Файнберг Владимир Львович

Второе посещение острова

Владимир Файнберг

Второе посещение острова

Глава первая

Иностранная ночь. Чёрное зеркало залива под лоджией моего номера полно отражений звёзд.

Где‑то читал в учёных трудах: если смотреть в самый мощный телескоп, весь небесный свод так тесно набит звёздами, что кажется, будто между ними нет расстояний, потому что за ближними светятся дальние, а за ними – совсем запредельные.

В призрачном планетарном свете смутно видны по берегам силуэты каких‑то деревьев с ниспадающими кронами.

Тишина.

Лишь снизу, очевидно, из ресторана, чуть слышны звуки греческой музыки. Это сиртаки – замечательная мелодия, которую невозможно опошлить даже непременным включением в меню туристских услад.

Неожиданно налетает ветер. Холодный. Деревья очнулись, зашумели. Клонятся так, будто удят ветвями отражения звёзд.

Подзябнув, ухожу в номер. Порыв ветра со звоном захлопывает за мной стеклянную дверь. В соседнем номере пробудился и заплакал семимесячный Гришка. Затих. Видимо, проснулась и Люся, сунула соску или бутылочку с молочной смесью. Грудью не кормит. Бережёт фигуру.

Хороший парень Гришка! Улыбчивый. Только лобик почему‑то в глубоких горизонтальных морщинах, как у некоторых статуэток буддийских святых. Натетёшкался с ним, пока ждали задержанного рейса из Шереметьево и во время полёта.

Вот ведь влип в приключение! Со мною чужой ребёнок, чужая жена.

Сдираю шёлковое покрывало, ложусь на слишком широкое для одного человека ложе. Кладу на тумбочку рядом с телефоном ручные часы, гашу ночник.

Слышно, как вслед за деревьями заговорило море.

Хорошо, что преодолел в себе мальчишеское желание спуститься к ночному заливу, поплавать нагишом среди звёзд. Ещё не хватает простудиться, стать обузой.

…Марина, часть души и плоти моей, Никочка, зачем вы меня отпустили, зачем сам согласился на эту авантюру? Между прочим, захватывающее занятие, скажу я тебе, Марина, оглядываясь назад, различать случайные на первый взгляд сцепления событий, с изумлением прозревать в них внутреннюю логику, некий вектор, намекающий на чью‑то настойчивую волю. Ещё когда летел сюда, в Элладу, и Гришка прыгал у меня на руках, а Люся спала рядом в кресле, впервые думал об этом.

В самом деле, как это всё выстроилось? Сцепилось? Ну, хорошо, я притомился за последний год, завершая трёхлетнюю работу над книгой, сам втихомолку мечтал о том, чтобы всей семьёй поехать на море. Но денег удалось скопить только, чтобы снять дачку для нашей Ники с няней.

Ты ездила туда почти каждый день после работы, а я редактировал, перепечатывал в опустевшей квартире свой пятисотстраничный труд. Так прошло короткое московское лето. К началу сентября зарядили холодные дожди. С дачей было покончено. Наша девочка пошла во вторую группу детсада.

И вот как раз вечером, когда Ника рассказывала о том, как встретилась с подросшей за лето детсадовской детворой и ты расплетала ей косички, к нам, вернее, к тебе неожиданно приехала Люся.

Не позвонив заранее, не предупредив. Прежде я и видел‑то её мельком, от силы два–три раза. Симпатичную, добрую, всегда привозившую для Ники какую‑нибудь игрушку, хвастающуюся подарками своего богатенького молодого мужа. То он купил ей дачу, то автомашину. Потом вроде забеременела и надолго пропала.

И вот возникла. Ворвалась с коробкой торта, с длинным поролоновым тигром для Ники. Ты, Маринка, обняла её, расцеловала, поздравила с рождением сына. А я вспомнил, как однажды ты рассказывала, что Люся мнит себя художницей, что она со своим мужем не венчалась, даже не регистрировалась. Так, мол, принято теперь у свободных от предрассудков людей. Хвасталась, что ездила с мужем на сафари в Южную Африку, в Париж, в Англию и Ирландию, в Таиланд.

Узнав, что Люся родила, ты с облегчением сказала: «Слава Богу! Теперь они нормально поженятся, перестанут жить только для себя, будут нормально растить ребёнка».

Помню, тогда я вспомнил, как Лев Толстой, будучи ещё молодым человеком, поехал в Швейцарию отдохнуть, походить по Альпам и взял с собой подростка – сына своих знакомых. Чтобы заботиться не о себе.

Ты‑то не знала об этой подробности, и я тем более порадовался тому, как совпало толстовское и твоё понимание нравственности.

В тот, совсем ещё недавний вечер, после чая с тортом ты осталась на кухне с Люсей для своих женских разговоров, а мы с Никой поиграли в спальне с игрушечным тигрёнком. Я постелил ей постель, уложил, рассказал сказку. Дождался, пока она уснула. К этому времени, видимо, от приторно сладкого торта, у меня разболелись зубы. Несколько раздражённый вашей затянувшейся болтовнёй, вернулся на кухню.

В тот момент Люся говорила по своему мобильному телефону, а ты бросила на меня предостерегающий взгляд.

Я не понял, в чём дело. Люся давала указания няньке, а потом мужу насчёт того, как нужно покормить ребёнка перед тем, как уложить на ночь. Потом подвесила телефон на пояс своих джинсов, вскочила из‑за стола, прильнула к черноте окна, вглядываясь в освещённую фонарями улицу, беспокоилась, не угнали ли её «Мерседес».

— А вы уверены, что на этом греческом острове, который вы описали в своём романе, нам с Гришкой будет хорошо? – неожиданно спросила Люся. – Там сейчас, в сентябре, не холодно?

— Уверен. А в чём дело? – переспросил я, уже поняв, что она намылилась туда.

И почувствовал укол ревности.

— Видишь ли, – вмешалась ты, – Люсин муж снял по интернету виллу на этом твоём острове. Шикарную. На самом берегу моря. И Люся с ребёнком берут тебя с собой!

— Чего это ради? Да и денег у нас нет.

— Не волнуйтесь, – вставила Люся.

— У тебя будет своя комната. Поможешь Люсе, пока к ней не приедет няня, – продолжала ты. – Я уже отыскала и передала Люсе твой загранпаспорт для визы и покупки билета на чартерный рейс в оба конца. Через месяц вернёшься отдохнувший. Благодари Люсю!

«Вернее, её мужа», – подумал я.

В этот момент раздался писк мобильного телефона. Люся нервно сдёрнула его с пояса и выбежала в коридор для каких‑то переговоров, предназначенных не для наших ушей.

— Без меня меня женили, – проворчал я. – Как это я покажусь там, среди друзей и знакомых с чужой женой и чужим ребёнком, да ещё в качестве нахлебника?

Но ты предостерегающе поднесла палец к губам, давая понять, чтобы я замолк.

Люся на миг возникла в дверях кухни, сказала, что нянька ушла, уже одиннадцать, ребёнок не спит, не ест, капризничает, муж призывает её срочно вернуться.

И она уехала.

— Ну, вы и артистки! Как можно решать за моей спиной? – сказал я, уже думая о подарках для Никоса, Инес, Антонеллы, Рафаэллы, Константиноса…

— Люсе сейчас очень страшно. Очень плохо. Муж бросил! Понимаешь? Побудешь рядом. Месяц назад заявил, что у него другая женщина… Знаешь, как это бывает? Завелась секретарша, откуда‑то из Подольска, энергичная, красивая… Он считает, что поступил благородно: покупает Люсе квартиру на Васильевской улице, в самом центре, отправляет на отдых в Грецию, снял ей с ребёнком виллу за четыре тысячи долларов.

— Выходит, буду паразитировать на чужом несчастье? Как это ты, не спросясь, отдала ей мой паспорт? – спросил я и внезапно вспомнил о странном призывном звонке, прозвучавшем ещё в марте, о трагедии моих московских друзей Юры и Тани, благодаря которым я девять лет назад коротал зиму на далёком острове в Эгейском море.

Ощущение того, что событие исподволь подготавливалось, пронзило меня. Не впервые испытывал я такое, подобное волшебству, чувство.

— Считаешь себя человеком, презирающим условности, а сам? Остаётся одна с грудным ребёнком. Она, может быть, на грани самоубийства. Лучше прикинь, что собрать в дорогу. Люся сказала, если с билетами и визой всё будет в порядке, вы должны вылететь в следующий четверг.

Ты заправляла в стиральную машину детские вещи, оставшиеся после дачи, а я мыл посуду и всё думал о загадочном сцеплении событий. О том, как весной неожиданно позвонил человек с того самого острова. Я обрадовался, как ребёнок. Хоть это был не близкий мне человек, не такой близкий, как Никос и Инес с их девочками. Рослый, доброжелательный парень, хозяин бара на набережной – Дмитрос. Стал о чём‑то просить на английском языке.

Его скудный английский примерно равен моему. Я ничего, собственно говоря, не понял, кроме того, что он приглашал меня приехать летом, готов оплатить поездку. Чуть не через каждое слово повторял: «Look for», что означает «искать». То ли меня там кто‑то разыскивает, то ли я должен был кого‑то или что‑то найти. В своё время я даже не стал рассказывать тебе об этом непонятном звонке.

Но теперь твоя и Люсина затея воскресила в памяти этот невнятный разговор. Это был как бы первый удар колокола, предопределивший будущую поездку.

Второй – трагедия моих друзей Юры и Тани. Я воспринял её, как свою личную. И подсознательно всё время стараюсь о ней забыть, вытравить из памяти.

Эта семья поддерживала меня в трудные годы. В конечном итоге, если бы не Юра, не был бы я сейчас распростёрт на постели в номере отеля «Кава д’ор» в Пирее, не слышал бы, как под ночным ветром плещут волны залива, шумят листвою деревья. Потому что впервые девять лет назад перелетел из заметённой снегом ноябрьской Москвы сначала в Афины, а оттуда на один из островов архипелага Малые Спорады в Эгейском море именно благодаря Юре и Тане, спасших меня таким образом от назойливых телефонных угроз отправить на тот свет следом за Александром Менем, моим духовным отцом. Юра, а затем его греческий компаньон по фрахтовому делу Константинос, может быть, спасли мне жизнь, во всяком случае, дали возможность перевести дыхание.

У нас с Юрой многолетняя, что называется, мужская дружба. Немногословная. Видимся редко. Он постоянно летает по делам своего бизнеса чуть ли не во все города Европы и Америки, где есть торговые порты.

Таня же бывала у меня очень часто. Знала, что я дружу с Александром Менем. Вроде бы тянулась к вере, задавала вопросы, свидетельствующие о постоянном духовном росте, брала у меня богословские книги. Всякий раз приносила купленные по дороге продукты, пыталась хоть как‑то прибрать моё тогдашнее холостяцкое жильё. Порой передавала привезённые Юрой из заграницы дары. До сих пор надеваю по торжественным дням роскошную синюю рубашку. Бархатную. Это Юра где‑то углядел, помня, что я люблю всё синее. Впрочем, обо всём этом я тебе рассказывал.

Но вот о чём ты не знаешь. Как раз за год до того, как мы с тобой обвенчались, погиб их единственный сын Витя. Отец, души в нём не чаявший, имел глупость подарить ему к семнадцатилетию мощный японский мотоцикл. Тот заделался рокером. Знаешь, из тех, затянутых в чёрную кожу, с белым шлемом на голове, шумными ордами гоняющих по ночным улицам Москвы. И на стокилометровой скорости врезался во встречный рефрижератор.

С тех пор Таня ни разу не была у меня. «Не могу простить твоему Богу, что забрал Витю». Нет, она ничего подобного не говорит, но, сама понимаешь, нетрудно было расслышать эту её мысль. Они вообще предпочитали ни с кем никогда не обсуждать эту беду. Потому я не распространялся об этом. Случайно до меня дошло: Таня без конца устраивает Юре истерики по поводу того, что тот купил этот проклятый мотоцикл.

Ужасно. Сколько я понял, она и мужу не могла простить этот японский мотоцикл. У них дома был ад.

Ужасен стал для меня тот день, не так уж давно, в начале августа, месяца не прошло, когда днём неожиданно появился Юра. С порога очень серьёзно попросил, чтобы я пошёл в ванную и тщательно вымыл руки.

Я удивился, но послушно вымыл руки с мылом. Под его наблюдением.

Потом, подождав, пока я их вытру, он вынул из бокового кармана пиджака конверт, достал оттуда фотографию и вручил мне так бережно, будто это было нечто хрупкое, драгоценное.

На цветном фото я увидел изображение женского лица. Вполне обыкновенного, уже не молодого.

— Я давно люблю этого человека. Развожусь с Таней. Бросай все дела. Спускаемся к моей машине. Поедем все втроём обедать в ресторан. В итальянский. У меня там знакомый шеф–повар.

Парализованный новостью, я отправился с ними.

Казалось бы, общее несчастье должно было ещё больше сблизить Юру и Таню, но, оказывается, видишь, как бывает.

И вот тогда, в ресторане, Юра, угощая меня и свою избранницу, благодушно пошутил: «С тех пор как ты жил на острове, многие дети бегают по набережной и спрашивают: «Где наш папа из России?» Ты не хотел бы их повидать? Мы с Константиносом могли бы снова устроить тебе такую поездку».

Тогда я пропустил его слова мимо ушей. А ведь это был второй после звонка Дмитроса удар колокола. И теперь появляется Люся с уже снятой виллой на разрекламированном мною в романе острове…

Маринка, мой вечный оппонент, ты скажешь, что всё это – не более, чем цепь случайностей. А я, особенно сейчас, когда уже нахожусь с Люсей и Гришкой в Пирее и послезавтра должен вылететь с ними на остров, продолжаю настаивать: во всей этой истории чувствуется чья‑то настойчивая воля. Разве не так?

Правда, совершенно непонятен замысел, скрытый от меня смысл этой затеи. Может быть, поймёшь ты. Или тот, кому доведётся со временем прочесть эти записи, которые я начал ночью в отеле «Кава д΄ор», что означает «Золотой корабль».

Словарик

Той же ночью я с трудом припомнил греческие слова и составил словарик, чтобы поприветствовать на острове друзей, ещё не знающих о моём приближении.

Привет – Ясос!

Добрый день – Калимера.

Добрый вечер – Калиспера.

Доброй ночи – Калинихта.

Да – Нее.

Нет – Охи.

Хорошо – Дакси.

Плохо – Како.

Весь мир и люди – Космос.

Ребёнок – Микро.

Как дела? – Папас?

Почему? – Яты?

Жди – Перемена.

Красивый – Ореа.

Это – Афто.

Я должен – Тхело.

Сегодня – Симера.

Давай – Фагоме.

Потихоньку, понемногу – Сига–сига.

Один – эна, три – триа, пять – пента, десять –дека, двадцать — икози, сорок – саранда.

Пожалуйста – Паракало.

Боль – Понай.

Завтра – Аврио.

Стой, остановись – Стамати.

Как ты? Что делаешь? – Ти канис?

Вместе — Мази.

Когда? – Поте?

Ничего – Тибода.

Первый- Васос.

Холодно – Крио.

Сегодня перед обедом – Апопси.

Девочка – Корица.

Вода – Неро.

Банк – Трапеза.

Дом- Спити.

Кровать – Кровати.

Дорога – Дромос.

Любовь – Агапо.

Садись – Каци.

Большое спасибо – Эвхаристо поли!

Господин – Кириос.

Госпожа – Кикири.

Глава вторая

Вчера Люся строго предупредила меня, что, поскольку Гришка засыпает поздно, они спят до двенадцати дня. Тем более, самолёт отбыл из Москвы с опозданием, и мы прилетели в Афины поздним вечером. Пока нас встречал и вёз до Пирея приятель Константиноса, мой давний знакомый Саша Попандопулос, пока расселились по соседним номерам, наступила ночь.

…Вскочив, как обычно, рано, я схватил полотенце и спустился к берегу моря.

Ветер утих. Искрящийся в лучах рассвета залив встретил меня, как возвращённая молодость.

Сначала я поплыл брассом в тщетной надежде угнаться за большим белым судном, вышедшим в открытое море справа из‑за длинного мола с белым маяком на конце. Затем перевернулся на спину, раскинув руки, и стал молиться о нашей дочке Веронике, о тебе. Помолился и о Люсе.

Серебряная сигара авиалайнера уходила надо мной навстречу встающему солнцу, и, наверное, сверху я был похож на одинокий лежащий в синеве моря крест.

Вернувшись к узкой полосе пляжа перед отелем, я вытерся, содрал с себя плавки, закатал их в мокрое полотенце, оделся и, терзаемый чувством голода, вместо того чтобы подняться к себе, отправился прямо в только что открывшийся гостиничный ресторан. Ибо помнил сказанное вчера Сашей: завтрак входит в плату за номер.

По раннему часу широкая терраса ресторана была пуста, если не считать двух человек, сидящих лицом к морю. Они завтракали в единственном ряду накрытых столиков, где дежурил одинокий официант в белой куртке, тотчас указавший мне место за их спинами.

Я сел, чувствуя, как с моего затылка ещё падают за шиворот рубашки капли воды.

Официант подкатил на сверкающем стеклом и никелем столике типичный европейский завтрак – порцию джема, масла, длинную горячую булочку, яйцо в подставке. Налил кофе из ослепительно надраенного кофейника.

Распевали птицы. Утренний ветерок колыхал длинные ветви цветущих олеандров, свисающие с навеса красные соцветия бугенвиллеи. Вдали, в морской синеве виднелся белый треугольник парусной яхты.

Люди, сидевшие впереди, говорили по–немецки, уткнувшись в какие‑то бумаги. Пока я расправлялся с завтраком, то один, то другой несколько раз оглядывались на меня, понижали голос, перешли на шёпот. Затем отсели со своими тарелками и чашками подальше, за другой столик, дав мне понять таким образом, что не позволят шпионить за собой.

Мне стало неловко. Неловким казалось и уходить, не заплатив.

Наверху, проходя мимо двери Люсиного номера, я прислушался. Там было тихо. Зато в моём номере звонил телефон. Я успел отпереть дверь и взять трубку.

Пенелопа – секретарша Константиноса – по поручению шефа просила приехать к нему в офис на улице Калакатрони, сказала, что он оплатит такси.

Худо–бедно, коверкая слова, она говорила по–русски, ибо лет десять назад училась где‑то в России. Я помнил её – худенькую, энергичную чернавочку, очень доброжелательную. Помнил и где помещается офис.

Быстро развесил в лоджии для просушки плавки и полотенце, вытащил из переполненного московскими дарами чемодана пакет с подарками для Константиноса, его жены и детей, набросал записочку Люсе, сунул по пути к лифту в дверную ручку её номера.

Портье вызвал по телефону такси и, пока я ждал в прохладе тенистого вестибюля, угостил чашечкой «эспрессо».

Сейчас я признаюсь тебе в том, о чём думал, когда ехал по раскаляющимся от жары улицам знаменитого портового пригорода Афин.

Дело в том, что я потрясён тем, что всё это происходит со мной.

Хотя мне исполнилось 70 лет, я продолжаю быть мальчиком с московского двора во Втором Лавровском переулке.

Но даже ты не сможешь понять чувства очередного Приключения, которое я испытываю сейчас, проезжая мимо Микролимана, где у причалов девушками на выданье толпятся сотни яхт, а одна из них, как невеста, в белом убранстве парусов, выходит в море.

Эх, провести бы здесь или в торговом порту день, хотя бы утро! Выйти на простор Средиземного моря под белым с синим крестом славным флагом Эллады, услышать, как позванивает вода под килем бесшумно летящей яхты…

Вряд ли получится.

Где‑то там, у меня за спиной остались спящие в отеле Люся и Гришка, за которых я теперь так или иначе несу ответственность. А если здесь с Люсей что‑нибудь случится, как я останусь один на один с грудным ребёнком? Правда, она сказала, что дней через десять бывший муж пришлёт вдогонку няню, которой не успели вовремя оформить загранпаспорт.

Вот они справа, слепящие отражениями солнца витрины ресторана «Канарис», где когда‑то прилетевший со мной из России Юра угощал меня изысканными дарами моря перед тем как отправить с ключами от дома Константиноса на неведомый остров. И это было тоже одно из захватывающих приключений – скрываться от убийцы в чужой стране, не зная языка…

На узкой улице Калакатрони я нарочно не доехал до офиса, расплатился с таксистом и прошёлся по её тенистой стороне до знакомого белого здания. Кроме впритык припаркованных автомобилей, улица была пуста, если не считать болонки, трусящей навстречу с волочащимся за ней поводком.

Крутой мраморной лестницей поднялся на маленькую площадку второго этажа. Открыла Пенелопа, из чернавки сделавшаяся крашеной блондинкой, всё такая же улыбчивая, приветливая. Проводила коридорчиком мимо открытых дверей нескольких комнат, откуда с любопытством глянули сидевшие у компьютеров сотрудники, и ввела в кабинет Константиноса.

Тот, просияв улыбкой, поднялся из‑за раскидистого стола, вышел навстречу. Высокий, большой. В белой рубашке с короткими рукавами.

— Ти канис?! – спросил Константинос, обнимая меня. – Хау а ю?

— Файн, – ответил я, сожалея, что толком не знаю ни греческого, ни английского. — Ясос, Константинос!

Ты подозреваешь, будто я люблю этого человека за то, что он бескорыстно и щедро помогал мне – доверил свой фамильный дом, пересылал с моряками пухлые конверты с деньгами, потом чуть ли не насильно заставлял ездить на оплаченные им экскурсии на Парнас, в Коринф, на греческие острова – Пинос, Гидру, Реджину.

Но если бы ты увидела этого открытого, доброжелательного человека, который в мой первый приезд ничего ведь обо мне не ведал, не читал и не мог прочесть ни одной моей строчки, ты бы и сама им залюбовалась. Хотя бы как редким явлением природы.

С тех пор он нисколько внешне не изменился. Только косой шрам почему‑то возник на подбородке.

Константинос усадил меня на стоящий против его рабочего стола кожаный диван, поинтересовался, сколько я понял, хорошо ли я устроился с женой и ребёнком в отеле.

— Хорошо. Но это не мои жена и ребёнок, – сходу прояснил я ложную ситуацию и в свою очередь спросил: – Там, на острове, Никос и Инес уже знают, что я в Греции? Что завтра прилечу и мы увидимся?

К моему удивлению, Константинос понял. Улыбаясь, замотал головой, сообразив, что я хочу явить собою сюрприз для наших общих друзей.

Только начал я раскрывать свой пакет с подарками, только стал расспрашивать о его жене и детях, как он, что‑то увидев на экране работающего компьютера, подсел к столу.

— Сейчас я потерял пятнадцать тысяч долларов, – сказал он весело.

Я несколько испугался, решив, что явился тому виной, отвлёк его внимание. Раскрыл свой пакет, нашарил на его дне первый подарок, довольно нелепый, скажешь ты, шагнул к столу, прицепил к распахнутой у ворота белой рубашке Константиноса медаль «За доблестный труд».

У этого человека, миллионера, есть всё, что ему нужно, и, может быть, абсолютно всё, что можно купить за деньги. Но подобной медали у него ни при каких обстоятельствах быть не могло!

Склонив большую голову с крупно курчавящимися волосами, он удивлённо рассмотрел её и засмеялся, как ребёнок, когда я перевёл ему на английский надпись, выбитую на медали. Потом сказал, что она принадлежала моему покойному отцу. Он был тронут.

В эту минуту по экрану телевизора поползли столбцы каких‑то цифр. Константинос взглянул на них и повернул ко мне смеющееся лицо.

— А сейчас я заработал сорок три тысячи долларов!

Я подумал, что он по–крупному играет на бирже, продаёт–покупает большие пакеты акций или, скорее всего, прибыль получается в результате скачущих цен на перевозки зерна на зафрахтованных судах. Ведь он и Юра занимаются хлебными морскими перевозками по всему миру.

Расспросить обо всём этом у меня не хватало слов.

Я передал ему пакет с оставшимися подарками. Он вынул оттуда три одинаковых плоских предмета, завёрнутые в газеты. Главный сувенир для его жены и детей, имена которых за девять лет я успел позабыть.

Это были три из девяти, как ты знаешь, сохранившихся у нас старинных тарелок – остатки голландского сервиза, принадлежавшего когда‑то моей бабушке, я их реквизировал перед самым отъездом, не сказав об этом тебе. Ведь особенно приятно дарить то, что самому очень дорого. Не так ли?

Константинос полюбовался тарелками с выпуклыми, разноцветными с позолотой изображениями винограда, персиков и грецких орехов, поблагодарил. Потом бережно спрятал их в ящик стола, спросил:

— Хочешь сейчас звонить в Москву?

В самом деле, у меня из головы вылетело по приезде сразу позвонить тебе на работу. Что при помощи Константиноса и сделал.

«А как там Люся с мальчиком?» – спросила ты. «Дрыхнут», – я глянул на часы. Однако, шёл уже первый час. Нужно было бы позвонить и ей в отель. Боясь показаться чрезмерно наглым, я всё же попросил об этом Константиноса.

Тот поднял от бумаг отрешённый взгляд. Потом нажал на какой‑то клавиш, и в дверях возникла Пенелопа.

Вытащив из ящика тарелки и похваставшись, он что‑то сказал ей по–гречески.

Та поманила меня, провела коридором в одну из комнат с открытой дверью. Там за компьютером восседала какая‑то тётка. Бросилось в глаза её синюшное, треугольное лицо с тонкими губами.

— С приездом! – сказала она на чистом русском языке. – Шеф давал мне читать ваш роман об острове. Присаживайтесь. Меня зовут Галина Михайловна.

— Откуда вы?

— Из Москвы. Работаю по контракту с вашими друзьями Юрием и Константиносом, консультирую, даю справки о российском законодательстве, таможенным вопросам. Чем могу быть полезна? Можете звать просто Галей.

Она связала меня с отелем.

«Куда вы делись?! – недовольно спросила Люся. – Мы с Гришкой только что поднялись из ресторана. Не с кем его оставить. А я, в отличие от вас, впервые в Греции, тоже хотелось бы побегать по магазинам».

Хоть немного зная меня, трудно предположить, что я способен «бегать по магазинам». С другой стороны, это её желание можно было понять, и я пообещал скоро вернуться, остаться с малышом.

— Молодая жена? Ребёнок? – спросила Галина Михайловна, закуривая сигарету и пододвигая ко мне пачку «Мальборо» с зажигалкой.

— Спасибо. Три года как бросил.

— Так это жена? – настойчиво повторила вопрос Галина Михайловна.

— Нет, – буркнул я, не желая вдаваться в объяснения.

— А чья же? Кстати, шеф, конечно же, пригласил вас на сегодняшние смотрины? У него намечаются серьёзные перемены. Очень. Я тоже приглашена вместе с другими сотрудниками. Поедете? Возьмёте своих?

От ответов на праздные вопросы спасло появление в дверях Константиноса. Приятно было видеть на его рубашке медаль моего отца.

— Владимирос, – он властно увлёк меня обратно в кабинет.

Оказалось, в больших картонных коробках привезли из ресторана обед для него и сотрудников.

Я сидел на диване перед стеклянным столиком, ел разложенные Пенелопой по одноразовым тарелочкам салат из морской живности, какую‑то тушёную рыбу с жареной картошкой, попивал из высокого бокала апельсиновый сок с кусочками льда.

Константинос,. сдвинув в сторону бумаги, обедал за своим столом и, почему‑то извиняясь, растолковывал мне, что сегодня короткий день – пятница, что он очень просит меня поехать к нему в гости вместе с сотрудниками, что по дороге мы заедем за моей спутницей и её ребёнком.

Я, конечно же, согласился. Тон его уговоров был непривычен, почти умоляющ. Чтобы скрыть замешательство, я спросил, указав на его шрам:

— Откуда это?

Тот беспомощно улыбнулся. Вызвал Пенелопу. И она, убирая со столов тарелки, объяснила, что прошлой зимой Константинос особенно много работал, однажды в феврале пошёл так же после обеда вымыть руки, потерял сознание, рухнул, ударившись подбородком о край умывальника, и оказался в больнице.

Когда она вышла, Константинос поднялся из‑за стола, прикрыл за ней дверь, подсел ко мне на диван и посмотрел на меня так, что я понял – этот грек, иностранец, считает меня своим братом.

— Тяжело дома, – сказал он тихо. – Тяжело возвращаться каждый день. Я сам виноват. Жена и дети знают, что я хочу жениться на Пенелопе. Я их люблю. Но люблю и её.

…Не знаю, поймёшь ли ты меня. Я растерялся.

Пусть я забыл имя его жены, тихой, доброжелательной, несколько бесцветной женщины, имена его детей – красивых, хорошо воспитанных, редкостно скромных для семьи миллионера – мальчика и девочки, но, оказывается, они мне были дороги.

То, что он избирал новой спутницей жизни не какую‑то там соблазнительницу–секретаршу, как бывший Люсин муж, не всемирно известную красотку, как выбрал когда‑то такой же миллионер Онассис вдову убитого президента – Жаклин Кеннеди, свидетельствовало о серьёзности его чувства.

Да и сама Пенелопа ничего, кроме симпатии, у меня не вызывала. Что я мог ему сказать?

Я думал обо всём этом, когда, захватив в отеле Люсю и Гришку с его складной коляской, мы ехали запруженной транспортом шестнадцатикилометровой трассой из Пирея в Афины, где находится вилла Константиноса. Я сидел впереди рядом с ним. Люся с ребёнком на руках томилась сзади возле Галины Михайловны. Где‑то, приотстав в очередной пробке, на второй машине ехали другие сотрудники фирмы.

— Трафик! – время от времени извинялся Константинос. – Трафик!

Пахло бензином, перегретым асфальтом. Мы едва продвигались в дыме и натужном рычании моторов. Лобовые стёкла встречных автомашин жалили глаза отражениями солнца.

Когда при самом въезде в Афины мы застряли в очередной раз, Галина Михайловна и Люся одновременно закурили.

Константинос обернулся. Одуревший от духоты Гришка спал в пропотевшей рубашонке на руках у матери.

— Микро! (Ребёнок) – с укором прикрикнул Константинос. – Ноут смокинг!

Они погасили сигареты.

«А если и у Никоса с Инес за эти девять прошедших лет тоже всё начало распадаться?» – подумалось мне. От одной этой мысли стало тошно. Как ты знаешь, это самые близкие мне люди на острове. А может быть, и на всём свете.

Я уже жалел, что поехал.

— Метро! – с досадой сказал Константинос, когда мы опять надолго застряли в пробке возле какого‑то длинного забора, за которым ворочали шеями подъёмные краны, рычали экскаваторы и бульдозеры. – Делают метро.

Томясь вынужденной остановкой, он повернулся ко мне, спросил:

— А что там, в Москве Юра и Таня? В июне он приезжал отдыхать с другой женщиной. Что‑то нехорошо?

Лучше бы он не спрашивал! Меня словно прорвало. Не знаю как, используя свои скудные запасы английских, греческих и итальянских слов, я с болью, словно о личной трагедии, стал рассказывать обо всём. И о том, как Юра заставил мыть руки…

Уже в самом начале своего рассказа я, что называется, шестым чувством ощутил, что Галина Михайловна внимательно слушает, впитывает каждую подробность.

Но почему‑то не мог остановиться. Понимал, что предаю друга, выбалтываю самое сокровенное, доверенное только мне.

На миг обернулся.

Треугольное лицо Галины Михайловны, обрамлённое жидкими прядями волос, было напряжено, как голова змеи, вытянутой в мою сторону. В губах жалом торчала незажжённая сигарета. Стало ясно: она при первой возможности обо всём доложит Юре. Что разрушит нашу дружбу.

Знала б ты, до чего гадко сделалось у меня на душе.

Константинос, по–моему, просёк ситуацию.

— Люся! Это, там, на горе – Парфенон, – перебил он меня.

Пропустив, наконец, длинную колонну с грохотом выезжавших со стройки метро самосвалов, доверху нагруженных грунтом, мы тронулись дальше, и вскоре свернули в парковую зону, попали в мир зелени, цветов, пальм, белых вилл. И тишины.

Прокатив по аллее цветущих олеандров, подъехали вслед за обогнавшей нас второй автомашиной к неузнаваемо изменившейся вилле Константиноса.

Сотрудники фирмы уже здоровались с встречающей гостей хозяйкой. Пенелопы среди них не было.

В порту

Возле яхт и мимо джаза,

возле труб, лебёдок, чаек,

возле арии Карузо,

возле трапа сухогруза

набережная качает.

Мимо солнца, мимо тени,

а верней, из солнца в тень,

как качели, как смятенье,

молодости возвращенье.

Остальное – дребедень.

Мимо лени всех кофеен,

где на солнце старики

в белых креслицах стареют,

а напротив флаги реют,

пароходные дымки.

Мимо запахов канатов,

мокрых якорных цепей.

Я их помню, знал когда‑то…

Бело–синий флаг Эллады

не уходит из очей.

Крабы, ракушки, макрели

брошены в садках на мель.

Я прошлялся день без цели.

Есть ли в жизни лучше цель?

Глава третья

«Я могла бы всё это тоже иметь, – думала Люся, быстрыми, мелкими шажками обходя обширную гостиную с бокалом коктейля в руках. – Сволочь! Испортил мне жизнь! И кресла такие же хочу – из лакированного бамбука с мягкими золотистыми сиденьями и спинками. И стенку с японскими перламутровыми инкрустациями, а эти абстрактные картины в рамах – дерьмо, я бы нарисовала лучше! Может быть, Константинос сделает мне заказ, что ему стоит… Симпатичный. Повезло же его бабе!»

Я слышал её мысли, хоть и разговаривал с другим человеком –Сашей Папандопулосом. Лишь краем глаза видел мечущуюся среди гостей и мебели одетую в фиолетовый сарафан с узкими бретельками складную фигурку Люси.

Хотя я давно знал об этом своём свойстве, которое всегда открывается неожиданно, несколько раз помотал головой, тем более, что сидел на диване, беседовал с Сашей, тем временем как Гришка, взбодрившийся в прохладе дома, тяжело прыгал у меня на коленях, пытался ухватить то за нос, то за ухо.

— Я был в Москве. Несколько раз. И, откровенно говоря, решил вам не звонить. После того, как получил вашу книгу об острове… – Саша Попандопулос язвительно улыбнулся, явно втравливая меня в спор.

Особенно неприятный своей неожиданностью. Этот грек, который родился и вырос в Москве, прекрасно говорил по–русски, был единственным человеком, по просьбе Константиноса названивавшим ко мне из Афин на остров, чтобы узнать, как я там зимую, о моих нуждах. Прислал настольный итальянский обогреватель с вентилятором. И вот теперь, встретив его здесь, я вдруг наткнулся на такую перемену.

— Саша, вы ждёте, чтобы я спросил, почему не понравилась моя книга? Что ж, спрашиваю, — чтобы хоть как‑то скрыть замешательство, я стал высвобождать своё ухо из Гришкиной ручонки, одновременно увидев, что, разрезая кружащуюся толпу гостей, попивающих коктейли, к нам направляется Константинос.

Саша на миг задумался, и я услышал его мысль: «Сука, ты обосрал мою жизнь», но вслух он поправился:

— Оскорбили всех эмигрантов, – сказал он, сопя, словно раздувая в себе обиду.

— Саша, видит Бог, в моей книге о вас ни слова нет, и потом, я примерял там на себя судьбу эмигранта при, казалось бы, наилучшем варианте богатства, любви и прочих благ, вовсе не собирался никого «обосрать».

Застигнутый врасплох, он озадаченно смотрел на то, как Константинос манит меня с дивана, жестом призывает Люсю, чтобы я смог сдать ей ребёнка с рук на руки.

«Может быть обиделся, что не нашёл в книге ни слова о себе, – подумал я. – Но ведь это же роман, а не отчёт». И всё же мне стало стыдно перед добрым Сашей. Нужно было о нём хотя бы упомянуть.

Но ещё стыдней было пройти вместе с Константиносом мимо его жены, которая показывала в это время нескольким женщинам рисунки своей дочери–подростка, смущённо стоящей рядом.

Хотя обе они приветливо мне улыбнулись, явно приглашая принять участие в обсуждении этих рисунков, я не посмел приблизиться, взглянуть в глаза. Словно это я собирался жениться на другой женщине, разрушать семью.

Константинос подвёл меня к узкой винтовой лестнице, круто уводящей прямо из гостиной наверх, на второй этаж. Только теперь, поднимаясь за ним, я понял, отчего вилла показалась незнакомой – он её надстроил на целый этаж.

Он показал мне две спальни для гостей, одну ванную комнату, другую, ещё одну маленькую гостиную, потом завёл в большую комнату, где его пятнадцатилетний сын–гимназист делал уроки за письменным столом.

Увидев меня, мальчик просиял, кинулся навстречу. Оказывается, он помнил о моём появлении тут девять лет назад! Мы расцеловались.

— Владимирос! Фиш! – сказал он, указывая на фотографию, висящую над столом.

На фотографии был изображён он сам рядом с подвешенной к какой‑то балке огромной рыбой.

Отец и сын объяснили, что год назад он поймал её со шлюпки на мой спиннинг, находясь во время летних каникул на острове в их фамильном доме, где я жил.

Я потрепал тинейджера по голове. Мальчик перевёл взгляд с меня на отца. Словно погас. Снова уселся за свои уроки. И я вспомнил фразу Константиноса: «Жена и дети знают».

Он завёл меня в свой ещё не обжитый кабинет, слишком маленький для его внушительной фигуры. Раскладная кровать, стол с компьютером и телефоном у окна, два стула, да громоздящиеся у голой стены, так и не подвешенные книжные полки.

Молча сидели мы на стульях посреди комнаты, пока в проём приотворившейся двери не всунулась голова Галины Михайловны.

— А меня на экскурсию не взяли… Я тут ещё ни разу не была.

Константинос вздохнул, сказал, что через полчаса мы все едем ужинать в ресторан на берегу моря, и отправился показывать комнаты.

А я стал спускаться по винтовой лестнице. Глядя сверху на то, как хозяйка снова обносит коктейлями и маленькими сэндвичами гостей, на фиолетовую Люсю с её младенцем, на всю эту благопристойную обстановку, я почувствовал себя одним из героев какого‑то поганого голливудского фильма.

…Уже не на двух, а на трёх машинах с вновь прибывшими гостями подъехали мы в сумерках к длинному сараю на берегу моря. Это и был рыбный ресторан.

Внутри перемигивались гирлянды разноцветных фонариков. На сервированном столе перед каждым прибором стояло по подсвечнику с горящей свечой.

Константинос расцеловался с хозяином – бородатым здоровяком в белом переднике, с его смешливыми дочерьми–помощницами, широким жестом показал гостям, чтобы рассаживались. Сел сам, посадив меня по правую руку. Слева села его жена, за ней – дети.

Люся оказалась напротив нас. Гришка мирно спал рядом с ней в раскладной коляске.

Судя по тому, как хозяин и его помощницы шустро вносили откуда‑то извне и водружали на стол только что приготовленные дары моря, меню было заранее согласовано по телефону.

Не стану здесь подробно описывать, что мы вкушали, чтобы не вызвать нехорошего чувства зависти. Достаточно сказать, что для начала каждому были поднесены тазики с водой, где плавали нарезанные кружочками лимоны, и мы омыли руки, а потом подали бутылки с ледяным шампанским и к нему горы живых устриц, сдобренных лимонным соком.

Пусть тебя утешит то, что белое греческое вино «рецина», которое в изобилии появилось позже, показалось мне отвратительным.

Что бы тебе понравилось, так это то, что здесь никто не произносил тостов. Только Галина Михайловна поднялась и, ковыляя в греческих словах, что‑то такое произнесла во здравие своего шефа.

Чем дальше, тем больше она налегала на выпивку, и мне стало ясно, что Галина Михайловна, с её треугольным лицом, ещё и алкоголичка.

Во время очередной перемены блюд я обратил внимание на отсутствие Люси и Гришки. Вышел из сарая и увидел её катающей взад–вперёд коляску по берегу моря.

— Что‑нибудь случилось? – спросил я, подойдя к ним.

— Ничего не случилось, ничего. Там стало душно, Гришка проснулся, потом снова заснул.

Она плакала.

Чужие семейные трагедии обступили меня со всех сторон.

Люся вынула из перекинутой через плечо сумочки сигареты, закурила.

— Вот в вашу часть такой праздник… Носятся с вами. А мы с Гришкой тут сбоку припёка…

— Неужели вы предпочли бы остаться в отеле? Идёмте обратно. Завтра прилетим на остров, станете сами хозяйкой. Кстати, хотите, отдам сейчас деньги, которые мы с Мариной собрали на мою поездку? Знаете, у одного поэта есть строчки: «Переболит, пройдёт, забудется и станет, словно не бывало…»

— Не утешайте. Гоните ваши деньги, – она спрятала их в сумочку, покатила коляску рядом со мной, и, когда мы, обогнув лежащую вверх килем шлюпку, направились к сараю, оттуда вышел какой‑то человек и двинулся нам навстречу.

Это был Саша Попандопулос. «Крови жаждет», – подумал я.

Люся укатила к пирующим, а мы с Сашей молча сидели на шлюпке; слушали шорох волн по песку.

Вспомнилось всё, что я знал о Саше, когда после жизни на острове дней десять гостил в Афинах и познакомился с ним непосредственно, а не по телефону, побывал у него в доме, где был в высшей степени гостеприимно принят.

Саша эмигрировал из СССР в Соединённые Штаты. Какое‑то время он мучился там, кажется в Сан–Франциско, жил в каюте чьей‑то брошенной яхточки, влезал туда на четвереньках, как в собачью конуру. Потом повезло – устроился на работу по своей профессии инженера–алюминщика, снял нормальную комнату. Даже приобрёл автомобиль, огромный чёрный «Форд», правда, подержанный.

Ездил я с ним на этой машине по Афинам! Дело в том, что Саша невзлюбил Америку и решил перебраться к родственникам в Грецию. Перелетел через океан во Францию, дождался, пока кораблём прибудет его «Форд», сел в него и покатил через всю Западную Европу в столицу Греции.

Здесь он женился, тоже устроился по своей профессии –возводит вместе со специалистами из России алюминиевый комбинат.

Интересно, что, когда мы колесили с ним по Афинам, я обратил внимание на чудовищно толстый слой пыли внутри салона машины, на приборном щитке, у лобового стекла. Оказалось, Саша копил деньги на новую машину, а эту мечтал продать или выбросить вместе с нарочно не удаляемой проклятой американской пылью.

— Купили новую машину? – прервал я молчание.

— «Пежо-206». Вы не правы, когда обвиняете тех, кто добровольно эмигрировал!

— Саша, перечтите роман. Никого я не обвинял.

— В душе обвиняете, относитесь с презрением. Человек ищет, где ему лучше, – продолжал комплексовать Саша. – А вы судите с идеологических позиций. Советских. В гробу я видел эту идеологию!

— Ну, хорошо. Вернёмся к столу, – миролюбиво предложил я. – Скучаете по Москве?

— А то нет! – взорвался Саша. – Всю жизнь прожил у Чистых прудов, в доме напротив того места, где теперь «Современник».

Когда я занял за столом своё место, уже вносили вазы с виноградом, блюда с засахаренным миндалём, мороженое, кофе. Что‑то словно подтолкнуло меня. Я взял руку Константиноса, руку его жены. И соединил.

* * *

Марина,

одного мне жалко –

что ты залив не видишь.

С двух сторон

маяк и проблесковая мигалка

пульсируют друг с другом в унисон.

Весь звёздный сонм

над средиземной ночью

вздыхает, как мигалка, как маяк.

Корабль какой–то

ярким многоточьем

проходит к близкой Африке

сквозь мрак.

В ночи не видны

ярусы прибоя.

Но при внезапных

вспышках маяка

они видны.

Точь–в–точь, как мы с тобою

видны друг другу,

пусть издалека.

Внезапно сердце

о тебе заплачет

и чуть затихнет,

чтоб заплакать вновь.

И если это

ничего не значит,

то что же называется любовь?

Глава четвёртая

Снедало нетерпение снова встретиться с островом, увидеть Никоса, Инес, всех друзей. Приходилось терпеть до вечера, до вылета из аэропорта местных линий.

В воскресенье с утра пораньше погрузился в море, как в прохладное шампанское, наплавался вдосталь, потом, пока ещё спали Люся с Гришкой, пренебрёг завтраком в ресторане, добрался на трамвае до порта, надышался воздухом дальних странствий среди стоящих у причалов кораблей, на которых развевались флаги Испании, Италии, Японии…

Потом посидел в тени полосатого тента в кафе напротив порта, взял «каппуччино» с круассаном и, расплатившись, увидел, что у меня окончательно иссякли деньги, пожалел, что вчера отдал всю наличность Люсе.

Пешком вернулся в отель.

— Где ваш кипятильник? Нагреете две бутылочки с питанием для Гришки, давайте ему попеременно. Вода с соской на тумбочке. Тут же подгузники в пакете. А я хоть вырвусь в город. Если в лоджии будет тень, пусть поспит в коляске. Сможете разложить коляску?

— Смогу. Только сегодня воскресенье. Магазины не работают.

— Ничего. Где‑нибудь да открыто.

Итак, я остался с Гришкой. Он приветливо улыбался, высосал из градуированной бутылочки грамм сорок молочной смеси, запил водичкой, поиграв разноцветными погремушками, поползал по неприбранной Люсиной кровати, захныкал. Это был недвусмысленный сигнал. Я содрал с него изгаженные подгузники, дочиста вымыл в ванной его попку, кое‑как нацепил новые, уложил в коляску, вывез на тенистую сторону лоджии, покачал, напевая всё ту же немудрёную «убаючку», под которую засыпала несколько лет назад наша Ника: «Спят и девочки, спят и мальчики, спят и белочки, спят и зайчики, спят и хрюшечки, и хрю–хрюшечки…»

Оставить его в одиночестве, зайти в свой номер, чтобы побриться, я боялся. Время потекло всё медленней.

Всюду были раскиданы Люсины и Гришкины вещи. На тумбочке рядом с мобильным телефоном стояла полная окурков пепельница, и лежал пульт от телевизора, таящегося на полке возле стенного шкафа.

Я выбросил мусор, сел в кресло и принялся перебирать кнопки телевизионных каналов. С экрана сворой бешеных псов накинулась реклама различных товаров.

Я уже хотел было выключить телевизор, когда, щёлкнув одной из последних кнопок, увидел одетого в зелёный с золотом костюм стройного тореадора, размахивающего малиново–красной мулетой перед мордой насторожившегося чёрного быка.

Помнишь, рассказывал тебе, как в 83–м году побывал на корриде в Барселоне и в Мадриде. Тогда, кроме ненависти к людям–убийцам, я ничего из этого зрелища не вынес. Хотя красочная афиша одного из этих представлений до сих пор висит на стене моей комнаты.

Считается признаком хорошего тона не любить корриду. Особенно среди так называемых интеллектуалов.

В этот раз я увлёкся зрелищем. Оно, как я понял, только началось. Трансляция шла впрямую с арены боя быков в Мадриде. В ложе для почётных гостей сидел король Хуан–Карлос с членами правительства, поодаль, в другой ложе одиноко томилась её величество королева Испании София. Между прочим, гречанка.

Раньше я и не подозревал, что коррида – в сущности, балет. Да, со смертельным исходом для быка. Но пусть не ноют те защитники животных, которые каждый день со смаком пожирают говядину, телятину, свинину, баранину, мясо кур, гусей и уток, выкинув из головы то обстоятельство, что вся эта живность каждодневно забивается миллионами особей…

Переполненный зрителями многоярусный амфитеатр, окружающий арену, стонал от наслаждения, глядя на то, как восемнадцатилетний красавец с короткой косичкой порхает по жёлтому песку перед разъярённым быком.

— Хоселито! – кричали тысячи глоток. – Хоселито!

Содрогаясь от ярости, бык бросился на тореадора. Тот недвижно, как статуя бесстрашия, ждал с прикрытой мулетой шпагой. Внезапно набравший скорость бык вонзил рога в песок, перевернулся через голову и рухнул бездыханный.

Его тут же обвязали верёвкой и четвёркой лошадей выволокли с арены.

Хоселито разочарованно отошёл к барьеру. Крупным планом показали его лицо. Почти детское. Он пил воду из поданной ему пластиковой бутылки. Ждал, когда на арену выпустят следующего быка.

В номере раздался перезвон. Это подавал голос мобильный телефон.

— Слушаю.

— Кто это? – послышался мужской голос. – Это Владимир, да? Говорит отец Гриши. А где Люся?

— Ушла. По делам.

— А что мой сын? Где он?

— Тут. Рядом. Спит.

— Он здоров? Всё в порядке?

— Всё хорошо. Не волнуйтесь.

— Когда вы улетаете? Вечером? Передайте Люсе, загранпаспорт няни пока не готов. Я ещё позвоню ближе к полуночи по вашему времени.

Разбуженный звонком, звуками разговора, Гришка заверещал в своей коляске. Я вышел в лоджию, откинул покрывальце, взял его на руки. Тот тотчас начал пружинисто подпрыгивать, хватать меня цепкими ручками за нос и уши.

Я внёс его в комнату, положил на постель, и он сноровисто пополз к самому её краю. С него глаз нельзя было спускать!

Я с сожалением выключил телевизор, расстелил на полу одеяло, переместил на него Гришку, к его восторгу улёгся перед ним на полу. Играть с ним было интересно. Я прятал в складках одеяла погремушку, он её запросто отыскивал.

В таком виде часа через полтора и застала нас Люся.

— Вы сами отец, у вас Ника. Как это вы могли додуматься держать ребёнка на полу? И почему он так мало ел?

Я поднялся, ни слова не говоря, ушёл в свой номер. Пора было побриться, но я почувствовал, что устал, хочу спать. Всё же заставил себя войти в ванную, взяться за помазок. И услышал, как Люся стучит в дверь.

— Купила виноград и дыню. Заходите, угощайтесь.

— Спасибо. Забыл сказать, звонил Гришкин отец, перезвонит поздно вечером.

— Что? Что он говорил?!

— Ничего особенного.

— А что вы ему сказали?

— Что вы ушли по делам.

— Каким делам?! Магазины и в самом деле все закрыты. Правда, побывала у Парфенона. Вы были у Парфенона?

— Был. Люся, я бы хотел немного поспать…

«Чёрт с вами!» – мелькнуло у неё в голове.

…Вечером всё тот же Саша Попандопулос довёз нас до аэропорта внутренних линий на своём «Пежо-206».

— Это от Константиноса, – хмуро произнёс он, передавая мне увесистую зелёную сумку, на которой латинскими буквами было выведено название его фрахтовой фирмы.

Я едва не выронил её, когда со сложенной коляской, своим чемоданом и чемоданом Люси взбирался по трапу в небольшой самолёт вслед за ней, волокущей свой второй чемодан в одной руке и Гришку в другой.

— Чао! – улыбнулась мне стюардесса, встречающая пассажиров при входе в салон.

Я в недоумении посмотрел на неё. Казалось невероятным, чтобы меня могли запомнить.

— Ясос! – снова улыбнулась она, забирая у меня тяжёлую коляску и примащивая её за спинками последнего ряда кресел.

На юге темнеет рано. Мы взлетели в сумерках. Но, когда поднялись, слева в иллюминаторе я увидел красный шар солнца. Он устало клонился к западному краю земли.

Люся сидела рядом, время от времени подкармливала Гришку из бутылочки с соской и приговаривала:

— Ты мой золотой, мой сладкий, сладкий!

Гришка слушал её невнимательно, ибо по другую сторону прохода на руках у молоденькой англичанки тоже подпрыгивал младенец, кажется, мальчик. Гришка восторженно гукал и тянул к нему ручки.

Как все молодые мамаши в мире, Люся быстро свела знакомство с этой англичанкой. Люся прекрасно говорит по–английски. Я почти ничего не понял из их болтовни, кроме того, что Люся интересовалась, почему англичанка тоже путешествует одна, без мужа? Уж не знаю, что та ответила.

Меня продолжало снедать нетерпение. Всего через сорок минут я должен был как бы вернуться на девять лет назад, увидеть за белёным каменным забором старинный Дом с двориком, где наверняка до сих пор одиноко растёт мандариновое дерево…

— А давайте посмотрим, что там, в этой сумке, которую передал Константинос, – предложила Люся.

— Потом, – ответил я. – Потом.

Ты скажешь, что я грубовато с ней обращаюсь. Не знаю. Терпеть не могу, когда сюсюкают с детьми: «Мой сладкий! Мой золотой! Самый умный!»

Я смотрел в иллюминатор, видел темнеющие на поверхности моря острова архипелага. Они до сих пор не заселены. Нигде не было заметно ни огонька. Наш самолётик начал снижаться. Стюардесса прошла в проходе между рядами, проверяя, у всех ли пристёгнуты ремни, и опять дружески улыбнулась.

— Ти канис? – спросил я по–гречески. – Как дела?

Она явно обрадовалась тому, что я признал её, кивнула, мол, хорошо. Пошла дальше. Оглянулась с улыбкой.

— У вас тут знакомые, – произнесла Люся. – Сегодня полдня провела в Пирее и Афинах. Все гречанки на редкость некрасивы.

Внизу заиграли огни гавани, возвышающегося над ней города. Самолёт облетел их, и вот в иллюминаторе замелькали пунктиром фонарики посадочной полосы.

— Есть адрес виллы? Придётся брать такси, – сказал я, когда мы, отстав от остальных пассажиров, тащились с ребёнком и всем скарбом к маленькому зданию аэропорта.

— Должен встретить агент, – озабоченно ответила Люся. – По договору положен трансфер.

Я не очень‑то понимаю, что такое трансферт. Вообще не приемлю эти ворвавшиеся в русский язык слова – «менеджмент», «дилер», «гамбургер». 3ачем говорить «киллер», когда можно просто сказать «убийца».

У входа в аэропорт одиноко стоял лысоватый человек. В руках он держал плакатик, на котором была написана фамилия Люси.

— Видите! – воскликнула она с облегчением. – Вы отстали от жизни. Теперь это в порядке вещей.

Было неловко смотреть, как этот пожилой дядька без лишних слов перетаскивает нашу тяжёлую поклажу в багажник автомашины. Коляска там не уместилась, и он запихнул её на заднее сиденье. Затем сел за руль, я с ним рядом, и мы покатили по неосвещённому шоссе, пока оно не вывело нас на залитые электричеством улицы единственного на острове города.

— Банк, – сухо комментировал агент. – Пост офис. Таверна. Яхт–клуб. Сувенирс. Полиция. Рент а кар. Таверна. Шоп фор чилдрен. Пиццерия. Шоп фор фишинг.

Магазин «Всё для рыбалки» был ещё открыт, и я успел заметить в его освещённых дверях грузную фигуру хозяина, собирающегося запирать заведение.

— Это Пасхалио! – вскрикнул я, пользуясь случаем предъявить и свои права на город, на остров. – Люся, вон ещё один магазин сувениров, где продаются якобы античные вещи, а там, слева, чудесный рыбный ресторанчик, рядом – бильярдная.

— А пляж?

— Сейчас, тоже слева, должны начаться и пляжи. После бензозаправки по выезде из города. Собственно говоря, где ваша вилла?

— Не знаю. Гришка устал, спит. Одиннадцать часов. Хотите есть? Приедем – никаких продуктов, – она о чём‑то спросила агента.

Через несколько минут он остановился близ бензозаправочной станции у павильончика с неоновой вывеской «24 часа».

— Что вам купить? – спросила Люся, передавая мне Гришку и выходя вместе с агентом из машины.

Теперь я в полной мере ощутил свою зависимость. Ведь у меня не осталось денег…

— Разве что растворимый кофе.

— Нет, я серьёзно. Колбасу? Сыр?

— Тогда, пожалуй, копчёной колбасы.

Они вошли в магазин. А я сидел с Гришкой на руках.

К автозаправке подъехал мотоциклист. Трещали ночные сверчки.

— Купила хлеб, колбасу для вас, какой‑то сыр амфотеро, яйца, помидоры, яблоки, чай в пакетиках, сахар. Банку растворимого кофе, – Люся втиснула разбухший от покупок пакет в машину, забрала у меня Гришку, и мы покатили дальше.

Город кончился. Сразу же стало темно. Сузившееся шоссе вело нас между отвесных выступов гор и невидимым за обрывом морем.

Тогда, девять лет назад, я жил в городе. Если и бывал изредка в этих местах, то лишь при дневном свете. И поэтому потерял представление о том, где мы находимся, куда нас везут. Знал только, что это единственное на острове шоссе вскоре должно кончиться у окружённого соснами залива Кукинарес. Никаких вилл там в то время не было.

Машина притормозила у сквозных узорчатых ворот белеющего во мраке одинокого здания.

Мы вышли под звёздами, перетаскали через калитку вещи. Агент, гремя связкой ключей, долго отпирал массивную дверь.

— Люся, спросите его, где хозяева?

— Живут в Чикаго. А виллу, она называется «Вилла Диаманди», сдают семь месяцев в году, – перевела она ответ.

Агент включил свет. Мы вошли в просторную гостиную. В глаза бросился большой камин, кресло–качалка, стол со стоящим на нём канделябром, секретер в углу у задёрнутого шторами широкого окна.

Я спешно расставил коляску. Люся уложила туда безмятежно спящего малыша. После чего нам были показаны пять комнат. Две из них имели выход на длинную террасу с оплетёнными вьющимися растениями колоннами, поддерживающими кровлю. Потом в быстром темпе мы были препровождены на кухню, где на холодильнике стояла СВЧ–печь, потом нам показали две отделанные белым мрамором ванные комнаты.

Напоследок агент стал выдвигать ящики в одном из стоящих в коридоре старинных шкафов, показывая, где сложено постельное бельё и полотенца.

Люся поинтересовалась, сколько я понял, насчёт стиральной машины. Агент провёл террасой к мраморной лесенке, по которой мы спустились к подземному гаражу. Отпер его, включил свет. Там, наряду с садовым инвентарём, шлангами, сенокосилкой, стояла и стиральная машина. Он показал, где находится розетка. И мы вернулись в гостиную.

— Эвхаристо! – сказал я, понимая, что он торопится назад в город. Шёл первый час ночи.

Но агент присел к столу, достал из кармана какой‑то документ, предъявил Люсе. Оказалось, нужно уплатить пятьдесят долларов за то, что он нас встретил, и сто долларов залога за имущество.

— Как хорошо, что у вас были наличные! – сказала Люся, отдавая доллары. – Ведь у меня кредитная карта. Буду пока тратить ваши деньги.

Агент оставил нам ключи, номер своего телефона и уехал.

Люся, протолокшись ещё часа полтора с раскладкой барахла и продуктов, наругавшись с позвонившим по мобильному телефону бывшим мужем, поужинав и покормив проснувшегося Гришку, ушла вместе с ним спать в большую комнату рядом с гостиной, имевшей выход на террасу. Соседняя комната, тоже выходящая на террасу, была оставлена для няни.

Я же поселился в похожей на каюту комнатке с низкой тахтой, шкафом и письменным столиком у закрытого ставнями окна.

Дождавшись, пока Люся окончательно угомонится, я вышел на кухню, составил грязные чашки и тарелки в двухкамерную никелированную мойку, вымыл посуду, убрал со стола и отправился к себе.

Открыл окно, отпер засовы тяжелых ставен, развёл их в стороны. Обдало свежестью. Сквозь непроглядную тьму вдалеке плавно двигалась короткая цепочка огней. Я понял, что это судно. Что передо мной море. И вспомнил, как девять лет назад уплывал с острова. Казалось, навсегда.

Уроки греческого

Заговорил я языком Гомера –

апопси, калинихта, калимера.

И самого себя мне слышать дико,

когда со мной толкует Эвридика.

Я говорю ей, улыбаясь криво,

о том, что симера немного крио.

Она же говорит: «Кало! Кало!»

Да, ей «кало», в её дому тепло.

Ловлю кефаль я, стоя на причале.

— Владимирос! – зовёт меня Пасхалис,

кричит, мешая греческий с английским,

что хочет мне поставить стопку виски.

А я в ответ, мол, сенькью, эвхаристо!

Клюёт. Я не могу покинуть пристань.

По вечерам дев старых взгляды, вздохи.

Но непреклонно говорю я: – Охи!

Живите в мире,

кириос, кикири!

Когда покину остров сей Скиатос,

я с борта корабля скажу вам: – Ясос!

Глава пятая

В раме окна стояла морская синь. На ней, как в стихотворении Лермонтова, белел парус одинокий.

Не было и шести утра, я не выспался от того, что ночью Люся колобродила вместе с проснувшимся Гришкой.

Умывшись в своей ванной, я вышел на кухню. Стол опять был заставлен грязной посудой – немытые Гришкины бутылочки, чашка с недопитым Люсей чаем, разорванная обёртка от недоеденной плитки шоколада, кастрюлька, в которой она варила какую‑то кашку.

Я всё перемыл, убрал.

Из раскрытого окна чудесно пахло морской свежестью, цветами. Эти запахи смешивались с ароматом кофе.

«Пока не приедет нянька, придётся исполнять её роль, роль домработницы. Хоть этим оправдаю своё существование здесь. Хорошо, что они поздно встают. Смогу наплаваться по утрам…» – думал я, торопливо допивая кофе.

Когда я поднялся, чтобы вымыть чашку, в поле зрения попала стоящая на стуле зелёная сумка Константиноса. Молния на ней была расстёгнута.

Сумка оказалась враспор полна плитками шоколада с орехами, фирменными пакетиками с орехами подсоленными, засахаренными, прозрачными коробками английских и французских конфет, разных сортов фигурного печенья. На самом дне покоились две длинных четырёхугольных коробки с литровыми бутылками шотландского виски «Уайт энд Маккей».

Одну из бутылок я отнёс в свою комнату. Трогательно было, что Константинос вспомнил, как я однажды девять лет назад похвалил этот крепкий напиток, который впервые у него же и попробовал.

Шоколад и другие сладости оставил на растерзание Люсе. Тем более, боялся, как бы опять не разболелись зубы.

Из стоящей в передней высокой глиняной амфоры торчали зонтики и свёрнутые в трубку пляжные циновки. Я взял одну, с полотенцем через плечо вышел за дверь и оказался в сквозной тени садика. Слева, обвитая вокруг чешуйчатого ствола пальмы лиана бугенвиллея низвергала водопад малиново–красных цветков. Справа высился куст гибискуса. Пчёлы, собирающие утренний взяток, деловито кружили над его роскошными белыми цветами.

Выйдя через калитку, я оглянулся. Терраса была пуста. Лишь Гришкины ползунки сохли на её перилах.

Снаружи у ворот эмалированная табличка гласила: «Вилла Диаманди».

Я пересёк шоссе и снова оглянулся. Вилла стояла в одиночестве у отвесного подножья скал. В мою бытность на острове вдоль всей этой стороны дороги царила лишь путаница диких зарослей.

Невдалеке за стволами сосен просвечивало начало тропинки, спускающейся к морю. Как всегда, подгоняемый нетерпением скорее поплыть, я наддал шагу и тут увидел движущуюся навстречу процессию. Впереди с посохом в руке торжественно шествовала жирная старуха в шортах. На голове её была широкополая соломенная шляпа со свисающим сзади на шею куском марли. За ней, тоже с посохом, вышагивал долговязый джентльмен в пробковом шлеме. Следом под зонтиками плелось ещё пять или шесть столь же экзотически одетых туристов помоложе.

— Веа из монастирио? – спросила меня старуха на английском.

Вся процессия остановилась.

Я помнил, где монастырь. Компания двигалась в совершенно неправильном, противоположном направлении.

Объяснил им, что нужно развернуться, дойти до единственного поворота направо и начать восхождение в горы по просёлочной дороге, которая через два–три часа выведет их к заброшенному монастырю с одичавшим садом. Впрочем, там девять лет назад ещё жили два старых монаха–пьяницы. А в саду можно было бесплатно нарвать лимонов. Монахи дадут воду. Могут угостить вином.

Уж не знаю, что они поняли из моих объяснений. Так или иначе, компания радостно закивала, послышалось: «Данке! Данке!», из чего нетрудно было заключить, что они немцы.

Старуха вынула из кармана шортов кошелёк и вручила мне пятидесятидрахмовую монету. Этой медной денежки не хватило бы даже на чашку кофе. Но я взял её. Увидишь, какая красивая – на одной стороне изображен древнегреческий корабль под парусом, на другой – профиль Александра Македонского.

До чего приятно, что меня приняли за старожила! Да и монетку какую–никакую заработал. Теперь нельзя было сказать, что я остался без гроша в кармане.

Паломники развернулись и в том же порядке двинулись обратно по шоссе.

Я спустился к небольшому заливу. Какой‑то парень в выгоревшем комбинезоне одиноко разравнивал золотистую поверхность пляжа широченными граблями.

Оставляя глубокие следы во взрыхлённом песке, я направился к одному из белых пластиковых лежаков под зонтом, аккуратными рядами расставленных у берега. Только бросил на него полотенце, стал разворачивать циновку, сбросил с себя футболку, как парень был уже тут как тут.

— Мистер, файф долларс.

Я взял полотенце, манатки и пошёл в сторону от лежаков.

— Мистер! – послышалось сзади. Парень забежал вперёд меня и, отбросив грабли, словами и жестами стал убеждать вернуться. – Не надо денег, мистер!

А в голове у него звучало: «Старый человек. Крест на груди…»

Всё‑таки он был иностранец. Думал не по–русски. Как я мог это слышать?

Я успокаивающе отмахнулся. Бросил на чистый песок полотенце, расстелил циновку из цветной соломки. И через минуту плыл в прохладной воде залива.

Справа на скалистом мысу среди зелени парка вздымалось уступами белое здание причудливой архитектуры. Это было, наверное, самое высокое здание на острове. Раньше я его не видел.

Слева на узком пологом мысу виднелся обшарпанный ангарчик, возле которого покачивались на привязи лодки. Оттуда раздавался стук молотка.

Моей затаённой мечтой было добыть вёсельную лодку, желательно с якорем, чтобы иметь возможность порыбачить.

Я подплыл к мысу, вышел на берег. Увидел в ангаре двух полуголых человек, занимающихся шпаклёвкой маленькой яхты.

Разобравшись в моих притязаниях, один из них молча продолжил заниматься своим делом, другой всё же объяснил кое‑как, что лодки в аренду не сдаются, а на рыбалку можно выйти с одним из них на моторке, с семи утра до семи вечера. Стоимость – 100 долларов в день. Снасти и наживка предоставляются.

Не дослушав его, я повернул обратно к воде.

Всё дальше уплывал я от острова, пока не услышал нарастающий рёв двигателей. Прямо на меня летели один за другим два скутера. Я решил, что это береговая охрана или спасатели, что меня сейчас извлекут из воды за то, что заплыл так далеко, и, хотя ограничительных буйков в заливе не было, начнут жучить, попытаются оштрафовать.

Я повернул к берегу. В этот момент скутера, едва не перерезав меня, пронеслись мимо.

На пляже за время моего отсутствия не появилось ни одного человека. Было уже без четверти десять.

Кто любит долго плавать, тот знает сладостное чувство ни с чем не сравнимой усталости… Я полежал на циновке, обсыхая в лучах поднявшегося солнца. Заметил в конце пляжа под кронами сосен павильончик с верандочкой, где всё тот же парень в комбинезоне расставлял столики.

Пора было завтракать. Быстро собрался и пошёл к вилле.

Взойдя по дорожке к краю шоссе, я приостановился, чтобы пропустить поток автомашин. Одна из них внезапно затормозила рядом.

— Владимирос! – какой‑то человек, перегнувшись вправо от руля, призывно махал рукой из открытого окна помятого пикапа. – Владимирос, коман!

Я подошёл. Дверца раскрылась. Незнакомый, бугристо жирный человек в зелёном жилете–безрукавке, надетом на голое тело, продолжал манить.

— Адонос! Адонис! – взывал он, тыча себя в грудь.

Я пригляделся и, наконец, узнал в этой туше одного из островитян — бывшего капитана, водившего сухогрузы по всему миру, осевшего здесь, на своём родном острове с женой филиппинкой и тремя детьми. Сколько помнится, зубы у них были странно редкие и торчали в разные стороны.

— Ясос! Ти канис?

Адонис усадил меня рядом, похвастался, что сейчас едет с залива Кукинарис, где у него отель для туристов, содержит на главной улице пиццерию и кафетерий. А так же является владельцем банка.

— Где ты взял столько денег? – нетактично спросил я.

— Продал пароходы, – добродушно объяснил он. – В оборот пошло и приданое жены. Её родственники на Филиппинах тоже имеют свою пароходную компанию.

Между тем мы давно уже мчали по шоссе, удаляясь от виллы Диаманди в сторону города.

— Стоп! – опомнился я. – Куда едем?

— Ко мне в городской дом! Увидишь, как выросли мои дети, – он оторвал одну руку от руля и показал, насколько они выросли.

Я опять вспомнил об их зубах… Шальная мысль пришла мне в голову. Объяснил ему, что обязательно приду в гости на днях, а сейчас прошу высадить где‑нибудь на улице Папаиоанну.

Что он и сделал, сунув мне визитную карточку с адресом и телефоном и зачем‑то сообщив напоследок, что болен сахарным диабетом.

…Затаив дыхание, шёл я под палящим солнцем среди сверкания витрин главной улицы. Боялся пропустить висящую высоко поперёк тротуара вывеску: «НИКОС МИХАЙЛОПУЛОС. ДАНТИСТ».

Так захотелось наконец‑то увидеть друга! Конечно, за девять лет местоположение его зубоврачебного кабинета могло измениться, он сам вместе с семьёй мог съехать с острова на материк. По крайней мере, до января он на острове жил, ибо поздравлял меня по телефону с Новым годом.

Толпы туристов, вместо того чтобы пребывать на пляжах, скучно тёрлись у выставленных из магазинов стендов с сувенирами – цветными открытками с видами острова, солнцезащитными очками, керамикой, греческими губками. Повсюду слышалась английская и немецкая речь.

Если бы ты увидела меня, рассекающего эти по–курортному разодетые толпы, со свёрнутой циновкой подмышкой и махровым полотенцем через плечо, в пляжных брюках, ты бы задала мне перцу!

А я был счастлив, особенно когда увидел торчащую над тротуаром знакомую вывеску.

Поднялся в полутьме и прохладе лестницы к приоткрытой двери. Это была большая удача войти без звонка, инкогнито, в «праксу». Так, видимо, по–чешски, называет свой кабинет для зубной практики Никос.

В темноватой приёмной у двери, за которой жужжала бормашина, сидели у круглого столика с потрёпанными иллюстрированными журналами четыре пациента.

— Ясос! – сказал я им и погрузился в стоящее поодаль мягкое кресло.

Там, за закрытой дверью, позвякивал Никос своими страшноватыми инструментами. Заподозрить не мог, что я нахожусь от него в нескольких метрах.

Его отец, которого я видел в свой первый приезд, был преподавателем сельскохозяйственного техникума в провинциальном городе Волос, на досуге занимался огородничеством, садоводством. При мне несколько раз привозил рейсовым катером для двух внучек то ящики с чудесными зимними грушами, то парниковые помидоры и огурцы. Хотя этого добра и так на острове хватало. Мне хотелось подружиться с этим скромным пенсионером, подробно разузнать о том, как во время Второй мировой войны он сражался с фашистами, партизанил где‑то на Пелопоннесе, как потом в годы греческой междоусобицы вынужден был бежать с женой в Чехословакию. Но он не умел говорить по–русски.

Зато Никос, родившийся уже в этой самой коммунистической Чехословакии, окончил там школу, где изучение русского языка было обязательным. Мало того, он женился на Инес – немецкой девушке из ГДР, тоже выучившей русский в школьные годы.

То, что эта семья поселилась на острове, и мы потом познакомились, оказалось для меня сущим благом.

Помимо того, что это чрезвычайно доброжелательные, гостеприимные люди, две их маленькие девочки допускали меня принять участие в своих играх. И я отводил душу, ибо сам в таких случаях резвлюсь, как ребёнок. Но самое главное, я получил возможность расслабиться, говорить на родном языке. Правда, Никос с Инес к тому времени говорили по–русски уже с трудом, многое подзабыли.

Мои размышления прервались, потому что дверь кабинета отворилась. Оттуда вышел пациент. За ним на пороге возник Никос в белом халате с марлевой маской на тесёмочках, прикрывающей рот.

Жестом он пригласил в кабинет следующего страждущего. Не заметил меня.

Я вскочил. От волнения почему‑то крикнул:

— Салам алейкум!

Никос пригляделся, кинулся ко мне, обнял, затащил в залитый солнечным светом кабинет.

Обои

Скутер тянет за собою

пенный след.

Жалко, что таких обоев

в мире нет.

У меня бы во всю стену

шли бы скутера,

за собой тянули пену

с самого утра.

На стене второй, красиво

избочась,

шли бы яхты вдоль залива

всякий час.

На стене на третьей просто –

синий окоём,

и под солнцем виден остров

с маяком.

А стены четвёртой нету,

там окно.

За которым вплоть до лета

снег, темно…

Глава шестая

Я ехал в автобусе «зайцем». В стеклянном, чистейшем автобусе фирмы «Мерседес». Признаюсь тебе, очень трусил попасться…

Ведь предчувствовал, что моей пятидесятидрахмовой монеты на билет не хватит, и всё‑таки постеснялся попросить денег у Никоса. Тем более при всей искренней радости нашей короткой встречи между двумя пациентами он с первых минут начал как‑то странно приглядываться ко мне.

Тогда, девять лет назад, прежде чем впервые пригласить в гости, познакомить с семьёй, он подобным же образом поглядывал на меня, вроде бы взвешивая – а не станет ли этот явившийся из России одинокий человек ухлёстывать за его Инес? Когда он нас всё‑таки познакомил, и я увидел, какая Инес замечательная, какие чудесные у них девочки, я понял, что ему есть чем дорожить пуще собственной жизни. Но сейчас? Почему он так пристально посматривал на меня, будто хотел и не решался что‑то сказать?

На мои расспросы Никос ответил: всё благополучно, все живы–здоровы.

Сказал, что знает, где находится вилла Диаманди, ежедневно проезжает мимо на работу и с работы, ибо живёт теперь не в городе, а снимает верхний этаж пустующего дома на холме близ залива Кукинарес.

Он объяснил, что мой заливчик называется Канапица–бич. Тоже название имеет и остановка автобуса, которую я теперь боялся проехать.

Виляющее между морем и крутыми отрогами скал шоссе было полно машинами и мотоциклами. Они мчались с сумасшедшей скоростью. Будто здесь можно куда‑то опоздать.

Автобус же ехал медленно, с трудом вписываясь в бесконечные повороты. Для безбилетника это довольно противная ситуация… Я уже жалел о том, что не согласился подождать Никоса, когда он предложил отвезти меня к вилле на своей машине во время обеденного перерыва. Шёл первый час дня, и мне не трудно было представить себе, как нервничает пленённая на вилле Люся. С другой стороны, она могла посадить Гришку в коляску и спокойно отправиться на пляж, благо там есть большие зонты над лежаками. Могла бы окунуть Гришку в солёную водичку, заплатить пять долларов за тень.

В конце концов, домработницей или там сиделкой при ребёнке я не нанимался.

И всё‑таки совесть скребла.

Никем не застуканный, я благополучно вышел на остановке «Канапица–бич» и, уже подходя к воротам виллы, понял, что надежда моя не оправдалась. Среди мраморных колонн террасы мелькала голова Люси. Когда она услышала, что я открываю калитку, судорожное движение прекратилось. Она перегнулась через перила, крикнула:

— Где вас носило?! Вынуждена торчать здесь, потому что у вас нет ключей!

«В самом деле, – подумал я. – Не смог бы попасть в дом…»

Хотелось поскорей умыться, перекусить, с утра ведь, кроме кофе, во рту, что называется, маковой росинки не было.

Но не успел я войти в гостиную и вставить свёрнутую циновку в амфору, как Люся загородила собой путь на кухню.

— Где вас носило?! Нужно детское питание! Холодильник, в сущности, пуст. Почему вы явились с пустыми руками? Мы с Гришкой сейчас же, немедленно уезжаем в город. У меня кончились сигареты! И, пожалуйста, сидите здесь, пока не приедет агент! Звонила ему. Он привезёт вторую пару ключей. Звонил этот ваш Константинос, интересовался, как мы устроились.

— А где Гришка?

Она выкатила с террасы коляску со спящим ребёнком, сбросила тапки, надела туфли, быстро проверила содержимое сумочки, втиснула туда мобильный телефон.

И тут я на свою голову предложил:

— Давайте провожу к остановке, помогу сесть в автобус.

— Успокойтесь! Остановлю такси. Не нужны мне ваши услуги, – она сдёрнула с вешалки широкополую шляпку с кокетливыми искусственными цветочками, подскочила к зеркалу, надела её. Вдруг обернулась.

— Что вы уставились? Что стоите, как столб? Звонил мой муж, тоже спрашивает: «Где Гришка? Как Гришка?» Сообщил, у него в четверг регистрация в загсе, в воскресенье – венчание! Представляете, эта тварь подмосковная уже беременна! Получает прописку в Москве, законный брак, будет раскатывать с ним по заграницам. Все вы, мужчины – сволочи! – с этим возгласом она стала неуклюже выкатывать коляску. Цветочки на шляпке дрожали, из глаз полились слёзы.

Дверь за ней захлопнулась.

Я бросился на террасу, боясь, как бы переходя в таком состоянии шоссе, она не попала под колёса. Крикнул:

— Люся! Люсенька, осторожнее!

Не обернулась.

Не успел я убедиться, что она благополучно пересекла трассу, как со стороны города к вилле подъехал агент.

Я пошёл открывать дверь, и в этот момент понял: ни за что не хочу оставаться здесь среди раскиданных вещей, томиться, ожидая Люсю. Агент вошёл, передал мне запасные ключи, оглядел хаос, царящий в гостиной.

Выяснилось, он возвращается в город, может подбросить почти до набережной. Я забежал в свою комнату, мигом переоделся, выхватил из чемодана конверт с подарком, предназначенным для Дмитроса – хозяина бара «Неос космос». Того самого Дмитроса, который звонил мне весной с непонятной просьбой приехать для каких‑то поисков. По пути к выходу заскочил на кухню, где на столе и в мойке опять громоздилась грязная, неубранная посуда. Схватил яблоко и кусок хлеба.

И вот мы уже ехали в город. Агент с некоторым изумлением поглядывал на то, как я расправляюсь со своей едой. «Снимают виллу за четыре тысячи долларов, а живут, как свиньи», – подумал он. Я вышвырнул крошки и огрызок яблока в окно.

Он что‑то произнёс на английском. Я ничего не понял. Произношение у него было то ещё. Тогда он разразился целой тирадой.

— Сэр, спик слоули, плиз, – попросил я. – Говорите медленней.

Но он смолк, скорбно поджав губы.

Лишь когда я вышел в центре города и попрощался, стало понятным, что он тщился сказать. Он хотел сказать, что за этот рейс нужно бы ему заплатить.

«Мошенник! – думал я, шагая вниз по крутым, обмершим от жары улочкам. – Не успели прилететь, отнял вчера пятьдесят долларов за встречу, сотню в залог. Пропала моя сотня, конечно, никогда не вернёт…»

Снова, как девять лет назад, шёл я бедняк–бедняком мимо запертых на время сиесты магазинчиков. Даже болтающейся в пустом кармане рядом с ключами единственной монеты не мог я потратить, её не хватило бы даже на пластиковую бутылочку воды. А пить хотелось.

Набережная надвигалась снизу блеском моря в разрыве домов, оплетённых вьющимися растениями, мачтами причаленных к двум пирсам рыбачьих шхун.

Я ускорил шаг.

Слуха моего коснулась какая‑то песня. Чем дальше я шёл, тем отчётливей она доносилась. И тем больше я настораживался.

Почти крадучись, прошёл было мимо обшарпанной полуоткрытой двери. Замер.

Из полутьмы набитого людьми помещения доносился мой голос!

«Фонтан черёмухой покрылся,

Бульвар Французский весь в цвету.

«Наш Костя, кажется, влюбился!» —

Кричали грузчики в порту.»

— Костя – Константиное, грузчики – такелаж, влюбился – агапа, аморе! – наскоро переводил, как умел, мой магнитофонный голос и продолжал:

«Синеет море за бульваром.

Каштан над городом цветёт,

А Константин берёт гитару

И тихим голосом поёт…»

Заскорузлые люди за столиками стучали костяшками домино, играли в карты.

С колотящимся сердцем я пошёл дальше, боясь, чтобы меня не узнали. «Надо же! – думал я. – Стоило появиться, как они запустили именно эту плёнку!»

Через несколько дней Никос объяснил: в этой открытой муниципалитетом льготной кофейне для рыбаков–пенсионеров имеется всего несколько кассет, и среди них та, где остался мой голос.

Так и слышу твой возглас: «Как это ты со своим полным отсутствием слуха отважился распевать песни на людях?! Неужели подвыпил?»

Скоро узнаешь об этом, полузабытом мною приключении.

А пока что, обогнув архипелаг никем не занятых роскошных круглых столиков под разноцветным тентом, я шагнул с тротуара в раскрытую дверь кафе–бара «Неос космос».

За стойкой томился бездельем незнакомый молодой парень, перетирал бокалы. Лишь один из столиков был занят – какой‑то бородатый господин в шортах читал газету.

Я решил, что пришёл неудачно. Сейчас мёртвое время сиесты, и Дмитрос, наверное, ушёл домой.

На всякий случай спросил о нём. Парень молча вышел в дверь за стойкой. Его довольно долго не было. И я начал сомневаться, понял ли он меня.

Бородач в шортах успел за это время дочитать газетную страницу, шумно перелистнуть её, налить себе из бутылки в бокал пива, смачно выпить.

Рядом со стойкой возвышался холодильник со стеклянной дверью. На полках сверху донизу красовались прохладительные напитки, то же пиво в банках и бутылочках.

— Владимирос! – завопил от изумления Дмитрос, появившись возле стойки во весь свой недюжинный рост. – Владимирос, чао!

Мы обнялись. Потом я отставил его в сторону, как картину.

За истекшие годы этот красавец несколько пополнел, на лице появились тонкие, фатоватые усики.

— Хо–ро–шо? Хо–ро–шо? – несколько самодовольно спрашивал он, поворачиваясь во все стороны. Когда‑то Дмитрос в качестве юнги на греческом торговом судне побывал в Одессе, Ильичевске, даже в Архангельске и помнил десяток–другой русских слов. – Камбуз! О–бе–дать!

Я понял, что он тянет меня пообедать вместе с ним на кухоньке кафе. Сколько помню, там всегда было душно. Поэтому показал на виднеющиеся за открытой дверью столики.

— О’кей, Владимирос! – он стремительно направился к кухне. Бородач с газетой и молодой человек за стойкой, улыбаясь, наблюдали за нашей встречей. Я кивнул им, словно старым знакомым. Вышел наружу, выбрал самое тенистое место, опустился лицом к морю у столика в кресло с подлокотниками.

«Бедный Гришка! – подумал я. – Таскает мальца в самую жару…»

На выгоревшей синеве не было видно ни одного пловца, ни одного судёнышка. Лишь далеко–далеко миражом в солнечном мареве маячил островок. В мою бытность необитаемый, купленный про запас каким‑то арабским шейхом.

— Гип–гип ура, Владимирос! – Дмитрос подошёл с большим чёрным подносом, уставленным блюдами, ловко сгрузил их на столик. – Джин–тоник? Виски?

— Джус! Ориндж вид айс! – выдохнул я.

Запечённое мясо ещё шкворчало на тарелках, окружённое помидорами и стручками зелёного перца. Два широких бокала, доверху заполненные креветками под майонезом, вазочка с матово–чёрными маслинами. Еда была замечательная.

Вскоре Дмитрос появился с подносом, на котором стоял высокий стакан апельсинового сока, где бряцали кусочки льда, бутылка виски «Белая лошадь», два стопарика.

— Гуд? Хо–ро–шо?

— Гуд, – допив сок, я перевёл дыхание и вытащил из кармана измятый конверт с подарком.

Я знал, что семейство Дмитроса, состоящее, кроме него самого, из двух сестёр и матери, владеет этим самым кафе–баром, отелем, шикарным магазином «Грундик», где можно было купить любые электротовары, а так же фермой для выращивания барашков. Держит капиталы в английском банке. Что я мог ему подарить? Это была такая же проблема, как с Константиносом.

Не чая ещё раз когда‑нибудь попасть на остров, я все эти годы всё же собирал при случае то, что, помнится, занимало Дмитроса.

И вот теперь он со страстью коллекционера перебирал вытряхнутые из конверта на стол бумажные деньги – десятку с изображением Ленина, двадцатипятирублёвку с тем же изображением, царскую пятёрку времён Николая Второго, украинскую гривну, тенге какой‑то из суверенных среднеазиатских республик, белорусский «зайчик»…

Потом Дмитрос стал разглядывать монеты времён советской власти, теперешние российские, дореволюционный серебряный гривенник, серебряный полтинник двадцатых годов с изображением полуголого кузнеца, замахнувшегося молотом на что‑то лежащее поверх наковальни.

Очень хотелось есть, но приступать к обеду в одиночку было неудобно. Я взял «Белую лошадь», чтобы наполнить стопарики, и заметил, что, может быть, самый главный подарок закатился за вазочку с маслинами. Это был почерневший екатерининский пятачище тысяча семьсот какого‑то года.

— О–о! – застонал Дмитрос, разглядывая корону на монете, вязь старинных букв. – Эвхаристо, Владимирос!

Только мы чокнулись, выпили, приступили к еде, как на набережной появилась направляющаяся в нашу сторону процессия. Какая‑то женщина с укреплённым на бамбуковой палочке американским флажком подвела к двери бара человек двадцать отдувающихся от зноя пожилых туристов.

— Вейт! Жди! – вскочил с места Дмитрос. – Бизнес есть бизнес.

Я доел свой обед. Переместился с креслом в убегающую тень – солнце стало клониться к отрогам гор, за которыми находился мыс Канапица–бич, вилла Диаманди. Стали появляться люди. Загрохотали металлические шторы вновь открывающихся магазинов. Из дверей кофейни для пенсионеров потянулись жалкие, скрюченные профессиональной болезнью рыбаков – ревматизмом, фигурки с палочками.

Я поневоле втянул голову в плечи.

Тогда, в мой последний вечер пребывания на острове, ледяной февральский дождь сёк беспокойное море, эту самую набережную, казалось, качавшуюся под ветром в отблесках фонарей. А быть может, она качалась от того, что я подвыпил на проводах, устроенных мне Никосом, тем же Дмитросом и Манолисом – начальником полиции порта. Рано утром я должен был покинуть остров на громадном судне–пароме. Завершался неповторимый период жизни…

Старикан в бушлате, морской фуражке с треснувшим лакированным козырьком остановил у кофейни пенсионеров.

— Мистер, товарищ! – он цепко ухватил меня за локоть, отворил дверь и впихнул в набитое людьми помещение.

Я уже не раз видел этого старика в фуражке. Солнечными днями он со своими приятелями грелся на стульях у стены кофейни, издали наблюдая, как я ловлю рыбу с пирса.

Остров невелик. В зимний сезон туристов на нём не бывает. Все знали, что здесь появился человек из России, и этой компании тоже хотелось со мной познакомиться, посудачить… Не то, что я пренебрегал ими, но как‑то не получалось.

И вот, словно предчувствуя мой отъезд, он меня подцепил.

…Там было человек сорок. Укрытые от непогоды, они галдели в табачном дыму под тусклыми лампами, сражались в домино, шлёпали по столикам картами, одновременно поглядывая на экран телевизора. Шла трансляция футбольного матча.

При моём появлении галдёж прекратился. Я был усажен за один из столиков. Мой старикан, по пути собирая деньги у приятелей, стал протискиваться к стойке буфетчика. Телевизор был выключен.

Бутылка узы – ужасающей греческой водки с анисом, салатик из огурца и редиски, ломтики нарезанного сыра и кофе оказались передо мной. Я чувствовал себя, как на сцене.

Прибой английских, греческих, итальянских и даже русских слов обрушился на меня. Публика просила, требовала, чтобы я рассказал о том, как и почему оказался здесь, о России, о Горбачёве и Ельцине, разъяснил, какую пенсию получают в России рыбаки…

Выяснилось, почти все они – бывшие коммунисты. Всю жизнь с надеждой смотрели на Советский Союз.

Сложно было отвечать на их вопросы. Стыдно говорить о теперешнем состоянии моей родины.

Объяснял им, что это они, греки, изобрели демократию, что российскому демосу она тяжело даётся.

Постоянно кто‑нибудь подходил к столику. Мой старикан в фуражке наливал из бутылки каждому в рюмочку. Каждый хотел чокнуться со мной. Бутылка быстро опустела. Тогда я сам купил у буфетчика две литровых бутылки вина, выставил их на стол.

Произошло, как говорится, оживление в зале.

И вот тогда мне пришла в голову дикая мысль хоть как‑то утешить этих людей, спеть им песню. Тем более, кажется, самое распространённое здесь мужское имя – Константинос, то есть Константин, Костя.

«Шаланды полные кефали

В Одессу Костя привозил,

И все биндюжники вставали.

Когда в пивную он входил.»

В паузах я, как мог, объяснял смысл отдельных слов. Впрочем, «Одесса», «шаланда», «кефаль» – всё это было им и так понятно.

Допев песню, я услышал оглушительные аплодисменты. Встал и решил немедленно удалиться. Но у выхода меня задержали два старика. Они прямо‑таки вцепились, умоляя зачем‑то подождать, совали под нос пятерню с растопыренными пальцами, тараторили: «Пента, пента!»

Я понял, что просят обождать пять минут. Недоумевая, уважил их, остался. И они выскочили под ночной дождь.

Действительно, через пять минут явились. Один из них держал под промокшей курткой магнитофон.

Короче говоря, пришлось опозориться ещё раз – исполнить песню на «бис».

…Вот о чём вспоминал я, ожидая задержавшегося в кафе–баре Дмитроса. За это время столики вокруг меня стали заполняться туристами. В воздухе повеяло прохладой.

Он подошёл, запыхавшись, извинился, сказал по–английски:

— Идём в мой дом. У меня к тебе дело. Очень серьёзное.

Декабрь

Зима. И люди со своими нуждами

виднее Богу.

Метёт метель над полем, над старушкою,

одолевающей дорогу.

Дымки деревни воздымают руки

в немой молитве

о торфе, о дровах… И эти строки

средь снежных рытвин

бредут с обугленной от горя беженкой.

ведущей за руку ребёнка,

что разрумянился, как вишенка,

до плеч закутан шалью тонкой.

Бредут с надеждой к далям города.

А там в подземных переходах

слепцы, терзаемые голодом,

бомжи и нищие – невпродых.

И эти строки с ними молятся,

не у людей – у Бога просят.

Метель кружит у моего лица,

не отличишь — где снег, где проседь.

Глава седьмая

Дмитрос живёт близко от набережной. Поднимаясь с ним по крутой улочке между двух рядов впритык стоящих старинных зданий, я пытался выяснить, по какому поводу звонил он весной, о каком деле пойдёт речь. Сама понимаешь, общих, да ещё серьёзных дел у меня с ним быть не может. Несмотря на симпатию друг к другу.

Дмитрос отмалчивался. И я замолк, поддавшись очарованию провинциальной тишины, цветущих лиан, свешивающихся с каменных оград, пальм, сонно пошевеливающих своими поднятыми ввысь зелёными веерами.

Здесь, как и на той улице, где жил я когда‑то, греческая жизнь протекала не напоказ.

Миновав закрытые ворота, вошли через калитку во дворик, почти всё пространство которого занимал большой чёрный автомобиль, и поднялись внутренней мраморной лестницей на второй этаж. Дверь в помещение была открыта. На пороге, улыбаясь во всю ширину морщинистого лица, ждала увидевшая нас из раскрытого окна старушка. Вся в чёрном. Это была мать Дмитроса – Кула.

Она молча прижала голову к моей груди, обняла.

Когда‑то мне удалось вылечить её от радикулита. Я помнил о ней всегда. Дома мою прикроватную тумбочку прикрывает связанный Кулой коврик с греческим орнаментом.

Стоял, гладил её по доверчиво склонённой густоволосой, не поседевшей голове, досадовал на себя, что забыл взять на вилле предназначенный в подарок иппликатор Кузнецова – широкую резиновую ленту с короткими иголочками, неплохое средство от ломоты в пояснице.

Кула имела свой дом в другой части города, где жила с одной из дочерей, и то, что к нашему приходу она оказалась здесь, привело меня к догадке, что «дело», о котором говорил Дмитрос – это просьба заняться лечением матери.

Наконец, она меня отпустила, ввела в гостиную навстречу прильнувшей к Дмитросу сильно накрашенной толстушке.

— Марьяж, – сказал Дмитрос, знакомя нас. – Матримонио.

Не без труда понял я, что назревает свадьба, что это его невеста.

Невеста была явно перезрелая. Правда, и жених засиделся в холостяках. На мой взгляд, ему было лет тридцать пять. Как‑то сразу стало ясно – хлыщеватые усики делавшие его мужественное лицо вульгарным, соответствуют вкусам невесты.

Хозяйки принялись накрывать на стол, суетиться, но Дмитрос, сколько я понял, объяснил, что мы уже обедали, повелел сварить кофе и провёл меня в свой кабинет с камином. Комната была заставлена старинной антикварной мебелью, увешана выгоревшими коврами. В алькове виднелась неприбранная тахта, возле которой на полу валялась груда газет, стоял маленький телевизор.

По обе стороны камина красовались две древнегреческих широкогорлых амфоры, несомненно поднятых со дна моря. Из них торчали концы разнообразных тростей и палок. Мраморную каминную полку занимал тесный ряд нумизматических альбомов–кляссеров, зажатый с обеих сторон двумя огромными розовыми раковинами.

Дмитрос собирал коллекцию тростей. А также денежных знаков всех времён и народов.

Увидев, что я с интересом обхожу его логово, Дмитрос шагнул к одной из амфор, вытащил трость с круглой серебряной ручкой, сделал неуловимое движение, выдернул из неё длинный, острый кинжал.

Я почувствовал себя мальчиком в сказке.

Вошла невеста, принесла и поставила на письменный стол у окна поднос с кофе, двумя рюмками и бутылкой «Мартини». За ней появилась Кула, держа в обеих руках большую вазу, наполненную домашними пирожными.

«Сейчас начнут говорить о своих болезнях, – уныло подумал я. – Кула за эти годы здоровее не стала, состарилась, сделалась совсем низенькой. А невеста наверняка страдает мигренями, плохое кровоснабжение. Недаром так красится…»

Но Дмитрос что‑то строго сказал им, и они вышли, закрыв за собой дверь. Меня же широким жестом пригласил сесть к столу.

А теперь ты будешь смеяться надо мной. И над Дмитросом тоже. Он достал в одном из ящиков стола какую‑то потрёпанную карту и расстелил её передо мной. Это оказалась карта острова. Затем извлёк из другого ящика разноцветную жестяную коробочку, предназначенную когда‑то, как я понял по рисункам на ней, для запчастей к швейной машинке «Зингер». Вытряхнул оттуда на карту две монеты. Даже на мой непрофессиональный взгляд было сразу видно, что они золотые.

Можешь как угодно издеваться, я всё‑таки честно расскажу, о чём пошёл разговор между нами, двумя взрослыми балбесами…

Впрочем, ты, наверное, уже догадалась.

Да, хотя Дмитрос говорил на английском языке, я понял, что он предлагает присоединиться к нему в поиске кладов. Он утверждал, что на северной, до сих пор необитаемой стороне острова, имеется много глубоких, извилистых бухт, где от непогод и погони с античных времён скрывались корабли пиратов. Они якобы создавали там, в пещерах среди скал свои базы, прятали награбленные сокровища.

Я слушал его, чуть ли не разинув рот. Пираты, пещеры, золото – словно рывком вбросило в мир детства, в до сих пор любимейшую книгу «Остров сокровищ».

Водя пальцем по карте, Дмитрос втолковывал, что уже несколько лет занимается поисками, после того как узнал от начальника портовой полиции Манолиса о поимке группы американских и английских яхтсменов, высадившихся на северную сторону с миноискателем и прочей современной аппаратурой для кладоискательства. Согласно греческим законам, занятие это для иностранцев, не археологов, запрещено. Тем более запрещён вывоз найденного.

— Мы не археологи, – заметил я.

— Манолис – мой друг, – Дмитрос пренебрежительно махнул рукой.

Указал на монеты. Пояснил, что подобрал их прошлой осенью после шторма в одной из бухт. Что, по его убеждению, это золото с какого‑то лежащего на дне галеона, а настоящие клады находятся на берегу, но там отвесные скалы.

— Лес на них есть?

— Охи, – ответил Дмитрос по–гречески. – Нет.

Почему я спросил про лес – не знаю. Даже если предположить, что пираты прятали свои сокровища в дуплах, то те деревья давно сгнили, рассыпались в прах.

Дмитрос говорил о том, как, вспомнив о некоторых присущих мне свойствах, отчаявшись самостоятельно найти что‑либо существенное, он и позвонил тогда, весной, в Москву, чтобы объединить усилия.

Я слушал его, вертел в руках монеты… На одной был изображён чей‑то профиль, по кругу виднелись полустёртые латинские буквы, на другой – просто выпуклый шар с лучами, вероятно, солнце. Никаких дат на монетах выбито не было.

Этот кинжал, скрытый в трости, эта карта, эти монеты… Я уже почти не слушал того, что пытался довести до моего сознания Дмитрос. Говорил что‑то о том, что на автомашине кое‑как можно подъехать только до заброшенного монастыря, дальше дороги нет, дикие заросли, а потом горная гряда, что удобнее всего попасть на северную сторону морем. «Норд сайд, норд сайд» – повторял он.

А я думал о том, что вот, кажется, сбывается мечта юности. О настоящем приключении! Признаюсь тебе, при самостоятельном изучении английского, зубрёжке правильных и неправильных глаголов меня поддерживала одна мысль: на этом языке говорил Френсис Дрейк и другие пираты – великие мореплаватели, первооткрыватели. Сидя за самоучителем, так и представлял себе, как они переговариваются с мачты на мачту!

Дмитрос налил в рюмки мартини.

— Владимирос, фифти–фифти! – он стал объяснять, что, если сокровища будут найдены, мы поделим их пополам, о чём он готов хоть сейчас же заключить договор, сможет по моему желанию реализовать мою долю, обратить в предполагаемые сотни тысяч долларов здесь, в Греции. Положить в банк на моё имя или же помочь вывезти в Россию.

Я очумело смотрел на него.

Если клад или клады действительно где‑то таились, я и вправду мог помочь их найти.

Но откуда узнал об этом Дмитрос? Вряд ли он пришёл к такой догадке, наблюдая девять лет назад за моей целительской практикой.

Интересно, что на сей раз не я, а он услышал мою мысль.

Объяснил: на острове позапрошлой осенью проводил отпуск Саша Попандопулос. Привозил с собой мои книги, переводил для развлечения друзей и знакомых какие‑то фрагменты не только из «Патриды», но и из романа «Здесь и теперь». А там, в частности, рассказано, как я помогал грузинским археологам отыскивать с помощью собственной ладони захоронение до нашей эры.

— Понятно, – сказал я. – Сделай для меня копию этой карты, кчерокс.

Никакого договора я, конечно же, заключать не стал.

Попрощавшись с хозяйками, мы спустились к машине. Дмитрос открыл ворота и повёз меня на виллу Диаманди. По дороге сказал, что у него есть друг Янис, которого я должен был помнить, так как когда‑то выгнал камень из его почки. Так вот, у этого Яниса имеется мотобот. Зарабатывает тем, что возит туристов на экскурсии. С ним ничего не стоит договориться. Он умеет хранить тайну. Доставит на северную сторону, «норд сайд», мы разобьём палатку, сколько нужно пробудем там, а к назначенному сроку Янис вернётся, заберёт.

— О’кей? – спросил Дмитрос.

— О’кей, – откликнулся я.

— А зачем тебе карта острова? – спросил он через некоторое время.

Чтобы ответить на этот вопрос, у меня не хватило бы запаса английских слов. И я промолчал.

…У ворот виллы стояла какая‑то машина оливкового цвета. А за воротами, под самой террасой, другая – красная. Я подумал, что внезапно вернулись из Чикаго владельцы виллы, что‑то случилось. Охватило предчувствие скорого переезда. Интуиция до сих пор никогда не обманывала.

Вместе со мной Дмитрос вошёл в дом, где я с удивлением и радостью застал Никоса, мирно беседующего с Люсей.

— Где ты ходишь?! – обрадовался Никос. – Жду тебя долго.

— Я думал, ты в своей «праксе», работаешь. Ведь мы не собирались сегодня увидеться.

— Уже семь часов! Мы все, и ты, Дмитрос, тоже, едем ко мне. Инес и девочки ждут.

Дмитрос отказался, объяснив, что вечером кафе–бар обычно наполняется посетителями, и его помощник один не справится. Бизнес есть бизнес.

Уехал. Я вытащил из чемодана подарки для Никоса и его семьи.

— Арендовала машину на весь срок пребывания, – объявила Люся. – «Опель». На деньги, которые вы мне дали. Хочу быть хозяйкой положения, не зависеть от этих автобусов.

Она победительно выкатила коляску с Гришкой во дворик, усадила его в имеющееся на заднем сиденье машины детское креслице, пристегнула, запихнула коляску в багажник, села за руль и покатила вслед за нами с Никосом, управлявшим своей оливковой «Тойотой».

* * *

А я любил её всю жизнь,

Взаимностью не одарила.

Скажу: спасибо, не убила.

А я любил её всю жизнь.

За человека не считала.

И дыры нищета считала.

Подонкам отдавала тело,

любви моей не захотела.

А я любил ее всю жизнь,

Теперь она в грязи, в позоре.

Я греюсь у чужого моря.

Плохой приёмник очень редко

доносит голос до меня.

Шкала частот и волн, как клетка.

А он звучит, звучит, маня…

Глава восьмая

В темноте большой чёрный пёс был почти невидим. Я сидел у перил террасы, опоясывающей весь второй этаж, машинально поглаживал собачью голову.

Перестал побаиваться этого, как оказалось, добродушного существа по кличке Гектор. Или Хзктор, как произносит Никос на греческий манер.

Может быть потому, что первый день на острове разбился на сумятицу встреч и впечатлений, как это всегда случается, когда ты возвращаешься туда, где уже был когда‑то, то ли потому, что присутствие здесь Люси мешало мне быть самим собой, как бывало раньше в сердечной атмосфере этой семьи, или от того, что Никос опять почему‑то приглядывался ко мне, захотелось уйти из гостиной, побыть одному.

За спиной сквозь зашторенные от москитов и шершней окна доносился разговор, звяканье посуды, звуки пианино – это старшая девочка Антонелла демонстрировала свои таланты. То прорезывался плач Гришки, видимо, проснувшегося и требовавшего корма.

Дом одиноко стоял на холме поодаль от моря. Но сейчас, при сиротливых вспышках маяка, работающего где‑то на скалистом мысу, казалось, что море близко.

… Знаешь, Маринка, во мне возникла странная череда мыслей. Они не имели отношения ни к золотому миражу, навеянному Дмитросом, ни к Никосу с Инес, ни тем более к Люсе, ни даже к тому, что я сидел с Гектором здесь, в Греции, без тебя и нашей Вероники, в сущности, посреди Эгейского моря.

«Новый, никогда раньше не бывший в истории опыт… – думал я. –После развала Союза, всех этих лет перестройки, возникновения и распада партий, взлёта и падения Горбачева, Ельцина, тысяч соблазнившихся властью и воровством политиков, что в итоге?

Вдруг вспомнилось, как недавно, включив вечером телевизор, я напоролся на трансляцию из сада «Эрмитаж». Показывали празднование юбилея какого‑то джаза, возникшего в советские времена, когда этот джаз запрещали.

Моросил дождик. Поседевшие маэстро в пиджаках с блестящими пуговицами и галстуках–бабочках с натужной лихостью наигрывали с открытой эстрады мелодии Гершвина, Утёсова, музыку из всё той же «Серенады Солнечной долины». И на мокром асфальте, искусственно взвинчивая себя, тряслись в танце пары. Камера заскользила по лицам, по расплывшимся фигурам… Боже мой, неудачные браки, пьянство, разводы, аборты, застарелые болезни – всё это так наглядно читалось. Бывшие стиляги, фарцовщики, рассказчики анекдотов, чьей библией были «Двенадцать стульев»… Камера показала, как они сиротливо расходились из промокшего «Эрмитажа». Словно после похорон.

Думал о том, что даже такой близкий человек, как Никос, ничего не поймёт, расскажи я про «Эрмитаж», про этот поток мыслей.

Гектор завилял хвостом, тявкнул и рванулся к светлому проёму открывшейся двери. Никос нёс шандал с тремя зажжёнными свечами. Он поставил шандал на стол в углу террасы, подозвал меня.

На нём была надета новенькая зимняя шапка–ушанка, которую я привёз ему в подарок, памятуя о том, какие пронзительные ветры дуют зимой на острове и как страдал он от отитов во время моего тогдашнего пребывания здесь. Так что напрасно ты смеялась надо мной, хотя и сама передала для незнакомой тебе Инес мягкую песцовую шапочку, выбирала на вещевом рынке зимние шапочки для девочек. Экзотические русские подарки всем очень даже понравились.

— Думал? – спросил Никос. – О чём?

— Между прочим, и о тебе, – ответил я. – Только подумал, и ты появился! Телепатия. Слышал такое слово? А как там твоя «земля»?

Так, очевидно, на чешский манер, называл Никос довольно большой участок земли, который он по случаю купил тогда, девять лет назад. Участок находился в безлюдной местности за городом – крутой, поросший диким кустарником горный склон, сползающий в ущелье. На дне посверкивал ручей. Помню, когда мы почали у костра привезённую мною литровую бутылку «Stolishnaya krepkaya» – шестидесятиградусную водку, что называется, «вырви глаз», Никос стал развивать фантастический проект: он вздумал запрудить ущелье, чтобы оно заполнилось водой, образовалось озеро, в котором плескались бы Инес и девочки, а я, приезжая в гости из России, ловил бы рыбу.

— Земля хорошо, – сказал Никос. – Увидишь. Будет воскресенье – поедешь с нами. Будем делать пикник. И эту твою немножко нервную компаньонку вместе с её микро возьмём. Она говорит, вы будете тут до конца сентября, так?

— Так. А почему, Никос, ты всё время ко мне присматриваешься?!

Он приподнял шандал, поднёс почти к самому моему лицу, приказал:

— Покажи твои зубы! Болеют?

— Ну, в некоторых местах. Под мостиками, пломбами.

— Не говори ничего. Открой рот.

Над моим лицом и свечами зароились мотыльки. Нехорошее предчувствие коснулось меня.

— Владимирос, утром к девяти по дороге в «праксу» я заберу тебя из виллы Диаманди. Будем делать рентген. Думаю, у тебя все зубы капут.

— Почему?! Ничего страшного. Вернусь в Москву, начну лечить…

Никос саркастически улыбнулся, повторил:

— Утром будем делать рентген, будем видеть… Идём! Инес держит в холодильнике торт–мороженое с ананасом. Все тебя ждём. Хэктор!

Собака была счастлива тем, что её впустили в гостиную. Первым делом метнулась к ползающему по ковру под присмотром девочек Гришке, лизнула его щёку. Тот радостно заулыбался, потянулся ко псу рукой, но Гектор понёсся навстречу Инес, вносившей на большом блюде нарезанный торт–мороженое.

И опять, как много лет назад, я порадовался за Никоса. Высокая, стройная, с распущенными до плеч волосами соломенного цвета, голубоглазая, эта немка одним своим присутствием одаривала ощущением спокойствия, какой‑то невыразимой чистоты. И дома у них было так же просто и чисто.

Я сидел со всеми за столом, смотрел, как Инес то на немецком, то на греческом языке пытается урезонить Антонеллу и Рафаэллу, а они, желая дать мне понять, что помнят о моём первом приезде, о глупых песенках, которыми я их когда‑то забавлял, наперебой, коверкая слова, вопили: «На Кавказе есть гора, высокая такая. А под ней течёт Кура, мутная такая. Если на ту гору влезть и с неё бросаться, безусловно шанец есть с жизнею расстаться. Вай–вай–вай!»

Я посмеивался, а сам помирал от стыда, как тогда, днём, у кофейни стариков, когда услышал в собственном исполнении «Шаланды полные кефали». Не этим репертуаром хотелось бы остаться в памяти островитян.

Старшая и младшая сестрёнки расшалились. Они мгновенно съели свои порции мороженого, приплясывали возле меня с воплями «Вай–вай–вай!», явно желая, чтобы я ввязался с ними в какую‑нибудь игру.

Я решил поиграть с ними в прятки. Но сначала нужно было, чтобы Никос или Инес объяснили им о моём намерении. Инес в это время с напряжением слушала Люсю, которая ей что‑то втолковывала, одновременно торопливо доедая мороженое. Никос с кухонным полотенцем через плечо собирал со стола грязную посуду. Я решил их не отвлекать, самому разобраться с отплясывающими вокруг меня девчонками, предвкушавшими какую‑то забаву.

Внезапно лицо Рафаэллы исказилось. В ужасе она показала наверх, на люстру.

Под люстрой с самолётным гудением кружили три или четыре здоровенных шершня. Если такое насекомое ужалит – можно и помереть.

— Владимирос, ты не закрыл дверь! – крикнул Никос, уже срывая с плеча полотенце, уже гася свет и с грохотом раскрывая окна гостиной. Он метался в темноте, размахивал полотенцем, изгонял этих тварей, пока мы, притихнув, ждали окончания баталии. Я заметил, как Люся схватила своего Гришку, прижала к груди.

— О, Володя, это было опасно, – сказала Инес, когда всё кончилось, окна и двери закрыты, свет включён. – У нас в Германии так не бывает.

После суеты стало заметно, что девочки сморились, хотят спать.

И в самом деле, было около одиннадцати часов.

Вся семья вместе с Гектором пошла провожать нас по тускло освещённой дорожке, ведущей вниз, к подножью холма, где рядом с машиной Никоса стоял арендованный Люсей красный «Опель».

Навстречу одиноко поднимался человек. Одышливый. Грузный. Жалкая прядь волос едва прикрывала его плешь.

— Ясос! – поклонился он нам.

Никос приотстал, заговорил с ним по–гречески, отвечая на какой‑то вопрос. А мы пошли дальше.

— Это Теодор, – сказала Инес. – Наш сосед, живёт один в нижнем этаже. Всегда приходит поздно, усталый. Знаешь, Володя, Никос тоже очень усталый, много работы. Дом не наш, нужно платить деньги, девочки растут…

Когда Никос догнал нас и мы стали усаживаться в машину, по глазам ударил свет фар подъехавшего и остановившегося рядом другого автомобиля. Из него весело вывалило целое семейство – девочка, мальчик, их отец, мама и дедушка, которые, как я понял, возвращались в город откуда‑то со своего виноградника. Они открыли багажник, всучили Никосу целое решето винограда, расцеловались с девочками и уехали. А Никос не отпустил нас, пока не заставил взять с собой несколько здоровенных, тяжёлых кистей.

Все тут знали друг друга. Все эти греки были добрыми соседями.

Больно кольнуло воспоминание. Давно, совсем в других, трагических, в сущности, обстоятельствах и мне довелось приобщиться к такому же чувству общности, когда нет ни своих, ни чужих, ни своего, ни чужого…

Прибыв на виллу, мы тут же разошлись по комнатам. Люся укладывала Гришку. Я тоже собирался завалиться спать, подавленный перспективой завтра с утра вместо того, чтобы плыть в море, оказаться в зубоврачебном кресле. После рентгена дело, несомненно, должно было кончиться сверлом бормашины, иголочкой, вытягивавшей нерв из больного зуба или зубов.

В дверь требовательно постучала Люся.

— Идите на кухню. Я вымыла виноград.

Тронуло, что она подумала обо мне.

Меня не было здесь целый день. Весь кухонный стол опять был заставлен грязной посудой. В центре хаоса стояла пластмассовая ваза с мокрыми гроздьями винограда. Люся с какой‑то книжкой в руке пила чай.

— Извините. Но я не могу вкушать виноград среди этого безобразия.

— Идёмте в гостиную! – Люся схватила вазу. Я направился вслед.

Ступни её ног в белых домашних тапках при ходьбе выворачивались наружу, вправо–влево. Утиная походка.

Она поставила вазу на большой стол в гостиной. Взяла один из валяющихся здесь же листов бумаги и стала что‑то решительно чертить авторучкой.

Я подумал, что сейчас неминуемо произойдёт решительное объяснение. Кто знает, сколько у неё осталось от тех денег, что я отдал. При том, что барыня арендовала машину. При моём зависимом положении, может быть, я и должен мыть за ней посуду? Может быть, это молчаливо подразумевалось с самого начала?

Виноград был получен из рук моего друга, и я отщипнул виноградину, демонстрируя независимость.

Люся молча чертила какие‑то спирали. Потом спирали внутри этих спиралей.

— Красиво? Вам нравится? — спросила она, заметив, что я приглядываюсь.

Я‑то подумал, что этот рисунок иллюстрирует расстройство психики. И, чтобы не лгать, зачем‑то задал вопрос:

— Что за книгу вы читаете?

— Книгу? – Люся радостно улыбнулась, сорвалась с места и, бегом вернувшись из кухни, положила передо мной томик в глянцевитой зелёной обложке.

ПОСЛАНИЯ

ВОЗНЕСЁННЫХ

МАСТЕРОВ.

«НАУКА

ИЗРЕЧЁННОГО СЛОВА».

На двух первых страницах были представлены две фотографии: усатый улыбающийся джентльмен и улыбающаяся дамочка. Почему, фотографируясь, принято непременно улыбаться?

Я листанул страницы. Прочёл:

«Я есмь Свет Сердца

Сен–Жермен

Я ЕСМЬ свет сердца.

Сияющий во тьме существа,

И превращающий всё

В золотую сокровищницу».

Ниже читателя одаривали другой «молитвой» под названием «Бальзам Галадский».

— Люся, при чём здесь граф Сен–Жермен? И вообще, что это такое?

— Сен–Жермен не умер в восемнадцатом веке, – с готовностью ответила она, не отрывая авторучки от своих спиралей. – Он долго жил в Гималаях в обществе таких же бессмертных. А теперь, в конце двадцатого века, все они перебрались в США.

— Понятно. И оттуда распространяют свои книги… С шикарными цветными иллюстрациями. Что это за подобие сердца в цветной авоське?

— А вы прочтите, что там внизу написано! Моя ежедневная медитация.

— «Мыслеформа трёхлепесткового пламени внутри вашего сердца: это пламя в одну шестнадцатую дюйма высотой запечатано в тайной обители», – прочёл я вслух. И отправился спать.

Ночью слышал, как за стеной плакал Гришка, сильно кашляла Люся.

Баллада о сносимом доме.

ЖЭК, милиция, префектура –

все выживают нас.

Вырублено электричество

и перекрыт газ.

Сидим при свечах на кухне,

как во время войны.

Чадит допотопный примус.

Сдаваться мы не должны.

Пришёл конец коммуналкам,

сносят наш старый дом.

Всем ордера на квартиры

выписал исполком.

В разные жилмассивы

нас хотят расселять.

А мы хотим жить все вместе,

жильцы дома номер пять.

Здесь ссорились, пели песни,

здесь отпевали, росли…

Теперь друг без друга, хоть тресни,

нет неба нам, нет земли.

Пусть в отдельных квартирах,

но в общий поселят дом!

…Уже разбирают крышу,

в стене зияет пролом.

Но никто не сдаётся,

никто ордера не берёт.

Мы думали – мы соседи,

оказалось – народ.

Глава девятая

— Ты, как Санта–Клаус, – заметил Никос, когда поутру я садился к нему в машину. – Всем привёз из Москвы сувениры. У тебя что, рублей так много?

Я ничего не ответил. Держал на коленях тяжёлый альбом с изображениями древнерусских икон, изъятый в Москве с одной из своих книжных полок, и думал о том, как в последний момент Люся выскочила из комнаты, крикнула вслед:

— У меня болит горло. Грипп или ангина! Купите полоскание и какой‑нибудь антибиотик!

Я боялся, как бы она не заразила Гришку.

Никос вёл машину, говорил о том, что старая женщина Мария, которую он вчера встретил у почты и которой я вёз этот самый альбом, почти все эти годы бедствовала, что она не очень грамотный человек, и, наверное, эта дорогая монография, интересная разве что иконописцам, будет ей ни к чему.

Ещё он сказал, что вечером, после того как мы с Люсей и Гришкой уехали от него, звонила из Афин Пенелопа, секретарша Константиноса, просила срочно разыскать меня и сообщить, чтобы утром, к десяти тридцати, я встретил в порту паром с материка и забрал у штурмана письмо.

Я взглянул на часы. Было начало девятого.

Что за письмо? От кого? Кто здесь, в Греции станет писать мне письма?

Через минуту я поймал себя на том, что подспудно всё время думаю о другом: моя боязнь, как бы не заболел Гришка, не заразился от матери, продиктована, прежде всего, боязнью не за ребёнка, а за себя! Испугался, что вместо того, чтобы наслаждаться морем, придётся торчать на вилле, обихаживать обоих.

По прибытии в «праксу» Никос тут же при помощи никогда раньше не виданного мною приспособления сделал несколько рентгеновских снимков моих челюстей и отправил меня дожидаться проявки в приёмную, где, к изумлению уже скопившейся очереди ранних пациентов, я обнял запыхавшуюся Марию, прибежавшую с судочками, в одном из которых был, как я понял, приготовленный по–гречески тушёный осьминог, в другом –голубцы с виноградными листьями.

— Она говорит: чтобы было на первое время что кушать! – перевёл Никос, появившись в дверях кабинета и приглашая меня вернуться.

Я наскоро передал Марии альбом, распрощался, договорился придти в гости и снова вошёл с судками в блистающий хирургической чистотой кабинет.

— Давай, Никос, вместе пообедаем этим, когда у тебя будет перерыв!

— Не будет. Садись в кресло!

— Зачем? Скажи, что там на снимках.

— Садись! Мало времени.

Когда я угнездился в кресле, он обвязал меня белоснежной простынкой, включил свисающую над моим лицом лампу, стал с помощью инструментов исследовать по очереди все зубы.

— Больно!

— Будет совсем нехорошо, – сказал Никос. – Все твои зубы капут, Владимирос.

Он шагнул к висящему на белой стене календарю с видами Греции, начал что‑то высчитывать. Потом снова подошёл, погладил по голове, сказал:

— Ты старик. Старый человек. Так должно быть в этот период жизни. Потому и сделаю тебе протезы! Выну всё, что осталось от твоих зубов, сделаю два протеза – верхний и нижний.

— Нет уж, Никос! Спасибо. Я приехал поплавать в море, отдохнуть. А не заниматься выдиранием зубов. Как‑нибудь протяну, – я сделал попытку сбежать с этой никелированной плахи, но Никос лёгким толчком заставил меня снова откинуться на спинку.

— Если буду каждое утро вынимать по два–три зуба, успею потом сделать слепки, отправить морем в лабораторию в Афины. Когда получим протезы, подгоню, и ты вернёшься в Москву к своей жене и дочери, как голливудский актёр.

— Никос! Ты и так устаёшь, полно пациентов. Зачем тебе это надо?

— Тебе надо! Знай, у нас такая работа стоит несколько тысяч долларов, а я сделаю гратис – бесплатно. Почему у тебя на лице трагедия? Сейчас сделаю фото. Будет тебе память!

Он достал из висячего ящика фотоаппарат. Я сидел ни жив ни мёртв.

…Ты этот снимок увидишь.

Потом он попрыскал на нижнюю десну из какой‑то прыскалки, отчего она онемела, всадил несколько уколов, впрочем, почти безболезненных, взял со стеклянного столика похожие на экспонат из музея пыток страшные клещи и, кажется, долото.

Я зажмурил глаза.

…Из «праксы» вышел, несколько пошатываясь. Без сдёрнутого, как оказалось, совсем сработавшегося «мостика» и трёх зубов.

Спускался к набережной, сплёвывал кровь во все попадающиеся по пути урны. Хотелось вернуться на виллу, прилечь или зайти в бар к Дмитросу, забиться за столик с чашкой кофе, придти в себя. Вместо этого я должен был торопиться в порт, чтобы получить письмо от Пенелопы.

«Наверняка, узнав о моём посещении дома Константиноса, поездке в рыбный ресторан совместно с его семьёй, вздумала поделиться своей любовной историей. Тем более, та женщина с треугольным лицом видела, как я соединял руки Константиноса и его жены…»

Большой белый корабль подходил к раскрытым, как объятие, белым волнорезам порта. Я шёл параллельно с ним вдоль набережной, понимая, что он ещё долго будет маневрировать, швартоваться.

Здесь же, вне порта, от набережной тоже отходило в синеву моря несколько причалов – для яхт, для рыбачьих мотоботов и ещё один, у начала которого одиноко стоял невысокий человек с шестом. Сверху шеста был прибит фанерный щит с объявлением на английском языке: «Грандиозная экскурсия! Гроты, острова. С заходом на остров Пиратов! Купание в заливах. Цена – 10 долларов».

Красный мотобот со стоящими на его палубе пустыми скамейками и спущенными на причал сходнями покачивался рядом.

— Янис! – сказал я, подходя. – Чао!

Он угрюмо взглянул на меня. Потом слабо улыбнулся, узнал, протянул руку.

У этого человека, явно страдающего сейчас от похмелья, я когда‑то действительно выгнал камень из почки.

— Нет туристов, – тут же начал он жаловаться. – Нет заработка. Идут мимо.

Я оглянулся. Вялые толпы туристов вместо того, чтобы, совершать грандиозные экскурсии, плелись по набережной, разглядывая витрины сувенирных магазинов, выставленные у баров красочные меню.

— Вундербар! – завопил я по–немецки. – Грандиозно! Экология! Романтика! Авантюра на острове Пиратов!

Несколько пар потянулись к нам.

— Когда отплываешь, Янис?

— В одиннадцать.

— Возьмёшь меня до Канапица–бич? Я там сейчас живу.

Янис кивнул. Он был уже занят. Его обступали любопытствующие туристы. Некоторые с детьми.

Я заторопился в порт. Прошёл в раскрытые ворота мимо стоянки автомашин портовых служащих. Ступил на широкий причал, к которому кормой пришвартовался паром. Из его чёрных недр навстречу мне выезжала крутящая своей огромной бочкой бетономешалка. Я посторонился, сплюнул в воду сгусток крови и увидел, как мальки серебристыми искрами кинулись к ней.

«Как же найти штурмана? – подумал я. – На таком большом судне их несколько…»

Но, видимо, я был достаточно точно описан. Стоящий у пассажирского трапа красавец–моряк в синей форме издали помахал мне письмом.

Я взял его. Оно было толстым, заклеенным. Прочёл на конверте надпись латинскими буквами: «Владимир Файнберг».

Письма в нём не было. Деньги. Греческие драхмы в крупных купюрах. В пересчёте по курсу валют – больше пятисот долларов.

Конечно же, это Константинос попросил Пенелопу переправить свой дар!

Только в этот момент до меня дошло, что Лося не дала мне денег на лекарства. Не на что было бы купить автобусный билет, чтобы вернуться на виллу. Но теперь он не требовался.

Я помнил, где находится «фармация». Свернул на улицу Папаиоанну, заскочил в аптеку с зелёным крестом, купил полоскание для горла, антибиотик в таблетках. И анальгин. Потому что действие заморозки кончилось, десна начала болеть.

Янис всё так же стоял у своего мотобота, продавая билеты. Увидев меня, указал на сходни.

Я поднялся на палубу. Там на скамейках сидело человек шесть туристов, не считая детей. Между прочим, и та самая англичанка, которая летела с нами в самолёте, тоже была здесь с ребёнком.

В пятнадцать минут двенадцатого, когда Янис уже поднимал сходни, подбежала ещё одна парочка. Он поочерёдно подал молодым людям руку, помог перескочить с причала на судно, и мы отплыли.

Выведя мотобот подальше от набережной, Янис позвал меня в рубку, передал штурвал, а сам довольно быстро поднял с обоих бортов гнутые металлические штанги, над которыми натянулся выгоревший тент.

Оказавшись в тени, пассажиры блаженно вытянули ноги. Кто уже попивал кока–колу из пластиковой бутылки, кто снимал кинокамерой то морскую даль, то тянущийся справа город.

Поперёк некоторых зданий на уровне балконов вторых этажей я увидел протянутые транспаранты с какими‑то лозунгами.

— Что это?

— Партия «Неос демократия». Плохие люди. Будут выборы. Зовут на демонстрацию. Ты ходишь в Москве на демонстрацию?

— Никогда.

— Я знал, что ты прибыл, – сказал Янис. – Дмитрос говорит: утром в параскеву пойдём на норд сайд.

Я вспомнил, что параскева – пятница.

— В параскеву, так в параскеву. Только не утром. Утром не могу, – я оскалился и ткнул пальцем в пустоту, оставшуюся от выдранных зубов. –Никос Михайлопулос. Дантист. Понимаешь? Мне надо принять лекарство. Есть вода?

Не отрываясь от штурвала, Янис указал на деревянный ларь, на котором лежал спасательный круг. Я снял его, откинул тяжелую крышку, увидел заткнутую тряпицей бутылку, тарелку с засохшими кусками сыра и несколькими маслинами.

В бутылке оказалось вино. Я запил им таблетку анальгина.

Рубка наполнилась треском. Громкий мужской голос делал какой‑то запрос по–гречески. Нетрудно было догадаться, что это рация, пограничники. Янис включил микрофончик, что‑то ответил.

- Дмитрос говорит, — произнес он погодя, — один американец хочет тебя видеть.

- Какой американец?

Янис показал большой палец.

Город исчез. Мы обогнули несколько скалистых мысов и вошли в залив Канапица–бич. На этот раз пляж был полон народа. Люди оживились при виде приближающегося судна.

Не успел я сойти на коротенький причал, как Янис вскинул свой щит с объявлением. Разомлевшие от жары и безделья туристы потянулись к мотоботу.

…Чем ближе подходил я к вилле, тем сильнее угрызало чувство вины за то, что на всё утро оставил заболевшую Люсю без лекарств.

— Купались? Загорали? – хрипло спросила Люся, когда в гостиной я выложил перед ней лекарства. – Я тоже хочу на пляж!

— Вам, наверное, нельзя. Да ещё с Гришкой. Сейчас самая жара.

Услышав, что речь идёт о нём, Гришка, который, как обычно, играл своими побрякушками на ковре, поднял головку и засмеялся.

— Нет уж! Сижу здесь целыми днями, как в тюрьме, – заявила Люся. — Переоденусь, прополощу горло, и выйдем, наконец. Поможете протащить по песку коляску к воде.

— Ладно.

Я решил пока что не говорить о том, что получил деньги. Эта сумасбродка могла истратить их столь же быстро и нелепо, как когда арендовала «Опель», не столь уж необходимый здесь, в условиях маленького острова.

Мне совсем не хотелось идти на пляж. Не без страха заглянул я на кухню.

Там было прибрано. Только недопитая кружка чая, как всегда, оставалась на столе. Рядом с «Наукой изречённого слова».

Я открыл холодильник, достал сыр, два помидора. Пожалел о том, что оставил у Никоса судки с приготовленными Марией деликатесами. Мягкими. Удобными для еды при моей теперешней ситуации.

Из гостиной донёсся рёв оставленного в одиночестве Гришки.

Я бросился туда, подхватил его под микитки и, пока Люся клокотала полосканием в ванной, переодевалась, тайно от неё разделил с мальцом свою трапезу. Дал пососать четвертинку помидора, от чего он пришёл в восторг, нашарил в почти опустевшей сумке Константиноса пачку каких‑то на вид безвредных сухариков. Один из них тоже вручил ему пососать. Да и сам успел выпить кофе, размачивая в нём те же сухарики.

— Готовы? – на Люсе красовалась всё та же широкополая шляпа с искусственными цветочками, чёрные очки, закрывающие пол–лица. Сквозь короткий фиолетовый сарафан с бретельками на голых плечах просвечивал голубой купальник. – Ну, как? Нравится?

— Вы мне не обязаны нравиться, – сухо ответил я, сдавая ей с рук на руки Гришку. – Сейчас тоже переоденусь, и пойдём.

Ответ

С мальчишества я избегаю сборищ.

ни разу с демонстрацией не шёл.

От митингов рокочущего моря

становится нехорошо.

Таскают кто хоругви, кто – портреты,

скандируют, что крикнут им с трибун.

Но левых, правых – всех относит в Лету.

Политики их видели в гробу.

Не здесь дела вершатся мировые.

И грохот сборищ – только нужный фон.

А люди прут, как стадо. Все такие…

Милиция стоит со всех сторон.

Вы замечали – к толпам примыкая,

своё лицо теряет человек?

А жизнь, она короткая такая,

такой короткий человечий век…

Глава десятая

Поглощённая собой, она, должно быть, не обратила внимания на дырищу в моей челюсти, на то, что я начал шепелявить. Вчера разок окунула Гришку в прибрежной пене прибоя, за час, проведённый на полуденном пляже, сама ни разу не искупалась, ухитрилась сжечь плечи. Ночью вроде не кашляла, зато под утро разбудила стуком в дверь – нет ли у меня какой‑нибудь мази от волдырей.

Когда я откликнулся, мол, нет, спросила: «А что, если помазать плечи тампоном с мочой?»

Я ответил, что не верю в уринотерапию.

С тех пор уже не спал. Вместо того чтобы рвануть на море, пока за мной не приехал Никос, валандался то у себя в комнате с этими своими записями для тебя, Маринка. Ибо обещал вести записи каждый день. То сооружал себе завтрак на кухне, понимая, что после очередной хирургической операции, которую, в сущности, представляет собой зубодрание, вряд ли смогу нормально поесть что‑либо более или менее твёрдое. Потом брился.

И вот теперь в начале девятого, садясь в машину приехавшего за мной Никоса, я увидел выскочившую на террасу Люсю.

— Знали бы ваши читатели, как вы развлекаетесь с утра до вечера, оставляете меня одну с ребёнком! Обождите! Кину вам деньги – нужно купить что‑нибудь к обеду. Мясо, рыбу. Овощи. Какие‑нибудь фрукты! У меня температура, плечи горят!

— Куплю! – крикнул я, сел к Никосу, и мы поехали.

— Очень амбициозная, – сказал Никос. – Она не твоя жена. Что она хочет? Почему позволяешь на себя кричать?

Я ничего не ответил.

Пока не было посетителей, Никос удалил мне ещё два зуба, вернее, то, что от них осталось. Долго мучился с каким‑то корнем.

— А видел, как Жану Габену удаляли зуб без анестезии? – спросил Никос, когда, утирая холодный пот со лба, я поднимался с кресла. – В Чехословакии показывали такое кино, когда я был гимназист.

— Помню! Я тоже видел! Как он прятался от кого‑то в мокром трюме на пароходе, и у него разболелся зуб.

— А потом на земле врач–садист сделал ему экстракцию без анестезии, – подхватил Никос. – Потому что у Габена не было денег. Помнишь, как он терпел? А я тебе делаю с анестезией. Терпи! В воскресенье тебе будет отдых.

— А в субботу?

— В субботу – нет. Иначе не успеем сделать протезы. А в воскресенье ты, я, Инес и девочки едем на пикник в мою землю. Хорошо?

— Хорошо.

Огорчённый тем, что до воскресенья было ещё несколько дней, я забыл заранее принять у Никоса анальгин и опять, сплёвывая по дороге кровь, спустился к набережной, чтобы запить таблетку в каком‑нибудь баре, но только не у Дмитроса в «Неос космос», так как он снова начал бы бесплатно угощать.

Хотелось немного отсидеться, придти в себя. Тем более, утренний пляж, свидание с морем наедине – эта единственная отрада была, как и вчера, потеряна.

Я приземлился за одним из уличных столиков у кафе «Мифос», где когда‑то зимними вечерами собирались местные папенькины сынки с толстыми бумажниками в задних карманах и тяжёлыми связками ключей, свисающих на щегольских цепочках с широких ремней джинсов.

«До сих пор не сходил на свидание с Домом», – подумал я, запив таблетку вынесенной мне официантом кока–колой.

Сколько раз в Москве вспоминал о Доме, как о живом существе! О его огромной верхней комнате, куда с утра заглядывало зимнее солнце, и где так хорошо думалось. Особенно если стоишь у плиты и варишь кофе в паузах между долгой работой за столом. Там была старинная корабельная лампа и присланный мне Сашей Попандопулосом итальянский обогреватель с тихо кружащимся пропеллером за решёткой. Вспоминал о наружной лестнице, по которой вечером, заперев дверь, я спускался в крохотный дворик с ронявшим плоды мандариновым деревом, скрежетал ключом в наружном замке нижней комнаты с тахтой у камина, почему‑то доверху заполненного свёрнутыми узорчатыми одеялами и длинными подушками. Подобранные на земле мандарины были восхитительно ароматными, сочными.

— Владимирос! – ревнивый окрик Дмитроса, шедшего к себе в бар, заставил меня очнуться.

Он глянул на пластиковую бутылочку кока–колы, на лежащую рядом початую упаковку анальгина.

— Калимера! – сказал Дмитрос по–гречески. – Доброе утро!

— Калимера, – отозвался я, и в этот миг в сознании отчётливо прозвучало: «Сидит, ничего не делает, а время проходит».

— Время зря теряем? – сказал я на варварской смеси греческого и английского.

Несколько ошеломлённый Дмитрос кивнул, всё‑таки заставил меня подняться, пойти с ним к его бару, благо тот находился в двух шагах.

— Сделал тебе ксерокс карты острова, – втолковывал Дмитрос. – В пятницу отправитесь на боте с Янисом к норд–сайд, а я поеду на «форде», сколько хватит дороги до северного хребта, повезу палатку, пресную воду, баранину или свинину. Что ты предпочитаешь?

Вместо ответа я указал на свой рот.

Дмитрос глянул и догадался:

— Никос?

— Никос. Я говорил Янису, что могу поехать в пятницу–параскеву. Но только после посещения Никоса, после десяти утра. Кстати, вон Янис стоит со своим объявлением на шесте! Пока мы будем заниматься твоей авантюрой, он ничего не заработает.

— Нет проблем! – бодро ответил Дмитрос. – Иди к Янису, жди. Сейчас принесу тебе карту.

Он вошел в бар, а я пересёк набережную, поздоровался с Янисом и только теперь обратил внимание, что мотобот нёс на своём носу выведенное греческими буквами название «ДМИТРОС».

Янис снова был мрачен. Настолько, что захотелось немедленно угостить его выпивкой, но я вовремя спохватился, подумав о том, что в его руках окажется жизнь экскурсантов, если они появятся.

— Вчера ты мне сделал рекламу, и я тебе должен, – неожиданно заявил он. – Но у меня сейчас нет денег. Если хочешь, опять отвезу через час на Канапица–бич.

— Не надо. Почему ты печален?

— У меня в Норвегии экс–жена и сын. Которого я не видел четыре года.

— А тут у тебя есть кто‑нибудь?

– Мать. Скажи, нашел тебя американец?

– О каком американце он говорит? – обратился я к Дмитросу, подошедшему к нам со свернутой в трубочку картой.

Подбежал Дмитрос, сунул мне свернутую в трубочку карту.

— Смотри дома, – сказал он, оглядевшись на всякий случай по сторонам. Шепнул: – Думай, где будем искать золото пиратов. Там у меня спрятан ещё этот… Оставили в прошлом году те, кто приходил из Англии. Я привезу заряженный аккумулятор.

— Миноискатель? – У меня голова пошла кругом от вновь раздуваемого Дмитросом золотого миража.

… Тебе, конечно, смешно будет читать эти строки. А каково было мне, семидесятилетнему балбесу с дырявой, как после драки, пастью и чувством вспыхнувшего в крови юношеского азарта.

– О’кей! Договорились на пятницу. Послезавтра приду сюда к десяти утра.

- А сегодня вечером приходи в «Неос космос» – сказал Дмитрос. – Приедет Роджер. Обычно приезжает в семь пить пиво после работы, читать газеты с материка.

Я догадался, что речь идет об американце.

- А в чем дело? Это такой похожий на Хемингуэя, бородатый в шортах?

Ни Дмитрос, ни Янис не знали, кто такой Хемингуэй.

- Видел большой отель на мысу Канапица–бич? – сказал Дмитрос. – Белый. Ступенями в небо. Это хоспис – приют для умирающих со всего мира. Большинство больны раком. Роджер – хозяин этого бизнеса. Я давно рассказывал Роджеру про то, как ты вылечил у нас много мужчин и женщин. И Яниса тоже. Роджер очень заинтересован с тобой говорить. Может дать тебе работу. Он – очень богатый человек.

- Очень богат, — подтвердил Янис. – Имеет у себя в Калифорнии другой хоспис, а здесь виллу и яхту. Живет с врачом–коеянкой, которая ставит больным иголки.

- Акупунктуру, — пояснил Дмитрос.

- Друзья, все это очень интересно, но я должен кое‑что купить и скорей возвращаться на свою виллу.

— Придёшь вечером? – крикнул вслед Дмитрос.

– Не знаю!

Наш разговор, соскользнувший на сплетни, стал мне неприятен. Да я и в самом деле не знал, зачем мне сдался этот Роджер с его хосписом, где, оказывается, помирают миллионеры.

Чтобы наполнить холодильник продуктами, не быть каждый день зависимым от Люсиных капризов, я решил сразу накупить как можно больше еды. В мясной лавке, выходящей углом на маленькую площадь, где посередине возвышается церковь, всё тот же пожилой мясник царил среди развешанных на крючьях парных туш. Удивительно, но, он узнал меня! Мало того, прежде чем я рот раскрыл, он сделал рукой знак, что знает, что мне нужно, бросил на деревянную колоду кусок баранины, нарубил тонко семь отбивных с косточкой. Взглянул на меня, мол, хватит?

Я кивнул, потрясённый тем, что он помнит и о том, как я покупал именно по семь отбивных, чтобы мне хватило на неделю. Потом я постучал по стеклу прилавка, попросил взвесить двух охлаждённых бройлерных цыплят. Пока он взвешивал, заметил свежий телячий язык. Купил и его.

Ополоснув руки под краном умывальника и обтерев их о передник, продавец подсчитал мои убытки на калькуляторе, получил деньги, всё тщательно упаковал и уложил в большой пакет с изображением растущей на острове пальмы и адресом своего заведения.

Ты была бы шокирована, если бы узнала, сколько мне пришлось заплатить. Но сейчас был сентябрь – разгар туристского сезона. Никос девять лет назад рассказывал, как в это время подскакивают цены, как страдает от этого местное население.

Рыбный рыночек был наверняка уже закрыт. Поэтому пришлось подняться по крутизне нескольких узких проулков к маленькому супермаркету с отворённой дверью. Единственный продавец, он же кассир, по–стариковски сгорбясь, сидел у одного из прилавков в полутьме своего магазинчика. Он являл собой точную копию картины Ван Гога «Скорбь».

— Ясос, Платон, – сказал я, войдя со своим тяжёлым пакетом.

Он поднял облысевшую голову, тупо взглянул.

Я испытующе глядел на него.

— Владимирос! – слабо улыбнулся он.

…В ту зиму я не сразу заметил, что у него есть привычка обсчитывать меня. Понемногу, но обсчитывать. Объясниться с ним было невозможно, ибо он не знал ни слова по–английски.

— Платон, ти канис? – обойдя прилавок, я встряхнул его за плечи.

Он поднялся, прильнул головой к моей груди, заплакал, потом ткнул пальцем в сторону кассы. Издали разглядел я фотографию в металлической рамке, узнал изображение его тщедушного взрослого сына, всегда помогавшего отцу, вечно подвозившего на тележке картонные коробки с продуктами, сетчатые мешки с картошкой или луком.

— Цироз! – старик изобразил руками крест, и я понял, что сын его умер.

Сколько я знал, других родственников старик не имел.

Он сопроводил меня в неряшливый лабиринт прилавков. Отсоветовал покупать камбалу или ставриду, жестами объяснил, что они не очень свежие. Зато указал на охлаждённых кальмаров. И на крупных длинноусых креветок.

Я внял его совету.

Потом мы прошли в самую глубину помещения, где стояли пластиковые бочки с разными сортами маслин. Испробовав из каждой, я попросил взвесить три сорта по триста грамм.

Пока Платон возился со взвешиванием продуктов, я взял с одной из полок несколько разноцветных упаковок йогурта для Гришки и пять баночек немецкого пива, раз уж купил креветок.

— Каци, – Платон указал на стул перед кассой.

Я сел. Как и всюду теперь, справа и слева от кассы на вертикальных полочках были разложены чупа–чупсы, жвачка, шоколадки, а так же зубные щётки в прозрачных коробочках. Я подумал о том, что скоро мне нечего будет чистить…

Старик взял с меня деньги, выбил длинный чек, подал пакет с упакованными покупками. Вышел к раскрытой двери проводить.

Щурясь от яркого солнца, я глянул на выставленные под тентом у наружной стены ящики с овощами и фруктами. Платон содрал с вбитого в стену гвоздя несколько прозрачных пакетов. Один из них я набил картошкой, другой луком. В третий набрал килограмма два спелых помидоров. Выбрал пахучую дыньку.

Хозяин поочерёдно перетащил в магазин взвешивать это добро, а я стоял у моих сумок и поглядывал вверх, на круто изгибающийся проулок, где совсем близко, за поворотом, находился Дом. Подняться туда со всем скарбом, превращать праздник встречи в нечто заурядное показалось кощунством.

Окончательно рассчитавшись, я попёр свои приобретения по направлению к главной улице, надеясь уловить по дороге одно из немногочисленных такси, курсирующих по острову. Но в час наступающей сиесты всё вокруг было пусто. Начал пересекать сонную площадь возле церкви и услышал за спиной крик:

— Русос! Русос!

Обернулся. Увидел выскочившего из своей лавки мясника. Он чем‑то размахивал, призывал к себе.

Оказалось, я забыл на прилавке свёрнутую в трубочку карту острова.

«Очевидно, не случайно забыл, – подумал я. – Подсознание упрямо выталкивает этот золотой бред…»

Когда я добрался до автобусной остановки, со лба градом тёк пот. От него щипало в глазах. Утереться не мог, потому что обе руки были заняты.

Минут через тридцать я доехал до Канапица–бич. Отпер своим ключом входную дверь виллы.

— Где вы опять запропастились? – по своему обыкновению накинулась было Люся. Но, взглянув на моё лицо, на пакеты, сменила гнев на милость. – Дыня, какая прелесть! Давайте я вам помогу!

Мы вместе втащили пакеты на кухню, и она принялась в них шуровать.

— Где Гришка?

— Вы оказались правы. Ничего страшного, если он ползает на полу по ковру. Можно оставлять одного. Надолго. Чудесное мясо! А это что? Креветки! Хотите, приготовлю обед? На первое – креветки с пивом, на второе – отбивные с картошкой и жареным луком. Безумно люблю креветок с пивом! Пока буду готовить, закину пиво в морозилку. И ещё сделаю салат с помидорами и маслинами! На десерт – дыню. Здорово?

— Неплохо.

— Кстати, как вы всё это накупили? Я ведь отобрала у вас все деньги.

— Подкожные, – я понимал, что ни в коем случае не должен говорить о конверте Константиноса. Хотя врать по поводу денег всегда почему‑то особенно противно. – Люся! Пока будете готовить, пожалуй, сбегаю к морю.

Наскоро переодевшись, я по дороге к выходу заглянул в гостиную. Гришка сладко спал в ползунках посреди своих разбросанных игрушек.

…Уборщик пляжа, осторожно переступая между рук и ног загорающих, шествовал с подносом, на котором стояли узкие бокальчики с разноцветной жидкостью. Теперь вместо комбинезона на нём была белая рубашка с короткими рукавами, чёрные брюки, чёрные лакированные туфли.

— Леди энд джентльмен! Мадам–месье! Коктейль «Амур»! – он заговорщически подмигнул мне, когда я прошёл мимо со своим полотенцем через плечо. – Коктейль «Амур»!

— Шахер–махер? – спросил я на ходу.

Он ухмыльнулся и кивнул.

С одного из лежаков под зонтиком снялась парочка, Я подошёл, швырнул на него полотенце и стал раздеваться, понимая, что денег с меня не сдерут.

Температура воды была, наверное, под тридцать градусов. Взметая брызги в этом бульоне, я удивился: опять, как во время утренних заплывов, я был единственным пловцом во всём заливе. Никто не купался.

С моря я видел многоголовую гидру туристов, копошащуюся на пляже. Сотни людей, разомлевших под жгучим солнцем, садились, ложились, переворачивались, нашлёпывали на себя кремы из тюбиков, втирали их в плечи и ляжки. Почти у каждого лежака стояло по несколько разноцветных пластиковых тюбиков и флаконов с этими кремами, и я подумал о том, какой баснословный бизнес делает каждое лето косметическая промышленность, внушив потребителям, что под защитой этих самых кремов можно якобы безопасно выжариваться, выжигать кожу до черноты.

Эти любители попозже подрыхнуть и притащиться на пляж после завтрака с набитым желудком вызывали чувство презрения и жалости.

Я стоял у лежака, утирался полотенцем после плавания, смотрел на череду людей, взад–вперёд бредущих вдоль кромки прибоя. Они шествовали по щиколотку в воде, кто читал на ходу газету, кто прижимал к уху мобильный телефон, кто волок за руку разомлевшего ребёнка. Туда и обратно. Туда и обратно.

— Сенти! – раздался за спиной женский голос. – Слушай!

Я обернулся.

Накрашенная, увешанная драгоценностями немолодая женщина в купальнике, приподнявшись со своего лежака, властным жестом указывала на мой, очевидно, вопрошала, свободен ли. Рядом с ней, сидя на песке, нашлёпывали на себя крем двое мужчин с золотыми крестиками на груди – старый и помоложе, поросший по всему телу чёрными волосами.

Я кивнул. Мол, свободен.

Она мгновенно выхватила из лежащей рядом с кремами сумочки доллар, столь же властно махнула им, явно приказывая, чтобы я подтащил к ним лежак. Для полной ясности крикнула:

— Портамело! Принеси мне! – из чего можно было заключить, что это итальянцы.

Я пожал плечами и прошёл мимо.

— Коктейль «Амур»! – подмигнул мне хозяин пляжа, направлявшийся со своим подносом к этой троице.

Он не отказал себе в удовольствии на миг поставить поднос на песок и пояснить при помощи нехитрых международных жестов, что один из этих мужчин – бессильный муж, а второй – весьма энергичный любовник.

…После обеда, который прошёл в необычном для Люси молчании, она снарядилась с Гришкой в город.

Я попытался настоять, чтобы малыш остался со мной, чем вызвал взрыв раздражения.

— Вы не позаботились о том, чтобы купить мне сигарет! И вообще, кто вы такой, чтобы указывать мне, куда и когда везти ребёнка?! Чао!

Я понял, чем вызвано это раздражение, когда, убрав стол и вымыв посуду, зашёл в свою комнату, увидел вытащенный из тумбочки и демонстративно брошенный на кровать конверт с деньгами Константиноса.

Что ж, надо было тикать, как говорят украинцы, от этой дамочки.

Я пересчитал драхмы. Всё, кроме того, что я истратил на продукты, было цело. «Наверное, промотала мои деньги, все или почти все, а со своей кредитной карты тратить не хочет, боится, что от бывшего мужа уже не обломится…» – только подумал я, как из гостиной донёсся зов мобильного телефона.

Я был уверен, что звонит Гришкин отец.

— Как дела? – раздался твой голос.

— Прекрасно, – ответил я, и чувство сиротства охватило меня.

— Смотри, не перегревайся на солнце. Помни, тебе этого нельзя.

— Хорошо. А как вы там, как наша Ника?

— Подожди. Вчера вечером звонил Люсин муж. Беспокоится о своём Гришке, боится, что тот болеет, что Люся не говорит правды.

— С Гришкой всё в порядке. Чудесный пацан. Мой закадычный приятель.

— А как Люся? – смешно, но в твоём голосе прозвучала плохо скрытая ревность.

— Люся есть Люся.

— А почему ты после Афин нам ни разу не позвонил?

— Хозяева виллы, видимо, отключили и спрятали телефон. А просить Люсин мобильный стесняюсь. Это же ей денег стоит.

— Не волнуйся. Её муж дал мне этот номер, разрешил позвонить. Ведёшь записи для меня?

— Веду. Узнаешь всё… Как Ника?

— Сейчас сама скажет пару слов.

— Погоди! Почему она дома? Заболела?

— Милый, здесь, в Москве уже седьмой час. Успела по дороге с работы забрать её из садика. Только пришли.

И в трубке возник голосок моего самого любимого существа во всей сотворённой Богом Вселенной.

— Папочка Володичка, смотри, чтобы тебя не съела акула!

— Ладно, доченька. Как тебе живётся?

— Хорошо, только в детском саду Галина Ивановна заставляет закрывать на тихом часе глаза. А я люблю спать с открытыми глазами!

— Понял. Попрошу маму, чтобы она с ней поговорила.

Разговор прервался. Наверное, кончился «чип» у мобильного телефона или разрядилась батарейка.

Чувство одиночества, оказывается, может быть чугунным. Ненужными, нелепыми показались и море, и эта прекрасная вилла. Я заставил себя снова пройти в свою комнату. Увидел на письменном столе свёрнутую в трубочку карту. Вспомнил о Дмитросе и его затее.

Нет, всё‑таки я не был здесь чужим. Сколько людей знали и помнили, как я жил в Доме напротив заколоченной на зиму «Таверны Александра». Я подсел к столу, развернул карту. Не, вместо того, чтобы разглядывать «норд сайд», погрузился в прошлое.

Таверна Александра

Живу я у «Таверны Александра» –

вот неофициальный адрес мой.

Матрос, наверно, закричит: «Полундра!»,

когда он в шесть придёт ко мне домой.

С утра пораньше дверь мою отыщут

гипертония, ишиас, мигрень,

бездетность, две цыганки, просто нищий,

а так же все, кому не лень.

Сам виноват. Пронёсся слух, что русос

и лечит, и ни драхмы не берёт.

Кто входит с импотенцией, кто с флюсом.

Был псих, скакавший задом наперёд.

Миллионер, расталкивая ближних,

явился из японского авто.

— Имею девять дочек, очень пышных,

но только замуж не берёт никто.

Я говорю: – Срок не пришёл, наверно…

И думаю: «Когда же перерыв?»

Напоминает вывеска таверны –

мой батюшка был терпелив.

К шести часам матрос угрюмый Янис,

меня спасая, разгоняет всех.

И только на рыбалку мы собрались.

как валит снег.

Глава одиннадцатая

Какой‑нибудь читатель этих записок скажет: «Если ты не выдумал, не наврал про золото, что ж ты валандаешься день за днём? Трудно поверить, что ты настолько святой. Тем более, сам говоришь, что жар Приключения проснулся в твоей крови…»

Да уж, слаб человек.

Чем больше я изучал карту, тем скорей хотелось отправиться к северной части острова, или, как называет её Дмитрос, «норд сайд».

Вдалеке над островом, наверное, милях в пятидесяти, изображён выступающий из материка гористый полуостров с тремя как бы сосцами, на одном из которых я с изумлением разобрал слово «АФОН». То есть это был наверняка тот самый легендарный Афон с его монастырями, монахами, могилами святых…

Наш же остров находится гораздо южнее.

Северная сторона его особенно изрезана заливами. Залив св. Николая, залив Карафатис, залив Ангелов и ещё с десяток заливов, кое–где глубоко вдающихся в скалы. В целом север острова представляет собой широко раздавшийся к западу и востоку полукруг, выдвинутый в простор Эгейского моря. Так как карта не имеет масштаба и, по сути, представляет собой грубую туристскую схему, непонятно, каковы истинные расстояния, где высаживаться, чтобы начать поиск. Моё внимание привлёк коротенький голубой пунктир, означающий единственную пересыхающую речку, текущую с горного водораздела именно на север и впадающую, или впадавшую, в залив Ангелов. Залив узок, извилист, и, судя по коричневым морщинам, изображённым на правом и левом мысу, скалист. То есть должен хорошо защищать от ветров. Кроме того, пираты – тоже люди. Им была необходима пресная вода. А речка много веков назад могла быть и полноводной.

Ни высота гор, ни глубина заливов на карте тоже не обозначены. Поэтому я вовсе не был уверен в том, что правильно выбрал залив Ангелов для первой высадки.

И всё же хорошо было поутру в параскеву–пятницу рассекать навстречу солнцу чистые воды у себя на Канапица–бич и предвкушать тот момент, когда мы с Янисом отправимся в плавание на его мотоботе. С этого дня я принял решение выходить к морю до того, как на пляже появятся первые туристы, до очередного выдирания зубов. Фраза Ники «Смотри, чтобы тебя не съела акула» навела меня на мысль о том, что плавать далеко от берега с кровоточащими дёснами действительно небезопасно. Акулы, как известно, чуют запах крови, и вчера, увидев вдалеке высунувшийся из поверхности моря косой плавник, я на всякий случай изо всех сил рванул к пляжу.

…Точно, как договорились накануне, Никос подъехал за мной вместе с Антонеллой и Рафаэллой. Обычно их возит в единственную на острове школу на автобусе мать. Но в этот раз Инес то ли приболела, то ли заспалась. Из объяснений Никоса я понял только одно: на днях в городе её окликнула из своего «опеля» Люся, пригласила в кафе.

Пока мы доехали до школы, а потом до «праксы», Никос с плохо скрытым неудовольствием рассказал, что Люся морочила Инес голову учением о каком‑то фиолетовом пламени, графе Сен–Жермене…

Наверное, ко всему можно привыкнуть. В «праксе» я лишился ещё двух зубов, на которых прежде держался «мостик». На прощанье Никос напомнил, что послезавтра, в воскресенье, заедет к десяти за мной и за Люсей с Гришкой, ибо нехорошо не взять их тоже, отвезёт на свою «землю» на пикник.

Я спускался к набережной и думал о характерной склонности любых неофиток вовлекать в сферу своих увлечений других людей. Люся, видимо, всё‑таки побаивалась меня и, слава Богу, не приставала с этим самым фиолетовым пламенем. Зато решила просветить Инес. Такой поворот событий был неприятен мне не меньше, чем Никосу.

До встречи с Янисом оставалось ещё немного времени. Перед дальней морской дорогой нужно было подкрепиться.

Я зашёл в первый попавшийся кафетерий, заказал официанту порцию пиццы, сэндвич с колбасой и бокал красного вина. Выложил на столик похудевшую упаковку анальгина.

Страшное дело! Принесённый мне завтрак, оказывается, нечем стало есть. Нечем укусить ни хрусткий сэндвич, ни даже мягкую пиццу. В растерянности принял лекарство. Сидел, попивая вино, пока не увидел появившуюся в кафетерии знакомую грузную фигуру Адониса – хозяин заведения

На этот раз он был в непомерно широком, расстёгнутом до пупа белом френче.

Я кинулся я нему. Как мог, объяснил ситуацию.

— Овсянка, геркулес, – втолковывал я.

— Геркулес? – удивился Адонис. – Геракл?!

— Но! Но! – Я изобразил рукой некое вращательное движение, будто размешиваю кашу.

— Корнфлекс? – догадался Адонис.

Я закивал.

Минут через десять он сам принёс белую мисочку с кашей, уселся ко мне за столик и принялся наблюдать, как я ем. Мне показалось, что у этого толстяка текут слюнки. Действительно, он не выдержал, вскочил и вскоре появился с такой же порцией корнфлекса для себя.

«Явился в нужное время в нужном месте», – благодарно подумал я, взглянул на часы и встал, чтобы уйти.

Адонис смачно доел свою кашу, тоже встал, спросил, не потерял ли я его визитную карточку, напомнил, что приглашает в гости, что болен диабетом.

Я пообещал придти на следующей неделе.

«Жрать надо меньше. Сбавлять вес, – подумалось мне. – Должен сбросить хотя бы килограммов двадцать».

…Янис ждал у причала. Красный мотобот покачивался за его спиной.

Я помог ему снять с кнехтов петли носового и кормового канатов с причальных тумб, и мы отчалили.

Снова справа по борту потянулся город, набережная с бродящими вдоль магазинов и баров туристами. Я видел всё это из рулевой рубки, сперва стоя рядом с молчаливым Янисом, потом присев на деревянный ларь.

«А знает ли он о конечной цели наших с Дмитросом поисков? Почему, собственно, Дмитрос сам едет с палаткой и прочим снаряжением на машине, будет перетаскивать всё это через горный хребет, а не поплыл с нами прямо до залива Ангелов? Господи, да я ведь не сказал ему о результатах своих размышлений над картой!»

— Янис, – спросил я по–английски, – у тебя имеется карта острова? Куда мы идём?

Придерживая одной рукой штурвал, он вытащил из бокового ящичка, где я успел заметить ракетницу, сложенную вчетверо карту.

— Кап Кастро, – сказал Янис.

Я развернул карту. На сей раз это оказалась настоящая, мореходная карта. С указанием масштаба, обозначениями глубин и горных высот. Ничем не примечательный мыс Кастро находился к западу от избранного мною залива Ангелов.

«Детский сад. Так не собираются на поиски кладов, – подумал я. – Моё упущение. Нужно было встретиться с Дмитросом, обговорить место высадки».

— Янис, зачем Дмитрос будет ждать нас на мысе Кастро? – задал я, как мне казалось, хитроумный вопрос.

Ответа я не понял. Янис повторил непонятную фразу по–английски, потом по–гречески. В конце концов, отпустил штурвал, взмахнул несколько раз руками, как крыльями, приложил к плечу воображаемое ружьё, крикнул:

— Пиф–паф!

«Будет охотиться на каких‑то птиц, – сообразил я. – Этот малый ни о чём не догадывается».

Город скрылся за мысом, на самом краю которого старик с палкой и девчушка в красном платьице что‑то собирали. Наверное, ракушки.

Я почувствовал себя предателем. «Вот бы и нам с Никой… Чем я занимаюсь, старый, беззубый дурак?»

Когда за вторым мысом показался пляж Канапица, Янис замедлил ход судна, стал беспокойно поглядывать на меня. Потом не выдержал. Оказалось, при виде переполненного пляжа он, как я и предполагал, подумал о том, что теряет заработок. Спросил разрешения, не может ли он ненадолго причалить к берегу, забрать хоть несколько туристов, чтобы отвезти их в какую‑то живописную бухту Лалариа, находящуюся по пути. А потом, высадив меня на мысе Кастро, он их заберёт и доставит обратно.

Я был ему не хозяин. Не моё имя, а имя Дмитроса красовалось на носу бота. Кивнул.

Пока мы причаливали, я оглядел пёстрое лежбище туристов. Люси с Гришкой среди них, кажется, не было. Получалось, что за всё время пребывания на острове она пока что лишь раз появилась на пляже. Лишь раз окунула Гришку. Зачем тогда нужно было сюда ехать, тратить столько денег?

— Коктейль «Амур»! – доносилось с пляжа.

Довольно быстро на палубе появилось десятка полтора туристов. Янис воздвиг тент, и мы снова тронулись в путь.

Огромное уступчатое здание хосписа белыми пятнами промелькнуло на мысу сквозь зелень кипарисов, пальм и сосен.

Теперь мы шли мористее. Судно стала подкидывать небольшая волна.

…Впервые озирал я западную береговую линию острова. Он казался диким и неприступным. Лишённые растительности скалы вздымались над свитками прибоя. Только чайки с их хриплыми криками оживляли этот первозданный мир.

— Мистер! Синьор! – послышалось с палубы.

Я вгляделся через окно рубки. Какая‑то женщина с рюкзачком за спиной, из которого выглядывала голова ребёнка, поднявшись со скамьи, махала мне рукой.

Я узнал в этой загорелой молодой женщине англичанку, летевшую с нами в самолёте. Решил, что ей требуется какая‑то помощь. Отворил дверцу рубки, вышел на палубу.

Она подошла. Придерживаясь за поручень, встала рядом, повернула ко мне улыбающееся лицо, спросила, как давнего знакомого:

— Файн? Прекрасно?

— Файн! – подтвердил я. И в порыве внезапной откровенности зачем‑то сообщил, что моя фамилия – Файнберг.

— О, как интересно! – сказала она. Ребёночек агукнул вслед её восклицанию, и мы оба рассмеялись.

Я поймал себя на том, что прикрыл ладонью беззубый рот.

— Как ваша милая жена и ребёнок? Им здесь нравится?

— Лайк. Нравится, – кратко ответил я.

— Вери прити, – повторила она. – Очень милая.

В своём воображении увидел я Люсю – невысокая складненькая блондинка с короткой стрижкой, стремительными движениями, утиной походкой. Вспомнил о том, что она по–своему любит Гришку. Брошена мужем. А что, если моё раздражение вызвано добротой Люси, тем, что она бесплатно поселила меня на вилле Диаманди? Как говорится, что я тебе сделал хорошего, чтобы ты так ненавидел меня?

— Кто у вас там в рюкзачке? Мальчик? Как его зовут?

— Шон. Могу я посмотреть, как ведут судно?

Едва успел я ввести её в рубку, как Янис переменился. Куда делась его обычная хмурость! Через минуту он узнал, что её зовут Кэт, поставил у штурвала, стал руководить её действиями, осторожно придерживая за плечи.

Я вышел к поручням. Бот стало довольно серьёзно подкидывать. Я подумал, что качка бросает их там, в рубке, в объятия. Некоторые пассажиры начали страдать от морской болезни. Кто оцепенело вжался в скамейку, кто уже прижимал платок ко рту.

… Бухта Лалариа оказалась маленьким живописным раем, закрытым изогнутым скалистым мысом от ветра и волн. Туристы с облегчением сошли на крохотный песчаный пляжик под отвесными стенами скал.

Янис пообещал им вернуться через три часа. Помахал рукой англичанке. И мы, развернувшись, снова вышли навстречу шторму.

«Солнце и буря! Ёлки–палки! – молодо подумалось мне. – Плыву на поиски клада. Будет, что рассказать Нике!»

Но едва мы повернули направо и пошли вдоль «норд сайд», как в рубке за моей спиной сквозь треск помех раздался громкий голос.

Одновременно я увидел большой катер, который, подпрыгивая на волнах, летел навстречу и подавал прерывистые сигналы сиреной.

— Что это значит? – спросил я, возвращаясь в рубку.

— Баста! – мрачно ответил Янис.

Он объяснил, что служба спасения из‑за разыгравшейся непогоды закрыла путь на север.

Мы прошли назад мимо Лаларии. Янис свернул в затишье бухточки по соседству. Загрохотала цепь. Встали на якорь.

— Фишинг! – объявил Янис. – Рыбалка.

— А что будет с Дмитросом?

— Шторм за ночь утихнет. Завтра, в субботу, снова пойдём на кап Кастро, – ответил он, доставая со дна ларя свёрнутую в кольца леску с крючками и грузилом, тряпицу с нарезанным на длинные кусочки кальмаром и вручил всё это мне.

А сам опустился по короткой лесенке в крохотную каюту, улёгся на разодранную овчину, свернулся калачиком. Мгновенно заснул.

Я подумал о том, что Дмитрос остался один в такую непогоду, что у него, наверное, есть с собой мобильный телефон. Нужно будет узнать номер, попросить Люсю дать мне возможность с ним созвониться.

А пока что прошел на корму и занялся рыбной ловлей.

«Может, и к лучшему, – думал я, забрасывая леску с наживкой. – Уговорю по телефону Дмитроса, чтобы перебирался к избранному мною заливу Ангелов. И мы с Янисом завтра после зубодёрства пойдём прямо туда».

Всё‑таки настроение было испорчено. Я попытался взбодрить себя надеждой на то, что здесь, в этом диком, никем не тревожимом месте удастся поймать огромную рыбу, какую поймал сын Константиноса, и забеспокоился о том, что леса закидушки недостаточно толстая для такой добычи.

Но, несмотря на затишье, на глубину около четырёх метров, вообще никто не клевал.

Тогда я рассудил так: сброшенный якорь поднял вокруг себя облако придонного ила со всеми ютящимися там червячками и моллюсками. Рыба должна кинуться прямо туда.

И перешёл на нос судна. Забросил закидушку, рискуя запутаться о якорную цепь.

Примерно за час я наловил что‑то около сорока абсолютно одинаковых, величиной с ладонь, плоских, красно–рыжих рыбёшек. Сбрасывал их в оставленный кем‑то из туристов пустой пакет, вовсе не уверенный, что рыбки эти съедобны. Уж больно ядовитыми выглядели их колючие плавники.

Вздрогнул, когда заметил, что Янис, сопя, стоит сзади, наблюдает за мной.

— Как называются эти твари?

Он назвал греческое имя рыбы. Мне оно ни о чём не говорило. Тогда он произнёс:

— О’кей! Деликатес.

Притащил ведро с привязанной к его ручке верёвкой, зачерпнул им забортной воды, вынул из кармана складной нож, сам, присев на корточки, тщательно выпотрошил, столь же тщательно вымыл улов, снова переложил в пакет, вручил мне. Потом ополоснул руки и позвал в рубку.

Там мы славно выпили прямо из бутылки по глотку красного терпкого вина.

— Знаешь, как позвонить Дмитросу по мобильному телефону?

— В баре знают.

…Только мы высунулись из бухточки и пошли по большой волне, как нас снова засёк катер спасателей. Янис объяснил в микрофон, что мы идём забирать туристов из Лаларии. И от нас отстали.

Хотя Кэт со своим Шоном в рюкзачке и остальные туристы были явно довольны проведённым временем, все, взойдя на борт и рассевшись по скамьям, опасливо прислушивались к грохоту волн.

Кэт уже без приглашения вошла в рубку. И я опять оставил их наедине. Обдаваемый солёными брызгами, стоял у поручней, думал о том, что у этой англичанки, наверное, как у Люси, нет мужа. Шатается по свету, ищет приключений…

Не знаю, зачем судьба подсунула такую историю. Но было ясно – я никогда не забуду ни этого вроде бы неудавшегося плаванья, ни красно–рыжих рыбёшек, ни Кэт с её Шоном. Жизнь самоценна сама по себе. И на самом деле прекрасна.

Приятно было, сойдя с бота в городе, почувствовать под ногами недвижность набережной.

Со своим наполненным рыбой пакетом я зашёл в «Неос космос», узнал у официанта номер мобильного телефона Дмитроса, записал на бумажной салфетке и отправился к автобусной остановке.

Я надеялся, что Люся успела приготовить обед, благо было из чего. Сама поела и куда‑нибудь умотала с Гришкой. А я спокойно перекушу в одиночестве, приму душ и завалюсь отдохнуть. В 70 лет, бывает, чувствуешь себя измотанным, сам не зная от чего. С другой стороны, кто бы не почувствовал себя в таком состоянии, если бы у него ежедневно выдирали по два–три зуба!

«Опель» стоял под террасой. Люся была дома.

— Ах ты мой золотой! Мой сладкий! – снова услышал я, входя в гостиную.

Она подкидывала Гришку. Женские вещи, фирменные пакеты, подгузники – всё это было разбросано по дивану и по столу.

В кухне, к моему ужасу, опять громоздились горы невымытой посуды. Никаким обедом и не пахло.

— Люся! Наловил рыбы. Будете жарить? – крикнул я, опуская пакет рядом с мойкой.

— Погодите! – она примчалась в кухню с каким‑то синим платьем в руке, радостно сообщила: – Дотратила все ваши деньги! Купила подарки мужу, свекрови, кое‑что себе и Гришке! Вот платье для вашей Ники! Безразмерное, но мне оказалось мало. Подрастёт, будет носить. Правда, прелесть?

— Спасибо. Так будете жарить рыбу?

Она заглянула в пакет.

— Какие страшные!

— Не бойтесь. Почищено.

— Тогда посидите на ковре с Гришкой! По две рыбёшки нам хватит? Остальное спрячу в холодильник. Давайте, чтоб не возиться с гарниром, помою несколько помидоров, у нас есть маслины. Купила бутылку местного вина, обмоем мои покупки, я потом всё покажу.

— А можно пока взять телефон? Нужно позвонить.

— Конечно! Он на столе в гостиной. Расскажите Марине о платье, передайте привет!

Увидев меня в гостиной, Гришка выплюнул изо рта соску, заулыбался, лёг, как котёнок на спину, задрал ручки и ножки. Я поиграл с ним.

Потом сел к столу, набрал номер Дмитроса.

Он долго не откликался.

— Ясос, Дмитрос! – обрадовался я, наконец услышав его голос. – Шторм?

— Большой! – его голос звучал на фоне грохота прибоя.

— Где ты находишься?

— В палатке на кап Кастро.

— Дмитрос! Я думаю, нужно искать на берегу залива Ангелов!

— На берегу кап Кастро как раз после шторма я нашёл монеты, которые ты видел. Вы не пришли из‑за шторма?

— Да. Завтра в то же время, если утихнет, пойдём прямо к заливу Ангелов. Сможешь перебраться туда и ждать нас там?

— Если ты так считаешь, буду там.

— О’кей!

Баллада о пароходном воре

Норд–ост крепчал.

Далёк причал.

До него ещё ночь пути.

Вор пароходный права качал –

искал, чего не найти.

От качки выводя

кренделя,

ударяясь о койки в твиндеках,

до последнего обирал рубля

каждого человека.

Каждый пластом

лежал на своём

месте, вцепившись во что‑то.

А вору морская болезнь нипочём,

одна у него забота:

«Золота нет.

Бумажник – скелет.

Не пассажиры – голь!

Хоть этот в добротный пиджак одет.

А ну, дай сниму, позволь!»

Не мог никто

отстоять пальто,

фуфайку, портки, кепарь.

В две наволки злобно пихал он то,

что есть нищеты словарь.

Наверх,

куда всех

не пускают днём,

где второй и где первый класс,

полез он по трапу за длинным рублём,

не удовлетворясь.

А судно, то вбок,

(спаси меня, Бог!),

то вниз швыряло, да так,

что из «люкса» через порог

вылез, рыдая, толстяк.

Пока,

обняв, как братка,

часы снимал с него вор,

тот с помощью кулака

грозил на весь коридор.

— Знает народ.

кто тут плывёт!

Знает команда, факт.

Остановите пароход!

У меня был инфаркт.

…Днём, наконец.

отдали конец.

Был спущен на пристань трап.

Пастухом впереди овец

вор волочил свой скарб.

— Ну‑ка, постой.

мой дорогой, –

сказал я ему. – Алло!

Всю ночь, как тень, ходил за тобой…

Ищите, где чьё барахло.

Глава двенадцатая

— Коктейль «Амур»? Шахер–махер? – спросил я, выходя из воды.

Хозяин пляжа одиноко стоял, опершись о грабли, возле моих брошенных на лежак вещей.

— Крио? – в свою очередь спросил он. – Холодно?

— Кало! – бодро ответил я. – Хорошо!

После вчерашнего шторма море стало прохладным, снова похожим на шампанское.

— Лук! – сказал я и приоткрыл пакет с тёплой рыбой, которую я ни свет ни заря нажарил, чтобы взять с собой в путешествие с Янисом. – Смотри! Хочешь? Как тебя зовут?

— Абдула.

Мы прошли по чистому, взбитому, как крем, песку пляжа к его павильончику с терраской под тентом. До встречи с Никосом на краю шоссе оставалось минут двадцать. За это время я успел угостить Абдулу рыбой, а он меня – белым мартини.

Солнце вставало в безоблачном небе. Издали, со стороны парка, окружающего громаду хосписа, доносилось пение птиц.

— Кало? – снова спросил Абдула, глядя на меня.

— Кало. Как твой бизнес?

— Сентябрь, – он удручённо покачал головой. – Туристы финиш. Ты когда уезжаешь в свою Россию?

— Через три недели. Откуда ты знаешь, что я из России?

— Знаю. На острове все всё знают.

— Почему тебя зовут Абдула? Мусульманин?

— Я из Египта. Скоро тоже уеду. У меня в Асуане жена, больной мальчик. Даун.

Абдула рассказал, что хозяином пляжного оборудования и этого маленького кафе является не он, а знакомый мне Адонис.

«Вот тебе и шахер–махер, – с досадой на себя думал я, поднимаясь к шоссе. – Надрывается тут с утра до вечера, зарабатывает на семью. Вот тебе и коктейль «Амур»».

— А где девочки? – спросил я Никоса, садясь в машину.

— Суббота, – напомнил он. – В школе нет занятий. А у вас?

— Тоже.

— Сегодня выну тебе всё, что осталось, почищу дёсны. Отдохнёшь. А в понедельник сделаю слепки. Иначе ничего не успеем.

— Всё, что осталось?! Целых четыре зуба?

— Это уже не зубы… Терпи. Помни про Жана Габена!

— Помню, помню.

…Из «праксы» я вышел, как говорится, в полном упадке сил. Янис ждал на обычном месте. Рядом с ним размахивала руками и громко тараторила какая‑то женщина. Не вчерашняя англичанка. Приблизясь, я узнал перезрелую невесту Дмитроса.

— Яты? – тут же накинулась она на меня. – Почему?!

Что я мог ей ответить на трескотню вопросов – почему Дмитроса второй день нет дома? Где он ночевал? Что ему нужно на этой проклятой «норд сайд»? Неужели связался с какой‑нибудь туристкой?

Она, безусловно, считала меня виновным в столь долгом отсутствии жениха. Янис, довольный тем, что её ярость переключилась на меня, начал снимать швартовы с кнехтов, когда к нам, задыхаясь, подбежала Кула, мама Дмитроса.

Передала Янису плотно набитую сумку. Как обычно, потянулась ко мне, расцеловала.

Янис терпеливо объяснил им, что после восьми вечера сын, он же жених, будет в городе.

— Как зовут невесту? – спросил я после того, как мы отчалили.

— Эфи. Очень богатая семья. Её отец – мэр.

— Мы действительно вернёмся сегодня вечером? – я вспомнил, что утром в воскресенье Никос подъедет к вилле, чтобы забрать нас с Люсей и Гришкой на пикник.

Янис жестом показал, что эти женщины перережут ему глотку, если Дмитрос не будет возвращён к обещанному сроку.

Я опять попросил у него карту, спустился с ней в каютку, сел на застланную овчиной койку.

«Фантасмагория, – думал я, глядя на покачивающуюся под низким потолком лампочку в металлической сетке. – Сделался абсолютно беззуб, как Гришка. Плыву, Бог знает, зачем и куда…»

Убаюкивающе рокотал двигатель.

Я прилёг на пахнущую духами овчину и заснул.

…Даже здесь, посреди Эгейского моря, настигло то же тягостное сновидение, какое последние годы всё чаще доводит меня до отчаяния.

Ночная Москва. Ветер гоняет по безлюдным улицам мусор. Я потерялся. Не знаю, где найти собственный дом. Прохожу мимо спящих зданий. Там жили когда‑то друзья. Но теперь кто умер, кто эмигрировал.

Стою под фонарём, безнадёжно листаю записную книжку. Из неё вылетает бумажный рубль. Бесследно.

Подкатывает милицейская автомашина. Требуют документы. А они остались дома. «Ваш адрес?» А я не могу вспомнить. «Почему до сих пор не уехали из России?» Я знаю ответ, твёрдо знаю. Но тоже не могу вспомнить…

— Владимирос! Владимирос!

Я счастлив, что меня пробудил голос Яниса. Видимо, спал долго, потому что, поднявшись в рубку, вижу справа незнакомые скалы, остро вдающиеся в море.

— Кап Кастро! – Янис вопросительно смотрит на меня.

Объясняю, что вчера говорил с Дмитросом по телефону, что тот должен теперь ждать у залива Ангелов. Об этом я уже предупреждал на берегу, перед отплытием.

Янис с явным неудовольствием проводит судёнышко мимо мыса, думает: «По субботам туристы больше всего едут на экскурсии. Принесло этого русского… Когда вернусь к Канапица–бич, будет уже поздно. Взбрело им охотиться, искать фазанов, а у меня горючее кончается».

— На, Янис, возьми, заправишься, – достаю деньги, отсчитываю сумму, достаточную, чтобы купить литров пятьдесят топлива.

Тот с деланной небрежностью запихивает драхмы в карман. Потом всё же спрашивает:

— Уай? Почему? Почему ты догадался, о чём я думаю?

А я и сам не знаю. Стою, углубившись в развёрнутую карту.

…Марина! Ты себе не представляешь, какой тяжёлый груз опускается на плечи. Несмотря на весь мой предыдущий опыт помощи археологам, боюсь не оправдать надежд Дмитроса. Боюсь прослыть шарлатаном. Я ведь никогда ещё не искал кладов. Может, это нехорошее, греховное занятие. С золотом вообще ничего доброго не связано…

Ты не раз спрашивала, как это у меня получается. Не знаю. На самом деле не знаю. Одно только ясно: «Чтобы стать могущим, нужно отказаться от своего могущества». Есть такая формула.

Спросишь, что это означает? Ну, скажем, в опыте каждого давно замечен такой феномен: если о чём‑то забыл, например, чью‑то фамилию, или дату, или же не помнишь, куда подевал какую‑то вещь – не думай. Постарайся не думать. Выброси из головы. Само всплывёт.

Тут почти та же история. Только в сознании всплывает то, что было не с тобой. Может быть, много веков назад… Спросишь, откуда всплывает? Видимо, из накопившегося за всю историю человечества, окутывающего Землю невидимого покрова информации, который академик Вернадский называл ноосферой.

…Отдалённый звук выстрела мы с Янисом услышали одновременно.

Фигурка человека в красной куртке, с поднятым над головой ружьём виднелась в глубине залива на омываемых пеной прибоя камнях. Залив Ангелов оказался меньше, чем я ожидал, судя по карте.

Здесь не было песчаного пляжа. Большие камни, покрытые понизу мотающимися в воде космами водорослей, не дали Янису подойти к самому берегу. Поэтому я промочил ноги, покидая бот. Дмитрос повесил ружьё за спину, перехватил у Яниса переданную матерью сумку и мой пакет с жареной рыбой.

Янис крикнул, что вернётся к семи вечера. Бот сработал задним ходом, развернулся и ушёл.

Я глянул на часы. Было начало первого. Не так уж много времени оставалось на поиски.

В туфлях чавкала вода. Присев на сухом каменистом взгорке у отвесной скалы, снял обувь и носки. Положил их сушиться на припёке.

— Моменто! – Дмитрос расстегнул материнскую сумку. Выкопал там толстые шерстяные носки, заставил надеть. Потом поманил за собою.

Мы прошли вдоль мшистой стены скал всего десяток–другой шагов, когда моих ноздрей коснулся запах дыма. Дмитрос свернул за выступ, напоминающий профиль слона, и я увидел справа в расщелине палатку, горящий костёр, а слева, невдалеке от берега, высокий грот. Набегающие волны гулко хлюпали под его изъеденной временем аркой, с которой свешивался какой‑то папоротничек.

К счастью, Дмитрос не торопил. Мы сидели у костра. Я хотел насладиться зажаренной на углях бараниной. Но кусать было нечем. Видя мои безуспешные попытки, Дмитрос испёк убитого им и уже общипанного фазана, а к нему дал присланную матерью банку баклажанов с какой‑то травкой. Принёс из палатки фляжку виски.

Ввиду того, что нам предстояло, от выпивки пришлось отказаться.

Для начала я решил убедиться в том, что наше узенькое ущелье проточено пересохшей ныне речкой, обозначенной на карте.

Только мы обошли палатку и двинулись вверх по бывшему руслу, как я заметил лежащий среди камней ржавый металлоискатель.

— Здесь уже были кладоискатели?

Дмитрос объяснил, что не только американцы, но и англичане. Судя по отбитым кирками камням, прочесали всё ущелье до самого верха. Ничего не нашли.

— Откуда ты знаешь?

— Был у них проводником. Нам нужно на кап Кастро, где я подобрал две золотые монеты.

— Погоди.

Мы вернулись к палатке. Я сидел в тени нависающей скалы у догорающего костра с расстеленной на коленях картой. Было ясно, что оснащённые приборами экспедиции детально прочесали не только ущелье, но и каждый метр берега.

— Когда эти искатели кладов были здесь последний раз?

— Зимой. Потом я звонил тебе в Москву.

— Понятно. А с чего ты вообще решил, что тут спрятано золото?

— Мифы говорят. Пираты приходили на «норд сайд».

— Мифы!

Тупо смотрел я на карту. Хлюпала и хлюпала в гроте вода.

— Пойдём на кап Кастро, – снова предложил Дмитрос. – Всего полторы мили, и мы будем там, где я нашёл золотые монеты.

В самом деле, чего я привязался к заливу Ангелов?! Чтобы высадиться с корабля, тут и места мало для целой команды пиратов. Лагерь разбить негде! Не говоря уже о базе для починки судна. Ни деревца вокруг. Ни былинки. Кроме папоротничка на верхушке грота. Разве что плавник можно собрать для костра.

Грот втягивал в себя морскую воду, с чмоканьем отпускал, обнажая колышущиеся концы бурых водорослей.

— Дмитрос, они искали на берегу и в скалах. А там, у грота, в море? Были у них акваланги, гидрокостюмы?

В мгновение ока я вдруг преисполнился уверенности, что клад ждёт в воде.

Дмитрос с сомнением смотрел на то, как я скидываю с себя одежду. Произнёс какое‑то слово по–гречески. Затем повторил по–итальянски:

— Аббронзато. Загорел.

Да уж, плавая каждое утро в море, получаешь особый род загара, который не сходит до весны. А с течением лет я и вовсе стал смугл, светло–коричнев.

Дмитрос не последовал моему примеру, Стоял на берегу, убеждённый в сумасбродстве затеи.

Но я уже знал.

Плыл в тоннеле грота, уклонялся от липких объятий водорослей. Сырой мрак был неприятен.

Здесь я уже не доставал ногами дна. Пришлось нырять.

Бесформенные глыбы, поросшие водорослями, покрытые синеватыми скоплениями мидий, казались следами катастрофы.

«Видимо, здесь были землетрясения, скатывались обломки скал, – подумал я, выныривая и переводя дыхание. – Наверное, сравнительно недавно, несколько веков назад. Иначе прибой их бы округлил».

Вообще говоря, нырять, да ещё с открытыми глазами, не люблю. Уж больно щиплет.

В конце концов, я стал плавать взад–вперёд у грота, время от времени погружая лицо в воду. Она, как линза слегка увеличивала то, что я видел на дне: заблудшую сардинку, шныряющую среди водорослей, краба, бочком пробирающегося к зияющей щели среди зеленоватых валунов, прямоугольник, заклиненный между глыб.

Показалось, что посередине его мелькнул какой‑то кружок.

Нырнул. Ухватил. Металлическое, проржавевшее кольцо осталось в руке.

То, что находилось внизу, было, несомненно, сундуком.

— Дмитрос! – крикнул я. – Плыви сюда!

Мы оба до крови ободрали себе руки, высвобождая из камней и транспортируя через грот тяжёлую находку. Сундук был деревянный, целый. С двумя проржавевшими замками на проржавевших петлях.

— Дмитрос, зачем тебе золото? – спросил я, когда мы подтащили сундук к палатке. – Ты богат. Твоя Эфи – дочь мэра…

— Половина для тебя! – торопливо заверил он, приобщая меня к грешной мечте стать владельцем сокровищ.

Ему не терпелось заглянуть внутрь. Мне тоже.

Замки отвалились вместе с петлями. Дмитрос поднял крышку. И она тоже отвалилась.

Верх был плотно застлан вощёной бумагой. Я осторожно поднял этот слежавшийся покров. Под ним открылся тщательно упакованный в такую же непромокаемую бумагу огромный сверток. Мы срезали веревки и развернули его.

Первым делом я увидел большую книгу в коричневом кожаном переплёте. Это оказалась промокшая Библия на старославянском языке. Под ней Псалтирь. Далее – Цветная триодь. Четьи–минеи. На самом дне в воде покоился кожаный мешочек, затянутый кожаным же шнурком.

Там действительно оказалось золото – двенадцать золотых крестиков.

— Что с этим делать? – растерянно спросил Дмитрос.

— Наверное, высушить и отдать в церковь, – ответил я и поделился догадкой. – Давным–давно какой‑то корабль шёл из Афона или, скорее всего, из России в Афон, попал в бурю, потонул, а сундук прибило к гроту.

Книги сохранились неплохо. Одевшись, я осторожно переворачивал листы, разглядывал вязь кириллицы. Некоторые страницы сильно слиплись, на некоторых были заметны пятна стеарина.

Ни крышка, ни сам сундук нисколько не прогнили. Дерево, видимо, кедровое, оказалось прочнее железа.

Дмитрос начал убирать палатку. Казалось, он был сердит на то, что я не оправдал его ожидания. Что ж, бывает, находишь не то, что ищешь.

— Не проголодался? – спросил я. – У меня тут в пакете жареная рыба. Кажется, единственное, что могу есть.

Он снова принёс фляжку, безропотно сел рядом на гальку, и мы стали объедать с косточек мягкие рыбные кусочки.

- Владимирос, ты не хочешь знакомиться с хозяином хосписа Роджером? Почему не хочешь?

— Сам не знаю.

Тихо было окрест. Только грот, словно сифон, втягивал и отпускал воду. Казалось, мы в мире одни. «Как после крушения», – подумал я.

И вдруг вспомнил: давно, лет двадцать, а то и тридцать тому назад увидел в магазине отвратительно изданную книжку Даниеля Дефо «Робинзон Крузо». Купил, подхлёстнутый детскими воспоминаниями.

С нарастающим изумлением обнаружил – то, что я читал раньше, была жалкая выжимка для подростков. На самом деле главный сюжет романа заключается в том, как Робинзон приводит Пятницу к вере в Бога! Да и собственные злоключения Робинзон начинает видеть как наказание за серьёзные грехи, а спасение и всё, что за этим последовало, как Божью милость.

— Дмитрос, читал «Робинзон Крузо»?

— Не знаю, что это.

— А «Остров сокровищ» Стивенсона?

— Кто это?

Вообще говоря, считаю неприличным лезть в душу человека. Но тут, возможно, не без влияния выпитого виски, спросил:

— Веришь в Бога?

— Ай эм финиш, – ответил Дмитрос. – Я кончился. Давно не ходил в церковь. Те, кто ходит, тоже не верят. Наш священник не верит.

Этот плечистый, мужественный на вид парень с его фатовскими усиками швырнул в воду объедки рыбы, разнервничался.

— С чего ты взял, что священник не верит?

— Лучше перешлю эти книги и крестики в Афон! Может быть, там верят… Владимирос, я делаю деньги в баре, коллекционирую монеты и трости. Не знаю, зачем живу. Наш остров летом зарабатывает на туристах, зимой проедает деньги. Каждый год одно и тоже. Понимаешь, что я говорю?

— Конечно, Только, если можно, говори чуть медленнее.

— Я не люблю мою невесту Эфи. Мать хочет, чтобы женился. Мне уже тридцать четыре. Разве я должен жениться без любви? Ну, скажи! – он пристал ко мне, как ребёнок, готовый заплакать.

Резкий окрик гудка заставил нас поднять головы. К берегу подходил красный бот Яниса.

— Хочу в Америку, – торопливо договаривал Дмитрос. – Там красивые женщины.

— Сюда тоже приезжают красивые женщины, – отозвался я, надевая высохшие носки и туфли.

— Здесь все за всеми следят. Всё обо всём знают. Здесь, Владимирос, нет свободы. Надоело подавать эспрессо или джин–тоник. Можно стать сумасшедшим. Завидую тебе. Ты счастливый. В России трудно, читал. Но у тебя вид свободного человека.

— Собирай быстрее палатку, вещи. Дома тебя ждут. Поговорим на судне.

— У меня ведь машина за хребтом. Хочу ещё поохотиться на фазанов, – Дмитрос перетащил на бот сундук с книгами, помог мне перейти по переброшенным на камень сходням так, что я оказался на судне, не замочив ног.

С моря стало видно, как залив Ангелов накрывают тени вечера.

…Я добрался до виллы Диаманди в десятом часу. Люся с Гришкой были дома. Более того, они уже спали, закрылись на ночь.

Потрясённый сумбурной исповедью Дмитроса, я пожалел, что Библию с сундуком оставил на боте.

Дмитрос, добрый, симпатичный парень – что он такое? Просто бабник? Семья имеет отель, ферму, магазин «Грундик», бар, хранит капитал в английском банке. Единственный мужчина в этой семье, наследник всего, искренно завидует мне… Еврею, прожившему все семьдесят лет в Советском Союзе, России.

Хотел было начать стелиться. Вспомнил, как во сне не смог ответить на вопрос милиционера, почему до сих пор не уехал из России. Что‑то заставило достать со дна чемодана подложенную тобой, Марина, маленькую Библию в кожаном футляре.

Сидел на террасе, перечитывал под лампой давно знакомые страницы. Пока не наткнулся на текст, который, казалось, раньше никогда не видел:

БИБЛИЯ Книга пророка Иеремии (Гл. 29, стихи 4–12).

…Так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев, всем пленникам, которых Я переселил из Иерусалима в Вавилон: стройте домы и живите в них, разводите сады и ешьте плоды их. Берите жён и рождайте сыновей и дочерей; и сыновьям своим берите жён, и дочерей своих отдавайте в замужество, чтобы они рождали сыновей и дочерей, и размножайтесь там, а не умаляйтесь.

И заботьтесь о благосостоянии города, в который Я переселил вас, и молитесь за него Господу, ибо при благосостоянии его и вам будет мир. Ибо так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев.

Да не обольщают вас пророки ваши, которые среди вас, и гадатели ваши; и не слушайте снов ваших, которые вам снятся. Ложно пророчествуют они вам именем Моим; Я не посылал их, говорит Господь.

Ибо так говорит Господь: когда исполнится вам в Вавилоне семьдесят лет, тогда Я посещу вас и исполню доброе слово Моё о вас, чтобы возвратить вас на место сие. Ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас, говорит Господь, намерения во благо, а не на зло. Чтобы дать вам будущность и надежду. И воззовёте ко Мне, и пойдёте, и помолитесь Мне, и Я услышу вас.

Глава тринадцатая

Лишь несколько голубей, видимо, залетевших из парка мертвенно молчащего хосписа, слонялись вместе с чайками у воды. Даже Абдулы с его граблями ещё не было на пляже.

Первое утро, не отравленное мыслью о том, что после моря нужно тащиться на зубодрание.

«Вот было бы здорово, если бы Бог изменил порядок вещей, – думал я, выплывая из залива на вольный простор, – создал бы новый закон природы: человек после семидесяти начинает молодеть, превращается из старикана во взрослого, потом в юношу, затем в подростка, младенца… А разум, весь жизненный опыт сохраняются. Что Ему, Богу стоит! А потом цикл начинался бы опять с новыми зубами, новым здоровьем».

Не смейся, я плыл и молил Бога именно об этом.

Не хотелось мне ехать на «землю» Никоса, на этот пикник, да ещё с Люсей. Хотелось хоть этот день целиком провести без забот, одному, сходить наконец на свидание с Домом… Роковым образом каждый раз подстерегала какая‑нибудь суета, каждый раз был связан каким‑нибудь обязательством.

Подплыв к пляжу, я увидел Абдулу с его широкими граблями. Он глянул на меня, на крестик, болтающийся на мокрой груди.

— Ясос! – крикнул он издали, прервав свою работу. – Ортодокс?

Я кивнул. А когда оделся и проходил мимо него, Абдула доверительно сообщил:

— Многие ортодоксы такие же фальшивые христиане, как наши мусульмане, кто говорит, что верит в Аллаха.

Отец Александр Мень всегда утверждал, что христианство только начинается, что подлинных христиан пока что совсем немного. Но всё равно было обидно услышать от Абдулы справедливые слова. Хотя лично против меня он, кажется, ничего не имел.

И опять, едва я поднялся с пляжа к шоссе, как тормознул рядом Адонис на своей машине. Словно подстерегал.

Предложил подвезти до города. А когда я сказал, что тороплюсь к вилле, напомнил, что ждёт меня в гости, что у него сахарный диабет. Мне стало жаль этого экс–капитана.

— О’кей, кэптен! Завтра приду. Когда тебе удобно?

— В пять. Эвхаристо, мистер Владимирос!

…Никос уже ждал. Сидел с Гришкой на руках в гостиной, пока Люся моталась из гостиной в свою комнату, из комнаты на кухню, собирая необходимые для поездки на пикник вещи, детское питание.

— Как твои дёсны? – спросил Никос. – Заживают?

— Как будто. Кое–где побаливает. Фантомные боли бывших зубов. Никос, после моря я, как зверь, голодный. Успею хоть выпить кофе?

— Я готова! – объявила Люся, появляясь в дверях гостиной. На ней был коротенький сарафан с греческим орнаментом по краю подола, новая соломенная шляпка. Тоже с искусственными цветочками. На каждом плече висело по большой сумке. Никос забрал их у неё, пока она усаживала Гришку в коляску.

Выкатили к тротуару. Я запер дверь виллы, сел в машину рядом с Никосом, и мы поехали.

— Мой золотой, мой сладкий! – тетёшкала Люся младенца на заднем сиденье. – Сладкий мой! Сладкий!

— Инес до вечера готовила вкусные вещи для пикника, – сказал Никос. – Сейчас заедем за ней с девочками, и сразу на «землю». Мой отец узнал, что ты на острове. Он приехал из Волоса, чтобы тоже быть с нами. Привёз ящик поздних фиг, или смокв. Знаешь такой фрукт?

— Это инжир! – вмешалась Люся. – Безумно обожаю!

Машина ехала по шоссе, обгоняя цепочки любителей утренних пробежек. Они трусили в сторону залива Кукинарес, а мы свернули направо по грунтовой дороге, ведущей мимо холма, на котором одиноко стоял дом, где жил Никос.

У подножья ждали спустившиеся сверху Инес, обе девочки, сильно постаревший отец Никоса. Навстречу с радостным лаем кинулся Гектор. Беспокоился, возьмут ли его с собой.

Взяли. Набили сумками с припасами багажник. Сами тесно разместились в машине и двинулись в сторону гор.

Гектор тяжело сидел у меня на коленях. Чёрный, как пантера, с высунутым красным языком, которым он поминутно пытался облизнуть моё лицо. Я едва уворачивался. Гришка же, видя пса, рвался к нему с материнских рук, гукал и пускал пузыри.

— «Мухранули, мухранули, гимназистку обманули. Вай–вай–вай!» – распевали Антонелла и Рафаэлла, напоминали о себе, о нашем давнем знакомстве.

Наконец ковчег на колёсах свернул влево и, переваливаясь на ухабах, пополз вверх.

— Ещё не сделал свой путь, – время от времени извинялся Никос. – Сделать дорогу нужно много денег.

Дотоле молчавший отец Никоса произнёс какую‑то длинную фразу по–гречески.

— Что он сказал?

— Говорит, сам бы построил этот путь, если бы был моложе, – ответил Никос, осторожно выруливая на хлипкий мостик через речонку, вытекающую из ущелья.

Затея Никоса не осуществилась. Чем выше взбиралась машина в горы, тем больше открывался вид вниз на ущелье. Не перегороженное запрудой. Всё та же речка посверкивала под солнцем на его далёком дне.

Зато левый, пологий склон, принадлежащий Никосу, за девять лет преобразился. Наверху, близ края, под сенью деревьев стоял небольшой деревянный дом. Ниже по склону росли молодые деревца. Судя по отягощённым плодами веткам – лимоны, груши, персики и яблоня. Вокруг каждого деревца виднелись плотно уложенные камни – для того, чтобы дожди не смывали землю, очевидно, натасканную Никосом.

— Браво, Никос! – вырвалось у меня, когда он показал мне кусты цветущих у дома роз, бугенвиллею, ниспадающую с черепичной крыши огненно–красным дождём цветов.

Пока Инес с девочками и Люся разгружали машину, он хотел завести меня внутрь дома, показать комнаты, куда уже пошёл его отец, как послышался крик Люси:

— Пропала коляска! Нет Гришкиной коляски!

Мы вернулись к машине. Действительно, среди выгруженных из багажника вещей коляски не было. Не было её и внутри салона.

— Какой ужас! – занервничала Люся. – Английская коляска!

Никос, ни слова не проронив, сел в машину и уехал. Я пожалел, что не дал ему ключи от виллы. Хотя чётко помнил, что коляску с Гришкой вывозили на тротуар к машине.

— Ничего, – тихо сказала мне Инес, проходя мимо. – Пусть тебе будет хорошо, а не плохо.

Люся с ребёнком на руках расхаживала взад–вперёд по тропинке над обрывом. Антонелла и Рафаэлла потащили меня посмотреть на свои качели, на маленькую беседку, на место для костра, где возвышался на железных ногах мангал, на котором Инес уже раскладывала шампуры с нанизанным, замаринованным дома шашлыком.

— Тебе есть другая еда, мягкая, – улыбнулась она, отмахиваясь от прыгающего на неё Гектора. И что‑то строго сказала девочкам. Видимо, чтобы они не беспокоили меня.

Я действительно забеспокоился. Люся так нервно расхаживала с Гришкой по самому краю ущелья, что мне пришло в голову – кинется вниз. Не из‑за пропавшей коляски, конечно. Из‑за своей пропавшей богатой жизни. Несомненно, чувствует себя здесь, среди моих друзей, чужой.

Тебе будет странно это читать, но я вдруг почувствовал – становлюсь Люсей. Со всеми её комплексами.

Подошёл к ней, попросил:

— Дайте Гришку, посижу с ним в беседке.

— С какой стати?

— Видите, солнце? Голову ему напечёт. А в беседке тень.

— Сама могу побыть с ним в беседке. Благодарю за заботу.

Слава Богу, ушла от опасного места! А тут и Никос вернулся. С коляской.

Оказывается, Люся, усаживаясь с Гришкой в машину, забыла её на тротуаре перед виллой. Никто не украл.

— Прости меня, Никос, – сказал я.

— Ничего. Идём. Что‑то покажу.

Он повёл меня за пределы своей «земли» к одиноко стоящей старой оливе, возле которой лежал большой камень.

— Сейчас увидишь клад, – сказал Никос, с трудом отваливая его.

«Везёт на клады! – подумал я и, как это иногда бывает, в голову ударила совсем другая мысль: – И Россия, и греческий Афон находятся севернее острова. Как же гипотетический корабль с сундуком книг мог потерпеть крушение здесь, гораздо южнее?»

Ответа на этот вопрос я так никогда и не получил.

Никос засунул руку в чёрное отверстие среди мелких камней, вытянул оттуда какой‑то продолговатый предмет, обёрнутый несколькими пластиковыми пакетами. Улыбаясь, вручил мне. Предмет был довольно тяжёлый.

Я сбросил пакеты, содрал их. В руках оказалась литровая бутыль с этикеткой «Rossiyskaja gorkaja». Шестидесятиградусная водка, которую девять лет мы с Никосом почали на диком тогда склоне его «земли».

Судя по тому, что бутылка была почти полна, он с тех пор не выпил ни капли.

— Ты не пьяница, – сказал я, чувствуя, как во мне горячей волной поднимается любовь к этому человеку.

— Не алкоголик, – подтвердил Никос. – Знаешь, и сегодня пить буду только как символ. Скоро сюда приедет одна старая англичанка, обещал ехать с ней делать метки её земли. Купила, а теперь, когда участок поднялся в цене, хочет продавать.

— А ты тут причём?

— Просила помочь.

…Стол в беседке был уже накрыт.

Старательно ел специально для меня перетёртую фасоль, тушёные баклажаны с помидорами, нежные паровые котлетки. Выпил стопарик родимой водки. После чего ещё острее задразнил ноздри запах недоступного мне бараньего шашлыка.

Воровато стянул с одного из лежащих на блюде шампуров кусочек, сунул руку под стол, отдал Гектору. Тот благодарно лизнул ладонь. Девочки заметили этот мой жест. Тоже стали стягивать баранину со своих шампуров и бросать собаке.

Инес прикрикнула на них. Девочки в ответ завопили, как я понял, что так делает Владимирос. Стали распевать, чудовищно коверкая слова:

— «Жан, Жан, Калимжан, приходи в мой лавка, я торгую баклажан – самый вкусный травка!»

Люся, подкармливавшая Гришку всем понемножку, укоризненно посмотрела на меня, спросила:

— Вы и свою Нику учите таким глупостям?

В общем, веселье было в самом разгаре, когда издали, откуда‑то со стороны мостика донеслось призывное бибиканье автомашины.

— Это Лиз, – сказал Никос, вставая. – Англичанка.

— Можно я с тобой?

Никос кивнул. По дороге к его машине он зашел в дом, вынес оттуда какую‑то банку и кисть.

Мы доехали до мостика, где из своего «фольксвагена» пересело к нам странное существо – пожилая женщина с лицом, сплошь покрытым желтоватым пухом. Она сидела с Никосом, развернув план–схему своего участка земли, а я сидел сзади и предавался размышлениям, часто ли она бреется, если бреется вообще.

Должно быть, последний стопарик шестидесятиградусной водки, который я хватил напоследок, сделал своё дело, потому что я всё‑таки спросил:

— Шевинг? Бреетесь?

Если бы ты, Маринка, находилась тут, я бы получил затрещину. Лиз не обернулась, не ответила. С этой минуты не общалась с мной, «хамом из России», как она справедливо подумала.

И я заткнулся.

Мы ехали бездорожьем по живописным горным дебрям, густо поросшим средиземноморской растительностью. Пчёлы и бабочки мелькали в столбах солнечного света, бьющего из‑за стволов деревьев.

Хотя эти места были сравнительно далеки от моря, при наличии автомашины и проложенной дороги можно было спуститься к нему минут за двадцать, а до города – за полчаса. Когда мы остановились в тени корабельных сосен на небольшом плоскогорье, и я вышел из машины, вдохнул настоянный на хвое чистейший горный воздух, увидел вдали морскую синь с островками, мне стало жаль, что я и помыслить не могу купить эту «землю», чтобы построить тут дом для своей жены и дочки. Не для себя. Ибо моё время выходит. Как выходит оно у отца Никоса, который как приехал, так и заснул где‑то в одной из комнат.

Никос ходил окрест с банкой и кистью, делал на скалах и стволах деревьев красные отметины. Старушка Лиз семенила вслед со своим планом. У неё был недовольный, деловой вид.

«Если бы мы с Дмитросом нашли не сундук церковных книг, а клад старинных золотых монет? Всё вдруг стало бы реальным, возможным… И преступным! Ведь говорил же Дмитрос, что древности, найденные в земле Эллады – собственность государства».

Я даже встряхнулся, как Гектор, отгоняя пустопорожние мыслишки.

«Чур меня, чур!» – думал я, когда машина тронулась и мы поехали почему‑то не вниз, а ещё дальше наверх. И тут Никос спросил:

— Почему тебе не купить тут землю? Государство платило бы тебе пенсию, взял бы ссуду в банке… У тебя в Греции много друзей, таких, как Константинос. Я помог бы построить дом, как у меня.

— Никос! То, что сейчас произошло, называется телепатия. Только что думал об этом… Ты и так «строишь» мне рот, зубы. Спасибо. Но я должен жить у себя, в России. Там мои читатели… Куда мы едем?

– Xочу купить мёд. Самый лучший в Элладе.

Неожиданно после крутого подъёма перед нами возник плетень, на котором вниз головой висело несколько глиняных кувшинов и оцинкованное ведро. За плетнём виднелось штук пятнадцать ульев, а за ними – сложенный из небелёных камней низенький дом с двумя раскрытыми окошками.

— Панайотис! Панайотис! – позвал Никос.

Из‑за дома с пластиковой лейкой в руке вышел высокий, совершенно лысый человек лет сорока. В майке и джинсовых брюках.

Нисколько не удивившись появлению неожиданных гостей, он открыл хлипкую калиточку в изгороди, впустил нас на участок, усадил за деревянный стол в тени отягощённой плодами груши. Здесь же стоял мотоцикл и несколько пластиковых канистр.

Никос объяснил Панайотису, кто мы такие – госпожа Лиз из Англии, Владимирос – из России. Житель горной глуши на это никак не среагировал. Молча ушёл в дом и пропал.

За это время я зметил невдалеке, под свисающими с подпорок виноградными гроздьями нечто в высшей степени странное, марсианское – очень большой белый шлем космонавта, укреплённый на невысоком столбе.

Детское волнение охватило меня. Я встал и двинулся к этому шлему.

«Живёт тут высоко в горах. По ночам над головой звёздное небо, спутники, неопознанные летающие объекты… – подумалось мне. – Может, какие‑то неземные великаны спускались, оставили шлем».

— Хлеб! – крикнул Никос. – Печка, чтобы делать хлеб!

Этим хлебом, вернее, лепёшками с мёдом Панайотис угостил нас. А так же вином собственного изготовления.

Панайотис оказался доброжелательным молчуном. Смотрел, как мы ели, улыбался, потирал лысину.

— Смотри, у него на руке нет часов, – сказал Никос. – В доме тоже нет. Не имеет радио, телевизора.

— А где его жена, дети?

— Зеро. Нуль. Сам себе всё построил. Двадцать лет живёт тут один.

— И зимой?

— Тоже.

Панайотис сидел среди нас, как глухонемой.

— Никос, спроси его, знает он, кто такой Горбачёв?

Никос спросил.

Панайотис в недоумении пожал плечами.

— Ну, хорошо. А где он тут, на горе, берёт воду?

— Едет на мотоцикле вниз к моей речке, набирает в канистры.

«Да это монах, – подумал я. – Сущий монах». И спросил:

— Ты веришь в Бога?

Никос перевёл,

Панайотис отрицательно покачал головой. Внезапно заговорил. Никос едва успевал переводить.

— Не знаю никакого Бога, никакого Горбачёва. Ничего не хочу знать, что делается внизу, где живут сумасшедшие. У кого сад, огород и пчёлы, только тот здоровый человек. У тебя есть сад, огород и пчёлы?

— Нет.

— А что ты делаешь?

— Пишу книги.

— У тебя есть время писать книги, а у меня нет времени их читать.

— Но погоди, неужели тебе ничто не интересно, нет вопросов?

— Каких? – Панайотис с недоумением взглянул на меня. – Мы все умрём, понимаешь, друг?

— Нам пора ехать, – сказала старушка Лиз, которая не понимала ни по–гречески, ни по–русски. Ей стало скучно.

Панайотис принёс литровую банку мёда с плотно завёрнутой крышкой. Никос заплатил. И мы уехали.

«Что это, глубочайшая духовная неразвитость, жизнь на животном уровне или же своеобразная мудрость? – думал я. – Гораздо моложе меня, а так страшно просто напомнил о смерти…»

Лиз со своим планом перелезла у мостика в «фольксваген», укатила в сторону города, мы докарабкались на машине до «земли» Никоса, пили в беседке чай со сливовым пирогом, я кое‑как разговаривал с отцом Никоса и ничего не понимал, потому что Никос пошёл в дом поспать, некому было переводить. Инес о чём‑то спорила с Люсей. Девочки пасли Гришку на расстеленном поверх травы одеяле.

Сумерки наплывали на горы. С другой стороны ущелья послышалось тихое, мелодичное позвякивание колокольчиков. По противоположному склону передвигались белые овечки, сопровождаемые пастухом с высоким посохом.

Я бродил от дерева к дереву, сидел на валуне у края ущелья. Вспомнилось, как занемог в марте, и Ника подошла, погладила по лбу, сказала: «Папочка Володичка, не бойся. Ты не умрёшь. А если умрёшь, Иисус возьмёт тебя к себе на небо. И ты будешь там жить. А когда я стану старенькая и умру, тоже возьмёт меня в рай. Я тебя там найду, возьму за руку и скажу: «Вот видишь, а ты боялся!»»

Необыкновенная тишина пала на сердце. Лишь смутный, как зов древней Эллады, перезвон овечьих колокольчиков доносился извне.

Становилось прохладно. Я подошёл к беседке, чтобы напомнить Люсе о том, что Гришка в одних ползунках. Что нам, наверное, пора домой.

— Повторяйте, повторяйте за мной, – услышал я голос Люси, сидящей за столом напротив Инес, которая смотрела на неё во все глаза. – Расслабьтесь и повторяйте. Это называется Веления Сердца, Головы и Руки. «Огонь фиолетовый, в сердце пылай, любовью божественной ярко сияй! Ты – милосердие истинное вечно, да буду созвучна тебе бесконечно!»

— Люся! Да это, прежде всего, бездарно! – не выдержал я. – Чего вы привязались к Инес со своим Сен–Жерменом? Чего вы ей морочите голову?

— Не понимаю, – вскочила со своего места Инес. – Зачем это? Что это есть?

— Глупость это есть. Люся, у вас ребёнок простудится.

— Слушайте, идите к чёрту! Вы мне надоели, – ощерилась Люся, выхватывая из сумочки сигареты и закуривая.

На шум из дома вышел Никос. Молча собрались, сели в машину и уехали. Все, кроме отца Никоса, оставшегося на день, чтобы окопать перед осенью кусты и деревья.

— Коляску не забыли? – спросил Никос. Спросил вполне чистосердечно.

Люся не ответила, и я понял, что на вилле, когда мы останемся одни, меня ожидает что‑то ужасное.

Дома я сразу закрылся в своей комнате. Не выношу никаких скандалов, разбирательств. Теряюсь.

Слышал, как за стеной колготится Люся с Гришкой, как звонит мобильный телефон. Потом возня послышалась со стороны кухни.

«Пронесло», – подумал я и решил завалиться спать.

— Идите пить чай! – постучала в дверь Люся. – Идите–идите! Нужно поговорить.

Я вышел на кухню, как выходят на казнь.

Она сидела с сонным Гришкой. Свободной рукой давила ложечкой лимон в чашке чая. Другая чашка с чаем ждала меня.

— Спасибо. Целый день ели–пили. Не хочу.

— Садитесь, садитесь.

Я сел.

— Слушайте, звонил Гришкин отец. Завтра в десять вечера прилетает нянька. Наконец‑то у меня будут развязаны руки. Поеду в аэропорт встречать. Ваши деньги у меня кончились, – она щёлкнула зажигалкой, закурила. – Поэтому будете с нянькой, её зовут Нелли, опекать Гришку, вести хозяйство… Занимаетесь с утра до вечера плаваньем, своими зубами, пьянствуете с приятелями.

— Люся, остановитесь!

— «Оштановитешь», – передразнила она мою беззубую шепелявость. – Смотрите, какое у вас стало лицо, как бы кондрашка не хватила! А вы закурите. Поможет.

Дрожащими пальцами взял протянутую мне сигарету. Нагнулся прикурить. И увидел Гришкино лицо, морщинки на его лобике.

Вопль

Мы все умрём.

От истины столь пошлой

становится не по себе.

Живущий между будущим и прошлым,

и ты всеобщей подчинён судьбе.

И что б ни говорили, ни писали

от первых дней до нынешнего дня

узнаем точно мы с тобой едва ли

зачем тебя, его, меня

родили матери и похоронят внуки,

чтобы самим потом истлеть в гробу.

И к Богу мы протягиваем руки –

зачем такую нам избрал судьбу?!

Глава четырнадцатая

Глава четырнадцатая

Дождик что‑то нашёптывал суше и морю. Наверное, о том, чтобы остров не забывался – вокруг вода.

Хорошо было плыть в этой кипящей, позванивающей от дождевых струй воде и видеть со стороны моря серый безлюдный пляж. Даже Абдулы с его граблями не было. Сиротливые пляжные зонтики выглядели, как выглядят пляжные зонтики в дождь.

По понятным причинам я не спешил вернуться на виллу. Плавал и думал о том, что Люся вполне может прочесть эти мои записи в толстой записной книжке, которую я, влезши на стул, ненадёжно запрятал на верху стенного шкафа.

Так или иначе, нужно было успеть переодеться. Мои шаровары и футболка совсем отсырели под зонтиком, пока я плавал.

До приезда Никоса, до восьми пятнадцати, оставалось достаточно времени. После вчерашней сигареты страстно хотелось курить. Три года как бросил. И вот всё пошло прахом! Я поймал себя на неодолимом желании найти Люсину пачку, спереть одну вожделённую сигарету, а в городе обзавестись собственной пачкой и зажигалкой.

…Из черной машины, стоящей у ограды виллы Диаманди, навстречу мне выскочилДмитрос.

- Ясос, Владимирос!

За мокрыми стеклами автомобиля оказался еще один человек. Он курил.

Я немедленно подошел вплотную, открыл дверь, увидел на заднем сиденье американца Роджера.

- Гуд монинг! – воскликнул он. – Конгретюлейшенс! Поздравляю!

Я сначала не понял, с чем он меня поздравляет.

- Дайте закурить!

Роджер достал из кармана пиджака коробочку с тоненькими сигарками–сигареллами, протянул, щелкнул зажигалкой.

Пока я жадно закуривал, он на своем ужесающем американском английском объяснил, что поздравляет с находкой античных, как он выразился, книг, что его интересует, как это мне удалось. Что он хочет показать мне хоспис, познакомить с интернациональным персоналом.

Дмитрос, стоящий под дождем рядом со мной, добавил:

- Если надо, подождем тебя, переоденешься и поедем.

- Ничего не получится, — я постучал по циферблату часов. – Сейчас за мной приедет Никос. Должен езать с ним в «праксу».

- О’кей. Подолждем тебя у «праксы».

…Люся с Гришкой, конечно, спали. На кухне, конечно, стоял вчерашний недопитый Люсин чай. Рядом валялись листки с сумасшедшими узорами–завихрениями. «Приедет нянька, будет сама всё убирать, – подумал я, вытирая голову схваченным в ванной сухим полотенцем. – После слепков позавтракаю в городе, куплю сигарет. Подождут со своим хосписом. Оставшиеся деньги придётся отдать Люсе. Кончилась моя свобода!»

Марина! Если бы ты знала, до чего одиноким и зависимым снова почувствовал я себя! Связанным с Люсей ещё и авиабилетами на обратный чартерный рейс из Афин. Что называется, скованные одной цепью…

Переоделся.

«Тойота» Никоса уже стояла рядом с машиной Дмитроса. Он с американцем поехал за нами. .

На заднем сиденье в плащиках сидели Антонелла и Рафаэлла со своими школьными ранцами.

— Мама Инес для ты! – произнесла Антонелла заранее выученную русскую фразу и протянула мне через спинку кресла почерневший от древности колокольчик.

— Для тебя, – поправил её Никос.

Колокольчик был крупный, с дивным мелодичным звоном. Я понял, что Инес и девочки заметили, как я любовался вчера овечками, бредущими по склону ущелья. «Повешу в Москве с внутренней стороны входной двери квартиры, – подумал я. – Каждый входящий–выходящий будет пробуждать отголосок Эллады».

— Ти канис? – спросил Никос после того, как мы завезли девочек в школу и поехали в «праксу». – Как ты? Твоя компаньонка что хочет от Инес?

— Дурь! – сказал я. Но Никос не понял.

Тогда, слабый человек, я рассказал ему о том, что произошло вечером на вилле.

— Нет. Ты не должен отдавать ей деньги, какие тебе прислал Константинос. После работы забираю тебя с вещами в свой дом. Будешь жить у нас.

— Я бы с радостью. Только не могу. К десяти вечера она едет встречать няньку. Нужно сидеть с Гришкой.

Дмитрос с Роджером, опередив нас, ждали в машине у «праксы».

— Что они хотят? – спросил Никос, когда, прополоскав рот, я уселся в зубоврачебное кресло.

- Чтобы я посмотрел хоспис.

Никос пожал плечами. Надел халат, марлевую маску и принялся за дело — развёл в белой мисочке какую‑то массу для слепков, смазал чем‑то мои дёсны. Для начала показал набор зубов различного размера и цвета.

— Хочешь большие белые, как голливудский актёр?

— Не надо. Если можно, пусть будут, как были.

Никос работал долго и тщательно. Долго ждал, пока слепки затвердеют в моей пасти. Потом осторожно изъял их оттуда, уложил в особую коробочку. Взглянул на часы и сообщил, что должен немедленно ехать в порт, чтобы успеть передать слепки на отходящее к материку судно.

Мы вышли из кабинета вместе. В приёмной накопилась солидная очередь. Никос велел всем ждать. На улице вскочил в машину и умчался в порт.

А я с Дмитросом и Роджером, все‑таки купив в киоске вожделенные сигареты и зажигалку, поехал обратно к Канапица–бич. Неизвестно зачем знакомиться с хосписом. Жалел, что никоса нет с нами. Не иметь переводчика, тужиться говорить по–английски и особенно вслучиваться в английскую речь, как ни странно, чем дальше, тем больше становилось мучительным.

Вдруг я увидел за редеющей пелной дождя указатель «Таверна Александра». Оказывается, Дмитрос ехал верхней дорогой. Эта таверна, заколоченная в ту памятную мне зиму, находилась совсем рядом от моего Дома…

- Давайте остановимся. Сегодня не завтракал.

- В хосписе нам дадут поесть, — отозвался Роджер.

«Чего он от меня хочет? – подумал я по дороге. – Чтобы и ему нашел какой‑нибудь клад? Вылечил какого‑нибудь миллионера? Дмитрос говорил, будто этот хемингуэистый бородач может заключить со смной контракт… Было бы здорово! В первую очередь дал бы Никосу денег за протезы. Вчера Инес проговорилась, когда Никос спал в доме, что он не берет с местных бедняков за свой труд ни драхмы».

Проезжая мимо виллы Диаманди, я успел заметить Люсю. Она стояла на террасе с вытянутой вперед рукой – узнавала, кончился ли дождь.

Дождь кончился. Из‑за облаков выглянуло солнце.

Миновав пляж, свернули с шоссе налево. Уперлись в решетчатые ворота, которые открыл выскочивший из будочки охранник, и покатили вверх по аллее среди агави пальм к мраморным ступенькам входа в огромный, восточного типа дворец.

Роджер пропустил меня первым. И был явно доволен произведенным эффектом. Я увидел чудовищную роскошь. посреди беломраморного холла из середины круглого, обсаженного цветущими растениями бассейна бил фонтан. Повсюду стояли столики с мягкими кожаными пуфиками. В глубине виднелись две движущиеся ленты эскалатора – одна вели вверх, другая вниз. Они были пусты, как и весь холл. Только слева за стойкой с компьютером и телефоном сидел молодой человек в белом халате, как я понял, администратор.

Мертвая тишина стояла вокруг. Лишь струи фонтана с легким гулом ниспадали в чашу бассейна. Поэтому я расслышал то, что администратор сообщил своему боссу: умер кто‑то из постояльцев, спущен в морг, родственники в Париже оповещены.

- О’кей! – сказал Роджер.

…Мы завтракали в обширной комнате, примыкающей к его кабинету.

— Сколько тут этажей? – спросил я, покончив с фруктовым салатом и йогуртом и принимаясь за кофе.

— Семь, — ответил Дмитрос, уничтожавший наравне с Роджером хрустящие тосты с сыром и ветчиной. – Три – терапия и процедуры. Остальные – номера, где живут пациенты. И еще иностранные специалисты.

- Сколько сейчас пациентов? – спросил я.

- Сорок шесть, — ответил Роджер. И снова повторил, что хочет, прежде всего, познакомить меня со специалистами. Если я пожелаю, могу осмотреть кухню, ресторан, где питаются ходячие больные.

Хоть я и не выразил такого желания, Роджер не без самодовольства все‑таки завел в обширную кухню на нижнем этаже. Блистающую чистотой. Представил нам шеф–повара итальянца, под руководством которого сновали пять или шесть помощниц в белых платочках и передниках.

Потом мы молча поднялись эскалатором в зал ресторана. Там, несмотря на поздний час (было начало одиннадцатого) еще завтракали десять–двенадцать больных. Старушки в париках, исхудалый бородатый старец в чалме.

По выходе из ресторана Роджер закурил свою сигареллу, предложил и мне. Но я независимо вытащил свое «Мальборо–лайт». Увидел, как мимо нас к ресторану прошествовала парочка – высокая старуха с неестественно прямой спиной, держащая на руках болонку, и волочащий ногу старик с заклеенными телесного цвета пластырем мочками ушей. Роджер раскланялся с ними.

— Из Голландии, — пояснил он. – Очень богатые люди. Рич мен, понимаешь?

«Теперь тебе остается их умертвить», — подумал я и хотел было задать вопрос, как здесь насчет эвтаназии, насильственного прекращения жизни? Но решил покамест не зарываться. Все‑таки оставалось загадкой, зачем он с такой настойчивостью желал показать мне этот приют скорби.

Захотелось услышать его мысли. Но Роджер, по–видимому, услышал мои.

- Сюрпрайз, сюрпрайз, — повтори он несколько раз, когдамы поднялись выше. – Тебя ждет сюрприз.

Здесь обнаружилась хоть какая‑то жизнь. По покрытому паласом коридору мотались медсестры в зеленой униформе, кто со штативом с пробирками, кто с длинными, видимо только что вытянутыми из компьютера листами каких‑то сведений. Санитар вез навстречу в инвалидной коляске человека в насунутой до бровей вязаной шапочке. Тот взглянул мне прямо в глаза.

Мы шествовали вдоль дверей с табличками, на которых золотом по черному фону были выведены, в общем понятные слова: «Рефлексотерапия», «Ароматерапия», «Магнитотерапия», «Фитотерапия» и даже «Уринотерапия». Кажется, весь набор новомодных методов лечения…

Бедолага Дмитрос, открытый человек, рубаха–парень, здесь совсем сник от почтения к роскоши этого дворца, почтения к таинственным кабинетам.

В конце коридора был маленький холл.

— Сюрпрайз, — сказал Роджер, обращаясь ко мне и бросая окурок в стеклянную урну. – Я выписал из России эту женщину, поселил здесь бесплатно с питанием. Деньги она получает с пациентов.

Роджер толкнул дверь, и мы вошли в кабинет.

Посередине стоял стул. На стуле сидела женщина с лиловыми волосами. Над ней возвышалась, растопырив пальцы рук, грузная старуа в распахнутом белом халате. Делала пассы вокруг головы пациентки, приговаривала:

— Над морем–окияном, на острове Буяне дуб вековечный, а в корнях того дуба рак–болезнь притаилася…

Увидев нас, целительница угодливо заулыбалась Роджеру.

- Раша, — объявил он, указывая на меня. – Русский.

- Милый! Из России! Не боись. Вижу на тебе сглаз великий. Не я лечу, Богородица лечит. Сядь здесь, в сторонке. Вот кончу с этим рачком, тебя приму. И дружка твоего молодого, усатенького приму. Почищу его каналы энергетические – все пройдет, до смерти заживет.

Роджер вышел. Мы с Дмитросом опустились на иван рядом с высоким шкафом.

Пока старуха колдовала над раковой больной, скороговоркой произносила заговоры, брызгала водой из кувшинчика, я разглядел в углу столик с миской куриных яиц, пластиковыми бутылочками, связкой свечей, клубком ниток. Весь подоконник был уставлен прислоненными к стеклу бумажными иконками.

Я подошел к окну. Далеко внизу за зелеными вершинами деревьев парка виднелась вольная синь моря, золотой песок пляжа.

Старуха с беспокойством оглядывалась на меня.

Наскоро покончила с больной. Получила деньги, сунула в разбухший карман халата. За отдельную плату навязала ей бутылочку «святой» воды и яйцо. Жестом показала, что его нужно выкинуть на землю через левое плечо. Обязательно через левое!

«Бедные миллионеры!» – думал я, в то время, как она властными своими ручищами усаживала меня на стул.

— Не боись. От меня только добро. Не я лечу. Богородица лечит! Аль может, твой дружок первым хочет? До чего статен, хорош! Не наш, не русский, вижу. А хвори в нем есть, затаилися. Ничего, целительница народная все выгонит! А на тебе, милок, сглаз да порча великая. Верь мне! Не будешь верить, не вылечишься! Один не верил – вот и помер сегодня поутру от аневризмы. Не я лечу, Богородица лечит! – она замахала ручищами у меня надо лбом.

- Если Богородица лечит, почему вы берете деньги?

- Зарплату‑то мне тута не платют. Всего пятьдесят долларов сеанс. Тебе вот, чтобы изгнать порчу и снова стать молодым, двенадцать сеансов нужно, — она перешла к столику, отрезала от клубка кусок нитки, зажгла свечку, снова приблизилась ко мне, перекрестила свечой, сунула нитку в руку.

- Как стукнет полночь, сожжешь ее до конца. Да, вот тебе яичко – будешь выходить из хосписа, кинь через левое плечо. Святую воду покупать будешь?

Я встал и пошел к двери с ниткой в руке. Дмитрос двинулся за мной.

— Куда вы, ребята? Скидку сделаю как земляку.

Выходя, мы видели, как старуха кинулась к шкафу, открыла его, ловким движением перегрузила накопившиеся доллары из кармана халата в стоящий на полке пакет, плотно затворила дверцу.

— А как же дружок? Хвори‑то у него в кишечнике и в спинном мозге – лейкемия называется! – она выбежала за нами в коридор.

Мы наддали шагу.

Наш «Хемингуэй» с сигареллой торчащей из бороды, занимался в своем кабинете какими‑то документами. При виде нас он встал, открыл дверцу бара под телевизором:

- Виски? Джин–тоник?

- Виски! — выдохнул я и положил свою нитку на край стола рядом с пепельницей.

- Сенкью за сюрпрайз! – сказал я, принимая рюмку виски. – А нормальные специалисты–медики здесь работают?

- Ес! – сухо ответил Роджер.

Дмитрос вдруг разнылся:

- Владимирос, ты думаешь, у меня лейкемия? Что она сказала еще?

Он оказался мнителен, внушаем.

— Выбрось из головы! – отозвался я. – Мне стыдно, что она из России, и вообще, Роджер, то, что я видел там, наверху – это криминал! – я щелкнул зажигалкой, поджег нитку.

Она медленно сгорала над пепельницей.

- Айм бизи, — сказал Роджер, поднимаясь из‑за стола. – Я занят.

За пределами приюта скорби я попросил Дмитроса притормозить у первой попавшейся урны, выкинул яйцо. Дмитрос торопился в свой «Неос космос», и я поехал с ним мимо виллы Диаманди. Нужно было бы туда зайти хотя бы для того, чтобы взять со стола забытую визитную карточку с адресом Адониса. Люсиного «опеля» за оградой не было видно. До пяти часов оставалось много времени. В конце концов, показать, где живет Адонис, мог тот же Дмитрос. Ибо за девять лет я, конечно, забыл и улицу, и дом.

«Мерзкая старуха! – думал я. – Компроментирует Россию, Богородицу. Компроментирует дело, которому я посвятил свои книги, свою жизнь… Представляю себе, что творится в этих кабинетах фитотерапии, уринотерапии… Вдохновенно пьют собственную мочу!»

Я достал сигареты. В кармане жалобно звякнул овечий колокольчик.

— Знаешь, где живёт Адонис? Тот, у кого банк, отель, кафетерий на Папаиоанну? – спросил я перед тем, как выйти.

— Сейчас он не в городе – на своей вилле у залива Кукинарес. Нужно ехать обратно, далеко от хосписа.

- Господи! – вырвалось у меня. – Ну и ладно, найду сам.

- Думаешь, у меня нет лейкемии? – угрюмо спросил Дмитрос.

- Нет, нет у тебя лейкемии. Здоров, как минотавр, — ответил я и подумал: « Начинается! Если человеку внушить, что он болен, действительно может заболеть. Мерзкая старуха!»

Я попросил высадить меня у церкви. Захотелось пойти в храм, помолиться, очиститься.

— Приходи в бар, — сказал на прощание Дмитрос.

Церковь оказалась закрыта. Дождь кончился. Из‑за облаков выглянуло жаркое солнце.

Мясник в переднике, скучающий у своей лавки, что‑то крикнул, зазывно помахал рукой. Но я лишь кивнул ему.

Свернул за угол. Пошёл вверх по булыжнику узкой улочки с закрытым обувным магазином, в витрине которого пылились, кажется, те же самые кроссовки и женские туфли на пробковой подошве, какие я видел здесь в первый приезд.

«Как это Роджер, деловой, неглупый на вид человек, мог попасться на такую. дешевку? Даже если эти больные, съехавшиеся со всего света, и обречены, как можно отдавать из, беспомощных, в лапы торопящихся нажиться псевдоцелителей? Подсудное дело! Какие сведения обо мне собрал он у Дмитроса и других обитателей острова? Как я выгляжу в его глазах, если он, в самом деле вздумал предложить мне работать наравне с этой темной бабкой!»

Мои колени помнили, как она сладострастно терлась ножищами о них, осеняя зажженной свечой, бросая одновременно масляные взгляды на Дмитроса.

Тошно мне стало. Не думал, что в таком состоянии придется идти на долгожданное свидание с Домом.

…Вот и закуток между заборами, где всё так же растёт толстенькая финиковая пальма. Тогда, зимой, под ледяными дождями, вид у неё был жалкий. Теперь выросла. Воробьи–аристократы стайкой порхают среди её нежащихся под солнышком зелёных вееров.

Вот и маленькая площадь со всё теми же переполненными мусорными баками на колёсиках у всё того же заброшенного дома с крест–накрест заколоченными окнами. В этих баках на рассвете нагло шуровали крысы.

Площадь такая крохотная, что на ней еле–еле может развернуться мусоровоз. Из неё вытекает улочка. Сейчас кажется – совсем в другой мир. Фиесты. Вечного праздника. Потому что открыта «Таверна Александра». Официанты в строгих чёрных костюмах выныривают из её дверей, откуда слышится греческая музыка, всё тот же сиртаки, ловко выносят на одной руке высоко поднятые подносы, уставленные тарелками с едой, бутылками и бокалами, снуют между стоящими на очень широких ступенях столиками, потчуют многочисленных посетителей.

Эти ступени, эта лестница ведёт вниз, к набережной. Праздная разноголосая публика не знает, как сиротливо выглядит это место, когда на остров налетают зимние шквалы, как жалобно скрипит полуоторванный ставень в окне заброшенного здания, как с лязгом и грохотом катаются пустые консервные банки на его балконе.

Никто не ведает, что за Дом возвышается за вот этой каменной стеной.

Я знал, что решётчатая калитка во дворик никогда не запирается. Хотелось скорей войти, обнять мандариновое дерево, прижаться к его стволу, постоять у двери нижней комнаты, где я спал в холодные ночи на тахте в сооружённой мною трубе из одеяла и ковра под жужжание лопастей обогревателя, присланного из Афин Сашей; подняться по крутой наружной лестнице к верхней комнате, кажется, всегда залитой солнцем. Там я изо дня в день работал. А в паузах готовил себе кофе, мучился с коротковолновым приёмничком на батарейках, пытался поймать Россию…

Калитка не открывалась. Она была заперта. Сквозь ее решётку я увидел мандариновое дерево. От забора к его стволу тянулась верёвка, на которой висели плавки, чей‑то купальник. В доме кто‑то жил. Не Константинос, сидящий сейчас за компьютером в Пирее, не его дети, учащиеся в школе.

Уходить не хотелось. Так или иначе, свидание с Домом нужно было отметить.

Я отыскал свободный столик, сел так, чтоб видеть Дом. Заказал официанту омара с соусом и бокал белого вина. Кутить, так кутить.

Из Дома никто не выходил. Там не было видно никаких признаков жизни.

И тут я заметил Люсю! Шла своей утиной походочкой между столиков, толкая впереди себя коляску с Гришкой, вертящим головкой в синей жокейской шапочке с длинным козырьком.

Она поднимались снизу, из центра города, где, вероятно, оставила машину. Втаскивать коляску на каждую из широких ступеней ей было тяжело, неловко. Тем более, рядом с Гришкой и на самой коляске болтались фирменные пакеты с покупками.

Я встал, подошёл помочь.

— А! Это вы? Наслаждаетесь жизнью? Благодарю. Не надо мне помогать. Что там дальше, за той маленькой площадью?

— Ничего для вас интересного. Лучшие магазины внизу, – я достал из кармана колокольчик, сунул в цепкую ручку Гришки.

Тот зазвенел им, заулыбался.

— Не забудьте – к десяти вечера еду встречать няньку. Чтобы не позже восьми были дома! – она покатила дальше.

Я расплатился, бросил последний взгляд на Дом и пошёл вниз, к кафетерию на улице Папаиоанну.

Там узнал у служащих загородный номер телефона Адониса, созвонился с ним. Тот объяснил, на какой остановке автобуса в районе залива Кукинарес я должен сойти, сказал, что через тридцать минут сам выйдет встретить.

По пути к автобусу я увидел у пирса на набережной Яниса. Немногочисленные туристы сходили по сходням с его бота. Он тоже увидел меня, подозвал. Спросил, обиженно сопя:

— Те книги, которые вы с Дмитросом подняли из глубины, имеют ценность?

— Думаю, что да.

— А я имею свою долю? Дмитрос с невестой Эфи забрали всё с бота.

— Я бы отдал всё это в церковь. Впрочем, решать вам с Дмитросом. Чao!

Только подъехав на автобусе к остановке и увидев Адониса с раскрытым зонтом в руке, я заметил, что снова начинается дождь. Небо затянуло свирепыми тучами, похожими на головы греческих богов.

К низенькой вилле, упрятанной в буйных зарослях у залива Кукинарес, мы добежали уже под струями ливня.

Филиппинка – жена Адониса, застенчиво улыбаясь, представила своих девочек. За девять лет они мало выросли. Всё так же торчали в разные стороны их редкие зубы.

Не столько словами, сколько жестами я попытался объяснить родителям, что существует способ выправления зубов у детей посредством временно натягиваемой проволочки.

Девочки улыбались так же застенчиво, как и мать. Выяснилось, они не понимают по–английски. Адониса же положение с зубами у его дочерей странным образом не беспокоило.

От экзотических филиппинских закусок я отказался. Попросил кофе.

Адониса беспокоило собственное здоровье. Он сунул мне в руки папку с результатами различных обследований и анализов.

В комнате стало сумрачно. Мы перешли на крытую террасу. Высокая стена шумящей под ливнем зелени скрывала от глаз пляж и море.

Хозяйка принесла кофе. Включила электричество. И удалилась в комнату вместе с девочками, так не похожими на дочерей Никоса.

Бумаги Адониса были мне непонятны и бесполезны. Не только потому, что они написаны на английском и греческом. Ведь я не врач.

Он сидел передо мной с великой надеждой. Нездорово распухший человек.

— Давно употребляете инсулин?

— Три года.

У него был запущенный сахарный диабет. Я не знал, что с ним делать. Только на начальных стадиях удавалось повернуть процесс вспять. Да и то, если бы он похудел, взялся за диету. Оставалось старинное таджикское средство…

— Лечился в Германии, – заговорил Адонис, судорожно вытаскивая из папки какие‑то документы для подтверждения своих слов. – Был в клинике в Лос–Анджелесе. В Афинах.

— А в хосписе Роджера у его специалистов был? – подозрительно спросил я.

— Был, — неоохотно признался Адонис, — Пришлось даже пить своё пи–пи. Анализы всё равно плохие.

— Понятно. Знаешь, Адонис, я должен подумать.

— Ты не будешь меня смотреть?

— Нет.

Он был разочарован. Каждому пациенту хочется, чтобы его осмотрели.

Я оставил его на террасе, вошёл в гостиную, где всё так же ждал в одиночестве накрытый стол. И с радостью увидел на стенах то, что не чаял увидеть здесь – картины из городской квартиры Адониса. Я запомнил их со времени первого приезда и не мог надеяться на то, что они перенесены сюда.

…Выполненные, видимо, пастелью подробнейшие изображения старинных грузовых парусников с многоярусными парусами и дымящих трубами пароходов. Эти суда принадлежали когда‑то деду Адониса, затем его отцу – потомственным капитанам. Девять лет назад Адонис сказал, что продал всю эту рухлядь и забросил мореходное дело. Переключился на туристский бизнес. А ведь когда‑то в молодости возил из юго–восточной Азии, с Филиппин джут, пряности, мускатный орех.

Картины были хороши. Хотя ни на одной из них не было изображения моря.

Со стороны террасы сквозь шум дождя послышался какой‑то другой звук. Словно кто‑то большой, как медведь, с хрустом продирался в зарослях.

Я вернулся к Адонису. Стоя рядом, напряжённо ждали, чем всё это кончится.

И вот на террасе промокший, облепленный листьями возник Саша Попандопулос.

— Незваный гость хуже татарина! – весело сказал он, встряхиваясь. – Сидите тут, выпиваете. Не слышите ни звонка, ни стука в дверь. Пришлось обходить виллу, лезть через черт–те что!

— Саша, откуда вы взялись на острове? – спросил я.

— Приехал в отпуск. Два дня как живу с семьёй в доме Константиноса. Он дал ключи. Ищу вас – не могу поймать. Ни на вилле Диаманди, ни у Никоса. Хорошо, Дмитрос надоумил, где искать. Привёз вам письмо.

— Погодите, там, на вилле, застали Люсю?

— Там она, там. Беспокоится, куда вы делись в такой ливень.

— Что за письмо? – я заподозрил, что Константинос опять прислал деньги.

Мы перешли к столу. Пока Саша выпивал, закусывал, согревался, я распечатал конверт. Там действительно были деньги. И письмо из Москвы. От Юры.

«Володя! На днях заскочил к твоим, – писал он. – Марина и Ника в порядке. Ругаются, что редко звонишь. Волнуются, не заклевала ли тебя Люся. Выпей за моё здоровье хорошего греческого вина».

Смятение охватило меня. Юра ещё не знал о том, что я разболтал в присутствии скверного человека о самом его сокровенном…

— Саша, случайно не знаете, эта самая, как её, Галина Михайловна, ещё в Греции?

— Пo–моему, отбывает в Москву. Контракт кончился.

Я взглянул на часы. Пора было возвращаться на виллу.

Адонис, слушая наш разговор на русском, сидел, как потерянный. Я посмотрел на него.

— Саша! Тут у вас в Греции растёт миндаль?

— Конечно.

— А дикий, горький миндаль бывает?

— Бывает. Только его не едят.

— Саша, растолкуй Адонису, чтобы достал горький, именно горький миндаль. Не отменяя инсулина, никаких лекарств, ел три–четыре раза в сутки по несколько штук. Пусть регулярно делает анализы, контролирует под наблюдением врача, насколько будет падать сахар. Переводи сейчас, при мне.

Адонис выслушал его. Тщательно записал древний рецепт. Спросил:

— До еды или после?

— Всё равно.

…На том же «пежо» Саша отвёз меня к вилле. По пути сказал, что перетащил машину на пароме, чтобы не тратиться здесь на аренду автомобиля.

— Скучаешь по своему «форду» с американской пылью внутри?

— Будь он неладен вместе с Америкой! А вы не надумали зацепиться здесь, в Греции? Плохо вам тут, что ли?

— Хорошо, Саша, хорошо. Только, как тебе сказать, без России за спиной я бы здесь помер. Не смог бы написать ни строчки.

— Константинос подложил деньги в конверт, сказал: «Пусть отдыхает, спокойно пишет». Сейчас что‑нибудь пишете?

— Так… Заметки изо дня в день… – я был счастлив, что эти деньги прислал не Юра.

У виллы выскочил из машины в ливень. А он поехал обратно к Адонису выпивать.

…В гостиной, в комнатах, на кухне кончалась генеральная уборка. Запарившаяся Люся со шваброй в руке кинулась навстречу:

— Вытирайте ноги!

Она наводила марафет перед приездом няньки, чтобы не было стыдно за грязь и хаос.

Я вытер ноги о половик.

Хотел пройти в свою комнату, но она преградила путь.

– A вы знаете, что я открыла после того, как мы встретились?

— Что, Люся?

— Там, за маленькой площадью, если выйти к окраине города, оказался чудный китайский ресторан «Чайна таун»! Знали вы о таком ресторане?

— Нет. Наверное, недавно открыт.

— Так вот. Завтра, если будет хорошая погода, поедем туда на обед по случаю приезда Нелли! Безумно люблю восточную кухню!

— Спасибо.

— Не волнуйтесь. У меня на кредитной карте несколько тысяч долларов. И нянька не бедная. Гришкин отец платит ей пятьсот баксов в месяц. На всём готовом. И у неё хватает совести вечно быть недовольной. Мне бы так кто‑нибудь платил!

— Люся, извините. Давно не был дома. Несколько устал.

— Да пожалуйста! Отдыхайте. Только имейте в виду – у вас есть полчаса. Через полчаса уезжаю в аэропорт. Гришка пока спит в коляске. Проснётся – накормите смесью из бутылочки, в другой – вода.

— А где чистые подгузники?

— В пакете на столе. Кстати, там же ваш колокольчик. Проследила, чтоб Гришка не потерял. Она прилетает в десять. Значит, вернёмся не позже одиннадцати. Тем более, здесь, как вы знаете, ни таможни, ни паспортного контроля.

Она заболтала меня. Ясное дело, решила к приезду няньки сгладить напряжённость между нами.

Стоило ей собраться и захлопнуть за собой дверь, как Гришка проснулся, завопил.

Я опрометью бросился к нему. Вынул из коляски. Вид у ребёнка был несчастный. Он был мокр, явно голоден, искал глазами маму.

Подмыл его в ванной, напялил новый подгузник. В гостиной натянул ползунки, кофточку и принялся кормить из бутылочки с соской.

За окнами разыгрывалась гроза. Молнии раздирали небо. Грохнуло так, что Гришка весело подпрыгнул у меня на руках.

Поел он неплохо. Жаждал играть. И всё же я не спускал его с рук. Наверное, в жизни малыша это была первая гроза.

Снова шарахнуло, будто взорвалась бомба.

Странен был я сам себе, сидящий на чужой вилле с чужим ребёнком на руках…

Показалось, кто‑то звонит во входную дверь. Но нет, это был забытый на столе мобильный телефон.

— Здравствуйте, Это Гришин папа. Как ваши дела? Она поехала встречать няню?

— Поехала.

— А вы один с ребёнком? Как он?

— Веселится. Недавно покушал.

— Хорошо покушал?

— Отлично. У вас замечательный сын.

— А что Люся?

— В каком смысле?

— Медитирует?

— Медитирует понемногу…

— Ну, ладно. С вашего разрешения, через некоторое время ещё позвоню.

«Вроде незлой человек, заботится о ребёнке. Всё‑таки по возвращении в Москву должен я буду уплатить ему за пребывание на вилле? – эта мысль беспокоила меня постоянно. – Глупо получилось, что с самого начала ничего не было обговорено».

Шёл одиннадцатый час. Минут через двадцать–тридцать должна была вернуться Люся.

Я отпустил мальчонку на ковёр с игрушками. Достал влажный конверт, посчитал деньги. На этот раз Константинос прислал не драхмы, а доллары. Пятьсот долларов. Убедившись, что Гришка в полной безопасности валяется на ковре и с увлечением сосёт хвост пластикового крокодильчика, я закурил сигарету, вышел на озаряемую молниями террасу.

«Собственно говоря, кто я Константиносу? Могу ли принимать его щедрые дары? Сколько мне осталось здесь прожить? Потерял счёт дням…»

Я вернулся в гостиную, оглушённый громом, забрызганный косыми струями ливня. Плотно закрыл за собой дверь на террасу.

Гришка, уверенно опираясь на ручки, шустро пополз навстречу. Только я подхватил его, как снова ожил телефон. В этот раз звонила какая‑то женщина.

— Извините. Это Люсина мама. Приехали наши с аэродрома?

— Пока нет.

— Как же так? По вашему времени сейчас, кажется, около двенадцати!

— Правильно.

— И как же вы там один с ребёнком?

— Нормально. Он, по–моему, засыпает.

— Он сухой? Можете в случае чего сменить подгузник?

— Да не волнуйтесь!

Сбегал в ванную, обмыл соску, вставил в рот Гришке. И он действительно заснул. Я погасил свет.

Пошёл первый час ночи. Я и сам начал волноваться. Гроза не унималась. Мало ли что могло произойти на мокром шоссе. Что, если, не дай Бог, попала в аварию? Ранена. Погибла… Господи, слова доброго за всё время ей не сказал! Брошенная девка, запуталась, мечется. Ищет утешения в фиолетовом пламени…

Пошёл второй час. Давно нужно было позвонить в аэропорт. Но я не знал номера телефона. Тревожить звонком Никоса или Дмитроса не хотелось. Они наверняка спали. Зато опять позвонил Гришкин отец.

— Простите, я вас не разбудил? Приехали?

— Пока нет, – мне стоило труда сказать правду.

— Какой ужас! Как же вы там?

— Нормально. Когда вернётся, скажу, чтобы позвонила.

Лишь в начале четвёртого ночи послышалось скрежетание ключа в дверном замке.

Они вошли с вещами – Люся и толстая, еле переставляющая ноги нянька.

— Из‑за грозы задержали рейс из Афин, – сказала Люся, включая свет в гостиной. – Как тут Гришка?

Нянька же подошла к дивану, на котором лежал проснувшийся малец, нагнулась над ним.

— Ах ты мой золотой! Мой сладкий, сладкий…

* * *

Я, между прочим, пережил войну.

Я помню эту тишину,

что после взрыва бомбы

оседает…

Мать молодая, а уже седая.

С ней, наступая на шнурки ботинок,

бежишь ребёнком прятаться в метро.

Над самой головою – поединок

зениток с «юнкерсом».

Прожектора во тьме…

Уже тогда забрезжило в уме,

что я заброшен в сумасшедший дом.

…Не говоря уже о том,

что пережил потом.

Глава пятнадцатая

Небо сияло, промытое грозой. Промокший остров сверкал росинками в лучах встающего солнца. A вода в море, она и так всегда мокрая.

Плывя к берегу на спине, я думал о том, что сейчас на вилле все спят, разбитые бессонной ночью, поднимутся поздно, начнётся суета. Жаль было Гришку, затасканного Люсей по магазинам, почти не вкусившего прелесть моря.

Затылок коснулся отмели. Я поднялся и увидел стоящего на краю пляжа Никоса.

Он сиял, глядя на меня, выходящего из воды. Он был искренне счастлив за меня. А это так редко бывает в жизни, чтобы кто‑то за тебя был искренне счастлив.

— Приехал за тобой встречать паром с протезами, – сказал он, пока я спешно растирался полотенцем и надевал одежду.

— А где Антонелла и Рафаэлла? Разве они не идут в школу?

— Бунт. Вчера попали с Инес под дождь, – улыбнулся Никос. – Сначала старшая, потом младшая устроили бунт! Сегодня не хотят. И баста. Инес пожалела их. Школа плохая. Им скучно. Другой нет. Знаешь, через год–другой придется уезжать на материк.

Мы покинули пляж, сели в машину и поехали в город, в порт.

— Ник, вчера Константинос передал через Сашу Попандопулоса пятьсот долларов. Ты должен взять их, хотя бы малую часть, за твою работу.

— Нет, – твёрдо сказал Никос. – Зубы – это тебе мой дар. За дар деньги не берут. С этими протезами будешь помнить меня в Москве каждый день десять–двенадцать лет.

— А потом? – спросил я и подумал, что потом, если доживу, мне исполнится восемьдесят! А моей Нике пойдёт только четырнадцатый…

— Не знаем, что будет потом, – философически заметил Никос.

«Не заботьтесь о завтрашнем дне, – говорит Иисус. – Завтрашний день сам о себе позаботится». Вот ведь, заботится обо мне посредством Никоса, Константиноса… Фантастика какая–тo!

Видимо, Никос догадался о том, что я беззвучно молюсь, благодарю Бога. Молчал всё время, пока мы ехали к порту.

А разве не фантастикой был сверкающий на солнце белый паром, моряк с парома, передавший Никосу заветную коробочку?

Через десять минут мы были в «праксе». А ещё через полчаса я, глянув в подставленное Никосом зеркальце, выходил на улицу Папаиоанну с полным набором зубов во рту. И с подаренной Никосом фотографией – я, перепуганный, сижу в зубоврачебном кресле во время первого сеанса.

Протезы были непривычны, жали, кое–где прямо‑таки резали дёсны.

Никос объяснил, что поначалу так оно и должно быть, что теперь наступил период их подгонки, чем мы будем заниматься до моего отъезда. Прощаясь, спросил, как там Люся, есть ли у неё в душе мир.

Мне оставалось только пожать плечами.

Хотелось поскорее испытать протезы в действии.

Шёл, разглядывал вывески по сторонам, обратил внимание на то, что, несмотря на отличную погоду, туристов на улицах поубавилось. Сентябрь перевалил за середину.

Зашёл в крохотный ресторанчик «Нил», где с радостью увидел Абдулу. Он о чём‑то разговаривал по–арабски со скучающим за стойкой лысоватым хозяином заведения. Других посетителей не было.

Абдула взялся немедленно нас познакомить.

— Дядя Сэм! – представился египтянин, сказал, что есть шаурма и кебаб.

Но я горел желанием впиться в бифштекс с кровью.

Дядя Сэм передал мой заказ кому‑то в глубину кухоньки, попросил обождать.

Я сел за один из немногочисленных столиков, разглядывал висящие по стенам фотографии пирамид, верблюдов на фоне пустыни Сахара и видов Каира.

Подошёл Абдула с двумя бокалами красного вина, спросил разрешения сесть. Сказал, что на днях уезжает до следующего сезона.

— Удалось заработать для семьи? – спросил я, чокаясь с ним.

— Помнишь ту итальянку с мужем и любовником? Она говорила, чтобы я каждое утро держал для них незанятыми три шезлонга и три зонта, потом заплатит за всё время. Их нет. Уехали. Не заплатили.

«Вот тебе и коктейль «Амур»!» – подумал я.

Мы допили вино. И снова он сказал о том, что его, видимо, давно мучило. – Многие люди с крестиками на груди – такие же фальшивые христиане, как многие наши мусульмане, которые расстилают молитвенные коврики у своих магазинов, кричат: «Аллах акбар!», а потом обманывают покупателей, делают, как ты говоришь, «шахер–махер», – Абдула попрощался и ушёл.

Кто его знает, почему так получается – всегда грустно, когда понимаешь, что больше никогда не увидишь человека? Что мне Абдула, что я ему?

Из‑за стойки с тарелкой, на которой лежал дымящийся бифштекс, выпорхнула молодая улыбающаяся блондинка в коротком передничке. Следом вальяжно шёл дядя Сэм, несущий вазочку с салатом из помидоров.

— Белла? – спросил он по–итальянски, несколько бесцеремонно усаживаясь ко мне за столик. – Красивая?

— Очень.

— Моя жена! – он самодовольно похлопал её по крутому задику, когда она поднесла нож, вилку и салфетки.

— Дети есть? – я стал отрезать кусочек от пахнущего перцем и пряностями мяса.

— Дети с другой женой в Каире. Учатся в школе.

— Сколько у тебя жён?

— Есть ещё одна в Гамбурге. Зимой работаю там. Тоже ресторан «Нил».

Я отправил кусочек бифштекса в рот, надкусил и чуть не взвился к потолку от боли в дёснах.

— Не нравится? – огорчился египтянин.

Что я мог ему объяснить?! А он между тем продолжал:

— Моя жена нравится? Хорватка! Хочешь провести с ней время?

— Что? Не понял.

— Заняться любовью.

Я расплатился за несъеденный бифштекс, за салат. Вместе со сдачей он зачем‑то вручил свою визитную карточку.

…Должно быть, выпитый на голодный желудок бокал вина подействовал. Я шёл, куда глаза глядят, по верхним, параллельным набережной улицам. Обнаружил, что в пачке не осталось сигарет, и вспомнил, что где‑то на вершине первого мыса, отделяющего центр города от окраины, был табачный киоск.

Он находился на месте. Я приобрёл очередную пачку «Мальборо–лайт», закурил. Ноги сами понесли меня вниз. И вскоре я очутился на самой оконечности мыса у безмолвной, огороженной проволочной сеткой двухэтажной виллы с маленьким причалом.

Ржавый замок висел на калитке. Яхты «Лючия» словно никогда не существовало.

Впрочем, она действительно никогда не существовала. Кроме как в моём воображении. Так же, как и её владелица Лючия, роману с которой я в своё время посвятил значительную часть своей книги «Патрида».

Я поднялся чуть выше, сел на низкую каменную ограду у другой виллы. Курил, смотрел на море.

Удивительно, созданные воображением люди казались более реальными, чем подлинная жизнь…

Место не отпускало. Море не отпускало.

Не знаю, сколько времени я так сидел в этом безлюдном закутке, пока не осознал, что в голове со всё большей настойчивостью звучит: «ИДИ ДОМОЙ К НИКОСУ».

Вообще говоря, мне давно пора было спешить на виллу Диаманди, чтобы составить компанию Люсе и няньке Нелли для похода в какой‑то «Чайна таун». Я полагал, что это будет сомнительное удовольствие. Хотя до сих пор никогда в китайском ресторане не был.

«ИДИ ДОМОЙ К НИКОСУ!» – неведомый голос звучал отчётливо, строго.

«Никос наверняка сейчас работает в «праксе». Какого рожна без приглашения вваливаться в дом? Девочки не пошли в школу. Там и без меня забот хватает», – думал я, уже вставая и направляясь в гору, чтобы выйти к шоссе. От этого места до холма, на котором жило семейство Михайлопулос, было недалеко.

…Несмотря на то, что ещё Платон поведал о Голосе, не раз звучавшем в его сознании, на другие свидетельства, запечатлённые в истории человечества от Библии до наших дней, никто мне на самом деле не верит, когда я проговариваюсь о том, что иногда слышу чей‑то повелевающий голос. Так же, как никто не верил Жанне Д’Арк.

«Зачем я иду к Никосу Михайлопулосу, к Николаю Михайлову, если перевести на русский? К Антонелле и Рафаэлле? К их чудесной матери, немочке Инес? К Гектору–Хектору?»

Ответа не было.

Чем ближе подходил я к холму, а потом поднимался к дому, тем больше охватывало ощущение неловкости. Правда, по предыдущему опыту я знал – голос никогда не возникает по пустякам.

Остановившись у подножья лестницы перед тем, как подняться на второй этаж, и задрав голову, я крикнул:

— Инес! Антонелла! Рафаэлла!

Никто не отвечал. Даже Гeктоp не залаял.

«Ушли на море с собакой, – подумал я. – Теперь придётся скорей идти к автобусной остановке, мчать к Люсе. Они ведь ждут, чтобы идти в ресторан. Нарвусь на очередной скандал».

— Инес! – завопил я напоследок.

Дверь наверху с грохотом отворилась. Оттуда вниз по ступенькам, сопровождаемые лающим Гектором, с радостными криками кинулись Антонелла и Рафаэлла.

— Владимирос! Муттер ист кранкен! – налетели они. – Мама больна! Вай! Вай! Вай!

Встревоженный, я поспешил с ними наверх.

Ни в одной из комнат Инес не было. Повсюду виднелись следы поспешных сборов – раскрытый и брошенный на стуле чемодан, разбросанные кофточки, женская сумочка.

И разбитый градусник на полу. С вытекшей ртутью.

Как большинство советских людей моего поколения, я кое‑как изучал в школе немецкий язык, мог через пень–колоду изъясняться, но сейчас от неожиданности и волнения забыл всё, не мог даже спросить: «Где мама? Что случилось с Инес?»

Лёжа пластом на полу, закатывал на газетный лист подвижные ртутные шарики, отгонял любопытствующих девочек и собаку.

Вроде бы собрал всю ртуть и осколки градусника, жестами попросил принести мне тряпку, тщательно протёр паркет. Завернул в неё опасный мусор. Спустился к дороге, где стоял мусорный бак. Избавился.

Затем поднялся обратно в дом. Позвонил Никосу в «праксу». Там никто не отвечал.

— Кто разбил градусник? – накинулся я на девочек, вспомнив, наконец необходимые слова. – Где мама? Где папа?

Антонелла тут же наябедничала на Гектора. Указала на него, мол, он разбил. Пёс словно признал свою вину, спрятался под стол. А младшая, Рафаэлла вдруг заплакала, да так горько, что я совсем растерялся.

— Кранкенхауз, кранкенхауз. Муттер ин кранкенхауз! – теперь уже они рыдали вдвоём. – Мама в больнице.

Нужно было их как‑то переключить.

— Воллен зи ессен? – спросил я. – Хотите кушать?

— Ессен! Ессен! Миттагессен! – запрыгали они вокруг меня и повели на кухню. Гектор вылез из‑под стола и стрелой кинулся вперёд.

Не знаю как для других, а для меня разбираться в чужом хозяйстве мучительно. Словно вламываешься со стороны во что‑то сокровенное, интимное. Даже если это чужой холодильник, навесные кухонные шкафчики.

Я не нашёл ничего лучшего, чем овсянка. Судя по тому, как нетерпеливо девочки уселись за стол, едва я начал варить кашу, они с утра ничего не ели.

«Не пошли в школу. Поздно спали. Без сомнения, пока Никос заезжал за мной на пляж, пока встречали в порту протезы, пребывали в «праксе», всё было в порядке. Правда, он, кажется, обмолвился, что Инес попала под вчерашний ливень, кашляет… Что–тo случилось с ней за тот промежуток времени, когда я был в ресторане «Нил», или позже. Это она мерила температуру. Должно было случиться что‑то, что заставило Никоса бросить детей одних, голодных… Вот зачем прозвучал голос, торопил сюда!».

Кто‑то затарабанил снаружи во входную дверь. Я бросился открывать, уверенный, что это вернулся из больницы Никос, и удивился, что у него нет ключа.

Но передо мной оказалась Мария! Та самая старая женщина, с которой мы встретились в один из первых дней у Никоса на работе.

Сейчас она стояла передо мной, тяжело переводя дыхание после подъёма по лестнице. Взял у неё из рук тяжёлую сумку с продуктами.

Неловко мне стало. Всучил ей в подарок репродукции русских икон, обещал зайти в гости. И забыл! Этот Aдониc, даже Дмитрос ногтя её не стоили – бедной, малограмотной женщины из предместья Афин, которая когда‑то вышла замуж за местного рыбака, рано овдовела. Десятки лет молится за упокой души утонувшего мужа, помогает всем беднякам на острове, зарабатывает глажкой белья.

— Какó, охи калó, – приговаривала она сейчас, накладывая в тарелки девочкам и мне горячую овсянку. – Плохо, не хорошо.

Не столько словами, сколько жестами объяснила, что у Инес поднялась высокая, очень высокая температура. Никос примчался с работы, вызвал врача. Диагноз, насколько я понял, – двустороннее воспаление лёгких. Никос отвёз больную в порт, санитарным судёнышком на подводных крыльях отправился с ней в больницу на материк.

Куда, Мария не знала. То ли в Волос, то ли в Салоники.

Заниматься с девочками, делать с ними уроки я не мог, не зная греческого. Так или иначе, нужно было их как‑то занять. Теперь они уже не веселились при мысли о том, что мать оказалась в больнице, а плакали.

Мария принялась убирать в комнатах, готовить обед из принесённых ею продуктов. Я же предложил Антонелле и Рафаэлле пойти вместе с Гектором к заливу Кукинарес – на море.

Взяли с собой купальники, надувной круг. Во время сборов я спохватился – где‑то опять забыл пляжное полотенце, принадлежащее хозяевам виллы Диаманди. «Что же, семь бед – один ответ. Придётся приплюсовать его стоимость к долгу Гришкиному отцу за моё проживание…»

Как мы резвились на мелководье, легко себе представить. Особенно ликовал Гектор, носившийся по пляжу – чёрная молния с высунутым красным языком.

Я привёл девочек домой совсем разморёнными. Они еле пообедали и завалились спать в своей комнате.

Мария стала настаивать, чтобы я поехал к себе, тоже отдохнул – для ясности она трогательно сложила ладони, легла на них щекой.

И тут вернулся Никос. Чёрный от свалившейся на него беды.

— Ничего, – сказал он. – Сделали рентген. Два лёгких воспалены. Делают антибиотик. Ничего. Сейчас будет вечер. Хектора кормили?

— Конечно, – ответил я. – Мария остаётся на эти дни? Тогда я поехал.

— Зачем тебе ехать на виллу? Оставайся. Там тебе не хорошо. Хочешь, поедем вместе, заберём твои вещи?

— Знаешь что, Никос, сейчас тут меня ещё не хватало. Ложись‑ка спать.

…Подъехав автобусом к вилле, я не увидел за её оградой красной автомашины. Люси с компанией дома не было.

В комнатах стоял сумрак. Не хотелось включать электричество. В раскрытые окна вливался ни с чем несравнимый, живительный запах.

Я вышел на террасу. Заметил оставленную под кипарисом маленькую сенокосилку. Очевидно, в наше отсутствие приходил садовник.

Пахло свежескошенным сеном и близким морем! Запах был сродни чему‑то страшно знакомому.

Март на краю Москвы

Свет в глаза

до боли резкий.

Солнце. Снег. Голубизна.

Поле. Дали. Перелески.

Скоро сбудется весна.

Раньше было. Будет снова.

Но сегодня я стою

и, не проронив ни слова,

вешний воздух жадно пью.

За спиною город, люди.

Здесь же воля, тишина.

Раньше было. Снова будет.

Даль слепящая ясна.

За спиной трамваев грохот.

Скрип и скрежет тормозов.

Без людей мне очень плохо.

Слышу ваш ревнивый зов.

Сердцем к сердцу

до конца

быть бы в декабре и в мае…

Но не как близки сердца

в переполненном трамвае.

Глава шестнадцатая

И снова настиг меня сон о том, как я потерялся. Ужасно, что, когда спишь, не знаешь о том, что ты спишь. Что всё происходящее – пустой морок. Что этого огромного здания, из которого ты не можешь найти выхода, блуждая по безлюдным коридорам, лестницам и переходам, не существует. Нет, существует! Это же пресловутый Дом на набережной Москвы–реки… Зашёл сюда в поисках какой‑то особой аптеки, чтобы купить лекарство для заболевшей дочки. Лекарства не достал. Выйти не могу.

И во сне помню, что въяве бывал здесь в гостях у разных людей. Но как их найти теперь за массивными, резными дверями спящих квартир, кто подскажет, как выбраться на улицу из этого лабиринта?

В равнодушной ночной тишине слышен только отзвук моих шагов. То замедленный, то ускоряющийся…

Стучат в дверь. Определённо стучат в дверь. Я счастлив проснуться. За раскрытым окном нежная голубизна морского утра. Свисающая плеть бугенвиллеи с гроздьями алых цветов.

— Сейчас выйду, Люся. Обождите.

— Это Нелли, – слышится за дверью. – Хочу попросить об одолжении. Вчера купила жилет мужу, всю ночь не спала – боюсь, что маловат. Вы не примерите?

— Примерю.

— Жду вас на кухне.

Одевшись, появляюсь на кухне, где среди разгрома, грязной посуды восседает на отодвинутом к холодильнику стуле нянька Нелли с бежевым жилетом в руках.

Примеряю. Тонкий, пусть и со множеством карманчиков, он в сравнение не идёт с добротным военным жилетом.

— Как будто должен подойти, – говорит Нелли. – Правда, муж чуть потолще и повыше. Подойдёт, как вы считаете? Дорогая вещь, не дешёвая.

— Подойдёт, – я оглядываю кухню и думаю: «Приехали, когда я уже лёг. Допоздна шебуршали на кухне, возились с замученным Гришкой. Неужели надеются, что я буду разгребать эту грязь?»

— Нет, всё‑таки нужно на номер больше. Обменяют? Тут принято обменивать? У меня чек сохранился.

— Обменяют. Попросите Люсю. Она толковая, говорит по–английски.

— Толковая? Гляньте, что делается! – Нелли широким жестом показывает на окружающий хаос. – И в Москве так.

Да она ненавидит свою хозяйку!

— Ладно, Нелли! Я пошёл на море.

— Погодите! Вчера купили баклажанов. Приготовила аджап–сандалы, – она поднимается с места, снимает крышку со стоящей на плите сковороды и в ноздри ударяет кавказский запах. – Я бы тоже с вами поела, да затылок ломит от давления, клофелина наглоталась. Поешьте!

Устоять перед этим запахом невозможно.

Сижу у оставшегося чистым уголка стола. Поедаю тушёные с чесноком и помидорами, прекрасно приготовленные баклажаны.

— Как же вы тут питались? – говорит Нелли. – Вчера ходила с ней в китайский ресторан, в этот «Чайна таун» – ничего хорошего. Креветки да рис. А рис и дома сварить можно. Плов сделать. Любите плов?

Она надевает фартук, грузно становится к мойке, принимается мыть посуду.

Я добрею.

— Нелли, мы здесь уже столько времени, а Гришка лишь раз был у моря. Нужно бы пополоскать его в солёной водичке, закалить перед московской зимой. Вечно потеет в коляске.

— Видите! Ей разве объяснишь?

Только поднимаюсь из‑за стола, с ребёнком на руках входит Люся.

Наскоро вытерев руки о передник, Нелли забирает у неё Гришку, шлёпается на стул, начинает его подкидывать.

— Ах ты, мой золотой! Мой сладкий, сладкий!

Малец таращит глаза, беспомощно озирается в её могучих руках.

— Рядом с «Чайна тауном» китайский магазинчик. Купила подарок вашей Нике, – Люся достаёт из кармана халатика какой‑то пакетик. – Китайские заколки!

— Спасибо. Пошёл на море.

— Минуточку! Куда вы вчера делись? Я ведь приглашала в ресторан. Пренебрегаете?

— Люся, так получилось, что я должен был остаться с девочками Никоса. Инес заболела.

— Думаете, не вижу, как вы заискиваете перед этой семьёй? Перед всеми, кто почему‑то к вам хорошо относится? Пишете обо мне всякие гадости! Куда дели свои записи? Интересно почитать, что вы там дальше насочиняли.

Мне нужно было найти другое полотенце взамен утерянного. Но я вылетаю из виллы, снедаемый одной мыслью: неужели Люся права, и моё поведение выглядит со стороны, как заискивание, бессовестная эксплуатация чужой доброты? Сколько помню, никого ни о чём не просил…

А Никос уже ждёт. Заезжал на пляж, не нашёл меня там, и вот стоит у своей машины, откуда выглядывают девочки, машут руками.

— Почему не зашёл на виллу? Вы же опаздываете в школу.

— Садись.

Сижу с ним рядом. Хочу спросить об Инес, со страхом думаю: неужели это заискивание? Она – замечательный, родной мне человек. Вот так злобные люди разрушают нормальные отношения.

— Как Инес? Звонил в больницу?

— Температура почти хорошая. Хорошо, что придумали антибиотики.

— Мария сегодня придёт?

Никос кивает. Потом произносит:

— Она тебя любит. Говорит, ты должен жить у нас.

Господи! Вот и Мария меня любит. За что? Что я ей сделал доброго? Вспоминаю, как в ту зиму, когда я один, никому здесь не известный, сидел перед бутылкой вина в верхней комнате, за десять минут до наступления Нового года в дверь постучала какая‑то пожилая женщина, принесла ещё горячие греческие пирожки с изюмом и корицей. Единственное, что я мог тогда понять, – видела меня в церкви, живёт по соседству, зовут Марией.

— Сколько годов Люсе? – спросил вдруг Никос, когда мы подъезжали и школе.

— Наверное, лет тридцать. Не знаю.

— Когда были на земле, Инес спросила, какой её возраст. Знаешь, что Люся ей ответила? «Возраст элегантности»! Нет, ты не должен страдать рядом с этой фурией. Понимаешь, почему ее муж не хочет с ней жить?

После школы мы приехали в «праксу», где он подпиливал, подгонял к моим истерзанным дёснам протезы.

- Забыл сказать, два раза звонил Дмитрос. Ищет тебя. Владимирос! сегодня после работы забираю тебя к нам. Собери твои вещи. Жди около виллы Диаманди в пять часов.

— Что скажет Инес, когда вернётся?

— Будет рада. Девочки тоже. И Хектор. Там, внизу есть свободная комната. Будешь жить рядом с Теодором. Помнишь его? Он тебе не помешает.

.

…Шагал по Папаиоанну растерянный, подавленный грузом свалившейся на меня доброты. Неужели сегодня вечером стану свободен от присутствия Люси? От этой хитроватой Нелли, которая своими баклажанами, без сомнения, хотела меня прикупить, сделать союзником против взбалмошной хозяйки.

Что‑то розовое мелькнуло в витрине одного из магазинов. Прошёл было мимо. Вернулся. Детское платьице королевской красоты лежало возле вазы, полной роз. И платье было всё в мелких розочках. Из‑под его подола выглядывала многослойная, накрахмаленная белая юбка.

Я вошёл в магазин и через пять минут вышел оттуда с аккуратно упакованным пакетом. Платье оказалось испанское, единственное среди только что полученной из Мадрида коллекции детских вещей.

«Кто его знает, не велико ли она для моей Веронички? Пойдёт ли ей розовый цвет? Теперь для такой обновки придётся искать ботиночки на каблучках, чтобы она могла отплясывать фламенко», – озабоченный этими мыслями, я спустился к набережной.

В «Неос космосе» посетителей не было. Дмитрос стоял за стойкой на стуле, расставлял по стеклянным полочкам у зеркала бутылки, подаваемые ему из картонных ящиков официантом.

— Ясос! – я подошёл к стойке, положил на неё свой пакет.

– Что будешь пить? – Дмитрос спрыгнул со стула.

— Эвхаристо. Ничего. Сегодня не плавал. Пойду на море.

— Я искал тебя, – сказал Дмитрос. – Священник приходил ко мне домой, смотрел книги из моря. Забрал. Дал деньги.

Он полез было в карман за бумажником, но я жестом остановил его и пошёл со своим пакетом к причалу, потому что издали увидел, как Янис помогает любителям экскурсий взойти на бот.

— Довезёшь опять до Канапица бич?

Когда я вошёл вслед за ним в рубку, Янис молча указал на лесенку, ведущую в каюту.

Я заглянул вниз.

— Хелло! – ослепительно улыбаясь, загорелая англичанка махнула рукой. – Здрав–ствуй–те!

Я спустился. И ребёнок её был здесь. Кучерявый. Покрытый нежным тоном загара, возился с кубиками на прибранном ложе. Я подумал о Гришке, сжалось сердце.

Каютка была прибрана. Посреди столика стояла низкая вазочка с цветками душистого горошка.

— Браво, Кэт! – сказал я. – Революция.

В ответ она, словно извиняясь передо мной, словно боясь, что я не так понял суть взаимоотношений её и Яниса, начала быстро говорить. Я едва успевал разбирать её речь. Но главное понял.

Бой–френд, ирландец, бросил её, как только узнал, что она беременна. Кэт работала в каком‑то музее. Когда родился Шон, папа и мама Кэт, которые были в шоке от этой истории, усыновили его. То есть зачем‑то сделали так, что он теперь считается их сыном. После этого отправили Кэт и ребёнка перевести дыхание на отысканный в интернете греческий остров. Она благодарна мне за то, что я познакомил её с Янисом. Янис – хороший человек. Моряк. Она хотела бы связать свою судьбу с Янисом.

«У него же где‑то в Норвегии жена с ребёнком», – вспомнил я и подумал о легкомыслии этой молодой англичанки, о том, что невольно могу явиться виновником ещё одной разбитой надежды…

Правда, Янис, когда я вернулся в рубку, поразил меня тем, что очень серьёзно, с большим уважением к Кэт объяснил, что она – магистр искусств, имеет работу в Британском музее, знает историю народов мира. Что раньше у него никогда не было таких образованных женщин. Что она любит его. Что он любит Кэт и Шона.

«Дай вам Бог, ребята! – подумал я. – Вдруг вправду всё получится».

…Бот подошел к причальчику на пляже. Не успел я сойти, как увидел расположившихся на двух лежаках под сенью выцветшего зонта Люсю, Нелли и Гришку.

И они увидели меня.

— Видите, берём с вас пример – с утра пораньше на пляже! – как ни в чём не бывало крикнула Люся. – Что это у вас? Что купили?

«Ничего себе «с утра пораньше»! – подумал я. – Одиннадцать часов».

Подошёл к ним, тоже как ни в чем не бывало, похвастался:

— Платье купил для своей Вероники!

— Покажите! – в один голос попросили Люся и Нелли.

Пока они в четыре руки разворачивали пакет, доставали оттуда платье, я нагнулся над расстеленным на песке одеяльцем, поднял на руки Гришку. Показалось, что со времени нашего знакомства он несколько подрос, потяжелел. Мальчуган узнал меня, заулыбался.

«Вот перееду сегодня к Никосу, останешься один», – подумал я. И почувствовал себя предателем.

— Потрясающее платье! Сколько стоит? Чек сохранился?

— Не знаю. Должно быть там, в пакете.

Люся нашла чек, спрятала его в свою сумочку.

— Зачем он вам?

— Собираю чеки, – со смутной улыбкой произнесла Люся.

Раздевшись в сторонке от них, я вошёл в море и поплыл к горизонту. Вода стала прохладнее, полуденное солнце не таким свирепым.

Серебристые рыбёшки веером выпрыгивали перед глазами. Видно, снизу за ними охотилась хищная рыба. Я повернул к оконечности мыса, на котором находился хоспис.

Нужно было готовиться к переезду. Собирать чемодан.

Чтобы избежать лишних разговоров, а то и скандала, я решил пока ничего не говорить Люсе.

Чуть обсох на берегу, глядя на то, как Нелли обливает Гришку из пластмассового ведёрка, на Люсю, сидящую по–турецки с закрытыми глазами, напоказ витающую в фиолетовом пламени.

И ушёл.

Собрать чемодан было делом десяти минут.

Напоследок снял со шкафа толстую тетрадь с записями, пошёл с нею на кухню.

С появлением Нелли там воцарилась чистота.

Заварил кофе, стал перелистывать страницы тетради, думал: «Что за инстинкт заставляет день за днём записывать происходящее? Работая над повестью, романом, движим некой целью, сверхзадачей. Более или менее осознанной. Чего я хочу подсознательно, что могут доказать эти записки? Что Люся плохая, а я хороший? Но ведь с самого начала, ещё в Москве было ясно – она находится в экстремальной ситуации. Нет

Я всё чаще взглядывал на часы. До приезда Никоса оставалось ещё так много времени. Так не хотелось, чтобы мой отъезд произошёл на глазах Люси.

Хотя компания с минуты на минуту должна была вернуться с пляжа, я выдрал из тетради чистый лист. Написал крупными буквами: «Уезжаю жить к Никосу. Благодарю за всё».

В этот момент я почувствовал, что буду скучать по Гришке, по этой прекрасной вилле. Где мне приходилось исполнять роль громоотвода для Люсиных раздражений…

Снаружи, со стороны шоссе послышался крик. Словно кого‑то звали.

Я вышел на террасу.

Внизу за оградой стояли незнакомые мужчина и женщина. Увидев меня, они замахали руками, стали о чём‑то спрашивать. Я никак не мог разобрать, в чём дело. Пригласил их войти.

Провёл на кухню, усадил. Оказалось, только прилетели. Он – голландец. Питер. Его невеста – из Аргентины. Лурдес. С утра ходят по острову, ищут, где поселиться на две недели. Больше всего им понравилась эта вилла, её местоположение. Просят сдать им апартамент.

Я разъяснил, что не являюсь хозяином, что сам приезжий из России, что сегодня переезжаю в другое место. Для убедительности указал на свой стоящий наготове чемодан. Телефона агента, представляющего хозяев, у меня нет.

Питер огорчился. Лурдес же неожиданно пришла в восторг.

— Первый раз вижу русского!

В наше время это довольно странно. Кажется, после распада СССР русские, как после взрыва, рассеяны по всей планете. Тем не менее, она действительно впервые видела человека из России. Даже попросила разрешения потрогать меня за руку.

Я решил угостить их кофе. Вынул из чемодана заветную бутылку виски.

Тут‑то и вернулась вся компания.

Люся немедленно вызвала меня в коридор.

— Кто эти люди? Почему вы присвоили себе право без моего разрешения впускать посторонних? Пока что на вилле хозяйка я!

— Люся, у вас сохранился телефон агента? Дайте им. Хотят снять комнату на две недели. Всё равно скоро уезжаем.

— А может быть, я продлю своё пребывание? Мне не нужны здесь посторонние.

Парочка, так и не пригубив кофе, попрощалась и ушла.

— Хорошо, Люся. Теперь никто посторонний не будет вас беспокоить.

Я подал ей свою записку, взял чемодан и направился к выходу.

В аптеке

Век ХХ,

опершись о палку XXI века,

входит в аптеку походкой старого зека.

— Есть лекарство от СПИДа,

от коровьего бешенства есть?

Если нет, я не выйду.

А выйду – заражу всех как есть!

Глава семнадцатая

Как‑то неожиданно получилось, что жить на острове осталось считанное количество дней.

Поутру я вышел из дома Никоса вместе с соседом по нижнему этажу – молчаливым Теодором. Грунтовой дорогой спустились к шоссе, где он остался ждать автобуса, чтобы уехать в город. А я двинулся на пляж залива Кукинарес.

Нужно было пройти мимо низеньких вилл, упрятанных в высоких зарослях, мимо летнего жилища Адониса, свернуть направо в проход и ступить на мягкий песок пляжа, широким полумесяцем обнимающего синеву залива.

Кремовые с коричневой окантовкой по верхнему краю ракушки–веера посверкивали в ленивой пене прибоя. Я подобрал несколько штук, бросил на свою валяющуюся на песке безрукавку. И поплыл.

Здесь, в отличие от небольшой, уютной бухты Канапица, нет острого чувства радости от постепенного выхода в открытость моря. Почти сразу попадаешь в необозримое пространство, и, только оглядываясь на безлюдный в эти часы берег, находишь надёжный ориентир – недвижность суши, зелёную стену сосен, вздымающиеся над ней округлые волны холмов.

Зато единственное, за что может уцепиться взгляд пловца, вольно удаляющегося от земли – небольшое пятно, проступающее вдали сквозь голубую дымку. Один из островков архипелага Малые Спорады.

Я решил доплыть до него, хотя оценить расстояние до моей цели было невозможно.

Перевернулся на спину. Мерно взмахивая руками, плыл и поневоле улыбался. Иногда приходится посмеяться над самим собой.

…Вчера, не дождавшись Никоса, я приехал со своим чемоданом на автобусе к нему домой. Девочки и Мария встретили меня радостно. Из их объяснений я понял, что звонила Инес, что завтра её обещают выписать из больницы.

После обеда сестрички поманили меня выйти наружу. Сопровождаемые Гектором, мы спустились по наружной лестнице, обошли часть дома и оказались у входной двери нижнего этажа. Она была не заперта.

Рафаэлла открыла одну из комнат, уже приготовленную для меня.

Я растворил жалюзи, распахнул окно. Оно выходило на крутой склон холма, поросший отцветающими кустами роз и мандариновыми деревцами. Между их ветвей вдалеке проглядывалось море.

Потом девочки провели меня в небольшую гостиную, где горел свет, ибо там не было окна. На столе рядом с очками лежал приёмничек на батарейках, и я сразу подумал о том, что, может быть, позже посчастливится поймать какую‑нибудь радиостанцию на русском языке.

Поднявшись на приступок, можно было попасть к газовой плите, холодильнику и кухонному буфету, стоящему у стены, выложенной кафелем с закрученным, как лабиринт, греческим орнаментом.

Это было отличное жильё. Ничуть не хуже, чем на вилле Диаманди.

— Позвони себе в Москву, – это было первое, что сказал Никос, вернувшись домой после работы.

Люся никогда не предлагала воспользоваться её телефоном. В последнее время я звонил из автоматов, пользуясь купленной в табачном киоске телефонной картой.

Это было первый раз, когда Ника сняла трубку, спросила: «Алё? Вам кого? Папы нет дома. Он в Греции».

Плывя в утреннем море к острову–миражу, я снова испытал ни с чем не сравнимое чувство счастья от одного только, что слышал голос моей доченьки. Ты, Маринка, выскочила в магазин за продуктами. И поэтому мы поговорили вдвоём. На прощанье я похвастался, что купил очень красивое испанское платьице, а ты, Ника, напомнила: «Смотри, чтобы тебя не съела акула».

…Трудно было понять, приближаюсь я к острову–призраку или нет. Захотелось повернуть обратно, но я решил не давать себе слабину. Знал, никогда себе не прощу, там, в Москве, буду жалеть об упущенном морском приключении.

От взмахов рук взлетали фонтаны брызг, искрящихся в лучах солнца. Весело было разрезать телом воду, весело вспоминать свой испуг вчера вечером, когда, спустившись из квартиры Никоса в свою комнату и начав стелить постель, я вдруг заметил наверху, на потолке что‑то ужасное.

Ящерица с растопыренными лапами и хвостом следила за мной…

Змеи, ящерицы, крокодилы вызывают во мне патологическую брезгливость, ужас. Я их не понимаю. По–моему, они лишены хоть какой‑нибудь возможности доброго контакта с человеком, с другими животными.

И вот такая тварь, почему‑то не падая, растопырилась над самым изголовьем…

Только собрался лечь с приёмником в руках, попытаться поймать Россию – на тебе!

Я вбежал в гостиную, где Теодор, с которым меня заново познакомил Никос, дремал перед маленьким переносным телевизором, знаками позвал к себе. Показал на потолок.

— Гекко, – улыбнулся Теодор.

— Геккон? – переспросил я.

— Ам–ам москитос, – для убедительности Теодор изобразил, как ящерица ловит ртом комаров.

Теодор принёс швабру, поднял её, чтобы сбить ящерицу с потолка. Но геккон короткими перебежками ушмыгнул куда‑то за занавесь на окне.

Я приподнял занавесь, хлопал ею, заглядывал во все уголки, но геккон странным образом исчез. Я провёл беспокойную ночь. Несколько раз вскакивал, включал свет, осматривал потолок, стены, складки одеяла.

От панических мыслей несколько отвлекал приёмник. Удалось нашарить волну, на которой транслировала свои передачи на русском языке хорошо знакомая мне радиостанция «Свобода».

Я прослушал опрос на улицах Москвы. Подобные опросы корреспонденты «Свободы» проводят каждый день на протяжении многих лет. В этот раз поразило не то, что именно прохожие отвечают на вопрос «Как вы относитесь к проблеме разоружения США и России?», а то, как они отвечают. Особенно женщины. Почти все они «затруднялись ответить», почти все непременно употребляли выражение «честно говоря». И при этом нервно хихикали. Ни к селу, ни к городу. Словно полоумные или испытавшие в своё время шок изнасилования.

Под утро мне необычайно повезло. Я поймал запись интервью «Свободы» с единственным политиком России, которому я верю, ради которого каждый раз, когда происходят выборы президента, заставляю себя тащиться в избирательный участок. До этого сравнительно молодого, талантливого умницы наше забитое население никак не дорастёт. Честный, правдивый, глубоко мыслящий человек со своей научно выверенной программой преобразования страны, он остаётся никому не нужным, невостребованным.

Вспомнились горькие строки Маяковского: «Я хочу быть понят родной страной. А не буду понят, так что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь…»

…Словно кто‑то провёл по телу ладонями. Это была отмель, густо поросшая водорослями. Я встал, пошёл к берегу, усеянному высохшими скелетами крабов и ракушками.

Немного отдышался на солнышке. Потом обошёл пустынный островок, лишь кое–где покрытый травой, уцепившейся за выходы известняка. Посередине увидел столб, на котором была прибита доска с выцветшей надписью «Private».

Вблизи частное владение оказалась неживописным, неинтересным. «Ещё не хватает наткнуться босыми ногами на змею или скорпиона, – подумал я, забредая в воду и пускаясь в обратный путь. – Хотя непонятно, что змеи могут тут жрать».

Когда я добрался до родимого берега, я так устал и подмёрз, что едва доплёлся до своих вещей, рухнул навзничь на горячий песок.

– Эй, вы, инженер человеческих душ! – крикнул кто‑то на русском языке. – Откуда приплыли?

Я поднял голову, огляделся. Ко мне в чёрных очках и плавках, отделившись от своей жены, приближался Саша Попандопулос.

— Вчера видел Адониса. Жуёт горький миндаль, сказал, что гадость страшная, но, согласно анализам, сахар начал падать. Как это может быть?

— Таджикская мудрость. Моей заслуги тут нет.

— А в астрологии разбираетесь?

— Смотря в какой. Существует учение Чижевского о связи вспышек на солнце со вспышками эпидемий, о влиянии солнечных бурь на безумство войн, восстаний и революций. Будете в Москве – дам почитать труды Чижевского.

— И вы верите?

— Саша, это не предмет веры. Вот я верю в Бога. А это – научная гипотеза. Правда, сейчас этим никто толком не занимается.

— Не знаю, не знаю… – Саша сгрёб высохшие ракушки с моей безрукавки, пересыпал их из ладони в ладонь. – В самом деле верите в Бога? Интересно… Вроде, неглупый человек… – он сбросил ракушки на безрукавку. – Знаю я ваших верующих! Прошлой зимой Грецию посетил заезжий астролог из России. С дипломом. С большим крестом на груди. Вон загорает моя жена, можете спросить, как он за неделю облапошил чуть не всю русскую колонию в Афинах. Собрал на квартире у одной дуры десятка полтора жён посольских и консульских чиновников. Предложил каждой составить ежедневный астрологический прогноз на год. За пятьсот долларов. На три месяца – по сто с рыла. Многие клюнули, выпрашивали у мужей деньги. Лихо?

— Лихо.

— Но этого ему было мало. В другой раз он предложил каждой даме из той же компании назвать любое число до пяти. Моя жена сказала: «Два». «Значит, вас два раза сглазили! Теперь назовите любое число до девяти». Моя дурочка ответила: «Девять». Фраер с крестом пообещал: «За девятьсот долларов я сниму с вас оба сглаза».

— Дали ей денег?

— Нет, конечно. Но были слёзы…

— Чем примитивней, тем верней. Что называется, взял на хапок, – я поднялся, оделся, спрятал в карман ракушки. – Жарко. Никогда так долго не валялся на пляже. Хотите, пойдём ко мне, живу теперь поблизости, в доме Никоса.

— Спасибо. Мы только пришли. Ух, и загорели вы! Сущий негр. Только зубы сверкают.

— Зубы? Ну–ну… – впервые я позабыл о протезах, не чувствовал боли.

Саша провожал к выходу с пляжа. Рассказывал:

— На днях зашли с женой в магазин немецкой одежды на Папаиоанну. Там началась осенняя распродажа. Сейл. Встретили эту вашу дамочку с ребёнком и какой‑то тёткой. Они не знали, что мы понимаем по–русски. Тётка купила джинсовую юбку. Дамочка потребовала у неё чек. Та орёт: «Зачем вы всё время забираете чеки?»

— В самом деле, зачем?

— Неужели не знаете? Каждый иностранец, улетая из страны, предъявляет чеки в банк, и ему возвращают десять процентов затрат.

— Вот оно что!

— Послушайте, Володя, в Москве на Чистых прудах зимой вечерами всё так же катаются на коньках?

— Эх, Саша, комплексуете… Вы – грек, и то, что вернулись в свою Элладу – нормально. Хотя мой духовный отец говорил: «Если Бог зачем‑то родил в России, там и надо жить, нести свой крест». Без этого креста ещё тяжелее, правда?

— Больно вы умный, слишком много мозгов. Череп не давит?

Мы расстались у прохода между виллами. Саша пошёл обратно к жене, а я направился к дому Никоса.

Шел и думал, что приближается день отъезда в Россию и у меня мало шансов когда‑нибудь снова увидеть Сашу Папандопулоса, Никоса с семьей, Константиноса, всех, кого тут узнал и полюбил… Разве что приглашу из к себе в Москву. Если кто соберется.

Или от того, что я слишком много плавал, трепался с Сашей под полуденным солнцем, или возраст потихоньку берёт своё, меня неудержимо клонило в сон. Нужно было бы съездить в город за продуктами. А до этого принять душ, смыть налёт морской соли.

Я всё‑таки заставил себя это сделать. Выходя из ванной комнаты, столкнулся в гостиной с Теодором. Всегда молчаливый, печальный, сейчас этот лысый человек с зачесанной набок жидкой прядью волос был особенно тих. Жестом указал на стол, где лежали вымытые помидоры, хлеб, сыр амфотеро, стояла бутылка красного вина, две тарелки, две вилки, две гранёных рюмки.

Обидеть его я не мог.

— Ти канес, Теодор? – спросил я, когда мы выпили по рюмке.

Он безнадёжно махнул рукой.

— Чем ты занимаешься? Куда ходишь на работу?

Теодор не понимал меня.

— Твой бизнес?

Постепенно, путём мучительного продирания через языковый барьер, выяснилось, что каждую весну он привозит с материка какое‑то количество мотоциклов, чтобы сдавать их туристам. Но теперь все предпочитают арендовать автомобили. И вот сезон кончается, почти ничего не заработал, пора собираться обратно.

Я вспомнил про Абдулу с его широкозахватными граблями, коктейлем «Амур».

Наверху залаял Гектор, послышался топот, и через минуту к нам в гостиную ворвались ликующие девочки, сообщившие, что фатер привёз муттер.

Вместе с Антонеллой и Рафаэллой я поднялся в квартиру Никоса. Инес худая, побледневшая, что ей очень шло, сидела, укутанная пледом, на диване рядом со счастливым Гектором, трепала ему уши, гладила по чёрной, лобастой голове.

Никос возился на кухне. Девочки кинулись ему помогать, накрывали на стол. В суматохе разбили тарелку.

— У тебя должны быть грязные вещи, – услышал я голос Инес, когда подбирал осколки. – Отдай мне. После обеда положу в стиральную машину. Завтра погладит Мария.

— Где она?

— Ушла. Она – деликатный человек. Очень.

Тронутый предложением Инес, я сказал, что скоро улетаю в Афины, оттуда в Москву, где всё и будет постирано. Кроме того, хоть я и чувствовал себя своим в этой семье, мне тоже хотелось быть деликатным. Собрался ехать за продуктами.

Но меня не пустили.

За обедом Никос рассказывал, как забирал Инес из больницы в Салониках с обещанием, что она ещё дней десять будет лечиться дома.

Вдруг он насторожился. Снизу послышался рокот подъезжающей автомашины. Потом звуки шагов по лестнице. Стук в дверь.

Девочки сорвались со своих стульев, побежали открывать.

Перед нами возникла вся троица – Люся, Нелли и Гришка у неё на руках.

— Вы так быстро съехали от нас, что забыли свою вещь, – сказала Люся и протянула мне овечий колокольчик.

— Спасибо.

С первого взгляда стало ясно – хозяйка и нянька переругались между собой там, на вилле Диаманди. Задыхаясь от ненависти, нашли повод приехать в гости, разрядиться.

— И вот ваш обратный билет, – Люся достала его из сумочки, отдала.

— Действительно решили продлить пребывание?

— Что меня ждёт в Москве? – с вызовом ответила она.

Инес пригласила их к столу.

— Нет сил – у меня сегодня давление, – пробормотала Нелли и плюхнулась с Гришкой на диван в сторонке.

— А я с удовольствием!

За столом Люся вела светскую беседу с Инес. Болтала о том, что на острове повсюду продают одно и то же, нигде нет настоящей фирменной одежды, что она себе почти ничего не купила. Между прочим сказала, что я осуждаю её за хождение по магазинам, а вот в каком‑то модном журнале она прочла: женщине необходимо посещать магазины, мерить платья, костюмы, всё, что угодно, чтобы снять стресс.

Инес с большим изумлением внимала ей, пока мы не услышали стон.

Стонала, раскачиваясь из стороны в сторону, Нелли.

— Что с вами? – спросил я. – Давление?

— Где тут вода? Опять приму клофелин, – она достала из кармашка джинсовой юбки пузырёк с лекарством, вытряхнула оттуда таблетку, кое‑как поднялась.

Антонелла побежала с ней на кухню дать воды.

— С нашей няней не соскучишься, – заметила Люся. – Повадилась, вроде вас, каждый день ходить с Гришкой на море. А ей противопоказано.

— Что делает? Что делает?! – вдруг закричала Инес.

Я повернулся, вскочил, заподозрив, что Гришка падает с дивана.

Но то, что я увидел, было ещё ужасней. Малец подбирал высыпанные из оставленного пузырька таблетки клофелина, запихивал их в рот.

Меня обогнал Никос. Мы с Люсей растерянно следили за тем, как он схватил ребёнка, засунул ему пальцы в горло, затем перевернул вниз головой, тряхнул. Таблетки вылетели вместе со рвотой.

— Теперь будет хорошо, – сказал он и передал малыша почему‑то не матери, а мне.

Гришка очумело смотрел вокруг, потом узнал меня, улыбнулся.

— Отдайте, – робко сказала Люся, забирая сына, заплакала. – Простите меня…

В пустыне

Казалось бы, чего делить,

ведь смертен ты, и я, и каждый.

Под солнцем трещины земли

горючею дышали жаждой.

Змеёю вился старый спор.

То угасал, то жалил снова.

Смертельно жалило в упор

в сердцах оброненное слово.

Разбиты, опустошены,

казалось, всех несчастней в мире,

плелись средь мёртвой тишины –

мишени в сатанинском тире.

Казалось, каждый одинок,

и больше нет мостов отныне.

И каждый доживёт свой срок

в своей исхоженной пустыне.

Мы долго шли в земной пыли,

уже не злобствуя, не споря.

Когда из глобуса земли

вдруг выдвинулся глобус моря.

2001 г.

Content

Файнберг Владимир Львович Второе посещение острова

Владимир Файнберг Второе посещение острова

Глава первая

Словарик

Глава вторая

В порту

Глава третья

* * *

Глава четвёртая

Уроки греческого

Глава пятая

Обои

Глава шестая

Декабрь

Глава седьмая

* * *

Глава восьмая

Баллада о сносимом доме.

Глава девятая

Ответ

Глава десятая

Таверна Александра

Глава одиннадцатая

Баллада о пароходном воре

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Вопль

Глава четырнадцатая

* * *

Глава пятнадцатая

Март на краю Москвы

Глава шестнадцатая

В аптеке

Глава семнадцатая

В пустыне