознательно Дик пришел к выводу, что побег осуществить гораздо сложнее, чем он предполагал вначале. И, хотя Эжени и вправду все еще снилась ему, он должен был честно признать, что это происходит все реже и реже. Время стирало память о ней, однако девушка все еще крепко удерживала сердце Дика, хотя любовь к ней не могла подавить естественных физических желаний его тела. Теперь он видел ее в снах как призрачное эфирное создание — нечеткое, воздушное, но прекрасное. Когда Эжени наклонялась, чтобы коснуться его губ, Дика по-прежнему охватывала дрожь, хотя он уже не мог уловить живой блеск ее глаз или почувствовать сладкое тепло дыхания. Он видел сны, да! настойчивые сны, где туманный образ любимой являлся ему, приходил в его раскрытые объятия! Но они целовались и обнимались до тех пор, пока неутоленное желание не переполняло его и не будило окончательно. А когда губы Эжени становились нетерпеливыми и почти реальными, когда ее юное тело напрягалось так, что он чувствовал его пульс, ему казалось во сне, что женщина, которая так страстно прижимается к нему, изменилась, и она больше не Эжени, но кто-то другой, — никак не мог узнать, кто, потому что просыпался каждый раз, когда разгадка казалась такой близкой.

Он не был глупцом, и, если не мог дать имя женщине из снов, то прекрасно понимал, какая потребность является их причиной. Сидя в седле, юноша размышлял и спорил по этому поводу сам с собой, совершенно не осознавая, насколько по-мавритански теперь рассуждает.

Жениться Дик не хотел, даже теперь не мог пойти на это. Но в настойчивых советах Клюни была истина: мужчина не создан для одиночества. Ничто не мешает, говорил себе Дик, принять предложение Клюни и взять одну из его красавиц — Заиду или Хабибу — в рабыни и наложницы. В конце концов, нет ничего обязывающего в том, чтобы иметь кадем, это не помешает настоящей женитьбе! Дик пришел к этому решению внезапно, словно опасаясь, что может передумать. Если Клюни Гленгарри снова повторит свое предложение, он, скорее всего, его примет.

Через большую арку в форме подковы они въехали на широкий, украшенный флагами парадный двор Дар эль-Хамра. Дик оглядел ряды своих людей и скомандовал «вольно».

Воины рассыпались с радостными криками и смехом, как школьники, которых отпустили наконец на долгожданные каникулы. Широко улыбаясь, они радостно прощались с Диком, махая ему руками и оружием — в войске его любили. Он ненадолго задержался, отвечая на их улыбки и прощальные слова, потом, махнув рукой на прощанье, развернул коня и галопом поскакал назад в ворота, кругом к Баб Тизми и до дома Клюни. Высокий шотландец приветствовал его радостным ревом.

— Дик! Дик, приятель! Наконец-то ты вернулся! Видеть тебя — истинное утешение для моих глаз! Вот это повод для праздника! Фатах! Мелауд! Беллал! Вы, черные дьяволы! Тащите уголь! Разводите огонь под ванной! Парню, вернувшемуся с войны, первым делом нужно помыться. Ямина! Заида! Хабиба! Готовьте хаммам!

— Да ладно тебе, Клюни! — улыбаясь возражал Дик. — Можно подумать, блудный сын вернулся.

— А разве не похоже? Разве не ты отсутствовал так долго? Я вполне мог погибнуть от пьянства. К тому же тут неприятности, которые могут касаться и тебя.

— Неприятности? — встревожился Дик.

— Да-да, неприятности! — мрачно подтвердил Клюни. — Ну ладно, парень! Не будем пока об этом. Первым делом надо тебя устроить. Ты разместишься там же, где и прежде.

Это было гораздо приятнее, чем он ожидал, — вернуться к цивилизации, даже такой примитивной, как в Мекнесе. Дик и не подозревал, что истинное блаженство — снять пропыленную одежду, снова оказаться в тепле, под защитой четырех стен и крыши. А с каким наслаждением он после стольких недель и месяцев напряжения расслабился, погрузившись в теплую ванну! И конечно, чуть позже по его жилам растекся бодрящий глоток коньяка.

Но все это произошло не сразу. Был еще разговор с Клюни и нарастающий поток его собственных мыслей. Слушая легкий шелест женских шлепанцев по каменному полу, Дик, лежа в теплой воде, решил, что не следует напоминать эль-Аббасу о предложении, сделанном так давно. Пусть это необходимо, но подождет до другого раза. Сейчас нужно поговорить о другом.

— Ты говорил о неприятностях? — начал он.

Клюни, заваривающий чай, поднял голову.

— Да, у нас неприятности, — вздохнул он, — И такие, что твои стычки с Бени Зайан покажутся пустяками. Готов спорить, дело дойдет до заварухи, и ты увидишь в этой стране мятеж, от которого борода встанет дыбом.

— Мятеж? Опять? Только не это, Клюни! Каким дьяволом одержима эта страна? Четыре года назад все было так тихо и мирно, что лучшего и желать не надо. Ни один человек не осмеливался выступить против Исмаила, а теперь…

— Нет-нет! На сей счет не заблуждайся! Старик по-прежнему сильнее всех. Здесь такие вещи всегда происходят полосами. Когда ты попал сюда, у нас был мир, потому что недовольные зализывали раны, полученные при очередном восстании. Теперь прошло достаточно времени, и они обо всем позабыли. В полдюжине районов мятежники подняли головы и снова выступают. Ах, вот и Хабиба с маслом для растирания!

Дик поднял голову, встретил взгляд зеленых глаз, соблазнительную улыбку, и почувствовал, что весь дрожит. Не будь Клюни Гленгарри так увлечен разговором, он бы непременно заметил это, но сейчас даже, не обратил внимания на то, с какой поспешностью Дик выбрался из бассейна.

— Нам нужно отправляться к Абдаллаху сразу же после обеда, — бормотал Клюни, словно размышляя вслух. — Ты должен доложить о прибытии, и к тому же я вспомнил, что он еще не утвердил тебя каид эль-ма!

— Ну, если ты настаиваешь, — нетерпеливо отвечал Дик, пока Ямина вытирала и растирала его полотенцем. — Отправимся сразу же, как только поедим. Но стоит ли? Так приятно вернуться домой, и я хочу хотя бы вечер потратить на удовольствия. Один вечер роли не играет.

Клюни Гленгарри был настолько озабочен, что не уловил намека. Он не обращал ни малейшего внимания на трех женщин, находившихся в комнате, и не замечал, какое действие оказывает их присутствие на Дика.

— Нет, тут ты ошибаешься. Но у тебя, наверное, есть свои интересы…

Клюни умолк, вопросительно глядя на юношу. Тот повернулся, отбросил хаик, служивший ему полотенцем, и растянулся на кушетке лицом вниз.

— Говори! — потребовал он. — Почему это так важно?

Ямина, шаркая шлепанцами, вышла из комнаты, чтобы проследить, как готовится ужин.

— Смута на этот раз возникла здесь и на побережье, — сказал Клюни. — И это еще не все. Больше десятка разных племен считают, что платят слишком большую дань. Эти дьяволы действуют повсюду: в Эль Гарбе, от Эль Ксара до леса Шул и даже дальше. От Бени Хасан и Аит Земмур всегда были неприятности. Но сейчас появились и другие: Улад Хамму, Мшарра и Аит Амар — народы, которые прежде никогда не бунтовали.

Дик почувствовал, как на спину льется и растекается теплое масло. Умелые и ласковые руки принялись разминать и гладить, посылая такой заряд нежности, что у него перехватывало дыхание и все тело переполнялось желанием. Он ничего не мог с собой поделать. Страсть захватывала его, все внутри сжалось, в горле пересохло, кровь так громко стучала в ушах, что почти заглушала слова Клюни, и голос его казался отдаленным и неразборчивым. Хабиба умело и бережно массировала его плечи и шею, Заида разминала ноги. Из всех речей Клюни до сознания Дика вдруг дошло одно слово: «Зайдан».

Словно ведро холодной воды выплеснули на его пылающую голову. Дик так резко приподнялся, что зеленоглазая красотка, знавшая, что вгоняет его в дрожь своими прикосновениями, и довольная этим, отшатнулась от неожиданности.

— Что? Что такое? Зайдан?

— Я же только что сказал.

Клюни смотрел на него озадаченно.

— За всем этим стоит твой приятель Зайдан!

Дик стремительно поднялся, повернулся к удивленным рабыням и махнул в сторону двери.

— Эдду! — рявкнул он. — Ступайте!

Девицы ушли, поскольку оспаривать приказания не полагалось, но явно были глубоко озадачены. Клюни удивился не меньше, хотя и по другой причине.

— Что это ты?

— Они отвлекают меня! И, кроме того, если твои слова верны, нам нельзя терять время. Если Зайдана нужно схватить, я хотел бы, чтобы это удовольствие досталось мне!

— Так я и знал! — ухмыльнулся Клюни.

Они нашли Абдаллаха в том же приемном зале, куда Дика привели два года назад. Однако с тех пор многое здесь изменилось: толпы не было, стояла тишина. Только небольшая группка людей с серьезными лицами, говоривших почти шепотом, собралась у низкого стола. Во главе его сидел сам принц, и сосредоточенность, с какой они совещались, подтвердила всю серьезность ситуации, о которой говорил Клюни. Сначала Дик даже подумал, что на балконе для женщин за резной решеткой никого нет. Но когда он в сопровождении визиря подошел ближе, воздух вокруг него оказался словно пронизан шепотом, похожим на щебетание птиц. Абдаллах нетерпеливо взмахнул рукой, и на балконе все стихло.

Абдаллах приветствовал эль-Аббаса с радостью, словно это был именно тот человек, который ему был сейчас нужен.

— Якуб эль-Аббас! Как раз подходящий момент, чтобы воспользоваться твоей мудростью. Кто это с тобой?

Клюни низко поклонился.

— Твой капитан; йа сиди, Хасан эс-Саид. Сегодня он вернулся от Аит Юсси и Улад Варрайн и пришел с докладом.

— Я выслушаю его доклад утром, — проворчал Абдаллах, но тут же спохватился и взглянул на Дика с интересом. — Хасан эс-Саид?

— Тот самый, мой господин. И не преступлю ли я границы моей скромности, если напомню, что вы назначили его каидом эль-ма, но пока не подтвердили это назначение?

— А я разве не подтвердил? Так ты даешь ему рекомендацию?

— Да, йа сиди.

Абдаллах улыбнулся.

— Пусть так и будет! И может быть…

Среди приближенных поднялся одобрительный шепот, раздались приглушенные возгласы:

— Хасан! Хасан эс-Саид. Каид эль-ма!

Абдаллах сердито взглянул кругом, нахмурясь, покосился через плечо, и снова все стихло. На балконе воцарилось молчание, как будто чей-то рот зажали ладонью. Принц повернулся и посмотрел на Дика.

— Хасан, Хасан эс-Саид? Ну, конечно! Теперь я тебя вспомнил! Посмотрим, чего ты стоишь. Надо тебя испытать.

Он вернулся к столу, кивнув Клюни и Дику.

— Садитесь!

На столе лежала куча песка, Абдаллах наклонился, разровнял ее и сделал быстрые пометки пальцем.

— Это военная задача, — сказал он, и взгляды окружающих свидетельствовали о том, что слова принца адресованы Дику, хотя сам Абдаллах, погруженный в свои наметки, не поднимал глаз. — Вот берег. Вот Эль Ксар. Вот Сале и Рабат. Вот Мекнес, а здесь, посередине, лес Мамора. Здесь земли Бени Хасан, а тут Аит Земмур. У нас возникли серьезные проблемы — ты, наверное, знаешь об этом?

— Конечно, йа сиди.

Дик наклонил голову.

— Якуб эль-Аббас только что рассказал мне.

Абдаллах кивнул.

— Я так и думал. Итак, что же ты сделал бы при таком раскладе? Есть у тебя ответ?

— Есть, йа сиди.

— И какой же?

— Мне сказали, йа сиди, что смута идет из Сале…

— Совершенно верно, от моего единокровного брата Зайдана, чтобы Аллах спалил его душу! — вздохнул Абдаллах.

— Хорошо бы! — глаза Дика сверкнули. — Но давайте на минуту предположим, что мятеж действительно начался. Потребуется сильное войско или нет, чтобы его подавить?

— Это же очевидно!

Абдаллах выглядел разочарованным, как будто ожидал большего.

— Правильно, ваше высочество! Но допустим, что главари схвачены, как вожди Бени Мглид?

Абдаллах выпятил нижнюю губу, задумчиво уставился на нее и кивнул.

— Но как это сделать?

— Мы не выиграем ни одного сражения, йа сиди, — продолжал Дик, наклонившись вперед, — если позволим врагу самому выбирать поле битвы. Мне сказали, что даже сейчас Зайдан встречается со своими сподвижниками в Сале. Если мы двинемся быстро и они не успеют получить предупреждение о нашем приближении, то сможем нарушить их планы…

— Ты имеешь в виду — осадить Сале? — недоверчиво спросил Абдаллах. Очевидно, он не умел думать о чем-то меньшем, чем действия целой армии. — У нас в тылу будет чуть ли не вся страна!

— Нет, ваше высочество! — Дик покачал головой. — Армии таких размеров никак не добраться туда незамеченной. Но маленький отряд может. Дайте мне пятьсот человек по моему выбору, и мы выступим завтра же вечером. Через три дня следуйте за мной с любыми силами, какие сможете собрать, и вы найдете меня хозяином касбы, мятежных вождей — моими пленниками, а все их намерения — разбитыми!

Некоторое время Абдаллах скептически смотрел на него, а потом повернулся к Клюни. Тот кивнул.

— Аллах улыбается смелым, йа сиди! — сказал он.

— Да будет так! — согласился Абдаллах.

Когда они ехали назад вокруг стен, Клюни Гленгарри решился высказать, что у него на уме.

— Ты просто дьявол, как ни смотри, — ворчал он. — То ты вообще не хочешь выходить из дому, а тут хватаешься за первую же возможность, да еще предлагаешь безумный план! Не поймешь тебя!

Но Дик, погруженный в собственные размышления, отвечал невпопад.

— Что это за шепот там, на балконе? — спросил он. — Я вижу, ты ухмыляешься. В чем дело?

Лицо Клюни было бесстрастно, словно вырезанное из дерева.

— Вот и ты заговорил об этом. Я тоже заметил. Скажи, жил ли на свете хотя бы один человек, носивший штаны, который мог бы объяснить, отчего смеется женщина и что она задумает в следующий миг?

Глава пятая

АЗИЗА БИНТ-АБДАЛЛАХ

Ни у кого не было сомнений, насколько справедливо прозвище, данное Дику: «Эль-Барк — молния». Он заслужил его, поскольку всегда действовал по правилу: быстро и сильно. И чем сложнее казалось дело, тем стремительней и неожиданней наносился удар.

К полудню он отобрал себе людей. К вечеру отряд был готов выступить. Обычно путь от Мекнеса до Сале занимал три дня. На сей раз отборные молодцы на лучших лошадях из конюшен Абдаллаха ехали всю ночь, весь следующий день и еще одну ночь. На утро второго дня со времени их отбытия из Мекнеса, как раз в тот момент, когда стража отворяла городские ворота, они неожиданно налетели на Сале, смели горстку стражников у ворот, ворвались внутрь и захватили касбу прежде, чем начальник стражи успел выскочить из постели.

У ворот касбы произошла небольшая стычка, и во дворе тоже пришлось побряцать оружием, прежде чем захватчики одолели сопротивление изумленного гарнизона. Дик во главе отряда подъехал прямо к широкому главному входу дворца, стоявшего во дворе слева. Но здесь его встретили три стражника, одетые в те самые, столь памятные ему, коричнево-белые полосатые джеллаба.

Дик не помнил их, но должен был признать, что бились они отчаянно, и это даже задержало его, хотя и ненадолго. Дик сразился с главным, начальником гарнизона, а с остальными двумя бились его товарищи. Сначала Дику пришлось нелегко. Стражник, несомненно, оказался искусным бойцом. Но и Дик был не слабее, к тому же не избалованный дворцовой жизнью. Вскоре первый яростный порыв стражника стал ослабевать, и Дик почти огорчился, когда почувствовал, что лезвие его ятагана пронзило плоть, ударившись о кость. Хлынул поток алой крови. Голова стражника запрокинулась, глаза закатились, лицо обмякло, колени подогнулись, клинок, выпав из руки, звякнул о каменный пол.

Некогда было ждать, не было времени наклониться и проверить, жив ли он. Дик перешагнул через распростертое тело и поспешил во дворец. Двери вели в широкий зал, где многочисленные слуги скорчились, стоя на коленях, чтобы продемонстрировать невиновность, неучастие в бою, и упрашивая о пощаде. Широкие арки справа и слева вели в залы для совета и в большой зал; дальше начинались спальни, кухни и множество комнат, предназначенных для хозяйских гостей. Позади зала для приемов находилась дверь в личные покои паши, а винтовая лестница за ними вела в гарем.

Точное устройство здания не было известно Дику, но он знал, что есть и другие двери, кроме тех, в которые вошли они, и что нужно быстро сделать следующее: схватить Зайдана и его подозрительных гостей и перекрыть все возможные пути к бегству. Особенно Дик хотел добыть Зайдана — добыть для себя.

Он повернулся к перепуганному рабу, который, похоже, был здесь управляющим, и схватил его за загривок. Тот вытянул шею и жалобно проблеял что-то. Распаленный Дик не сразу сообразил, что его свирепый вид, кровь на одежде, окровавленный ятаган в руке перепугали беднягу.

— Не трясись за свою шкуру, слизняк! Не стану я марать свой клинок в твоей дрянной крови! Вставай и веди меня в комнаты хозяина. Вставай, говорю — алуф!

Он рывком поднял раба на ноги.

— Да, да, господин! К вашим услугам! — забормотал тот.

— Погоди!

Дик обернулся, придержав слугу. Его люди потоком вливались со двора, и он подозвал лейтенанта Яхья эн-Нара.

— Арестуй остальных и перекрой все выходы! Никого не впускать и не выпускать без моего разрешения. Бен-Ашра! Абид! Зераг! Эль-Алуд! За мной!

Он ринулся вперед, наподдав слуге пинка.

— Ну, веди, собака!

Не прошло и десяти минут с момента вторжения, как они бросились бегом через зал приемов к запертой двери, ведущей в личные жилые покои Зайдана.

Дик изо всех сил ударил ногой по краю дверной панели возле замка. Раздался треск дерева, лязг металла, и дверь распахнулась. Они побежали по коридору, который через несколько метров расходился направо и налево. Направо было темно и пусто. Налево была дверь, ведущая к дневному свету — открытая, чуть покачивающаяся на петлях, как будто кто-то только что в спешке прошел через нее.

Дик произнес замысловатое английское ругательство и ринулся туда, догадываясь, что пташка его улетела, но не подозревая, что его ждет. Он уже почти приблизился к выходу, когда споткнулся и упал, налетев на нечто, показавшееся ему свертком ковров. Ятаган со звоном полетел на пол, но, даже падая, Дик успел почувствовать в тюке что-то твердое, извернулся, сделав кувырок, и через секунду уже стоял на одном колене с оружием в руке, готовый отразить любое нападение.

Нападения не последовало. Шедшие за ним остановились и столпились в проходе, ожидая. Связка ковров не шевелилась.

Мгновение люди стояли, затаив дыхание. Потом Дик в ярости ринулся вперед, убежденный, что преграда приготовлена специально, чтобы задержать его. Он и сам не знал, почему не изрубил ятаганом сверток вместе с человеком, который прятался в нем. Вместо этого он бесцеремонно схватил ковры и потащил по коридору к свету.

Там на самом деле был человек. Из растрепавшегося свертка показались ноги и свалился шлепанец. Дик не заметил кровавого следа, потянувшегося за свертком, и остальные — четверо солдат и обалдевший слуга — тоже не обратили на это внимания. У дверей Дик грубо рванул человека за джеллаба.

— Какого… — начал он свирепо, но вдруг умолк, вытаращил глаза, и упал на колени. — Сол! Лерон! Лерон Сол! Боже, если бы я знал!

Глубокие карие глаза на смуглом лице, сером от потери крови, широко раскрылись и зажглись удивлением.

— Дик? — прошептали бескровные губы. — Мистер Дик! Это вы? Я… Я пытался остановить этого зверя. Долгие месяцы я вынашивал план мести. У меня… У меня был нож — под рубашкой. Но когда он появился, я был не готов. Он пошел по коридору, я понял, что он убегает от меня, и бросился на него. Я хотел заколоть его, но он оказался намного сильнее меня. Он выиграл эту игру. Боюсь, что…

Дик наклонился над ним.

— Куда он направился?

Раненый указал взглядом на дверь;

— Туда! В сторону конюшен. Схватите…

Сол закрыл глаза и уронил голову на пол, мощенный плитками. Но Дик задержался и прижал ухо к тощей груди. Сердце билось — слабо, но билось. Он поднял глаза на людей, столпившихся в ожидании в сумрачном коридоре, и во взгляде его было столько горькой ненависти и гнева, что мужчины невольно попятились.

— Абид! Беги и найди гарра — хирурга — и поскорее! Бен-Ашра! Разыщи Яхья эн-Нара и вели сразу же идти сюда и взять с собой несколько человек. Поторопитесь!

Два солдата понеслись, как стремительные тени. Дик беспокойно мерил шагами коридор от распростертого тела до открытой двери. По выражению лица невозможно было догадаться, какая буря бушует в его душе. Конечно, он должен броситься в погоню за Зайданом. Но нельзя оставить Лерона Сола. К тому же, он возглавляет операцию, и ему следует быть здесь, в центре событий, а не гнаться за единственным мятежником. В конце концов, не так уж важно, сбежал Зайдан или нет, как бы ни хотелось Дику поймать его. Гораздо важнее захватить Сале и остальных главарей заговора. Лишенное сердца восстание захлебнется, и Зайдану останется только искать спасения в бегах. Но, поддайся Дик минутному порыву, может случиться так, что он не поймает Зайдана и не удержит касбу, а тогда все его предприятие потерпит полный провал.

— Зераг! Эль-Ауд! — закричал он. — Идите на конный двор, закройте ворота и никого не пропускайте!

Они удалились, и Дику стало легче; хоть что-то сделано. Он устремил сверкающий взгляд на перепуганного управляющего, рывком повернул его голову в сторону Сола и прорычал:

— Как он попал сюда?

Перепуганный слуга воздел руки к небу.

— Не знаю, йа сиди, — проскулил он. — Наверное, он свободный человек и некоторое время работал на кухне. Я не знаю, откуда он взялся.

— Что вообще ты знаешь? — оборвал его Дик.

У двери раздались шаги, и он резко повернулся. Вернулся солдат, эль-Ауд.

— Мы обыскали конюшни и двор. Одно стойло пусто, и ворота настежь.

Дик застонал. Все было ясно: Зайдан сбежал, и очень вероятно, что ему удастся скрыться. Шлепанье бегущих ног возвестило о приближении Яхья эн-Нара.

— Яхья! Не знаю, как насчет прочих, но самая крупная птица зла улетела. Бери этих людей и ищи его!

— Слушаюсь, йа сиди!

Лейтенант бросился исполнять приказание.

Солдаты спешно удалились. Пришел врач и опустился на колени возле раненого Сола. Дик обратился к нему с вопросом, и тот покачал головой.

— Плохо дело. Он потерял много крови, и рана — видите? — очень близко от сердца.

Дик наклонился, бережно поднял бесчувственное тело и понес, удивляясь его легкости, в первую же комнату личных покоев Зайдана. Там он приказал хирургу сделать все, что в его силах, а сам вернулся, наконец, к обязанностям, которые привели его из Мекнеса сюда, словно гром среди ясного неба.

Многие задачи удалось выполнить при первом же натиске. Они захватили касбу и всех, кроме Зайдана. Вожди Бени Хасан, Аит Земмур, Улад Хамму, Мшарра и Аит Амар были схвачены вместе с приближенными, а их войска остались за пределами стен, лишенные своих предводителей. Мятежники предприняли попытку осадить город, чтобы отбить главарей, но городской гарнизон счел, что благоразумие — часть доблести, захлопнул ворота и послал к Дику представителей с уверениями в своей полнейшей преданности.

До конца недели осажденные и осаждающие бдительно наблюдали друг за другом. Затем прибыли войска, обещанные Абдаллахом, и мятежники рассеялись, словно снег под лучами весеннего солнца. Зайдан, казалось, растворился, как дым. Яхья эн-Нара смог проследить его путь до леса Эс-Шул — до маленького укрепления Бу Аззуз, но там его потеряли окончательно. Дик не сомневался, что он стремится к горным проходам назад к Хенифре и касбе Тадла, через горы к Тафилелту и Блед эль-Джериду — прибежищу всех скрывающихся. Но теперь почти не было надежды поймать Зайдана, так как он сильно опередит их. Для проформы Дик отправил Яхья эн-Нара на поиски в Хенифре и окрестностях и послал в Мекнес конного гонца с докладом.

Истинным центром его внимания оставался Лерон Сол. Все свободное время, которое выпадало днем, Дик просиживал у постели раненого, а по ночам бродил по укреплениям, касбы, глядя на залитые лунным светом воды Атлантики, простиравшиеся от городских стен до западного горизонта. Возможности бегства из этого пиратского оплота не предвиделось — с тем же успехом можно было бежать из диких гор Атласа.

Еще хуже было то, что прежнее чувство мучительного беспокойства вернулось с удвоенной силой. По местным нравам, Дик, как победитель, имел все права прийти в гарем Зайдана и выбрать любую женщину по своему желанию. Но эта мысль не привлекала его: он приказал запереть двери женского обиталища и заботиться о том, чтобы женщины имели все необходимое, но в остальном оставить их в покое. Пусть Абдаллах сам решает, что с ними делать.

Как ни странно, больше всего его радовал Лерон Сол. Несмотря на пессимизм хирурга, смуглокожий человек отчаянно цеплялся за жизнь и даже понемногу стал поправляться, так что к тому времени, когда подошли войска из Мекнеса, уже не оставалось сомнений в том, что Сол выживет. Это было за три дня до того, как он смог открыть глаза и говорить связно. В его худом теле таилась жизненная сила, которую гарра не учел.

В следующие дни Дик узнал большую часть его истории. В основном Сол пережил сплошные огорчения и разочарования. Превращение в мавра не принесло ему желанных преимуществ — в действительности везло лишь немногим. Конечно, Лерон получил свободу, но в остальном ему приходилось не лучше, чем раньше, и даже хуже, потому что он столкнулся с непривычной необходимостью самому себя обеспечивать.

Это было нелегко, но все же он приспособился жить, проедая все заработанное, как поступали здесь многие. А узнав о судьбе Колина Мак-Грегора, Сол поклялся отомстить за человека, которого любил больше всех на свете. Тяжело работая и попрошайничая, совершив долгий пеший переход и преодолев большие опасности в лесу Мамора, Лерон добрался до Сале, где нашел работу по хозяйству в доме правителя, Зайдана.

Положение его было шатким. Однако вскоре Сол освоился в доме и начал изыскивать возможности для скорой мести. Но до поры до времени он сдерживался, надеясь посчитаться с Зайданом в полной мере. Вторжение Дика помешало ему. Охваченный порывом отчаяния, Сол отправился на поиски Зайдана и в последний момент упустил своего врага.

Но теперь Солу, кажется, повезло: его нашел Дик, и он выздоравливал. Дик был исполнен решимости сделать все, чтобы они больше никогда не теряли друг друга из виду.

— Будь осторожен, Сол, — сказал он. — Береги себя. Выздоравливай. Потом я подыщу тебе место.

— Спасибо, мистер Дик, — прошептал Сол. — Но я еще не покончил с ним.

— Две головы лучше, чем одна, Лерон. Давай объединим усилия.

Когда прибыл новый гарнизон, Дик собрал пленников, взял с собой Сола и вернулся в Мекнес. Клюни встретил его радостно, но несколько сдержанно.

— Ты должен сразу же доложить Абдаллаху и, пожалуйста, не откладывай!

Дик пристально взглянул на него.

— Снова неприятности?

На мгновение Клюни казался озадаченным, потом внезапно ухмыльнулся и пожал плечами.

— Все может быть!

Но никакие уговоры и угрозы Дика не смогли заставить его сказать больше.

Они уложили Сола в постель в комнатах Дика и поехали в Дар эль-Хамра. Абдаллах уже ожидал их и явно был чем-то взволнован, потому что безостановочно ходил взад и вперед по длинному залу приемов; его длинный нос подергивался, а слабый подбородок шевелился, как будто принц все время что-то жевал. На этот раз он не стал тратить время на церемонии и сразу же вышел вперед, протягивая руки.

— Ага! Добрейший Якуб эль-Аббас и Хасан эс-Саид, его выдвиженец! Наконец-то вы пришли!

Дик снова услышал тот же взволнованный, свистящий шепот женщин за высокой решеткой, ставший уже неотъемлемой частью этого зала и звучавший сегодня громче обычного. По-видимому, так показалось и Абдаллаху, потому что он повернулся, хлопнул в ладоши и рявкнул:

— Тихо!

Все стихло. Абдаллах снова повернулся к ним лицом.

— Ну что, Хасан, твой поход был успешным?

— Почти, йа сиди.

— Ну, говори! — приказал Абдаллах, и Дик быстро сделал свой доклад, не снимая с себя вины за бегство Зайдана и не стараясь показать, будто совершил что-то выдающееся, предотвратив мятеж. Когда он закончил, Абдаллах кивнул.

— Я порадовался бы, если бы тебе удалось прищемить шею моего гадкого братца в твоей ловушке. Но по воле Аллаха он смог бежать. Ладно! Теперь надо заняться более приятными делами. Иди, Хасан, и выбери самые лучшие наряды. Сегодня вечером ты должен быть не только удачливым, но и красивым!

Дик был озадачен.

— Не понимаю, йа сиди!

Но Абдаллаху хотелось напустить на себя таинственность. Он хихикнул, довольный своей маленькой шуткой, поднял палец и улыбнулся.

— Может быть, Якуб эль-Аббас намекнет тебе. Иди с ним и возвращайся, когда он велит.

Приставать с вопросами было бесполезно.

— Твое желание для меня приказ, йа сиди! пробормотал Дик.

Но он вовсе не желал оставаться в полном неведении и, едва приятели вышли из дворца, направляясь обратно к дому Клюни, повернулся к шотландцу.

— Что творится? Если Абдаллах хочет сказать мне что-то еще, почему он не мог сделать этого сразу? Зачем он приказал мне надеть лучшее платье? Ведь ты знаешь! Ну скажи!

Но эль-Аббас только загадочно улыбался и качал головой.

Однако по дороге он больше ничего не сказал. Миновав Баб Тизми, они свернули в другую сторону, и Клюни махнул Дику рукой.

— Поворачивай сюда! Я тебе что-то покажу.

Они проехали по нескольким извилистым дорожкам и приблизились к дому, выходившему на Дерб Сиди бель-Арус, садовые ворота которого открывались на узкую аллею Зникет Берден. Клюни подъехал к фасаду, спешился и велел Дику сделать то же самое. Они поручили коней стражнику, сопровождавшему их, Клюни достал из-за пояса огромный ключ, отпер ворота и шагнул в сторону, кивком предложив Дику войти. Удивленный, Дик повиновался и оказался в небольшом, тщательно ухоженном саду — прохладная зелень, яркие цветы, ослепительный солнечный блеск и заманчивая тень открылись его взору. В углу журчал фонтан, облицованный изразцами; по одну сторону его росла огромная смоковница, по другую — благоуханная олива.

Дик не успел все в подробностях разглядеть, заметил только бугенвиллею с алыми цветами, бросавшую тень на белую стену. Клюни вошел в сад и, кивнув Дику, пригласил его следовать за ним в дом.

Дом напоминал дом Клюни, хотя был поменьше и потеснее. Он был роскошно обставлен на мавританский манер. Гостиные, приемные и кухни располагались на первом этаже, спальни и покои для женщин на втором. Клюни провел его по всему дому, от подвалов до чердака, даже в гарем и кадем, к смущению Дика, поскольку дом, похоже, был обитаем: в шкафах висела одежда, на кухне лежали продукты. Но не было видно ни души.

Когда они закончили осмотр, Клюни вопросительно взглянул на Дика.

— Нравится?

— Нравится? Еще бы! Но кто здесь живет?

— Это твое, — сухо сказал Клюни.

Дик резко остановился, словно налетел на стену.

— Мое? Какого черта?!

Шотландец кивнул, явно наслаждаясь произведенным впечатлением, и подтвердил:

— Твое собственное! Подарок от сиди Абдаллаха.

Дик посмотрел на него с подозрением.

— Здесь что-то не так! — сказал он недоверчиво.

— Ох, да, — ухмыльнулся Клюни.

— Скажи!

— Потом! Когда вернемся домой.

Но Дик упрямо топнул ногой.

— Нет! Я больше не сделаю ни шагу и не сдвинусь с места, пока ты не скажешь, в чем дело!

— Ну, так и быть. Если ты настаиваешь, могу сказать. Но давай сначала устроимся поудобнее. Садись здесь, у фонтана!

Дик не стал спорить, чтобы не затягивать дело. Они уселись на бортик фонтана, и Клюни продолжил:

— Скажу как можно короче. Это свадебный подарок.

— Свадебный…

Дик чуть не свалился в мелкий бассейн.

— Но погоди минуту!

— Свадебный подарок! — повторил Клюни, не обращая внимания на возражения Дика. — Разве ты не помнишь, парень: когда ты впервые появился в моем доме, я уговаривал тебя взять в жены красотку?

— Конечно, помню! Я нормальный мужчина, надеюсь, и сам недавно думал об этом — но я бы взял наложницу, Клюни! Не жену.

Клюни уставился на него сначала с удивлением, потом с сочувствием, будто внезапно понял причины такого решения Дика.

— Да? — Ну знаешь ли, парень! Жаль, что это так для тебя важно. Ты уже был женат? Не думаю, что это что-то значит в теперешних обстоятельствах, потому что твоей первой жены все равно здесь нет, а отказ равносилен смерти.

— Не понимаю…

— Нет? Так я объясню тебе подоходчивей! Едва ты первый раз вошел в дом Абдаллаха, одна из его женщин положила на тебя глаз. Ведь ты же слышал шепот? Это она дала тебе имя. Теперь она требует тебя. Это…

Дик поднял на него искаженное лицо.

— Одна из его наложниц, полагаю? — закричал он. — Мне наплевать, Клюни! Не желаю, черт возьми! У меня есть свои соображения.

Шотландец с сочувствием смотрел на него.

— Я так и знал. Поэтому и не настаивал. Но выбора у тебя нет.

— Нет выбора? — с горечью воскликнул Дик. — Есть у меня выбор! Снеси мне голову с плеч, и пусть эта сука берет ее в мужья! Вот мой выбор!

— Ну-ну, перестань. Начнем с того, что если у тебя дома осталась жена…

— Нет у меня дома жены! Только…

— Только та, которую ты хотел бы назвать женой, да? — усмехнулся Клюни. — Это большая разница, парень, и не будь слепым, вряд ли она верна тебе так долго. Да не бросайся ты на меня! Послушай, что я тебе скажу. Все к лучшему. Соглашайся! Не каждый перебежчик удостаивается расположения семьи султана. Принимай жизнь такой, какова она есть, поскольку здесь у тебя нет шансов ее изменить. Но если такие шансы и появятся, хуже не будет!

Дик поднял голову, словно не слыша его.

— Не желаю бывшую в употреблении! Пусть даже в употреблении у самого Абдаллаха!

На мгновение Клюни казался озадаченным, затем ухмыльнулся.

— Да, она принадлежит Абдаллаху. Но послушай, Дик! Будь мужчиной, ты должен принять то, что тебе предлагают — или умереть! Таков выбор!

Дик ударил кулаками по коленям и уставился в пол. Потом взглянул на Клюни.

— Перерезать горло или… — начал он.

— Не дури!

— Ты думаешь, я трус!

— Ничего подобного я не думаю. Но считаю, что умный человек должен понимать разницу между жизнью и смертью.

Дик покачал головой.

— Должно быть, она толста, безобразна и уже не нравится Абдаллаху.

Лицо Клюни ничего не выражало.

— Иншаллах, как говорится! — ответил он.

Дик сделал выбор, но это не принесло ему радости. Он всю дорогу — около четверти мили до дома Клюни — презирал себя. В знакомом месте, в ванной, — хотя Клюни пытался вести жизнерадостную болтовню, — во время купания и переодевания в лучший наряд царило уныние, как будто и Заида с Хабибой знали, в чем дело, и были расстроены. Дик погрузился в размышления, не в силах глядеть на них.

К его удивлению, у ворот Дар эль-Хамра стояли на страже не только гвардейцы в широких штанах из полка Клюни, но и чернокожие воины Бокхари, нарядные в своих белых тюрбанах и алых кафтанах. Они с Клюни вошли в длинный зал для приемов. Абдаллах сидел среди груды подушек у большого круглого низкого стола. Но во главе стола, там, где они привыкли обычно видеть его, восседал маленький, толстый, почти круглый человечек, очень смуглый, с редкой седой бородой, с черными, блестящими, как бусины, глазами. Дик сразу его узнал. Это был Исмаил — Мулаи Смин, как его звали в народе — сам султан.

Длинный зал был полон гостей — все мужчины, конечно, поскольку даже рабыня не могла появляться в общественном месте. Дик задумался. Что же они будут делать? Довольно трудно устроить свадьбу без невесты. Но времени на размышления не было. Как только они вошли, шум разговоров затих и все головы повернулись к ним. Пока приятели шли к столу султана, все собравшиеся с любопытством глазели на них. К тому же их появление послужило сигналом к хору негромких протяжных приветствий с балкона — «луу, луу, луу-луу!» — которые продолжались, пока они преодолевали расстояние, отделявшее их от Исмаила и его сына. Затем женские голоса резко умолкли и воцарилось тяжелое молчание.

Мулаи Исмаил пребывал, по-видимому, в хорошем настроении, что не часто случалось с таким свирепым человеком. Черные глазки блеснули неожиданным интересом.

— Йа Аллах! Так это и есть тот самый Хасан эс-Саид, который подрезал крылышки Бени Мглид и укротил Бени Хасан и Аит Земмур? А упрямую женщину ты укротить сможешь, а, Хасан?

Дик поклонился, чтобы скрыть выражение своих глаз.

— Попробую, ваше величество. Иншаллах! Если будет угодно Аллаху, я могу!

Исмаил разразился хохотом.

— Хорошо, что ты так сказал, — заметил он, и тон его не оставлял сомнений в том, что произошло бы, дай Дик неправильный ответ. — Ничто не происходит без воли Аллаха, а мы лишь его орудия. Иди сюда! Сядь радом со мной, Хасан эс-Саид, и расскажи о своих подвигах.

Как только Дик уселся слева от Исмаила, остальные гости тоже расположились за столами. Якуб эль-Аббас, по приглашению Абдаллаха, сел подле него, несколько высших чиновников заняли места за столом султана.

Даже потом Дик не мог описать пир во всех деталях. Ум его был занят совсем другим, словно у кролика, попавшего в ловушку и ищущего выхода. Горло пересохло, пища казалась безвкусной. Он едва слышал у своего локтя голос султана, подробно расспрашивавшего его о военных соображениях и методах, и сам не понимал, что отвечает. Но, видимо, ответы были удачны, потому что, когда кончили есть, Исмаил сощурился на Абдаллаха через стол и проворчал:

— Я могу найти хорошее дело для такого молодца. Почему ты прятал его от меня?

Абдаллах, казалось, даже испугался.

— Если бы я знал о твоем желании, отец, то тут же отослал его к тебе. Теперь ты сам сказал это — и, во имя Аллаха, он твой.

Султан обратился к Дику:

— Я уже давно хотел собрать полк из отборных воинов, таких, как ты. И сегодня принял решение: ты будешь командовать им, Хасан эс-Саид.

Дик уставился на Мулаи, чуть не позабыв произнести надлежащие слова благодарности. Идея была не нова. Он уже стремился сделать это, учредив Бокхари — красные кафтаны, Черных телохранителей. Такой полк будет полностью зависим от султана, поскольку получит от него особые милости и привилегии; его воины будут меньше подвержены мятежу и предательству, взяткам и продажности, чем в обычных местных частях.

— Слушаюсь ваших приказаний, мой повелитель.

— Йа Аллах! Да будет так! Через неделю приезжай в Дар эль-Махзен, и мы подумаем об этом. А сейчас… — Он взглянул в конец длинного зала, громко хлопнул в ладоши и закричал: — Аджу! Музыка! Несите аммарийю!

Среди собравшихся поднялся шум, а в дальнем конце комнаты появились музыканты. Они заняли места по обе стороны двери и принялись играть так рьяно, что грохот заполнил все обширное помещение и полностью заглушил шум разговоров. Через мгновение появилась дюжина огромных, жирных дворцовых евнухов, под охраной которых внесли нечто вроде кресла с балдахином, тщательно занавешенного, так что было невозможно заглянуть внутрь, не раздвинув занавески. При виде этого сооружения среди гостей и на балконе раздались радостные приветственные крики.

Носильщики поднесли аммарийю к свободному месту возле стола, за которым сидел султан, остановились, поставили и отошли на почтительное расстояние. Исмаил поднялся и поманил Дика. Тут же оглушительная музыка оборвалась, и во всем огромном зале воцарилось напряженное молчание.

Исмаил двинулся вперед, а Дик за ним, озадаченный, но внимательный. Видимо, наступил самый ответственный момент. Султан остановился возле кресла под расшитым балдахином и постучал по угловому столбику. Занавеси заколыхались, зашуршали, и из складок появилась рука — маленькая, нежная, красивой формы и, судя по гладкости кожи, молодая. Но ее цвет заставил Дика покачнуться и чуть ли не лишиться чувств. Она была темной, очень темной! Почти черной.

Мулаи Исмаил подложил черную ладонь под нежные пальчики и многозначительно взглянул на Дика.

— Это самый прекрасный цветок из сада Абдаллаха, Хасан эс-Саид. Я даю ее тебе для твоего наслаждения, потому что ты должен иметь подобающую жену, — одинокий мужчина не полон. И ты, в свою очередь, должен лелеять ее и беречь в своем доме, потому что таков закон Пророка!

Дик задыхался от волнения, не зная, отказаться ли с презрением или пасть на колени, умоляя избавить его от этого брака. Но он уловил выражение лица Исмаила и понял, что возражения не принесут ничего хорошего: он должен жениться или умереть.

Протянув руку, он принял темные пальчики из руки императора, низко поклонившись и стараясь говорить с благодарностью.

— Ва Аллах, йа Мулаи Исмаил! Эль хамдуиллах! Да будет благословен Аллах!

Исмаил отошел и махнул имаму, выступившему вперед. Что говорил высокий тонколицый человек с длинной седой бородой, Дик не запомнил. Но когда тот тоже отошел, призывая благословение Аллаха на счастливую чету, до сознания Дика дошло, что он и эта женщина стали мужем и женой.

Маленькая темная ручка, чуть пожав его руку, выскользнула и скрылась за занавесками. Подошли носильщики, подняли аммарийю и понесли прочь из комнаты.

Дик, словно в бреду, смотрел, как они уходят, гадая, что же последует дальше. Но его растерянность усугубилась новым взрывом музыки, грохочущей и завывающей, показавшейся ему еще более неблагозвучной, чем прежде. Все собравшиеся гости бесконечно долго толклись вокруг Дика, смеясь и болтая, и он решил, что это время специально отведено на то, чтобы каждый мог подойти и сказать ему пару теплых слов. Когда все кончилось, голова его гудела от множества цветистых поздравлений.

Затем наступило время провожать новобрачного домой. Впереди шествовали музыканты, извлекая из своих инструментов оглушительные звуки, а когда процессия вышла на широкий двор, Дик увидел, что их ожидает множество коней, слуг и мальчиков с фонарями. Все сели на коней. Исмаил и Абдаллах ехали сзади, предоставив молодому человеку быть героем торжества, и под грохот и рев музыки, между двух рядов солдат, стоявших плечом к плечу вдоль всего их пути, они прибыли к тому дому, который Клюни показывал Дику утром.

Дверь была широко распахнута. Несколько человек выступили вперед, под руки сняли Дика с коня и провели внутрь и даже вверх по лестнице — до закрытой двери женского помещения. Дик решил, что они будут провожать его и дальше, до самой супружеской спальни, но, к счастью, это не было предусмотрено церемонией. Они остановились у входа и толкнули дверь. Тут же ловкие руки сдернули с него бурнус и хаик. Прежде чем Дик успел прикрыться, его весьма ощутимо подтолкнули, и он, споткнувшись, влетел в комнату. Дверь за ним тут же захлопнулась, и послышались голоса провожатых, желавших ему приятного вечера и дававших полезные, но неприличные советы. Затем они протопали вниз по лестнице, и Дик ощутил что-то вроде паники, потому что понял: настал самый ужасающий момент. Где-то в этом прохладном, выложенном изразцами покое его ждала невеста. Наконец он оказался с ней наедине.

Довольно долго после того, как стихли последние шумы, он стоял и прислушивался. Ни единый звук не нарушал тишины, Дик не спеша огляделся. Он находился в спальне, не особенно большой, но длинной. С одной стороны, за рядом стройных небольших колонн, открывался небольшой полукруглый балкон, выходивший на центральный двор. Другой ряд колонн отделял спальню от другой, большей комнаты, на противоположной стороне которой был еще один балкон, выходящий в сад. Через решетку виднелся серебристый ломтик луны.

Блеск луны и балкон неумолимо влекли его к себе. Дик медленно пошел вперед — нерешительно, сопротивляясь всем своим существом. Не хотел он становиться женатым! В происходящем была какая-то необратимость, а он не желал, чтобы здесь, в этой стране, что-то стало необратимым. Но перед ним неотступно вставало видение: маленькая ручка, юная, красивой формы, но очень, очень смуглая — почти черная в мерцающем свете сотен свечей в Дар эль-Хамра.

Направляясь к дальнему балкону, Дик прошел через изящную арку, погруженный в свои мысли, и не взглянул ни направо, где был альков, откуда маленькие двери по трем сторонам вели в другие помещения гарема, ни налево, на маленькую роскошную спальню. Он даже не заметил великолепного пышного ковра под ногами, приглушавшего шаги и скрывавшего холод изразцов. Выйдя на балкон, он всматривался в сад, залитый лунным светом, и ковер заглушил легкие шаги за его спиной. Только когда девушка тихим нежным голосом заговорила, юноша понял, что он не один.

— Мой… муж? — спросила она неуверенно, озадаченная. Ей говорили, что муж должен вести себя совсем не так.

Дик замер, захваченный врасплох, поняв, что настал решающий момент; отступать — значило нанести удар прямо в лицо Абдаллаху, но преодолеть гнев и неприязнь он тоже не мог.

— Нет! — воскликнул он, стоя неподвижно и упорно глядя в сад. — Уходи!

Девушка уставилась в его напряженную спину, в свою очередь, обескураженная.

— Я не понимаю тебя, Хасан эс-Саид. Таков обычай твоего народа? Я не знаю ваших обычаев, но сейчас мы вдвоем, и я твоя…

— Нет! Я не желаю брать то, что выбросил Абдаллах!

Теперь возмутилась она. У нее было достаточно гордости.

— Что ты говоришь? Как ты смеешь…

— Да, я смею! — перебил он ее с горечью. — Мне все равно, что со мной будет, но я не приму ни одной женщины, которая надоела Абдаллаху!

— Что это значит?

Девушку охватил холодный гнев, но она поняла: здесь что-то не так, и ей хватило ума, чтобы по-женски разобраться, в чем дело, и дойти до сути.

— Что с тобой, Хасан эс-Саид? Я твоя жена! И ни один мужчина…

Дик пожал плечами, все еще не желая взглянуть на нее.

— Между прочим, я даже не знаю твоего имени!

— Ты?.. — она задохнулась. — Ты не знаешь моего имени?

— Откуда? — проворчал он. — Никто не потрудился мне сказать.

К его изумлению, девушка засмеялась, даже как будто с облегчением, и смех ее был юным и звонким.

— Никто тебе не сказал?

— Никто!

— Тогда повернись, Хасан эс-Саид! — приказала она. — Повернись и посмотри на меня, потому что я красива. Я Азиза, твоя жена! Я Азиза, дочь Абдаллаха, и я смотрела на тебя глазами, полными любви, с того самого дня, как ты впервые вошел в дом моего отца. Это я дала тебе имя. И благодаря мне ты, отступник-руми, так высоко поднялся на службе султана — и даже породнился с семьей шарифов — потомков самого Пророка, потому что я просила за тебя и потребовала, чтобы тебя отдали мне!

Дик повернулся, испуганный — с дочерью самого Абдаллаха дело осложнялось еще больше.

И тут он впервые увидел ее, задохнулся и позабыл обо всем — перед ним стояла девушка, прекрасная лицом и телом, хотя ей было не больше пятнадцати лет. Мавританские женщины созревают рано, и Азиза бинт-Абдаллах не являлась исключением. Девушка была прямой, гибкой, стройной и очень аппетитной. Бедра и груди многообещающе круглились, живот соблазнительно белел сквозь тонкую ткань фарраджа. Черные волосы были тщательно уложены и причесаны, темно-карие глаза, большие и нежные, словно у газели, смотрели весело. Маленький рот чуть улыбался, очертания щек и подбородка свидетельствовали о чистоте крови. Кожа девушки была чуть оливкового оттенка, окрашенного нежностью розовых лепестков, а вовсе не темного цвета красного дерева, какой он себе вообразил!

Изумленный, не веря своим глазам, Дик перевел взгляд на ее руки. Они были темные! Почти черные! Ему показалось, что он сходит с ума.

— Твои руки! — прохрипел он.

— Руки?

Она удивилась, но гордо улыбнулась и, наклонившись, подняла подол, чтобы он мог видеть и ноги.

— Да, мои руки — и ноги! Разве они не прекрасны? Каждый день в течение месяца, Хасан, я мыла их хной, чтобы они стали такими красивыми — для тебя!

Дик невольно рассмеялся, а Азиза надулась и готова была разразиться слезами.

— Тебе не нравится?

Он почувствовал раскаяние, поскольку вовсе не хотел ее обидеть, и шагнул вперед, протягивая руки.

— Нет, дело не в этом, совсем не в этом, Азиза.

Ее не пришлось уговаривать. Азиза была еще ребенком — порывистым и раскованным, но ребенком-женщиной, исламской женщиной, не обученной ложной скромности. Девушки этой страны с детства воспитываются в духе соблазна, с младых ногтей обучаются искусству любви и секретам страсти. К десяти годам они умеют обольщать и знают, как пробудить в мужчине желание и как его удовлетворить.

Прежде чем Дик успел заговорить, она уже была в его объятиях, крепкое маленькое тело прильнуло к нему, пульсируя. Она ласкала его едва уловимыми движениями; дерзкие пальцы пробегали по всему телу; губы прижались к его губам и, погасив в нем последнюю искру сопротивления, одурманили юношу сладким дыханием. Язычок вел себя очень смело, а белые зубки осторожно и многообещающе покусывали его губы.

— Хасан, муж мой…

— Азиза!

Он тяжело дышал.

— Когда-нибудь — возможно, но только не сейчас…

Дик легко поднял ее на руки, вновь ощутив жаркое прикосновение круглой груди и податливость бедер, и направился в сторону спальни, где ждала широкая постель.

— Когда же, Хасан? — прошептала она.

Глава шестая

МАВРИТАНКА

С самого начала было ясно, почему Исмаил приказал Дику явиться в Дар эль-Махзен только через неделю. Как человек, знающий жизнь, султан сомневался в том, что любой новобрачный, особенно впервые вошедший в супружескую спальню, способен достаточно скоро обратиться мыслями к чему-либо за ее пределами, и оказался совершенно прав, хотя и не совсем по тем причинам, какие имел в виду.

Однако Дику действительно было трудно отвлечься. Азиза пускала в ход множество уловок и усилий, чтобы очаровать доставшегося ей мужа. Она была не глупа и знала, что лишь немногие женщины этой страны могут назвать предмет своих желаний и получить его. И, раз уж ей позволили выбрать, ясно, что теперь она должна угодить своему мужчине, покорить его в постели и порадовать собой. Не стоило ее винить. Это было лишь практическим приложением к тому, чему ее обучили.

Прикосновение ее тела в ту первую ночь было похоже на ожог. Дик схватил Азизу и понес в постель. Там он бережно уложил ее среди груды подушек на пышные овечьи шкуры, но даже тогда еще мог бы отстраниться, по-прежнему владея собой, хотя воля уже слабела и шаталась под напором желания. Однако Азиза изогнулась и прильнула к мужу, притянула к себе его лицо, и ее губы опалили его. Дик ощутил весь жар и нетерпение страсти, горевшей в ее руках, бедрах, во всем теле. Он уже не мог удержаться, и рука скользнула под нее, лаская изгиб нежной юной спины. Кончиками пальцев он поглаживал напрягшиеся округлые груди, ласкал шелковистые бедра. Сила ее нетерпеливого тела, изгибающегося под его руками, твердые груди, с напрягшимися сосками, прижимающиеся к его груди, жадный ритм движений горячего тела, зовущий, обещающий так много — все это невозможно было отвергнуть.

Решимость его колебалась, таяла и, наконец, исчезла в стремительном водовороте, куда, как ему казалось, рухнул и он сам. Дик не подозревал, как сильна была страсть, охватившая его, пока наутро не почувствовал на губах вкус запекшейся крови и не ощутил боль в тех местах, где сомкнулись ее зубки.

Но это было только начало. Азиза пробудилась раньше, и Дик открыл глаза, разбуженный ее поцелуями и ласками. Он хотел подняться, но она снова столкнула его в груду подушек и удержала, прильнув губами к его губам. Азиза показала ему такие любовные игры и ласки, о каких он даже не подозревал. Вознесла его на новые высоты наслаждения. Наконец новобрачные снова уснули — исчерпав силы, удовлетворенные, неразрывно соединенные, с переплетенными, словно ветви, руками и ногами.

Так продолжалось всю неделю. Они делали перерывы только чтобы поесть и освежиться вином, а когда Дик, усталый и пресыщенный, пытался отвернуться, Азиза снова притягивала его к себе, возбуждая со всей тонкостью любовного искусства и всей жадностью пылкого тела. Стоило ему лишь на мгновение поддаться ее чарам, и он уже не в силах был устоять и снова и снова бросался в неутомимые, жаркие, обольстительные объятия, снова и снова вкушая всю силу чувства, предложенного ему.

И, как ни странно, это была настоящая любовь, а не просто похоть. Это привлекало и трогало Дика больше всего. В те дни и ночи Азиза рассказала ему много нового: как впервые увидела его работающим под окнами гарема Абдаллаха — ей тогда было всего одиннадцать лет; как отметила его для себя, хотя он был изможден, грязен и оборван; как упросила отца отдать его ей. Для принцессы крови было неслыханным выразить желание стать женой руми, но ее настойчивые постоянные просьбы привлекли к Дику внимание Абдаллаха. Дик был уже достаточно знаком с мавританскими нравами, чтобы понимать, какому риску она себя подвергала. Если бы он не получил прозвище эль-Барк — молния — и не проявил бы себя на службе так превосходно, ей пришлось бы гораздо труднее. Женщин, а особенно склонных к безумствам, не очень-то ценят.

Поэтому неудивительно, что он начал как-то озадаченно преклоняться перед ней; испытывая иногда униженность и досаду. Он сознавал, сколь многим обязан жене, но в то же время понимал, что его любовь к Эжени так же глубока, как и прежде. Иногда он презирал себя за свою податливость — и не потому, что был так уж совестлив, но считал, что в некотором роде предает их обеих. Эта мысль мучила его, и он облегчил душу, выложив все Клюни, которого навестил в середине недели. Шотландец рассмеялся.

— Да ну! Не стоит быть таким благородным! Ты теперь живешь в другой стране, с другими нравами, и не забивай себе голову всякими глупостями!

— Но…

— Ерунда! Тебе, наверное, не очень приятно это слышать, но девчонка, которую ты оставил, скорее всего, никогда не узнает, что с тобой приключилось. Она вполне могла уже давно выйти за другого, а возможно, и вовсе умерла! Не хочу тебя огорчать, парень, но такое вполне могло случиться. А мавританские девицы — совсем другое дело. Азиза будет обожать тебя, сколько бы других жен ты не завел. Больше того: если бы тебе каким-нибудь чудом удалось найти свою прежнюю подружку и привезти сюда, твоя теперешняя жена первая поприветствует ее и с радостью разделит с ней твою постель! Для здешнего народа это обычное дело, поверь мне, и не переживай!

В существующих обстоятельствах совет звучал вполне здраво, но едва ли мог успокоить Дика. Было даже к лучшему, что в самый разгар переживаний настал срок, когда Дику надлежало явиться к Мулаи Исмаилу, чтобы вступить в новую должность.

К его изумлению, в тот день Исмаил принял его одного в приемном зале Дар эль-Махзена. Только позади, в напряженном внимании, застыли два огромных стражника, каждый с острым ятаганом в руках.

Дик низко склонился у дверей, и Исмаил заговорил:

— Я ждал тебя, Хасан эс-Саид. Подойди ближе, и мы обсудим, что следует делать.

— Целую твои ноги, о сын Аллаха!

Дик выпрямился. Он прекрасно знал, что к султану полагается приближаться на четвереньках, но был настроен пренебречь правилами. Если Исмаил нуждается в отважных воинах, сейчас самое время показать себя.

Исмаил критически сощурил глаза.

— Нашел ли ты удовольствие в моей внучке — в женщине, которую я дал тебе?

У края стола Дик поклонился, но не пал ниц, как полагалось по обычаю.

— Я нашел удовольствие в этой женщине, йа сидна. Благодарю тебя за то, что ты взял меня в свой дом.

Лицо Исмаила помрачнело.

— А ты дерзок, Хасан эс-Саид!

— В моем деле дерзость необходима, йа Мулаи Исмаил! Но ты можешь доверять мне так же, как своей правой руке. В этом я тебе клянусь, или пусть моя голова покатится по плиткам пола!

Он говорил непринужденно, однако в глубине души побаивался — невозможно было предугадать, что придет в голову этому капризному старику. Но ему удалось взять верный тон.

— Наглец! — хихикнул Мулаи Исмаил. — Но мне и нужны наглецы. Скажи-ка, как нам это сделать?

Дик думал, что у Исмаила есть готовый план, но тот молчал, и почти все, что предлагал Дик, встретило одобрение у этого толстого редкобородого старика. По мнению Дика, новый полк должен был состоять из двух таборов, по четыре харка — эскадрона — в каждом. Исмаил предпочел бы, чтобы каждый табор включал в себя шесть харка, по двести человек в каждом. Но Дик настаивал, что их главное предназначение — мобильность и готовность быстро и эффективно наносить удар, а в количестве, превышающем шестнадцать сотен, войско станет неповоротливым. Дику отводилось два месяца, чтобы набрать требуемое число людей. В течение лета им предстояло обучаться, и к первому числу месяца Шаабан они должны быть готовыми к делу. Когда дошло до обсуждения формы, Дик, зная любовь султана к ярким цветам, предложил красную феску с синей кистью, желтые сапоги, малиновые штаны, белый с пунцовым джеллаба поверх желто-зеленого кафтана. Исмаил всплеснул руками.

— Зеленый? — вскричал он. — Известно ли тебе, что это цвет шарифов, цвет семьи султана?

— Вот именно, йа сидна! — серьезно ответил Дик. — Ведь эти воины будут твоей сильной правой рукой. Разве им не пристало носить цвета правителя, за которого они сражаются?

Исмаил ненадолго задумался.

— Это верно, — заметил он. — Враг не будет знать, кто командующий, но по цветам поймет, что именно я выступил против него, даже если меня самого там не будет. Ты хорошо придумал, Хасан!

— Благодарю тебя, мой повелитель! Но это еще не все. В боевых условиях, когда зеленые кафтаны для последней всеобщей атаки не нужны, воинам следует надевать обычные коричневые джеллаба и грязные серые тюрбаны, какие носят горцы-берберы. В такой одежде мы сможем при необходимости смешаться с ними, оставшись незамеченными, и нанести удар прежде, чем они сообразят, что мы находимся среди них!

— Йа Аллах! — воскликнул Исмаил. — Я должен был знать, что маленькая Азиза — наша Обожаемая — выберет мужчину, который умом так же силен, как и телом! Очень хорошо, Хасан эс-Саид! Пусть множится твое семя! Можешь идти. Доложишь мне, когда полк будет готов, а я найду возможность испытать твоих людей в деле!

Конечно, полк был набран — Спаги эс-Солтан, так его назвали — и делалось это без спешки и не случайным образом. С самого начала Дик обращался к Клюни за советом и помощью, и тот оказался истинным кладезем полезных знаний, чем очень поддержал Дика. Не однажды в течение недель, последовавших за приемом у Исмаила, Дик чувствовал себя задавленным огромностью задачи, возложенной на него. К тому же неутолимая, всепоглощающая страстность Азизы приводила его в некоторое смущение. Он спрашивал у Клюни, не стоит ли бросить все это и положиться на милость Исмаила. Но тот только страшно ругался, слыша такое.

— Взял кружку — пей! — говорил он.

Клюни, однако, помогал ему не только советами. Прекрасно зная город и всех людей, состоящих на службе у Исмаила и Абдаллаха, он водил дружбу с некоторыми искателями приключений, на которых можно было положиться. Те, в свою очередь, знали других, так что первый же набор в полк был подобен камню, брошенному в тихий водоем, от которого во все стороны разбежались волны, принеся много рядовых и почти всех офицеров. Сам Дик поискал людей среди пленников — и под конюшнями Абдаллаха, и в длинных сараях Исмаила — и набрал почти всех недостающих.

Но набор и организация полка были осуществлены не за одну ночь. Наоборот, расспросы тянулись целыми неделями, тщательно изучалась прошлая жизнь каждого — Дик не хотел, чтобы в ряды затесались предатели или те, кто в критический момент струсит. Исмаил такого не требовал, но Дик, склонный все доводить до совершенства, хотел создать действительно безупречное войско. За дело взялись в начале Дхул Хадджа, последнего месяца мусульманского года — как раз тогда был зачат и первенец Дика — и весь Мухаррам, первый месяц, и большая часть Сафара истекли, прежде чем ряды полка были заполнены и Дик почувствовал, что пора обратить внимание на решение более серьезных организационных вопросов. На пост каида наиба — подполковника, своего заместителя — Дику повезло неожиданно отыскать личность совершенно замечательную.

Однажды вечером, в ранних зимних сумерках, он возвращался домой из Дар эль-Махзена. Верхом пришлось бы объезжать вокруг внешних стен, но сегодня он был без коня и к тому же очень устал и торопился попасть домой. Поэтому был выбран короткий путь через Дерб Бинтилхата — улицу проституток — неприятную аллею, тянущуюся между Сук эль-Хедиме и Киссарийа, во всю длину которой по обеим сторонам располагались кабаки и веселые дома.

Дик прошел уже большую часть шумной, оглашаемой хриплыми воплями улицы, когда дверь большого дома немного впереди с треском распахнулась и мужская фигура с гривой растрепанных огненно-рыжих волос и огромной бородой, такой же рыжей и еще более лохматой, вылетела, кувыркаясь, на дорогу. Мужчина был совсем голый, здоровенный, и явно понадобилось не меньше полдюжины чьих-то рук и ног, чтобы придать ему такую скорость. Вслед за ним вылетела охапка истрепанной одежды и приземлилась в дорожную грязь. Затем последовал поток ругательств и угроз, резко оборванный захлопнувшейся дверью.

В сумерках голый незнакомец не заметил Дика. Презрев необходимость одеться, он набрал полные пригоршни грязи и запустил в дверь.

— Сволочи! Грязные жулики! — ревел он с акцентом, какой можно услышать только в Дублине. — А ну, выходите и подеремся, как подобает мужчинам!

Что бы ни натворил рыжебородый, но это, по-видимому, переполошило даже всех крыс в доме. То, что он стоял голый и безоружный, похоже, воодушевило обитателей дома, поскольку дверь снова распахнулась и с полдюжины мерзавцев, какими кишел квартал, высыпали на улицу с ножами и дубинками.

Обычно Дик был не склонен участвовать в уличных потасовках, но этот человек был безоружен и к тому же говорил по-английски. Он махнул двум сопровождавшим его факельщикам, те пустили в ход дубинки, а сам Дик выхватил ятаган и ринулся в свалку, выкрикнув имя Исмаила, которое само по себе нагоняло страх. Злодеи быстро скрылись обратно в свою нору. На пустынной аллее остались только Дик, двое его слуг и голый рыжеволосый человек.

Дик ожидал лишь невнятных слов благодарности и, возможно, завистливого взгляда, что было обычно в этой части города, и собрался продолжить свой путь. Но, к его удивлению, огромный человек остановил его, заговорив теперь по-арабски:

— Барак Аллаху фик, йа сиди! Ты появился как раз вовремя, и мне очень жаль, что сейчас у меня нет возможности выразить тебе свою признательность — как ты, без сомнения, видишь! Но, возможно, придет время, когда я смогу заплатить тебе за помощь.

Улыбаясь, Дик молча смотрел на него — он понял, что рыжеволосый принял его за мавра.

— Буду рад. Но мне показалось, что ты поносил их по-английски. Для меня это было достаточной причиной, чтобы прийти тебе на помощь.

Рыжий в изумлении уставился на него, разинув рот.

— Ричард Мак-Грегор — под таким именем я был рожден в Вирджинии, — улыбнулся Дик. — Здесь меня зовут Хасаном эс-Саидом. Я каид раха конного полка, состою на службе у султана.

— Матерь Божья! — воскликнул рыжеволосый гигант в волнении и удивлении. — Ты говоришь о конях? Тогда это двойная удача, что я тебя встретил, и если есть хоть одно свободное седло, которое надо заполнить, я мог бы прекрасно послужить тебе. Меня зовут Маллиган — Майкл Маллиган, хотя в этой райской стране мое имя Мустафа эль-Ахмар — я приобрел его, осмелюсь предположить, тем же путем, что и ты, если ты понимаешь, о чем я.

— Отлично! — засмеялся Дик, хотя и насторожился при упоминании о прежнем месте службы рыжего. — Похоже, что для тебя и в самом деле найдется местечко. Полк еще только организуется. Но здесь не место говорить об этом! Собирай одежду, и пошли.

Рыжеволосый колебался, внезапно вспомнив о своем положении. В нем проснулась гордость, послужившая в глазах Дика прекрасной рекомендацией.

— Эти проклятые негодяи прямо-таки обчистили меня, — вздохнул он. — Извини, но этими тряпками я едва могу прикрыть наготу. Вряд ли мой вид можно назвать подходящим для визитов.

— Брось! — грубовато сказал Дик. — Не сомневаюсь, что мы все устроим как нельзя лучше. Но давай все-таки пойдем, а то у меня уже живот подвело!

Поскольку его дом был еще не готов для приема гостей, Дик решился повести нового приятеля к Клюни. Тот быстро понял, что к чему, и радостно приветствовал обоих.

В дом Дика послали слугу — предупредить Азизу, что сегодня он придет поздно. Рыжему дали вымыться в ванне и надеть свежее платье, хотя красоткам-рабыням Заиде и Хабибе показываться было не велено. Затем они пообедали, выпили чаю и даже распили на троих бутылочку бренди, поскольку Майк Маллиган ничего против этого не имел.

Потом он снова во всех подробностях рассказал свою историю, которая совпадала с тем, что могучий ирландец уже говорил Дику. Коварства в этом человеке не было: во всех его неприятностях следовало винить огромную силу и вспыльчивый нрав. Когда они стояли в Гибралтаре, он, как и многие его сослуживцы, завел себе любовницу-испанку, и из-за нее-то и повздорил с местным жителем. Ревнивец достал нож, а Майк схватил тяжелую саблю и разрубил беднягу от макушки до пупка. Не желая быть повешенным — а это неминуемо произошло бы, если бы он остался — Майк ускользнул на алжирском крейсере и попал в объятия ислама. С этого времени он вел жизнь солдата удачи. Недавно беспокойные ноги принесли его из Алжира на запад, — Майк решил разузнать, что могут предложить ему Магриб и империя Мулаи Исмаила. Здесь, в поисках развлечений и невинных удовольствий, он заглянул в веселый дом и угодил в лапы мошенников, чему свидетелем и оказался Дик.

Конечно, возможности проверить его историю не было. Но Майк рассказывал так искренне, что все выглядело вполне убедительным, хотя он не пытался оправдать свои ошибки и малопохвальное поведение. Дик и Клюни решили, что разумная доля доверия не причинит вреда, Майка быстро подвергли испытаниям в верховой езде, и он прошел их с честью, хотя на огромном белом коне Шайтане ехать отказался. Неделя полевых испытаний показала, что он не умеет обходиться с лошадьми так, как Дик, и инициативы, делавшей Дика бесспорным лидером, ему тоже недостает. Но, с другой стороны, он обладал безграничным мужеством и помнил из области военного искусства гораздо больше, чем Дик вообще когда-либо знал. Доказать его верность могло только время, но он явно был привязан к Дику и смотрел на него примерно так, как джинн из лампы смотрел на Аладдина. Дик и Клюни поразмыслили и решили, что он справится, и по их рекомендации Майка назначили каид наибом, вторым по старшинству командиром после Дика.

Других офицеров подобрать оказалось не так просто. Большинство пленников, попадавших в Мекнес, были моряками. Немногие из них умели обращаться с лошадьми или что-то понимали в кавалерии. Но и моряк может этому научиться. Мужество и инициативность, верность и энтузиазм, некоторая бесшабашность — вот на чем основывался выбор. Пьер Буледрен, черноволосый стремительный француз, который никогда, казалось, не слышал слова «страх», был назначен каидом эль-миа, командиром первого батальона. Воленс Липарри, смуглый флегматик-венецианец — почти полная ему противоположность, отличавшийся, однако, тонким чувством юмора, — стал вторым каидом эль-миа. Командиры легких эскадронов также были весьма разнообразны: Була Хукко — воинственный чернокожий из Сенегала, Ханс Эдельман — белобрысый голландец, спокойный, молчаливый, пока не выпьет, но в драке настоящий лев; Сива с оливковой кожей и голубыми глазами — бербер с севера. Пепе Рейес и Гил Гон салес — жизнерадостные испанцы; Оуэн Конвей — суровый чернобровый уэльсец, а Жоао Перрейра и Педро Ваз — стройные темноглазые португальцы.

К середине Сафара, когда мундиры были скроены и сшиты, полк размещен на квартирах и получил довольно щедрую плату из султанской казны, Дик решил, что довольно преуспел в достижении идеальной цели, к которой стремился, создав военную силу, которая последует за ним, куда бы он ни повел; хоть в челюсти ада, хоть в преисподнюю, если потребуется. К концу Джумада-эт-тани, шестого месяца, он счел, что воины уже вполне готовы к делу, и надеялся, что им не придется ждать слишком долго, чтобы не растерять боевой дух. Обо всем этом он и доложил Мулаи Исмаилу. Но, согласно заветам Пророка, до месяца Раджаб следовало по возможности избегать войн, так что предстоял еще месяц ожидания, учебы и ворчания. Но в первый день Шаабана, как и обещал Исмаил, они получили приказ и отправились показать себя.

Не стоит думать, что в это время остальная жизнь стояла на месте, Азиза, конечно, забрала в свой дом некоторое количество рабов и слуг из отцовского дворца; и, по крайней мере, вначале ведение хозяйства была для нее новым развлечением. Но к концу Рабийа-эль-Аула, через четыре месяца после свадьбы, когда тело ее стало полнеть, это ей несколько надоело. Наблюдать за делами, расспрашивать женщин, ходивших на базар, распоряжаться об обеде и заботиться еще о множестве мелочей, без которых невозможно наладить домашний обиход — это все, в общем-то, входило в ее обязанности. Муж ее — важная персона, служит самому султану, он женат на принцессе крови, и ему вполне подобает завести управляющего — человека, который мог бы и гостям показаться, и нерадивого слугу отлупить, если понадобится. Больше того: он мог бы вести счета, что особенно нагоняло на нее тоску.

К счастью, это была небольшая трудность. Дик мало разбирался в мавританских способах ведения домашнего хозяйства и, как только вопрос возник, сразу нашел решение. Лерон Сол уже почти выздоровел, и Дик задумывался, куда бы его пристроить. В вояки он не годился. Но Дик помнил, что мулат был отличным домоправителем. Сол, польщенный, все же продолжал ворчать, поскольку Зайдан до сих пор не был пойман. Дик напомнил, что их общий враг находится неизвестно где.

— Подожди еще, Лерон, — сказал он. — Я тоже не забыл!

Все было устроено. Но возникла другая сложность, обнаружившая, насколько медленно Дик привыкает к новому образу жизни. В начале Раджаба, когда приказаний от Мулаи Исмаила оставалось ждать еще около месяца, Дику казалось, что все в доме благополучно. Лерон Сол быстро наладил дела внизу, и Азиза, в женских покоях, над высокой лестницей, была страстной и полной нежности, хотя уже порядком округлилась и походила на корабль под всеми парусами, из-за чего временами расстраивалась. Но однажды вечером Дик пришел к жене, чтобы составить ей компанию, ободрить и развлечь, и нашел ее унылой и подавленной. Она не пришла прилечь рядом с ним на диване, не стала гладить его волосы, а уселась отдельно среди подушек, надутая, как ребенок, что, в общем-то, не странно было, поскольку недавно ей исполнилось всего шестнадцать лет. Однако это было на нее не похоже, и Дик встревожился.

— Я чем-нибудь обидел тебя, Азиза?

Она быстро взглянула на него и снова опустила взгляд на свои руки, тоже ставшие полными и округлыми.

— Нет… Нет, господин мой Хасан, но…

— Но что, Азиза? — улыбнулся он.

— Да — но, Хасан! — продолжала она смелее. — Мы женаты уже семь месяцев, и у меня большой живот. И все же я одна в гареме. Здесь нет других жен, с кем я могла бы поговорить. Нет ни наложниц, ни танцовщиц, чтобы развлечь меня, а я теперь не могу ничего делать, только лежать и спать. Но самое главное, здесь нет никого, чтобы доставить удовольствие тебе.

Дик глядел на нее, потрясенный. Ему не приходило в голову, что в ее мире такие мысли вполне естественны.

— Боже мой! Так ты хочешь, чтобы я…

— Я же не могу делать для тебя то, что делала прежде и буду делать снова. Так что совершенно правильно, если на это время…

Дик попытался возразить, но она мягко настаивала на своем.

— И, кроме того, йа Хасан, мне не следовало бы напоминать тебе, что ты важная персона. Я воспитана в гареме и знаю, что могут болтать языки. Среди женщин пойдут разговоры. Они станут говорить, что ты не мужчина, если тебя может удовлетворить лишь одна женщина, даже когда она тяжела ребенком. Я-то знаю, что это не так. Я знаю твою силу, твою нежность и крепость твоего тела. Но что такое один мой голос против остальных, подобных ивовым листьям на ветру, и каждый шепчет и болтает? Другая принесет тебе то, чего сейчас не могу дать я — и я буду ублажать тебя, когда настанет ее очередь. Человек в твоем положении должен иметь несколько жен и других женщин в своем кадеме!

Когда Азиза ушла, он долго размышлял над ее словами и в отчаянии замотал головой, поскольку никак не мог увязать это с представлениями, которые еще оставались у него от прошлой жизни. Было еще рано, и Дик поднялся, позвал мальчика, чтобы тот нес перед ним фонарь, и отправился в дом Клюни, где за стаканом горячего сладкого чая доверил другу свои проблемы. Когда он закончил, Клюни расхохотался.

— Другая земля, другие обычаи, парень! Твоя девчонка обожает тебя, хотя и на свой манер. Разве ты не понял, что она пыталась тебе втолковать? Здесь не особенно почетно для мужчины, особенно занимающего такой пост, как твой, иметь только одну жену и ни одной другой женщины, которая могла бы ублажить его, если ему захочется. Действуй, приятель! Последуй ее совету. И всегда имей в виду: раз уж ты в Марокко, надо поступать так, как все мавры!

Совет друга мало утешил Дика. Он до сих пор вспоминал об Эжени с ностальгическим чувством утраты, но любил и Азизу, и ему не хотелось, чтобы в их отношения вмешался кто-то еще. Его вполне устраивало существующее положение вещей, и он вовсе не хотел ничего усложнять. Но, чем больше он думал об этом, тем больше начинал понимать, что выбора у него нет.

Он сдался, и поскольку действительно не хотел брать вторую жену, отправился на распродажу рабов. В середине месяца Раджаб он нашел двух женщин, которые выглядели вполне подходящими. Ни одна из них, ни обе вместе не смогли бы собраться с духом, чтобы в его отсутствие доставлять неприятности Азизе, но обе были хороши собой, а одна даже девственница. Эль-Йакут — не девственница — гибкая, оливковая алжирка из Бени Мзаб, была обучена соблазнительным танцам своего племени и могла развлечь его этим. Другая, Амина — Надежная — была дитя Марракеша с кожей цвета меда, оттененного розовыми лепестками миндаля, с красивым лицом и изящными формами, но не больше того. Девушка не проявляла ни искры живости, ни малейшего трепета, когда он касался ее. До отъезда Дик добросовестно несколько раз имел с ними дело, однако не нашел ни в той, ни в другой ни малейшего удовольствия. Но, по крайней мере, он выполнил свои обязанности! Гораздо больше он обрадовался, когда через две недели из Дар эль-Махзена пришел приказ выступать.

Кампания, начавшаяся в конце лета, продолжалась осенью и даже зимой, и была не особо трудной. Дик радовался этому, потому что обнаружил много сложностей и недочетов, которые можно было устранить только в деле. Горные племена на севере от Феса бунтовали, но не особенно рьяно, и Дик подозревал, что Исмаил отправил его туда набираться опыта, а не в связи с необходимостью.

Однако кампания тянулась добрых полгода, и, в конце Мухаррама. вернувшись в Мекнес, воины были немало удивлены — их встретили с дикой радостью и восторгом, несмотря на старые бурые джеллаба и грязные тюрбаны. В тот момент они были слишком измотаны, чтобы переодеваться в более впечатляющую форму, которой когда-то так гордились. Им кампания казалась незначительной. Но в Мекнесе на вещи смотрели иначе, и воины обнаружили, что, сами того не подозревая, стали героями дня. И то, что прежде казалось сложным, почти неосуществимым, теперь было вполне в порядке вещей.

В отсутствие Дика Азиза родила ему сына, а спокойная Амина уже заметно округлилась от его семени. Он почувствовал, что слава и радость отцовства — замечательные вещи, но в то же время не мог отделаться от мысли о том, что каждая новая успешная кампания и каждый сын, появляющийся в его доме, станут добавочными звеньями в цепи, все более прочно приковывающей его к этой стране.

Глава седьмая

ПАША СУСА

Что бы там ни было и что бы ни думал Дик, в том году все наладилось. Для других, возможно, он был самым обычным годом; может быть, и для Дика значил меньше, чем следовало бы. Вот как прошли следующие несколько лет, если пересказать вкратце.

Дик и его полк, теперь уже крепкая боевая единица, оставались в гарнизоне Мекнеса почти восемь месяцев. Те, у кого в доме были женщины, проводили время с ними, а остальные искали развлечений на Дарб Бинтилхата. Теперь их считали сильными воинами и крепкими мужчинами. Дик даже сам не ожидал, что будет счастлив вновь оказаться дома. Он нашел Азизу такой же гибкой и игривой, как всегда, и даже Йакут и Амина, казалось, оживились с его возвращением. Его очень позабавило выражение триумфа и превосходства на лице Азизы, поскольку ее ребенок оказался сыном, а кого родит Амина, еще никто не знал. Однако Дик предчувствовал что у нее будет девочка, и сердце Азизы наполнилось нежностью и симпатией, когда так и случилось.

Дик вернулся домой в некотором сомнении, поскольку был не очень доволен тем, как его полк действовал в поле, и был приятно удивлен, когда оказалось, что Исмаил полон энтузиазма и прямо-таки в восторге от них.

Поздней осенью его снова призвали к делу, и на сей раз ни Махзания, ни Аскриз, ни ополчение не помогали ему. В Риффе, между Мекнесом и Средиземным морем, Бени Закене и Бу Хузмар взялись за оружие.

Дик и Майк Маллиган — Хасан и эль-Ахмар — выступили со своими таборами, и даже Исмаилу кампания показалась на удивление короткой. Прибыв в горы, Дик не повел свое войско в Ксуан, столицу восставших. В горах полк разделился, и Дик, к большому неудовольствию Майка Маллигана, оставил его в тылу, чтобы тот подвел атакующие силы позже, когда будет дан сигнал. Остальные восемь сотен людей, возглавляемые Диком, просочились в город в обличье дикоглазых берберов в коричневых джеллаба. Они атаковали защитников изнутри, распахнув ворота для Майка Маллигана и его воинов, устремившихся в город с окрестных холмов. В середине Сафара все снова вернулись в Мекнес, потеряв только пятерых — по разным причинам, и Дик привез с собой два особых трофея: Галию, огромную негритянку из Дра, рабыню каида Ксуана, — Азизе для личных услуг; и зеленоглазую, словно дикая кошка, женщину по прозвищу Рабба — нетерпеливое тело. Ее он наметил в рабыни себе.

Вопреки его ожиданиям, жена не выразила восторга, потому что немногим более месяца до возвращения Дика родила дочь, Рахму, а Амина — мальчика. По этой причине Азиза была не особенно расположена милостиво воспринимать рабынь. Дик, развлекавшийся с Раббой целый месяц по пути домой с войны, даже собирался продать, ее. Но Рабба рыдала, рвала на себе волосы и клялась, что лучше умрет, чем покинет его дом. Он находил, что жить среди мавров весьма непросто, и неудивительно, что у него почти не оставалось времени на мысли об Эжени.

Мулаи Исмаил просто обожал его! Подавить разгорающийся мятеж Бени так быстро, столь малыми средствами, и отослать главарей на суд Исмаила — в такое почти не верилось. И все же это было правдой, поскольку Дик никогда не рубил голов и не пытал людей на поле боя, что было в привычке у многих командиров. Султан пожаловал Дику титул халифа, означавший, что он принадлежит к числу приближенных, ответственных только перед ним самим. Через четыре месяца он снова послал его против Бени Хасан, засевших среди гор нижнего Мулувийа, между Пеньон де Велес и Ораном. Султан дал ему мощное подкрепление, но и задачи поставил несравнимо большие.

Однако Дик справился успешно. И дело было не в том, что его войско было больше или враги слабее — он ударил сильно и быстро, захватив мятежников врасплох прямо в их лагере, прежде чем они успели начать сражение.

Другой командир на его месте привез бы из этого похода много рабынь или даже пару жен, поскольку женщины Бени Хасан отличались красотой. Но Дик избегал этого соблазна, хотя и чувствовал, что нуждается в утешении. Однако он хорошо помнил, как его встретила Азиза, когда он привез женщин в прошлый раз. Однако когда Дик снова прибыл в Мекнес, она рассердилась, потому что привезти такие трофеи в его положении — было необходимо с точки зрения общества. Тогда он, яростно взмахнув руками, заявил, что его дом недостаточно просторен для них для всех. А пожелав завести больше жен или танцовщиц, он найдет их в любой момент. Сейчас же нет причин, по каким бы жена не могла удовлетворить его — как и Йакут, Амина или Рабба, наконец. Он вправе требовать своего от каждой или выбросит их всех на улицу под покровительство Аллаха.

В данном случае Дик повел себя как истинный мавр, и в доме воцарился покой. Но это свидетельствовало и о том, что он начинает осваиваться с ситуацией. Не то чтобы он совсем забыл Эжени. Напротив, время от времени он вспоминал ее с искренним чувством, но так, как смертный грезил бы о недоступной богине. Контуры ее тела, нежные слова, прикосновение губ к его губам, трепещущие кончики пальцев на его коже — наедине с собой он извлекал воспоминания по одному, бережно и почтительно, словно редкие драгоценности, а затем снова погружал в мягкие футляры забвения. Он уже давно смирился с тем, что, скорее всего, никогда больше не увидит Эжени, и все больше становился мавром, главой мусульманского дома.

При дворе Дика принимали очень хорошо, с почтением, и Клюни объяснял это тем, что он подобен сокрушительному молоту Тора, который можно бросать в любое опасное место и на который можно рассчитывать в подавлении любого мятежа в стране прежде, чем пожар успеет разгореться. Прочие, совершенно независимо от Якуб эль-Аббаса, облекли ту же мысль в иные слова и высказали ее эль-Барку, — Молнии Султана, утверждая, что молния будет послана тогда, когда понадобится владыке.

Дик смеялся и говорил, что это слишком высокая оценка. Но Майк Маллиган, он же Рыжая Борода или Мустафа эль-Ахмар, смуглый, жилистый, маленький Воленс Липарри, смешливый Пьер Буледрен — все согласились с точкой зрения Гленгарри. Даже любя Дика, они не упускали возможности поспорить с ним.

— Проклятье, да не спорь ты! — заявлял Майк Маллиган, выражая всеобщее мнение. — Проще ведь некуда! На войне брат идет против брата — и дуй в трубы, лупи в барабаны! Ты и сам хорошо научился воевать на их полях! Мятежник и есть мятежник, и лучше побить его прежде, чем он успеет сжать кулаки и наброситься на нас! Ты же сам так говоришь!

Это было вполне справедливо, потому что слова Дика, произнесенные, когда все еще только задумывалось, запали в нехитрый ум Исмаила, и полк стал для него сильной правой рукой. Так он и сказал Дику, похвалив его за бдительность и готовность к бою, но держал его при себе в Дар эль-Махзене, и, хотя постоянно случались мелкие беспорядки, требующие вмешательства, не посылал его заниматься этим. Дик уже думал, не обидел ли он султана. Но оказалось, что тому была другая, лестная причина, о которой Исмаил до поры до времени не упоминал.

Рамадан — месяц поста, когда человек не смеет прикасаться к пище и питью с рассвета и до тех пор, пока рога протяжно и мрачно не пропоют с городских крыш — пришел и прошел. Миновала и лайлат эль-Кадр, Ночь Власти, когда книга Корана, говорят, отсылаются к Мохаммеду, и по этому случаю устраивается празднество.

Вслед за ней настал Айд эс-Сегхир, Маленький Праздник, отмечавший конец Рамадана. Дик никогда не понимал, почему он так называется, но весь день добросовестно играл с детьми, принимал гостей, а ночью пошел к своим женщинам и провел время с каждой из них, как подобает делать доброму мусульманину один раз в сезон. Потом Дхул Хаджах принес Айд эль-Кебир, Большой Праздник, затем был Новый год, Мохаррам и Йаум эль-Аашур! Не удивительно, что в месяце Сафар, когда Дика внезапно и срочно вызвали к Исмаилу, он уже почти полностью освоился с жизнью в столице и думал о себе как о мавре, забывая, а если и вспоминая, то весьма туманно — зеленые леса и пологие холмы Вирджинии. С тех пор, как он видел их в последний раз, прошло уже восемь лет.

— Ты посылал за мной, йа сидна? — спросил он.

— Да, йа Хасан! Не терпится в дело? Возможно, я уважу тебя.

— Так где же дело для моих молодцов?

— Это дело для тебя, Хасан, — серьезно сказал Мулаи Исмаил. — И на сей раз, осмелюсь предположить, оно стоит всего твоего мужества. Тебе знакомы Тафилелт и Сидиджил-масса, долина Дра и Блед эль-Джерид за ней?

Дик нахмурился и покачал головой.

— Я не бывал там, хотя, конечно, слышал эти названия. В той части страны я был не дальше земель Аит Юсси, в верховьях Мулувийа.

Исмаил нетерпеливо замотал головой.

— Неважно! Йа Аллах! Знаешь ли ты, что в прежние времена это был самый беспокойный угол моего государства? Когда я впервые пришел к власти, мне доводилось не раз ходить туда с огромной армией, чтобы усмирять их. Похвастаюсь, я сделал это хорошо — уже пятьдесят лет там не было ни одного мятежа, хотя отлично известно, что земли эти служат прибежищем и тихой гаванью для всех мятежников и недовольных, которые уж никак не желают мне добра. И я радовался, что краем неплохо управляют, поскольку каид Зиз, мой халиф, которого я туда отправил, всегда регулярно присылал мне дань.

— А теперь?

— Ты всегда очень скор на то, чтобы ринуться вперед и уничтожить зло, йа Хасан. Вот почему я выбрал тебя. Когда приходит известие о том, что бьет «Молния», у нас всегда есть преимущество — страх! Несколько лет назад — в тот самый год, когда ты стал служить мне — ходили слухи, что в тех местах беспокойно. Поступление дани сократилось, сообщения каида Зиза становились все более и более тревожными, а в этом году нет ни дани, ни сообщений, и мои агенты доносят, что каид сидит как пленник в своей касбе, в М'Дахра, а племена собираются в Тафилелте. Мы не знаем, кто подстрекает их к восстанию, кроме того, что это худой мужчина, закутанный с головы до пят. Как ты понимаешь, йа Хасан, бунт надо задушить в зародыше, раздавить этих собак прежде, чем у них появится возможность выступить против нас.

— Я твой слуга, Мулаи Исмаил!

— Возьми свой полк — он станет острием копья. — Мулаи Исмаил улыбнулся. — Но ты должен взять под свою команду и много других войск — столько, сколько тебе понадобится, вплоть до сотни тысяч. Я не сомневаюсь, что ты сможешь скрутить им голову раньше, чем начнется мятеж! Таковы мои приказания. Я все сказал!

Дик поклонился почти до пола, как подобало.

— Будет исполнено, Мулаи Исмаил!

Ему казалось, что он что-то слышал о тех краях, и совсем недавно, но воспоминание ускользало, даже когда он вечером позвал Клюни Гленгарри и рыжебородого Майка Маллигана к себе в дом, на ужин и на совет. Дик доверял им и обо всем рассказал. Но забытое подсказал ему Лерон Сол, который распоряжался рабами, прислуживавшими им.

— Можно мне отправиться с вами? — спросил он.

Дик удивился, потому что Сол был вовсе не вояка.

— Ты, Лерон? Какого черта?

— Мне нужно уладить один старый должок. — Лерон был очень серьезен. — Ты не догадался, как зовут этого закутанного главаря?

— Главаря? — Дик нахмурился. — Нет.

И вдруг его озарило! Он вспомнил, как люди, которых он послал в погоню за Зайданом, вернулись и доложили, что хитрый черт ускользнул от них через горы и пошел в сторону Блед эль-Джерида и Тафилелта. Казалось, что за горами Атласа пески пустыни разверзлись и поглотили его. Но теперь, поразмыслив, Дик понял, что назревавший мятеж, похоже, был спланирован именно Зайданом.

— Боже! Ты прав, Лерон! Это он! Но ты послужишь нам лучше, если будешь держать ухо востро здесь и сообщать мне обо всем, что услышишь. Помни, что у меня к Зайдану свой счет, и если мне удастся поймать его, можешь быть уверен; твоя месть будет идти рука об руку с моей!

Это была утомительная и не совсем успешная кампания. Она продолжалась почти два года, и оказалась с одной стороны удачной, но с другой — кончилась провалом. Верный своей тактике, Дик двигался впереди с относительно небольшой группой двенадцать тысяч всадников, а основная пятидесятитысячная армия следовала сзади. Это было рискованно, но он знал, что может положиться на своих командиров. Добравшись до М'Дагра, Дик оставил большую часть всадников среди холмов, а сам двинулся вперед только со своими воинами в коричневых джеллаба и грязных тюрбанах — полк должен был разбиться на мелкие группы и просочиться в селение по два, три, четыре человека. Оказавшись на месте, они атаковали касбу, распахнули ворота, и кавалерия, ожидавшая в холмах, ринулась вниз и захватила ее одним ударом. Каид Хих был освобожден, а кольцо шатров вокруг селения — вроде бы принадлежавших мирным скотоводам — исчезло в первую же ночь после падения города. Дик прекрасно понимал, что теперь Тафилелт будет предупрежден об их приходе, однако дожидался подхода основных сил и не двигался дальше.

Основные силы подтягивались из М'Дагры, усиленные еще двадцатью тысячами сторонников каида Зиза, которые собрались под знамена султана, как только их предводитель был освобожден. Подвоз провизии и воды был прекращен, все пути к проникновению в город или бегству перекрыты. Но Тафилелт держался отчаянно долго. Когда он, наконец, пал, и Дик и его воины вошли внутрь, они обнаружили полное запустение; в городе свирепствовали голод и болезни, собиравшие свою ужасную дань под горячим ветром, среди поникших пальм в пределах городских стен. Защитников осталось ничтожно мало.

Озадаченный, Дик понял, что здесь, судя по всему, никогда не было сотен тысяч воинов, а тем более теперь. Захватив касбу, он приказал привести для допроса каидов и кади. Они всячески уклонялись и изворачивались, но все-таки признали, что их подстрекал некий Махди, закутанный с головой. Однако ни один из них никогда не видел его лица. Когда пришло первое известие о том, что эль-Барк и его дикие отряды выступили против них, Закутанный, с горсткой своих приближенных, ускакал — по его словам, в пустыню, чтобы поднять на бунт жителей песков, число которых бесконечно. Он призвал жителей Тафилелта держаться из последних сил, чтобы задержать погоню, и пообещал, что нападет на осаждающих с тыла — с огромной армией, которая только и ждет его прибытия, чтобы сняться с места и следовать за ним. Но больше Закутанного не видели.

Дик догадывался, что произошло, и нещадно ругал себя. Но предстояло еще кое-что сделать. Он приказал заковать в цепи и отослать к султану каидов Тафилелта, окружающих деревень и касб, всех кади и их семьи. Однако, поскольку сам он не глядел на женщину уже больше года, и теперь точно знал, чего от него ожидают дома, Дик лично посетил гарем каида Тафилелта и отобрал для себя трех красивых турецких рабынь и дочку самого каида — задумчивое и гордое дитя с огромными глазами по имени Зобейда.

По правилам мусульманской войны Дик не обязан был жениться на ней, но, восхищаясь характером девушки, сделал это, и она охотно пришла на его ложе и дала своему повелителю все, чего ему недоставало во время осады. Он устроил главную квартиру в Тафилелте, обитая в касбе со своим новым домом, возглавляя стремительные набеги и походы в окрестности до тех пор, пока через несколько месяцев полностью не покорил страну. Затем он вернул бразды правления каиду Хиху и возвратился в Мекнес, где, устроив Зобейду и турчанок в своем гареме, отправился с докладом к султану.

Мулаи Исмаил, ставший еще более шарообразным, встретил его радостно.

— Хасан! Ты вернулся! С меньшим числом людей, чем понадобилось бы мне, ты подавил мятеж и усмирил для меня такую беспокойную страну!

— Благодарю тебя, йа сидна! — Дик низко поклонился. — Твои слова добры. Однако я не поймал Закутанного.

Исмаил засмеялся.

— Возможно, его никогда и не было. По крайней мере, я надеюсь, что своими стремительными действиями ты его здорово напугал.

— Хорошо бы!

Но в Дар эль-Махзене Дик задержался ненадолго. И освободившись, сразу же послал за своими друзьями Клюни Гленгарри и рыжебородым Майком Маллиганом и пригласил их к себе ужинать. Он хотел задать несколько вопросов не только им, но и Лерону Солу.

Смуглокожему управляющему не нужно было ничего объяснять.

— Он ускользнул у тебя меж пальцев! — воскликнул он.

— Это я знаю. Но, может быть, ты объяснишь мне, как!

Сол покраснел от возмущения.

— Если вы думаете, что я…

— Ничего я не думаю! Но у меня есть некоторые подозрения. Ведь он был в Мекнесе?

— Да! — Лерон Сол кисло посмотрел на Клюни. — Но твой приятель не дал мне воткнуть ему нож под ребра.

Гленгарри фыркнул, отчасти возмущенный, отчасти позабавленный.

— Уж больно вы оба горячи! — воскликнул он. — Даже здесь, в Мекнесе, вряд ли посмотрят сквозь пальцы на кровавое убийство сына султана, а особенно сына его любимой жены. Тебя надули, Дик!

Дик примерно это и подозревал, но все-таки был изумлен.

— Что ты имеешь в виду?

Клюни переглянулся с Солом, отхлебнул коньяку и проворчал:

— Я вижу, ты ничего не понял. Так вот: все это дело в Тафилелте было задумано, чтобы обмануть тебя — тебя и султана, самого Мулаи Исмаила. Хорошо задумано и еще лучше исполнено! Еще задолго до того, как ты здесь появился, Зайдан имел виды на трон султана, и его поддерживала мать — чернокожая красотка, фаворитка Исмаила — Зидана. Когда ты нарушил его планы в Сале, он окончательно раскатал губу. Султан не дурак! Он все прекрасно понял, и с твоей помощью Зайдан надолго попал в его черные списки!

— Но как же он осмелился?..

— Осмелился?

Клюни отхлебнул еще глоток.

— Так же, как ты и я: он отлично знает, что у Исмаила короткая память. Зайдан знал, насколько ты преуспел, какого положения достиг, и понимал, что именно в тебе таится главная опасность для него. Поэтому, когда Зидана написала, что склоняет султана в его пользу, он поднял восстание в Тафилелте, чтобы устранить тебя с дороги.

— Но как же он смог вернуться сюда?

— Ха! Разве ты не помнишь, что никто в пустыне не видал лица закутанного человека? Он обошел тебя сзади с небольшой группой приближенных, сбросил покрывала и помчался прямо сюда! Пока ты разыскивал его в Тафилелте, он был здесь, за твоей спиной, и улаживал свои дела. Султан и не подозревал, что закутанный мятежник и его сын — одно лицо.

— Ты хочешь сказать, что он и сейчас здесь? — недоверчиво спросил Дик.

— Ха! — Клюни покачал головой. — Я разве не сказал, что Зайдан тоже не дурак? Он успешно вкрался в доверие к старику и получил назначение правителем провинции Сус, а также титул главного адмирала Агадира!

— Он ускользнул у нас меж пальцев! — простонал Лерон Сол.

— Брось! — вмешался Клюни. — Не вини себя. Если я не ошибаюсь, этот человек перехитрил сам себя. На некоторое время он хорошо устроился, но провал неминуем!

— Что ты имеешь в виду? — спросил Дик.

Клюни захихикал.

— Я-то знаю, только сейчас не могу сказать точно, как это случится. Но Зайдан, наверное, не сможет удержаться от поборов и воровства и рано или поздно покажет зубы. Думаю, что скорее рано, чем поздно, потому что это самая беспокойная провинция в империи.

Он поднялся.

— Погоди минутку! — воскликнул Дик. — Как ты думаешь…

Клюни обменялся взглядом с Маллиганом и рассмеялся.

— Нет-нет! Большего я предсказать не берусь! И так уж меня занесло — я оборвал все поводья. Майк, ты идешь?

Рыжебородый ирландец с трудом поднялся на ноги; было ясно, что, пока Дик говорил с Клюни, Майк Маллиган времени даром не терял.

— Я понял не больше, чем ежели бы вы говорили по-латыни, — пробормотал он, — но если нужна моя помощь — всегда готов!

К словам Клюни добавить было нечего. Он точно описал тактику Зайдана и вполне достоверно предсказал будущее. Дика, правда, удивляло, что, Зайдан, налаживая отношения с Исмаилом, не постарался одновременно подорвать положение самого Дика, а, судя по горячей встрече, оказанной султаном, он этого явно не делал. В конце концов, Дик предположил, что Зайдан не считал свою позицию достаточно прочной, и потому не тратил усилия на то, чтобы навредить другим. По-видимому, он решил, что Дик не самая крупная фигура и с ним можно будет разделаться и позже, укрепив собственную репутацию.

Но даже если это было так, и, как предсказывал Клюни, Зайдан рано или поздно выдаст себя, оставалось только ждать. Он не мог обратиться к Исмаилу и предупредить его об измене сына, потому что даже менее подозрительный монарх, чем Исмаил, приписал бы это зависти. В данный момент звезда Зайдана стояла высоко, и они ничего не могли предпринять против него, так как обратили бы гнев хозяев прежде всего на себя. Даже посылать Сола в Сус, Тарудант или Агадир — порт, пользовавшийся славой пиратского гнезда — было опасно. Сол, человек горячий, мог попытаться нанести удар раньше времени, что позволило бы врагу снова ускользнуть от них.

К счастью, и дома было чем заняться. При всей своей покорности закону Пророка, Азиза была подвержена естественной человеческой ревности. Наложницы из кадема в ее глазах значили мало. Но ей оказалось нелегко должным образом примириться с соответствующим указанием Корана и принять другую жену в доме, где до сих пор властвовала она одна. Конечно, Азиза по-прежнему оставалась старшей — первой женой — и должна будет оставаться ею, если только Дик не решит развестись с ней простым мусульманским способом, указав на нее и произнеся единственное слово развода: «Таллак!» Тем не менее, появление Зобейды ее возмутило, а скрывать свое возмущение — не в природе мусульманской женщины. Так что дни несколько оживлялись перебранками и скандалами, и в течение нескольких месяцев Дик не скучал, несмотря на медлительный ход времени.

Миновало короткое лето, пришла и проскользнула осень, и спокойствие стало становиться напряженным. Хотя Дик с пристальным вниманием следил за всеми сообщениями с юга, пытаясь уловить, когда Зайдан снова примется за свои фокусы, не было и намека на что-либо подобное.

Но Клюни говорил не просто так, и Дик прекрасно это понимал. И то, чего Гленгарри не сказал вслух, было не менее важно. Например, с течением времени стало ясно, что Абдаллах очень опасается за себя и не прочь бы при малейшей опасности поставить Дика во главе карательных сил. Другим признаком глубинных течений, шевелящихся под сонной, спокойной с виду поверхностью придворной жизни, было растущее напряжение в Дар эль-Махзене. Почти неуловимо образовывались кланы. Два старших брата Абдаллаха — если только они действительно были старшими — Ахмад эд-Дахеби из касбы Тадла, и Абд эль-Малик из Уэззана, прибыли из своих отдаленных районов, а младший брат, Мохаммед — из Уджды. Цель их визита состояла якобы в том, чтобы посовещаться о делах государства, но Дик замечал, что в их халифатах все спокойно. От его внимания также не ускользнуло то, что за последний год Исмаил сильно состарился. В свете всего этого султан был вынужден по-новому взглянуть на происходящее. Он знал, что Зайдан считает себя одним из первых претендентов на наследование, хотя его истинное положение представлялось неясным.

Возможно, эта самая неясность и повлияла на его назначение в Сус. Исмаил мог почувствовать нависшую над ним угрозу и применить хитрость, отправив опасного сына подальше, откуда тот не смог бы быстро добраться до Мекнеса, и одновременно дав ему возможность провоцировать беспорядки, чтобы выдать себя. Как бы то ни было, остальные наследники проводили зиму во дворце, и Дик, изучив их, остался недоволен. Он любил Азизу, но сомневался, что ее отец Абдаллах способен стать сильным правителем, хотя, несомненно, принадлежал к лагерю султана. Мохаммед, самый младший, был тихим, робким, уклончивым — Дик решил, что он почти дурак, хотя пришло время, и он стал самым просвещенным правителем Марокко из всех известных за много столетий. Двое других, Ахмад эд-Дахеби и Абд эль-Малик, представляли наиболее серьезную опасность. Это были люди сильные, злонравные и коварные, и каждый имел силы, на которые мог положиться.

Первое известие о том, что на юге неладно, пришло, когда каид Аит Бибавана подвергся нападению на дороге в Мекнес и был убит вместе со своими приближенными возле Уэд Зема. Дело приписали бандитам, и Дика быстро послали туда с карательными целями.

Он отправился, чувствуя, что дело пахнет плоховато, и в Уэд Зем узнал, что влияние каида было гораздо сильнее, чем докладывали в столице. Более того, обшарив местность и допросив многих, Дик не смог найти никаких следов человека, совершившего нападение, а, будучи достаточно хорошо знакомым с нравами мавров, понимал, что если здесь замешан кто-то из местных, обязательно найдутся желающие донести на него.

Озадаченный, Дик поехал к Аит Бибаван, начиная пропитываться подозрением. Прибыв на место, он убедился в том, что не заблуждался. Кади Аит Бибаван был вне себя от страха, опасаясь гнева султана, и в касбе царила паника. По его словам, покойный каид ехал в Мекнес с обычной данью. Но дань была не самым главным, — он вез известие, как туманно сказал кади.

— Возможно, это было известие, — не спеша сказал Дик, — о беспорядках в Сусе и о некоем сиди, которого нельзя называть?

Кади вытаращил глаза.

— Ты знаешь?

Дик, изо всех сил изображая безразличие, шумно отхлебнул чая.

— Мы же не дураки! Впрочем, это неважно.

Кади поперхнулся.

— Неважно? Неважно, мой повелитель халифа? Знаешь ли ты, что этот Зайдан взбунтовал племена от Уэд Нуна до Хаха и от Агадира вглубь земель Татта, даже до Тинтазерта? Он собрал вокруг себя Хавара и Стука, Тазирвалт и Аит Буарм, Акка и Ибабим, и Улад Абузеба! Больше того, он придумал дьявольскую хитрость: все эти племена будут по-прежнему слать дань в Мекнес, чтобы там думали, будто здесь все тихо и мирно. А потом, набравшись сил и подготовившись, они быстро поднимутся — этому они научились у тебя, эль-Барк, — и ринутся в столицу, чтобы утвердиться там прежде, чем кто-либо успеет помешать им. Только Идрис Абд эль-Биба с этой стороны гор отказался повиноваться им и отправился с караваном к северу. Тогда им стало ясно, что надо задержать его любой ценой!

Дик любезно улыбнулся, хотя соблюдать вежливость было трудно. Так же, как и кади, он понимал опасность положения.

— Итак, мы обо всем догадались. Но это надо проверить. Твой рассказ убедил меня. Теперь следует встречать огонь огнем! Сохраняйте спокойствие. Продолжайте поддерживать Исмаила. Вам не нужно ничего делать, только носиться, словно перепуганные старухи, делая вид, что вы не знаете, куда броситься, и в нужный момент броситься куда надо.

Кади просиял, потер руки и низко поклонился.

— Сиди эль-Барк! Мы поняли друг друга. Все будет сделано, как ты велишь!

Поклон Дика был так же церемонен.

— Уверен, что могу рассчитывать на тебя, Абд эль-Вахид. Да, вполне уверен. Не хотелось бы увидеть твою голову надетой на кол среди других голов людей Аит Бибаван!

При таких словах Абд эль-Вахид слегка позеленел, и это свидетельствовало о том, что он все-таки сильно уважает власти севера. Дик оставил его охать и переживать, зная, что здесь мятежа не будет, по крайней мере, пока с какой-нибудь стороны ветер не подует сильнее, и вернулся в Мекнес. Исмаил встретил его с мрачным видом.

— Ты слышал о моих подозрениях, йа Хасан эс-Саид?

Дик хорошо научился ходить по краю пропасти и сразу же увидел в глазах Исмаила прямую угрозу для себя, если он даст неверный ответ.

— Каковы же твои подозрения, йа Исмаил, сын сына Мохаммеда?

— Говори, Хасан! — ответил Исмаил почти злобно. — Говори! Расскажи, что ты узнал!

Дик пристально посмотрел на султана, зная, что от прихоти этого старика зависит не только его жизнь.

— Я не рад, что принес тебе такую новость, йа сидна. Но в числе мятежников я обнаружил твоего сына. Сиди Зайдан поднимет бунт на юге — фактически он уже сделал это — и заменит тебя здесь. Прости, что я вынужден огорчить тебя, но это он организовал убийство Идриса и перехватил дань Аит Бибаван.

Глаза Исмаила сверкнули.

— Опасные речи, Хасан!

— Знаю, мой повелитель! — твердо ответил Дик. — Но ты спросил, и я ответил.

— Продолжай! — зловещим тоном приказал Исмаил.

Дик проверил, не подслушивают ли их. Его слова предназначались только для ушей султана.

— Я узнал, йа Исмаил, что каид Идрис находился на пути сюда не только с ежегодной данью от Бибаван, но и известием, которое сиди Зайдан пропустить не мог. Его убили агенты твоего сына, и кади Бибаван, Абд эль-Вахид, тайком поддерживал его, хотя теперь клянется в полнейшей преданности. Он сидит в засаде, как кот на дорожке, готовый броситься туда, куда покатится камень!

— Ты можешь доказать это? — мрачно спросил Исмаил.

— Думаю, что могу, йа сидна. Отправь отряд, не очень большой, скажем, тысяч в пять, чтобы слегка осадить, но не возмутить Бибаван. Пусть они думают, что ты слаб и нерешителен. Потом, немного погодя, позволь мне и моим людям проникнуть через Амизмиз и Танаут, чтобы пробраться к ним с тылов, под видом подкрепления из Таруданта. Я клянусь, что откроется все, о чем я говорил. Какая мне корысть обманывать тебя?

— Продолжай! — снова потребовал Исмаил, и Дик сделал полный доклад.

Когда он закончил, султан задумчиво кивнул.

— Твои слова не особо удивляют меня, Хасан эс-Саид. Я знаю, что такое измена. Я уже кое-что слышал, и у меня есть основания полагать, что это правда. Но во мне больше жизни, чем думают некоторые. Отправляйся в поход и захвати Бибаван с тылов. В это время достаточно сильная армия будет осаждать их спереди. Таким образом, ты быстро узнаешь, ожидается ли помощь из Суса. Если это так, удерживай подходы и касбу Бибаван, пока я не подошлю войско, достаточно большое, чтобы покорить Сус. Тогда быстро направь ко мне надежного гонца, и я отправлю к тебе твоих домашних с надежной охраной и прислугой, чтобы ты мог утвердить свою власть в Сусе и удерживать его для меня. Ты станешь каидом Суса, халифом султана, и если тебе удастся схватить моего сына, пошли его ко мне в оковах. Я хочу из его собственных уст услышать рассказ о том, что он замышлял против меня, и поступить с ним соответственно!

Часть третья

НОЧНЫЕ ОБЕЩАНИЯ

«Обещания, данные ночью, ни к чему не обязывают днем».

Арабская пословица

Глава первая

АГАДИР

Касба Аит Бибаван выглядела маловнушительно по сравнению с силой, пришедшей против нее. Закончились весенние дожди. Ущелье и крутые склоны гор стали ярко-зелеными от молодой листвы олив, аргана и дуба, и золотыми от цветов акации. Хотя почти вся дорога была еще покрыта грязью, от нее уже поднимался густой запах Африки.

Дик расположил основную армию прямо перед касбой, вдоль дороги на Марракеш, послав вперед агентов-провокаторов, шепотом сообщавших о том, что сила его не так уж и велика, что его вполне может одолеть вождь, чьи симпатии принадлежат противоположному лагерю. Согласно его указаниям атакующие беспорядочно прыгали и метались, выказывая всяческое замешательство, словно всего лишь намеревались усилить гарнизон Таруданта, и сопротивление, оказанное им в таком глухом месте, совершенно их деморализовало. Пока защитники Бибаван потешались над беспорядком на фронте, Дик провел одно крыло за их спины, через восточный проход Амизмиз, а рыжий Майк Маллиган — эль-Ахмар с огненной бородой — двинулся через Танаут во главе другого. В тылу у веселящихся осажденных они захлопнули челюсти капкана — и мятежное племя пало.

После этого Дик с нетерпением начал ожидать подхода армии, обещанной Исмаилом, потому что с горсткой людей, находящейся под его командованием, не решился бы пробиваться ни через узкие скалистые проходы на верхних склонах, ни через лесные заросли на флангах у подножия гор, а тем более продвигаться в глубину враждебной территории навстречу сильно превосходящим войскам противника. Дни проходили и сложились в неделю. Неделя превратилась в две, потом в три, потом в четыре. Первоначальные надежды Дика уступили место нетерпению, нетерпение сменилось раздражением, раздражение переросло в бессильный гнев. Все надежды на внезапность померцали и угасли в течение первой недели, а к концу второй Дик, понял, что все его расчеты рухнули.

Прошло немногим больше четырех недель, прежде чем мощная армия протиснулась, наконец, через горный проход, и, даже разъяренный, Дик не мог не признать, что Исмаил умел держать слово; он прислал отлично вооруженную, полностью снаряженную, превосходной выучки армию почти в сто тысяч бойцов! Кроме того, другая армия, чуть поменьше, спускалась через Тагундафт, чтобы соединиться с ними перед Тарудантом.

Вместе с армией пришли верблюды, навьюченные шатрами с домочадцами Дика: женами, наложницами, детьми и рабами. Прибыло и все его имущество — под присмотром сурового и насупленного Лерона Сола. Ясно было, что Исмаил не ожидает закончить кампанию немедленно. Но Дик был рад видеть свое семейство и Азизу во главе дома; как бы то ни было, она по традиции и по распоряжению своего повелителя оставалась в его отсутствие править хозяйством.

Как только обширная армия подтянулась, Дик снова приказал выступать. Они двигались к цели через крутые, скалистые проходы, вокруг которых высились черные вершины, увенчанные шапками белых снегов. Во главе шли сильные передовые отряды, фланги охранялись с обеих сторон — тем самым исключалась возможность внезапного нападения, — усиленный арьергард замыкал колонну. Армия растянулась, словно гигантская змея, извивающаяся между скалами. Им понадобилось два дня, чтобы добраться до дубрав и кедровых лесов, растущих на более пологих склонах. Еще через четыре дня воины увидели простирающиеся на многие мили зеленые заросли финиковых пальм, окружающие Тарудант.

В этот последний день огнцы из верхней армии встретились с Диком и доложили, что подкрепление уже достигло Бер Рахила и имело стычку с племенами по дороге из Тифнута, взяв Тафелнут и помешав неприятелю соединиться с защитниками Таруданта. Командир доложил, что войска встретятся на следующий день и армия тогда будет почти в сто пятьдесят тысяч человек!

Дик решил, что в Таруданте тоже, несомненно, уже знают эту новость. Тем не менее, он не позволил ложному чувству безопасности убаюкать себя и на следующее утро двинулся вперед, готовый ко всему. Армия достигла серо-зеленых оливковых зарослей, окаймлявших густые пальмовые сады, и развернулась веером. Стремительные батальоны кавалерии разведывали положение впереди и на флангах, а основная масса войск двигалась десятком широких колонн прямо через сердце огромного оазиса.

За деревьями замаячили крыши и минареты, потрепанные годами стены и укрепления города. А затем воины внезапно оказались на широком пыльном утоптанном пространстве наподобие огромного плац-парада в добрых полумили шириной, тянувшемся вокруг внешних стен. Здесь уже встали лагерем части, спустившиеся с холмов, и Дик и его офицеры могли видеть их строй до самых Баб Хамис — ворот, от которых извилистая дорога уходила в горы по направлению к Марракешу.

Казалось, что войск у неприятеля почти столько же, и Дик почувствовал легкий трепет от предвкушения боя, всегда посещавший его в таких обстоятельствах. Но на сей раз боя не было — ни одной атаки. Из рядов выехала небольшая группа людей, одетых в белое, и быстро двинулась к ним, сохраняя достоинство и протягивая руки в знак мирных намерений. Дик ждал и, пока они приближались, узнал некоторых. Глауи, гундафи и каида М'Туга он прежде видел в Мекнесе; были и другие: каид Хавара, Аит бу-Амрам и шейх Байрук — с ним он познакомился позже. Глауи говорил от лица всех. Он поклонился в седле, но, как отметил Дик, спешиваться не стал.

— Добро пожаловать, йа сиди Хасан эс-Саид! Наши посланцы сообщили нам, будто ты прибыл сюда, чтобы править здесь как паша Суса, халиф султана. Мы питаем надежды, что ты пришел с миром.

— Мир и тебе, Глауи, — Дик скосил глаз на выстроенные харка, — если твое сердце наполнено миром, хотя должен заметить, что люди, которых ты с собой привел, выглядят весьма воинственно.

Глауи вспыхнул, но промолчал.

— Где Зайдан? — спросил Дик.

— Его здесь нет, йа сиди. Он в Агадире — по крайней мере, так нам сказали.

— В Агадире?

Этого Дик не ожидал. Стало быть, он услышал об их приближении и сбежал? Не похоже на Зайдана.

— Да, господин мой Хасан, — настаивал Глауи. — Он уехал больше лунного месяца назад, и с тех пор мы ничего не слыхали о нем!

Дик нахмурился, решив, что за этим стоит нечто большее, чем сказано, и резко сменил тему.

— В этом году вы не послали в Мекнес налоги и Дань — ни ты, Глауи, ни один каид из Суса и из более южных мест.

— Нас ввели в заблуждение, йа сиди! — Глауи явно сердился и смотрел обиженно.

— В это я охотно поверю, господин мой Глауи! — улыбнулся Дик. — Но вы прекрасно знаете, как длинна и сильна рука султана. Однако я не буду очень суров с тобой и с другими. Возвращайтесь, но советуйтесь и передайте людям, что я приказал всем разойтись и вернуться в свои касбы. Соберите дары и недостающие налоги и доставьте их ко мне — я сразу же отправлю их в Мекнес. Если это будет сделано, скажи, что я не потребую других сборов, поскольку так же, как и вы, хочу, чтобы здесь был мир.

Галуи был удивлен.

— Да будет так, йа Хасан! — произнес он и начал было разворачивать коня, но Дик протянул руку и остановил его.

— Это мой приказ, Глауи. Если ваши люди подчинятся, между нами будет мир.

Глауи снова поклонился, и на этот раз в глазах его не светилась обида.

— Так и будет, йа Хасан!

Тарудант, столицу провинции Сус, Дику удалось взять легко, чем он особо гордился, потому что местные жители отличались воинственным нравом. Город находился в центре большого зеленого оазиса, на огромном плоском острове посреди реки. Рощи, цветники и сады были связаны между собой голубыми нитями оросительных каналов. Речная вода проходила за толстые стены города через каналы и глиняные трубы, добегая до самых укромных уголков. Повсюду слышались журчание и плеск фонтанов.

Многолюдные базары и улицы были узки и затенены решетками, обвитыми виноградом. Жилые кварталы были застроены обычными домами с глухими белыми стенами и дверями из толстых досок, густо обитых гвоздями. В садах кое-где мелькали яркие пятна бугенвиллеи и других цветущих лиан. В городе имелось пять ворот, две надежные тюрьмы, в одном из кварталов массивная касба. К северу, за укрепленными стенами, окруженная обширными садами, располагалась резиденция паши, Дар эль-Бейда — Белый Дом. К югу, за рощами и рекой, линия холмов переходила в резко поднимающуюся гряду скалистых хребтов, над вершинами которых виднелись в тумане далекие острые вершины, подобные голубоватому облаку. К северу, откуда они пришли, за колышущимися пальмами начинались отроги могучего Атласа: на нижних склонах — песочно-желтые, выше — зеленовато-синие; венчали это великолепие сверкающие снежные вершины. Теперь Дик отчасти понимал, почему Сус чувствовал себя почти независимым от остальной империи.

Ему было чем заняться. Поскольку Дик не мог немедленно отправиться сам и не хотел, чтобы Зайдан снова ускользнул, — а это, без сомнения, ему здесь удалось, — он послал ударный отряд под командой Майка Маллигана захватить и удержать Агадир. Вместе с ним Дик отправил Лерона Сола, уступив его настойчивым просьбам и зная, что мулат никогда не даст ускользнуть Зайдану. Пообещав друзьям вскоре отправиться следом, он сразу же после их отъезда обратился к другим делам: надо было принять под свое начало городские войска и старейшин, обеспечить безопасность города и оборону на случай нападения и устроить свою семью. Воинственные отряды, стоявшие за городскими стенами, словно испарились, и домочадцы Дика были вполне довольны своим новым жилищем в Дар эль-Бейда.

Жизнь вокруг постепенно налаживалась и успокаивалась, и Дик, решив, что пора действовать, напомнил себе, что у него еще есть неотложные дела. Отправившись немедленно, он успеет добраться до Агадира, изучить положение, оставить указания и снова вернуться в Тарудант, чтобы принять первую дань и налоги. Он был не склонен к долгим размышлениям, а потому собрал восемьсот закаленных воинов из своего табора и на следующее же утро выехал впереди отряда на замечательном белом коне Шайтане. Через два дня безумной гонки он, наконец, поднялся на гребень высоких холмов и посмотрел вниз, на ослепительно белую касбу и крыши Агадира.

Майк распорядился превосходно. Город надежно удерживался и крепко охранялся. Дик добрался до крепостных ворот, бросил повод ожидавшему стражнику, повернулся ко входу-арке и еще не успел войти внутрь, как знакомая рыжебородая фигура бросилась навстречу, будто приветствуя его.

— Дорогой! — вопил он. — Входи! Входи и посмотри — все это великолепие теперь твое!

Причины для восторга были, хотя Майк имел в виду всего лишь касбу. Казармы, темницы, кухни, помещения для рабов и прислуги располагались внизу, а на главном этаже все приемные и залы для гостей выходили на город, гавань и сияющее море. Выше размещались террасы, спальни и женские покои, пока пустые. Дик не поднимался туда, но был уверен, что вид из окон этих комнат тот же самый. Вполуха слушая бормотание Майка, рассказывавшего, как они напали на город и захватили его, он, поглаживая каштановую бороду, шел за ирландцем, в большую восьмиугольную комнату в основании башни на внешнем углу здания, где из больших арочных окон открывался вид во все стороны. Подушки и трубки были уже готовы, и Лерон Сол, серьезный, как всегда, заваривал неизбежный чай. Дик улыбнулся, поприветствовал его радостно, но несколько устало — путь был далек и долог — и опустился на мягкие кожаные подушки.

— Отлично! Ну что ж, давайте поглядим на него!

При взгляде на их огорченные лица его охватило внезапное холодящее предчувствие.

— Так вы схватили его? — требовательно спросил он.

Майк просяще взглянул на Лерона.

— Может быть, лучше ты ему скажешь?

— Что скажешь? — закричал Дик, уже почти догадавшись.

Лерон Сол сердито взглянул на Дика.

— Нет его здесь!

— Ты имеешь в виду, что он бежал, скрылся от вас?

Сол покачал головой.

— Его здесь и раньше не было! Он в море, там две или три шебеки под его командованием — готовится пиратский налет, как говорят.

— Скорее всего, он сбежал! — яростно перебил его Дик. — Если ветер донес ему о нас…

— Нет, — снова покачал головой Сол. — Это действительно налет. Испанские корабли с серебром из Гаваны заходят на Канары, прежде чем идти в Кадис. Зайдану сообщили об одном из них, прибывающем в Тенериф, и он отплыл, чтобы перехватить его — это было две полных луны тому назад!

— Две?

Дик умолк и в изумлении уставился на него.

— Еще до того, как мы взяли Бибаван?

— Вот именно, — кивнул Сол.

— Тогда он должен уже вернуться!

Лерон пожал плечами.

— Если не зашел в какой-нибудь другой порт и не узнал там о нашем походе. Или если не попал в море, или если его не заметили с британского фрегата, патрулирующего побережье, и не поймали.

— Британского?

Дик умолк, изумленный, и погрузился в долгое задумчивое молчание. Майк и Лерон Сол вопросительно смотрели на него. Наконец он встряхнулся, словно проснувшись.

— Ладно, это неважно! Зайдан может вернуться сюда, и мы должны быть готовы к этому.

Потом они ели и пили, и вскоре Дик пожаловался на усталость. Лерон Сол проводил его в покои, выходившие на склон холма, расположенные в другой такой же огромной восьмиугольной башне, как та, где они совещались. Дик, зевая, пожелал ему спокойной ночи, но в постель направился не сразу. Сон не шел к нему. Снаружи был балкон, огибавший половину башни, и Дик, несмотря на усталость, загасил огонь, вышел, и, перегнувшись через парапет, долго смотрел над городскими крышами на простор океана, где лунный свет проложил серебряную дорожку по поверхности воды, а широкий горизонт, казалось, купался в светящейся дымке.

Ему здесь нравилось. Воздух был свежий и благоуханный, не слышалось ни единого звука, кроме плеска волн, набегающих на узкий пляж далеко внизу. Легчайший бриз доносил запах морской соли, и Дик, жадно вдыхая его, вспоминал, как давно он в последний раз ощущал этот вкус.

И вдруг, по непонятной причине, он обнаружил, что думает об Эжени — вспоминает ее не как туманную фигуру из другого мира, но живую, страстную. Он не думал о ней так с тех пор, как Абдаллах вытащил его из заточения под конюшнями Дар эль-Хамра. Дик ясно видел ее, словно она стояла перед ним, совершенно такая же, как в тот последний день на зеленой лужайке на вершине холма над голубой бухтой. Тогда легкий морской ветерок перебирал ее блестящие каштановые волосы, огромные, широко раскрытые, темные как ночь глаза смотрели мягко и ласково.

На мгновение ему почудилось, что Эжени стоит рядом, и он знал; несмотря на все, что произошло с ним, он до сих пор любит ее, любит больше жизни или смерти, больше всего в этом мире и за его пределами. Время воздвигло между ними туманную преграду, но любовь была сильна как прежде, стоило только призвать на помощь память.

Эта мысль вдохновила его, но и озадачила. Что с ним? Почему именно сейчас в тумане появился просвет? Почему непрошеное воспоминание снова вернулось в его сердце? В поисках ответа Дик припоминал события дня и дошел до совещания в комнате внизу. Что же друзья сказали ему? Да, правильно, фрегат — британский фрегат патрулирует побережье.

Вот оно! Ничто другое не могло так задеть его. Все очень просто. Нужно только засесть в этой высокой касбе и внимательно следить за кораблями. Как только фрегат появится — а рано или поздно он появится — что может быть легче, чем добраться до него под настоящим флагом — для торговли, обмена или передачи сообщения. Оказавшись на борту, он отошлет людей, которые его доставят, откроется капитану, уплывет свободным человеком и снова станет англичанином!

Но даже приняв такое решение, Дик, вернувшись на свое ложе, почему-то никак не мог заснуть. Он думал, что это от волнения, но дело было в другом. Настоящая причина, однако, не доходила до него, пока он не задремал, и вот тут-то заговорили голоса совести.

«А как же Азиза и Зобейда? — взывали они. — А Йакут, Амина, Рабба? Ты же отвечаешь за них! Они оплели своими жизнями твою!»

Дик подсознательно возражал, что эти женщины тут ни при чем. Всех, кроме Азизы, он купил или захватил в плен.

«Может быть, у остальных и не было выбора, — укоряли голоса. — Но у Азизы-то был! Она протянула руку и вырвала тебя у смерти. Она отдалась тебе полностью, она обожает тебя, любит всем сердцем; неужели ты покинешь ее теперь?»

Дик не знал, что ответить, и обвиняющие голоса продолжали звучать.

«А как же маленький Мохаммед, и Юсуф, и Али? А Рахма, Айеша и Джохра? Они же все твои! Они — звенья цепи, которую ты сковал сам. Ты не можешь убежать и бросить их ради чего бы то ни было! Как бы ты ни любил Эжени! Что станет с ними? Как они будут жить без тебя?.. Так как же, а?»

Пытаясь найти выход, Дик спорил и боролся с собой даже на обратном пути в Тарудант. Он разведется с женами и продаст наложниц! Он пошлет их в Мекнес, велит Якубу эль-Аббасу избавиться от них; он разделит между женами свое весьма уже значительное состояние. Кто не полюбит богатую вдову!

Но Дик знал, что не сможет заставить себя осуществить эти планы. Под влиянием момента — да, может быть, — но после он горько пожалеет о содеянном. Однако обдумывать спокойно не было сил. Сама эта мысль приводила его в ужас. На обратном пути в Тарудант он был грубоват и резок со своими спутниками и нелюбезен с каидами, пришедшими с гор и из пустыни с дарами и налогами. Дома жены и наложницы нашли его раздражительным и ворчливым, на детей он постоянно сердился. И хотя Дик запретил себе размышлять над своим планом, он словно зачаровывал его. Поспешно, во многом поверхностно, он навел порядок в Таруданте и назначил каида Омара бен-Брахима своим заместителем до возвращения рыжебородого Ахмара. Покончив с делами, он собрал свою личную гвардию, сел на коня и опять отправился в Агадир.

Дик настойчиво твердил себе, что поступил так только потому, что самое главное задание всего похода — поимку Зайдана — можно было выполнить только там. Но когда на пятый день после его прибытия наблюдатели доложили, что к гавани несутся две шебеки, преследуемые высоким фрегатом, он неотрывно смотрел только на него. Даже когда корабль загнал пиратов почти до самых береговых батарей. Только когда два тяжелых ядра в огне, дыму и грохоте пронеслись совсем рядом, фрегат с достоинством удалился, а Дик пришел в себя.

Он уже открыл было рот, чтобы гневно спросить, по чьему приказу стреляют, но вовремя вспомнил, кто он и где находится, и понял, что если бы канониры батареи не взяли на себя ответственность открыть огонь, отдать такой приказ было бы его обязанностью. Резко отвернувшись, словно захлопнув в сердце какую-то дверь, он рассеянно навел подзорную трубу на шебеки, подходившие среди скал к якорной стоянке.

Можно было обойтись и без трубы. Только слепой не отличил бы, какое из судов принадлежит Зайдану. Они еще не встали на якорь, а Дик уже подозвал Воленса Липарри и дал ему исчерпывающие инструкции. Ему следовало взять сильный отряд, может быть, два хорошо вооруженных зарка, спуститься в гавань и разогнать народ. Если на шебеках есть пленные, их, скорее всего, пошлют на берег первыми. Пленников нужно принять и отправить в тюрьму, как ни в чем не бывало. Если у Зайдана и его приближенных не возникнет подозрений, они сойдут на берег, и тут их всех, включая команду, нужно схватить.

Очевидно, Зайдан не имел ни малейшего понятия о том, какую встречу для него готовят. Дик, наблюдая из окна башни, ругался про себя, глядя, как пленников, осыпая пинками и ударами, выгнали на палубу, а потом бесцеремонно поскидывали в ожидающую баржу. Через несколько минут на палубе появились хорошо одетые, ухоженные приближенные. Он навел на них трубу. К его удивлению, Зайдана там не было, как и нигде на судне. Потом Дик внезапно увидел его: смуглый человек со злым ртом и узкими быстрыми глазками вышел из главной каюты ближайшего судна, ступил на палубу, быстро закрыл за собой дверь и повернулся — Дик не сразу понял, что он делает. Потом до него дошло, что тот запирает дверь!

Мрачно улыбнувшись, Дик отложил трубу, прошел в середину комнаты, сел в кресло и приготовился принять «гостей». Через десять минут Зайдан и двое его капитанов стояли перед ним. Увидев Дика, Зайдан рванулся вперед, но стражники схватили, удержали его.

— Что это значит? — взревел он. — Клянусь бородой Аллаха…

Дик не обратил на него внимания и сделал знак стражникам, приведшим двух капитанов, подождать вместе с их пленниками в соседней комнате. Затем повернулся к Зайдану.

— Это значит то, мой старинный враг, что ты больше не халиф Суса, не правитель Агадира, не амир аль-вахр этого порта — все это отдано мне! Слишком уж часто ты выделывал свои фокусы! Султан, Мулаи Исмаил, устал от них и желает положить им конец.

— Хо! — Зайдан попытался укрыться под бравадой. — Вот таким, значит, способом? Тогда мне нечего бояться, собака-руми, потому что я умею говорить и из всего выпутаюсь!

Дик намеренно зевнул.

— Боюсь, на этот раз нет, Зайдан! Твой отец сыт по горло!

— Да брось! Я убегу! — выпалил Зайдан, хотя уверенность Дика явно испугала его.

— Попробуй — ты доставишь мне большое удовольствие! А то иначе я не могу убить тебя на месте, а очень хотелось бы. Тем более что мне даны такие приказания.

Зайдан промолчал, и Дик сменил тему.

— Сколько пленников ты захватил в этом плавании?

Глаза Зайдана сузились, словно он почуял надежду.

— Там было… Шестьдесят один, — ответил он, и ухо Дика уловило в его голосе легкое колебание. — И большие богатства, которые станут твоими, если ты освободишь меня!

Дик махнул рукой стражникам.

— Зайдан! — воскликнул он. — Ты мне надоел! Все сокровища на свете не помогут тебе купить у меня свободу!

Когда бывшего амира, брыкающегося и изрыгающего проклятия, уволокли, ввели первого капитана. Дик холодно обратился к нему:

— Один вопрос, раис аль-бахр. И не лги, не то я отправлю тебя живьем на корм крабам. Сколько пленных вы взяли?

Капитан побледнел. Ему пришло в голову, что здесь-то и кроется причина неприятностей, обрушившихся на него: султан каким-то образом узнал, что от него скрывают пленных.

— Шестьдесят два, мой господин! — поспешно ответил он. — Тридцать два на моем корабле и тридцать на другом.

Дик приказал ему отойти к стене и позвал второго капитана, чтобы задать тот же вопрос. Капитан заколебался.

— Шестьдесят два, йа сиди, — сказал он наконец, почесывая в раздумье затылок. — Их было двадцать девять на моем корабле и тридцать два на другом.

Дик недобро усмехнулся.

— Что-то сумма не сходится, капитан! Шестьдесят два — это тридцать и тридцать два! Может быть, есть еще один пленник? Он заперт в каюте, которую занимает сиди Зайдан, так?

Второй капитан чуть не упал в обморок, увидев, что выпустил джинна из бутылки! Тут не обошлось без дьявола, иначе откуда бы этот паша со стальными глазами узнал?

— Да! Да, сиди Хасан! — засуетился он. — Правда, я забыл! Как только мы их захватили, сиди Зайдан намотал на руки ее волосы и заявил: «Она моя! Я буду держать ее в своей каюте!» Я слышал, она настоящая львица, которая не покоряется никому, но кусает, бьет и царапает каждого, кто осмелится приблизиться. Это видно по лицу моего господина Зайдана с того самого дня!

Дик приказал страже увести капитанов и взглянул на Лерона Сола.

— Пойду на шебеку.

— Увидеть эту женщину?

Дик кивнул.

— И пока меня нет, Лерон, — продолжал он, — позаботься о том, чтобы в женских покоях приготовили первую комнату.

Сол удивленно уставился на него.

— Ты что, с ума сошел? — спросил он, забыв всякую почтительность.

— Да нет! — улыбнулся Дик. — Если это правда и женщина благородного происхождения, я думаю, она оценит нашу деликатность. Где еще она найдет такое обхождение?

— Ты считаешь, это разумно?

— Какая разница? Делай, как тебе сказано!

На борту шебеки Дика со всеми церемониями встретил офицер охраны. Охваченному нетерпением Дику казалось, что доклад его бесконечно длинен и бессодержателен, однако вежливо слушал. Как только офицер ушел, Дик поспешно достал огромный ключ, который забрал у Зайдана.

В каюте его глазам предстал полный разгром. Постель, одежда и множество разных вещей валялись по полу, а вся мебель была сложена в углу в подобие баррикады. Едва Дик вошел, мелькнула белая рука, и в его голову полетела массивная ножка от стула — он едва успел пригнуться.

— Полегче! Полегче! — негромко сказал он по-английски, потому что его испанский оставлял желать лучшего. — Не надо так волноваться.

В углу изумленно охнули, должно быть, оттого, что он говорил по-английски. Хорошо, что женщина узнала английскую речь и, по-видимому, понимает ее. Странно, но сердце его отчаянно забилось.

— Я не вижу вас из-за этой кучи. Разрешите взглянуть на вас? Может быть, я смогу вам помочь.

Он сообразил, что говорит глупости. Дурацкий тон, и слова не лучше… В углу, за кучей мебели, произошло какое-то движение: сначала появились каштановые волосы, отливающие медью, словно поверхность спокойного моря под лучами заходящего солнца, потом белый лоб и широко раскрытые, черные как ночь глаза. Дерзкий носик истончился, а прежде румяные щеки впали и побледнели от голода. Потом он увидел ротик, стиснутый от боли и возмущения, но губы были по-прежнему ярки, горячи и желанны!

На мгновение глаза их встретились, женщина смерила его взглядом с головы до ног — борода, сапоги, широкие красные штаны, зеленый кафтан, высокая феска… Она видела перед собой всего лишь еще одного мавра, пусть хорошо одетого, и лишь в глазах его было что-то притягивающее, почти знакомое.

— Кто вы? — спросила она.

Но ему спрашивать было не нужно.

— Эжени! — выдохнул он. — Эжени!

Глава вторая

ЭЖЕНИ

Ее глаза, расширенные от голода, округлились еще больше, когда он произнес имя. Женщина выпрямилась за своей баррикадой, от волнения позабыв о том, что ее одежда изорвана и в беспорядке.

— Вы?.. — она озадаченно нахмурилась, и, словно от испуга, прижала пальцы к губам. — Вы знаете мое имя?

— Вы… Не узнаете меня? — недоверчиво спросил он.

Она медленно покачала головой, изумленно глядя на него и явно пытаясь поймать какое-то ускользающее воспоминание.

— Нет… Да, что-то знакомое…

Дик резко отвернулся. Горло его болезненно сжималось, он был жестоко разочарован, но сейчас было не время для объяснений.

— Ладно! — отрывисто сказал он. — Возможно, попозже мы сможем рассказать друг другу свои истории. Но сейчас самое главное — доставить вас в безопасное место. Вы доверитесь мне?

Она кивнула, все еще удивленно распахнув глаза.

— В таком виде я не могу забрать вас на берег! — воскликнул он.

Эжени спохватилась и попыталась прикрыться лохмотьями платья. Дик поспешно оглядел разгромленную каюту и, заметив в дальнем углу встроенный шкаф, удовлетворенно воскликнул:

— То, что надо!

Он распахнул дверцу, обнаружив многочисленные одеяния Зайдана, подал ей гандур и селхам, а потом хаик, и показал, как пристроить его на голове так, чтобы один край спускался до самых бровей, а другой проходил под переносицей, оставляя открытыми только огромные влажные глаза. Сверху он набросил еще белый шерстяной селхам, скрестив углы на ее плечах и надвинув капюшон поверх хаика, чтобы можно было придерживать края изнутри, оставив только щелку для одного глаза.

— Отлично! — одобрил он.

Ни одна часть ее тела не виднелась, и даже единственный глаз, которым можно было смотреть, скрывала тень капюшона.

— Вы очень добры, мсье. Вы так хлопочете обо мне — не понимаю, почему.

Дик резко повернулся и направился к двери.

— Не все ли вам равно? — проворчал он.

Эжени послушно двинулась следом. На палубе только стражник взглянул на них с любопытством, все остальные готовы были принять любой каприз халифа как должное.

— Похоже, наш друг Зайдан кое-что для себя припрятал, сухо сказал Дик, мотнув головой в сторону закутанной фигуры. — Я обнаружил эту женщину в его каюте.

— Понятно! — ответил молодой офицер. — Послать ее на берег под стражей?

— Не надо, — отмахнулся Дик. — Я сам обо всем позабочусь.

Вопросов больше не возникло. В касбу он провел ее через садовые ворота, где легче было остаться незамеченными. Через прохладные изразцовые коридоры первого этажа и вверх по лестнице они прошли в женские покои, из зарешеченных окон которых открывался вид на сад и на море.

— Вот! Здесь вы в полной безопасности. Я пошлю за вещами.

Выскользнув из селхама, она распутывала шелковый шарф, закрывавший лицо. Дик хлопнул в ладоши. Тут же явилась старая мавританка с острым взглядом черных глаз, сияя радостной беззубой улыбкой.

— Это Кадижа, — объяснил Дик. — Она дожила до старости, будучи рабыней в этом доме, и видела многих правителей. Но еще в детстве ей отрезали язык, так что она ничего не может рассказать о них. Вам нужна более подходящая одежда — и, конечно, поесть. Я прикажу принести чаю — нельзя сразу слишком много есть.

Девушка покраснела.

— Пожалуйста… Мне бы нужно теплой воды. И если бы я могла немного поспать…

Дик улыбнулся.

— Конечно. Она обо всем позаботится. А когда вы отдохнете…

— Погодите! Разве вы не скажете мне?

Дик снова улыбнулся. Пока они добирались с берега, до него дошло, что Эжени совершенно не помнит его.

— Это не к спеху, — ответил он, — поговорим позже.

Спускаясь, он встретил на лестнице Лерона Сола. Тот заговорил быстро и сердито, явно очень недовольный.

— Это сумасбродство! — заявил он по праву старого слуги.

— Может быть, и так, — нетерпеливо отмахнулся Дик. — Но я не могу поступить иначе!

Сойдя с лестницы, он свернул к восьмиугольному залу для приемов. Лерон Сол последовал за ним. По пути Дик как можно проще объяснил, где и когда познакомился с Эжени, кем она была для него. Хотя он не сказал, что она значит для него сейчас, Сол, по-видимому, догадался, потому что протестовать перестал, хотя выражение, его лица свидетельствовало о том, что он все-таки не одобряет такой поступок. Войдя в зал, Дик повернулся к нему.

— Хватит об этом, Лерон. Пора заняться другими важными делами. Позови Воленса Липарри, и сам останься — есть кое-что и для тебя.

Когда управляющий вернулся вместе с Липарри, Дик предложил им сесть и сразу начал:

— Не будем тратить время на церемонии. Вы оба знаете, что султан приказал мне схватить Зайдана и его главных приспешников. Это мы уже сделали. Вот остальные указания: по особому распоряжению Мулаи Исмаила я должен отправить Зайдана и его людей в Мекнес — в оковах, под усиленной охраной. Их ждет приговор самого султана.

У Лерона Сола отвисла челюсть, и он вскочил, негодуя.

— Нет! Нет, Дик! Неужели ты позволишь ему сбежать снова?

Дик усадил его.

— Вряд ли он сбежит на этот раз. Зайдан зашел слишком далеко, и Исмаил настроен решительно.

— Ты в этом уверен? Султан уже бывал настроен решительно, но этот скользкий тип уговаривал его. Он и сейчас отвертится, с помощью матери.

Дик покачал головой.

— Не думаю. В любом случае, у меня нет выбора, потому что таковы приказания, полученные от Исмаила. Не подчиниться я не могу, и вы это прекрасно понимаете. Зайдана приказано доставить живым, если только он не попытается бежать или если на конвой будет совершено нападение. В таком случае Зайдана надо застрелить на месте и доставить его голову в Мекнес как свидетельство смерти.

— Ага!

Лицо Лерона Сола просветлело.

— Нет, специально ничего не делайте. Но я хочу, чтобы вы оба имели это приказание в виду.

— Оба?

Дик кивнул.

— Оба. Липарри, ты будешь командовать стражей, состоящей из двух харка — четыреста человек по твоему выбору. Сол, зная твою ненависть к пленнику и ее причины, даю тебе специальное задание. Ты будешь лично охранять его: поедешь рядом с ним с обнаженкой саблей, по ночам станешь стелить свое одеяло подле, него. И помни, при первой же угрозе бегства или нападения… — Дик выразительно провел рукой по горлу. — Сдав пленных, вы задержитесь только для того, чтобы узнать у Якуба эль-Аббаса столичные новости. Потом возвращайтесь в Тарудант, и как можно быстрее.

Незадолго до заката Дик поднялся в женские покои. Эжени уже успела выкупаться, немного отдохнуть и слегка утолить отчаянный голод. Но, услышав его приближающиеся шаги, девушка схватила селхам, принесенный из каюты Зайдана, и укрылась под ним на низком ложе среди груды подушек, заулыбавшись, приветливо и смущенно. Дик в недоумении поглядел на нее.

— В чем дело?

— Эта одежда, мсье… — Эжени зарумянилась. — По-моему, она чересчур легкая — нет?

Она на мгновение приподняла уголок селхама, и Дик успел заметить тонкие, полупрозрачные шаровары, какие обычно носили в гареме и которые Кадижа, конечно, сочла вполне подходящими.

— Несколько откровенная, — усмехнулся он и хлопнул в ладоши, вызывая старуху.

Он приказал рабыне пойти в его комнаты и выбрать среди вещей легкий шелковый кафтан и пару тонких шерстяных хаиков. Будет великовато, но, по крайней мере, Эжени почувствует себя одетой и сможет свободно двигаться. Утром он позаботится о том, чтобы Кадижа доставила что-нибудь более основательное.

Кадижа принесла одежду, Дик отпустил ее и подал вещи Эжени.

— Вот, возьмите, Я подожду у окна. Скажите, когда можно будет повернуться.

Эжени взглядом поблагодарила его. Дик отвернулся, и она, убедившись, что подглядывать он не намерен, сбросила селхам и поднялась на колени, обнаружив на мгновение безупречные линии гибкого молодого тела. В следующий миг золотисто-желтый кафтан скользнул на нее, словно защитная скорлупа, скрыв соблазнительные изгибы и молочно-белую кожу. Она быстро застегнула пуговицы спереди, высвободила из-под воротника волосы, набросила на плечи хаик и поднялась, критически оглядывая себя. Кафтан был длинноват, но выглядел достаточно скромно, хотя был очень легкий и чуть просвечивал. Удовлетворенная, Эжени молча подошла к своему спасителю, удивляясь своим ощущениям и не особенно одобряя их. Именно сейчас ее должно одолевать горе, а вовсе не интерес к этому мавру. Однако он явно привлекал ее — и сильно. Рядом с ним Эжени чувствовала себя в безопасности. Хотелось бы думать, что он нравится ей только поэтому, но в глубине души она знала, что это не так.

Стоя у окна, Дик через сложные узоры решетки смотрел, как садится солнце. Смотрел, но не видел. Усмехаясь над собой, он думал, что Эжени все еще не узнала его, гадал, когда же это, наконец, случится, и какова будет реакция. Это напоминало игру, но, он не собирался затягивать ее.

— Ох! Как красиво!

Он обернулся.

Эжени быстро продолжала:

— Мне нравится эта комната. Я рада, что вы предоставили ее мне. Спасибо!

— Я тоже рад, но благодарить меня не за что.

Край солнечного диска коснулся линии горизонта, и сразу же по всему городу с минаретов раздались голоса муэдзинов. Расстояние смягчало резкость голосов и напевов. Сначала Эжени удивилась, а потом пришла в восторг.

— Очаровательно! — вздохнула она и подняла на него глаза. — Что это?

— Магриб, — ответил он, улыбаясь. — Заход солнца сзывает на молитву.

— А вы? — она смотрела серьезно. — Я, наверное, отвлекаю вас?

Он покачал головой. Белые зубы блеснули в улыбке среди густой, темной с рыжиной бороды.

— Будь я внизу и на людях, в мечети или на приеме, я опустился бы на молитвенный коврик, твердя Сунны и Фард Риках вместе с ними. Но здесь, наедине с вами, где никто другой не видит, вы простите мне, если я не стану притворяться? Я мусульманин, потому что вынужден быть им, но не мавр!

И снова тень удивленного полуузнавания проскользнула в широко раскрытых глазах Эжени.

— Но я ничего не понимаю. Вы только что упомянули о приеме. Вы кто?

Дик отвернулся, чтобы скрыть уклоняющийся взгляд, взял с ложа несколько подушек и разместил их в нише окна.

— Давайте сядем здесь и поговорим, пока уходит день.

— Кто вы? — повторила она настойчиво.

Он улыбнулся и сел рядом с ней.

— Я? Я правитель этой провинции, это мой дворец. Меня прислали заменить того злодея, который взял вас в плен, хотя я рад, что он привез вас именно сюда, а не в другое место!

При упоминании о Зайдане Эжени вздрогнула.

— Я боюсь… — начала она.

Дик успокаивающе накрыл ее руку своей.

— Не надо. Теперь вы в безопасности. Я исполнил приказ султана и арестовал его. Завтра он отправится в Мекнес, чтобы понести наказание за свои преступления.

Эжени улыбнулась, успокоенная.

— Но вы все же не сказали мне…

Дик быстро поднял на нее глаза.

— Нет, сначала расскажите о себе. Как случилось, что вы оказались на борту испанского судна, у берегов Африки? И что с вашим отцом, виконтом де Керуаком? Он жив?

Боль затуманила взор девушки, как будто Дик ударил ее ножом.

— Мой отец? — прошептала она. — Он погиб! Его убили… Он дрался, чтобы защитить меня… Его убили ваши люди!

Она свирепо взглянула на него. Дик покачал головой.

— Не мои люди, Эжени! — серьезно сказал он. — Если пожелаете, я прикажу казнить их всех!

Она покачала головой.

— Этим его не вернешь.

— Нет, конечно, нет. Жаль, Эжени. Он был смелым человеком.

— Вы знали его?

Он кивнул.

— Немного. Но объясните мне. Это был испанский корабль. Почему вы оказались на нем?

Эжени пожала плечами, и губы ее дрогнули.

— Так уж получилось. Мы долго были в Луизиане и в Мобиле, где отец являлся официальным представителем короля. Потом он получил приказ возвращаться домой — во Францию, и мы отправились в Гавану, куда за нами должен был прийти французский фрегат. Там мы ждали и ждали, а фрегат не приходил, а тут большой испанский корабль должен был идти в Кадис через Канарские острова. Отец уже потерял всякое терпение, и мы решили отправиться на нем. Остальное вы знаете.

Она умолкла, переполненная ужасом при воспоминании о страшном побоище. Дику так хотелось обнять и успокоить ее, но он не решался — по крайней мере, сейчас.

— А ваш муж? — спросил он наудачу. — Он тоже был…

— Нет! — Эжени выпрямилась и почти с презрением подняла подбородок. — Нет у меня мужа. Никогда, никогда я не выйду замуж. Я всем отказывала, хотя отец очень сердился.

— Правда?

Удивленный ее горячностью, он пытался сдержать свои чувства, хотя сердце прыгало от радости.

— Неужели такая красавица, как вы, может оставаться незамужней? Мне бы очень хотелось знать, почему!

Эжени опустила взгляд на руки, лежавшие на коленях, не понимая, почему готова открыть ему свое сердце. Он для нее посторонний, хотя и был добр к ней, первый добрый человек, который встретился ей среди этих Дикарей. Может быть, все дело в этом?

— Это было давно — много лет назад, когда мы впервые покинули Францию, — начала она. — Сначала мы поехали в Акадию — еще до того, как ее отдали англичанам и они назвали ее Новая Шотландия. Британцы издали закон, по которому люди, которые хотели там остаться, должны были присягнуть на верность их королеве Анне, но многие не хотели становиться англичанами. Тогда наш король Людовик дал моему отцу поручение поехать к ним и набрать желающих переселяться в новые французские колонии — на юг, в Луизиану. Вам понятно?

Дик кивнул.

— Я же говорил: я не мавр.

Немного удивившись, она продолжила:

— Загрузив корабли, мы отплыли на юг. Но едва мы миновали мыс Кодфиш, как попали в такой ужасный шторм, что для ремонта пришлось стать на якорь Хэмптоне.

— Дальше, — торопил он.

— И вот там-то, пока мы ремонтировались, — теперь Эжени говорила очень тихо, почти шепотом, — я и встретила человека, которого полюбила больше всех на свете, даже больше, чем отца, наверное. Это был английский юноша, из Вирджинии, веселый и красивый! Он был… Он был — нет, я не стану описывать его. Довольно сказать, что он тоже полюбил меня, и мы решили поговорить с нашими отцами.

Она вздохнула.

— И не поговорили? — спросил Дик, хотя сам прекрасно знал, что было дальше.

— Нет, по несчастью, — она покачала головой. — Прежде чем мы смогли сделать это, наши отцы поехали на охоту и застали нас в лесу в объятиях друг друга. Мой отец разозлился, его тоже, папа отправил меня на корабль, и мы почти сразу же отплыли. С тех пор он все время хотел выдать меня замуж. Но я отказывалась… Я всегда помнила слова этого юноши. Он говорил, что очень любит меня, и если что-нибудь разлучит нас, он обязательно придет за мной, даже если будет очень, очень далеко!

Дик почувствовал боль раскаяния, но решил еще немного порасспрашивать.

— И вы никогда больше не видели его?

— Никогда!

Девушка с любопытством всматривалась в лицо Дика — видимо, его взволнованный голос привлек к себе внимание.

— Нет, никогда. Я все надеюсь, что однажды он придет… Но больше я даже не слыхала о нем, и иногда думаю, что я, наверное, глупая. Скорее всего, он забыл меня.

— Нет! Нет, Эжени! Не думайте так! Он не забыл — просто не имел возможности…

Она уставилась на него, почти догадываясь, но не решаясь поверить.

— Что? Почему вы так говорите?

Дик стремительно повернулся к ней, сбросил высокую феску, упал на колени и воскликнул:

— Потому что, Эжени… Посмотри на меня! Ты не узнаешь меня — даже теперь? Если сбрить эту проклятую мусульманскую бороду, убрать загар с лица — кого ты увидишь перед собой?

Недоверчиво, с легкой улыбкой удивления, смешанного с сомнением, Эжени протянула руку, коснулась его лица и прошептала:

— Дик? Мой Дик?

— Да, да, да, Эжени! Твой Дик! Твой Ричард!

Они упали в объятия друг друга, губы искали губ…

— Ах, Дик, Дик, Дик! — шептала она, обнимая его.

— Эжени, моя дорогая! А если я завтра проснусь и обнаружу, что все это сон?

— Это не сон! Смотри на меня! Потрогай меня! Поцелуй меня! Почувствуй меня! Я настоящая, мой милый — ах, и ты тоже.

Они скользнули в груду подушек и долго лежали рядом, зная, что в эту ночь никто и ничто не помешает им.

— Не могу поверить, что это правда, — пробормотал он.

Эжени поднялась, опираясь на локоть, погладила его по щеке, села и стала приводить в порядок одежду, сразу засмущавшись.

— Правда, мой Ричард! Мой верный возлюбленный! От рук твоих остались следы, и я чувствую ожоги там, где ты прикасался ко мне. Значит, я не сплю. И даже живот у меня заболел, потому что я вдруг очень проголодалась, и это тоже вполне реально, скажу тебе!

Он вскочил с внезапным восклицанием.

— Ах, я дурак! Готов прекрасный обед. Но я забыл о нем, потому что так изголодался по тебе! Ты простишь меня, Эжени? Я сейчас же пошлю за ним!

Она засмеялась.

— Пожалуйста! Боюсь показаться бесцеремонной, но я ужасно голодна! А пока мы едим, может быть, ты расскажешь мне о себе? Так многого, мой Ричард, я не понимаю! По твоим словам, ты мусульманин, но не мавр, правитель этого места. Но я ничего не понимаю!

В тот момент Дик вызывал Кадижу и, услышав вопросы Эжени, замер, словно от удара. Еще мгновение назад он обнимал свою любимую, а теперь слова Эжени напомнили о том, что он находился в мире снов, а она рак резко вернула его к действительности.

Выражение его лица и встревожило ее.

— Что такое, мой Дик? Тебе плохо?

— Нет, нет! — Он покачал головой. — Все в порядке!

— Так ты расскажешь мне?

— Да, да, конечно! — Дик кивнул, думая, как же объяснить ей, так, чтобы она поняла его. — Но давай сперва поедим.

Кадижа принесла большой котел кускуса, блюда с острым жарким из ягненка, подносы с экзотическими фруктами и овощами, сладостями и засахаренными фруктами, горячий чай, маленьких жареных голубей и огромных креветок. И только после ее ухода Дик начал говорить — медленно, осторожно, подробно, начав с самого начала и рассказывая обо всем без утайки. Эжени имела право знать все!

Она закричала от восторга, когда он рассказал, как его отправили на «Единороге», заявив, что это подкрепило ее уверенность в том, что он непременно последовал бы за ней, если бы ничто ему не помешало. Она завопила от возмущения, когда он поведал о захвате «Единорога». Когда он дошел до спасения Абдаллаха из-под копыт белого жеребца и приема на службу к его двору в качестве награды, она хлопала в ладоши и смеялась. Но когда Дик объяснил, что условием получения такой награды было принятие ислама, Эжени расстроилась.

— Но, мой Ричард, ты не должен был делать этого!

Он поднял на нее страдальческий взгляд.

— Если бы я отказался, Эжени, то бы не сидел здесь с тобой.

— Ох, нет, Дик! — воскликнула она в ужасе.

— Да, Эжени! — ответил он с нажимом. — Если я не сумел объяснить тебе, как жестоки эти люди, значит, я зря старался! Им так же просто оторвать у человека руки, как крылышки у мухи!

— Вот и еще одна причина, мой Дик, по которой ты не должен был становиться одним из них.

Он покачал головой.

— Не все мавры так плохи. И необязательно подражать самому дурному. Во всяком случае, живой мавр лучше мертвого христианина. И я никак не мог бы убежать к тебе, если бы не сохранил жизнь.

На это было нечего возразить. Дик почувствовал, что Эжени поняла и простила его, хотя и не одобрила такого поступка. Он продолжил рассказ, и, когда дошел до женитьбы на Азизе, она снова запротестовала, обиженно и недоверчиво.

— Нет, Ричард, ну нет же!

Дик объяснил ей, что этот брак ему навязали — сам он не добивался его.

Больше Эжени не спорила с ним, а молча слушала, и выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. Не следовало рассказывать ей так много. Но он не хвастался: Эжени должна знать о нем все — и хорошее, и плохое.

— Вот, значит, как? — бросила она свирепо, когда он закончил свой рассказ. Значит, став такой важной персоной, ты очень хочешь произвести впечатление на маленькую французскую девочку! Теперь я вижу, что ты любишь девочек — и не одну, а всех сразу! И, увидев, как туго мне пришлось, ты сказал себе: ага, я сорву и этот цветочек — крошку Эжени!

— Остановись, остановись, Эжени! — Ему пришлось кричать, чтобы заставить ее услышать. — Прекрати! Это неправда! Я люблю тебя, Эжени! Я всегда любил тебя и хочу быть только с тобой!

— Вот еще! Значит, ты думаешь, что если ты бросишь этих несчастных, даже не оглянувшись, я тут же кинусь в твои объятия?

— Да не думаю я так, Эжени.

Губы его улыбались, но глаза были полны боли, как у побитого пса.

— Однако рад слышать, что так думаешь ты! Скажи только слово, и я оставлю их и пойду за тобой, — потому что люблю тебя! Но не стану притворяться — вряд ли я смогу уважать себя после этого, как, впрочем, и тебя, Эжени. И, если нам не суждено быть вместе, хочу, по крайней мере, сохранить в своем сердце любовь к тебе, живой и настоящей. И хочу, чтобы ты меня хотя бы уважала!

Эжени растерянно уставилась на него.

— О чем ты? Я не понимаю…

— Ты полагаешь, что до сего дня я тысячу раз не думал об этом? Не мучился? Весь месяц, с первого дня, как я приехал в Агадир, искушение одолевало меня!

Он невесело засмеялся.

— Разве это не стало бы насмешкой судьбы? Я устремился бы на поиски — а тебя привезли бы сюда пленницей Зайдана!

Горечь его тона пронзила ее до глубины души.

— Я… О, мой Ричард, я…

Он покачал головой.

— Нет, Эжени! Сейчас я позволил мечтаниям увлечь себя. Посмотрим правде в глаза. Цепь, которая привязывает меня к этой стране, начала коваться, когда мне было велено жениться на Азизе. Все остальные — лишь дополнительные звенья, удерживающие меня здесь. И я отвечаю за них. Они зависят от меня, и — ты и сама это понимаешь — не могу покинуть свою семью.

Эжени смотрела на полные блюда. Она съела совсем мало, но мучительный голод исчез.

— Дик! — прошептала она. — Дик, я…

В нем шевельнулась слабая надежда.

— Но есть выход, Эжени!

— Выход? — воскликнула она в нетерпении. — Какой же?

— Я не решаюсь сказать.

— Нет, скажи!

Эжени взволнованно подалась вперед.

Дик нервно теребил бороду. Это была последняя, отчаянная попытка.

— Хорошо, раз ты настаиваешь… Тут чужая страна, Эжени, совсем другой мир, не похожий на тот, где мы родились. Здесь мужчина может иметь четырех жен в гареме и столько женщин в кадеме, сколько пожелает. Никто не осудит его: ни другие мужчины, ни его жены, ни дети. Здешним женщинам чужда ревность. Они уважают друг дружку и своего повелителя. Они…

Лицо Эжени снова окаменело.

— Подожди! — взмолился он. — Сейчас мы здесь оба по-своему в плену. По собственному горькому опыту я знаю, что бегство отсюда почти невозможно. Но раз у нас нет другого выбора и мы действительно любим друг друга, почему бы не последовать совету, который мне дали давным-давно? Надо принять обычаи страны и людей, с которыми приходится жить рядом! Стань мавританкой, Эжени, последуй моему примеру — тогда я смогу жениться на тебе и взять тебя в свой дом.

Она вскочила на ноги, глаза ее горели.

— И делить тебя с этой конюшней породистых кобыл? Как ты можешь делать мне — Эжени де Керуак — такое предложение?

Дик с мрачным лицом поднялся на ноги и уныло поклонился. Даже борода не могла скрыть горечи на его лице, он даже не пытался спрятать отчаяние, застывшее в глазах.

— Я же говорил, что не решаюсь предложить это, — сказал он хрипло. — Но другого выхода нет. Если ты не желаешь…

— Уходи! — Она яростно выплевывала слова. — Убирайся!

— Я уйду, — произнес он с трудом, — и больше не стану тебя беспокоить. Я не вернусь сюда, пока не найду безопасного способа переправить тебя к твоему народу. Это я тебе обещаю. Но до тех пор мне придется просить тебя оставаться здесь. В этой части дворца ты в безопасности, потому что сюда могу входить только я. Но за ее пределами — предупреждаю тебя! — можешь столкнуться с опасностями и бедами гораздо хуже тех, с которыми ты когда-либо сталкивалась! Спокойной ночи, Эжени!

Глава третья

ИНШАЛЛА

Верный своему слову, Дик больше не ходил к Эжени. Он полностью предоставил девушку самой себе, но Кадижа по его приказанию заботилась о том, чтобы у нее было достаточно еды, одежды и всего прочего, что помогло бы скоротать время. Первое время он с трудом удерживался от того, чтобы не ворваться к ней, не схватить и не трясти до тех пор, пока она не признает его правоту, но постепенно, с течением дней и ночей, овладел собой и принялся искать средства к исполнению своего обещания.

Простейшим, да, впрочем, и единственным, был тот же способ, какой он в свое время планировал для себя: дать сигнал французскому, британскому или даже испанскому военному кораблю, курсирующему вдоль берегов, и отвезти ее на борт под флагом мира.

Что в таком случае будет с ним самим по возвращении на берег, Дик предпочитал не обдумывать. Сейчас это не особенно его волновало. Выставив на башнях наблюдателей, он сам осматривал пустынное море каждый день и иногда по ночам, не замечая хода времени и бессовестно пренебрегая своими обязанностями. Возрастающая дерзость, недобрые взгляды горожан не трогали его, и хотя слухи о беспокойстве и мятежах среди горных племен, сначала смутные, à потом все более настойчивые, множились, его уши были глухи к ним.

Но европейские корабли нечасто посещали здешние воды. В основном они их избегали. Английский фрегат куда-то ушел, а других не появилось. И только гонец от рыжебородого Ахмара, примчавшийся на взмыленном коне и привезший Дику чудовищное послание, резко повернул его ко всем неожиданностям реального мира. Послание гласило:

«К Хасану эс-Саиду, халифу Суса, F паше Таруданта, каиду Агадира — от всех присутствующих. Весь Сус в брожении, и здесь говорят, что ты пренебрегаешь своими обязанностями ради пленницы, которую спрятал в касбе и не послал к султану. Лерон Сол и Липарри вернулись из Мекнеса на той неделе с плохими вестями. Необходимо, чтобы ты приехал сюда немедленно!

Подписуюсь:

Мустафа эль-Ахмар, Майкл Маллиган (Рыжая Борода)»

Дик выругал себя за небрежность и слепоту. Следовало быть настороже. Ясно, что ехать надо как можно скорее. Но сначала он принял все возможные меры предосторожности: установил у дверей гарема усиленную стражу, приказав не пускать никого, кроме Кадижи, и послал Эжени записку с предупреждением и успокоением, обещая вернуться по возможности скорее. Затем он взял свой отборный отряд и помчался в Тарудант.

Двумя днями позже, еще до полудня, они перевалили через гребень скалистого хребта, смотревшего на Тарудант с запада.

Огромный ирландец, рыжебородый Ахмар, выскочил навстречу Дику и заключил его в могучие объятия прежде, чем тот успел сделать десяток шагов. За спиной Майка, в затененной арке, мелькнули смуглое мрачное лицо Лерона Сола и встревоженные черные глаза Воленса Липарри. Прежде чем Дик успел что-либо сказать, Майк схватил его за плечи и, держа на расстоянии вытянутых рук, радостно заорал, — больше для сторонних наблюдателей, чем для них самих.

— Дорогой ты мой! Не могу на тебя наглядеться! Мы уж начали думать, что ты вообще никогда не вернешься!

Когда они проходили через дверь между колоннами в большой прохладный зал, Дик заметил, что лица Сола и Липарри отнюдь не светятся радостью. В зале был Омар бин-Брахим, тоже смотревший тревожно и отчасти с укоризной.

— Эс салму алейкум, йа сиди Хасан, — пробормотал он.

— Ва алейкум эс-салам, йа сиди Омар, — ответил Дик коротко, избежав потока цветистых приветствий, которые непременно последовали бы, дай он повод.

Он взглянул на Сола и Воленса Липарри.

— Мне сказали, что вы меня ждете.

— Я же говорил тебе, что это безумие! — обвиняюще воскликнул Сол.

Дик стремительно повернулся к нему, но прежде, чем он успел произнести хоть слово, снова вмешался рыжебородый:

— Но, может быть, поговорим чуть позже, когда ты навестишь свое семейство?

— Потом! — бросил Дик почти свирепо. — Сначала я должен выслушать, что они хотят сообщить мне.

Майк Маллиган несколько смутился, но лица остальных явно просветлели — они убедились, что прежний огонь еще не погас.

Дик огляделся по сторонам и направился в ближайшую комнату, вполне годившуюся для совещания.

— Ближе к делу! Вы передали пленника в руки султана, Липарри?

Венецианец поклонился.

— Все было сделано точно по вашему приказанию, йа сиди Хасан. Он не пытался бежать, на нас никто не нападал, и мы доставили его живым в Мекнес.

Дик облегченно вздохнул.

— Значит, он мертв?

Но ответ Воленса Липарри словно начисто вышиб ветер из его парусов.

— К сожалению, нет, йа сиди!

— Как? Как же это? — задохнулся Дик.

— Такова правда, йа сиди! — Воленс Липарри склонил голову. — Султан Мулаи Исмаил стареет и дряхлеет, и приближенным стало гораздо проще повлиять на него. По слухам лалла Зидана, его фаворитка, мать этого самого Зайдана, просто веревки из него вьет. И болтают также, что, нашептав ему кое-что про тебя, она вернула своему сыну милость султана и настроила его против тебя.

— Говорил же я, что оставлять эту женщину в своем доме — безумие, — повторил Лерон Сол.

— Так, значит, люди не лгут? — возмущенно воскликнул Майк Маллиган. — Ты действительно забрал у Зайдана его пленницу, французскую красотку, и оставил эту девку себе?

Омар бин-Брахим помрачнел, но острый язык Дика сразу привел всех в чувство.

— Один момент, джентльмены! Одну минутку! Ахмар, чтобы я больше не слышал никаких гадостей по поводу лаллы Эжени — ни от тебя, ни от кого-либо другого! И для вашего собственного благополучия запомните: леди, спасенную мною от издевательств Зайдана — он ведь тоже не отправил ее в Мекнес! — я знал еще задолго до того, как попал в Марокко, и любил ее больше жизни. Именно поэтому, во имя нашей давнишней дружбы, я сделал для нее то, что сделал, чего бы это мне ни стоило!

— Йа Аллах! — восторженно воскликнул Омар бин-Брахим. — Ты поступил правильно! Сердце верного друга так просто не выбросишь!

— Пусть будет так, — согласился Воленс Липарри. — Но все же я боюсь, что дружба с этой женщиной дорого обойдется тебе, йа Хасан. Султан совсем плох, а после его смерти Зайдан войдет в силу! И тогда горе тебе! Он не успокоится, пока не изничтожит тебя и все, связанное с тобой!

— Иншалла! На все шля Аллаха!

Дик склонил голову.

— Я не позволю страху ослабить мое сердце. Ахмар! В твоем послании ты, кажется, намекал и на другие, более близкие неприятности?

— Намекал!

Майк Маллиган заволновался. В этой области он чувствовал себя увереннее.

— Повсюду в провинции волнения и неудовольствия — люди говорят, что ты пренебрегаешь обязанностями кади.

— Аит Абузеба задолжали дань за две полные луны, — решился вмешаться бин-Брахим.

— И Аит бу-Амран, — добавил Воленс Липарри.

— И Хамед бу-Муса!

— И Аит Байрук!

Теперь все говорили сразу.

— Надо бы тебе показаться им! — предложил Ахмар.

— На это понадобятся месяцы, нет у нас столько времени.

Дик невесело усмехнулся, увидев на лицах друзей тень разочарования.

— Но есть другой, более быстрый способ разобраться с ними со всеми одновременно! С теми силами, которые находятся под нашим командованием, мы можем выйти с полдюжиной маневренных армий, и еще достаточно сил останется для защиты города на случай нападения. Воленс, ты возьмешь на себя Илидж и Аит бу-Амран. Оуэн Конвей управится с Тизнитом и Аит Абузеба. Здесь можно объединить силы. Була Никко может напасть на Акка и Татта и поставить на колени Аит Байрук.

Остаток дня он провел, составляя диспозиции и набрасывая планы стремительных вылазок. Суждения его были здравыми и безошибочными, что поднимало боевой дух у всех — кроме Майка Маллигана. К данному моменту рыжебородый убедился, что Дик превосходит его как командир, что это послано ему в наказание, и к концу дня окончательно впал в тоску, столь характерную для ирландцев.

В Таруданте Дик провел три дня и три ночи — не больше. Но каждый из этих дней показался ему вечностью — вечностью, полной опасности. Его переполняли дурные предчувствия, он словно улавливал в воздухе веяния приближающихся бедствий и отчаянно боялся, что удар по Агадиру будет ударом и по Эжени, и потому трудился как безумный, торопясь закончить свои диспозиции, назначить командиров и оставить подробные указания заместителям в Таруданте.

Большую часть времени Дик проводил за работой, но несколько часов все же принадлежали семье; и впервые за все эти годы он почувствовал к домашним некоторое охлаждение. Вспоминая спор с Эжени и теории, которые сам выдвигал, Дик старался подавить и сгладить отчуждение, но это ему не очень удавалось. Невозможно было отделаться от чувства, что, если бы не семья и не узы, связывающие его с нею, он мог бы умчаться с Эжени в любое доступное для него безопасное место. Однако семья неотступно была при нем, воздвигая невидимую, но непреодолимую стену между ним и Эжени.

Дети были еще слишком малы, чтобы почувствовать перемены в настроении отца, разве что он стал несколько ворчливее, но женщины не могли не заметить этого. Он по-прежнему считал своим долгом приходить к ним, и быть для каждой мужем и повелителем, но его не покидало чувство, ранее незнакомое, что он всего лишь жеребец-производитель, обслуживающий на пастбище стадо кобыл! Дик был прямо-таки одержим такой мыслью, и ни он, ни его женщины не получали никакого удовольствия от близости. Но лишь Азиза решилась заговорить об этом.

В последнюю ночь его пребывания в Таруданте Дик снова пришел к ней, поскольку Азизу он посещал первой и последней. Чувствуя себя чудовищно усталым, — в тот день он своротил гору неотложных дел — он тяжело опустился на роскошное широкое ложе и с облегчением вздохнул, предвкушая отдых. Жена прилегла рядом с ним почти робко, что вообще было не в ее привычках.

— Ты очень устал, господин мой Хасан! — прошептала она ласково.

— Аллах знает, — буркнул он.

— Ты обеспокоен в душе, муж мой?

Он не ответил.

— Это из-за женщины-франги в Агадире, которая приворожила тебя?

Он остро взглянул на нее, приподнявшись на локтях.

— Откуда ты знаешь о ней? — спросил он сердито.

— Это не секрет, — Азиза улыбнулась. — Все об этом знают.

— Тогда пусть все забудут! — воскликнул он раздраженно. — Она вовсе не привораживала меня!

— Но ты же любишь ее, — просто сказала Азиза.

Дик не отрицал этого и не стал бы, даже если бы и мог.

— А если и так? — спросил он с вызовом.

— Тогда почему бы тебе не жениться на ней, о мой господин, муж? Женись на ней, раз она так желанна для тебя, и привези ее сюда, пусть живет с нами.

Дик нетерпеливо передернул плечами, словно отметая ее слова.

— Она франги. Она не станет одной из нас. Я не могу жениться на ней.

— Тогда привези ее как рабыню.

Он бросил на нее свирепый взгляд.

— Когда же Аллах успокоит твой болтливый язык?

Азиза отшатнулась, отвернулась от него, и, упав на живот, спрятала лицо в груде подушек. Дик вдруг понял, что она тихонько плачет, и тут же почувствовал раскаяние.

— Азиза! — прошептал он. — Азиза, малышка! Прости меня! Я не хотел тебя обидеть — я говорил так грубо….

Жена тут же повернулась к нему, улыбаясь, обрадованная даже этой малой нежностью; ее руки обвили его шею, мокрое от слез радостное личико обратилось к нему.

Утром он отдал последние указания Омару бин-Брахиму, назначив его халифом до своего возвращения. Затем вызвал Ахмара с его воинами и сам вскочил в седло, на своего могучего белого жеребца Шайтана. Он чувствовал себя несколько отдохнувшим и даже проникся теплым чувством к Азизе, дававшей ему так много и так мало просившей взамен. Пусть даже его первая жена — примитивная маленькая дикарка, она была преданной, понимающей женщиной, и в этот миг он просто обожал ее. Двинувшиеся вслед за ним Ахмад и эскорт сначала вытянулись в линию, потом сомкнулись и, сформировав строй, поехали быстрым аллюром.

На пути в Тарудант Дик вел отряд легким галопом, но на обратной дороге времени не терял. Они мчались во весь опор, остановившись только перекусить и переночевать и изредка давая коням возможность отдышаться. Как и в прошлый раз, люди и животные были измучены до предела задолго до того, как выбрались из холмов по извилистой дороге и увидели башни и минареты Агадира, встающие над обрывом, за которым простиралось синее море.

Спускаясь к городу, Дик ощущал на своих плечах весь груз этого нелегкого предприятия; его люди, гордые доблестью своего командира, были уверены, что в Таруданте он не терял времени ни днем, ни ночью. Рядом с ним, чуть позади, сгорбясь от усталости и мрачных мыслей, ехал Майк Маллиган — Рыжая Борода. На всем пути из Таруданта Дик, словно окутанный темной тучей невеселых размышлений, редко нарушал молчание.

В действительности, однако, он молчал, потому что думал, взвешивал, старался сообразить, что же делать с Эжени дальше. Было совершенно ясно, что нельзя больше медлить, ожидая корабль, который может так и не приплыть. Зато в любой момент может появиться Зайдан — или во главе мощной вооруженной группировки, или как одинокий мститель, побуждаемый природным злонравием. Дик не боялся его, но даже не сомневался в том, что тот первым делом примется искать Эжени. Так что надо было торопиться и поскорее убирать Эжени из Агадира. Но куда? В какое место можно отослать или увезти ее, чтобы обеспечить безопасное пристанище хотя бы на время? Юг и восток исключались — в этих направлениях лежала обширная пустыня. На западе простирался океан, но без кораблей и моряков от него было мало пользы.

Оставался только север. Но там располагался Мекнес, самое сердце Марокко, которого следовало избегать прежде всего.

Сначала Дик отказался от мысли о северном направлении — зачем совать голову в пасть льва? Но идея продолжала блуждать в его голове, и вскоре он вернулся к ней, спрашивая себя: а почему бы и нет? В самом деле, почему бы и нет? Несомненно, центр страны будет последним местом, где Зайдан вознамерится искать Эжени. Предположим, Дик отправит ее в Мекнес, но где она сможет там укрыться? У Клюни, конечно! Клюни Гленгарри с радостью сделает это для него, если не ради такой женщины, как сама Эжени.

Оставалась только одна проблема — переправить ее туда. Когда они перевалили через холмы и перед ними впервые блеснуло море, Дик обернулся, чтобы обратить внимание Майка Маллигана на прекрасный пейзаж, и при виде его рыжей бороды ответ нашелся сам собой. Кроме верного друга Клюни, можно безоговорочно положиться только на рыжебородого ирландского гиганта. Он вдруг понял, что подспудно все время думал об этом и потому-то и настаивал на том, чтобы Майк оставался при нем.

На последней остановке, прежде чем войти в город, Дик подозвал Майка. Мрачное лицо ирландца тут же осветилось, и тяжесть печали слетела с его плеч, словно плащ, сорванный ветром. Он вскочил на ноги и поспешил к Дику.

— Значит, ты больше не сердишься на меня? — закричал он.

Дик удивленно посмотрел на него.

— Я думал, что ты не позволил мне ехать с остальными потому, что рассердился на меня.

— Ну что ты! — Дик улыбнулся. — Я оставил тебя при себе, Майк Маллиган, для сверхважного задания.

— Скажи же, какого? — торжественно вопросил Майк.

— Это может потребовать серьезных жертв, — предупредил Дик.

— Глупости! О каких жертвах ты говоришь? Мы же друзья!

Дик улыбнулся.

— Тебе придется сбрить бороду.

— Мне?

Великан уставился на него, побледнев под огненной щетиной. Он бесконечно гордился своим украшением, приводившим в восхищение женщин, и теперь нежно поглаживал бороду, словно она была частью тела, которую собирается отрезать безжалостный хирург.

— Сбрить мою замечательную бороду? Дорогой мой, ты не это имел в виду! А-а, погоди, я, кажется, понял, что ты собираешься делать! Но зачем же такой ценой?

— Дело требует того, чтобы тебя не узнали, а твоя огненная борода прославила тебя до самого Тимбукту! Я пока не могу сказать тебе, в чем состоит задание. Но в мире есть всего лишь три человека, которым я доверяю: ты, Клюни Гленгарри и я! Клюни тут нет, сам я должен оставаться здесь. Вот почему, Майк, я прошу тебя, хотя и понимаю, что это будет тебе дорого стоить!

Могучий ирландец презрительно фыркнул.

— Да брось ты! Подумаешь, пучок рыжих волос! Я их один раз отрастил, отращу и другой! Для тебя, парень!

Дик ухмыльнулся и хлопнул его по плечу.

— Я знал, что могу рассчитывать на тебя, Майк! Но не спеши. Не срезай ни единого волоска до особого указания.

— Можешь быть спокоен — ни за что! — торжественно заверил его ирландец.

У Дика еще оставались некоторые сомнения в успехе этого предприятия, но, когда они прибыли в касбу, все опасения рассеялись, едва друзья спешились у входа. Не успели они перешагнуть порога, как прямо вслед за ними во двор влетел всадник на взмыленном коне. Когда он спустился на землю, колени его дрожали и подгибались. Спотыкаясь от усталости, гонец поднялся по ступенькам, и Дик узнал синий кафтан и широкие коричневые штаны гвардейцев Клюни. Он понял, что гонец примчался прямо из Мекнеса. От усталости тот едва бормотал.

— Сиди Хасан? Скажи, где найти правителя?

— Я и есть правитель.

— Ох, слава Аллаху! — выдохнул человек, вытаскивая из-под одежды туго свернутый свиток. И не дожидаясь ответа, заснул прямо на ногах и упал бы ничком, если бы Майк Маллиган не подхватил и не удержал его легко, словно ребенка.

Пока Майк уносил измученного гонца, Дик развернул свиток и взглянул на послание.

«Хасан — привет. (Дик усмехнулся. Клюни предельно краток, как и всегда. Он терпеть не мог писать.) Исмаил мертв! В Марокко новый султан, и прескверный, если ты спросишь, кто. Бокхари — Черное Войско — взбунтовались и посадили пьяницу Ахмада эд-Дахеби править на месте старика. Он закадычный друг Зайдана, который учит его, что делать, и поклялся быть твоим врагом до самой смерти. Зайдан уехал с Сиджилмассу, где собралось войско. Он может напасть на тебя от Дра. Так что берегись. Хочу предупредить тебя. Сделай необходимые распоряжения и беги, если можешь, потому что Дахеби объявит тебя вне закона, если потребует Зайдан. В городе большие волнения, но кровь еще не пролилась. Если надо, я готов действовать.

Клюни».

Дик свернул письмо и направился к лестнице. Около двери, ведущей в гарем, он задержался и приказал одинокому стражнику:

— Ступай вниз и найди Ахмара — рыжебородого. Передай, что я прошу его подняться и ждать меня здесь.

Когда он вошел, Эжени стояла у окна, задумчиво глядя на море, залитое солнечным светом. Она была одета в прозрачные, подобные дымке, гаремные одежды — несмотря на сезон, стояла жара. Дик стиснул зубы. Отступать было поздно, и, честно говоря, когда она повернулась в ответ на стук, уже не хотелось. Дик даже на мгновение отшатнулся, пораженный ее красотой. Сон, хорошее питание, забота и комфорт сотворили чудеса, и теперь она гораздо более походила на ту Эжени, которую он обнимал в Вирджинии. Щеки и все тело налились плотью, лицо снова обрело мягкие краски, яркие глаза сияли. Груди натягивали легкую ткань, и Дик разглядел очертания нежных сосков, напрягшихся при виде его от невольного желания. Небольшие бедра мягко круглились, плечи, руки, ноги вернули свои нормальные изящные формы. Он заметил, что теперь на руках и ногах Эжени не видны выступающие кости и синие вены.

Но все эти мысли пронеслись в его мозгу, словно вспышка. Должно быть, Эжени тоже позабыла, как охотно приняла его обещание не приходить к ней, поскольку радостно воскликнула «Дик!», и радость в ее голосе была неподдельной.

— Эжени, дорогая моя! — услышал он собственный голос, и, когда они встретились на середине комнаты, губы их прильнули друг к другу с нетерпеливой страстью, которую невозможно было скрыть.

Только задохнувшись, они прервали поцелуй и подняли головы, смеясь как дети от восторга, что снова вместе. Дик улыбнулся.

— Я не ожидал подобного приема!

Он держал ее руки в своих, она устремила на него смеющиеся глаза, но, казалось, внезапно вспомнила, что у него есть, по крайней мере, еще две жены.

— Я не должна была… — запротестовала она, но совсем не убедительно, и Дик снова привлек ее к себе.

Эжени не сопротивлялась. Ее руки обвили его шею, и теплое тело плотно прижалось к нему.

— Дик! Дик! — бормотала она. — Куда ты ушел? Почему тебя так долго не было? Я здесь так одинока, а делать совершенно нечего. Целыми днями сижу и гляжу в окно на океан!

Он сочувственно заглянул ей в глаза.

— Ты не боялась?

Она в раздумье покачала головой.

— Нет, просто тут очень скучно, одиноко! Мне жаль, что мы поссорились, ведь я прекрасно знаю, что люблю тебя и ты любишь меня. Теперь мы снова вместе… Ты больше не оставишь меня одну?

Глаза его чуть затуманились. Дело может оказаться сложнее, чем представлялось. Но нельзя подвергать ее бессмысленному риску. Он покачал головой.

— Боюсь, что на некоторое время наши пути должны разойтись, моя дорогая. Очень жаль, но так нужно.

— Но почему? Почему, Дик?

Она еще крепче прижалась к нему.

— Я не могу остаться с тобой, Эжени.

Он мягко расцепил ее руки.

— И не могу ничего объяснить — нет времени, Очень скоро…

Он умолк, впервые осознав, что под прозрачными тонкими одеждами ничего нет. Эжени отчаянно покраснела.

— М-м-м!

Он улыбнулся, восхищение в голосе и во взгляде сгладило бесцеремонность.

— Одиночество пошло тебе на пользу. Ты очаровательна. Но через минуту у нас появится компания — один джентльмен, истинный джентльмен, моя дорогая, который будет сопровождать тебя в Мекнес. Там, я думаю, мы лучше всего сможем спрятать тебя. Ох!

Дик выскользнул из своего легкого селхама и завернул в него Эжени. Она растерянно глядела на него.

— Мекнес?

— Позже я объясню тебе все. А сейчас…

Он вдруг вспомнил, что все еще сжимает в руке послание Клюни, и подал ей свиток.

— Вот! Прочти, а я схожу за Майком. Может быть, это письмо кое-что объяснит тебе.

Не дожидаясь ответа, Дик вышел. Эжени развернула свиток и прочитала письмо. Она поняла, что старый султан умер, и теперь правит новый, что Дик в опасности и ужасный Зайдан угрожает ему. Вернулся Дик в сопровождении огромного человека с огненно-рыжей бородой — таких она никогда в жизни не видела. На великане были селхам и феска, лицо было выдублено солнцем до цвета старой седельной кожи, но борода выдавала его происхождение, а голос и черты лица были типично ирландскими.

— Это Майк Маллиган, моя дорогая, — Дик улыбался. — Он лучше известен здесь под именем Ахмар — Рыжая Борода.

— Понятно, почему. Мсье Маллиган!

— Майк будет сопровождать тебя в Мекнес, Эжени. Майк и еще сотни четыре солдат — но командовать будет он.

Рыжебородый явно собирался что-то сказать, но, услышав слова Дик, лишился дара речи. Челюсть у него отвисла, и он застыл, разинув рот, очевидно, впервые услыхав об этом.

— Вот какое поручение я имел в виду, — ухмыльнулся Дик. — А это мадемуазель де Керуак — ты уже слышал о ней от меня.

Рыжебородый пришел в себя и поклонился.

— Честное слово, я не в силах выразить свое удовольствие от встречи с вами, мисс! — провозгласил он, и, заметив, что на девушке поспешно наброшенный селхам Дика, бросил на друга понимающий взгляд. — Если бы я знал, чего он хочет от меня, я бы сразу согласился. Но он ничего не сказал мне до этой минуты, я и понятия не имел, о чем пойдет речь.

— Мне кажется, Ричард любит быть таинственным, мсье! — улыбнулась Эжени.

— Ладно, больше не буду напускать на себя таинственность, — пообещал Дик, вынул свиток из пальцев Эжени и подал его могучему ирландцу. — Вот, прочти.

Он подождал, пока Майк старательно разбирал по буквам письмо.

— Ну, теперь ты все понял? Сейчас больше, чем когда-либо, важно забрать ее отсюда как можно быстрее, и дом Клюни в Мекнесе будет самым надежным укрытием, пока я не смогу приехать за ней.

— Конечно, ты прав, приятель. И даю тебе слово, что отнесусь к этому со всей серьезностью!

Дик кивнул.

— Хорошо. Теперь внимательно послушайте меня, оба, потому что поступить надо именно так, как я скажу. Наш план должен удаться, ради Эжени — и ради меня, потому что я люблю ее больше самой жизни!

Она вспыхнула и потупила глаза, но друзья не заметили ее смущения. Дик объяснил, что он имел в виду, и дал Майку самые четкие указания. Он должен был взять два эскадрона — харка — все силы, оставшиеся в Агадире. Воинам следовало снять форму, даже ту, что предназначалась для боевых действий, и одеться по собственной прихоти, чтобы выглядеть достаточно пестрой толпой. Если их спросят, они могут выдать себя за ополченцев, направляющихся в столицу на военную службу. Эжени, переодетая, поедет вместе с ними — это вызовет меньше подозрений. Широкий джеллаба скроет ее фигуру, длинные волосы спрячутся под тюрбаном, лицо, руки и нога надо затемнить ореховым соком — тогда она станет совсем неотличимой от мавра. По прибытии в Мекнес Майку надлежит лично передать Эжени под опеку Клюни, объяснить ему — только ему одному — положение дел и попросить спрятать девушку до прибытия Дика.

Затем воинам предстоит разойтись и найти квартиры — каждому для себя, рассредоточившись по всему городу. Дик полностью исключал возможность того, чтобы преследованиям подвергся целый полк. Они должны будут, однако, держать через офицеров связь с Майком до того дня, когда могут понадобиться Дику, чтобы помочь ему и Эжени добраться до Сусы на севере.

Закончив свою речь, Дик ухмыльнулся.

— Вот так, Майк. Теперь беги и быстро выбирайся из-под этого рыжего куста. На рассвете встречаемся на нижнем дворе — я провожу вас в путь.

Эжени не могла удержаться от восклицания:

— Ты хочешь, чтобы он сбрил такую замечательную бороду?

— Она сияет, как костер на вершине горы!

Майк Маллиган бросил на Эжени ехидный взгляд.

— Разве вы не знаете, мисс, об ужасных вещах, которые мужчины требуют от тех, кто их любит?

Он подмигнул и вышел. Эжени засмеялась, но вскоре внезапно посерьезнела и подошла поближе к Дику.

— Ричард, — сказала она жалобно, — почему ты не можешь поехать вместе с нами?

Он осторожно взял ее лицо в ладони.

— Ты забыла о моих обязанностях?

Она на мгновение прикрыла глаза, пытаясь скрыть боль, затаившуюся в них.

— Я не покину своих, любимая, — вымолвил он. — Сейчас они больше, чем когда-либо, нуждаются во мне. Но я не оставляю надежд на наше будущее, моя дорогая.

— Не понимаю…

Она жадно глядела на него.

— Я попытаюсь перевезти их в Мекнес. Тогда я стану для них источником опасности, а не защитником, потому что новый султан, эд-Дахеби, уже объявил меня вне закона. Если меня схватят, а вместе со мной и их, — то и женщин, и малолетних детей, предадут той же смерти, которая уготована для меня. Вот почему я хочу передать их под защиту Абдаллаха. Затем я исчезну из поля зрения обитателей этой страны. Хасана эс-Саида больше не будет. И мы, любовь моя, обретем свободу!

Она потянулась к нему.

— Я рада, что ты сам заговорил об этом. Теперь я спокойна.

Он коснулся ее щеки и снял свой селхам с ее плеч.

— Оставайся в этой одежде, дорогая. Разреши мне только забрать свой селхам. Я пойду вниз и соберу вещи, необходимые тебе для путешествия. К заходу солнца я вернусь и мы вместе пообедаем, а потом останемся в этой комнате до тех пор, пока не услышим, как муэдзин призывает на рассветную молитву!

Призыв на закатную молитву раздался в тот момент, когда Дик открыл наружную дверь и шагнул обратно в уединенные пустынные помещения гарема. Он принес с собой два больших узла, бросил их на ложе, сжал Эжени в объятиях и с жадностью прильнул к ее губам. Колени девушки дрожали, ноги подгибались, она всем телом приникла к нему. Эжени казалось, что горячие язычки нежного пламени лижут ее напряженные и жаждущие бедра, живот и грудь. Она и не заметила, как сильные руки любимого бережно уложили ее среди подушек, только внезапно всем телом ощутила его, и в ушах загремели тысячи водопадов. Безграничное наслаждение охватило все ее естество. Потом они долго лежали в объятиях друг друга. Дик целовал и нежно ласкал ее грудь, щеки, плечи, губы. Эжени отвечала ему тем же.

Должно быть, прошло немало времени, прежде чем они поняли, что уже темно. Тогда Дик поднялся, принес медные лампы, похожие на ту, какой пользовался Алладин, чтобы вызывать джинна, и зажег их. Эжени развязала принесенные им узлы и оглядела одежду: короткие штаны, туфли-шлепанцы без каблуков, серый кафтан, мешковатый коричневый джеллаба, красную феску и длинное белое полотнище для тюрбана.

Эжени тут же пожелала примерить все это и, не смущаясь тем, что он не отвернулся, выскользнула из гаремного прозрачного одеяния и натянула узкие белые штаны. Она гордилась своими длинными ногами, плоским животом и высокой крепкой грудью. Дик помог ей облачиться в гандуру и кафтан, а потом показал, как через голову надеть джеллаба и расположить на плечах как положено, с искусной небрежностью. Со всей серьезностью он объяснял ей, что специально приобрел одежду попросторней, чтобы очертания ее груди были незаметны под платьем. Эжени рассмеялась и звучно поцеловала его за находчивость, а потом он показал ей, как накручивать тюрбан и подоткнуть конец так, чтобы он не разматывался.

Эжени так и не могла потом вспомнить, что они ели на ужин. Она запомнила только то, что Дик превзошел самого себя, заказывая блюда, а стряпня Кадижи была выше всяческих похвал. Когда ужин был окончен, блюда унесли и старуха ушла, Эжени медленно поднялась, одну за другой сняла одежды мальчика и расстегнула пояс. Белые штаны соскользнули по гладким бедрам и упали на пол. Дик задул лампу. Они ощупью нашли друг друга, их теплые тела встретились, и Дик поднял любимую на руки и понес на широкое ложе.

Уже миновала полночь, но до рассвета еще было далеко. Эжени проснулась, нежно коснулась щеки Дика, и он тут же открыл глаза.

— Дик! — прошептала она. — Мой Дик! Ты не сказал мне, когда ожидать твоего возвращения.

— Сейчас уже почти начало Раджаба. Следующий месяц — Шаабан, потом придет Рамадан, месяц мира и поста, когда по ночам с крыш доносятся звуки рога. Дело может занять больше двух месяцев. Так что слушай рога Рамадана. Услышав их в первый раз, ты будешь знать, что я недалеко. Я приеду за тобой прежде, чем прозвучит последний рог!

— Я буду ждать, Ричард! — прошептала она.

Утром они проснулись раньше, чем запели муэдзины. Дик встал и втер темный ореховый сок в ее лицо, шею, руки и ноги, потом помог ей одеться и намотал тюрбан — Эжени клялась, что не снимет его до самого Мекнеса, потому что ни за что не сумеет намотать снова.

Больше они не могли придумать ничего, оправдывающего задержку, и потому вышли из комнаты, спустились по лестнице, все больше и больше замедляя шаг на каждой ступеньке, и, наконец, оказались во дворе. Серый рассвет только начинал шарить в темных уголках. Укрывшись за толстой колонной, они обменялись последним долгим и страстным поцелуем и спустились в нижний двор, где их уже ждал Майк Маллиган, гладко выбритый — пришлось дважды взглянуть на него, прежде чем они узнали своего друга. Майк держал в поводу двух коней. Повод одного он передал Эжени. Дик помог ей подняться в седло. Когда верхом сел и Майк, было уже достаточно светло, чтобы различать лица.

— Надо отправляться.

Майк кивнул Дику и приветственно поднял руку.

— Береги себя!

— Береги ее! С Богом!

Майк резко взмахнул рукой, и копыта застучали по каменным плитам. Они тронулись друг за другом, проехали через ворота, и Дик видел, как Эжени подъехала к огромной арке, повернулась в седле и махнула ему рукой. Он помахал в ответ. В следующий миг тьма под воротами поглотила ее.

Глава четвертая

ЧАША БЕЗУМИЯ

После их отъезда Дик еще долго неподвижно стоял на ступенях касбы, глядя на черный проем арки, напоминавший замочную скважину, где исчезла маленькая пестрая процессия. Ему казалось, что в тишине голубого рассвета стук копыт словно в насмешку ясно доносится до него из-за стен. Он прислушивался, а звуки становились все тише, неразборчивее, расстояние приглушало их, и, наконец, они превратились в едва различимый шорох. А потом и его не стало слышно.

Тогда он повернулся и побрел назад в касбу — без цели, просто позволяя ногам нести его. Звенящая пустота наполняла высокие комнаты и выложенные плиткой коридоры нижнего этажа. Наверху, в комнате с балконом и в теплых помещениях гарема сами стены, казалось, дразнили Дика, смеясь над его одиночеством, словно спрашивая, как он себя чувствует теперь, когда сердце опустело, словно раковина, как и это покинутое, полное видений место.

Неудивительно, что в таких обстоятельствах Дик с трудом смог собраться с мыслями и обратить ум на решение проблем, которые — он прекрасно знал это — требовали неотложного вмешательства. Эжени уехала, и больше всего ему хотелось запереться в комнате, где они вкушали счастье, и наплевать на все остальное. Но он не имел права так поступить.

Начал Дик с того, что разослал гонцов — следовало вернуть войска, отправленные из Таруданта во время его прошлого приезда. Это даст для защиты Суса еще пятнадцать тысяч человек в придачу к уже имеющимся восемнадцати тысячам, что составит войско, достаточное для любого командира. Однако его одолевали странные предчувствия. Кто же враг? Хотел бы он знать это. Дик был уверен, что может встретиться с Зайданом один на один и одолеть его. Но с Зайданом, за спиной которого силы всей империи? Здесь он уже не был так уверен в себе.

Он послал известие Омару, сообщив, что решил отозвать отряды в Тарудант, чтобы сгруппировать силы в одном месте, и предложил ему призвать для защиты города и окрестностей племена, на которые можно положиться. Только после того, как гонец умчался на восток, ему пришла в голову мысль: если сообщение Клюни эд-Дахеби правдиво, его действия могут быть истолкованы как подготовка мятежа против ненадежного султана.

Эта мысль заставила его напряженно искать новые пути. Но пока делать больше было нечего. В любом случае лично он, несомненно, уже объявлен вне закона!

Дик не сразу утвердился в своих предположениях и несколько дней размышлял об этом, но затем решил немедленно вернуться в Тарудант. К тому времени все отряды, кроме разве что Ханса Эдлемана из Вадинуна, наиболее отдаленного места, уже вернутся. Ему пора быть на месте.

Когда он готовился к отъезду, примчался взмыленный гонец из отряда Майка Маллигана и принес прескверные новости.

При виде его Дик побелел как полотно, но сдержался и провел гонца в уединенную комнату в башне — он не доверял оставшимся в касбе так, как доверял своим.

— Что случилось? С вами приключилась беда?

— Истинная чертовщина, ваша честь! — ответил гонец с таким акцентом, словно только что вылез из ирландских болот. Дик понял, почему Майк выбрал именно его. — Все шло превосходно. Мы добрались аж до Могадора, и никто нас ни о чем не спросил! Но там мы узнали, что сам эд-Дахеби во главе огромного войска вышел из Марракеша и направился на юг.

— Что? Что ты говоришь?

— Истинная правда! — заверил его гонец со всей серьезностью.

Нахмурясь, Дик подергал себя за бороду. Если все обстояло именно так, это значило только то, что Зайдан — у Ахмада эд-Дахеби не хватило бы ума — вырвал лист из его книги. Именно Зайдан убедил нового султана выступить против Хасана эс-Саида. Убедив эд-Дахеби в его измене, он, судя по всему, сам собирается столь же молниеносно нанести удар с востока — из Сиджилмасса.

— Абдаллах тоже с ним? И эль-Аббас?

Гонец покачал головой.

— Прежде чем послать меня, Майк все выяснил. Понятно, что Абдаллах сейчас не самый любимый брат эд-Дахеби, раз уж они идут войной против его же зятя! Нет, ваша честь, Абдаллах поддерживает порядок в Мекнесе, и эль-Аббас, его человек, остался вместе с ним.

Дик кивнул. Хитрость Зайдана даже восхитила его. Они с эд-Дахеби умели хранить тайну — Клюни явно не имел ни о чем понятия, отправляя своего гонца.

— Полковник Маллиган говорит, — продолжил гонец, — что теперь уже ничего не поделать, и что, простите, ваша честь, вы слепы, если не видите этого. Возвращайтесь! Возвращайтесь вместе со мной. Он велел уговорить вас, и мы все поедем в Мекнес или еще куда-нибудь!

Дик улыбнулся, но покачал головой.

— Поблагодари полковника Маллигана, но передай, что об этом не может быть и речи. Скажи ему, что у меня есть обязанности в Таруданте. А из-за таких известий моя поездка туда еще более необходима. Пусть он едет в Мекнес как можно скорее и выполняет мои приказания.

Дик отправился в путь на следующее утро, на рассвете. Предварительно он вызвал начальника гарнизона и приказал закрыть городские ворота и во время его отсутствия удерживать город в случае нападения. Темная тень, скользнувшая по лицу начальника, свидетельствовала о том, что он уже знает больше, чем Дик. Выехав за ворота и пустив Шайтана быстрым, прямо-таки пожирающим мили аллюром, Дик признался себе, что происходящее сильно потрясло его. Если с севера надвигается эд-Дахеби и в любой момент перед ним может захлопнуться дверь в Агадире, все оказывается гораздо сложнее, чем он предвидел. С одной женой, даже с двумя можно было бы, замаскировавшись, проскользнуть через сужающееся кольцо. Но с целым домом — с женами, наложницами, детьми, рабами, не говоря уже о Соле — это будет нешуточная задача!

Дик беспокоился не только о семье, поскольку приказал своим воинам вернуться в Тарудант, и, по-видимому, почти все были уже в городе. Неужели он завел их в ловушку?

Он мчался всю ночь, остановившись лишь на час, чтобы подкрепиться парой холодных бобовых лепешек, завалявшихся в седельной сумке, глотнуть воды из фляги и дать передохнуть Шайтану.

Во время этой поездки, несясь во весь опор, Дик не видел ни оборотней, ни дьяволов, его не беспокоили грабители с большой дороги. Правда, раза три до него донесся хриплый, рычащий кашель черногривого льва, и однажды этот звук раздался так близко, что Шайтан шарахнулся, а Дик решил, что зверь преследует его. Луна была на ущербе, и не раз, когда дорога углублялась в темное, скалистое ущелье, где Дик не мог разглядеть собственной руки, ему ничего не оставалось, как доверить свою голову Шайтану и, закрыв глаза, положиться на надежные ноги жеребца.

От Аггадира до Таруданта двадцать лиг — и Дик, выехав на рассвете, за один день добрался до скалистого хребта в трех лигах от городского оазиса. Ночная тьма сгущалась перед рассветом. Ничего не было видно, лишь впереди смутно вырисовывался гребень гор. Дик предоставил усталому Шайтану самому выбирать дорогу среди огромных камней. Преодолевая этот последний барьер, они поднимались невыносимо медленно.

Веки Дика опустились, и он задремал, хотя ни за что не признался бы в этом. Но когда они начали спускаться, что-то разбудило его, заставив выпрямиться и насторожиться в седле. Он не улавливал никакого звука. Ответ дало обоняние. Это был дым — в этот час и в таком месте не должно быть дыма от костра. Но дым поднимался в воздухе — много дыма. К нему примешивались и другие запахи, знакомые Дику по множеству сражений: запах человеческой крови и плоти, целый день пролежавшей под палящим солнцем, запах поля битвы, откуда никто не потрудился убрать трупы. Успевшие уже посинеть, вздуться и лопнуть от газов разложения. Ночной воздух был тяжелым и тошнотворным.

Дик перевалил последний холм и, прежде чем приблизиться к городскому оазису с дальнего края, подъехал к тому месту, где дорога изгибалась, описывая дугу в добрую милю вокруг скалистого отрога. Стало светлее, скалы вокруг отсвечивали металлическим блеском, словно призраки, но долину и город внизу скрывала тьма; их озаряли лишь слабые красноватые отблески от подножия холмов с севера. Дик не мог разобрать, городские ли это огни или бивуачные костры армии, разбившей лагерь вне городских стен. В любом случае, это не сулило ничего хорошего. Холодная рука ужаса сжала его внутренности — не за себя, а за тех, кто ждал там в страхе и надежде, — повинуясь внутреннему голосу, он остановил коня и наклонился вперед, приглядываясь и пытаясь понять, что же там происходит.

Слева произошло какое-то слабое движение, как будто шевельнулся бесформенный камень.

— Кто здесь? — рявкнул он.

Скала, к которой он обращался, оставалась неподвижной, но справа и слева, впереди и сзади, зашевелились другие камни, и призрачные фигуры медленно двинулись вперед. Быстро оглядевшись по сторонам, Дик вытащил тяжелый ятаган. Было ясно, что его окружали. В памяти промелькнули истории о грабителях, нападавших на ночные караваны — несомненно, это они, если внизу уже произошло побоище.

— Это ты, Дик? — донесся из серой тьмы свистящий шепот, и Дик опустил оружие.

— Конвей! Какого черта?

— Мы узнали твоего белого коня, — последовал ответ. — Мы так и думали, что ты приедешь этой дорогой — специально караулили.

Призрачные фигуры приблизились, и Дик соскочил с коня, почувствовав мгновенный прилив бодрости. Конвей! Хитрый уэльсец! Он припомнил, что Конвей отправлялся усмирять Тизнит и Аит Абузеб. Несомненно, возвращаясь, он заметил, что внизу что-то не в порядке, и засел со своим отрядом среди скал, чтобы дождаться Дика. Конвей вышел из темноты.

— Боже, как же я рад, что мы нашли тебя! — Дик отметил, как устало и грустно звучит его голос. — Там внизу какая-то чертовщина!

Дик кивнул.

— Этого я и боялся. Но у нас здесь почти целое войско. Конечно, силы неравны, но если мы воспользуемся старой тактикой… Я рад, что вы не спустились.

— Что?

Дик не видел выражения лица Конвея, но догадываясь, что тому почему-то не по себе, нетерпеливо заговорил:

— Если ты дошел сюда из Тизнита и твой отряд не понес урона…

Он замолчал. Наступила долгая напряженная тишина.

— Отойдем, — вымолвил Конвей, взял Дика за локоть и повел между скал.

Они прошли около сотни ярдов, через гребень и вниз по западному склону, и теперь были скрыты и от дороги, и от города. Здесь, в небольшом природном углублении среди нагромождения скал, горел маленький костер. Подошел человек, взял Шайтана за повод, отвел в сторону. Только теперь Дик заметил с десяток людей, неподвижно лежавших на одеялах ногами к огню. С полдюжины других — их головы, тела, руки и ноги были перевязаны окровавленными тряпками — сгрудились подальше, потому что от боли не могли спать. Не больше двух десятков человек подошли к костру вслед за Диком и Конвеем.

Дик оглядел молчаливую кучку людей, и сердце его упало: не больше пяти-шести человек были из отряда Конвея.

— Что это? — спросил он, заранее зная ответ.

— Все, что осталось! — мрачно ответил Конвей.

— Не может быть…

Колени Дика подогнулись, и он почти упал на землю у костерка.

— Рассказывай!

Дело обстояло еще хуже, чем он представлял. Все воины вернулись в город, по его приказу — все, кто успел: Конвей из Тизнита, Липарри из Илига, даже Ханс Эдлеман из Вадинуна. Тридцать тысяч воинов усилили гарнизон Таруданта, хотя это ничему не помогло! Зайдан, ставший правой рукой нового султана, совершил стремительный марш, напомнивший прежние атаки самого Дика. Он привел превосходящие силы из Тафилелта и Сиджилмасса, ударил через Акку и Татта и разгромил отряды Була Хукко и Хоао Перрейры, словно простые бандитские шайки, прежде, чем они успели понять, кто на них напал.

Позже, когда Омар бин-Брахим приказал запереть ворота Таруданта и засесть в осаду, шестнадцать тысяч солдатских голов забросили катапультами через городские стены — в предупреждение защитникам, какой милости им следует ожидать. Обезглавленными телами были забиты почти все каналы, по которым в город поступала вода из реки, а та, что просачивалась в ничтожных количествах, была отравлена трупным ядом.

Однако держались они стойко и удержали не только город, но и Дар Бейда. Конвей считал, что можно было даже продержаться до появления Дика, и он, несомненно, повел бы их в отчаянную, сокрушительную атаку, что, возможно, позволило бы одолеть силы Зайдана. Но прежде чем они успели подготовиться к осаде, из горных ущелий вырвалась армия эд-Дахеби, в два раза превышавшая по численности армию Зайдана, — против нее осажденные устоять не могли. Простым превосходством сил враг проломил стены и преследовал защитников по улицам и аллеям, на базарах и даже во дворе самой крепости. Двадцать четыре часа продолжалось жестокое кровавое сражение внутри городских стен. Невозможно было сделать и шага, чтобы не споткнуться о тело или не испачкаться в крови, а в стенах Дар Бейда мощеный двор стал таким скользким, что сражающиеся едва могли удержаться на ногах! Там стоял гвардейский полк, и именно там схватка была наиболее отчаянной.

Дик с трудом обрел дар речи.

— А моя семья?

Оуэн Конвей прервал рассказ на полуслове и проглотил комок, застрявший в горле.

— Ну же? — закричал Дик, потеряв самообладание.

Он никогда не повысил бы голоса на валлийца, не будь так потрясен.

— Говори! Я спросил о моей семье!

Конвей с состраданием взглянул на него.

— Все мертвы, — ответил он коротко.

— Мертвы?

Дик с ужасом осознал, что во всем виноват он.

Конвей покачал головой.

— Ты бы ничем не мог помочь им, — сказал он тихо.

— Ну нет! — свирепо прошептал Дик и поднял на Конвея страдающий взгляд. — Моя… Моя жена, мои жены?

Конвей сжал губы.

— Мертвы.

Он не хотел говорить больше, Дик ясно видел это.

— А мои женщины? — едва слышно спросил он.

— Все — все мертвы.

— А дети?

Дик еще цеплялся за надежду.

Но Конвей отвел взгляд от его измученного, искаженного болью лица.

— По крайней мере, с ними разделались быстро! — сказал он.

— Нет! Боже мой, нет! — простонал Дик. Он долго молчал. Потом спросил с горечью: — А Сол? Лерон Сол тоже?

Конвей повесил голову. Это должно было изображать кивок.

— Все! Все, кто жил в твоем доме или служил в нем! Мне очень жаль…

Дик закрыл лицо руками, подавленный страшным известием. Воцарилось долгое молчание. Затем Конвей бесстрастным тоном поспешил довести свой доклад до конца.

Немногим, очень немногим — только горстке людей, которую Дик сейчас видел — удалось пробиться к дверям, потом, медленно отступая, в коридоры дворца, пока не стало ясно, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Они слышали, как люди Зайдана вламывались в верхние комнаты — но описать это невозможно — и именно тогда убедились в том, что сражаться дальше бессмысленно, остается только спасаться. Только немногим счастливчикам удалось скрыться: четверо сумели уйти через уборные и выплыть по канализации, несколько человек спрыгнули со стен, остальные забаррикадировались в башне и спустились вниз по веревкам, связанным из нарезанных полосками ковров. Когда стемнело, они разыскали друг друга и, поскольку знали о скором приезде Дика, поднялись сюда, чтобы задержать его и помешать угодить прямо в смертельную ловушку — ведь именно он был тем главным призом, о котором мечтал Зайдан. Обнаружив, что Дика в городе нет, он вылетел на двор крепости, весь в крови, изрыгая страшные ругательства.

Дик с трудом дослушал до конца и поднялся.

— Я пойду туда! — мрачно сказал он. — Я дам ему возможность убить и меня — если не убью его первым! Ведите сюда моего коня!

— А какой в этом смысл? — возмущенно воскликнул Конвей. — В долине двести тысяч солдат, и каждый из них только и высматривает тебя и твоего белого коня! Тебе не добраться до него — во всяком случае, с саблей в руках, уж поверь мне!

— Я должен отыскать мою семью, моих детей и достойно похоронить их!

Конвей покачал головой.

— Твои намерения делают тебе честь, но это бесполезно. Ты не найдешь от них и кусочка. Думаешь, Зайдан не позаботился об этом?

Но Дик, разгневанный, не признавал разумных доводов.

— Ведите же моего коня, черт возьми!

Он повернулся и шагнул в сторону часовых, скрывавшихся у подножия холма в тени деревьев. Конвей, встревоженный безумным блеском его глаз, незаметно кивнул полудюжине людей, стоявших возле Дика. Они поняли, что его необходимо остановить, и, хотя все это им совсем не нравилось, набросились на него, скрутив руки так, чтобы он не мог дотянуться до оружия. Дик пытался вырваться, но под их весом упал навзничь. Спина его выгнулась, голова с неприятным стуком ударилась о каменистую землю. На мгновение ему показалось, что голубое утреннее небо, туманный воздух, высокие желтые скалы, бородатые лица людей, удерживавших его, — все завертелось стремительной каруселью. Потом все исчезло в ослепительной вспышке и наступила умиротворяющая тьма…

Открыв глаза, Дик обнаружил, что лежит среди скал возле костра. Солнце стояло выше, но ненамного — наверное, прошло часа два. Вокруг никого не было, кроме Оуэна Конвея, сидевшего неподалеку. Дик мог поклясться, что утром уэльсец был выбрит. А теперь его лицо украшала густая кудрявая бородка, еще не особенно большая, но начало было неплохое.

Но борода Оуэна Конвея волновала Дика сейчас меньше всего. Ему казалось, будто голову раскроили индейским томагавком, а потом предоставили ветру выдуть все ее содержимое. Он сел и застонал, обхватив голову руками. Конвей взглянул на него и ухмыльнулся.

— Привет! Наконец-то ты очухался.

— Наконец?

Дик с сомнением посмотрел на небо.

— Взгляни на солнце. Не прошло и двух часов. Что случилось?

— Ты приложился головой, когда упал, и тут же отключился. Болит голова? Пожалуй, стоит тебе сказать, что это случилось три дня назад!

— Три дня?

Дик попытался встать на ноги, но от усилий голова у него пошла кругом.

— Легче, легче! — удержал его Конвей. — Да, три дня.

— Я должен… — начал Дик, но никак не мог сообразить, что же он должен сделать.

— Ты должен похоронить своих? — закончил за него Конвей. — Ты все время твердил одно и то же — после того, как стукнулся головой. Надо ли напоминать тебе о том, что я уже говорил: Зайдан хорошо позаботился об этом, и, приехав в Тарудант, ты не найдешь от них и следа? Нет, нет, Дик! Запомни, что я скажу: твоих близких больше нет, и ты ничего не можешь для них сделать, разве только молиться.

— Есть еще Зайдан, — упрямо сказал Дик.

Конвей кивнул.

— Это да. И, если я не ошибаюсь, он получил ночью какое-то известие, потому что утром мы видели, как он отправился в путь.

— Как отправился? Куда?

— Сегодня утром он уехал в Агадир.

— Агадир! — воскликнул Дик, внезапно все вспомнив.

— Должно быть, он рассчитывает найти там тебя, — предположил Конвей.

Дик не ответил. Он думал. В свете нового поворота событий остальное было неважно. Все прошло, погибших не воскресить. Но теперь возникла новая опасность! Прошло почти три недели с тех пор, как отряд Майка покинул Агадир. Но они, вынужденные двигаться медленно, еще не успели достичь Мекнеса. Если Зайдан доберется до Агадира и узнает, куда они направились, — Мекнеса им не увидеть никогда!

С другой стороны, если Зайдана задержать, они успеют добраться до столицы и залечь на дно. Но с такой горсткой людей нечего и надеяться на это, да он и не имел права просить их, рисковать собой. Нет! На сей раз придется идти одному против двенадцати тысяч человек — именно столько Конвей насчитал в отряде Зайдана. Дик мрачно усмехнулся, понимая, что, хотя в глубине сознания забрезжил план, любой план, где один человек должен выступить против тысяч врагов, может очень легко провалиться.

В течение дня пульсирующая боль в голове ослабела и прошла окончательно. Лазутчики, вернувшись, сообщили, что противник, очевидно, исчерпал всю свою скорость в рывке от Сиджилмасса, потому что прошел сегодня не больше трех лиг. Дик приободрился. В таком случае Зайдану понадобится не меньше недели, и у Дика будет время осуществить свой план.

Один из людей подошел, таща за углы селхам, нагруженный оружием и одеждой.

— Все прошло удачно? — поинтересовался Оуэн Конвей.

Тут до Дика дошло, куда все исчезли и в чем заключалась цель этого дня. Был совершен набег.

— Удачно! — воскликнул человек. — Смотри сам, Оуэн! Хотя, честно сказать, это было нетрудно. Внизу страшная толчея. Мне кажется, там больше любопытных и бродяг, чем воинов. В таком беспорядке человеку, знающему, что ему нужно, остается лишь ходить среди них, брать, что надо, и спокойно удаляться. Часовые зевают по сторонам — никакой дисциплины!

Вечером у костра они обсудили дальнейшие действия, и никто не стал возражать, когда Оуэн сказал, что пора двигаться с места. У всех были кони и оружие, а набег на лагерь Зайдана обеспечил воинов таким количеством одежды, что они смогли избавиться от последних остатков формы. Кроме того, удалось раздобыть немного золота и даже кое-что из продовольствия. Оставалось только выбрать направление. Все решили — кроме Дика, не принимавшего участия в обсуждении, — что лучше всего двигаться на юг. Но некоторые считали, что разумнее отправиться по караванной тропе на Тимбукту, поскольку оттуда ведет несколько дорог на побережье. По мнению других, безопасней и надежней двигаться по более незаметным дорогам через Вадинун к югу, прямо вдоль побережья до устья Сенегала, где, несомненно, стоят корабли из Европы. Они так и сяк обсуждали это, пока Оуэн Конвей не обратил внимание на то, что Дик молчит.

— А ты, Дик? — спросил он. — Что скажешь?

Все умолкли и уставились на него. Дик заговорил медленно, осторожно выбирая слова, чтобы его правильно поняли и не сочли неблагодарным.

— Выбирая для себя, я бы выбрал дорогу вдоль берега — ведь если море все время справа, заблудиться почти невозможно. К тому же я слышал, что на этом пути больше колодцев.

Конвей удивленно посмотрел на него.

— Разве ты не идешь с нами?

Дик покачал головой.

— У меня есть одно неоконченное дело! Мне нужно в Мекнес…

Люди возмущенно зашумели, некоторые заспорили, но Дик поднял руку, и все стихло.

— Вы не заставите меня передумать, — улыбнулся он, — и я не стану просить никого из вас идти со мной — это могу сделать только я сам. Ступайте своей дорогой, и да благословит вас Бог и поможет успешно добраться до дома. Приведите моего коня, дайте какую-нибудь одежду, чтобы сменить эту форму, и спасибо вам за все. Прощайте!

Ему подвели белого коня, взамен яркой формы дали простой, потрепанный шерстяной джеллаба и грязный серый тюрбан, вручили широкий нож-кумийу, короткую саблю и хороший ятаган с прочным лезвием. Огнестрельного оружия у них не было. Они настояли, чтобы Дик взял небольшой запас бобовой муки и сушеной баранины. Утром воины выехали все вместе, скрываясь между скал от неприятельской армии, и доехали до развилки дороги на Тизнит. Здесь Дик простился с товарищами; они повернули на юг и исчезли среди унылых скал.

Когда последний из них, помахав рукой, скрылся из виду, Дик свернул вдоль реки, направляясь к возвышенности, господствующей над долиной, и ехал вперед, пока долина, расширившись, не превратилась в сравнительно большую луговину. На другой стороне горы Атласа поднимались, словно длинные пальцы, а между ними — он знал это — бесчисленные безымянные горные потоки стремились через препятствия, чтобы слиться с Квед Сус. В дальнем конце луговины извивалась ненаезженная дорога, уходя зигзагами к северу, на Ифгиг и Тизи Маху, а дальше на Марракеш. Дорога была узкой, поднималась на кручи, проходила по узким карнизам и считалась весьма опасной, но это был кратчайший путь в Мекнес.

Просторные, богатые водой луга были излюбленным местом привалов, и Дик, оставив пока Зайдана в покое, расстелил одеяло в тени раскидистого дерева между парой валунов, почти на вершине холма. Он догадывался, что армия Зайдана тоже встанет здесь лагерем — по крайней мере, еще на одну ночь тайного перехода к Агадиру.

Ждать пришлось почти двое суток. Наконец, на закате дня, появилась голова длинной змееподобной колонны, втягивающейся в долину и растекавшейся по лугу. Из своего укрытия Дик видел высокую мощную фигуру самого Зайдана, ехавшего на гнедом коне впереди всех.

Они разбили лагерь почти прямо под тем местом, где он лежал, поставили шатры, расставили часовых и развели костры, намереваясь готовить ужин. Неудивительно, что его товарищи неуважительно отзывались о дисциплине в войске Зайдана — Дик еще никогда не видел такого беспорядка и суеты! Шатры были поставлены полукругом, наподобие полумесяца, рога которого доходили до самой линии часовых. Там же были привязаны и все лошади. Дик с усмешкой смотрел на это, заметив также, что большой черный шатер главнокомандующего, самого Зайдана, установлен далеко слева от центра.

Он выжидал до сумерек, запоминая, где стоит каждый часовой, где кончаются линии пикетов, а когда сгустилась тьма, поднялся, оседлал Шайтана, осторожно свел его вниз с холма к броду, сел в седло и беззаботно, с плеском, поехал через реку.

Добравшись до другого берега, он поехал по направлению к низовьям, проскользнув мимо лагеря за прибрежными кустами. Ивовые заросли образовали здесь густую спутанную чащу. Дик нырнул туда, ведя за собой Шайтана, потом привязал коня в надежно скрывших его кустах и снова выбрался наружу.

Не тратя времени на разведку, он направился к первой линии коновязей и стоявшим рядом шатрам проституток. Коновязи располагались в три линии, в каждой около сорока лошадей. Шагая мимо, Дик ухмылялся. Все складывалось идеально! Из шатров доносилась оглушительная музыка, кони нервничали и рвались, а часовые с линии пикетов ушли поглазеть на танцовщиц. Дик шел не спеша, останавливаясь и наклоняясь у каждого колышка, к которому была привязана лошадь, словно офицер, проверяющий, все ли в порядке. Никто не заметил ножа в его руке. В потрепанном джеллаба и грязном тюрбане он ничем не отличался от прочих.

Подрезав все три линии коновязей с одного конца, он зашел с другой стороны и проделал то же самое, потом сбросил джеллаба, держа его обеими руками, словно плащ матадора, устремился к ближайшим лошадям и резко взмахнул им. Кони шарахнулись и бросились в разные стороны. Он взмахнул еще раз, кони кинулись ко второй линии, перепугав других, потом к третьей. Через несколько секунд все сто двадцать животных метались, ржали, вставали на дыбы и неслись на лагерь.

Мгновенно все смешалось. Одни в панике разбегались в разные стороны, другие, напротив, пытались остановить лошадей. Три шатра рухнули под аккомпанемент диких криков и ругани, а перевернутая лампа в одном из них довершила картину.

Дик проскользнул обратно в кусты и отвязал Шайтана. Никто не заметил его, даже тогда, когда он въехал прямо в лагерь, приблизился сзади к шатру Зайдана, скользнул на землю и привязал повод к растяжке. Вытащив канджар — обоюдоострый короткий меч — он прорезал стенку шатра сверху донизу и вошел внутрь.

В этот момент внимание Зайдана было отвлечено суетой в дальнем конце лагеря: он стоял у входа, вытянув шею и пытаясь рассмотреть, что случилось. Дик хрипло окликнул его:

— Зайдан!

Высокий человек небрежно глянул через плечо, слегка повернулся и, все сразу поняв, подскочил и бросился за оружием.

Дик встретил его на полпути, и сталь ударилась о сталь. Зайдан был ловок, как хищная рыба, и гораздо более скользок. Дик почувствовал, как лезвие кинжала противника скользнуло по ребрам, под рукой. К счастью, рана оказалась неглубокой. Дик извернулся, стремительным ударом отбил руку Зайдана, пока тот еще не обрел равновесие после нанесенного удара, и с удовлетворением отметил, что лезвие глубоко вошло в плоть и рука Зайдана ослабела.

Но тут враг обрел голос.

— Убийца! Убийца! — завопил он. — Стража! Стража!

У входа показался офицер с испуганным лицом и потянулся к сабле. Дик сделал последний резкий выпад и с удивлением увидел, как Зайдан замахал руками и согнулся пополам.

Неужели удар смертелен? Но задерживаться было некогда, и Дик, выскочив через прорезь, бросился в седло Шайтана. Жеребцу, отлично выученному, не требовалось ни шпоры, ни понуканий, — достаточно было движения колена. Шайтан рванулся вперед, распугав людей, сбегающихся со всех сторон. Но кто-то узнал белого коня и поднял крик. Дик ринулся через толпу, направляясь в сторону гор. Лишь один из оставшихся позади часовых собрался с духом поднять мушкет и выстрелить, но пуля просвистела в стороне, а в следующий миг он был уже далеко.

Вырвавшись из лагеря и устремившись по дороге на Ифгиг, Дик пустил коня иноходью. Пучком листьев он обтер от крови клинок, вспоминая последний удачный удар: Зайдан, похоже, был ранен тяжело, и все же Дику показалось, что клинок вошел не так уж глубоко.

Услышав первые звуки погони, он усмехнулся про себя и прислушался, прежде, чем пустить Шайтана во весь опор. Да, не все в лагере Зайдана были полными дураками!

У основания последнего горного отрога перед дорогой на Ифгиг Дика осенило. Он повернул коня, поехал вдоль восточного склона горы и немного в стороне от дороги остановился, слушая, как погоня проносится в темноте мимо. Это позабавило его. Преследователи будут мчаться сломя голову, как демоны, пока до них не дойдет, что они не догоняют его, несомненно, решат рассмотреть следы и поймут, что по этой дороге он не проезжал. Тогда они повернут назад и попытаются найти место, где он свернул в сторону.

Возможно, они не найдут этого места до утра. К тому времени Дик успеет проложить для них путь далеко по восточному склону. Когда они достаточно далеко углубятся по ложному следу, он переедет на западный склон, проложит двойной след к тому месту, где сможет спуститься и пересечь овраг, потом поднимется на следующий склон, к безумным зигзагам дороги на Ифгиг. Преследователи, конечно, устремятся по оставленным следам, но, только добравшись до того места, где он пересечет овраг и вернется по своим же следам, поймут, что их обманули. К тому времени, если все пойдет хорошо, Дик будет уже далеко на пути в Ифгиг, и дальнейшее преследование станет бесполезным!

Сначала все шло так, как он и предполагал. В темноте люди Зайдана не смогли найти то место, где он свернул от реки, и им пришлось ждать до рассвета. Тем временем Дик закончил свой маневр на вершине холма и спустился на противоположную сторону, так что, пока погоня пошла по его следам, ведущим все выше и выше по восточному склону, Дик пересек овраг и снова поднялся по противоположной стороне к наезженной дороге. К тому времени, когда запыхавшиеся преследователи, утомленные спешкой, добрались до того места, где Дик вернулся по своим следам, он уже давно гнал на пределе скорости по дороге в Ифгиг, понимая, что чем скорее он покинет предгорья и поднимется выше в горы, тем в большей безопасности окажется.

Однако слишком торопиться не следовало — дорога была крутой, узкой и не особенно надежной. Дик уже давно миновал предгорья, и теперь путь вился по восточному склону высокой горы. Слева поднималась круча — каменистая, обмытая дождями, почти отвесная. Под ногами лежала тропа, не достигавшая и шести футов в ширину, а иногда сужавшаяся до трех. Правый склон горы, усеянный валунами и редкими колючими кустами, уходил вниз не очень круто, на какие-нибудь тридцать футов. Здесь человек мог кое-как удержаться на ногах. Но затем начинался обрыв в добрую тысячу футов до самого дна ущелья, где среди деревьев разносилось неумолчное эхо от бормотания маленькой горной речки. Противоположная сторона ущелья вздымалась несколькими уступами, поросшими кустарником, к голому, выметенному ветрами плато, где утром он так тщательно запутывал следы.

Здесь не требовалось ни повода, ни шпор — следовало предоставить выбор Шайтану. Животное, выросшее в горах, пронесет через них всадника, если он сам выберет аллюр и путь. Дик понимал, что на этой узкой дороге враги могут подобраться к нему только сзади. Шум горной реки действовал умиротворяюще, и он, почувствовав себя в безопасности, не увидел на противоположной стороне ущелья маленького отряда всадников, думая только о том, как ловко он одурачил своих преследователей. Если бы не белая масть Шайтана, слишком яркая на сумеречном фоне, они тоже не заметили бы его. Но командир, краешком глаза уловив какое-то движение на дороге, пролегающей по противоположному склону, махнул рукой, остановив отряд, присмотрелся — и указал всем.

На мгновение преследователи замешкали, словно не веря своим глазам, а потом на их лицах медленно возникли мрачные усмешки. Если бы они шли по его следу все время, Дик оказался бы на несколько миль впереди них, но из-за петли, которую ему пришлось сделать, он находился прямо напротив врага, в каких-нибудь полутора сотнях кама!

Командир маленького отряда спокойно отдал команду. С десяток воинов спешились и взяли длинные мушкеты, лежавшие поперек седел. Стрелять было далековато, но Зайдан отбирал хороших стрелков-горцев — мушкет в их руках был серьезным оружием.

Дик не слышал выстрелов, пока тяжелые пули, летящие быстрее звука, не задели его. Одна пробила джеллаба и обожгла плечо, остальные пролетели мимо. Шайтану не повезло гораздо больше — он был приметной целью, и воины метили в него. Одна из первых пуль попала жеребцу в грудь, он попятился и встал на дыбы, отбиваясь копытами от невидимого врага, больно жалящего его. И тут же две следующие пули угодили ему в живот.

Шайтан пронзительно заржал, развернулся на узкой тропе и бросился вниз, не разбирая дорога. Дик, еще мгновение назад грезивший наяву, удержался в седле, даже когда конь рванулся вперед. Первый же прыжок понес их вниз по склону, поросшему кустарником, потом ноги Шайтана подогнулись, и он на краю отвесного обрыва перекувырнулся через голову.

В короткое мгновение, прежде чем задние ноги коня сорвались, Дик отчаянным рывком бросился в сторону. Ноги его без задержки вылетели из стремян, и копыта прошли лишь в дюйме от его виска. Когда он катился вниз, ему подвернулся куст можжевельника, и он, вцепившись в него руками и ногами, удержался на склоне. Белый жеребец продолжал катиться вниз, крича, как испуганный ребенок, а потом, переворачиваясь, полетел в пропасть.

Долго — Дику казалось, что несколько часов — он пролежал неподвижно, оглушенный. Кровь капала на благословенный куст можжевельника. Он не решался даже поднять головы, потому что теперь ясно видел своих преследователей и удивлялся, как же это не заметил их сразу. Они заглядывали в ущелье, туда, где исчез белый конь, явно полагая, что всадник улетел туда же. Если они и заметили его, то посчитали за обломок скалы благодаря замусоленному джеллаба. Но шевелиться нельзя — он может привлечь их внимание, и враги не уйдут, пока не покончат с ним.

Казалось, прошла вечность, пока люди на той стороне повернулись, сели на коней и поехали дальше, осторожно выбирая дорогу. Дик рискнул двинуться не раньше, чем они скрылись из виду.

Осторожно отыскивая опору для рук и ног, он постепенно, дюйм за дюймом, ухитрился вползти обратно на тропу, словно червяк. Только тогда потрясение охватило его, и он упал на дорогу, спрятав лицо в ладонях. Шайтан! Потеря жеребца была сродни потере друга, и Дик не пытался сдержать слез печали и гнева. Но за происшедшее следовало винить только себя.

Лишь к концу дня он смог достаточно овладеть собой, чтобы сесть и собраться с мыслями. Осмотрев себя, он нашел, что раны, к счастью, были лишь поверхностными, хотя и болели. Они не будут особо досаждать ему, если не загноятся. Самой серьезной потерей был Шайтан, и не только потому, что он лишился друга и оказался пешим: почти все — продовольствие, запасная одежда, ятаган — было приторочено к седлу. Даже тот небольшой запас денег, которым он располагал, оказался в седельной сумке! Хорошо хоть, что у него еще есть кумийа, каджар, и ноги целы!

Идти до Мекнеса далеко, но добраться можно. Сначала следует обзавестись хорошей дубинкой — для защиты от грабителей, обезьян и бродячих львов. Ножи надо припрятать под джеллаба. Теперь нужно разодрать одежду, перепачкать бороду грязью, растрепать ее и смотреть дикими глазами. Он станет блаженным, марабутом — приплясывающим, орущим, несущим всякую чушь, плюющимся и ругающимся. К оборванному фанатику, здоровенному попрошайке, требующему у всех подаяния, паломнику, отправившемуся в хадж в Мекку, никто не решится приставать!

Глава пятая

РОГА РАМАДАНА

В тот год Рамадан наступил весной, когда кончились дожди. Дни и ночи снова стали свежими, теплыми и ясными. По христианскому календарю эти двадцать восемь дней приходились на конец апреля и большую часть мая. Об их начале возвестили бой барабанов и рев длинных рогов, раздававшийся с крыш домов. Обычно Рамадан — нелегкий месяц для крестьян и всех, занятых тяжелым физическим трудом, поскольку от восхода и до заката ни кусочка пищи и ни глотка воды не должно попадать в рот человека. Таков закон Пророка и, хотя это нелегкое испытание, его соблюдают строго.

Однако все было неплохо, п что стояли еще не слишком длинные и не слишком жаркие дни и светлые, приятные ночи. Нищие тоже находили, что Рамадан — хорошее время, потому что Пророк приказал всем в этот месяц быть особенно щедрыми, и попрошайки на улицах и у ворот мечетей собирали на закате богатый урожай.

Один из них, явно новичок в Мекнесе, не знавший самых доходных мест, накануне Аид эс-Сахира, Маленького Праздника, завершающего месяц молитв и поста, занял место там, где дерб Бинтил-хата выходит из Киссарийи. Это был исхудалый, но крепкий человек, с серо-голубыми глазами и темной всклокоченной бородой. Те, кто вздумал бы приглядеться к нему, могли заметить, что он кого-то высматривает.

С десяток воинов прошли мимо, а нищий даже не взглянул на них, хотя они явно были из состоятельных. Но когда из-за угла вышел огромный чисто выбритый человек, почти такой же бедный, как попрошайка, — на нем были лишь истрепанный джеллаба, грязный тюрбан и изношенные туфли на босу ногу — оборванец вытащил свою чашку и обратился к нему.

— Подаяния, господин! Подаяния, во имя Аллаха!

Тот прошел бы мимо, поворачивая с Киссарийи на улицу проституток, но назойливый нищий ухватил его за рукав.

— Подаяния, ради Аллаха! — завопил он. — Мир тебе, Рыжебородый!

Великан остановился и удивленно уставился на нищего, потому что бороды у него вовсе не было!

— Что… — начал он и внезапно умолк, встретив взгляд серо-голубых глаз. Лицо у него словно одеревенело, он порылся в кармане, достал монетку и бросил ухмыляющемуся оборванцу.

— Вот! Ищи себе место в доме Хури на улице шлюх с красной дверью, над которой тройная рука Фатьмы.

С этими словами он повернул на Дерб Бинтилхата и исчез. Нищий еще некоторое время посидел, ни к кому не обращаясь, затем встал, осмотрелся, сунул чашу под джеллаба и нырнул в веселую улочку.

Он без труда нашел дом с красной дверью. Женщина из Улед Наил впустила его, глядя неприязненно, словно знала, что от него не дождаться ни денег, ни удовольствий, но ей было приказано не задерживать его. Через мгновение в задней комнате, где девицы обычно предлагали клиентам свои услуги, Дик и рыжий Майк Маллиган упали в объятия друг друга, радостно хлопая друг друга по спине.

— Приятель! Что же с тобой приключилось? — кричал великан. — В городе говорили, что ты убит — я сам, словно Христос, успокаивал девушку.

— Значит, она здесь? Ты все сделал, как я велел?

Майк Маллиган изобразил оскорбленное достоинство.

— Наилучшим образом! Клюни прекрасно присматривает за ней, но я должен сказать, что ты явился как раз вовремя! Надеюсь, ты помнишь, что до конца месяца всего два дня, и бедняжка вне себя от страха, что ты не появишься!

— Вот как?

Сердце его дрогнуло. Значит, Эжени ждет его.

— Так я уже здесь. Но ты верно говоришь, нельзя терять время! Расскажи, как обстоят дела в городе и в Дар эль-Махзене — должен признаться, что нищий слышит меньше новостей, чем многие думают.

Дик на самом деле не знал, сколько событий пропустил, изображая бродягу. Только теперь он узнал, что Бокхари, которым надоел беспутный Ахмад эд-Дахеби, восстали и свергли султана в пользу его тупого и глупого брата, Абд эль-Малика, и что формируется сильная партия сторонников Абдаллаха.

От этой новости у него захватило дух — все могло обернуться гораздо хуже. Но Майк Маллиган объяснил, что к чему.

— Между ними мало разницы. Зайдан, понимая это, сидит на заборе как раз посередине между тем и другим, Абд эль-Маликом и эд-Дахеби.

— Зайдан? Значит, я не убил его?

— Этого скользкого гада? Нет, тебе не повезло! Ты уложил его надолго, но все-таки не навсегда!

Дик покачал головой.

— Вот чего я и опасался, — вздохнул он.

— На самом деле, — рассудительно продолжал Майк, — для тебя все складывается удачно, потому что все они объединились, чтобы заманить пса сюда.

— Сюда? — испуганно воскликнул Дик.

— Успокойся, — ухмыльнулся Майк. — Девушка в безопасности, в надежных руках — по крайней мере, пока. Конечно, Клюни человек Абдаллаха, и это становится опасным. Но Зайдану пока не пришло в голову связать тебя с ним — и слава Богу. Однако чем скорее ты заберешь ее отсюда, тем лучше для всех.

— Я тоже так думаю! — серьезно кивнул Дик.

— Еще бы!

Майк многозначительно ухмыльнулся.

Дик предпочел не обратить на это внимания.

— А ты что будешь делать, Майк?

— Я? — великан изобразил удивление, как будто такая мысль не приходила ему в голову. — С моей бородой не скроешься. Если не возражаешь, я отправился бы с тобой, — и, думаю, не я один.

Серьезное лицо Дика расплылось в широкой улыбке.

— Я надеялся услышать это! Мне понадобится помощь, и каждому, кто согласится сопровождать нас до испанских пределов в Сеуту, я обещаю свою поддержку, как только мы попадем туда. Слушай, план такой…

Через полчаса он выскользнул из дома с красной дверью и направился в верхний город, к кварталу Баб Тизми и дому Клюни Гленгарри. По дороге Дику пришло в голову, что прежний паша города был близким другом Исмаила, а сейчас, несомненно, его заменил кто-то другой, более расположенный к нынешнему правителю. В таком случае дом Клюни весьма притягателен для врагов Дика, и в его окрестностях есть риск повстречаться не с одним из них. Но Дик знал, что замаскировался хорошо, — если даже собственные офицеры его не узнают, то случайные знакомые тем более не узнают.

Так вроде бы и было. Между Макзеном и Дар эль-Паша Дик встретил троих офицеров, которых мог бы назвать по именам, но они смотрели на него равнодушно, а один даже дал монетку. Когда он пересекал площадь перед дворцом, все лица казались ему знакомыми. Но никто не обратил внимания на оборванного марабута, и он прошел мимо них и нырнул в Дерб эль-Кубба.

Однако, похоже, Дик был слишком самоуверен. Приближаясь к аллее, на которую выходили ворота дома Клюни, он заметил впереди с полдесятка хорошо вооруженных всадников, направлявшихся к нему. Большинство из них были ему незнакомы, но одного он знал слишком хорошо. Это был Зайдан.

Возможно, стоило отступить и укрыться у дверей какого-нибудь дома, но такое движение показалось бы слишком заметным и подозрительным. На Дерб эль-Кубба в этом месте не было тени, ближайшая дверь находилась шагах в пятидесяти позади него, а всадники уже миновали полдороги, и Дик решил, что лучше вести себя дерзко. Он поднял чашу, и, слегка припрыгивая, как настоящий полубезумный марабут, затянул свою заунывную песнь.

— Подаяния, господа! Подаяния во имя Аллаха и моего господина Абд эль-Кадера эль-Джилани!

Зайдан прорычал:

— Пошел вон!

Но остальные, более легковерные, были настроены вполне доброжелательно. Брошенные ими монетки зазвенели в медной чаше, и он поднял глаза, благодаря их.

— Да наполнит Аллах ваши сумки! — пробормотал он. А затем, побуждаемый дерзостью, послал Зайдану проклятие нищих: — А тебе, йа сиди, пусть Аллах подаст, чтобы ты мог давать!

Маленькая кавалькада к тому времени уже проехала мимо, и Зайдан больше не взглянул бы на него, если бы не эта насмешка. Он повернулся в седле.

— Да разрушит Аллах чрево бесстыжей шлюхи, твоей матери! — начал он и резко умолк.

Дик, слишком поздно опустивший глаза, отвернулся, торопливо устремляясь через Дерб эль-Кубба. Увидев, как сузились, а потом широко раскрылись черные глаза Зайдана, он понял, что тот почти узнал его. Что-то во взгляде Дика задело в его памяти некие струны, а интуиция довершила остальное.

Дойдя до аллеи, Дик свернул в нее. Первые ворота оказались воротами дома Клюни, и он нетерпеливо забарабанил в них. Теперь дорога каждая секунда! Отчаянно необходимо было попасть внутрь, исчезнуть из виду прежде, чем вернется Зайдан, чтобы убедиться в своих догадках. Он снова постучал, но ни Клюни, ни его слуги открывать не торопились. Зайдан не поверил собственным глазам — только это помешало ему немедленно вернуться — и вновь появился в конце аллеи лишь тогда, когда его отряд уже проехал полсотни ярдов по Дерб эль-Кубба. Но Фатах, почтенный управляющий Клюни, еще только открывал ворота, и, возможно, не впустил бы оборванного нищего, если бы Дик не оттолкнул его и не захлопнул ворота изнутри.

— Что… — начал рассерженный чернокожий.

Дик оборвал его.

— Придержи язык, дурень! — прошептал он, опасаясь, что Зайдан услышит его снаружи. — Твой хозяин знает меня — я Брахим ибн эль-Хамдуш! — Он назвал первое попавшееся имя, пришедшее в голову. — Доложи ему, что я здесь!

Фатах, озадаченный, все же не решился возразить и поспешно удалился, а Дик, заложив ворота на засов, припал к ним ухом и затаил дыхание.

Стук копыт затих. Всадник, по-видимому, колебался. Похоже, он был один. Наверное, Зайдан вернулся без сопровождающих. Эта мысль — вернее, факт — принесла Дику надежду. Вскоре копыта застучали снова, и звук их постепенно заглох. Появился Фатах вместе с Клюни.

— Что за чертово имя ты сказал? — вопил шотландец. — Кто к нам вломился, что за Брахим ибн эль-Хамдуш? Я никогда…

— Клюни! — прервал его Дик. — Ради Бога, успокойся. Разве ты меня не знаешь?

Услыхав свое христианское имя, Клюни умолк.

— Что ты сказал? Бог ты мой, это же Дик!

Дик засмеялся и поднял руки.

— А кто же еще? Я просто назвал первое попавшееся имя. Прежде всего, разреши мне воспользоваться твоей ванной, а потом уж подходи ко мне. А то мои маленькие друзья переберутся и к тебе.

— Дик… О, Аллах! — охнул Клюни. — Мы так тебя ждали!

— Мы? — улыбнулся Дик. — Но погоди. Необходимо ее предупредить.

— Предупредить?

— Да, прежде чем дело не зашло слишком далеко. Меня видели, когда я входил в твой сад, и это не сулит ничего хорошего ни тебе, ни Эжени. Ведь она здесь?

Клюни улыбнулся.

— Да, и ждет тебя, парень. Ради нее медлить не стоит.

Дик облегченно вздохнул.

— Нет, нет! Конечно, нет! Не надо скрывать от нее правду дольше, чем следует. Но нам нужно торопиться — и ради нее, и ради нас самих. Что будем делать?

— Что делать? — Клюни задумчиво поскреб бороду. — Кто же положил на тебя глаз?

— Сам Зайдан! — Дик кратко пересказал события. — Я уже виделся с Майком. Мы договорились, что он соберет из бывшего полка всех, кто захочет присоединиться к нам. Мы встречаемся у Ксар Фараон, а потом все вместе едем на север, в Сеуту у пролива. Это ближайший испанский город.

Клюни одобрительно кивнул.

— Хороший план! Остатки нашего полка обеспечат тебе достаточную поддержку.

— По крайней мере, для того, чтобы преодолеть преграды, которые могут попасться на нашем пути. Правда, лучше было бы встретиться здесь — похоже, мне придется драться прежде, чем я рассчитывал!

Клюни покачал головой.

— Нет. Все запланировано как надо. Такой большой отряд здесь бесполезен, а ускользнуть незаметно всем вместе нелегко. Разреши, я управлюсь сам. Я позову своих парней и устрою их здесь, в саду. Но ты не ошибся? Зайдан действительно узнал тебя?

— Похоже на то, ведь он вернулся за мной! Мне повезло: в этот момент я уже был за воротами, хотя он видел, куда я вошел.

— Тогда сомнений нет, — согласился Клюни. — Он догадывается, где ты и кто ты! По-моему, тут два варианта: или он недостаточно уверен в этом, чтобы вламываться в мой дом, или отправился за подмогой. Но скоро мы обо всем узнаем.

— В таком случае, нас не должно здесь быть, когда он вернется! — воскликнул Дик. — Иначе тебе придется несладко.

— Нет, — возразил Клюни. — Честный человек поехал бы прямо к паше и привел отряд из Макзании, но Зайдан, судя по всему, предпочтет все держать в своих руках, по крайней мере, до тех пор, пока не заполучит девушку и не решит, как рассчитаться с тобой. Если дело обстоит именно так, он вернется с личной стражей. И тогда для тебя нет более безопасного места! Пока это дело частное, я тоже вправе противостоять любым попыткам войти в мой дом. Разве не так?

— Это шанс!

Клюни был настроен философски.

— Конечно, и мы должны использовать его, потому что Зайдан, безусловно, уже выставил человека наблюдать за домом, и незаметно вывести тебя отсюда до наступления ночи невозможно! Давай-ка извлечем из этого как можно больше пользы и, в первую очередь, отмоем тебя, чтобы ты мог как следует поздороваться с подружкой! Не думаю, что ей будет так же легко удержаться от тебя на расстоянии, как мне!

Несмотря на все тревоги и опасения, Дик по-настоящему наслаждался ванной. Уже целых три месяца он мыл только лицо и руки, и теплая ароматная вода казалась настоящей роскошью. На сей раз гурий не было: по молчаливому соглашению Клюни не стал звать Заиду и Хабибу, а могучая старуха Ямина едва ли подходила для такой роли. Клюни тоже не составил ему компании — проводив его в покои для гостей, он сразу же извинился и ушел собирать своих молодцов.

После мытья личный цирюльник Клюни подстриг Дику волосы и бороду. Он начал перебирать одежду, принесенную Клюни — шотландец якобы вынес ее из его дома. Потом дом захватили… Правда, Дик не помнил, чтобы что-нибудь оставлял там.

Однако платье сидело хорошо, как будто было специально сшито для него. Дик с удовольствием надел чистую гандуру, шелковый кафтан, набросил на плечи легкий шерстяной селхам. Позади него открылась дверь.

— Я не могу больше ждать! Дик, любовь моя!

Он обернулся.

— Эжени!

Она оказалась в его объятиях прежде, чем он осознал, что протянул ей руки.

— Клюни велел подождать в другой комнате, но я не в силах. Я уже достаточно долго ждала — хватит! Ох, дорогой мой!

У стены стояла кушетка, на которой Дик впервые начал знакомиться с обычаями этой страны так много лет назад. Пора возвращаться — начинать путешествие назад, к собственным обычаям.

— Эжени! — прошептал он снова, нагнулся и поднял любимую на руки, внезапно ощутив тепло ее тела.

Солнце уже садилось, когда звук двери, открывавшейся в главной комнате, заставил их подняться. Дик вскочил и поспешил к двери. Эжени села, торопливо приводя себя в порядок.

Посереди главной комнаты покоев для гостей ожидал Клюни, смущенно улыбаясь.

— Прости, что помешал тебе, парень, но есть новости. И пора ужинать.

— Клюни! Дик вернулся… — все еще недоверчиво произнесла Эжени за его спиной.

Дик с улыбкой привлек ее к себе.

— Он знает об этом. Боюсь, Клюни, что извиняться за задержку надо нам. В чем дело? Что за новость?

Клюни нервно крутил бороду.

— Давайте лучше сначала поужинаем! — воскликнул он и улыбнулся Эжени, но Дик видел, как озабочен друг. Однако успело стемнеть, блюда опустели, и только тогда они продолжили разговор.

— Не тяни, Клюни! — потребовал Дик. — Какая у тебя новость? Что еще случилось? Говори же! Или мы с Эжени сами должны пойти и выяснить, что ты скрываешь?

— Я бы не советовал!

— Нет? Так в чем же дело? Неужели Зайдан оказался честным человеком?

— Не совсем, но вроде того. Как мы и предполагали, сам он расположился в воротах дома напротив, а по углам моего дома расставил стражников — в полосатых джеллаба, из его личного полка. Мои молодцы удерживают аллею. Полчаса назад он перебросил через стену камень с привязанной к нему запиской. Вот, читай сам!

Он протянул сложенный кусок пергамента, покрытый вязью арабских букв.

«Якуб эль-Аббас, приветствую тебя! В моем сердце нет желания причинить тебе вред, но изменник Хасан эс-Саид находится под твоей крышей, и женщина-франги тоже. Ты знаешь, что Макзен ищет их. Твой дом окружен, и эти двое не смогут убежать. Выдай их мне до полуночи, и я не стану совать твою шею в ту же петлю. Однако в случае отказа я не премину назвать тебя вместе с ними. Жду ответа — до полуночи я не стану докладывать в Дар эль-Махзен. Будь благоразумен и да благословит тебя Аллах!

Сиди М'Хаммед Абд эль-Кадер

бен-эш-Шериф Ибн эс-Зайдан».

Дик перевел это послание Эжени, у нее перехватило дыхание.

— Достаточно откровенно! — Он взглянул на Клюни. — Зайдан объявил нам войну. Что же ты ответил?

— Я?

Клюни выглядел оскорбленным.

— Что же, по-твоему, я мог ответить? Конечно, ничего!

Улыбнувшись, Дик покачал головой.

— Ценю твою преданность, Клюни, но это послание требует ответа.

— Не понимаю…

— Сейчас нам важно войти с ним в контакт, — втолковывал ему Дик. — Можешь ли ты ответить, скажем, так: «Дай подумать». Или: «Закон Пророка не позволяет, чтобы я открыто предал своего гостя. Но если ты соизволишь один последовать за лысым нищим, который подойдет к тебе, он приведет тебя в его укрытие».

Клюни потянул себя за бороду.

— Конечно, могу! Но я ничего не понимаю.

Дик мрачно усмехнулся.

— Поймешь, поверь мне. Мы поймаем эту рыбку на ее собственный крючок. Сделай, как я говорю, Клюни, и вели цирюльнику еще раз зайти сюда.

Шотландец озадаченно нахмурился.

— Правильно ли это? — проворчал он с сомнением и вышел.

Эжени испуганно взглянула на Дика.

— Я не понимаю, Ричард, что все это значит? Ты собираешься…

Он кивнул.

— Совершенно верно! Зайдан все ясно написал. Если Клюни нас не выдаст, он нанесет удар — своими силами или позовет людей из Макзании — в любом случае нам придет конец. Поэтому нам остается только напасть на него первыми, воспользовавшись его собственной тактикой.

— Дик! — воскликнула она в ужасе, но тут пришел цирюльник, и Дик повернулся к нему.

В эту ночь луна взошла рано, превратив Дерб эль-Кубба в медленно текущую реку серебра. Человек с острым взглядом мог, приглядевшись, заметить смутные фигуры на углу Эникет Ахмад бен-Кадра и сзади в затененном дверном проеме, наискосок от дверей дома Якуба эль-Аббаса.

Откуда появился сгорбленный нищий, никто потом объяснить не мог — он возник внезапно, бредя по середине улицы, прошел мимо ворот, у которых прятался хмурый Зайдан, шепотом препираясь со старшими командирами. Лунный свет осветил худое узкое лицо нищего и голову, начисто лишенную волос, похожую на свежеснесенное яйцо. Зайдан рассеянно смотрел на него и не видел, пока тот не забубнил:

— Подаяния, подаяния, йа сиди Зайдан! Подаяния для Хасана эс-Саида!

Зайдан дернулся и уставился на него, но нищий, хромая, плелся по улице дальше. Зайдан поспешно дал указания офицерам и догнал его.

— Куда ты ведешь меня? — прошипел он.

— В ад, если ты не один, — прошептал нищий.

— Я приказал моим людям остаться и наблюдать за домом эль-Аббаса! — проворчал Зайдан. — Так где мне найти Хасана эс-Саида?

— Я отведу тебя к нему, йа сиди. Но тише! Он очень осторожен!

Над их головами мрачно завыл один из длинных рогов Рамадана, и Зайдан невольно вздрогнул.

— Отлично, — буркнул он. — Будь по-твоему. Но имей в виду; за измену ты заплатишь жизнью!

— Я поведу тебя прямо, йа сиди! — пообещал нищий.

Но это было не совсем правдой, потому что путь от дома Якуба эль-Аббаса по темной и безлюдной Дерб эль-Кубба к опустевшему гулкому дому Хасана эс-Саида никоим образом не был прямым. Однако тому были причины, люди Зайдана бродили по всем прилегающим улицам и аллеям. Так что пришлось кружить: обойти Баб Джедид, вернуться к мечети Ахмад бен-Кадра и снова выйти вдоль Зникет Бердан прямо к садовым воротам.

На продолжении всего пути было темно, впрочем, свет и не требовался. Яркий блеск луны позволял выбирать направление среди узких улочек, но его было недостаточно для того, чтобы рассмотреть смутно белевшее лицо нищего. Зайдан мог видеть только прямой нос, бросавший тень на щеку, тяжелый подбородок и бритую голову, сверкающую под луной как неморгающий глаз. Глядя на него, Зайдан и в мыслях не имел опознать в этом скрюченном, ковыляющем, безволосом существе крепкого, дерзкого, заросшего нахала, осыпавшего его оскорблениями только сегодня днем.

Однако у ворот сада на Зникет Бердан он резко остановился, насторожившись от внезапного подозрения.

— В чем дело? — прорычал он. — Ведь это же дом самого Хасана!

— Правильно, йа сиди!

Нищий склонился еще ниже, опираясь на посох, и это движение помешало Зайдану заметить, как одна его рука скользнула под истрепанный джеллаба.

— Совершенно верно, мой господин! Сегодня днем Хасан искал прибежища у моего господина Якуба эль-Аббаса. Но догадавшись, что ты узнал его, он ускользнул прежде, чем ты успел расставить сети. Что могло быть естественнее, чем прийти сюда?

— А женщина?

— Она с ним, йа сиди! Ах, какая приманка в ловушке!

Нищий протянул руку, и садовые ворота легонько скрипнули. Однако Зайдан медлил, полный подозрений.

— Оставайся здесь и карауль, — приказал он. — Я пойду и позову на подмогу моих людей.

— Нет, мой господин! Нет!

Нищий костлявой рукой коснулся плеча Зайдана.

— Времени очень мало. Они собираются бежать из города, когда прозвучит Сухир, а это произойдет с минуты на минуту. Сейчас он один, а женщина ему не помощница. Ты вполне справишься с обоими. К тому же, ради твоего спокойствия, я мог бы помочь тебе — скажем, за пятьдесят риалов.

Зайдан пытался приглядеться к нему в лунном свете, но человек стоял в тени ворот, и только лысая голова блестела.

— Пятьдесят! — вскричал он возмущенно, оскорбленный в лучших чувствах. — Ты вор и сын вора! Это не стоит больше десяти!

Нищий явно намеревался удалиться.

— А по-моему, гораздо дороже, йа сиди, — с обидой сказал он. — Я показал тебе, где Хасан, и бесплатно больше ничего делать не стану.

— Погоди!

Зайдану это показалось разумным. Любой нищий всегда ухватится за возможность запросить побольше.

— Даю двадцать пять!

Человек повернулся, но теперь Зайдан стоял ближе к воротам и должен был входить первым.

— Хорошо, мой господин, давайте мои деньги!

— Когда дело будет сделано! — буркнул Зайдан и устремился в заброшенный и заросший травой сад, залитый лунным светом.

Следом вошел нищий и тихонько закрыл ворота. Порыв увлек Зайдана на десяток шагов в глубь сада, прежде чем он заметил, что ни одна травинка не примята, ни одна ветка не сломана. Ясно было, что нога человека не ступала сюда уже многие месяцы! Он резко остановился.

— Что…

Нищий отбросил посох и выпрямился. Теперь луна ярко освещала его лицо. Даже в потемках Зайдан увидел холодный блеск серо-голубых глаз. На таких знакомых губах играла улыбка предвкушения, а рука, прежде осторожно скользнувшая в складки изношенной одежды, сжимала зловеще изогнутый, острый как бритва нож — кумийу.

— Хасан эс-Саид! — охнул Зайдан и потянулся за оружием.

— Да, Зайдан!

Дик бросился на него и ударил.

— Ну как? Жаль, что приходится убивать тебя так быстро — я бы с радостью продлил удовольствие. Но мы не можем так рисковать!

Клинок вонзился в живот и скользнул кверху. Зайдан издал булькающий звук, резко оборвавшийся, когда нож был вырван и внешняя сторона изогнутого лезвия полоснула по горлу. Традиционный прием арабской рукопашной схватки — удар в живот снизу вверх, а потом по горлу, чуть ли не отсекающий голову — оказался смертоносным, как и во все времена.

Горячая кровь потекла по руке Дика и брызнула в лицо. Голова Зайдана запрокинулась, и крик захлебнулся. В тот же миг внезапный громкий рев рогов Рамадана, провозглашающих Сухур, заглушил последние звуки.

Дик положил еще дергающееся тело на землю и вытер клинок и руки полой селхама убитого.

Клюни метался по саду взад и вперед; двое его людей в тревоге ждали. Когда Дик скользнул через ворота, шотландец вопросительно взглянул на него. Дик кивнул, и Клюни обернулся к офицерам.

— Все в порядке, господа! Забирайте своих людей и принимайтесь за дело. Очистите улицы! Если эти мерзавцы будут задавать вопросы, велите им найти хозяина и получить приказание от него лично — надеюсь, это займет их на некоторое время.

Ухмыляясь, он повернулся к Дику.

— Что ж, парень! Покажись девушке — пусть убедится, что ты еще жив! И пора отправляться, ведь если ты не забыл, мы еще не покончили с делами этой ночи!

До рассвета оставалось около часа. Небольшой отрад всадников в сапогах со шпорами пробирался сквозь тьму, спускаясь с невысокого холма к руинам древнеримского Волюбилиса. Шпоры звенели в ночи, возвещая об их приближении, и когда всадники достигли нагромождения камней, перед ними, словно призраки, выросли с полдюжины фигур.

— Кто идет?

Дик почувствовал внезапный прилив огромного облегчения, только теперь осознав, в каком напряжении он находился последние несколько часов.

— Майк! Это мы, Майк, — Дик и Эжени, живая и здоровая, и Клюни с отрядом.

— Так это вы, значит? — раздался в темноте голос Майка Маллигана. — Я уж начал думать, что вы никогда не приедете. Спускайтесь вниз и присоединяйтесь к моим людям — они у костра за холмом. Надо перекусить — день предстоит длинный.

Они осторожно спускались. Эжени крепко цеплялась за локоть Дика, но костра нигде не было видно. Ни малейшего отблеска. Только когда Майк провел их через гребень невысокого холма на другую сторону, стало ясно, почему они не заметили его раньше. Дрова в костре весело потрескивали. Майк и остальные устроились в бывшем просторном амфитеатре, и задняя стена древней сцены надежно скрывала их из виду, если не смотреть прямо спереди. Майк хихикнул.

— Здесь нас почти пять сотен, — сказал он гордо. — Но кто об этом догадается?

Клюни кивнул.

— Такое место стоит запомнить! Буду иметь его в виду!

Они подошли к главному костру, присели рядом. С помощью кинжала Майк вытащил из огня котел, поставил перед ними и поднял крышку. Соблазнительный запах мяса напомнил путникам, как они проголодались.

— Ничего особенного мы предложить не можем, — улыбнулся он, — но приглашаем отведать это блюдо! И расскажите же мне, пока едите, что вы делали до сих пор. Как вам удалось бежать, что вы видели по пути сюда?

Клюни дул на ломоть дымящегося мяса.

— По крайней мере, Зайдана нет, — задумчиво сказал он. — Можешь не волноваться.

— Что ты имеешь в виду? — вскричал Майк. — Он ушел?

Клюни пожал плечами.

— Да, можно сказать и так. Ушел, и надолго, если Дик сказал мне правду. Осмелюсь предположить, что пройдет немало дней, прежде чем его найдут!

— Что? Как? — закричал Майк. — Ну давай же, рассказывай!

Дик почувствовал, что Эжени рядом с ним вся дрожит.

— Потом, — отмахнулся он. — Сейчас важно только то, что он не стоит у нас на пути. Поскольку только Клюни и его люди знают, что мы были возле города, у нас нет причин опасаться погони.

— Совершенно верно! — согласился Клюни. — И дорога перед вами лежит прямо в Сеуту — там вы не столкнетесь с неприятностями! Испанский губернатор будет рад такому пополнению своего небольшого гарнизона и сделает все, чтобы убедить вас служить ему! Те, кто не пожелает остаться, найдут британского агента в нижнем городе, и он, окружив вас заботой, проводит через Гибралтар.

— Нас?

Майк в изумлении глядел на него.

— А ты не отправишься с нами, так что ли?

Клюни с улыбкой покачал головой.

— Уж больно старый я пес, ребята! Я так долго жил вдали от цивилизации, что не знаю, как положено вести себя в Шотландии, если бы мне довелось снова попасть туда. Вы уж простите меня, друзья, но лучше я останусь здесь, в своем доме.

Было еще темно, но первый слабый отсвет серебристой полосы рассвета уже появился на востоке — над неровной линией Джебель Зернуна. Клюни поднялся.

— Мне пора возвращаться. Да поможет вам Бог!

Дик быстро встал, а вместе с ним и Эжени.

— Мы проводим тебя до того места, где остались лошади, — сказал Дик.

Они поднялись по склону холма и вошли в небольшую лощину, где их впервые встретили люди Майка, а теперь в ожидании сидели стражники. Клюни взялся за повод своего коня и оглянулся. Эжени потянулась к нему и сжала его лицо в ладонях.

— Я всегда буду думать о вас с благодарностью в сердце — и вспоминать в молитвах, Клюни! У меня не хватает слов выразить свои чувства… Я вам так обязана, но никогда не сумею отплатить — и не только за себя, но и за моего Ричарда! Пусть Господь никогда не отвернется от вас, Клюни!

— Ладно, ладно! — засмущался тот. — Пусть Бог позаботится о вас, а вы — о своем Дике! А я уж сам о себе позабочусь!

Он торопливо поцеловал ее и повернулся к Дику.

— Прощай, парень! Береги себя и ее!

— Прощай, Клюни!

Дик пожал ему руку.

— И запомни — если когда-нибудь судьба занесет тебя в Вирджинию…

— Конечно, конечно! Даю торжественное обещание, что запомню твои слова! Да хранит Господь вас обоих!

Больше им ничего не нужно было говорить друг другу, хотя оба знали, что вряд ли когда-либо свидятся снова. Клюни улыбнулся, взглянул на занимающийся восход и прыгнул в седло. Он еще раз помахал им рукой, повернул коня, и вместе со своим маленьким отрядом поскакал прочь по каменистой тропе.

Дик и Эжени стояли плечом к плечу, прижавшись друг к другу, и прислушивались к удаляющемуся стуку копыт до тех пор, пока его еще можно было различить. И даже тогда, когда звук стал не громче биения пульса, они не сдвинулись с места. Вдруг Дик резко поднял руку.

— Слушай!

Эжени чуть повернула голову и безошибочно уловила отдаленное гудение рогов в разных тональностях, смешивающееся с едва слышным пением муэдзинов.

— Что это, Дик? — взволнованно прошептала она.

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

— Наступил Катиб. Мулаи Идрис, священный город мавров, находится сразу за холмом, на отроге Зернуна. Это утренний призыв на молитву, предупреждающий всех добрых мусульман, что уже достаточно светло, чтобы отличить серую нитку от белой.

— А что, это важно? — неуверенно спросила она.

Дик наклонился, быстро поцеловал ее и повел назад в лагерь.

— Важно, моя дорогая! Хотя бы потому, что сегодня утром ты в последний раз слышишь рога Рамадана! Нам давно пора домой!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Сердце мое! (фр.)

2

Ах, так! Проклятье! (фр.)

3

Однако! Винцо-то дерет глотку! Ну и негодяй! (фр.)

4

Проклятье! (фр.)

Content

Бейтс Болдуин
Воин султана

Часть первая ТРУП ЛЬВА

Глава первая ЛИС И СОБАКИ

Глава вторая «ЕДИНОРОГ»

Глава третья КОЛИН МАК-ГРЕГОР

Глава четвертая НАПАДЕНИЕ

Глава пятая ЗАЙДАН

Часть вторая ДЬЯВОЛЬСКАЯ МУКА

Глава первая МЕКНЕС

Глава вторая КЛЮНИ ГЛЕНГАРРИ

Глава третья ПАСЫНОК АЛЛАХА

Глава четвертая ХАСАН ЭС-САИД

Глава пятая АЗИЗА БИНТ-АБДАЛЛАХ

Глава шестая МАВРИТАНКА

Глава седьмая ПАША СУСА

Часть третья НОЧНЫЕ ОБЕЩАНИЯ

Глава первая АГАДИР

Глава вторая ЭЖЕНИ

Глава третья ИНШАЛЛА

Глава четвертая ЧАША БЕЗУМИЯ

Глава пятая РОГА РАМАДАНА

Примечания