Эрнест Хемингуэй

Лев мисс Мэри

Часть первая

Основные участники событий

Мисс Мэри, жена автора, новичок в охоте на крупную дичь, слишком маленького для охотника роста, но достаточно высокая для противоборства с огромным злобным львом.

Кейти, «главный следопыт в этой команде, хитер и очень опытен... суетлив, как старушка, суров, как отслуживший тридцать лет сержант».

Осведомитель, спившийся самозваный шпион из племени масаи, к которому автор... «очень привязан, хотя, возможно, мой долг — отправить его на виселицу».

Пи-эн-джи, егерь Лойтокитокского[1] района. Его звали Денис Зафиро. Прозвище соответствует начальным буквам шутки времен сафари — «Помешанный на джине».

Нгуи, ружьеносец автора, «брат» и «плохиш», который мог «охотиться, как гончая», и обладал массой других достоинств.

Чейро, ружьеносец Мэри, еще более хрупкий, чем она, старее старого, покалечен леопардом, чрезмерно храбр и одержим желанием покончить с этим львом.

Арап Маина, один из проводников Пи-эн-джи, который получил эту должность, когда ему перевалило за шестьдесят, а прежде браконьерствовал, добывая слоновую кость, «много путешествовал и мало арестовывался».

Не все шло гладко в этом сафари, потому что многое изменилось в Восточной Африке. Белый охотник долгие годы был моим другом. Я уважал его, а он доверял мне, чего я вряд ли заслуживал. Однако доверие его завоевывалось непросто. Он учил меня, предоставляя возможность действовать самостоятельно, и поправлял, когда я совершал ошибку. В этом случае разбирал ошибку вместе со мной. И если я не повторял ее, начинал доверять мне чуточку больше прежнего. Он был очень сложным человеком, в нем сочетались исключительное мужество, все добропорядочные человеческие слабости и на удивление тонкое и очень разумное понимание людей. При безграничной преданности семье и дому ему больше нравилось жить вдали от них. Он любил дом, жену и детей, но душой оставался бродягой. Теперь он уезжал от нас, необходимость заставляла его вернуться к себе на ферму — так в Кении называли скотоводческое ранчо площадью в двадцать тысяч акров...

— Есть проблемы? — спросил он.

— Не хочу попасть впросак со слонами.

— Научишься.

— Посоветуешь что-нибудь еще?

— Не забывай, любой из моих людей знает больше тебя, но ты должен принимать решения и заставить их следовать им. Лагерь оставь на Кейти. Держись молодцом.

Есть люди, которым нравится командовать, и они с нетерпением ожидают завершения всех формальностей передачи им власти от кого-то еще. Я тоже люблю командовать, раз уж это идеальный сплав свободы и рабства. Можно наслаждаться свободой, а когда она становится опасной — прикрыться своим долгом. Несколько лет я не командовал никем, кроме себя, и мне это наскучило, ибо я прекрасно знал свои достоинства и недостатки, которые оставляли на мою долю мало свободы и много обязанностей. В последнее время я с отвращением читал различные книги обо мне, написанные людьми, которые знали все о моем внутреннем мире, устремлениях и мотивах. Чтение таких книг сродни чтению описания сражения, в котором ты участвовал, а вот автор не только не был очевидцем, но порой и родился уже после того, как сражение это стало историей. Все эти люди, писавшие о моей жизни, как внутренней, так и открытой всем, пребывали в абсолютной уверенности, что я никогда ничего не чувствовал.

В то утро мне хотелось, чтобы мой большой друг и учитель, мистер Уилсон Харрис[2], отказался от тех странных, предельно коротких выражений, которые давно уже стали нашим официальным языком. Мне хотелось задать ему вопросы, сформулировать которые не было никакой возможности, но более всего мне хотелось, чтобы он подробно и со знанием дела проинструктировал меня, точно так же как англичане инструктируют своих летчиков. Но я знал, что правила, установившиеся в моих отношениях с Уилсоном Харрисом, столь же обязательны к исполнению, как и обычаи племени вакамба. Как у нас повелось с давних пор, избавляться от невежества мне удавалось, лишь учась на собственном опыте. Но я знал, что с этого момента исправить мои ошибки будет некому, и в то утро при всей радости, которую положено ощущать, получая власть, я чувствовал себя очень одиноким.

Долгое время Уилсон Харрис и я звали друг друга Батя. Поначалу, более чем двадцать лет назад, мистер Харрис не возражал, когда я называл его так, коль скоро свидетелей этого отступления от правил хорошего тона не было. Но после того как мне стукнуло пятьдесят и я перешел в разряд старейшин или мзее[3], у него тоже вошло в привычку называть меня Батя, что следовало воспринимать в каком-то смысле как комплимент, который даровался легко, но без него становилось как-то тоскливо. Не могу представить себе или, точнее, не хотел бы попасть в ситуацию, когда, оставшись с ним наедине, мне пришлось бы назвать его мистером Харрисом или же он обратился бы ко мне по фамилии.

Поэтому в то утро хватало вопросов, которые хотелось задать, и о многом пришлось задуматься. Но в силу обычая вслух об этом не говорилось. Я чувствовал себя ужасно одиноким, и он, само собой, это знал...

— Без проблем удовольствия не получить, — указал Батя. — Ты ведь не робот, а те, кто теперь называет себя белыми охотниками, в большинстве своем роботы, которые говорят на языке и ходят по тропам, проложенным другими. Твои знания языка оставляют желать лучшего. Зато ты и твои ненадежные спутники освоили все известные тропы и можете проложить новые. Если не знаешь подходящего слова на местном наречии камба, переходи на испанский. Это всем нравится. Или пусть говорит мисс Мэри. У нее с дикцией получше, чем у тебя.

— Да иди ты к черту.

— Пойду, чтобы приготовить местечко для тебя, — ответил Батя.

— А слоны?

— Не думай о них. Огромные глупые животные. Говорят, безвредные. Вспомни, сколь ты опасен для всех других. А это не покрытые шерстью мастодонты. Никогда не видел бивня в два витка.

— Кто тебе об этом рассказал?

— Кейти, — ответил Батя. — По его словам, ты отстреливал их тысячами после окончания сезона охоты. Не говоря уже про саблезубых тигров и бронтозавров.

— Сукин сын, — прокомментировал я.

— Нет. Он в это почти что верит. У него есть какой-то журнал, и они выглядят очень убедительно. По-моему, иногда он верит, иногда — нет. В зависимости от того, приносишь ли ты ему подстреленную цесарку и как ты вообще стреляешь.

— Ты говоришь о статье про доисторических животных с хорошими иллюстрациями.

— Да. Прекрасные картинки. И ты очень быстро стал в его глазах белым охотником, объяснив свой приезд в Африку тем, что дома действие твоей лицензии на отстрел мастодонтов закончилось, и ты перебил слишком много саблезубых тигров.

— И что ты ему сказал? Только честно.

— Я сказал, что это святая правда, и ты — беглый браконьер, промышляющий слоновой костью, из города Ролинс, штат Вайоминг, который напоминает анклав Ладо[4], каким он был в давние дни, а приехал сюда, чтобы засвидетельствовать почтение мне, человеку, в свое время направившего тебя, разумеется, босоногого мальчишку, на путь истинный, и присматривающему за тобой, пока тебе не разрешат вернуться домой и не выдадут новую лицензию на отстрел мастодонтов.

— Батя, пожалуйста, скажи что-нибудь действительно нужное насчет слонов. Ты же знаешь, если они начнут буйствовать, отгонять их придется мне.

— Просто помни, как ты управлялся с мастодонтами, — ответил Батя. — Постарайся просунуть первый ствол во второй виток бивня. Целься в лобную кость, между седьмой морщиной на носу и первой — на лбу. А лбы у них такие высокие. Очень крутые. Если не хватит духу, суй ствол прямо в ухо. Увидишь, что проще не бывает.

— Спасибо, — ответил я.

— Не стоит благодарности. Лучше расскажи что-нибудь новенькое о саблезубых тиграх. Кейти говорит, ты ухлопал сто пятнадцать штук, прежде чем эти негодяи отобрали у тебя лицензию.

— Подходишь поближе, — начал я. — Лучше всего на расстояние вытянутой руки. Потом пронзительно свистишь.

—  И тут же всаживаешь в него пулю.

— Ты просто снял слова с языка.

— Должно быть, ты хотел закончить на диалекте камба, — усмехнулся он. — Батя, пожалуйста, будь хорошим мальчиком. Я предпочитаю гордиться тобой, а не читать о тебе в сатирических газетах. О мемсаиб ты позаботишься, из-за этого я никогда не тревожился. Но и сам соблюдай осторожность. Постарайся быть умницей.

— Ты тоже постарайся.

— Я старался много лет, — ответил он и тут произнес классическое. — Настал твой черед.

Так все и произошло. Безветренным утром последнего дня месяца, предваряющего последний месяц года, настал мой черед.

— Я хочу вернуть этот грузовик и прислать другой, получше, — сказал Батя. — Этому они не доверяют.

Теперь они всегда «они». Они — это люди из племени вату. Когда-то их называли боями. Таковыми они и оставались для Бати. Он знал их всех еще мальчишками или их отцов, когда те были мальчишками. Двадцать лет назад я тоже называл их боями, и ни они, ни я не сомневались, что я имел на это право. И теперь они бы не возражали, назови я их так. Но времена нынче таковы, что боями их уже не назовешь. У каждого теперь свои обязанности и свое имя. Не знать его невежливо и свидетельство пренебрежения. Кроме того, у всех и особые имена: сокращения от обычных и прозвища, обидные и необидные. Батя по-прежнему ругал их на английском или на суахили, и им это нравилось. Я не имел права их ругать и никогда этого не делал. После экспедиции к Магади[5] у нас появились общие секреты и свои маленькие тайны. Что-то считалось секретами, что-то ставилось выше секретов, а что-то складывалось во взаимопонимание. Некоторые секреты были совсем нешуточными, а какие-то — комичными, и порой, услышав внезапный смех одного из трех ружьеносцев и взглянув на него, ты сразу понимал, в чем дело, и тогда оба хохотали безудержно, до коликов в животе.

— Над чем смеетесь, чокнутые? — спрашивала меня жена.

— Над странным и смешным, — отвечал я. — И даже ужасным.

— Расскажешь мне как-нибудь?

— Конечно.

Она прилежно изучала суахили, с каждым днем говорила все правильнее и свободнее, и я все больше полагался на ее знания языка и в повседневных делах обращался к ней как к переводчице. Туземцам нравился ее суахили, но иногда я замечал у них улыбку в уголках глаз и складках губ, которая тут же подавлялась. Они искренне любили мисс Мэри, и если я отказывался от чего-то такого, к чему все мы, плохиши, очень стремились, сославшись, что это может причинить вред мисс Мэри, такой аргумент принимался сразу же. Еще задолго до того утра, когда Батя покинул нас, мы разделились на две группы: хороших и плохишей, и он это знал. По правде говоря, была еще и третья группа — анаке, или мванаке, неиспорченные юноши, которых он инструктировал (согласно обычаям, камба им еще не полагалось пить пиво). Они были нашими союзниками, то есть союзниками плохишей. Это их качество особенно проявилось в деле моей невесты.

Дело или, как сказали бы французы, вопрос моей невесты пока не встал со всей серьезностью. К Деббе, очень красивой, еще молодой, но не по годам физически развитой, лучше всех танцевавшей нгома[6], теплые чувства питали и я, и Нгуи. Один парень из хороших однажды по простоте душевной заявил, что серьезно подумывает, не сделать ли ее своей второй женой. И слова эти, когда мы думали о них, неся вахту, давали нам повод чувствовать себя счастливыми и побуждали к смеху.

После отъезда Бати мне пришлось встретиться с Осведомителем, высоким, исполненным чувства собственного достоинства мужчиной в длинных брюках, чистой темно-синей спортивной рубашке с узкими белыми поперечными полосами, накинутой на плечи шали и фетровой шляпе с низкой тульей и маленькими полями. Все вещи выглядели так, словно он получил их в подарок. Шаль я узнал. Сшили ее из материи, которая продавалась в одном из универсальных магазинов (их держали индусы) в Лойтокитоке. Черты его темно-коричневого лица отличались утонченностью, и, должно быть, некогда он считался красавцем. По-английски Осведомитель говорил довольно правильно, хотя медленно и с разными акцентами.

— Доброе утро, брат мой. — Он снял шляпу. — Доброе утро, моя госпожа.

— Доброе утро, Реджинальд, — ответил я. Мисс Мэри поднялась со стула, на котором сидела, и вышла из палатки-столовой. Она недолюбливала Осведомителя.

— Мемсаиб недовольна мной? — спросил Реджинальд.

— Не больше, чем всегда.

— Мне следует принести ей достойный подарок, — продолжил Реджинальд. — У меня важные новости. Человек, который называет себя Майклом, — агент «Мау-мау»[7].

— Правда? — спросил я. — Как тебе удалось узнать это?

— Я подслушал разговор возле магазина масаи. Очень важный разговор. Два вождя договорились между собой.

— Такое случается редко, — кивнул я. — Что-нибудь еще?

— Третья шамба[8] пьянствует.

— А первая и вторая?

— Меня туда не пускают.

— Почему? Из-за пьянства?

— Мой брат знает, что я не пьяница. Меня не пускают из-за пристрастного ко мне отношения. С давних пор они пристрастны ко мне.

— Как вдова?

— Ее нет уже три дня. Теперь в шамбе забыли о морали. Она уехала в Лойтокиток и до сих пор не вернулась. Брат мой, не найдется ли у тебя немного лекарства, упомянутого в «Ридерз дайджест», благодаря которому мужчина становится таким же сильным, как и в молодости?

— Есть такое лекарство. Но у меня его нет.

— Имея такое лекарство, я бы сначала выпил его сам, потом научился изготавливать, стал им торговать и разбогател.

— А рог носорога?

— Сначала нужно отделить его от носорога, а это трудно и опасно. Я — верный осведомитель департамента охоты и не буду участвовать в таких делах. Носорога нужно убить, а это незаконно. И еще очень дорого. Кроме того, как я проверил на себе, средство это бесполезное.

— Я не знал. Китайцы покупают рог.

— Должно быть, им известен какой-то секрет, — вздохнул он. — Они очень скрытные. Но поверь твоему преданному Осведомителю, толку от рога никакого.

— Очень жаль.

— Да, брат мой. Прискорбно.

— Папа, мы когда-нибудь поедем? — Мисс Мэри позвала меня из нашей палатки. — Все готовы и ждут только тебя.

— Сейчас иду, — отозвался я.

— Хотелось бы поскорее, — настаивала она. Попусту растрачиваем утро.

— Неси все в машину.

— Брат мой, раз нет лекарства и тебе пора ехать, не предложишь ли ты мне чего-нибудь выпить?

— В лечебных целях и по долгу службы?

— Конечно. Иначе я бы не согласился.

— А я бы не дал, — сказал я. — Наливай сам.

Реджинальд налил и выпил. Плечи его распрямились, и он даже помолодел.

— Завтра я добуду больше информации, брат мой, — сказал он. — Мое почтение госпоже.

Поклонившись, он покинул палатку, и я, направляясь к джипу, наблюдал, как он шагает к деревьям.

У каждого есть таинственные страны, они часть нашего детства. Их мы помним и иногда посещаем, когда спим или грезим. Ночью они столь же прекрасны, что и в детстве. Если ты когда-нибудь возвращаешься, чтобы увидеть эти страны, их там нет. Но ночью они так же хороши, как и всегда, если, конечно, тебе повезло и ты увидел их во сне.

В Африке, когда мы жили на небольшой поляне, в тени высоких шипастых деревьев, на краю болота, у подножия огромной горы, мы обрели такие же страны. Мы повзрослели физически, но во многих отношениях, я уверен, все еще оставались детьми...

В то время нашей с Мэри общей великой таинственной страной были холмы Чулас. Пи-эн-джи называл ее краем, «где не ступала нога белой женщины, включая и мисс Мэри». Изо дня в день мы видели Чулас, далекие, голубые, классически изломанные, как могут быть изломаны только холмы, к которым рвешься сердцем. Мы предприняли несколько где-то опасных и где-то комичных попыток добраться до них. Из-за непроходимого болота и застывших глыб лавы, перекрывших все окольные пути, холмы эти превратились в одну из стран, добраться до которых, по крайней мере тогда, нам было не под силу. Взамен Мэри почему-то выбрала страну геренуков[9], а я — Лойтокиток, расположенный в 14 милях выше по склону Килиманджаро, рядом с границей Колонии и Территории[10]. Мэри тоже находила мой выбор довольно-таки странным, пока сама не разделила его...

Никто не знал, почему вдруг Мэри потребовалось убить геренука. Этих газелей отличала очень длинная шея, а у самцов на лбу росли тяжелые, короткие, витые рога. В этой стране ели их с удовольствием, но мясо томми[11] или импалы было еще вкуснее. Бои думали, что это как-то связано с религией Мэри. Ее религия долгое время служила предметом долгих дискуссий. Началось все после того, как она съела сырым ломтик сердца первого убитого мною льва. Я передал ей этот треугольный ломтик в шутку, но она взяла его, съела, и никто не рассмеялся. Потом, когда льва свежевали, я показал ей его великолепные мышцы. Она наблюдала за процессом, а когда шкуру сняли со всех четырех лап и Нгуи с помощником принялись за спину, Мэри увидела филейную часть и попросила ее вырезать. Понюхала, и пахла она очень хорошо, отличный был кусок мяса.

Она поговорила с поваром, и вечером мы получили его в виде отбивных, зажаренных в сухарях. По вкусу мясо не отличалось от лучшей телятины. Пи-эн-джи пришел в ужас, так и сказал. Батя восторга не проявил, но попробовал. Я подумал, что отбивная отличная, а Мэри — та просто наслаждалась. Потом мы всегда ели мясо льва, и я думаю, в конце концов его стал есть и Пи-эн-джи, но полной уверенности у меня нет, а его я так и не спросил. На кону стояла его карьера, и ставил он ее на кон каждый день, который проводил с нами, но, если бы он ел мясо льва и сей факт мог поставить под удар его карьеру, я бы солгал, все отрицая.

Все понимали, почему Мэри должна убить своего льва. Но даже бывалые охотники, побывавшие на сотнях сафари, не могли взять в толк, почему она должна убить его, как убивали прежде, встретившись на узкой дорожке. Все плохиши не сомневались, что и это связано с ее религией, как необходимость убить геренука в полдень или около того. Не вызывало сомнений, что убить геренука тем же способом и в то время, когда это делали остальные, желания у мисс Мэри не возникало.

К тому времени, когда заканчивалась утренняя охота или патрулирование, геренуки иной раз забирались в густой буш. Если по несчастливому стечению обстоятельств мы их там замечали, Мэри и ее ружьеносец Чейро вылезали из джипа и крались к ним. Геренуки их учуивали и убегали, когда далеко, когда — не очень. Мы с Нгуи шли следом за нашими охотниками из чувства долга, и наше присутствие усиливало стремление геренуков не останавливаться. Наконец, для продолжения преследования становилось слишком жарко, а потому Чейро и Мэри возвращались к джипу. Насколько я знаю, при такой охоте на геренуков не прозвучало ни одного выстрела.

— Эти чертовы геренуки, — говорила Мэри. — Я видела самца, который смотрел на меня. Но видела я только морду и рога. Сам он прятался за кустом, и я не могла сказать, совсем молодой он или нет. И он тут же срывался с места. Я могла бы застрелить его, а могла только ранить.

— Ты подстрелишь его в другой день. Думаю, ты хорошо на него охотилась.

— А ты со своим дружком могли бы и не идти за нами.

— Мы выполняли свой долг, дорогая...

— Не понимаю, почему мне так нравится эта дикая местность. И я ничего не имею против геренуков.

— Здесь, можно сказать, островок пустыни. Похожий на большую пустыню, которую нам пришлось пересечь, чтобы добраться сюда. Любая пустыня красива.

— Хотела бы я стрелять метко и быстро, да еще побыстрее находить дичь. Очень жаль, что я такая маленькая. Я не смогла увидеть моего льва, когда его уже увидел и ты, и все остальные.

— Он был в ужасном месте.

Ночью я несколько раз слышал какого-то льва, вышедшего поохотиться. Мисс Мэри крепко спала и ровно дышала. Я лежал без сна и думал о разном, в основном о том, скольким мы с Мэри обязаны Бате, Пи-эн-джи, департаменту охоты и всем остальным. О мисс Мэри не думал совсем, разве что о соотношении ее роста (пять футов и два дюйма) с высотой травы и кустарника и о том, что ей нельзя надевать на себя много одежды, каким бы холодным ни было утро, так как приклад винтовки «манлихер-ше-науэр» калибра 6,5 мм слишком длинен для нее и, она может непроизвольно нажать на спусковой крючок, еще только поднимая винтовку, если одежда сильно утолщает плечо. Я не спал и думал обо всем этом, и еще о льве мисс Мэри, и о том, как поступил бы в этой ситуации Батя, который в последний раз ошибся, но до того оказывался прав чаще, чем мне просто доводилось видеть льва.

Перед рассветом, когда легкий утренний ветерок шевелил серую золу, которой подернулись угли костра, я натянул высокие мягкие сапоги, накинул старый халат и пошел будить Нгуи, спавшего в его маленькой палатке.

Он проснулся в мрачном настроении, совсем не моим братом, и я вспомнил, что он никогда не улыбался, пока не поднималось солнце, и порой ему требовалось время, чтобы вернуться из мест, уж не знаю, каких, где он пребывал во сне.

Поговорили мы, стоя возле потухшего костра для готовки.

— Ты слышал льва?

— Ндио, бвана.

Ответ я получил вежливый, но в то же время грубый, как мы оба знали, потому что обсуждали эту фразу. «Ндио, бвана» — так африканец всегда отвечает на вопрос белого человека, чтобы отделаться от него и одновременно не выйти за рамки приличия.

— Сколько львов ты слышал?

— Одного.

— Мзури, — сказал я, давая понять, что так-то оно лучше, и он не обманул, сказав, что слышал льва. Он сплюнул, сунул в рот нюхательный табак и предложил мне. Я взял щепотку и положил под верхнюю губу.

— Это был большой лев мемсаиб? — спросил я, почувствовав на десне восхитительное острое пощипывание табака.

— Хапана, — ответил он. Это означало абсолютное отрицание.

— Ты уверен? — спросил я.

— Уверен, — сказал он на английском.

— Куда же он девался?

— Кто знает.

Услышав наши голоса, проснулся повар, а за ним и все, кто постарше, у которых чуткий сон.

— Дай нам чаю, — попросил я Мвенди, который обслужил нас, и поздоровался с ним и со всеми, кто проснулся.

— Мы с тобой пойдем и проверим, где лев пересек проложенную машиной колею, — сказал я Нгуи.

— Я сам пойду, — сказал Нгуи. — Ты можешь одеваться.

— Сначала выпей chay.

— Нет нужды. Chay потом. Это молодой лев.

— Пришли нам завтрак, — попросил я повара. Он встал в веселом расположении духа и подмигнул мне.

— Пига симба, — улыбнулся он, — мы съедим его на ужин.

Кейти уже стоял возле костра для готовки и улыбался вялой, скептической улыбкой. Тюрбан он сворачивал в темноте и забыл подоткнуть один конец. И в глазах его тоже читалось сомнение. Не чувствовал он, что надо готовиться к серьезной охоте на льва.

— Хапана симба кубва сана. — Во взгляде Кейти я видел насмешку, извинения, но и абсолютную уверенность. Он твердо знал — это не тот крупный лев, которого мы слышали раньше. — Анаке, — добавил он в качестве утренней шутки. На языке камба это означало — лев достаточно взрослый, чтобы стать воином, жениться и иметь детей, но слишком молод, чтобы пить пиво. Шутку эту, да еще сказанную на камба, следовало полагать признаком дружеского расположения, проявленного на рассвете, когда дружелюбие особенно в цене. Тем самым он хотел показать ненавязчиво, что знает о моих попытках общаться на камба с немусульманами и так называемыми плохишами, одобряет их или хотя бы терпит.

Нгуи двинулся вдоль колеи, проложенной джипом, по свежей траве. Шел он, пародируя строевой шаг, которому некогда обучился на службе в батальоне Королевских африканских стрелков[12]. Он вовсе не хотел подчеркнуть свое презрение ни к кому-либо, ни конкретно к батальону КАР. Так уж он воспринимал бессмысленное поручение, полученное к тому же в такую рань. Мне следовало бы вернуть его, но он нес боевое копье, да и мне хотелось дать Мэри точную информацию. Если бы я сообщил ей наши предположения, а не факты, радости бы ей это не доставило. Никто не мог представить себе, какое значение имел для нее этот лев, сколь многое на него завязывалось. В Африке в памяти удерживались лишь события последнего месяца, если все происходит быстро, и чуть ли не весь этот отрезок времени я занимался львами. Событий действительно хватало, и мы успели столкнуться и с обвиненными в тяжких преступлениях львами Селенгаи, и со львами Магади, и со львами этой местности, обвинения против которых повторялись четырежды, а теперь появился этот новый лев-пришелец, пока еще разгуливавшего без fiche[13] или dossier[14]. Тот самый лев, который ночью рыкнул несколько раз, прежде чем отправился на поиски законной добычи. Но нужно было доказать мисс Мэри, что это другой лев, а вовсе не тот мародер, за которым она столько времени охотилась. Льва обвиняли во многих преступлениях, и мы часто преследовали его по оставленным им огромным следам (на задней левой лапе имелся шрам), но он неизменно исчезал в высокой траве, ведущей к поросшему густым лесом болоту или к непроходимому кустарнику страны геренуков и старой хижине на пути к холмам Чулас. С густой черной гривой лев этот и сам казался почти черным, и он низко опускал громадную голову, раскачивая ею из стороны в сторону, когда уходил на территорию, где мисс Мэри более не могла его преследовать. На него охотились не один год, и он, вне всякого сомнения, не относился к тем львам, что позируют перед объективами туристов.

Одевшись, тем ранним утром я сидел у разожженного вновь костра, пил чай и ждал возвращения Нгуи. Увидел, как он шел по полю, перекинув через плечо копье, осторожно ступая по еще влажной от росы траве. Он заметил меня и направился к костру, оставляя после себя дорожку на мокрой траве.

— Симба думе кидого. — Он сообщал мне, что это небольшой лев-самец. — Анаке, — добавил он, повторяя шутку Кейти. — Хапана мзури для мемсаиб.

— Спасибо, — ответил я. — Я не стану будить мемсаиб.

— Мзури, — кивнул он и отошел к ярко горящему костру для готовки.

Мы оба знали, как много сил тратила Мэри на охоту, затянувшуюся так надолго, и возможность выспаться вволю могла только пойти ей на пользу. Она устала больше, чем сама подозревала. Самые достоверные сведения об этом большом черногривом льве мы ждали от арапа Маины. Масаи, живущие высоко на склонах западных холмов, сообщили, что лев задрал двух коров. а одну утащил с собой. Масаи давно страдали от этого льва. Он все время появлялся в новых местах и никогда не возвращался к добыче, как принято у львов. Арап Маина выдвинул версию, что лев этот однажды вернулся и съел остатки своей добычи, отравленные предыдущим егерем, сильно после этого болел и хорошо запомнил этот урок, решив никогда не возвращаться к жертвам. Этим, вероятно, и объяснялось его стремление к перемене мест, но не беспорядочные налеты на деревни масаев или маниаты. Ныне и на равнине, и у солончаков, и в буше дичи было много, потому что после сильных непродолжительных ноябрьских ливней выросла сочная трава. Арап Маина, Нгуи и я надеялись, что огромный лев спустится с холмов на равнину, где сможет охотиться вдоль края болота.

Масаи при желании могут быть очень саркастичными, и скот для них не просто богатство, а нечто большее. Как-то раз Осведомитель рассказал мне, что один из вождей нелестно высказался насчет того, что у меня дважды была возможность убить этого льва, а я выжидал, предоставляя эту возможность женщине. Я попросил передать вождю, что никому бы не пришлось ждать, пока я убью льва, если бы его молодые воины не вели себя, как женщины, и не проводили все время в баре в Лойтокитоке, попивая херес, но тем не менее я прослежу за тем, чтобы льва убили, когда он появится в тех местах, где находились мы. А если вождь еще и пришлет своих людей, я возьму у них копье, и мы убьем льва таким вот способом. Я попросил вождя заглянуть в лагерь и потолковать со мной.

Однажды утром он появился в лагере с тремя старейшинами, и я послал за Осведомителем, чтобы тот переводил. Мы прекрасно побеседовали. Вождь объяснил, что Осведомитель неправильно понял его слова. Бвана Егерь (Пи-эн-джи) всегда убивал тех львов, которых следовало убивать, был очень храбрым и опытным человеком, и масаи ему полностью доверяли и любили его. Вождь также помнил, как бвана Егерь убил льва, когда мы побывали здесь последний раз во время засухи, а потом бвана Егерь и я вместе с его молодыми воинами убили львицу, которая нанесла им большой ущерб.

Я ответил, что все это совершеннейшая правда и что долг бваны Егеря, а на этот период времени и мой, убить любого льва, если тот убивает коров, ослов, овец, коз или людей. И мы всегда будем так поступать. Религия мемсаиб требует, чтобы она убила этого конкретного льва до рождения младенца Иисуса. Мы приехали из далекой страны, принадлежим к племени, которое ее населяет, и это необходимо. Так что вождь увидит шкуру этого льва до дня рождения младенца Иисуса.

Мы обменялись рукопожатиями, и они ушли. Я немного волновался из-за временного фактора, потому что Рождество приближалось. Но лев не мог не спуститься на равнину, учитывая количество дичи, которая паслась там, и иногда приходилось идти на риск. Нельзя стать успешным пророком, не делая пророчеств. Я задался вопросом, многие ли масаи знают о шраме на лапе льва. Как и всегда, после завершения разговора меня несколько ошарашило собственное красноречие, и я испытывал привычную подавленность из-за взятых обязательств...

Язычники нашего лагеря полагали, что племенная религия мисс Мэри относится к очень суровым религиям, поскольку она включала охоту на геренуков при невыносимых условиях, убийство нехорошего льва и поклонение дереву, сок которого (мисс Мэри, к счастью, этого не знала) возбуждал масаи и доводил до неистовства перед сражением и охотой на львов. У меня нет уверенности, что Кейти знал о таком вот свойстве выбранного мисс Мэри рождественского дерева, но примерно пятеро из нас знали и хранили этот секрет.

Они не верили, что лев — часть рождественского ритуала мисс Мэри, потому что составляли ей компанию уже три месяца, в течение которых Мэри искала большого льва. Но Нгуи выдвинул версию, что, возможно, мисс Мэри должна убить большого черногривого льва перед Рождеством, а поскольку она слишком маленькая, чтобы увидеть его в высокой траве, вот и начала поиски так рано. Принялась искать льва еще в сентябре, чтобы убить его в конце года или когда там родился младенец Христос. Точно дату его рождения Нгуи не знал, но случилось это до другого великого праздника — рождения Года, который всегда был выходным днем.

Дикий лев, лев-мародер и лев, позирующий перед туристскими фотокамерами в национальных заповедниках, отличаются друг от друга так же разительно, как старый гризли, который будет идти следом по вашей линии капканов, ломать их, срывать крыши с ваших шалашей, пожирать ваши запасы и при этом ни разу не попадется вам на глаза, отличается от медведей, выходящих фотографироваться на дорогу в Йеллоустоунском национальном парке. Правда, и в заповедниках каждый год медведи нападают на людей, и туристы, если не остаются в автомобилях, могут нажить себе кучу неприятностей. Порой им достается, даже когда они не выходят из автомобиля, а некоторые медведи становятся действительно опасными, и их приходится убивать.

Львы, живущие в заповедниках и привыкшие к тому, что их кормят и фотографируют, иногда выходят за пределы территории, где их охраняют, и, не приученные бояться человека, легко попадают на мушку новоиспеченным стрелкам и их женам, находящимся, как правило, под присмотром какого-нибудь профессионального охотника. Но в нашу задачу не входило критиковать других за то, как они убивали или собирались убивать львов. От нас требовалось выследить самим и помочь мисс Мэри выследить и убить умного, опасного льва, на которого велась охота не один год, и притом сделать это так, чтобы не нарушить если не заповеди нашей религии, то определенные этические нормы. Уже много дней мисс Мэри охотилась в соответствии с этими нормами. Очень суровыми нормами, и Чейро, который любил мисс Мэри, они выводили из себя. Его трижды калечил леопард, когда что-то шло не так, и он полагал, что я заставляю мисс Мэри придерживаться очень уж строгих и отчасти смертельно опасных этических стандартов. Но не я их выдумал. Я научился им у Бати, а тот хотел, чтобы и его последняя охота на льва в последнем сафари прошла так же, как в былые времена, когда «эти проклятые автомобили», как он их называл, еще не извратили и не упростили охоту на опасных животных.

Лев этот дважды ускользал от нас, и в обоих случаях я мог без особого труда убить его, но не убил, потому что он принадлежал Мэри. В последний раз ошибку допустил Батя. Ему так хотелось помочь Мэри убить льва до своего отъезда, что он ошибся, как это порой случается, когда очень уж сильно чего-то хочешь.

Потом, уже вечером, мы сидели у костра, и Батя курил трубку, а Мэри записывала что-то в дневник, которому доверяла все, чем не хотела делиться с нами: головные боли, разочарования, то новое, что ей довелось узнать и чем не хотелось хвастаться в разговорах, победы, которые озвученными могли лишь потускнеть. Она писала в палатке-столовой при свете газовой лампы, а Батя и я сидели у костра в пижамах, халатах и противомоскитных сапогах.

— Это чертовски смышленый лев, — заметил Батя. — Будь Мэри чуть выше ростом — сегодня он не ушел бы от нас. Но я сам виноват.

Мы оба знали о его ошибке, но избегали говорить о ней.

— Мэри убьет его. Но запомни вот что. Я не думаю, что он очень смелый. Он очень умный. Но если его ранить, у него хватит храбрости на все. Смотри не допусти этого.

— Сейчас я стреляю вполне прилично.

Батя промолчал. Он думал. Потом я услышал:

— Лучше, чем прилично, если на то пошло. Самонадеянность — это лишнее, но сохраняй уверенность в себе. Он непременно ошибется, и ты убьешь его. Хорошо бы у какой-нибудь львицы началась течка. Тогда он не будет привязан к логову. Правда, в это время они ждут потомство...

— Какую же ошибку он допустит?

— Обязательно допустит. Сам увидишь. Жаль, я должен уехать раньше, чем Мэри убьет его. Позаботься о ней, как должно. Проследи, чтобы она спала. Очень уж надолго затянулась для нее эта охота. Дай отдохнуть и ей, и этому проклятому льву. Не преследуй его слишком настойчиво. Пусть станет увереннее.

— Что-нибудь еще?

— Если сумеешь, сделай так, чтобы Мэри отстреливала животных на мясо и тоже набиралась уверенности.

— Я собирался научить ее подкрадываться к животным на пятьдесят ярдов, а потом, может, и на двадцать.

— Может сработать, — кивнул Батя. — Все остальное мы уже испробовали.

— Я думаю, сработает. Потом она сможет отстреливать их и с большего расстояния.

— Она ужасно стреляет, — заметил Батя. — Но кто знает, что может измениться за два дня.

— По-моему, я все правильно рассчитал.

— Согласен с тобой. Только когда вы пойдете на льва, забудь о своих двадцати ярдах.

— Само собой, — кивнул я. — Разве что мы сами не наткнемся на него на таком расстоянии.

— Об этом я бы не волновался, — заверил меня Батя. — Но пожалуйста, обдумай все тщательно.

— Я сделаю все так, как ты меня учил.

— Не уверен, что это чертовски здорово, — покачал головой Батя.

Около четырех часов я послал за Нгуи, а когда он пришел, попросил его позвать Чейро, взять оружие и сказать Мутоке, чтобы тот подогнал джип.

— Прихвати еще кого-нибудь помочь нести тушу, — добавил я. — Тебе можно есть гну?

— Да. Но лучше пофу[15].

— Я знаю. Но канн сейчас нет. Уже две недели я не встречал ни одной.

— А импалы?

— Подстрелим импалу или томми и одну антилопу гну.

— Мзури.

Мэри писала письма, и я сказал ей, что послал за машиной, а потом пришли Чейро и Нгуи. Они вытащили из-под коек зачехленное оружие, и Нгуи собрал «спрингфилд». Они нашли патроны, пересчитали их и проверили те, что были с литыми пулями, для «спрингфилда» и «манлихера». Это были первые приятные мгновения предстоящей охоты...

— На кого мы будем охотиться? — спросила Мэри.

— Нам нужно мясо. Проведем эксперимент, о котором мы говорили с Батей, потренируем тебя перед охотой на льва. Я хочу, чтобы ты подстрелила гну с двадцати ярдов. Вы с Чейро подкрадетесь к ней вдвоем.

— Уж не знаю, сумеем ли мы подобраться так близко.

— Вы справитесь. Только не надевай свитер. Возьми с собой и, если станет прохладно, наденешь по дороге домой. И закатай рукава сейчас, если есть такая необходимость. Пожалуйста, дорогая.

У мисс Мэри вошло в привычку перед выстрелом обязательно закатывать правый рукав охотничьей куртки. Возможно, она хотела лишь отдернуть манжеты. Но движение это могло спугнуть животное за сто ярдов или даже дальше.

— Ты ведь знаешь, я больше так не делаю.

— Хорошо. Я вспомнил про свитер, потому что из-за него приклад винтовки может оказаться слишком длинным для твоей руки.

— Ладно. А если в то утро, когда мы найдем льва, будет холодно?

— Я только хочу посмотреть, как ты стреляешь без свитера. Проверить, есть ли разница.

— Все ставят со мной какие-то эксперименты. Просто так я уже не могу пойти на охоту, выстрелить и убить?

— Можешь, дорогая. Сейчас ТВ все это и проделаешь.

Мэри стояла у самой опушки, откуда можно было стрелять, и мы видели, как Чейро опустился на колено, а Мэри подняла винтовку и наклонила голову. Мы услышали выстрел и почти одновременно удар пули в кость, увидели, как старый черный самец гну подскочил вверх и тяжело рухнул на бок. Другие антилопы рванули с места в галоп, а мы с радостными криками поспешили к Мэри с Чейро и черному бугру на траве.

Мэри и Чейро уже стояли рядом с гну, когда мы все выпрыгнули из джипа. Чейро вытащил нож, сияя от счастья. Все повторяли: «Пига мзури. Улипига мзури сана, мемсаиб. Мзури, мзури сана».

Я обнял Мэри.

— Прекрасный выстрел, котенок, и подкралась ты очень близко. А теперь пожалей его, выстрели вот сюда, в основание уха.

— А почем не в лоб?

— Нет, пожалуйста, в основание уха.

Она жестом отогнала всех, передернула затвор, подняла винтовку, тщательно прижалась к прикладу щекой, глубоко вдохнула, выдохнула, перенесла вес на выставленную вперед левую ногу и выстрелила, проделав маленькую дырочку аккурат в том месте, где левое ухо срасталось с черепом. Передние ноги гну медленно обмякли, а голова слегка откинулась. Даже мертвый, самец выглядел величественно, и я снова обнял Мэри и отвернул в сторону, чтобы она не видела, как Чейро вонзает нож в точку забоя[16], после чего для мусульман бык становился мясом для еды.

— Отправляйся в машину, котенок, и глотни из фляжки Джинни. Я помогу им погрузить тушу в кузов.

— Пойдем, выпей со мной. Я только что накормила своей винтовкой восемнадцать человек, и я люблю тебя и хочу выпить. Мыс Чейро подкрались очень близко?

— Восхитительно близко. Лучшего просто быть не может.

Фляжка Джинни лежала в одном из отделений старого испанского подсумка, и в ней плескалась пинта джина «Гордонс», который я купил у Салтана Хамуда. Ее так называли в честь другой, древней, знаменитой серебряной фляжки, которая во время войны все-таки протекла по швам на высоте в бог знает сколько тысяч футов, и заставила меня поверить, что я ранен в зад. Старую фляжку Джинни так и не удалось толком починить, но мы назвали эту квадратную бутыль в честь древней, высокой, плотно прилегавшей к бедру фляжки, с закручивающимся серебряным колпачком, украшенным именем девушки, но не названиями сражений, свидетелем которых она являлась, не именами тех, кто пил из нее и уже умер. Названия сражений и имена погибших даже при убористой гравировке покрыли бы обе стороны фляжки Джинни. Но новая, хотя и невзрачная, вызывала нашу племенную гордость.

Мэри выпила, потом я, и Мэри сказала:

— Знаешь, Африка — единственное место, где неразбавленный джин на вкус не крепче воды.

— Немножко покрепче.

— Я в фигуральном смысле. Я еще глотну, если можно.

Джин был действительно очень хорош на вкус, воду совсем не напоминал, крепкий, приятно согревающий, поднимающий настроение. Я протянул Мэри бурдюк с водой, она сделала большой глоток и сказала:

— И вода — прекрасный напиток. Несправедливо сравнивать ее с джином.

Я оставил ее с фляжкой Джинни и подошел к заднему борту, откинутому для облегчения погрузки. Мы загрузили самца целиком для экономии времени и с тем, чтобы любители требухи могли взять все, что им хочется, когда его будут разделывать в лагере. В кузове он уже не выглядел так величественно и лежал там с остекленевшими глазами, большим брюхом, несуразно вывернутой головой и вывалившимся, как у повешенного человека, серым языком. Нгуи, который вместе с Мутокой при погрузке старался больше всех, сунул палец в пулевое отверстие повыше плеча. Я кивнул, мы подняли борт, закрепили его, и я взял у Мэри бурдюк, чтобы вымыть руки.

— Пожалуйста, выпей еще, Папа, — посоветовала она. — Почему ты такой мрачный?

— Я не мрачный. Но выпить все-таки дай. Хочешь еще поохотиться? Нам нужно подстрелить томми и импалу для Кейти, Чейро, Мвенди и для нас.

— Я хотела бы убить импалу. Но сегодня стрелять мне уже не хочется. Я бы предпочла не стрелять. Настроя нет. Я уже попадаю как раз туда, куда целюсь.

— И куда же ты целилась, котенок? — спросил я. Мне очень не хотелось задавать этот вопрос, и, спрашивая, я сделал глоток, чтобы Мэри не почувствовала, что вопрос серьезный.

— В плечо. Точно по центру. Ты же видел пулевое отверстие.

Большая капля крови скатилась из крошечного отверстия на уровне хребта и застыла по центру плеча. Я заметил ее, когда эта необычная черная антилопа лежала в траве и передняя половина туловища еще жила, хотя и не двигалась, а задняя уже омертвела.

— Хорошо, котенок, — кивнул я. — Ты уверена, что не хочешь выстрелить еще разок?

— Нет. Теперь стреляй ты. Тебе тоже надо тренироваться.

«Да, — подумал я. — Может быть, и надо». Еще глотнул джина.

— Отдай мне фляжку, — протянула руку Мэри. — Сегодня мне больше стрелять не надо. Я так счастлива, что застрелила его, а мой выстрел тебе понравился. Жаль, что Батя не видел.

Да, Батя не видел, и, стреляя в упор, она все же попала на четырнадцать дюймов выше того места, куда целилась, случайно сразив животное идеальным попаданием в хребет. Так что определенная проблема никуда не делась.

В лагере я нашел мисс Мэри под самым большим деревом: сидя на стуле, она записывала что-то в дневник. Подняла на меня глаза и улыбнулась, чему я очень обрадовался.

— Я радуюсь жизни. Утро такое прекрасное, я наслаждаюсь им и наблюдаю за птицами, определяю, где какие. Ты когда-нибудь видел такую великолепную сизоворонку? Это же счастье — просто наблюдать за птицами.

— А может быть, тебе хочется чего-то особого??

— Нет. Как, по-твоему, могли бы мы до наступления жары устроить небольшую охоту в стране геренуков? Мне кажется, я начинаю разбираться в этом чуть лучше.

Но страна геренуков по-прежнему не жаловала мисс Мэри. Она нисколечко не подросла, а кустарник оставался таким же высоким. Охотилась она очень старательно, а Нгуи и я держались как можно дальше от нее, так далеко, что я волновался. Правда, днем раньше я не видел здесь ни одного носорога, и свежих следов мы не обнаружили. Я переживал из-за того, что у Мэри может возникнуть ощущение, будто ей не доверяют охотиться самостоятельно, и до предела, насколько мог отважиться, довел разделяющее нас расстояние. Потом вспомнил обещание, данное Бате, и, рискуя попасть в немилость Мэри, сократил дистанцию. Но она, похоже, не возражала, и мы с Нгуи подошли еще ближе, чтобы исключить всякий риск. Немного погодя увидели след носорога, и я отправил Нгуи к машине, а сам с карабином большого калибра пошел к Мэри. Территория эта была не столь опасна, как прилегающая к Магади, но забот хватало, и я взмок от пота. Чейро и я услышали какое-то легкое шуршание, напоминающее звук взлетающей куропатки. Я обернулся и увидел Нгуи. Он стоял на крыше джипа и указывал на что-то слева от нас. Потом Чейро тронул мисс Мэри за руку, все мы пошли вправо, стараясь держаться по ветру, и, выйдя на небольшую открытую прогалину, подождали, пока подъехала машина.

— Думе! — доложил Нгуи. — Большой самец. А рог короткий и широкий.

— Можно взглянуть? — спросила Мэри.

Чейро и Нгуи помогли ей забраться на крышу, и в зарослях она увидела носорога, огромного и серого, почти белого от высохшей болотной грязи. Стоял он с поднятой головой, уши подались вперед в нашу сторону, носом он ловил приносимые ветром запахи.

— Хочешь его сфотографировать?

— Нет. Он слишком далеко, чтобы произвести впечатление.

— Мы не можем сократить расстояние. Здесь на джипе от него не уйти. Я найду тебе другого, там, где ему придется преследовать нас на открытой местности.

— Всякий раз что-нибудь мешает охоте на геренуков. Мы уже рядом с самым лучшим местом.

Меня охватил страх, как и всегда, когда Мэри и носорог оказывались в непосредственной близости друг от друга в густых зарослях. Я знал, что носороги глупы, бросаются на запах и их легко перехитрить. Они почти слепые, но некоторые видят получше других, и вид носорога, мчащегося по бушу, подобно взбесившемуся локомотиву, производит сильное впечатление. Убить носорога нетрудно, но как-то раз я всадил одному пулю калибра .577 прямо в сердце, а он пронесся на полной скорости еще ярдов сто, прежде чем повалился замертво. Охотясь в одиночку, я бы совершенно не волновался, потому что пуля калибра .577 всегда могла остановить носорога, даже если она не попадала в кость и сразу не сваливала его. Но в густых зарослях никогда не знаешь, где находится второй носорог, а именно он и может тебя убить. Итак, я смотрел на защищенное толстенной броней, глупое, злое и несимпатичное животное, которое все же выглядело на удивление прекрасным, облепленное белой высохшей грязью, и в своей воинственности напоминало сбившийся с курса танк. «Всю  жизнь им приходится жить с задраенным башенным люком», — подумал я.

— Ты уверена, что фотография не получится? — спросил я.

— Уверена, — кивнула мисс Мэри. — Для этого надо подойти поближе.

На том и порешив, мы перебрались подальше, на более открытую местность, где охота на геренуков продолжилась. На этот раз плевать я хотел на упреки в том, что играю роль няньки или вооруженной до зубов гувернантки, оставался точно на положенном расстоянии и действовал, как учил Батя. Я уже давно понял, почему белым охотникам так хорошо платили и зачем они меняли место расположения лагеря: старались, чтобы клиенты охотились там, где они могли их надежно защитить. Я знал — Батя никогда не позволил бы мисс Мэри охотиться здесь и не потерпел бы никакого сумасбродства. Но я также помнил, как женщины почти всегда влюблялись в своих белых охотников, и надеялся, произойдет нечто особенное, я стану героем в глазах своей подопечной, и законная жена будет воспринимать меня как героя-охотника, а не бесплатного и действующего на нервы телохранителя.

Аналогичные ситуации в реальной жизни возникают не так часто, а когда случаются, завершаются очень быстро, потому что ты не позволяешь им развиться, вот клиенты и думают, что они пользуются абсолютной свободой. На этой последней стадии, обычно безуспешной и на веки вечные обреченной на неудачу охоты на геренуков (разве что геренуки сошли бы с ума или женщины начали бы ходить на ходулях, как делают жители Ландов[17]), я пребывал в отрешенном состоянии, причина чему недосыпание или спиртное до завтрака. Когда мы обошли всю территорию и двинулись в обратный путь к лагерю, я уже действовал на автомате и полностью устранился от выполнения положенных мне обязанностей. Конечно же, меня за это следовало наказать, конечно же, такого никогда не позволил бы себе белый охотник, этот дамский угодник с железными нервами, каким его хочет видеть женщина. Но вместо порицания я услышал от Мэри исключительно теплые слова. Охота, по ее мнению, удалась на славу, я вел себя замечательно, проявил тонкое понимание женской души, не приближаясь очень уж близко. И как живописно выглядел носорог в белой броне, да и не было у нас необходимости подстрелить геренука. Главное ведь сам процесс охоты, а не убийство, и она рада, что все геренуки остались живыми и счастливыми. Я так и не знал, могли ощущать себя счастливым геренук, живущий в засушливом буше, преследуемый врагами и днем, и ночью, а от последнего, которого я убил, мне досталась пара великолепных рогов, но ничего больше, потому что он был такой старый, измученный, гниющий заживо от жутких болезней, что шкура его ни на что не годилась, а мясо пришлось сжечь. Мы не хотели, чтобы стервятники разносили те болезни, которыми он страдал. Но и в этой сонливой отрешенности я радовался хорошей охоте и надеялся, что лев спустится на равнину и станет чуть увереннее, и мы сможем с ним покончить.

Тишина и спокойствие опустились на лагерь, вернувшийся к нормальной жизни. Мисс Мэри что-то записывала в дневник, похоже, всем довольная. Нгуи спросил меня, не собираемся ли мы куда-то ехать на машине до пяти часов, а если нет, то он сходит к дороге и помоется в реке. Он также намеревался узнать, какова обстановка в шамбе, и проверить, нет ли следов активности мау-мау. Я попросил его не усердствовать в проверке активности. Проверять исключительно глазами, но не ртом. Примерно в это время из Лойтокитока приехал арап Маина. В приличном подпитии, но помнил все, что видел и слышал, а сведения привез любопытные. Он крайне пренебрежительно относился к лойтокитокским мау-мау, сказал, что посланный к масаи эмиссар мау-мау — трус и обманщик, и масаи никогда не принимали всерьез ни его, ни мау-мау. Он сказал, что местные масаи развращены алкоголем, в чем мы сами уже могли убедиться. В этом районе его любили и уважали, и слова арапа Маины я воспринимал на полном серьезе. Он сказал, что нам на пару давно уже пора заглянуть в Лойтокиток и немножко напиться. Очень многие люди спрашивали его, почему я в последнее время не появляюсь в городе. Он сказал, что от Осведомителя пользы теперь нет никакой, после того как вдова оброгатила его. Он объяснил, что мужчина теряет всякое уважение, если пребывает в статусе защитника вдовы, а вдова публично, ни от кого не скрывая, награждает его рогами. Арап Маина высказал предположение, что мне надо бы взять на себя защиту вдовы и образумить ее. По его словам, вдова этого хотела, а случилось такое, потому что Осведомитель оказался импотентом, вот вдове и пришлось наставить ему рога. Вдова хотела, чтобы Осведомителя отправили куда-нибудь подальше, раз уж не было никакой возможности повесить его.

Я объяснил, что не в власти повесить Осведомителя или кого-то еще. Мою реплику он воспринял, как отменную шутку, и я спросил его о льве мисс Мэри. Он ответил, что лев совершил очередное убийство на пути к болоту и равнине, и мы должны ожидать его со дня на день.

После этого мы выпили, и я предложил ему немного поспать и прийти в лагерь до наступления темноты, чтобы мы вместе могли нести вахту этой ночью. Я также взял у него немного нюхательного табака, сунул под верхнюю губу и заснул на большом стуле под деревом.

Когда проснулся, облака спустились с холмов Чулас и чернотищей повисли вдоль склона горы. Солнце еще не зашло, но уже подул ветер, который приносит дождь. Я позвал Мвенди и Кейти, и к тому времени, как дождь, пронесшись по долине и прорвавшись сквозь деревья, обрушился на нас сначала сплошной, потом разорванной в клочья, белой стеной, все уже вколачивали колья, отпускали или натягивали веревки и рыли канавы. Небо разверзлось, ветер неистовствовал. Какое-то мгновение казалось, что он сорвет основную спальную палатку, но мы вбили дополнительные колья с подветренной стороны, и она устояла. Потом рев ветра смолк, да и дождь поутих. Но лило всю ночь и почти весь следующий день.

Приятно читать в палатке-столовой под барабанный бой дождя, вот я и читал, немного выпил и ни о чем не беспокоился. На какое-то время необходимость контроля с моей стороны отпала, и я наслаждался отсутствием ответственности, восхитительным состоянием инертности, когда не надо никого убивать, преследовать, оберегать, строить козни, защищать или участвовать в чем-либо, и с удовольствием воспользовался шансом предаться чтению. Мы уже забрались достаточно глубоко в кладовые чемодана с книгами, но в нем еще оставались скрытые сокровища вперемежку с тем, что требовало обязательного прочтения, и не следовало забывать про двадцать томов Сименона на французском, которые я не читал. Если вам случится мокнуть под дождем, когда вы стоите лагерем в Африке, лучше Сименона нет ничего, и с ним меня не волновало, сколь долго будет лить дождь. Из каждых пяти взятых наугад книг Сименона три будут хорошими, но заядлый книголюб в такую погоду может проглотить плохие, и я начинал бы все подряд, делил книги на плохие или хорошие (для Сименона не существует промежуточной оценки) а потом, определившись с категорией полудюжины и разрезав страницы, приступал бы к чтению, с удовольствием переложив свои проблемы на Мегре, вместе с ним посмеиваясь над глупостью и Quai des Orfevres[18], и восхищаясь его проницательностью и истинным пониманием французов, что доступно лишь людям его национальности, коль скоро французы оградились от понимания самих себя неким невразумительным законом — sous peine de travaux force a la pertuite[19].

Мисс Мэри, похоже, смирилась с дождем, ставшим еще монотоннее, но ничуть не слабее, забросила письма и читала какую-то интересную для нее книгу. Как выяснилось, «Государя» Макиавелли[20]. «Что, если дождь зарядит дня на три или четыре?» —  спрашивал я себя. С такими запасами Сименона я мог продержаться около месяца, особенно если отвлекаться от чтения и размышлять о чем-нибудь после каждой книги, страницы или главы. Подгоняемый непрерывным дождем, я мог думать и между абзацами, не только о Сименоне, но и многом другом и полагал, что легко и с пользой протяну целый месяц, даже если кончится спиртное и мне придется пользоваться нюхательным табаком арапа Маины или перепробовать всевозможные отвары из лекарственных деревьев и растений, которые нам показали.

— Это компания грубых шутников, — заявила мисс Мэри. — Вы с Пи-эн-джи шутите очень грубо, и Батя не отстает. Знаю, я тоже шучу грубовато. Но не так, как вы.

— Некоторые шутки хороши лишь в Африке, потому что за ее пределами люди не могут представить себе ни этого материка, ни населяющих его животных. Это мир зверей, и среди них есть хищники. Люди, не встречавшие хищников, не понимают, о чем идет речь. Равно как и те, кому не приходилось убивать, чтобы добыть себе пропитание. И они не знакомы с племенами и не знают, что для тех естественно и обычно. Я выражаюсь очень туманно, котенок, но я постараюсь и напишу об этом так, чтобы все стало понятно. Правда, придется объяснять многое такое, чего люди не только не понимают, но даже представить себе не могут.

— Знаю, — кивнула Мэри. — Лжецы тоже пишут книги, а как ты собираешься тягаться с лжецом? Как соперничать с тем, кто пишет, как охотился и убил льва, а когда его привезли в лагерь в грузовике, он неожиданно ожил? Как доказать правду человеку, который утверждает, что Большая Руаха[21] кишит крокодилами? Но тебе не придется этим заниматься.

— Нет, — сказал я. — Я и не собираюсь. Но не надо винить лгунов. Кто на самом деле писатель, если не прирожденный лгун, который все выдумывает, исходя из собственных или чужих знаний? Я — писатель, а значит, тоже лгун и выдумываю, основываясь на том, что знаю сам или слышал от других. Я — лгун.

— Но ты не стал бы врать Пи-эн-джи, или Бате, или мне о том, что выкинул лев, леопард, буйвол.

— Нет. Но это правда для узкого круга. Человек, который пишет роман или рассказ, — лгун ipso facto[22]. Он создает правду, и это единственное оправдание, поскольку вымысел его кажется правдоподобнее, чем все, что произошло на самом деле. Именно так можно отличить хорошего писателя от плохого. Если он пишет от первого лица и объявляет свое творение художественным произведением, то критики постараются доказать, что ничего подобного с ним не происходило. Это также глупо, как пытаться доказывать, что Дефо никогда не был Робинзоном Крузо, следовательно, и книга эта плохая. Прости, если прозвучало, как лекция. Но в дождливый день мы можем позволить себе такое...

— Совсем недавно ты сказал, что все писатели чокнутые, а теперь называешь их лгунами.

— Неужели я назвал их чокнутыми?

— Да. Вы с Пи-эн-джи говорили именно так.

— При Бате?

— Да. Он сказал, что все егеря — чокнутые, как и все белые охотники, а белых охотников свели с ума егеря, писатели и автомобили.

— Батя, как всегда, прав.

— Он советовал мне не обращать внимания на вас с Пи-эн-джи, потому что вы оба с приветом.

— Так оно и есть, — кивнул я. — Только нельзя говорить об этом посторонним.

— Но ты же не считаешь, что все писатели действительно чокнутые?

— Только хорошие.

— Но ты же рассердился, когда тот человек написал книгу о том, как ты чокнулся?

— Да. Потому что он не знал ни о чокнутости, ни о том, как это происходит, и ничего не смыслил в писательстве.

— Как-то ужасно все сложно, — покачала головой мисс Мэри.

— А я и не буду стараться объяснить. Попробую написать что-нибудь и показать тебе, как это получается.

— Бате всегда хотелось это понять. Он сказал, что ты есть и всегда был с приветом, и все же он абсолютно доверял тебе, и я тоже должна доверять. Иной раз меня это расхолаживает. Но я не расхолаживаюсь, и мне нравится наша жизнь. Принести тебе что-нибудь выпить? Ты читай. Разговаривать нам совсем не обязательно.

— А тебе хочется читать?

— Да. Я с удовольствием. И мы оба выпьем и будем слушать дождь.

— Мы отлично проведем время, когда он закончится.

— Мы и сейчас его отлично проводим, и меня беспокоит только одно — все звери вымокнут.

Итак, я какое-то время сидел, перечитывая «La Maison du Canal»[23], и думал о том, каково зверям мокнуть под дождем. Гиппопотамы сегодня порадуются, но другим животным, особенно кошачьим, день этот удовольствия не принесет. У животных так много всяких тревог, что дождь страшен лишь тем, кто сталкивается с ним впервые, а значит, появился на свет за время, прошедшее с прошлого дождя. Интересно, думал я, охотятся ли в такой ливень большие кошки? Наверное, должны, чтобы жить. В дождь легче подкрасться к добыче, но льву, леопарду да и гепарду, должно быть, противно так мокнуть во время охоты. Возможно, гепардам это и не очень страшно, ведь они сродни собакам, и шкура гепарда приспособлена для сырой погоды. Змеиные норы зальет водой, и повсюду будут змеи, и после дождя появится много термитов.

Я думал, как повезло нам на этот раз в Африке, потому что мы достаточно долго охотились в одном районе и знали здесь каждое животное, и все змеиные норы, и всех живущих в них змей. Когда я впервые приехал в Африку, мы постоянно спешили. переезжали с места на место, охотились ради трофеев. Если нам попадалась кобра, воспринималось сие, как экстраординарное событие, будто где-нибудь на дороге в Вайоминге мы наткнулись на гремучую змею. Теперь же мы узнали много мест, где водились кобры. По-прежнему мы встречали их чисто случайно, но они жили в одном районе с нами, и мы могли заняться ими позже. Когда мы случайно убивали змею, то это была змея, жившая в определенном месте и охотившаяся в своем районе, равно как и мы. Именно благодаря Пи-эн-джи мы получили привилегию узнать этот великолепный уголок страны и пожить в нем, да к тому же выполнить некую работу, которая оправдывала наше присутствие здесь, и за это я всегда испытывал к нему чувство глубокой признательности.

Время, когда я стрелял в животных ради трофеев, давным-давно прошло. Я по-прежнему любил стрелять и убивать точным выстрелом, но теперь стрелял, чтобы добыть мясо, или подстраховать мисс Мэри, или в зверей, которые оказывались «вне закона», боролся, как это принято называть, с животными-мародерами, хищниками и вредителями. В качестве трофея я подстрелил одну импалу, а на мясо — сернобыка в районе Магади, когда мы остро ощущали его нехватку, и рога у него оказались так красивы, что вполне сгодились в качестве трофея, а еще в один критический момент — одинокого буйвола, он тоже пошел на мясо у Магади, и чьи рога стоило сохранить в память о той опасности, которая однажды грозила Мэри и мне. Теперь я вспомнил этот случай с радостью, и знал, что воспоминание это всегда будет вызывать радость... Ведь это одна из тех мелочей, с которыми всегда приятно засыпать, или проснуться ночью, или, если необходимо, вызвать из памяти, даже когда тебе совсем худо.

— Помнишь то утро с буйволом, котенок? — спросил я.

Она посмотрела на меня поверх обеденного стола.

— Не спрашивай меня об этом. Я думаю о льве.

Итак, теперь, по прекращению дождя, нас ждал ее лев да еще леопард, которого я дал слово выследить и убить к определенному дню.

Других заранее оговоренных обязательств за нами не числилось. Я понимал, что впереди множество других дел, которые будут только отвлекать. Но с этими двумя была полнейшая определенность. Вот мы и сидели в палатке, читали под барабанящий по парусине дождь, зная, что с этими львом и леопардом придется покончить.

Несмотря на мерный шум дождя, я спал плохо и дважды просыпался от кошмаров, весь в поту. Последний особенно меня напугал, и я вытянул руку из-под москитной сетки и нащупал бутылку воды и квадратную фляжку с джином. Втащил их к себе, а затем подоткнул сетку под одеяло и надувной матрац, лежащий на койке. В темноте скатал подушку так, чтобы лечь на нее затылком, нашел маленькую подушечку с иголками пихты бальзамической и положил под шею. Потом нащупал возле ноги пистолет и электрический фонарик и открутил пробку на фляжке.

В темноте под тяжелый стук дождя я глотнул джина. Чистый, приятный на вкус, он прибавил мне храбрости в противостоянии с кошмаром. Кошмар мне приснился из самых жутких, и я знал, о чем говорю: в свое время их навидался. Я не имел права пить во время охоты на льва мисс Мэри, но мы не смогли бы охотиться на него завтра, в такую мокротень. Ночь эта по какой-то причине выдалась скверной. Я избаловался столькими хорошими ночами и решил, что кошмары мне больше не угрожают. Теперь понял, что ошибся. Возможно, палатку так плотно закрыли от дождя, что мне не хватало воздуха. Возможно, я мало двигался днем.

Второй глоток, и джин показался еще вкуснее. «Так себе кошмар, ничего особенного, — подумал я. — Бывали и похуже». Одно я знал наверняка: с кошмарами, что подолгу вымачивают тебя в холодном поту, я распрощался, теперь остались только плохие или хорошие сны, и почти каждую ночь они были хорошими.

Утро выдалось холодным, тяжелые облака обложили гору. Вновь поднялся ветер, вдруг начинался дождь, но уже не лил как из ведра и достаточно быстро прекращался. Я вышел из палатки, чтобы поговорить с Кейти, и нашел его в прекрасном расположении духа. Одетый в дождевик и старую фетровую шляпу, он с ходу заявил, что завтра погода улучшится, а я попросил его не убирать дополнительные колья и не снимать мокрые веревки, пока мемсаиб спит. Его радовало, что вырытые канавы очень помогли и ни спальная палатка, ни палатка-столовая не промокли. Он уже приказал разжечь костер и с оптимизмом смотрел в ближайшее будущее. Я сказал, что мне приснился сон, будто дождь будет идти много дней и ночей. Солгал, конечно, но решил, что в это утро ложь очень даже уместна. Если хочешь пророчествовать, шансы на исполнение твоего пророчества должны быть достаточно высоки, вот я и подумал, что вероятность реализации этого сна куда больше, чем любого из моих кошмаров.

Кейти выслушал рассказ о моем сне внимательно и с деланным уважением. Потом поделился своим сном, в котором дождь лил везде, до самой реки Таны на краю пустыни, и шесть охотничьих отрядов оказались отрезанными и несколько недель не могли сняться с лагеря. Тем самым Кейти показывал мне, что мой сон — сущая ерунда. Я знал, что мой сон зафиксирован в памяти и будет проверен, но подумал, что нужно его подкрепить. Вот и сказал ему (в этом, кстати, не солгал), что видел во сне, как мы повесили Осведомителя. Подробно описал все: где, как, почему, как он принял смерть, как мы потом вынули труп из петли и отвезли на джипе подальше от лагеря, чтобы оставить на съедение гиенам.

Кейти многие годы ненавидел Осведомителя, и эта часть сна очень ему понравилась, но он счел необходимым дать понять, что в его сне Осведомитель отсутствовал напрочь. Как я понимал, момент этот казался ему важным. Вот я поделился с ним другими подробностями казни, доставившими ему несказанное удовольствие. А потом он с сожалением произнес: «Это всего лишь сон».

Осведомитель пришел мокрый и печальный. Его вежливость и обходительность никуда не делись, но отступили в тень. Он кашлянул, и сразу стало понятно, что кашель не простудный и задача его — привлечь внимание.

— Брат, что это за сон, в котором меня повесили?

— Это сон, который мне приснился, но я не стану пересказывать его тебе, пока не позавтракаю.

— Но другие его уже слышали.

— С самого утра я выпил чая. Кроме того, мне не хочется огорчать тебя этим сном. Тебе бы лучше вообще его не слышать. Это был неофициальный сон.

— Я не хочу, чтобы меня повесили.

— Я никогда тебя не повешу, — успокоил я его.

— Но другие могли неправильно истолковать мои действия.

— Никто тебя не повесит, если ты не будешь общаться с другими людьми.

— Но ты знаешь, я должен постоянно общаться с другими людьми.

— Ты понимаешь, что я имел в виду. А теперь иди к костру, согрейся, а я принесу лекарство.

— Ты — мой брат.

— Нет, я — твой друг.

Он ушел к костру, а я открыл аптечный шкафчик, достал атабрин[24], аспирин, мазь, сульфаниламид и пастилки от кашля в надежде смягчить удар, нанесенный сном. Но я запомнил подробности казни Осведомителя из примерно трети моих кошмаров и стыдился своего ночного воображения.

Рядом с лагерем, прорисованным на фоне деревьев, поднимался дым костров, белые и зеленые палатки выглядели по-домашнему уютно, из разбросанных по саванне бочажков пили воду куропатки. Мы с Нгуи отправились подстрелить несколько штук для нас, тогда как Мэри вернулась в лагерь. Куропатки сидели, нахохлившись, у бочажков или прятались в невысокой траве, там, где рос колючещетинник. Они шумно взмывали вверх, и попасть в них не составляло труда, если стрелять быстро, влет. Это были среднего размера рябки, и выглядели они, как пухлые, обитающие в пустыне голуби, маскирующиеся под куропаток. Мне нравилась их странная манера летать, в этом они напоминали голубей или пустельг, нравилось, как красиво они раскидывали свои длинные стреловидные крылья, когда набирали скорость. Такая стрельба в упор не шла ни в какое сравнение с охотой рано утром в сухой сезон, когда они вереницей спускались к воде и мы с Пи-эн-джи стреляли лишь в замыкающих и платили по шиллингу штрафа всякий раз, когда на один выстрел падало больше одной птицы. Подкрадываясь к ним вплотную, ты лишался удовольствия слышать тот гортанный воркующий гам, с которым плыла по небу переговаривающаяся стая. Мне также не нравилось стрелять вблизи от лагеря, и я ограничился четырьмя парами, которых хватило бы нам с Мэри на два раза или на приличное угощение, случись кому-нибудь заглянуть к нам в гости.

Есть куропаток в лагере никому не нравилось. Я тоже предпочитал им мелкую дрофу, чирка, бекаса или африканского шпорцевого чибиса. Но и куропатки хороши на вкус и годятся на ужин. Моросящий дождь опять прекратился, но туман и облака спустились к подножию горы.

Мэри сидела в палатке-столовой, пила кампари с содовой.

— Много настрелял?

— Восемь. Все равно что стрелять по голубям в клубе.

— Они взлетают куда быстрее голубей.

— Думаю, это так кажется, потому что они мельче и громко хлопают крыльями. Ни одна птица не взлетает быстрее настоящего почтового голубя.

— Я рада, что мы здесь, а не стреляем в клубе.

— Я тоже. Не знаю, смогу ли я вернуться туда.

— Вернешься.

— Не знаю, — повторил я. — Может, и нет.

— Есть уйма того, к чему и я, наверное, уже не смогу вернуться.

— Хорошо бы нам вовсе не пришлось возвращаться. Это же так славно — не иметь никакой собственности, никакого имущества и никаких обязательств. Я хотел бы, чтобы у нас были лишь снаряжение для сафари, хороший автомобиль для охоты да пара надежных грузовиков.

— Все знакомые валом повалят к тебе поохотиться на дармовщину, — резонно указала мисс Мэри. — Я превращусь в самую гостеприимную хозяйку палатки в мире. Знаю, как это будет. Люди прилетают в собственных самолетах, пилот выскакивает из кабины и открывает дверцу салона, а гость говорит: «Держу пари, ты не сможешь сказать, кто я. Бьюсь об заклад, ты меня не помнишь. Ну, кто я?» Когда-нибудь кто-нибудь скажет именно так, и тогда я попрошу Чейро принести мою бундуки и пальну ему промеж глаз. — После паузы добавила: — И Чейро сможет hallal[25] его.

— Они не едят людей.

— Когда-то вакамба ели. Это было в те самые времена, которые вы с Батей называете добрыми. Ты тоже отчасти вакамба. Ты бы съел человека?

— Нет. — Я покачал головой. — Решительно нет.

— Рада это слышать, — кивнула мисс Мэри. — Ради таких слов стоит жить. Знаешь, я за всю жизнь не убила ни одного человека. Помнишь, как я хотела делить с тобой все и ужасно переживала, что не убила ни одного фрица и как все из-за этого волновались?

— Очень хорошо помню.

— Следует мне произнести речь о том, как я убью женщину, которая украдет твою любовь.

— Если при этом нальешь мне кампари с содовой.

— Налью и произнесу речь.

Она налила красного горького кампари, добавила джина «Гордонс», потом воды из сифона.

— Джин — это награда за выслушивание речи. Я знаю, ты слышал ее неоднократно. Но люблю произносить эту речь. Мне полезно выговориться, а тебе послушать.

— Ладно. Начинай.

— Значит, так, — уже другим голосом заговорила мисс Мэри.

— Так, по-твоему, ты будешь лучшей женой моему мужу, нежели я? Так, так. И ты думаешь, что вы идеально подходите друг другу и с тобой ему будет лучше, чем со мной? Так, так. Ты думаешь, вы чудесно заживете вместе и он наконец-то обретет любовь женщины, которая понимает, что есть коммунизм или психоанализ, и знает истинный смысл слова «любовь»? Да что ты знаешь о любви, ты, занюханная карга? Что ты знаешь о моем муже, о том, что мы пережили, что нас объединяет?

— Правильно! Правильно!

— Дай мне высказаться. Послушай, ты, шалава, да у тебя вместо грудей прыщи, жопы нет, а талия заплыла жиром. Послушай, ты, женщина. Я застрелила ни в чем не повинного оленя с расстояния в добрых триста сорок ярдов и съела его, не испытав при этом никаких угрызений совести. Я застрелила конгони[26] и гну, на которого ты похожа. Я выследила и убила огромного и прекрасного сернобыка, который красивее всякой женщины, и рога у него, каких не найти ни у одного мужчины. Убитые мною дикие звери числом превосходят мужчин, которые к тебе приставали, и вот что я тебе скажу: ты исчезнешь, более не обратившись к моему мужу ни с единым словом, уберешься из этой страны, а не то я тебя прибью.

— Великолепная речь. Ты бы никогда не произнесла ее на суахили, не правда ли?

— Мне незачем произносить ее на суахили, — ответила мисс Мэри. Как обычно, произнеся речь, она где-то ощущала себя Наполеоном после Аустерлица. — Речь эта предназначена только для белых женщин и, уж конечно, вовсе не относится к твоей невесте. С каких это пор у добропорядочного мужа нет права иметь невесту, если та хочет быть только второй женой? Таких женщин все уважают. Моя речь направлена против любой белой дряни, которая возомнит, что с ней ты будешь счастливее, чем со мной! Против выскочек.

— Восхитительная речь. И с каждым разом она звучит все яснее и убедительней.

— Потому что в ней правда и ничего, кроме правды! — воскликнула мисс Мэри. — Именно так я и поступлю. Правда, я старалась по возможности исключить из нее горечь, резкость и вульгарность. Надеюсь, мне это удалось?

— Несомненно.

— Вот и хорошо.

— Я так хочу, чтобы мой лев объявился и в нужный момент мне хватило роста разглядеть его в зарослях. — Мисс Мэри повернулась ко мне. — Знаешь, как много он для меня значит?

— Думаю, да. Это знают все.

— Некоторые считает меня ненормальной. Но ведь в старину люди отправлялись на поиски Чаши Грааля или золотого руна, и никто не сомневался в их здравом уме. Настоящий огромный лев ничуть не хуже и куда более серьезная добыча, чем любая чашка или овечья шкура. Мне без разницы, какие они там священные или золотые. У каждого есть что-то такое, чего ему по-настоящему хочется, а для меня важнее всего мой лев. Я знаю, с каким терпением вы выслеживаете его и сколь терпеливо относились к моей охоте. Но я уверена, что после дождя обязательно встречусь с ним. Не дождусь первой ночи, когда наконец услышу его рык.

— У него великолепный рык, и скоро ты его встретишь.

— Далеким от охоты никогда меня не понять. А он сторицей воздаст мне за все.

— Знаю. Но ненависти ты к нему не испытываешь, правда?

— Нет. Я люблю его. Он прекрасен и очень сообразителен, и мне не нужно объяснять тебе, почему я должна его убить.

— Нет. Конечно же, нет.

— Батя знает. И мне все объяснил. Рассказал о той ужасной женщине, и о том, как всем пришлось стрелять в ее льва сорок два раза. Мне лучше об этом не говорить, все равно никто никогда не поймет.

— Мы понимаем, и можем только посочувствовать тем, кому непонятно.

Этой ночью, когда все уже легли, но еще не успели заснуть, мы слышали рычание льва. Находился он где-то к северу от лагеря, и рык его, поначалу негромкий, постепенно набирал силу и закончился вздохом.

— Я пойду с тобой. — Мэри подняла голову.

Мы лежали бок о бой под москитной сеткой, в темноте, я обнимал ее одной рукой, и слушали, как лев взревел еще раз.

— Его ни с кем нельзя перепутать, — шепнула Мэри. — Хорошо, что мы в одной постели и можем вместе слушать его.

Лев, глухо ворча, уходил на север и запад. Невозможно описать рычание дикого льва. Можно лишь сказать: я слушал, а лев рычал. Ничего общего с теми звуками, который издает перед началом фильма лев «Метро-Голдвин-Майер». Рык дикого льва чувствуешь прежде всего мошонкой, а потом он расползается по всему телу.

— У меня будто все оборвалось, — призналась Мэри. — Он действительно владыка ночи.

Мы слушали, и вскоре откуда-то издалека, с северо-запада, донесся новый рык, который теперь закончился кашлем.

— Будем надеяться, он поохотится удачно, — шепнул я Мэри. — Не думай о нем слишком много, постарайся уснуть.

— Я должна и хочу думать о нем. Он — мой лев, я люблю и уважаю его, но вынуждена убить. Он для меня важнее всего, не считая тебя и наших людей. Ты знаешь, как он для меня важен.

— Ты совершенно права, — согласился я. — Но тебе нужно выспаться, дорогая. Может, он специально рычит, чтобы не дать тебе заснуть.

— Что ж, пусть держит меня без сна. Если я собираюсь его убить, он имеет право держать меня без сна. Я люблю и его самого, и все, что он делает.

— Но тебе нужно отдохнуть, дорогая. Ему не понравится, если ты не будешь спать.

— Ему на меня наплевать, — ответила Мэри. — А мне на него — нет. Ты должен понимать.

— Я понимаю. Но тебе необходимо хорошенько выспаться, котенок. Потому что завтра утром все и начнется.

— Я буду спать. Но я хочу еще раз услышать его голос.

Ей очень хотелось спать, и я подумал, что эта девочка, ни разу в жизни не испытавшая желания убить кого бы то ни было, пока во время войны судьба не свела ее с плохишами вроде меня, слишком долго охотилась на львов, следуя безукоризненно честным правилам охоты, что без должной страховки со стороны настоящего профессионала было не очень-то разумно и могло кончиться для нее плохо. Возможно, все именно к этому и шло. Вскоре лев снова зарычал и кашлянул три раза. И кашель докатился от того места, где он находился, к нам и заполнил палатку.

— Теперь я могу заснуть. — В голосе Мэри слышалась удовлетворенность. — Надеюсь, он кашлял просто так, или, может, он простудился?

— Не знаю, дорогая.

Потом она уснула. Я занимал меньшую часть большой койки и слушал льва. Он молчал примерно до трех часов, пока его охота не увенчалась успехом. После этого заговорили гиены, а лев ел и время от времени угрюмо ворчал. Львиц его я не услышал. Одна, как я знал, ждала потомство и предпочитала держаться от него подальше, а вторая была ее подругой. Я подумал, что еще слишком сыро, чтобы начинать поиски, когда рассветет, а впрочем, исключать такую возможность не следовало.

Задолго до рассвета Мвенди принес чай и разбудил нас. Поставил чай на столик у входа в палатку. Я отнес чашку Мэри и оделся на улице. Небо затянуло облаками, так что звезд я не увидел.

В темноте Чейро и Нгуи пришли за оружием и патронами, а я со своей чашкой сел за стол, рядом с которым один из боев, который прислуживал в палатке-столовой, разводил костер. Мэри умывалась и одевалась, еще окончательно не проснувшись. Я вышел за пределы лагеря и нашел землю по-прежнему очень сырой. Правда, за ночь она подсохла и, конечно, была уже не такой сырой, как накануне, но все же я сомневался, что нам удастся проехать на машине к месту, где ночью охотился лев. Точно знал, что между лагерем и болотом земля будет куда более сырой.

Болотом ту местность назвали явно по ошибке. Вот подальше находилось настоящее папирусное болото, со стоящей водой, в полторы мили шириной и почти четыре длиной. Но болотом здесь называли и обширную окружающую территорию, где росли большие деревья, многие из них на сравнительно высоких местах, а некоторые, очень красивые, приковывали взгляд. В этой лесной полосе, которая кольцом охватывала настоящее болото, слоны, добывая пропитание, кое-где устроили завалы, и автомобили теперь проехать там не могли. Здесь же жили несколько носорогов и всегда поблизости встречались одинокие слоны, а иной раз и целое стадо. Обитали в болоте и два стада буйволов. Глубоко в лесной чаще жили леопарды, выходившие из нее на охоту. Здесь же находил убежище и наш лев, когда спускался на равнину в поисках добычи.

Этот дремучий лес с огромными высокими деревьями и множеством завалов служил западной границей открытой равнины с редкими рощицами и роскошными полянами, которую с севера поджимали солончаки и бугристая, залитая застывшей лавой местность, за которой начиналось еще одно бескрайнее болото, отделявшее наш район от холмов Чулас. К востоку лежала миниатюрная пустыня — страна геренуков, а дальше громоздились поросшие кустарником холмы, поднимавшиеся все выше к склонам горы Килиманджаро. Возможно, описание это не такое уж точное. Но именно так я воспринимал окрестную территорию, стоя в лагере, разбитом в центре равнины на одной из полян.

Лев имел обыкновение охотиться ночью на равнине или в поросших высокой травой прогалинах, а потом, насытившись, удаляться на запад в вытянувшийся полосой лес. По нашему плану мы намеревались обнаружить его в момент, когда он будет поедать добычу, и осторожно подкрасться или, если повезет, перехватить его по пути к лесу. Если же он стал увереннее в себе и не ушел бы обратно в лес, мы могли пойти по его следу до того самого места, где он, напившись воды, устроился бы на отдых.

Пока Мэри одевалась, а потом прошла через луг к рощице, где стояла зеленая палатка-туалет, я думал о льве. Нападать на него мы могли, лишь рассчитывая на успех. Но если бы наши старания привели лишь к тому, чтобы он испугался и ушел в высокую траву или трудно проходимую местность, где мисс Мэри не могла увидеть его из-за своего маленького роста, следовало оставить его покое, чтобы у него прибавилось уверенности. Я надеялся, что все сложится в нашу пользу: поев, он ушел с того места, где задрал добычу, потом попил воды из одного из бочажков, которых хватало после ливня, и залег спать в каких-нибудь зарослях кустов на равнине или в одной из рощ.

Машина уже ждала нас. Мутока сидел за рулем, и к приходу Мэри я проверил все оружие. Начало светать, но для стрельбы света определенно не хватало. Облака по-прежнему низко висели на склонах горы, и солнце не показалось, хотя, конечно, ночь отступала, а день набирал силу. Я посмотрел в прицел моего карабина и понял, что еще слишком темно, чтобы стрелять.

— Как ты себя чувствуешь, котенок? — спросил я Мэри.

— Прекрасно. Как, по-твоему, я должна себя чувствовать?

— Глотнула немного, чтобы прояснилось в голове?

— Конечно, — кивнула она. — А ты?

— Да. Мы просто ждем, пока станет светлее.

— Мне уже и так светло.

— А мне нет.

— Тебе нужно проверить глаза. Чейро взял для меня достаточно патронов?

— Спроси его.

Мэри заговорила с Чейро, и тот ответил: ризари минго.

— Хочешь закатать правый рукав? — спросил я. — Ты просила напомнить.

— Ни о чем я тебя не просила.

— Может быть, ты будешь злиться на льва, а не на меня?

— Я никоим образом не злюсь на льва. Ты думаешь, уже достаточно светло?

— Квенда куа симба, — приказал я Мутоке, потом повернулся к Нгуи. — Встань сзади и смотри внимательно.

Мы тронулись. На подсохшей земле колеса не буксовали. Дверцы мы сняли, утренний воздух с горы холодил лицо. Радовала тяжесть карабина, который я держал в руках. Я приложил приклад к плечу и несколько раз прицелился. Несмотря на большие очки с желтыми, концентрирующими свет стеклами, мне все еще не хватало освещенности, чтобы стрелять наверняка. Но До места нашего назначения ехать предстояло минут двадцать, и с каждой минутой становилось светлее.

— Похоже, будет светло, — ответил я.

— Я так и думала.

Я посмотрел на Мэри. Она сидела, необыкновенно величественная, и жевала жвачку.

Мы выехали на дорогу вдоль импровизированной взлетной полосы. Повсюду паслись животные, и трава по сравнению со вчерашним утром, похоже, поднялась на целый дюйм. Появились и белые цветы; росли они очень густо, отчего целые поля казались белыми. В выбоинах дороги все еще хватало воды, и я жестом велел Мутоке держаться левее колеи, чтобы не попасть в особо глубокую яму, скрытую водой. На траве с цветами шины начали проскальзывать. Света все прибавлялось.

Справа от нас, за двумя следующими прогалинами, Мутока заметил птиц, сидящих на верхних ветвях деревьев, и показал рукой в их сторону. Птицы на верхушках говорили о том, что лев пока не оставил своей добычи. Нгуи постучал ладонью по верху машины, и мы остановились. Я подумал, как странно, что Мутока первым увидел птиц, хотя Нгуи находился гораздо выше.

Нгуи спрыгнул на землю и, крадучись, стараясь, чтобы не показываться из-за кузова, обошел автомобиль. Потом тронул меня за ногу и показал налево в направлении леса.

Огромный черногривый лев, туловище которого казалось почти таким же черным, а голова и плечи слегка покачивались, неторопливо бежал к высокой траве.

— Ты видишь его? — шепотом спросил я Мэри.

— Вижу.

Лев уже вошел в траву, и теперь на виду остались лишь голова и верхняя часть туловища, потом только голова; примятая трава выпрямлялась и плотно смыкалась за ним. Очевидно, он услышал машину или еще раньше направился к лесу и увидел нас на дороге.

— Преследовать его там тебе смысла нет, — заметил я.

— Я все это знаю, — ответила она. — Если бы мы выбрались пораньше, то застали бы его у добычи.

— Для прицельной стрельбы не хватало освещенности. А если бы ты ранила его, мне пришлось бы идти за ним в лесу.

— Нам бы пришлось.

— К черту это «нам».

— Тогда как же ты намерен заполучить его? — Она злилась, но только потому, что сегодня мы никак не могли убить льва. Мисс Мэри хватало ума понять, что, конечно же, ей никто не позволит искать раненого льва в высокой, выше ее роста, траве.

— Я хочу, чтобы он стал еще увереннее и привык к тому, что мы проезжаем мимо и даже не приближаемся к его добыче. — Я повернулся к Нгуи: — Садись, Нгуи. Поехали, Мутока.

Машина медленно двинулась вперед по дороге, и я чувствовал рядом двух друзей и братьев, наблюдающих за устроившимися на деревьях стервятниками.

— Как, по-твоему, поступил бы Батя? — спросил я Мэри. — Преследовал бы его в высокой траве и лесной чаще и завел тебя туда, где из-за своего роста ты ничего бы не видела? Что же нам все-таки нужно? Убить тебя или льва?

— Не пугай Чейро криком.

— Я не кричу.

— Тебе бы как-нибудь послушать себя со стороны.

— Слушаю, — прошептал я.

— Не говори мне «слушаю» и не шепчи. И давай обойдемся без «самостоятельно» и «экстремальной ситуации».

— Твоими стараниями охота на львов порой превращается в истинное удовольствие. И кто из нас уже не оправдал твоего доверия?

— Батя, и ты, и не помню, кто еще. Возможно, и Пи-эн-джи. Коль скоро ты знаешь все на свете об охоте на львов, скажи, почему птицы не спустились к добыче, раз лев ее оставил?

— Потому что одна, а то и обе его львицы продолжают расправляться с тушей или лежат неподалеку от нее.

— И мы не пойдем взглянуть?

— Посмотрим с дороги, проехав чуть дальше, да так, чтобы никого не вспугнуть. Пусть они все почувствуют себя уверенно.

— Ну, вот что, я уже начинаю уставать от этой фразы: «Пусть они почувствуют себя увереннее». Если уж ты не можешь изменить свою точку зрения, постарайся по крайней мере разнообразить свой лексикон.

— Ты давно охотишься на этого льва, дорогая?

— Похоже, целую вечность, а я могла бы убить его три месяца назад, если бы вы с Пи-эн-джи позволили мне. Тогда представился удобный случай, а ты не дал мне им воспользоваться.

— Тогда мы не знали, что это тот самый лев. Мародер. Засуха могла пригнать его из Амбосели. У Пи-эн-джи есть совесть.

— Совесть у вас обоих, как у разбойников с большой дороги, — фыркнула мисс Мэри. — Может быть, если на обратном пути мы опять проедем мимо него, он наконец привыкнет к джипу? Недурно было бы позавтракать.

Именно это я и надеялся от нее услышать.

***

Арап Маина полагал, что этой ночью лев не собирался охотиться. Я рассказал ему, каким сытым он выглядел утром, когда уходил в лес. Он сомневался, что и львицы будут охотиться этой ночью, хотя они могли, а лев, возможно, составил бы им компанию. Я спросил его, не нужно ли мне убить кого-нибудь для льва, привязать к дереву или прикрыть ветками, чтобы попытаться задержать его. Но арап Маина ответил, что лев для этого слишком умен. Однажды мы уже приготовили для него приманку, и он ушел из той местности. Тогда он проводил время с львицей, у которой была течка. Она зачаровала его, и они не обращали на нас никакого внимания. Лев был таким большим и красивым, что мы, ничего о нем не зная, подумали, что он из тех львов, кого обычно фотографируют туристы, и случайно вышел за пределы национального заповедника, а потому для Мэри охота на него стала бы просто убийством. Он лежал на открытом месте под деревом, и львица приставала к нему. Казалось, нам представляется возможность сделать прекрасные фотографии, но, когда мы подбросили поближе к дереву мясо, лев и львица скрылись в лесу и больше не возвращались. Это и был тот шанс, который, по мнению Мэри, она из-за нас упустила. Но Пи-эн-джи не хотел рисковать и убивать безвинного льва, и я полностью с ним соглашался.

Прошло чуть больше трех месяцев с того дня, как Мэри увидела этого льва с львицей, а поскольку детеныши рождались через три месяца и три недели после случки, возможно, мы имели дело с той же парой. Я не сомневался, что лев был тот самый, и арап Маина придерживался того же мнения, но насчет львицы мы сказать ничего не могли, потому что беременность изменила ее. Теперь она выглядела достаточно большой, чтобы сойти за безгривого льва.

Так или иначе, нынче львы не испытывали недостатка в пище, так как трава подросла, а с холмов Чулас спускалось все больше животных, и арап Маина не сомневался, что лев мисс Мэри пробудет здесь по крайней мере недели две, если только его не вспугнуть. Конечно, не могли не прийти и другие львы. Но мы никогда бы не спутали его с ними. А убив, заслужили бы признательность масаи. Если бы нападения на скот продолжались, что представлялось маловероятным при таком обилии диких животных, то речь шла бы уже о другом льве. Мы бы выяснили, о каком именно, а потом арап Маина убил бы его.

В Африке много времени тратится на разговоры. Так бывает везде, где люди неграмотны. Но стоит начаться охоте, никто не проронит ни слова. Все понимают друг друга молча, и в жару язык присыхает к нёбу. А вот вечером, пока разрабатывается план охоты, разговорам обычно нет конца, и очень редко все проходит так, как задумывалось, особенно если план слишком сложен.

Той ночью лев доказал, что все мы ошибались. Ночью мы слышали его рев к северу от нашей взлетной полосы. Потом рычание донеслось еще несколько раз, уже с большего расстояния. Услышали мы рык других львов, не столь впечатляющий. Затем все надолго затихло, но подали голос гиены, и, судя по тому, как они звали друг друга, по их дребезжащему смеху я понял, что какой-то лев настиг свою жертву. Чуть позже до нас донесся шум схватки львов. И как только он стих, вновь завопили и захохотали гиены.

— Ты и арап Маина обещали тихую ночь, — очень сонно пробормотала Мэри.

— Кто-то кого-то убил, — пояснил я.

— Мы тоже приехали в Африку не просто так.

— Я расскажу тебе, что, по-моему, они делают.

— Ты и арап Маина утром расскажете друг другу, что они, по-вашему, делали ночью, а я должна спать, чтобы встать рано. Я хочу хорошенько выспаться и встретить утро в наилучшей форме.

Часть вторая

Основные участники событий

Мисс Мэри, которая встречает своего льва при далеко не идеальных обстоятельствах, чем ставит всех в опасное положение.

Пи-эн-джи, главный егерь района, который готовит мисс Мэри к решающей схватке со львом.

Гарри Стил, обремененный серьезными проблемами кенийский полицейский, который оказывается очень кстати, когда начинается стрельба.

Нгуи, ружьеносец Эрнеста, больше товарищ по оружию, когда подходит время праздновать.

Чейро, ружьеносец мисс Мэри, пытается внушить ей — чему быть, того не миновать.

В старой, купленной когда-то в Айдахо пижаме, поношенных противомоскитных сапогах из Гонконга и теплом шерстяном халате из Пендлтона, штат Орегон, я сидел у костра и пил виски с содовой, добавляя к виски из подаренной мистером Сингхом бутылки воду из бегущего неподалеку горного ручья, прокипяченную и оживленную углекислым газом из патрона, сделанного в Найроби.

«Я здесь чужак», — подумал я. Но виски возразило, а в это время суток правда всегда на его стороне. Виски может быть правым или ошибаться, но оно сказало, что я не чужак, и я знал — ночью это верно. В любом случае мои сапоги точно прибыли домой, потому что сшиты из кожи страуса, и я вспомнил лавку сапожника в Гонконге, где нашел эту кожу. Нет, нашел ее не я. И тогда стал думать о том, кто же нашел эту кожу, и о тех временах, а потом о разных женщинах и о том, каково бы им было в Африке и как мне повезло, что я знал прекрасных женщин, влюбленных в Африку. Я знавал и невыносимых женщин, из тех, что приезжали сюда лишь для того, чтобы побывать здесь, и настоящих стерв, и нескольких алкоголичек, для которых Африка становилась просто-напросто еще одним местом безудержного распутства и пьянства. Стервы охотились только на мужчин, хотя, случалось, постреливали и в других животных, а алкоголички винили в своей пагубной привычке высоту. Но и на уровне моря они напивались ничуть не меньше.

У алкоголиков всегда находилась какая-нибудь великая трагедия, которая заставила их заливать горе спиртным, но те, кого я знал и до их великих трагедий, пили и тогда. В Африке белые мужчины-пьяницы такие же зануды, как и бывшие алкоголики. За одним исключением, я не знаю никого скучнее бывшего алкоголика. По сравнению с ним бывший фальшивомонетчик, сводник в отставке, исправившийся карточный шулер, бывший полицмейстер, бывший министр лейбористского правительства, бывший посол в какой-либо из стран Центральной Америки, так и не сумевший сделать карьеру, стареющий функционер движения нравственного перевооружения[27], временно исполняющий обязанности премьер-министра Франции, бывшая коронованная особа, бывший политический радиокомментатор, удалившийся от дел евангелист, страстный рыболов-спортсмен, напичканный статистическими данными, лишенный сана священник и бывший профессиональный коммунист — ослепительно интересные и обаятельные личности.

Я думал о последнем на моей памяти бывшем алкоголике, которого встретил в Найроби. Очень радушный, он тут же предложил выпить. Они обычно торчат в барах в часы, когда там и так полно народу, занимают место какого-нибудь знающего меру любителя спиртного и, потягивая свой томатный сок или ячменный отвар[28] с мускатным орехом, бросают по сторонам взгляды, в которых убежденность сторонника нравственного перевооружения на треть разбавлена отрешенностью африканского марабу и еще на треть — любопытством владельца модного похоронного бюро, чуть перерасходовавшего остаток денег на банковском счету.

— Старина Хем, — поприветствовал меня мой давний большой друг. — Дружище. Что будешь пить?

— То же, что и ты.

— Но это всего лишь ячменный отвар с мускатным орехом.

— То, что нужно. Бармен, ячменный отвар с мускатным орехом и двойной розовый джин.

— Я бы не стал их мешать, дружище.

— Будь по-твоему. Выпью отдельно. Что слышно о старине Стивенсе?

— Плохо. Плохо. Хуже не бывает. Трясется, как лист. Отправился на реку Тана и подстрелил великолепного буйвола. Говорит, с рогами в двести фунтов, не меньше. Сам знаешь, как они привирают.

— Конечно.

— Промазал в слона с двадцати ярдов. С ним покончено Сомневаюсь, чтобы он объявился снова.

— Есть что-нибудь от старины Дорча?

— И ему конец. Не знаю даже, где он и с кем. Трагический случай. Встретил его как-то на Ямайке. Смотрел на меня невидящим взглядом. Думал, я твой брат.

— Бедняга Дорч. Можем мы что-нибудь для него сделать?

— Ты мог бы ему помочь.

— Надо подумать. Старина Дорч всегда нравился мне.

— Он пропал. Совсем угас. Боюсь, не отличит день от ночи.

— Что ж, здесь может быть ночь, тогда как там — день, если он на Ямайке.

— Точно. Только он уже не на Ямайке. Вернулся в Лондон.

Принесли ячменный отвар с мускатным орехом, и я выпил.

Вкус, конечно, приятный, но никаких градусов.

— Неплохо. Теперь я понимаю тебя. — Я глотнул розового джина. — Эти волоски с зернышек ячменя. Забыл, как они застревают в горле.

— Теперь ты в норме? — спросил мой дорогой давний друг.

— Более чем.

— Выглядишь ты лучше, чем мне рассказывали.

— И прекрасно себя чувствую.

— Я слышал, ты тут немного повеселился.

— Хочешь сказать, напился?

— Да нет. Просто немного погулял. Знаешь, обслуга — такие сплетники.

— Кто тебе сказал?

— Старший официант.

— Верно. Я был здесь с молодым Пи-эн-джи. Мы действительно кое-что отмечали.

— Годовщину?

— Нет. Недавнее событие.

— Можешь поделиться?

— Нет.

— Извини. Я не хотел быть навязчивым.

— Слышал что-нибудь о старине Хормонсе?

— Конец ему. И трех месяцев не протянет. Может быть, его уже нет.

— Мы бы знали. Ты получаешь «Телеграф», не так ли? Авиапочтой? О его смерти наверняка написали бы в газете.

— Твоя правда. Если на то пошло, это моя любимая газета. Всегда пишет о ветеранах. Пропили они свои жизни.

— Не совсем так. Я бы не сказал, что старина Хормонс всю жизнь провел за бутылкой.

— Нет, — согласился он. — Нужно отдать ему должное.

— «Темпест»[29] проектировался не под пьяниц. Он весил почти семь тонн и шел на посадку почти с той скоростью, на которой летал «спитти»[30].

Не совсем так, дружище. Не совсем так.

— Совсем не так. Я просто хотел напомнить тебе.

— Какие были времена, — сказал он. — Какие парни! Удивительно, как быстро они угасают теперь. А все эта отрава, знаешь ли. Доказанный факт. Тебе еще не поздно бросить, старина Хем.

— По правде говоря, мне еще чертовски рано бросать. Мне эта отрава нравится и помогает. Ну, что тебе заказать? А то мне пора бежать.

— То же самое. Послушай, ты не обиделся?

— Нисколько.

— Найдешь меня, если смогу быть чем-то полезен?

— Обязательно.

— Должно быть, ты и этот мальчишка, Пи-эм-джи, что ли, отмечали здесь нечто интересное?

— Вспоминали слона, грозу мраморного карьера, откуда в Найроби поставляют надгробные камни.

— Представляю себе, какое это зрелище. Ты бы прихватил меня в следующий раз? На сколько потянули бивни?

— Еще не взвешивал.

— Для такого спектакля нужно, конечно, разрешение департамента охоты. Наверное, там я и увижу эти бивни.

— Пожалуй, я попридержу их немного. Боюсь, ты меня неправильно понял.

— Ясно, — кивнул он. — Но будь осторожен, дружище. Может, прихватишь меня как-нибудь?

— Полагаюсь на тебя, Фредди, — ушел от прямого ответа я. Заплатил за выпитое, и он сунул что-то в карман моей куртки

— Что это?

— Прочти. Не повредит.

Случилось все это тремя месяцами раньше, после полудня, в переполненном, гудящем, как пчелиный улей, душном баре отеля «Нью-Стэнли», и теперь, сидя у костра, я думал: «Господи, пожалей выпивох, но, пожалуйста, спаси нас от бывших пьяниц, а меня избавь от проповедей, как за, так и против».

Я очень обрадовался, когда Пи-эн-джи вернулся в лагерь. Как и Мэри. Он тоже радовался возвращению: за время нашего сафари стал почти что членом семьи, и в разлуке нам всегда недоставало друг друга. Он любил свою работу и почти фанатически верил в ее важность. Любил животных, хотел заботиться о них и защищать, и думаю, точно знал, что без этого никак нельзя; как, пожалуй, и без очень строгой и сложной системы моральных ценностей.

Он был чуть моложе старшего из моих сыновей, и если бы в середине тридцатых годов я осуществил свой план и отправился на год в Аддис-Абебу, то познакомился бы с ним, тогда двенадцатилетним, потому что он дружил с пареньком, у родителей которого я намеревался остановиться. Но я не поехал. Вместо меня туда отправилась армия Муссолини, приятеля, у которого я планировал пожить, перевели на другую дипломатическую работу, и я упустил возможность познакомиться с двенадцатилетним Пи-эн-джи. Когда мы встретились, у него за плечами уже была долгая, очень трудная и неблагодарная война да еще отъезд из Британского протектората[31], где так хорошо начиналась его карьера. Он командовал нерегулярной частью, а это, если быть откровенным, самое неблагодарное занятие на войне. Если операция проведена успешно, практически без потерь, а противнику нанесен большой урон в живой силе, то в штабе ее расценивают как неоправданную и предосудительную бойню. Если же вы вынуждены вести бой в неблагоприятных условиях со значительно превосходящими силами противника и при этом побеждаете, но представляете длинный список убитых, то в штабе опять недовольны: «У него слишком большие потери». Честному человеку командование нерегулярной частью не сулит ничего, кроме неприятностей. И есть определенные сомнения, что по-настоящему местный и талантливый офицер не мог ожидать от такой службы ничего, кроме гибели.

Ко времени нашей встречи Пи-эн-джи успешно начал новую карьеру в другой британской колонии. Он не ожесточился и не оглядывался на прошлое. Но терпеть не мог дураков и английской белой швали, типичных представителей которой иной раз направляли в колонии на чиновничьи должности. Таких много, и, должно быть, они успешно справлялись с премудростями своих профессий, в противном случае не сумели бы окончить тех отчаянно скучных учебных заведений, из стен которых они выходят. Но проводить с ними свободное от работы время — удовольствие маленькое. Шуток они не воспринимают, а для Пи-эн-джи это смерти подобно. Он шутил постоянно, как и все храбрые люди, получил хорошее воспитание, а потому знал, что соленые словечки можно употреблять даже в самом изысканном кругу.

За спагетти и вином он рассказал нам, как один из вновь прибывших, какой-то конторский очкарик, отчитал его за то, что, вернувшись после объезда вверенной ему территории, где не обошлось без перестрелки, Пи-эн-джи позволил себе произнести вслух нехорошее слово, которое могла услышать жена молодого чиновника. Я видел эту даму, и у меня сложилось впечатление, что их браку пошло бы на пользу, если бы ее супруг реализовал на практике те слова, которые иной раз озвучивали такие, как Пи-эн-джи.

Я объяснил это Пи-эн-джи, а Мэри дала ему список слов, которые следовало бы произнести в присутствии жены, но так, чтобы не услышал муж. Тогда, возможно, она начала бы расспрашивать его об их значении, и со временем могла добиться от него достойных похвалы действий. Мы представили себе жену, спрашивающую супруга, а что означают все эти странные слова, и его раздражение, вызванное попытками найти благообразное толкование этих слов, вполне пристойных и давным-давно узаконенных в литературном языке, и Пи-эн-джи с радостью слушал Мэри, произносившую их ясно и четко.

Я крайне переживал, что подобные люди докучали Пи-эн-джи. Описывать их бесполезно, все равно никто не поверит. Чиновники старой закалки, так называемые истинные джентльмены, давно описаны и высмеяны другими. Но никому из авторов не приходилось тесно контактировать с этими выходцами из «1984». Я жалел о том, что Оруэлла более нет в живых, и рассказал Пи-эн-джи, как в последний раз видел его в Париже в 1945 году, после Бастоньского сражения[32], когда он, в гражданском, пришел в номер 117 отеля «Ритц», где еще хранился маленький арсенал, чтобы позаимствовать пистолет, потому что «они» гнались за ним. Оруэллу требовался маленький пистолет, чтобы спрятать под одеждой, я ему такой нашел, но предупредил, что тот, кого он подстрелит из этого пистолета, точно умрет, пусть и через длительный промежуток времени. Но пистолет он всегда пистолет, и, думаю, Оруэлл нуждался в нем, как в талисмане, а не оружии.

Он очень исхудал, выглядел неважно, и я спросил, не сможет ли он остаться и поесть. Но он торопился. Я предложил дать ему пару надежных парней, чтобы те приглядели за ним, пока «они» преследовали его. Сказал, что мои парни знакомы с местными «они» и примут все необходимые меры, чтобы он больше о «них» не слышал. Оруэлл отказался, ему требовался только пистолет. Мы обменялись несколькими вопросами о наших общих друзьях, и он отбыл. Я послал двух парней, чтобы они пошли следом и проверили, не следил ли кто за ним. На следующий день они доложили: «Папа, никто за ним не следил. Он осторожный и очень хорошо знает Париж. Мы поговорили с братом такого-то, и он сказал, что никто Оруэлла не преследует. Он связан с британским посольством, но не является их агентом. Это, конечно, только слухи. Хотите, чтобы мы расписали, где и когда он побывал?»

— Нет. Такая жизнь ему нравится?

— Да, Папа.

— Я счастлив. Больше тревожиться из-за него не будем. У него есть пистолет.

— Это никудышный пистолет, — заметил один из парней. — Но вы предупредили, Папа, что не следует пускать его в ход без крайней необходимости?

— Да. Он мог взять любой пистолет.

— Может, он бы предпочел получить автомат?

— Нет, — покачал головой второй. — Автомат слишком заметен. Пистолета ему вполне хватит.

Больше мы к этому не возвращались.

Пи-эн-джи мучился бессонницей и частенько читал большую часть ночи. Дома, в Каджадо, у него была очень хорошая библиотека, да и я возил с собой огромную сумку с книгами, которые мы разложили по пустым коробкам в палатке-столовой, устроив читальню.

В Найроби, недалеко от отеля «Нью-Стэнли», находился превосходный книжный магазин, другой располагался дальше, вниз по____[33]. Всякий раз, попадая в город, я покупал почти все новые книги, которые вроде бы стоило прочитать. Чтение являло собой лучшее лекарство от бессонницы для Пи-эн-джи. Но и оно не помогало, и частенько видел, что свет в его палатке горел всю ночь.

Мэри и Пи-эн-джи оживленно беседовали о городе Лондоне, который я знал в основном понаслышке, а если и бывал там, то лишь при крайне анормальных обстоятельствах, и потому с радостью предоставил им возможность поболтать без меня. Они говорили о самых разных районах города, и о большинстве из них я никогда не слышал. Так что ничто не мешало мне под их болтовню думать о Париже. Этот город был моим давним и хорошим знакомцем, и я так любил его, что говорить о нем предпочитал только с теми, кто жил там в те давние добрые времена, когда у каждого из нас было свое кафе, куда мы приходили в одиночку и где не знали никого, кроме официантов. Эти кафе хранились в секрете, и тогда каждый, кто любил Париж, имел свое собственное кафе. Они были лучше клубов, и туда даже приносили почту, если по каким-то причинам не хотелось, чтобы она приходила на домашний адрес. Как правило, у каждого было два или три тайных кафе. В одном ты работал и просматривал газеты. Адрес этого кафе не давал никому. Отправлялся туда рано утром, сидя на террасе, выпивал кофе со сливками и съедал булочку, пока прибирались в углу, где у самого окна стоял твой столик, а потом работал, пока в остальной части кафе подметали, мыли и наводили лоск. Приятно, знаете ли, видеть, как вокруг работают другие, и от этого лучше работалось и тебе. Когда в кафе появлялись первые посетители, ты расплачивался за бутылочку «Виши» и шел вниз по набережной, туда, где тебя ждали аперитив и ленч. Для ленча тоже были свои секретные места и тайные ресторанчики, где собирались знакомые тебе люди.

Лучше всех отыскивать их удавалось Майку Уоду[34]. Он знал и любил Париж больше других. Если француз отыскивал такой вот тайный ресторанчик, он тут же устроил бы вечеринку, чтобы отпраздновать свою находку. Мы с Майком рыскали в поисках секретных мест, где подавали один или два сорта хорошего вина, работал отменный (как правило, пьяница) повар, а хозяева предпринимали последние отчаянные усилия, чтобы свести концы с концами, прежде чем продать свое заведение или разориться. Мы сторонились тайных ресторанов, которые обретали популярность или начинали процветать. Именно такое всегда случалось с ресторанами, которые находил Чарли Суини[35]. К тому времени, как он приглашал тебя в свой ресторан, тайное становилось уже настолько явным, что приходилось подолгу ждать свободного столика.

Зато с кафе у Чарли все обстояло благополучно, и здесь он соблюдал строжайшую секретность. Конечно же, речь шла только о наших запасных или послеполуденных и предвечерних кафе. В это время дня порой хотелось перекинуться с кем-нибудь парой-тройкой слов, вот иногда я отправлялся в его запасное кафе или он — в мое. Он мог сказать, что хочет привести девушку и познакомить меня с ней, или я мог сказать, что приведу девушку. Девушки обязательно где-то работали, иначе их считали легкомысленными. Никто, кроме дураков, не заводил постоянную девушку. Кому нужна девушка днем, да еще вместе со всеми ее проблемами? Если же она хотела быть твоей девушкой и работала, сие указывало на серьезность этой юной особы, и тогда ей принадлежали все ночи, когда ты ее желал, а вечерами ты кормил ее и дарил разные вещицы, которые ей требовались. Я редко приводил своих подружек, чтобы показать их Чарли (вот у которого всегда были красивые и послушные девушки, и все они обязательно работали и четко знали свое место), потому что в то время моей девушкой была моя консьержка. Никогда в жизни я не встречал молодой консьержки, и впечатления остались незабываемые. Главное ее достоинство заключалось в том, что она никуда не могла пойти, не в смысле выйти в свет, а вообще. Когда я с ней познакомился, став квартиросъемщиком, она была влюблена в кавалериста из Garde republicaine[36] — украшенного плюмажем из конского хвоста усача в сверкающей кирасе на груди, казарма которого находилась в нашем квартале. Этот красавец мужчина заступал на дежурство всегда в одно и то же время, и при встрече мы обращались друг к другу сугубо официально: «Monsineur».

Я не влюблялся в консьержку, но в ту пору ночами чувствовал себя очень одиноко, и, когда она впервые поднялась по лестнице, открыла дверь, в которой торчал ключ, и проскрипела ступеньками на чердак, где возле окна с очаровательным видом на Монпарнасское кладбище стояла моя кровать, а затем сняла войлочные туфли, легла рядом и спросила, люблю ли я ее, я преданно ответил: «Естественно!»

— Я знала. — Она вздохнула. — Я так давно это знала.

Разделась она быстро, и я посмотрел на залитое лунным светом кладбище.

Она была чистенькой и худенькой, возможно, от недоедания, и мы оба отдали должное виду из окна, хотя едва ли что могли там увидеть. Но кладбище как-то не выходило у меня из головы, когда она сказала, что последний жилец уже пришел, и мы легли. А еще она сказала, что не смогла бы по-настоящему полюбить кавалериста из Garde republicaine. Я ответил, что мсье мне очень симпатичен, un brave homme et tres gentil[37], и, должно быть, здорово смотрится верхом на лошади. На что услышал от нее, что она не лошадь и к тому же с ним было много хлопот.

Итак, я вспоминал Париж, пока они говорили о Лондоне, и думал, что все мы взрослели по-разному, и это счастье, что нам удается ладить друг с другом, и я хотел бы, чтобы Пи-эн-джи не было одиноко по ночам, и что мне дьявольски повезло с женой, моей красоткой Мэри, и что я исправлюсь и постараюсь быть действительно хорошим мужем.

— Ты сегодня ужасно молчалив, генерал, — заметил Пи-эн-джи. — Мы нагоняем на тебя тоску?

— С молодыми мне не бывает скучно. Я обожаю их беззаботную болтовню. Под нее забываешь, что ты стар и никому не нужен.

— Вот это херь! — воскликнул Пи-эн-джи. — О чем это ты думал с таким глубокомысленным видом? Размышлял о вечном или волновался о завтрашнем дне?

— Когда я начну волноваться о том, что может принести завтрашний день, в моей палатке всю ночь будет гореть свет.

— Снова херь, генерал, — покачал головой Пи-эн-джи.

— Не нужно грубых слов, Пи-эн-джи, — улыбнулась Мэри. — Мой муж — деликатный и легко ранимый человек. Они вызывают у него отвращение.

— Рад, что хоть это вызывает у него отвращение, — ответил Пи-эн-джи. — Есть, значит, положительная черта в его характере.

— Он тщательно скрывает ее. О чем ты думал, дорогой?

— О кавалеристе из Garde republicaine.

— Видите, — Пи-эн-джи посмотрел на Мэри, — я всегда говорил: есть в нем нечто возвышенное. И проявляется весьма неожиданно. Что-то от Пруста. Скажите, этот кавалерист был очень привлекателен? Я стараюсь не ограничивать себя условностями.

— Папа и Пруст жили в одной гостинице, — вставила мисс Мэри. — Но Папа почему-то утверждает, что в разное время.

— Бог его знает, как оно было на самом деле, — пожал плечами Пи-эн-джи.

Этим вечером он был вполне счастлив и раскован, и Мэри с ее восхитительной способностью все забывать тоже выглядела счастливой и беззаботной. Никто из моих знакомых не умел забывать так очаровательно и абсолютно. Вечером она могла неожиданно поссориться со мной, но к концу недели совершенно искренне и полностью забыть об этом. Она обладала избирательной памятью, которая, правда, не всегда срабатывала в ее пользу. Память прощала ее, а заодно и меня. Необычная мне досталась девушка, и я очень ее любил. На тот момент я находил у нее только два недостатка: слишком она низенькая для честной охоты на львов и сердце у нее для убийцы слишком доброе. Именно поэтому, решил я, она либо вздрагивала, либо излишне резко нажимала на спусковой крючок, стреляя в животное. Мне это нравилось, и я никогда не злился. Зато злилась она: умом понимала, почему мы убивали, и позднее даже вошла во вкус, но сначала-то думала, что никогда не поднимет руку на таких прекрасных животных, как импала, а будет убивать лишь отвратительных и опасных тварей. За шесть месяцев каждодневной охоты она полюбила это занятие, постыдное по сути, но достойное, если заниматься им честно, и все же врожденная доброта Мэри подсознательно сбивала ей прицел. За это я любил ее, как никогда не полюбил бы женщину, которая могла работать на скотном дворе при бойне, умерщвлять заболевших кошек и собак или лошадей, сломавших ногу на скачках.

— Как звали жандарма? — спросил Пи-эн-джи. — Альбертин?

— Нет. Мсье.

— Он дурит нам голову, мисс Мэри, — подвел итог Пи-эн-джи.

Они вернулись к разговору о Лондоне. Вот я начал думать о

Лондоне, и город больше не казался мне неприятным, разве что уж очень шумным и ненормальным. Я понял, что совершенно не знаю Лондона, и снова вернулся мыслями к Парижу, вспоминая все более мелкие подробности пребывания там. Если смотреть в корень, я, равно как и Пи-эн-джи, тревожился из-за льва мисс Мэри, просто мы по-разному старались отвлечься. В действительности все, когда случалось, происходило на удивление легко. Но эта история со львом мисс Мэри очень уж затянулась, и мне хотелось покончить с ним раз и навсегда.

Ночью я несколько раз слышал рев льва. Наконец заснул, и чуть ли не сразу Мвенди дернул одеяло у изножия моей койки.

— Chay, бвана.

Снаружи стояла кромешная тьма, но кто-то разводил костер. Я разбудил Мэри и предложил ей чаю. Она неважно себя чувствовала. Ее мучили рези в животе.

— Если хочешь, мы все отменим, дорогая.

— Нет. Мне так скверно. Может, после чая станет получше.

— Давай останемся в лагере. А лев пусть отдохнет еще денек.

— Нет. Я хочу ехать. Позволь мне попробовать взять себя в руки и быть молодцом.

Я вышел, умылся холодной водой из кувшина, протер глаза борным спиртом, оделся и сел у костра. Пи-эн-джи брился возле своей палатки. Закончив, оделся и подошел ко мне.

— Мэри совсем худо.

— Бедняжка.

— Она все равно хочет ехать.

— Понятно.

— Как спалось?

— Хорошо. А тебе?

— Очень хорошо. Что, по-твоему, он делал ночью?

— По-моему, просто прогуливался. И рычал.

— Да, порычать он любит. Выпьем на пару бутылочку пивка?

— Хуже не будет.

Я взял бутылку, два стакана, и мы сели, дожидаясь Мэри. Она вышла из палатки, спустилась по тропинке к отхожему месту, вернулась и тут же пошла обратно.

— Как самочувствие, дорогая? — спросил я, когда она подошла к костру с чашкой чая в руке.

Чейро и Нгуи забирали из палаток и переносили в джип оружие, бинокли, подсумки с патронами.

— Я совершенно разбита. Есть у нас какое-нибудь лекарство?

— Да. Но после него в голове у тебя будет сплошной туман...

В животе у нее бурлило, и я видел, что начался новый приступ.

— Дорогая, отменим сегодня охоту, оставим его в покое. Так будет даже лучше. Ты подлечишься. Пи-эн-джи все равно может остаться с нами еще на пару дней.

Пи-эн-джи помахал рукой, ладонью вниз, показывая, что не может. Но Мэри ничего не заметила.

— Это твой лев, и ты не торопись, придешь в норму, тогда и поедем. Чем дольше мы не будем его беспокоить, тем увереннее он станет. Сегодня утром нам лучше остаться в лагере...

Я подошел к машине и сказал, что все отменяется. Потом нашел Кейти у костра. Похоже, он все знал и был предельно тактичен и вежлив.

— Мемсаиб заболела.

— Я знаю.

— Наверное, спагетти. Может, дизентерия?

— Нет, — покачал головой Кейти. — Скорее, спагетти.

Чуть позже, когда лев, по нашим расчетам, уже бросил приманку, если вообще клюнул на нее, мы с Пи-эн-джи отправились на его «лендровере» осматривать окрестности. Звери привыкли к «лендроверу», и мы подумали, что лев, если и заметит нас, едва ли встревожится, как при виде знакомого силуэта внедорожника. Много лет назад я обнаружил, может быть, ошибочно, что львы близоруки и различают только силуэты. Я экспериментально проверял свою гипотезу и впоследствии, до того как в Серенгети создали заповедник, на пари фотографировал диких львов с близкого расстояния и окончательно убедился в своей правоте. В ту пору я относился ко львам без должного уважения, и Батя всегда находился поблизости на случай, если я все-таки ошибался. Теперь я знал и уважал львов гораздо больше, но мнения своего не изменил. Впрочем, Пи-эн-джи так или иначе хотел ехать на своем «лендровере», и моя гипотеза насчет остроты зрения львов значения не имела.

Мисс Мэри сказала, что хочет отдохнуть и побыть одной. Я дал ей раствор хлородина, и она обещала не вызывать у себя рвоту и еще выпить чая. Я бы остался с ней, но она терпеть не могла болеть и, коль скоро такое случилось, предпочитала ни с кем не общаться.

— Ты поезжай с Пи-эн-джи. Пожалуйста. Мвенди присмотрит за мной. Только не спугните льва. От моей болезни прок только в одном: мы даем ему возможность отдохнуть.

Я обещал, что мы даже не подойдем к приманке, и направился к «лендроверу». Мы с Пи-эн-джи сели на переднее сиденье, а главный следопыт Пи-эн-джи, высокий, симпатичный вакамба с военной выправкой, и Нгуи устроились сзади. Главный следопыт, фанатично преданный Пи-эн-джи, прекрасно знал свое дело. Ту же преданность он выказывал и по отношению к мисс Мэри, и сложилось четкое ощущение, что он не считает меня достойной для нее парой. Он бы предпочел увидеть Мэри супругой, как минимум, генерал-губернатора. А Нгуи, оказавшись в компании главного следопыта, обычно старался выглядеть тупым и еще тупее.

За ночь трава, похоже, стала вдвое выше. Стояло прекрасное утро, прохладное, ясное и почти без ветра. Трава здесь преобладала трех видов, один из которых, похожий на сорняк, рос быстрее других. Дичи заметно прибавилось, и мы старались ехать по прежним колеям.

Оказавшись почти напротив того места, где лежала приманка, мы заметили справа следы крупного льва; они пересекали колею и вели к лесу, который начинался за высохшим полем слева от нас. Лев прошел тут недавно, следы даже не покрыты росой. Кое-где ломал похожую на сорняк траву, и на изломе выступал свежий сок. В высокой траве на уровне плеч льва роса облетела, появились сухие участки.

— Как давно? — спросил я.

— Час, — ответил Нгуи. — Или чуть больше.

Он взглянул на главного следопыта, и тот кивнул.

— Очень свежие, — подтвердил на английском.

— Он задержался там чуть ли не на час, Пи-эн-джи, — заметил я.

— Он почти наш, Папа, — кивнул Пи-эн-джи. — Нам не нужно ехать к приманке. От нее уже ничего не осталось. Вечером накормим его в том же месте.

— Хорошо, Мэри не знает, что он прошел здесь среди бела дня.

— Очень хорошо, — согласился Пи-эн-джи. — Теперь мы на шаг впереди.

— Еще пару дней.

— Ты говорил, вы справитесь с ним сами.

— Справимся, будь уверен.

— Не злись. Ведь ты хотел бы, чтобы я был с вами?

— Чего зря говорить.

— Что ж, давай рассуждать здраво. Допустим, мисс Мэри попадет в него, но он к вам не выйдет. Если он выйдет, я допускаю, что ты убьешь его, но тебе надо думать о жене, а она должна стоять на месте, потому что стоит ей побежать, и он бросится вслед. Все это прекрасно. Ты, как подобает герою, уложишь его прямо у своих ног. Или он прихватит тебя за одно место и спутает все карты. Так, кажется, говорят американцы.

— Совершенно верно. Только теперь они предпочитают говорить «всю малину обосрет».

— Я это обязательно запомню.

— Напрасный труд. В следующий раз, когда тебе достанутся американцы, ты услышишь от них что-нибудь другое. Специальные люди выдумывают подобные выражения. Их называют писателями-юмористами.

— Ладно, — кивнул Пи-эн-джи. — Ты — мой писатель-юморист. И вот тебе всю малину обосрали.

— Спасибо.

— Не обижайся. Я же не философ, а стратег.

— Черта с два. Ты эмоциональный, мгновенно принимающий решения тип, который и жив-то только потому, что стреляет в два раза быстрее, чем Уайатт Эрп[38] и Док Холлидей[39], вместе взятые.

«Лендровер» остановился под какими-то зелеными и желтыми деревьями с длинными раскидистыми ветвями, и из тени мы смотрели на серые грязевые отмели, теперь высохшие, за которыми начиналось зеленое папирусное болото и еще дальше поднимались зелено-бурые холмы.

— Понятно, — кивнул Пи-эн-джи. — Ничего нового тут нет, все, как обычно. Итак, я стреляю быстрее тебя. Рад, что ты это признаешь. Но здесь ты грубоватая старомодная, почти героическая личность, человек-чудо, который косит всех почище лучников под Креси[40]. Предположим, мисс Мэри ранит льва, а он окажется чуть умнее и, вместо того чтобы выйти, укроется в чаще леса, и тебе придется отправиться по следу и выковыривать его оттуда, а все твои чудо-выстрелы лишь поднимут пыль над его задом.

— Тогда ты знаешь, что мне остается.

— И тебе это по душе?

— Нет, даже если ты будешь со мной.

— Но нам иногда приходится это делать.

— Я пойду за ним с помповиком[41], заряженным картечью, а ты встанешь там, где он скорее всего может появиться, и арап Маина напротив, и мисс Мэри, хочет она того или нет, на крыше грузовика. Я пойду с Нгуи, чтобы он указал мне на него, если только успеет до того, как лев прыгнет.

— И как тебе это нравится?

— Я на это согласен.

— А если начнется это действо в восемнадцать ноль-ноль и на все про все у тебя будет полчаса светового времени?

— Может быть, хватит каркать?

— Нет, — покачал головой Пи-эн-джи. — Я привык все просчитывать заранее, вот и позволил себе этим заняться[42].

— Надо помочь ему стать самоуверенным, и тогда он обязательно выйдет.

— Полностью с тобой согласен. Как, по-твоему, мы имеем право что-нибудь выпить?

— Пива?

— Неужели прихватил?

Я попросил у Нгуи бутылку. Завернутая в мокрую тряпку, она сохранила прохладу ночи, и мы сидели в «лендровере» в тени деревьев, пили пиво из горлышка и смотрели на высохшую серую низину, маленьких томми, черных гну и серо-белых на этом фоне зебр, которые торопливо пересекали высохшую отмель в направлении поросших травой подножий холмов Чулас. В то утро холмы обрели темно-синий цвет и казались очень далеки-ми. А великая гора позади нас, наоборот, заметно приблизилась, поднималась к небу чуть ли не сразу за нашим лагерем, с тяжелой, ослепительно сверкающей на солнце снежной шапкой.

— Мисс Мэри может охотиться на ходулях, — предложил я. — Тогда она легко увидит его в высокой траве.

— Что ж, правилами охоты это не запрещается.

— Или Чейро мог бы нести стремянку, вроде тех, что используют в библиотеках, чтобы добраться до верхних полок.

— Прекрасная мысль, — кивнул Пи-эн-джи. — Мы подобьем верхнюю ступеньку подушечкой, и она сможет присесть с винтовкой в руках и отдохнуть.

— Ты уверен, что это сооружение будет достаточно мобильным?

— Вот пусть Чейро об этом и позаботится.

— Роскошное зрелище, — заметил я. — Мы смогли бы установить и электрический вентилятор.

— Всю конструкцию можно выполнить в форме электрического вентилятора, — засмеялся Пи-эн-джи. — Но тогда получится транспортное средство, а это уже незаконно.

— А будет законно катить эту штуковину так, чтобы мисс Мэри бежала в ней, как белка в колесе?

— Все, что катится, относится к транспортным средствам, — рассудил Пи-эн-джи.

— Я тоже покачиваюсь, когда хожу.

— Значит, и ты — транспортное средство. Я арестую тебя, ты получишь шесть месяцев тюрьмы, а потом тебя вышлют из колонии.

— Мы должны быть осторожны, Пи-эн-джи.

— Выдержка и осмотрительность — вот наши путеводные звезды, не так ли? В бутылке еще что-нибудь есть?

— Мы можем поделить осадок.

— Пара делителей осадка в синем просторе.

— Холмы Чулис синие.

Они и на самом деле были очень синими и очень красивыми.

— Чулас, — поправил Пи-эн-джи. — Что это за «необузданная синева», о которой поют ваши летчики?

— Она — Вызов человеку.

— Знаю я одну красотку стюардессу, так вот она — настоящий Вызов.

— Очень может быть, что про нее они и поют.

Когда мы вернулись в лагерь, Мэри выглядела гораздо лучше. Правда, она ослабла, ей все еще нездоровилось, и вполне естественно, самочувствие сказывалось на настроении. В Африке она почти всегда пребывала в прекрасном расположении духа, и мы не ссорились с тех самых пор, как стояли лагерем под огромным фиговым деревом недалеко от Магади, где я, включив на полную громкость коротковолновый приемник, чтобы послушать репортаж с одной из игр Мировой серии, уснул под бубнеж комментатора. Что и говорить, такой мой поступок мог вызвать раздражение, особенно если учесть, что нам следовало хорошенько выспаться и отдохнуть, чтобы на рассвете начать охоту на льва, которого Мэри начала выслеживать уже тогда, а вместо этого я преспокойно спал с включенным радио, тогда Мэри всю ночь ворочалась. Кто-то (несомненно, я) сломал антенну, и мы, конечно же, обозленные, отправились на свидание, которое лев почему-то проигнорировал. Несколько недель спустя я все-таки узнал, как закончилась Мировая серия[43]. На сей раз я вытащил койку из палатки и спал под открытым небом. Мне понравилось. Но Мэри совершенно справедливо заметила, что я бросил ее на милость любого случайно забредшего зверюги. В конце концов мы нашли компромисс: если уж я ставил койку снаружи, то блокируя вход в палатку...

В этот день Мэри сердилась на меня, и я знал, что никакой мой поступок не поможет мне замолить все грехи, которые я, должно быть, совершил за свою жизнь. В таких случаях оставалось или не замечать, или делать вид, что не замечаешь ее настроения, и тогда спустя некоторое время тебя, быть может, сочтут достойным вновь присоединиться к роду человеческому. Правда, при этом не следовало слишком обольщаться, потому что тебя могли еще и обвинить во всех зверствах, совершенных по отношению к предыдущей жене. Некоторым образом эти преступления (по правде говоря, трактоваться они могли по-разному, с какой стороны посмотреть, но мисс Мэри располагала информацией, полученной непосредственно от бывшей супруги) следовало полагать если не искупленными покаянием, то, во всяком случае, утратившими силу за истечением срока давности. Но куда там. Они преподносились свежими, как новости, полученные с утренней почтой, если бы сюда доставлялась утренняя почта. Они не блекли и не тускнели, подобно ужасам Первой мировой войны и независимо от того, сколько раз тебя осуждали и наказывали за них, оставались запечатленными в памяти, как первая штыковая атака бельгийских новобранцев.

День выдался из таких, когда только и слышишь: «Ты не отдашь мне эту книгу? Так уж вышло, что именно ее читаю».

Или: «Разве ты не знаешь, что из-за твоего безразличия и беспомощности в лагере совершенно нет мяса? Все уже жалуются на твое легкомыслие. Мы ведь можем позволить себе немного мяса, чтобы накормить боев, не так ли, Пи-эн-джи?»

Или: «Ты взял маленькие конверты из этого ящика? Да?»

Все это сопровождалось демонстрацией усердия и очевидного трудолюбия, чтобы показать, что в лагере есть еще деловой человек, способный серьезно, а не спустя рукава относиться к своим обязанностям. Исполнение этих обязанностей, правда, прерывалось частыми походами в зеленую палатку, установленную, что правда, то правда, без расчета на дизентерию достаточно далеко, потому что ближе не нашлось тени или укрытия, если не считать деревьев, под которыми расположился лагерь. Я очень переживал из-за болезни Мэри и не обижался на ее плохое настроение, но в тот момент ничего не мог поделать. Имело прямой смысл убраться с ее глаз, но в полдень в Африке негде спрятаться, кроме как в тени, вот я и уселся на стуле в палатке-столовой с откидным полотнищем, и ветерок продувал палатку насквозь, создавая прохладу и уют. Я представил себе, как поднимаюсь по дороге, проложенной по склону горы, в Лойтокиток, усаживаюсь в задней комнате чайной и салуна мистера Сингха, читаю и слушаю визг лесопилки. Но такое потянуло бы на дезертирство.

Потом наконец состоялся один из тех ленчей, когда хозяйка одновременно героически спокойна и мила с гостем, а мужу лучше бы есть на кухне. Тень всех моих грехов, прошлых, настоящих и будущих, зловеще накрывала стол, и даже кетчуп и горчица на сыре не могли выправить положения. Мои подлинные грехи доставили мне немало удовольствия (я их действительно совершил, а обвиняли меня совсем в других), и я никогда не сокрушался о содеянном, потому что мог бы совершить их заново. Не было у меня уверенности при дневном свете, что они тянули на грехи, и ныне не очень-то они меня и тревожили. Я знал, что мы, насколько могли, подготовили льва для мисс Мэри, а после того, как солнце скатится к горизонту, от меня требовалось найти и добыть мясо и подстрелить приманку. Пи-эн-джи предстояло составить месячный отчет. А Мэри — помочь его отпечатать.

Состояние Мэри начинало беспокоить нас. Мы с Пи-эн-джи сошлись в том, что она, помимо дизентерии, могла отравиться трупным ядом.

Я подошел узнать, как она себя чувствует, и Мэри спросила, добыли ли мы еду для лагеря. Добыли, ответил я, и на последующий вопрос рассказал, что именно.

— Ты хорошо стрелял?

— Средне.

— Ты можешь восторгаться своей пальбой, если хочешь.

— Я всего-навсего поработал мясником для лагеря. Ничего больше.

— Зачем тогда так много об этом говорить? Неужели они никак не выразили свое восхищение, изумление и потрясение твоими великолепными выстрелами?

— Если и выразили, то молча. Арап Маина поцеловал меня.

— Должно быть, ты напоил его?

— Честно говоря, нет. Он сам нашел фляжку Джинни.

— Полагаю, ты тоже пьян?

— Нет. Определенно нет.

— Пи-эн-джи пока не принес печатать свой отчет.

— Еще один сукин сын, — фыркнул я. — Лагерь просто кишит ими. У тебя температура?

— Нет. Только сильные рези и ужасное недомогание.

— Как думаешь, сможешь завтра поехать на охоту?

— Я поеду, как бы себя ни чувствовала.

Я пошел к Пи-эн-джи. Он сидел под откидным полотнищем своей палатки и писал отчет. Согласно действующему у нас договору, в такие моменты уединение не нарушалось, и я повернулся, чтобы уйти.

— Постой, — остановил меня Пи-эн-джи. — Давай выпьем и полюбуемся закатом. Чего ради мы торчим в лагере?

— Я подбадриваю мисс Мэри. Но, похоже, ей это не нужно.

— Бедняжка.

— Думаю, завтра она подстрелит этого мерзавца.

— Утром она все-таки собирается на охоту?

— Да, даже на носилках.

— Великолепно, — кивнул Пи-эн-джи. — Бесподобная мисс Мэри.

И на следующий день мисс Мэри убила своего льва.

В день, когда Мэри убила своего льва, выдалась прекрасная погода. Правда, кроме погоды, ничего прекрасного в нем не было. Ночью распустились белые цветы, и на рассвете, когда солнце еще не поднялось, создавалось ощущение, будто полная луна светит сквозь туман на покрытые первым снегом луга. Мэри проснулась и собралась задолго до зари. Правый рукав охотничьей куртки закатала и тщательно проверила все патроны в своем «манлихере» калибра .256. Сказала, что чувствует себя неважно, и не кривила душой. Сдержанно ответила на приветствия, мое и Пи-эн-джи, и мы старались обходиться без шуток. Я не знал, чем ей не угодил Пи-эн-джи, возможно, не нравилась его беспечность накануне, несомненно, серьезного дела. Злость на меня — нормальная реакция, полагал я, рассчитывая, что в плохом настроении стрелять она будет с беспощадностью, на какую редко способна. Вывод этот полностью укладывался в мою последнюю и величайшую гипотезу, согласно которой у Мэри было слишком доброе сердце, чтобы убивать животных. Некоторые люди стреляют легко и непринужденно, другие — с невероятной быстротой, но при этом владеют собой настолько, что их выстрелы точны, как первый надрез опытного хирурга; третьи, как автоматы, точно кладут пулю в цель, если что-нибудь не помешает выстрелу. Казалось, этим утром мисс Мэри будет стрелять с мрачной решимостью, презрением ко всем, кто не относится к делу с должной серьезностью, под защитой своего плохого самочувствия, на которое всегда могла сослаться, если бы промахнулась, преисполненная непреклонного стремления победить или погибнуть. Меня это вполне устраивало. Такой на охоту она еще не выезжала.

Серьезные и мрачные, мы собрались возле джипа, ожидая, пока окончательно рассветет. В такую рань Нгуи, как правило, пребывал в отвратительном расположении духа, вот и теперь был серьезен, мрачен и зол. Серьезность и мрачность читались и в лице Чейро, но выглядел он повеселее. Походил на человека, который собирается на похороны, но не очень-то сокрушается об усопшем. Мутока лучился счастьем и, как всегда, с нетерпением вглядывался в отступающую темноту.[44]

Все мы были охотниками и стояли на пороге волнующего события — охоты. О последней написано невероятное множество всякой мистической чепухи, но охота, возможно, значительно древнее самой религии. Одни — охотники от рождения, другие — нет. Мисс Мэри родилась охотницей, и при этом храброй и очаровательной, но она занялась охотой слишком поздно, не с младенчества, и многое на охоте являлось для нее откровением, как первая течка у котенка, когда он становится кошкой. Она впитывала в себя все эти новые знания и навыки и тут же пускала их в дело, что дается далеко не всем.

У нас подобралась команда, и, наблюдая, как шел процесс перемен, и какой мисс Мэри стала теперь, месяцы спустя, мрачная и серьезная, готовая к любому повороту событий, мы вчетвером напоминали квадрилью очень молодого матадора. Если матадор был серьезен, то и квадрилья[45] относилась ко всему очень серьезно. Они знали все слабые стороны матадора, и усердие их так или иначе вознаграждалось. Не раз все они полностью теряли веру в своего матадора и многократно обретали ее вновь. Вот и теперь, когда мы сидели в машине или слонялись вокруг нее, дожидаясь, когда прибавится света и мы сможем тронуться в путь, ситуация эта очень уж мне приближающееся начало корриды.

Наш матадор был серьезен, состояние это передалось и нам, потому что мы по-настоящему любили его. Наш матадор был нездоров. И мы понимали, что в еще большей степени обязаны защищать его и обеспечивать наиболее благоприятные условия для всего, что он собирался сделать. Но пока мы сидели и ждали, чувствуя, как уходит сонливость, нас переполняло счастье. Вероятно, никто не может ощутить себя таким же счастливым, как охотники в предвкушении нового, только-только нарождающегося, полного неожиданностей дня, и Мэри тоже была охотником. Но она настраивалась на выполнение конкретной задачи, обученная, подготовленная и воспитанная на чистых и благородных принципах убийства льва, установленных Батей. Она стала его последней ученицей, и он передал ей основы охотничьей этики, которые безуспешно старался вложить в других женщин: льва нужно не просто убить, его нужно убить идеально. Батя в конце концов открыл в Мэри душу боевого петуха, поселившуюся в женском теле. Душу нежного, верного, но запоздалого убийцы, у которого был только один недостаток: никто не мог предсказать, куда полетит пуля. Теперь она овладела этикой охотника, но рядом остались только я и Пи-эн-джи, и ни одному из нас она не доверяла так же безгранично, как Бате. Итак, сегодня она вновь собиралась на корриду, которая все время откладывалась.

Мутока кивнул мне, как бы говоря, что света достаточно, и мы медленно покатились по усыпанным белыми цветами лугам. Возле самого леса, слева от которого начиналось поле с высокой высохшей желтой травой, Мутока остановил машину. Повернул голову, и я увидел у него на щеке напоминающий стрелу шрам и несколько насечек. Проследил за его взглядом. Огромный черногривый лев шел через поле прямо на нас, его громадная голо ва поднималась над желтой травой. Только голову мы и видели поверх жесткой желтой травы.

— Как насчет того, чтобы вернуться в лагерь? — шепнул я Пи-эн-джи.

— Согласен, — так же шепотом ответил он.

Пока мы говорили, лев развернулся и двинулся обратно к лесу. И вскоре мы видели лишь траву, колыхание которой указывало местонахождение льва.

Только в лагере, уже после завтрака, Мэри поняла, почему мы это сделали, и признала правильность и необходимость нашего решения. Но корриду вновь отложили, хотя она уже полностью настроилась и подготовилась к ней, а потому теплых чувств мы у мисс Мэри не вызывали. Меня очень огорчало ее плохое самочувствие, и я хотел, чтобы она сбросила напряжение, если могла. Но никакие разговоры об ошибке, которую наконец совершил лев, не помогали. Ни я, ни Пи-эн-джи не сомневались, что теперь ему от нас не уйти. Он ничего не ел всю ночь и вышел из леса, чтобы взглянуть на приманку уже утром. Сейчас снова вернулся в лес. Целый день ему предстояло лежать голодным, и, если бы его не потревожили, рано вечером он вновь отправился бы на поиски пищи: не мог не отправиться. Если бы этого не случилось, наутро Пи-эн-джи уехал бы (задержаться дольше он никак не мог), и нам с Мэри пришлось бы обходиться собственными силами. Но сегодня лев неожиданно изменил своему привычному поведению и допустил очень серьезную ошибку, так что теперь я не сомневался в успехе. Возможно, не возражал бы даже против того, чтобы устроить засаду вдвоем с Мэри, без Пи-эн-джи, но мне нравилось охотиться с Пи-эн-джи, и к тому же мне совершенно не хотелось, чтобы какая-нибудь нелепая случайность привела к трагедии, если б защищать Мэри пришлось только мне. Пи-эн-джи очень правдоподобно нарисовал эту картину. Я льстил себя надеждой, что Мэри непременно положит пулю, куда и должна положить, и лев покатится по земле, как и любой другой, я сам это видел много раз, и умрет, как умирают сраженные пулей львы. Я собирался всадить в него две пули, если бы он покатился по земле живым, и на том поставил бы точку. Мисс Мэри наконец убила бы своего льва и была счастлива на веки вечные, а я лишь вогнал бы в него puntilla[46], и, зная  это, она прониклась бы ко мне беспредельной любовью, которая не угасла бы до конца наших дней в этом мире — аминь.

Главный следопыт Пи-эн-джи и арап Маина отправились на разведку. Мы с Пи-эн-джи хотели пойти с ними, но смышленый лев мог уловить запах двух белых людей и заподозрить неладное. Некоторые утверждают, что у львов отсутствует обоняние, но некоторые могут ошибаться. Мы посидели, обсудили свои планы, побалагурили, после чего Пи-эн-джи принялся за отчет, а я пошел к мисс Мэри, но она по-прежнему неважно себя чувствовала и не нуждалась в чьем-либо обществе. Я обошел лагерь, увидел Кейти и повара, и мы немного поболтали. Ночью Кейти слышал, как со стороны леса доносился рев нашего льва. Он также слышал рев других львов, охотившихся к северу от лагеря, по его мнению, в районе солончаков. Кейти не сомневался, что огромный лев теперь в наших руках, и я сказал, что джинн уже шепнул мне об этом, и мисс Мэри непременно убьет льва, если не во второй половине дня, то вечером. Он улыбнулся и помолчал. А потом разлепил губы: «Мзури».

Все, кто рано встал, уже спали, а я устроился в палатке-столовой с книгой об одном человеке, который проявил подлинный героизм, командуя подводной лодкой. Потом ему очень везло, наконец он грубо нарушил субординацию и в итоге написал эту полную ложной скромности и горечи книгу. В тот год мы могли выбирать между сбежавшими преступниками, альпинистами, водолазами, подводниками, бывшими летчиками всех национальностей, искателями приключений в Африке, теоретиками движения «Мау-мау» и одной необычайно хорошей книгой полковника (тогда он был в таком звании) Линдберга[47], по которой не составляло труда ясно представить себе Линдберга-человека и вместе с ним совершить опасный, удивительный и интересный перелет через Атлантику. Хватало также историй тех, кто побывал в японском плену, о скотоложстве в Бирме на взводном Уровне, правдивых и невероятных рассказов о слонах и охотниках на слонов. В общем, по части книг год выдался неплохой. Художественная литература в основном никуда не годилась, если не считать книг о малоприятных личностях, страдавших сердечными приступами или задержанных английской полицией, да еще профессорах и преподавателях американских университетов, которые жили или не жили в соответствии со своими идеалами, но в конце пути поддавались тлетворному влиянию различных комми. Чеймберс[48] делился тем, что знал, человек по имени Маккарти собирал сторонников и подвергался критике, некий Лорд выступил не то за, не то против некоего Хисса[49]; определить не представлялось возможным. Но нам, читателям, не было дела до Хисса, Маккарти и Чеймберса. Совершенно не вязались они с Африкой.

Как раз в этот момент новенький «лендровер», более крупная и скоростная модель, чем мы видели раньше, пересек поле белых цветов, где месяцем раньше клубилась пыль, а неделю тому назад плескалась грязь, и въехал в расположение лагеря. За рулем сидел краснолицый, среднего роста мужчина, одетый в вылинявшую, цвета хаки форму офицера кенийской полиции. С ног до макушки его покрывала дорожная пыль, и только в уголках глаз виднелись белые, оставленные улыбкой морщинки.

— Есть кто дома? — спросил он, входя в палатку-столовую и снимая фуражку.

Через открытую, завешанную муслином стенку палатки, обращенную к горе, я видел, как подъезжал автомобиль.

— Все дома, — сказал я. — Как поживаете, мистер Гарри?

— Я в полном порядке.

— Садитесь, я приготовлю вам что-нибудь выпить. Вы ведь сможете остаться на ночь?

Гарри Стил, застенчивый, работавший за двоих, добрый и беспощадный, любил и понимал африканцев, и ему платили за то, что он насаждал закон и выполнял приказы. Обходительность прекрасно уживалась в нем с суровостью, он не отличался мстительностью или злопамятностью, не давал повода назвать себя недалеким или сентиментальным. Он ни на кого не держал зла, даже в этой переполненной злом стране, был чужд мелочности. Он следил за соблюдением закона в условиях коррупции, ненавистничества, садизма и глубокой истерии, постоянно работал на износ, не стремился к повышению или продвижению по службе, так как знал, что он нужнее всего на своем месте. Мисс Мэри однажды назвала его человеком-крепостью на колесах.

Сегодня он выглядел как уставшая крепость, и я вспомнил о нашей первой встрече, когда очень темной ночью он предстал передо мной силуэтом человеческой фигуры над рулем автомобиля. Он не ответил на оклик после наступления комендантского часа, и Пи-эн-джи приказал мне: «Стреляй в того, кто за рулем». Я взял его на прицел, положил палец на спусковой крючок, но на всякий случай окликнул еще раз, и это оказался Гарри Стил с тремя членами «Мау-мау», перешедшими на сторону властей. Он не обиделся на нас и даже похвалил Пи-эн-джи за бдительность. Но так и остался единственным человеком, в которого я едва не выстрелил из карабина с расстояния в двенадцать ярдов, и кто воспринял это совершенно спокойно.

В тот день я узнал, что он потерял своего сержанта, к которому относился так же, как я — к Нгуи; на прошлой неделе сержанта изувечили, а потом разрубили на куски. Мы не вспоминали об этом, и вовсе не потому, что того требовали приличия или правила хорошего тона, просто не стоит говорить о смерти тех, кого любим и кто нам по-настоящему дорог. Если бы он хотел затронуть эту тему, поделиться с нами, то заговорил бы первым...

— Хорошо проводите время?

— Более чем.

— Я кое-что слышал. Что за история с леопардом, которого вам необходимо подстрелить до рождения младенца Иисуса?

— Это для фоторепортажа в журнале «Лук». Мы снимали для него в сентябре. С нами ездил фотограф, и он сделал уйму снимков, а я написал к ним подписи и небольшую статью. Они поместили роскошную фотографию леопарда. Я действительно убил его, только это не моя заслуга.

— Как так?

— Мы охотились на крупного льва, как выяснилось, очень умного. По ту сторону Эвасо-Нгиро[50], за Магади, у крутого склона.

— Совсем не мой район.

— Мы пытались обложить льва, и мой приятель вместе с ружьеносцем полез на каменистый холм, чтобы посмотреть, не видно ли его поблизости. Лев предназначался Мэри, потому что мы с ним уже убивали львов. Поначалу мы ни черта не поняли, когда вдруг услышали выстрел, а потом увидели что-то рычащее и барахтающееся в пыли. Это был леопард. Слой пыли оказался таким глубоким, что она облаком поднялась над леопардом. Он продолжал рычать, и никто не знал, в каком направлении он выскочит из этого облака. Мой приятель, Мейито Менокаль, дважды выстрелил в него с холма, я тоже пальнул в центр крутящегося клубка, отошел и встал справа от него, с той стороны, куда, по моему разумению, двинулся бы леопард. Наконец из пыли на какое-то мгновение показалась его голова. Он продолжал яростно рычать. Я выстрелил ему в шею, и пыль начала оседать. Все это напоминало перестрелку в пыли близ салуна, как когда-то на Диком Западе. Только что у леопарда не было винтовки, зато он находился так близко, что мог загрызть любого из нас. И загрыз бы, если б добрался. Фотограф снял Мейито с леопардом, потом всех нас с леопардом, наконец, меня с леопардом. Это был леопард Мейито, потому что именно он попал в него первый и второй раз. Но лучше всех получилась моя фотография, и журнал хотел ее напечатать, но я запретил, до тех пор пока сам, в одиночку, не убью достойного леопарда. И до сих пор трижды терпел неудачу.

— Я и не знал, что правила охоты такие строгие.

— Что делать? Это тоже закон. Сначала кровь и длительная погоня.

— Не приходится удивляться, что я не всегда понимаю вас с Пи-эн-джи.

— Было бы странно, если бы понимали, Гарри. Попробуйте как-нибудь спросить Пи-эн-джи, понимает ли он сам себя.

— Разве вы его не понимаете?

— Черта с два. Его моральный кодекс слишком для меня сложен.

— Бог мой, у всех свои заскоки, — вздохнул Гарри. — Но вы писатель. Писателям положено понимать. Вот почему они пишут книги.

— Африка слишком сложна для понимания, Гарри.

— Знаете, эта идея приходила мне в голову. Возможно, я и сам находился на грани того, чтобы ее сформулировать. Но как хорошо, что вы так толково все объяснили.

Я частенько предчувствую события, которые так и не происходят. Но я и представить себе не мог, что день этот будет еще хуже, чем обещал. Арап Маина и главный следопыт вернулись, чтобы сообщить, что у самой границы солончаков успешно поохотились две львицы и молодой лев. Наша приманка осталась нетронутой, если не считать следов, оставленных гиенами, и разведчики тщательно замаскировали ее. На деревьях вокруг приманки сидели стервятники, и они обязательно привлекли бы внимание льва, но птицы не могли добраться до останков зебры, которые спрятали так, чтобы лев смог их учуять. Он не ел и не охотился ночью, его никто не вспугнул, так что к вечеру голод не мог не выгнать его на открытое место. С этим шло нормально, и мое предчувствие беды вызывалось чем-то другим.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спросил я Мэри.

— Неважно, большой котик, — ответила она. — Я, конечно, посижу с вами за ленчем, но чувствую себя ужасно.

— Сегодня прекрасный день, и лев наверняка должен выйти из леса.

— Знаю. Это и ужасно. Самочувствие отвратительное. Я вытоптала ту дорожку. Вокруг такие красивые цветы, и гора великолепна, а мне так скверно...

За ленчем Мэри улыбалась, заботилась о нас. Если не ошибаюсь, даже спросила меня, не положить ли мне еще холодного мяса. А когда я, поблагодарив, отказался, мол, съел достаточно, заметила, что мне лишний кусок мяса только на пользу, и всем, кто много пьет, нужно как следует есть. Слова эти не только составляли одну из древнейших истин, но и являлись главной идеей статьи, которую мы все прочитали в «Ридерз дайджест». Этот номер «Дайджеста» к тому времени уже отправился в палатку-сортир. Я ответил, что намерен баллотироваться на выборах, выдвинув пьянство в качестве предвыборной платформы, и не хочу подводить своих избирателей. Черчилль, если верить рассказам, пил в два раза больше меня и только что получил Нобелевскую премию по литературе. Я всего-навсего хотел выйти на должный уровень, с тем чтобы надеяться на получение премии: чем черт не шутит.

Пи-эн-джи высказался в том смысле, что я вполне достоин премии и должен получить ее уже за одно хвастовство, поскольку Черчилля удостоили премии, по крайней мере частично, за его красноречие. Гарри признал, что он не очень внимательно следил за присуждением премий, но, по его мнению, мне полагалась премия за работу в области религии и заботу о туземцах. Мисс Мэри предположила, что если бы я еще и что-нибудь писал, хотя бы изредка, то, возможно, получил бы ее и за литературное произведение. Слова Мэри глубоко тронули меня, и я дал слово: как только она убьет своего льва, брошу все и начну писать, хотя бы для того, чтобы доставить ей удовольствие. Гарри поинтересовался, нет ли у меня желания написать о загадочности Африки, и, если я собираюсь писать на суахили, он достанет книгу о диалектах, которая окажет мне неоценимую помощь. Мисс Мэри заверила его, что у нас уже есть эта книга, но, по ее мнению, даже при наличии книги, будет лучше, если я попробую писать на английском. Я высказался в том смысле, что хорошо бы переписать некоторые разделы из книги для приобретения навыка использования местных диалектов. Но мисс Мэри резонно указала, что без ошибок я не могу не только написать, но и произнести фразу на суахили, и, как это ни прискорбно, мне пришлось с ней согласиться.

— Батя прекрасно говорит на суахили, и Пи-эн-джи, и Гарри, а ты позоришь нас. Не понимаю, как можно так плохо говорить на каком бы то ни было языке.

Я хотел возразить, что однажды, много лет тому назад, все шло к тому, что я научусь говорить на суахили очень даже прилично. Но я сглупил и, вместо того чтобы остаться в Африке, уехал в Америку, где всячески старался заглушить тоску по Африке. А когда наконец решил вернуться, началась война в Испании, и я, хорошо это или плохо, оказался вовлеченным в гущу происходивших в мире событий и сумел освободиться лишь теперь. Как выяснилось, вырваться — дело нелегкое, не так-то просто разорвать цепочки обязательств, которые воздушные, как паутина, но держат крепче стальных канатов...

Все веселились и шутили, подтрунивая друг над другом, и я тоже пытался пошутить, но очень сдержанно и кающимся тоном, в надежде вновь завоевать расположение мисс Мэри и подбодрить ее на случай, если лев все же объявится. Я пил сухой балмерский сидр, прекрасный, как я распробовал, напиток, который Пи-эн-джи привез из Каджадо. Легкий и освежающий, сидр никак не сказывался на быстроте реакции, столь необходимой на охоте. Продавался он квартами, в бутылках со скручивающейся пробкой, и ночью, просыпаясь, я пил его вместо воды. Двоюродный брат Мэри, очень приятный человек, подарил нам две маленькие, квадратные, обтянутые мешковиной подушечки, набитые хвоей пихты. Я всегда спал, подложив свою подушку под шею, а если ложился на бок — под ухо. Подушка пахла Мичиганом, где прошло мое детство, и мне бы очень хотелось иметь корзину с душистой травой, чтобы ночью ставить ее на кровать под москитную сетку. А у сидра был вкус Мичигана, и я всегда вспоминал яблочный пресс, дверь, которая никогда не запиралась на замок, только на крючок и деревянную задвижку, запах мешков, которые использовали при отжиме, а потом раскладывали для просушки и накрывали ими глубокие чаны, в которых мужчины, привозившие яблоки, оставляли долю, причитающуюся за отжим. За плотиной яблочного пресса был глубокий пруд, где сбрасываемая вода кружилась в водовороте, и в нем, если набраться терпения, всегда ловилась форель. Поймав рыбину, я убивал ее, прятал в большую плетеную корзину, стоявшую в тени, сверху укладывал слой листьев папоротника, а потом шел к прессу, снимал с гвоздя на стене оловянную кружку и, приподняв с одного из чанов тяжелые мешки, зачерпывал полную кружку сидра и выпивал. И вот теперь сидр напомнил мне Мичиган, да еще вместе с подушками...

Сидя за столом, я радовался, что Мэри вроде бы стало получше, и надеялся, что лев ближе к вечеру выйдет из леса, Мэри убьет его и будет счастлива. И еще я надеялся в ближайшее время шлепнуть леопарда, и тогда мы все могли бы расслабиться и развлечься, а уж развлекаться мы умели. Леопардом мы могли заняться сразу же, покончив со львом мисс Мэри. Я знал о трех леопардах в этом районе, и возможно, их здесь было больше, и если охотиться с умом, я непременно выследил бы хотя бы одного, а если бы не вышло, я мог вернуться к нашему лагерю у Фигового дерева, где точно обитал леопард, считавший себя властелином округи. Я предполагал взять с собой Нгуи и, возможно, ружьеносца Бати. Не собирался разбивать лагерь, полагал, что мы будем охотиться, пока не выследим его. Если бы я мог задержаться там еще на денек, то обязательно убил бы того леопарда. Но от предложений, которые начинаются с «если», прока в Африке нет, и так много предложений начинаются именно так.

Мы поели. Все пребывали в превосходном настроении, дружно решили вздремнуть, и я пообещал разбудить Мэри, когда настанет время отправляться на поиски льва.

Мэри заснула, как только легла на койку. Заднюю стенку палатки откинули, и ее продувал приятный прохладный ветерок с горы. Обычно мы спали лицом к открытому входу, но я переложил подушки на другую сторону, сложил пополам, под шею положил подушечку с пихтой, скинул ботинки и брюки и улегся читать. Свет падал сзади, что меня вполне устраивало. Читал я очень хорошую книгу Джералда Хэнли[51]. В ней рассказывалось про льва, который доставил много неприятностей и поубивал практически всех персонажей. Пи-эн-джи и я по утрам, сидя в палатке-сортире, черпали из этой книги вдохновение. Там, правда, остались несколько чудом не убитых львом героев, но их ждали те или иные серьезные жизненные неурядицы, так что они, возможно, жалели, что не достались льву. Писал Хэнли прекрасно, и книга получилась великолепная и очень впечатляющая, особенно если читать ее во время охоты на львов. Однажды мне случилось видеть льва, несшегося на полной скорости, зрелище это произвело на меня неизгладимое впечатление, и я до сих пор нахожусь под этим впечатлением. В тот день я старался читать книгу как можно медленнее, уж больно хороша она была, и мне не хотелось ее закончить. Я надеялся, что лев убьет главного героя или Старого майора, уж слишком благородными и благовоспитанными людьми вывел их автор, а я всей сердцем полюбил льва, и мне очень хотелось, чтобы он убил кого-нибудь из этих представителей высшего света. Впрочем, лев вполне успешно оправдывал мои надежды, как раз убил очередного, весьма симпатичного и важного персонажа, и тогда я решил растянуть удовольствие, отложил книгу, надел брюки, ботинки (не зашнуровывая) и пошел взглянуть, не проснулся ли Пи-эн-джи. У входа в его палатку кашлянул, как обычно кашлял возле палатки-столовой Осведомитель.

— Заходи, генерал, — позвал Пи-эн-джи.

— Нет, — ответил я. — Дом человека — его крепость. Ты созрел для встречи со смертельно опасными хищниками?

— Слишком рано. Мэри спала?

— Она еще спит. Что читаешь?

— Линдберга. Чертовски интересно. А что читал ты?

— «Год льва». Очень за него переживаю.

— Ты уже месяц читаешь эту книгу.

— Полтора.

Закончив разговор с Пи-эн-джи, я вернулся к нашей палатке, проведать Мэри.

— Хочешь составить нам компанию, дорогая? Мы собираемся проехаться в новом большом «лендровере» Гарри, посмотреть, что да как.

— Я ужасно себя чувствую.

— Ладно. Мы будем осторожны, чтобы не вспугнуть его, а если он покажется, вернемся за тобой.

— Я ни на что не гожусь, — простонала она. — Мне так скверно.

— Постарайся отдохнуть и не принимай все так близко к сердцу.

— Как я могу спокойно отдыхать, когда мой лев вот-вот выйдет из леса, а меня там не будет!

— Мы вернемся за тобой, если он выйдет.

— А он тем временем вернется в лес.

Я направился к новому «лендроверу», который стоял в тени дерева. Пи-эн-джи с Гарри уже ждали меня. Я сел вместе с ними на переднем сиденье. Машину вел Пи-эн-джи, и мы плавно покатились через поле белых цветов к взлетной полосе. Пи-эн-джи свернул на колею, тоже поросшую цветами, и вел машину вдоль взлетной полосы по направлению к Килиманджаро, потом развернулся и поехал назад, уже рядом с колеей. Цветы касались ступиц колес. До вечера оставалось совсем ничего, и, когда мы ехали к горе, она казалась огромной и белой на фоне темно-зеленых деревьев нашего лагеря. Теперь же мы ехали в заходящее солнце, и гора осталась позади...

Пи-эн-джи весь светился от удовольствия, управляя новеньким автомобилем, и мы съехали с взлетной полосы на, как я ее называл, Великую северную дорогу — наезженную колесами грузовиков колею, которая шла параллельно лесу и вела к грязевым отмелям, солончакам и болоту буйволов. Нгуи и главный следопыт Пи-эн-джи сидели сзади и высматривали льва. Тем же занимались я, Пи-эн-джи и Гарри.

— Если он вышел из леса, — поделился я с Гарри, — действительно вышел, то будет там, в одной из тех рощ справа.

Ехали мы очень медленно, в полной тишине, никто более ничего не говорил. Солнце висело слева, прямо над начинавшимися за лесом холмами. Главный следопыт наклонился вперед и положил руку на плечо Пи-эн-джи. Не проронил ни слова, пристально вглядываясь в заросли, и Пи-эн-джи очень плавно остановил «лендровер».

— Вот он, Гарри, — еле слышно выдохнул он.

— Вижу.

Увидев льва, я не поверил своим глазам. Нгуи тоже замер от удивления. Лев лежал на термитнике и смотрел в другую сторону. Термитник представлял собой серый бугор с широкой площадкой наверху, и лев возлежал на ней, словно отлитое изваяние. Термитник находился в тени высокого дерева, и никогда еще мне не доводилось видеть такого огромного, такого черного льва. Большая черная голова, грива, спадающая черными космами на спину и темно-серые бока.[52] Я никогда не видел львов в такой позе, разве что на картине и в скульптуре. Как он здесь оказался? Он всегда был таким осторожным и здравомыслящим. Почему же вдруг выставил себя на всеобщее обозрение?

Ветер дул в нашу сторону, и лев не слышал и не видел нас. Пи-эн-джи осторожно передвинул ручку коробки скоростей, развернул машину и, как только мы отъехали достаточно далеко, на полном ходу, какой только мог себе позволить, помчался к лагерю.

— Какого дьявола он забрался туда? — спросил я Пи-эн-джи.

— Обрел уверенность в себе. Наконец-то обрел уверенность в себе и забрался туда, чтобы оглядеть свои владения и насладиться этим. Владыка здесь он.

— Чертовски красивый лев, — подал голос Гарри. — Теперь я понимаю, почему мемсаиб так хочется заполучить именно его. Он и правда убивает скот или вы выдумали это, чтобы поддержать боевой дух?

— Он убивает скот, — подтвердил я.

В лагере я бросился поднимать Мэри, а тем временем ружьеносец достал из-под коек винтовку Мэри и мой большой карабин, проверил патроны и побежал к большому «лендроверу».

— Он там, дорогая, там. И теперь он твой.

— Уже поздно. Почему ты не убил его? Чертовски поздно.

— Не думай ни о чем. Давай побыстрее в машину.

— Я должна надеть ботинки. Ты знаешь.

Я помог ей с ботинками.

— Где моя чертова шляпа?

— Вот твоя чертова шляпа. Иди шагом. Не беги к ближайшему «лендроверу». Думай лишь о том, как подстрелить его.

— Не нужно мне столько говорить. Оставь меня в покое.

Мэри, Пи-эн-джи и Гарри сели на переднее сиденье, Гарри — за руль. Нгуи, Чейро, следопыт и я устроились сзади. Я проверил патроны в стволе и магазине «спрингфилда 30-06», потом патроны, рассованные по карманам, воспользовался зубочисткой, чтобы очистить глазок прицела от пыли. Мэри держала винтовку прямо перед собой, и я видел только что протертый черный ствол и прихваченную скотчем опущенную прицельную рамку, затылок Мэри и ее злополучную шляпу.

Солнце висело над холмами, и мы, миновав поросшее цветами поле, выехали на знакомую, параллельную лесу дорогу. Где-то справа находился наш лев.

Когда увидели высокий округлый конус термитника, льва на нем не было. Машина остановилась, и все вышли, только Гарри остался за рулем. Львиные следы вели вправо, в направлении рощи, возвышавшейся над низким кустарником. С той же стороны стояло одинокое дерево, под которым лежала заваленная ветками приманка. Льва не было и там. Птицы тоже не добрались до приманки и сидели высоко на деревьях. Я обернулся на солнце: десять минут, и оно скроется на западе, за далекими холмами. Нгуи забрался на термитник и внимательно огляделся. Еле заметным движением руки показал направление и быстро спустился.

— Юко хапа. Он там. Мзури мотокаа.

Мы с Пи-эн-джи снова посмотрели на солнце, и он подал Гарри знак рукой, чтобы тот подъехал. Мы сели в машину, и Пи-эн-джи объяснил Гарри, как и что ему делать.

— Но где же он? — спросила Мэри.

Пи-эн-джи дотронулся до локтя Гарри, и тот остановил машину.

— Машину оставим здесь, — объяснил Пи-эн-джи Мэри. — Он должен быть в кустарнике под теми деревьями. Папа возьмет на себя левый фланг и не даст ему прорваться в лес. Мы с тобой пойдем прямо на него.

Когда мы двинулись к тому месту, где укрылся лев, солнце еще стояло над холмами. Нгуи шел следом за мной, а справа от нас Мэри шагала чуть впереди Пи-эн-джи, а Чейро — следом за ним. Они шли прямо к деревьям, которые росли среди редкого кустарника. Теперь я уже видел льва и продолжал смещаться влево, одновременно приближаясь к нему. Солнечные лучи пробивались через кустарник и освещали льва, огромную черную голову и темно-серое, с золотым отливом тело, и он внимательно следил за нами. Он следил за нами, а я думал о том, какое неудачное он себе выбрал укрытие. С каждым шагом я все больше и больше отрезал ему путь к спасению, к лесу, который уже столько раз выручал его. У него уже не осталось иного выбора, кроме как броситься на меня или на Мэри и Пи-эн-джи, чего он не стал бы делать, если б его не ранили, или попытаться добраться до следующего островка деревьев и густого кустарника, находившегося в четырехстах пятидесяти ярдах к северу. Но попасть туда он мог лишь по открытой плоской равнине.

Я решил, что уже достаточно сместился влево, и пошел прямо на льва. Он стоял в кустарнике, который доставал ему до бедра, и я видел, как его голова повернулась ко мне и тут же снова качнулась в сторону Мэри и Пи-эн-джи. Огромная и черная голова, но, когда он повернул ее, она не показалась слишком большой для его туловища. Тяжелого, крупного и длинного. Я не знал, насколько близко Пи-эн-джи подведет Мэри ко льву. Не следил за ними. Смотрел на льва и ждал выстрела. Подошел достаточно близко, чтобы уложить его, если бы он кинулся в мою сторону, и не сомневался, что, окажись лев ранен, он бросится именно сюда, так как его естественное укрытие находилось за моей спиной. «Мэри должна скоро выстрелить, — подумал я. — Она не может подойти ближе». Но может, Пи-эн-джи намеревался подвести ее еще ближе? Я взглянул на них краем глаза, не поднимая головы, стараясь не выпустить льва из виду. Мэри уже хотела стрелять, но Пи-эн-джи остановил ее. Они не пытались подойти ближе, и я предположил, что между Мэри и львом оказались ветки кустарника. Я следил за зверем и видел, как изменилась его окраска, когда солнце коснулось вершины одного из холмов. Для стрельбы света еще хватало, но мы знали, что здесь темнеет быстро. Лев чуть сместился вправо и снова посмотрел на Мэри и Пи-эн-джи. Я мог видеть его глаза. Мэри по-прежнему не стреляла. Потом лев сделал еще одно едва уловимое движение, и я услышал, как выстрелила винтовка Мэри, и сухой жесткий удар пули. Мэри попала в него. Лев метнулся глубже в кустарник, а затем выскочил с противоположной стороны, помчался к ближайшему островку густой растительности. Мэри продолжала стрелять, и я точно знал, что она попала в него. Лев удалялся длинными прыжками, его большая голова раскачивалась из стороны в сторону. Я выстрелил — и позади него взметнулся фонтанчик пыли. Я качнулся в ритме его движения и, поймав льва в прицеле, снова выстрелил, но снова пуля прошла сзади. Грохнула двустволка Пи-эн-джи, и я увидел поднятые выстрелом фонтанчики пыли. Я выстрелил еще раз, взяв немного вперед, и такой же фонтанчик поднялся впереди льва. Он бежал тяжело, прилагая отчаянные усилия, но с каждым прыжком удалялся все дальше и дальше, и, когда я наконец поймал льва в прицел, то едва различил его и, казалось, он вот-вот достигнет укрытия. Я немного наклонился, целясь чуть повыше головы, и мягко нажал на спусковой крючок — не было никакого фонтанчика, и я увидел, как лев заскользил вперед, опустив голову, вспахивая передними лапами пыль, еще до того как мы услышали шлепок пули.[53] Нгуи хлопнул меня по спине и обнял. Лев попытался подняться, но Пи-эн-джи выстрелил, и он повалился на бок.

Я подошел к Мэри и поцеловал ее. Она сияла, но что-то смущало ее.

— Ты выстрелил раньше, чем я, — упрекнула она меня.

— Это ты зря, дорогая. Ты стреляла первой и попала в него. Как я мог выстрелить первым, если мы все ждали тебя?

— Ндио. Мемсаиб пига, — подтвердил Чейро. Он все время стоял за спиной Мэри.

— Конечно же, ты попала в него. Оба раза, только первый, наверное, в лапу.

— Но убил его ты.

— Все мы старались не дать ему добраться до зарослей после того, как ты его ранила.

— Но ты стрелял первым. Ты и сам это знаешь.

— Ничего подобного. Спроси Пи-эн-джи.

Лев лежал далеко от нас, и с каждым нашим шагом становился все более крупным и мертвым. Мы все шли к тому месту, где лежал лев. Солнце скрылось, и темнело очень быстро. Во всяком случае, для стрельбы света уже не хватало. По ощущениям я превратился в выжатый лимон. От усталости каждый шаг давался с трудом. Мы с Пи-эн-джи взмокли от пота.

— Разумеется, попала в него ты, Мэри, — заверил Пи-эн-джи. — Папа выстрелил лишь после того, как лев выскочил на открытое место. Ты дважды попала в него.

— Почему ты не дал мне выстрелить, когда он стоял, не двигаясь, и смотрел на меня?

— Тебе мешали ветки, они могли изменить направление полета пули и ослабить удар. Поэтому я заставил тебя выждать.

— А потом он сдвинулся с места.

— Все правильно, иначе ты бы не выстрелила.

— Но я действительно попала в него первой?

— Абсолютно. Никто не стал бы стрелять в него раньше тебя.

— А ты не обманываешь меня, чтобы подсластить пилюлю?

Чейро уже неоднократно был свидетелем подобных сцен.

— ПИГА! — громогласно воскликнул он. — Пига, мемсаиб. ПИГА!

Я легонько шлепнул Нгуи ладонью по бедру и взглядом указал на Чейро. Нгуи двинулся к ним.

— Пига, — выпалил он. — ПИГА, мемсаиб. Пига мбили.

Пи-эн-джи пристроился ко мне, и я спросил: «Чего это ты так вспотел?»

— На сколько же выше ты целился, сукин ты сын?

— Фута на полтора-два. Два. Стрелял как из лука.

— Когда пойдем обратно, посчитаем шаги.

— Никто не поверит.

— Мы поверим. И это главное.

— Пойди к ней и заставь ее поверить, что она попала в него.

— Она верит боям. Ты перебил ему позвоночник.

— Знаю.

— Слышал, как долго возвращался звук попавшей пули?

— Слышал. Пойди поговори с ней. А вот и Гарри с машиной.

Нас догонял «лендровер». Теперь мы все собрались возле льва, льва мисс Мэри, и она уже не сомневалась в этом и видела, какой он удивительный, длинный, темный и прекрасный. Тело его облепили верблюжьи мушки, желтые глаза еще не потухли. Я прошелся ладонью по его густой черной гриве. Гарри остановил «лендровер», подошел к Мэри и пожал ей руку. Мэри опустилась на колени рядом со львом.

— Лев-красавец, — восхитился Гарри. — Никогда не видел такого крупного и такого темного льва.

Потом мы увидели грузовик, приближающийся к нам по равнине со стороны лагеря. Там услышали выстрелы, и Кейти вместе со всеми спешил к нам, оставив в лагере лишь двоих сторожей. Они пели песню льва, и, когда спрыгнули на землю, Мэри уже окончательно перестала сомневаться, чей это лев. Я видел много убитых львов и празднований победы. Но не такое, как это. Я хотел, чтобы Мэри воздали все положенные ей почести. Точно знал, что теперь волноваться не о чем, и пошел к островку деревьев и густого кустарника, куда так стремился лев. Ему почти удалось добраться до него, и я думал о том, что бы ждало нас с Пи-эн-джи, если бы пришлось лезть в эти заросли и выкуривать его оттуда. Хотел посмотреть на все собственными глазами, пока окончательно не стемнело. Ему оставалось пробежать всего ярдов шестьдесят, и нам не осталось бы ничего другого, как лезть в заросли в темноте. Я представил себе, как бы это выглядело, и пошел назад праздновать и фотографироваться. Фары грузовика и «лендровера» освещали Мэри и льва, и Пи-эн-джи их снимал. Нгуи принес мне из лежавшего в «лендровере» подсумка фляжку Джинни, я сделал небольшой глоток и отдал фляжку Нгуи. Он тоже сделал глоток, покачал головой и снова передал ее мне.

— Пига. — И мы оба засмеялись. Я сделал длинный глоток и почувствовал, как по телу растекается тепло, а усталость выходит из меня подобно змее, сбрасывающей кожу. До той минуты я еще не осознавал, что мы все-таки убили этого льва. Нет, разумом я это понял, когда мой невероятный, как из лука, выстрел сразил его и бросил на землю, а Нгуи хлопнул меня по спине. Но за этим последовали беспокойство Мэри и ее разочарование, а приближаясь ко льву, мы чувствовали себя выхолощенными и отрешенными, какими бывают солдаты после завершения атаки. Сейчас, когда вокруг все выпивали, праздновали и фотографировались (ненавистная и неизбежная процедура, в такое позднее время, без вспышки, без профессионалов, которые могли бы со знанием дела увековечить на пленке льва мисс Мэри), глядя на ее сияющее в свете фар счастливое лицо и на огромную голову льва, которую она не смогла бы даже поднять, гордясь ею и любя льва, чувствуя себя опустошенным, видя искаженную шрамом улыбку Кейти, перегнувшегося через Мэри, чтобы потрогать поразительную черную гриву льва, слушая воркующих, словно птицы (говорили они на камба), мужчин, каждый из которых гордился нашим львом; нашим, принадлежавшим всем нам и Мэри, потому что она несколько месяцев охотилась за ним и попала в него, говоря казенным языком, самостоятельно и в решающий момент, видя ее такой счастливой и сияющей и похожей при свете фар на маленького, не такого уж смертоносного, сверкающего ангела, чувствуя, как все любят ее и нашего льва, я постепенно расслабился и начал получать удовольствие от происходящего.

Чейро и Нгуи рассказали Кейти, как было дело, и он подошел ко мне, пожал руку со словами:

— Мзури сана, бвана. Шайтани ту.

— Просто повезло, — ответил я, и, Бог свидетель, так оно и было.

— Нет, не повезло, — покачал головой Кейти. — Мзури. Мзури. Шайтани мкубва сана.

И тогда я вспомнил, что именно в этот полдень я предрек смерть льва, и что теперь все закончилось, и Мэри победила, и я поговорил с Нгуи, Мутокой, ружьеносцем Бати и с другими о нашей религии, и они качали головами и смеялись, а Нгуи хотел, чтобы я еще глотнул из фляжки. Они собирались подождать, пока мы вернемся в лагерь и уж там выпить пива, но и хотели, чтобы я выпил с ними, сейчас же. Сами они лишь коснулись горлышка губами. Мэри, закончив фотографироваться, уже поднялась, увидев, что мы пьем, попросила фляжку и передала ее Пи-эн-джи и Гарри. От них фляжка снова перешла ко мне, и я выпил еще, а потом лег рядом со львом и очень тихо заговорил с ним по-испански, попросил у него прощения за то, что мы убили его, и, лежа рядом с ним, прощупал раны. Их было четыре. Мэри попала ему в лапу и в ляжку. Проведя рукой по спине, я нашел место, где моя пуля угодила ему в хребет, и еще дыру побольше, оставленную пулей Пи-эн-джи, в боку, прямо под лопаткой. В это время я поглаживал его и говорил с ним по-испански, но плоские твердые верблюжьи мушки в большом количестве начали перебираться с него на меня, и тогда указательным пальцем я нарисовал на земле перед ним рыбу, а потом стер ладонью.

По дороге в лагерь Нгуи, Чейро и я молчали. Я услышал, как Мэри один раз спросила Пи-эн-джи, действительно ли я не выстрелил раньше нее, и Пи-эн-джи ответил, что лев этот принадлежит только ей. Она первой попала в него, но охота не всегда проходит идеально, и раненое животное нужно обязательно убить, и нам чертовски повезло, и она должна быть счастлива. Но я знал, радость Мэри пришла и ушла, потому что все получилось не совсем так, как она надеялась, мечтала, опасалась и ждала все эти месяцы. Я страшно переживал из-за того, что сейчас творилось у нее в душе, и понимал, что никому нет до этого дела, и ей от этого становится только муторнее. Случись нам начать все сначала, мы ничего бы не смогли изменить. Никто не дал бы ей подойти ближе, чем Пи-эн-джи, но такой прекрасный стрелок, как он, мог себе это позволить. Если бы раненный Мэри лев бросился на них, Пи-эн-джи успел бы выстрелить всего один раз, прежде чем лев добрался бы до них. Его двустволка большого калибра могла остановить любого зверя, в том числе и льва, но при стрельбе с расстояния в двести или триста ярдов ей недоставало точности. Оба мы это знали и даже в шутку не касались этой темы. Подойдя ко льву так близко, Мэри подвергала себя большой опасности, и мы с Пи-эн-джи помнили, что буквально на днях с расстояния, на которое он подвел Мэри ко льву, выпушенная ею пуля отклонилась от того места, куда она целилась, на четырнадцать дюймов. Теперь говорить об этом не имело смысла, но Нгуи и Чейро тоже знали об этом, да и меня давно не отпускала эта мысль. Решив дать бой в густых зарослях, где у него были все шансы прикончить одного из нас, лев сделал выбор и едва не победил. Он не показал себя ни глупцом, ни трусом. Он просто хотел сразиться с нами в выгодной для себя позиции.

Мы вернулись в лагерь, сели вокруг костра, вытянув ноги, потягивая виски с содовой. Кого нам недоставало, так это Бати, и именно его не было с нами. Я велел Кейти дать боям пива и ждал начала празднества. Началось оно неожиданно, обрушилось на нас, словно пенящийся ревущий поток, несущийся после ливня по сухому руслу ручья. Едва они решили, кто понесет мисс Мэри, как неистовая стремительная толпа танцующих вакамба вывалилась из-за палаток.[54] Все они пели песню льва. Высокий бой из столовой и водитель грузовика принесли стул, поставили его недалеко от костра, а Кейти, пританцовывая и хлопая в ладоши, подвел к нему Мэри, усадил, они подняли ее и Двинулись в танце по лагерю — сначала вокруг нашего костра, потом к палаткам, вокруг лежавшего на земле льва, и дальше, вокруг костра повара, и костра сторожей, и вокруг автомобилей и грузовика с дровами. Следопыты разделись до трусов, и все остальные, кроме пожилых мужчин. Я смотрел на белокурую головку Мэри и на черные сильные красивые тела парней, которые несли ее над собой, приседая и притопывая в танце и протягивая руки, чтобы прикоснуться к ней. Это был превосходный бешеный танец льва, и под конец они опустили стул рядом с ее складным стульчиком, стоявшим у костра, и по очереди пожали ей руку. Церемония закончилась.

Ночью я проснулся и долго не мог уснуть. Стояла мертвая тишина. Потом я услышал ровное легкое дыхание Мэри и успокоился — нам больше не придется каждое утро готовить ее к битве со львом. Снова огорчился из-за того, что лев умер не так, как надеялась Мэри, как планировала его смерть. После празднования и настоящего, неистового танца, когда она увидела, как любят ее друзья и как привязаны к ней, ощущение разочарования, которое она испытывала, немного притупилось. Но я точно знал: после более сотни дней, когда она каждое утро собиралась охотиться на льва, оно обязательно вернется. Она и не подозревала, какой подвергалась опасности. А может быть, знала, просто я этого не замечал. Ни я, ни Пи-эн-джи не собирались говорить ей об этом, потому что слишком хорошо представляли себе степень риска и недаром так взмокли тем прохладным вечером. Я отлично помнил глаза льва, когда он взглянул на меня, отвернулся, а затем посмотрел на Мэри и Пи-эн-джи и больше уже не отрывал от них взгляда. Я лежал в кровати и думал о том, что лев, рванувшись с места, может чуть дольше, чем в три секунды, покрыть расстояние в сто ярдов. Он бежит, низко пригнувшись к земле, быстрее любой борзой, и не прыгает, пока не настигнет свою жертву. Лев Мэри весил добрых четыреста фунтов, и он мог легко перепрыгнуть через высокий терновник, зажав в пасти корову. На него охотились не один год, и ума ему хватало. Но мы усыпили его бдительность и вынудили допустить ошибку. Меня радовало, что перед смертью он успел покрасоваться, свесив хвост и удобно вытянув огромные лапы, на высоком круглом термитнике и еще раз взглянуть на свои владения, и синие холмы, и ослепительно белые снега на вершине горы. Мы с Пи-эн-джи хотели, чтобы Мэри уложила его с первого выстрела или чтобы он, раненый, бросился на нас. Но он решил поступить по-своему. Первая пуля стала для него не более чем острым, внезапным укусом. Вторая, та, что прошла через ляжку, пока он бежал к густым зарослям, где собирался дать бой, показалась сильным шлепком. Мне не хотелось думать, что он почувствовал, когда в него попала моя пуля, пущенная издалека, которой я надеялся лишь сбить его на землю, но она случайно перебила ему хребет. Пуля весила чуть больше четырнадцати грамм, и я не хотел представлять себе, какую она могла причинить боль. Я никогда не ломал позвоночника и не знал, каково это. И меня радовало, что Пи-эн-джи тут же прикончил его великолепным дальним выстрелом. Теперь лев умер, и я знал, что нам будет жаль окончившейся охоты. Правда, останься он в живых — и сегодня мне пришлось бы охотиться на него без Пи-эн-джи, вдвоем с Мэри, и не было бы никого, кто блокировал бы его с той стороны, где вчера стоял я. А был так хитер, что всегда мог выкинуть что-нибудь неожиданное.

Мэри по-прежнему дышала ровно, а я смотрел в ночь, где вспыхивали угли, когда ветер шевелил золу, и радовался, что страх за Мэри уже позади. Я ничем не мог облегчить ее утреннего разочарования. Может быть, оно прошло бы само по себе. А если нет, в другое время она захочет убить другого большого льва. Но только не теперь, думал я, пожалуйста, только не теперь.

Я попытался заснуть, но стал думать о льве и о том, что пришлось бы предпринять, если бы он добрался до зарослей, вспоминая, как вели себя в аналогичной ситуации другие, а потом подумал: к черту все. Все это предстояло обсуждать и с Пи-эн-джи, и с Батей. Мне очень хотелось, чтобы утром Мэри проснулась со словами: «Я так рада. Я убила своего льва». Но на это было мало надежды, а время — три часа утра. Кажется, Скотт Фицджеральд писал, что где-то-где-то в каком-то-каком-то уголке души всегда три часа утра. Порывшись в памяти, я вспомнил эту цитату.[55]

Проснувшись африканской ночью и сидя в кровати, я понял, что ничегошеньки не знаю о душе. О ней много говорят и пишут, но кто знает, что это такое? Не было среди моих знакомых никого, кто знал что-либо о душе, хотя бы о том, существует ли она вообще. Это очень странное поверье, и, пожалуй, я не смог бы объяснить его толком Нгуи и Мутоке, даже если бы сам сумел разобраться. До того как проснуться, я видел сон, и приснилось мне, что туловище у меня лошади, а голова и плечи — человека, и я удивлялся, почему раньше никто этого не замечал. Сон был очень четким и логичным, как раз о том моменте, когда мое туловище, постепенно изменяясь, превращалось в тело человека. История эта показалась мне вполне здравой и поучительной, и я задался вопросом, а что все подумают, когда утром я расскажу ее? Сейчас я не спал и пил прохладный и свежий сидр, но по-прежнему ощущал мышцы, которые снились мне, когда мое тело еще оставалось лошадиным туловищем. Однако все это не помогало мне разобраться с душой, и я попытался разобраться, а что же это такое, не выходя из доступных для меня понятий. Возможно, родник прозрачной чистой воды, не пересыхающий в засуху и не замерзающий зимой, и являл собой ближайший аналог того самого, что находилось в нас вместо души, о которой столько говорилось. Помню, когда я еще был мальчишкой, в чикагской бейсбольной команде «Уайт сокс» третьим бейсменом[56] играл Гарри Лорд, который раз за разом нарушал правила, заставляя питчера соперников подавать вновь, пока тот не уставал, или матч не прерывали из-за темноты. Я, тогда совсем мальчишка, все воспринимал слишком серьезно и хорошо помню, как в сгущающихся сумерках (в то время на бейсбольных стадионах освещения не было) Гарри продолжал «сбивать» подачи, а зрители орали: «Лорд, Лорд, спаси свою душу!» Пожалуй, это и было мое самое близкое общение с душой. Когда-то я думал, что в детстве душу из меня вырвали, но потом она вернулась. В ту пору я был очень эгоистичен, слышал так много разговоров о душе, так много о ней читал, вот и возомнил, что она имеется и у меня. И тут я подумал: а если бы лев убил кого-нибудь из нас, мисс Мэри или Пи-эн-джи, Нгуи, Чейро, меня, вознеслись бы наши души куда-либо? Я не мог в это поверить и подумал, что мы бы просто умерли, стали бы, возможно, даже мертвее льва, а ведь никто не беспокоился о его душе. В худшем случае нас ждала бы поездка в Найроби и расследование, хотя особых проблем могло и не возникнуть, потому что в охоте участвовал Гарри Стил, сотрудник полиции. Но я твердо знал, моя или Мэри гибель самым скверным образом отразилась бы на карьере Пи-эн-джи. Да и Пи-эн-джи страшно бы не повезло, если б он погиб. И уж конечно, убей лев меня, это нанесло бы непоправимый вред моему писательству. Чейро и Нгуи смерть явно пришлась бы не по вкусу, а для мисс Мэри стала бы большой неожиданностью. Да, смерть следовало избегать, и я испытывал облегчение: отпала необходимость снова и снова играть с нею.

Но какое это имело отношение к действительно темной ночи души, «где всегда три часа утра, изо дня в день»? Были ли души у мисс Мэри и Пи-эн-джи? Насколько я знал, религиозных убеждений за ними не замечалось. Но если у кого и могла быть душа, так это у них. Чейро был глубоко верующим мусульманином, и мы не могли сомневаться в том, что душа у него есть. Значит, оставались только Нгуи, я и лев.

Часы как раз показывали три утра, я вытянул свои недавно еще лошадиные ноги и решил встать, выйти, посидеть возле тлеющего костра и насладиться остатком ночи и первыми лучами рассвета. Я натянул противомоскитные сапоги, надел банный халат, подпоясался кожаным ремнем и вышел к погасшему костру. Пи-эн-джи уже сидел там на складном стуле.

— Ты почему не спишь? — тихо спросил он.

— Мне приснилось, что я лошадь. Как наяву.

— Ты слушался объездчика? Или тебя отправили на племенную ферму?

— Что-то было и про ферму. Но я проснулся.

— Мне снились жуткие кошмары.

— Какие?

— Я их не запоминаю.

— Ты думаешь, мы превращаемся в невротиков.

— Ты — возможно. Я — никогда.

— Ты из тех, кто любит дом, верный муж, бессловесный такой тип.

— Разве нет? — спросил Пи-эн-джи. — И чьему мужу я верен?

— Мужу мисс Мэри.

— Этому ублюдку? Кем ты был во сне? Лошадиной жопой?

— Странное это ощущение: больше не нужно охотиться на старого шельмеца.

— Да уж...

Мы сидели и смотрели на костер: он разгорался, и пламя ярко освещало палатки и деревья. Была половина четвертого или без четверти четыре, а то и четыре часа. Я рассказал Пи-эн-джи о Скотте Фицджеральде и о вспомнившейся мне цитате и спросил, что он об этом думает.

— Когда не спится, любой час ночи кажется отвратительным, — ответил он. — Не понимаю, почему он выбрал именно три часа. Хотя звучит неплохо.

— По-моему, это страх, беспокойство и угрызения совести.

— Мы оба прошли через это, не так ли?

— Конечно, по пустякам. Но мне кажется, он имел в виду свою совесть и отчаяние.

— Тебя никогда не охватывает отчаяние, правда, Эрни?

— Пока что нет.

— Значит, не суждено, иначе бы ты давно испытал его.

— Я видел что оно совсем близко, но всякий раз отталкивал от себя.

Позже, гораздо позже, я пошел в палатку взглянуть, не проснулась ли Мэри. Но она по-прежнему крепко спала. Просыпалась, глотнула чая и снова заснула.

— Дадим ей поспать, — сказал я Пи-эн-джи. — Ничего страшного, если мы не начнем свежевать его и в половине десятого. Ей нужно как следует выспаться.

Пи-эн-джи читал книгу Линдберга, а я в то утро не испытывал ни малейшего желания читать «Год льва» и принялся за книгу о птицах. Это была хорошая новая книга, которая называлась «_______»[57], и я понял, что все время, охотясь на одного зверя, полностью сосредоточив на нем внимание, многое упускаешь, должным образом не наблюдая птиц.

Не будь животных, мы бы вполне довольствовались наблюдением птиц, но я непростительно пренебрегал ими. С Мэри дело обстояло иначе. Она всегда видела птиц, которых я даже не замечал, и сосредоточенно рассматривала их, пока я сидел на складном стуле и просто любовался окрестностями. Читая эту книгу, я понял, каким был глупцом и сколько потерял времени даром.

Дома, сидя в тени возле бассейна, я с наслаждением смотрел, как ныряют за насекомыми райские птички и вода бросает зеленый отсвет на их серо-белые грудки. Я любил наблюдать за голубями, вьющими гнезда в дельтовидных тополях, и за поющими пересмешниками. Осенью и весной я с волнением смотрел на хлопоты перелетных птиц и радовался, когда видел, как маленькая выпь пьет из бассейна или ищет в ливневых канавах древесных лягушек. Здесь, в Африке, вокруг лагеря всегда хватало красивых птиц. Они сидели на деревьях и на колючих кустах и просто разгуливали по земле, а я едва замечал эти движущиеся цветные пятнышки, тогда как Мэри любила и знала их всех. Я не мог понять, почему относился к птицам так глупо и равнодушно, и стыдился этого.

Долгое время для меня существовали лишь хищники, стервятники и птицы, пригодные в пищу или имеющие отношение к охоте. Я попытался вспомнить, сколько птиц все-таки замечал, и список получился такой длинный, что я немного успокоился и решил больше наблюдать птиц у нашего лагеря и чаще спрашивать о них Мэри, а главное, научиться видеть их, а не смотреть сквозь.

«Смотреть на что-то и не видеть — большой порок, — думал я, — и поддаться ему очень легко. Именно с этого начинается все плохое, и мы недостойны жить в этом мире, если не умеем его видеть». Я попробовал проанализировать, как могло случиться, что я перестал замечать маленьких птиц близ лагеря, и решил, что отчасти виной тому чтение, которое отвлекало меня от мыслей о серьезной охоте, и отчасти, конечно же, спиртное: а как иначе расслабиться, когда возвращаешься в лагерь? Я восхищался Мейито, который почти не пил, потому что хотел запомнить все увиденное в Африке. Но мы с Пи-эн-джи выпить любили, и я знал — это не просто привычка или способ уйти от действительности. Мы умышленно притупляли нашу сверхчувствительную восприимчивость, какая возможна лишь на фотопленке, и если бы она постоянно держалась на таком уровне, жизнь стала бы невыносимой. «Ты придумываешь себе весьма благородное оправдание, — подумал я, — но прекрасно понимаешь, что вы с Пи-эн-джи пьете, поскольку вам это нравится, и Мэри это тоже нравится, и вам так весело пьется вместе. Лучше пойди и посмотри, не проснулась ли она».

Итак, я вернулся в палатку, а Мэри все еще спала. Во сне она всегда выглядела прекрасно. Когда она спала, я не мог сказать, счастливое у нее лицо или несчастное. Оно просто было. Но сегодня его черты казались прорисованными особенно изящно. Мне так хотелось бы сделать Мэри счастливой, но придумать я мог только одно — не будить ее.

Часть третья

Основные участники событий

Мисс Мэри, чье отсутствие позволяет Эрнесту предпринять несколько рискованных авантюр или просто идти на поводу у своих слабостей.

Нгуи, великолепно справляющийся с обязанностями ружьеносца, когда преследуют леопарда, но, к сожалению, отсутствующий, когда преследуемым становится сам Эрнест.

Чейро, слишком старый, чтобы еще раз попробовать на себе клыки леопарда, и слишком храбрый, чтобы удержаться от риска.

Мистер Сингх, хозяин небольшой винной лавки в Лойтокитоке, чья утонченная дипломатия подкрепляется пистолетом.

Я оказался один на один с грустью мисс Мэри. На самом деле я не мог полагать себя одиноким, ведь со мной оставались мисс Мэри, и лагерь, и наши друзья, и огромная гора Килиманджаро, которую все называли Кибо, и животные, и птицы, и поля вновь распустившихся цветов, и гусеницы, взявшиеся откуда-то из-под земли и набросившиеся на цветы. На гусениц слетелись орлы; и в таком количестве, что примелькались, как куры. Бурые орлы, в коричневых штанах из перьев, и другие, белоголовые, расхаживали вместе с цесарками, деловито пожирая гусениц. Гусеницы на время примирили всех птиц. Европейские аисты тоже прилетели полакомиться гусеницами, и по всему пространству усыпанной белыми цветами саванны медленно передвигались с места на место их большие стаи...

Есть некая особая чистота, которую каждый человек теоретически может ощутить только один раз, увидев прекрасный город или великое произведение искусства. Это всего-навсего теория, и я думаю, неверная. Все, что я любил, я всегда наделял этой особой чистотой, но до чего хорошо, когда удается передать свое восприятие кому-то еще, и это действенное средство борьбы с одиночеством. Мэри полюбила мою Испанию и Африку и постигала все тайны легко и естественно, будто этого не замечая. Я никогда не раскрывал ей своих секретов и объяснял лишь что-то чисто техническое или комическое, получая величайшее удовольствие от ее собственных открытий. Это глупо, надеяться или ждать, что любимая тобой женщина полюбит все то, что близко тебе самому. Но Мэри полюбила море, и жизнь на небольшой яхте, и рыбалку. Ей нравилась живопись, и она полюбила Запад Соединенных Штатов, когда мы впервые побывали там вместе. Она никогда ни в чем не притворялась, и этот большой дар ценился очень высоко, потому что я долгое время общался с великой притворщицей во всем, а жизнь с настоящей притворщицей заставляет мужчину питать отвращение к очень и очень многому. У него может даже появиться стремление к одиночеству, заглушающее желание что-либо с кем-то разделить.

Этим утром, пока жара набирала силу, а прохладный ветер с горы все еще не подул, мы прокладывали новую лесную дорогу через устроенные слонами завалы. Прорубив путь сквозь особенно трудные участки и выбравшись на открытую местность, мы увидели кормящуюся на поле первую большую стаю настоящих европейских аистов, черных и белых, на красных ногах, и они так усердно трудились над гусеницами, будто это были немецкие аисты, получившие соответствующий приказ. Мисс Мэри правились аисты, и она обрадовалась возможности полюбоваться на них, поскольку нас обоих очень беспокоила одна статья, где говорилось, что аисты вымирают, и вот теперь мы убедились, что у этих птиц, как и у нас, просто хватило здравого смысла перебраться в Африку. Но и аисты не рассеяли ее грусть, и мы двинулись в обратный путь, к лагерю. Я не знал, как подступиться к грусти мисс Мэри. Казалось, ее не трогали ни орлы, ни аисты, против которых даже я не мог устоять, и тогда я начал понимать, как же ей тоскливо.

Нгуи заметил что-то неладное, достал из испанского кожаного подсумка фляжку Джинни и протянул мне. Я передал фляжку Мэри, которая с довольно мрачным видом смотрела на аистов. Я тоже посмотрел на них и решил, что этих чертовых аистов слишком много, вот они и бессильны перед грустью Мэри.

— Не слишком ли рано ты пьешь? — спросила она. Я с надеждой заметил, что она все еще держит фляжку.

— По-моему, нет, — ответил я. — Капельку для аппетита.

Она все еще держала фляжку, и мне показалось, я слышал, как она открыла ее. Нгуи чуть заметно кивнул.

— Залей свою проклятую грусть, и я тоже сделаю глоток.

— Я уже выпила немного. — Она вернула мне фляжку. — О чем это ты думал все утро? Ты практически не произнес ни слова, а это так на тебя не похоже.

— О птицах, о разных странах и о том, какая ты славная.

— Очень мило с твоей стороны.

— Я делал это не ради гимнастики души.

— Скоро я приду в себя. Не так-то просто провалиться в бездонную пропасть и выпрыгнуть оттуда.

— Этот вид спорта собираются включить в олимпийскую программу.

— В таком случае ты, наверное, победишь.

— У меня есть мои болельщики.

— Все твои болельщики уже на том свете, как и мой лев. Ты, должно быть, пристрелил их всех в один прекрасный день, когда пребывал в особенно хорошем расположении духа.

— Взгляни, вот еще одно поле, сплошь покрытое аистами.

— Да, — кивнула она. — Взгляни, вот еще одно поле, сплошь покрытое аистами.

Африка — опасное место для затяжной грусти, особенно когда в лагере вы вдвоем, а после шести часов вечера быстро темнеет, даже если грусть эта вызвана охотой на льва мисс Мэри, убитого не совсем так, как мы надеялись... Мы сидели в палатке, У стола, и тысячи насекомых бились о марлевый полог, рвались к гибельному огню керосиновой лампы, а мы говорили, что это просто счастье — уже больше пяти месяцев не видеть ни одного зануды, и это, очень может быть, рекордный срок: ведь в этом мире зануды так быстро переезжают с места на место. Конечно же, мы встречали их всякий раз, когда обстоятельства вынуждали нас выбираться в город. Но никого из них не принимали у себя и не сидели с ними за одним столом. Мы говорили также о том, как важно не делить пищу с врагами. Пить с ними — законная самооборона, но есть — глупо, и за это следует наказывать так же строго, как и за неудачное самоубийство. Нас радовало, что за целых пять месяцев мы ни разу не разделили хлеб-соль ни с одним из богатых зануд, и я знал — в значительной степени мы обязаны этим «Мау-мау». В тот вечер в палатке мисс Мэри вновь обрела счастье: мы почти всегда были счастливы, когда нам удавалось оставаться вдвоем.

Утром Нгуи и я охотились на леопарда. Наступил новый день, как всегда неожиданный и непохожий на другие дни охоты. Никто из нас не верил в приманки, но я вдруг вспомнил, как однажды леопард все же польстился на мертвого бабуина и съел его, но больше он к нему не возвращался. Я не мог винить за это леопардов и полагал, что это восхитительная привычка. Шагая по мокрой от росы траве, я думал о всевозможной чепухе, которую читал сам или слышал об охоте на леопардов. Теперь, когда они стали королевскими животными (охраняемыми государством), а не просто зверьем, которое, как в былые времена, убивали ради шкуры, белые охотники создали им славу действительно страшных хищников. На самом деле леопарды — красивые кошки. Возможно, самые лучшие, быстрые и сильные из всех кошек такой величины, и, раненные, они действительно очень опасны. Батя снова и снова вдалбливал мне эту истину. Я, по его мнению, недостаточно серьезно воспринимал леопардов, потому что разбирался в кошках и любил их. Львица — тоже кошка, притом настоящая, и мне всегда казалось, я могу читать ее мысли. Кошек считают таинственными животными, но это не так, особенно если в вас есть хотя бы немного кошачьей крови. У меня ее было много, слишком много, чтобы пойти мне на пользу, но зато это здорово помогало в общении с кошками. Была во мне и медвежья кровь, и я мог читать мысли медведя, беседовать с ним и заставить вести себя благоразумно. Медведям нравился мой запах, а мне — их, и не было такого медведя, с которым я не смог бы подружиться.

Возвращаясь к лагерю утром, положившим начало новому дню, и чувствуя приятную холодную влажность промокших низких сапог и мокрую ткань брюк цвета хаки, прилипающую к икрам, я полагал, что это забавно — думать о разных кошках и медведях. Льва я никогда не воспринимал настоящей кошкой. В нем текла какая-то другая кровь, а из основных кошачьих черт я находил только две — лень и невероятно быстрый разгон. Гепард тоже мало походил на кошку. В нем текла кровь собаки, и его манера бежать скорее напоминала бег борзой. Леопард же, напротив, был настоящей и великолепной кошкой. Белые охотники рассказывали клиентам, что их невозможно или почти невозможно встретить на открытой местности, разве что они выйдут на приманку. Конечно же, благодаря этим россказням встреча с леопардом на открытой местности превращалась для клиента в редчайшее и знаменательное событие, свидетельствующее как о высокой репутации белого охотника, так и о необыкновенной везучести клиента.

Нынешние белые охотники, проводившие сафари, развешивали по деревьям приманки для леопарда, обычно тушу небольшой антилопы, бородавочника или любого другого животного, и оставляли гнить. Вечером они объезжали приманки, рассаживали клиентов по заранее подготовленным укрытиям, и с наступлением темноты, когда сумерки быстро угасали и леопарды взбирались на деревья, клиенты стреляли, прильнув к телескопическим прицелам. В этом и заключалась современная охота на леопардов, и клиентов всячески уверяли, что другого способа не существует. Больше всего впечатлял тот миг, когда леопард каким-то чудом появлялся в развилине дерева, там, где была привязана приманка. Момент этот был столь загадочным, что навсегда врезался в память. Это да еще злой взгляд и пятнистая шкура животного и производили мистическое впечатление. Все делал белый охотник, клиенту оставалось лишь нажать на спусковой крючок — и леопард падал замертво или, раненный, исчезал в зарослях, где его пожирали гиены.

Я думал обо всех леопардах, на которых случайно натыкался со времен первого приезда в Африку, и о том, что ни одного из них не убил с помощью приманки, и никогда не видел, как они бесшумно, неуловимо для глаза появляются в злополучной развилине дерева, и никогда не испытывал этого душещипательного, мистического для клиента ощущения. Я с удовольствием вспоминал своего первого леопарда, которого увидел в Танганьике, когда в одиночестве прогуливался по берегу реки, так похожей на пересекающую луг, богатую форелью речушку у меня дома. Леопард задрал небольшого самца антилопы и лакомился им, припав к земле и по-кошачьи сжавшись. Я не увидел его, пока он первым не почуял или заметил меня, на какую-то сотую долю секунды мне открылись два слившиеся воедино тела, пятнистое и рыжевато-коричневое, да еще голова и глаза леопарда, смотревшего на меня с расстояния в двадцать футов. Я не успел заметить, был ли его взгляд злым, как не успел найти какие-либо иные литературные сравнения, потому что леопард, лежавший на антилопе, взвился в прыжке, который отнес его далеко от добычи, прямо в траву, а потом, слегка изогнув хвост и приподняв голову, бросился прочь по низкой траве, быстро, не прямо, а по кривой, так что я не мог нацелиться на какую-нибудь точку перед ним. Пока он несся по направлению к зарослям, я трижды выстрелил ему вслед, и всякий раз пуля поднимала комья сырой красной земли позади него. В ту пору я еще не умел вскидывать винтовку достаточно быстро, чтобы стрелять наперерез, и леопард казался мне самым проворным из всех хищников; его длинный прыжок и бешеная скорость произвели на меня тогда неизгладимое впечатление. К тому же это был очень крупный леопард, и мне повезло, что я повстречал своего первого леопарда при таких обстоятельствах.

В то время мне еще не доводилось видеть гепарда, и я не знал, что на открытой местности гепард бежит куда быстрее леопарда. Тогда мы впервые прибыли в Африку и охотились на гепардов. Теперь, узнав этих животных поближе, я ни за что не убил бы гепарда, но в то время мы были если не глупее, то, во всяком случае, невежественнее. Я тоже стрелял гепардов ради шкурок для шубы моей жены, а она умела одеваться.

Я решил, что забуду про леопарда и не буду волноваться из-за него, но постараюсь заманить Мэри в леопардовую страну. Нгуи, я и Мутока будем постоянно начеку, и мы обязательно выйдем на леопарда безо всяких ухищрений, которыми теперь обставляли для клиентов убийство этого зверя. В этом районе жили пять леопардов, о которых я знал, и уж одного-то мы сумели бы найти.

Мэри спала, и будить ее не было никакой необходимости. Я пошел в палатку-столовую, достал из брезентового ведра холодную бутылку пива и сел читать. Читал, пока в палатку не вошла мисс Мэри. Она прекрасно выглядела, весело поздоровалась со мной и спросила, почему я не разбудил ее раньше. Она чувствовала себя получше, но еще не совсем оправилась от болезни, и мы решили, что очень даже неплохо вызвать «сессну» и отправить ее в Найроби. Мэри с радостью и нетерпением ожидала предстоящую поездку, но в то же время не хотела расставаться с лагерем и нашей необычной жизнью здесь и призналась, что соскучилась по всему этому уже теперь, до отлета.

***

Нгуи и я охотились на леопарда в глухих местах и вдоль реки. Старались ступать бесшумно и внимательно осматривали ветви всех деревьев, на которых мог укрыться леопард. Мы охотились так, чтобы свет падал сзади. Ветер еще не поднялся, и, когда солнце выглянуло из-за самого низкого склона горы, оно светило нам в спину.

Мы охотились спокойно, без напряжения, и я старался поставить себя на место крупного леопарда, в чьем распоряжении полно диких животных, четыре шамбы с козами, собаками и цыплятами, лагерь с подвешенными на деревьях тушами, которые легко стащить, шесть или восемь стад бабуинов да к тому же, насколько он мог знать, никого (если не считать одного случая с месяц тому назад), кто охотился бы на него. На месте леопарда я бы не проявлял чрезмерной осторожности. В тот раз я заметил этого огромного леопарда на расстоянии примерно футов в тридцать. Шел проливной дождь, и он лежал, вытянувшись на суку дерева, росшего на самом краю болота. Я был в очках, и дождь хлестал мне в лицо. Я хотел было протереть очки и вдруг, глядя через стекла, как сквозь залитое дождем ветровое стекло, увидел глаза леопарда, прижатого дождем и ветром к стволу дерева. Голова его показалась мне большой — размером с голову львицы, и мы смотрели прямо в глаза друг другу и очнулись одновременно. Вскидывая винтовку, я оттягивал затвор, чтобы тут же нажать на спусковой крючок, и винтовку я вскидывал быстро, как при стрельбе по взлетающей птице, а он, повернувшись с такой невероятной скоростью, что его очертания расплылись в одно большое пятно, подобно змее, сполз по противоположной стороне ствола, показав мне лишь самые краешки пятнистого брюха. Я обежал дерево с правой стороны, но он воспользовался этими мгновениями, чтобы одним прыжком скрыться в высоких папирусных зарослях болота. Не будь дождя, я успел бы выстрелить навскидку. Не будь очков, я мог бы выстрелить, несмотря на дождь. Но как бы там ни было, я не выстрелил, и самый крупный из попадавшихся мне леопардов оказался самым быстрым и смышленым из всех кошачьих.

Ранним утром, отправляясь на охоту, мы увидели на небольшой поляне гепарда, и когда возвращались, он все еще лежал в траве. Я посмотрел на симпатичную собаче-кошачью мордашку, тогда как он, приподняв голову, внимательно следил за пасшейся неподалеку небольшой антилопой с подергивающимся хвостиком, уже успевшей стать его собственностью, и порадовался, что больше не охочусь на гепардов. Я вспомнил шубу, сшитую из шкур убитых мною гепардов, и как плечи комбинировались из разных шкурок, создавая некую целостную картину. и как прекрасно смотрелась эта шуба одну зиму в Нью-Йорке. непохожая ни на какую другую. Потом вспомнил, что почти все женщины считают подобные подарки уклонением от выполнения взятых обязательств: это не норка и не соболь, такую шубу нельзя рассматривать как капиталовложение и ее нельзя перепродать. Дурной тон, знаете ли, все равно что подсунуть подделку вместо настоящих драгоценностей. Подарив добротную, соответствующей длины шубу из темной дикой норки, мужчина может лелеять кое-какие фантазии, но никак не раньше, и я смотрел на гепарда и принадлежащую ему антилопу и надеялся, что однажды вечером мне удастся подсмотреть, как он охотится вместе с двумя своими братьями.

Теперь, когда я начал думать о той осени в Нью-Йорке и о том, чем кончила гепардовая шуба, мне не хотелось беспокоить ни этого гепарда, ни стадо антилоп, которые кормили его самого и двух братьев. Мне доставляло большое удовольствие смотреть, как они охотятся, на их невероятный последний рывок и видеть эти шкуры на их собственных спинах, а не на плечах какой-либо женщины.

После отлета мисс Мэри и Роя я чувствовал себя очень одиноким. Не хотел отправляться в город и знал, как хорошо мне будет, оставшись одному с людьми, и проблемами, и со страной, которую я любил, но мне было одиноко без Мэри, я скучал по Рою и тосковал по самолету.

После дождя всегда бывает одиноко, но сейчас, к счастью, у меня оставались письма, которые в первый момент, когда Рой[58] только что привез их, ничего не значили. Я разложил их по порядку, а заодно разобрался и с периодикой: «Ист Африкен стандартс», зарубежные издания «Таймс» и «Телеграф» на их напоминающей луковую шелуху бумаге, литературное приложение «Таймс» и рассылаемый авиапочтой журнал «Тайм». Читая письма, я радовался, что нахожусь в Африке...

Беренсон[59], живой и здоровый, уже прекрасная новость, находился в Сицилии, что беспокоило меня, и совершенно напрасно, поскольку он лучше, чем я, знал, что ему делать. У Марлен[60] возникли проблемы, но ее великолепно приняли в Лас-Вегасе, и она прилагала вырезки из газет... Эту девочку я знал уже восемнадцать лет, а встретил впервые, когда ей самой было восемнадцать, и любил ее, и дружил с ней и продолжал любить, пока она дважды выходила замуж, и благодаря собственному уму четырежды наживала состояния, и, надеюсь, сумела их сохранить. Она приобрела всевозможные блага и самые разнообразные вещи, которые можно было носить, заложить или продать, и потеряла все остальное, а теперь написала мне письмо, полное новостей, сплетен и глубокой печали. Новостей настоящих, печали неподдельной, и еще добавила обычных для всех женщин жалоб. Письмо это огорчило меня больше других, потому что она не могла приехать в Африку, где ее ждала хорошая жизнь, пусть даже всего пару недель. И раз она не сумела приехать, я понял, что никогда больше не увижу Марлен, разве что муж пошлет ее ко мне с каким-либо деловым поручением. Она еще побывает во всех тех местах, которые я обещал ей показать, но меня там не будет. Она может поехать с мужем, и они будут нервничать на пару. Он будет привязан к междугородному телефону, который необходим ему, как мне — восход солнца или Мэри — ночные звезды. Она могла тратить деньги, и покупать вещи, и накапливать имущество, и обедать в очень дорогих ресторанах, и Конрад Хилтон открывал, отделывал или проектировал отели для нее и ее мужа во всех больших городах, которые мы некогда собирались посетить вместе. Теперь у нее не было проблем. Благодаря Конраду Хилтону эта поблекшая красавица всегда могла улечься в удобном номере на расстоянии вытянутой руки от телефонного аппарата, который соединил бы ее с любым городом мира. А проснувшись ночью, отчетливо представить себе, что такое пустота и почем она сегодня, и начать пересчитывать собственные деньги, чтобы снова заснуть не сразу, пробудиться попозже и хоть немного оттянуть свидание с очередным днем. Может статься, подумал я, Конрад Хилтон откроет отель в Лойтокитоке. Тогда она выберется сюда и увидит гору, и гостиничные гиды отвезут ее к мистеру Сингху и она сможет купить сувенирные копья в «Англо-масайском магазине». И повсюду она увидела бы услужливых белых охотников с леопардовой лентой на шляпе, и на каждом ночном столике вместо Библий от «Гедеона»[61] рядом с телефонным аппаратом лежали бы экземпляры «Белого охотника, черного сердца»[62] и «Нечто ценного»[63] с автографами авторов, отпечатанные на специальной универсальной бумаге.

У этого пива было надлежащее, соответствующее племенным обычаям название; по-моему, среди прочих ритуальных сортов пива это знали как «Пиво для Спанья в Постели Тещи», и здесь оно котировалось не ниже значения, чем «кадиллак» в тех кругах, где вращался О’Хара, если только таковые еще остались. Я страстно желал, чтобы подобные круги не исчезли, и думал об О’Хара, толстом, как питон, проглотивший весь тираж журнала, именуемого «Колльерс»[64], и мрачном, как мул, которого укусила муха цеце, а он, ничего не заметив, продолжает брести среди мертвых, и желал ему удачи и всяческого счастья, вспоминая не без улыбки его вечерний, с белой каймой галстук, в котором он появился в Нью-Йорке во время одного из своих выходов в свет, и нервозность хозяйки дома, представлявшей Джона гостям, и светившуюся в ее глазах надежду, что он не рухнет под собственным весом. Как бы скверно ни оборачивались события, любой человек может утешиться, вспоминая О’Хара в пору его расцвета.

Мы приближались к празднованию дня рождения младенца Иисуса, религиозная важность которого едва ли могла иметь существенное значение, поскольку разные чудеса и магические подвиги мы уже совершили. Я думал о наших планах на Рождество, которое очень любил и хорошо помнил, как встречал его в разных странах.[65] Я знал, что этому быть либо прекрасным, либо воистину ужасным, раз уж мы решили пригласить всех масаи и всех вакамба, и такой праздник, если его не организовать правильно, мог положить конец всем праздникам. Да еще и рождественское дерево, выбранное Мэри: если она и не знала, что оно из себя представляло, то масаи-то точно знали. Я никак не мог решить, стоит ли рассказывать ей, что сок этого дерева действует сильнее марихуаны, и вот по каким причинам: во-первых, Мэри твердо решила выбрать именно это дерево, а кроме того, вакамба полагали, что такой выбор (как и необходимость убить льва) — один из таинственных обычаев ее племени. Арап Маина доверительно сообщил мне, что от сока одного такого дерева мы с ним могли бы ходить навеселе несколько месяцев, а если бы слон съел облюбованное мисс Мэри дерево, то он, слон, захмелел бы на несколько дней. Он спросил также, приходилось ли мне видеть пьяного слона, и я ответил, хотя ни о чем подобном раньше и не слышал: «Естественно». Тогда арап Маина признался мне, что только таких слонов бваны и не могли застрелить. Еще он сказал, что никогда не встречал бвану, который мог бы отличить пьяного слона от трезвого, и чуть ли не все бваны, увидев слона, начинали так нервничать, что даже не замечали, два у него бивня или нет. Все бваны, продолжил он доверительный разговор, пахнут так ужасно, что животные никогда не подпускают их близко, и любой охотник, как-то связанный с бваной, всегда мог легко определить его местонахождение, стоило только поймать его запах и затем двигаться против ветра, пока запах бваны не станет невыносимым.

— Это правда, бвана, — закончил он и, когда я посмотрел на него, добавил: — Брат мой, я назвал тебя так, не подумав и не желая обидеть. Ты и я пахнем одинаково, сам знаешь.

Положение белого в Африке всегда казалось мне глупым, и я вспомнил, как двадцатью годами ранее меня пригласили послушать миссионера-мусульманина, который объяснил нам, своей аудитории, преимущества темной кожи и недостатки пигментации белого человека.[66] Сам я тогда достаточно загорел, чтобы сойти за полукровку.

— Посмотрите на белого человека, — вещал миссионер. — Он ходит под солнцем, и солнце губит его. Стоит ему открыть свое тело солнечным лучам, как оно сгорает, покрывается волдырями и начнет гнить. Бедняга вынужден укрываться в тени и убивать себя алкоголем, коктейлями и «чота пег»[67], потому что он в ужасе от мысли о предстоящем солнечном дне. Понаблюдайте за белым человеком и его мванамке, его мемсаиб. Женщина, если она выходит на солнце, покрывается коричневыми пятнами, как при проказе. Если она продолжает оставаться на солнце, кожа клочьями слезает с нее, как с человека, прошедшего сквозь огонь. Белый человек верит в маринованные огурцы, вместо того чтобы верить в Аллаха, и огурцы убивают его. Бедняга белый боготворит лошадь. Но стоит его лошади попасть в местность, где водятся мухи, она умирает, равно как и его собака.

— Бедный белый человек, — продолжал миссионер, — кожа у него на ступнях ненастоящая, потеряв ботинки, он погибает, ведь он не может ходить босиком. Им правят женщины. Даже во главе его племен стояли женщины. Посмотрите на лицо мванамке на талере времен Марии Терезии. Вот такие мванамке и правят белым человеком. На протяжении целой человеческой жизни англичанами правила старуха, изображение которой вы до сих пор можете видеть на некоторых шиллингах. И при этом белый человек не стыдится того, что им правят женщины. Только немцами правили мужчины, и вы знаете, какие они, эти немцы. По сравнению с англичанами они все равно, что морани по сравнению с мтото[68]. Но и немец, как бы он ни был хорош, не может устоять против солнца — кожа его тоже становится красной или еще краснее, чем у англичанина.

— Белый человек краснеет, когда живет с нами и попадает под солнце, а когда он у себя на родине, то лицо у него цветом походит на лизунец. Лишенный пива и виски, он не может держать себя в руках и начинает ругать своего бога, младенца Христа. А теперь я расскажу вам о младенце Христе, — все говорил миссионер. — В поклонении этому младенцу и проявляется ребячливость белого человека. Эта болезнь гложет мозг белого человека, подобно червю, и справиться с ней он может только пивом, виски и джином, и пьет он, пока не начинает проклинать дитя, которое боготворит. Братья, у этого самого младенца была мать, но не было отца. Белые люди сами это признают, я слышал, как это объясняли в так называемой миссионерской шкоде, которую я посещал, дабы лучше познакомиться с их детской верой и успешнее противостоять ей. Родился младенец в семье плотника, достойного человека, который смог заработать только на одного масайского осла и одну жену. Она произвела на свет младенца Иисуса и при этом не спала со своим мужем. Белые люди в это верят, клянусь вам. О предстоящем рождении младенца этой непорочной жене доложил человек с крыльями ндеге. Настоящей ндеге, а не самолета. С крыльями из перьев. Всему этому верит белый человек, а истинную религию считает предрассудком и ошибочной.

В то прекрасное утро я не пытался вспомнить, что еще говорилось против белого человека. Лет прошло много, и я успел забыть многие яркие места этой страстной проповеди, но среди незабытого остался пассаж о небесах белого человека и о том, как это еще одно ужасное заблуждение заставляет белого человека гонять палками маленькие белые мячи по земле или перебрасывать мячи побольше взад-вперед через сетку, вроде тех, что используют на больших озерах для ловли рыбы, пока солнце не сокрушает его. Потом он возвращается в клуб, чтобы губить себя алкоголем и проклинать младенца Иисуса, если рядом нет ванаваке[69]. Ванаваке верят в младенца Иисуса и проповедуют эту веру всем, кроме миссионеров, белый человек их боится, вот почему он никогда не клянет младенца Иисуса в их присутствии, а если такое происходит, просит у них прощения. Если белый человек постоянно проклинает младенца Иисуса в присутствии ванаваке, ему запрещают приходить в клуб, а это равносильно изгнанию из племени. Насколько я помнил, белые мужчины, которым отказывали от клуба, действительно становились похожими на вандоробо[70], изгнанных из своих племен. Некоторые даже становились хорошими охотниками по африканским стандартам, но миссионер рассказывал о тех, кого ждала более печальная судьба, и я действительно знал таких белых людей, которые отращивали бороды, переставали мыться и пили джин в своих грязных хижинах, деградировав до такой степени, что прекращали говорить на родном языке, разве что с собой, и впадали в депрессию, а иногда становились такими депрессивными, что даже не проклинали младенца Иисуса, хотя вот это случалось крайне редко. Некоторые из этих людей, вспоминал я, падали так низко, что в своем богохульстве сдваивали имя Господа с именем почетного секретаря клуба, крайне негативно отзываясь о каждом. И вот что еще вспомнил я о людях, которым отказали от клуба: все они практически всегда относились к тому подвиду белого человека, который не краснеет на солнце, а обретает цвет плохо выдубленной кожи или цвет необработанной кожи, и запах от них идет соответствующий, а в морщинах на шее обычно видна грязь.

Утром, когда Мвенди принес чай, я уже встал, оделся и сидел у потухшего костра в двух свитерах и шерстяной куртке. Ночь выдалась очень холодной, и я не знал, распогодится ли днем.

— Развести костер? — спросил Мвенди.

— Небольшой, на одного человека.

— Вы бы поели, — предложил Мвенди. — Мемсаиб уехала, и вы забываете поесть.

— Я не хочу есть до охоты.

— Охота может быть долгой. Поешьте теперь.

— Мбебиа не проснулся.

— Все старые люди проснулись. Спят только молодые. Кейти говорит, вы должны поесть.

— Ладно, поем.

— Что вы хотите поесть?

— Фрикадельки из трески и жареный картофель.

— Съешьте печень томми и бекон. Кейти говорит, мемсаиб велела вам принимать таблетки от лихорадки.

— Где таблетки?

— Вот. — Он достал пузырек. — Кейти говорит, я должен наблюдать, как вы их едите.

— Хорошо, — кивнул я. — Я их съел.

— Что вы надели? — спросил Мвенди.

— Сапоги с короткими голенищами, теплую куртку, поеду в ней, и нательную рубашку на случай, если станет жарко.

— Я потороплю остальных. Сегодня очень хороший день. ,

— Да?

— Все так думают.

— Тем лучше. Мне тоже кажется, что день будет хорошим.

— Вам ничего не снилось?

— Нет, — ответил я. — Правда, нет.

— Мзури, — кивнул Мвенди. — Я скажу Кейти.

К полудню стало очень жарко, и, хотя мы ничего не подозревали, впереди нас ждала удача. Мы ехали по окрестной территории, внимательно осматривая деревья, на которых мог укрыться леопард. Охотились на леопарда, который доставлял много неприятностей, убить его меня просили жители шамбы, где он задрал семнадцать коз, и охотился я по поручению департамента охоты, так что, преследуя его, мы могли пользоваться машиной. Леопард, некогда официально считавшийся вредителем, а теперь находящийся под охраной государства, ничего не знал о повышении своего статуса, иначе не убил бы семнадцать коз, из-за чего его объявили преступником и разжаловали в прежнюю категорию. Задрать семнадцать коз за ночь, пожалуй, многовато, тем более что больше одной съесть он не мог...

Мы выехали на великолепную поляну, и слева от нас стояло высокое дерево. Раскидистое, с густой листвой. Одна достаточно высокая ветвь уходила параллельно земле влево, а другая, более затененная, — вправо, на одном уровне с первой.

— Вот идеальное место для леопарда, — сказал я Нгуи.

— Ндио, — шепотом ответил он. — И на этом дереве леопард.

Мутока поймал наши взгляды и, хотя не мог нас слышать и не видел леопарда, остановил машину. Я вылез из кабины, прихватив верный «спрингфилд», который держал на коленях, и когда твердо встал на ноги, увидел леопарда, длинного и тяжелого, распластавшегося на уходившей вправо толстой ветви дерева. Очертания его длинного пятнистого тела растворялись в тени качающихся на ветру листьев. Он лежал на высоте в шестьдесят футов в идеальном для такого чудесного дня месте, и тем самым допустил еще большую ошибку в сравнении с бессмысленным убийством шестнадцати коз.

Я поднял винтовку, одновременно набирая полную грудь воздуха, выдохнул и выстрелил, целясь в то место, где шея поднималась за ухом. Взял высоко и промахнулся, он, длинный и тяжелый, распластался на ветви, а я выбросил гильзу и выстрелил ему под лопатку. Послышался крепкий шлепок пули, и леопард, изогнувшись дугой, упал, глухо стукнувшись о землю.

Нгуи и Мутока хлопали меня по плечу, а Чейро жал руку. Ружьеносец Бати также жал мне руку и плакал, потрясенный зрелищем падающего леопарда. И вновь и вновь сжимал мне пальцы тайным рукопожатием вакамба. Я перезарядил «спрингфилд», и мы с Нгуи, от волнения прихватившим вместо помпового ружья винтовку калибра 0.577, осторожно двинулись к дереву, чтобы взглянуть на убийцу семнадцати коз, уже сфотографированного на цветную пленку для центрального журнала большущей камерой (я таких никогда не видел) задолго до его кончины, которая очистила наконец мою совесть.[71] Но тела леопарда мы не нашли.

На месте падения осталась вмятина да кровавый след, яркий и широкий, вел к островку густых кустарниковых зарослей слева от дерева. Кусты стояли сплошной стеной, как мангровые заросли, и секретные рукопожатия вакамба как-то сразу забылись.

— Господа. — Я перешел на испанский. — Ситуация кардинально изменилась.

Она действительно изменилась. Батя хорошо вымуштровал меня. Я знал, что делать дальше, но каждый раненый леопард в густых зарослях — это новый раненый леопард. Все ведут себя по-разному, разве что обязательно нападают, и нападают, чтобы убить. Вот почему первый раз я стрелял в загривок. Но время анализировать промахи вышло.

Больше всего меня беспокоил Чейро. Трижды покалеченный леопардом, старик (никто не знал, сколько ему лет, но наверняка он годился мне в отцы) Чейро рвался в бой с одержимостью охотничьей собаки.

— Держись от этого подальше, — приказал я ему. — Залезай лучше на крышу машины.

— Хапана, бвана. Нет, — ответил он.

— Ндио, черт побери, ндио, — настаивал я.

— Ндио, — кивнул он, не сказав: «Ндио, бвана», — что, как мы оба знали, звучало бы оскорбительно.

Нгуи зарядил «винчестер» патронами с крупной дробью. Мы еще ни разу не пользовались такими патронами, а мне совсем не хотелось, чтобы помповик заклинило, поэтому я их вытряхнул и зарядил ружье новыми, прямо из коробки, патронами с более мелкой дробью № 8, а оставшиеся патроны рассовал по карманам. На близком расстоянии кучный заряд мелкой дроби из помповика не менее эффективен, чем пуля, и я хорошо помнил, что происходит, когда таким патроном стреляют в человека: на спине остается лишь сине-черный овал по краям небольшого отверстия в кожаной куртке, а дробь, пробив все тело, застревает в мышцах груди.

— Квенда, — шепнул я Нгуи, и мы двинулись по кровавому следу. Я с помповиком прикрывал прокладывающего путь Нгуи, а ружьеносец Бати[72] стоял в кузове с винтовкой калибра 0.577. Чейро не полез на крышу кабины, он сидел на заднем сиденье, держа наготове лучшее из трех копий. Мы с Нгуи шаг за шагом приближались к кустам.

Нгуи поднял из сгустка крови острый осколок кости и передал его мне. Обломок лопатки, и я сунул его в рот. Почему — объяснить невозможно. Я сделал это, не задумываясь. Но теперь этот обломок связал нас с леопардом более тесными узами. Я попробовал кость на зуб, почувствовал вкус свежей крови, мало чем отличающийся от моей, и понял, что леопард не просто потерял равновесие. Нгуи и я шли по следам, пока они не скрылись в густых кустах. Ярко-зеленые листья блестели на солнце, и неровные следы леопарда, отпечатавшись на земле, уходили в толщу кустарника, и там, где он прополз, на листьях, на высоте его лопаток, остались капли крови.

Нгуи пожал плечами и покачал головой. Сейчас мы оба превратились в сосредоточенных вакамба, компанию нам не составлял белый человек, то ли умудренный жизненным опытом, который мог бы спокойно дать совет и поделиться знаниями, то ли яростно раздающий приказы, взбешенный тупостью «боев» и осыпающий их проклятиями, словно заупрямившихся гончих. А противостоял нам лишь один оказавшийся в крайне неблагоприятном для него положении раненый леопард, сбитый выстрелом с высокой ветви дерева, и он после падения, которое стало бы смертельным для любого человека, занял оборону в укрытии, где мог, если ему удалось сохранить восхитительную, невероятную, кошачью жизнеспособность, изувечить или серьезно ранить любого, кто рискнул бы полезть за ним. Мне так хотелось, чтобы он не убивал эти семнадцать коз, а я не давал обязательства убить леопарда и сфотографироваться с ним для какого-либо центрального журнала, и я с чувством удовлетворения укусил осколок лопаточной кости и подал рукой знак шоферу. Острый край расщепленной кости порезал мне щеку изнутри, и я почувствовал знакомый вкус моей крови, смешавшейся теперь с кровью леопарда.

Медленно и бесшумно подъехала машина, и никто не проронил ни слова. Нгуи показал на место, где мог укрыться леопард; мы с ним сели на крыло и на тихом ходу осторожно объехали островок зарослей. Следов, ведущих из островка, не оказалось, и стало ясно — леопард решил дать последний бой именно здесь, если только он уже не умер.

Время только перевалило за полдень, солнце жарило немилосердно, и крохотный островок густого кустарника ни в чем не уступал опасностям, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться. Конечно, находись в кустах вооруженный человек, опасность бы выросла, но тогда бы мы действовали иначе, а человека убили бы или взяли в плен. Мы имели дело всего лишь с раненым леопардом, который однажды задрал семнадцать коз ради забавы, со злобы или потому что терпеть их не мог. Островок густых кустов, зеленых, сверкающих, темных внизу, где переплетались ветки, в этот день выглядел достаточно опасным.

Батя всегда учил меня, что следует притупить бдительность зверя и выкурить по крайней мере одну трубку, прежде чем браться задело, и я хорошо помнил его слова. Теперь воспользоваться его советом я не мог, потому что не курил, а глотнуть крепкого при таких обстоятельствах не решился бы. Поэтому я, растягивая время, велел Мутоке объехать кусты и поставить машину с противоположной стороны островка и дал ему и Чейро по копью. Если бы леопард выскочил с их стороны, от них требовалось завести мотор, шум которого мы бы услышали, и нажимать на клаксон: гудки мы услышали бы наверняка. Я также велел им громко разговаривать, сидя в машине, и вообще побольше шуметь. Но дело все равно шло к кровавой развязке, и как только мы услышали, что машина остановилась на противоположной стороне кустов и Мутока заглушил двигатель, я сказал Нгуи и ружьеносцу Бати: «Квенда ква чуи».

Я не умею правильно произнести фразу на суахили, или на кисвахили, или языках, которыми пользовались торговцы рабами и слоновой костью, но не понять меня не представлялось возможным: «Мы идем к леопарду».

Пробраться к нему оказалось не так просто. Нгуи рассчитывал на «спрингфилд 30-06» и отличное зрение. Ружьеносец Бати* шел с карабином калибра .577, и отдача при выстреле усадила бы его на пятую точку, но видел он ничуть не хуже Нгуи. Я положился на видавший виды, любимый, однажды сгоревший, трижды восстановленный, потрепанный, гладкий, привычный «винчестер», который в деле был проворнее змеи и, оставаясь неразлучным со мной вот уже тридцать пять лет и верно храня молчание обо всех наших секретах, успехах и неудачах, стал таким близким другом и спутником, каким может быть только человек...

Держа на прицеле запутанные, переплетающиеся корни зарослей от начала кровавых следов, обозначивших место, где леопард заполз в кусты, мы осторожно продвигались влево или на запад, пока не показалась машина, но леопарда не обнаружили. Повернули назад и, крадучись, заглядывая в темень низких корневых лабиринтов, прошли кусты насквозь. Леопарда не увидели и вернулись к поблескивавшей на темно-зеленых листьях свежей крови.

Ружьеносец Бати стоял у нас за спиной, держа наготове карабин, а я, присев, начал горизонтальный обстрел корневых лабиринтов патронами с мелкой дробью, ведя помповик слева направо. На пятом выстреле леопард яростно зарычал. Рык донесся из глубины зарослей, чуть левее крови на листьях.

— Ты его видишь? — спросил я Нгуи.

— Хапана.

Я перезарядил помповое ружье и быстро дважды выстрелил в ту сторону, откуда услышал рычание. Леопард вновь зарычал и затем кашлянул два раза.

— Пига ту, — сказал я Нгуи, и он выстрелил в том же направлении.

Леопард зарычал еще раз, и теперь уже Нгуи сказал: «Пига ту».

Я дважды выстрелил на рык.

— Я его вижу, — шепнул ружьеносец Бати. Мы встали, и Нгуи тоже увидел его, а я по-прежнему нет.

— Пига ту, - прошептал я.

— Хапана, — ответил он. — Квенда ква чуи.

И мы снова вошли в заросли, но на этот раз Нгуи знал, куда идти. Мы продвинулись только на ярд и уткнулись в небольшой земляной бугор, из которого торчали корни. Мы пробирались на корточках, и Нгуи подсказывал мне, куда двигаться, слегка дотрагиваясь то до левой, то до правой ноги. Наконец я разглядел ухо леопарда и пятнышки на шее и плече. Я выстрелил ему в шею, туда, где она переходила в плечи, и тут же выстрелил еще раз; рыка не последовало, и мы, так же на корточках, выбрались из зарослей. Я перезарядил ружье, мы быстро обогнули островок с западной стороны и подошли к машине.

— Амекуфа, — заверил меня Чейро. — Мзури мкубва сана.

— Амекуфа, — подтвердил Мутока.

Они оба сумели разглядеть леопарда, а я нет. Они вышли из машины, мы снова направились в заросли, и я велел Чейро держаться в стороне с копьем наготове. Но он покачал головой: «Нет, он мертв, бвана. Я видел, как он умер».

Я прикрывал Нгуи помповиком, пока он прорубал себе путь, снося большим ножом с широким лезвием корни и кусты, словно это наш враг или все наши враги, а потом он и ружьеносец Бати вытащили леопарда, и мы вместе забросили его в кузов. Леопард был хорош, пусть не больше того, что убил Мейито, но мы охотились на него по всем правилам, и весело, как подобает братьям, без белых охотников, егерей и следопытов, и к тому же его приговорили к смерти за бессмысленное убийство коз, принадлежащих камба, и все мы принадлежали к этому племени и умирали от жажды.

***

Жестяные крыши Лойтокитока блестели на солнце, и, подъехав ближе, мы увидели эвкалипты и строго спланированную уЛицу, укрытую тенью и осененную британским могуществом, которая вела к небольшому форту, тюрьме и ухоженным домикам, где могли отдохнуть отправлявшие британское правосудие чиновники и ведающие бумажной работой клерки, если у них не хватало средств вернуться на родину. Мы не собирались нарушать их покоя, хотя тем самым лишили себя прекрасного зрелища: садов с декоративными каменными горками и бегущего по искусственному руслу порожистого ручейка, который ниже по течению превращался в реку.

В «Универсальном магазине Бенгхи» толпились горячие и ничего не покупающие ванаваке племени масаи, а чуть выше по улице их оброгаченные мужья пили привезенный из Южной Африки херес «Голден джип», держа в одной руке копье, а в другой бутылку. Оброгаченные, они стояли на одной ноге или на двух, и я знал, где они собираются, и прошел по правой стороне узкой тенистой улицы, стараясь не привлекать к себе внимания, заглянул в бар масаи, где сказал всем: «Соба», — пожал несколько холодных рук и вышел, ничего не выпив. Пройдя восемь шагов вправо, я свернул к мистеру Сингху. Мы обнялись, и я сначала пожал, а потом поцеловал руку миссис Сингх, что всегда доставляло ей большое удовольствие, поскольку она была из племени туркана[73], а я здорово научился целовать ручки, и это действо напомнило мне о вояже в Париж, о котором она никогда не слышала, но могла бы украсить его. Потом я послал за боем-переводчиком из миссии, и он, войдя, снял свои миссионерские ботинки и отдал их одному из многочисленных боев мистера Сингха, всегда в опрятных тюрбанах и ядовито вежливых.

— Как поживаете, мистер Сингх? — спросил я через переводчика.

— Неплохо. На данный момент. Торгую потихоньку.

— А очаровательная мадам Сингх?

— Через четыре месяца должна родить.

— Felicidades[74]. — И я снова поцеловал ее ручку, только теперь в стиле Альварито Каро, тогда маркиза Вильямайора, города, который мы некогда заняли, но вынуждены были оставить...

— Что скажете, мистер Сингх?

— Ровным счетом ничего, — ответил мистер Сингх. — Разве что в зале вас поджидает некий сомнительный субъект.

— Кто такой?

— Один из ваших многочисленных братьев масаи. Его жена путалась с кем-то из ваших людей, если вам это интересно.

— Нисколечко, — ответил я, и мистер Сингх остался доволен. Мы оба понимали, что в наших интересах давно уже следовало бы разобраться с этим типом.

Мы чокнулись, допили этот достойный напиток, и я прошел в торговый зал, где стоял, опираясь одной рукой на не знавшее еще крови копье, а в другой держа бутылку «Таскера», крепко сбитый, с избытком охры на теле масаи, которому перевалило за тридцать два, а он все еще носил спадающий на глаза головной убор морани.

— Как дела, Симеон? — спросил я, заметив по мелким капелькам пота на верхней губе, плечах и подмышках, что это не его первая бутылка.

— А ваши, сэр?

— Отлично.

— Мы приняли к сведению, что мемсаиб убила опасного льва.

— Очень мило с вашей стороны, — кивнул я. — Пожалуйста, передай старейшинам, что я приехал в город, чтобы доложить им об этом при первой же возможности.

— Поздравляю вас с вашим чуи, сэр.

— Чуи — это пустяки.

— Вы застрелили его из пистолета или задушили?

— Тебя бы я мог пристрелить в один из прекрасных дней твоей жизни или просто повесить, а леопарда я убил из ружья.

— С каким вы охотитесь на птиц.

— Точно.

— Это очень необычно.

— Сам ты немного необычный, — ответил я. — Копье отравлено?

— Как и все копья масаи.

— Ты знаешь, куда можешь его засунуть.

— Я не понимаю значения ваших слов.

Я выразился яснее и почувствовал, как мистер Сингх принял вторую позицию леопарда, а мадам Сингх, достойная дочь племени туркана, достала из-под прилавка дротик с коротким лезвием.

Перед тем как выйти в торговый зал, я расстегнул кобуру. Мистер же Симеон, как говорят французы, демонстрировал свойственный ему комплекс неполноценности, если только не хотел разыгрывать спектакль, но в этом случае он, имея длинное копье со стальным наконечником, был нам не по зубам.

— Дайте мистеру Симеону жевательную резинку, — попросил я мадам Сингх, решив ускорить развязку. Я быстро опустил руку и чуть приподнял бедро, на котором висела кобура, а миссис Сингх протянула коробку с жевательной резинкой. Вежливо и учтиво. Вообще выглядело все это нарочито и напоминало не совсем удачную комедию положений, но мы имели честь знать Симеона еще с сентября, и потому я добавил: — Симеон, может, перейдешь к делу, вместо того чтобы брать жевательную резинку? Жена твоя жует резинку, когда сам знаешь кто спит с ней?

Но он не взял резинку и даже не пошевелился, и я повернулся к нему спиной и подождал, пока не ощутил холодок в паху, и не спеша направился к деревянной стойке и прилавку с галантереей. Я почувствовал, что покрылся испариной, и не без удовольствия заметил крупные капли пота под тюрбаном мистера Сингха. Такие же капли покрывали его щеки, чуть повыше бороды.

— Мистер Сингх, — обратился я к нему. — Мы должны повысить уровень торговли в этом дука.

Я все еще не знал, решится ли Симеон бросить копье от двери, но он по-прежнему колебался, и тем самым допустил серьезную ошибку.

— Это трудно, — ответил мистер Сингх. — Обслуживать приходится таких разных клиентов.

Мы вышли в подсобку, мистер Сингх протянул мне бутылку «Белого вереска», и я налил нам обоим. Шотландское мужество, разбавленное простой водой, никогда еще не обладало таким приятным вкусом.

— Жаль, что вы не пьете, мистер Сингх.

— Всегда сожалел об этом, — согласился он. — Могу я позволить себе одно замечание?

— Ну что за вопрос!

— По-моему, не все в нашем недавнем спектакле диктовалось необходимостью.

— Вы совершенно правы. Не откажите в критике. Рад буду выслушать.

— Мне кажется, упоминание о недостойном поведении жены подвергло опасности оба ваши фланга.

— И тыл.

— В Лойтокитоке так мало развлечений. Позвольте поблагодарить вас за эту забаву. Я держал его на мушке.

— Ого!

— У меня есть на то разрешение, — продолжил он. — Или у кого-то еще. Никому не хочется, чтобы его вздернули на виселице?

Он пожал плечами, и в его левой руке, словно по мановению волшебной палочки, оказался револьвер. Старинный «уэбли»[75] калибра .455.

— Восхитительно. А теперь покажите, как вы его убираете.

Револьвер так же молниеносно исчез.

— Обычный эластичный шнур, — пояснил мистер Сингх. — Нужно только, чтобы прочность и степень растяжения шнура точно соотносились с весом и балансировкой оружия.

— Просто замечательно.

Мистер Сингх передал мне бутылку, я налил нам по чуть-чуть, и мы оба добавили воды.

— Если хотите, я с радостью готов поступить к вам на службу бесплатно, как доброволец, — предложил мистер Сингх. — Я теперь состою осведомителем сразу трех правительственных ведомств, которые совершенно не обмениваются информацией и не взаимодействуют друг с другом.

— Не все так просто, как кажется на первый взгляд, и эта империя с давних пор справляется со своими обязанностями.

— И вам нравится, как она справляется с ними сейчас?

— Я иностранец и гость и критикой не занимаюсь.

— Так вы хотите, чтобы я работал на вас?

— Это будут копии донесений для других служб?

— Нельзя сделать копию устной информации, разве что с помощью магнитофона. У вас есть магнитофон?

— С собой нет.

— Чтобы повесить половину Лойтокитока, достаточно четырех магнитофонов.

— У меня нет ни малейшего желания вешать половину Лойтокитока.

— У меня тоже. Кто тогда станет покупать в дука?

— Мистер Сингх, делая все так, как положено, мы спровоцировали бы экономическую катастрофу.

— Вместо нынешней катастрофы, — вздохнул мистер Сингх.

— А теперь мне пора вернуться к машине.

— Я пойду с вами, если не возражаете. В трех шагах позади и по левую руку.

— Пожалуйста, не беспокойтесь.

— Какое тут беспокойство!

Я попрощался с миссис Сингх, предупредил, что мы подъедем на машине, чтобы забрать три ящика «Таскера» и ящик кока-колы, и вышел на живописную главную и единственную улицу Лойтокитока.

Города с одной улицей вызывают то же чувство, что и небольшая лодка, узкий пролив, исток реки или убегающая вверх по ущелью тропинка. Временами, после болота, пересеченной местности, пустыни и недоступных холмов Чулас, Лойтокиток казался мне настоящей столицей, а порой он же напоминал рю Руаяль. Сегодня это был просто Лойтокиток с налетом Коди, штат Вайоминг, или Шеридана, штат Вайоминг, в былые времена. Я внимательно, как на охоте, выискивал глазами Симеона, но под прикрытием мистера Сингха прогулка моя получилась приятной и беззаботной, и мы оба получили от нее удовольствие. Перед «Бенгхи» находилась бензиновая колонка, а к дверям вели широкие, как в универсальном магазине на Диком Западе, ступени. Вокруг джипа стояли масаи. Я остановился у кабины, предложил сидевшему за рулем Камау, что постерегу джип с винтовкой, пока он зайдет в магазин или что-нибудь выпьет. Но он ответил, что предпочитает сам сидеть за рулем. Поэтому я поднялся по ступеням в переполненный магазин и пробрался к дальнему краю длинного L-образного прилавка и начал покупать медикаменты и мыло.

Нгуи тоже зашел со мной к мистеру Сингху. Он купил красильный порошок, чтобы покрасить мои рубашки и охотничьи жилеты в цвета масаи. В присутствии мистера Сингха Нгуи спросил меня на камба, не хочу ли я трахнуть миссис Сингх, и я с удовольствием отметил, что мистер Сингх либо великий актер, либо у него не было времени или возможности выучить камба.

Когда я снова подъехал к ступеням, ведущим к «Бенгхи», там собралось несколько масаи, которые хотели, чтобы я подвез их на равнину.

— А пошли они все на... — бросил Нгуи. Это было его любимое английское выражение. Во всяком случае, единственное, которое он часто повторял, поскольку с некоторых пор английский считался языком палачей, правительственных чиновников, служащих и вообще всех бвана. Прекрасный, конечно, язык, но в Африке он постепенно умирал, его лишь терпели и не любили. Поскольку Нгуи, считавшийся моим братом, заговорил на нем, я ответил ему тем же: «И худых, и низких, и высоких».

Нгуи посмотрел на назойливых масаи, которыми он, родись в былые и не столь уж отдаленные времена, не отказался бы полакомиться, и добавил на камба: «Только высоких».

Я попросил Нгуи достать мои копья и с появлением луны собирался отправиться на охоту. Это, конечно, здорово смахивало на мелодраму, но ведь таков и «Гамлет». Все мы были очень взволнованы. И возможно, я больше других: дал волю языку, моя обычная ошибка, — и теперь приходилось охотиться с копьем и без собаки. Но я помнил, что у меня пистолет, и это бодрило, я любил пистолет, его покачивание и ощущение тяжести у ремня и продолжал спокойно читать. В фонарь вставили новую калильную сетку, и работала она хорошо, а до восхода луны оставалось минут десять. Я знал, что ждать недолго. Нгуи, должно быть, смазывал копья. Он не умел их затачивать, зато Чейро, не поехавший в Лойтокиток, любил копья и все, связанное с ними, вот и ухаживал за копьями не хуже, чем за ружьями. Но любое копье нужно проверить и смазать, прежде чем выносить его за пределы лагеря, чтобы им убивать.

Я уже не помню, когда начал охотиться с копьем. Знаю, что обучаться владению копьем мы начали в первом нашем лагере в Селенгаи. Тогда я охотился на птиц с группой юношей масаи, и это были лучшие из масаи — неизбалованные и совершенно неиспорченные. Мы познакомились с ними в джунглях на острове, расположенном между двумя рукавами высохшей реки, ниже Селенгаи. Они возвращались после какого-то ритуала, совершенного в центре острова. При его проведении, а повторялся он каждый сезон, полагалось есть мясо, и теперь, когда церемония осталась в прошлом, весельем и раскованностью они напоминали хорошую футбольную команду, возвращающуюся с мессы.

Я был один, да к тому же незваный гость в их стране, и не говорил на языке масаи, и они, разыгравшись, повели себя, как боевой отряд. Но они никогда не видели помповика и не понимали, как можно подстрелить летящую птицу, и, пока мы стояли и присматривались друг к другу, я, не сходя с места, выстрелил по двум шумно вспорхнувшим куропаткам, и, увидев, как птицы шлепнулись в кустарник, они пришли в совершеннейший восторг. Нашли и принесли птиц, и восхищенно поглаживали их, и с тех пор мы стали охотиться вместе. Нас было слишком много, чтобы охотиться с чем-либо, помимо помповика, но они высматривали усевшихся на деревьях цесарок, которых я ни за что бы не заметил. Крупная птица, нахохлившись, сидела высоко на ветке, и стоило юношам показать мне одну, как тут же подавал голос помповик, и птица, ударяясь о ветви, падала вниз, а затем раздавался последний глухой удар. Если вторая птица, задетая выстрелом, взмывала вверх, возникала над нашими головами на фоне синего неба, а потом внезапно камнем падала на землю (однажды угодив прямо на одного морани), мы обнимали Друг друга.

В этом районе водились носороги, и я попытался объяснить, что нам следовало бы быть осторожнее, но они решили, что я хочу убить носорога, а с помповиком это практически невозможно, и тут они показали мне, на что способны их копья. Именно тогда, думаю, я и увлекся охотой с копьем. Меня тревожил такой способ охоты на носорога, когда помповику пришлось бы взаимодействовать с копьями масаи, но я полагал, что, случись нам встретиться с этим зверем, лучше всего стрелять по глазам или для верности в один глаз, а там — будь что будет. Я знал, что смогу вышибить ему глаз, если выжду удобный для выстрела момент, но потом вспомнил, что носорог все равно едва видит, зато его нос действует безотказно, и подумал, что вторым выстрелом должен поразить нос, если только у меня хватит духа устоять на месте и не дать деру, чего я никоим образом не мог позволить себе на глазах у моих новых друзей и деловых партнеров, вот мы и продолжали весьма беззаботно охотиться.

Очевидно, в то время масаи в возрасте моих друзей не обременяли какие-либо обязанности, кроме охоты, и мы отправлялись в лес всякий раз, когда у меня появлялось свободное время, и я попытался выучить язык масаи, а заодно и овладеть искусством охоты с копьем, к которому относился с большим уважением, и наш небольшой отряд истребителей цесарок и потенциальных воителей с носорогами уже называли не иначе, как «Честные Эрни». Тогда мы с Нгуи не были ни друзьями, ни братьями, я хотел охотиться в одиночку, из удовольствия и ради престижа и, наверное, в определенном смысле уже мог считаться предателем, принадлежи я к племени вакамба, или как минимум коллаборационистом, когда «Честным Эрни» пришлось оставить меня. Я так и не узнал почему, но каким-то образом их уход определялся тем же ритуальным праздником, который однажды так удачно свел нас в лесу. Возможно, винить в этом следует меня, но каждый «Честный Эрни» унес на память по паре гильз от патронов помповика и по монете в один пенс, дырочкой, простреленной пулей из пистолета калибра .22 в тот самый момент, когда ее обладатель крепко зажимал монету между большим и указательным пальцами правой руки. Пожалуй, перфорация монеты стала единственной традицией отряда, и нам так и не довелось сразиться с носорогом или подстрелить что-нибудь крупнее цесарки. Я не успел толком научиться владеть копьем и осилил не более двенадцати слов на языке масаи, но время это не пропало для меня даром.

Луна показалась из-за склона горы, и я пожалел, что со мной нет хорошей большой собаки, а я дал обещание что-то там сделать. Однако горевать об этом не имело смысла, и я проверил копья, надел мягкие мокасины, поблагодарил Нгуи и вышел из палатки-столовой. Двое моих людей с винтовками и запасом патронов стояли на часах, на дереве у палатки висел фонарь, и я, оставив огни лагеря позади, а луну — над моим правым плечом, отправился в долгую прогулку.

Приятно это, ощущать в руке тяжесть копья. Древко оклеили хирургическим пластырем, чтобы рука не скользила из-за пота. Зачастую, когда пользуешься копьем, в подмышках и на предплечьях выступает обильный пот и стекает на древко. Я без труда шел по низкой траве, а вскоре почувствовал под ногами укатанную грузовиками колею дороги, ведущей к взлетной полосе, и чуть позже вышел на другую дорогу, которую мы называли Великой северной. Впервые я самостоятельно вышел в ночной поход, с копьем в руках, и мне очень недоставало кого-нибудь из «Честных Эрни» или хотя бы большой собаки. Немецкая овчарка всегда предупреждает, не прячется ли кто в очередном островке зарослей, она тут же забегает сзади и тычется мордой в ногу под коленкой. Но как бы мне ни было страшно, охота ночью с копьем — это большое удовольствие, за которое надо платить, как и за любое другое, и в большинстве своем они того стоили. Мэри, Пи-эн-джи и я позволяли себе много удовольствий, и некоторые из них потенциально могли обойтись нам дорого, но риск всегда оправдывался. Отупляющее воздействие скучных, разлагающих своей тупостью будней — вот что не стоит и ломаного гроша, думал я, и вновь принялся осматривать всевозможные заросли и высохшие деревья, где, как мне казалось, обязательно должны быть змеиные норы, а мне бы не хотелось наступить на выползшую на охоту кобру.

Еще в лагере я слышал двух гиен, но сейчас они затихли. Я слышал льва около старой деревни масаи и решил держаться от нее подальше. Я бы все равно не решился идти туда, потому что в этой местности водились носороги. Впереди, на равнине, я увидел в лунном свете какую-то спящую тушу. Как выяснилось, гну, самку или самца, обошел его (по рогам узнал, что самец), стороной и снова вышел на тропу.

Вокруг хватало ночных птиц и ржанок, и мне попалось несколько лисиц и зайцев, но глаза их не светились, как это бывало, когда мы проезжали на «лендровере»: фонаря у меня не было, а лунный свет не давал отражения. Луна теперь стояла высоко и светила довольно ярко, и я шел вдоль колеи, радуясь ночной прогулке и совершенно не боясь встречи с любым зверем. Я посмотрел назад: огни лагеря пропали из виду, осталась лишь огромная, массивная, поразительно белая в лунном свете гора, и я надеялся, что мне не придется никого убивать. Я мог бы, возможно, убить гну, но тогда мне пришлось бы свежевать тушу и сторожить ее от гиен или выстрелами из пистолета поднимать лагерь, и вызвать грузовик, и показать себя хвастуном, и я подумал, что только шестеро из нас будут есть гну, а к прилету мисс Мэри мне хотелось добыть мяса получше.

Итак, я продолжал идти, прислушиваясь к шебуршанию мелких животных и крику взлетавших из пыли птиц, и думал о мисс Мэри и о том, что она делает в Найроби, и как будет выглядеть с новой прической, и что через день она опять будет со мной. К тому времени я почти дошел до места, где мисс Мэри убила своего льва, и отсюда услышал рычание леопарда, охотившегося слева от меня на краю большого болота. Я решил уже пойти к солончакам, но там какое-нибудь животное непременно ввело бы меня в соблазн, и я повернул назад к лагерю и пошел по проторенной тропинке, любуясь горой и совершенно не думая об охоте.

Лежа в постели, приятно вспомнить замечательных и уважаемых вралей и кое-что из их наиболее впечатляющих небылиц. Форда Мэдокса Форда[76] я, пожалуй, полагал величайшим вралем из всех известных мне по жизни на гражданке и думал о нем если не с любовью, то по крайней мере с уважением. Однажды поздним вечером в старой квартирке Эзры Паунда[77] на рю Нотр-Дам-де-Шан, впервые услышав его поразительные и откровенные россказни, я был шокирован и даже оскорблен. Передо мной стоял человек, годившийся мне в отцы, самозваный мастер английской прозы, который врал так явно, что мне просто стало стыдно. После того как Форд отбыл вместе с его тогдашней сожительницей, на которой он не мог жениться, потому что еще не развелся, я спросил: часто ли этот странный человек с тяжелым, даже более противным чем у гиены, дыханием и кривыми зубами, который напыщенностью манер напоминал первые и неудачные модели гусеничных бронемашин, так много врет людям, хорошо знакомым с предметом его разглагольствований?

Эзра, милый и добрый человек, безжалостный только в печатных текстах, ответил: «Хем, ты должен попытаться понять. Форд лжет, только когда очень усталый. Это его способ расслабиться».

В ту пору Эзра еще пытался воспитывать меня (занятие, которое он позже оставил как безнадежное), а я учил его боксировать. Правда, здесь мне тоже пришлось отступить, и он занялся игрой на фаготе. Из двух этих видов искусства овладение премудростями бокса в дотелевизионную эпоху требовало больших усилий, да и ученичество давалось тяжелее. Я не мог слушать его игру на фаготе и уже думал о том, чтобы попытаться заинтересовать Эзру контрабасом или тубой — двумя не слишком сложными инструментами, которые, я полагал, он сможет осилить, но по тем временам ни один из нас не располагал средствами, чтобы купить столь громоздкие инструменты, так что мне просто пришлось пореже бывать в его квартирке, вот мы с Эзрой каждый день, во второй его половине, стали играть в теннис.

В этом виде спорта мы одинаково не могли похвастаться мастерством и играли на корте с почасовой оплатой, расположенном как раз напротив места, где установлена гильотина для проведения утренних представлений, по-прежнему любимых французами, и потому время от времени мы находили мостовую свежевымытой. Надев лишнюю куртку, коей для меня служила подстежка от старого плаща из ткани «барберри», мы подходили к металлическим воротам, ведущим к кортам, и вызывали звонком консьержа.

В то время я не мог позволить себе тенниса, не мог позволить себе практически ничего, за исключением работы — единственного занятия, ради которого мы и рождаемся, да еще оплаты продуктов и жилья для моей жены и ребенка. Эзра также не был богачом, и одно время, когда жил в Лондоне, денег ему хватало на одно утиное яйцо в день: он где-то вычитал, что утиные яйца на семьдесят процентов питательнее куриных, и мы наслаждались нашим теннисом и играли, как нам казалось, с дикарской изящностью. Эзра играл во фланелевом костюме, играл лучше меня, а следовательно, получал от игры больше удовольствия. В то время, да и потом я выполнял загадочную подачу, которая называлась «свиной мяч». Мяч при ней летел быстро, но при контакте с землей не подпрыгивал, а катился по ней. Часто такие «свиные мячи» подавать не удавалось, потому что при этом приходилось резко вскидывать правую руку, рискуя порвать плечевые связки. Есть много видов подач, принимать которые сложно, но постоянно их подавать нет никакой возможности, точно так же как нет никакой возможности оставаться трезвым, налегая на спиртное.

Итак, я думал обо всем этом и о Хью Кейси[78], уже покончившем с собой, и о Кирби Хигби, ныне евангелисте, и о веселых ночах, которые мы проводили в Гаване, и стрельбе по голубям с Оджи Галаном, Куртом Дэвисом, Ларри Френчем и Билли Херманом. Все они стреляли прекрасно, за исключением Хигби, поскольку тот признавал исключительно ночную жизнь. Обожал затевать ссоры в казино и ночных клубах. Но едва ссора достигала пика, кричал: «Подойди, Эрни, и врежь ему». Вот я и подходил, чтобы занять в отведенной дракам части жизни Хигби, положение, аналогичное тому, что занимал Хью Кейси, играя за «Доджерс».

Это были последние беззаботные месяцы на многие последующие годы. Мне, как писателю и просто человеку, не верилось, что после Испанской войны и событий в Китае мир вновь охватит разрушительная война. Правда, мне повезло, и я по крайней мере успел написать одну книгу. Теперь же я перестал думать об этом и о Гаване, хотя никогда не чувствуешь себя одиноким, вспоминая Гавану, и мыслями переключился на гражданскую войну в Испании. Эти воспоминания также прогоняют одиночество, что правда, то правда, и хотя обычно мы стараемся не думать о войне после ее окончания, иной раз невозможно не думать о ней и не вспоминать.

Утром Мвенди принес чай, я поблагодарил его, выпил чай, выйдя из палатки, у потухшего костра, думая и вспоминая, пока пил, потом оделся и пошел к Кейти. Держались мы официально и дружески, и он сказал, что хотел бы пойти со мной на ночную охоту с копьями. Меня его слова очень тронули, и я знал, что в этом он гораздо лучше меня. Поэтому спросил, все ли в порядке в лагере, и он ответил, что да, порядок в лагере идеальный, но несколько молодых людей вернулись поздно, после того как праздновали победу над леопардом.

Я вернулся в палатку-столовую, чтобы позавтракать. Там меня ждали доставленные авиапочтой из Лондона газеты, несколько номеров «Таймс» и один — «Дейли телеграф», которые я не читал, вот я и отодвинул мысли в сторону и предался удовольствию чтения о нашем мире, начав с «Придворного циркуляра»[79] и закончив регулярной колонкой, которую «Телеграф» посвящала деяниям сенатора Маккарти. Я много чего наслушался от европейцев о сенаторе и двух его ближайших помощниках и, не будучи антисемитом, никогда не высказывал своего мнения о двух его помощниках, за исключением разве что дюжины раз, когда пытался объяснить как это все работает на примере умного и богатого. Среди последней доставленной в лагерь партии книг были две и про сенатора, вот мы с Пи-эн-джи и пытались понять, какую же он из себя представляет проблему. Батя отказался читать эти книги, а саму проблему отмел с порога, сказав: «В жизни достаточно всякой мерзости и без необходимости читать об этом сенаторе, как бы там его ни звали».

Но нас с Пи-эн-джи продолжали интересовать и сам сенатор, и особенно два его помощника, и их шалости, поэтому в то утро я читал «Дейли телеграф» с явным удовольствием. Это вообще прекрасная газета, и в свое время я постоянно читал в ней все материалы о скачках. Но в Лойтокитоке в материалах о скачках оставалась исключительно информационная сторона. Во-первых, букмекеров здесь не было, во-вторых, сами скачки проходили неделей, а то и месяцем раньше. Из того, что я узнал вчера от мистера Сингха, выходило, что сделать ставку возможность все-таки оставалась. Но линии связи были очень уж ненадежными.

Той ночью я лежал и слушал голоса ночи и пытался их все понять. Кейти сказал очень правильные слова: никто не знал ночь. Но я собирался узнать ее, насколько возможно, в одиночку и на своих двоих. Я не хотел делить ночь с кем бы то ни было. Делить — это про деньги, но женщину ни с кем не делят, вот и я не хотел делить ночь. Я не мог заснуть и не принимал снотворное, потому что хотел слушать ночь и еще не решил, идти ли на охоту с восходом луны. У меня не было достаточного опыта в обращении с копьем, чтобы охотиться в одиночку и не попасть в беду, и я знал, что мой долг (не говоря уж об удовольствии) быть в лагере, когда вернется мисс Мэри... и я подумал, что добрая половина моей жизни приходится на ночь, и, наверное, ее следует признавать лучшей, потому что проведена она с женщинами, которые никак не могли получить оргазм или получали его очень легко, гасили сигареты в пепельнице и начинали свои предложения словом «дорогой».

Слово это мужчина не может слышать бессчетное число раз, а у погашенных в пепельницу окурков такой отвратительный запах, вот я и подумал, что мысли эти не вдохновляют, не радуют, не дают пищи уму и сердцу, и прислушивался к ночи, обыкновенной ночи, обещающей и манящей, как шлюха, но только не для меня, потому что я слишком долго не спал и, слушая ночь, я незаметно заснул.

Не было еще ни одной проведенной в одиночестве ночи, когда бы меня не посещали приятные или, напротив, жуткие сны. Иногда их трудно запомнить, особенно если тебя разбудили выстрелы из пистолетов, винтовок, автоматов, или телефон, или раздраженная жена; но обычно сны не уходили совсем, и этой ночью мне приснилось, что я в гостинице или, вернее, в Gasthaus, в кантоне Вод в Швейцарии. Со мной моя первая и самая любимая жена — мать моего старшего сына, и мы спали, крепко прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло и потому, что именно так лучше всего спится, если люди любят друг друга и ночь холодная. Фасад гостиницы и беседку увивали ветви глицинии, или винограда, и каштаны в цвету напоминали залитые воском канделябры. Мы собирались на рыбалку на Ронский канал, а за день до этого сна удили в Штокальпере. От талых вод обе речушки обрели молочный цвет, и стояла ранняя весна. Моя первая и лучшая жена, как всегда, крепко спала, и я чувствовал аромат ее тела и цветущих каштанов, идущее от нее тепло, и голова ее лежала у меня под подбородком, и мы спали, доверчиво прижавшись друг к другу, как котята. Тогда мне, случалось, снились плохие сны, вызванные наследием или последствиями скверно организованной войны, и в такие ночи меня интересовал только сам сон или его сестра смерть[80]. Но той ночью в моем сне я спал счастливо, обняв свою любимую, и ее голова покоилась у меня под подбородком, и, проснувшись, я с изумлением думал о том, сколько возлюбленных, которым мы храним верность, пока не перестаем ее хранить, может быть у мужчины, и еще о том, как меняются нормы морали от страны к стране, и о том, кто же все-таки может точно знать, что есть грех.

У Нгуи было пять жен, это мы знали наверняка, и двадцать голов скота, хотя вот тут сомнений хватало. У меня, согласно американским законам, была одна законная жена, но все с уважением вспоминали мисс Полин[81], которая приезжала в Африку много лет назад, и наши друзья, особенно Кейти и Мвенди, любили и восторгались ею и, по-моему, считали ее моей темноволосой женой-индианкой, а Мэри — белокурой женой-индианкой. Они не сомневались, что, пока мы с Мэри находимся в Африке, мисс Полин присматривает дома за шамбой, и я не говорил им о смерти мисс Полин, потому что их бы это опечалило. Никто также никогда не рассказывал им о другой жене, которая им наверняка бы не понравилась. Считалось само собой разумеющимся, причем так думали даже наиболее консервативные и скептически настроенные старейшины, что у меня, если уж у Нгуи пять жен, в силу различия в нашем финансовом положении должно их быть по крайней мере двенадцать.

Полагали также, что я был женат и на мисс Марлен, которая, судя по полученным мною фотографиям и письмам, работала в принадлежащей мне небольшой увеселительной шамбе, именуемой Лас-Вегас. Они знали мисс Марлен как автора «Лили Марлен», и многие люди действительно думали, что зовут ее Лили Марлен, и все мы сотни раз слушали на старом патефоне ее песню «Джонни», и следующей была мелодия «Рапсодия в стиле блюз», и мисс Марлен пела о «кудельках вокруг вымени»[82]. Мелодия эта всех глубоко трогала, и порой, когда я пребывал в мрачном или подавленном состоянии, находясь вдали от своей увеселительной шамбы, Моло, брат Нгуи, спрашивал: «Кудельки вокруг вымени»? И я просил поставить пластинку, и он заводил патефон, и все мы с удовольствием слушали красивый, глубокий, необыкновенный голос женщины, которая никогда не была моей женой, пела в увеселительной шамбе и так успешно и преданно ею управляла.

Наверное, потому, что я не спал и сомневался, удастся ли мне вообще заснуть, мне вспомнилась еще одна девушка, которую в свое время знал и очень любил. Это была стройная американка, с ногами от плеч, с обычными для американок роскошными буферами, которые особенно нравятся тем, кто не познал прелестей небольшой, упругой, правильной формы груди. Но эта девочка, с красивыми ногами негритянки и такая очаровательная, постоянно на что-нибудь жаловалась. Ночью, пока не спалось, мысли о ней доставляли удовольствие, и я вспоминал ее, и коттедж, и Ки-Уэст, и охотничий домик, и различные игорные заведения, где мы бывали, и пронизывающий утренний холод, когда мы вместе охотились, и порывистый ночной ветер, и вкус горного воздуха, и запах шалфея в те дни, когда она еще интересовалась охотой на что-либо, помимо денег. Человек никогда не бывает по-настоящему одинок; даже когда в предполагаемой тьме души время останавливается в три часа утра, это лучшие часы человека, если только он не алкоголик и не страшится ночи и того, что принесет грядущий день. В свое время я боялся ничуть не меньше, чем любой человек, а может быть, даже больше. Но с годами страх стал казаться мне своего рода глупостью, такой, как, например, превышение банковского кредита, заражение венерическим заболеванием или пристрастие к наркотикам. Страх — порок молодости, и, хотя мне нравилось ощущать его приближение, этим страх не отличался от остальных пороков, все же испытывать его было недостойно взрослого мужчины, и единственное, чего ему следовало бояться, так это столкновения с настоящей и неминуемой опасностью. Вот этого момента упустить нельзя, как нельзя терять контроль над собой, если ты несешь ответственность за жизнь других. При встрече с настоящей опасностью от инстинктивного страха кожу головы начинает покалывать, а если ты утратил подобную реакцию, значит, пора заняться чем-нибудь другим. Вот тут я подумал о мисс Мэри и о том, какой смелой она показывала себя все девяносто шесть дней охоты на льва, учитывая, что из-за небольшого роста никак не могла толком высмотреть его, и занималась новым для себя делом, не имея достаточного навыка и соответствующего снаряжения, и как она силой воли заставляла всех нас вставать за час до рассвета, и как однажды Чейро, преданный и любивший мисс Мэри, но старый и уставший от погони за львом, что особенно проявилось у Магади, сказал мне: «Бвана, убей льва, и покончим с этим. Женщине не дано убить льва».

Но мы продолжали казавшееся бесконечным преследование, и мисс Мэри убила своего льва, именно так, как того хотел Батя для своей последней охоты, но потом дело приняло неудачный оборот, и Мэри засомневалась в нас всех.

В Африке всегда пребываешь в состоянии счастливого, беззаботного отчаяния, но из всех нас лишь один Осведомитель испытывал сожаление. Он таскал его с собой, как носят бабуина на плече. Римос[83] — прекрасная кличка для скаковой лошади, но плохой попутчик в жизни. У меня была воистину восхитительная бабушка с лицом ангела, если бы ангелы были орлами, и однажды она сказала мне, написав объяснительную записку по поводу моего шестидневного отсутствия в школе (я получил сотрясение мозга, боксируя под чужой фамилией, потому что никто бы не заплатил ни цента, чтобы посмотреть, как дерется мальчишка с фамилией Хемингуэй):

— Эрни, обещай мне делать только то, чего тебе действительно хочется. Всегда так поступай. Я уже стара, и я всегда старалась быть хорошей женой твоему деду, а ты сам знаешь, как с ним подчас трудно. Но я хочу, чтобы ты запомнил, Эрни. Ты запомнишь, Эрни?

— Да, бабушка, я могу запомнить все, кроме тех шести раундов.

— Не в них дело. — Она покачала головой. — А теперь запоминай. В жизни я сожалею только о том, чего не сделала.

— Спасибо большое, бабушка. Я постараюсь запомнить.

Примечания

1

Лойтокиток — населенный пункт в Кении. Маршрут Лойтокиток проходит по северо-восточному склону Килиманджаро, по совершенно диким местам. Там можно встретить львов, буйволов, слонов и антилоп.

2

Уилсон Харрис. — В действительности Филипп Персивал, белый охотник, который двадцатью годами раньше взял Э.Х. в его первое сафари, после которого появились «Зеленые холмы Африки» и «Снега Килиманджаро». Одно из немногих вымышленных имен в этой рукописи.

3

Мзее. — Все непонятные слова — с суахили, искусственного языка, созданного англичанами для своих колоний на восточном побережье Африки.

4

Анклав Ладо — территория в верховьях Нила.

5

Магади — озеро в экваториальной Африке (Кения). Расположено в Восточно-Африканской зоне разломов вулканических пород, из которых вытекают горячие соленые источники. Высохшие части озерного бассейна покрыты пластами чистой каменной соли.

6

Нгома — национальный танец.

7

«Мау-мау» — тайное религиозно-политическое движение, зародившееся в конце 40-х годов в Кении. Его основными целями были возврат земель, захваченных у африканцев англичанами, и установление самоуправления. Разгромлено в 1955 г.

8

Шамба — здесь: деревня.

9

Геренук — жирафовая газель. Имеет необычайно длинную, тонкую шею и высокие ноги. Кормится листьями деревьев. Рога имеются только у самцов. По народным поверьям, убийство геренука повлечет за собой гибель верблюдов, которых считают родственниками антилопы. Они составляют главную ценность кочевников.

10

Территории. — В то время и Кения, и близлежащие страны были английскими колониями, и речь идет об административных границах.

11

Томми — газель Томсона.

12

Королевских африканских стрелков. — Батальоны африканских стрелков существовали в расквартированных в Африке полках с 1902 по 1960 г., когда африканские колонии Великобритании обрели независимость.

13

Ярлык (фр.).

14

Досье (фр.).

15

Пофу (pofu) — канна (суах.).

16

Точка забоя — вскрытие яремной вены.

17

Ланды — департаменты во Франции. Ланды известны своим лесным хозяйством.

18

Quai des Orfevres — набережная Орфевр, где находится Главное управление полиции (фр.).

19

Sous peine de travaux force a la pertuite — Подделка денежных знаков карается пожизненными каторжными работами (фр.) (на полях рукописи Эрнеста Хемингуэя пометка: «Дословно с французской денежной купюры»).

20

Макиавелли, Никколо ди Бернардо (1469—1527) — итальянский политический деятель и историк. В трактате «Государь» (1532) сформулировал теорию дипломатического искусства, в основе которой лежит абсолютизация силы.

21

Большая Руаха — река в Восточной Африке. Берет начало в горах. Порожиста, несудоходна.

22

По самому факту, по определению (лат.).

23

«Дом на канале» (фр.).

24

Атабрин — противомалярийный препарат, иногда использовался как антибиотик.

25

Hallal — освежевать (суах.).

26

Конгони — крупная антилопа, распространенная в Восточной Африке. Имеет рыжую окраску. Один из лучших бегунов среди антилоп.

27

Движение за нравственное перевооружение — общественная организация, ставящая своей целью изменение мира путем изменения жизни. Основано в 1938 г. американским евангелистом Фрэнком Бухманом.

28

Ячменный отвар — популярный в Англии безалкогольный напиток. Горячий отвар ячменя выливают, скажем, на лимонную мякоть, добавляют фруктовый сок и сахар.

29

«Хоукер Темпест» — истребитель-бомбардировщик Королевского воздушного флота, начавший поступать в войска в 1944 г.

30

«Спитти» (сокр. от «Спитфайтер») — основной истребитель Королевского ВФ Второй мировой войны. Начал поступать в войска в 1939 г. Неоднократно модернизировался.

31

Британский протекторат. — На полях рукописи Э.Х. сделал пометку: «Проверить статус Судана». Тогда он находился под совместным управлением Англии и Египта.

32

Бастоньское сражение — сражение за город Бастонь в Арденнах, которые американцы удерживали несколько месяцев в конце 1944 — начале 1945 г., так и не сдав его немцам во время наступления последних в Арденнах.

33

...располагался дальше, вниз по . — Пометка Э.Х. на полях: «Название улицы». Речь идет о Правительственной дороге (Government Road) и магазине С. Дж. Мура.

34

Майк Уод — канадский журналист, приехал в Париж в 1925 г.

35

Чарли Суини — демобилизованный английский офицер, один из парижских друзей Э. Хемингуэя.

36

Garde republicaine — Республиканская гвардия / парижская жандармерия (фр.).

37

Славный парень и очень приятный (фр.).

38

Эрп, Уайатт Берри Стрэпп (1848— 1929) — легендарная личность эпохи освоения Дикого Запада. Авантюрист и картежник, чья жизнь стала основой легенды о национальном герое Америки, который вел безжалостную борьбу с бандитами в «скотоводческих городках» штатов Канзас и Аризона.

39

Холлидей, Джон Генри (1851—1887) — один из соратников У. Эрпа. До приезда на Дикий Запад был зубным врачом, отсюда и прозвище Док.

40

Креси-ан-Понтье — населенный пункт в северо-восточной Франции, в районе которого во время Столетней войны 1337 — 1453 гг. 26 августа 1346 г. английские войска Эдуарда III благодаря действиям лучников разгромили французскую армию Филиппа VI.

41

Помповики (помповые ружья). — Приобрели популярность у западных охотников в начале XX века.

42

...позволил себе этим заняться. — Заметка на полях Э.Х.: «Вставить в текст, что случилось с человеком, который попытался сделать это ночью при свете факела».

43

Мировая серия — чемпионат США по бейсболу среди профессиональных команд.

44

Мутока лучился счастьем и, как всегда, с нетерпением вглядывался в отступающую темноту. — Пометка Э.Х. на полях: «Переписать».

45

Квадрилья — команда матадора, с которой он выходит на арену. В нее входят два пикадора, три бандерильеро и оруженосец матадора.

46

Короткий кинжал (исп.).

47

Линдберг, Чарлз — американский авиатор, в 1927 г. впервые совершил перелет через Атлантику.

48

Чеймберс, Уиттейкер (1901 — 1961) — бывший член компартии США, свидетель обвинения по делу чиновника Государственного департамента О. Хисса. Показания Чеймберса сыграли решающую роль в осуждении Хисса.

49

Хисс, Олджер — американский дипломат. Хисса обвинили в принадлежности к «красной» шпионской организации и в 1951 г. заключили в тюрьму. Делом Хисса, в частности, воспользовался для развертывания своего крестового похода на инакомыслящих сенатор Джозеф Маккарти.

50

Эвасо-Нгиро — река в Кении. Вдоль берегов Эвасо-Нгиро растут пальмы дука и огромные тенистые акации. Животные любят приходить сюда в засушливый сезон, когда на возвышенности пересыхают лужи.

51

Хэнли, Джералд (р. 1916) — английский писатель, роман «Год льва» опубликован в 1953 г.

52

Большая черная голова, грива, спадающая черными космами на спину, и темно-серые бока. — Пометка Э.Х.: «Добавить описание. Положение лап, хвоста».

53

...я увидел, как лев заскользил вперед, опустив голову, вспахивая передними лапами пыль, еще до того как мы услышали шлепок пули. — Пометка Э.Х. на полях: «Улучшить эпизод стрельбы. Точнее описать льва».

54

...неистовая стремительная толпа танцующих вакамба вывалилась из-за палаток. — Пометка Э.Х. на полях: «Добавить барабаны. Кастрюли и танец в лагере следопытов после того, как...»

55

Порывшись в памяти, я вспомнил эту цитату. — В рукописи оставлено место для цитаты, которую Э.Х. не вписал, хотя ниже приводит ее правильно. Это фраза из эссе «Крушение»: «В действительно черной ночи души всегда три часа утра, изо дня в день».

56

Третий бейсмен — в одной части иннинга (периода), когда команда обороняется, — защитник третьей базы (питчер — тоже игрок обороняющейся команды, поэтому эпизод, который описывает Хемингуэй, относится к другой части иннинга, когда команда Лорда нападала, и он был бэттером или раннером).

57

Это была хорошая новая книга, которая называлась «_». — В рукописи оставлен пропуск для названия книги. Это «Птицы Восточной и Северо-Восточной Африки». Книга написана К.У. Макуортом-Прейдом и опубликована издательством «Лонгманс, Грин и К°, Лтд».

58

Марш, Рой — пилот, друг супругов Хемингуэй.

59

Беренсон, Бернард — искусствовед, старый друг Эрнеста Хемингуэя. При жизни считался крупнейшим авторитетом в области живописи итальянского ренессанса.

60

Дитрих, Марлен — американская киноактриса немецкого происхождения. Стала символом роковой власти. Ее называли «ледяной фрау», «длинноногой Венерой» и «стальной орхидеей».

61

«Общество (миссия) Гедеона» — общественная организация, которая с 1899 г. занимается распространением Библии, в том числе и по гостиницам.

62

«Белый охотник, черное сердце» — самый известный роман американского (родился и до восьми лет жил в Германии) сценариста и писателя Питера Виртела (1920—2007), опубликованный в 1953 г.

63

«Нечто ценное» — роман (его первый бестселлер) американского писателя Роберта Руарка (1915—1965), опубликованный в 1955 г.

64

«Колльерс». — Еженедельник «Колльерс» издавался с 1888 по 1957 г. В частности, в нем печатались репортажи Э. Хемингуэя с Гражданской войны в Испании. И воспоминания Уинстона Черчилля о Первой мировой войне. Так что тираж был приличный.

65

...хорошо помнил, как встречал его в разных странах. — Пометка Э.Х. на полях: «Где-то ниже. Все мы — убийцы, которые убивали часто и с удовольствием и рьяно это отрицали».

66

...и недостатки пигментации белого человека. — Четыре «куска» этой части представлены не в том порядке, как в рукописи. Это — первый. Второй касается Форда Мэдокса Форда и Эзры Паунда. Два последних завершают часть.

67

«Чота пег» — виски с содовой, положено пить с наступлением вечера. Название это индийское и ассоциируется с британцем, сидящим на веранде в период расцвета колониализма. Перенесено в Кению английскими чиновниками.

68

Морани — юноша, мтото — ребенок (суах.).

69

Ванаваке — женщины (суах.), множественное число от мванамке.

70

Вандоробо — здесь: бродящие охотники, вынужденные постоянно жить в лесу или саванне.

71

...задолго до его кончины, которая очистила наконец мою совесть. — За три месяца до этого Э.Х. сфотографировали для журнала «Лук» возле леопарда, фактически убитого его другом Мейито Менокалем, и хотя Эрнест Хемингуэй участвовал в охоте (см. вторую часть), он запретил публиковать фотографию, пока сам не убьет леопарда. И таким образом, очистит совесть. Вышеуказанная фотография появилась в номере журнала «Лук», вышедшем 26 января 1954 г.

72

Ружьеносец Бати. — Пометка Э.Х.: «Выяснить и вставить правильное имя».

73

Туркана — племя, живущее в горном районе на плато Туркана в северо-западной части Кении.

74

Поздравляю (исп.)

75

Старинный «уэбли». — В Первую мировую войну револьверы «уэбли» калибра .455 — табельное оружие английских военных.

76

Форд, Мэдокс Форд (1873—1939) — английский писатель, написавший среди прочего биографию Джозефа Конрада.

77

Паунд, Лумис Эзра (1885—1972) — американский поэт, один из основоположников англоязычной модернистской литературы.

78

Хью Кейси. — Хью Кейси играл на позиции питчера за профессиональную бейсбольную команду «Бруклин доджерс» с 1939 по 1948 г. При игре команды в защите от питчера зависит гораздо больше, чем от полевых игроков.

79

«Придворный циркуляр» — ежедневный бюллетень об участии членов королевской семьи в официальных мероприятиях.

80

Сестра смерть. — В США (Англии) смерть — мужского рода, поэтому в оригинале «brother death» — брат смерть.

81

Пфейфер, Полин — американская журналистка, вторая жена Эрнеста Хемингуэя.

82

...Марлен пела о «кудельках вокруг вымени». — «Мотыльки вокруг пламени» — слова из песни «Влюбляясь вновь», которую Марлен Дитрих исполняла в фильме «Голубой ангел».

83

Римос — от английского слова «remorse», одно из значений которого — «сожаление».

Content

Эрнест Хемингуэй
Лев мисс Мэри

Часть первая

Основные участники событий

Часть вторая

Основные участники событий

Часть третья

Основные участники событий

Примечания