Дмитрий Beресов

Дальний берег Нила

Нам целый мир – чужбина…

А. С. Пушкин

Глава первая

Поезд по вертикали, самолет в параллельный мир

(1982)

– Место номер тринадцать, – буркнул проводник с фиолетовым лицом, пахнув устойчивым перегаром.

– Какой-то ты, папаша, не экспортный… – бормотал Нил, втягивая багаж в узкий коридор вагона. – Один… Два и три… Четыре и пять. Место номер тринадцать, говоришь?.. Ну да ничего, я не суеверный… Хотя, конечно, до Парижа лучше не на тринадцатом месте ехать…

Купе поразило чистотой и необычностью. Вместо привычных четырех было только две полки – одна над другой, в углу справа столик и рядом откидной стул. Нил переоделся, закинул вещи на багажную полку и посмотрел на часы. До отхода оставалось три минуты. Вот бы никто не заявился на свободное местечко! В одиночестве до самого Парижа – не благодать ли?

До вокзала он тоже добирался один – когда узнал, что у матушки восьмого спектакль в Киеве, нарочно взял билет на девятое. Огорчение по поводу того, что никак не сможет проводить единственного сыночка в последний, практически, путь, она отыграла убедительно – но только не для него, он-то знал все ее актерские уловки. Друзьям ничего не сказал – не хотел, чтобы они видели его в обществе… сослуживцев. А у последних, слава богу, хватило ума не засвечиваться на вокзале… Как сказал поэт: «Man is alone, and he dies more alone» – живешь, мол, в одиночку, а помираешь тем более. Ну и замечательно… Сейчас колесики начнут отстукивать мгновения маленькой, но вполне всамделишной смерти прежнего Нила. И прежнего мира. И явления Нила нового, долженствующего народиться в процессе сложного взаимодействия с миром, существующим покамест сугубо теоретически… Можно сказать, с миром иным…

«Вы ушли, как говорится, в мир иной…» – ни к селу ни к городу вылезли вдруг строки Маяковского. «Сделать жизнь значительно трудней…» – поучал певец кипяченой воды, а не прошло и шести лет, как сам отчалил тем же маршрутом… «Негоже, Сережа, Володя, негоже», – отозвалась на это из того же Парижа, кстати, Марина Ивановна. Финал известен… Нет, не проявили товарищи поэты должной стойкости, лишили Родину перспективного расстрельного материала… Говорят, под Большим Домом была устроена мельница, которая перемалывала тела расстрелянных и умученных, а потом кровавое крошево по специальному каналу смывалось в Неву. Интересно, так ли это, и уцелела ли та мельница до наших дней? Жаль, спросить не успел…

Нет, конечно, пресловутый мир иной, частичкой которого очень скоро предстояло стать и Нилу, отнюдь не казался ему апофеозом разумных начал – человек, он везде человек, животное злобное, агрессивное, плохо обучаемое, но легко внушаемое. Однако же мир иной, переболев тяжким бредом великих революций и мировых войн, похоже, выработал систему жизнеустройства, где не требуются массовые человеческие жертвоприношения; где ум, талант, порядочность и чувство собственного достоинства не превращают человека в изгоя, а право на жизнь, свободу и собственность не есть лишь жалкая подачка тем, кто изначально отрекся от этого права. А потому даже самое комфортабельное вхождение в этот мир потребует капитального нравственного ремонта… В любом случае будущее не сулит легких путей, много, слишком много неизвестных в предложенном насильно уравнении, но решать придется все самому…

* * *

Уже к одиннадцати утра термометр на кухонном окне показывал нереальный для середины октября двадцать один градус, «очко» со знаком плюс, по словам ученых – максимально комфортную для человека температуру. Ветер, сменив направление, разогнал сплошные низкие облака, три бесконечных недели окроплявшие Москву дождичком калибра «мелкий дрист», и овеял город запоздалым ароматом свежескошенной травы с трогательной осенней горчинкой. Насквозь отсыревший садовый газон неожиданно запестрел садовыми фиалками, все как-то встряхнулось и приосанилось – и люди, и растения, и даже троллейбусы на Смоленской площади.

Родина решила напоследок блеснуть во всей красе, словно оставляемая навек любовница в отчаянной попытке удержать… Напрасный труд. Впрочем – как карта ляжет. Точнее, куда положит всесильный шулер-банкомет.

«У Бога есть план для тебя!» – утверждалось в брошюрке Свидетелей Иеговы, неисповедимыми путями оказавшейся в холле постпредства. С тем, что план для нее и вправду есть, Таня склонна была согласиться. Но вот что у Бога – сильно сомневалась: методы, которыми этот план претворялся в жизнь, указывали на несколько иное его происхождение. Впрочем, мысли на эту тему бесплодны и жизнь не облегчают…

Таня вернулась к сборам. Но ненадолго, ибо вскоре зацокал соловьем дверной звонок. Это явился Вадим Ахметович с прощальным букетом белых хризантем, каковой незамедлительно вручил ей.

– Что ж, детка, пришла пора подвести черту. Работать с тобой было подчас трудно и, как нынче выражаются, стремно, но очень-очень…

– Увлекательно? – предположила Таня. – Ладно, Шеров, сентиментальную часть будем считать законченной. Кофейку?

– Не откажусь.

Прошли на кухню. Таня пристроила букет в стеклянную банку и занялась приготовлением кофе. Шеров уселся на табуреточку и не без удовольствия наблюдал за грациозными движениями своего референта. Теперь уже – бывшего.

– А погодка-то нынче, а? Благодать! – изрек он, покачивая ногой.

Таня резко развернулась.

– Вот не знала, что ты теперь еще и в метеоцентре подрабатываешь. Нельзя ли к делу?

– Ах да… – Шеров расстегнул кожаную папочку, извлек оттуда толстый запечатанный конверт, протянул Тане: – Твои подъемные. Здесь тысяча долларов.

Таня, прищурившись, посмотрела на конверт, потом на Шерова.

– М-да… Ну спасибо тебе, папаша, за доброту твою, за щедрость!

– Что-то не слышу искренней благодарности в голосе.

– Моя доля со всех наших… гешефтов, полагаю, пошла в уплату за… за право на жизнь?

– Вот, – с усмешкой сказал Шеров и выложил на стол тоненькую прозрачную папку. – Золотые векселя «Икарус» на твое имя. С пятнадцатого сентября гасятся по номиналу плюс десять процентов. Лондонский адрес конторы – на корешке.

Векселя были внушительные – голубоватые, с лист писчей бумаги величиной, на хрустящей бумаге с водяными знаками в виде стоящего льва, с золотым обрезом. Под витым логотипом «The Icarus Building Society, plc. London, SW» было каллиграфическим почерком вписано: Mrs. Tanya Darling (Zakharzhevska). В самом центре крупно напечатан номинал, буквами и цифрой. Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Векселей было три.

– Вот, – повторил Шеров. – Итого сто шестьдесят пять тысяч. Это чуть меньше трехсот тысяч долларов. Через три месяца будешь богатой женщиной.

– А не многовато? И почему только через три месяца?

– Сумма включает не только твой гонорар, но и премию за два года работы и еще… Пока ты была в командировке, я в твою квартиру одного нужного человечка прописал. А тебя выписал. Для упрощения дела.

– Ну, все предусмотрел! – кисло усмехнувшись, проговорила Таня.

– Да, – не без самодовольства подтвердил Шеров. – Первое время поживешь у своего благоверного. У него квартира в этом, ну, район такой зажиточный в самом центре Лондона. На «М» начинается.

– Мэрилебон, что ли? Или Мэйфэр?

– Вроде второе… Ну да, ты ж у нас образованная…

– Это престижный, дорогой район. Что ж он джинсами-то дрянными приторговывать приехал? Не вяжется как-то.

– Вяжется. Это у нас тут бизнес широко понимают, с размахом. А там коленкор другой. В последних мелочах выгоду блюдут, скряжничают. И твой такой же.

– Не уживемся, – убежденно сказала Таня.

– А никто и не просит уживаться. Даже временно. Женишок обещал на первых порах к тетке перебраться… В общем, тысячи тебе до Нового года с лихвой хватит. Освоишься, осмотришься, паспорт британский выправишь. Если уж совсем прижмет, продашь векселек. Бонус, правда, потеряешь.

Таня провела пальцем по золотому обрезу векселя.

– Так-то оно так, но наличность все же надежнее…

– Опомнись, это же двадцать пять – тридцать пачек, даже если сотенными! Как повезешь такую груду, где спрячешь? Я, конечно, на предмет таможни с кем надо связался, но мало ли… Такая сумма – это ж расстрельная статья однозначно! А три бумажки – их еще поискать надо, а если даже найдут, то еще доказать, что они настоящих денег стоят.

– А стоят?

– Ну что ты, что за сомнения? Фирма надежнейшая. – Шеров понизил голос: – Многие из этих, – он показал на потолок, – там средства размещают. Партийными денежками британский капитализм помогают строить. Про приватизацию слыхала?

– Приватизация… – Таня задумалась. – Это когда что-то в частную собственность передают?

– Вот-вот. Там сейчас Тэтчер с этим делом вовсю развернулась. Ну а наши, не будь дураки, под себя подгребают. В том числе через «Икарус».

– А ты? – настойчиво спросила Таня. – Ты тоже вкладываешься?

Шеров пожал плечами.

– Я человек маленький.

– Ладно, беру, – решила Таня. – Но смотри, если надинамишь… Не только из-за бугра, с того света достану.

– Помилуй, Танечка, да когда это я тебя…

Говорил он вроде бы складно, но Таню не убедил. Впрочем, сейчас диктовать условия она не могла. Молча взяла у Шерова красивые бумажки, небрежно бросила на подоконник, не упустив из виду скользнувшую по его лицу гримасу.

Она разлила кофе по фарфоровым чашечкам. Шеров прихлебнул, довольно облизнулся, взял из вазочки крохотную печеньку.

– Значит, супружника твоего доставят прямо в аэропорт, я распорядился. Тебя тоже, там и встретитесь. В силу известных обстоятельств, я провожать тебя не поеду…

– Оно понятно. Переживу как-нибудь… Надеюсь, ты не забыл, о чем я тебя просила?

– Напомни.

– Поклянись, что Павел, муж мой бывший, останется цел и невредим.

– Само собой, Танечка. Отработает контракт – и может идти на все четыре. Обещаю, он и не поймет, что к чему, твой христосик.

– Но ты поклянись!

– Ну клянусь. – Шеров поднялся, подошел к окну, с высоты десятого этажа полюбовался зеленым двориком. – Чтоб мне с балкона упасть.

Как и следовало ожидать, представительскую «Чайку» Вадим Ахметович за ней не выслал, ограничился «Волгой» из совминовской конюшни, с профессионально немногословным водилой и крутыми спецномерами: Таня приметила, как первый же гаишник, завидев их, схватился за рацию. Садовое и Ленинградку пролетели на «зеленой волне», а, когда перескочили Кольцевую, и по левую руку очистился горизонт, Таня даже тихонько вскрикнула от восхищения – такого закатища она в жизни не видела. Громадный красный апельсин солнца опускался в густой вишневый мусс сплошной облачности, при этом окрасив верхние, перистые облачка во все цвета радуги. Вспомнилась фраза то ли из Тэффи, то ли из Аверченко, которую тут же, поймав в зеркальце направление взгляда пассажирки, озвучил шофер:

– А ведь нарисуй так художник, никто не поверит…

Своего законного Таня увидела издалека: стоял у входа в международную зону с видом Чацкого на балу, облокотясь на высокий чемодан с колесиками. На втором чемодане лежал пышный букет алых роз, обернутых в бумажное кружево.

Приметив Таню, Аполло обозначил шажок навстречу.

– О, мисс Танья… – Чуть наклонившись, мазнул губами по ее щеке.

– Зови меня Дарлинг, – с усмешкой ответила Таня. – Как-никак, официально имею право.

Мистер Дарлинг кое-как выдавил кислую улыбку. Должно быть, шуточки на тему его фамилии изрядно ему приелись. Спохватившись, ткнул в Таню букетом.

– Это мне? Мило… Только куда я все это дену? – Таня нашла глазами водителя, который как раз подтащил к воротцам ее багаж, и вручила букет ему: – Для вашей супруги.

Водитель развел руками.

– Так я вроде холостой…

– Тогда передайте Вадиму Ахметовичу с наилучшими пожеланиями.

– Передам…

Неощутимо и мимолетно (спасибо шефу!) миновали таможню, своим чередом прошли регистрацию, паспортный контроль, едва расположились на пластиковых креслах в зале вылета – и вот тут началось! Небо потемнело, почем зря и куда ни попадя застучали градины – небесные виноградины, затрещали ослепительные молнии в шумовом сопровождении дальних и нижних громов, косой ливень обдавал щедрым душем Шарко все движимое и недвижимое.

Истерика покидаемой Родины затянулась на долгие часы. К двум порциям «Мартеля», принятым в баре (за счет супруги, разумеется!), мистер Дарлинг присовокупил закупленную в «дьюти-фри» фляжечку «Гленнфидиха» и теперь дремал, тоненько похрапывая, а Таня смотрела на его красивую даже во сне физиономию и вспоминала всех мужчин, оставивших след в ее жизни.

Неведомый отец по-прежнему пребывал для нее человеком без имени и без судьбы. То есть, конечно, отец юридический и даже фигурирующий в энциклопедических словарях имелся: Всеволод Иванович Захаржевский, заслуженный ботаник-лысенковец, на излете сталинской эпохи удостоенный ордена Ленина и звания академика за монографию «Генетика на службе американского расизма». Но и по собственным безошибочным ощущениям, и по редким обмолвкам и недоговоркам матери и старой домработницы Клавы Таня знала, что академик, которого с раннего детства помнила грузным, неопрятным, выжившим из ума стариком, отцом ей быть не может. В пору созревания в тумане между бодрствованием и сном стала являться ей высокая мужская фигура, почему-то с гитарой в руках, однако любые Танины попытки сосредоточить внимание на этом смутном силуэте приводили лишь к тому, что фигура стремительно таяла. Мать на расспросы реагировала странно: морщила лоб, словно пытаясь что-то вспомнить, вскрикивала от неожиданных приступов головной боли, один раз даже упала в настоящий обморок. Старая Клава в ту пору уже оставила дом Захаржевских и доживала свой век в родной далекой деревне.

В школе в нее, разумеется, влюблялись – так, очкастый Ванечка Ларин, одноклассник Таниного братца Никиты, и без того чудак изрядный, в ее присутствии настолько дурел и млел, что становилось за него неловко. Однако эти материи ее в ту пору, как говорили тогда, «абсолютно не колыхали».

А потом появился Генерал – Володька Генералов, молодой рецидивист, сколотивший из местной малолетней шпаны шайку-лейку, промышлявшую гоп-стопом и мелкими кражами. Знакомство началось с того, что Генераловы орлы пожелали лишить ее маминых золотых часиков, а итогом этого томного вечера стало торжественное возвращение этих самых часиков, провожание до подъезда, невинный поцелуй и приглашение в кино. Пятнадцатилетнюю Таню влекло к Генералу не на шутку – однако совсем не так, как женщину может влечь к мужчине. Перспективу физической близости с этим человеком она воспринимала скорее как неизбежную плату за вход в его мир, заманчивый и опасный. И ее внутреннее нежелание, ничем не выказанное явно, словно наложило на Генерала заклятие: с ней и только с ней, с единственной по-настоящему любимой женщиной, у него не получалось ничего и никогда. Он злился на себя, даже, как она узнала потом, тайком от нее бегал к врачу-специалисту, потом смирился и даже решил для себя, что так будет лучше: как-то западло совокупляться с той, которую сам же возвел на пьедестал.

Танина мечта порулить пиратским кораблем осуществилась в полной мере. Начав с малого, она потихоньку подстроила всю Володькину кодлу под себя, да и самого его сделала «торпедой», при этом ни словом, ни взглядом, ни жестом не оспаривая его безоговорочного лидерства. Благодаря искрометной Таниной изобретательности трудовая деятельность банды вышла на принципиально иной уровень: угон милицейской «Волги» с последующей подменой ее на частную; виртуозное ограбление комиссионного магазина; просчитанный до мелочей обнос богатейшей «торговой» квартирки. На этом обносе, собственно, вся команда и засыпалась из-за нелепейшей случайности.

Выпали бы нашей Тане и дорога дальняя, и казенный дом, если бы не возник на ее горизонте, с подачи маминого дружка-адвоката, Вадим Ахметович Шеров. Человек солидный, влиятельный, а главное – очень нужный другим людям, еще более солидным и влиятельным. Человек-загадка, неопределенного возраста (от старообразных тридцати пяти до идеально сохранных шестидесяти), непонятной национальности и невнятного, при практически неограниченных возможностях, статуса. Таня была оформлена секретарем-референтом в областном управлении культуры, но даже понятия не имела, где расположено это почтенное учреждение, поскольку по факту трудилась (совмещая с учебой в университете) своего рода администратором пригородной резиденции Шерова, отвечая за комфортное пребывание многочисленных и разношерстных «гостей»: экскурсии, билеты, рестораны, случалось и девочек подыскивать для вечерне-ночных увеселений. Оное последнее радости не доставляло – но не себя же предлагать, хотя гости, разумеется, были бы только рады, на что неоднократно и намекали, правда, предельно осторожно, поскольку опасались гнева Вадима Ахметовича: отчего-то все считали ее любовницей шефа. Таня, понятно, не предпринимала никаких усилий, чтобы это заблуждение развеять.

Впрочем, заблуждение ли? С первого же дня их общение изобиловало многослойными эротическими подтекстами, время же от времени Шеров и вовсе втягивал Таню в затейливые ролевые игры с густым налетом психологического садомазо. До секса как такового, впрочем, не доходило, да и вряд ли могло дойти: Вадим Ахметович принадлежал к тому типу мужчин-жрецов, чья половая энергия безвозвратно сублимировалась в служение своему богу – обнаруживающему явное родовое сходство с Таниным незримым покровителем.

В том, что бог этот требует жертв – и жертв кровавых! – Таня скоро убедилась на личном опыте. Но лишь много лет спустя увязала этот жуткий эпизод с происшедшим за день до этого разговором с Шеровым. Тогда она сказала шефу, что скоро уйдет от него, поскольку твердо вознамерилась выйти замуж и посвятить себя семейной жизни. Шеф деликатно расспросил Таню о ее избраннике, выбор одобрил, обещал подумать – а наутро она получила задание встретиться с одним из шеровских контрагентов, авторитетным грузинским товарищем по имени Афто. Тане и в голову не пришло, что по замыслу Вадима Ахметовича в роли шашлыка предстояло выступить самому Афто. Привезла гостя, как было велено, в назначенное место – и оказалась повязанной кровью…

Сейчас, задним числом, весь тот отрезок жизни, что связан был с Павлом Черновым, Большим Братом, громадным, как медведь гризли, твердым и чистым, как тот алмаз, что он подарил ей в день взаимных признаний, воспринимался как некий сбой программы, отклонение от предначертанного курса.

В то утро, когда она пришла в себя, опоенная и изнасилованная собственным единоутробным братцем, ей казалось, что ничего более страшного в ее жизни случиться уже не может. Но спустя всего неделю, после полуподпольной, а потому дорогущей гименопластики, она узнала, что Павел, ее Павел, чудом выжил в страшной автокатастрофе; тут же устремилась к нему, пролетев полстраны, только чтобы узнать, что этот олух без памяти влюбился в приставленную к нему медсестру и даже успел сделать ей предложение. Сейчас, в свои зрелые двадцать шесть, Татьяна понимала: подобное поведение ее избранника недвусмысленно указывало на то, что не получится из Павла правильного спутника жизни, и надо было тихо уступить его той хитрожопой медичке-лисичке. Но тогда… тогда для нее мир обрушился, и единственным избавлением от страданий виделась мгновенная смерть. Впрочем, Таня быстро взяла себя в руки – и в бою за руку и сердце любимого одержала безоговорочную победу за явным преимуществом, так что бедная соперница не успела даже понять, откуда, собственно, обрушился на нее нокаутирующий удар. И – что несравненно важнее! – сам «предмет» тоже ничего не понял, искал причину столь стремительного краха своего романа с любимой Варенькой в чем угодно, только не в действиях любимой Танечки.

Свадьба была роскошной, первая брачная ночь… так себе, особенно если учесть, что некоторую часть этой ночи новобрачная провела в глубоком обмороке, вызванном болевым шоком от чрезмерно бурной дефлорации. Повторной. Следующие разы были несколько приятнее, но… В общем, личный опыт привел Татьяну к убеждению, что секс – самая завышенная величина на шкале человеческих ценностей. Один голый человек лежит на другом голом человеке, оба пыхтят, потеют, стонут, причиняют друг другу массу неудобств. Трение, жар, немного смазки. Поршень гуляет в цилиндре. Туда-сюда, туда-сюда, чух-чух, наш паровоз, вперед лети, в ложбине остановка… Ка-айф!

Нетушки, спасибо. Есть и другие источники наслаждения – от доброй пробежки свежим утром до рюмочки холодной водки под молочного поросеночка… Не говоря уже о наслаждении риском, преодолением, трудной победой…

К тому же эта нелепая постельная гимнастика породила на свет ее личную катастрофу по имени Анна, Нюта, Нюточка. Доченька, в которой так определенно угадывалась копия матери – но копия зеркальная, с обратным знаком. Всей душой, всем сердцем, всем естеством своим стремилась Татьяна полюбить этого маленького человечка, но, подобно тому, как частицы с противоположными зарядами взаимоуничтожаются, попав в силовое поле друг друга, так, оказавшись рядом, и мать, и дочь начинали умирать, причем не метафорически, а вполне буквально – с химическими ожогами, остановкой дыхания, комой и реанимацией… Медицина была бессильна – впрочем, иного ждать не приходилось, поскольку дело тут было совсем не медицинского свойства…

Павел остался с дочкой, а Татьяна… Татьяна продолжила умирать уже в одиночку. В густом чаду алкоголя, наркотиков, беспорядочных связей течение времени ощущалось слабо, однако понимание того, что процесс затянулся, нарастало снежным комом, и в один особо паскудный ноябрьский день она без сожалений вкатила себе «золотой укол» – и улетела в уверенности, что обратно уже не прилетит.

Но в тот раз ее смерть забрали себе верные Санчо-Пансы, Анджелка с Якубом, явившиеся в тот момент, когда она уже воспарила над маковыми полями, и поспешившие вмазаться остатками того, что им не предназначалось. Она же, «переломавшись» в спасительном бесчувствии, очнулась уже в другом мире. Владыка этого мира представлялся ей рогатым и темноликим; наместником же Владыки, своего рода замом по земным делам, служил все тот же Вадим Ахметович Шеров, уже перебравшийся сам и перетащивший ее в Москву. Много подвигов совершила Татьяна под эгидой Владыки и под водительством Шерова – если мерить по шкале грехов, то никакой шкалы не хватит… С другой стороны, из семи смертных грехов христианского канона за собой она может признать, по самому строгому счету, разве что эпизодическое чревоугодие, и то в варианте не обжорства, а гурманства, или, как выражаются святые отцы, «гортанобесия». Ну и, возможно, гордыню – хотя она предпочитала называть это «трезвой самооценкой». Зависть же, алчность, гнев, а уж тем паче уныние – это явно не ее. Ну а про блуд и говорить смешно: ни разу за все три с лишним года после возвращения под темное крылышко Шерова. Да, в общем-то, не хотелось и не вспоминалось… Короче, практически праведница. Только вот трупов на ней… не один и даже не два. В основном, конечно, самооборона – что с тем ментом-венгром на прииске, озверевшим от прошлых обид; что с Кимом, беглым зэком, который несомненно уложил бы ее на месте, если бы заметил первым. Но ей тогда повезло больше… Что с той милой парочкой – десантником Серегой, приданным ей в помощь при операции по изъятию у одного коллекционера некоего произведения искусства, и Мариной, племянницей того самого коллекционера, – в великой мудрости своей надумавшей после успешного выполнения задания выбить ее из игры. Что ж, их пыл охладила боевая граната, вмороженная в глыбу льда без чеки и оттаявшая во время их автомобильной прогулки. А уж Ларик, шеровский шофер и по совместительству дядя того самого Сереги, – тот и вовсе подорвался на им же установленной мине. То, что мину он установил на днище Таниной «Волги», а взорвался, нажав кнопочку, на своей, можно считать избыточной технической подробностью.

Исключение из этого правила составлял лишь гражданин Мурин, престарелый коллекционер, получивший из Таниных ручек пару капель обширного инфаркта, разработанного химиками-затейниками из секретной лаборатории КГБ. От него, конечно, никакой угрозы ее жизни не исходило, но, если по справедливости, этого урода коллеги из НКВД должны были еще в блокаду расстрелять за мародерство и каннибализм…

Нет, Таня не искала себе оправданий, просто проводила внутреннюю инвентаризацию, подбивая итог всему, что оставляла она в здешней жизни, которая вот-вот станет прошлой. И в целом все, что она когда-либо делала с Шеровым и для Шерова, включая и добытую столь многотрудным (и, увы, многотрупным) образом гениальную старинную копию давно утраченного шедевра Эль-Греко, подлежит окончательному и бесповоротному списанию. Считай, сгорело… Ну, почти все. Но это «почти» должно дождаться своего часа.

Теперь люди. Родительская семья: юридический отец, доживающий свой маразматический век в какой-то привилегированной богадельне, недалекая мамаша, утешившаяся в объятиях пройдохи-адвоката, и уж тем паче братик Никитка, паскуда из паскуд, – уже и сейчас не воспринимаются как нечто важное для души и вряд ли обретут какое-либо значение в дальнейшем. Анджелка, единственная, в общем-то, подруга, заслуживающая этого слова, мертва.

Оставались Павел и Нюта. Хоть жизнь жестко и бесповоротно развела ее с мужем и дочерью, их она не могла и не хотела вычеркнуть из сердца. Она знала, что Павел после долгого периода неустроенности и неприкаянности обрел, наконец, семейное счастье с актрисой Татьяной Лариной – бывшей женой ее школьного воздыхателя, нелепого, пьющего Ванечки Ларина, и бывшей пассией мерзавца Никиты. Даже странно, что при всем этом никогда не видела эту самую Ларину вживую, только на экране. Таня к своей тезке нисколько не ревновала, наоборот, была ей искренне благодарна за Павла – и за Нюту, которой та сумела стать настоящей матерью.

И с работой у Павла наладилось. Наконец-то он смог заняться любимым делом, причем на царских, по советским меркам, условиях – как материальных, так и организационных. Но именно новая его работа крайне настораживала Таню – по своим каналам она узнала, что к возвращению Павла в большую науку приложил свою волосатую лапку Вадим Ахметович. Значит, затевается (или уже идет полным ходом) некая масштабная комбинация с большим кушем на кону, и, когда Павел, этот простодыра-идеалист, Павка Корчагин наших дней, начнет что-то подозревать, кончится это плохо, в первую очередь для него самого. Увы, узнала она это слишком поздно и предпринять ничего уже не могла, оставалось лишь надеяться на клятвенные заверения Шерова, что он будет Павла холить и лелеять, пылинки сдувать и ни под каким предлогом не будет впутывать ни во что мало-мальски сомнительное. Верилось, конечно, слабо, но…

– Я подумаю об этом завтра, – вслух произнесла Татьяна бессмертную фразу.

– Gimme another scotch[1], —не просыпаясь, пробубнил на это Аполло, ее суженый-ряженый, и похотливо зачмокал пухлыми алыми губами.

Таню передернуло. С прошлого мысли резко переключились на будущее. Будущее, в котором мистеру Дарлингу едва ли найдется место. А кому найдется и найдется ли вообще – жизнь покажет…

Она прикрыла глаза. На темной изнанке век на мгновение проступило юное лицо, красивое и растерянное, с растрепанными светлыми волосами и глазами пронзительной синевы. «Это еще кто? Я его знаю?» – от удивления Таня раскрыла глаза, и лицо исчезло.

А через секунду объявили их рейс.

* * *

Корпус был прозрачен, как горный хрусталь, и Нил с сосредоточенным интересом наблюдал за перистальтикой празднично-ярких внутренностей гигантской стрекозы. Налюбовавшись, перевел взгляд чуть в сторону…

Далеко внизу сапфирами и хризопразом переливалось море, язычками ленивых волн нализывая полированный песок пляжа. Подставив апельсиновому солнцу морщинистые, покрытые редкой изумрудной растительностью щеки, отдыхали покатые скалы. На склонах, обращенных к суше, зеленый ковер был гуще и темнее; по мере удаления от моря он все больше обретал черты искусной рукотворности, окультуренности – английского «дикого» парка с желтыми дорожками, окаймленными живой изгородью. Переливчатая водяная взвесь над водопадом и хлопья пены внизу, черный периметр мраморной стены, а дальше – прихотливый ковер партеров, круговая радуга над трехъярусным фонтаном… И кремовый купол Занаду…

Вертолет бесшумно нарезал круги над пространством давней галлюцинации…

– На закате наша тюрьма особенно прекрасна. – Пилот повернул к Нилу глумливое лицо, ожидая реакции.

– Не кокетничайте цитатами, – брезгливо отозвался Нил. – Это не ваша тюрьма, кишка тонка. Ваша тюрьма – вшивый барак в замерзшем болоте, окруженном кособокими вышками. В бараке – голодные и злые зэки, на вышках – голодные и злые вертухаи…

– А здешний хозяин, хряк рогатый, – это, конечно, само воплощение доброты…

– Не смешите меня, Асуров. И приберегите ваши сарказмы для вашей лагерной стенгазеты «Правда».

– Поаккуратней с местоимением «ваши», агент Боуи. Оно, знаете ли… притяжательное.

Хрустальный вертолет, резко взвыв, заложил крутой вираж. Нила подбросило, вынесло в пустоту, в последнее мгновение он повис на распахнувшейся прозрачной дверце. Внизу качнулись и понеслись навстречу острые скальные пики.

«Виском – да об край столика!» – пронеслось в голове. Он выбросил вперед ноги, спружинил, стойком приземлился на пол купе и только тогда открыл глаза.

«Привидится же…»

Нил набросил на плечи джинсовую куртку, тихо вышел в коридор. Долго курил, глядя на проносящиеся за окном огоньки. Подергав за шершавый рукав, мрачно усмехнулся:

– Агент Боуи к выполнению задания готов…

Он возвратился в купе. Прилег на полку, закрыл глаза. На этот раз привиделась ему толстая, золотозубая цыганка, державшая в руках его ладонь.

«Четыре жены, – бубнила цыганка. – Одна была, одна есть, две будут… Одна от людей, одна от Бога, одна от черта, одна… Не бойся ничего, яхонт мой, ангел сильный хранит тебя…»

– Да точно ли ангел? – вскрикнул Нил и тут же проснулся.

И словно в ответ на этот вскрик – чувственным коррелятом сверхчувственного! – резким щелчком померкло электричество, перескочив в призрачно-синеватую ночную фазу. Как и у всякого послания свыше, при всей наглядности проявления, глубинный смысл допускал, мягко говоря, различные толкования.

– Да будет тьма! – Своей усмешкой Нил перевел мгновение в плоскость обыденного. Сразу стало тихо, только сердце в такт колесам отстукивало – увидеть и умереть, увидеть и умереть. «Ну нет, такая музыка мне надоела», – подумал Нил и провалился в сон. Уже без сновидений…

Проснулся он, когда в окошко вовсю било дневное солнышко, но открывать глаза не хотелось. «Надо бы еще поспать», – подумал он, но что-то странное вокруг, еще не понятое им, заставило включить мозг.

Нил посмотрел вниз, и первое, что он увидел, было яблоко. Большое красное яблоко лежало на столике, оно окончательно и разбудило его.

Нил тихо спрыгнул вниз.

Ничего себе! На нижней полке лежал ангел, просто ангел, такими он видел их во сне, в детстве. Девушка спала в такой детской открытости и беззащитности, что у него сразу защемило сердце. Руки над головой, длинные волосы разметались по подушке, одеяло не закрывало грудь и шею.

Нил разглядывал незнакомку с восторгом, забыв про все приличия. На какой-то миг ему показалось, что она вообще не дышит. Поезд резко дернулся, яблоко покатилось, Нил успел схватить его, но потерял равновесие и чуть не упал на девушку. Не упал, но разбудить разбудил.

– Доброе утро, соседка! – почему-то шепотом произнес Нил.

– Salut, il est quelle heure? Prenez la pomme, allez! Mangez la, j’en ai d’autres. Ah! еxcusez-moi, vous ne parlez surement pas franqais, je n’y ai pas pense, je ne suis pas bien reveillee![2]

Нил вновь втянул ноздрями воздух и внезапно понял, отчего вскружил голову этот запах: «пуазон», несомненно, «пуазон»… Пузырек, которым так дорожила Линда, который долго еще стоял на полке в их мансарде после ее неожиданного исчезновения…

Милая соседка смотрела на него, щурясь со сна, ожидая ответа.

– Il est deja dix heures. La pomme je n’en veux pas, je l’ai juste attrape pour l’empecher de tomber. Je vais sortir, vous pourrez vous habillez.[3]

Нил взял полотенце и пакет. В коридоре почему-то никого не было. Нил быстро побрился и вышел в тамбур. Сигареты одной показалось мало. Мысли путались, но воспоминаниям места не было. Предчувствие счастья, какое-то подростковое волнение и азарт накрыли его; казалось, что с каждой минутой поезд несется все быстрее и быстрее.

Нил отворил дверь купе и ничего не понял. Девушка под звуки веселой музыки умывалась, а столик чудесным образом превратился в умывальник.

– Извините, я и не подозревал, что в купе есть удобства. Вот почему не было очереди на помывку.

– Заходи, я уже все, – откликнулась она.

– А как ты здесь оказалась? Я не слышал, как ты вошла.

– Да ночью меня проводник перевел. Соседка так храпела, что не заснуть. Вот проводник и сжалился, хотя с мужчиной ехать, говорит, опасно. Но я смелая, да и чего бояться. Он, правда, проследить обещал, если что…

– А если что?

– Ну, сам понимаешь…

– Давай завтракать, соседка, у меня есть неплохой кофе.

– А у меня «мадлен». Ты любишь «мадлен»?

– «Мадлен» – это как у Пруста? – Она кивнула. – Не знаю, наверное… Да, как тебя зовут, соседка?

– Элизабет. В России меня звали Лиза. А тебя?

– Я – Нил.

– Нет, Нил – это река такая в Африке, я читала, ты шутишь, наверное.

– Я и есть река, это ты правильно сказала, только плохие инженеры сделали поворот русла, вот, теку вспять. А вообще-то, это в Африке река, а в России был такой святой, ему поклонялись славяне.

– Не поняла, значит, и ты святой?

– Ну нет, пока нет, да и святыми становятся только после смерти, а я, как видишь, совершенно живой.

Она рассмеялась колокольчиком. Нил поймал себя на мысли, что надо запомнить все, каждую минуту, чтобы потом, без нее, жить этим голосом, запахом, улыбкой. Его поразило, что границы, которую надо переходить при знакомстве, не было. Он знал ее когда-то в прошлой жизни, определенно знал, а теперь они проснулись вместе, и так много надо рассказать друг другу, ведь давно не виделись, всю жизнь…

Особенно Лиз рассмешили подстаканники, она, посмотрев, как с ними управляется Нил, попыталась отпить кофе, но с первого раза ничего не вышло, и залитую салфетку было решено ликвидировать. Кофе действительно был хорош, и настроение окончательно стало беспричинно веселым. Даже несмотря на то, что воспетая классиком «мадлен» оказалась всего-навсего паршивеньким, рассыпающимся кексом на маргарине.

– Пойду покурю. – Нил потянулся за пачкой «БТ».

– Хочешь мои попробовать? А можно и здесь курить, потом дверь откроем.

Лиз вытянула неправдоподобно тонкую, похожую на белый гвоздик сигарету. «Vogue» – прочитал Нил на пачке. Он перевел взгляд на руки и замер, пораженный.

Такие тонкие, хрупкие пальчики, ногти, не тронутые лаком, прозрачные. Ни у кого прежде он не видел таких тонких кистей, а пальцы, прикасаясь к предметам, казалось, вот-вот сломаются.

Они закурили. Лиз курила как подросток, и это выходило у нее очень смешно.

– Я вообще-то не курю, это во время экзаменов меня научили ребята, вот приеду к отцу и брошу, он будет очень сердиться. Я не люблю его огорчать, он у меня очень серьезный, и огорчать его чревато.

Приглашения к разговору не понадобилось. Лиз начала говорить, как будто они знали друг друга с детства, просто давно не виделись.

– Я поступила в Академию художеств. Это была моя мечта. Буду изучать искусство в вашем прекрасном городе. Я была раньше только в Москве, по папиному поручению; он, кстати, очень неплохо разбирается в живописи, у него большая коллекция. Там я познакомилась с папиными друзьями. Одна девушка, Таня, она училась в Ленинграде, мне и рассказала про Академию и вообще про Ленинград. Я буквально заболела этой идеей. Пришлось папе сдаться и разрешить мне поступать, теперь я вынуждена за это расплачиваться…

– Как это – расплачиваться? Он не хочет оплатить твое обучение? Или не может?

– Я не о деньгах. Просто предстоит одно довольно неприятное дело в Германии… Отец меня встретит, я плоховато говорю на немецком… А в России мне очень понравилось, хотя папа меня запугал немного перед поездкой. Особенно мужчинами. Он боялся, что меня сразу окрутит какой-нибудь еврей. Ужасно трудно эмигрировать из России, а все евреи хотят уехать, вот и кидаются на всех иностранок подряд…

– Ну, далеко не все, это твой папа сильно преувеличил, – отозвался Нил.

Он сидел на откидном стуле напротив Лиз и рассеянно слушал, потому что видеть ее было куда интереснее. Лиз, сидящая по-турецки напротив него, и впрямь была воплощением совершенства. Светлые волосы, карие глаза, постоянная улыбка на почти детских губах – все в этой девушке было необыкновенным, притягательным. Все в ней было странным и волшебным…

– Я, правда, не сильно разбираюсь в евреях, но друзей у меня появилось много. Меня все любили и заботились, и мне неинтересно знать их национальность. А поклонников хозяйка квартиры, где я жила, прогоняла быстро, только цветы отбирала. Папа не разрешил мне жить в общежитии, потому что там очень грязно и много тараканов. Он даже не подозревал, что это не главная беда. Да я и сама бы уехала из la obscha-ga, потому что там все пьют очень плохое вино и очень много. Папины московские друзья меня поселили у хорошей женщины, она меня, правда, стерегла, но хоть чисто было. Я много рисовала, мы с ребятами ездили на этюды за город. Я уже в Москве когда была, много рисунков сделала, мне особенно нравятся портреты, я показала в Академии, меня даже похвалили. Да что я все о себе, расскажи и ты. Куда едешь?

– В Париж.

Ресницы Лиз затрепетали.

– Но… Но ведь обыкновенных русских дальше Восточного Берлина не выпускают!

– Обыкновенных – нет.

Лиз вся подобралась. Нил улыбнулся, поняв, какие чувства борются сейчас в душе девушки. Страх и жгучее любопытство.

– А какая у тебя профессия? – победило, наконец, любопытство.

«Я понял твой вопрос, детка, – мгновенно пронеслось в голове. – Ответ утвердительный. Единственная профессия, дающая право оказаться по ту сторону Берлинской стены. Хотя легенды прикрытия многообразны. Журналист, дипломат, торговый представитель, технический советник, научный консультант, лингвист…»

– Я лингвист.

– Едешь во Францию работать?

– Работать и жить.

– В первый раз?

– Ну, работать мне приходилось и прежде. Насчет жить – не могу сказать наверняка…

– Как жаль, что я не смогу тебе показать Францию, а Париж – это моя любовь, там у меня много друзей, я знаю все уголки, я настоящая фанатка-парижанка. Я очень скучаю по родным местам, хотя путешествовать просто обожаю!

Лиз рассмеялась чему-то своему. Она, казалось, не умеет не радоваться.

Застукало в голове: «Это невозможно, не нужно…» Сразу стало тесно и душно в пространстве купе-коробки.

– Я открою дверь, ты не против? – как бы защищаясь от неотвратимого, спросил Нил.

– О, да, конечно, я не боюсь синяков, – Лиз отважно перешла на русский.

– Не синяков, а сквозняков, – поправил Нил.

Теперь они рассмеялись оба.

– А давай кроссворды разгадывать? Меня моя хозяйка научила, чтобы русский язык лучше знать. У меня и журнал где-то есть.

Лиз подтянулась и по приставной лестнице забралась наверх. Нил, вздохнув, сказал:

– Ну, давай по горизонтали, что там?

– Так; два… Народный артист СССР, исполнитель главной роли в фильме «Подвиг разведчика». Раз, два… десять букв… Что?

– Кадочников, – подсказал Нил громко. Кроссворды, однако! Тематические…

– Пять. Способ самоубийства у японских самураев… Ну, это я сама знаю – харакири.

– Сёппуку… Что еще жизнерадостного предлагает твой кроссворд?

– Проступок, долженствующий влечь за собой кару божества… Четыре буквы… Нил, что значит «долженствующий влечь за собой кару»?

– Значит, что накажут обязательно… Оттуда.

Нил показал пальцем вверх. Лиз посмотрела на потолок купе и кивнула.

– Я поняла. Тогда такой проступок называется «грех»… У меня есть Библия, там много написано про грех, я тебе покажу…

Она опять поднялась по приставленной лесенке наверх и, быстро найдя книгу, спрыгнула вниз. Нил не успел предложить помощь, о чем тут же пожалел.

Как-то неловко получилось. Лиз вскрикнула и, присев, схватилась за щиколотку:

– Ой, нога! Ммм, больно!

В дверях тут же, точно на стреме стоял, возник Фиолетовый, протирая заплывшие глазки.

– В чем дело? Кто кричал? Что у вас тут происходит?

– У меня происходит нога. Я ногу прыгнула больно.

– Нужен врач?

– Нет, не надо беспокоиться, пустяки, пройдет.

– Все в порядке, батя, иди, разберемся. Спасибо.

– Да уж я вижу, разберетесь, дело к тому идет. Знаю я вас, – пробурчал проводник, смачно зевнул, вышел.

И закрыл за собой дверь.

– Ну, давай смотреть, что там с ногой.

– Да пустяки, не волнуйся.

– Нет уж, Лиз, клади ногу и снимай носок.

Едва Нил коснулся ее кожи, его будто током ударило… Такая маленькая ножка при высоком росте. Вот порода-то…

– Растяжение. Сейчас забинтуем, и все пройдет. Хорошо бы водкой натереть. Да, у меня, кстати, есть…

Преодолев слабое сопротивление Лиз, Нил растер ее ногу и, за неимением подходящей повязки, перебинтовал шелковым шарфом.

– Вот, готово, только ходить пока не рекомендуется. Нужен покой.

– Да здесь и ходить-то некуда, будет хоть занятие – лежать и лечить ее.

– Больным нужны хорошее питание и хороший уход. Я пошел за лечебным обедом. А пока, пациентка, грызите яблоко. – Нил протянул его Лиз. – Не скучай, я скоро.

Ресторанная еда, принесенная им в судках, была, может, и далека от совершенства, но это было уже не важно ни ей, ни ему… зато вино оказалось настоящим. «Мукузани» скрасило искусство повара и окрасило щеки Лиз румянцем.

Лиз прикрыла глаза, и Нилу показалась, что она засыпает. Как бы сам себе он пробормотал:

– Ну, ты, наверное, хочешь спать, я пойду, не буду мешать…

– Да, хочу, – каким-то изменившимся голосом отозвалась Лиз. – С тобой.

Последние слова она произнесла совсем тихо и не открыла глаза. У нее больше не было сил даже на слова. Нил щелкнул замком.

Никогда такое узкое ложе не казалось ему бесконечно просторным. Он раздевал ее очень медленно, будто боялся нарушить ее совершенное тело, которое открывалось ему во всем великолепии. Лиз своими волшебными руками касалась Нила, и каждое касание пьянило его с новой силой. В какой-то момент ему показалось, что она, и только она – первая женщина в его жизни, и не было никого и никогда, кроме нее.

Глаза Лиз широко раскрылись, и Нил успел закрыть ее крик своими губами. Стон, как ток, прошел через каждую клеточку его тела, солнце вспыхнуло. Поезд летел, казалось, с невероятной скоростью куда-то по вертикали.

– Я хочу, чтобы ты родила мне сына, и это обязательно будет, потому что я люблю тебя.

Лиз лежала на нем, шарф с ноги оказался на подушке, и, увидев его, она опять рассмеялась, будто не слыша Нила. Никогда ни с одной женщиной Нил не был так нежен. Он удивлял сам себя. Откуда в нем так много любви, она обрушилась, оглушила и сделала его абсолютно счастливым. Ему на минуту показалось, что все только начинается.

– Пусть, пусть так. Я найду ее, я смогу изменить все, распутать этот невероятный клубок…

Он гладил ее шелковые волосы; Лиз спала, положив голову на колени Нила. За окном загорались огни в далеких домиках, мелькание желтых и красных деревьев почему-то напомнило ему флаги на первомайской демонстрации. Он опять сидел на плечах отца и верил в бесконечность праздника. Китайским фонариком покачивалось на столе нетронутое красное яблоко…

Неосязаемый, но непроницаемый купол сомкнулся над ними и вокруг них, очертив магическое пространство любви, и время остановилось, претворившись в сияние, в музыку, в полет. То, что было отсечено и осталось вовне, перестало существовать, и все звуки, движения, краски – подняли вагоны, пересаживая с русской колеи на европейскую, чьи-то руки в форменных рукавах перелистывали бумаги, штемпелевали страницы, прикладывались к чужим козырькам, о чем-то гудел подогнанный к составу польский паровоз – не отменяли этой отмены, ибо были не более чем фантомами чужого сознания…

– Я ничего о тебе не знаю…

– Да я и сам знаю не много… Нет, на память я не жалуюсь, только… Такое ощущение, будто до этого дня я жил какой-то чужой, не своей жизнью. Или наоборот – мою жизнь проживал кто-то другой, кто-то чужой… Понимаешь?

– О, да!

– С самого младенчества из меня готовили музыканта. Но имея перед глазами пример матери… В общем, после школы я решил учиться на психолога, но встретил поразительную девушку и следом за ней пошел на филологический. И уже через полгода был женат.

– На этой девушке?

– На другой. Она тоже была красива, умна, но… другая.

– Вы расстались?

– Да… Мы любили друг друга, но я не мог дать ей тот мир, в котором она хотела жить. И она предпочла уйти…

– От тебя?

– Сначала от меня…

– А потом?

– Потом от мира.

– В православный монастырь? Я слышала, там такие суровые порядки…

– Нет, не в монастырь… Оставила прощальное письмо – и ушла в Вечность…

Светлые глаза Лиз округлились.

– Она… покончила с собой?

– Хотела. Но вышло иначе… Она погибла в тот самый день, на который запланировала свой уход. Господь уберег от греха самоубийства…

– Ты веришь в грех?

– Я верю в то, что каждый из нас обязан выдержать экзамен, именуемый жизнью.

– Иначе?..

– Иначе оставят на второй год…

А за окном проносились польские деревеньки, и на горбатых проселках лежала чистая иностранная грязь.

– Возьми мои часы, я хочу, чтобы с тобой всегда была частица меня, они покажут время нашей встречи и будут тебя охранять, как оберег.

– Я запомню – о-берег, как берег тебя, ты же моя река.

– Ну, берег так берег, если тебе так больше нравится.

– А, я придумала, я подарю тебе свой рисунок, или давай ты выберешь сам.

Лиз достала папку и положила Нилу на колени.

– Ты смотри, а я буду рассказывать. Вот, это я в Павловске, когда на этюдах была с ребятами, а это наброски, а это я рисовала еще в прошлом году в Москве, ну, помнишь, я тебе рассказывала. Меня папины друзья водили на ипподром, лошадей очень трудно рисовать, поэтому меня и тянет, хотя пока еще не очень получается.

Сдерживая дрожь, Нил вгляделся в лицо наездницы. Рисунок был очень точен.

– Кто это на лошади, Лиз?

– А. Это та самая Таня Захаржевская, которая меня и уговорила учиться в России. Знаешь, она замечательная, очень современная, многому меня научила. Мы с ней подружились. Она тоже, как ты, филолог.

Нил не сразу пришел в себя, еще полистав рисунки для отвода глаз, отложил Танин конный портрет в сторону и, притянув к себе Лиз, начал целовать ее лицо, глаза и губы, не давая Лиз увидеть его собственные глаза. Прошлое подошло опять очень близко, так же близко, как приближающийся с каждой минутой ненавистный Кельн, где Лиз уже не будет с ним.

– Подожди, я подпишу.

Лиз размашисто поставила свой автограф. Поезд остановился неожиданно для них обоих. На Нила напало не свойственное ему отчаяние, он так сильно сжал Лиз, что она вскрикнула.

– Приехали, пора, Нил! – Но он снова и снова покрывал поцелуями любимое лицо. Голос проводника, как приговор, прозвучал под дверью. Нил открыл купе…

Он протянул руки и, как ребенка, поставил Лиз на платформу. Успев в сотый раз прошептать в волосы:

– Люблю…

Казалось, что Лиз никак не может разглядеть встречающего, а он появился словно из-под земли.

– Бет, привет! Как доехала?

Лиз кинулась на шею невысокому элегантному мужчине.

– Ой, па!

Обнимая дочь, мужчина смерил Нила внимательным взглядом, чужим и колючим. Нил похолодел: такой взгляд никак не мог принадлежать английскому лорду, потомственному дипломату – так говорила про него Лиз, – вообще цивилизованному европейцу. Это был взгляд Чингисхана, императора победоносной орды, прикидывающего, что делать с очередным завоеванным городом.

Интерес, просквозивший было в совершенно монгольских, с тяжелыми веками, глазах Лизиного отца, мгновенно погас.

– Познакомься, это Нил, он вылечил мне ногу, мы подружились!

– Нил Баренцев.

Нил сухо поклонился, не рискуя первым протягивать руку – еще неизвестно, снизойдет ли этот повелитель жизни до рукопожатия.

– Морвен, – с чуть заметным кивком отозвался англичанин. – Вы едете дальше?

– Да, я во Францию…

– Счастливо, – не скрывая равнодушия, ответил отец и поднял сумку Лиз. – Бет, догоняй, машина на стоянке.

Не прощаясь, он двинулся по перрону.

Нил обнял свою Лиз, которая, силой неведомой черной магии, на глазах превращалась в чужую незнакомую Бет и, еще оставаясь рядом, уходила из его жизни. Но в это же мгновение жизнь его обрела, наконец, смысл и цель – искать ее, искать свою утраченную Лиз, вечно, всегда… Лицо было соленым от слез, но слов уже не было.

– Бет! Поторопись!

Лиз отстранилась и пошла прочь.

– Je t’aime, ma fleuve![4] – донеслось из толпы, но он уже не видел ее.

Оглушенный утратой, он стоял на вмиг опустевшем перроне.

«Индустриальный пейзаж, – отчего-то прокатилось в мозгу. – Стерильный настолько, что не годится и слово „натюрморт“. Антиприродная натура…»

Не разбирая дороги, Нил кинулся вслед за Лиз. Эскалатор вынес его на громадную, бетонную, нечеловечески пустую площадь.

– Это ад! – дико озираясь, пролепетал Нил.

Ледяной ветер швырнул ему под ноги смятую газету, поволок дальше, оторвал от земли. Нил автоматически проводил газету глазами – и взгляд его уперся в готическую громаду Кельнского собора.

Нил резко вздернул голову.

– Я тебя ненавижу! – хрипло прокричал он в пустое небо, перечеркнутое белой полоской реактивного самолетного выхлопа.

* * *

Всеобщее благоустройство Таня ощутила уже в полете. Выпив бутылочку «Мартини-Асти» и закусив нежнейшим ростбифом, она совсем развеселилась и попросила темнокожую стюардессу подать виски с тоником, а когда мимо проходила вендорша с лотком всяких обаятельных разностей, Таня остановила ее и обратилась к чуть задремавшему мужу:

– Гони монету, Дарлинг!

Он пробубнил что-то неразборчивое, но безропотно полез в карман и выдал Танины деньги, которые на всякий случай были переданы ему по пути в аэропорт. Она купила пачку «Силк-Кат» (много фирменных перепробовала, но такие видела впервые, и ей стало любопытно); флакончик «Коти» и серебряные запонки, которые тут же вручила мужу. Он недоуменно уставился на подарок, потом сунул коробочку в карман и, словно спохватившись, одарил Таню лучезарной улыбкой и промурлыкал:

– Спасибо, дарлинг!

Покинув некурящего мужа, Таня сначала зашла в туалет и пересчитала деньги. За исключением тех шестидесяти долларов, которые она успела профуфырить, еще не коснувшись британской земли, остальное было на месте. «С этой минуты ввожу режим экономии, – решила она. – Это все, что у меня есть, пока не вычислю, что у них там к чему». Она посмотрела на себя в зеленоватое зеркало, увиденным осталась в целом довольна, но на всякий случай пробежалась расческой по блистающим кудрям, одернула легкомысленную маечку и, примерив улыбку, вышла в салон.

Она нырнула в свободное кресло в задней, курящей части салона, распечатала пачку, прикурила, затянулась сигаретой, которая ей не понравилась, раздавила ее в пепельнице, достала из сумочки «Мальборо» и снова закурила.

– В первый раз летите в Лондон? – с материнской улыбкой обратилась к ней соседка, женщина средних лет с симпатичным круглым лицом.

– Лечу впервые, – улыбнувшись в ответ, произнесла Таня, – хотя вообще-то в Лондоне уже бывала.

– Как вам Москва? – спросила женщина.

– По-разному. Но я привыкла.

– Долго там прожили?

– Чуть больше трех лет.

– Ого! Да вы героическая девица… Эй-Пи или Ю-Пи?

– Простите, что? – не поняла Таня.

– В каком агентстве служите? Или вы из посольских?

– Нет, я… я просто жила там. А теперь вот вышла замуж за подданного Британии и лечу с ним туда.

– Так вы, что ли, русская?

– Чистопородная.

– Упс! – усмехнувшись, сказала женщина. – Простите. Проиграла пятерку самой себе. Я, видите ли, от нечего делать решила блеснуть дедуктивными способностями и побилась об заклад, что с первой фразы по говору угадаю, из каких мест тот, кто сядет в это кресло. Ваш акцент меня несколько озадачил. Такой, знаете, чистый выговор, полуанглийский, полуамериканский.

– Среднеатлантический? – Таня улыбнулась.

– Что-то вроде. Так, как говорите вы, говорят только на бродвейской сцене. Отсюда цепочка моих умозаключений. Колледж в глухой американской глубинке, пара лет в массмедиа, примерная учеба в нью-йоркской школе улучшенной дикции, возможно, телевидение, а потом – «наш заморский корреспондент», как я. Но признайтесь, язык вы изучали за границей.

– В Ленинградском университете. И еще самостоятельно.

– Честь и хвала Ленинградскому университету – и вам… Соня Миллер, специальный корреспондент Би-Би-Си в Москве. – Она протянула Тане визитную карточку. Та спрятала ее в сумку.

– Таня Дарлинг, временно никто. Как только стану кем-то, тоже закажу себе карточку и первым делом презентую вам.

Женщина громко расхохоталась, но тут же озадаченно смолкла.

– Дарлинг? Вы шутите?

– Нисколько. Я уже неделю как миссис Дарлинг.

Женщина внимательно посмотрела на Таню, будто разглядывала выставленную в витрине новинку.

– А, знаете, вам идет. Не сомневаюсь, что вы и до замужества были очень «дарлинг». Ваш муж – уж не тот ли это кудрявый красавчик в красном жилете, который дрыхнет там, впереди?

Таня кивнула.

– Мой вам совет – не спешите расставаться с новой фамилией. Ведь ваш брак, я полагаю, сугубо деловой, а мистер Дарлинг – просто ваш билет на Запад.

Таня мгновенно насторожилась, но скрыла свое состояние приступом веселого смеха. Она тянула смех, сколько могла, внимательно следя за лицом собеседницы. Та широко улыбалась, но за этой улыбкой могло таиться что угодно.

– Чушь, – выговорила, наконец, Таня. – Какая чушь! Кстати, чисто из любопытства, почему вы так решили?

– Руки. Влюбленные, сами того не замечая, постоянно норовят подержаться друг за друга. Вы же ни разу не коснулись своего Дарлинга, а он вас. На такие вещи у меня наметанный глаз. Но главное, вы с ним – неправдоподобно красивая пара. За пределами Голливуда подобные браки крайне редки и почти всегда недолговечны. Психологическая несовместимость между двумя лидерами в одной и той же сфере. Так что, когда сделаете ручкой вашему Дарлингу, постарайтесь сохранить его фамилию. И, пожалуйста, не утрачивайте ваш очаровательный акцент… Таня Дарлинг… Скажите, Таня, вы рассчитываете работать или?..

– Как получится. Первым делом надо осмотреться.

– Извините за профессиональную назойливость, но ваш муж – состоятельный человек?

– Не знаю. Он торговый агент, как-то связан с торговой сетью «Макро».

– Ну, это может означать что угодно.

– У него квартира в Мэйфэр и домик в Кенте.

– Это уже кое-что, но все же… Знаете, дарлинг, дайте-ка мне мою карточку…

Таня послушно раскрыла сумку и протянула мисс Миллер ее визитку. Та извлекла из верхнего кармана своего замшевого пиджачка прозрачную шариковую ручку, что-то нацарапала на карточке и протянула Тане.

– Это номер моего «кролика», то есть радиотелефона. По нему меня можно застать днем и ночью, если только я в Англии. Вот это – номер моего дома в Патни. Московский контракт истек, так что в ближайшие полгода я никуда не поеду. Разве что на уик-энд в Хландино, это такой чудный городок в северном Уэльсе. Поживите недельку, осмотритесь – и непременно позвоните мне.

Соседка накрыла Танину руку своей широкой ладонью и заглянула ей в глаза.

– И не стесняйтесь. Я, конечно, не босс и таких вопросов не решаю, но немножечко поднатаскать вас и устроить встречу с начальством я берусь…

– И что? – трепеща ресницами, спросила Таня.

– О, сущие пустяки! Первый канал Би-Би-Си, второй канал Би-Би-Си, четвертый канал… Репортаж вела Таня Дарлинг… С такой внешностью, с таким голоском да не работать на телевидении – это просто грех…

– О-о! – Таня ответила простодушно-восторженной улыбкой.

Мисс Миллер крякнула и нажала кнопку вызова стюардессы.

– Давайте разопьем бутылочку за знакомство? Я угощаю…

Таня мило повела плечами, выражая робкое согласие.

– Шампанского, уточка, – холодновато сообщила мисс Миллер мгновенно появившейся стюардессе. – Только не вашей газировки. Настоящую бутылку настоящего шампанского. У вас есть?

– «Мумм-Брют», мэм. Пятьдесят три фунта, мэм.

– О’кэй! – Мисс Миллер, глянув в спину уходящей стюардессы, шумно потянулась и с довольным видом посмотрела на Таню. – Дарлинг, вам случалось пробовать настоящее шампанское?

Каким-то чудом Таня не рассмеялась соседке в лицо, вовремя сдержалась.

– Да. Только что. В таких миленьких бутылочках.

Мисс Миллер смеха не сдерживала.

– Я вам искренне завидую – у вас впереди столько чудесных открытий…

– Да, я плохо представляю себе заграничную жизнь. Скажите, мисс Миллер…

– Соня. Моя бабушка родом из Крыжополя… Соня и Таня. Два русских имени. Это судьба! Мы непременно будем друзьями.

– Конечно… Соня. Скажите, что сейчас носят в Лондоне, что слушают, что едят, что пьют, что читают?

– О-о! Впрочем, – Соня посмотрела на часы, – еще полтора часа лету. Лекция номер один… Но для начала промочим горлышко.

Проворная стюардесса откупорила бутылку, налила немного в два стаканчика – ледяное шампанское почти не пенилось, а словно дымилось, – поставила бутылку на откидной столик перед Таней, получила с мисс Миллер деньги, пересчитала, поблагодарила и удалилась.

Соня подняла стакан.

– За тебя, my darling Darling!

– За тебя, Соня!

Рассказывала мисс Соня профессионально – четко, доходчиво, остроумно, останавливаясь на моментах, особенно непонятных для человека советского. И хотя Таня никоим образом не относилась к типичным представителям этого биологического вида, она почерпнула из рассказа попутчицы много интересного – и многое отложила в своей цепкой памяти.

«Ну вот, – подумала она, когда чуть охрипшая Соня, извинившись, вышла облегчиться. – Не успела приземлиться, а уже кое-что прояснилось, и открылись первые перспективы… Почему бы и не телевидение? Конечно, скорее всего, это просто лесбийские завлекалочки, но, даже если и так, что с того? Нам не привыкать. Баба-то, похоже, небесполезная… Посмотрим, как и на что ее раскрутить».

* * *

В купе он вполз полураздавленным муравьем. Закрыл дверь. Шарф так и остался лежать на подушке, это он бессовестно хранил знакомый запах. И еще было что-то, что будто бы освещало купе, оно краснело на столике, улыбаясь ее губами… Мерным движением, без дрожи, Нил достал водку, налил в стакан с подстаканником, на котором были выбиты Кремль и звезда. Выпил и, не сводя взгляда с башенок Кремля, закурил. Сразу все вернулось в памяти. Нил вынул стакан и, бросив на пол проклятую железяку, с невероятной силой и ненавистью стал топтать железный Кремль, пока в дверь не постучали.

– Ты чего это разбушевался? – Фиолетовый просунул голову и строго оглядел купе.

– Батя, зайди, поговорить надо.

– Ну чего надо-то? Оттянулся вроде уже.

Нил не обиделся. Мгновенно извлеченная из сумки непочатая бутылка «Столичной» произвела нужное впечатление.

– Как бы мне дальше без попутчиков ехать? Сделаешь?

– Ладно, только курево прибавь, дорого тут все, да и валюты нет.

Нил протянул пачку, и она вместе с бутылкой мгновенно исчезла в карманах форменных брюк.

Как-то обреченно Нил допил остатки и, упав лицом в Лизин шарф, заплакал, но никто уже не мог видеть слабого Нила Баренцева. Поезд медленно потянулся дальше на Запад по горизонтали.

Глава вторая

Богатая Лиза

(1975–1981)

Автомобиль давно покинул Кельн и мчался по ровнейшему автобану, мимо прекраснейших мест между Карлсруэ и Штутгартом в направлении Мюнхена.

Элизабет не оглядывалась назад, но все ее мысли, все чувства остались там, в серо-голубом вагоне, уносящем нежданного любимого в Париж.

Там, в вагоне, она так и не нашла в себе сил сказать Нилу об истинной причине той поездки, что свела их в одном купе и перевернула ее жизнь.

Лиз ехала на собственную помолвку, которой не особенно жаждала и до встречи с Нилом, а теперь не хотела десятикратно. Но такова была воля отца – отца, о существовании которого она до двенадцати лет даже не догадывалась.

Точнее, она знала, что по всем документам матушка ее числится «вдовой Дальбер», а сама она – рожденной в законном браке дочерью Антуана и Жюли Дальберов. Про этого Антуана мать никогда ничего не рассказывала, а из его фотографий в доме сохранилась только одна, да и то Элизабет случайно отыскала ее в чулане. Это была свадебная фотография – нарядную, молоденькую, кудрявую мамашку, похожую то ли на овцу, то ли на болонку, напряженно держал под локоток неуклюжий плотный блондин с простецкой, широкой, словно блин, физиономией, и черный свадебный костюм сидел на нем как на корове седло. Шестилетней Элизабет это фото до жути не понравилось, она утащила его в свою комнату, а осенью, когда во дворе жгли опавшие листья, потихоньку сунула в огонь. Ей не хотелось таких родителей.

Сколько Элизабет помнила свою мать, та никогда нигде не работала, только суетливо носилась по каким-то приходским делам, а вечерами пила чай с толстым, добродушным кюре и пожилыми дамами из церковного комитета. И это в семидесятые годы двадцатого века! Впрочем, семидесятые в Валансе ощущались разве что в телевизионных передачах, в обилии арабов на улицах, да еще – в свисте и грохоте пролетавших мимо скоростных поездов, голубых, как мечта.

Безбедное по здешним меркам существование Дальберам приносили ежемесячные чеки, поступавшие из крупного столичного банка. Реакция на них матери всякий раз поражала Элизабет. Мамаша истово крестилась, всхлипывала и, хлопнув дверью, убегала в свою комнату. Возвращалась она спустя минут десять, с красными глазами, решительно брала дочь за руку и вела в лучшую в городке кондитерскую, где с трагическими вздохами принималась пичкать ребенка всевозможными сластями.

Все изменилось, когда Элизабет исполнилось двенадцать. В тот день почтальон вместе с чеком принес толстый конверт. Мать как раз отлучилась за покупками, а поскольку конверт был адресован «мадам и мадемуазель Дальбер», Элизабет посчитала себя вправе вскрыть его. Там лежали два билета первого класса до Парижа и лаконичная записка, в которой мадам и мадемуазель Дальбер предписывалось в ближайшее воскресенье ровно в полдень быть в саду Тюильри возле статуи Макса Эрнста «Микроб на грани нервного срыва». Вместо подписи стояла круглая печать с перевернутой пятиконечной звездой.

Придя из лавки и прочитав записку, мать уподобилась тому самому микробу. Рыдала, стаканами глотала успокоительное, наконец, заснула, так ничего и не рассказав дочери.

А Лиз не спала всю ночь.

Объяснение произошло наутро.

– Что все это значит, наконец? – спросила Лиз, бледная, но решительная. – И имей в виду, что я не потерплю никаких недомолвок. Я уже почти взрослая.

– Мои грехи настигли меня… – простонала мать. – Ах, я умираю…

– Прекрати ломать комедию и объясни все толком! От кого эта записка и эти билеты? И кто все время посылал нам деньги?

Мать вздохнула.

– Что ж, раз ты теперь почти взрослая, то имеешь право знать. Да и я не в силах больше таиться. Это твой отец.

– Антуан Дальбер? Значит, он жив? Значит, все эти годы ты лгала не только мне, но и всему городу?

– Дальбер? При чем здесь Дальбер? Эта скотина, это быдло, этот мужлан? Да он сбежал за три года до твоего рождения, сбежал и подался в Иностранный легион, потом помер где-то в Конго или Гвинее.

– Тогда кто? Кто мой отец?! Говори!

– Дьявол во плоти… – пролепетала Жюли Дальбер и зашлась в рыданиях.

Лиз испытала странное, ни на что не похожее возбуждение, острое любопытство и небывалый прилив гордости – надо же, дочь самого дьявола, это же обалдеть что такое! Конечно, мамашины слова надо еще поделить на десять, стал бы настоящий дьявол путаться с такой дурой! Скорей всего, просто какой-нибудь негодяй, но, судя по всему, негодяй богатый и интересный.

Лиз закрыла глаза – ей до смерти захотелось в Париж.

Она сумела убедить мать. Просто предложила представить себе, что будет, если они не подчинятся воле могущественного отца, и он прекратит свои ежемесячные вспомоществования. У Жюли было живое воображение.

– Собирайся! – бросила она дочери.

Доехали они без приключений, сняли номер в чистеньком отеле недалеко от Лионского вокзала и отправились на рандеву.

Но напрасно мама с дочкой, разодетые в лучшие свои выходные наряды, больше часа томились у нелепой чугунной статуи. Никто так и не подошел к ним, не считая парочки престарелых ловеласов, томного красавчика-араба, ну и, разумеется, вездесущих торговцев сувенирами и кока-колой. И лишь когда они, чертыхаясь, вышли на Риволи, с ними поравнялся черный «роллс-ройс», и невозмутимый шофер-англичанин передал мадам Дальбер записку, с содержимым которой она не сочла нужным ознакомить дочь, а лишь велела Лиз забираться на заднее сиденье. Автомобиль повез их по Елисейским Полям и дальше, в Дефанс, где остановился у входа в высотный, сверкающий стеклом и металлом пятизвездный отель. Название отеля Лиз, ошеломленная открывшимся ей великолепием, так и не запомнила.

Дальше было еще чудеснее – прозрачные, бесшумные эскалаторы, стремительные лифты, переливающиеся позолотой и мелодичным звоном колокольчиков; широкие, сияющие чистотой и залитые светом коридоры; двухсветная, неимоверных объемов гостиная, куда их с поклонами препроводила почтительная прислуга в алых ливреях с золотым галуном. Когда мать и дочь налюбовались изысканными интерьерами, тихо растворилась боковая дверь, и вошел – нет, не отец, вошедший был слишком для этого молод и слишком, как бы сказать, сервилен; очевидно не хозяин, а слуга, пусть даже из числа приближенных. Молодой человек склонился над ухом матери, что-то прошептал ей, и она вышла, шурша праздничным гипюром.

Лиз и подумать не могла, что видит мать в последний раз.

Между тем дверь отворилась вновь, и Лиз, как воспитанная барышня, встала и поклонилась вошедшей женщине, а подняв голову, замерла от изумления и восторга. Ей улыбалось лицо, так хорошо знакомое по телеэкрану, газетам и глянцевым журналам. Кати Шардон, хозяйка одного из известнейших домов высокой моды.

Кати подошла, заглянула в глаза оторопевшей Лиз, взяла за руку и ласково проговорила:

– Пойдем, дитя мое. Будем делать из тебя настоящую парижанку.

Вечер этого восхитительно многотрудного дня, пронесшегося калейдоскопом умопомрачительных бутиков, ателье, салонов красоты, завершился в театральной ложе, откуда было так хорошо видно и слышно обожаемого ею Рикардо Фольи.

В антракте Кати представила ей молодого человека, тощего, рыжего, как морковка, в круглых очках а-ля Джон Леннон.

– Знакомься, дитя мое, это твой тьютор, по-нашему говоря, наставник. Его зовут Алан Мак-Коркиндейл.

Имя пришлось повторить трижды, прежде чем Элизабет его запомнила.

Алан был смешной и смешливый, и они подружились с первой минуты.

После концерта они поужинали в «Амбрози», потом Алан отвез ее в отель и проводил до номера, того самого, что так поразил ее воображение днем.

– Приятных сновидений, юная леди. Спальни на втором этаже, выбирайте любую.

– Алан, постой…

– Что угодно юной леди? Сказочку на ночь?

– Где моя мама? – зевая, спросила Лиз.

– Кто? Ах, мама? – Алан посмотрел на часы. – Через одиннадцать минут ее теплоход отчаливает из марсельской гавани.

– Куда?

– На Мартинику. Ей там куплен домик, и назначено щедрое содержание – при условии, что она не вернется во Францию.

Лиз мимолетно удивилась равнодушию, с которым восприняла это известие.

Для нее началась новая жизнь, полная новых впечатлений и каждодневных открытий. Теперь она постоянно жила в двухэтажном «люксе». Оказалось, что, кроме гостиной и двух уютных спаленок, здесь есть библиотека с новейшим домашним кинотеатром и множеством книг, в том числе и таких, которые ее старомодная, вульгарноблагопристойная мамаша не разрешала даже вносить в дом: Раймон Кено, Антонен Арто, Генри Миллер. И еще две ванных комнаты, одна обыкновенная, только очень богатая и красивая, а вторая – настоящий маленький бассейн, оборудованный разными гидромассажными устройствами, здесь можно было нагонять искусственные волны. А еду приносили прямо в номер в любое время суток, стоило лишь позвонить по телефону – любую еду, какую только пожелаешь, хоть гамбургер с кенгурятиной, хоть перепелиные яйца с белужьей икрой.

Но вся эта роскошь не давалась даром. Каждый день Лиз был расписан по минутам. Алан заезжал за ней в половине девятого и отвозил то в танцевальный класс, то к сухонькой старушке-графине, обучавшей Лиз основам этикета и едко высмеивавшей малейшие промашки неотесанной провинциалки, то к другой старушке – прославленному музыкальному педагогу. Иногда занятия заменялись экскурсиями по Парижу и его историческим окрестностям. Эти дни были для Лиз самыми счастливыми, она все больше – робко, по-девчоночьи – влюблялась в своего рыжего чичероне. Алан знал и любил Париж так, словно и сам он, и многие поколения его предков родились и жили на этой земле. И своей любовью он заразил юную воспитанницу.

Точно так же, легко, ненавязчиво, с юмором он во второй половине дня занимался с нею общеобразовательными предметами. Даже сухая математика и заумная физика становились в его изложении понятными и занимательными, как детективы Жапризо. Через два месяца Лиз обрела манеры настоящей леди, прекрасно танцевала, бойко щебетала по-английски, а знания школьных предметов, несомненно, снискали бы ей все мыслимые похвальные грамоты в ее родной школе в Валансе. Но ей была омерзительна сама мысль о возвращении в Валанс.

В конце июня Алан устроил ей настоящий экзамен в присутствии двух пожилых господ, которых представили как мистера Смита и мистера Джонса. Любезно, как учили, представившись в ответ, Лиз автоматически отвечала на легкие вопросы, а сама пытливо вглядывалась в непроницаемые лица Смита и Джонса, мучительно гадая, который из них, возможно, является ее таинственным отцом. Но оба так и просидели истуканами, а по окончании испытаний молча удалились, не попрощавшись.

– Поздравляю, солнышко, мы с тобой отстрелялись cum laude, что значит с отличием, – сказал Алан за обедом. – Теперь в обучении твоем наступает перерыв. Собирайся в путешествие.

– В Валанс? – шепотом спросила Лиз, чувствуя, как сердце ее падает ниже пяток.

– Несколько дальше… Юная леди, позвольте уведомить вас о том, что за исключительные успехи вы премированы поездкой на чудный островок греческого архипелага по приглашению одного почтенного джентльмена…

– Отца?! – воскликнула Лиз. – Моего отца? Неужели я наконец увижу его?

– Этого я не могу сказать.

– Но почему? Зачем вся эта таинственность? Кто он? Арабский шейх? Какой-нибудь крупный мафиозо, взявший с тебя кровавый обет молчания?

Алан весело рассмеялся.

– Поверь, солнышко, никакого обета молчания я не давал и с удовольствием рассказал бы тебе все, что знаю. Только, увы, я не знаю почти ничего. Меня наняло одно престижное кадровое агентство, и признаюсь, я был крайне удивлен, что предложение поступило через Баффина, директора нашей школы, и он тут же дал под него трехмесячный оплаченный отпуск. Я, разумеется, согласился, о чем нисколечко не жалею.

– Я тоже… – пролепетала Элизабет, обмирая изнутри. – А ты… ты поедешь со мной?

– Увы, мой отпуск окончен. Но мне почему-то кажется, что мы еще встретимся…

Через три дня, погожим и тихим летним вечером Элизабет сошла с белоснежной яхты, забравшей ее в Салониках, на берег острова, сразу же показавшийся ей земным раем. Пока носильщики под руководством мадам Нонжар, дуэньи, приставленной к ней на время путешествия, укладывали чемоданы в открытый автомобиль неизвестной ей марки, Лиз любовалась окрестностями, с наслаждением вдыхая свежайший, напоенный хвойными ароматами воздух.

В прозрачной бухте лениво плескались волны, бликуя закатным солнцем. Поросшие самшитом и лиственницей холмы полого сбегали к морю. Автомобиль небыстро катил в гору по желтой песчаной дороге, вдоль окаймленного розовым камнем канала с пенной голубой водой. Вскоре восхищенному взору Лиз предстала высокая каменная стена, сложенная из плит черного мрамора, а в ней – бронзовые ворота, в решетке которых причудливо переплетались цветы и дубовые листья.

За воротами начинался чудесный сад. За ровными аллеями аккуратно подстриженных деревьев Лиз увидела промелькнувший силуэт лани, а в отдалении – маленькую китайскую пагоду. По другую руку на отдельном холмике показался домик-пряник, а впереди – светлое полушарие громадного купола и окруженный розовыми клумбами фонтан-колокол, весь в ореоле радужной пелены мельчайших брызг.

Автомобиль медленно обогнул фонтан, и глазам Лиз предстал весь дом – высокий, хоть и было в нем всего два этажа, облицованный бежевым камнем, с обеих сторон забирающий площадь вокруг фонтана в широкое полукольцо.

А на ступеньках дома стоял, улыбаясь, седовласый человек в белом костюме.

– Здравствуй, Лизхен, – сказал он с чудовищным немецким акцентом, когда машина остановилась напротив входа, и шофер, распахнув дверцу, галантно подал Элизабет руку. – Добро пожаловать в Занаду…

– Как у вас интересно, дедушка Макс!

Старик с рассеянной улыбкой погладил Лиз по головке.

– Милые пустячки, невинные забавы одинокого старика. Что тебе больше всего понравилось?

– Мне? Заводная балеринка, говорящая голова Сократа, механический клавесин, бабочки…

– Подойди-ка сюда… – Дедушка Макс подошел к бюро на гнутых ножках, поднял крышку, достал красный лакированный ларец, протянул Лиз миниатюрный золотой ключик.

– Вставь сюда и поверни. В эту сторону, по часовой стрелке.

Лиз послушно вложила ключик в микроскопическую скважинку на стенке ларца, повернула. Лаковые створки разъехались, а внутри Лиз увидела крохотного волнистого попугайчика. Попугайчик боком лежал на красной подушечке и блестел черным стеклянным глазом.

– Он умер? – спросила Лиз.

– Он игрушечный, – сказал дедушка Макс. – Достань его, только аккуратно, а то сломаешь.

Лиз бережно извлекла попугайчика, провела пальцем по крылышку. Перья у игрушечной птички были настоящие, только покрытые прозрачным лаком.

– Поставь сюда, – дедушка Макс показал на край стола. – Да, вот так… Теперь давай дунем на него, не так сильно, как дуешь на свечи в именинном пироге, а легонечко, будто пылинку сдуваешь. Раз-два-три…

Лиз дунула, и вдруг попугайчик взмахнул крыльями и взлетел, высоко-высоко, к самому сводчатому потолку и там пропал из вида.

Лиз захлопала в ладоши.

– Ой, какая чудесная игрушка!..

Старый Макс улыбнулся.

– Более чудесная, чем ты думаешь… Подставь-ка ладошку. – Он извлек из ларца кожаный мешочек, высыпал из него мелкие зернышки на ладонь Лиз и громко позвал: – Гого! Гого! Гого!

Попугайчик отозвался веселой трелью, спикировал прямо на руку Лиз и принялся деловито склевывать зернышки. Медленно, осторожно Лиз закрыла ладонь. Попугайчик затрепыхался, в пальцах Лиз отдавались частые удары птичьего сердечка. Лиз разжала ладонь, попугайчик вспорхнул, уселся на оконном карнизе и занялся поправкой несколько помятого оперения.

– Дедушка… – прошептала в смятении Лиз. – Дедушка, он… он живой!

– Конечно, живой. В Коране сказано: пророк Иса сделал из глины птичку, дунул на нее, птичка ожила и улетела… Знаешь, кто такой пророк Иса?

– Нет.

– Это наш Иисус Христос.

– Тогда получается, что мы с тобой – тоже боги?

– Немножко. Каждый человек немножко бог, только не всем дано ощущать это…

Старик сидел в глубоком удобном кресле, посасывая длинный янтарный мундштук пенковой трубки. Перед ним на инкрустированном шахматном столике были расставлены в начальной позиции костяные шахматные фигурки. Кресло напротив пустовало, а посреди залы на расстеленной на полу медвежьей шкуре лежала Лиз, пощипывая гроздь рубинового винограда. В невидимых динамиках негромко звучала увертюра из «Кавалера роз».

Старик отложил трубку, потянулся, посмотрел на часы.

– Что-то запаздывает мой партнер. Не иначе, опять творит, поймал вдохновение. Ох уж эти художники, рука не поднимается требовать от них пунктуальности… Игрок он, конечно, не из самых сильных, но человек презанятный, эти фигурки изготовил по его эскизам один мой швейцарский знакомец, партнер по переписке…

– А что такое «партнер по переписке»? – спросила Лиз.

– Это когда разыгрываешь с кем-то шахматную партию не лицом к лицу, а заочно, в письмах. Не всегда ведь люди могут встретиться, один очень занят, другой стар и редко покидает дом, третий живет очень далеко… Вот, взгляни…

Макс, кряхтя, поднялся с кресла, подошел к одному из шкафчиков, открыл створку. Лиз увидела множество стеклянных ящичков, в каждом из которых помещалась маленькая шахматная доска. Она встала со шкуры, подошла поближе и увидела, что каждый ящичек снабжен бумажкой с именем, число фигурок на досках неодинаково, и стоят они по-разному.

– Это я для памяти, – пояснил Макс, – чтобы не возиться с хранением старых писем, ведь иные партии длятся десятилетиями, по одному ходу в год, а то и реже… Скажем, герр Бирнбаум из Цюриха, тот аккуратен, письмо с очередным ходом я получаю от него с каждой почтой, она приходит сюда раз в неделю. Мистер Цорес из Нью-Йорка, несмотря на все свои миллиарды, тоже находит времечко, хотя, судя по последним его ходам, он нанял Бобби Фишера… Ван Линь из Гонконга, сеньор Люгер из Буэнос-Айреса, товарищ Шеров из Москвы, шейх ас-Саббах из Кувейта… В этом шкафчике, Лиз, весь земной шар… Э, да ты уже зеваешь, пора тебе на боковую. Прости старого осла, замучил тебя своими скучными разглагольствованиями…

– Нет, дедушка Макс, мне, право, очень интересно. Не отсылайте меня, прошу, позвольте еще немного побыть с вами!

– Деточка моя, в Занаду живут по тем же правилам, что и в Телемском аббатстве мсье Рабле, а именно…

– Делай что хочешь, – блеснула познаниями Лиз.

– Вот именно… Кстати, похвально, что читала «Гаргантюа и Пантагрюэля»…

Дедушка Макс возвратился в кресло и вновь закурил трубку. Лиз сидела тихо, как мышка, вглядываясь в старое, но еще такое красивое лицо, в добрые морщинки в уголках широко расставленных глаз.

– Дедушка Макс, – тихо проговорила она. – А как вы познакомились с моей мамой?

Старик вопросительно взглянул на нее.

– С твоей мамой? Но, милая Лизхен, я вовсе не знаком с твоей мамой. – Лиз опустила глаза. – Зато прекрасно знаю твоего папу.

– Что?! Но я думала… – Она не договорила, но дедушка Макс прекрасно все понял.

– Нет, милая, хотя о такой доченьке, как ты, я мог бы только мечтать…

Старик вздохнул и замолчал. Лиз молча глядела на него, не решаясь нарушить тишину.

– Отец твой человек интересный и очень непростой, – продолжил дедушка Макс. – Жизнь свела нас в конце войны, он был тогда совсем молод, но уже имел серьезный чин. Мы тогда неплохо поняли друг друга и славно сотрудничали. Потом мы встретились спустя много лет… – Старик опять помолчал, рассеянно потрогал фигурки на доске. – Кстати, из него вышел бы отменный шахматист. Жаль, что он предпочитает другие игры.

– Как его зовут?

– Морвен. Лорд Эндрю Морвен. Какой-то там баронет, кавалер каких-то там орденов. Думаю, ты его скоро увидишь… О, Борис, дорогой, наконец-то!..

Увлеченные беседой, они не сразу заметили, что в зал вошел высокий, ширококостный мужчина, облаченный, в отличие от хозяина, запросто сидевшего в шелковом халате с бранденбурами, в безупречный смокинг и белоснежную сорочку. На скуластом, усатом лице его, однако, отчетливо выступала многодневная седая щетина.

Мужчина поклонился, несколько деревянно.

– Guten Abend, mein lieber Max, entschuldigen Sie mir bitte…[5] – начал он, но хозяин прервал:

– Борис, Борис, говорите, пожалуйста, по-французски, барышня совсем не понимает немецкого…

Мужчина в смокинге растерянно огляделся, заметил, наконец, Лиз, сухо наклонил голову.

– Мое почтение, мадемуазель. – Акцент у него был не сильнее, чем у дедушки Макса, но какой-то странный, совсем не немецкий. – Борис Вайнахский, художник… Еще раз простите за опоздание, Макс, совсем заработался, потерял счет времени…

– Вы прощены. Налейте себе что-нибудь.

Художник отошел к столику с разнокалиберными бутылями, а дедушка Макс обернулся к Лиз и тихо сказал:

– Борис живет в том домике на холме. Отменный пейзажист. Как-нибудь загляни к нему, посмотри работы и не бойся, он совсем не страшный, только дикий немного, что неудивительно, потому что он русский…

– Макс, я все слышу, – неожиданно отозвался художник. – Во-первых, я не дикий, а наполовину ручной, а во-вторых, русский лишь на четверть, а на остальное ингуш, это такой народ на Кавказе…

– Тысяча извинений, дорогой Борис, вечно забываю, что не все такие глухие, как я… Что ж, начнем, пожалуй.

Лиз освободила кресло для Бориса, вновь улеглась на шкуру медведя и принялась с любопытством разглядывать гостя. Она никогда еще живьем не видела ни одного русского…

– Что ж, Бет, меня ознакомили с твоими достижениями. – Лорд Морвен неторопливо перебирал бумаги, разложенные перед ним на массивном письменном столе. – Отличные знания по всем обязательным предметам, сертификат об окончании курса русского языка и культуры, диплом Академии искусств, участие в трех выставках. Победа на конкурсе бальных танцев, приз за исполнение роли Розалинды, вице-капитан хоккейной команды, хмм, это уже интересно. Комплиментарный отзыв доктора Баффина, в высшей степени комплиментарный отзыв мистера Мак-Коркиндейла, что, впрочем, неудивительно… У меня только один вопрос, Бет.

– Да, сэр?

Элизабет навытяжку стояла в центре громадного зала – библиотеки особняка лорда Морвена на Гросвенор-сквер.

– Долго ли еще вы, леди Элизабет Морвен, намерены выставлять на всеобщее посмешище себя, тем самым, косвенно, и меня, вашего отца и опекуна. Отвечайте!

– Я не понимаю, о чем вы, сэр…

– Я говорю о тех преувеличенных знаках внимания, которые ты оказываешь мистеру Мак-Коркиндейлу. Лодочные прогулки, посиделки в кафе; наконец, эта нелепая сушеная роза, вложенная тобой между страничек эссе по истории английского театра. Согласись, это несколько выходит за рамки нормальных отношений школьницы и ее наставника.

– Но, сэр, я же не вечно буду школьницей!

Лиз дерзко взглянула отцу в глаза, но тот лишь рассмеялся.

– О да, и я ничуть не сомневаюсь, что твою прелестную головку не раз посещали картинки вашего совместного счастливого будущего: маленький домик на берегу Северна, кварта молока под дверью, целый выводок маленьких рыжих Мак-Коркиндейлов… Да только, деточка моя, это исключено, совершенно исключено. И отнюдь не потому, что твой отец – ископаемый тираннозавр, одержимый всеми сословными предрассудками викторианской эпохи. А потому, что твой избранник – чистопородный гей, иными словами, джентльмен, предпочитающий мужчин. Кстати, это одна из причин, почему многие лучшие семьи Англии без опасений вверяют ему своих дочерей. Вот так. Пусть эта маленькая история послужит тебе уроком на будущее. И запомни, Бет: леди может подать повод для злословия, для зависти, для осуждения, но никогда – для насмешек… А в остальном ты была молодцом.

Лорд Морвен встал из-за стола, приблизился к Бет, подставил бритую щеку для безучастного поцелуя.

– Убежден, что ты достойна награды. Собирайся, поедешь в город с мадам Нонжар, закажешь себе платье для рождественского бала. Мы приглашены в Чатсворт, к герцогу и герцогине Девонширским. Ты рада?

– Да, сэр…

Лорд Морвен поморщился.

– И не зови меня «сэр». Это вульгарно. «Папа» звучит гораздо лучше.

Драматургически выстраивая свое появление в жизни Лиз, лорд Морвен слишком затянул с собственным выходом на сцену, чем допустил роковую ошибку. Место отца в сердце Лиз уже было занято другим. Точнее, другими – чудаковатым русским художником Борисом Вайнахским, открывшим ей волшебный мир искусства, и старым греческим отшельником Максом Рабе, подарившим ей сокровища душевного тепла…

Эндрю Морвен, всей жизнью наученный тонко разбираться в малейших нюансах человеческих отношений, почувствовал это сразу. Чуждое влияние он пресек тут же. Не желая настраивать дочь против себя, он не запретил ей переписку со стариками, но многократно планируемые поездки на остров под разными предлогами переносились, откладывались, отменялись.

Разговоры, подобные вышеприведенному, случались крайне редко. Чувствуя неослабевающую отчужденность дочери, лорд Морвен не навязывал ей свое общество, мелочной опекой не досаждал. Тем не менее был в курсе каждого ее слова, поступка, контакта, благо глаз и ушей у него в этом мире хватало. И едва лишь намечалось что-то, чреватое в перспективе нарушением его планов касательно дочери, меры принимались решительно и незамедлительно, и всегда чужими руками. Нередко Лиз бывала расстроена, обижена, огорчена, но упрекнуть отца не могла: его светлость был, как всегда, решительно ни при чем.

Нечастые встречи с отцом всегда заканчивались для Лиз каким-нибудь приятным – и недешевым – сюрпризом. То славным маленьким пони, то бриллиантовыми сережками, то путешествием по Европе. На пятнадцатилетие отец подарил ей первый автомобиль, ярко-красный спортивный «эм-джи», на окончание школы – грандиозный «выход в свет» в Кенсингтонском дворце самой леди Ди, супруги наследного принца Чарльза. Пару в первом танце ей составил блистательный Марк Филипс, муж принцессы Анны. Мундир полковника королевской гвардии великолепно смотрелся рядом с ее пышным белым платьем.

Лиз самозабвенно кружилась в вальсе, а с балкона ее из-под морщинистых век внимательно изучала пара водянистых глаз.

– Ах, Морвен, ах, злодей, где ж вы до сих пор прятали такое сокровище? – Джейкоб Цорес, биржевой воротила и миллиардер, пыхнул толстенной сигарой и подмигнул сидящему напротив лорду.

– К тому же аутентичная леди Морвен единственная наследница титула, – поддакнул Морвен.

– Титул-шмитул! Главное, как говорил мой одесский папа, чтобы было на что приятно посмотреть… Морвен, это шутка! А если серьезно, главное в жене – это семья жены. А ее семья – это вы. Морвен, я говорю да! – Он протянул короткопалую, волосатую руку. Морвен с чувством пожал ее. – А девочка наша не взбрыкнет? Породистые кобылки – они норовистые.

– Это я беру на себя… Дело за вашим Джо, надо, чтобы и он присоединился к нашему решению.

– Мой-то? Да этот шлимазель дрочит в пижаму на ее симпатичную фоточку. – Джейкоб Цорес испытующе взглянул на собеседника. На монгольском лице лорда Морвена не дрогнул ни один мускул. – Это шутка, Морвен! Но, как говорил мой одесский папа, в каждой шутке есть доля шутки!

Биржевой магнат расхохотался, похлопал Морвена по плечу и шумно икнул. Как говорил его одесский папа, цирлих-манирлих важен после первых десяти тысяч, дважды важен после первых ста тысяч, трижды важен после первого миллиона, а после первого миллиарда можно и расслабиться…

Лорд Морвен, вероятно, хорошо подготовился к разговору с дочерью, тщательно определил пропорцию и очередность разъяснений, уговоров, посулов и угроз. Только ничего этого не понадобилось. Лиз спокойно выслушала вступительную речь отца, без каких-либо комментариев поглядела на фотографию суженого – рябое лошадиное лицо, ранние залысины, большой нос, очки в толстой роговой оправе – типичный облик молодого еврейского интеллектуала, физиономическая вариация на тему Артура Миллера. Ей было все равно. После крушения с Аланом мужчины в ее жизни перестали иметь значение.

– Ты все уже решил, ведь так? От меня требуется лишь формальное согласие. Что ж, я согласна. Но при одном условии…

Морвен напрягся. Оказывается, он совсем не знал свою дочь.

– Говори… – тихо приказал он.

– Как я поняла из твоих слов, официальная помолвка приурочена к моему восемнадцатилетию. Так вот, оставшиеся до этого полтора года я буду учиться живописи. Профессионально. В Москве или в Петербурге, который Ленинград.

– В России, которая СССР? – подхватил Морвен, ожидавший чего угодно, только не этого. – Лиз, ты сошла с ума. Россия! Эта страна непригодна для жизни. Я знаю, о чем говорю, я бывал там неоднократно. Там не достать даже, извини, гигиенических прокладок.

– Ничего, что-нибудь придумаю…

Лорд недолго обдумывал этот разговор и решил, что политичней будет не разубеждать дочь, а потрафить ее странной, но в сущности безобидной фантазии, дабы заручиться ее покорностью в деле куда более важном. Но, чтобы обезопаситься от всякого рода неожиданностей, такую поездку следовало должным образом организовать.

На следующий же день лорд Морвен связался с московским своим партнером, не раз блистательно выполнявшим его просьбы и поручения. Господин Шеров был там человеком всемогущим, и для него не составит никакого труда обеспечить пребывание Лиз на уровне, достойном дочери Морвена. Ну и приглядеть, конечно…

Глава третья

Другие берега

(1982)

Аполло Дарлинг, выспавшийся за время перелета, легко снял с полки увесистую багажную сумку и скомандовал Тане, которая ожидала его в проходе:

– Вперед!

Таня послушно двинулась к выходу – и невольно замерла у самой двери. Вместо привычного трапа на нее пялился извилистый черный туннель, образованный внутренними стенками гигантской кишки из гофрированной резины. По дну туннеля вдаль уходила блестящая металлическая дорожка, оборудованная перилами. Кишка, словно шланг неимоверного пылесоса, высасывала людей из чрева самолета, с тем чтобы через сотню-другую метров (ярдов, поправила себя Таня) выплюнуть их в зал прибытия аэропорта Хитроу.

– До свидания, мисс! – На нее с выжидательной улыбкой смотрела безлико-смазливая стюардесса.

– До свидания! Спасибо за приятный полет!

– Anytime! – пропела стюардесса, и Таня, зажмурившись, ступила в черноту.

Она шла по дорожке и приговаривала про себя: «Коридоры кончаются стенкой. А туннели выводят на свет… Не дрейфь, Захаржевская, вот он уже и виден – свет в конце туннеля».

Пассажиры вышли в большой, ярко освещенный зал и очутились на узком пространстве, огороженном барьерчиками и перилами боковых лестниц. В конце этого коридора без стен позади металлического турникета сидел колоритный британец, лицом напоминавший добродушного старого бульдога, и невозмутимо командовал: «Left! Right! Left! Right!», – разводя прибывших пассажиров по двум окошечкам паспортного контроля и включая соответствующие металлические дверцы. Таня остановилась, любуясь на этого дядьку и поджидая Дарлинга. Когда тот подошел, Таня крепко взяла его за руку. Дарлинг дернулся, как-то затравленно посмотрел на нее, но руки не убрал.

– Муженек, – ласково промурлыкала Таня.

Замороженная девица в паспортной будочке ловко подцепила со стойки временный Танин паспорт, с ходу открыла на нужной странице, едва глянула на въездную визу, шлепнула туда штампик прибытия и, вывернув кисть, словно крупье при сдаче карт, подала паспорт Тане.

– Enjoy your stay![6] – без улыбки сказала она.

Как ни странно, проверка паспорта Дарлинга оказалась более длительной и скрупулезной. Девица, поджав губы, листала его книжицу с «двуспальным лёвой», сверялась с каким-то списком, разложенным у нее на столе, потом вызвала по телефону молодого усача с хиповской прической, но в строгой униформе. Они оба вертели паспорт, потом усач что-то буркнул и ушел, а девица проштамповала, наконец, паспорт Дарлинга и отпустила его с миром.

– Хуже КГБ! – пробурчал Дарлинг, подойдя к Тане.

– Что искали-то? – спросила она.

– А черт его знает. Пошли.

По витой модерновой лестнице они спустились в белостенный зал, посреди которого вертелись два симметрично расположенных колеса. На резиновых ободах одного из колес крутились чемоданы, сумки, рюкзаки. Второе стояло. Таня направилась к крутящемуся колесу.

– Куда? – остановил ее Дарлинг. – Это с мадридского. А нам сюда.

И вновь у Тани, при всей ее удаленности от совкового менталитета, что-то дрогнуло в груди – с такой обыденной легкостью он произнес слово «мадридский». Словно речь шла не о заграничной столице, а о какой-нибудь Калуге или Можайске… Впрочем, отныне Калуга и Можайск – это все равно, что прежде был Мадрид, а Мадрид – что Калуга и Можайск… Все смешалось в доме Облонских…

– Ах, вот вы где, – с придыханием проговорила мисс Миллер, протиснувшись к ним сквозь строй пассажиров, ожидающих багаж.

– Аполло Дарлинг. Соня Миллер, – представила их друг другу Таня.

Мисс Миллер протянула Дарлингу руку. Он вяло, с явной неохотой пожал ее.

– Вы отсюда в Лондон, мистер Дарлинг? – спросила Соня.

– Да, – лаконично и даже грубо ответил он.

– Может быть, сэкономим пару фунтов, возьмем одно такси на всех? – предложила Соня.

– Нам не по пути, – отрезал Дарлинг и отвернулся.

Колесо пришло в движение. Поплыли первые чемоданы.

– Не понимаю, что на него нашло, – шепнула Таня, подойдя вместе с Соней к транспортеру.

Та, вероятно, нисколько не обидевшись на Дарлинга, лукаво подмигнула Тане и прошептала в ответ:

– А я понимаю. Когда-нибудь поймешь и ты…

– Пошли, – сказал Дарлинг. Он толкал перед собой объемистую тележку с надписью «British Airways»; в тележке лежали все три чемодана и большая сумка. Они двинулись к выходу.

– До свидания, дарлинг! – крикнула Тане мисс Миллер и послала ей воздушный поцелуй. – Позвони мне!

– Непременно! – прокричала в ответ Таня.

Дарлинг снял руку с поручня и потянул жену за рукав.

Они выкатили багажные тележки на площадку перед аэропортом. Таня вдохнула – и испытала второе потрясение на английской земле. Воздух был поразительно, кристально чист. Пахло субтропиками – лавром, лимоном, морским прибоем. В полосе деревьев стрекотали цикады.

– Ты уверен, что это Лондон? – лукаво спросила Таня. – Точно не остров Маврикий?

Ее вопрос оказался для Дарлинга, напряженного и чем-то озабоченного, полнейшей неожиданностью. Он посмотрел на нее как на душевнобольную.

– С чего ты взяла?

– Просто мне Лондон запомнился совсем другим. Сырой, промозглый, воняющий глиной и мокрой шерстью…

– А-а, – с облегчением выдохнул он. – Ну, таким он тоже бывает.

– Кэб, сэр? – прервал их разговор вынырнувший из ниоткуда мордатый господин в желтой ливрее.

– Спасибо, – сказала Таня, намереваясь последовать за ним, но Дарлинг, дернув ее за локоть, пролаял:

– Нам на автобус!

– Может, все же возьмем такси? – За последние годы как-то отвыкла она от автобусов.

– За сорок квидов[7]? Ты кто, миллионерша долбаная?

Однако! Слыхала она о крохоборстве буржуев, но чтобы до такой степени?

– Ладно, я угощаю.

– А фунты у тебя есть?

– У меня есть доллары!

– Это долго.

– Не понимаю.

– Обменивать долго. Придется возвращаться в аэропорт, искать банковскую будку, стоять в очереди…

– А мы прямо ими расплатимся.

– Иностранные деньги никто в уплату не примет. Запрещено законом… Хотя знаешь что? – Его прежде безразличный голос дрогнул. – Давай я сам тебе обменяю… У тебя сотенные?

– Да.

– Дам по… по сорок… сорок два. Идет?

«Надо же, спуталась на старости лет с мелким фарцовщиком. Али не знает, голубчик, что доллары на „квиды“ ихние идут по один-семь, максимум один-восемь? Ну что, сыграем в дурочку, сделаем муженьку последний свадебный подарок?»

– Идет, – безмятежно сказала Таня. – Как доедем, так и получишь сотню. Сдачу оставь себе.

Отказаться он даже не подумал.

Они вышли на стоянку, где бойко орудовали трое распорядителей в таких же желтых ливреях: один подгонял выстроившиеся неподалеку таксомоторы, другой рассаживал пассажиров, а третий – тот самый мордатый – откатывал в сторону освободившиеся тележки. Очередь двигалась весело, и уже минуты через две служитель распахнул перед нашими молодоженами дверцу коричневого такси.

Автомобиль был новый, но сработанный под довоенный «вокс-холл-кабриолет». Пожилой сухощавый кэбмен через заднюю дверцу поставил их багаж за кресла, а Дарлинг поспешил плюхнуться на заднее сиденье, и не подумав пропустить Таню вперед. «Истинный джентльмен», – усмехнулась про себя Таня.

– По кольцевой едем, – предупредил кэбмен. – Трасса перекрыта. Гребаные микки[8] опять грузовик взорвали.

К удивлению Тани, она без труда поняла его кокнийский говорок. Такси тронулось в путь. Таня смотрела на первые вечерние огоньки своего нового мира, на серую ленту прямой четырехполосной автострады, на черные силуэты английских деревьев на фоне темнеющего английского неба. Между прочим, шесть лет назад она въезжала в город с противоположной стороны…

…Та первая ее встреча с Лондоном получилась не очень удачной в смысле погоды. Утром их теплоход причалил возле какого-то безликого городка в дельте Темзы. Советских туристов сгрузили на берег, рассадили по трем автобусам и повезли сквозь пелену моросящего дождя в столицу туманного Альбиона. В дороге Таня, насыщенная предыдущими впечатлениями, просто отсыпалась. Автобусы остановились возле не особо внушительного трехэтажного домика, в котором располагался семейный отель, чистенький, но явно не первоклассный, с номерами на троих и удобствами в концах кривых коридоров. Гид-англичанин, туберкулезного вида меланхолик, с жутким акцентом разъяснил, что господам с фамилиями от А до О надо быстро забросить вещи в номера и спуститься к стойке портье, откуда он отведет группу в брэкфэст-рум, тогда как господам от П до Я можно принять душ и передохнуть. Таня, попавшая в первую группу, вместе со всем стадом, ведомым гидом, спустилась в цокольный этаж и по длиннющему, гулкому подземному коридору вышла к широким стеклянным дверям, за которым и располагалась брэкфэст-рум, сильно напоминающая ресторан на Белорусском вокзале. Оголодавшие гости поспешно расселись, угостились «континентальными» крекерами с джемом, чаем из огромных черных термосов, кукурузными хлопьями из ярких пакетиков и начали было расходиться, сетуя на скудность английского стола, но тут пожилые официантки принялись разносить яичницу с беконом, так что не склонные к спешке туристы – в их числе и Таня – были должным образом вознаграждены.

Настырный дождь смазал автобусную экскурсию. Сквозь частый капельный узор на стеклах удавалось рассмотреть лишь самые ближние к окнам достопримечательности, средние воспринимались как неотличимые серые силуэты, а дальние – включая Бэкингэмский дворец – и вовсе терялись в свинцовой мгле. От выходов на дождь и променада под Биг-Беном группа большинством голосов отказалась и вернулась в отельчик несколько раньше предусмотренного. Танины соседки по комнате тут же завалились на кровати и от нечего делать принялись скакать по телевизионным каналам, забавляясь кнопками дистанционного управления, как малые дети. Естественно, не поняв ничего из увиденного, стали приставать к Тане, чтобы переводила. Вежливо отшив их, Таня извлекла из дорожной сумки предусмотрительно захваченный с теплохода плащик и пошла осматривать окрестности.

Отельчик оказался неподалеку от зеленой и замусоренной Рассел-сквер. Таня перешла площадь и, пройдя по коротенькой улице, оказалась перед чугунной оградой, за которой виднелось не очень высокое, но внушительное здание. Британский музей. Таня подошла к запертым массивным воротам, прочла табличку «Closed on Mondays»[9] и повернула обратно, поспев в самый раз к обеду: на входе в пустую брэкфэст-рум толстая улыбчивая тетка выдавала каждому по пластмассовой коробочке, содержащей трехслойный бутерброд, булочку, яблоко, шоколадный батончик и бутылочку кока-колы.

После обеда полагалась пешая экскурсия по историческому центру. Хотя дождь почти перестал, многие предпочли остаться в отеле, так что желающих набралась всего треть группы, да и те высказали пожелание осмотреть что-нибудь под крышей, только чтобы бесплатно. Первой достопримечательностью, отвечающей этим требованиям, был все тот же Британский музей, оказавшийся, как уже знала Таня, закрытым на выходной. У входа в Национальную галерею вился людской хвост часа на три. Искушенный гид не растерялся и потащил группу в Кенсингтон, к знаменитому торговому центру «Хэрродз», на осмотр которого отводилось два часа, после чего предлагалась экскурсия в крупнейший супермаркет «Сентсбэри». Таня вышла вместе со всеми, подождала, когда все рассосутся по бесконечным залам, и вышла на волглую, малолюдную улицу.

Она в одиночестве бродила по площадям и улицам, жадно вычитывая названия, с детства знакомые по книгам и учебникам. Сделав большой круг, она, как и предполагала, вышла прямехонько к отелю. «Я еще вернусь, и тогда ты улыбнешься мне», – шептала она хмуро нахохлившемуся городу.

Те же слова она повторила на следующее утро, когда в одиночестве стояла на корме длинного прогулочного катера среди мокрых, обвисших флажков и смотрела на уплывающие башни Тауэрского моста. Остальные граждане сидели в салоне и от души угощались добрым английским пивом, стоимость которого входила в обслуживание. Катер отвозил их группу обратно к морю…

…Они уже въехали в Лондон. Мимо проносились уютные, ярко освещенные домики Кэмдена, потом такси вырулило на широкую улицу с оживленным, несмотря на поздний час, движением. «Юстон-роуд», – догадалась Таня и принялась высматривать знакомые места. А вот эта улочка другим концом упирается в тот самый отельчик… Когда слева пронеслась громада Сент-Панкрас, Таня повернулась к Дарлингу и сказала:

– По-моему, мы проскочили Мэйфэр.

Тот стрельнул агатовыми глазами в невозмутимый затылок кэбмена и с жаром заговорил:

– Понимаешь, я распорядился по телефону, чтобы там провели легкую перепланировку и ремонт. Конечно, это можно было бы сделать заблаговременно, но я не предполагал, что вернусь из Москвы с женой. Это займет всего неделю, самое большее, две. Конечно, есть еще домик в Кенте, но сейчас я не могу туда ехать – накопилось много дел. Мы немного поживем в Бромли-бай-Боу, у моей тети, если ты, конечно, не против. Она простая, веселая старушка. У нее там очень славный пансиончик. Тебе понравится.

– Конечно же, я не против. – Таня усмехнулась. – Так или иначе, у меня уже нет выбора. Только напрасно ты так расстарался из-за меня. – Она понизила голос: – Я ведь надолго у тебя не задержусь, скорее всего.

Дарлинг склонился к ее уху и зашептал:

– Но тебе ведь надо освоиться, получить гражданство, устроиться на работу, встать на ноги. На это уйдет не один месяц. И все это время ты будешь жить у меня. Это входит в нашу договоренность с твоим патроном. При прежней планировке тебе было бы там неудобно. – Он помолчал. – И мне тоже.

– С этого бы и начинал, – негромко ответила Таня.

Вот зануда! Однако что-то он разболтался. И руки дрожат. Ох, не к добру это… Без толку дергаться не надо, но и бдительность терять не след. Ты одна и на чужой территории…

Машина, свернув с Олд-стрит, поползла по узким неприглядным улочкам. Ветер проносил мимо них обрывки газет, целлофановые обертки, кожуру фруктов. Осыпающейся штукатуркой скалились длинные, неотличимые один от другого двухэтажные дома за низкими оградками. Их сменяли кварталы, опоясанные кричащими неоновыми вывесками: «Dehli-cious Indian Cuisine», «Sarani Jewelers», «Good Chow», «Bingo!», «Flea & Firkin». Под некоторыми из вывесок толпились люди. Под другими, в нишах у входа в темные, запертые лавочки, бесформенными кучами лежали и сидели на одеялах бездомные. Таню неприятно удивило большое количество пьяных. Поодиночке и группами они, пошатываясь, фланировали по мостовой, так и норовя залезть прямо под колеса, без тени стыда мочились на стены, валялись в чахлых кустиках, а то и поперек тротуара. Через них индифферентно перешагивали прохожие.

– И после этого они еще смеют называть Россию страной пьяниц, – не удержалась Таня.

Дарлинг словно не слышал ее. Зато кэбмен согласно закивал головой.

– Yop, it’s a friggin’ shame, mate! – с чувством заявил он. – They out-ta be ‘orsewhipped![10]

– Тебя не спросили! – огрызнулся Дарлинг. Таксист стоически пожал плечами и замолчал.

Далее пошли улочки в том же духе, только немножко попригляднее – совсем немножко: чуть меньше грязи, чуть меньше пьяных. В жилых кварталах монотонность вытянувшихся в версту викторианских бараков то и дело нарушалась вкраплениями современных ухоженных особнячков с лужайками, а в торговых – блистающих зеркальными стеклами поп-артовых павильончиков. «Париж, штат Техас», – подумала Таня: один особенно высвеченный и оживленный отрезок напомнил ей штатовский фильмец из фестивальных.

Переехав короткий каменный мостик, коричневый кабриолет завернул налево и остановился на узкой улице плотной старой застройки возле двухэтажного белого домика с крутой черепичной крышей, с обеих сторон стиснутого домиками побольше.

– Приехали! – с облегчением сказал Дарлинг.

Пока он расплачивался с кэбменом и надзирал за тем, как тот вытаскивает чемоданы, Таня вышла и огляделась. Здесь воздух был потяжелее, уже не пахло лаврами и морским прибоем – скорее, речной грязью и торфом. Над двойной входной дверью с красной рамой и широким узорным стеклом, сквозь которое пробивался яркий свет, красовалась вывеска, освещенная затейливым фонариком в виде драконьей головы: «Ma Poppie’s Adults Rest Club»[11].

– Нравится? – спросил подошедший Дарлинг.

– Пока не знаю, – почти честно призналась Таня.

Первое впечатление было не очень благоприятным.

Дарлинг взялся за бронзовый молоточек, приделанный сбоку от двери, и трижды стукнул им по вогнутой бронзовой пластине. Дверь моментально отворилась, и показался огромного роста чернущий негр в ослепительно-белом фраке. Он широко улыбался.

– О, мистер Дарлинг, сэр! – Интересно, Тане только почудилась издевка в его хорошо поставленном, дикторском голосе? – Давненько, давненько… – Тут взгляд темнокожего гиганта упал на Таню. Он закатил глаза, изображая полный восторг. – С удачной обновкой вас!

– Заткни хлебало, Джулиан, – мрачно посоветовал Дарлинг. – Лучше подбери наши шмотки и оттащи к боковому входу – ни к чему тревожить гостей.

– Слушаюсь, сэр!

Слова Джулиана прозвучали как изощреннейшее оскорбление. Дарлинг, похоже, этого не почувствовал. Зато очень хорошо почувствовала Таня.

Джулиан вышел на улицу, с легкостью поднял два больших чемодана и скрылся с ними в арке соседнего дома. Дарлинг взял чемодан поменьше, а Таня – сумку. Они направились следом за негром.

А тот, отворив серую неприметную дверь, выходящую в небольшой глухой дворик, занес чемоданы в дом.

– Подними в третий или седьмой – который свободен, – крикнул вслед ему Дарлинг.

Он остановился перед дверью, повернулся к Тане и приглашающим жестом указал внутрь.

– Входи, дарлинг…

Она оказалась в узком и длинном вестибюле. Верхняя часть стен и потолок оклеены темно-зеленым линкрустом с блестками, нижняя – лакированное дерево, выкрашенное в черный цвет. Пол покрыт желтым ковролином. Слева от входа – огороженная барьером конторка, за которой никто не сидел. Прямо за конторкой небольшая сплошная дверь. Такие же двери слева и в дальнем торце, за начинающейся в левой дальней четверти лестницей – черные перила, на ступеньках желтая дорожка, в конце первого пролета – еще одна дверь. Все двери закрыты, кроме одной, двойной, с красной рамой и большими стеклами в белых цветочных узорах, расположенной справа, позади конторки и прямо напротив подножия лестницы. Та распахнута, оттуда льется яркий свет, нетрезвый гвалт, табачный дым и переливы отчетливо кабацкой, совсем не английской, а скорее цыганско-румынской скрипки. Все эти подробности цепкий Танин взгляд охватил и на всякий случай отпечатал в мозгу за те секунды, пока она, не отставая от Джулиана и Дарлинга, прошла по вестибюлю и поднялась по лакированной черной лестнице.

На втором этаже после небольшой площадки, украшенной пальмой в прямоугольной кадке, начался коридор, исполненный в той же манере, что и вестибюль, и освещенный тремя яркими равномерно расположенными лампами. Он напоминал коридор небольшой гостиницы. Все двери, за исключением торцевой, были снабжены номерами и покрашены в тот же черный цвет. На круглой бронзовой ручке одной из дверей висела стандартная табличка «Do Not Disturb»[12], из узенькой щелки над полом лился свет и слышались невнятные голоса – глуховатый мужской и женский, визгливо-кокетливый. За остальными дверями было тихо.

Джулиан остановился возле двери с циферкой 3, извлек откуда-то с пояса длинный желтоватый ключ и, раскрыв дверь, подхватил чемоданы и внес их внутрь. Дарлинг вошел вслед за ним. Тане оставалось лишь последовать их примеру.

Комната напоминала одиночный номер в гостинице средней руки. Небольшая прихожая – слева встроенный шкаф, справа белая дверь, очевидно в ванную; сама комната вытянутая, завершающаяся окном, прикрытым плотной темно-вишневой портьерой. Слева от окна – высокий столик с телевизором, белым электрическим чайником и телефоном без циферблата. Справа – низенький журнальный столик с пепельницей и двумя стаканами на стеклянном блюде и два кресла. Прямо у входа – маленький холодильник. В противоположном переднем углу – треугольное угловое трюмо с высоким двойным зеркалом и пуфиком. Главенствующей частью обстановки была кровать – длинная, широкая, покрытая ярким пестрым покрывалом, она стояла поперек комнаты и занимала весь центр, оставляя лишь узкий проход к телевизору и столику. У нее была одна спинка – в головах, а над ней – ночное бра с красным китайским абажуром. Комната была оклеена розовыми обоями в цветочках, бородатых гномиках и Красных Шапочках. Все имело вид слегка потертый, но вполне гигиеничный.

Джулиан водрузил оба чемодана на кровать и, пролавировав между Дарлингом и Таней, вышел, отвесив на прощание преувеличенноцеремонный поклон. Дарлинг свой чемодан из рук не выпустил.

– Располагайся, – бросил он через плечо остановившейся у входа Тане. – Можешь пока освежиться, принять душ. Через полчаса зайду за тобой. Представлю тебя тете Поппи и поужинаем… Кстати, на счетчике было как раз сорок два фунта. Так что… – Он выразительно потер большим пальцем об указательный.

– Ах да, совсем забыла, извини.

Таня достала из сумочки сто долларов и помахала перед носом Дарлинга. Он протянул руку и выхватил у нее бумажку.

– Следующая поездка – за твой счет, дарлинг, – с безмятежной улыбкой проговорила Таня.

– Конечно-конечно… – рассеянно пробормотал он, пряча деньги в карман. – Разреши.

Он чуть отодвинул Таню и вышел, прикрыв дверь.

Таня посмотрела ему вслед, подошла к кровати, сняла сумку с плеча, положила поверх чемоданов и сама села рядом. Под ней мягко спружинил эластичный матрас.

Устала. Разбираться в ситуации начнем завтра. А сегодня – сегодня плыть по течению. Но, конечно, смотреть во все глаза.

Скинув сумку, она раскрыла верхний чемодан, черный, кожаный, и стала вынимать оттуда и раскладывать барахлишко, попутно прикидывая, что же надеть к ужину.

После душа, переодевшись во все свежее, она принялась за второй чемодан и сумку. Очень скоро все ее принадлежности были разложены по местам, опустевшие чемоданы перекочевали в приемистое верхнее отделение шкафа, а в большой сумке остались только прозрачная папка с разными необходимыми бумагами и ручная сумочка, в которой, за исключением сигарет и обычных дамских мелочей, лежали ее советский загранпаспорт с постоянной британской визой и почти вся наличность, кроме сотни, отданной Дарлингу, и оставшейся в кармане мелочовки. Восемьсот тридцать пять долларов.

Таня стояла возле кровати – впрочем, здесь, где ни встанешь, все будет возле кровати – с деньгами в руках и задумчиво оглядывала комнату. Решение пришло только секунд через пятнадцать. Видно, перелет и вправду утомил ее.

Тетя Поппи – мисс Пенелопа Семипопулос – оказалась толстой приземистой бабой в красном брючном костюме, с крашеной черной стрижкой под бобика и нечистой кожей. Она встретила Таню с Дарлингом в уютной прихожей, притулившейся за дверью без номера в начале коридора, всплеснула руками, провизжала что-то темпераментное и кинулась обнимать и целовать Таню, обдавая ее кислым пивным перегаром и пятная багровой помадой.

– Рада, рада! Ты красивая, – с рыдающими придыханиями прохрипела она.

– Я тоже очень рада познакомиться с вами, мисс Семипопулос, – ответила Таня, деликатно высвобождаясь из потных объятий новой родственницы.

– Называй ее тетя Поппи, иначе она обидится, – сказал Дарлинг. – И, пожалуйста, говори помедленнее. Тетя не очень хорошо понимает по-английски.

– Да-да! – оживленно кивая, подтвердила тетя Поппи и совершенно ошарашила Таню, добавив по-русски: – Английски плехо. Русски корошо. Русски совсем корошо… Ортодокс гуд.

– Ну вот, совсем в языках запуталась, – с усмешкой заметил Дарлинг. – Тетя Поппи отродясь в церковь не заглядывала, но, как все греки, питает слабость к единоверцам.

Таня улыбнулась, а тетя Поппи состроила кривую рожу и обрушила на племянника какую-то греческую тираду, при этом от души размахивая руками. Тот что-то ответил, и тетя мгновенно успокоилась, схватила Таню под локоток и втащила в гостиную, где на круглом столе, покрытом синей клеенчатой скатертью, был накрыт ужин.

– Совсем худая, – сказала тетя Поппи по-английски, видимо, исчерпав запас русских слов, и усадила Таню на мягкий, обтянутый серым бархатом стул. – Надо кушать, много кушать. Здесь все много кушать!

Для начала она навалила Тане большую глубокую тарелку салата из огурцов, помидоров, оливок и брынзы, щедро заправленного уксусом и растительным маслом.

– Греческий салат, – пояснил Дарлинг, наклонил заранее откупоренную высокую бутылку и налил себе и Тане. – А это белое кипрское вино.

– А тете? – спросила Таня.

– Она пьет только «Гиннесс», – сказал Дарлинг.

При слове «Гиннесс» тетя Поппи блаженно улыбнулась и налила в свой стакан черной пенной жидкости из большого кувшина, стоящего возле ее прибора.

Дарлинг поднял бокал и с улыбкой обернулся к Тане.

– За нового члена нашей большой и дружной семьи! – провозгласил он и, не чокнувшись, одним махом осушил бокал.

Тетя Поппи последовала его примеру. Таня пригубила вина, сделала два-три мелких глотка и поставила бокал. Приятное, очень легкое вино со странной, не вполне винной горчинкой. Подмешали чего-нибудь? Однако Дарлинг же выпил. И немедленно налил себе второй, тетя Поппи тоже. Таня ослепительно улыбнулась им обоим и принялась за салат, заедая его горячей хрустящей булочкой. Только сейчас она поняла, до чего проголодалась.

После салата тетя Поппи сняла крышку со сверкающей металлической кастрюли, расположившейся в самом центре стола, и положила Тане огромную порцию крупно наструганного мяса, переложенного слоями баклажанов, помидоров и лука.

– Мусака, – пояснил Дарлинг, протягивая свою тарелку. – Молодая баранина. Очень вкусно.

Таня попробовала, целиком согласилась с мужем и подняла бокал за гостеприимную хозяйку этого теплого дома. Дарлинг перевел ее слова тете Поппи, та расчувствованно всхлипнула и произнесла длинную тарабарскую фразу. Естественно, Таня ничего не поняла, но на всякий случай произнесла одно из немногих известных ей греческих слов:

– Евхаристо!

Тетя Поппи вскочила, проковыляла к Тане и заключила ее в жаркие объятия.

– Ты правильно ответила, – сказал Дарлинг Тане, когда тетя Поппи уселась на место. – Тетя очень похвалила тебя и сказала, что ты – лучшее украшение этого дома.

Пока Таня доедала мусаку, Дарлинг снял трубку телефона, стоявшего на мраморной крышке пузатого серванта, и что-то сказал в нее. Не прошло и двух минут, как дверь неслышно растворилась и вошла маленькая обезьянистая китаяночка в красной ливрее с золотым галуном. Широко улыбаясь, она поставила на стол поднос, сдернула с него полотняную салфетку и тихо удалилась. На подносе оказались две хрустальные вазочки с разноцветным мороженым, политым взбитыми сливками с толчеными орешками, фигурная плошка с каким-то сладким печивом и серебряный кофейник с чашечками.

– А почему только две? – спросила Таня, принимая от Дарлинга одну из вазочек.

От вкусной, обильной еды после трудного дня она блаженно отяжелела, по всему телу разливалась теплая истома.

– Тетя Поппи мороженого не ест. Она будет пить «Гиннесс» и заедать шоколадом. Это ее десерт, – с некоторой натугой проговорил Дарлинг.

Его классическое лицо раскраснелось, движения замедлились.

Тетя Поппи согласно кивнула.

– Это вечерний кофе, без кофеина. Он не помешает спать, – продолжал Дарлинг, разливая кофе в чашечки и немножко на скатерть.

– Спасибо, да-арлинг, – протянула Таня.

Какие они все-таки милые! А она, дуреха, боялась, боялась…

Таня сладко, длинно зевнула.

Она уплывала.

На ласковых волнах мягкой широкой постели, в красном полусвете ночника, под мерное покачивание стен… Улыбались добрые мохноногие гномики, запуская пухлые ручки в свои мешки и осыпая ее пригоршнями сверкающих камней зеленого, красного и черного граната; кувыркались уморительные пушистые медвежата, липкие курносые поросята с хрустом надламывали круглый плод гранатового дерева. Брызгал сок, и зверюшки втыкали в ранку свои пятачки и жрали, хрюкая и повизгивая. Это в открытых глазах, а в закрытых… в закрытых бегали голые, пьяные вдрезину девицы по хороводу, выуживали статного кавалергарда из строя, увлекая в центр, и под буйный хохот происходило очередное соитие, после которого маленькие зверюшки становились немыслимо громадными и свирепыми и разрывали очередного избранника на клочки и закоулочки, а по чистому небу летел открытый белый лимузин, увитый гирляндами из алых и белых роз, и нежилась душа в халате на гагачьем пуху… Лирический кайф, good trip в самом мягком варианте… Good trip… Lucy in the sky with diamonds…[13]

Накачали все-таки, суки… Перекатиться на живот, свалиться на пол, доползти до сортира – и два пальца в рот, чтобы… чтобы…

Чтобы что? А пошло оно все!..

Проблеваться, а потом душ – ледяной, долгий-долгий. И кофе.

А на фига?..

А на фига из обоев выплыл громадный Винни-Пух, выставив перед собой на тарелочке с голубой каемочкой кабанью башку, зажаренную с артишоками, которые не растут на жопе, очень жаль… А пар так аппетитно кружится и клубится, а из башки усищи Аполлины торчат, и сам он выползает, искрится и змеится, топорщит губки алые, а губки говорят: «Мой сладкий рашэн дарлинг, мой золотистый старлинг, твои глаза как звезды и сиськи хороши. Сейчас твой крошка Дарлинг материализарлинг – и с ходу тебе вставлинг от всей большой души…»

Хочу-у-у. Хочу. Хочу-хочу-хочу… Щаз-з-з-з…

Их двое на волнах…

– Дарлинг, это ты?

– Как хочешь… Хочешь?

– А-а-ах!

– Ложись сверху… Вправь меня в себя… Теперь поднимайся – медленно, медленно…

– Вау!

Биение в несказанной агонии блаженства… Слова? К черту слова!

– А-а-ааааааааааааа!!!

… И никакой связи с дурьим зависаловом. Совершенно раздельные субстанции. Хихикс!

… В незашторенном окошке дрожит круглая зыбучая луна:

– Дарлинг?

И горячий шепот где-то рядом:

– А?

– Дарлинг, почему у тебя голова светится?

– Это полнолуние… Спи.

– Еще?

– Устал… Знаешь, у тебя, наверное, было много мужчин…

– Да-а…

– …Но ни одному из них ты не отдавала себя всю, даже если хотела. Их отвергал мужчина, живущий в тебе…

– Да… Еще…

– Я приду. В нужное время. Спи.

– Я люблю тебя…

…Лунная жидкость льется в незашторенное окошко. Одна на волнах. А был ли Дарлинг-то? Может, Дарлинга-то и не было?..

Темно.

Под развеселый вой «Поющих гитар», несущийся из динамика над окошком, в купе ворвалась Сесиль, верная французская женушка.

– Что же ты не выходишь? Я тебя везде ищу! – Голос показался ему совсем чужим и неуместным. – Давай быстрее, я проплатила стоянку только на пятнадцать минут, если опоздаем, то могут вкатить штраф. Бери вещи, быстрее! Господи, как у тебя накурено!

– Иди, я сейчас!

– А яблоко можно взять? – Сесиль потянулась к столику.

– Нет! – Нил сказал так резко, что жена вздрогнула.

– Ты что? Я просто подумала, что ты забыл.

– Я не забыл. Ну, пошли, пора.

– Что с тобой? Ты плохо выглядишь.

– Я просто не спал, не могу спать в поезде.

Ложь давалась Нилу легко, да и Сесиль, похоже, совсем его не слушала. Штраф за стоянку волновал ее сейчас гораздо больше.

– Ну вот, опоздали, и все из-за тебя! Какой ты все-таки несобранный! – Сесиль проворно расплатилась с носильщиком, вытащила из-под стеклоочистителя желтую штрафную квитанцию, помахала перед носом Нила. – Ну давай же, укладывай чемоданы в багажник! Это тебе не Россия! Здесь надо соблюдать порядок.

Нил со всей определенностью понял, что последние две фразы он отныне будет слышать каждый день.

– Я все устроила, первое время мы поживем в квартире тети Соланж, ее второй муж крупный домовладелец, они сейчас на Ривьере… – трещала Сесиль, выруливая на громадную серую площадь у Северного вокзала. – Вот сволочь, шлюхин сын, весь проезд перегородил!

Она несколько раз оглушительно бибикнула, открыла дверцу и, высунувшись по пояс, принялась осыпать отборной парижской бранью зазевавшегося водителя микроавтобуса с веселенькими буковками «Quick» на борту. Ее искаженное гневом лицо покрылось некрасивыми красными пятнами.

И вот эта вздорная бабища – его жена, супруга, так сказать, эпуза, в горе и в радости, в богатстве и в бедности?.. О, где же ты, Сесиль, тихая, нежная, застенчивая, невзрачная? Погребена под вечными ленинградскими снегами, растаяла в вечном тумане страны Эсэсэсэрии… Воистину, как преображает человека родная почва! Увы, не всегда в лучшую сторону…

Между тем автомобиль Сесиль выехал, наконец, с вокзальной площади и теперь катил по длиннющему виадуку, перекинутому через железнодорожные пути. Нил видел бесконечное плетение рельсов, пучки пожухлой травы между шпалами, раздолбанный товарный вагон, ржавую цистерну. Открывшаяся картинка была настолько русской, что у Нила защемило сердце, будто только сейчас его настиг воспетый Шопеном миг прощания с родиной.

И верно – с того берега, неумолимо приближаясь, на него пялился нижний край громадной вывески, вопиюще не нашей по форме и содержанию:

«Femmes – 50 FF!»

– Пятьдесят франков, – задумчиво произнес Нил. – Однако, дешевые у вас женщины…

Сесиль вдарила по тормозам.

– Что ты сказал?!

– Взгляни. – Нил показал на вывеску. Однако теперь та была видна уже вся. На второй снизу строчке мужчины приравнивались к тридцати франкам, а третья не оставляла сомнений, что все выше (ниже) указанное относится к ценам не на женщин и мужчин как таковых, а всего лишь на стрижки и укладки в куафюр-салоне мсье Жеронима Мба.

С моста въехали в узкую улочку, кривоватую и грязноватую, и Нила ждал следующий шок. Снующий, стоящий и сидящий на улочке люд являл собой зрелище, никак не вписывающееся в его представления о Париже, – ватники, бушлаты, ушанки, теплые платки, обувь, поразительно напоминающая скороходовские демисезонные говнодавы. И тут же чалмы, фески, вылезающие из-под тулупа полы белой галабии… И ни одного европейского лица. Две-три смуглых личности арабского толка, а остальное – негры, негры, негры… От черно-фиолетовых до светло-шоколадных, от младенцев в котомках, притороченных к материнским спинам, до седобородых старцев, чинно восседающих на щербатых ступеньках подъездов.

– Увидеть Париж и умереть… – пробормотал Нил. Пожалуй, это было бы сейчас самое правильное…

С трудом вписавшись в поворот, Сесиль обогнула микроскопическую площадь с бездействующим фонтаном, свернула в совсем непроезжий боковой закоулок и остановилась у жуткого вида подворотни, вход в которую был перекрыт металлической решеткой.

Сесиль открыла окошко, высунула руку, держа в ладони какую-то черную коробочку, навела на подворотню. Что-то пискнуло, и решетка плавно поплыла вверх, открывая въезд.

– Как в рыцарский замок, – попытался пошутить Нил, но супруга шутки его не поняла. С сосредоточенным видом выкатила на открывшееся за подворотней пространство, повернула влево и остановилась.

– Приехали.

Нил вышел, огляделся.

По правую руку раскинулся пустырь, весь перекопанный траншеями, посередине – котлован с торчащими в небо серыми сваями, дальше – высокий бетонный забор. У забора сложены бетонные плиты, еще какой-то стройматериал, прикрытый голубым полиэтиленом. Слева – глухая бурая стена, монотонность которой нарушалась лишь выпирающей из нее сверкающей стальной трубой диаметром не меньше трех метров. Труба начиналась от земли и вертикально поднималась до верхней кромки, почти неразличимой в низких осенних облаках.

– Выгружай чемоданы! – отворив багажник, скомандовала Сесиль.

– Но тут… Но где тут?.. – От растерянности из головы вылетели простейшие французские слова.

Словно отвечая на его вопрос, Сесиль подошла к трубе, вставила куда-то что-то длинное, плоское и ядовито-желтое. В трубе загудело. Сесиль обернулась.

– Ну! Тащи же багаж!

– Куда?

– Сюда, глупый. К лифту… У нас сегодня плотная программа, – тараторила Сесиль уже в приватном лифте, состоящем внутри из зеркальных панелей и светящихся кнопочек. – В одиннадцать нам надо быть в салоне на Мажента, нужно сделать прическу, да и тебе просто необходимы стрижка и педикюр… Потом надо заехать в банк, потом я должна заскочить в офис, передать шефу гранки статьи, ты пока посидишь в кафе, только сильно не напивайся, потому что вечером мы обедаем у родителей, там будет мадам Нонпарель, это шеф языковых программ в Аш-Э-Се, это Высшая Коммерческая Школа, тебе же надо устраиваться на работу, так почему же сразу не в одно из самых престижных учебных заведений Франции, надо пользоваться возможностью… У нас, я должна тебя огорчить, медовый месяц откладывается до лета.

На счастье Нила, в этот самый момент створки лифта с мелодичным звоном разъехались, и бедняжка Сесиль так и не услышала его облегченного вздоха.

– Сюда, сюда!

Она выбежала в просторный белый коридор, украшенный вазами и акварелями с видами Парижа. Нил замер в дверях лифта, ошеломленный открывшимся ему ухоженным великолепием, столь резко контрастировавшим с убожеством, оставленным внизу.

– Быстрей, быстрей, потом насмотришься, – поторапливала Сесиль. – Эй, стой, вытирай ноги и сразу помой ботинки, там в коричневом ящике губка, потом поставь сушить на решетку и не накапай на пол. – Сесиль давала распоряжения уже откуда-то из глубины дома. – Мой доклад по итогам работы в Ленинграде вызвал настоящий фурор, я уже подготовила две публикации в научных журналах, американцы проявили большой интерес, работы невпроворот, надо столько успеть… Скажи, ты сильно скучал без меня?

– Очень… – соврал Нил, с остервенением оттирая со светлой подошвы своего правого «плейбоя» загадочным образом налипшее собачье дерьмо. – Безумно. Трагически… Любимая.

А притворяться, оказывается, очень просто и легко, а главное – никаких при этом угрызений.

Покончив с подошвой, Нил рухнул в очень кстати подвернувшееся кресло. Не тут-то было – из-за стеклянной двери тотчас показалась Сесиль.

– У нас совсем нет времени, ну что ты расселся, давай в душ скорее, нам скоро выходить…

Предательские струи воды безжалостно уничтожали прикосновения Лиз, ее запах, ее поцелуи, воспоминания и чувства он прятал в самый далекий уголок памяти. На руке Нил заметил небольшой след – Лиз прикусила его, оставив маленькую метку о себе. Нахлынуло возбуждение, которое никак не проходило. Дверь в ванную резко распахнулась, и Нил еле успел отвернуться. Сесиль открыла дверцы зеркального шкафчика в поисках чего-то.

– Ой, милый, какой ты все-таки у меня сексапильный мужчина. Я забыла тебе сказать, что уже со вчерашнего вечера я тебя хочу, жаль, нам сейчас некогда, а то бы я к тебе забралась. Ну ничего, после обеда сразу домой, я совсем не могу терпеть. Давай вылезай, нас уже ждут…

Нил стоял посреди огромной гостиной и через стеклянную стену любовался парижскими крышами и с детства знакомым силуэтом Эйфелевой башни. Вокруг него хлопотала Сесиль.

– …Нет, это совершенно нельзя надевать, это даже нельзя назвать одеждой. Ну, с брюками мы решим позднее, а пока надень свитер, хотя это я тебе на Рождество хотела подарить, но надо же как-то выходить из положения… На выходных обязательно заедем к Марксу и Спенсеру, все уважающие себя мужчины среднего достатка одеваются у Маркса и Спенсера…

– Хорошо, что не у Энгельса и Шопенгауэра, – успел вставить Нил, но неловкая его шутка не была оценена.

– Ты же не можешь явиться к ним в этом русском тряпье, что они о тебе подумают. – Нил хотел было возразить, что из русского в его гардеробе разве что носки, но не успел рта раскрыть. – И носки, главное носки, русские вообще не имеют понятия, что это очень важная часть гардероба. И еще шейный платок, вот подойдет зеленый. Ну-ка, повернись…

Нил повернулся. Вместо Эйфелевой башни его взору открылась белая громада Сакре-Кёр. Сесиль повязала на его шее шелковую ткань, заправив концы под джемпер. Нил чувствовал себя полным кретином, переростком, не имеющим ни воли, ни ума.

– Да, и еще, тебе сначала будет трудно есть вилкой и ножом, так ты не переживай, русским это прощается, в Европе все к этому привыкли. Со временем я тебя приучу.

– Спасибо, я уже лет двадцать пять как приучен, так что тебе не придется напрягаться.

– Ой, обиделся, ну прости, любовь моя, я же только ради твоей же пользы стараюсь.

– Надо, чтобы было все, как у людей – так в России говорят.

– Очень точно, кстати, – не поняв иронии, отозвалась Сесиль.

В окне сияло теплое солнышко. Таня потянулась и, не отворяя глаз, взяла с пуфика часы, поднесла к лицу и только потом разлепила веки. Глаза пришлось протереть, но и этого оказалось мало. Таня прикрыла один глаз, а вторым сосредоточилась на циферблате. Половина первого – и без балды, ведь она еще в самолете перевела стрелки на Гринвич. Атас! Это сколько же она проспала? Часиков двенадцать как минимум. Как притащилась сюда от тети Поппи, бухнулась в койку – и все. Удивительно, что раздеться сумела…

Таня попробовала встать, но с первой попытки не получилось. Закружилась голова, ватные ноги не пожелали слушаться. Однако же никакой дурноты она не ощущала – скорее, приглушенное подобие вчерашнего качественного расслабона, отголосок. Ох, как не хотелось вставать! Да и не надо – никто же никуда не гонит.

Таня полежала еще несколько минут, потом нужда подняла. А там проснулась окончательно, и все пошло своим чередом.

Она стояла перед раскрытым шкафом, перебирая наряды и размышляя, что же надеть сегодня, и тут услышала стук в дверь. Она запахнула халат, отступила в комнату и крикнула:

– Заходите!

Вошел Дарлинг, а следом за ним – коренастый господин средних лет в строгом черном костюме, с невыразительным лицом и лоснящейся бородавкой под носом. В руке он держал пухлый глянцевый саквояж. Дарлинг шагнул к Тане и коснулся губами ее щеки.

– Доброе утро, дорогая! Как спала?

– Как бревно.

– Замечательно. У нас сегодня обширная программа… Да, разреши представить тебе доктора Джона Смита из городского управления. Нужно оформить тебе медицинский сертификат. Пустая формальность, но так надо. Доктор осмотрит тебя – ну там, горлышко, пульс, возьмет кровь из пальчика. А когда закончите, спускайся вниз, в зал. Позавтракаешь – и на экскурсию.

Не дожидаясь ответа, он вышел.

Доктор Джон Смит сказал:

– Вы позволите?

Он прошел к туалетному столику, раскрыл саквояж и принялся вынимать и раскладывать инструменты.

– С чего начнем, доктор? Пальчик или горлышко? – спросила Таня.

Он повернулся и как-то странно посмотрел на нее.

– С горлышка, разумеется, – прокаркал он. – С нижнего. Снимайте халат и ложитесь. Да не жмитесь, я же врач.

Таня пожала плечами, скинула халат и легла на кровать. Он взял со стола парочку инструментов и приблизился к ней.

– Знаете, доктор Смит, – светским тоном проговорила Таня. – У нас в варварской России есть такой варварский обычай: врач перед осмотром обязательно моет руки. Нонсенс, правда? На врачах ведь микробы не живут.

Доктор хмыкнул, но в ванную вышел…

Безропотно вытерпев процедуру и проводив доктора, Таня оделась по-прогулочному – белая блузка с коротким рукавом, широкая серая юбка-миди, белые «пумы» на толстой подошве – и спустилась в зал, расположенный, как она и предполагала, за застекленной красной дверью, откуда вчера выла скрипка.

Вдоль внешней стены с тремя высокими окошками по отлогой дуге тянулась скамья, обитая красным плюшем. Перед скамьей стояло пять-шесть овальных столиков с придвинутыми стульями, тоже обтянутыми красным. К внутренней стене примыкала стойка, за которой колдовал Джулиан в поварской курточке, а чуть дальше – небольшая пустая эстрада. Перед стойкой высился ряд высоких круглых табуреток, на одной из которых сидела спиной к залу растрепанная пышнозадая блондинка. За самым дальним столиком, около двери – точной копии той, в которую вошла Таня, – сидела вчерашняя китаянка и о чем-то оживленно болтала с миниатюрной соседкой, лица которой Таня не видела. Чуть ближе в гордом одиночестве восседал худой и лысоватый пожилой мужчина с лисьей мордочкой. Сгорбившись, почти уткнув в тарелку длинный нос, он сосредоточенно ковырялся вилкой. На скамье возле третьего столика в изломанной позе полулежала очень тощая и невероятно бледная дама со взбитой темной прической и огромными трагическими глазами, которые казались еще огромнее в обрамлении черных синяков. На стуле, лицом к Тане, за тем же столиком разместилась еще одна женщина – широкоплечая, черноволосая, жилистая, с плоским, глуповатым крестьянским лицом. Тети Поппи не было видно.

С ближайшего столика Тане замахал рукой Дарлинг.

– А, вот и ты. Добро пожаловать. Ланчи выдают вон там. – Он ткнул пальцем в направлении стойки и Джулиана.

Таня прошла к стойке, спиной уловив на себе взгляды всех присутствующих, и встала напротив Джулиана.

– Доброе утро, мэм, – скривив толстые губы (и как только умудрился?) в некоем подобии улыбки, бросил Джулиан. – Йогурт, апельсин, рисовые хлопья с молочком, ореховые хлопья с молочком, яичница с беконом, сосиска, булочка, джем, масло, кекс, кофе, чай, сливки, сахар?

– Добрый день, Джулиан! – громко и приветливо произнесла Таня. – Все, кроме чая… и, пожалуй, хлопьев.

Его улыбка сделалась более отчетливой.

– Да, мэм.

Он поставил на стойку поднос и принялся проворно закидывать на него всю снедь, перечисленную, а точнее, не перечисленную Таней. Она с трудом донесла переполненный поднос до столика. Дарлинг хмуро смотрел, как она разгружает еду.

– У тебя десять минут, – сказал он. – Мы едем на вернисаж.

– Прости, на что? – И подумать не могла, что он, оказывается, интересуется искусством.

– Выставка в художественной галерее, – пояснил он. – За нами заедут.

Она успела и доесть, и спокойно выкурить первую, самую сладкую, сигаретку. Дарлинг сидел как на иголках, дергал головой на каждый звук, доносящийся с улицы. Наконец, когда оттуда промурлыкал три ноты автомобильный клаксон, он с заметным облегчением встал и буркнул Тане:

– Пошли.

У подъезда стояла доподлинная «антилопа-гну», словно только сейчас съехавшая с трассы Удоев – Черноморск, или как там было у классиков. Колымага, изобретательно склепанная из разных подручных материалов на основе древнего «шевроле» с откидным верхом. И парочка в ней восседала довольно живописная. Юноша томный, тоненький, кудрявенький, чистенький, в бархатном костюмчике, а за рулем – бородатый, широкий, в драном свитере, настоящий пират. От первого, как и следовало ожидать, несло розовой водой, от второго – потом и вонючим табаком. На Таню они прореагировали по-разному. Юноша состроил недовольную физиономию, а бородатый плотоядно оскалился.

– Эй, Дарлинг, эта бимба с нами? – крикнул он.

Юноша дернул его за рукав, и бородатый замолчал.

– Это Таня, она из России, – сказал Дарлинг, подведя ее к антикварному авто.

– О, Россия! – восторженно заорал бородатый. – Я Иван Ужасный!

– На самом деле его зовут Бутч Бакстер, – индифферентно проговорил Дарлинг.

– А это Стив Дорки, – сказал Бакстер, едва не задев пальцем аккуратный носик томного юноши.

– Рад познакомиться, – кисло отреагировал тот; определенно врал.

В дороге Иван Ужасный порывался занять Таню бессвязным рассказом о крысах, якобы нападающих на пассажиров и служащих лондонского метро. Дорки и Дарлинг угрюмо молчали. Таня отделывалась короткими репликами, а больше смотрела по сторонам, вбирая в себя новые городские пейзажи. Ньюгейт, Уайтчепел, потом знакомые очертания Тауэра.

Остановились в виду собора Святого Павла, возле самого задрипанного здания в строю домов, в целом весьма пристойных.

– И это называется выставка в Барбикан-центре? – с надменной миной осведомился кучерявый Дорки.

– Ну рядом, – примирительно сказал Иван Ужасный и потащил их в подвал, скрывающийся за стеклянной дверью.

Там их тут же осыпал конфетти какой-то явно бухой арлекин.

– Fuck! – в сердцах высказался Дорки.

Иван же Ужасный обхватил арлекина за плечи и уволок куда-то в глубь подвала, а к ним тут же подошла на редкость плоская дева в зеленых очках и дырявой кастрюле на голове. Из дырки торчал унылый плюмаж из пакли.

– You Godney fgends?[14] – произнесла она с вопросительной интонацией. Таня не поняла, но вопрос, судя по всему, был чисто риторический, поскольку дева тут же вцепилась в рукав несколько оторопевшему Дарлингу и потащила за собой. Таня и Стив Дорки переглянулись и пошли следом. Через несколько шагов к ним присоединился Иван Ужасный с бумажным стаканчиком в волосатой лапе.

– Родни верен себе, – довольно пророкотал он. – Здесь угощают абсентом.

– Насколько я знаю, производство настоящего абсента запрещено еще в начале века, – заметила Таня. – Скорее всего, это обычная полынная настойка.

– И, судя по запаху, дрянная, – подхватил Дорки.

– Сойдет, – заявил Иван Ужасный и залпом выпил.

Вернисаж сразу же произвел на Таню впечатление удручающее. На плохо отштукатуренных стенах ровным рядком висело с десяток картин, отличающихся друг от друга только цветом. На каждой был обозначен весьма условный контур женщины, без рук, но с широко разведенными толстыми ногами, между которыми, приклеенные прямо к холсту, свисали крашеные мочалки. Такая же условная баба маялась на черно-белом плакате в компании кривых букв: «Rodney DeBoile. The Essence of Femininity»[15].

– Мочалкин блюз, – прошептала Таня по-русски.

– Что? – спросил стоящий рядом Дарлинг.

– Так, ничего. – Она не знала, как по-английски будет «мочалка». Более того, еще четверть часа назад она вполне искренне считала, что таковой предмет англичанам не известен вовсе. – Пошли отсюда, а?

Но тут Иван Ужасный подвел к ним исхудалого христосика с безумными глазами, обряженного в бесформенный серый балахон.

– А вот и Родни! – объявил он. – А это мой добрый приятель Аполло и его телка.

– Я его жена, – бесстрастно уточнила Таня.

Но извиняться он и не подумал.

– Польщен вниманием прессы, – ломким тоненьким голосочком произнес Родни Де Бойл. – Над произведениями, составившими эту экспозицию, я работал с октября…

– Родни, детка, это не пресса, – оборвал его Иван Ужасный.

Мочалочный списатель посмотрел на него укоризненно и растерянно.

– Что ж ты, Бутч? Где твой репортер?

– Ребята, вы Стива не видели? – обратился к ним Иван Ужасный.

Дарлинг молча пожал плечами, а Таня не без злорадства сказала:

– Смылся твой Стив. Не выдержал этой бездарной жути.

Мощный кулак Ивана Ужасного вылетел вперед столь стремительно, что всей Таниной реакции хватило лишь на то, чтобы отклонить голову. Кулак мазнул по волосам и впилился в стену. Бородач взвыл, прижимая к груди поврежденную руку. Дарлинг, стоявший как истукан, вдруг зашелся визгливым, истеричным смехом.

– Сука! – прошипел Иван Ужасный, адресуясь почему-то не к Тане, а к Дарлингу.

– Заткнись! – рявкнула на него Таня и обернулась к готовому зарыдать художнику: – А ты, мелкий гений, не кручинься, что за вернисаж без скандала?

Посетители галереи смотрели не на картины, а на них, но чувств своих никак не проявляли.

– Пойдем, – Таня взяла Дарлинга за руку. – Лучше Святого Павла посмотрим. Я там еще не была…

После собора они зашли в паб на Стрэнде и перекусили салатом сальмагунди под светлый английский эль. В пабе было уютно, уходить отсюда не хотелось.

– Что за Бакстер? – нарушила молчание Таня.

– Подонок, – лаконично ответил Дарлинг.

– Что ж ты с подонками-то водишься?

– Я ему деньги был должен. Теперь все. Утром еще отдал, пока ты спала.

– Из моего приданого? – медовым голоском осведомилась Таня.

Дарлинг промолчал. Таня тоже воздержалась от продолжения темы.

Ее английский супруг был ей не вполне понятен, а если честно – непонятен вовсе. Ясно, конечно, что личность довольно ничтожная, но, коль скоро многое в ее жизни на данном этапе от этой личности зависит, надо бы поточнее определить меру ничтожности, выявить слабину; установить для себя, надо ли ждать от него подлянки, и если да, то какой именно. Но очень, очень осторожно. Игра-то ведется на его поле.

– А тот второй, пижон в бархатном костюмчике?

– Этого вообще не знаю. Сегодня в первый раз увидел.

– Ясно. – Хотя ничего не ясно. – Куда теперь? К тете Поппи?

– Зачем? Мы сейчас идем на футбол. Специально для тебя. Сегодня русские с нашим «Уэст-Хэмом» играют.

Вот так! Ну что ж, футбол так футбол…

Русскими соперники столичного клуба оказались довольно относительными – тбилисское «Динамо». Таня, в московский свой период приохотившаяся к футболу, сразу вовлеклась в зрелище и быстро вошла в раж, громко болея за «наших» – при всей относительности этого понятия применительно лично к ней.

Британский болельщик – серьезный, и будь на месте Тани мужик, точно схлопотал бы по морде. А так только вдосталь наслушалась английских матюков. В долгу, впрочем, не осталась, и англичане, в глубине души джентльмены, даже зааплодировали…

От предложения развеселившейся Тани отметить победу грузинских мастеров в каком-нибудь ресторанчике поуютнее Дарлинг наотрез отказался и потащил ее в метро. По дороге молчал, хмуро и рассеянно. Таня тоже не донимала его разговорами.

Ужин у тети Поппи был снова хорош, только вместо мусаки их ждала кефаль, запеченная в тесте, а на десерт медовая пахлава с орешками. Руководствуясь не воспоминаниями даже – не помнила ни черта! – а смутными ощущениями от прошлой ночи, Таня от вина отказалась. Дарлинг недовольно посмотрел на нее, но настаивать не стал, налил себе и молча выпил. Как и вчера, Таня разомлела от еды и, хотя было еще не поздно, отправилась к себе и завалилась спать. Засыпая уже, посмотрела на обои, освещенные светом уличного фонаря, и вдруг вспомнила: снился Винни-Пух. Улыбнулась и провалилась в сон.

Но привиделся ей не плюшевый Винни, а Яне Поп, мент с золотого прииска, с мерцающими болотной гнилью мертвыми глазами. Прямо перед собой он держал золотое блюдо, а на блюде дымились разноцветные кишки из его же распоротого живота. Рядом щерился синей харей коллекционер Мурин Родион Кириллович. С другой стороны вывернутой на сто восемьдесят градусов головой смотрел, не мигая, беглый зэк Ким. На его широкой спине, обращенной к Тане, распускались три кроваво-алых гвоздики. Над ними парили отделенные от тел руки, ноги, головы… Серега, Марина, Ларион… «Идите-ка вы, откуда пришли! – приказала им Таня. – Здесь другая жизнь, здесь все не так. Я буду жить теперь по-новому…» И полетела куда-то вниз.

И проснулась от вздрогнувшего сердца.

Немного полежала, успокаивая себя. Снизу доносились звуки скрипки, гомон голосов, веселый визг. Туда, туда! – одиночество и темнота стали вдруг невыносимы. Выпить залпом полный стакан виски или коньяку, чтобы огнем вжарило по всем жилам, чтобы нервы оплавились по краям, чтобы отпустило…

Поспешно, путаясь в застежках и рукавах, Таня оделась, поправила прическу у большого зеркала, подошла к двери, потянула за ручку.

Заперто. Что бы это значило?

Она забарабанила в дверь, прислушалась. Никакой реакции.

– Эй! Выпустите меня!

Тихо. Потом пол заскрипел под тяжелыми, медленными шагами. Приближалось что-то чужое, угрожающее. Шаги замерли у двери. Хриплое, подрыкивающее дыхание, сопение, под тяжелой рукой дрогнул косяк.

– Дарлинг, это ты?

– Х-ха! Это вер-рно, я твой дарлинг, шлюха, бра-ха-ха! Ща открою и позабавимся! Бу-бу-бу!

Грубый, пропитой и абсолютно незнакомый голосина. Не все слова разберешь, но смысл ясен предельно. Металлический стук с той стороны – должно быть, целится ключом в скважину, но спьяну попасть не может.

Таня метнулась в ванную, набросила на петлю крючок – и в ту же секунду бабахнула настежь распахнутая дверь.

– Ба-а! Где ты, тварь, выходи, хуже будет!.. А-а, вот ты где!

Мощный толчок в дверь ванной. Филенка прогнулась, жалобно взвизгнули винты, на которых крепилась петелька. Запор-то на соплях, чисто декоративный…

Второго толчка дверь не выдержала. В ванную с ревом ввалилось что-то серое, громадное и, напоровшись на своевременно выставленную Танину ногу, полетело башкой вперед точнехонько в твердую фарфоровую грань унитаза. Удар явно пришелся ему не по душе. Туловище утробно зарычало, разворачиваясь, как в замедленной съемке. Еще эхо злобного рыка не спустилось по стенам унитаза в городскую канализационную сеть, а Таня точным прямым ударом чуть подвернутой ступни въехала охальнику в точку, где задница соединяется с проблемным местом. Мужик ухнул, скрючился, и, не давая ему опомниться, она воткнула нежные пальчики в шейные позвонки и, крякнув от напряжения, сдавила до хруста. Снизу живота поднялась тошнотная муть; пытаясь расслабиться, Таня так и упала на простертое тело. Несколько секунд пролежала, приходя в себя. От того, на чем она лежала, не исходило ни звука, ни шевеления.

Готов. Вот и началась новая жизнь.

Держась за стенку, Таня поднялась, автоматически одернула блузку, осмотрелась. Крови не было. На полу ничком лежал громадный рыжий мужик в добротном, но сильно помятом костюме и лакированных остроносых башмаках. Шея неестественно выгнута, голова прижата к полу небритой щекой, на Таню злобно смотрит маленький, заплывший кровью голубой глаз. Рыло совершенно свиное, из полураскрытой пасти торчит желтый клык.

Красавчик! Однако надо что-то делать. И быстро.

Все произошло так стремительно, что мощный адреналиновый выброс, обычно предшествующий Большой Охоте, настиг Таню только сейчас, что называется, постфактум. Чувства обострились до предела, сознание работало четко, с большим запасом прочности.

Таня вышла из ванной, приблизилась к распахнутой двери в номер, выглянула в тускло освещенный коридор. Никого. Она вынула из скважины желтый фигурный ключ и заперла дверь изнутри. Открыла шкаф, вытащила пустую спортивную сумку, поставила на кровать, опустилась на колени, просунула под кровать руку, провела по днищу. Черт! Гладко! Провела еще раз…

Вчера, когда она впервые переступила порог этой комнаты, первым делом переложила свой паспорт и деньги в маленький полиэтиленовый пакет и прикрепила к днищу кровати клейкой оранжевой лентой с надписью «British Airways», прихваченной в аэропорту. Судя по тому, с каким трудом удалось отодрать эту ленту от чемодана, продукт был надежный, качественный, сам по себе пакет отвалиться не мог. Следовательно…

Таня вновь подошла к шкафу, достала с верхней полки чемодан, раскрыла, слегка нажала на заклепки на задней стенке. Они чуть заметно щелкнули. Таня по очереди отвинтила их, приподняла плотный черный пластикат наружного слоя, потянула второй слой вдоль почти незаметного паза, откинула. Открылось второе дно. Таня вынула содержимое, переложила в сумку, привела чемодан в изначальное положение и поставила на место. Открыла кошелек, проверила наличность. Две бумажки по десять фунтов, пятерка, две толстых фунтовых монетки, нелепый семиугольный полтинник. Негусто.

Таня вздохнула, пошла в ванную, поднатужившись, перевернула мертвяка, нащупала во внутреннем кармане пухлый бумажник. Первым делом выгребла купюры, пересчитала. Восемьдесят пять фунтов. Таня отделила два самых замызганных пятифунтовика, вложила обратно, усмехнулась – дескать, что вы, никакого мародерства не имело места. Мельком пробежалась глазами по пластмассовым карточкам, на одной задержалась. С аккуратного прямоугольничка водительского удостоверения глядела выполненная в цвете кабанья харя. Микроскопический лобик хмурился из-под жесткого ежика волос, глазки неприязненно смотрели на мир. Эдвард О’Брайан. Good-bye, Mr. O’Brian, it’s been a pleasure…[16] На плечи – черный плащ, через плечо – сумку, прощальный взгляд. Свет выключен, дверь заперта.

Таня на цыпочках прошла по пустынному коридору, спустилась по лестнице. Вот и знакомый зеленый вестибюль. У конторки под неяркой зеленой лампой дремлет лысый человечек, похожий на лису, – тот самый, которого видела утром. Из-за двойной застекленной двери исторгается свет, шум и музыка. Косясь на эту дверь, Таня прокралась мимо конторки, спустилась к выходу, подергала за ручку. Заперто. Значит, придется через зал…

Ее окатило волной света, мутного от табачного дыма, густыми винными ароматами, липкой музыкой. Таня на миг зажмурила глаза, привыкая, и двинулась через зал. Народу было немного, но, похоже, все при деле, и ее появление особого внимания не привлекло. Вот крашеная блондинка прижала бюстом какого-то мужика и, хохоча, поит его вином из бокала. За другим столиком китаяночка в красной ливрее теребит еще кого-то, сидя у него на коленях. На возвышении пиликает черноусый горбун. Слева хлопочет незнакомый бармен, мешает что-то в высоком стакане для уже крепко поддатого верзилы в джинсах.

Она прошла две трети зала, когда кто-то потянул ее за руку. Она обернулась, увидела еще одно нетрезвое, мягко выражаясь, лицо.

– Sorry! – прощебетала она, высвободила руку и пошла дальше.

Успешно преодолена вторая дверь – точная копия первой. Пустой круглый холл с сиреневыми стенами и двумя группами кресел возле темных столиков, заваленных какими-то журналами. Сквозь окно видна улица.

– Мэм, я могу быть чем-нибудь полезен?

Железные пальцы на локте. Со стороны вроде бы вежливо, даже почтительно поддерживает, но как больно! Ухмыляющееся черное лицо, ниже – белоснежная манишка, еще ниже – черный смокинг.

– Спасибо, Джулиан, я… я просто захотела подышать свежим воздухом.

– Увы, мэм, это в настоящее время невозможно. Рекомендую возвратиться в вашу комнату.

– Я бы охотно, но… но в моей комнате дохляк.

Хватка мгновенно ослабла.

– Что?

– Мертвый труп покойника.

– Остановка сердца?

– В конечном счете. Как следствие неудачного падения. Бедняга разбил башку и свернул шею. Не повезло.

– Так. – Джулиан вновь сжал ее локоть, повел в противоположный конец холла, открыл почти незаметную дверку, по цвету сливающуюся со стенами. Они оказались на бетонной площадке служебной лестницы. – Поднимайся в свою комнату, запрись, сиди тихо, света не зажигай, никому не открывай. Когда эта шушера угомонится, я приду к тебе.

– Как я узнаю, что это ты?

– Никак. У меня универсальный ключ. – Он подтолкнул ее к дверке.

Три часа Таня просидела в полной темноте, даже курила, заслонившись ладошкой от окна. По коридору ходили, переговаривались, но ее никто не беспокоил. Потом все стихло, однако Джулиан появился не сразу. Вошел по-хозяйски, сразу направился к окну, задвинул портьеру, только потом включил свет в ванной, и Таня увидела, что одет он в практичный серый комбинезон и такого же свойства куртку, а обут в высокие армейские сапоги. Джулиан присел на корточки возле мертвеца, посветил тоненьким фонариком в злобный голубой глаз.

– Старый знакомый, – ровным тоном сказал он. – Бешеный Эдди, экс-чемпион флота ее величества во втором полусреднем. Все в Бэттерси ошивался, в боксерском клубе, но оттуда его вышибли за пьяную драку… Из боксерского клуба – за драку, сильно?

– А сюда его каким ветром занесло? – спросила Таня.

– Подзаработать пришел. Вот и заработал.

– В каком смысле, подзаработать? Ограбить, что ли?

Джулиан выпрямился, внимательно посмотрел на Таню и медленно произнес:

– Есть такая профессия – ходить по кошатникам и новеньких обламывать. И удовольствие, и продовольствие.

Словечко «cathouse» Тане прежде не встречалось, но смысл его был ясен предельно. В общем-то, она едва ли не сразу догадалась, в какого рода пансиончик попала, но лишь после визита мистера О’Брайана поняла, в каком качестве. Наверное, надо было утречком собрать все самое ценное, а потом, в городе, сбежать как-нибудь от Дарлинга и рвануть на поиски Сони Миллер. Или Шерову в Москву прозвониться. Да мало ли вариантов?.. А может, и не надо. Еще не вечер…

– Сейчас мы его спустим, – сказал Джулиан. – Машину я уже подогнал. Потащим под руки, будто пьяного, чтобы никто ничего не заподозрил, если увидит.

Они с кряхтением приподняли тяжеленного Эдди и поволокли к пожарной лестнице, остановившись лишь, чтобы запереть дверь в комнату. Никто им не встретился, в доме было тихо, хотя из-под некоторых дверей пробивался свет, а в одной комнате что-то негромко пели. Выйдя на улицу, они затолкали Эдди на заднее сиденье потрепанной серой «тойоты» и прикрыли чехлом. Джулиан завел мотор, Таня села рядом, закутавшись в черный плащ.

Несколько минут Таня молчала, давая телу и сознанию передышку. Молчал и Джулиан, только напевал под нос что-то заунывное и крутил баранку, петляя по пустынным ночным улицам.

– А ты в курсе, что я – вполне официальная жена Аполло Дарлинга? – наконец подала голос Таня.

– А ты в курсе, что у него кроме тебя еще четыре вполне официальных жены? – в тон ей отозвался Джулиан.

– Как это?

– А так. Путешествует наш красавчик по разным неблагополучным странам, пудрит мозги местным дурочкам, денежки с них за деловой брак снимает, привозит сюда и сдает тете своей по сто двадцать за штуку.

– По сто двадцать чего? – не поняла Таня.

– Ну не рублей, конечно. Фунтиков.

Таня скривила губы. Дешевка!

– Ну и что эти… предшественницы мои? Покорно это дело проглотили?

– А что остается? Законы здесь мутные, запутанные. Такие браки вроде бы и признаются, а вроде бы и нет. Захочет британский супруг нужные телодвижения сделать – будет и брак законный, и гражданство, не захочет – будешь ты никто, вроде как нелегальный иммигрант.

– И ничего нельзя сделать? Допустим, через суд?

– Не советую. Дорого, скандально и очень ненадежно. Высосут кучу денег – и все равно депортируют.

– Понятно… А внесудебным порядком с ним никто разобраться не пытался?

– Было, – после паузы ответил Джулиан. – Перуаночка одна с ним посчиталась. Напоила в лежку, яйца леской перетянула и две ночи с него не слезала. Лечился потом, ампутации избежал, но и мужиком быть перестал. А перуаночка, кстати, исчезла, будто не было никогда.

Так той ночью в ее комнате не было Дарлинга. А кто? Кавалер Глюк?..

– Сбежала? – поинтересовалась Таня, возвращаясь к разговору.

– Сомневаюсь. Есть у него дружки крутые…

Тане сразу пришел на ум Иван Ужасный.

Проехав по виадуку, под которым гирляндами огней высвечивались железнодорожные пути, «тойота» остановилась возле бесконечного дощатого забора, серого и кривого. Очень русским показался Тане этот забор – для полноты картины не хватало только надписей типа: «Спартак – чемпион!» или «Минты казлы!».

Джулиан вылез из машины, огляделся, подошел к забору, отодвинул две доски.

– Порядок! – сказал он. – Вытаскивать давай!

– Что там? – спросила Таня, схватившись за холодную руку Эдди.

– Литейка местная. Каждые два часа в яму горячий шлак вываливают.

– Толково.

Они напряглись, рванули. Эдди вылетел из машины и шумно плюхнулся на тротуар.

Когда протащили труп через дырку, стало полегче: теперь до ямы только вниз. Эдди скользил по склону почти самостоятельно. Немного поднапрячься пришлось только возле земляного барьера на самом краю отвала. Кое-как закатили туда, качнули на раз-два-три – и полетел Эдвард О’Брайан в теплую мглу.

К забору Таня поднялась первой. Отогнула досочку, выглянула на улицу, тут же отпрянула, прижалась к забору спиной.

– Что там? – спросил не успевший отдышаться Джулиан.

– Тише! – Таня прижала палец к губам. – Там фонарик вроде велосипедного. И, похоже, сюда приближается.

– Мильтоны, так их!

Таня поняла, но ушам своим не поверила, потому переспросила шепотом:

– Кто?

– Полицейские патрульные. Ну, гниды мусорные, только подойдите мне к машине, завалю, честное слово!

Он полез в карман, потом растерянно посмотрел на пустую руку и принялся лихорадочно обхлопывать себя.

– Эй! – позвала Таня. – Это не ты обронил?

В руке ее блеснул, отражая лунный свет, небольшой плоский пистолетик. Джулиан протянул руку и прошипел сквозь зубы:

– Отдай.

– Обойдешься. У меня целей будет. А то и впрямь пальбу затеешь.

– Отдай, сука!

– Интересно, у вас тут за убийство полицейского вешают или расстреливают? – Таня заткнула пистолет за пояс, прислушалась. – Замри!

Джулиан тихо-тихо опустился на пыльную землю. Таня присела рядом.

– Эй, Джек, погляди-ка, вот где старый Эмери тачку свою прячет! – донесся с той стороны веселый грубоватый голос.

– Да точно ли его это?

– Точно. Он мне сам говорил, серая «тойота», кореш из автомастерской по дешевке уступил.

– А что, место подходящее. До хибары его полквартала всего, и парковка бесплатная.

– А давай мы ему тикет липовый выпишем или там колесо снимем? Для прикола, а?

– Увянь…

– Слышь, Джек, ну давай… Ого, у него и дверца открыта. Может, покатаемся? Или вот что – спорим, у него в бардачке бутыль гнилого заныкана, на опохмелку. Давай винище выльем, а в емкость нассым? Представляешь, приползет он завтра, откупорит, приложится… Во смеху!.. Ну-ка посвети мне… Holy shit[17], он что, букмекера грабанул?

– А чего?

– Гляди, пинта «Баккарди»!

– Да ну, самопал…

– Не, все четко – медали вон нарисованы, оплетка, крышка не свинчена… Слышь, Джек, может, не надо выливать, лучше сами стрескаем, а?

– Ты что, орехов нажрался? Как на сержанта дыхнем…

– Нам еще три часа гулять, выветрится. А если что, бабл-гамом зажуем. У меня клевый, с корицей…

Чпок! Буль-буль! Хэк! Хр-р! Кхе-кхе-кхе…

– Качественная, зараза!

– У-ф-ф! Я – все. А то на велик не влезу.

– Ну чуть-чуть еще? Капельку?

– Давай с собой прихватим.

– Мы ж поссать туда хотели…

Зажурчала жидкость. Потом другая жидкость.

– Гондоны! – зашипел в землю Джулиан.

– Менты везде менты, – прошептала в ответ Таня.

За забором громко загоготали. Хлопнула автомобильная дверца. Прошуршали велосипедные шины. Тишина. И тут же над ямой поднялось тусклое зарево: из литейного ссыпали очередную порцию шлака. Остались от козлика рожки да ножки. И то вряд ли. Джулиан и Таня, не сговариваясь, достали платки и вытерли лбы.

Выждав для верности еще две минуты, выбрались к машине. По привычке Таня села слева, на водительское место и, не увидев перед собой руля, испытала секундное замешательство. О, добрая старая Англия, все не как у людей… Джулиан впрыгнул в машину, завел мотор и требовательно протянул руку.

– Пушку! – Таня покорно вложила пистолет в его ладонь. – Так, говоришь, обронил?

– Ну не совсем, конечно…

Она скромно опустила глаза. Джулиан хмыкнул и спрятал пистолет в нагрудный карман комбинезона.

– You mean mother, I love your cool![18]

– Up yours, paleface![19]

Обменявшись любезностями, оба рассмеялись. «Тойота» тихо съехала с места.

В дороге останавливались дважды. Один раз – у симпатичного красного в белую полоску домика, где, как пояснил Джулиан, размещается полицейский участок. Там задерживаться не стали, только выгрузили на ступеньки бутылочку с ментовской мочой: жрите, мол, сами. Потом долго ехали по ярко освещенной, но пустой улице и встали возле высоченной аркады шопинг-молла, а по-нашему говоря, торгового центра. Джулиан велел Тане подождать, сам же взбежал на галерею и исчез в ее глубине. Отсутствовал он минут пять и вернулся чрезвычайно довольный.

– Что купил? – поинтересовалась Таня.

– Держи. – Он плюхнул ей на колени кипу ассигнаций. – По четыре сотни на брата.

– Ларек взломал?

– «Тесто» ты из его лопатника грамотно отщепила, а вот карточки проигнорировала зря. Эдди-то на головку хром был, ПИН свой, чтоб не забыть, прямо на ллойдовской карте нацарапал. Вот я ее в круглосуточном банкомате и обнулил.

Культурный шок стукнул в голову. До чего неприятно почувствовать себя дурой!

– Стоп-стоп, давай по порядку. Что такое ПИН?

– Персональный идентификационный номер. Его дают в банке вместе с картой, чтобы никто другой не мог ею воспользоваться. Когда получаешь деньги по карте, нужно этот номер набрать.

– Где?

– На банкомате, разумеется.

– А что такое банкомат?

Экономический ликбез продолжался до самого дома, темного и притихшего. Попутно Таня узнала, что так удивившее ее слово «мильтоны» бытует в определенных лондонских кругах еще с начала прошлого века, когда в доме какого-то Мильтона открыли первую в городе полицейскую школу.

Впустив Таню и закрыв дверь, Джулиан спросил:

– Спать пойдешь?

– Не знаю. Не хочется как-то.

– Мне тоже.

– Может, зайдем ко мне в каморку for a quick rap[20]?

– Прости чертову иностранку, я не поняла, что ты предлагаешь – трахнуться или поболтать?

– Прости старого ниггера, но на сегодня мы уже натрахались.

* * *

На глянцевой белой этикетке не стояло ни слова, зато рельефно проступал красно-желтый силуэт рогатого кабана…

– Не стесняйся, зятек, можжевеловка отборная, лучшего аперитива ты не пивал, ручаюсь. – Папаша Дерьян плеснул янтарной жидкости в микроскопическую рюмочку, придвинул к Нилу. – По старинному рецепту лотарингских бенедиктинцев. Так сказать, специализация нашего дома… С сим чудовищным вепрем сопряжена вся многовековая история рода Дерьян…

– Папа, – Сесиль сделала недовольную гримаску. – Может быть, в другой раз?..

– Но, доченька, должен же твой славный муженек знать, с какой доброй фамилией породнился! – картинно вытаращив глаза, воскликнула хозяйка дома.

Нил сладко улыбнулся.

– Разумеется, мадам Дерьян. Я весь внимание…

Теща ему активно не понравилась – слащавая, сюсюкающая, неестественно молодящаяся, с топорным крестьянским лицом и кряжистой крестьянской фигурой, все изъяны которой весьма наглядно выпирали из обтягивающего вечернего платья с глубоким вырезом.

– Мадам Дерьян! Что еще за «мадам Дерьян»?! Даже для своей модистки я – Мари-Мадлен, а уж ты просто обязан называть меня «милая мамочка».

– Извините, милая мамочка… – пробормотал Нил.

Сесиль прыснула в сжатый кулачок.

– Итак, перенесемся мысленно в пятнадцатый век, в эпоху великого монарха Людовика Одиннадцатого. Булонский лес, краешек которого мы имеем счастье лицезреть в окно, был тогда воистину лесом, диким и дремучим, а не теперешним увеселительным садом с туристическими трактирами, летними театрами и аллеей педерастов. И служил в том лесу помощником егеря некий Жан по прозвищу Волосатое Гузно – что поделать, грубые времена, грубые нравы, грубый язык… А надо сказать, что в те времена завелось в лесу страшное чудовище, наводящее нечеловеческий ужас на все окрестности, – тот самый рогатый кабан, что столь искусно изображен на этой этикетке. Откуда взялось страшилище, то ли Господь явил нам в мерзком его образе суровое предостережение, то ли матушка-кабаниха согрешила с оленем – сие неведомо. Достоверно известно лишь то, что именно наш бравый Жан Волосатое Гузно поразил страхолюдную бестию метким своим копьем во время королевской охоты, за каковой подвиг его королевское величество милостиво соизволил произвести помощника егеря в королевские лесничие и пожаловать ему поместье на окраине леса, где впоследствии был разбит парк «Багатель», и титул шевалье Эффрэйе де Рьян – «кавалера, ничего не боящегося». И посейчас носили бы мы эту гордую фамилию, когда бы не нелепейший казус, произошедший два столетия спустя, во времена блистательного царствования Людовика-Солнце. Дама Алиса, молоденькая супруга шевалье Гийома Эффрэйе де Рьяна, будучи в положении, неосмотрительно отправилась на верховую прогулку без сопровождающих. Кобыла понесла, сбросила всадницу – и несчастная преждевременно разрешилась от бремени на краю обширного луга. На крики бедняжки подоспели селяне, но все было кончено. Дама Алиса отдала Господу душу, произведя на свет двух мальчиков-близнецов, Бертрана и Жоффруа. Мальчики выросли крепкими и здоровыми, но беда заключалась в том, что по обстоятельствам рождения невозможно было определить среди них первенца и, соответственно, наследника титула. На этой почве братья сделались заклятыми врагами и принялись с такой силой сеять вокруг себя раздор и смуту, что вскоре слухи об их бесчинствах дошли до двора. Поначалу мудрые царедворцы добром пытались вразумить злобствующих братьев-соперников, но те лишь ярились пуще прежнего. Дошло до дуэли, и дело наверняка приняло бы кровавый оборот, не вмешайся вовремя гвардейцы его величества. Уже в Бастилии смутьянам был зачитан королевский указ: в наущение упорствующих в злобе своей и во избежание кровавой междоусобицы родовой титул долженствует быть разделен между соискателями, так что отныне шевалье Бертрану и его потомству именоваться Эффрэйе, то бишь испуганными или трусливыми, а шевалье Жоффруа с потомством – Де Рьян, то есть ничем или ничтожествами. Такую, друзья мои, плату подчас приходится платить за неразумие предков.

Свой рассказ папаша Дерьян завершил легким движением корпуса, руки и головы, отдаленно напоминающим церемониальный поклон. Чувствовалось, что эту речь он произносил не один десяток раз, и отработана она была до мелочей.

Мари-Мадлен с восторгом смотрела на супруга. Сесиль сидела молча, опустив глаза. Нил вежливо кивал, придав лицу надлежащее выражение.

На него, как на свежего слушателя, и устремил свое внимание оратор:

– Ну, мон шер, все ли ты понял?

– Как не понять, у нас вся страна без малого семьдесят лет платит за неразумие предков, – с улыбкой ответил Нил. – И вас ни разу не посещала мысль о смене фамилии?

Папаша Дерьян мелко рассмеялся на подобную нелепость.

– С какой стати, мы очень гордимся своей фамилией. Генерал Дерьян весьма отличился при строительстве Суэцкого канала, министр Дерьян успешно работал в правительстве Феликса Фора и, кстати, присутствовал при подписании договора с императором Александром Третьим в Санкт-Петербурге. А голова булонского вепря и по сей день украшает залу нашего родового замка в Нормандии…

– В Нормандии? А как же поместье в Булонском лесу? – вежливо осведомился Нил.

– Поместье его величество милостиво соизволил отписать в казну, – со вздохом ответил Дерьян.

– Замок купил мой дед Франсуа, – неожиданно подала голос Сесиль. – Когда-то в саду росла крупная золотистая малина, поэтому при прежних владельцах он назывался Фрамбуаз Доре. – Нил вздрогнул, но этого никто не заметил. – Однако дед был большой социалист и назвал свое новое владение Шато дель Эффор-Мютюэль – Замок Рабочей Солидарности.

– А я переименовал в Шато Дерьян, – подхватил отец.

– Ах, я жду не дождусь, когда по его коврам и каменным плитам зашлепают розовенькие ножки маленьких Дерьянчиков! – вставила «милая мамочка».

Папаша Дерьян похлопал Нила по плечу.

– На тебя вся надежда, зятек, а то у нашей интеллектуалки одни электросхемы в голове.

Сесиль нахмурилась, пошла пятнами, отвернулась.

Неловкое молчание нарушил гудок, противный и громкий. Мадам Дерьян шарахнулась в угол, нажала на какую-то кнопку, в стене возле двери засветился экран, поначалу принятый Нилом за дверцу навесного шкафчика.

На экране появилось дрожащее черно-белое изображение, в котором Нил не сразу узнал гротескно искаженное оптикой женское лицо. Лицо, судя по всему, улыбалось.

– О, Эжени, дорогая, входи же, мы заждались тебя!

Мадам Дерьян вновь нажала на кнопочку. Гудок сменился писком и скрипом отворяемой двери.

– Теперь все в сборе, – потирая лысину, довольно констатировал глава семьи. – Что ж, можно и отобедать…

«Мода, что ли, такая у здешних богатеев?» – мрачно думал Нил, усаживаясь с радушными хозяевами за стол на галерее, выходящей на крытый внутренний дворик ничем не приметного дома на Пор-До-фэн, что возле Булонского леса.

Под ними журчал в прозрачной чаше фонтан-колокол, расцветали пышные орхидеи, на лианах раскачивались и орали дурными голосами цветастые попугаи, колосились пальмы и благоухали магнолии. Под высоким стеклянным куполом томно жужжали кондиционеры. На присыпанной желтым песочком площадке возле фонтана прогуливался павлин.

Здешнее великолепие затмевало даже роскошь пентхауса тети Соланж, воспарившего над африканскими трущобами в закоулке, названном почему-то рю Кюстин, не иначе в честь знаменитого маркиза-русофоба. Лишь одно роднило эти два жилища – народ с улицы никак не мог видеть их изысканного благоустройства. Помнят, гады, якобинский террор и Парижскую Коммуну!..

– Божественно! Великолепно! – Папаша Дерьян нежил в ладонях чуть пригубленный бокал. – Розовое «Пуату»… Очаровательный наив, свежесть утренних лугов! Немного напоминает некоторые розовые сорта Кот дю-Рон, да, Нил?

– Не могу сказать наверняка, дорогой Жильбер; жизнь, видите ли, не научила меня столь тонко разбираться в винах. Большинство моих соотечественников различают три разновидности – портвейн, вермут и сухое, причем последнее покупают тогда, когда первых двух нет в наличии в ближайших магазинах. Да, и конечно шампанское – на Новый год, для совращения дамы или когда в магазинах нет даже сухого…

Хотя формально слова Нила были обращены к тестю, его больше интересовала реакция мадам Нонпарель, потенциального работодателя. Не то чтобы ему так уж сильно хотелось идти преподавать в эту самую Коммерческую Школу, но вот впечатление произвести хотелось. Гладким французским, раскованностью, насмешливым юмором. Мадам Нонпарель казалась особой, вполне способной оценить его старания, – этакая подсушенная, обесцвеченная Катрин Денев в явно недешевых очках на длинной цепочке. Деловая, ироничная, по всему видно – стерва та еще.

Она молчала и чуть заметно улыбалась. Зато теща отреагировала на его реплику бурно и всерьез:

– Бедный мальчик! Вырасти в такой варварской стране! Но теперь все страшное позади!

– О да, мы тут займемся твоим воспитанием! – хохотнул мсье Дерьян и, показывая на бутылку, обратился к мадам Нонпарель: – Эжени, милая, где вы раздобыли этот раритет?

– О, это вино я всегда покупаю прямо на ферме, это через дорогу от нашего гольф-клуба.

– Это судьба! Нил, отныне ты будешь привозить нам со службы розовое «Пуату», папочке оно очень нравится… – прощебетала, жеманно поджимая губки, мадам Дерьян.

– Осталось лишь устроиться на эту службу, – улыбнулся Нил.

– Ну, этот вопрос из числа решаемых. – Жильбер Дерьян со значением посмотрел на мадам Нонпарель.

– За последние несколько лет интерес к изучению русского языка заметно упал. Кроме, разумеется, военных учебных заведений, там картина прямо противоположная. – Мадам Нонпарель бросила на Нила пытливый взгляд из-под дымчатых очков. Он сделал важное лицо и кивнул. – Однако, в свете самых последних событий, ситуация может измениться кардинальным образом, – продолжила мадам Нонпарель, в упор глядя на Нила.

Он по инерции кивнул еще раз.

– А, так вы уже знаете про смерть Брежнева…

На веранде воцарилась тишина. Затихли даже попугаи.

Нил прикрыл глаза. Глубоко вдохнул и медленно-медленно выдохнул.

Помер, значит, старый хрыч. Окочурился. Побывшился. Вломил жмура и почил в Бозе… Может, хоть какое-то время им там будет теперь не до Нила Баренцева, а там, глядишь, и совсем забудут…

– В этом нет ничего неожиданного. Правитель давно был… весьма нехорош, – спокойно и серьезно проговорил Нил.

– А я читала, он в молодости был отменный любовник… – начала мадам Дерьян, но осеклась под взглядом мужа.

– Мсье Баренцев, каковы теперь, на ваш взгляд, перспективы Советского Союза? – спросила мадам Нонпарель.

– На какие-то быстрые перемены рассчитывать, по-моему, нельзя. Наивно предполагать, что завтра закончится война в Афганистане и начнется давно назревший капитальный ремонт всей системы. Рано или поздно все это, конечно, произойдет, но вот когда именно… Тут многое будет зависеть от личности преемника.

– Преемник назван. Бывший шеф КГБ Юрий Андропов.

«Ага, забудут! – тоскливо подумал Нил. – Разбежался!»

Глава четвертая

Бедная Лиза

(1982–1983)

«…Рано темнеет, и постоянно идет дождь. Я все время простужена, потому что в аудиториях плохо топят, и приходится сидеть в куртке. Занятия мне очень нравятся, мы много ходим по музеям. Эрмитаж буквально сразил меня своими сокровищами, а в Русском я открыла для себя древнерусское искусство. Особенно „Ангел Златые власы“ – эта икона обладает просто гипнотической силой. Я всякий раз прихожу к ней, кажется, что это портрет истинной души загадочных русских. Последнее время я много пропустила по болезни, но учиться мне легко, потому что многое я знала прежде. Друзей появилось много, ребята все очень доброжелательные. Мы часто собираемся в мастерских старшекурсников. Правда, все пьют много и курят, да, кстати, я совсем бросила курить. Но я все равно хожу к ним, потому что интересно. На самом деле мне все неинтересно, потому что нет тебя. Я жду каждый день, что ты меня найдешь. Засыпаю и просыпаюсь только с мыслями о тебе. Конечно, я сентиментальная дура, но ничего поделать с собой не в силах. Никто не сможет тебя заменить в моей жизни. Тоска загоняет меня в одиночество. Кажется, что я все еду и еду в нашем поезде, только ты уже вышел, а поезд идет дальше без остановок и без тебя. Я сделала несколько набросков тебя и развесила по стенам. Вот с тобой, нарисованным, я и разговариваю. Как жаль, что я не сказала тебе, что только ты для меня имеешь смысл в жизни, а если нет тебя, то зачем тогда я?.. Мне часто снится один и тот же сон, что я летаю над Парижем и ищу тебя среди людей, и вот я нахожу, и узнаю тебя, и пытаюсь спуститься к тебе, но страшный ветер начинает уносить меня все дальше и дальше. Город удаляется от меня, превращаясь в точку, и я просыпаюсь. Я поняла, что люблю тебя, когда утром в Германии я не увидела тебя рядом. С тех пор самое плохое время дня для меня утро. Тебя все нет и нет. Я буду молиться и просить Бога вернуть тебя мне. Я верю, он услышит…»

Лиз бережно разгладила чудом сохранившуюся страничку давнего, осеннего еще письма, уничтоженного через день после написания. Уничтоженного не потому даже, что она не знала ни фамилии, ни адреса того, кому это письмо предназначалось, при желании это можно было бы установить. Через Адель, землячку, работавшую во французском консульстве, узнать фамилию молодого русского с редчайшим именем Нил, посредством брака с француженкой выехавшего прошлой осенью на постоянное место жительства в Париж. Выяснив же фамилию, попросить парижских друзей навести справки на месте. Только Лиз этого делать не стала, не считая себя вправе вмешиваться в чужую жизнь. На все Воля Божья…

Лиз убрала драгоценное письмо в косметичку с документами и достала пачку старых авиабилетов, которые никогда не выбрасывала. Она любила перебирать их и вспоминать по билетам свои путешествия. Первый же билет заставил Лиз встать и закурить. Она остро вспомнила то тягостное путешествие, в которое ее отправили после помолвки с Джо…

– А теперь главный сюрприз! Мы решили отправить вас отдохнуть и познакомиться поближе. Уверен, вы получите райское удовольствие!

Джейкоб Цорес протянул бежевый конверт сыну и при этом премерзко ухмыльнулся и подмигнул. Лиз всю передернуло. Джо, напротив, загоготал, широко открыв рот и продемонстрировав всем большие и редкие зубы.

– Спасибо, папа. А когда ехать?

– Да прямо сейчас, даже не позволю вам собирать вещи. Вот деньги на расходы.

Лорд Морвен прошипел Лиз, что невежливо стоять истуканом. Лиз собралась с силами и, сухо поблагодарив новоиспеченного родственника, все-таки убедила его, что без личных вещей она совершенно не сможет комфортно получать райское наслаждение с женихом. Что-то подсказывало ей, что все еще можно изменить, и, стало быть, надо встретить свой шанс во всеоружии.

Цорес-старший покряхтел, но предоставил в ее распоряжение частный самолет, на котором ей надлежало сегодня же вечером прибыть в Тулон – отправную точку их с Джозефом «ознакомительного путешествия». Ну а для гарантии соблюдения этого условия Лиз было выделено два мускулистых цербера с булыжными физиономиями – похоже, будущего тестя посещали некие сомнения…

Почти всю ночь Лиз металась без сна в широченной кровати президентского люкса тулонской «Холлидей Инн», несколько раз вставала, проверяя, на месте ли документы, письма, фотографии, чековая книжка, наличность – словом, все то, что она, исполненная решимости вести партизанскую войну за свободу, поспешно покидала в сумочку в своей парижской квартире, и лишь на рассвете забылась тревожным сном. Проснулась от мерзкого звука электронного будильника, потягиваясь, выглянула на балкон.

У входа стоял белый лимузин, а возле него, нервно прохаживаясь по тротуару, ее поджидал Джо. По случаю предстоящего путешествия он уже переоблачился в «капитанский» прогулочный костюм фирмы «Виверра». Этот роскошный (если верить рекламам и ценникам) наряд акцентировал все особенности внешности Джо – причем самым невыгодным образом: белая фуражка с обильной золотой окантовкой плотно сидела на громадных ушах, подчеркивая феноменальную лопоухость, под обтягивающим жилетиком, слегка стилизованным под адмиральский китель, рельефно проступали впалая грудь и сутулая спина, а широченные шорты, белые с золотым галуном, создавали эффектный контраст редкостно волосатым, тощим и мосластым нижним конечностям.

Он был восхитительно, патетически нелеп – и Лиз на мгновение подумала, что такого Джо она, пожалуй, могла бы полюбить, из чисто бабьей жалости, если бы не… Если бы не тот поезд, не та нечаянная встреча с любовью…

Впрочем, это чувство моментально испарилось, стоило ей оказаться рядом с Джо на заднем кресле лимузина. Ее нареченный источал густейший аромат дорогого мужского одеколона «Pachequile», и аромат этот был ей омерзителен до тошноты. Она непроизвольно отодвинулась подальше от жениха. Тот лишь окинул ее невыразимо грустным взглядом и тягостно замолчал. Его неподражаемые уши пылали в полумраке салона, как стоп-сигналы в ночи. Не испытывая ни малейшего желания хоть как-то разрядить возникшее напряжение, Лиз отвернулась, откинула шторку и погрузилась в созерцание прибрежных фасадов.

Так в молчании и доехали до причала, где их поджидала воинстину царственная яхта, блистающая золотыми буквами «Savoir Vivre». Понурый облик жениха, то ли забывшего, то ли постеснявшегося подать невесте руку при выходе из машины, с этим горделивым названием совершенно не вязался – Джо ну никак не производил впечатление человека, умеющего жить.

Все случилось как-то само собой, Лиз не пришлось ничего особенного придумывать. Погода была прекрасная, и яхта шла как по маслу. В тот же вечер в роскошной кают-компании Джо открыл шампанское за начало путешествия. Они выпили. Джо так и раздувало от предвкушения, но он никак не мог отважиться на решительные действия, а только, с натугой преодолевая смущение, пространно и скучно разглагольствовал про университет, про волейбол, на котором был помешан. И при этом как бы случайно дотрагивался до Лиз. Каждое такое прикосновение действовало на нее как укус тарантула. Под каким-то нелепым предлогом она пересела напротив, подальше от Джо. Лиз передергивало при мысли, что придется целоваться с этим существом, источающим гнусный запах одеколона.

В какой-то момент Лиз почувствовала, что задыхается. После шампанского ей стало совсем плохо, и она предложила подняться на воздух. Но, оказавшись на палубе под влиянием вольного ветра, Джо решился, наконец, взять быка за рога. Притянув девушку к себе, он жадно впился в нее мокрыми губами, однако в последнюю секунду Лиз немного отклонилась, и Джо всосался в щеку. Девушка всей кожей ощутила прикосновение прыщавого лица, мягко отстранилась от него, и глаза их встретились. Она бросилась к борту яхты, и ее начало тошнить. Джо стоял в стороне совершенно подавленный, потом подал Лиз свой платок и пошел на корму.

– Вам нужна помощь? Дело обычное, – услышал он вслед.

Это подключился к ситуации один из стюардов.

– Нет, ничего страшного, просто мадемуазель укачало, – рассеянно пробормотал Джо.

– Да какая же качка, сэр! Полный штиль сегодня. Дело понятное, почти все через это проходят вначале. Моя тоже, когда с первым ходила, вообще есть ничего не могла. Так что вы так не расстраивайтесь, сэр. – Мужчина сочувственно взглянул на Джо.

Джо посмотрел на него, как солдат на вошь, потом повернулся и пошел навстречу Лиз, которая уже оправилась и, держась за перила, медленно шла вдоль борта. Она тоже слышала, как стюард успокаивал Джо.

– Тебе лучше, дорогая? – с неподдельной тревогой спросил он. – Может, посидим еще на палубе?

– Нет, нет, я устала, лучше я прилягу.

И Лиз спустилась к себе. Там, наедине с собой, она вдруг всей душой возжелала, чтобы стюард оказался прав. Как хорошо было бы… Лиз разделась и долго разглядывала себя в громадном зеркале, ища фактических подтверждений спасительной беременности. Конечно же, для подобных подтверждений было еще рано, да и до ближайших симптомов, про которые говорил стюард, оставалось, как минимум, недели три. И все же, и все же – счастливая уверенность овладела Лиз и уже не покидала ее. Полночи она не могла заснуть и все думала то о будущем сыне, то о Ниле, который непременно будет с ней и с ним и обязательно мальчика назовет тоже Нилом. А с Джо надо что-то придумать…

На этом решении Лиз заснула. Дверь, конечно же, по рассеянности так и не заперла.

Джо постучал, но, не услышав ответа даже после третьей попытки, толкнул дверь. Лиз спала совершенно голая на шикарной кровати. Розовое шелковое белье, как декорация, окружало великолепное тело.

«Мое, мое, все мое!..» Кровь, подогретая допитым в одиночестве шампанским, ударила в виски. Он на цыпочках подошел совсем близко к постели и принялся с вожделением разглядывать свое сокровище. Разочарования прошедшего вечера теперь казались ему горьким аперитивом, призванным лишь до предела обострить его аппетит. Ах, кокетка!.. Джо мигом скинул шорты и майку и осторожно, как вор, лег рядом с невестой. «А что, имею полное право, – успокаивал он себя, – все равно это случится, так что тянуть. Я же умираю, как желаю ее…» Потной от возбуждения и волнения рукой он стал осторожно гладить Лиз, она во сне почувствовала прикосновения и тихо застонала. Джо, окрыленный первой победой, впился в ее губы, и Лиз проснулась окончательно.

Даже если бы рядом лежал живой орангутанг, Лиз бы так не кричала. Она пантерой спрыгнула с постели и, все еще продолжая вопить, набросила на себя халат. Джо испугался ее крика не меньше и тоже кубарем скатился с кровати. Он было ринулся снова обнять Лиз и успокоить ее, но не успел. Дверь в ванную захлопнулась перед его носом. А через несколько секунд он понял, что ее опять тошнит.

Джо выскочил на палубу и сразу увидел вчерашнего стюарда.

– Доброе утро, сэр. Надеюсь, вы спали хорошо. – Он хитро улыбался во весь стальной рот и понимающе смотрел на Джо. – Завидую вам, моя уже не то что крикнуть, пискнуть не может, а вот храпит так, что сквозняком форточку захлопывает. Правда, была одна итальянка, та тоже крикливая была. Я люблю таких… ну сами понимаете…

Джо, не успев даже удивиться наглости прислуги, позволяющей себе подобным тоном разговаривать с богатым клиентом, бросился по крутым ступенькам вниз, в каюту.

К обеду погода сильно испортилась, и яхта пришвартовалась к берегу. Они ужинали в гостиничном ресторане, где и произошел решительный разговор, даровавший Лиз свободу.

– Я понимаю, что поступил некрасиво, дав волю чувствам, но и ты пойми меня, очень трудно сдерживать себя рядом с тобой. А свадьбы, помолвки – это все пережиток прошлого, главное – это то, что я хочу тебя. Поэтому, прошу, не сердись и вообще перестань быть букой, – капризно закончил Джо и опять взял руку Лиз в свои влажные ладони. – А потом, я же понимаю, что яхта – это была дурацкая затея, тебе все время плохо на ней. Не все переносят качку, я точно знаю. У нас в группе был парень, так его даже в автобусе однажды вырвало. Представляю его на яхте! Вот умора была бы. Давай останемся в отеле, а яхту отпустим. Нам вернут кругленькую сумму…

Он стал тут же подсчитывать навар от собственной идеи. Но Лиз прервала его подсчеты:

– Мне придется тебя огорчить, и поверь, я не думала, что у меня будет такое. Понимаешь, я не страдаю от качки, а тошнит меня исключительно от тебя. Боюсь, что я так и не смогу преодолеть это.

Лиз говорила так уверенно и спокойно, что Джо остолбенел.

– Как это от меня? Ты что, оскорбить меня хочешь?! – Джо весь покраснел от злости.

– Лучше сказать тебе сразу и покончить с этим. Я не выношу нечистую кожу, я не смогу никогда спать с тобой. Твоя мама мне сказала, что это неизлечимо, поэтому и вариантов быть не может. И дело не только в коже. У меня с тобой несовместимость комплексная. Ты отвратителен мне физически, и это непоправимо. Я не могу ни есть, ни пить, ни спать с тобой рядом, у меня тут же срабатывает что-то в организме, и сразу начинает выворачивать наизнанку… Так что прости и прощай.

Лиз поднялась и быстро вышла из ресторана. Собственная смелость придала ей сил, настроение скакнуло прямо до небес. Девушка птицей влетела на яхту, и уже через четверть часа водитель такси строил ей глазки и молол всякую очаровательную чушь.

– Ты заметила, какой брюлик у девчонки? Да, еще бы. Живут же люди. Он, наверное, стоит столько же, сколько весь наш самолет.

– Может, и так. Да, вот так вкалываешь, вкалываешь, жизнью рискуешь, а даже на осколок от такого камушка не нагорбатишь. Ну, пошли, пора кормить этих…

Стюардессы с трудом потащили драндулет на колесах по проходу. Лиз, кресло которой было первым, невольно услышала их разговор и поняла, что обсуждают подарок Джо. Стало досадно, что она не успела вернуть ему кольцо, но очень быстро досада сменилась на уверенность, что так будет правильно. «Оно нам еще пригодится», – подумала радостно Лиз.

Она с удовольствием съела весь невкусный обед, поданный нелюбезной стюардессой, и счастливо откинулась в кресле. Засыпая, Лиз поняла, что после бегства от Джо ее действительно перестало мутить, даже при взлете. За посадку она уже не тревожилась.

– Ну и шо ты имеешь сказать в свое оправдание, нидойгедахт? Почему твоя невеста сбежала из теплой постельки, и главное – куда? Вам это шо, игрушки?!.. И кто тут вякает за не любит? Брак и любовь – это, как говорил мой одесский папа, две большие разницы, и никому не интересно, шо себе думает по этому поводу какая-то безмозглая шикса, и уж тем более такой лапцедрон, как ты! – орал в трубку папаша Цорес. – Ха, любовь, он говорит! Ты никак решил, шо я на мамашке твоей по большой любви женился?! Таки нет! И ты имеешь то, шо имеешь, только потому, что папа твой думал головой, а не тем местом, каким думал ты!.. Короче, сиди там и жди меня. Я вылетаю первым же рейсом. Расходы на поиски, учти, с твоего счета. И не дай Бог, если с ней что случилось!

– Ну, капитан, докладывай, как тут молодежь развлекалась.

– Все шло по плану, сэр. – Капитан стоял перед Цоресом навытяжку. – По моим сведениям, отношения были близкими. Утром накануне сэр Джозеф вышел от мадемуазель Элизабет чем-то сильно расстроенным. До этого были слышны крики, но мы не придали этому значения. В Ницце они сошли вместе и поехали ужинать в «Негреско». Ваш сын вернулся один, правда, мадемуазель Элизабет заезжала, но мы подумали, она что-то забыла, потому что быстро уехала и машину не отпускала. Мы нашли это такси. Водитель отвез ее в аэропорт, там мы узнали по своим каналам, что она взяла билет до Ленинграда через Франкфурт. Сэр Джозеф с нами не общался, но вот только много употреблял спиртного. Вот и все, сэр.

– Вы свободны, позовите ко мне Джозефа.

Цорес тяжело поднялся и направился к бару. Надо все продумать, иначе Морвен проглотит его целиком. Партия обещает быть сложной, но и не такое бывало. Нужен точный выстрел, и тогда Морвен сам попадет в эту яму. Главное – успеть первым.

Цорес задумался, так и не пригубив из хрустального стакана, но услышал, как сын тенью встал у дверей.

– Ну шо, извращенец, рассказывай, шо было. Только без лирического вранья. Отправлю на курсы резервистов, на базу. Там отожмешься на все сто.

– Мне трудно говорить, папа, но я не был с ней. Я всего-то попробовал наладить отношения, но она наотрез отказала мне. И вообще разорвала помолвку.

– А причина? Что, вот так просто взяла и уехала? Не верю, она дочь своего отца, а у такого папаши никто не забалует. Говори все, шлимазел, до мелочей.

– Вы сами виноваты во всем! В том, что я больной урод, потому что ты женился на кузине и моя кровь испорчена! Я противен ей, противен моей Лиз! Вот, и отстань от меня! Можешь посылать меня куда угодно, мне теперь все равно…

Голос Джо сорвался на крик. Он выбежал из гостиной, оставив отца в полной растерянности.

Уже в Париже, все окончательно продумав, Цорес пригласил Морвена на ужин. Ровно в восемь машина гостя остановилась у ворот особняка.

– Аперитив или?.. – Но Морвен не дал договорить:

– Нет-нет, дружище, я воздержусь сегодня, врач наказал посидеть на строгой диете, вот уже неделю ничего не могу себе позволить. В нашем возрасте приходится прислушиваться к врачам, не то что в молодые годы. – Морвен устроился в кресле и доброжелательно повел беседу: – Да, как там наши голубки? Я знаю, что вы на связи с ними.

– Дорогой друг, должен огорчить тебя, но произошли непредвиденные события, и поверь, мне больно говорить об этом. Короче, наш контракт можно считать расторгнутым вследствие отсутствия причины, по которой он был заключен. То есть свадьбы не будет в связи с отсутствием невесты. Мало того, она категорически отвергла моего сына и уехала в Россию, не дав никаких объяснений. – Цорес произносил каждое слово медленно и трагично. Явно рассчитывая на определенный эффект. – В связи с происшедшим согласно договору придется пересмотреть наше процентное участие в компании. Я готов, только потому, что мы давние приятели, оставить тебе пятнадцать процентов и гарантию неразглашения инцидента. Думаю, что это тебя устроит. Мой юрист здесь, и новый договор уже составлен; хотелось бы до обеда отрегулировать все формальности. Совет директоров я извещу сам. Собрание назначено на завтра. Издержки за путешествие я беру на себя.

Морвен медленно встал, прошел через весь кабинет и отодвинул штору. Он несколько секунд смотрел на сад и не произносил ни слова. Потом резко повернулся и виновато посмотрел на Цореса.

– Случившееся, конечно, не поправишь, и все мы понимали, что определенный риск есть. Я, безусловно, приношу тебе и всей твоей уважаемой семье глубокие извинения, а Джо я все скажу лично. Поступок Лиз нельзя даже назвать поступком – это преступление, и в первую очередь она навредила сама себе, отказавшись соединиться с такой уважаемой семьей. Я огорчен искренне, но надеюсь все же, что это не поколеблет нашей дружбы.

– Дорогой Эндрю, я принимаю твои извинения и рад, что ты с пониманием воспринял случившееся. – Цорес весь напрягся, и смутная тревога промелькнула у него. Как-то слишком спокойно Морвен отреагировал на потерю гигантских средств. – Значит, как я понимаю, тебя не обидели предложенные пятнадцать?

Морвен долго не отвечал на поставленный вопрос. Он медленно прошел через весь кабинет к креслу, сел, налил воды в высокий стакан и, пригубив немного, взглянул на собеседника.

– Последние дни принесли мне грустные новости с биржи, и, к сожалению, я не успел тебе сообщить, что моя доля больше не моя. Я вынужден был продать все акции срочно, поэтому я в вашей компании уже никто. Я искал тебя, но ты был в отъезде, и я никак не мог тебе сообщить, поэтому свяжись с мистером Хамидом аль-Фараби, он милейший человек и многое может привнести в ваше общее дело. Ты же имеешь представление о его состоянии. Так что я даю тебе проверенного партнера и хоть этим как-то, надеюсь, заглажу вину строптивой девчонки. Завтра он будет на совете. Я вынужден сейчас уехать, надо многое решить сегодня. А главное – найти Элизабет, ты сам отец и понимаешь, что я сейчас чувствую…

Морвен резко поднялся и подошел к Цоресу для прощального рукопожатия.

Как только закрылась дверь за гостем, ярость Цореса взрывной волной накрыла весь дом. Он орал и ругался, швырял все, что попадалось под руку, и на чем свет крыл хитрого шакала Морвена. Он проиграл, хотя партия была, казалось бы, просчитана до микрона.

Джо вышел через кухню и взял такси. Надо быстро сматываться от горячей руки отца. «Глядишь, и вправду отправит на базу, при таком-то раскладе, – думал он в машине. – Но, в крайнем случае, завтра. А сегодня я отожмусь по-своему… Пожалуй, возьму сегодня латину, маленькая, но такая умелая…» С этим решением Джозеф Цорес открыл знакомые двери…

– Ну, что там у нас? Мне некогда, докладывайте быстро. – Морвен сидел за рабочим столом и писал.

– Команде яхты послали чек, как вы просили, на имя капитана. Он звонил и выразил вам благодарность, правда, был весьма удивлен удвоенной суммой гонорара.

– Он спас нас от банкротства, я еще мало ему заплатил. Если бы не его своевременные радиограммы о фокусах Бет, наше имущество уже бы описывал пристав, – не отрываясь от письма, отозвался лорд Морвен. – Дальше.

– Мадемуазель Элизабет приземлилась в Ленинграде и поселилась в той же квартире. Телефон вы знаете. Вы будете заказывать билет в Россию, сэр?

– Какой, к черту, билет? Я и по телефону ей устрою такую свадьбу, что мало не покажется!.. Соедини меня немедленно!

Веселый голос дочери еще сильнее обозлил Морвена, а главное, его удивило в конце разговора то, что Бет нисколько не расстроилась. По его мнению, следовало бы. Ведь он отказал ей в материальной поддержке на весь период обучения, а на русскую стипендию нельзя поесть прилично даже один раз.

– Ну ничего, время – самый лучший доктор, а голод – тем более. Недели через две-три начнет звонить, а там я ее заберу, но уже совсем ручную.

Душу лорда приятным теплом согревала победа. О Цоресе он уже не вспоминал: так, рядовая ситуация.

Лиз не позвонила ни разу. Морвен тоже.

– Греция! Кто заказывал Грецию? Пройдите в двадцать шестую кабину!

Лиз, вырванная окриком дежурной телефонистки из потока воспоминаний, поспешно встала, одернув плащик, некрасиво задравшийся на большом ее животе, тяжело ступая, прошла по заполненному народом залу, открыла окрашенную жирной коричневой краской дверь.

– Алло, алло!

– Лизхен? Ты ли это? Вспомнила, наконец, старика! – Веселый надтреснутый голос Макса Рабе звучал негромко, но вполне разборчиво. – Где ты?

– Я в Ленинграде, дедушка Макс…

– Где? А, ну да, ты же писала, что поехала учиться в тамошнюю Академию художеств. Надо ж, в какую глушь забралась, подальше от папочки, я так понимаю…

– О чем вы?

– Она еще спрашивает, проказница! Мы хоть на нашем островке отшельниками живем, но кой-какие новости до нас доходят. Дала все-таки окорот прыщавому Джо, а? Между нами говоря, умничка…

– Дедушка Макс, умоляю, выслушайте меня, мне больше не к кому, не к кому обратиться…

– Вот как? – Голос старика резко посерьезнел. – И что за проблемы?

– Я… я жду ребенка.

– Так. Срок?

– Восьмой месяц…

– Gott im Himmel![21] И ты спохватилась только сейчас, когда уже поздно принимать меры… Насколько я понимаю, твой отец ни о чем не догадывается?

Лиз расплакалась в трубку.

– А ну-ка не реви! Наделала глупостей, умей и ответ держать… Во-первых, надо немедленно известить лорда Морвена…

– Но, дедушка Макс, отец… он никогда не простит меня… а главное – он не позволит мне оставить ребенка, он заставит сделать искусственные роды и, даже если ребенок выживет, сдаст его в какой-нибудь сиротский приют. Моего мальчика, моего Нилушку… за которого я отдам все – богатство, титул, положение в обществе, гражданство в цивилизованном мире…

– Лизхен, Лизхен, успокойся и не части так, я не успеваю понять тебя… Мне послышалось, или ты назвала какое-то имя, какое-то странное имя. Как ты хочешь назвать ребенка?

– Нил… Дедушка Макс, почему вы замолчали?

– Думаю, Лизхен… Значит, слушай меня внимательно. По пути домой зайдешь в кассу и возьмешь билет до Хельсинки. На поезд, на самолет, на автобус – это все равно, но обязательно на ближайший рейс, если успеешь – на сегодняшний. Много вещей не бери, только самое необходимое. Как приедешь, остановись в каком-нибудь приличном отеле и сразу же звони мне. И главное – ни о чем не тревожься, такие состояния могут плохо сказаться на ребенке…

Глава пятая

Oh, darling

(1982–1984)

– Вот и кончается наш с тобой медовый месяц. – Джулиан вздохнул. – Боюсь, второй нам не осилить.

Таня лениво потянулась, выпростав руки из-под одеяла.

– Что так?

– Видишь ли, когда я отбил тебя в свое эксклюзивное пользование, пришлось отвалить Поппи те денежки, что мы в ту памятную ночку огребли. Месячная плата.

– Знаю. Но за этот месяц мы с тобой трех америкашек на хипесе развели, и не забывай про покер… Тысячи полторы набегает?

– Набегает. Но именно полторы эта старая сука и требует за следующий месяц.

Таня присвистнула.

– Она что, охренела? Деньги мои зажилила, паспорт не отдает, а теперь еще вот так выкаблучивается! За что полторы тысячи-то? За пайку, за койку, за страховку липовую и четырех сотен не набегает, плюс примерно столько же за упущенную прибыль. Пусть забирает свои восемьсот и радуется.

– Должно быть, ты для нее особенно дорога… – Оба усмехнулись. – Правда, еще она что-то тявкала про штрафные санкции. Дескать, музыкой своей всех по утрам будишь, клиентов левых водишь, рукоприкладствуешь.

– Брехня! Музыку я включала только в дождь, когда с пробежками не получалось. Рукоприкладство было один только раз, когда прямо в зале какой-то оборванец пьяный на стол меня заваливать начал. Твою, между прочим, обязанность выполнила, вышибалой поработала… Левый клиент – Стив Дорки, мой пресс-агент. Кстати, женщинами он не интересуется…

– Пресс-агент? – Джулиан вытаращил глаза.

– Почему нет? Денег он с меня не берет, работает исключительно за любовь.

– Любовь? Значит, все-таки…

– Любовь чисто платоническую, идеальную, на которую в отношении женщины способны только педики. Он восхищается мною, боготворит… А идеи у него занятные. Вот полюбуйся.

Она протянула руку за сумочкой, извлекла розовую картонную карточку и продемонстрировала Джулиану с обеих сторон. На лицевой было красиво отпечатано: «Who the Fuck is Czarina?»[22], а на обороте – «The Best Fuck in Town!!!»[23] и, мелкими буквами, адрес заведения тети Поппи.

– Это не просто визитка предприятия, а ядро будущего фэн-клуба. Такие предполагается вручать самым респектабельным клиентам. Пока в качестве сувенира, но в дальнейшем обладатели таких карточек могут рассчитывать на кой-какие привилегии…

– Доступ к телу? – Джулиан улыбнулся.

– А ты бы возражал?

– Еще как!

– Мне бы, честно говоря, тоже не хотелось…

– Рано или поздно придется. Поппи с нас так просто не слезет. Сейчас дадим полторы, через месяц она две затребует. Долго мы не выдержим.

– Что ты предлагаешь?

– Вообще-то я догадываюсь, где они твои бумаги держат. Туда же они каждое утро складывают выручку, а в банк отвозят только раз в неделю, по пятницам. Если выбрать ночку с четверга на пятницу…

Он испытующе поглядел на Таню. Та выдержала его взгляд.

– А дальше? Всю жизнь в бегах? Скрываться от полиции, от громил, которых наймет та же Поппи? По-моему, лучше договориться.

– Договориться? О чем?

– О взаимовыгодном сотрудничестве. За этот месяц у меня, кажется, родилось несколько интересных идей, которые могли бы немного поправить дела в нашем кошатнике. Если попробовать убедить Бенни, а через него – тетю Поппи, что-то может получиться…

– Для начала попробуй убедить меня.

– Годится. Давай по порядку. – Таня поднялась с кровати, накинула халат, уселась в кресло, достала сигарету. – Заведение традиционно ориентируется на «синих воротничков», которые заканчивают работу в пять-шесть вечера, накачиваются пивом в пабах, а потом, если есть на то деньги и настроение, заруливают сюда. Все верно. Только по утрам я бегаю и по этой, и по той стороне Ли и кое-что вижу. «Мидз» демонтирует фабрику, электростанция закрылась, железнодорожники и газовщики предпочитают гулять на Мэнор-роуд. От легендарных докеров осталось одно воспоминание – вся настоящая работа сместилась к югу, в Доклэндз – район, отрезанный от нас мощной застройкой на Канарейной верфи и тоннелем, закрытым на реконструкцию. Что остается? Винокуренный заводик на Три-Миллз, дорожные бригады с эстакады Блэкуэлл, безработные, которых направили на земляные работы в Кресент-парк? С другой стороны, здесь рядом две громадных больницы – Сент-Клемент и Сент-Эндрю, где весь персонал работает посуточно, масса мелких лавчонок, где магазинщики в дневные часы по будням от скуки дохнут. Наконец, на «Эмпсоне» есть ночная смена, ребята заканчивают в восемь утра, и многие прутся на метро, от которого мы в двух шагах… Вывод? Если соответствующим образом перестроить график, ввести утреннюю и дневную смены. Есть смысл подумать о предварительной записи, если угодно, и об абонементах… Согласна, все заведение переводить на эту систему нерационально, в основном, народ заходит сюда экспромтом, под веселую минутку, и их такие вещи могут отпугнуть. Но не всех. Многие приходят к нам, как приходят к врачу, к психотерапевту. Подумай сам, к какому специалисту они предпочтут обратиться – к тому, что тянет за рукав, навязывает свои услуги, или к тому, кто доступен лишь при соблюдении определенной процедуры? Более того, таким образом мы повышаем класс нашей клиентуры.

– Так, – задумчиво сказал Джулиан. – Все, что ты говоришь, интересно и неожиданно, но получается, что ты впустую лезешь на рожон. Что ты хочешь доказать? Это по-своему вполне пристойный, старомодный бардак, чистенький, не сказать чтобы дешевый. Стоит ли ломать традиции?..

Таня встала. В голосе ее зазвенел металл:

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но для чего существуют подобные заведения? Чтобы делать деньги или чтобы блюсти традиции? Я ведь тебе не пустые теории излагала. Вот, взгляни, любопытные цифры. – Она расправила вынутый из кармана листок и протянула ему. – Эти расчеты по моей просьбе произвел профессор Добсон из Лондонской школы экономики. Здесь – максимально возможная прибыль при существующей системе, здесь – то, что получается, если вы принимаете мои нововведения. Вот здесь – разница в годовом исчислении. А еще, если интересно, я ради спортивного интереса сама просчитала на досуге некоторые дополнительные варианты…

– Интересно, – сказал Джулиан.

Он погрузился в изучение Таниных бумажек, а она встала, сделала несколько движений на растяжку, засыпала свежего кофе в кофеварку и принялась изучать большой цветной плакат над кроватью Джулиана – смеющийся Боб Марли в громадном растаманском берете…

Она поставила перед Джулианом кружку с крепким ароматным кофе, а сама молча присела рядом, прихлебывая из второй кружки. Джулиан отложил листки, выпрямил спину, пристально посмотрел на нее.

– Что?

– Отдыхай пока, мадам Зарина. Завтра начнешь принимать хозяйство.

Танин взгляд выражал полнейшее недоумение.

– Какое хозяйство?

– Которое много лет плавно прогорало под мудрым руководством тети Поппи. Оно, видишь ли, давно уже перекуплено тихим, незаметным сморчком Бенни. Но только он один знает, что реальный владелец – я.

– Ты?!

– Так уж вышло.

– Погоди, погоди… Выходит, те деньги, которыми ты якобы откупал меня от Поппи, ты платил сам себе. Нехило! Тогда в чем был смысл сегодняшнего спектакля? Ты же спокойно мог продолжать меня использовать по старой схеме.

Джулиан извлек из серебряного портсигара длинную сигарету с марихуаной, поджег, с наслаждением затянулся. Таня вдохнула знакомый дым…

– Рано или поздно ты обо всем догадалась бы сама. И не знаю, как бы ты себя повела в этом случае. Такую тигру лучше иметь в партнерах, чем в недругах… Ну, иди сюда.

Таня поднялась, плавной походкой подошла к Джулиану, вынула у него изо рта сигарету, сделала неглубокую затяжку. Он протянул к ней руки, но она вывернулась из его объятий.

– Ты сам сказал – в партнерах. Но уже не в наложницах.

Первая английская зима миссис Дарлинг ушла на внедрение новых порядков в изрядно подзапущенном предшественницей хозяйстве на Грейс-стрит. (Улица Благодати, иногда усмехалась про себя Таня. А детство, отрочество, юность прошли, между прочим, в непосредственной близости от улицы Благодатной. Совпадение?) Но уже тогда мысли все чаще устремлялись на юг, в Доклэндз, где вовсю кипела «ударная стройка капитализма»: шла мощнейшая реконструкция знаменитых, но пришедших в полный упадок лондонских доков на Темзе. Параллельно там же и в соседнем Кэннинг-тауне возводились, по существу, новые районы. Да что там районы – целые города с деловыми центрами, фешенебельными жилыми кварталами, многоуровневыми транспортными развязками. Грандиозная стройка требовала множества рабочих рук. Традиционный лондонский пролетариат, избалованный и в значительной степени деклассированный, шел на стройку неохотно, да местных кадров в любом случае не хватало. Основную массу строительных рабочих составили бывшие шахтеры с закрытых и «реструктурируемых» шахт, прочувствовавшие, наконец, и брюхом, и головой, что нынешних властей на понт не возьмешь, – даже две лихих зимушки, когда по всей Англии, оставленной без отопления, пачками вымерзали старички и старушки, не подвигли премьер-министра Маргарет Тэтчер пойти навстречу их, откровенно говоря, довольно хамским требованиям. Оторванные от семей, неслабо пили, искали утешения в объятиях случайных подруг либо намыливались в городские ночные клубы, преимущественно ориентированные на идиотов-туристов и дерущие несусветные деньги за весьма посредственный сервис, а подчас практикующие и прямое надувательство. Традиционные же для этого портового района злачные местечки были давно ликвидированы. Таня чувствовала, что не успокоится, пока не поможет бедным работягам решить их проблемы.

Сначала был небольшой прием, организованный в той самой гостиной, где тетя Поппи потчевала Таню мусакой. Приглашенных было двое – инженер из фирмы-подрядчика и прораб одного из участков. После обильного банкета гостям устроили бесплатную дегустацию услуг, предоставляемых заведением, уже переименованным в «Царицу Бромли». В ближайшую же пятницу специальным автобусом прибыла уже целая бригада строителей с Доклэндз.

Почти сразу стало понятно, что такая схема от идеальной далека. Во-первых, на обслуживание толпы оголодавших строителей катастрофически не хватало персонала, а привлекать на два-три вечера в неделю случайные, непроверенные кадры было рискованно и экономически нецелесообразно. Во-вторых, через неделю-другую непременно зашевелятся конкуренты – та же мамаша Джонс из Степни – начнут засылать к воротам стройгородка собственный транспорт. Нужно было срочно придумать что-нибудь эдакое…

После соответствующих приготовлений на месте Таня отправилась в командировку. Путь ее лежал в паршивенький, еще недавно шахтерский городок Уиггли, стоящий на торном перепутье в самом центре обширной кризисной зоны. В этом незамысловатом краю эффектная бирочка участника всебританской конференции «Будущее малых городов», раздобытая для Тани Соней Миллер, открывала перед ней почти все двери. После пары заходов в местные задрипанные кабачки и скучных бесед со словоохотливыми старичками, помнившими еще Ллойд-Джорджа и не отказывающихся угоститься ее сигареткой, она, кажется, набрела на то, что искала, – в одном из отсеков унылого, местами развалившегося таунхауса расположился местный «би-энд-би»[24] под предсказуемым названием «Ye Olde Picke», то бишь «Старая кирка». За стойкой пустого бара на четыре столика скучала, уставясь в телевизор, крашеная брюнетка – типичная уоннаби[25] с закосом под Лайзу Миннелли. Таня подсела, заказала шенди – смесь светлого пива с лимонадом. Потолковали. Жизнь? Какая может быть жизнь в этой чертовой дыре? Никакой нет, да и не было никогда. При Джиме-то Кэллагане, хоть и мудак был первостатейный, еще как-то пырхались, а как Железная Сука пришла, и вовсе кранты настали. Мужики побузили-побузили, да в другие края на заработки подались, а бабам что делать? Женихов нет, работы нет, разве что некоторые на картонажку в Бэдмур устроились, это в двадцати милях, так ведь и ту к лету закрыть обещались. Сама Лайза – «вообще-то меня Полианной назвали, но с таким имечком только вешаться!» – вынуждена в дядином заведении за харчи горбатиться, считай, за просто так. Ну, горбатиться – это сильно сказано, скорее наоборот, только это ж еще противнее… А молодость проходит…

Тане понравились глаза Лайзы – умные, цепкие, жадные. Не упустили ни плоский «Лонжин» на Танином запястье, ни данхилловскую зажигалку, ни новенький «Истмен-Кодак» на ремешке, накинутом на плечо, ни легкое пальтишко в тонах клана Мак-Грегор. Должно быть, навскидку, с точностью до фунта, определила количество денег в небрежно брошенном на стойку портмоне…

– Ты, наверное, всех в округе знаешь?

– А то! Куда тут еще податься? Все тут и отираются. Добро бы хоть пили, а то так, базарят или в снукерс дуются. – Лайза махнула рукой в сторону ободранного бильярдного стола.

– И девчонки?

– Естественно. Придут, одну колу на четверых закажут и сидят, кавалеров поджидают, может, винцом угостит кто. А кавалеры-то тю-тю…

– Ну, это дело поправимое… – Таня отхлебнула из стаканчика, затянулась, увидела, как блеснули хищные подведенные глаза барменши. – И девкам пособишь, и сама поднимешься…

Тему Лайза просекла мгновенно, загорелась, под расписку получила небольшой аванс и уже через три дня явилась на Грейс-стрит в сопровождении трех преисполненных энтузиазма землячек. И Таня, и Джулиан нашли материал сыроватым, но вполне добротным. Девочки остались на стажировку, а Лайза отправилась в Уиггли за пополнением.

Когда идея расширить предприятие только зарождалась, у компаньонов была мысль подобрать для филиала подходящее помещение поближе к Доклэндз, но с этим ничего не получалось. То, что предлагалось, было либо совершенно некондиционным, либо запредельно дорогим. И тут Таня нашла блистательное решение: зафрахтовать на полгода комфортабельный прогулочный пароход, приспособленный для двухдневных экскурсий в верховья Темзы, а потому оборудованный не только баром и салоном, но и спальными каютами. Посчитали – оказалось, что даже при интенсивной эксплуатации пароход обойдется чуть не вдвое дешевле самого захудалого дома.

Владельцы судна, небольшая туристическая компания, получив такое предложение, не могли скрыть радости: только-только собрались «Балаклаву» до лета на прикол ставить, денежки за аренду дока готовили, а тут эти чудики… Готовились потратиться, а вышло наоборот, еще и подзаработали!

Чтобы избежать лишних расходов, пригнанных Лайзой новобранок селили прямо на пароходе. Береговой же базой, где девочки могли хранить пожитки и отдыхать от трудов праведных, служил четырехкомнатный домик в Бермондси, что на южном берегу Темзы, аккурат напротив Доклэндз и совсем рядом с пирсом, где стояла «Балаклава».

Все было готово точнехонько к восьмому марта. В этот день, ничего не значащий для подавляющего большинства англичан (исключение составляли разве что коммунисты и политически активные лесбиянки), «Балаклава» с поднятым флагом – синяя шапка Мономаха на желтом фоне – пришвартовалась в Цапельной гавани под восторженные клики собравшихся.

Таня с головой ушла в новый бизнес, некоторые аспекты которого были, впрочем, для нее, учитывая специфику работы на Шерова, не так уж и новы. Постепенно входила в обстановку, ликвидировала пробелы в знаниях, без стеснения засыпая вопросами Бенни, Джулиана, Соню Миллер.

Предприятие набирало обороты. Плавучий бордель пользовался бешеным спросом, и клиентура его строителями отнюдь не ограничивалась. Неплохой приварок давало и заведение на улице Благодати. К весне Джулиан надыбал где-то кредиты, и появилась возможность с концами откупить «Балаклаву», которая после смены хозяев была переименована в «Речную Царицу», и подмять под себя «пансион» мамаши Джонс в Степни. Параллельно множились и проблемы, по сути, а нередко и по форме сходные с проблемами, которыми была заполнена жизнь хозяюшек купринской «Ямы». Подчас бизнес напоминал хождение по натянутому канату над пропастью, и это даже стимулировало, но на душе было муторно от того, какой пакостной мелочовкой приходилось заниматься почти ежедневно. Кого-то подмасливать, кому-то пудрить мозги, под кого-то подстилаться… Подстилаться, впрочем, не буквально, разве что девочек подкладывать – лично Таня, несмотря на обилие заманчивых предложений, платных эротических услуг не оказывала и постельных партнеров подбирала, руководствуясь какими-то внутренними критериями, озадачивающими всех, в том числе и самих избранников. За исключением Сони Миллер, сторонницы лесбийских отношений, это были мужчины немолодые и, как правило, небогатые, нрава спокойного и добродушного. Второго свидания она почти никогда не давала, не говоря уже о каких-то надеждах на будущее.

В число разовых счастливцев входил и Эрвин Брикстон, меланхоличного вида усач, бывший оперативник из Скотланд-Ярда, приглашенный по настоянию Тани на должность консультанта. Эрвин оказался истинной находкой. Настоящая ходячая энциклопедия лондонского Ист-Энда, разве только ножками ходить охотник невеликий – предпочитал посиживать да полоскать усы лагером девонширского разлива. Досконально знал обстановку и раскладку сил в каждом околотке, везде имел свои ходы и выходы на нужных людей, от полицейского и прочего начальства до криминальных «пап», доброе расположение которых было подчас важнее благоволения официальных властей. Во многом именно благодаря Эрвину все три цеха фабрики любви имени Зарины Дарлинг не только не стали местными криминогенными очагами, каковыми, как правило, являются заведения такого рода, а, напротив, очень скоро приобрели репутацию мест респектабельных, культурных, безопасных и не допускающих никакого «обсчета и обвеса» покупателей. Потянулся солидный клиент. Такая репутация дорогого стоила.

Естественно, совсем без пакостей не обходилось, но в целом дела шли на удивление гладко, прибыль росла и, по совету искушенного в этих вопросах Бенни, мелкими партиями вкладывалась в разные сторонние предприятия. Компаньоны имели долю в нескольких ресторанчиках, рекламном агентстве, куда на второй по важности пост протащили Стива Дорки, и в новом оптовом супермаркете, где сами и затоваривались с большой скидкой.

Такое положение совершенно устраивало Бенни и, похоже, Джулиана. Но только не Таню. Ушел азарт первых месяцев, дело стало на поток, потеряв прелесть новизны. Не радовал ни округлившийся счет в банке, ни новенький, сверкающий красной эмалью «Эм-Джи», в силуэте которого отчетливо проступало нечто фаллическое, ни утопающий в экзотической зелени особнячок в Саррее, приобретенный в рассрочку на пятнадцать лет. Таня с грустью замечала, что постепенно превращается в банальную, пусть и процветающую, мелкобуржуазную лавочницу, и ни количество «торговых точек», ни специфичность предлагаемого в них товара принципиально ничего не меняет. Вылазки в относительно высокий свет, которые устраивала ей Соня, наблюдения со стороны за светом еще более высоким, первые поездки по Европе – все это лишь оттеняло второсортность, если не сказать убожество, собственных достижений. И неблагоприятные, мягко выражаясь, стартовые условия могли служить оправданием лишь до поры до времени.

Изучая английскую жизнь, Таня очень быстро поняла, что поразительная незыблемость, присущая здешнему жизненному укладу несмотря на всю внешнюю динамику, проистекает еще и из того, что каждый здесь рождается с интуитивным, генетическим осознанием принадлежности к определенной социальной ячейке, пониманием сложнейших неписаных законов пребывания в этой ячейке и еще более сложных правил перемещения в другую ячейку. Пресловутое «upward mobility» – агрессивное стремление наверх, столь ценимое заокеанскими «кузенами», – было здесь понятием едва ли не бранным, и большинство попыток такого рода блокировалось достаточно жестко.

С другой стороны, совершались же и успешные рывки. Вырвавшись из-под пресса социалистических заморочек лейбористов, оживало частное предпринимательство, зашевелились капиталы, привлеченные налоговыми льготами и крупномасштабной приватизацией – главным экономическим козырем тори. И в безупречное социальное происхождение этих капиталов как-то не особенно верилось.

К большой приватизации Таня безнадежно опоздала, да и не с ее жалкими финансами было соваться в эти игры. Зато приватизация малая, на уровне отдельных городков и городских районов, велась с британской основательностью и неторопливостью, и в муниципальной собственности оставалось еще немало лакомых кусочков, время от времени выставлявшихся на аукционы и конкурсы. Вот где пригодились бы тысячи, причитающиеся ей по векселям «Икаруса»!

Но с ними как раз приключился крутой облом. Учитывая неординарную сумму предъявленных к оплате векселей, с миссис Дарлинг встретился лично младший партнер юридической фирмы «Гримсби и Кук», куда после двухмесячных проволочек ее направил представитель банка, указанного на векселях. Разговор происходил в монументальном кабинете мистера Кука, выходящем окнами на пряничный фасад вокзала Чаринг-Кросс.

– К несчастью, миссис Дарлинг, ликвидационная комиссия прекратила рассмотрение претензий по факту злостного банкротства инвестиционного общества «Икарус» пятнадцатого апреля минувшего года, – пролаял толстый бакенбардист, словно сошедший со страниц Диккенса. – Все вкладчики, даже чертовы иностранцы, были об этом своевременно и неоднократно информированы, в том числе и через прессу.

– Эта чертова иностранка, – Таня показала на себя, – не была информирована ни о чем.

Бакенбардист недоверчиво хмыкнул и уставился в разложенные на столе бумаги.

– Странно… в высшей степени странно. Впрочем, это почти не имеет значения. На момент вручения постановления об аресте имущества на счетах «Икаруса» оставалось тридцать два миллиона шестьсот двенадцать тысяч четыреста тридцать два фунта стерлингов, тогда как сумма выданных долговых обязательств превышает двести миллионов. Таким образом, вчинив иск, вы могли бы в лучшем случае рассчитывать на взыскание в судебном порядке суммы, не превышающей двух тысяч фунтов стерлингов. Однако процессуальные издержки…

– Спасибо, мне все понятно. – Таня поднялась. – Позвольте мои бумаги.

Мистер Кук отдал ей векселя и вдруг ухмыльнулся, сделавшись почти похожим на живого человека.

– Повесьте их в будуаре. И поверьте старому присяжному поверенному, игры с ценными бумагами – не для такой очаровательной головки.

– Мерси за совет, – холодно отозвалась Таня и вышла.

Глава шестая

Парижские тайны

(1983–1984)

Как и предвидела мадам Нонпарель, студентов, желающих заниматься русским языком, набралось много, человек десять; однако включить этот предмет в основное расписание Аш-Э-Се представлялось возможным лишь со следующего учебного года, поэтому Нилу было пока предложено раз в неделю проводить ознакомительные «русские» семинары в рамках общего курса «Мировая цивилизация» и параллельно готовить программу полноценного академического курса. Мадам Нонпарель долго оправдывалась, ссылаясь на трудности с финансированием, а потом предложила за каждое занятие сумму, которая в пересчете на рубли даже по официальному курсу несколько превышала прежнее его месячное ассистентское жалование. Конечно, по здешним меркам это было не бог весть что, но самолюбие все же тешило и позволяло не чувствовать себя совсем уж нахлебником, сидящим на шее Сесиль.

Группа оказалась на редкость пестрая – долговязая голландка, японец, две сестры-индианки в голубых сари, парочка панков, он и она, в черной коже и зеленых «ирокезах». Общим числом тринадцать: четыре парня и девять девушек, причем ни одной сколько-нибудь симпатичной. Приняли нового преподавателя с настороженным любопытством; его суховатую сдержанность, за которой он прятал вполне объяснимые волнение и робость, студенты, видимо, посчитали за особую строгость, они как-то подозрительно тихо себя вели, не старались выделиться, не задавали лишних вопросов.

Посмотрев список студентов, Нил нашел одну русскую фамилию. Даже загорелся сам вычислить, кто же из них «наш». Но к концу лекции понял, что угадать не получилось. Уже спускаясь по лестнице вниз, он обогнул невысокого парня, который явно никуда не спешил и устроил беседу с длинноногой брюнеткой прямо посредине лестницы. Нил еще на занятии успел отметить малопривлекательную внешность молодого человека, однако дева явно кокетничала с ним.

За спиной раздался приятный голос:

– До свидания, Нил Романович!

«Русский!» Нил обрадованно повернулся на голос.

Маленький, очень на первый взгляд некрасивый человек как-то не по-студенчески смело смотрел на Нила. Кивком попрощавшись с брюнеткой, студент подошел к нему, заговорил непринужденно. В голосе угадывался легкий акцент, но речь была удивительно чистой.

– Нил Романович, вы давно из России? Я слышал, там происходят интереснейшие вещи. Расскажите, что нового, а то здесь информация довольно односторонняя.

Они вышли из корпуса, и у незнакомца явно не было желания прекращать разговор.

– Если вы не против, может, выпьем по чашечке кофе?

Нил посмотрел на часы.

– Увы, не смогу составить вам компанию, не хотелось бы пропустить школьный автобус до станции.

– О, зачем же тратить свои кровные франки на электричку? Позвольте подбросить вас до города.

– Боюсь, это будет не вполне удобно…

– Решительно никаких неудобств, Нил Романович. С добрым попутчиком и дорога короче. А кофе мы выпьем в «Ротонде», это по пути, я живу всего в паре кварталов от исторического перекрестка Вавен.

– Вавен? – переспросил Нил.

– Мекка русских «монпарно». Мария Васильева, Поплавский, Эллочка Коган…

– Эллочка Коган?

– Ну да, она же Эльза Триоле… Нет, Нил Романович, теперь я убежден – эта экскурсия вам жизненно необходима… Кстати, я Анатоль.

Он протянул Нилу руку. Ничего не оставалось, как пожать ее.

– Вы, должно быть, и есть тот самый «А. Фомин» из списка.

Анатоль рассмеялся.

– О нет, А. Фомин – это Анетт, та серенькая крыска за первой партой. Чистокровная, кстати говоря, бретонка, так что русское звучание фамилии – всего лишь ономастический казус… А ваш покорный слуга значится в списке как «А. Петипа».

– Петипа? Потомок легендарного Мариуса?

– Отнюдь. Просто в свое время мой прадедушка переиначил фамилию Пятипалов. Так привычней для французского уха, к тому же все Пятипаловы издавна были завзятыми балетоманами…

Так за разговорами они дошли до стоянки, уселись в ярко-красный двухместный «корвет» и понеслись по автостраде на север. Головокружительную скорость Петипа сбросил, лишь перевалив за Периферик – окружную дорогу вокруг Парижа.

За сорокаминутное путешествие у Нила была великолепная возможность приглядеться к собеседнику. Никто не рискнул бы назвать Анатоля красавцем – нос-сарделька, глаза непонятного цвета, маленькие, глубоко сидящие; неестественно, по-женски припухлый рот. Одно плечо выше другого, под брюками угадываются кривые короткие ноги. При этом раскованная, порой почти развязная манера общения. Это неприятно царапнуло Нила с первой минуты знакомства, и, чем дальше, тем больше нарастало скрытое раздражение, лишь подогреваемое тем, что с каждой минутой общения он все сильнее подпадал под флюиды обаяния своего визави. Тот был так говорлив, умен, остроумен…

В «Ротонде» Анатоль был завсегдатаем. То и дело с ним кто-то здоровался, кто-то звал к себе, официантки мило улыбались ему, да что официантки, женская часть публики явно оживилась после их прихода. Нилу стало немного обидно, что только из-за нового спутника на его долю тоже досталось улыбок и внимания.

– Это мои друзья нас угощают, поверьте, вино здесь, право, недурное.

Он разлил по стаканам и без тоста пригубил первый. Нил последовал его примеру. Вино оказалось действительно неплохим.

– Так как там, на моей этнической родине?

В какой-то момент Нил поймал себя на мысли, что этот человек и есть связной, с которым ему предстояло выполнять те растреклятые задания, на которые его подписали в России. Внимательнее присматриваясь к собеседнику, Нил все больше убеждался в своих подозрениях. Анатоль, казалось, напротив, совершенно не замечал напряженного состояния Нила. Вино расслабило его, и он стал еще разговорчивее:

– Вам уже, наверное, показали главные достопримечательности? Ну, музеи, башенку Эйфеля и прочую обязательную программу?

– Да, я кое-что успел посмотреть, но я больше люблю в одиночестве знакомиться с сокровищами культуры и искусства. Чужое мнение как бы отвлекает меня, мешает сосредоточиться. Пока на это нет времени, да и спешить некуда. Со временем я наверстаю упущенное.

Нил никак не мог преодолеть барьер неприязни к молодому человеку, поэтому тон, каким он старался поддерживать беседу, получался официально-вежливым. Но Анатоля это ничуть не смущало, он совершенно не обращал на это внимания.

– Нет, вы не понимаете, с чего надо изучать этот город! Здесь все декорации истории, вам быстро наскучит балаган, в который превратилось так называемое сердце Европы!

«Наверное, придется на все соглашаться», – мелькнуло в голове предчувствие заведомого продолжения. Пароль, который Нил с тревогой ожидал, до сих пор так и не был произнесен. Значит, позднее, может быть, здесь нельзя… Или все-таки ошибка? Какие-то пошлые получаются шпионские страсти. Ну до чего же жизнь похожа на прочитанные в электричках детективы…

– О! Анатоль! Как делишки? Тебя вчера искала Софи, у нее опять проблемы. Это твой приятель? Может, познакомишь?

– Нет, милая, это наш новый преподаватель из России.

– Нил, – чтобы только досадить Анатолю, явно не желающему знакомить его с красоткой, которую он, кажется, видел в кампусе Аш-Э-Се, представился девушке Нил.

– Роза, такой есть цветок. А в России растут розы? О! Я просто обожаю русских. Они такие таинственные и непредсказуемые, а меня это очень возбуждает. С одним у меня даже случился оргазм, правда, он потом куда-то делся – нет, не оргазм, а он сам. С русскими так почти всегда бывает – то они есть, а то раз – и куда-то делись. Вы угостите меня вином?

– Малышка, давай в другой раз, – с какими-то особыми интонациями Анатоль спроваживал девушку.

– Ну ладно, до вечера! Приходи вместе со своим учителем, у нас будет весело. Вы придете? Так интересно послушать о вашей стране… вы такой интересный мужчина! Буду ждать. Пока.

– Это тоже наша студентка? – поинтересовался Нил.

Анатоль заразительно и громко рассмеялся.

– Нет, она скорее уже давно профессор, правда, по специальности древнейшей… Вы зря не думайте, среди них много хороших девчонок, только наркотики их портят, вернее, убивают, мне жаль их. В их судьбах, в основном, печальную роль всегда играют мужчины… Пойдемте, пройдемся, я покажу вам настоящий Париж. Надеюсь, вы не спешите?

– Пожалуй, можно пройтись. – Нил почему-то чувствовал себя гораздо младше Анатоля, хотя был лет на пять старше. Этот странный человек стал интересен Нилу помимо его воли…

– Надо бы посидеть где-нибудь. – Нил вдруг понял, что ног под собой не чует.

– А мы уже пришли, и сидеть вы будете комфортно, это я вам обещаю.

Анатоль тронул Нила за рукав и повернул его к двери. Они вошли, и тогда Нил понял, что оказался в театре, только со служебного входа. Они прошли в зал, и Петипа по-хозяйски устроился во втором ряду. Нил сел рядом и немало удивился, что действие в полном разгаре. Пьеса поначалу заинтересовала его, но в какой-то момент он понял, что больше смотрит не на сцену, а на Петипа. Никогда в жизни Нил не видел такого театрала. Петипа жил в каждом персонаже, всем организмом чувствовал игру актеров. В одно мгновение он превратился в мальчика на новогодней елке в ленинградском доме культуры. То закрывал лицо руками, опускал голову, то от души смеялся, сжимал кулаки и плакал, не скрывая слез. Анатоль был там, на сцене, с героями пьесы, с актерами, которые выкладывались и у которых в этот вечер не все получалось. Он был одно целое с искусством, и в эти мгновения его ничто другое не волновало. Нил увидел совершенно другого человека, и этот новый Петипа стал в один вечер для него родным. Он увидел в нем то, что никак не мог позволить себе всю жизнь, – полную свободу чувства, именно свободу, без игры на обстоятельства и общество. Петипа был живой и жизнью своей, не понимая того, заражал всех, кто был рядом с ним.

Потом, после спектакля за кулисами пили много вина; Анатоль спорил, хвалил и молчал, и его молчание как-то по-особому слушали актеры. Он был душой театра, его камертоном. Нил почувствовал, что гордится дружбой с этим некрасивым, но бесконечно дорогим ему человеком.

«Я покажу ему Россию, наши театры. Когда-нибудь надо обязательно поехать с Анатолем в Ленинград. Представляю его восторг. Я обязательно сделаю это», – мечтал Нил, возвращаясь домой по ночному Парижу.

– Нил, я же купила тебе обручальное кольцо! В России даже такого простого предмета, жизненно важного для человека, невозможно найти. Помнишь, нам еще хотели подсунуть для тебя как бы золотое, но во всем мире такой пробы-то не бывает, у нас такое и клошар нашел бы да выкинул, а русские радуются, как индейцы зеркальцам, вот смех-то! Оно от Картье, с Вандомской площади. Давай-ка я тебя окольцую, как орнитолог птичку, иди ко мне.

Сесиль вынула из бархатной коробочки и попыталась надеть кольцо на безымянный палец левой руки Нила, но оно неловко выскользнуло из рук и упало на ковер.

«Плохая примета», – подумал Нил.

– Ну как ты держишь руку! Все из-за тебя, как всегда! – зудела жена.

Он сам поднял кольцо и попытался окольцеваться самостоятельно, но оно упорно не поддавалось, не проходя через средний сустав фаланги. Сесиль была близка к истерике – состоянию, в последнее время привычному в ее общении с мужем.

– Не переживай, дорогая, я попробую на другой палец.

– Ты сошел с ума! Это же обручальное, на другом ты его носить не будешь ни за что. Ты специально не желаешь его надеть, я знаю, ты не любишь меня, мы даже ни разу не спали вместе со времени твоего приезда! Ты целуешь меня, только когда это необходимо по протоколу, чтобы другие поверили, что у нас все нормально. Зачем, зачем ты женился на мне? Чтобы только выехать из России, где, конечно же, нормальный человек жить не должен, но не за счет же моей судьбы. Если я тебе не нужна, пожалуйста, я дам тебе развод, у меня прекрасный адвокат, только я не позволю тебе играть мною! Ты приехал на все готовое, твоего тут ничего нет, если бы не я, ты бы до сих пор пил ваше помойное вино на грязных кухнях со своими замеча-а-ательными дружками, у которых, кроме грязных брюк и книжек, ничего нет и не будет никогда, потому что они все ничтожества, пьяницы и бездельники! Носятся со своей глупой гордостью, а чем гордиться-то! На вашем месте я бы только и делала, что учила бы иностранные языки, для конспирации перед цивилизованным человечеством, может, кто и не заметит, что из России!

Нил ударил ее сильнее, чем хотел. Она отлетела на середину комнаты и, потеряв равновесие, рухнула на приставленный к туалету пуф, головой влетев в зеркальный столик. На ее искусственно отбеленных и мелко завитых кудряшках мгновенно появилась кровь, которая тут же залила лицо. Несколько секунд Нил стоял, не предпринимая ничего. Предательское чувство радости от сделанного не давало сдвинуться с места. Нил, не отрываясь, смотрел на безжизненное тело и красное пятно. Током прошила мысль: «Я же убил ее, это невозможно!»

Он бережно положил Сесиль на диван, постоянно повторяя: «Господи, не умирай, дорогая, не надо, я не хотел…» Салфеткой, содранной со столика, он начал стирать кровь, другой рукой пытаясь нащупать пульс. Она открыла глаза так внезапно, что Нил вскрикнул от неожиданности.

Промыв рану и приложив стерильный пакет, уже переодетая в пеньюар Сесиль слабым, но достаточно внятным голосом отдавала распоряжения навсегда провинившемуся супругу:

– И замочи салфетку в холодной воде! Как ты вообще догадался ее взять, это наша фамильная скатерть, ты никогда не думаешь вперед… Да, позвони доктору Вальме, пусть зайдет и сделает противостолбнячный укол. Телефон в общей записной книжке. Да, и принеси мне зеркало, как я теперь покажусь на работе? Наверное, надо наложить швы.

– Дай я посмотрю, я немного понимаю в медицине.

Рана была небольшая, но Нила передернуло: еще чуть-чуть ниже, и случилось бы непоправимое…

Сесиль залилась совсем непритворными слезами.

– Как ты мог, как ты мог, меня никто никогда не трогал и пальцем!

– Прости, я не трону тебя больше, но прошу тебя: никогда, слышишь, никогда не говори о моих друзьях ничего подобного.

Сесиль внимательно взглянула на него, и ей стало страшно. Чужой, совершенно новый человек стоял рядом с ней.

Да, убийство никак не входило в планы Нила, но за суетой выполнения заданий больной супруги он понял впервые в жизни, что убить человека очень просто, и с Федором Михайловичем можно было бы поспорить…

Звонок прервал все неконструктивные мысли.

Доктор долго возился, сделал уколы, наложил повязку, потом на кухне, выпивая традиционный стаканчик и хитро поглядывая на Нила, сказал:

– Всегда удивлялся, как женщины ходят на высоких каблуках, это так опасно, а Сесиль вечно торопится куда-то, она и в детстве частенько неудачно падала. Вам надо быть повнимательнее с ней, больше гуляйте на воздухе. Вам, мсье Нил, хорошо бы тоже отдохнуть, вы нелучшим образом выглядите. Будут проблемы, заходите.

Он протянул Нилу карточку с адресом.

– Спасибо, непременно, и вообще спасибо за все.

Закрыв дверь, Нил вернулся на кухню и налил себе изрядную порцию виски. Потом достал еще один стакан и поднос.

– Сесиль, выпей немного, тебе сразу станет легче, все будет хорошо. – Нил принес виски в двух стаканах, налитых по русской мерке, до краев. – Доктор сказал, что это все пустяки и быстро заживет, так что не переживай.

– Да, для тебя все пустяки… – начала опять жена, но Нил не выдержал бы продолжения мыльной оперы.

– Мы не будем больше ссориться, вот смотри.

Нил протянул жене левую руку, на безымянном пальце которой блестело золото…

Работа в Аш-Э-Се не приносила никакой радости. С преподавателями Нил держался корректно, но дружеских отношений устанавливать не захотел. Ожидание встречи со связным окончательно измотало нервную систему. Прошло больше трех месяцев после приезда, но все подозреваемые Нила так и не проявили себя. Доходило порой до того, что Нил был на грани открытого вступления в соответствующий разговор, но в последнюю минуту брал себя в руки. Такие приступы случались обычно в состоянии подпития, ставшем почти нормой. Порой Нил действительно сильно напивался, порой умело притворялся. Сразу по приезду он понял, что с женой быть не в силах, и пьянство стало идеальной отмазкой от исполнения супружеского долга…

– Нил! Нил! Иди скорее, у меня для тебя сюрприз! – возбужденным голосом звала Сесиль.

Нил вошел в гостиную, и жена тут же бросилась ему на шею.

– Как ты угадал! Мне очень понравился твой подарок, ты по своей рассеянности уже и забыл. Я нашла подходящую раму, просто прелестная вещь, я же обожаю лошадей! Какой ты милый!

Со стены на него смотрел портрет Тани Захаржевской в тонкой золотистой раме.

– Да, ты молодец, хорошая рамка, – растерянно пробурчал Нил. – По этому поводу можно немного вина.

Это единственное, что пришло ему в голову, чтобы как-то прийти в себя.

– Когда это прекратится?! – услышал он за спиной и как-то воровато быстро успел опрокинуть долгожданную порцию. – Ты же сказал вина, а виски – это совсем другой напиток! Я не могу больше терпеть твое пьянство, ты же превращаешься в алкоголика! Завтра же мы идем к доктору, или я вызову папу, может, хоть он на тебя повлияет.

– Не надо, я схожу, но только один, без тебя.

– Учти, я проверю, только попробуй обмануть, я тогда засуну тебя в лечебницу!

Перспектива попасть в дурдом, пусть и французский, его мало обрадовала, а зная принципиальный характер супруги, на следующий день Нил поплелся к Вальме.

Доктор встретил его любезно, с профессиональной заботой на челе. Кабинет мало напоминал медицинское учреждение. Стильная мягкая мебель, дорогой ковер и живопись в старинных рамах – скорее, хорошая гостиная, но никак не приемная лекаря.

– Что-нибудь с Сесиль? Как она себя чувствует?

– С Сесиль все хорошо, наверное, даже следа не останется. Она просила меня зайти к вам проконсультироваться, хотя я считаю это лишним, я бы и сам справился…

Нил как-то по-школьному стушевался под внимательным взглядом доктора.

– Не волнуйтесь, и не надо ничего объяснять, ваша жена звонила мне, и я понимаю вашу проблему. Сколько вы поглощаете в день алкоголя?

– Да когда как… Честно говоря, не всегда удается вести учет выпитому. Первую бутылку помню хорошо, а вот дальше…

– Вы сказали – первую бутылку. Вина?

– Водки, доктор. Иногда виски, кальвадоса или киршвассера, но чаще – русской водки. Привычней.

– Боже мой, водки! Целую бутылку русской водки!

– Как правило, за ней следует вторая…

– Да-а… С другой стороны, по всем внешним показателям вы не похожи на записного алкоголика, здесь, думается, причина не столько органическая, сколько психологическая. Адаптация, знаете ли, акклиматизация… Полагаю, совместными усилиями мы с вами преодолеем кризис. Семейный доктор, знаете ли, в первую очередь должен быть неплохим психотерапевтом, собственно, это и есть моя специализация согласно диплому, а депрессионные состояния – это мой конек. Болезнь двадцатого века, если хотите знать мое мнение, а ведь многие и не подозревают, что она подлежит лечению. Попробуйте, и вы потом мне скажете спасибо… Я могу быть вам полезен и по второму вопросу, хотя, я смотрю, вы и не думаете обсуждать его. Ваша жена меня просила поговорить о сексуальной проблеме. В России, Сесиль сказала, трудностей у вас с этим не было. А сейчас у вас есть жалобы? Я постараюсь помочь вам. Конечно, связь с принятием алкоголя я не исключаю, но в вашем возрасте и чтобы такое влияние на потенцию… Думаю, здесь все та же причина, трудности адаптационного периода. Вам надо всего лишь снять накопившееся напряжение… Если желаете, я проведу обследование; Сесиль – молодая и здоровая женщина, отсутствие нормальной жизни с мужем может очень сильно сказаться на ее здоровье…

– Нет-нет, не надо никакого обследования… Я тоже думаю, что это связано с медленной адаптацией, со временем все придет в норму.

– Вам может помочь… как это сказать… переходной вариант. У меня есть кое-какие знакомства с женщинами, они же и мои пациентки… все останется в строжайшей тайне, не беспокойтесь. Я дам вам телефон, позвоните и скажите, что Вальме передает привет, больше ничего не надо. И не бойтесь, даже люди из высшего общества частенько прибегают к подобному лекарству и, поверьте, прекрасно живут с женами до старости. – Вальме быстро набросал телефон и протянул Нилу.

Да, на родине такое лечение не придумал бы ни один врач…

Нил решил не вступать в полемику по поводу столь странного рецепта, но для успокоения все-таки на прощание сказал, что едва ли воспользуется предложенным методом.

– Заходите, всегда рад быть полезным вам и Сесиль. – Доктор пожал руку, и Нил понял, что его мнения особо и не спрашивали, аудиенция закончилась.

Нил вышел на улицу с тревожным чувством, и первая мысль, конечно же, была пропустить стаканчик. Записка с телефоном вместе с пачкой сигарет очутилась на столике, и Нил невольно прочитал: «Ира». Ниже стоял восьмизначный парижский номер.

Подумать только – Ира! Вот уж не рассчитывал он на русскую проститутку нарваться в Париже, была бы француженка – другое дело, а то Ира… Совсем неинтересно, но не идти же обратно, чтобы поменяли, уж и вовсе смешно. Да и не собирается он звонить никому. Но, уходя, засунул записку обратно в карман.

Однако не прошло и недели – и Нил старательно перерывал свои рубашки и брюки в поисках «лечебного» телефона. Сесиль уехала на выходные в Нормандию. На целых два дня. Пьянящее чувство свободы вдохновляло Нила на подвиги.

Записка превратилась в скомканный комочек. Нилу пришлось расшифровывать почти стертые цифры. Руки вспотели, пока он набирал номер.

Трубку долго никто не брал, и Нил хотел было вернуть ее на рычаг, как услышал на том конце голос:

– Ира слушает.

Нил почему-то сразу перешел на русский, почему-то он не сомневался, что говорит с соотечественницей. После необходимого привета от доктора Нил замялся, не зная, как перейти к сути, но этого и не потребовалось. Девушка сама взяла инициативу в свои руки. Она не переспросила его, значит, все-таки понимала по-русски, хотя сама на русский так и не перешла.

– Если вы сегодня свободны, то я буду вас ждать в восемь часов у фонтана на Сан-Сюльпис. Знаете, где это?

– Да. Как я вас узнаю?

– На мне будет черный шарф.

Нил готовился прямо как на свидание. Отгладил брюки, до блеска надраил ботинки, тщательно почистил зубы. Туалетная вода, подаренная Сесиль, на этот раз не вызвала у него обычного отвращения. В последний момент он сообразил, что в доме напрочь отсутствуют презервативы. В целях конспирации он решил не покупать их в угловой аптеке мсье Нунгулу, а спустился в метро, по прямой доехал до бульвара Сен-Дени, где и обзавелся пакетиком резинок, благо в этом веселом квартале они продавались в каждом секс-шопе. Отбиваясь от назойливых жриц любви, навязчивых зазывал и настырных сутенеров, Нил снова нырнул в метро и по той же ветке без приключений доехал до площади Сан-Сюльпис.

В ярком свете ртутных фонарей он сразу узнал ее. Высокая, стройная, в длинном черном пальто, в черном шарфе, повязанном поверх пышных распущенных черных волос, она деловито шагнула из-за угла и, не посмотрев в сторону фонтана, возле которого томился на скамейке Нил, стала подниматься по ступенькам собора.

– Ира! – привстав, окликнул ее Нил.

Она резко повернулась и остановилась, не сделав ни шага навстречу, словно уступая ему всю инициативу по сближению.

Он ускорил шаг и через несколько секунд стоял рядом с ней на ступенях.

– Ира… – чуть задыхаясь, проговорил он. – Я…

Она подняла руку, и Нил замолчал.

– Мы, кажется, договаривались ровно на восемь. Сейчас без четверти. У меня есть пятнадцать минут. Ждите здесь.

Она толкнула высокую резную дверь и исчезла за ней.

Нил постоял, выкурил сигарету, вздохнул, посмотрел на часы.

Потом тоже вошел в храм…

Изнутри собор Сан-Сюльпис казался еще больше, чем снаружи. Лишь по периферии вокруг нефа лепились маленькие, невысокие ниши, каждая со своим алтарем, со своими плитами и надгробиями, со своими статуэтками и барочной живописью, замещающей в здешних церквах иконы. Нил, человек совершенно невоцерковленный, не знал, как они, эти ниши, называются, – в голове вертелись какие-то «притворы» и еще почему-то «базилики».

Чувствуя себя полным идиотом, Нил подошел к огромному ларю в центре зала, взял свечу, бросил в щелочку для монет положенные десять франков.

Ему некстати вспомнились две комсомольские дуры из курсового бюро, тайком бегавшие на Смоленское кладбище писать записочки Ксении Блаженной. «Ксюшенька, помоги спихнуть диамат!.. Ксюшенька, сделай так, чтобы Петров на меня посмотрел…»

Ксюшенька, помоги мне…

Он зажег свечу зажигалкой, медленно двинулся вдоль ниш.

Ксюшенька, помоги мне…

Поставил свечу рядом с другими, прямо, крепко вжав в углубление.

Ксюшенька… или кто там еще… дай мне увидеть Лиз!

Он поднял голову и тут же увидел Иру.

Она сидела в первом ряду выставленных, словно в кинотеатре, стульчиков перед пустой белой стеной. Голова ее была опущена, руки молитвенно сложены, губы что-то шептали.

Взгляд его пополз вверх по белой стене.

И остановился.

Наверху, почти под самыми сводами он увидел деревянный барельеф.

Держа в руках младенца и попирая босой ногой голову змея, стояла на огромном яблоке Лиз.

Она чуть заметно улыбалась ему.

Только, конечно, это была не Лиз, а Дева Мария.

Но это уже не имело значения.

Быстрым шагом он вышел из храма…

Сжав ладонями виски, Нил сидел на чугунной скамейке сквера Сан-Сюльпис и даже не слышал шума фонтанных струй. Тем более не заметил, как к нему приблизилась рослая молодая женщина в черном шарфе, повязанном на голове.

– Извини, – с улыбкой сказала Ира, развязывая шарф. – Я потеряла счет времени.

Нил сосредоточенно оглядел ее. Он не понимал, что это за женщина и зачем она нужна ему.

– Пойдем же скорее.

– Куда?

– Как это – куда? Для начала в кабачок на Шерш-Миди. Это рядом.

– Зачем?

– О, боже!.. Или это не ты звонил мне сегодня.

– Сегодня… Да, это я звонил. Пойдем, конечно.

– Ах, какой ты странный…

Ее высокие каблуки зацокали по булыжникам сквера.

«И все же она едва ли русская, – думал Нил, на шаг отстав от нее. – Идти в церковь перед тем, как предаться разврату за деньги. Такая поза, такая многозначительная банальность в истинно французском духе… Зря я пошел все-таки…»

В кабаке было шумновато и накурено. За угловым столиком резались в карты какие-то небритые, но при галстуках личности, у окна резался сам с собой в китайский бильярд долговязый обдолбанный сопляк. Звероподобный бармен с полотенцем через плечо лениво разливал по микроскопическим рюмочкам пастис. Увидев Иру, он страшно улыбнулся, показав неровный ряд черных зубов.

– О, Ира, салют! Дела идут, как я погляжу, опять с клиентом… Как всегда?

– Как всегда…

Они сели за свободный столик, и почти сразу перед ними возникли два высоких бокала с жидкостью цвета разведенной марганцовки.

– Кир, – пояснила Ира. – Белое вино с черносмородиновым сиропом.

– Я знаю, что такое кир, – без восторга ответил Нил, повертел в руках бокал, закурил и принялся, не таясь, изучать сегодняшнюю свою спутницу.

Девушка действительно мало походила на русскую, скорее, в крупных чертах лица проступало что-то восточное. Фигура ее была безупречна, а волосы черной копной доставали почти до талии. Длинные волосы всегда нравились Нилу.

– Ира… какое странное имя, – задумчиво проговорил он. – По латыни оно означает «гнев». Ты гневлива?

Она отставила бокал и расхохоталась ему в лицо.

– Да ладно, можешь звать меня Ириша. А как тебя величают?

Ее внезапный переход на русский застиг Нила врасплох. Он хотел соврать, но быстро не получилось.

– Нил Романович.

– Ну зачем же так официально, это ты в России Романович, а я тебя буду звать без Романовича, если не против… Что-то ты не пьешь, за встречу полагается выпить. Или предпочитаешь водку?

– Не сейчас.

Второй, а затем и третий бокал кира сняли напряжение, и с каждой минутой Ириша казалась Нилу все более привлекательной, даже чересчур накрашенное лицо уже не выглядело вульгарным.

– Мы так и будем тут сидеть весь вечер? Кажется, у нас другая культурная программа. Пошли.

Ира встала, Нил чуть-чуть замешкался, но потом как-то резко вскочил. Стул с грохотом повалился, чем привлек внимание скучающей публики. Не подняв его, Нил выскочил за Ирой на бульвар, где она уже ловила такси.

Квартирка на Коммерс была кукольно-маленькой, правда, имелась ванная, зато кухни не было вообще. Кровать занимала почти все пространство комнаты, так что к маленькому окну можно было с трудом пробраться. Большое зеркало немного скрашивало ощущение тесноты, но в нем отражалась вся комната, и Нил показался сам себе слишком большим.

– Пожалуй, скотч, – выбрал Нил из предложенных напитков.

– А я, если не против, еще кира кирну, не люблю мешать, а то у меня голова утром болит. – Ира внесла поднос и поставила его на кровать, которая выполняла также функции стола.

Вино, музыка и полумрак начали, как обычно, способствовать организации процесса.

– Да, я не спросила, ты на время или на ночь? – очень буднично спросила она.

– Как получится, – отозвался Нил.

Он совершенно успокоился, нервное напряжение спало как-то само собой.

– Тебе при свете больше нравится или как?

– Выключи. – Свет из окна напротив все равно освещал комнату через тонкие занавески.

Немного озадачил наряд на девушке. Нил не представлял, как подступиться к раздеванию. Он много раз в журналах видел красоток в ярких купальниках и даже вспомнил, что это называется боди, но вот как это боди побыстрее ликвидировать, не приходило в голову. Свое неведение он скрыл хищной, как ему казалось, усмешкой.

– Сама. – Он развалился на кровати.

Прелюдия разворачивалась стремительно, казалось, что она просто нажимает на только ей известные кнопочки на его теле – и тело послушно выполняет все ее приказы.

Дальше началось такое, что Нил только успевал тонкой шелковой простынкой вытирать пот. Ира, казалось, была искренней в чувствах и даже нежной, но чего-то все равно не хватало.

– Почему ты меня ни разу не поцеловала? – дошло до Нила.

– Я никогда никого не целую – это мое правило, разве тебе плохо со мной?

– Классно! Ты любой француженке дашь сто очков вперед!

Нил уже курил, а Ира, по-домашнему свернувшись калачиком, лежала рядом.

– Ты давно в Париже? Как ты попала сюда? И вообще родом-то ты откуда?

Нил почувствовал какую-то внезапную острую жалость к этой женщине.

– Ты пришел взять у меня интервью или заниматься сексом? Учти, я на интервью не давала согласия.

Ирина наездницей вскочила на Нила… Вопросы задавать было некогда.

Нил проснулся и не сразу понял, где он. Еще было темно, а свет из противоположного окна уже не горел. Она спала беспокойно, Нил только угадывал ее лицо. Вдруг она заговорила. Нил переспросил, не разобрав слов, – и, не получив ответа, понял, что девушка говорит во сне. Прошло еще немного времени, и он услышал:

– Стас, милый, посмотри, где соска, я не могу найти, Ника плачет… принеси… он заболел… горячий, Стас, помоги, он умирает, Ника, мальчик мой…

Ира бормотала по-русски, голова ее металась по подушке. Нил погладил девушку по волосам, успокаивая.

– Тише, тише, все хорошо, спи.

Потом обнял ее напряженное тело и прижал к себе, спасая от ночного кошмара.

Когда он проснулся, то сразу увидел ее. Она сидела в розовом пушистом халатике за туалетом и что-то писала.

– Доброе утро! – Ира быстро закрыла блокнот и повернулась к Нилу. – Ну что, кофе?

– Пожалуй.

– Ты не вставай, я сейчас принесу.

Поднос с чашками она поставила на кровать и осторожно, чтобы не расплескать, пристроилась рядом. Настроение у Нила было превосходное, воспоминания прошедшей ночи все еще немного возбуждали его, и совсем не хотелось подниматься. Он запустил руку под розовый халат, но Ира мягко отстранилась.

– Тебе пора. Уже одиннадцать утра.

Нил все понял, и сентиментальные мысли мигом вылетели из головы. В крохотной прихожей уже одетый Нил достал бумажник и принялся отсчитывать деньги.

– Ириш, – позвал он, – посмотри, я правильно понял, как бы не обсчитать тебя!

– Вряд ли правильно, – отозвалась из комнаты она.

– Ну, ты скажи, у меня никакого опыта пока в этом вопросе нет.

– Шестьсот шестьдесят шесть франков и ни сантимом меньше.

Даже если бы провалился пол, и пришлось пролететь все пять этажей, Нил испугался бы гораздо меньше. Он медленно, на негнущихся ногах вошел в комнату и встал как вкопанный.

– Ты?.. Почему ты не сказала сразу, я бы никогда, зачем все это было нужно…

– Давай без истерик и вопросов. Я жду тебя здесь ровно через месяц, ровно в десять вечера, сюда все и принесешь, а вот это возьми, потом, после прочтения знаешь, что делать, детективы-то читал в детстве, вот и действуй согласно законам жанра… Все, пока, милый, ступай, я еще посплю. Имею полное право на отдых, согласно Конституции СССР… А ты ничего, приятный мужик, не то что эти аборигены – только слюни распускают да мифы про свою суперсексуальность, а на деле – полное ничто… Да не переживай ты так, прямо побелел весь, ничего страшного не будет. Привет жене!

Ира незло рассмеялась и нырнула под одеяло.

Сесиль трясла Нила и била по щекам, все тело ее сотрясали рыдания.

– Негодяй, алкоголик! Посмотри, во что ты превратил дом! Тебя нельзя оставить ни на один день, вставай немедленно!

На полу валялись разнокалиберные бутылки; фрагменты одежды и перевернутые пепельницы завершали натюрморт, созданный Нилом за последние сутки. Он, бормоча жалкие оправдания, поплелся в душ и долго сначала пил холодную воду из крана, потом, под струями воды, понемногу начал приходить в себя. Пришлось отвлечься от тяжелых мыслей, так как трудовая повинность под чутким руководством жены не давала возможности сосредоточиться.

– Доктор Вальме рекомендовал мне пройти курс, так что я, наверное, сегодня же созвонюсь и начну лечение, дорогая, – сказал он, распрямившись и утерев трудовой пот. – Иди, взгляни, похоже, все прибрал…

– Потом, я занята! – крикнула из кабинета Сесиль. – И не наверное, а точно, и звони прямо сейчас при мне. Как я устала от твоих пьянок!

Нил прошел на кухню и успел-таки отхлебнуть прямо из горлышка для поправки органов значительный глоток.

– Все, все, звоню.

С доктором договорились на четверг. Сесиль немного успокоилась и, написав список поручений, уехала на работу.

Как всегда, группа была в полном составе, прогулы были большой редкостью среди слушателей Аш-Э-Се. Раздав задания и дожидаясь, пока студенты справятся с ними, Нил сидел на преподавательском месте и смотрел на своих подопечных. Смотрел совсем другими глазами, мысленно сбивая досье на каждого, восстанавливая в памяти полученную в разное время информацию. Мерзко было на сердце. Он, Нил Баренцев, никогда не опускавшийся до предательства, должен стать обычным стукачом. Как бы сделать так, чтобы и отчеты устроили Асурова, и вред ребятам не принести… Нил думал напряженно, но так ничего и не приходило в голову. Да и перехитрить такую машину дело почти безнадежное…

Самое сложное – это раздобыть личные дела, в них та, главная информация на каждого, которую ждут органы. Надо же так назваться – органы, что-то патологоанатомическое, расчлененное, гадкое. Самое то для прославленной конторы гэбистов.

Разжиться анкетами удалось без проблем, толстая секретарша Франсин частенько оставляла свое хозяйство без присмотра, да и это были, на ее взгляд, не настолько важные документы, чтобы их прятать в сейф. Двух минут хватило на то, чтобы перебрать все листочки, щелкнуть над каждым специальной авторучкой, полученной от Иры вместе с инструкциями, и шутливым комплиментом встретить Фран-син, несущую чашечку кофе, собственноручно сваренного ею для душки-профессора из России.

Сесиль по вечерам после работы уезжала в свой клуб, вернее, это был не клуб, а студия художника, американца по имени Вэнс. Вэнс воевал во Вьетнаме, вернулся совершенно больной на голову, а после клиники ему посоветовали заняться творчеством, чтобы хоть как-то забываться и приложить свои силы к делу. Ни на какую другую работу он был уже не способен. Он экспатриировался в Париж, завел новых друзей, и как-то само собой получилось, что вместе с ними он начал организовывать домашние постановки. Сами придумывали сценарии и костюмы, сами подбирали музыку и все записывали на видео, потом коллективно просматривали. Это всем давало выход творческой энергии. Критиками и зрителями выступали сами участники, и поэтому никаких злобных споров и сплетен в студии не бывало. Сесиль никогда не приглашала Нила к Вэнсу, да и не распространялась особо, чем там они занимаются.

Теперь отсутствие жены по вечерам, а иногда и по выходным стало для него спасением. В эти дни он спокойно печатал на машинке материалы на студентов, месяц со дня получения привета от Асурова подходил к концу, а значит, надо встречаться с Ирой для передачи ненавистной информации. Нил успокоил свою совесть совершенно, найдя в задании определенный патриотический смысл. Все-таки надо знать, кто из иностранцев будет трудиться на территории СССР, и что у них, на самом деле, на уме – чтобы предотвратить возможный ущерб для государства. Стадия подозрительности и постоянного напряженного ожидания прошла, и Нил даже был отчасти рад, что появилась ясность и стабильность.

Анатоль Петипа был для него постоянным раздражителем, но признаться себе в этом Нил никак не хотел. Хромой, отталкивающе некрасивый человек был при всем этом всегда душой общества. Петипа всегда знал все парижские новости и сплетни, непонятно было, откуда у него всегда свежая и очень точная информация. Он успевал бывать на премьерах, вернисажах, водил знакомства со звездами театральных и эстрадных подмостков. Последнее особенно ценилось среди девушек. Петипа приносил автографы и легко раздавал фанаткам, не прося ничего взамен. Свою фамилию он отрабатывал честно – не только не пропускал ни одной премьеры, но и часто помогал танцовщицам то деньгами, то связями. Нил как-то обмолвился, что его мать – солистка Кировского театра, и сразу авторитет его у Петипа заметно прибавился. Даже готовясь к занятиям, Нил ловил себя на мысли, что ведет внутренний спор с Анатолем. Порой лекции превращались в долгую дискуссию. Петипа был хорошо начитан и по некоторым вопросам ловил преподавателя на недостаточно глубоком знании предмета. Это особенно раздражало Нила, советская высшая школа не научила его такому демократичному подходу к преподаванию. Часто спор так и не заканчивался в аудитории, и они продолжали его в привычной для Нила «Ротонде» за чашкой кофе или стаканчиком вина. Петипа не пил крепких напитков и не курил, аллергия на табачный дым у него была с детства, он и в непогоду предпочитал сидеть в открытых кафе. Его любили все: шикарно одетая элита и сомнительного вида личности находили какие-то дела с этим странным хромым. Нил никак не мог понять девчонок, которые вились вокруг урода, и было заметно, что с некоторыми из них у него отношения более чем дружеские. Загадочные существа, эти женщины…

Однажды Петипа заехал за какой-то книжкой к Нилу домой, и после кофе Нил обнаружил еще одно достоинство своего русского студента – Петипа прекрасно умел играть в шахматы, что и продемонстрировал хозяину, довольно красиво поставив мат. Рисунок Лиз, навечно поселившийся над диваном в гостиной, привлек его внимание.

– Неплохая работа для начинающего, – заметил он. – Но погрешностей в фигуре лошади много. Заметно, что художник не силен в анатомии этих прекрасных животных.

Нил кинулся на защиту милого сердцу предмета.

– Сам-то ты не рисуешь, критиковать можно все что угодно, – раздражался Нил.

– Нет, я не рисую, но лошадей, поверьте, знаю неплохо. В Нейи есть очень неплохой ипподром. Нил Романович, давайте съездим в воскресенье, уверен, вы получите большое удовольствие, и публика там колоритная, с точки зрения французоведения, думаю, вам будет любопытно.

Нил как всегда хотел возразить и как всегда согласился.

Конверт с компроматом на слушателей, подготовленный Нилом, был положен в пакет для передачи Ирине, но он все придумывал себе дела по дому, чтобы оттянуть встречу. Он даже забыл, что наврал Сесиль, будто идет на Мольера в «Комеди Франсэз».

– Что ты возишься? Ты опять хочешь опоздать? Это неприлично, тебя пригласили, дали контрамарку, а ты даже вовремя не способен прийти! – зудела она.

Нил почти бегом спустился по лестнице и направился по известному адресу.

Ира совсем не соответствовала его воспоминаниям. Джинсы и свитер, волосы, схваченные заколкой, зачесаны назад. Нил растерялся сразу. Целовать ее или так в подобных случаях не делают? Все-таки прикоснулся щекой. Тон, каким его встретила Ира, сразу расставил все по своим местам.

– У меня мало времени, поэтому давай по-быстрому, я даже не успеваю сделать тебе кофе.

Она равнодушно взяла пакет и положила на туалет. Трудно было узнать в строгой девушке темпераментную, необузданную путану. Видеофильм первого свидания прокрутился в памяти со всеми подробностями. Нестерпимо захотелось опять увидеть ее тело и остаться. Нил стоял в дверях комнаты, той комнаты, где он был с ней, где они были вместе просто мужчиной и женщиной. Дикое желание вспыхнуло снова.

– Ну что ты, Нил? Прямо вскипаешь на месте.

– Ириша, ну хоть полчаса, я просто умираю, ну сжалься над моими страданиями…

– Нет, дорогой, – к жене, к жене, и только туда. Не будем это обсуждать. Пока! Да, это тебе. – Она протянула ему пухлый конверт с рекламой страховой компании; он был точно таким же, как и в прошлый раз. – И не советую обращаться в бюро добрых французских услуг.

Весна в Париже больше, чем весна. Даже запущенные пессимисты испытывают, как минимум, мышечную радость, не говоря уже о романтическом настрое всех нормальных, переживших слякотную зиму.

Нил был нормальным, поэтому великолепные погодные условия и цветение всего, что может только расцветать весной, вытеснили из головы все воспоминания о прошлых неприятностях – и все мысли о неприятностях будущих.

Школа готовилась к завершению семестра и приему новых слушателей; составленная Нилом программа будущего курса была давно утверждена, лекции закончились. Выпускники уже месяц как разъехались, а похмелье после выпускного вечера забылось без следа. Сесиль была, наоборот, загружена по горло. Научная деятельность и перспективы, которые ей нарисовал шеф, заставляли ее засиживаться в лаборатории допоздна.

По вечерам Нил пристрастился играть на бильярде, а компанию ему составлял доктор Вальме – высокий, худощавый, с козлиной бородкой, сильно смахивающий на карикатурного дядю Сэма. С этим остроумным, профессионально обходительным человеком Нилу всегда было легко. Но еще больше бильярда Нил полюбил бродить по вечернему городу.

Он уже неплохо знал Париж. Прогулки с Петипа открыли многие непубличные, но увлекательные уголки старинного «сердца Европы». Нил частенько забредал в весьма нереспектабельные местечки, где обитали клошары. Их почти русские лица и почти русские выражения, словно магнит, притягивали Нила.

Однажды он познакомился с аборигеном парижского дна. Это случилось еще зимой. Шел снег с дождем, но старик – а Нил не сомневался, что это был старик, – такой же грязный и замерзший, как сопровождающая его собаченция, плелся по набережной. Старик был без зонта, он совершенно промок, но, казалось, погода его мало волновала. Он попросил Нила закурить, и Нил отдал ему начатую, но почти полную пачку «Голуаз». Как-то само собой они разговорились. И Нил прошагал за беседой до самой лачуги нового знакомого. Филипп оказался еще не старым мужиком. По дороге они зашли в кабачок, где пропустили по стаканчику, естественно, за счет Нила. Нилу было интересно слушать его неторопливую, живую речь, окрашенную необычными ругательствами, которыми он постоянно наделял свою верную псину. Она была всегда третьим собеседником в любом диалоге. Во всех своих речах Фил обращался за подтверждениями к Жажа. И та, подняв мордочку, выразительно смотрела на хозяина, поддерживая так его во всех спорах и не спорах.

После первой же встречи, шагая по направлению к дому, Нил поймал себя на мысли, что завидует этому грязному, голодному, бездомному клошару, завидует его абсолютной свободе и в мыслях, и в поступках, и в любви.

Потом он долго не попадал в район возле моста Тольбья, но вспоминал ту встречу и корил себя, что никак не может выбраться навестить Фила и Жажа.

«Они тоже радуются весне, теперь им полегче станет, да и с ночлегом проблем не будет. Лето во Франции жаркое, а любая скамейка в парке – идеальная кровать в теплую ночь», – думал Нил. На вечер у него не было запланировано ничего важного, и он решил пройтись.

Ноги вынесли его на набережную Сены; он выпил кофе в любимом крохотном кафе на острове Сан-Луи, потом чесанул через Латинский квартал и вскоре уже шел по бульвару Распай.

Вечер был превосходен. В скверах цвели каштаны. Нил шел, насвистывая, складывая в уме письмо любимой, далекой Лиз. Он знал, что все равно никогда не напишет этого письма, не отправит его, потому что он не знает, где искать ее. Может быть, написать Гоше в Ленинград, попросить разыскать ее, все-таки, наверное, не так много в Академии художеств студентов из Франции. Наверное, не стоит, скорее всего, Лиз давно сбежала от всех незавидных прелестей советского быта, а если и не сбежала, то вряд ли и вспомнит теперь, кто таков этот самый Нил, случайный попутчик, герой случайного романа. А если и вспомнит – захочет ли читать всю ту восторженную, влюбленную чушь, эти бездарные вирши, что так и роятся в голове?.. Между тем чувства телеграфом отстукивали строчку за строчкой. Очень сильно хотелось любить и быть рядом с любимой, драгоценной и нереальной сильфидой, которая мелькнула в его жизни и навсегда осталась в ней…

Нил, одурманенный воспоминаниями, сам не заметил, как добрел до «Ротонды». Он оторопело посмотрел на ярко освещенные окна, вошел, сел за столик и оглядел публику. В углу, составив столы, засела компания, как-то непривычно тихо было вокруг. Вопреки обыкновению, никто не обратил внимания на его появление. Музыка была едва слышна. Взяв бокал божоле, Нил поднялся и направился к ребятам, уже издали узнав почти всех сидящих вокруг стола, как никогда ранее уставленного большим количеством бутылок.

– Что это никто не здоровается сегодня? И по какому поводу столь бурное начало вечера? Давайте, выкладывайте, жадюги. Что празднуем сегодня? – как-то очень громко прозвучал Нил.

Никто из тех, кто сидел спиной, не повернулся в его сторону. Анна, молодая певица из уже очень популярной группы, подняла на Нила глаза. Он сразу увидел размазанное от слез лицо и понял, что его тон был совершенно неуместен.

– Что случилось, ребята, извините, я сразу не понял.

Нил стоял со стаканом в руке, но как-то подозрительно долго никто ничего не говорил.

– В чем дело, Анна, ты объяснишь в конце концов? – Очень неприятно стало на душе.

– Петипа умер, – тихо, почти одними губами проговорила Анна, и слезы уже в который раз за вечер хлынули, безжалостно смывая грим, вся женская половина присоединилась к ней, не скрывая и не сдерживая горя. Нил опустился на стул, очень медленно и аккуратно поставил стакан на стол.

– Как? – еле проговорил Нил и опять схватил стакан со стола.

– Никто ничего толком не знает, но говорят, он покончил с собой в Москве, его нашли в служебной квартире. Тело привезут только в конце недели, там какое-то расследование, мать его вылетела в Россию… Он, он звонил мне три дня назад, поздравлял с премьерой, ничего такого не было, может, только голос был грустный, даже попросил выслать запись последнего концерта. Да, еще он что-то говорил про погоду, что в Париже весна, а в Москве еще зима, и пошутил, что, наверное, в Москве круглый год зима и холодно. Попросил прислать посылочкой кусочек весны… Смеялся…

Нил встал и, не оборачиваясь, вышел на улицу. Какое страшное слово – умер. После него всегда не получается говорить. Тысячи страниц написано о смерти, философских, успокоительных, поучительных, сострадательных – и все ложь. Смерть нельзя понять, нельзя объяснить, ее можно только ненавидеть. Страшнее всего быть к ней причастным. И Нил четко понял, что он и есть причастный. Оправдать себя хотелось больше всего на свете. То, что это мог быть несчастный случай, он не верил. Этот хромой, язвительный и некрасивый человек стал для Нила роднее родного. Вся их дружба была постоянным противостоянием, но никак не враждой. Он любил его и сам себе прежде никогда не хотел признаться в этом. Теперь, когда его не стало, Нил понял, что Петипа унес с собой частицу его самого, и там образовалась жуткая пустота, которая как в воронку затягивала его всего.

– Куда, мсье?

Нил назвал таксисту адрес Ирины.

Он поднимался по знакомой лестнице очень медленно; на площадке перед квартирой опять закурил, обдумывая предстоящую встречу и тяжелый разговор. Ненависть помутила его разум. Как лев перед прыжком, он не спешил заходить к своей жертве. «Она скажет все, я заставлю ее говорить, чего бы мне это ни стоило», – думал Нил.

Он нажал на кнопку звонка и не отпускал, пока окончательно не понял, что ему никто не откроет. В сердцах он двинул ногой по двери, и она неожиданно легко открылась. Нил через секунду стоял на пороге комнаты.

Ира лежала между тахтой и туалетом в узком проходе; пуфик был залит кровью, и все вокруг тоже было в крови, только на красном шелковом покрывале кровь была не видна, но Нилу показалось, что самым кровавым было именно оно, покрывало. Он не стал трогать тело и уже отступил назад, но взгляд его упал на зеркало, в раму которого был воткнут конверт со знакомой рекламной картинкой. Нил осторожно вынул его и быстро спустился вниз. Он прошел несколько улиц и только на Баляр взял такси. На набережной близ моста Тольбья Нил вышел. Меньше всего его сейчас волновала парижская весна.

В маленькой лавочке Нил купил пару бутылок вина и какой-то еды, а еще банку консервов для собак, проигнорировав вопросы любезной продавщицы на тему животных. Было почти темно, когда он подходил к барже. Свет, едва пробивавшийся из-за брезентовой шторки, немного успокоил его; грозное тявканье Жажа дало понять, что все дома, а его ждут здесь всегда.

Нил забрался на борт, и тут же дверь отворили. Жажа прыгнула на него, радостно тявкая, и он услышал долгожданную брань:

– Какого хера шляются по ночам, ни сна, ни покоя…

– Это я, Фил, не ворчи, я принес вина и еды, пошли ужинать, – отозвался Нил.

– Где мотылялся так долго, все баб трахаешь или уже мужиков? Учти, я педиков не выношу, так что если ты того, то проваливай сразу, вместе со своими объедками. Да дверь-то прикрой, не в Африке живем, ночью-то еще сквозит, а уголь и так в долг взятый, у Николя, он зверюга больше в этом году, грозился, не даст, жидяра-мадьяра… Понаехало отовсюду шушеры, законов не знают, свои рисуют, но мы еще поглядим, по чьим жить будем. А, Жажка? Поглядим? – Жажа с собачьей нежностью глянула на хозяина, но все внимание ее было сосредоточено на принесенных Нилом пакетах со съестным. – А ты, я смотрю, влип куда-то. Рожа у тебя как картина Пикассо, можно на аукционе продавать, большие деньги выручим. Ну, что встал как конь перед заездом, давай пакеты-то.

Нил сел в нелепое кресло, сто лет назад украшавшее дом добропорядочного буржуа и неизвестно когда притащенное со свалки.

– Ты выпей сначала, да и мне невредно, а то по весне я слабею обычно. А это что такое? Из собак, что ли, сделано? – вертя в руках консервы, прорычал Фил.

– Да нет, смотри, написано же – корм для собак, это я для Жажа принес, побаловать.

– Вот еще новости эту проблядь баловать, она опять, паразитка, нагуляла, возись с ней. Рожать-то до сих пор не научилась, все мои проблемы. Да, может, они вредные какие, из химии, так пожрет и оттопырится, я лучше мадьяру на уголь поменяю. А Жажка нашего поест, оно вернее. Скажи, дура, правильно порешили?

Жажа уже сидела на своем месте за столом и беспокойно гремела миской. Нил положил ей шматок колбасы и взял стакан…

– Все спишь, люди давно по бабам разбежались, а ты прямо как паралитик, все лежишь, вон Жажка, и та на это дело падкая. А, Жажа, как тебе последний-то кобель, ничего? Духи-то в подарочек, жаль, не поднес, блохастый.

Жажа с животом, казавшимся больше ее самой, лежала в ногах Нила и смиренно принимала критику хозяина.

– Какой день сегодня? Давно я у тебя? – Голова раскалывалась строго по чертежу из учебника анатомии.

– Да уже неделю. На вот, поправься, а то еще окочуришься, грех на душу брать не хочу.

Нил хлебнул из горлышка темной бутылки без этикетки, и сознание стало медленно к нему подползать.

– Поесть тебе надо, дней пять ничего не жрешь. Давай, я тут суп сварил, это первейшее дело – супа поесть, и без фокусов у меня. Давай, мать-героиня, садись за компанию.

Жажа не пришлось звать дважды. Так, втроем как обычно, они уселись каждый на свое место. За едой уговорили бутылочку, потом явилась вторая…

– Фил, купи еще винца, последний раз, я не могу выйти, понимаешь, проблемы у меня. Я тебе уже говорил, хотя я не помню, что я тебе говорил, что нет.

– Ничего ты мне толкового не говорил, только понял я, что ты в мокрое дело влип. Может, тебя сыскари по всему городу вынюхивают, да ты не бойся, у нас тут все свои, если что, я тебя вперед них так перепрячу, сам не найду.

– Нет, никто меня искать не будет, не понял ты меня. Не убивал я никого, слышишь, не убивал! – заорал Нил, вскочив из-за стола и так испугав своим воплем Жажа, что она мигом прыгнула к хозяину.

– Не вопи, и так видно, что ты на это дело не способный, да и нес всякую чушь, понять ничего нельзя было.

– Не убивал… просто они умерли, – тихо произнес Нил и заплакал.

– Вот, развел мне тут бабью песню, ладно, давай деньги, схожу в последний раз. Собирайтесь, барышня, пойдем на прогулку.

Жажа и без его слов поняла все и стояла у дверей. Нил вывернул все карманы и наскреб еле-еле на одну бутылку.

– Да, негусто у тебя, парень, вот уж точно последняя получается, так что будем делать прощальный банкет.

– Стой, погоди…

Нил дрожащей рукой протянул Филиппу пластмассовую банковскую карточку.

– Точно не знаю, сколько там, но сними все. Знаешь, как это делается?

– Догадываюсь… – мрачно буркнул Фил. – Дело нехитрое. Цифры-то какие набрать, говори, запомним как-нибудь, а, Жажка?

Жажа молча вильнула хвостом.

Часа через два, показавшихся Нилу целой вечностью, они возвратились с трофеями. Филипп с ворчанием выгрузил из котомки какую-то снедь и не меньше дюжины бутылок. С ярких этикеток, словно со страниц «Мурзилки», Нилу улыбались рисованные яблочки, груши, вишенки.

– Это что за киндербальзам? – недоуменно спросил Нил.

– Сам ты киндербальзам, – пробурчал Филипп и добавил фразу, настолько русскую по сути, что Нил едва не расцеловал старика: – В угловой плодово-ягодное завезли.

Банкет продолжился, перестав быть прощальным…

– Совсем, что ли, ничего не осталось?.. Филиппушка, Христом Богом заклинаю, купи еще выпить, мне не то что по лавкам таскаться – с лежанки не встать, так ломает…

– Купи ему, купи, ишь, прыткий какой выискался… А на какие шиши, все давно пропили…

– Как все? Ты ж вроде говорил – сдача там оставалась, ты мне ее в карман положил вроде…

– Хватился! Мы и сдачу всю давно пропили!

– Ну, ты посмотри, пошарь там, может, за подкладку что закатилось. Душа горит!

– Душа у него горит! Ты погоди, вон, окочуришься от пьянки, в ад попадешь, там поймешь, что значит – душа горит… Верно, Жажка?..

Так, ворча, верный Фил все же прошелся по карманам Нилова плаща, денег там не нашел, но конверт, который он вытряхнул со всем остальным содержимым, был явно не пустой, и чутье подсказало старому клошару, что там точно деньжата, и немалые. Из трех тысяч франков он взял пятисотку и, прикидывая, как он выкрутится с вредоносной хозяйкой лавки, а она точно замучает расспросами, откуда у него такие деньжища, вышел под дождь. Жажа покорно побежала знакомым маршрутом…

– Все, хватит тебе, полных две недели прошло, ты совсем заспиртовался. Домой тебе пора. Да, вот деньги свои забери, прилично еще осталось, видно, неплохо сейчас учителям платят. – Фил протянул конверт Нилу. – Сейчас отварчик сделаю, лечебный, поправим тебя.

– Какие деньги, ничего не понимаю…

Нил, лежа на топчане, открыл конверт и понял, что совершил, наверное, главную ошибку в своей жизни. Кроме денег, он обнаружил сложенный вдвое лист почтовой бумаги. Ровным почерком по-русски было написано то, что можно было уже считать смертным приговором.

«Дорогой братец Нилушка, спасибо за помощь, посылку с книгами я получила, вся семья выносит тебе благодарность. Дядя скоро будет в ваших краях, обязательно навестит тебя. Твоя сестра Нина».

– Письмо там еще какое-то, думал, может срочное что, да без очков ничего не вижу, надо очки, да где денег-то взять, вот от покойника, что прошлой весной выловили, подобрал, а они, заразы, не подошли. Совсем слепнуть стал, да может, и к лучшему – жизнь такая, что только слепым и хорошо, век бы не смотреть, все опротивело. Да и помирать скоро, а на том свете очки совсем не нужны.

– Заплати за уголь мадьяру, остальные возьми себе, купи очки все-таки, а то рай не разглядишь. – Нил положил деньги на стол, в открытую дверцу печки полетела записка Асурова.

– На, выпей, еще бабка моя снадобье это готовила. Сразу голова поправится. Ну и рожа у тебя, еще хуже, чем в первый день. Из-за письма, что ли? Может, помер опять кто, так на все воля Всевышнего; смертные все человеки, а если человек хорошую жизнь прожил и не подлец, то и чего ныть, может, ему там еще лучше, чем было здесь. Я даже думаю, что Жажка тоже, невзирая на свою проститутскую натуру, в рай должна попасть, потому что не подлая и преданная; предательства Господь особо ненавидит. А деньги возьму, только в долг, после зайдешь, я верну. У меня тут не гостиница, чтобы плату принимать. Скажи, Жаж, стоит одолжиться у хорошего мужика, ему чего-то не понравились деньги-то эти, а нам перекрутиться в самый раз? Да оставь ты свой глаз. Вечно к тебе какая-то зараза пристанет, да ладно, глаз не жопа, проморгаешься.

Жажа смешно вертела головой и внимательно слушала каждое слово хозяина и, будто согласившись, перестала тереть лапой загноившийся глаз.

Нил сел перед железной кружкой, наполненной ароматным настоем. Теперь никуда от них совсем не деться. Благодарность получил, да и гонорар за проделанную работу пропил – все как по писаному. И всего-то два трупа. Готов, голубчик, приступить к новому заданию на благо Родине. Осталось только возглавить партизанское подполье, и памятник на родине под пионерский салют будет обеспечен. Надо что-то придумать, а дядю поджидать у окошка – ну никак не получится. Пора делать ноги. Но для начала – домой, сдаваться Сесиль. А там и подумаем, где отлежаться, в каком таком медвежьем углу…

– Возьми на память. – Нил бросил на колени Филу шарф и свитер. – А то мне и подарить-то тебе нечего.

Филипп осторожно пощупал шарф, как-то особенно торжественно повязал его на шее.

– Жажа, вроде вещь дельная, думаешь, не надо отказываться?.. Беру, она одобряет.

Голос старого клошара предательски дрогнул, и он поспешил отвернуться, чтобы Нил не заметил его слез. Именно такой шарф – вязаный, длинный, красный – он получил от покойной матушки на пятнадцатилетие. С тех пор в его жизни было не так уж много подарков.

Пахло ладаном, справа от алтаря кто-то пел литургию, но Нил еще не мог видеть кто. В храме никого не было, только мальчик в голубых джинсах и красной рубашке поправлял свечи, и было понятно, что он здесь свой. Но вид его как-то не вязался с окружающей обстановкой. Нил, боясь шуметь, тихо продвигался к алтарю. Вдруг врата распахнулись, и батюшка вышел, тряся кадилом и громко читая молитву; он даже вздрогнул, взглянув на Нила, но тут же собрался и с какой-то удвоенной силой в голосе продолжал службу. Обладателем прекрасного меццо-сопрано, как ни странно, оказалась старушка, одетая в светское скромное платье.

После службы батюшка сам подошел к Нилу.

– Желаете исповедоваться? – скорее утвердительно, чем вопросительно, пробасил он и, взяв Нила за локоть, повел вправо от алтаря…

Он тихо повернул ключ и, держа в руках еще на лестнице снятые туфли, проскользнул в квартиру. В спальне горел маленький свет. Нил тихо подошел к самой двери и заглянул. Сесиль стояла на коленях перед распятием.

– Пресвятая Дева, сделай так, чтобы он был живой, живой, я только хочу, чтобы он был, пусть не со мной, но был… Я виновата, я была плохая жена, я заслужила это испытание, но не наказывай его, я не могу жить без него, я люблю его. Только бы он нашелся, мне больше ничего не надо, – говорила Сесиль сквозь слезы.

– Прости меня, Се…

Но договорить он не успел, Сесиль повернулась и тут же потеряла сознание.

Он целовал ее неистово, до боли сжимая в объятиях.

– Прости, я, наверное, несносно пахну, ведь я клошарствовал Бог знает сколько.

– Я ничего не слышу, я люблю тебя, и пахни, чем хочешь. Господь услышал мои молитвы и вернул тебя ко мне. Больше мне ничего не надо.

У Нила все получилось, несмотря на двухнедельный запой, Сесиль опять плакала, но уже от счастья и полного удовлетворения.

– Завтра, мы обо всем поговорим завтра, а пока спи, все будет хорошо.

Последние слова Нил произнес не совсем уверенно. Ох, какое разное у них будет завтра…

Доктор Базиль подготовил необходимую справку для Школы, где было написано о заболевании г-на Баренцева и необходимости продолжить лечение в частной клинике за пределами Парижа. Сесиль завезла ее в Школу, тем самым избавив Нила от ненужных расспросов. Ему предстояло отправиться в родовой замок семейства жены, что в городке Камбремер близ Довиля в департаменте Кальвадос. Доктор согласился проводить Нила, да у него как раз оказались там дела.

Три дня, пока решались все рабочие вопросы, Нил почти не выходил из дома. Все ночи они были вместе, что сделало Сесиль совершенно другой. Она перестала ворчать и привязываться по мелочам, наоборот, была молчалива и нежна с Нилом. Все сборы Сесиль взяла на себя и делала все необходимое без обычных упреков и указаний.

– Замки там плохо открываются, так что заедьте сначала к Доминик, она пришлет своего помощника, я уже позвонила ей, и она ждет вас. И вообще, Доминик и ее супруг – просто прелесть что за пара, если тебе захочется, можешь с ними дружить, но тебе решать, я ни на чем не настаиваю. Она немного странная, но очень добрая. Я буду периодически приезжать, так что не скучай. Телефон я смогу включить только через неделю, если что, звони от Доминик…

Дорога всегда успокаивала Нила, и, чем дальше машина удалялась от Парижа, тем яснее становилось на душе.

– Москва – Воронеж… – пробормотал он, увидев в окне стремительно надвигающийся монументальный дорожный щит, снабженный надписью «Bienvenue a Calvados»[26] – Хрен догонишь… А догонишь – хрен возьмешь… В кальвадосе утоплю…

– Нил, вы что-то сказали? – спросил доктор Вальме. Спросил, не оборачиваясь, но в зеркальце, расположенном над лобовым стеклом, Нил поймал на себе профессионально внимательный взгляд психиатра.

– Базиль, у вас сигаретки не найдется? Дорога долгая, всю пачку выкурил…

– Единственное оправдание вредных привычек, друг мой, – то наслаждение, которое они даруют. Бьюсь об заклад, из трех десятков «раковых палочек», что вы высаживаете каждый божий день, в радость не более трех штучек. Остальное – брр!.. Послушайтесь доброго совета и переходите на трубочку. Четыре раза в день после еды…

– Однажды мне предлагали перейти на трубку. Ничем хорошим это не кончилось… Что ж, Базиль, если, кроме добрых советов, вам нечего предложить мне…

– Отнюдь. – Доктор Вальме пошарил по приборной доске, повернул эбонитовый рычажок. – Хорошая легкая музыка успокаивает нервы…

Салон «ситроена» огласился оркестровым проигрышем. Потом вступил мужской голос.

– Э си тю н’экзисте па… – немузыкально подпел доктор Вальме.

«Вот именно, – мысленно согласился Нил. – Если бы не было тебя, не было этой вольтанутой Сесиль со всей ее долбаной Францией, а главное – этого гребаного ГБ…»

Музыкальный редактор радиостанции был либо большим поклонником покойного Джо Дассена, либо большим лентяем – после философической песни про возможность несуществования любимой прозвучал бессмертный хит про Елисейские Поля, а потом…

– Базиль, уберите! Выключите немедленно!..

Базиль пожал плечами, но радио выключил.

– Мы у цели, – доктор Вальме с довольным видом обернулся к Нилу. – Друзья наши предупреждены и наверняка ждут нас. Вы не представляете себе, Нил, какой умопомрачительный у них кокиль «Сен-Жак», этакие, знаете ли, гребешки с креветками, шпинатом, сыром грюйер… И с белым вином…

Доктор сглотнул набежавшую слюнку…

Каменная кладка, вдоль которой они ехали последние минут десять, незаметно перешла в ограду. Нил краем глаза заметил натянутые поверх нее провода. Вскоре в ограде показались ворота – мощная стальная решетка, закрепленная на массивных каменных столбах.

Вальме свернул к воротам, притормозил машину на светлом бетонном прямоугольнике с начертанным на нем красным восклицательным знаком, высунулся в окошко и приветственно помахал рукой.

– Кому? – поинтересовался Нил. – Здесь же никого нет.

– Камерам слежения. Старина Бажан буквально помешан на всякой электронике.

– Как вы сказали – Бажан? Вроде был такой украинский поэт.

– Ха, уж поверьте мне, наш Бажан – отнюдь не украинский поэт. Скоро сами убедитесь.

Что-то загудело, и ворота начали медленно разъезжаться.

* * *

– Агентов надо готовить своих, а не брать за задницу контингент из проколовшихся. Кадры должны работать за идею, из патриотических чувств, надо брать на ответственные задания только профессионалов. Я очень сомневаюсь, что Баренцев годится для выполнения серьезного дела, которое вы на него возлагаете. Он далеко еще не представляет всю меру своей причастности к нашей работе. Лучше оставить его в глубоком резерве. У меня по его поводу очень большие сомнения. Опыта-то никакого нет, а здесь специальная подготовка нужна. Но, конечно, не мне решать. Я только высказываю свои соображения.

Рашид Закирович, развалившись в кресле, отодвинутом от камина подальше, потягивал брусничный морс из большого хрустального стакана. Голые, волосатые, со скрюченными артритом пальцами, ноги он любовно пристроил на мягкой танкетке. Распаренное тело, замотанное в простыню, выдавало в нем человека, искушаемого обжорством и возлияниями, и уж точно не работника серпа и молота.

– Да брось ты, Костя, дурь нести про гребаный патриотизм, и так с УОТом погорели на все сто, вон сколько наших из Франции выслали, да и тут головы полетели, ты-то чудом остался и только благодаря тому, что Сам тебя из списка вычеркнул. Попугал-попугал и после вычеркнул. Преданность вечную твою купил. А вот пиво после бани – последнее дело. Баня штука специально предназначенная, чтобы от всякой гадости организм очистился, а ты его опять травишь. Пей лучше морс, все равно с завтрашнего дня опять придется расслабляться каждую ночь, с такого напряга и окочуриться недолго. А про Баренцева и не заикайся, даже я не в курсе, почему на него все валят. Да и помнишь, всего-то по его первым отчетам было только две ликвидации. Симонова, та шлюха-связная, что по ночам болтает по-русски, да псих из торгпредства Франции. Он, сука, и виду-то не подал, что против работы. Как это наши девчонки неаккуратно его повели, да и вряд ли толк бы был, убогий он какой-то, интеллигент хренов. Хорошо, что вовремя раскусили, а то бы проблем нахавали по уши. Будем исправлять ситуацию, усилим над Нилом контроль, чтобы комар без разрешения не чирикнул. Да ты, видно, соскучился по Нилушке. Вот и займешься специальной подготовкой, с твоим опытом это раз плюнуть. Есть распоряжение отправить тебя оперу послушать, ты у нас самый большой театрал оказался. Да не просто послушать, а в компании аппетитной певички прямо в Париж. Эх, был бы я помоложе, сам бы не отказался, а сейчас не каждая шлюшка завести может. И все от нервов, скорее бы в отставку, да только вот внукам надо деньжат подкопить.

– Какой певички, Рашид Закирович? – поинтересовался Асуров, упорно поглощая чешское пиво и закусывая прозрачной семгой, разложенной на фарфоровой кузнецовской тарелочке.

– Какой-какой, ну, Баренцевой, конечно, надо организовать нежную встречу матери с сыном. А ты уж расстарайся, чтобы посодействовать, да и мамочку вниманием не обидь.

– Да она же молью уже поедена, как говорят в таких случаях, я столько не выпью. Может, устной обработки хватит, боюсь, я могу спасовать, организму не прикажешь.

Уже высохшая лысина вновь покрылась капельками нервного пота. Асуров говорил как можно непринужденнее, но от Мамедова невозможно было утаить и самого сокровенного, а не то что холодный пот, предательски окативший плешь. Генерал расхохотался недобрым смехом.

– Да ты не наговаривай на себя напраслину. Твои подвиги матушка Екатерина орденом бы отметила. Уж в этом ты, братец, большой умелец. По прошлому разу и свою, и мою успел, да так, что девки защиты у меня от тебя просили, забыл, что ли? Но народную артистку ты, конечно, не по полной программе откатывай, а то народ-то обидится. – Заливаясь икающим смехом на свой столь удачный каламбур, Рашид Закирович поднялся и опять направился в сауну.

«По третьему заходу пошел, а все слабаком прикидывается, татарская морда, – зло подумал Асуров и очень недобро проводил его глазами. – Сам-то только блондинок до двадцати, сисястых и розовых, как молочные поросята, признает, а я должен в геронтофилы записаться. Скорее всего, он и придумал этот планчик, да на руководство кивает, как принято. Ну, может, к званию продвинусь, хоть немного, а то уже и так запаздываю».

Пиво вдруг показалось недостаточно холодным. Асуров подошел к холодильнику и достал из морозилки бутылку смирновской. Быстро открутив пробку, он отпил почти треть и, поставив на место, вернулся в кресло. Приглашали его не по чину в компанию генералов исключительно по причине энциклопедических знаний да гитары, на которой он сносно бренчал, распевая слезоточивые опусы, которыми развлекал неискушенных вояк. Да и то сказать, интересы их были не широкого диапазона. А еще знал море свежих анекдотов и не лез, когда не спрашивали. Такой конферансье был им очень люб.

– Ангел босыми ножками пробежал по душе! Не баня, рай! Ну, что лысину повесил, давай рвани что-нибудь задушевное. А то ты так задумался, что слышно, как мозги шевелятся. Давай мое любимое…

Глава седьмая

Камамбер из Камбремера

(1984)

По тропинке, ведущей из глубины сада, спешил бодрый старикан.

– Добрый день, господа, с приездом! Вас ждут; надеюсь, дорога не доставила вам огорчений.

– Спасибо, Жак, мы отлично добрались. Как здоровье мадам?

– Все здоровы, доктор, правда, полковник иногда жалуется на ногу, а у мадам обычные мигрени, но в целом все как всегда.

Нил понял, что Базиль в этом доме свой человек, и это показалось ему странным, Сесиль не говорила об этом прежде.

Рыжая, вся в веснушках, очень худощавая женщина встретила Нила и доктора Вальме на пороге. Голос у нее был низким. Одежда – более чем экзотической: буддийский балахон неопределенного цвета, на голове тонкий шелковый платок, повязанный туго и закрывающий лоб, на ногах сандалии, украшенные разноцветными камушками.

– Я просто в экстазе от вашего приезда, – почти пропела она, подавая руку доктору. – Как же можно так долго не навещать меня! Представьте мне гостя, я вся сгораю от нетерпения поболтать с ним.

– Доминик, это Нил, тот самый, супруг нашей Сесиль. Прошу не обижать и по возможности немного опекать, пока мсье не освоится.

– Об этом можно было и не предупреждать, а опекать я буду вас обоих и начну прямо сейчас. Прошу завтракать, стол накрыт в летней гостиной, там уже тепло, а утреннее солнце прелестно играет в витражах.

Сырное ассорти, составленное исключительно из местных сортов – камамбер, ливаро, пон-лэвек, паве-д-ож, – было выше всяких похвал; кофе, приправленный пряностями, немного удивил Нила и позабавил, а главное – пополнил коллекцию вкусов, которую он собирал со дня приезда.

– Николя Бажан, – представился господин, вошедший в гостиную через боковую дверь.

Он протянул Нилу руку для приветствия. Внешность супруга Доминик была достойна описания. Маленького роста, лысый, на кривых ногах, с кругленьким «пивным» пузом и выправкой кадрового военного, он комично смотрелся рядом с долговязой женой. Нилу, впрочем, было не до смеха: лицом французский тезка украинского поэта слишком уж напоминал незабвенного Лаврентия Палыча.

– Пожалуй, я присоединюсь к вашей трапезе, господа. Правда, это противоречит моему режиму, но ради таких почетных гостей можно позволить себе маленькое отступление. Я, знаете ли, встаю рано, по военной привычке, поэтому мы с Доминик никак не можем наладить совместный семейный завтрак. Какие новости, дорогой Вальме? Необычайно рад вас видеть. Надеюсь, вы погостите у нас подольше. У меня есть преинтереснейшая шахматная задача, я бился четыре дня; посмотрим, как вам удастся справиться с ней.

– О, дорогой друг, боюсь, что на задачу в этот раз не будет времени, мои пациенты решили заболеть все одновременно, и я обязан быть рядом. Да, кстати, я должен вас посмотреть, вы давненько не показывались мне. А как вы себя чувствуете? Могу я быть вам полезен, дорогая Доминик? – Вальме пристально посмотрел на нее.

– О, да, дорогой доктор, только пользу я хочу получить прямо сегодня ночью. Это будет так романтично, так загадочно… Ну, вы понимаете, о чем я говорю…

– Я понимаю, и меня увольте, после ваших сеансов я совсем не работник, а сейчас как раз пора отчетов, поэтому, дорогие мои, все без меня, – отозвался Бажан.

– Ничего, вот Нил, вы позволите вас так называть, составит нам компанию. Я все продумала, будет страшно интересно. Начнем ровно в полночь, сразу после ужина. Да, я приглашаю вас сегодня к нам на ужин. Жак изобразит что-то невероятное.

– Ну, если Жак сегодня в ударе, то не сомневаюсь, что ужин нас приятно удивит. Его кулинарные способности я вспоминаю даже в Париже. Мы непременно будем у вас, только сейчас нам пора осваивать владения.

Вальме и Нил встали из-за стола и, поклонившись, направились к выходу.

– Да, Сесиль просила, чтобы Жак помог вам освоиться с домом. Замок такой старый, что поначалу к нему трудно привыкнуть. Жак работает в саду. Я провожу вас и дам ему распоряжения… – проворно поднялась с места Доминик.

Тяжелая дверь, обитая железом, отворилась без скрипа. Стало понятно, что за «Шато Дерьян» следят, а чистота и порядок вокруг только подтвердили это. Лишь тяжелый воздух выдавал долгое отсутствие хозяев.

Нилу с порога понравился дом. Пожалуй, именно в таком замке он мечтал жить, когда в детстве читал Уайльда и Андерсена.

– Скорее всего, здесь водятся привидения, – произнес Нил, и голос его эхом отозвался в громадной гостиной.

– А вы зря иронизируете, во Франции почти во всех старинных замках привидения – это нормальное явление. Главное, к ним надо уважительно относиться и не бояться, страх может иметь губительное воздействие на психическое здоровье, особенно если он переходит в устойчивый и навязчивый психоз. Вот вы, например, испытываете постоянный страх по какому-либо поводу? Это может быть совсем незначительный страх, но последствия его оборачиваются депрессией.

Базиль уже нашел большое кожаное кресло и начал набивать трубку изысканным табаком.

– Нет, доктор, я не из трусливых; мой отец был военным, хоть он и мало времени уделял моему воспитанию, но кое-что все-таки успел в меня вложить. А уж с привидениями я точно смогу договориться, дипломатии меня научила бабушка.

Нил уже открывал вино, быстро обнаруженное в резном буфете, который занимал почти всю стену и возвышался причудливыми башенками чуть ли не до потолка.

– Хорошо, что у вас устойчивая психика, но что-то вас явно гнетет, раз вы склонны к алкоголю и побегам из дома в неизвестность. Это не является поводом для постановки тяжелого диагноза, но заставляет задуматься и начать искать первопричину. Может, ваше состояние и не так критично, как думает Сесиль. Да и алкоголизм у вас не в запущенной стадии. Перемена обстановки и новые контакты вас должны отвлечь, и, возможно, появятся стимулы к работе и прочему. Но спонтанные побеги из дома меня беспокоят гораздо больше, чем пристрастие к спиртному. Мне необходимо разобраться в причинах, заставляющих вас внезапно прятаться, отсутствовать долго, не давая о себе знать близким, которые вам, как я понял, небезразличны. По моим наблюдениям, вы не склонны к сознательному желанию причинять боль и страдания. Конечно, если тут замешана женщина, то все меняется и многое объясняет.

– Да какая, к черту, женщина! Базиль, я просто пил с клошаром на барже, и мне там было хорошо! Это мой друг, и, поверьте, он много чище и умнее пресловутой парижской элиты. Вы, французы, извините, помешаны на бабах, а простая мужская дружба может дать человеку очень много, теперь, правда, даже в ней пытаются найти грязь. Чуть что, сразу покрасят в голубой цвет. Давайте выпьем, такого вина я еще не пробовал.

Тонко улыбнувшись словам Нила, Базиль пригубил рубиновый напиток, одобрительно поцокал языком и повернулся к окну.

Постучавшись, вошел Жак.

– Прошу прощения, мне пора; все двери я проверил, замки в порядке, водопровод включил. Если понадоблюсь, вы найдете меня на кухне, а вечером я буду у себя, мадам Бажан покажет мой домик.

Жак, с его черной с проседью бородой, в длинном фартуке с нагрудником, очень походил на ленинградского дворника и этой похожестью вызвал у Нила чувство тоски – неострой, но почти вселенской…

– Друзья мои, я удаляюсь, работа не позволяет мне насладиться вашим обществом, но я не сомневаюсь, что Доминик справится с обязанностями хозяйки. – Бажан с трудом поднялся, отягощенный обильным ужином с немалым количеством вина, и направился в кабинет. – Сегодня я уступлю тебе нашего молодого друга, Доминик, а завтра вечером позволь мне сразиться с Нилом на шахматном поле, надеюсь, вы умеете играть в шахматы?

– Немного, но постараюсь быть достойным противником. Благодарю за приглашение, непременно буду.

Нил пожал протянутую руку и столкнулся с пристальным взглядом, который, казалось, насквозь пошел через него. Сходство хозяина с наркомом Берия сделалось нестерпимым. Впрочем, так умел смотреть и Костя Асуров. Настроение испортилось. Мысли опять закрутились по спирали.

В библиотеке, куда их пригласила Доминик, было все приготовлено для сеанса, как выразился доктор. На овальном столе в маленьких подсвечниках стояли тонкие свечи, похожие на церковные; фарфоровые пиалушки были наполнены какими-то травами, а ароматные палочки, тлея, источали восточный волнующий аромат.

На стене, свободной от книжных шкафов, висели картины в тяжелом багете. Но и в полумраке Нил узнал Писарро.

– О, да у вас ценнейшие работы, я на вашем месте завел бы охрану, а то вы провоцируете своей беспечностью воров и коллекционеров.

Нил с большим удовольствием любовался шедеврами. Сразу припомнился Эрмитаж, исхоженный с детства и дорогой, как родной дом.

– О, благодарю за заботу, но у нас, вы, должно быть, не знаете, установлена сверхсекретная опытная сигнализация, и проникнуть к нам в дом без нашей воли фактически нереально. На пульт в полицейском управлении мгновенно поступит сигнал. Но, даже проникнув к нам, вор не сможет выйти, ограда вокруг сада имеет защиту. Мой супруг совершенно помешан на всяких современных методах сигнализации. Конечно, его работа обязывает к усиленным мерам в отношении защиты от проникновения, но он, на мой взгляд, переусердствовал в этом. А самое смешное, что собаки пробираются в сад, и ничего. Это его мало заботит, а подумать о моем ангеле он и не помышляет. Конечно, мой Пюк не смог бы защитить даже самого себя, не то что дом и нас при такой военной обороне, но эти бездомные псы так и норовят обидеть малыша.

Доминик подхватила премерзкого пекинеса, украшенного фиолетовым бантом, и сладострастно поцеловала.

– Я рада, что моя коллекция вам понравилась; приятно, когда мастеров узнают и умеют оценить, я сразу почувствовала в вас человека тонкого, разбирающегося в искусстве. Вот доктор совершенно равнодушен к прекрасному.

– Ну что вы, Доминик, просто мы с вами редко говорили на эти темы, все больше о болезнях, их причинах и лечении, – отозвался доктор.

Он углубился в просмотр какого-то фолианта и как будто не прислушивался к беседе.

– После последнего сеанса меня почти не беспокоили головные боли, но сплю еще тревожно. Возможно, после сегодняшнего будет улучшение. Нил, надо только снять обувь и лечь на матрац. Выбирайте любой.

– Может быть, вы мне все-таки объясните, что все это значит, и к какому ритуалу вы меня готовите, надеюсь, обрезание мне не грозит. – Предстоящее шоу несколько отвлекло его от мрачных мыслей, а приготовления даже заинтриговали.

Доминик рассмеялась шутке; смех совсем не сочетался с ее обликом, он был детский и наивный. Нил по-новому взглянул на хозяйку дома.

– Дорогой Нил, не стоит беспокоиться, я гарантирую как врач, что никакого вреда вам не причиню, тем более я давно практикую в области экстрасенсорики и лечебного гипноза.

Базиль открыл свой саквояж и начал доставать какие-то коробочки и железки. Доминик уже покорно лежала на полу, и Нилу ничего не оставалось, как последовать ее примеру.

Базиль зажег свечи и погасил свет, комната осветилась живым огнем, и тень доктора зловеще замелькала по стене. Сначала он склонился над Доминик и поднес руки к ее лицу.

– Спать, вы хотите спать, закройте глаза, представьте себе море синее, спокойное, вы лежите на плоту и смотрите в небо на белые облака, ваше тело невесомое, вы легко дышите…

Голос Базиля стал властным, но не утратил спокойствия. Нил не мог видеть, что происходило с Доминик, но понимал, что доктор хочет усыпить ее, а потом и его, и это нравилось ему все меньше и меньше.

– Нил, вам необходимо расслабиться, отключитесь от тяжелых мыслей, вспомните самые лучшие мгновения, которые вы переживали, дорогих вам людей. Не напрягайте тело. Дайте мне вашу руку.

Только Базиль взял его руку, как Нил понял, что не в силах справиться с обрушившимся на него сном, и полетел…

– Вы меня слышите?

– Да, Базиль, прекрасно слышу.

– Я советую вам подружиться с Доминик, эта женщина во многом будет вам полезна, а ее супруг вообще интереснейшая личность, беседы с ним расширят ваши знания и кругозор, не избегайте его дружбы, старайтесь тоже быть интересным ему. Результат во многом продвинет вас к решению задач. Вы же хотите выполнить задуманное?

– Да, хочу.

– Вы и выполните, у вас все получится. Повторите: все получится.

Нил повторил. Первое ощущение было отвратительное, он понял, что проснулся, но глаза не мог открыть. Да что за черт, что за дурацкую затею придумал этот Базиль.

– Я хочу открыть глаза, доктор, наверное, уже достаточно, – почему-то очень тихо произнес Нил.

– Все, хорошо.

Базиль вновь коснулся руки Нила, и он сразу смог открыть глаза. Нил поднялся, во всем теле он ощущал какую-то необычную легкость, но движения при этом давались с трудом.

– Я что-то говорил? – подозрительно обратился он к Базилю.

– Ничего особенного, не беспокойтесь, при таком сеансе говорит обычно врач, пациент произносит только обрывки слов, почти всегда не связанные логически.

Доктор колдовал над спящей Доминик. Нил равнодушно смотрел, как Базиль водит руками, эти пассы напомнили ему фокусника из детства, и Нил рассмеялся.

Доминик проснулась и разразилась восторженной благодарной речью к доктору:

– Волшебник, вы просто волшебник, я чувствую себя абсолютно здоровой! Я всех люблю, я полна внутреннего света. Это путешествие в четвертое измерение! Нил, согласитесь, что там, куда вас отправлял господин Вальме, было восхитительно! Теперь вина, всем вина! Такого вы, дорогой доктор, еще у нас не пробовали… А теперь, милый Нил, давайте я вас посмотрю. Хотите знать, кем вы были в прошлой жизни и сколько вообще вы прожили? Я промерю еще ваше поле, это совершенно необходимо знать. Садитесь к столу и положите руки на вот эту бархатную подушечку. – Доминик села напротив и сделала очень значительное лицо. – Возьмите этот камень и подержите его немного в кулаке.

Доминик протянула ему столбик красного цвета, похожий на рубиновый стержень для лазера. Держа в руке согнутую проволоку, она обошла Нила вокруг, водя ею в разные стороны.

– О, у вас очень сильное поле. Немного пошаливает печень, я чувствую большой скрытый потенциал энергии; вам жизненно необходима разрядка, иначе эта энергия будет разрушать ваш организм. Вы не должны сдерживать свои эмоции, они переполняют вас. Я вижу черный гнет переживаний, которые держат вас и не дают увидеть выхода на путь, а вам необходимо его увидеть… Перворождение в Англии, воплощение женщины. Всего вы имели шесть воплощений, последнюю жизнь прожили в Испании, вы были моряком на пиратском судне, это где-то в семнадцатом веке, ваше нынешнее воплощение мужское. Я вижу у вас большое движение в жизни, вас ждут большие перемены.

– Вам не надо перенапрягаться, дорогая, такая отдача может исчерпать ваши силы. Думаю, для первого раза вполне достаточно. Вы совершенно верно диагностировали нашего гостя. Не могу не похвалить вас, вы делаете значительные успехи. Но на сегодня хватит, вам пора отдыхать, да и мы, пожалуй, не будем злоупотреблять гостеприимством. – Базиль поднялся и, обняв на прощание Доминик, направился из библиотеки.

– Благодарю вас, мадам Бажан, за внимание к моей скромной персоне. Мне было очень любопытно участвовать в сеансе. Ваши способности, скажу без преувеличений, потрясающие. Как давно вы почувствовали в себе дар ясновидения?

– О! Всем я обязана драгоценному учителю, господину Вальме. В каждом человеке скрыто много возможностей, но люди еще не научились ими пользоваться, я сама еще очень мало что могу, но под руководством дорогого Базиля надеюсь продвинуться вперед к познанию себя и других. Моя цель – войти в астрал и научиться видеть. Но мы поговорим об этом после, вернее завтра, я приглашаю вас на ланч. Мужа до вечера не будет дома, проклятая служба… С другой стороны, никто не помешает поговорить по душам. Жаль, что дорогой Базиль нас покидает.

Доктор развернулся в дверном проеме и с легчайшим намеком на насмешку послал хозяйке воздушный поцелуй.

– Ничего, ничего, Доминик, вас Нил развлечет, а я при первой же возможности буду у ваших ног. Да и журнал НЛО привезу, в последнем номере описаны воистину удивительные открытия. Я знаю, вас это интересует.

Жак открыл перед ними входную дверь и повел гостей по освещенному фонарями саду к воротам. В руках он держал пульт с множеством кнопок. После его манипуляций с кодами ворота открылись и выпустили их на улицу. За спиной опять раздались сигналы пульта, и ворота закрылись. В тишине ночи послышался тихий, но продолжительный сигнал, который они еще долго слышали, приближаясь к замку Дерьян.

«Смешные люди, но искренние в своей детской игре, живут в выдуманном мирке и горя не знают, мне бы их заботы», – думал Нил, засыпая второй раз за вечер.

Уже прошло больше недели, как Нил поселился в Камбремере. Посетил Ожерон, где в охотку напился тамошнего непревзойденного сидра, полюбовался на исторический Шато де Грандюэ. Особого впечатления этот древний замок, построенный на римском фундаменте еще во времена Пипина Короткого, не произвел – обыкновенный каменный дом, впрочем, во французской сельской местности все каменные дома называют замками. Внутрь Нил не зашел, предпочел употребить сорок франков на стопочку чудного местного кальвадоса. Ему нравилось просто так, бесцельно шататься по ожерелью невысоких холмов, со всех сторон обступивших городок, любуясь живописными яблоневыми садами и пастбищами, сидеть на открытых верандах ресторанчиков, неспешно потягивая легкое вино или сидр.

Соседи поначалу настороженно отнеслись к поселившемуся здесь светловолосому иностранцу, но, когда узнали, что он не «чертов бош», а русский, да еще и сын военного летчика, настороженность сменилась симпатией, а старички не раз норовили выпить с ним за героическую эскадрилью «Нормандия-Неман»…

– Мадам ждет вас, проходите, двери дома будут открыты, только не беритесь за ручку. Я должен отлучиться по поручению и не смогу проводить вас.

Жак был одет в приличный костюм и совсем не походил на дворника, а скорее на добропорядочного нотариуса. Нил поймал себя на мысли, что Жак, наверное, был бы неплохим актером, так как, переодеваясь, он как бы перевоплощался почти до неузнаваемости.

– Спасибо, я запомнил дорогу.

Нил пошел к дому, по дороге вспоминая Доминик и ланч в ее обществе. Жаль, что сегодня старый вояка дома и уже ангажировал его на шахматы, и не получится поболтать с этой рыженькой милой чудачкой. Нил не мог не заметить, как она была хороша в тот раз. Белое платье было ей как-то особенно к лицу, дурацкий платок не покрывал голову, и прекрасные золотые кудри рассыпались по покрытым веснушками плечам. Подойдя к двери дома Бажанов, он потянулся было к ручке, но вовремя остановился. Дверь сама начала бесшумно открываться. Нил вошел в холл и через секунду увидел Доминик, она радостно спускалась по лестнице навстречу ему.

– Должна вас огорчить, дорогой друг, но муж позвонил и сказал, что дела в Париже не позволили ему вернуться. Он остается там до завтрашнего вечера, я не успела вас предупредить. Ваш шахматный вечер сорвался. Мне очень жаль. Я буду рада, если вы согласитесь выпить вина со мной; увы, я не умею играть в шахматы, мы бы сразились.

– Я прямо-таки счастлив, что вы не умеете играть, а сражаться с вами я никогда не буду. Боюсь, что сразу потерплю поражение.

Нил поцеловал ей руку и как-то неловко задержал ее в своих руках. Ток пошел по телу, глаза их встретились, в одно мгновение стало просто и ясно, что этим вечером Нил быстро не уйдет.

Кровать с резными стойками под балдахином была невероятных размеров. Наивность ребенка и опыт сорокалетней женщины удивительным образом сочетались в Доминик, она оказалась настоящей богиней любви. Наслаждение, которое эта женщина принесла ему, вызвало в нем противоречивые чувства. С одной стороны, она была нежна и женственна, с другой – Нилу казалось, что она незатейливо использует его для собственного ненасытного удовлетворения. Техника любви Доминик была точно отработана на восточных книгах, но явно давно не применялась ею на практике.

– Коко не может жить со мной как муж и очень страдает по этому поводу, я моложе его на двадцать лет, он мне как отец. Они вместе воевали, папа погиб на его глазах. Потом он стал опекать меня, и вот мы уже пятнадцать лет вместе. Я люблю его, а он меня просто обожает, но спим мы в разных спальнях. Постоянного любовника в Камбремере завести нереально, здесь все про всех знают вперед на день. Но изредка у меня случались приключения в Париже и в Ницце, где я отдыхала летом. Муж смотрит на это спокойно, главное для него, чтобы ничего серьезного из этого не получалось и чтобы я не страдала. Мне кажется, что он специально не приехал сегодня. Он сразу заметил, что ты мне понравился.

На ней были только одни чулки и черный пояс; вероятно, в каком-то журнале она прочитала, что это особо возбуждающий туалет.

– Сними эту сложную конструкцию, пожалуйста.

Роль племенного жеребца, которого просто взяли попользоваться, лишь на минуту огорчила его. Она забралась опять под одеяло к Нилу и, дернув за шнур, рассмеялась своим очаровательным смехом. Балдахин упал, закрыв их от всех и вся.

Холодно, и никак не находит рука одеяла… Нил проснулся окончательно. Одеяло действительно было на полу, а Доминик в шикарном пеньюаре сидела рядом и самым нахальным образом разглядывала его. Ничуть не смутившись, что ее поймали за сомнительным делом, она бросила на Нила простыню, и опять балдахин полетел вниз…

– Мне неловко будет приходить теперь к вам, давай лучше ты ко мне. – Нил с большим удовольствием уплетал шестой рогалик, густо намазанный ананасовым джемом, и запивал кофе.

Настроение было под стать солнечному утру. Вот жить бы так всегда. Но именно в минуты такого расслабления Нилу делалось особенно тревожно на душе. Как будто он чувствовал приближающееся землетрясение, а все вокруг – нет.

– Как раз наоборот, это поставит Коко в неловкое положение, поэтому не надо даже думать на эту тему, все остается по-прежнему. И ты придешь сегодня на ужин, а после поиграй с ним в шахматы, он умеет быть милым. Правда, мания преследования его сильно портит, но, учитывая секретность его работы, это тоже можно понять. Он и тебя наверняка проверил на чистоту. – Доминик сидела в плетеном кресле и почти дремала от бурной ночи и плотного завтрака.

Рогалик предательски нырнул в чашку с кофе.

– На какую чистоту? Не понимаю, – как можно более безразличным тоном спросил Нил.

– А, вот ты себя и выдал, то есть наоборот. Раз ты не знаешь, что такое проверка на чистоту, значит, ты не шпион, засланный коммунистами для выполнения секретного задания, а самый обыкновенный любовник его обожаемой жены, а значит, вы подружитесь, и ты станешь у нас бывать каждый день.

Доминик встала и уселась на колени к Нилу. Нилу тяжело было ответить на ее поцелуй, но выдать свое волнение он никак не мог.

– Мне пора, я приду вечером.

– Погоди, я тебя выпущу, с этими дверями сплошные проблемы.

Пульт щелкнул, и Нил опять оказался на воле. Быстрым шагом он направился к центру городка, еще не зная, что предпринять в таком случае. Жак долго смотрел ему вслед, но Нил не повернулся, хотя обычно он всегда чувствовал опасность со спины…

– Сесиль, какие новости, что с телефоном, ты же обещала, что включат побыстрее?

Нил сидел в баре и наконец-то сжимал в руке желанный стаканчик с виски, столь необходимый, на его взгляд, в эту минуту.

– Нил, привет, как хорошо, что ты позвонил! У меня для тебя потрясающие новости. Звонила твоя мама, она уже в Париже. Завтра спектакль, мы приглашены. Потом прием, мама просила быть обязательно. Так что приезжай автобусом утренним рейсом. Кировский в Париже! Такой ажиотаж в городе. Наверняка будет аншлаг. Ну, пока, до встречи, любовь моя.

Нил положил трубку и залпом осушил стакан…

– Коко совершенно помешан на своей работе, поэтому ты относись к его подозрительности снисходительно. Он, право, неплохой человек, но военная служба отложила на нем свой отпечаток. Весь дом напичкан электронной техникой. Он такие натворил чудеса! Если вы подружитесь, он много чего тебе покажет.

Они гуляли по саду, который в эту пору был необыкновенно прекрасен. Пестрые цветы, посаженные с утонченным вкусом на искусственно созданных лужайках, расцветили сад яркой акварелью.

– Да, ты еще не был в наших винных погребах! Это потрясающее место, я, правда, там редко бываю, потому что только с Жаком или с мужем можно туда проникнуть, но, если хочешь, можем попробовать. Я стащу пульт у Коко, если получится.

Доминик как будто случайно увела Нила в самый дальний угол сада, где из-за высоких кустов жасмина была видна только крыша замка. Она сначала всего лишь взяла его за руку, но ток включила неожиданно, и Нила пронзило желание, с которым не было сил бороться. Покрывая поцелуями ее лицо, руки, шею, Нил понес обычную в таком припадке чушь, не отдавая себе отчета, – а зря, женщины всегда верят в речи, произнесенные в порыве страсти, а главное, помнят это всю жизнь.

– Нил, мальчик мой, здесь нельзя, совершенно исключено. – Доминик мягко отстранилась от него, но ее глаза выдавали неистовое желание. – Он непредсказуемо расставил камеры, и я не хочу, чтобы нас обнаружили. Приходи вечером, я придумаю что-нибудь. Доктор Вальме оставил новое лекарство и сказал, что из побочных явлений может быть только сонливость. Папуся принял его один раз, так даже телефона не услышал, думаю, что препарат подействовал на него. Он последнее время очень мучился от бессонницы. Лекарства он пьет только из моих рук, а доверяет только Базилю. Поскольку у него язва, то препаратов он принимает много, так что лишнюю пилюлю я ему дам, и папочка не будет волноваться до самого утра. Только обязательно поиграй с ним в шахматы, для него это святое. Молчаливое общение – вот идеальное для него времяпрепровождение.

Прогулка по саду подогрела аппетит. Нил под руку с Доминик уже подходили к дому, когда навстречу им вышел господин Бажан. Выражение лица его не предвещало ничего хорошего. Холодно поприветствовав Нила, он попросил жену пройти в кабинет.

– Папуля, что ты такой сердитый? Я стараюсь для тебя как могу. Даже достала настоящего козьего сыра с фермы Мимарель, и ты сможешь, наконец, погурманничать его со своим любимым портвейном. Нил, проходите в гостиную, а если хотите, то в библиотеку. Мы сейчас быстро поругаемся и будем ужинать.

Доминик с видом незаслуженно обиженного ребенка проследовала за мужем.

– Ты прекрасно понимаешь, что наше общение с этим русским не должно переходить определенных границ. Моя должность и сфера моей деятельности обязательно предусматривает некоторые ограничения в общении. Это, дорогая, распространяется и на тебя. Я давно закрываю глаза на твои увлечения, но это исключительный случай. Сейчас, особенно сейчас, это знакомство может принести нам, а в первую очередь мне, массу неприятностей. Я уже составил отчет о том, что в моем, я подчеркиваю в моем, доме стал бывать русский, совсем недавно получивший гражданство Франции. Нас извиняет только то, что Сесиль и ее отца я знаю с давних пор, и что ее отец имеет безупречную репутацию в УОТе. Наше Управление по охране территории строго следит за сотрудниками, имеющими контакты с иностранцами. Мне лишние проблемы не нужны. Я прошу тебя сократить, а по возможности прекратить столь тесное общение с мсье Нилом. И не подумай, что я действую по причине пошлой ревности.

Голос Бажана почти срывался на крик, но Доминик, привыкшая к подобным лекциям по самообороне от предполагаемого противника, в который раз скучающим взглядом изучала узоры на изразцах камина.

– Дорогой мой, я сама с первого раза стала присматриваться к нашему другу. Поверь мне, хотя эта просьба из мира фантастики, что на этот раз ты точно заблуждаешься. Нил абсолютно далек от политики, и, даже если я провоцирую какую-нибудь скользкую тему, он просто не слышит меня. У него есть полное алиби: он страшно ленив, обожает женщин и любит выпить. Ну где ты видел таких шпионов?

– Дурочка моя, я каких только не видел. Шпион – это профессия, и, чем больше алиби, тем большая уверенность, что перед нами профессионал высшего порядка.

Полковник Бажан закурил сигару, которую выбрал из своей любимой коллекции. Они хранились в инкрустированном специальном ящичке для сигар, который открывался по велению хозяина нажатием невидимой кнопки, вмонтированной в подлокотник могучего кресла.

– Ты знаешь, что я последнее время стала увлекаться вопросами психологии и экстрасенсорики. Не могу сказать, что стала специалистом, но под руководством милого Базиля все-таки кое-чему научилась, что дает мне маленькое право оценивать людей не только исходя из жизненного опыта, как ты, но и с точки зрения науки. Так вот, Нил – самый типичный разгильдяй. Он для тебя представляет действительно серьезную опасность, но не как заморский шпион, а как ловелас. И ты поэтому так злишься. И то зря. С Нилом у меня, кроме физкультуры, ничего не будет. Он милый, и не противен мне, а это уже много. Русский он или японец – меня мало волнует. Вот ты меня беспокоишь больше. Твоя шпиономания повергает меня в отчаяние. Ну вспомни хоть одного нашего знакомого, которого ты бы не подозревал в принадлежности к какой-нибудь зарубежной разведке? Я не помню такого случая с самого детства, то есть всю жизнь. Я бесконечно устала быть адвокатом окружающих тебя людей. Даже на верного Жака ты частенько поглядываешь с болезненной подозрительностью. А уж это совсем смешно. Жак обязан тебе жизнью и не один раз доказал свою преданность еще со времен индокитайской кампании. Я не могу изолироваться от мира. Ну проверь бедного Нила по своим каналам и успокойся. Будем комфортно общаться без дурных мыслей. А если он и есть тот самый главный шпион, то мне только жаль его, потому что еще не родился тот, кто разгадал бы твою секретную систему защиты от врагов. Кажется, что я живу не в доме, а на электрическом стуле. Я вся окутана проводами! За последние двадцать лет к нам только собаки забредали, да и то пару раз. И чем больше ты будешь думать о предполагаемых врагах, тем скорее они и нагрянут. Да посуди сам, даже я не знаю, где ты хранишь свои секретные бумаги, а уж чужой никогда не сможет разгадать твои фокусы. Я каждый раз забываю, на какой надо нажать цветок на моем бюро, чтобы открылась шкатулка с драгоценностями, которые, кстати, скоро мне вообще не понадобятся, потому что ты никуда со мной не выезжаешь, да еще хочешь лишить меня невинного общения с мужем подруги детства! И я устала притворяться, что страшно рада твоему сорок пятому суперсовременному фаллоимитатору! Я ими никогда не пользовалась, если хочешь знать, и не собираюсь! Только из уважения к тебе я изображала восторг по поводу этих мерзких подарков!

Доминик резко замолчала, и через секунду рыдания оглушили полковника Бажана, а это для него было страшнее всего.

– Девочка моя, прости меня, я последнее время перетрудился и недостаточно внимателен к тебе, только не надо слез. Ну, пожалуйста, пусть приходит, я не буду против. Только береги себя, лишние волнения могут сказаться на твоем здоровье. Пойди, умойся и припудри носик, а мы подождем тебя в гостиной.

Доминик пустила воду и радостно завизжала в махровое полотенце, чтобы никто не догадался, что она и вовсе не собиралась рыдать. Она просто влюбилась…

За ужином сначала чувствовалось напряжение. Болтала только Доминик, а Нил немногословно поддерживал разговор. Господин Бажан лишь раз поинтересовался, как у Нила идет работа для Школы. Но после десерта все-таки сам предложил партию в шахматы. Они прошли в кабинет, и Нил блаженно опустился в уютное кресло.

В минуты полной сытости и относительного покоя эмигранты редко испытывают чувство ностальгии, а чаще некое внутреннее превосходство над теми, оставшимися за спиной. И так не хочется поворачивать голову, которая удобно покоится на подголовнике мягкого кресла. Советские эмигранты в первые годы жизни хотят как можно быстрее стать неотличимыми от аборигенов и всячески скрывают страну, из которой прибыли. А уж общение с недавними соотечественниками, прибывающими по временным визам, порождает в них раздражительность и крайнее презрение. Но, как подсказывает история, раковая ностальгия привита ко всем русским при рождении, и, даже никуда не выезжая, русские страдают от этой болезни, как бы парадоксально это ни звучало. Долго может продолжаться инкубационный период в самой распрекрасной стране, но тем страшнее и мучительней метастазы, которые поражают душу – главный орган русских людей.

Нил как раз и пребывал в покойном и сытом состоянии. Николя, расположившись напротив, заговорил первым:

– Любая игра выявляет человеческую сущность, особенно это заметно у людей скрытных, нордических. Это мои наблюдения за долгий период увлечения шахматами. Обостренно проявляются слабости и даже пороки: жадность, глупость, злоба. И при этом противник может быть крайне умен и коварен в игре. Я люблю партнеров не на одну, а на несколько партий. Бывает, что с первого раза человек играет просто так, не выкладываясь полностью, и только со временем, когда игроки становятся действительно партнерами, начинается настоящая игра, та, от которой можно получить истинное наслаждение. Вот вы, например, поначалу играли только из вежливости, и это тоже приятно, но потом, я заметил, игра стала увлекать вас, вести за собой. Вы даже думать стали иначе, глубже. Надеюсь, вас не обижают мои наблюдения?

– Нет, конечно, тем более что я совершенно с вами согласен. Вот только я не умею пока одновременно анализировать партнера и следить за игрой. Обычно я выбираю игру, а если следить за партнером, то непременно проиграю. Да и практики у меня мало.

– О да, практика очень важна в этой умной игре, но и она далеко не является определяющей. Это волшебство требует таланта и ума, а великие шахматисты – настоящие колдуны. Их сражения – это сражения неведомых нам сил… Так начнем, что ли, а то, боюсь, Доминик не даст нам времени на вторую партию. Сегодня для вас будет небольшой сюрприз.

Полковник встал и направился к массивному письменному столу. Взяв в руки небольшую коробочку, он, как показалось Нилу, нажал на нее, и столешница перед Нилом медленно перевернулась; на ней, как приклеенные, были расставлены фигуры из кости, все на своих местах.

– Прошу! Сегодня вы начинаете с белых, – с нескрываемым чувством торжества от произведенного эффекта произнес Бажан.

Когда Нил дотронулся до фигуры, она легко оторвалась от шахматных клеток.

– Вы просто фокусник, даже невозможно представить, как это все происходит. Хотя моя бабушка была замужем за настоящим иллюзионистом, в свое время популярным в узком кругу. Но я уже не застал его. Жаль, а то бы он передал мне по наследству тайны своего искусства, и я непременно разгадал бы, в чем тут ваш секрет.

– Разгадав тайну, далеко не всегда человек получает удовлетворение. Куда интереснее процесс разгадывания. Главное в жизни процесс, а получение результата – это хоть и маленькая, но смерть, так не будем ее торопить.

Нил опять проиграл, но на этот раз не так быстро.

– А вы неплохо играете, молодой человек! Чувствуется, что практики маловато, если вам прилежно позаниматься, будет толк, будет. – Трубка Бажана источала превосходный черносливовый аромат. – Не скрою, были моменты, которые меня заставили задуматься, а это дорогого стоит. Из вас может в будущем получиться достойный противник; конечно, лавры Фишера вам не грозят, но советую играть. Шахматы – это философская игра, развивает мозг и веселит душу…

– Ну, пора отдыхать, что-то вы засиделись, дорогие мои. Коко, вот твои лекарства.

– Да, пожалуй, пора, завтра я опять рано должен уехать. Это вы можете себе позволить богемный образ жизни. – Бажан поочередно принял таблетки, каждую запивая отдельно.

– Спокойной ночи, дорогой!

Доминик поцеловала мужа и любезно спросила Нила, не желает ли он посмотреть кассету, которую как раз ей дали только до утра.

– Ты ведь не против, Коко? Я же скучала, пока вы двигали свои игрушки по доске.

– Кстати, очень неплохая вышла партия, жаль, что ты так и не увлеклась шахматами, а то бы не скучала. Ну да ладно, если мсье Нил не устал, то и я не против, давно ничего не смотрел. «Крестный отец», так, кажется, называется фильм, это интересно… Брандо мне всегда импонировал.

Они прошли в гостиную, и Доминик с грустным видом уселась в кресло, равнодушно взирая на экран.

Но не прошло и пятнадцати минут, как полковник захрапел. Доминик потрясла его за плечо и, прошептав что-то на ухо, проводила мужа спать.

– Давай немного выпьем, а то я так расстроилась, что он остался на фильм, думала, что у нас ничего не получится.

Нил налил немного «Шато-Лафита» Доминик и себе.

– Ну, пошли, я покажу тебе привидения нашего замка, – предложила Доминик. – Думаю, на такие экскурсии Сесиль тебя не водила.

– Ты уверена, что это удобно? Мы можем попасть в неловкое положение, если нас обнаружат ночью в подвале.

Нил отнекивался только для вида. На самом деле ему было очень интересно, тем более он понимал, что настоящие фокусы этой семейки еще предстоит узнать.

– Ну, здравствуйте, я все организовала, а он трусит! Мне самой интересно тебе все показать. – Доминик двинулась из гостиной, нарочно не выключив телевизор.

– Или твоя подпись, или твои мозги на этом столе.

Это была последняя услышанная Нилом фраза с экрана, крестный отец продолжал свое черное дело без них…

– А что, в этих гигантских бочках вы до сих пор храните вино? – почему-то шепотом спросил Нил. Хотя на такой глубине вряд ли кто-нибудь услышал бы их.

– Ну нет, конечно, просто они древние, и разбирать их жалко. Им больше ста лет. Они настолько громадные, что даже ты можешь в любой из них поместиться. А может, и мы вместе. Как это романтично! Я давно хотела показать тебе наш винный погреб. – Доминик обняла Нила, и он почувствовал, что под тонким платьем никакой другой одежды не было.

– Только не будем залезать в бочку, а то тут сине-море-океян близко…

Стоны и охи молодой женщины поглотили низкие своды.

– Хотя, если ты думаешь, что здесь нет вина, то ошибаешься. – Поправив платье, Доминик увлекла его в глубь помещения, где на специально под вино сколоченных стеллажах пылились бутылки. – Выбирай любую, когда еще представится такой случай, надо это отметить!

Нил прошел еще дальше и в торце наткнулся на дверь.

– А это что, потайной ход, чтобы спасать любовников от грозного мужа?

– Да нет, конечно, это все его штучки. Он уже простым сейфам не доверяет. У швейцарского банка нет таких наворотов, я уверена. Представь, он в шахте старинного лифта придумал сделать сейф, который катается туда-сюда, а на случай воров срабатывает такая система, что сейф спускается только вниз, а вместо него там, наверху, появляется обычный бар. Но я бы не решилась дегустировать из этого бара напитки. Ну скажи, нормальный человек будет такое придумывать? И так все открывается через пульт, которым никто, кроме него, не может воспользоваться, потому что надо знать код. Он начитался фантастических романов и захотел создать вокруг себя таинственную обстановку. Ох, как это мне все надоело, особенно восторгаться по поводу его очередных никому не нужных примочек! Ну, что ты не открыл вино? Или сначала мы продолжим?

– А здесь совсем не так холодно, но вино все-таки мы пить будем. – Нил ловко открыл бутыль и приложился первым. Доминик лежала на деревянном коробе, и Нил поймал себя на дурацкой мысли, что нечто подобное он видел в Эрмитаже, в зале гробниц. – Ну, вставай, а то я один буду праздновать. Да и пора нам, наверное, уже совсем ночь.

– Мне было хорошо с тобой, как жаль, что нельзя одновременно жить несколькими жизнями. Я бы не отпустила тебя от себя. Но если мы хоть иногда будем вместе, для меня это будет счастьем, и я никогда не спрошу тебя, любишь ли ты меня, потому что это не имеет никакого значения. Просто ты мужчина, а я женщина, и между нами блаженство.

– Доминик, ты прекрасная женщина и сама понимаешь, что даешь мне больше, чем я тебе. Ты истинная жрица, женщины обычно забирают мою энергию, а ты отдаешь… Да, а где обещанное привидение? Может, оно подглядывало за нами, так это нехорошо и надо его проучить. – Нил шутливо стал оглядываться по сторонам.

– Только не надо смеяться над ним, а то оно обидится и чего-нибудь натворит, а раз мы его не встретили, значит, у него хорошее настроение, и мы его не потревожили.

Автоматические ворота привычно щелкнули за спиной, и тут же включился низкий звук, исходивший неизвестно откуда. Весь путь до дома его не покидало чувство, что кто-то невидимый идет рядом, то обгоняя его, то преследуя. «Наверное, оно решило прогуляться перед сном», – подумал Нил, но зашагал быстрее, хотя в привидения никогда не верил…

Театр полон, ложи блещут… Нил в непривычном смокинге поднялся по лестнице, ведя под руку Сесиль. Жена была необыкновенно хороша, и Нил, не скрывая восхищения, любовался и гордился ею. Сесиль чувствовала это, и возбуждение не покидало ее ни на минуту. Администратор проводил их в ложу и попросил до конца оперы не беспокоить мадам Баренцеву, потому что она в сильном волнении и встреча с сыном способна повлиять на ее психическое состояние, а это может нелучшим образом сказаться на выступлении.

В зале было много русских. Их Нил уже научился узнавать сразу, но и парижская элита была в полном составе, что Нил отметил про себя положительно. Сердце сжалось при мысли, что милый Петипа больше никогда не переступит порог этого столь дорогого ему зала. Нил вспомнил, как Анатоль умел слушать и видеть, именно видеть действо, творимое на сцене; как переживания студента передавались ему самому, и он учился чувствовать гениальное и не принимать посредственность. Настроение резко упало.

– Что с тобой? Веди себя прилично, ты же не отвечаешь на приветствия, очнись! – Сесиль прошипела Нилу, улыбаясь при этом направо и налево.

– Извини, дорогая. Я задумался.

Они вошли в ложу, когда увертюра уже была в полном разгаре. Нил соскучился по родному и знакомому с детства театру. Ностальгия захлестнула его с первых звуков. «Риголетто» он знал наизусть. Сразу бросились в глаза декорации и костюмы, которые давно нуждались в замене, но денег у театра явно не было. Знакомые лица замелькали по сцене. Нилу они показались бесконечно родными, и слезы преступно-сентиментально подступили к глазам.

Мать на сцене он никогда и раньше не воспринимал как что-то принадлежащее ему, а теперь и вовсе почти не узнал ее, только голос, как наркотик, проник в него полностью, и Нил почувствовал себя ребенком, которого бросили родители. Он вцепился в бархат ложи, и только прикосновение Сесиль привело его в чувство.

– Я не пойду никуда, посижу здесь. – Нил умоляюще посмотрел на жену.

– Это исключено, все хотят с тобой пообщаться. Уже всем известно, что примадонна – твоя мать. Надо, Нил, я понимаю твое состояние, но надо. Ты только улыбайся, и больше ничего от тебя не требуется.

Знакомые и незнакомые атаковали их вопросами. Нил привлек всеобщее внимание. Его разглядывали и шептались, когда они с Сесиль вышли в фойе и направились к барной стойке выпить шампанского. Нил все-таки остановил свой выбор на коньяке, который, приятно обжигая горло, немного успокоил нервы. Сесиль общалась со всеми подряд и совсем не обращала на него внимания.

Нил был этому очень рад и даже отошел в сторону, чтобы хоть немного побыть одному.

– Оркестр выше всяких похвал, вы не находите? Даже в Ленинграде они не работают так истово, как за рубежом. А вот костюмы и декорации подряхлели, правда, этого почти никто не замечает. Голос вашей мамы обладает магической силой… Ты ведь тоже немного поешь, как мне помнится, хотя на детях гениев…

Голос за спиной поверг Нила в шок. Он ждал этого, он внутренне был готов к этому, и потому и секунды не потребовалось, чтобы среагировать так, как он давно уже продумал. Но повернулся он слишком резко, и остатки коньяка выплеснулись на костюм Асурова.

– Не надо так нервничать и привлекать внимание. Под крышкой в туалете, во второй кабинке тебя ждет конверт, он прикреплен скотчем. Возьми его, когда будет прием, после окончания спектакля. Я сам тебя найду. – Асуров проговорил все быстро, вытирая салфеткой пиджак. – Ничего страшного, мсье, ваш коньяк как раз под цвет моего костюма, так что пятна будут совсем не заметны.

– Нил, ну ты опять пьешь, ну хоть сегодня сдерживай себя, мама будет расстроена, если ты будешь не в форме. Пошли, там Плисецкая, Нуриев и вообще столько знаменитостей, интересно же познакомиться!

Сесиль возбужденно тараторила, уводя Нила от бара. Он так ничего и не успел сказать скромно одетому господину, который, устало облокотившись на стойку, потягивал колу и равнодушно оглядывал бурлящий зал фойе.

Нил не стал дожидаться банкета и взял конверт еще в антракте, чутье подсказало ему, что лучше до разговора владеть информацией и выиграть время для принятия решения. Конверт был увесистый, он нашел там мини-фотоаппарат и инструкцию. Текст был написан языком военного предписания, из него Нил понял, что господин Бажан очень интересует наш Комитет, и он, агент Дэвид Боуи, обязан проникнуть в его сейф для получения невинной информации о лицах, которые находятся под наблюдением УОТа, но еще не раскрыты, а если доступ будет регулярным, то снимать все документы, особенно с грифом секретности. Передачу столь необходимой инфы, когда она будет на руках, осуществить согласно устному указанию.

Нил положил аппарат в карман, пустой конверт полетел в ведро, а записка, догоревшая в руке, пеплом посыпалась в унитаз.

До конца спектакля Нил думал только о предстоящем разговоре. И совсем не обращал внимания на действие. Опера двигалась к своему завершению, и Нил включился, лишь когда зал взорвался аплодисментами. Мама со сцены улыбнулась ему своей отработанной годами улыбкой, но и это тронуло его так, что глаза предательски заблестели от слез. Она выходила на поклон по центру, руками придерживая плащ, который совершенно скрывал ее фигуру. Цветы летели на авансцену, зал неистовствовал. Мама в одной руке держала цветы, а другой по-прежнему придерживала плащ. На третьем поклоне актер, выходивший с ней, подал ей руку, и ей ничего не оставалось, как принять ее. Плащ распахнулся, и все увидели полную фигуру примадонны, обтянутую в черные лосины. Было очевидно, что это огорчило ее, но вырвать руку и закрыться плащом не было никакой возможности.

Еще подходя к гримерке, Нил услышал крик и рыдания:

– Он опозорил меня, эти интриги сведут меня с ума. Все прекрасно знают, что костюм несовершенен, но плащ специально был задуман, чтобы не пугать зрителя моим старым, толстым телом. Это провал, конец, это катастрофа!

– Глупости, никто ничего не заметил, ты преувеличиваешь, дорогая. А тело у тебя божественное, я-то знаю. Наплевать на все эти интриги. Ты была воистину великолепна! Иди ко мне, любовь моя, кто как не я сможет тебя утешить. И не плачь, надо на приеме выглядеть по высшему классу. Вот, выпей немного шампанского, и все пройдет.

Нил стоял под дверью как вкопанный. Асуров – а сомнений не было, это был он – обращался к маме на ты, и такое обращение говорило о многом, вернее обо всем. Он открыл дверь без стука. Асуров стоял к нему спиной, мама сидела в кресле перед зеркалом, а он суетливо гладил ее плечи.

– Нилушка! Как я соскучилась, мальчик мой! – Она не встала с кресла и даже не повернулась, а говорила с зеркалом, в котором отразился Нил в полный рост. Асуров, нисколько не смутившись, отошел к столу, уставленному напитками и фруктами. – Целуй меня быстрее, мне надо срочно снять грим, скоро прием, а я вся разобранная. Ты видел, как он на поклоне специально взял мою руку, чтобы распахнулся этот дурацкий плащ!

– Нет, мама, я ничего не заметил и уверен, что все остальные тоже, ты как всегда драматизируешь.

– О! Какой ты милый, мои любимые желтые розы, ты не забыл, умничка. А где Сесиль? Ах да, я сама велела пустить только самых близких.

Нил резко повернулся и в упор посмотрел на Асурова, но тот по-свойски разливал по хрустальным бокалам шампанское, и только мерзкая улыбка выдавала его полное понимание сцены.

– За встречу матери с сыном после долгой разлуки! – Он подошел к ним с подносом, на котором стояли три бокала.

– Я не пью шампанского. – Нил подошел к столу и плеснул в стакан виски. – За встречу и премьеру в Париже, о которой ты так долго мечтала, ма!

Все выпили.

– О, Нил, я же вас не представила! Знакомься – это мой друг, Константин Сергеевич. Даже больше, чем друг, но для чужих это секрет пока, хотя в этой театральной помойке секретов не бывает. Ты не представляешь, я в последнюю минуту узнала, что место отдают мне, поэтому не смогла предупредить о приезде. Постоянная грызня, интриги, я вся извелась, нервы ни к черту. Только благодаря Костеньке утвердили меня. Он так много сделал для меня, так много, поэтому прошу не ссориться и обязательно, обязательно подружиться. А Константин Сергеевич по-настоящему заботится обо мне. Все время интересовался, как ты, как Сесиль, ведь больше мне не с кем поделиться. Кругом только черная зависть и только. Мы даже все твои письма вместе перечитывали, я стала такая сентиментальная последние годы. Надеюсь, вы подружитесь, а сейчас все вон, мне надо исключительно выглядеть. Париж не прощает старых примадонн.

– Дорогая, не называй себя так, ты сегодня просто обворожительна, ну, мы уходим, я зайду через полчаса. А пока мы с Нилом прогуляемся поблизости.

– Зря вы с матерью игру затеяли, или для вас все средства хороши? Все-таки должен быть предел цинизму.

Они присели в «чайном салоне», где цены зашкаливали даже для продвинутых иностранцев, и потому народу почти не было.

– Не буду оправдываться, я всего лишь курирую гастроли от горкома партии. А с Ольгой Владимировной я давно был знаком и всегда преклонялся перед ее талантом. Она очень одинока, так получилось, что наша дружба в такое непростое для ее творческой жизни время стала поддержкой. Но не будем о личном. Задание, которое ты получишь, крайне ответственное. Не скрою, что риск велик. Политическая ситуация сейчас не в нашу пользу, сам знаешь: беспрецедентная высылка дипломатов очень осложнила работу. Теперь к каждому советскому человеку особо пристальное внимание, а это нам не на руку. Ты пока нигде не засветился, как нам стало известно, тебя очень тщательно проверяли, но все чисто. Конечно, хорошо бы вам завести ребенка, это утвердит твои позиции в общественном мнении. Ты подумай об этом. Времени на задание отпущено не больше трех месяцев. Когда все будет сделано, поменяй занавеси на окнах. Тебе позвонят и скажут, что делать дальше. Пароль: вы не хотите застраховать вашего ребенка в компании «Элефан’д’Ор»? Ответ: у нас пока нет детей…

По пути домой Нил был подавлен и молчалив. Сесиль, наоборот, пребывала в состоянии крайнего возбуждения – спектакль, встречи с известными личностями, бесконечные комплименты мужчин.

– Скорее надо домой, я так соскучилась по тебе! Мама у тебя просто прелесть, а друг ее, как там его зовут, вылетело из головы, мне не очень понравился. Он какой-то склизкий, все время приставал ко мне с расспросами про наши отношения. Ну какое ему, собственно говоря, дело до нас! Я еле сдержалась, чтобы не поставить его на место, только мама и остановила. А ты опять был весь вечер вареный. Боюсь, Камбремер тебя превратит в провинциала, поэтому надо чаще выбираться в свет.

– Куда мы едем? Я не понимаю.

Машина уверенно повернула на бульвар Капуцинов.

– А это сюрприз! Для тебя сегодня впечатления не кончились еще. – Сесиль прижалась к нему, и он остро услышал запах ее духов, которые вызвали в нем резкое раздражение.

– Жаль, что не кончились, а лучше бы они и не начинались.

Нил немного отстранился от нее и достал припасенную с банкета стограммовую бутылочку русской водки. Отвинчивая маленькую пробку, он с особой ненавистью прочитал с детства знакомое название.

Он не успел не то что допить, а и хлебнуть толком – голубой «рено» Сесиль остановился возле углового дома, каких в Париже великое множество. Семь этажей, кариатиды, башенки на крыше, в общем – классическая буржуазная эклектика рубежа веков.

– Приехали, – с улыбкой сказала Сесиль.

– Куда это, интересно знать, – пробурчал Нил, пряча бутылочку во внутренний карман. – Устал я для гостей.

– Мы не в гости.

Сесиль подошла к подъезду, набрала цифры на сверкающем кодовом замке, раскрыла дверь, и Нилу ничего не оставалось, как войти вместе с ней.

В крохотном фойе было темно и душно.

– Сейчас, сейчас, – бормотала Сесиль. – Кажется, слева… Я сама еще не вполне освоилась…

Она нащупала на стене кнопку, и фойе осветилось тусклым, далеким светом единственной лампочки.

Нил увидел, что стоит впритык к двери, чернота которой разнообразилась лишь блестящим кругляшком врезного замка.

Сесиль раскрыла сумочку, принялась сосредоточенно рыться.

– Ура! – сказала она наконец и показала мужу маленький кривой ключик.

В этот момент погас свет.

– Ой! – сказала Сесиль в темноте. – Я, кажется, ключ обронила. Замри! А то об тебя стукнусь… Черт! – Судя по звуку, Сесиль все же стукнулась. Но не об него. – Автоматическое отключение срабатывает слишком быстро. Завтра же поговорю об этом с управляющим.

В конце концов, ключ был найден, черная дверь отперта.

За ней оказалась лестница – узкая и крутая, почти винтовая, и тоже весьма хреново освещенная.

– Нам на седьмой! – бодро прощебетала Сесиль.

Бодрость показалась Нилу напускной.

– Где тут лифт?

– В соседнем доме, – неуверенно пошутила Сесиль.

– Ты как хочешь, а я никуда не пойду! – Нил сел на ступеньку. – Какого черта мы там забыли?

– Черт здесь совсем ни при чем! – Сесиль топнула ножкой. – Там наша квартира, наша, понимаешь?! Пока ты прохлаждался в замке моих родителей, я нашла нам квартиру. Очень миленькую, и всего за три тысячи франков в месяц…

Нил тихо присвистнул. Три тысячи. Если роскошный пентхаус тети Соланж обходился им в тысячу двести, то что же тогда здесь, под крышей? Эрмитаж? Тадж-Махал?

– Ты обалдеешь, – словно услышав его мысли, пообещала Сесиль.

Через десять минут мучительного подъема, многократных поисков выключателей во внезапно обрушивающейся темноте и трехминутного ожидания на крошечной площадке седьмого, последнего этажа, пока Сесиль в очередной раз искала ключи, Нил действительно обалдел.

Размерами и формой прихожая напоминала телефонную будку, совместно спроектированную Босхом, Дали и Павлом Филоновым, – штук тринадцать углов, восьмиуровневый потолок. Кроме низенькой, как вход ко Гробу Господню в Иерусалиме, дверцы, должно быть, в ванную, дверей не было, да их и некуда было бы всунуть, поскольку свободного пространства даже в пустой прихожей было метра полтора, не больше. Поэтому Нил сразу увидел и кухоньку, какая не приснилась бы и главному архитектору наших блочных «хрущоб», и гостиную, геометрически представляющую собой усеченную шестигранную пирамиду, и спаленку, ностальгически напомнившую ему «щель» в коктебельском доме Марии Николаевны Басаргиной.

Справедливости ради следовало отметить, что все было чистенькое, новенькое, исправно вылизанное.

– Ноги вытирай! – не преминула напомнить Сесиль, сама уже бочком просочившаяся в гостиную.

– И за это – три тысячи франков! – Нил не знал, что и думать.

– Да, милый, представляешь, как нам повезло! – жизнерадостно отозвалась Сесиль.

– Мда-а…

– Что? Я не слышу… – Сесиль показалась в проеме гостиной. – Что ты сказал? Тебе нравится?

– Ну… Тесновато, ты не находишь?

– Зато свое. Да еще и в отреставрированном доме, с горячей водой и телефоном!

– У тети Соланж все это было. И многое другое. Кстати, она вроде не планировала возвращаться на рю Кюстин в ближайшее время…

Сесиль закатила глаза.

– Ты сошел с ума! Это же Фобур-Сент-Оноре! Ты не понимаешь, что это значит для парижанина – жить в Фобур!

– Теперь буду понимать. – Нил обнял всхлипывающую Сесиль за плечи, прижал к груди. – Ну, успокойся, успокойся же, я не то сказал. Квартирка очень миленькая, уютная, и ты молодец…

– Ты бы хоть посмотрел хорошенько, прежде чем ругаться… – сквозь слезы пролепетала Сесиль.

Первое, что он увидел, войдя в гостиную, был портрет Тани Захаржевской. Он стоял на полу среди вещей, перевезенных от тети Соланж. «Так, ну раз уж ты переехала, значит, и мне надо перебираться», – подумал Нил, и в который раз ему показалось, что на ее нарисованном лице промелькнула коварная усмешка…

– Наверное, наши родители правы, и нам пора подумать о ребенке. Мама тоже говорила со мной сегодня. Правда, я не представляю, как будет с моей наукой. С одной стороны, я была бы не против, вот если бы все произошло случайно, то тогда, конечно же, мы бы оставили его…

Сесиль плескалась в душе, и, как обычно, совсем не требовалось ей отвечать. Нил оперативно нашел на кухоньке бутылку вина и, выпив половину, успел провалиться в тяжелый сон.

Этой ночью подушка Сесиль была мокрой от слез, как никогда. Нила разбудили ее рыдания, он действительно почувствовал себя полным негодяем и эгоистом. После успокоительной беседы он потащился в душ, где, пошарив в аптечке, нашел пару презервативов, чем снискал горячее одобрение Сесиль. Случайности были не в ее характере.

Телефон зазвонил как бешеный, Нил снял трубку и услышал голос Доминик:

– Нил, не удивляйся, я потом расскажу, как я узнала твой номер. Пожалуйста, приезжай поскорее. У меня большие проблемы. Только ты можешь мне помочь. И еще, если можешь, достань денег, хотя бы пару тысяч франков, я тебе потом все объясню.

– Но я без гроша, все деньги у Сесиль…

– Не надо Сесиль… Базиль Вальме, вот у кого можно одолжиться без лишних вопросов.

Нил не нашел чем побриться и тихо, чтобы не разбудить жену, стал обуваться. Кроме смокинга, в котором он приехал накануне, надеть было нечего, но в голосе Доминик слышалась такая тревога, что Нил, отбросив мысли о гардеробе, заспешил на помощь.

Он не стал греметь замками, а лишь тихонько прикрыл за собой дверь. Сомнительно, чтобы какой-нибудь вор без предварительной серьезной наводки взял себе за труд преодолеть все препоны внизу, а потом еще семь этажей пешедралом. Только в фойе Нил сообразил, что так и не предупредил жену, куда столь спешно направился.

Ну ничего, позвонит из Камбремера…

За окном автобуса мелькали знакомые окрестности. Наконец-то можно спокойно обдумать сложившуюся ситуацию. Деньги Базиль действительно дал без вопросов. Правда, попросил расписку, и Нил, забывшись, начал писать по-русски, но к этому доктор не стал привязываться, хотя и не знал русского. Даже пошутил, что главное в расписке – это автограф и сумма. Нилу в какой-то момент показалось, что Вальме был как-то особенно рад оказать услугу Нилу. Голова шла кругом, все предполагаемые пути выхода не удовлетворяли Нила, и, чем сложнее план действий он выстраивал, тем быстрее понимал, что победить Асурова нет никакой возможности. А когда Нил представил себе мать в объятиях этого мерзкого жука, глаза от ненависти и отвращения из синих сделались черными.

Да, расслабился на полную катушку. Жена, любовница, хорошее вино, приятная компания… все это, казалось еще вчера, будет вечно, ан нет, вот и счет принесли, и платить придется. Пора просыпаться…

Нил вспомнил, что Доминик была не на шутку встревожена, значит, и здесь будут проблемы. Он позвонил сразу, как вошел в дом, и услышал только одно.

– Я приеду.

Нил успел переодеться и припрятать камеру, когда влетела Доминик.

– Ну, что стряслось, давай все по порядку и без истерик.

Нил поцеловал ее, но она как-то резко отстранилась.

– Сесиль всегда выбирает холодные духи. – Доминик мгновенно услышала еще не смытый запах.

– Ладно, ты за этим меня позвала или что-то более существенное тебя волнует? И как ты, разведчица, меня отыскала?

– Даже не знаю с чего начать. Это старая банальная история… Короче, вчера, когда я выехала за покупками в город, я встретила одного человека, старого знакомого. Мы давно не виделись… В общем, я познакомилась с ним летом шестьдесят восьмого. Не знаю, что тебе, русскому, скажет эта дата, но ни один француз никогда не забудет тот жаркий год. Жаркий в политическом смысле. Демонстрации, баррикады, революционные комитеты, стычки с полицией. Молодежь вдруг захотела немедленной революции. Не только экстремисты, но вообще вся молодежь, особенно студенты. А я как раз училась в Сорбонне, на историческом…

– Понятно. Как говорят у нас в России – башню снесло.

– Вот именно. Я вся отдалась борьбе, без остатка.

– Не оставалось времени даже на мужчин? Ого!

– Не иронизируй, это было давно. Днем стояла в пикетах, распространяла листовки, ночью эти листовки печатала, изучала Маркса, Троцкого, Мао… Я тогда жила в Баньо, это хоть и за чертой Парижа, но от университетского городка недалеко.

Нил кивнул.

– Пара остановок от парка Монсури. Я знаю, регулярно ездил в Коммерческую Школу мимо этого твоего Баньо.

– У меня там был домик, оставшийся от родителей. В подвале я устроила подпольную типографию, иногда прятала товарищей, за которыми охотились флики. То есть полиция.

– Спасибо, я знаю, что такое «флики».

– Да. Так вот, однажды мне привели его, ну, того человека. Люка, председатель нашего комитета, сказал, что Маню, так его звали, «завалил свинью», то есть убил полицейского во время беспорядков, и его нужно приютить на несколько недель, пока все не поутихнет. Он, этот Маню, был такой заросший, грязный, вонючий, такой восхитительно вульгарный – настоящий революционер-пролетарий, герой из низов, с которыми мы так рвались слиться в едином революционном порыве. В первую же ночь он напился до невменяемости и изнасиловал меня – грубо, скотски… Потом потребовал денег и выпивки.

И так продолжалось полтора месяца, пока все мои сбережения не подошли к концу. Я вся извелась, ломая голову, как же быть дальше, но Маню все решил за меня. Однажды утром он сбежал, прихватив мамину шкатулку с драгоценностями, а через день нагрянула полиция… В участке мне показали фотографию Маню и разъяснили, что никакой он не революционер, а потомственный уголовник, несколько раз сидел за кражи, и убил он вовсе не полицейского, а такого же как он подонка – в пьяной драке, бутылкой по голове. А потом сбежал и заморочил голову Люке и всему нашему комитету. После допроса меня отпустили и даже довезли до дому, я была в слезах, в истерике, сама не своя… Но самое ужасное я узнала несколько дней спустя – я беременна. Само собой, пришлось сделать аборт, не рожать же от такого выродка, только все прошло неудачно, и у меня не может быть детей. Потом, когда в моей жизни появился Коко, старинный друг отца, я так и не смогла рассказать ему все, и в моем бесплодии он поначалу винил самого себя, а потом и вовсе смирился с мыслью, что детей у нас не будет… Прошло десять лет, и вот неожиданно явился этот негодяй. Мне пришлось дать ему денег за молчание. Он потом несколько раз еще приезжал, и я опять давала деньги. А вчера он заявил, что нуждается в крупной сумме, якобы он кому-то должен, и его жизнь в опасности. Но я точно знаю, что он просто наркоман, и деньги нужны исключительно на героин. Коко не подпускает меня к деньгам, потому что сам выполняет все мои желания, а незначительные суммы на мелочи никак не покроют то, что он от меня требует. Я в отчаянии.

– Так ты лучше откройся мужу. Дело-то прошлое.

– Ах, я не могу, не могу. Милый Коко так любит детей, он так убивался, что у нас их нет. Правда убьет его, он не выдержит, а этому мерзавцу терять нечего, на сей раз он не пощадит меня.

Доминик вытянула сигарету из пачки Нила и нервно закурила. Нил заметил, что пальцы ее дрожат, и вся она как-то вмиг постарела, утратив обычную привлекательность.

– Как он выглядит, этот твой Маню, и где он остановился?

– Выглядит как дегенерат, настоящее животное, ты ни с кем его не спутаешь; а остановился он в мотеле, там, недалеко от заправочной станции. Нил, ты достал денег? Я отвезу ему побыстрее и надеюсь, он отстанет на время, а там видно будет.

– Да, деньги я привез. Ты сейчас же поедешь домой и не будешь носа высовывать, пока я не скажу. И будешь слушаться меня, не задавая лишних вопросов. Я сам разберусь с этим проходимцем; уверен, что он не откажется от моего предложения немедленно уехать подальше от Камбремера и не беспокоить тебя впредь.

– Нет, Нил, это исключено. Ты не представляешь, что это за человек. Он убьет тебя или подговорит своих дружков. Он же убийца, он способен на все! Ты не знаешь, но, отсидев срок за то убийство, признанное непредумышленным, он совершил еще одно, его взяли, но следствие провалилось за недоказанностью.

– У тебя нет выбора. Я просто не дам тебе денег. А сейчас быстро домой, еще не хватало, чтобы тебя нашли у меня. Тебе проблем мало? – Нил обнял ее за плечи и подтолкнул к выходу. – Вечером я позвоню, а завтра буду у вас ужинать, если, конечно, ты меня приглашаешь.

Доминик собралась возразить, но, наткнувшись на твердый взгляд Нила, осеклась.

Ее автомобиль тихо отъехал в сторону замка Бажанов.

– Следствие провалилось за недоказанностью. – Нил повторил эту фразу про себя и первый раз почувствовал, что решение его проблем где-то совсем рядом. Надо только спокойно ждать и анализировать каждый шаг. Ошибиться уже нельзя.

Маню он узнал сразу – Доминик, хоть и не вполне конкретно, но совершенно точно описала его внешность. Он сидел в баре перед заваленной окурками пепельницей и глушил «Перно», причем занимался этим явно не один час. В его движениях чувствовалась крайняя раздражительность, характерная для наркозависимого. Похоже, дозу он давно не получал, и нервы были на пределе. Группы поддержки рядом не наблюдалось, а сам он был, по сравнению с Нилом, в категории легковеса. Маленький рост свидетельствовал о больших амбициях, а лицо выдавало пьяное зачатие. Типичный Шариков. Нил понял, что придется потрудиться, но преимущества были на его стороне. Поприветствовав знакомого бармена, Нил расположился со стаканом вина за соседним столиком, так чтобы получше разглядеть Маню.

Две девушки и парень бурно обсуждали итоги спортивного состязания и громко смеялись остротам, которые то и дело подбрасывал им дружок. Маню несколько раз злобно поворачивался в их сторону, но ребята не обращали на него ни малейшего внимания. Наконец, он не выдержал:

– Разоржались, кобылины, нормальному человеку спокойно не выпить. Душить таких надо!

Маню продекламировал это на удивление громко и властно. Девушки замолчали в растерянности.

– Эй, там, потише, а то рот зашью, и пить не придется. А если покоя захотел, так это ты не туда зашел, мужик, тебе прямиком на кладбище надо, там абсолютное спокойствие.

Девчонки опять загоготали, поддерживая парня.

Маню резко вскочил и с ловкостью макаки прыгнул прямо на парня. Несмотря на то что юноша среагировал не сразу и пропустил один удар, который совсем не огорчил его, Маню пролетел по воздуху и грохнулся в проход между столиками. Парень был в прекрасной спортивной форме, что о Маню никак нельзя было сказать.

Бармен уже спешил успокаивать драчунов, но Нил опередил его. Он подошел и помог Маню подняться.

– Пошли, не ввязывайся, ну их. Здесь есть неплохой подвальчик, там клево расслабишься, а этот молочный буфет пусть киснет без нас.

Нил решительно вывел Маню, тем самым не дав девчонкам услышать премерзкие ругательства в их адрес…

– Ты настоящий друг, и я тебя полюбил. Ты не воняешь этим богатейским запахом падали. Да-да, падали, они все стервятники, от них несет дерьмом! Все скрывают, как нажили свои грязные деньги. Сначала они провоцируют честных людей на преступление, а потом забирают все, подставив наивных дураков под закон. А сами всегда чистенькие. Надоело, хватит им жировать. Я не уступлю этой подстилке ни сантима. Все, все притащит до последней монеты! – Очередная порция джина окончательно развязала Маню язык. – Нет, ты представь, она мне заявила, что от таких как я нельзя иметь детей! От меня только дауны могут родиться! Генетика, дескать, у меня попорченная. Сама она даун гребаный. Бог ее покарает, это хуже, чем убийство. Ну мне бы отдала парня, я бы его воспитал человеком. Точно должен был быть парень, я чувствую. Суки они все… Вот у тебя есть сын?

Нил покачал головой.

– Вот, значит, ты меня понимаешь, что значит не иметь сына. Нормальный мужик должен иметь сына, или он говно. Понимаешь, это она меня превратила в дерьмо, может, я бы и на иглу не сел, если бы не она. Но ничего, ничего, до золотого укола еще время есть, я успею с ней посчитаться. Года два еще протяну, а потом плевать.

– Она что, богатая? – Нил принял решение, осталось только отыграть все четко.

– Да, я тебе все расскажу, ты парень что надо, хоть и не француз, да мне плевать на это. У нее тут замочек, у нее и муженька ейного. Бажаны они, известные личности, но вот запечатались, как консервы. К ним не вдруг ход найдешь. Деньги-то все у старика, она у него на полном содержании. Вот бы потрясти его, да никак. Сигнализация как в Лувре, значит, точно добра много. Может, я смогу с иглы спрыгнуть, говорят, в Штатах лечат, но бабок кучу надо… А-алонз анфан де ля пат-ри-и-и… – вдруг запел Маню, громко, мерзко и совсем не музыкально.

Нил дернул его за рукав.

– Я знаком с Николя Бажаном и его женой. Ты прав, охрана дома у него серьезная.

Песня сразу оборвалась.

– Ты знаешь этих гадов? Может, ты у них в доме был? Или ты тоже из их компании? Вот влип-то я…

– Нет, я не из их компании, так, знакомы по-соседски, не более того.

– Ты ее тоже успел трахнуть? Она всем подряд готова услуги оказывать, а еще высшее общество, да ее место на Пигаль! Слушай, давай вместе тряханем осиное гнездо. У меня опыт есть, а ты, я вижу, мужик неглупый, так что все будет лады.

Маню загорелся своей идеей и совсем не заметил тяжелый взгляд Нила.

– Не спеши, надо все обдумать, а то наломаешь дров… – Нил с трудом сдерживал себя. Он еле подавил в себе желание размазать негодяя по стенке.

– Да, ты не мог бы меня выручить небольшой суммой, дружище? Я быстро тебе верну, скоро будет товар, и я с тобой рассчитаюсь. – Маню скорчил премерзкую улыбку, подобострастно наклонившись к Нилу через стол.

– Пожалуй, я смогу выручить тебя, только с условием не предпринимать ничего без меня.

– Вот это разговор! Я же не чмо какое-то, сказал – значит, все, и точка. Может, еще по стаканчику?

– Пора, пожалуй, встретимся завтра. Приходи часам к девяти сюда же.

Нил поднялся и положил на стол деньги. Как-то само собой получилось, что руку на прощание он не подал и, не оборачиваясь, вышел на улицу…

– Я завтра приеду, никуда не уходи. У меня новости, но пока я ничего тебе не расскажу. Жди. Позвони Бажанам, мы пойдем вечером в ресторан. Закажи столик в «Де ля Форж»… Нет, лучше позвони в Ульгат, в «1900», кутить так кутить. Все, целую.

Сесиль проговорила все быстро, возбужденно и не оставила секунды на вопросы. Нил положил трубку, но предчувствие чего-то неотвратимого прочно поселилось в нем. Надо что-то делать, делать, делать… По дороге в бар, где его ждал Маню, Нил принял окончательное решение.

– Привет! – Маню уже орошал свои внутренние органы, подливая из бутылки в еще не допитый стакан.

– Вот пьешь ты зря. С такой загрузкой у нас может все сорваться.

– Да не дуди, шеф, все будет круче, чем в Чикаго. Лучше выкладывай, что делать.

– Значит, так. У них всюду емкостная сигнализация, только на комаров не реагирует, поэтому главное – это освободить путь к объекту. Сейф находится в кабинете у старика, туда вход через гостиную. Для начала ты сейчас поедешь на ферму, что в стороне от ангаров, в южном направлении, там нужно словить псину покрупнее. Ее в машину – и сюда. Там они свободно бегают, прикормленные туристами, так что особых проблем не ожидается. Вот деньги, купи поводок и прикормку. Потом из машины его не выпускай. После позвонишь мне, я скажу, что дальше делать. Главное, пока не пей, а то все сорвешь. А сигнализацию я возьму на себя. Подробности после.

– А чего денег так мало? Ты же обещал…

– Сначала привези песика, потом получишь еще.

Нил поднялся и направился к выходу. Народу было много, и никто не обратил на него внимания, все были заняты своими тарелками.

Вечером он сам позвонил Доминик и, получив приглашение, поспешил на ужин и очередную партию в шахматы.

Николя был в хорошем расположении духа. За ужином вспоминал Вьетнам и азиатскую кухню, к которой так и не привык. Доминик тревожно поглядывала на Нила, а он был как никогда любезен и весел, давая понять ей, что проблемы решаются и тревожиться не стоит. Нил передал приглашение на ужин, полковник при этом оживился и разразился теплыми воспоминаниями о Сесиль. Доминик, напротив, еле сдерживала нахлынувшее раздражение. Приезд Сесиль не сулил ей ничего хорошего, а главное, Нил уже не придет, как прежде, не говоря уж о большем.

Потом они перешли в кабинет. Но поиграть в шахматы не дала Доминик.

– Нет, сегодня будем играть в карты. Мне надоело сидеть одной. Ваш коллективный эгоизм не знает границ. Спусти лампу, я плохо вижу, а очки просто терпеть не могу. Женщина в очках – уже не женщина.

Даже если я ослепну, все равно носить очки никогда не буду. Ну как можно, например, целоваться в очках? Я просто не представляю. Я уж не говорю про ласки и нежности. Все равно что в противогазе…

– Солнышко, я тебя буду любить даже в скафандре космонавта. А свет сейчас опустим. Жаль, конечно, что шахматы отменяются, но подчиняться беззащитной силе очаровательной жены для меня неменьшее удовольствие.

Бажан взял пульт со стола, и великолепный светильник в виде стрекозы стал медленно спускаться над столом, пока не осветил его весь мягким светом. Нил не смог сдержать восторга по этому поводу.

– Это не простой светильник, а уникальная работа начала века. Чистый модерн, а стекла на крыльях сохранились еще с тех времен. Немного пришлось внедриться в тело самой стрекозы, чтобы светильник был подвижен, но мой друг, большой мастер на всякие выдумки, ювелирно все проделал, это не просто светильник, а настоящее произведение искусства. Многие музеи согласились бы принять такое чудо в свою коллекцию. Вот, взгляните, внутри крыльев легко заметны золотистые прожилки, это действительно золотые нити, свет, проходящий через крылья, творит настоящее чудо. Кажется, что стрекоза живая и вот-вот полетит.

Рассказывая о предметах старины из своей коллекции, полковник забывал обо всем. Так и теперь, увлекшись, он положил пульт на стол, и Нил краем глаза успел просмотреть это секретное устройство.

– Я просто поражен, Николя, как все у вас удобно организовано. В скором будущем каждый сможет организовать свою жизнь так, что все в домах, как в фантастическом романе, будет само открываться, закрываться, и человеку совсем не придется шевелиться.

– Вот-вот, наступит эра ожирения и пассивности, глядишь, и размножаться придумают как-нибудь без полового акта. Прогресс, по-моему, одно создает, а другое уничтожает, и часто очень нужное и важное для людей пропадает навсегда, – капризным тоном вставила Доминик.

Препротивный пекинес по-хозяйски улегся ей на колени, и она вся напряглась, чтобы не нарушить его отход ко сну, а спать на коленях хозяйки было его любимым делом.

– Да, но, дорогая, ты же пользуешься достижениями этого прогресса и со временем даже не замечаешь, как твоя жизнь облегчилась, и появилось много свободного времени для творчества, например, да для чего угодно.

– Меня, может быть, устраивает совсем другая жизнь. Я хочу сама открывать и закрывать двери, окна и занавеси на окнах, а не жать на кнопки, как в космическом корабле. И не держать в голове все инструкции. Это все только кажется, что эти штучки облегчают жизнь, они, наоборот, делают ее пустой и безжизненной. Так вы дойдете до того, что придумаете механических собак и кошек. – Доминик подняла с колен свою собачку ненаглядную и прижалась губами к лохматой мордочке.

– Давай не будем спорить, Нилу совсем не интересно выслушивать наши пререкания, когда уже пора пить портвейн и раздавать карты.

Бажан опять нажал на пульт, и в инкрустированном столе появилась ниша, из которой он достал небольшую шкатулку. Карты, которые он извлек из нее, были изящные, с замысловатым рисунком на рубашках. Игра началась…

Звонок телефона всегда заставлял Нила вздрагивать, в Шато Дерьян он звучал как-то особенно громко.

– Достал я псину, но боюсь, она великовата для нашего дела. Выходи, я рядом припарковался, познакомишься.

Нил поспешил к машине.

Пес был на редкость смирным, и было видно, что к автомобилям он привык, и его ничто не тревожит.

– Ты что, ему дозу дал?

Нил пошутил неудачно: Маню в ответ издал глухой злобный звук.

– Говори, что делать, а главное, дай денег, меня ломать начнет скоро. Я отъеду ненадолго.

– Завтра вечером в доме никого не будет, все вернутся не раньше полуночи. Дом под контролем Жака, он не простой. Из бывших военных и очень силен, так что надо быть с ним особенно осторожным.

– А собака-то зачем нужна?

– Все узнаешь, только не потеряй ее до завтра. Я тебя буду ждать у супермаркета, там есть незаметное кафе, утром около одиннадцати.

Нил протянул Маню три купюры по пятьдесят франков.

– Не боись, мы с ней подружились… А почему так мало, мы же договорились…

– Вот завтра остальное и получишь, а то загуляешь еще. Все, пока. Мне не звони, жена приезжает завтра.

Машина почти бесшумно тронулась с места и исчезла.

Сесиль приехала не одна. Обнимая жену, Нил увидел выходящего из машины доктора Базиля Вальме. Это неприятно удивило Нила, хотя для предстоящей операции, чем больше свидетелей, тем лучше. На том Нил и успокоился. Время двигалось в этот день особенно быстро.

Сесиль никак не хотела говорить, какие особенные новости она привезла, все откладывала на потом. Нила раздражала эта игра в секреты. Но по виду Сесиль было понятно, что произошло что-то важное. Не к лицу мужчине допытываться, поэтому Нил вскоре и вовсе забыл, что у жены был какой-то особый повод для приезда.

Базиль был оживлен и как всегда разговорчив. Доктор нашел Нила в хорошей форме.

– Дорогой друг, вам явно на пользу уединение и перемена обстановки, смотрите только, не привыкайте, а то супругу уведут от вас. Надеюсь, что соседи не давали вам скучать. Эта пара – образец семейной жизни. А полковник Бажан, наверное, вас замучил шахматами. На пару дней я вас с удовольствием заменю. Я как раз собираюсь к ним, хотите, пойдем вместе. Мне надо осмотреть Николя, он опять жалуется на боли в желудке. Хоть гастроэнтерология не совсем по моей части, но, что поделать, если из всего нашего сословия он доверяет только мне.

– Я побуду с Сесиль, пожалуй, а вечером мы встречаемся в ресторане. Приходите обязательно.

Сесиль ждала его в спальне. Нил прекрасно понимал, что услышит не только слова любви, но и малоприятные вопросы.

– Я не буду ни о чем тебя спрашивать, если захочешь, сам расскажешь. А вот то, что ты с мамой не простился, – это плохо, она, правда, ничего не сказала, но и так было все понятно. А Костя тоже огорчился, что ты уехал, он хотел познакомиться с тобой поближе. Мне показалось, что у него с твоей мамой серьезные отношения. – Сесиль лежала на его руке, и ее пушистые волосы приятно щекотали Нила.

– Костя? Как ты его назвала?! – Нил вскочил как ошпаренный и голый начал бегать по спальне, крича на жену: – Какой он тебе Костя! Я запрещаю даже вспоминать этого урода! Больше никогда при мне его имя не произноси! Я не желаю обсуждать мою мать ни с тобой, ни с другими.

Он рванулся в гостиную. Опять был налит спасительный бальзам, и сигарета вспыхнула красным огоньком. Сесиль громко хлюпала. Нил вернулся в спальню просить прощения. Пора было ехать в Ульгат.

Еще до приезда Сесиль и Базиля Нил встретился с Маню и изложил свой гениальный по простоте план. Маню все понял и уехал готовиться, окрыленный предстоящим успехом.

– Доминик, к сожалению, не смогла прийти. Но передала вам всем большой привет. У нее опять разболелась голова. – Полковник был как-то растерян, но при этом держал себя в руках.

– Глупости все это, просто вы поссорились опять. У Доминик абсолютно несносный характер! Я немедленно ей позвоню. Мы вот тоже немного покричали, но это все ерунда.

Сесиль решительно направилась в бар к телефону. И никто не заметил, как напрягся Нил, ожидая ее возвращения.

– Ну вот, все в порядке, она скоро осчастливит нас своим присутствием, а дорогой Коко прощен навсегда.

– Сесиль, ты волшебная фея! Укротить мою жену можешь только ты.

Полковник по очереди поцеловал руки Сесиль. Нил сделал бы большее, но ограничился тем, что просто посмотрел на жену. Она по-своему истолковала его взгляд и совершенно счастливо рассмеялась. Базиль тем временем изучал меню и, казалось, совсем ничего не слышал и не замечал. К обсуждению, что есть и пить, присоединились остальные, и начался обычный для французов ритуал. Прошло довольно много времени, прежде чем консенсус был найден, и официант начал записывать в блокнот заказ.

Доминик появилась как раз к аперитиву. Было видно, что она долго готовилась к ужину. Волосы были элегантно уложены, а платье, похоже, куплено специально к этому вечеру. Меховая накидка закрывала плечи и руки. Нил не без приятности вспомнил веснушки на ее плечах и спине. Мадам Бажан поймала взгляд Нила и улыбнулась.

За традиционными нормандскими морепродуктами последовали фуа-гра четырех видов, луковый суп, затем утка с трюфелями и зеленой фасолью, одна на всех, зато феерически крупная, жирная и нежная. Все это запивалось молодым вином, терпким и сладковатым. Нил давно усвоил, что дорогие, выдержанные вина, коими так славится его новая родина, подаются к еде крайне редко, и связано это не с легендарной французской прижимистостью – на желудке французы не экономят! – а с тем, что вкус хорошего вина не должен перебиваться вкусом хорошей еды, и наоборот.

Десерт подходил к концу, уже прибыл крохотный подносик с традиционными рюмочками «дижестива», и тут благость вечера была резко нарушена.

– Мсье Бажан, вас просят к телефону! – Официант был явно встревожен.

– Кому это я понадобился, нет нигде покоя! Простите, господа, я скоро вернусь.

Николя вернулся мгновенно.

– Друзья мои, к нам кто-то забрался, сработала сигнализация, мне надо уехать. Полиция уже там. Жаль, что вечер вы закончите без меня. Надеюсь, ничего серьезного.

Доминик побледнела и ничего не смогла сказать.

– Поезжайте, полковник, а Доминик мы вместе проводим. – Базиль приобнял ее по-отечески.

– Отлично, будем пить вино из моих запасов.

Бажан быстро вышел из зала…

– Нет, Доминик, милая, мы лучше завтра зайдем, я смертельно устала. Последние дни было много работы. Мы выспимся и приедем к обеду. – Сесиль поцеловала заметно погрустневшую подругу.

Нил вышел из машины и открыл дверцу для Доминик.

– До завтра! Не грусти. – Последнее Нил шепнул ей на ухо, и никто ничего не слышал.

– Не провожайте, вон идет Жак, значит, все как всегда в порядке, это опять его дурацкая сигнализация начудила. Сам себя наказал сегодня. Пока!

Базиль завел мотор. Доминик, махнув на прощание всей честной компании, не спеша двинулась по дорожке, освещенной фонарями.

– Жак, ну что на этот раз? – устало поинтересовалась она.

– Ничего страшного, мадам, но как-то все непонятно. К нам каким-то образом проник ротвейлер. Ненормальный пес какой-то. Пришлось отключить сигнализацию. Полиция только что уехала, все ловили эту бешеную псину.

Жак был как-то необычно встревожен, а это состояние было не свойственно ему. Его тревога сразу передалась Доминик.

– Как Николя? Где он?

– В кабинете, мадам.

– А Пюк? Почему он меня не встречает? Жак! Где мое сокровище? – Доминик близоруко осматривала сад, и волнение ее нарастало с каждой минутой.

– Простите, мадам, но все были заняты ловлей этой собаки. Я не заметил, куда мог он убежать. Скорее всего, он спрятался от страха.

– Пюк, Пюк!

Доминик бежала по саду, по дороге сбросив туфли на высоких шпильках. Поиски ничего не дали. В сад на крики жены вышел полковник и, изображая неподдельную обеспокоенность, тоже пару раз прокричал в сторону.

– Жак, дай мне большой фонарь! Быстрее, ну что ты копаешься!

Сначала Жак увидел розовый бант, а уж потом того, на которого этот бант повязала Доминик. Жалкий пекинес никак не смог оказать достойного сопротивления боевому ротвейлеру. Мажордом поднял бренные останки и, завернув в фартук, направился к дому. Верный друг и слуга заранее сочувствовал своему хозяину и другу.

Предположения Жака оправдались с лихвой. Доминик кричала и плакала, как по ребенку. Полковник бессмысленно ходил вокруг и предлагал то воду, то коньяк, то сигареты. То делал попытки обнять рыдающую жену, но это только усиливало кошмар.

– Это все из-за тебя, из-за твоей сигнализации, будь она проклята! Никому не нужны твои военные тайны! Даже если их опубликуют в газете, их никто читать не станет!

Видеть и слышать все это у полковника не было сил. Коко прошел в кабинет и опустился в кресло. Доктор сегодня посмотрел его и порекомендовал не пить вин, только крепкие и чистые напитки. Он выбрал виски и, плеснув приличную порцию, вернулся в кресло.

– Я еще не все сказала тебе!

Рыдая, Доминик влетела в кабинет – и как вкопанная замерла перед мужем. Стакан валялся на ковре, а тело перевесилось через ручку и застыло в немыслимой позе смерти.

– Ну что, будем рассказывать тайны? Ты весь вечер буквально выпрыгивала из кофточки, я же видел. Давай, не томи уже!

Нил обнял Сесиль, но она вырвалась и по-детски стала бегать вокруг стола, не давая Нилу схватить себя. Телефон зазвонил, и Нил снял трубку…

Он приехал сразу. Доминик крушила в кабинете все подряд, разыскивая пульт. Жак никак не мог справиться с ней. Наконец, она нашла его и стала неистово бить ненавистный предмет. Люстра-стрекоза с грохотом спикировала на стол, и стеклянные крылья рассыпались по мозаике. Как раз в этот момент и вошел Нил. Полиция уже въезжала во двор. Доминик повисла на Ниле, и он просто и властно отнес ее в спальню.

Когда Нил вернулся в кабинет, там еще никого не было. Он быстро осмотрелся, но ничего, кроме погрома, учиненного Доминик, не обнаружил. Тело несчастной стрекозы так и лежало посредине стола. Нил подошел поближе и увидел, что от падения на стрекозе приоткрылась спинка. Нил приподнял ее и быстро вынул металлическую капсулу – контейнер из-под исполинской сигары. Проворно отвернув крышечку, Нил заглянул внутрь. Там были плотно скручены какие-то бумаги.

Нил переложил капсулу в карман и вернулся в спальню к Доминик. Через секунду в кабинет вошли полицейские.

Сесиль и доктор Вальме спешили в сопровождении Жака к дому. Доктор сразу направился в кабинет и после недолгих переговоров с полицейским был впущен.

Доминик вышла из спальни, и они втроем расположились в гостиной, где Жак хлопотал над успокоительным уже для двух дам. Нил закурил и отошел к окну.

– Трагедия, невосполнимая утрата, но надо держаться, дорогая Доминик, это еще не все; мне трудно говорить, поверьте, но произошло убийство. Нашего дорогого Коко отравили. – Базиль был в шоке, но профессия не позволяла ему показывать, как сильно он переживает. – Там следователь, он должен всех допросить, но поскольку все произошло в наше с вами отсутствие, то нас просят приехать завтра, а пока надо домой. Сигнализация не работает, поэтому до приезда из Парижа сотрудников УОТа здесь будет дежурить полиция.

Они уже выходили в сад, но полицейский задержал их у дверей.

– Прошу прощения, господа, но по правилам вас необходимо досмотреть…

– Ваша фамилия?

– Жак Реми.

– Вы давно служите у Бажанов?

– Мы вместе с полковником воевали во Вьетнаме, потом я остался с ним. Так все и живу. У меня нет семьи, только племянница.

– Кто может починить всю сигнализацию? И кто вообще это все делал?

– У Николя есть друг в Швейцарии, он ему все и делал, хоть и старик, но инженер толковый, полковник только ему и доверял.

– Как его найти?

– Надо посмотреть в его бумагах, может, есть телефон…

– Но имя, вы знаете его имя?

– Да. Его зовут Бирнбаум. Инженер Густав Бирнбаум…

– Господин Бирнбаум? Вас беспокоит следователь по особо важным делам французского Управления по охране территорий Андре Элюар. Вы знакомы с полковником Николя Бажаном?

– Да, конечно, а, собственно говоря, что произошло? – Голос из Швейцарии принадлежал явно пожилому господину.

– Ваш друг скончался при непонятных обстоятельствах, мы нуждаемся в вашей помощи и надеемся на ваше содействие. С вашего позволения, я первым же рейсом вылетаю в Цюрих.

– О, в этом нет необходимости, господин Элюар. Хоть я уже немолод и редко покидаю дом, я непременно приеду проститься с беднягой Коко. Там и встретимся. Так когда, вы говорите, похороны?..

– Это Элюар, соедини меня срочно с шефом… Это я, кажется, у нас будут большие проблемы. В доме кто-то был, нас перехитрили. Вполне вероятно, что похищены документы и кое-какая аппаратура. Уже поздно, по горячему следу не пойти, но будем искать. У меня есть наметки. Сообщили, что за день до этого на соседней ферме пропала собака ротвейлер, хозяйские дети заметили чужую машину. Мы нашли того, кто взял ее напрокат. Но надо проверить, возможно, это подставное лицо.

– Какая, к бесу, собака! Кто может нас перехитрить?! Я сам тебя перехитрю на пенсию в два счета, если за неделю ты не найдешь документы или не поймаешь вора. Учти, дело под особым контролем правительства… Черт бы побрал этого старого осла Бажана! Был бы жив – в два счета пошел под трибунал! Додумался, понимаешь, хранить дома сверхсекретные архивы, все ему, понимаешь, коммунистическая инфильтрация в нашей конторе мерещилась! Доигрался, а нам расхлебывать… Ладно, весь дом перерыть, если надо, разобрать по досочке, по камушку. Параллельно проверить всех в городе. С русского глаз не спускать! Нечисто там, потому что как раз все чисто, а это нехороший признак, сам должен понимать…

День похорон выдался, как назло, погожий, и людям, приехавшим по долгу службы, было особенно трудно изображать грусть. Так красиво цвело все вокруг, и так светило солнце, что, казалось, кого-то хоронить – самое неуместное дело. Машины заполонили все улочки, прилегающие к кладбищу. Доминик настояла, чтобы мужа похоронили недалеко от Камбремера.

Кюре монотонно оглашал бесконечный список католических святых, призывая их молиться за душу усопшего раба Божьего Николая. Публика устало переминалась с ноги на ногу – скамейки и стульчики достались лишь совсем уж престарелым родственникам и друзьям. Нил, стоя с доктором Вальме сразу позади облаченной в глубокий траур Доминик, тоскливо обозревал окрестности. Внимание его привлекла странная парочка, приближающаяся к ним по шуршащей гравием кладбищенской дорожке. Огромный светловолосый детина, обряженный в мешковатый черный костюм, хотя ему явно больше пошел бы эсэсовский мундир, толкал перед собой кресло-коляску. В кресле, положив поверх пледа узловатые руки, восседал лысый старик с длинной белоснежной бородой. При взгляде на его лицо Нил ощутил резкий толчок внезапного узнавания, хотя готов был поклясться, что никогда прежде не видел этого старика. Во всяком случае, наяву.

– Кто это? – шепотом спросил он Базиля Вальме, когда коляска подъехала поближе, и некоторые из присутствующих повернули головы и приветствовали старика легкими кивками.

– А, это? Это Густав Бирнбаум, швейцарец, старинный друг бедняги Коко…

Наконец, под звуки военного оркестра гроб красного дерева опустили в землю. Выразив соболезнования вдове, присутствующие стали расходиться. На выходе с кладбища Нил догнал коляску.

– Господин Бирнбаум…

Старик приподнял руку.

– Ганс.

Коляска остановилась. Бирнбаум чуть повернул голову, покосился на Нила. Взгляд был умный, насмешливый.

– Я прямо с самолета, молодой человек, и очень устал. С вашего позволения, делами мы займемся завтра. Ганс.

Коляска покатила прочь от Нила.

– Господин Бирнбаум, у меня только один вопрос. – Ганс прибавил ходу. Нил бросился вдогонку. – Господин Бирнбаум, не родственник ли вам Франц Бирнбаум, ювелир дома Фаберже в Петербурге?

– Ганс. – Коляска резко остановилась, и бегущий Нил чудом не врезался в блондинистого громилу. – Подойдите сюда, молодой человек.

Нил обошел коляску и, тяжело дыша, предстал перед белобородым стариком.

– Кто вы?

– Сосед и в какой-то мере друг покойного. Меня зовут Нил Баренцев.

– Любопытное имя. И почему вас интересует Франц Бирнбаум?

– Дело в том, что у него был сын Вальтер…

– И что?

– Вальтер Бирнбаум – мой дед.

– Вот как? Очень интересно. К сожалению, вынужден вас огорчить – я из других Бирнбаумов, фамилия не столь уж редкая…

Жак довез Доминик до дома и тут же отпросился на неделю. Доминик разрешила. Жак удалился в свои апартаменты и заперся, а Доминик поднялась к себе и сразу стала набирать телефон Нила. Он тоже уже доехал и, проводив жену, спешно отбывшую в Париж по делам службы, слонялся по дому в думах, как все это могло произойти. Но не находил ответа ни на один вопрос…

Есть много анекдотов на тему вдов. Нила всегда немного удивляло, что в этих ироничных и часто непристойных анекдотах секс со вдовой как-то особенно часто становился предметом насмешки. Нилу пришлось в полной мере познать истинный смысл народного черного юмора. Доминик неистово любила его. Только страсть и желание, и ни тени скорби на лице, а ведь прошла всего неделя. Поначалу Нил занимался с ней любовью как врач, проводящий терапию, но вскоре и сам увлекся не на шутку.

Утро прорвало занавеси на окнах яростными солнечными лучами. Нил проснулся, хотя почти не спал всю ночь. Доминик тоже сразу открыла глаза.

– Я расскажу тебе, как он ушел. Это просто трагическое стечение обстоятельств. Его друг, ну, этот старикан из Швейцарии, все рассказал. Помнишь, я тебя водила в винный подвал? Ты еще наткнулся на сейф. А я сказала, что, когда сигнализация срабатывает, сейф из кабинета опускается вниз, а на его место становится бар. Так вот, оказывается, бутылки в том баре содержат цианид. Это он придумал от воров такой ход, а вот сам и попался.

– А как же он сам выпил, если он знал, что из этого бара пить нельзя?

– Кто-то был в кабинете, пока они за этой собакой гонялись, открыл бар, вынул бутылку, а потом убежал, потому что его спугнули. Жак, несчастный, увидел бутылку не на месте и поставил на столик с напитками. А потом ты знаешь. Но это еще не все, этот кто-то все-таки проник в подвал и успел забрать бумаги из сейфа; значит, он знал, что сейф туда опускается… Они долго не могли понять, как все происходило. А было так: он спустился вниз и спрятался в пустой бочке, а потом, когда они все отключили, вскрыл сейф. Вот как он сбежал – это неясно, но скорее всего, когда завыла вторая сирена, уже после того, как Коко не стало. Денег-то там не было, только мой браслет работы Дюплесси, его и продать-то никому не возможно. Он во всех каталогах есть, да и покупателя не так легко найти, это же целое состояние. Я точно знаю, что это дело рук Маню. Ты же понимаешь, я никогда не скажу никому про это. Его найдут, конечно, такие силы брошены…

Звонок от ворот прервал Доминик. Она вспомнила, что отпустила Жака и надо самой открывать, пульт был бы как нельзя кстати, но его обломки увезли на экспертизу, и Доминик пришлось поспешить к воротам.

Нила не подвело чутье. Он успел одеться и пройти в гостиную. Через минуту на пороге стояла Сесиль.

– Извини, Доминик, что я тебя разбудила… – Сесиль не сразу заметила Нила. Он сам встал и шагнул навстречу. – О Нил, а я сразу сюда, не заезжая к нам, как хорошо, что ты поддержал Доминик в такие тяжелые дни!

Она подошла поближе. Нил изготовился поцеловать жену, но Сесиль опустилась в кресло, даже не взглянув на Нила.

– Доминик, мы должны попрощаться с тобой, послезавтра мы вылетаем в Нью-Йорк, когда вернемся, пока не совсем ясно, но год нас точно не будет. Для Нила это сюрприз, я прежде хотела рассказать, но печальные события все отодвинули на второй план.

– А как же я?

Этот вопрос так и остался без ответа. У ворот опять звонили, и Доминик вновь пошла открывать.

– Я жду тебя в машине, – бросила Сесиль и выбежала вслед за Доминик.

Нил метнулся в спальню и из щели между матрацем и резной спинкой вынул металлический цилиндрик.

Навстречу по дорожке шла Доминик в сопровождении следователя. Когда они поравнялись, Нил первым протянул руку, а Доминик вежливо прикоснулась к его щеке, пожелав на прощание всего наилучшего. За несколько минут пылкая любовница Доминик превратилась в почтенную вдову Бажан.

Глава восьмая

..и портвейн из Йоркшира

(1984–1985)

Миссис Дарлинг недолго любовалась малопривлекательными тылами госпожи Удачи. Дела «Зарины» неуклонно шли в гору, а настоящий прорыв случился осенью, после неординарного Таниного дебюта на телевидении. На четвертом канале Би-Би-Си. Соня давно уже подбивала ее на участие в какой-нибудь телевизионной программе. Таня все отнекивалась, а потом сама попросилась пристроить ее в передачу. Танин выбор потряс видавшую виды Соню до глубины души – та решительно отказалась от развлекательных и эротических шоу, от «Колеса Фортуны» и прочих всенародно любимых телевизионных игр с призами и назвала конкретную программу – еженедельное ток-шоу Фрэнка Суиннертона.

В аскетически обставленной полутемной студии почтенный кембриджский профессор беседовал один на один с людьми самых разных профессий, объединенными общенациональной известностью и тем обстоятельством, что для какой-то части населения Британии каждый из гостей служил своего рода интеллектуальным маяком. Говорили об искусстве, литературе, жизни, о состоянии общества и мировых проблемах. Громкой популярностью программа профессора Суиннертона не пользовалась, в рейтингах не упоминалась, но была по-своему едва ли не самой влиятельной из всех телепередач, а наиболее удачные беседы продавались за рубеж и демонстрировались в Европе, в Америке, в Австралии. Поначалу профессор чуть дар речи не потерял от такой наглости. Подумать только, до чего упали моральные критерии общества, что какая-то там бандерша, парвеню, воплощение одной из страшнейших язв, поразивших страну, не считает для себя зазорным ломиться в его элитарно-интеллектуальный клуб! Но потом то ли любопытство взяло верх над возмущением, то ли слишком хорошо запомнилась цифра на чеке, обещанном профессору в том случае, если передача состоится, – одним словом, Фрэнк Суиннертон согласился встретиться с миссис Дарлинг в приватном, разумеется, порядке, но убедительно просил бы не считать оное согласие гарантией, так сказать…

В назначенный час профессора Суиннертона встретил Брюс, Танин личный шофер, и, к приятному удивлению маститого ученого мужа, отвез его не в шикарный новомодный ресторан, а в уютное семейное кафе на Слоун-сквер, известное профессору с юности. За кьянти и спагетти беседа потекла легко и непринужденно. Говорили об искусстве, литературе, жизни, о состоянии общества и мировых проблемах. Профессор покинул Таню совершенно очарованный ее красотой, эрудицией и нестандартным строем мысли.

– О, если бы все предприниматели были хоть чуточку похожи на вас! Но увы…

– Увы, – согласилась Таня.

На передачу она явилась в строгом темно-синем костюме, оттененном пышным белоснежным жабо и вызывающем легкую ассоциацию с женской полицейской униформой; неброском, почти незаметном макияже и больших очках в тонкой металлической оправе. В таком виде она напоминала строгую и серьезную молодую директрису современной общеобразовательной школы.

Фрэнк повел беседу в своей непринужденной манере, где нужно, лавируя между острыми рифами стереотипов сознания, попеременно сталкивая их, вызывая смущение, недоумение, восхищение – то есть чувства, заставляющие потом задуматься.

Таню Дарлинг он прямо и открыто представил зрителю как бандершу, но диалог повел в русле, несколько странном для такого случая:

– А вы лично верите в существование изначального зла?

– Как в первородный грех?

– Он есть? – зацепился Фрэнк.

– В располовиненной форме, как два огрызка от яблока познания.

Народ в студии обомлел, даже оператор выглянул из-за стойки посмотреть на миссис Дарлинг воочию.

– Поясните свою метафору, Таня.

– Не мной она придумана.

Ее речь была спокойной, текла медленно и гладко, лексика и произношение – вполне литературны, даже рафинированны.

– В равной степени мужчина и женщина являются единым целым, и зло в том, что они противостоят друг другу как враждебные полюса.

– Начало все же одно, и единое целое состоит из двух, но не более, или вы другого мнения? – Фрэнк обворожительно улыбался.

– Изначально – возможно, но, уж коли это случилось, путь познания тернист, и у обеих сторон есть право выбора, каким следовать, с кем и когда.

За стеклянной перегородкой студии зашевелился народ, одобрительно кивал головами.

– Полагаете, в этом вопросе не должно быть конкретного лидерства какой-либо стороны?

– Лидерство, инициативность – или покорность и готовность к подчинению – есть фактор вторичный, обусловленный воспитанием в той или иной среде, что зачастую воспринимается как индивидуальные особенности той или иной личности.

– Как и общественных устоев?

– Устои – это и есть устои, то есть нечто устоявшееся, но никак не вечное и не предвечное.

– Но разве общественная мораль не вызвана историческими условиями?

– Конечно, – лукаво улыбнулась Таня, – как защитная реакция любого организма.

– Реакция? На что в данном случае?

– На страх.

Танины глаза сверкнули, в голосе прозвучал вызов. Где-то затрещало, посыпались искры, зафонил тонким писком магнитофон.

Пустили рекламу, после чего Фрэнк извинился перед зрителями за неполадки и с той же чарующей непринужденностью вернулся к разговору:

– Вы упомянули страх. Может быть, в нем и кроется общественное зло?

– Где кроется зло – это пусть каждый сам исследует; а страх – это лишь признак, способ существования зла.

– Иными словами, – поспешил Фрэнк направить разговор в нужное русло, почему-то ощутив сам непонятную жуть, – два полюса, то есть мужчина и женщина, познавая друг друга, могут ощущать страх; возможно, боятся партнера?

– Так было на протяжении всей человеческой истории. – Таня щелкнула языком и, как бы извиняясь, пояснила: – Видите ли, я выросла в России, где зло материализуется с примерной периодичностью. В этой связи чрезвычайно полезно учение Маркса. Бытие определяет сознание. Исторический материализм учит, что мысль, овладевающая массами, – материализуется! Так что же привело конкретное общество к тому, что оно имеет на данный момент?

– Давайте выберем, уточним территорию: например, развитые, цивилизованные страны.

Таня поправила очки, вздохнула, как учитель, вынужденный объяснять глупому ученику что-то очевидное.

– Пусть будут развитые, где женщина наконец обрела свободу и только учится, как с ней жить и что дальше делать.

– Разве торговля собственным телом – лучший выбор для женщины?

– Если мы согласились с тем, что она свободна, значит, выбирать путь – ее право.

– Но ведь на протяжении веков, всего развития цивилизации этот род деятельности никогда не вызывал особого почета и уважения.

– Вы толкуете о мужской цивилизации, о патриархальном сознании, которое и принизило женщину, поставив ее в условия зависимости, абсолютной или относительной.

– Но когда-то это было исторически обусловленной необходимостью…

– Продиктованной тем фактом, что в неменьшей зависимости и униженности находился мужчина при матриархате. Сейчас мужская цивилизация старается не вспоминать о тех временах – из страха, закрепленного на генетическом уровне. Когда-то мужчина попросту использовался в целях оплодотворения, о чем имел смутное понятие. Амазонки вообще обходились без конкретного партнера. Жрица определяла по лунному календарю, кому и когда зачать. А дальше – дело техники. Есть раб, пленный, слуга – этого достаточно при знании дела, чтобы использовать его сперму на золотой монетке… типа современного тампакса.

– Что вы говорите? – ошалел Фрэнк. – Это гипотеза?

– Ее легко проверить, – рассмеялась Таня.

– Но это еще не повод для страха.

– Это – еще нет, а вот то, что повсеместно мужчина приносился в жертву земле, для урожайности, причем каждый кусок тела на определенное поле или в лес; а чресла, в основном, в воду, для высоких рыбных промыслов, – это повод, и, думаю, серьезный. Потрошками его закусывали в праздники солнцеворотов, регулярно, летом и зимой. Это позже жрицы-правительницы придумали новые способы обязательных жертвоприношений, чтобы оставить возле себя понравившегося соправителя.

Фрэнк аж передернул плечами, тут же собрался и, улыбаясь зрителям, подвел под страшной картиной черту:

– Вполне объяснимо, что страх в половом влечении партнеров имеет древние корни, прорастающие в архетипы личного и общественного сознания. Но, Таня, чем же руководствуются современные служительницы культа Афродиты?

– В жертвоприношениях, наверное, уже нет нужды… – На секунду Таня задумалась. – Свободой и правом избрать собственный путь… Если не можешь изменить себя, попробуй хотя бы изменить мужу. Общество уже готово принять не только жриц, но и жрецов любви…

«С такой жрицей можно и в жрецы пойти рука об руку, и очень далеко», – прогудел вдруг в Таниной голове чей-то знакомый голос, но кнопка щелкнула, и будто зазвенел зуммер селектора. Таня как-то застыла, пока Фрэнк сворачивал передачу, улыбалась, кивала, а про себя пыталась понять, различить, чей это был голос.

– Солидняк, – неожиданно для самого себя произнес вслух джентльмен с монгольскими глазами и хихикнул, ребячески тряхнув головой. Загорелась и зазуммерила кнопка селектора. Джентльмен опустил тяжелую холеную руку на обратную связь. В мрачноватой просторной комнате, убранной массивной темного дерева мебелью и золочеными переплетами книг по стеллажам, раздался чопорный голос мисс Рокуэлл.

– Слушаю, сэр!

– Магги, соедините меня с полковником.

– Паундом, ваша светлость? Сию минуту, ваша светлость…

Ожидая ответа, джентльмен в который уже раз пробежал взглядом верхний листок тонкой папочки, раскрытой на его столе:

«Таня Дарлинг, урожд. Татьяна Захаржевская, родилась в гор. Ленинграде, Советский Союз, 5 мая 1956 г. Отец: Захаржевский Всеволод, 1901, биолог, действительный член Академии Наук СССР. Мать: Захаржевская Ариадна, 1932, домохозяйка. Другие ближайшие родственники: Захаржевский Никита, 1954, брат; Чернова Анна, 1977, дочь от первого брака, проживает в г. Ленинграде, СССР, с отцом, Павлом Черновым, и приемной матерью, Татьяной Лариной.

Окончила Ленинградский университет по специальности „английская филология”. С 1982 года состоит в браке с гражданином Великобритании Аполло Дарлингом, 1957 г. р., без определенных занятий.

В Соединенном Королевстве проживает с октября 1982 года. С ноября 1982 года является совладелицей и менеджером клуба „Царица Бромли” (бывш. „Взрослого клуба отдыха тети Поппи“), по адресу: Лондон, NE, Грейс-стрит… В настоящее время – совладелица и генеральный директор партнерской компании „Зарина” (Czarina – от русского „царица“) с годовым доходом…, объединяющей вышеназванный клуб, прогулочный теплоход „Речная Царица”, массажный салон „Царица Степни“, ночной клуб „Шапка Мономаха“, фитнес-центр „Царица-лань“.

Показатель умственного развития: 218 (очень высокий).

Показатель „Английский язык как иностранный” 657 (идеал).

Коммуникативный навык: высокий.

Прочие навыки: восточные единоборства (айкидо, дзюдо), фехтование, верховая езда, стрельба (пистолет, винтовка), подводное плавание, французский и итальянский языки, бальные и спортивные танцы, фортепьяно.

Психофизический тип: мезоморфный.

Темперамент: сангвиник.

Предыдущим работодателем использовалась для выполнения конфиденциальных поручений повышенной сложности.

Инициативна, самостоятельна, склонна к нестандартным решениям и риску.

Смертельно опасна в противостоянии».

Последняя фраза была жирно подчеркнута.

Вновь замигала кнопка селектора.

– Паунд слушает, – донеслось из динамика.

– Здравствуйте, полковник. Прошу извинить, что оторвал вас от коллекционного портвейна. Скажите, дружище, вы в ближайшее время в Лондон не собираетесь?

– Вообще-то не собирался, но недолго и собраться. Особенно если дело того стоит. А оно стоит?

– Дорогой полковник, как же я смогу это понять без вашей приватной консультации. Итак, если нет возражений, в воскресенье вечером в моем клубе.

– Ох, Морвен, Морвен, умеете вы убеждать…

– Умею, – скромно согласился его светлость, уже разъединившись. – Полагаю, дарлинг, теперь дело за вами.

Он подмигнул цветной Таниной фотографии, украшавшей первую страничку досье.

За окном шуршал по листьям вязов дождь.

Через неделю после выхода программы в свет, как снег на голову, свалилась тема с Хэмпстедом.

В Саррей примчался взбудораженный до предела Джулиан и сообщил, что есть шанс, упускать который нельзя. Таня внимательно его выслушала и резонно возразила, что свободных средств хватит разве что на подготовительную работу – регистрацию новой фирмы в Хэмпстеде, открытие счета, не вызывающий подозрений уставный фонд, подготовку проекта центра досуга и обустройства прилегающей территории, технико-экономическое обоснование. А сам конкурс, а строительство, наконец? Уж не предлагает ли дорогой Джулиан ликвидировать нынешнее предприятие и бросить все капиталы на хэмпстедский проект? Тогда, возможно, и получится осилить, только что прикажете делать следующие года два, пока центр не начнет давать отдачу, что, кстати, тоже не гарантировано? Джулиан небрежно махнул рукой и заявил, что об этом можно не беспокоиться, поскольку есть-де один старый чудак, тот самый, который выделил кредиты под покупку «Речной Царицы» и, наварив на них приличные деньги, проникся к «Зарине» большим доверием и теперь готов поддержать любое их начинание. Таню этот ответ не удовлетворил, и она потребовала личной встречи с неведомым доброхотом.

Встреча состоялась через две недели и была отрежиссирована так, чтобы произвести на Таню самое сильное впечатление. Переданное с нарочным приглашение на благоухающей лавандой бумаге с цветным гербом. Четырехчасовая поездка первым классом на север Англии. Длиннющий «роллс-ройс» и шофер в ливрее. Английский парк, размером не меньше Сент-Джеймсского. Тюдоровский особняк – скорее уж замок! – ярдов сто в длину, оборудованный башенками и прочими архитектурными излишествами. Двухметровый величественный дворецкий в парике и кюлотах с серебряным галуном. И не уступающий в величественности хозяин – краснолицый и седоусый англосакс, отставной полковник Паунд, не преминувший с помпой сообщить миссис Дарлинг, что имел честь служить в прославленных «матросах», официально именуемых Девятым гусарским Ее Величества полком.

– О, морские гусары! – Таня невинно улыбнулась. – У меня в России тоже был знакомый авиаконструктор с железнодорожным уклоном. – Едва ли господин полковник смотрел фильм «Печки-лавочки», так что всей остроты намека понять не должен.

Полковник Паунд громогласно расхохотался и, галантно взяв Таню под ручку, подвел ее к двум громадным портретам, висящим по обе стороны монументального камина. На левом изображался полковник в комбинезоне цвета хаки и громадной каске на фоне танка, украшенного синим кругом с белыми буквами «Sailors», на правом он же, только в темно-синем доломане, при сабле и синем же кивере с черным этишкетом. Из его разъяснений Таня поняла, что в современной армии гусарскими называют легкие танковые части, а прозвище «матросы» и флотские цвета униформы Ее Величества Девятый получил еще по времена герцога Мальборо за героическую переправу через речку Мердаллюр с последующим выходом в тылы противника.

После холодного ростбифа, горячей дичи и старого портвейна перешли в курительный салон и заговорили о делах.

– Деньги должны работать, – заявил, рубя ладонью воздух, полковник, совсем багровый от возлияний. – А в этой чертовой глуши они могут только лежать в чертовом «Баркли» на чертовом призовом вкладе в три процента годовых и таять от чертовых налогов и чертовой инфляции!

– «Жиробанк» дает семь, – осторожно заметила Таня.

– Эти чертовы иностранцы… – Полковник закашлялся, выпучил глаза на Таню и догадливо сменил формулировку: – Эти чертовы жулики сулят золотые горы, а потом исчезают со всеми денежками. Слыхали небось про скандал с «Икарусом»? – Таня ответила коротким кивком. – Лучше я те же семь процентов буду получать с вас, дарлинг.

– Мне больше доверия? Почему?

– Кто такой фокус со старой посудиной провернуть придумал, далеко пойдет. Это вам бывалый матрос говорит. – Полковник взял паузу на хохотушки и продолжил: – С банками всякое бывает, а недвижимость – она никуда не денется, и трахаться народ не перестанет.

Огромная гулкая спальня в гостевом крыле была холодна, как склеп, но под толстой периной Таня быстро согрелась. Засыпая, она подумала, что решительно не понимает, в чем тут подвох, но какая-то комбинация здесь безусловно крутится, и надо держать ухо востро.

Детали соглашения отрабатывал с полковником Бенни, и, когда этот невзрачный финансовый гений принес в ее кабинет на Грейс-стрит проект окончательного договора, загадка, казалось бы, нашла разрешение. Инвестиция оформлялась как паевой взнос в новый partnership (партнерскую компанию) «Иглвуд-Хэмпстед», куда помимо полковника Лайонела Паунда (президент, старший партнер, сорок пять процентов всех активов компании), фамилия которого сопровождалась целой строчкой не поддающихся расшифровке аббревиатур, входили миссис Таня Дарлинг (младший партнер, тридцать процентов) и мисс Полианна Конноли (младший партнер, двадцать пять процентов) – Лайза, понятное дело, служила просто ширмой для Джулиана и Бенни, которые предпочли в документе не фигурировать. Уставный взнос полковника Паунда составляет триста тысяч фунтов стерлингов, миссис Дарлинг и мисс Конноли – по двадцать пять тысяч плюс ноу-хау, рассчитанное пропорционально доле каждого партнера. Кидок просматривался невооруженным глазом. Бравый полковник, не имеющий контрольного пакета, попросту отдавал себя на съедение компаньонам, которые могли теперь спокойно запускать руки в его закрома, голосуя за расширение финансовой базы, а если заартачится – принять решение о самороспуске или забанкротить компанию, оставив строптивому полковнику на память, допустим, котлован в чистом поле или голый каркас несостоявшегося очага культурного досуга. Дело техники, тем более что все реальное управление будет сосредоточено в руках директоров… В принципе, пощипать богатенького лоха – дело святое, да и особых симпатий краснорожий вояка-эсквайр у Тани не вызывал, но уж больно незамысловатая схема получается. Как-то оно западло в такие игры играть. Да и недальновидно – если хочешь и дальше в этом неплохом, в общем-то, мире жить и большие дела в нем делать. Нет, господа подельники, руки прочь от товарища Паунда… Кстати, Паунд… президент Паунд. Зиц-председатель Фунт… Аналогия, конечно, интересная, но только как межкультурный каламбур, не более… А если не только? Полковник Паунд – далеко не Эйнштейн, но ведь и не законченный кретин, иначе его давно бы уже пустили по миру, здесь с этим быстро… Нет, тут другая схема, похитрее. Тогда, пожалуй, с разоблачениями торопиться не стоит, поживем – увидим…

– Здоровье царицы Хэмпстеда! – Соня Миллер лукаво улыбнулась, осушила бокал шампанского и одарила Таню матерински нежным взором. – А что невесела, царица?

– Думаю… Знаешь, Соня, я все-таки никак в толк не возьму: мы же по всем прикидкам должны были проиграть тендер на этот участок. Наша заявка была самая хилая. Кусочек-то больно лакомый – исторический парк, зеленая зона, знаменитый гольф-курс под боком. Какие монстры бились! А в решающий момент – раз! – и никого. Одни мы. Даже Бингэм отступился.

– Смелых удача любит, – философически заметила Соня.

Банально, но, черт возьми, справедливо. Правда, чтобы использовать данный шанс так, как использовала его Таня, помимо смелости требовалась еще и голова…

– То есть я, конечно, очень рада и все такое, но есть вопросы. Охотно допускаю, что нам просто повезло, причем повезло дико, нелогично. И дважды – с полковником и с самим конкурсом. Но уже при составлении черновой сметы было абсолютно понятно, что на одни полковничьи денежки весь проект не поднять. Акционироваться мои партнеры не желают категорически, об ипотечном кредите лучше и не заикаться, спекульнуть куском участка мы не можем в течение пяти лет – иначе сразу за решетку. Я требую прямого ответа, где они намерены брать деньги. Бенни начинает долго и заумно парить мне мозги разными сальдо-бульдо, рассчитывая, видимо, что я ничего не пойму. Но мне и без диплома бухгалтера ясно, что он попросту гонит порожняк, а суть в том, чтобы я своим делом занималась, а деньги, мол, не моя забота, когда надо, тогда и будут. А Джулиан знай подкидывает всякие сюжеты. Новые точки высмотрел, всерьез предлагает разрабатывать. В Риджент-парке, в Блумсбери и – ты только не падай в обморок – в Южном Кенсингтоне.

– Да-а… – задумчиво протянула Соня. – И что, все одновременно?

– В том-то и дело. Причем страусу понятно, что в таких краях бесхитростная пролетарская изба-сношальня типа тети-Поппиной не пройдет. Богатеньким подавай изыск, фантазию, каприз, а это немалых денег стоит, как и земелька тамошняя. Я не поленилась, съездила на все объекты. Как минимум, полная капитальная реконструкция, а вообще – все сносить и строить заново. На круг миллионов десять, не меньше. Бред какой-то. Крутит нами кто-то сильный, очень сильный. Но, черт, должен же этот сильный понимать, что даже при самом благоприятном раскладе вложения начнут окупаться не раньше, чем через два года, а полностью покрыть затраты удастся лет через пять, если вообще удастся.

– Сомневаешься?

– Бизнес наш эффектный, но очень уязвимый. Со многих сторон. Ты даже не представляешь себе, на какой мелочовке можно прикрыть любое заведение. А тот уровень, на который мы выходим, вообще из категории «hard play»[27] Когда ставки возрастают автоматически, а исход все менее предсказуем. Одно дело, когда с домами терпимости мудохается всякая гольтепа вроде той же Поппи. Или меня…

– Уж и гольтепа! Да у тебя Мидасова ручка, до чего дотронешься, то в золото превращается! – Соня нагнулась и прижалась губами к Таниной руке.

– Кстати, о золоте. Мой брокер получил такую информацию, конфиденциальную разумеется, что след «икарусовых» капиталов в Бразилии отыскался. Пока не подтвердилось, но уже есть клиент, какой-то Пойзонби, готовый мои векселя перекупить за двадцать тысяч, только надо тратту на него сделать.

– Соглашайся немедленно. Знаешь, сколько таких слухов ходит, и пока ни один не подтвердился.

– Я уже согласилась, – вертя бокал за ножку, проговорила Таня. – На Ривьеру хочу смотаться на недельку-другую. А то позор какой-то, третий год в свободном мире, а дальше Парижа не выбиралась. Со мной поедешь?

Соня взвизгнула, совсем как девчонка, и кинулась осыпать подругу поцелуями.

– Ну-ну, довольно. – Таня легонько оттолкнула не в меру раздухарившуюся корреспондентку. – Только у меня к тебе одна просьбочка есть.

– Для тебя – все, что угодно!

– Ты по своим каналам насчет моих компаньонов провентилируй. Всех троих, ладно? Очень мне интересно, что за игры за моей спиной ведутся, и кто за ниточки дергает.

– Безумный техасский миллионер, – задумчиво сказала Соня.

– Или умный британский жулик. Про порнографические кинотеатры читала?

– Смотря какие…

– Которые коза ностра в Штатах пооткрывала, чтобы денежки свои отмывать. Не превращается ли наша «Зарина» в аналогичный банно-прачечный трест?

– А что, не исключено… Я сейчас – кажется, стучат.

Соня поднялась с пластмассового кресла и скрылась за стеклянной дверью.

Разговор происходил на террасе, выходящей на небольшой ухоженный садик с пышно цветущими декоративными кустами неизвестных Тане пород и весело раскрашенными скульптурками гномов и мухоморов. Садик этот располагался позади трехэтажного белого домика с островерхой крышей, увенчанной бронзовым флюгером с крылатым Эросом вместо традиционного петушка. Домик находился на юго-западе Большого Лондона в тихом и зажиточном городке Патни и принадлежал журналистке Соне Миллер. С прошлой осени сюда нередко наезжала, иногда оставаясь на несколько дней, ее младшая подруга, очаровательная миссис Дарлинг.

Таня повернула голову. В дверях стояла Соня и подзывала ее.

– Что там?

– Явился твой благоверный. Видок жуткий. Я его отослать пыталась, но он не уходит. Говорит, очень важно. Пообщаешься или полицию вызвать?

Таня вздохнула.

– Веди уж…

Вид у Аполло Дарлинга был действительно жуткий. Постарел, сгорбился, черные синяки под глазами, щеки впалые, на немытой голове – огромный горбатый картуз, вроде тех, в которых изображают парижских коммунаров. Правая рука на перевязи. И, несмотря на жару, коричневое кожаное пальто.

– Излагай, – бросила Таня, не предложив сесть.

– Таня, я…

– Денег не дам, предупреждаю.

– Но у меня есть права… Юридически я все-таки твой муж, и имущество…

– Валяй, отсуживай. Еще поглядим, – не дала договорить Таня.

– Слушай, положение у меня отчаянное, я на все пойду.

– На что же, интересно?

– Допустим, заявлю в иммиграционное управление, что брак наш чисто фиктивный, покупной. Доказательства у меня имеются. Ну отпарюсь полгода в каталажке, зато тебя в наручниках запихнут в самолет до Москвы. Сейчас это быстро.

– Садись, – резко сказала Таня. – И все в подробностях.

Аполло покосился на Соню, застывшую в позе сварливой домохозяйки.

– Соня, минут на пять…

Мисс Миллер открыла рот, намереваясь что-то возразить, но промолчала и вышла, хлопнув дверью.

– Как ты подниматься стала и меня из дела вышибла, – начал Дарлинг тихо и торопливо, – совсем плохо пошло все. Бабки, которые с тебя получил за то, что бумаги выправил, быстро стаяли. Бизнесу никакого. Ну, я помыкался кое-как, а тут месяца два назад такое предложение получил – закачаешься.

Таня наклонила голову, показывая, что внимательно его слушает.

– Бар в Бристоле, классный, со всеми наворотами, и очень дешево, только деньги быстро нужны были. Джимми, ну тот парень, на которого продавец вышел, собрал, сколько мог, но трех кусков все равно не хватало. Он и предложил войти в долю. Я подсуетился, у дружка одного занял, бабки внес, все путем. Думал, как стану владельцем, сразу заложу все хозяйство и должок отдам. Только Джимми, падла, кинул меня в последний момент, отвалил со всей наличностью.

– Ну и?..

– Ну и! Дружок тачку мою конфисковал, деньги вернуть требует, счетчик поставил.

– Сколько?

– Было три. Сказал, если в срок не отдам, будет четыре. Еще неделю просрочу – шесть, две – кончат меня!

– Круто. И что теперь?

– Третья неделя пошла.

– Хороший у тебя дружок, добрый. Рука – его работа?

– Его… – отведя глаза, буркнул Аполло. – Главное ведь, этот Бакстер сучий сам разбираться не пришел, каких-то гопников прислал…

– Бакстер? – переспросила Таня. – Вот уж не думала, что Джерри Бакстер такими делами промышляет. С виду такой приличный…

– Да не Джерри Бакстер, другой. Бутч. Ты должна его помнить. Ну, когда ты только приехала, мы на выставку ходили, и он еще хотел тебе по морде дать…

– А, Иван Ужасный. Да, типчик удивительно приятный. И как тебя угораздило снова с ним связаться?

– Больше не к кому было. Ты ведь не дала бы?

– Нет.

– Вот видишь. А теперь мне совсем край. В Лондоне показаться не могу, ни в конуру свою сунуться, ни к тетке – никуда. Везде выследит. Выручай, а? Не дай погибнуть. Все для тебя сделаю…

Он сполз с кресла, бухнулся на колени, прижал к губам Танину руку.

– Встань, – сказала она, брезгливо отдернув руку. – Семь тысяч мне, конечно, не поднять, но, чем могу, помогу. Пока вот держи.

Он обалдело уставился на мятую двадцатку.

– Да ты!..

– Погуляй, зайди в паб, пивком расслабься. Приходи часика через четыре. К тому времени что-нибудь придумаю.

Она провела его за калитку и уселась на крылечко покурить.

– Я все слышала, – открыв дверь, сказала Соня. – Не вздумай пойти на поводу у этого типа. Он тебя в покое не оставит. С разводом я помогу.

Таня подняла удивленные глаза.

– Зачем развод? Долго, муторно, дорого…

Вечером она принимала мужа в гостиной, а рядом с ней сидел Джулиан. Дарлинг явился пьяненький, чувствовалось, что все силы прилагает, чтобы держаться прямо и хоть что-то соображать.

– Вот авиабилет на Салоники, – втолковывала Таня. – Вылет завтра, в восемнадцать тридцать. Имей в виду, рейс чартерный, билет возврату не подлежит. Вот это чек в «Лионский кредит» в Салониках. Я тебе открыла счет на полторы тысячи фунтов. Больше, извини, не могла. Зато деньги будут твои, а не Бампера…

– Бакстера…

– Неважно. Вот здесь я написала адрес и телефон. Запомни, Ставрос Иоаннидис. Он тебе поможет. В Лондоне тебе делать нечего. Джулиан отвезет тебя прямо в Гэтвик, в гостинице переночуешь. Джулиан, выдашь ему там фунтов пятнадцать на еду.

– Слушаюсь, мэм, – с ухмылочкой ответил Джулиан.

– Ну все, катитесь. Джулиан, жду тебя завтра с утра. А тебя, Дарлинг, не жду вообще. Никогда. Понял?

– Понял… – пробубнил Аполло Дарлинг и направился к выходу, подталкиваемый в спину Джулианом.

Проводив его взглядом, Таня направилась на кухню и извлекла из большого холодильника ведерко с недопитой бутылкой шампанского. Соня, сидевшая у окна с журнальчиком, из которого по просьбе Тани выписала координаты Ставроса Иоаннидиса, тур-агента, обещающего всяческое содействие британским туристам, прибывающим в Салоники, молча встала и сняла с полки два бокала.

– Когда прошлым летом я узнала, что Дарлинг продал меня за сто двадцать фунтов, я и представить не могла, что через пару лет отдам его не просто даром, а еще и приплатив двести. Времена меняются.

Таня разлила вино по бокалам.

– Двести? А те полторы тысячи, которые перевела в Грецию, забыла? – напомнила Соня.

– Не забыла. Через месяц получу обратно, как невостребованные. – Поймав недоуменный взгляд Сони, она спокойно пояснила: – Ребятишки Бакстера уже, поди, в Гэтвике дежурят. За билетом-то я Стива Дорки посылала, подстилку Бутчеву.

Соня побледнела.

Глава девятая

Как-то по проспекту…

(1985–1987)

Дорога в Швейцарию проходила по живописным местам, и настроение у Доминик постепенно улучшалось. Доктор Базиль Вальме как всегда нашел время проводить ее до небольшого курорта в горах, куда Доминик пригласил старинный приятель мужа господин Бирн-баум. Поправить здоровье и отвлечься от тяжелого потрясения в связи с кончиной полковника. Доминик потеряла не мужа, а скорее отца. Коко всегда относился к ней как к дочери, но, как ни странно, ей было одинаково больно вспоминать гибель Пюка, отъезд Нила и смерть мужа. Она стыдила в душе себя за такой цинизм чувств, но сделать ничего не могла.

Жак запил и неделю не показывался, потом попросил отпуск на два месяца и как-то перед самым отъездом, когда пришел прощаться, странно намекнул, что знает, кто наделал столько горя, но сам будет его судить по законам той войны, на которой они вместе с Николя пережили страшные времена. Доминик понимала, что тягаться с полицией Жак не сможет и только потеряет время и силы, но не попыталась его отговорить. Жак очень любил своего военного друга, и отомстить за его смерть – для него святое.

Самолет оторвался от земли, и несколько минут напряженная тишина царила во всех салонах, но, как только бортпроводницы, очаровательно улыбаясь, засновали по проходам, напряжение спало, и пассажиры занялись своими невинными делами.

Сесиль ни разу не коснулась темы Доминик, даже имени ее не произнесла. Поначалу это действовало на нервы, но она так закрутила мужа хлопотами по сбору вещей и покупке подарков, что Нил успокоился: похоже, она попросту ничего не заметила. Нилу все документы были выданы без проблем. Его не смутил статус сопровождающего лица при ученой жене.

Все, что так стремительно произошло в последние дни, было ему на руку. Теперь полиция будет гоняться за Маню, Асуров будет долго его ждать, а ждать нечего. Объект их интересов умер, документы исчезли, сам он в законной отлучке. Свидетелей его непричастности полно. Полиция не имеет на его счет ни малейших подозрений, капсула с непонятными таблицами и не более понятной буквенной абракадаброй надежно припрятана на барже у верного Фила, где никому и в голову не придет искать ее. Конечно, рано или поздно асуровцы возникнут, но когда еще… Многое переменится, и хотелось бы надеяться – в лучшую сторону.

Он отстегнул ремень безопасности, откинул спинку кресла…

Сад был запущенным, многолетние цветы росли, как им хотелось, а тропинок не имелось вообще. Все дорожки заросли так, что непонятно, существовали ли они прежде. Растущие цветы тут же осыпались, едва Нил случайно касался их. И на месте прекрасных разноцветных чашечек образовывались сухие и безжизненные стебли. Яблоню он заметил сразу, но пробраться к ней стоило большого труда. Трава была так высока, что сначала он разводил ее руками, а уж потом смотрел, куда можно ступить. Подойдя ближе, он увидел, что ствол дерева как бы расщеплен ударом молнии, но не до самого корня. Бедное дерево непонятным образом сохраняло жизнь. Под тяжестью веток одна половина наклонилась почти до самой земли; другая, проявляя какую-то необыкновенную гордость, протянула свои ветки к небу. Так выглядят благородные старухи, скрывающие свою немощность и дряхлость за гордой осанкой и элегантным костюмом. Как тяжело уже им держать голову и не согнуть усталые плечи, но неведомая сила распрямляет их, и даже что-то грозное, не принимающее жалости и соболезнований, сквозит во взгляде.

Нил погладил ствол, такой теплый, шершавый, и оглянулся в поисках какой-нибудь веревки, чтобы подтянуть опустившуюся часть ствола и, возможно, спасти дерево. Но в такой высокой траве невозможно было что-либо отыскать. Конечно, яблок на дереве уже не росло, а прежде, наверняка, они градом падали в траву и радовали птиц своей сладкой мякотью. Нил пошел дальше, но через несколько шагов обернулся, как будто его кто-то окликнул. Вокруг стояла тишина. Нил опять взглянул на дерево и среди зеленой листвы увидел красный шар. Не может быть, яблоко! Как оно могло уцелеть, а главное, почему одно? Он вернулся и легко сорвал его. Гладкая кожура холодила руку. Оно было абсолютно совершенным по форме и цвету, Нил ощутил аромат необыкновенной свежести. Старое дерево подарило перед гибелью один, последний, но такой прекрасный плод. Нилу захотелось поцеловать его, но, как только он поднес яблоко к губам, оно выскользнуло из рук и пропало в траве. Он раздвигал траву руками, так продвигаясь незаметно вперед, но его нигде не было. Неожиданно он увидел сидящую к нему спиной девушку, он окликнул ее, но она не повернулась. Он подошел совсем близко к ней и увидел свое яблоко у нее на коленях. Лицо ее закрывали волосы, но руки он успел разглядеть. Тонкие, почти прозрачные пальцы бережно баюкали красный шар. Он тронул ее за плечо, и она почти повернулась к нему…

– Вино, пиво, виски? – Над Нилом склонилось чужое лицо с бездушной кукольной улыбкой.

– Спасибо, не надо ничего.

Он знал, чьи руки держали его яблоко.

«Я лечу совсем не в ту сторону, – грустно подумал он. – Надо было затянуть ее ствол ремнем, она бы еще продержалась. Как это я не догадался…»

Нил усмехнулся своей сентиментальной глупости.

Лаборатория, в которую пригласили Сесиль, принадлежала весьма примечательному учебному заведению – университету Нью-Хейвена, своеобразному двойнику, или, если угодно, фантому всемирно известного Йейльского университета, тоже находящегося в Нью-Хейвене. Своим процветанием университет Нью-Хейвена был обязан исключительно этому соседству. Он гостеприимно распахивал свои двери всем, по каким-либо причинам пролетевшим мимо Йейля, – недобравшим баллов на обязательных тестах, недостаточно знающим английский язык, не подходящим по анкетным данным и т. д. Критерий для поступления был один – платежеспособность. Причем плата за обучение была на двадцать пять процентов выше, чем у знаменитого соседа, а всяких глупостей типа именных стипендий или льгот отличникам здесь не признавали. К тому же университету Нью-Хейвена не было надобности поддерживать свой имидж разными дорогостоящими проектами вроде международных конференций, спортивных состязаний, финансирования фундаментальных научных исследований. Однако университет имел неплохую базу для исследований прикладных и, будучи заведением небедным, привлекал специалистов со всего мира за жалованье, которое им на родине и присниться не могло, и с хорошей прибылью реализовывал полученный продукт корпоративным клиентам.

По этой схеме сюда попала и Сесиль. По поручению ректора в аэропорту их встретила доктор Роберта-Луиза Стивенсон, «ассоциативная профессорица» лет сорока, мускулистая, мужеподобная, с короткой седой стрижкой. По дороге они первым делом зарулили в «Бургер-Кинг», где за тошнотворной диетической колой и малосъедобными гамбургерами Роберта деловито, без особого рекламного пафоса выдала им основную информацию об университете. Она отсоветовала им селиться в шумном и дорогом кампусе и тут же предложила посмотреть симпатичный домик в местечке Проспект, расположенном в двадцати милях от университета и населенном преимущественно людьми, имеющими к нему отношение. При этом госпожа профессор несколько раз, якобы случайно, касалась под столом коленки Нила. Это сильно смахивало на заигрывание, в конце концов, типичная внешность активной лесбиянки могла оказаться обманчивой.

Домик, чистенький, двухэтажный, с тремя спальнями и двумя ванными, стоящий посередине обширного, поросшего стройными соснами участка, сразу же понравился Сесиль, и она распорядилась, чтобы Нил начал заносить вещи в дом. Потом они с Робертой оставили его осваиваться, а сами укатили в университет. На прощание Роберта обозвала его «Mister Mom», игриво потрепала за подбородок, чмокнула в щеку и пригласила в субботу на барбекю.

Роберта оказалась права: Сесиль включилась в работу сразу, и Нил впервые в жизни ощутил себя «Mister Mom», мужем-домохозяйкой, поскольку все заботы по дому навалились на него. Предстояло разобраться в бытовой технике, которой был напичкан дом. Нил быстро освоил посудомоечную машину, суперпылесос, галогеновую плиту, микроволновку и прочую ерунду. Сложнее оказалось с продуктами. Из всех предприятий бытового обслуживания в Проспекте имелся только салон красоты для домашних животных; до ближайшего супермаркета было шесть миль. В первый раз, «на новенького», их отвезла туда Роберта и, пока Нил обалдело мотался с тележкой среди бесконечных рядов и стоек, оперативно сгоняла вместе с Сесиль в находящийся напротив автосалон, где они оформили прокат новенького серебристо-серого «форда-пинто», чтобы Сесиль было на чем спокойно ездить на работу. Встретились они у кассы, и Роберта тут же забраковала половину отобранных Нилом продуктов, объяснив, что вот это в Америке едят только бродяги, это предназначено для подкормки диких птиц в зимний период, а это – вообще не еда, а наполнитель для кошачьего туалета.

– Let’s forgive him, he’s Russian,[28] – встряла предательница Сесиль, которая и сама-то наверняка запуталась бы в незнакомых ярких этикетках не хуже него.

Роберта взмахнула руками.

– Oh, poor dear![29]

Еще понять бы, кого она пожалела – его или Сесиль. Впрочем, в любом случае получалось обидно и несправедливо.

Дом напротив пустовал, хотя выглядел вполне обитаемым. Должно быть, жильцы были в отъезде. В доме слева шла вялая реконструкция, раз в неделю приезжали работяги китайской наружности, что-то грузили, что-то разгружали, но в целом вели себя тихо и особых неудобств не причиняли.

Чего нельзя было сказать о соседе справа, странноватом всклокоченном старикане в очках с треснувшей дужкой, перемотанной тряпочкой. Собственно, сам старичок был тише воды ниже травы – кроме издаваемого при встрече бурчания под нос, которое могло обозначать и приветствие, и проклятие, Нил от него не слышал ни звука. Зато его питомцы: восемь кошек, четыре собаки непонятных пород и какие-то крикливые разноголосые твари, запертые в доме, – создавали постоянный шумовой фон. Еще слава богу, что в доме была неплохая звукоизоляция, да и большинство окон выходило на другую сторону.

Соседа звали мистер Хантер, и вскоре после прибытия Нилу представилась возможность познакомиться с ним поближе.

Освоившись в доме, Сесиль переключила внимание на участок.

– Мы заросли совершенно неприлично, – заявила она Нилу. – У людей перед домом лужайки как лужайки, а у нас прямо амазонские джунгли…

Нил вздохнул и пошел извлекать из гаража газонокосилку.

Подстригая траву, он заметил соседа-чудака. Старикашка стоял за живой изгородью, разделяющей их участки, и следил за его работой с такой пристальной ненавистью, с какой, наверное, не смотрят и самые злющие советские коммунальные соседи. Когда Нил уже заглушил мотор и потащил косилку обратно в гараж, то вдруг услышал за спиной:

– Убийца!

Нил поставил косилку и медленно двинулся к межевым кустикам.

– Привет! Что за странные слова, мистер Хантер? Это официальное обвинение или обычное оскорбление? По-моему, вам лучше извиниться.

– И не подумаю! Никакое это не обвинение и не оскорбление, это констатация факта. Вы только что загубили несколько тысяч жизней и не только не заметили этого, но еще и полны гордости за содеянное, а это страшный грех!

Старик был в гневе, аж щеки тряслись от злости.

– Сэр, поверьте, я никого не убивал, даже намерений таких не имел и не имею. Вам, наверное, нездоровится. Могу я чем-нибудь вам помочь?

– Даже сейчас, когда вы просто стоите на траве, вы убийца! Под вашими ногами невинно гибнут жучки, гусеницы, возможно, даже муравьи!

Дед распалялся все больше и больше.

– Позвольте, мистер Хантер, но ведь невозможно ходить по земле и не наступать на насекомых.

– Насекомые – такие же живые существа, как и мы, и от природы наделены теми же правами, включая неотъемлемое право на жизнь! – торжественно провозгласил мистер Хантер.

– В таком случае, исходя из ваших же принципов, вы тоже убийца.

– Я был убийцей раньше и, как все невежды, убивал живое, но сейчас я придумал, как избежать этого, во всяком случае, предельно минимизировать. У меня много научных разработок на эту тему. Могу вам продемонстрировать. Вот хотя бы самое простое. – Он достал из кармана куртки обычный портативный фен на батарейках. – Когда я хожу, я воздухом сдуваю насекомых, и они разлетаются невредимыми, освобождая мне путь. Иначе нельзя… Но это лишь первый шаг, у меня много чего придумано, только я не все еще изготовил…

– Очень интересно. А как же тогда бактерии? Ведь они тоже…

– Бактерии? Вы сказали – бактерии? – Старик призадумался. – Это интересно, раньше я как-то не думал об этом. Надо же, бактерии… А что, бактерия – это тоже живая клетка, значит, и ей не должно быть отказано в праве на жизнь! И не усмехайтесь, молодой человек, а лучше прекратите употреблять молоко и молочные продукты, не говоря уже про мясо и рыбу, если не хотите и дальше оставаться убийцей! Хуже того, людоедом! И вором в придачу, ведь молоко вы крадете у теленка, оно только ему и предназначено природой!.. Вы молчите, потому что у вас нет аргументов, нет оправданий. Не только у вас лично, но и у всех человеко-шовинистов!

Нил действительно молча слушал бред старика. Американский маразм в такой форме ему еще не встречался.

– Надо объединиться в борьбе за живой мир, где все имеют равное право на жизнь! Прекратить природоубийственную и братоубийственную войну человека и всего живого! – выкрикнул он прямо в лицо Нилу.

Нил невольно усмехнулся, уж очень сильно старик напомнил ему пламенного героя какого-нибудь «Броненосца Потемкина». Да, встретить в Америке революционера-фанатика – это интересно…

Через полтора месяца старика увезли в больницу с тяжелейшей кишечной инфекцией. Через два дня из инфекционного отделения перевели в психиатрическое. Его дом после мощнейшей санобработки был опечатан санинспекцией, а многочисленных питомцев в несколько приемов развезли неизвестно куда…

Ужинать в ресторанах, как бывало в Париже, у четы Баренцевых не получалось никак, потому что состыковаться по месту и времени было практически невозможно. Нилу пришлось всерьез овладевать профессией домашнего повара. Поначалу это забавляло его. После пережитых стрессов нервы потихоньку приходили в порядок, день ото дня прошлое таяло в памяти, успокоенное расстоянием и медлительной монотонностью здешних будней, состоящих для него из хозяйственных забот и многочасового досуга перед экраном телевизора. Даже самые тупые передачи имели для него немалый познавательный интерес – он открывал для себя новый континент.

Для Сесиль время шло совсем в ином ритме, она сделалась настоящей трудоголичкой. Приезжала вымотанная, сразу же мчалась в душ, наспех поглощала мужнину стряпню, потом утыкалась в свой компьютер, не вожделея ни общения, ни супружеских ласк. Нил неоднократно ловил себя на том, что тоскует по ней, единственному, как ни крути, существу, к которому, хоть и с оговорками, подходило определение «родное».

Закупленные в супермаркете продукты Нил предусмотрительно растягивал до уик-энда; в субботу утром радовал Сесиль оладьями из хлебных крошек, размоченных в скисшем молоке, или каким-нибудь «ирландским рагу» из всевозможных найденных в холодильнике остатков, а потом ставил вопрос ребром: заводи, милая, свою колымагу и айда пополнять запасы провизии.

Так повторялось трижды, а в четвертую субботу Сесиль прореагировала на его напоминание весьма неожиданно – подскочила, будто ошпаренная, и со словами: «Забыла, я начисто забыла!» устремилась наверх.

Нил бросился следом… ну, не то чтобы бросился, сначала все-таки дожевал тост с анчоусовым маслом и допил кофе и только потом поднялся в спальню.

Сесиль стояла посреди комнаты перед ворохом одежды, вывернутой из шкафа.

– Что это значит? – полюбопытствовал Нил.

– О, боже, сейчас за мной заедут, а я еще не одета…

– Погоди, как это – заедут? Кто заедет? Мы же собирались в супермаркет.

– Милый, сегодня не получится, я совсем забыла сказать, мы едем на пикник всем нашим отделом, на Лосиный Ручей, с ночевкой, я бы с удовольствием взяла и тебя, но будут только коллеги, без семей, так что… – Сесиль тараторила, не прекращая рыться в груде тряпок. – Как думаешь, если я надену сапожки и клетчатые брюки, а сверху красную курточку, не замерзну? По радио обещали наступление холодного атмосферного фронта.

– Но в доме не осталось ни крошки…

– Милый, что ты все о каких-то пустяках? Съезди сам, туда, кажется, ходит автобус.

– Автобус ушел два часа назад, а следующий только завтра.

– Ну хорошо, хорошо, придумаем что-нибудь, может быть, у Криса в машине найдется местечко для тебя. Тогда я попрошу его сделать крюк до супермаркета…

Местечко нашлось – в кузове мини-грузовичка, на котором приехал сослуживец Сесиль Крис – улыбчивый верзила с челюстями квадратнее, чем у мультяшного майора Сидорова из «Шпионских страстей». Весь путь до супермаркета Нил протрясся, скорчившись между походным мангалом и сложенной утепленной палаткой; обещанное похолодание он ощущал каждой своей косточкой и на торговый перекресток прибыл куском мороженого мяса.

– Бай, дарлинг! – Сесиль махнула ему рукой в окошко грузовичка и исчезла, оставив за собой лишь жидкое облачко бензинового выхлопа.

Нил кое-как доковылял до «Макдоналдса», постепенно отогрелся тремя кружками горячего супчика и опасливо вылез на улицу. Северный ветер, разогнав скопившиеся за ночь тучи, стих; неяркое солнышко ненавязчиво пригревало физиономию, снова хотелось жить.

Он разыскал автобусную остановку, ознакомился с расписанием. Утренний автобус на Проспект ушел час назад, вечерний отправлялся в шесть сорок. Нил живо представил себе перспективу проторчать восемь часов здесь, под этим желтым знаком, с неподъемным рюкзачищем, набитым недельным запасом харчей на двоих, и решил, что сначала займется осмотром достопримечательностей, а в продуктовый зайдет в последнюю очередь, минут за двадцать до отправления автобуса.

Достопримечательностей было несколько – четырехэтажный Дворец Игрушки с миниатюрной копией Диснейленда под стеклянной крышей, шестиэтажный автомобильный салон «Wheeler Dealer» с гордо реющим на шпиле американским флагом, универсальный магазин одежды, хоть и одноэтажный, но громадный, как международный аэропорт, и, наконец, трехэтажный краснокирпичный, под старину, книжный магазин «Barnes and Noble». Его Нил оставил на сладкое…

Он допивал третью чашку кофе в уютном кафе на втором этаже книжного магазина и листал толстую потрепанную книжечку, купленную за двадцать пять центов в отделе «Подержанные книги». Его привлекло название «Московские каникулы» и картинка на глянцевой бумажной обложке – веселенькое, «кислотных» тонов изображение Красной площади, перекособоченный Мавзолей с наглухо заколоченным входом и непропорционально большой запиской, прикрепленной в перекрестье досок, «Ушел на обед». Принадлежало произведение перу некоего Мэтью Ласкера, а начало было многообещающим:

«Каждый год в начале ноября Свидригайлов уходил в тундру, подальше от города, и выл на луну. А в городе гремели салюты, фланировал веселый народ, распевая под гармонь неприличные куплеты (tchastoushki). Здесь, в северных краях, годовщина революции означала начало двухнедельного праздника встречи матушки-зимы. К этому празднику люди готовились с весны, запасали впрок вяленого тюленя, сушили сухари, сыпали обрезки оленьих рогов и прошлогодних газет в деревянные чаны с техническим спиртом, чтобы через полгода получить убойной силы и убийственного аромата напиток, любовно именуемый „запой“ (zapoii). Запой всегда готовили с запасом, чтобы хватило на всех – на своих и пришлых, на глубоких стариков и грудных детишек, но все равно не хватало, за четырнадцать дней выпивалось все до последней капли, и тогда жители, ворча, расползались по домам, кутались поплотней в одеяла и погружались в беспробудную зимнюю спячку. На город опускалась черная полярная ночь, и тогда Свидригайлов возвращался. Одинокий, в волчьей шубе до пят, он слонялся по безлюдным заснеженным улицам, проникал в дома, оставшиеся без присмотра, и сосал кровь спящих хозяев. Для него она была слаще всякого запоя…»

– Привет! К вам можно?

Нил оторвал глаза от книги и любезно пододвинул девушке табуретку:

– Прошу.

Она размашисто села, широко раздвинув ноги в черных кожаных брюках, плюхнула об стол банку «Миллера».

– Тоже за покупками выбрались?

– Угу… – Нил не без удовольствия разглядывал девушку. Очень коротко стриженая брюнетка, с мальчишеской гибкой фигуркой, вся затянута черной кожей, словно рокер пятидесятых; огромные черные глаза, чуть косящие, что ничуть ее не портило, а лишь прибавляло облику пикантного своеобразия.

– А вы, значит, и есть тот самый француз, – неожиданно выпалила девушка.

Нил улыбнулся, маскируя крайнее удивление ее осведомленностью.

– Пожалуй, мой ответ будет зависеть от того, что вы вкладываете в понятие «тот самый».

– Ну, тот самый, что живет в Проспекте. В розовом домике, с женой на сером «пинто». Мы ведь соседи.

– Вот как? Удивительно, что я вас до сих пор не приметил.

– А мы вернулись только вчера. А о вас нам рассказала Роберта.

– Доктор Стивенсон? Очень энергичная дама.

– О да! – Девушка протянула узкую, но крепкую ладошку с обкусанными ногтями. – Шелли. Шелли Гаккеншмидт из Дюссельдорфа.

– Шелли?

– Ну да. От Мишель. Вообще-то родители назвали меня Микаэллой, но мне больше нравится на ваш, французский манер.

– А я Нил.

– О, американское имя.

– Русское. Только очень редкое. Русский муж французской ученой дамы – кибернетика.

– Вы оба кибернетики?

– Ну, я скорее киборг, новейшая разработка… А ты, Шелли, чем занимаешься?

Если бы разговор велся не по-английски, Нил едва ли сподобился бы так быстро сократить дистанцию до «ты». Но, как известно, в английском «ты» давным-давно вышло из употребления, его заменителем стало обращение по имени, что, кстати говоря, избавило народ от множества лишних проблем.

– Пишу диссер по теоретической журналистике.

– А что, есть и такая?

– Что ты, это безумно интересно и очень современно! Я исследую зооморфизм в информационных войнах.

– Зооморфизм? А-а, это вроде того, как во время войны наших летчиков называли «сталинскими соколами», а немецких «фашистскими стервятниками»… Ой, извини, я, кажется, привел не самый удачный пример.

– Почему? Это очень хороший пример парной оппозитивной идентификации класса «мы – они». Если позволишь, я включу его в свою классификацию.

– Да сколько угодно.

– Слушай, Нил, а давай-ка вечером забирай свою женушку – и к нам. Посидим тесным европейским кружком, выпьем винца, Ингрид привезла новый фильм Фассбиндера…

– Спасибо, Шелли, только вряд ли получится. Жена с коллегами уехала на природу, а у меня намечена большая стирка.

– Подумаешь! До вечера сто раз успеешь все перестирать.

– Не знаю. Мне до вечера предстоит торчать здесь и ждать автобус. Я ведь без машины.

– Господи, пустяки какие! На моем байке через две минуты будешь дома, гарантирую.

– А продукты? Мне же надо закупить еды на всю неделю.

– Вот зануда! Сказано же, продуктами завтра займемся!..

Вот так и получилось, что обратно Нил тоже ехал «с ветерком», но этим все сходство и ограничилось. Все-таки сидеть в седле «харлея», обхватив за кожаную талию симпатичную байкершу, – это вам не на ледяном оцинкованном полу чужого грузовичка, да еще когда собственная жена кокетничает в теплой кабине с каким-то квадратномордым дебилом…

В доме у подружек началось с калифорнийского вина, продолжилось домашним шнапсом, в ходе потребления коего Ингрид, рыжая и, похоже, довольно взбалмошная толстуха, рухнула на диван и больше не вставала. А у Нила с Шелли закончилось же тем, чем, наверное, и должно было закончиться, – постелью.

То, что предложила этой ночью Шелли, привело его, видавшего всякое, в полное замешательство. В какой-то момент физкультурного секса он понял, что его банально насилуют, как проститутку. Шелли была не похожа ни на одну женщину из его скромного списка. Она преображалась постоянно, но ни разу не позволила ему проявить хоть какую-нибудь инициативу. В какой-то момент Нил вконец истощился от ее неуемной активности. А приспособления из секс-шопа, которых было заготовлено у нее видимо-невидимо, повергли Нила в шок. При этом Шелли вливала в него виски, будто сок.

Одевался Нил в темноте, на ощупь, и чего тут было больше: заботы о покое партнерши, под утро забывшейся сладким сном, или боязни, что, проснувшись, она начнет все заново, – определить было затруднительно. Пожалуй, поровну.

Он осторожно спустился по скрипучей лестнице, на цыпочках миновал темную гостиную, ориентируясь лишь на доносящийся с дивана раскатистый храп крошки Ингрид, нащупал на вешалке куртку и был таков.

Дома он едва нашел в себе силы доползти до супружеского ложа, куда он и рухнул, как был, в джинсах и свитере – наискосок, поверх белоснежного покрывала. Черный сон накрыл его, как полярная ночь – город вампира Свидригайлова.

Проснулся Нил от солнечного лучика, заплясавшего на веках. Он протер глаза, прищурился, успел подумать: «Солнце-то низко. Это хорошо, значит, только утро, значит, все успею…»

Но тут же вскочил в ужасе, сообразив, что окна в спальне выходят на запад. Проспал весь день! С минуты на минуту вернется Сесиль, а он… И в довершение всего тело болит так, будто по нему танк проехал.

В стенаниях и скрежете зубовном Нил добрался до ванной, разоблачился. Взглянув на себя в зеркало, пришел в ужас. Все тело было покрыто царапинами, синяками, засосами. М-да, темпераментная девушка попалась, такого в его биографии еще не было, недаром перед сном про вампиров вспомнил… И что он теперь скажет Сесиль?..

– Ну, здравствуй, милый! Скучал без меня?.. А чем это от тебя пахнет?

– Я порезался, пришлось обработать рану… Как отдохнули?

– Замечательно!.. Эй, Крис, может, останешься, поужинаешь с нами? Мой Нил наверняка приготовил что-нибудь умопомрачительное, он у меня великий кулинар.

– Нет, боюсь, я вас стесню… Ну, если только никому не буду в тягость. Дорога-то была длинная…

– Сесиль, я… – Все лихорадочно придуманные невероятные истории с похищенным бумажником и забытым в автобусе рюкзаком с покупками моментально вылетели из головы. – Я… я… У меня есть идея! Говорят, тут неподалеку открылся чудесный рыбный ресторанчик. Почему бы нам всем не прокатиться?..

– Почему бы тебе не выкинуть из головы эту дурацкую идею? Я устала, у меня нет ни настроения, ни сил переодеваться на выход…

– Эй, соседи! – Нил поднял голову и увидел Шелли, машущую им рукой через улицу. – У нас вечеринка по случаю приезда, море выпивки, гора еды, присоединяйтесь, мы ждем!

Возле нее остановился автомобиль, и Шелли с визгом бросилась на шею вышедшему из него мужчине.

– Брэд, милый, я так рада!

– Что за девица? – недовольно спросила Сесиль. – Я ее в первый раз вижу.

– Немка-аспирантка. Они с подругой снимают тот домик.

– Да, я, кажется, видел ее в кампусе, – задумчиво произнес Крис.

– Они позавчера из Европы. Привезли кучу сплетен и новый фильм Фассбиндера.

– Что-то ты больно много знаешь…

– Посудачили немного, по-соседски, что такого? Пойдем, а? Неудобно, соседи все-таки…

От обилия гостей в доме было жарко, даже душно.

В отличие от Ингрид, бледной, апатичной, с припухшими глазами, Шелли выглядела великолепно – гладкая, свежая кожа, вишневое вечернее платье, эффектно обтягивающее «модельную» фигурку. Нил, оказавшийся рядом, с удивлением заметил полное отсутствие украшений и косметики. Протискиваясь мимо Нила, она незаметно для окружающих потрепала его по ляжке.

Нил прокладывал локтями путь себе и Сесиль к фуршетному столу, ломящемуся от яств, невольно ловя обрывки разговоров.

– …программа психологического перепрофилирования, одобренная военно-морским флотом. Представляете, несчастных, одиноких, тоскующих по оставшимся на берегу женам и невестам натуралов будут переделывать в жизнерадостных, самодостаточных геев, живущих полноценной сексуальной жизнью даже в условиях дальнего морского похода, даже на подводных лодках. Видите, и военные бюрократы иногда способны на гуманные решения…

– …Ближний Восток надо заасфальтировать и сделать из него одну большую американскую заправку…

– …Говорят, Андропов управляет страной прямо из палаты интенсивной терапии…

– …поймали в магазине, как обычную воровку. А еще кинозвезда!..

Сесиль с полной тарелкой пристроилась в уголке на кресле, сосредоточенно ела и одновременно слушала Криса, который что-то горячо втолковывал ей, сидя на ручке того же кресла со стаканом воды в руках. Нил, проходя рядом, уловил слова «экспонентная кривая».

– Вот козел! – тихо пробормотал он по-русски.

Ушли они рано – Сесиль очень хотела спать. Нил успел перемигнуться с Шелли, и та вынесла им на дорожку большой пакет всяких вкусностей.

Нил нашел свитер и в нем улегся спать, надо было как-то скрыть от жены следы, оставленные Шелли.

– Что это ты спишь так, еще бы куртку надел! – съязвила Сесиль. И тут же пожалела.

– Я у тебя домработником служу, ты меня уже в кузове возишь, как нелегала-мексиканца, так вот, твоя скотина простудилась. Заводить тебе пора японского робота, они к сквознякам равнодушны. А я живой пока. Бабушка говорила, что при простуде надо тепло на ночь одеться и все пройдет, вот я и спасаюсь родительским рецептом.

Нил врал самозабвенно и убедительно, что свойственно только русскому человеку. Сесиль заглотила сразу и начала хлопотать вокруг него как сильно провинившаяся жена. Нил, конечно, великодушно простил и попросил разрешения выспаться, что и получил в полном объеме. Когда Нил проснулся, Сесиль уже не было дома, и он решил по случаю удивительной победы организовать себе русский завтрак, на который подал сам себе холодное пиво, купленное на бензозаправке, и креветки. За завтраком Нил предался сладостным воспоминаниям, правда, иногда воспоминания прерывались крепкими русскими выражениями – такого с ним еще никто не вытворял.

В супермаркет он съездил в обществе Шелли на автомобиле Ингрид. Сама же Ингрид осталась отлеживаться после вчерашнего.

Вечером Сесиль, неожиданно для Нила, сама зазвала соседок на чашку кофе. Дружеский треп ни о чем затянулся за полночь, а на следующий день все повторилось. Сближению способствовали общие европейские корни, общие европейские воспоминания. Порой Нил ощущал себя лишним в этой компании – единственный мужчина, да и европеец, прямо скажем, весьма условный. Тогда он под каким-нибудь хозяйственным предлогом смывался на кухню, спустя некоторое время к нему присоединялась Шелли. Сквозь негромкий шум кухонных агрегатов было хорошо слышно, как Сесиль и Ингрид, развалившись на диване в гостиной, лениво перемывают косточки тупым американцам.

Дружба имела и практическую сторону. Оказалось, что Шелли очень неплохо владеет компьютером, и теперь они с Сесиль часами просиживали за чертовой машиной, оставляя Нила наедине с Ингрид, малообщительной и мрачноватой с ним и не очень привлекательной по-женски. Более того, Шелли стала брать работу Сесиль себе на дом и на своем компьютере набивать сложные таблицы и графики, терпеливо внося бесконечные изменения, ежедневно возникающие у Сесиль. Для Нила у нее не оставалось времени.

От тоски он записался в местную автошколу и, получив через пару месяцев водительские права, уговорил Сесиль приобрести для хозяйственных нужд подержанный «датсун», стал разъезжать на нем по округе и даже завел интрижку с официанткой из кафе на заправочной станции. В ее дряблых объятиях он тщетно пытался забыть Шелли.

Забыть Лиз…

Забыть Линду…

Забыть Таню Захаржевскую…

* * *

Платини с угла штрафной протолкнул мяч юркому Жирессу, тот попытался сыграть «в стенку», но мяч срезался, отлетел к защитнику, и от его колена – о, чудо! – срикошетил в нижний угол ворот. Два-ноль!

Многотысячный «Стад де Франс» взревел. Зрители повскакивали с мест, в воздух полетели кепки, вымпелы, петарды…

– А вы, доктор, что-то не рады, – заметил доктору Вальме сосед, короткостриженый крепыш в сером костюме. – Или вы в душе датчанин?

– Ваши шутки! – злобно пробормотал доктор. – Можно подумать, что вы намеренно ставите меня перед угрозой разоблачения. Сначала поручаете мне негласно вести вашего агента, потом через меня же устраиваете его контакт со связником. Надо быть полным идиотом, чтобы не догадаться…

– Нам он о своих догадках не докладывал.

Вальме это не успокоило.

– А сегодня… у меня вообще нет слов. Назначить конспиративное рандеву на глазах у всей Франции…

– Доктор, не преувеличивайте собственную значимость. Вся Франция смотрит не на вас, а туда. – Василий Клешнин, второй советник посольства СССР по культуре, показал на изумрудное поле. – Чего и вам советую. Наслаждайтесь игрой, а говорить предоставьте мне.

Доктор вздохнул и покорно перевел взгляд на поле.

– В Центре крайне недовольны вами, Вальме, – тихим, но металлическим голосом продолжил Клешнин. – Задание по Баренцеву вы практически провалили. Не уведомили нас о его отъезде в США, чем существенно затруднили нам работу…

– Но, поверьте, для меня самого было полной неожиданностью…

– Смотрите футбол, Вальме. Смотрите и слушайте. Наша страна переводит на вас валюту вовсе не за то, чтобы вы делились тут своими недоумениями. Вы давно введены в эту семью и о планах ее членов должны знать все! Но это еще полбеды…

Доктор вжал голову в плечи в ожидании страшного.

– Вы прошляпили главное. А именно – активное участие вашего подопечного в так называемом ограблении виллы Бажанов.

– Что?! Но он не мог, я ни на минуту не упускал его из виду, это все Маню…

– На поле смотреть!.. Маню, говорите? Так вот, довожу до вашего сведения, что этот ваш Маню-перманю действовал по прямой наводке Баренцева и согласно его инструкциям. На допросе он во всем сознался, а при обыске у него изъяли награбленное у Бажанов. Побрякушки мадам и документы…

– Документы? Значит, он все же выкрал документы.

– Документы на дом. Свидетельство о собственности и прочее. Тех документов, которые нужны нам, у него не оказалось. И в доме УОТовцы их не нашли. Соображаете?

– Получается, что теперь, опираясь на показания Маню, они вправе потребовать экстрадиции Баренцева… Господи, он им все расскажет, они выйдут на меня…

– Прекратите истерику, Вальме! Никто ни на кого не выйдет.

– Но вы сами сказали – они взяли Маню…

– Но я не говорил, что Маню взяли они.

– Ах-х! – Доктор выдохнул с заметным облегчением. – Надеюсь, теперь он уже никому ничего не расскажет?

– Разумеется… В результате остаются два варианта: либо интересующий нас предмет находится у Баренцева, либо он так и лежит в доме Бажана, не обнаруженный УОТовцами. Если наш мальчик не настолько глуп, чтобы тащить бумаги с собой за границу, надо искать их в Париже.

– Иголку в стоге сена…

– Не скажите. Мы располагаем данными радиоперехвата всех переговоров наружки, приставленной УОТом к Баренцеву сразу после инцидента в Камбремере, и знаем все о его передвижениях. На ржавую баржу к мосту Тольбья мы вас, так и быть, не пошлем, еще хватанете какую-нибудь заразу от тамошних клошаров. А вот вдовушку Бажан посетить придется.

– Зачем?

– А затем, что среди документов, найденных у Маню, есть один весьма любопытный. Подробнейший план дома с указанием всех ловушек, хитростей и тайников. Даже если на барже найдется то, что нас интересует, в закромах полковника наверняка осталось много не менее интересного. Вот и займитесь… После матча я уйду первым и «забуду» вот эту программку. В ней копия того самого плана и ваш очередной чек…

– Жак сегодня на высоте, дорогая Доминик. Давно я не ел такого мяса. Говядина с ананасами действительно удивительное сочетание. Азиаты тоже знают толк в кулинарии. Но вы почти ничего не ели за ужином, а это пагубно для вас, особенно после пережитого стресса. Отсутствие аппетита говорит о том, что вы еще не вполне оправились от случившегося. Я привез вам новые препараты, мой партнер из Индии прислал их специально для вас. Пойдемте, я расскажу, как их следует принимать. Это целая система, но результат будет превосходным, я ручаюсь, дорогая.

Они прошли в кабинет, где Базиль долго и нудно давал указания по применению лекарств. Доминик, выпив первую порцию, отправилась в спальню, оставив доктора в кабинете и дав распоряжения Жаку не беспокоить никого до утра.

– Да-да, Жак, я соберусь сам. Когда буду выезжать, я позвоню тебе. А пока ты не нужен, отдыхай.

Жак поклонился и молча вышел.

Дом погрузился в тишину, и Базиль еще какое-то время читал, сидя в кресле у шахматного стола. Потом доктор, не спеша, стал обследовать мебель кабинета. Какие-то панели и кнопки он уже давно знал, какие-то обнаружил при осмотре. Все, что можно, было открыто, но нигде не имелось и намека на документы. Так, старческая фантазия и только. Базиль обнаружил коллекцию курительных трубок в тайнике, археологические ценности явно египетского происхождения, но документов и вообще бумаг не было нигде.

Он так увлекся, что не заметил, как в дверях появился Жак. Старый слуга долго наблюдал, как старинный друг его хозяина роется в тайниках. Потом неслышно отошел от двери и так же тихо спустился во двор. В полной темноте, не включая фонаря, Жак направился к гаражу. Хозяйство свое он знал и мог без труда найти дорогу…

Глава десятая

Афинские каникулы

(1986)

– Две «маргариты».

– Сию секунду, уважаемая.

Смазливый официант картинно смахнул со столика воображаемые крошки, демонстрируя симпатичной и явно небедной иностранке свои стати, обтянутые белой униформой, словно балетным трико. Впечатления не произвел, сразу преисполнился достоинства и плавно отвалил к стойке.

Таня Дарлинг усмехнулась.

Над кромкой бассейна показалась мокрая голова Сони Миллер, собственного корреспондента Би-Би-Си.

– Уф-ф! Прямо реинкарнация в мире богов!

– А кто говорил, что будет плохо?

Фыркая, как тюлень, Соня поднялась из бассейна и бухнулась на пластмассовый шезлонг.

– Ну и денек! Удивительно, что я вообще еще живая… Мерси. – Она приняла у официанта коктейль, с наслаждением глотнула. – Ну, Акрополь я еще понимаю, приобщение, так сказать, к истокам цивилизации, хотя, между нами, можно было бы дождаться денька попрохладнее, не в сорок же градусов. Но вот троллейбус на обратном пути!.. Скажи на милость, зачем было тащиться через полгорода в этой душегубке?

– Во-первых, никто тебя не неволил, могла бы спокойно заказать себе хоть «кадиллак» с кондиционером. Во-вторых, когда еще мы сподобимся побывать в сауне на колесиках. В-третьих, зато теперь как хорошо, сама же говоришь. А в-четвертых… в-четвертых, Соня, когда я увидела здесь, на афинских улицах, наши родные русские троллейбусы… Понимаешь, я сначала глазам своим не поверила, а потом… Помнишь у Окуджавы?..

– У кого? А, московский шансонье, я как-то брала у него интервью, и он сказал…

Таня не слушала подругу. Глядя куда-то далеко-далеко, она вполголоса запела:

Когда мне невмочь пересилить беду,

Когда подступает отчаянье,

Я в синий троллейбус сажусь на ходу,

В последний, в случайный…

Проходившая рядом молодая женщина с перекинутым через плечо махровым гостиничным полотенцем остановилась как вкопанная. На ее лице, бледном, утомленном, с черными кругами под глазами, отразилась сложная борьба чувств. Наконец, она чуть заметно качнула головой, беззвучно, одними губами проговорила: «Mais non…»[30] Но тут к ней резко обернулась Таня Дарлинг, затылком поймавшая ее взгляд.

– Лиз! – Элизабет кивнула робко, затравленно, как пойманный с поличным магазинный воришка. – Боже, вот уж кого не ожидала здесь встретить! Ну иди же сюда… – Таня устремилась к Лиз. Они обменялись дружескими, на французский манер, поцелуями в обе щеки. – Соня, знакомься, это Лиз, моя французская подруга еще по Москве.

– Миллер, – без излишнего дружелюбия представилась Соня.

Двухнедельный европейский тур с любимой подругой планировался давным-давно, и никакая Лиз в эти планы не входила. Оставалось надеяться, что знакомство это относится к разряду светских, и контакт ограничится получасовым трепом за коктейлями, максимум – дружеским ужином в таверне.

– Мы заказали по «маргарите», присоединишься? – Лиз кивнула, и Таня просигналила официанту. – Как ты, рассказывай, мы не виделись целую вечность. Поступила, куда хотела?

– Да…

– Лиз готовилась в Академию художеств в Ленинграде, – пояснила Таня Соне Миллер. – Нравится учиться?

– Да… А ты как? Ты так скоропалительно тогда исчезла. Возвращаюсь в Москву, а мне сообщают: вышла замуж за англичанина и улетела в Лондон… – Говорила Лиз быстро, взволнованно, взгляд бегал по сторонам, не останавливаясь на Танином лице. – Кто твой муж, чем занимается?

– Червей разводит.

Соня Миллер кашлянула и спряталась лицом в салфетку. Лиз удивленно хлопнула ресницами.

– Как это – червей? Для рыбалки?

– Лиз, он помер в прошлом году.

– Извини, я не могла знать… Мои соболезнования.

– Лиз, это было лучшее, что этот урод сделал для меня… Впрочем, нет, он мне оставил свою фамилию. Так что теперь я почтенная вдова, миссис Дарлинг.

– Миссис как?

– Дарлинг. Тебе разрешается называть меня по фамилии.

Лиз рассмеялась, несколько истерически, долго не могла остановиться. На остро выпирающих скулах проступили неровные пятна, стало особенно заметно, как подурнела Лиз за те три года, что Таня не видела ее. Гибкая девичья стройность перешла в болезненную, палочную худобу; нежная кожа загрубела, особенно на суставах и у висков, и даже легкомысленный морковный оттенок крашеных волос не молодил, а лишь подчеркивал преждевременную усталость лица, как бывает у стареющих травести.

– Трудно живется в Союзе? – спросила Таня.

– Кому как. Мне ничего, – ответила Лиз чуть резковато, словно огрызнулась.

Таня щелкнула пальцами.

– Повторить!.. Может, окунемся?

Она показала на бассейн, призывно переливающийся прозрачной голубизной.

– Неохота…

Это было странно. Зачем же тогда Лиз поднялась сюда, да еще с полотенцем и пляжной сумкой?

– Сюда на каникулы приехали? – любезно осведомилась Соня, почувствовав повисшее в воздухе необъяснимое напряжение.

– Ну… да, в общем…

– В первый раз в Греции?

– Нет, уже была…

– Замечательно. Тогда мы рассчитываем на ваш совет. Мы прилетели только вчера, и нам обеим совсем не улыбается в такую жару торчать здесь, в пыльных Афинах. Таня хотела прокатиться по разным историческим достопримечательностям, ну там, Фермопилы, Коринф, все прочее, но, кажется, мне удалось убедить ее просто побездельничать на хорошем пляже, где, знаете, тенек, бриз, чтобы совсем не ощущать жары. Мне рекомендовали несколько приличных отелей на Эгейском побережье и порядка дюжины островов. Может, присоветуете, на чем остановить наш выбор.

– Лиз, выручай, – вставила Таня. – А то она завалила весь номер рекламными проспектами, туроператоры названивают с утра до ночи. Мисс Миллер, как и всякой деве, широкий выбор противопоказан… Соня, не делай страшное лицо, про деву я в сугубо астрологическом смысле.

– Ну, я не настолько хорошо разбираюсь… – Лиз начала тускло, а заканчивать фразу вообще не стала.

Над столиком повисла тишина.

– Вот что, девочки. Не знаю, как вы, а я проголодалась. Почистим перышки и через полчаса встречаемся в ресторане на втором этаже, – распорядилась Таня.

– …А потом он входил в комнату совершенно голый, с ног до головы перемазанный краской и начинал кувыркаться по простыням. Простыни высушивали феном, он в уголке расписывался фломастером – и все, произведение искусства готово, зрители становятся покупателями… Фасоли больше никто не будет? – Лиз рассмеялась звонким колокольчиком и опорожнила серебряный судок с остатками зеленой фасоли себе в тарелку. – Слушайте, у них все порции такие маленькие или только утка? Давайте хотя бы закажем еще сыру и десерт, и непременно еще вина. Бордо здесь неплохое, вы не находите?

– С вашего позволения, не буду ни сыра, ни десерта, ни вина, уже некуда. – Соня Миллер сыто откинулась в кресле и закурила.

Лиз разлила остатки вина себе и Тане.

– Ой, как хорошо, хочется петь, хочется жить… Знаете, Ленинград, Петербург – это магический, колдовской город, но магия его – это магия вампира. Я неизлечимо больна Петербургом. Он привораживает, будто впрыскивает в тебя какой-то свой наркотический яд, а потом высасывает из тебя силы, жизнь выпивает… – Лиз жадными глотками осушила бокал.

– Ну не знаю. Я родилась в Ленинграде, двадцать четыре года прожила в нем и не скажу, чтобы он как-то высасывал из меня жизнь. Хотя, конечно, бывало всякое…

Таня призадумалась. Перед глазами отчетливо проступил белый больничный потолок – первое, что она увидела, выйдя из затяжной комы той далекой ленинградской зимой. И почти сразу за ней пришли – и она навсегда перестала быть жительницей Ленинграда.

– Афины тоже не назовешь местом с позитивной энергетикой. Я весь день была выжатая не хуже тех апельсинов. – Соня показала на барную стойку, где в сложной конструкции с прозрачными лопастями вращались под гнетом апельсины, отдавая свежий сок. – А теперь мое единственное желание – завалиться в кроватку и бай-бай до утра…

– А ты завались, – предложила Таня. – До лифта-то доползешь?

Соня подозрительно стрельнула глазками.

– А вы?

– А у нас еще вино с сыром и десерт с кофе…

Пляж был безлюден, только у самой кромки воды под большим ярким зонтом строила песочный город кудрявая девочка. Она работала старательно, высунув язычок, выкапывала речку между двумя уже построенными домиками. Вся картинка медленно и плавно, как в кино, приближалась к Тане. Таня протянула руку, дотронулась до черных кудряшек. Девочка подняла головку и оранжевым совочком показала куда-то вдаль.

По берегу, не оставляя следов на песке, шла пестрая группа, возглавляемая худой и высокой старухой с пронзительным взглядом молодых, пламенных глаз. А еще был седой бородатый скрипач, громадный медведь, неуклюже переваливающийся на коротких задних лапах, и гибкая, словно гуттаперчевая, девочка в длинной красной юбке.

– Кали спера, кирья Татиана, – с поклоном сказала старуха, приблизившись. – Доброго вечера…

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Татиана – хозяйка дома. Ты – хозяйка этого дома.

Старая цыганка начала обводить костлявой рукой берег, прибрежную рощу, кремовый купол Занаду…

– Я не хозяйка…

Цыганка остановила руку, показав на что-то, находящееся у Тани за спиной.

Ребенок строил город из песка. Только это уже была не черноволосая девочка, а светленький мальчуган, совсем еще малыш.

– Твой сын, – сказала цыганка. – Хозяин Занаду.

– Но у меня нет сына. Только дочь.

– Твой сын, – повторила старуха. – И внук.

– Сын и внук? Так не бывает…

– Так бывает, – сказала цыганка и повернулась к своим. – Анна, пляши!

Запела скрипка, и девочка с плавным взмахом руки закружилась, извиваясь в пламенном танце.

– Огонь, Танюша, – грустно сказала бабка. – Кто хороший, тот не сгорит… Огонь очищает.

Не в силах отвести взгляда, Таня завороженно смотрела на девочку – и вдруг поняла, что это та же самая девочка, что явилась ей на берегу, только старше, лет одиннадцати…

– Нюточка! – крикнула Таня Дарлинг, резко взмахнула рукой, отгоняя видение, перевернулась, раскрыла глаза и удивленно моргнула, не сразу поняв, где она находится.

Она лежала на кровати в светлой, небедно обставленной спальне. Окно было открыто, занавески колыхались на ветру. Снаружи доносился шум моря.

Из смежной комнаты, через открытую дверь, доносился самозабвенный храп Сони.

Таня прикрыла глаза, глубоко вдохнула-выдохнула, откинула покрывало, бодро встала.

Прошлась по комнате, на ходу разминая суставы. Напевая вполголоса, выглянула на балкон, с наслаждением втянула в себя чистейший воздух. Запела погромче:

– Не надо печалиться, вся жизнь впереди! Вся жизнь впереди… – Она подошла к Соне, энергично встряхнула покрывало. – Эй, солнце, взойди!

Соня заворочалась.

– Ммм… Да что такое… Поспать уже нельзя…

– Вставайте, ваше сиятельство! Сон на закате вреден для здоровья! Синяки под глазками, потеря товарного вида.

Соня протерла глаза, посмотрела на Таню.

– Который час?

– Да уж шесть скоро… Давай, давай, поднимайся, мы когда приехали, а еще не купались! Окрестности не осматривали! С хозяевами так и не познакомились! Позор на мою седую голову!

– Нам же передали, что ждут к ужину ровно в девять. А до той поры я бы еще повалялась… Пароход, обед… Разморило…

Таня настаивать не стала. Тихо прикрыв за собой дверь, она спустилась по витой лестнице в просторный беломраморный холл и вышла в сад.

От раскрывшейся перед нею красоты дух захватывало. На всем пространстве, насколько хватало взгляда, царили цветы – в клумбах, в затейливых партерах, перемежаясь с камнями и кустарниками, на высоких шпалерах. Особенно много было роз, их пьянящий аромат, мешаясь с йодно-озоновым запахом морского бриза, кружил голову, и Таня не сразу заметила, что из-под мощного, раскидистого кедра, одиноко стоящего посреди простершейся по правую руку лужайки, на нее смотрят две пары глаз – старика и маленького, годиков двух, мальчонки. Встретившись с ними взглядом, Таня улыбнулась и помахала рукой. Старик помахал в ответ.

Подойдя поближе, она увидела, что под деревом насыпана куча желтого песка, белокурый малыш сидит в ней и колотит совочком по крышке пластмассового ведерка, а старик, склонившись рядом, что-то чертит палочкой на песке.

– Здравствуйте! Я – Таня Дарлинг, давняя подруга Лиз. А вы, наверное, господин Рабе, мне Лиз много о вас рассказывала. Хочу от души поблагодарить вас за любезное приглашение погостить на вашем райском острове…

– Милая барышня, я не очень силен в английском, – медленно, с чудовищным акцентом проговорил старик. – Если вы говорите по-немецки или по-французски…

– Bien, – согласилась Таня. – Alors, Monsieur Rabe, je suis…[31] – Она повторила свою речь на безукоризненном, чуть суховатом французском.

Старик улыбнулся.

– Дитя мое, я очень рад, что вам нравится в моих владениях. Простите, что не успел лично встретить вас, мы немного загулялись с этим юным господином… Кстати, его зовут Нил.

– Простите?..

– Нил. Довольно редкое русское имя. Фантазия нашей мамочки, вы же знаете, она помешана на всем русском.

– Простите, кто?..

– Да Лиз же. Нил – ее сын. Неужели она вам ничего не рассказывала? Замечательный юноша, одна беда – большой молчун.

Малыш поднялся, деловито обтер ручки о синие штанишки и потрогал Таню за колено.

– Мама!..

Из окна своей спальни Лиз сквозь занавеску смотрела, как ее Нилушка, ее сыночек, бойко семенит по лужайке, держась за руку Тани Дарлинг, улыбается, лопочет что-то. Вот они подходят к белому садовому столику с вечными дедушкиными шахматами, вот Таня усаживается в плетеное кресло, а этот негодник лезет к ней на колени, теребит сережку…

Лиз дернула за занавеску, нежная ткань треснула, Лиз отшвырнула оставшийся в руках длинный обрывок.

Нервы, нервы, нервы!

Она раненой пантерой метнулась к платяному шкафу, вытащила клетчатую дорожную сумку, дрожащей рукой извлекла из нее заветную аптечку, нетерпеливо, ломая ногти, отщелкнула замочек. Так, пять одноразовых шприцев, если каждый использовать по четыре раза, будет двадцать, вполне достаточно, главное – флаконы… Шесть, в каждом по пять доз… Если особо не увлекаться, до дома должно хватить… Дом, где он, дом? Ну не сырая же, промозглая общага с бездействующим душем, куда пришлось перебраться, когда присылаемых дедушкой денег перестало хватать на оплату съемной квартиры в академическом доме. Маринкин флэт? Бункер на даче Фармацевта?.. Нет, все-таки он умница, этот Фармацевт. Как ловко придумал насчет диабета, какую бронебойную справку изготовил для ее поездки! Даже самому ретивому таможеннику наглости не хватит вскрывать ампулы с инсулином для тяжело больной пассажирки…

Лиз перетянула тощую руку резиновым жгутом повыше локтя, принялась работать кулаком. Под кожей четко обозначилась вена…

– Вообще-то я плохо играю, вам со мной будет скучно, господин Рабе.

– Во-первых, зовите меня дедушка Макс. Во-вторых, с интересным человеком не может быть скучно, даже если он и неважный шахматист. Ваши – белые, начинайте… Браво, е-два е-четыре, гроссмейстерский ход…

– Дедушка Макс, а как называется ваш остров?

– Танафос.

– Танатос? Остров Смерти?

– Греки тоже так думали, поэтому, наверное, и не заселяли его. А напрасно, природа здесь, сами видите, божественная; правда, не было открытой воды, пока я не вывел наружу подземную реку.

– Стикс?

– Альф. Я назвал ее Альф… Что же до названия острова, то, как мне удалось выяснить в одной старинной хронике, дали его вовсе не греки, а арабские пираты, отдыхавшие здесь между набегами. Танафус – это значит «отдых, перерыв, переменка»… В центральной части есть развалины любопытного сооружения, с помощью которого они добывали воду. Громадный резервуар с камнями, уложенными особым образом. На камнях конденсировалась утренняя и вечерняя роса, с них влага стекала в специальный желобок, а оттуда – в каменную цистерну… Е-семь е-пять…

Таня задумалась.

– Ну конечно же, река Альф, поместье Занаду… In Xanadu did Kubla Khan a stately pleasure dome decree, where Alph, the sacred river, ran…[32] Кольридж. А говорите, плохо разбираетесь в английском.

Маленький Нил заерзал у нее на коленях, стащил с доски фигурку коня, постучал ею по столу.

– Спасибо, зайчик. – Таня взяла у малыша коня и поставила его рядом с выдвинутой пешкой.

– А вы говорите, плохо играете. – Дедушка Макс довольно потер руки. – Просто удивительно, как малыш вас принял. Обычно он очень дичится незнакомых, даже на Лиз смотрит как на чужую, а уж чтобы заговорить с кем-нибудь, да еще мамой назвать… Скажите, Таня, вы ведь живете в Лондоне?

– Да.

– Вас там что-нибудь держит? Семья, работа?

– Только работа. У меня свой бизнес, небольшой пока, но интересный и динамично растущий.

– Жаль…

– Неужели вы хотите предложить мне работу няни?

– У Нила есть две няни с соответствующими дипломами и рекомендациями, если понадобится, будет и третья, и четвертая. Ребенку нужна мать.

– Но, простите, у него же есть мать.

– Лиз… Лиз – она другая. Она нимфа, а нимфы не бывают хорошими матерями.

– Говорите, нимфа? Кто же тогда, по-вашему, я?

– Вы?.. Судя по тому, что вы за разговорами едва не поставили мне мат, вы – ведьма…

Старый Макс рассмеялся, но в глазах его была печаль.

– Добрый вечер, ваша светлость.

– Кто говорит?

– Мы незнакомы. Меня зовут Соня Миллер.

– Откуда у вас номер моего приватного телефона?

– Я журналистка, ваша светлость. Би-Би-Си.

– Излагайте. Только коротко.

– Я хотела бы показать вам кое-какой материал, прежде чем опубликовать его.

– Мне? Вы часом не спутали меня с вашим редактором?

– Но, сэр, он касается вас. Точнее, вашей семьи.

– А если еще точнее?

– Вашей дочери и вашего внука.

– У меня нет дочери, достойной упоминания в прессе. Что же до якобы имеющегося у меня внука…

– Ваша светлость, после публикации все «якобы» отпадут. Доказательства неопровержимы.

– Тысяча фунтов.

– Пять.

– Две с половиной и никаких фокусов. Мой представитель навестит вас завтра в десять утра.

Глава одиннадцатая

Чудеса на виражах

(1987–1988)

– Где твой смокинг?! – Сесиль в ярости топнула ногой. – Куда ты задевал свой смокинг? Только не говори, что мы оставили его в Париже, я самолично укладывала его в чемодан!

– Что ж ты так кипятишься-то? Подумаешь, большое дело. Пойду в свитере. Ну хочешь, пиджак надену, джинсовый…

– Мы приглашены в лучший ресторан Нью-Хейвена, а ты хочешь явиться туда каким-то фермерским пугалом и опозорить меня на весь город?!

– Если ты считаешь, что я тебя позорю, иди одна.

Нил сделал телевизор погромче, давая понять, что разговор окончен.

«Ты – вчерашние новости!» – Парень в белой шляпе спустил курок. Парень в черной шляпе задергался в ритме пронзительных пуль.

Сесиль выбежала из комнаты.

Нил убавил звук.

По пути в город они заехали в ателье и за шестьдесят долларов взяли смокинг напрокат. Нилу он был короток и широк, а на локтях сиял, как только что начищенные штиблеты.

В субботний вечер «Грудная косточка» была забита до отказа, но для своей вечеринки Шелли заранее абонировала на балконе все пять столиков и бар, а сама встречала гостей в фойе, у лестницы на второй этаж, одетая в восхитительное вечернее платье, полупрозрачное, с открытой спиной. С улыбкой и словами благодарности принимала подарки, которые складывала на специальный столик. Еще никогда Нил не видел ее такой женственной и прекрасной.

Публика, постепенно собравшаяся на балконе, была пестрая, разношерстная, и одета соответственно – от сногсшибательных вечерних прикидов ценой не менее тысячи долларов до джинсов и «косух», кое-кто даже в куцых конторских пиджачках с кожаными заплатами на локтях. Улучив минутку, Нил смотался в машину, где проворно переоблачился в добрый старый свитер и джинсы, за что по возвращении был удостоен пламенного, но отнюдь не влюбленного взгляда супруги…

– Друзья, друзья, выпьем за именинницу! Шелли! Шелли!

– Дорогу, дорогу!

Гости расступились, пропуская официанта, везущего на тележке громадный торт с зажженными свечами.

Шелли задула свечи. Гости хором грянули:

Она отличный парень,

Она отличный парень,

Она отличный па-арень,

И это знают все!

Виновница торжества стояла с застывшей улыбкой.

Ингрид принялась резать и раскладывать торт. Нил вызвался помогать ей.

Шелли была царицей бала, танцевала со всеми, но только Нил уловил в ней невероятное нервное напряжение.

– Шелли, что с тобой, в чем дело, ты сама не своя. Твое веселье словно пир во время чумы. Мне больно видеть это, что происходит?

– Пока не происходит, но произойдет и очень скоро. Наверное, это не порадует тебя, но я приняла решение и не намерена отступать.

– Какое решение? Ты выходишь замуж?

– В какой-то мере… То есть да, но несколько наоборот…

– Что за шарады?.. Ладно, если не хочешь, не будем об этом. Не хочу огорчать тебя в твой день рождения.

– День рождения у меня в июле. Сегодня скорее день моей смерти… Нет, не смотри на меня так, я выразилась фигурально и никакого красивого суицида не планирую… Обещаю тебе, что следующий настоящий мой день рождения мы справим вместе.

Шелли победно взглянула на Нила и возвратилась к гостям.

На следующий день Ингрид сообщила, что Шелли уехала месяца на три-четыре, но куда – не сказала.

Для Нила вновь потянулись тоскливые дни, недели, месяцы. В кафе при книжном магазине он больше не заезжал, читал мало, телевизор почти не включал, и даже компьютерные игры ему осточертели…

Все больше времени он проводил в полном – и одновременно пустом – одиночестве. У Сесиль появились какие-то дела в научных центрах на западе страны, она часто и надолго выезжала в командировки то в Калифорнию, то в Юту, то в Колорадо.

Первые недели Нил очень скучал без Шелли, потом все реже и реже вспоминал ее, только засыпая, иногда предавался воспоминаниям о ней и ее безумном сексе. Пару раз он зашел к Ингрид, но она по-немецки, любезно до отвращения, приняла его, и охота общаться пропала.

Однажды, в очередной раз разбирая почту, он нашел конверт, по внешнему виду сразу было ясно, что это приглашение. И действительно, Ингрид, как понял Нил, нашла-таки себе жертву. Какой-то несчастный сочетается с ней законным браком через восемь дней.

– Сесиль, зайка, сходи одна.

Нил нудил с утра, но, так и не добившись освобождения, тихо матюгаясь, оделся в смокинг, все же найденный на чердаке, в коробках с ненужным хламом, и отправился с супругой все в ту же «Косточку».

Ингрид вся утопала в белой пене платья, декольте которого привлекало всеобщее внимание. Рядом с невестой Нил увидел худого молодого человека в черном смокинге и на автомате протянул ему руку.

– Нил, – коротко, с дежурной улыбкой на лице представился он.

Что-то неуловимо знакомое показалось ему в лице жениха.

– Майкл, – так же дежурно представился молодой человек.

И крепче принятых приличий пожал Нилу протянутую руку. Это несколько удивило его, и он пристально вгляделся в лицо Майкла.

– Можешь поздравить меня не только со свадьбой, но и с днем рождения, у меня сегодня двойной праздник.

Нил отшатнулся, но взял себя в руки. Перед ним стояла его Шелли, но это была уже не женщина. Он не успел ответить, как Сесиль спасительно потащила его в зал.

– Я не хотела говорить тебе, но я-то знала, мне все Ингрид рассказала еще до операции Мишель. Это сейчас почти норма, так что не делай такого идиотского лица. На тебя смотрят!

Сесиль говорила, тихо попивая шампанское и успевая улыбаться во все стороны.

– Бред какой-то, Сесиль, давай свинтим отсюда побыстрее. Такие штучки не для меня.

Нил показал официанту на виски и выпил тройную порцию без зазрения совести.

– Вот еще, припадок подростка! Никуда я не собираюсь уходить. Посмотри, как много интересного народа. А сколько настоящих американцев! Когда еще так повезет…

Сесиль начинала свой вечер как истинная француженка. Она знала, что молода, прекрасно выглядит, потому что заплатила в фитнес-центре немалые деньги, и эти деньги должны отработать сегодня с прибылью. Нил решил напиться, что и сделал в рекордно короткие сроки. Возвращались они порознь, вернее, Нила возвратили какие-то друзья Мишель-Майкла, но он об этом узнал много позже.

Пробуждение было ужасно. Наступило одно из тех известных многим утр, когда жалеешь лишь о том, что еще не умер. Даже опохмелиться толком не вышло – не удерживалось.

Сесиль отсутствовала. Судя по всему, и не ночевала. Ее половинка супружеского ложа так и осталась непримятой, ее «линкольн-виллиджер», давно уже сменивший прокатный «форд», застыл перед окнами громадным черным жуком.

Это было странно, но Нила пока волновало совсем другое. Он мешком с костями сидел на кухне, вертел в дрожащих руках сверкающий тесак для разделки мяса и размышлял о том, что, как бы ни хотелось, вряд ли ему достанет сил самому себе оттяпать голову этим предметом. Иное дело проглотить пулю, оставить на белом гигиеническом кафеле стены абстрактную картинку из собственных никому не нужных мозгов. Интересно, Сесиль будет стирать их тряпочкой или воспользуется моющим пылесосом «Сименс»? Но из относительно огнестрельного оружия в доме был только пистолет для вколачивания гвоздей, а мысль о гвозде, застрявшем где-нибудь в мозжечке, была совсем неэстетична. Это вам не «демократизатор» полковника Кольта, не культовый «магнум» сорок пятого калибра, не «беретта» Джеймса Бонда. Даже не ментовская пукалка имени товарища Макарова… И ни у кого в этом чертовом городишке, сплошь населенном желтобрюхими интеллектуалами, ничего подобного не одолжить.

Хотя стоп. Теперь-то здесь появился, наконец, настоящий мужик, истинный мачо, как выражаются аборигены, по своему обыкновению уродующие слова, заимствованные из других языков. Вот уж у кого определенно водятся мужские игрушки… Ха! Жить сразу стало веселей, даже пиво проскочило в желудок без приключений.

– Хай, Майки, ну как оно после бурной ночки-то? Ничего болтается? Слушай, одолжи пушку по-соседски, крыс в подвале пострелять, развелось гадов…

На все лады репетируя эту фразу, Нил принял душ, оделся, вышел на крыльцо.

Остановился, вглядываясь в дорогу.

Из-за поворота медленно выкатывался красный «БМВ» Криса.

Как-то само собой ушло желание пристрелить крысу, засевшую в мозгах.

Если собственные чувства давно превратились в холодный прах, то всегда остается шанс отогреть душу в пламени ответного чувства. А ведь Сесиль так любила его, может быть, еще не все потеряно…

Нил побежал по дорожке – он загадал, что, если добежит до калитки раньше, чем откроется дверца автомобиля, все будет хорошо.

Не успел.

Правда, открылась не правая дверца, на которую загадал Нил, а левая, водительская. Над красным обтекаемым корпусом автомобиля показалась долговязая фигура Криса, и запыхавшийся Нил увидел, что больше в машине никого нет.

– Где Сесиль?! – крикнул он.

– Хай, Нил! – Крис широко улыбнулся, показав ровные зубы, голубые, как шведская сантехника. – Как дела?

– Никак! Где Сесиль, я спрашиваю! Ты же знаешь, где она!

Нил двинулся навстречу Крису с видом настолько решительным, что Крис отступил на шаг и выставил перед собой на вытянутых руках портфель, словно щит от непредсказуемого русского психа.

– Полегче, парень, полегче. С Сесиль все в порядке, она всего лишь улетела в Вашингтон, просила передать, чтобы ты не беспокоился.

– В Вашингтон? Какого черта она делает в Вашингтоне?

Крис вздохнул.

– Нил, давай не будем горячиться и поговорим спокойно, как мужчина с мужчиной.

Нил весь сжался, почуяв неладное.

– Ну! Я жду. Говори.

– Не здесь же. Может быть, пройдем в дом?

– Что ж, прошу.

Нил шагнул в сторону, пропуская Криса. По дороге тот два раза обернулся, как будто ожидал удара в спину.

– В гостиную проходи, – буркнул в прихожей Нил. – Я сейчас…

Он юркнул на кухню, приложился к недопитой банке «Миллера», но пива хватило лишь на полтора глотка. Ему сейчас требовалось куда больше…

Когда он вошел в гостиную с полным стаканом, Крис сидел, прямой как палка, на краешке стула и, поджав губы, разглядывал царящий здесь беспорядок – тарелку, переполненную окурками, валяющийся на журнальном столике смокинг, брюки, лежащие на ковре рядом с пустой бутылкой.

– Ну да, – отозвался Нил на невысказанную реплику. – А с другой стороны, для кого стараться-то?

Он плюхнулся на диван, закинув ноги на журнальный столик, и поднял стакан.

– Твое здоровье! Тебе не предлагаю, лосьон после бритья тебя вряд ли устроит, а ничего другого, извини, нет, давно выпито. – Он героически хлебнул, с удовлетворением отметив гадливый ужас на лице Криса. – А теперь рассказывай.

Крис овладел собой, вновь напряг мощные челюсти в натужном голливудском смайле.

– Нил, ты, главное, отнесись к тому, что я буду говорить, спокойно и по возможности трезво. Ты же в сущности человек вменяемый и не можешь не понимать, что так будет лучше для всех. Сесиль – молодая здоровая женщина, она имеет право на нормальную полноценную семью, нормальных полноценных детей…

– О’кэй, Крис, считай, что ты меня убедил. Я непременно поговорю с Сесиль, когда она вернется, и приложу все усилия, чтобы наладить нашу совместную жизнь. А теперь, если сеанс семейного консультирования окончен…

– Нил, ты не понял. Сесиль не вернется. Она поехала не просто в Вашингтон, а в юридический отдел французского посольства.

– Зачем?

– Для оформления развода ex absentia[33]. Скорее всего, не потребуется даже твоего присутствия. Просто подпишешь бумаги и отправишь по почте.

– Угу… А что будет, если не подпишу?

– Существенно осложнишь жизнь всем, но главным образом себе. Ты же понимаешь, что не тебе тягаться с нами. Конечно, теоретически все равны перед законом, но практически… Нил, мы попросту раздавим тебя. Я имею право употребить местоимение «мы». Дело в том, что Сесиль ждет от меня ребенка.

Крис ослепительно улыбнулся. Нилу очень захотелось со всей мочи вмазать по этой самодовольной харе, посмотреть, как брызнет фарфоровым дождиком чудо американской стоматологии. Но он сдержался. В конце концов, в том, что Сесиль предпочла это жвачное, виноват в первую очередь он сам, а переход на кулачные аргументы лишь акцентировал бы моральное поражение.

– Мои поздравления… Ну, давай свои бумаги.

– Собственно, в предварительном порядке, чтобы дать делу ход по упрощенной процедуре, от тебя нужны только две подписи – под согласием на развод и под взаимным отказом от имущественных претензий. Сесиль уже подписала оба документа.

Крис расстегнул портфель.

Нил вытащил из кармана мятую пачку «Уинстона», закурил.

– Из дома можешь пока не съезжать, университет оплатил аренду до конца года, – говорил Крис, достав желтую папочку и вытаскивая из нее бумаги. – Еще Сесиль оставляет тебе парижскую квартиру, правда, продать ее ты не сможешь, поскольку права собственности остаются за Сесиль… Эй, тебе не кажется, что не очень-то вежливо курить, находясь в одном помещении с некурящим?

Нил медленно встал, подошел к Крису, выпустил струйку дыма прямо в улыбающуюся физиономию.

– Ну так выйди.

– Но ты… ты подпишешь?

– Я подумаю. Жди во дворе.

Крис вышел. Нил придвинул к себе документ. «Мы, нижеподписавшиеся… настоящим подтверждаем…» Буквы плыли перед глазами, наскакивали друг на друга, менялись местами, где-то на третьей строчке взгляд зацепился за слово «куннилингус», которое при повторном прочтении сменилось на «совокупный». Нил крякнул, взялся за недопитый стакан, в котором, кстати, был отнюдь не лосьон, а вполне пристойный кулинарный херес, опрокинул в рот, а последнюю каплю, перевернув стакан над бумагой, выцедил на параграф о взаимном отказе от притязаний на любые будущие доходы другой стороны. Потом взял ручку и напротив четкой, филигранной подписи Сесиль размашисто вывел: «Н. Баренцев». Нищ, но свободен.

Крис терпеливо ждал его на крыльце.

– Держи. – Нил протянул ему папочку. – Привет Сесиль. И fuck you very much за все хорошее…

– Тебе того же… Да, Нил, еще одно… Мы с Сесиль понимаем, насколько тебе сейчас тяжело и одиноко. Вот. – Он протянул Нилу какой-то предмет в оберточной бумаге. – Это поддержит тебя в трудную минуту, а когда дозреешь, звони, там вложен список наших контактных телефонов. Бай!.. И очень советую подыскать себе работу.

Крис пошел к машине, а Нил задумчиво подбросил пакет на ладони. Судя по всему, там была книга.

«БМВ» Криса плавно покатил прочь.

Нил глянул ему вслед, прикрыв глаза, живо представил себе, как с эффектным хлопком лопается шина, и красное авто с визжащими от ужаса Сесиль и Крисом, припадая на обод, медленно и неотвратимо скатывается в пропасть…

«Да ладно, – подумал Нил. – Нехай живут».

Дома он развернул пакет и извлек толстый том в синем переплете. Золотые буквы гласили: «Книга Мормона. Новые свидетельства об Иисусе Христе».

Это ж надо, куда занесло наследницу древнего и славного католического рода! Впрочем, как говорится, любовь зла…

* * *

– Похоже, наша беспутная мамаша здорово влипла.

– Чья еще мамаша? – Таня Дарлинг недоуменно посмотрела на Соню поверх очков.

– Наша. Биологическая мамочка нашего пупсика. Вот посмотри, что прислали в редакцию для европейского дайджеста.

Соня бросила на Танин рабочий стол номер «Пари-Суар».

– Третья полоса. Я отчеркнула.

Таня внимательнейшим образом проглядела отчеркнутую заметку, щелкнула кнопкой селектора.

– Эмили, дайте мне Москву. Такиди… Спасибо, Соня, я разберусь, по-моему, здесь какая-то подстава…

В селекторе раздался голос Эмили:

– Москва, миссис Дарлинг.

Таня взяла трубку.

– Архимеда Яновича… Здравствуй, Арик, не забыл еще?.. Да Рыжая, Рыжая, кто ж еще… Да, все хорошо… Представь себе, из Лондона… Слушай, нужна твоя помощь, по старой дружбе… Нет, информация. Мне отсюда собрать затруднительно… Записывай…

* * *

Нил босиком протопал до калитки, со вздохом открыл почтовый ящик и выгреб кипу конвертов. Газет они не выписывали, личные письма сводились к ежемесячным слезливым эпистолам от Мари-Мадлен и редчайшим, под настроение, открыточкам от Ольги Владимировны. Всю свою обширную профессиональную переписку Сесиль вела исключительно через фирму, а то, что они получали на дом, так или иначе сводилось к выкачиванию денег. Счета, уведомления, рекламные проспекты. Казалось, не было в Соединенных Штатах организации, не претендующей на кошелек семьи Баренцевых-Дерьян.

Сесиль приучила его трепетно относиться к такой корреспонденции и тщательным образом сортировать ее – что подлежит немедленной оплате, что требует уточнений и выяснений, что следует вырезать и сохранить; на что нужно ответить письменным отказом, на что достаточно отреагировать телефонным звонком и что, наконец, можно с чистой совестью отправить в мусорную корзину. Поскольку Нил постоянно с этим путался, Сесиль составила подробнейший меморандум и прикрепила его на стенке возле коврика с кармашками, предназначенными для корешков квитанций, купонов на скидки и тому подобной ерунды.

Нил вывалил конверты на кухонный стол, достал карандаш, бумагу, пепельницу, откупорил банку пива – надо же было оборудовать рабочее место, прежде чем приступать к сортировке…

Он поднес пиво к губам и неожиданно фыркнул, окатив пеной нос и щеки. Все! Баста! Финита! Пусть теперь этой похабелью мормоны занимаются, для них это так же естественно, как в сортир сходить… Он закурил, задумчиво провел зажженной зажигалкой вдоль краешка верхнего конверта. А не спалить ли все к такой-то матери, пусть потом разбираются? Нет, это мелко, в конце концов, если разобраться, ему не за что мстить Сесиль. Она терпела, сколько могла…

Нил сгреб письма, намереваясь отнести их в кабинет Сесиль. Один конверт – большой, непривычного желтого цвета – шлепнулся на пол. Поднимая его, Нил увидел, что на письме стоит парижской штемпель и что адресовано оно лично ему, мсье Нилу Баренцеву.

Нил вскрыл конверт и достал сложенную вчетверо страничку из «Пари-Суар». Никакой пояснительной записки не прилагалось, не было и координат отправителя. Озадаченный Нил раскрыл газету.

Фотографию он увидел не сразу, а увидев, остолбенел. Так задрожали руки, что пришлось положить газету на стол.

На фото были запечатлены двое сосредоточенных полицейских, а между ними – Лиз, его Лиз! Волосы растрепаны, рот открыт, должно быть, она в этот момент что-то выкрикнула. Подпись под фотографией рассеяла последние сомнения: «Элизабет Дальбер, художница-наркоторговка. Теперь придется отвечать за свои художества!» Сверху заголовок: «Сквот левых художников оказался крупнейшим складом героина». Дальше Нил не мог прочитать ни слова. Надо что-то делать, надо срочно лететь, спасать ее. Наркотики – полный бред, ее просто кто-то подставил; главное – она нашлась, она во Франции, скоро он сможет увидеть ее… «Я вытащу ее, вытащу непременно, все утрясется, какая из нее, к черту, наркоторговка. Смешно подумать… Только бы встретиться, встретиться скорее… Только вот кто же прислал эту газету? Господи, да конечно же она сама и прислала. Через адвоката или еще как-нибудь. Она надеется на меня, ждет меня…»

К телефону долго никто не подходил. Нервы были напряжены до предела.

– Алло. – Доминик опять страдала от мигрени, это сразу стало понятно по голосу.

– Дорогая, это я. У меня к тебе просьба, как всегда, для всех остальных невыполнимая. Ты же волшебница у меня, все можешь. Помоги, и клянусь, что не в последний раз прошу. Как же мне без тебя на этом свете?

– Я еще вчера знала, что ты проявишься. Мне сон был. Ты в лодке по грязной воде плывешь, и парус не можешь натянуть, и ветер. Я поняла, что беда на тебя идет. Ну, что надо? Нет, это после, сначала скажи, когда приедешь, я хочу тебя прямо сейчас.

– Приеду сразу, как ты решишь мои проблемы, и это не шантаж. Это очень важно для меня. Посмотри «Пари-Суар» от шестнадцатого, третья страница. Полиция взяла склад героина, там еще фотография. Элизабет Дальбер, запиши, «Элизабет Дальбер», пишется «Дальберг», мне надо увидеть эту девушку как можно скорее. – Нил, как мог, скрывал свои чувства и говорил без истерии в голосе, хотя хотелось кричать.

– У меня ужасно болит голова, а ты с какими-то девушками ко мне пристаешь, ну да ладно, посмотрю вечером, может, что и придумаю. Пройдусь по связям Коко, вдове героя Франции небось не откажут…

– Спасибо, роза моя. Когда позвонить? Завтра удобно?

– Да ты рехнулся, какое завтра, тут и за неделю ничего не сделаешь! Ну ладно, все равно звони, когда захочешь.

– Целую. – Нил бросил трубку.

Наскоро собравшись, он рванул в Бостон.

В этот день улететь не получилось – когда он расплачивался по электронной карте за заказанный билет, выяснилось, что денег на их с Сесиль общем счету элементарно не хватает на билет до Парижа. Можно было не уточнять, кто приложил руку к этому делу; Сесиль вряд ли пошла бы на такое по собственной инициативе. Нил лихорадочно вывернул карманы, наскреб недостающие шестнадцать долларов, но билет брать не стал, поскольку перспектива оказаться в Париже без гроша его не устраивала.

Ладно, гады, сами напросились! Война так война! Хорошо еще, хоть на бензин оставили.

К вечеру Нил возвратился в Проспект. Оставив «датсун» на улице, вбежал в дом, прямиком устремился в спальню, снял со стены портрет Мари-Мадлен, матери Сесиль, набрал на дверце маленького настенного сейфа известное ему четырехзначное число. Найдя искомое, он тихо прикрыл дверцу и повесил портрет на прежнее место.

Только внизу, на кухне, пользуя больные нервы хересом и сигарой, он отомкнул золотую застежку на продолговатом сафьяновом футляре.

На белом атласном ложе покоилось редкостной красоты ожерелье – крупные синие сапфиры, обрамленные бриллиантами, в оправе из белого золота.

Сделанное его прадедом Францем Бирнбаумом для своей жены, стало быть, для прабабушки Нила. Украденное большевиками, возвращенное в семью его дедом Вальтером Бирнбаумом и подаренное бабушке Александре Павловне. Вновь украденное и через много лет вернувшееся уже к нему, к Нилу, посмертным подарком первой жены, Линды, укравшей его у вора. Подаренное им второй жене, теперь фактически бывшей…

Старый еврей в ювелирном салоне на Коммон долго и придирчиво изучал ожерелье в лупу и наконец предложил Нилу два варианта: или продать за девять тысяч долларов, или заложить под проценты за три. Нил без колебаний выбрал второе.

Закладную квитанцию он выслал Сесиль уже из аэропорта, написав на конверте адрес ее офиса.

Из Руасси Нил доехал на электричке, плавно переходящей в метро.

Прежде чем подняться на свой седьмой этаж, он заглянул в отделение «Франс Телеком» и заплатил за подключение городского номера.

Сработали телефонисты оперативно, еще с лестничной площадки он услышал заливистую трель звонка.

Не закрыв за собой дверь и не сбросив плаща, Нил вбежал в гостиную и сорвал трубку.

– Доминик?!

– Извините, это мсье Паренсеф? – отозвался незнакомый мужской голос. – Мсье Ниль Паренсеф?

– Да. Кто говорит?

– Адвокат Оливье Зискинд. Контора «Зискинд и Перельман».

– Адвокат?.. А, понятно, вы по поручению Сесиль… которая пока еще мадам Баренцев, но не хочет ей оставаться. Однако быстро сработано, поздравляю…

– Боюсь, я не понимаю вас. Мы пытаемся связаться с вами уже на протяжении двух недель… Мсье Паренсеф, не могли бы вы подъехать к госпиталю Амбруаза Парэ в ближайшее удобное для вас время? Дело очень срочное, не терпящее никаких отлагательств.

– К госпиталю? Но зачем? И почему такая срочность?

– Дело в том, что наш клиент, мсье Корбо, находится при смерти и может в любую минуту покинуть сей бренный мир…

– Но я не знаю никакого Корбо. Это какая-то ошибка.

– Нет, мсье, это не ошибка. Наш клиент предупреждал, что вы можете не знать его фамилии, и просил в таком случае напомнить вам про красный шарф…

– Красный шарф?.. Погодите, так это что, Фил, старый клошар с моста Тольбья?

– Да, мсье Филипп Корбо, пятидесяти пяти лет.

– Я еду! Ждите меня у главного входа…

Нил с трудом узнал старину Филиппа. И дело было не в тяжелой болезни, наложившей свой нестираемый отпечаток на облик старика – хотя, не такой уж он, оказывается, и старик, пятьдесят пять – это еще не старость. Просто Нил никогда прежде не видел его умытым, выбритым, на фоне белоснежных простыней и стерильно-чистой одноместной больничной палаты. Глаза Фила были незряче устремлены в белый потолок; к тощей, бледной, поросшей редкими волосками руке тянулась прозрачная кишка капельницы. У датчика, отсчитывающего слабый, неровный пульс, замерла молодая, невзрачная медсестра.

– Софи, оставьте нас, – размеренным, не терпящим возражений тоном проговорил адвокат Зискинд.

Медсестра бесшумно удалилась.

Зискинд показал Нилу на табуретку возле постели больного, сам по-хозяйски уселся в кресло у окна.

– Мсье Корбо, вы нас слышите? Мы разыскали вашего друга…

– Мы Наполеон Бонапарт! Чего разорался-то, кошерная морда? – прошелестел чуть слышно Филипп. – Я и сам слышу, хоть и слепой, но не глухой же. Разыскал – и славно… Эй, ты, алкоголик, дай руку… Сюда вот положи… Теперь чую – и точно ты.

– Фил, я…

– Помолчи пока, жалкие слова для бабы своей побереги. А ты, законник, сходи, проветрись пока. Только далеко не отходи, понадобишься скоро…

Адвокат Зискинд пожал плечами, выразительно посмотрел на Нила, вышел, прихватив свой черный портфельчик.

– Я вот чего сказать-то хочу, – продолжил Фил, услышав звук закрывающейся двери. – Я ведь в долгу перед тобой…

– Фил, о чем ты говоришь, какой долг?..

– Погоди, не перебивай… Сигару твою, что ты мне на сохранение дал, я не уберег… Схоронил, понимаешь, на барже, в самом укромном уголочке, куда ни одна сволочь сунуться не догадается, а она и того, баржа-то…

– Что «того»?

– Утонула, вот чего! Как-то возвращаемся мы с Жажкой с промысла домой – а дома-то и нет, одна труба торчит из воды. Не нырять же, сам подумай…

– И ничего не осталось?

– Только что при себе было… Ну и пошли мы себе дальше, а что делать, жаловаться некому, и страховку никто не заплатит… Вскорости нашли себе новое пристанище, в подвале под котельной. Не то, конечно, темнотища, да и сырость… Пару зим перекантовались кое-как, а потом здоровье совсем ни к черту стало, еле-еле на улицу выползал. А тут пошел как-то пропитание добывать и прямо на улице грохнулся, хорошо, добрые люди подобрали, сюда вот определили. Недурственно здесь помирать, самое место, чисто и тихо…

– Не говори так! Тебя вылечат, обязательно вылечат…

– Чушь! Да и не хочу я, давно уж душа на покой просится… Одно только не отпускает, к Боженьке-то, как там Жажка моя, хоть и проблядь последняя, а все живая душа… Ты, парень, разыщи мне ее, понимаю, непросто это, но ты разыщи… Может, так и ошивается у нашего подвала, так я тебе скажу, как его найти… Эй, ты чего лыбишься, я смешное сказал?

И каким зрением углядел слепой клошар улыбку, лишь чуть-чуть тронувшую губы Нила?

– Фил, я хотел тебе сказать, но ты не дал мне и слова вставить… Понимаешь, Жажа… она здесь, внизу, ее не надо искать, она сама нашла меня у входа в корпус, и я сказал, что это моя собака…

– Ты сказал, что это твоя собака… И ты действительно готов заботиться о ней, когда я… когда меня не станет?

– Готов.

– И ты не сдашь ее на живодерню, не пристрелишь, не утопишь, как утопили ту русскую собаку… ну, ты еще рассказывал…

– Я рассказывал? Про Муму?

– Да, да, ее звали Муму… Ты клянешься?

– Я? Да, Фил, я дам ей все, о чем только может мечтать собака.

– Не врешь? Ладно, ступай, приведи мне ее. Ты должен повторить это в ее присутствии… Да, и позови этого адвокатишку пархатого, он тоже нужен.

Чувствуя себя полным идиотом, Нил вышел в коридор.

У окна маялся без дела адвокат Зискинд.

– Он просит вас, – сказал ему Нил. – А я иду вниз. Помните, та псина, что у входа облизала мне ботинок, а вас облаяла? Так вот, это его собака, он просил привести ее…

Нил замолчал. По коридору деловито трусила Жажа.

И такое мудрое создание – на живодерню? Да никогда!..

– Итак, вы, господин Нил Баренцев, проживающий в городе Париже по адресу… в присутствии двух свидетелей, госпожи Софи Пейрак, медицинской сестры, и господина Мохаммеда Диба, служащего охраны, добровольно принимаете на себя все обязательства, сопряженные с обеспечением достойного содержания особы, известной под именем Жажа, собаки, женского пола, порода неизвестна, цвет белый, возраст шесть лет?

– Принимаю.

– Распишитесь вот здесь… и здесь. Свидетели, распишитесь. Благодарю вас. Переходим ко второму документу.

Адвокат Зискинд поправил очки, поднес к глазам исписанный лист гербовой бумаги, откашлялся.

– «Я, Филипп Корбо, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое движимое и недвижимое имущество единственному моему наследнику Баренцеву Нилу…» Мсье Корбо, подпишите, будьте добры…

Адвокат положил завещание на разлинованную дощечку, на которой регистрировалась температура больного. Охранник-араб поднес дощечку к груди Филиппа, медсестра вложила ему в руку авторучку и подвела руку к нужному месту.

Филипп поставил закорючку и в изнеможении откинулся на подушку.

– Господа, теперь вы, – обратился адвокат к свидетелям. – Подпишите здесь и здесь, все вы свободны, благодарю вас. Господин нотариус…

Вызванный по этому случаю штатный больничный нотариус, пожилой, с бархатной бородавкой на носу, с важным видом скрепил документ надлежащими печатями и расписался.

– Вот так, парень, вступай в права наследства… – прошептал Фил, хотел рассмеяться, но только закашлялся.

Кашлял мучительно, долго; прибежавшая по звонку медсестра брызнула ему в рот из ингалятора и сделала укол. Фил схватил ее за руку, по лицу его пробежала судорога. Посиневшие губы шевелились, будто он силился произнести одно короткое слово, но все не получалось.

– Жажа, – догадался Нил. – Он хочет попрощаться с собакой. Жажа!

Он приоткрыл дверь туалета, оттуда пулей выскочила Жажа и прыгнула на грудь Филиппа, перепачкав простыню своей грязной шерстью.

– О! – Медсестра чуть не грохнулась в обморок. – Это неслыханно! Вы привели с собой в палату этого грязного пса и все время прятали его здесь! Это вопиющее нарушение наших правил…

– Да наплюйте вы хоть раз на эти правила! – прошипел Нил. – Вы что, не видите, человек умирает…

– Но антисанитария!

– Черт побери, вот вам на дезинфекцию!

Нил, не глядя, выгреб из кошелька несколько купюр, сунул медсестре, оторопевшей от такого напора.

Жажа лизала впавшие щеки Филиппа, заострившийся нос. Его тощие пальцы перебирали ее густую, серую от грязи белую шерстку. Потом рука его дернулась, замерла на мгновение, бессильно упала на одеяло.

Жажа тихо завыла.

– Все кончено, – тихо сказал адвокат. – Пойдемте, мсье Баренцев, и заберите вашего пса…

Куча тряпья, среди которой Нил узнал бывший свой шарф, горсть мелочи, рваная пятидесятифранковая купюра да обшарпанная плоская жестяная коробочка с двумя старыми фотографиями – вот и все, что осталось от старого клошара, единственной, если разобраться, родной души в этом чертовом чужеземье…

– Имущество покойного, – сказал администратор. – Можете забирать.

– Я возьму только фото, на память, – сказал Нил. – И еще, пожалуй, шарф.

– Насчет похорон вы не беспокойтесь, мсье, мы все возьмем на себя. Хорошее кладбище, в Малаков, недалеко от стадиона. Вы только оставьте адрес, по которому мы могли бы выслать счет…

В вестибюле Нил неожиданно для себя увидел адвоката Зискинда.

– Вы меня ждете? Но я думал… Ах да, конечно, ваш гонорар…

– Гонорар подождет, мсье Нил. Прежде надо отрегулировать еще один вопрос. Не знаю, как вы, а я чертовски голоден. Не заехать ли нам в «Амбассадор»?

– Знаете, честно говоря, я предпочел бы что-нибудь поскромнее. Знаете ли, забыл захватить из дома деньги…

– Пустое, друг мой, пустое. Я угощаю…

За устрицами и стейком-тартар, под отменное розовое бургундское, адвокат поведал Нилу любопытнейшую историю жизни своего покойного клиента, отнюдь не всегда бывшего старым клошаром.

Когда-то Филипп Корбо имел процветающий строительный бизнес, его специализацией были курортные отели, и он мотался по всему миру, редко бывая дома. Первая жена его умерла рано; со второй сразу не поладил единственный сын, ушел из дома, пристрастился к наркотикам и вскоре умер от гепатита в далеком Катманду. Жена завела себе любовника и открыто жила с ним, проматывая деньги, заработанные мужем, и он не мог ничего поделать – так был составлен брачный контракт. В конце концов, беды надломили Филиппа, он запил, послал к чертям и бизнес, и семью и со временем опустился на самое дно. Но и жене его удача улыбалась недолго. По доверенности, полученной от Филиппа, она продала его предприятие за кругленькую сумму, но распорядиться деньгами так и не успела – отдыхая с любовником на горнолыжном курорте в Альпах, вместе с оным (не с курортом, с любовником) рухнула в пропасть при аварии на канатной дороге. Единственным ее наследником, согласно тому же брачному контракту, оставался Филипп, но разыскать его удалось лишь недавно, когда старик загремел в больницу и данные о нем попали в компьютерную сеть. Все это время деньги висели на текущем счету, процентов не приносили, а только обесценивались, зато портфель ценных бумаг, собранный еще в бытность Филиппа активным бизнесменом, за последние десять лет подорожал раза в три, так что даже после вычета громадного налога на наследство и немалых затрат на все необходимые процедуры получалась вполне пристойная сумма в пятьдесят два миллиона франков – больше восьми миллионов долларов. И сумма эта теперь всецело принадлежала Нилу…

На другой день окончательно решилась дальнейшая судьба Жажа. Доминик была несказанно обрадована подарку; она без устали тискала Жажа, подстриженную, завитую, благоухающую лучшим собачьим шампунем. От восторга она не находила слов и только повторяла:

– О, Нил… о, Нил… о, Жажа, моя маленькая, моя сладенькая Жа-жа… О, Нил, какой же ты все-таки чуткий, галантный мужчина! О, Жажа…

Благоразумно выждав минут десять, Нил все-таки сменил тему:

– Доминик, милая, а как насчет моей просьбы? Ты не забыла?

– О, дорогой, я, конечно же, ничего не забыла, я не могла забыть, в твоем голосе звучало такое отчаяние! Я даже смирю свое любопытство и не стану выспрашивать, в чем тут дело… Ты останешься на ночь?

– Так когда я смогу повидаться с Элизабет Дальбер?

– Боже, какой нетерпеливый! Завтра в четырнадцать тридцать тебя ждут в комиссариате девятнадцатого округа, это у входа в парк Бют-Шомон, найдешь?

– Найду.

– Выедешь утром, часиков в десять, и как раз успеешь… А теперь будь хорошим мальчиком и обними свою девочку…

Нил, даром что шестой год жил в царстве подлого чистогана, денежным фетишизмом так и не заразился. Поэтому, отдыхая после первой порции ласк, он честно и откровенно рассказал Доминик про свалившееся на его голову наследство и спросил, на какую долю она хотела бы рассчитывать – в конце концов, она взяла на себя всю заботу о Жажа, да и сам он вряд ли без ее помощи довел бы дело до конца.

Очень хорошо, что он затеял этот разговор, когда они, лежа в постели, пили белое вино, а не, скажем, горячий чай, потому что жидкость из стакана Доминик выплеснулась ему прямо в лицо.

– Негодяй! – воскликнула она и, вскочив, убежала в слезах.

Теряясь в догадках, Нил устремился вслед за ней.

Она лежала ничком поперек широкой софы в гостиной и заходилась в рыданиях.

Нил робко подсел рядом, тронул ее за плечо.

– Ну что ты, что ты, я не хотел…

Она сбросила его руку.

– Не смей прикасаться ко мне! Мерзавец! Предлагать мне деньги за любовь, как шлюхе! Как последней шлюхе!..

Этой ночью Нил превзошел себя, и под утро Доминик сменила гнев на милость:

– Так что ты там говорил про мою долю? Нет, лично мне от тебя ничего не надо, но надо же обеспечить будущее детишек…

Нил от удивления чуть сигарету не проглотил.

– Каких еще детишек? Ты мне ничего не говорила…

– Все-таки вы, мужчины, удивительно ненаблюдательный народ. Ты даже не заметил, что моя девочка, моя ненаглядная Жажулечка, ждет прибавления семейства.

Доминик схватила Жажа, нахально разлегшуюся между ними, и чмокнула в черный носик.

– Угу… – Нил дождался паузы в нежностях. – Ну что, Жажка, распутница этакая, опять нагуляла?

Ответом ему была ленивая собачья улыбка…

– Да, я что-то не вижу Жака, ты его отпустила в отпуск? – уже у машины вспомнил Нил.

– Ой, я же тебе не рассказала. После гибели Базиля. Он разбился на машине по дороге от нас в Париж. Говорят, отказали тормоза. Такое горе… Жак уволился сразу после этого трагического случая и уехал к племяннице в деревню. С тех пор ничего от него не было слышно. Вот, я совершенно одна осталась.

Доминик скорчила трагическое лицо. Но тут же бросилась к кустам, где Жажа, найдя что-то вкусное для себя, нахально грызла.

– Нельзя, брось немедленно эту гадость.

Доминик схватила покорную собаку, прижала к себе как ребенка и, целуя ее в хитрую мордочку, пошла прощаться с Нилом.

Ввели девушку. Она равнодушно посмотрела на Нила и покорно села напротив. Конечно, это была не Лиз. Общее в облике, безусловно, имелось, хотя ни рост, ни фигура не имели и приблизительного сходства с его любимой. Девушка была небольшого роста, худая, но не хрупкая. Некрасивые руки с короткими пальцами и грубоватые черты лица выдавали ее пролетарское происхождение. Лицо действительно было похоже, только оно, казалось, не было вылеплено до конца, будто черновой вариант скульптора, бросившего модель, не доведя ее до совершенства.

– Как ваше настоящее имя? – Сделанное открытие и обрадовало Нила, и огорчило. – Говорите правду, я не из полиции и не собираюсь вас закладывать.

– Да мне плевать, откуда ты, я все равно ничего не скажу.

Голос у нее был грубый и прокуренный, но акцент Нил услышал и сразу почему-то перешел на русский:

– Ты давно из России приехала?

Девушка побледнела и, секунду подумав, кивнула:

– Уже полгода.

– Где ты взяла ее документы? Учти, ты меня совсем не интересуешь, а вот настоящая Лиз – очень. Гарантирую, что чистосердечное признание спасет тебя на некоторое время, пока французы сами тебя не раскроют. Здешняя тюрьма – просто курорт по сравнению с нашими зонами, в книжках, наверное, читала? Так что выбирай сама.

– Закурить дай!

Девушка жадно затянулась предложенным «Голуазом» и, устремив взгляд куда-то в угол, заговорила:

– Это долгая история. Она сама отдала мне свой паспорт… Как-то мы зашли в театральный магазин и начали мерить парики. Когда я нацепила парик с точно такими же волосами, как у Лиз, наше сходство стало совсем очевидно. Вот я и решила, что можно попробовать съездить ненадолго, посмотреть Францию, Париж. Так-то фиг выпустят. Я с детства знаю язык, потому что мать преподом работает. А потом все так закрутилось… В общем, остальное ты знаешь, раз пришел сюда. А свой паспорт я Лизке отдала, чтобы менты не прикапывались и прочие. А где она, я не знаю, но должна быть в Питере. Она снимала у кого-то, а так все у нас тусовалась, в общаге да в «Сайгоне».

– Ну так зовут-то тебя как?

Нил терял терпение, в любую минуту ее могли увести.

– Да обыкновенно зовут. Света я, Сапунова. Кличка СС. В Питере меня хорошо знают центровые. Но ты обещал, смотри, не закладывай, может, еще выкручусь. А на зону на нашу все равно не пойду, лучше уж здесь остаться, у них и кладбища комфортные, пусть хоть так, но получу постоянное место жительства.

– Значит, слушай, Света, и внимательно. Французскому мама тебя выучила, а вот правду говорить – нет. Я сейчас тебя сдаю с головой следователю, а предыдущий наш договор аннулируется по причине дезы. У тебя две минуты на исправление. А о кладбище будешь на нарах мечтать, если тебя на лесоповале не потеряют. За то же вранье – это нигде не приветствуется.

– А почему ей все, а мне ничего? – хищно прошипела Света. – Мать с двумя языками каждую копейку экономила, а уж про тряпки и говорить нечего, на все только и копили. Они машины меняют, когда хотят, и жрут от пуза то, что мы и в Новый год не видывали. Она, добренькая такая, и покормит, и джинсики отдаст поношенные. Витаминчики дедуля подбрасывал и валютку, которую я сроду в руках-то не держала. К ней все липнут, как мухи на навоз. А чего ради? Да все за жвачку да за пакетик из «Тати». Готовы ей были зад лизать все подряд. Есть она не могла наши продукты, так ей прямо с поезда раз в неделю из Европы дедуля пересылал. А за что? Я тоже человек и имею право жить не как скот. А паспорт ей и не нужен, если что, и новый выпишет, им все можно.

Сжатые кулаки побелели, но Нил сдержал себя.

– Так, говори телефон и адрес, слово лишнее прибавишь, и конец тебе.

Нил медленно встал.

– Адрес не знаю, на взгляд только помню, где-то на Петроградке, а телефон скажу…

Нил вышел на улицу, заметив на углу кабачок, зашел, заказал кофе с коньяком. Народу почти не было. «Недоговаривает, сука, что-то важное недоговаривает…» Тревога прочно засела в нем, и только в России, только там он сможет во всем разобраться и найти Лиз. Надо ехать.

Прямо в лапы к Асурову и его начальничкам? То-то они его по головке погладят – и за проваленное задание, и за трехлетнее молчание. С другой стороны, если бы нужен был – нашли бы, он же ни от кого не скрывался; у той же мамочки, Ольги свет Владимировны, записан его американский адресок, стало быть, и Конторе он известен. За себя Нилу не было страшно, но вот отдавать гэбэшникам Лиз… Надо что-то придумать. И срочно…

* * *

– В корзину! – отчеканила Таня.

Дерек Уайт обиженно приподнял бровь. Соня Миллер прищурилась. Стив Дорки испуганно прикрыл рот рукой. В малом подземном конференц-зале Бьюфорт-Хаус воцарилась напряженная тишина.

– Мистер Уайт, боюсь, что мы впустую потратили время и деньги. Я расторгаю контракт. Деньги по неустойке будут вам перечислены в течение недели.

Уайт поджал губы, пробурчал: «Это несмыханно!» – и устремился из зала вон. Видно, очень хотел хлопнуть дверью, но та была снабжена пневматическим амортизатором, и хлопнуть не получилось. В отместку великий режиссер пнул ее уже из коридора и, судя по донесшимся оттуда ругательствам, ушиб ногу.

– Таня, но как же так? – взмолился, обретя дар речи, Стив Дорки. – Теперь нам его не вернуть.

– И не надо.

– Но это же Маэстро, крупнейший мастер изысканного эротизма…

– Стив, мне остое… я устала объяснять, что мне не нужен изысканный эротизм. Не нужна Золотая ветвь Каннского фестиваля, не нужны аплодисменты эстетов и восторженные вопли критиков.

– Тогда надо было соглашаться на Стирпайка.

– Порнуха класса Х не нужна тем более. Мне нужен такой фильм, который крутили бы по всем программам, причем не в три часа ночи по субботам, а по будням в самый «прайм-тайм». Такой, чтобы рядовая английская мамаша, выросшая на «Коронейшн-стрит» и воскресных проповедях, смотрела бы его, затаив дыхание, без отвращения, стыда и скуки, а досмотрев, полезла бы в семейную кубышку и выдала своему прыщавому отпрыску десяток-другой квидов и отправила в наше заведение набираться уму-разуму. Хорошо бы и муженька послала следом, чтоб учился, засранец, как это делается. Такой, чтобы Комитет по образованию рекомендовал для просмотра на уроках по сексуальному воспитанию, а учителя водили бы школяров к нам на практические занятия. Такой, чтобы каждая девка мечтала хоть с недельку поработать на «Зарину»…

Ее речь прервал писк мобильного телефона. Таня вынула из жакетного кармана плоскую трубку, послушала, сказала «так» и отключилась.

– Таня, ты хочешь невозможного, – заметила доселе молчавшая Соня.

– Может быть. Но, как ты знаешь, я умею добиваться и невозможного.

Соня притихла, а Таня вновь обратилась к Стиву Дорки. Голос ее звучал ласково:

– Постарайся, милый, я тебя очень прошу…

Стив кивнул, отвернулся и неожиданно громко, в голос, разрыдался.

– Нервы, – констатировала Таня. – Что, Соня, отправим его в твой Хландино на недельку до второго? За счет заведения.

– Можно, – согласилась Соня.

Стив всхлипнул и опрометью выскочил из зала.

– Ты, кстати, тоже могла бы этим вопросом озадачиться. Бобу Максуэллу позвони, скажешь, за консультацию хорошо заплатим… Материалы, что тантристы с Гавайев прислали, отсмотрела?

– Да. Барахло. Один, правда, ничего, с гуру филиппинским. Забавный, и подходы нестандартные. Поглядишь?

– Не сейчас, я занята.

Приватный лифт вознес Таню в пентхаус, где располагался головной офис «Зарины» – сердце и средоточие маленькой империи, опутавшей город разветвленной, пока еще тонкой и реденькой паутиной «домов досуга», кабаре, косметических салонов и магазинчиков, бистро и художественных салонов. Номинально все эти учреждения принадлежали десятку небольших фирм и фирмочек. Сюда Таня заезжала едва ли чаще раза в неделю. Вполне овладев хитрым искусством делегирования обязанностей, она могла себе позволить не заниматься каждодневными, тактическими вопросами, коих так или иначе было неподъемное множество. Это за нее делал отменно вышколенный штат, дорожащий не только завидным жалованьем, но и ощущением собственной значимости, порожденным таким доверием руководства. Доверие они оправдывали в том числе и тем, что беззаветно стучали друг на друга, пресекая тем самым малейшую возможность сколько-нибудь организованной, серьезной подлянки. Сюда, на крышу элитарной высотки, расположенной напротив Кенсингтонского дворца, обители «народной» принцессы Ди, стекались дела только самые важные, самые срочные – и самые конфиденциальные.

Сейчас три кабинета, в которых обычно располагались сотрудники, пустовали по причине окончания рабочего дня. Только в просторной, залитой вечерним солнцем приемной – царстве Эмили, секретаря по жизни, способной без малейшего напряжения одновременно разговаривать по телефону, барабанить по клавишам компьютера и сражать посетителя улыбкой мегатонн на сорок, – находился, помимо самой Эмили, еще один человек, вольготно развалившийся в кожаном кресле. Впрочем, при виде Тани он моментально вскочил и замер, втянув живот. Таня ограничилась вежливым, исполненным достоинства кивком, стараясь не рассмеяться Джулиану в лицо. Институциональные законы в действии. Хоть ты и четвертое лицо в компании, технический директор и член правления, а все же знай, кто здесь босс. И характерно, как легко врос экс-вышибала в этот дебильный официоз, для самой Тани бывший своего рода затянувшейся игрой, иногда забавной, а иногда скучной и утомительной. Будто так и родился в белой отутюженной рубашке с идиотским галстуком на резиночке, с твердой пластмассовой папочкой в руках. Словно с ростом их бизнеса от веселого домика на улице Благодати до этого вот черно-белого обтекаемо-функционального суперофиса суперкорпорации в суперпентхаусе (тьфу, слова-то какие, будто картона наелась!) слетала с главпомощничка многослойная обертка, пока не обнаружился натуральный корпоративный гамбургер, разве что пережаренный малость. Захотелось поддеть, тем более что разговор предстоял весьма фертикультяпистый.

– Джулиан, лапушка, спасибо, что зашел, – пропела Таня нежнейшим голоском, прикрыв за ним дверь в офис, и, к его несказанному удивлению, клюнула алыми губами в благоухающую «Уилкинсоном» черную щеку. – Садись, садись. Коньячку, сигару?

– Я же не курю.

– Тогда, значит, коньячку.

Она нажала кнопочку дистанционного управления, черная полочка с толстыми папками ушла в стену, а на ее место неспешно выплыл застекленный бар с разнокалиберными бутылками. Таня выбрала большой коньячный бокал, в который полагается плескать несколько капель на донышко, до половины заполнила «Реми-Мартеном» и пододвинула к нему через полированный стол. После секундного замешательства он взял бокал, сделал символический глоток и решительно поставил на стол. Вспомнил, должно быть, что он не только подчиненный, обязанный исполнять любую прихоть босса, но и нехилый акционер, с которым здесь обязаны считаться.

– Я слушаю, – с суховатой почтительностью сказал он.

– Вчера мне был очень интересный телефонный звонок, – столь же непринужденно, будто в продолжение светской прелюдии, заявила Таня. – От Колина Фитцсиммонса.

Джулиан понимающе наклонил голову. Колин Фитцсиммонс был знаменитостью международной. Звезда его стремительно взошла три года назад, когда этого добротного профессионала средних лет, известного преимущественно по полицейским телесериалам, неожиданно пригласили на роль легендарного злодея Оуэна Глендауэра в исторической кинодраме из жизни средневекового Уэльса. Эту сильную, противоречивую личность Фитцсиммонс сыграл столь выразительно и страстно, что через каких-то три месяца после выхода фильма в прокат получил приглашение в Голливуд, где с тех пор успел сняться в трех эпических блокбастерах, получить «Оскара» и заключить прямо-таки фантастический контракт на пять лет. С Таней он познакомился, будучи еще относительно безвестным, скромным и молчаливым крепышом с обаятельной улыбкой и незадавшейся семейной жизнью. Жил он тогда в Хэмпстеде и нередко заглядывал на огонек в новый «центр досуга». Добившись успеха, он не забыл дома, где ему было так хорошо, всякий раз, бывая в Лондоне, находил время зайти, и в зале висела огромная фотография кинозвезды с теплым посвящением «царице Тане».

– И что Фитц? – поинтересовался Джулиан.

Такой поворот, похоже, вернул ему спокойствие, несколько поколебленное странным началом аудиенции.

– Лучше всех. Только по дому скучает. Но оттуда ему не вырваться, а потому решил обзавестись кусочком дома прямо у себя, на Лавровом Каньоне. У его менеджера есть на этот счет парочка идей, довольно заманчивых. Надо бы слетать туда, разобраться на месте, переговорить… У меня дел под завязочку, ты не мог бы?..

Немного дернулось веко, и пальцы сжали подлокотник – только и всего, но от Таниного внимания это не укрылось. Джулиан широко улыбнулся:

– Но, дарлинг, ты же знаешь, что мне лучше страну не покидать.

– Брось. Ты ж уважаемый бизнесмен, полезный член общества. Все бумаги в момент оформят и еще за честь почтут. К тому же, если бы у них на этого Джулиана д’Обюссона что-нибудь было, давно бы тебя прихватили. Верно, Франсуа?

Он вздрогнул.

– Не бойся, «жучки» здесь не водятся… Между прочим, я беседовала о твоей ситуации с одним грамотным барристером – без имен, естественно, – так он говорит, что у тебя очень хороший шанс легализоваться вчистую. Все же прекрасно помнят, какие ужасы творились на вашем Гаити при Папе Доке. И историю твоего отца поднять несложно. А что столько жил по подложным документам – так ведь опасался преследований злых тонтон-макутов и их агентов. Но главное, человек ты зажиточный, не шантрапа какая, налоги платишь исправно… Отличный повод для англичан блеснуть хваленым гуманизмом, а? Как тебе такой вариант?

Джулиан молчал.

– Думаешь, начнут всякие вопросы задавать, подтверждений требовать? А мы им подтверждения предоставим, свидетелей кучу найдем. Профессоров сорбоннских, сокурсников. Вот этих, например.

Таня придвинула к нему фотографию – улыбающийся, бородатый Джулиан в академической мантии и шапочке среди десятка молодых людей, одетых аналогично. Он взглянул на фотографию и тут же бросил. Руки его дрожали, взгляд заметался.

– Никто не откажется подтвердить, что ты – это ты. Это ведь, знаешь ли, миф, что для белых все черные на одно лицо. Могут, правда, спросить, куда ты настоящего Франсуа Гайона дел, – сам грохнул или шакалам гаитянским сдал, как папашу, – беспощадно продолжала Таня. – Только, пожалуйста, не стреляй глазками в поисках тяжелого предмета. Иначе придется лишить тебя жизни, а она мне еще пригодится. Тебе, надеюсь, тоже.

На лбу Джулиана вздулись жилы. Он схватил едва тронутый коньяк и залпом выпил. Хрустальный стебелек треснул в его пальцах, и пустой шар бокала покатился по ковру. Таня до краев наполнила новый бокал и метнула по полированной поверхности в направлении Джулиана.

– Угощайся, не стесняйся. А я тебе пока сказочку расскажу… Жил да был на белом свете один черный мальчик. Жил, обрати внимание, не в бедности и горе, а совсем наоборот. Папа у мальчика был преуспевающий адвокат, дедушка по маминой линии производил лосьон, который сильно курчавые волосы распрямляет, и на этом разбогател.

А мальчику нашему хотелось жить еще богаче, много богаче. В школе и дома ему внушали, что для этого надо усердно учиться и прилежно работать. Поверил мальчик, школу закончил лучшим в классе, в колледж поступил, науки успешно грыз, в бейсбол блистал, с девочками тоже отличался. В общем, не мальчик, а прям американская мечта. И вот приметили мальчика добрые дяди, послали доучиваться аж в Париж, в саму Сорбонну. А как доучился мальчик, взяли в свою фирму, во французское ее представительство. Платили ему щедро, по службе продвигали. Только мальчику этого мало было, джекпот ему, болезному, грезился, спать не давал. И вот году в семьдесят втором объявился наш герой в солнечной Калифорнии… Ну а про дальнейшее во всех газетах писали, по телевизору трубили. Ты позволь, я зачитаю небольшую выкладку.

Не дожидаясь ответа, Таня нацепила очки в черепаховой оправе. В них она походила не на директора школы, а на американскую актрису Ким Бэссинджер, хоть та вроде и без очков. Открыла бархатную папочку и извлекла розовый листочек.

– АО «Бонанза-Калифорния», прежде, кстати, совершенно неизвестное, занималось привлечением средств инвесторов для разработки нефтяных скважин в Калифорнии. Дивиденды, выплачиваемые по акциям компании, достигали небывалого уровня. Первые вкладчики, в числе которых было немало знаменитых деятелей кино, политиков, журналистов, получили за шесть месяцев по доллару и шестьдесят центов на каждый вложенный доллар. Деятельность «Бонанзы» сопровождалась агрессивной рекламой, что создало беспрецедентный ажиотаж… По просьбе отдельных вкладчиков «Бонанза» организовала поездки в пустыню, где желающим показывали нефтепровод. Позже следствие установило, что за нефтепровод выдавались перекрашенные ирригационные трубы с поддельной маркировкой… Деятельность «Бонанзы» вызвала интерес комиссии сената штата по экономической политике, но еще до вынесения постановления о ревизии все руководство фирмы бесследно исчезло. Вместе с ними исчезло более ста миллионов долларов из тех ста тридцати, которые доверили «Бонанзе» акционеры… Непосредственно с клиентами работал молодой темнокожий юрист, выпускник Сорбонны Дуэйн Мак-Ферлин.

– У меня тоже кое-что на тебя найдется, леди-босс, – замороженным голосом произнес Джулиан-Франсуа-Дуэйн.

Таня трижды свела и развела ладони, обозначив иронические аплодисменты.

– Браво. Далее по сценарию нам полагается, брызгая слюной, рычать страшные угрозы, а потом, успокоившись, ты начнешь разъяснять мне, что эти уворованные у честных заокеанских налогоплательщиков миллионы – суть финансовая основа нашего процветающего предприятия, которое со страшным треском рухнет в тот самый миг, когда кто-нибудь встанет на их след. А я должна, хлопая глазами и ушами, делать вид, будто верю каждому твоему слову.

Джулиан остолбенел.

– Но это правда.

– Это неправда, бледнолицый брат мой, и ты прекрасно это знаешь. Вы же, голубчики, уже в самом начале нашей затеи с Хэмпстедом не могли не понимать, что я не сильно поверю в мудозвона полковника, которому вдруг взбрендило вложить сотни тысяч в предприятие, мягко говоря, рискованное; и тем более не удовлетворюсь той пургой, которую гнал мне Бенни насчет дополнительных источников финансирования, и начну интересоваться, что да как. И тогда Соне Миллер сливается горячая информация, которую она, падкая на сенсации, как любой журналист, начинает с энтузиазмом разрабатывать. Про Бенни вам ничего особенного и придумывать не надо было – банковский клерк, осужденный за растрату и после отсидки обосновавшийся в хозяйстве мамаши Поппи и потихонечку, на пару с тобой, прибравший его к рукам. То, что номинальной хозяйкой оставалась эта пропитая блядь, тоже вполне объяснимо: бордель, принадлежащий парочке бывших зэков, привлек бы излишнее и неблагосклонное внимание полиции.

– Парочке? Ты не оговорилась? – спросил Джулиан сквозь стиснутые зубы.

– Парочке, дорогой мой, парочке. Бедная Соня настолько увлеклась эффектной историей юриста-жулика, который нагрел клиентов на миллионы и теперь выдает себя за сына гаитянского министра, вынужденного жить по подложным документам, что даже не озаботилась заняться менее романтической версией твоей биографии. Зато это сделал по моей просьбе Эрвин, к тому же имеющий, как бывший полицейский, неофициальный доступ к информации, закрытой даже для пронырливой Сони. Так вот, голубчик, отпечатки твоих пальчиков ни капельки не похожи на разосланные Интерполом отпечатки пальцев Дуэйна Мак-Ферлина, действительно очень на тебя похожего, зато полностью идентичны пальчикам некоего Джулиана Бишопа, манчестерского сутенера, осужденного в семьдесят втором на шесть месяцев за сводничество. Откинувшись, мистер Бишоп переехал в Лондон, женился на Глории д’Обюссон, родом как раз с Гаити, взял фамилию жены, через год развелся и так далее. Срок свой смешной мотал, кстати, в одной тюрьме с мистером Бенни. Так что тысячи три на откуп бардака тети Поппи ты еще худо-бедно наскрести мог, но уж никак не восемь миллионов, с твоей подачи прокрученных через «Зарину» за пять с половиной лет ее существования… Э, да ты так взмок, что смотреть жалко…

Таня нажала на другую кнопочку. Тихо загудел кондиционер.

– Сгубило киску любопытство, – пробормотал Джулиан.

– Ты что-то сказал или мне послышалось?

– Я сказал, что не рекомендую углубляться в эту тему. Тебе дали подняться, ничего взамен не требуют, условий не ставят. Живи и радуйся.

– Видишь ли, твой совет чуть-чуть запоздал. Ровно на сутки.

– Что ты имеешь в виду?

– Со сказочками мы уже разобрались. Теперь кино смотреть будем…

От нажатия очередной кнопочки засветился большой экран видеомагнитофона.

– Ты разверни кресло-то, чтобы обзор получше был, – предложила Таня, но сама собственному совету следовать не спешила: это, в своем роде, произведение искусства она уже видела, а наблюдать за реакцией Джулиана не в пример интереснее.

В техническом отношении фильмец был ниже среднего. Стационарная, словно на заре кинематографа, камера страдала к тому же астигматизмом: некоторые участки расплывались, в других изображение искажалось, как будто съемка велась под несколько иным углом. В отличие от оператора, художник-постановщик явно радел об эстетическом эффекте: площадка являла собой богатую, роскошно оформленную католическую часовню со всеми атрибутами – сводчатые расписные потолки, нижняя граница которых попадала в поле обзора камеры; большое витражное окно, с которого благосклонно взирают лики неведомых зрителям святых; фигурка Мадонны в парче и жемчугах; резной алтарь, украшенный, как водится, барельефом Тайной вечери. На возвышении перед алтарем, между четырех длинных и толстых свечей на высоких резных подставках стоял, сверкая медными ручками, открытый полированный гроб. В гробу, утопая в цветах, покоилось нечто, напоминающее мастерски исполненную куклу в человеческий рост, обряженную в пышное белое платье. В течение минут полутора не происходило ничего, потом откуда-то сзади вынырнула черная спина, на мгновение закрывшая обзор. Спина потихонечку, кошачьим шагом, удалялась от камеры, и стало видно, что принадлежит она мужчине, крупному во всех измерениях, облаченному в черный фрак, наискось перевязанный атласной голубой лентой. Поверх плеча мужчины виднелась верхушка громадной корзины с крупными, кажется, махровыми, белыми гладиолусами. Подойдя к возвышению, мужчина поставил цветы у изножья гроба и с некоторым трудом опустился на колени. С этой точки было не видно, чем он в этой позе занимается, но, судя по склоненной голове, человек молился.

– Это довольно долго продлится, – сказала Таня и открутила пленку вперед.

В ускоренном режиме мужчина смешно подпрыгнул, показал профиль в черной маске, поверх которой блеснули очки, и, перебирая ножками, убежал вбок, за пределы досягаемости камеры и тут же появился вновь. Таня поспешно переключила видик на воспроизведение.

Мужчина был совершенно гол, и нагота этого абсолютно безволосого тучного тела уже сама по себе казалась запредельно непристойной. В таком виде он походил не на человека, даже не на млекопитающего зверя, а на отъевшегося мучного червя. Пританцовывая и колыхая телесами, существо вновь приблизилось к возвышению и принялось обходить гроб против часовой стрелки. Впервые зритель получил возможность увидеть героя в лицо. Лицо, как и следовало ожидать, было толстое, круглое. Даже в этой своеобразной обстановке черты этого лица невольно ассоциировались с простотой, добродушием, некоторой рассеянностью в сочетании с мудрым лукавством. Этакий круглоносенький, очкастенький мистер Пиквик.

– Узнаешь? – Вопрос Тани был сугубо риторическим.

– Откуда это… у тебя? – надтреснутым голосом выговорил Джулиан.

Таня развела руками.

– Интуиция. Ну несимпатична мне была эта телекамера в левом притворе. Нацелена в голый угол, в тупик с пожарным шлангом, на монитор в дежурке не выводится. Лишняя, бесполезная. Но согласись, совсем уж бесполезных технических устройств не бывает – не люди чай. Вот я, стало быть, и попросила установить напротив этой камеры другую, такую миниатюрную…

Джулиан заскрипел зубами.

– Вчера днем тебя в том углу засекли, со мной по горячей линии связались – и вот вам результат. Ты, дружок, нам и показал, как оно работает. Преломление лазерного луча, значит? Можно, значит, не просто из-за угла снимать, а из-за трех углов, лишь бы в каждой узловой точке ма-аленький такой, незаметный отражатель поставить?

На экране тем временем набирало обороты зрелище, исключительное по своей мерзопакостности. Нетерпеливо суча ножками по сброшенным на пол цветам, толстячок-добрячок брюхом навалился на гроб. Пальцы его елозили по платью куклы. Вот отдернул руку, затряс кистью в воздухе – должно быть, на булавку какую-нибудь напоролся. Вот снова приложился, рванул с силой за укутанные кружевами плечи… По тому, как объект поддавался приложенной силе, как завалилась подкинутая толчком белокурая головка и упала рука, скинутая с груди, стало понятно, что в гроб положена не совсем кукла…

– Выруби, – прошептал Джулиан. – Меня сейчас вырвет.

– Сиди! – рявкнула Таня и вновь надавила на дистанционник. Что-то свистнуло, и Джулиан оказался пришпиленным к креслу неизвестно откуда выскочившими плотными пластмассовыми захватами. – Ты что ж, мразь, всех нас похоронить решил, а? Неужели ты не понимаешь, во что впутался, – «Зарину» попросту раздавят, как клопа, даже не прилагая особых усилий, а наши с тобой бренные останки даже не выловят в верховьях Темзы с чулком на шее, если только этот Пиквик…

– Какой Пиквик? – удивился Джулиан, гимназиев не кончавший. – Пиквик – это такой чай, а он…

– Да знаю я, кто он. – Таня покосилась на экран, где предмет их разговора воодушевленно полосовал длинным ножиком содранное-таки с «куклы» платье, натянув на голову черные кружевные трусики, добытые там же. – Значит, тебе, дураку, сказали, что он загорится желанием приобрести эксклюзивные права на этот кинематографический шедевр с собой в главной роли, и расплатится не только большими денежками, но и гарантиями безопасности для творческой группы? Дескать, если господин глава дружественной державы захочет бяку сделать, то и господину главе бяка будет неменьшая. Так?

Джулиан молчал. Таня обошла стол, склонилась над ним. В левое нижнее веко уперлось острое золотое перо «Картье».

– Говори, а то без глаза останешься. Для начала…

Таня слегка надавила на авторучку. Джулиан взвизгнул.

– Говори, – устало повторила Таня.

– Ну, Солидняк сказал, что дело чистое… – забормотал Джулиан.

– Погоди, что еще за Солидняк?

– Ну, который под полковника косит. Аферист знатный…

– Полковник Паунд?

Таня опустила ручку и расхохоталась.

– Ты чего? – недоуменно спросил Джулиан.

– Господи, ну какой же ты идиот!.. Солидняк… Вы что, даже не удосужились проверить, что это за птица, прежде чем с ним в дело входить?

– А как?

– Да хотя бы в юбилейный буклет заглянули. «Восемьдесят лет Британским бронетанкам» или что-то вроде, сейчас не припомню. На сорок пятой странице групповой портретик старших офицеров ее величества Девятого, и Паунд наш в обнимочку с командиром, в полный рост. Полковник-то настоящий! И непростой к тому же. Военная контрразведка. А если учесть, что Девятый в Западной Германии расквартирован, такой дядя там сидел не просто для отчетности.

– Про это что, тоже в буклете написано?

– Он еще иронизирует… Нет, конечно. Но иногда полезно бывает пивка попить с ветеранами… Так что не будет ни угроз, ни наездов, а будет милая конфиденциальная беседа на высшем уровне, и в качестве ответной любезности за небольшие уступки политического и экономического свойства высокому зарубежному гостю будут вместе с пленкой сданы все, кто имел или мог иметь к ней какое-либо касательство, – ты, я, весь персонал «Наннери», а может быть, и господин полковник. Он-то хоть за идею погибнет… Нет, я ошиблась…

Джулиан резко поднял голову. Таня подбородком показала на экран. «Пиквик», покончив с платьем, принялся кромсать ничком лежащее у гроба тело.

– Уступки будут крупными. Легко этот прозектор-любитель не отделается, не дадут. Хотелось бы, конечно, надеяться, что спецслужба не даст ходу этому убойному во всех отношениях материальчику и позволит нам пожить до следующего подобного раза, но, согласись, надежды мало. «Наннери», скорей всего, уцелеет – слишком уж ценная задумка, еще не раз пригодится, а вот смена караула будет полной… Эх, сколько учили, что для некрофилов есть Эстер, ну, Зулейека для разнообразия. Тогда еще был бы шанс отмазаться. Так ведь нет же, натуральную жмуру раздобыл…

– Двадцать тысяч квидов… – пробубнил Джулиан.

На него было жалко смотреть.

– Очень они тебе на том свете пригодятся!

От хлесткой пощечины голова Джулиана дернулась вбок. Он сплюнул кровавую слюну на ковер.

– Ну ладно, концерт окончен. – Таня повысила голос: – Эмили, два кофе, пожалуйста!

Дверь в приемную отворилась, но вместо Эмили вошел, озираясь, полковник Паунд, а в руках у него был не поднос с кофе, а никелированный пистолет, глядящий Тане прямо в лоб.

– Ай, да бросьте пушку, полковник, – спокойно сказала Таня. – Вам же не давали указания меня погасить.

Полковник пожал плечами и отвел пистолет в сторону.

– Вас – нет. – Он выразительно глянул на съежившегося в кресле Джулиана.

– А, этот… Он никуда не денется.

– Согласен. – Полковник отогнул полу пиджака и спрятал оружие. – Пленочку позвольте?

Он сделал шаг к потухшему экрану.

– Милости прошу. Цените – я ведь могла ее уничтожить… Вы, насколько я понимаю, получили мою записку?

– Обе, – отвечал полковник, занятый извлечением мини-кассеты из магнитофона. – Хитрая вы бестия, мэм, вот что я скажу. И чертовски рисковая.

– К вашим услугам… «Джонни Уокер», «Лафрейг», ирландское?

– Благодарю, у нас мало времени.

– Мне бы не хотелось оставлять его здесь…

– О нем позаботятся… А что это?

– Меня утомили длинные монологи, которые пришлось здесь произносить. Вот, чтобы не повторяться, я их записала.

Полковник хмыкнул.

– Думаю, это лишнее. Но все равно давайте. – Он положил Танину кассету в карман. – Вы уверены, что больше записей вашей беседы не имеется?

Она ответила обезоруживающей улыбкой.

– В чем нынче можно быть уверенным? Во всяком случае, я их не делала…

Очнулась она, вероятно, ночью, долго и тупо разглядывала полумрак совершенно незнакомой ей комнаты; потом приметила по правую руку прикроватный столик с лампой, потянулась к шнурку, дернула. Не работает. Таня протерла глаза. Слабый свет исходил откуда-то снизу, со стороны, противоположной темному, занавешенному окну. В принципе, и его хватало, чтобы в общих чертах рассмотреть помещение. Пузатый комод напротив кровати, над ним – зеркало во всю стену. Около окошка – бюро, на пустой поверхности которого белеет какой-то листочек. Большое кресло в углу. Безликим комфортом комната напоминала ту, в гнездышке тети Поппи, где Тане довелось прожить первые месяцы своего британского периода. Чуть повыше классом, зато не хватает некоторых мелочей – телевизора, будильника, пепельницы, телефона…

Таня сбросила ноги на пол, встала. Ее тут же повело, закружилась голова. Пошатнулась, но устояла. Дурная слабость во всем теле, прикрытом белой ночной рубашкой до пят, тупо ноет затылок и очень хочется пить. Состояние не блестящее, но терпимое. Подойдя к окну, Таня отдернула тяжелые шторы, посмотрела на подсвеченную далекими фонарями зелень, на край блестящей от недавнего дождя асфальтовой дорожки. Взялась за ручку на оконной раме, потянула вверх. Хлынул густой, влажный, свежий воздух. Мелкая стальная сетка, одновременно от комаров и от… Если приналечь, возможно, удастся выдавить… Но стоит ли торопиться?

Одна дверь вела в ванную. Здесь выключатель работал, и в ярком свете видно было хорошо. Но особенно смотреть было не на что. Все обычно, практично, гигиенично. На полке над раковиной и в шкафчике за зеркалом – всякие необходимые принадлежности, на вешалке – три махровых полотенца одного цвета, но разных размеров. Любопытно, пожалуй, лишь то, что рядом с полотенцами – ее купальный халат, а в шкафчике – ее соли для ванны, пенки, притирания. Да еще красочная табличка с правилами мытья рук. Листочек, взятый с бюро, чтобы прочесть при свете, был украшен голубоватозолотым логотипом – неразборчивые затейливые руны в цветочной виньетке. Ниже текст: «Дорогой гость! Прачечная служба „Элвендейла“ работает по вторникам и пятницам. Вам достаточно лишь сложить ваше белье в специальный пластиковый мешок…» Мерси вам за заботу!

В тамбуре, за дверцами встроенного шкафа Таня нашла часть своей одежки, аккуратно развешанной по плечикам и разложенной по полкам. Внизу стоял новенький чемоданчик с ее монограммой. Как оно сюда попало? В Саррей, что ли, заезжали? Ни черта не вспомнить – вырубили, сунули, как чурку… в самолет и на Третью улицу Строителей, и скоро явится Ипполит…

К удивлению Тани, дверь в коридор оказалась незапертой. Более того, замка вообще не было. Что ж, есть разные способы гарантировать полную госбезопасность проживающих… Наспех одевшись, она выскользнула в коридор. Нормальный пустой гостиничный коридор, желтый ковер, лампы в круглых плафонах, даже кадки с фикусами и зеркало на повороте. А за поворотом – закрытое окошечко в стене, а над окошечком надпись: «Дежурная медсестра». Если и стало понятней, то ненамного.

Коридор закончился просторным холлом. Мягкие кресла вокруг столиков, декоративный камин, чьи-то портреты на стенах. «Дар сэра Арчибальда Нахмансона, баронета». «Сия доска увековечивает щедрость леди Витцли-Путцли». «В память моего мужа, авиации генерала Корнелиуса ван дер Хер». А за холлом сквозь витринные стекла видны круглые столы с номерами. Таня огляделась, прошмыгнула в столовую, увидела выстроившийся вдоль стены сверкающий ряд автоматов. Газировка, соки, печенье, мороженое. И все бесплатно, как при коммунизме. Только старый сигаретный автомат нахально требовал денег. Таня немножко пошебуршала в раздолбанной щелке кстати подвернувшейся ложечкой, подергала за рычажки – и была вознаграждена пачкой мятных «Пикадилли». Нелучший вариант, но выбирать не приходится.

Утолив жажду двумя стаканами ананасового сока, Таня возвратилась в пустынный холл и вышла через него в другой холл, побольше, с выходом на улицу и консьержкой за высокой стойкой – первым человеком, встреченным в этом непонятном месте. Таня приблизилась.

– Привет! – с улыбкой прощебетала молодая, простоватая на вид консьержка. – Не спится, да?

– Ага, – дублируя улыбку, ответила Таня. – Огонечку не найдется?

– Не-а. Слева от столовой курилка, там спички есть… Новенькая, да? Сменщица говорила, вечером привезли одну, в нуль удолбанную. Это ты, что ли, она и есть? Быстро оклемалась… Сильно ломает?

– Да так, – неопределенно ответила Таня. – А что, «Элвендейл» – это очень круто?

– А то! Очередь на три месяца… Правильное место, подруга.

– Дарлин! – окликнули сзади с ударением на последний слог, и Таня, не сразу поняв, что обращаются к ней, удивленно повернулась и посмотрела на высокую желтолицую женщину в белом сестринском костюме, шутливо грозящую ей пальцем. – Ай-яй, нехорошая девочка! Ночью бай-бай надо, а не гулять по корпусу. Ну-ка пойдем в кроватку.

– Это обязательно? – осторожно осведомилась Таня.

– Подъем в шесть ноль-ноль, а днем спать запрещается, – совсем другим тоном сказала медсестра. – Если испытываете нарушения сна, на период острой абстиненции можете получать препараты, но не чаще одного раза в четыре часа.

– Простите, какие именно препараты?

– Валиум и фенобарбитал. Апоморфин или метадон – только по предписанию врача…

– Скажите, а без препаратов нельзя?

Медсестра неожиданно улыбнулась.

– Можно, разумеется. Скорейший отказ от замещающей терапии только приветствуется. А ночку не поспать – ничего страшного, от этого никто не умирал.

– Извините, а если не хочется лежать?..

– После отбоя не разрешается шуметь, громко разговаривать и заходить в комнаты других гостей. В вашем распоряжении курительный салон, библиотека, столовая. И еще, администрация просит до восхода солнца не выходить из помещения – это затрудняет их работу… Да, а где ваша бирка?

– Какая бирка? У меня нет никакой бирки.

– Ой, простите, мы не думали, что вы так скоро подниметесь. Пройдемте со мной, пожалуйста.

Медсестра выдала Тане через окошечко прямоугольный кусочек пластика, снабженный сзади булавкой, а спереди – красиво напечатанным именем «Darlene T.» и строго предупредила, что находиться без бирки разрешается только в своей комнате и при посещении плавательного бассейна.

До рассвета Таня знакомилась с небогатым и специфическим ассортиментом здешней библиотеки, а потом отправилась на рекогносцировку местности.

Двухэтажный Элвендейл-хаус стоял на холме, развернувшись тылом к тихой реке, берега которой поросли густым кустарником. Фасад его выходил на обширное ровное поле, окаймленное ухоженными цветочными клумбами. В обе стороны от поля отходили присыпанные желтым песочком липовые аллеи. Левая упиралась в ограду теннисного корта; правая вела к современного вида сооружению, стеклянные стены которого наводили на мысль об аквариуме. «Бассейн», – решила Таня и направилась туда. У бассейна аллея резко сворачивала влево и обрывалась возле серых хозяйственных построек. Дальше начиналась рощица. Таня вошла в нее, тихо ступая по сухой осыпавшейся хвое. Безлюдье, покой, безмятежность, розовое солнышко подсвечивает верхушки сосенок. Шагах в трех от Тани деловито грызет шишку большая серая белка. Таня подошла к непуганому зверьку, опустилась на корточки.

– Ну что, хвостатая, ты что-нибудь понимаешь? Я – нет.

Белка посмотрела на нее круглым глазом и, ничего не ответив, вернулась к прежнему занятию.

– Доброе утро!

Таня резко поднялась. На нее, приветливо улыбаясь, смотрел длиннолицый и лысый молодой человек в синем пиджаке.

– Я Терри, администратор. А вы – Дарлин, наша новенькая?

Таня наклонила голову в подтверждение.

– Гуляете? – участливо осведомился он. – Я только попрошу вас за ворота не выходить и вправо от променада не уклоняться. Там, видите ли, чужие владения, хозяева будут недовольны.

– Спасибо, Терри. А то я здесь ничего еще не знаю.

Она исподволь оглядывала администратора. Впечатления сильного рукопашного бойца не производит, хотя как знать. Из вооружения – только уоки-токи на ремешке. Лицо незамысловатое.

– Завтрак у нас в семь пятнадцать. Постарайтесь не опаздывать.

Она посмотрела ему в спину и двинулась дальше.

Ворота представляли собой два красиво сложенных из камня столбика по обеим сторонам дорожки. Один из столбиков украшала мраморная доска со словами: «Элвендейл. Частная собственность. Въезд по пропускам». Никаких шлагбаумов, никакой охраны, только из кустов поблескивают красные пятачки датчиков. За ворота Таня выходить не стала, свернула налево. Минут через сорок дорожка, описав круг мимо лужаек и рощиц, привела ее обратно в Элвендейл-хаус. У входа ее уже встречал улыбающийся Терри, препроводивший ее в столовую и показавший место за женским столиком. Соседок оказалось трое: пожилая толстушка с голубой челкой, чуть-чуть не дотягивающая до типажа «достойной старой дамы»; высушенная карга неопределенного возраста и совсем молодая девица, заторможенная, с остановившимся туманным взором и сальными волосами, уложенными в замысловатую прическу. Остальные столики были заняты мужчинами всевозможных образцов и типов. Там громко смеялись, перекидывались непонятными Тане шуточками, нередко кидали на нее взгляды, один даже подмигнул.

– Добро пожаловать в «Элвендейл», душечка, – приветливо сказала толстушка. – Я – Бекки, застольный капитан, а это – Ширли и Джейн. Это твоя первая лечебница, да?

– Угу, – коротко отозвалась Таня, ковыряя вилкой в салате с лососем.

– Считай, повезло. «Элвендейл» – местечко особенное, прямо райский уголок, а доктор Хундбеграбен – такая душка. Я здесь четвертый раз – и все добровольно… А тебя, милочка, что сюда привело?

– Да так… – повторила Таня уклончивую формулировку.

– Я понимаю, лапушка. Ну ничего, скоро ты поймешь, что у всех нас тут одинаковые проблемы, и только полная открытость поможет нам обрести исцеление.

– Открытость, честность и искренняя готовность, – встрепенувшись, высказалась заторможенная Джейн и вновь впала в ступор.

После завтрака все отправились на утреннее богослужение, а Таню пригласили на беседу к директору. «Ну вот, начинается», – подумала она на пороге кабинета, больше похожего на выставку дипломов и кубков. Беседа, однако, получилась совсем не такая, на которую рассчитывала Таня. Представительный седовласый мужчина осыпал ее любезностями, выразил робкую надежду, что дорогая гостья не слишком остро переживает неудобства, сопряженные с некоторыми ограничениями, вызванными, поверьте, исключительно заботой о благе гостей.

– Внешний мир должен остаться за воротами «Элвендейла», ибо для всех, кто пришел сюда обрести спасение, все люди, места и вещи внешнего мира окрашены в мрачный цвет химической зависимости, подчинившей себе все естество, – вкрадчиво говорил директор, накрыв Танину ладонь своей. – И лишь очистив свое сознание, тело и душу, полностью обновившись, познав радость истинного человеческого общения, высокую духовность, веру и силу противостоять пагубному пристрастию, возвратитесь вы в мир, искрящийся новыми гранями… Газеты, радио, телевидение, телефон и другие средства связи – в «Элвендейле» не знают, что это такое. Книги и музыка – только из рекомендованного списка. Свидания исключены. Письма, не более одного, каждую среду подаются в незапечатанном конверте администратору Мэри-Лу Эйч. У нее же по вторникам можно получить двадцать пять фунтов на карманные расходы. Если возникнут какие-либо проблемы или вопросы – милости прошу ко мне. Я принимаю каждый второй четверг с трех до пяти.

– Скажите, доктор Хундбеграбен…

– Просто Адольф, дорогая. Мы все здесь одна семья.

– Извините, Адольф, я… для меня все это так неожиданно… Я даже не помню, как попала сюда…

– Неудивительно. Вас привезла карета «скорой помощи».

– Но мои документы, чековая книжка… Здесь ведь, как я понимаю, частная клиника…

Директор поморщился.

– Прошу вас, Дарлин, не употребляйте слова «клиника». «Элвендейл» – это прибежище. Прибежище для усталых душ.

– Но…

– Счастлив был побеседовать с вами, Дарлин. Не бойтесь, все будет хорошо.

А вот за это еще предстоит побороться…

Вычислив полковника Паунда еще до завершения хэмпстедского проекта, она заняла позицию осторожного ожидания. В принципе, нетрудно было догадаться, что, коль скоро за ее раскрутку взялись спецслужбы, то рано или поздно встанет вопрос о сборе компромата на высокопоставленных лиц – для чего же еще нужны бордели, курируемые разведкой или контрразведкой? Она все ждала, когда партнер приоткроет карты; готовилась к блефу, к крутой торговле. Когда рано утром юный посыльный из «Наннери» вручил Тане кассету с ночными экзерсисами высокого зарубежного гостя – осталось загадкой, как мальчишку не притормозили люди Паунда, должно быть, просто не учли такого варианта, – и она просмотрела отснятый материал; пришлось срочно перекраивать сценарий и переходить к бурной импровизации. Выход из игры был уже невозможен, а ставки взлетели столь стремительно, что оставалось лишь бросить на кон собственную жизнь. Покидая Бьюфорт-хаус под ручку с полковником, Таня понимала, что выиграла, как минимум, отсрочку, и готовила себя к разным схемам дальнейшего развития игры, которую начала не она. Скорее всего, предстояла вербовка – с разными иезуитскими проверочками, провокациями, выкручиванием рук (возможно, и в прямом смысле), с шантажом. Совершенно не исключено, что всплывет история с безвременной кончиной мужа, с исчезновением мистера О’Брайана, даже что-то из доанглийского периода в ее красочной биографии – кто поручится, что у англичан нет ни единой ниточки к тому же Шерову. Но такого поворота не могла предположить и самая богатая фантазия. Дарлин Т., пациентка бредового «Элвендейла», возглавляемого аж Адольфом Хундбеграбеном. Зарывшим собаку… Зарытым собакой…

– Всех гостей просим срочно прибыть в столовую. Повторяю, всех гостей просим срочно прибыть в столовую. Начало лекции через две минуты…

На центральном столике выросла небольшая кафедра, а позади него – зеленая школьная доска. Не заставив себя долго ждать, из боковой двери к ней бодренько прошествовал цыганистый толстячок с тараканьими усами. Встретили его аплодисментами и оживленными возгласами.

– Здорово, красавчики! – бросил он в аудиторию и первым захохотал, подавая пример остальным. – Меня по-прежнему зовут Руди, и я все еще наркоман, алкоголик и импульсивный курощуп!

Мощный взрыв смеха. Метнув взор масляные карих глазок в направлении стола, за которым расположились женщины, он театрально подмигнул и облизнул пухлые губы.

– Увы, курочки, я на работе!

И вновь все расхохотались, а толстушка Бекки так зашлась, что чуть не свалилась со стула.

– Но сегодня, леди и джентльмены, я не стану потешать вас байками о своем героическом пути…

Разочарованный гул.

– Сегодня у нас серьезная лекция, так что приготовьте тетрадочки и авторучки.

Все зашевелились, раскрывая тетрадки, украшенные логотипом «Элвендейла». К Тане бесшумно подошел Терри и положил перед ней такую же тетрадь и синюю шариковую ручку.

– Но прежде чем предоставить слово нашему ученому профессору, я хочу сделать важное сообщение. – Руди сделал серьезное лицо, и все моментально стихли. – Родненькие мои, в нашей дружной семье – пополнение! Давайте поприветствуем очаровательную Дарлин Ти!

Хлопки, улюлюканье, крики «Ура!», «Браво!», «Хэлло, сестренка!». Бекки, сделав страшные глаза, подтолкнула Таню в бок – дескать, вставай.

Таня нехотя поднялась.

– И откуда ты, прелестное дитя? – ласково осведомился Руди.

– Из Лондона, – тихо ответила Таня.

Руди всплеснул руками и, вытаращившись на Таню, словно на привидение, хриплым от волнения голосом спросил:

– Боже мой, неужели гнусный крэк добрался и до нашего тихого, благопристойного Лондиниума?

– Наверное. Я не в курсе, – не поднимая взгляда, сказала Таня.

– О, ну да, конечно, настоящие леди крэка не крэкают.

Дружный смех.

– Но что же в таком случае? Кислота, снежок, перчик, спид, экстаз?

Он заговорщически подмигнул. Таня упорно молчала.

– О, разумеется, никаких проблем у нас нет, и путевкой в «Элвендейл» нас премировали за хорошее поведение.

Уставшая смеяться публика просто выла. Таня медленно подняла голову. Руди, краем глаза поймавший ее взгляд, вздрогнул и отвернулся.

– Но давайте, господа, явим снисхождение. Нашей Дарлин еще только предстоит сделать первый, самый трудный шаг, признать свое полное бессилие перед недугом и довериться высшей силе в нашем с вами лице. Осознать, что исцеление возможно лишь тогда, когда есть честность, открытость и…

Он по-дирижерски взмахнул руками, и все хором подхватили:

– И искренняя готовность!

Потом за кафедру встал долговязый, бородатый интеллектуал и скучным голосом начал:

– Особенно тяжелые нарушения мозговой деятельности вызываются так называемой множественной зависимостью, то есть параллельным привыканием, например, к веществам амфетаминового ряда и тяжелым седативам…

Глядя на усердно наклоненные над тетрадками головы, слыша скрип ручек, Таня думала: «Сбегу на фиг – и будь что будет!»

Кое-как досидев до перерыва, Таня рванула на боковое крыльцо покурить и собраться с мыслями. Уходить нужно ночью, применив детскую, еще по пионерлагерю знакомую хитрость – взбить одеяло, прикрыть покрывалом, чтобы со стороны казалось, будто в кровати кто-то спит. Для «прибежища усталых душ» этого должно быть более чем достаточно. Ну хоть убейте, не тянет «Элвендейл» на загородную «ферму» МИ-5 или другой аналогичной организации. Психушник натуральный, даже, можно сказать, онтологический. Так ведь до сих пор и непонятно, как она сюда попала. Уж не лопухнулись ли часом держиморды соединеннокоролевские?.. Таня даже хихикнула, в образах представив себе ситуацию: вот ее выключили хлороформом, укольчиком усугубили, сгрузили в участке для последующей транспортировки под бочок какой-нибудь обторчанной шалашовке, а потом в накладных запутались и пустили грузы не по назначению. И вот она здесь, ставит мозги под компост, а наркоша бедная парится в подвале на здешней Лубянке… Херня, конечно, полная, но какие есть другие объяснения? Предварительное промывание мозгов, начальный этап зомбирования? Почуяли, суки, что орешек крепковат, решили размягчить маленько. Сбить с панталыку, поставить в абсурдную ситуацию, отследить реакцию, выждать, пока не дойдет до кондиции, а там брать голыми руками. Само-то кукушкино гнездо определенно настоящее, но не без засланного же казачка… Значит, побег отменяется?..

– Дарлин Ти, пожалуйста, подойдите к стойке консьержки. Повторяю, Дарлин Ти, пожалуйста, подойдите к стойке консьержки…

Ну, раз вы так просите…

У стойки ее с озабоченным и хмурым видом ждала незнакомая медсестра, сжимая в руках пластмассовую дощечку с прикрепленным к ней листком.

– Дарлин, вы… вы только не волнуйтесь, пожалуйста, возможно, здесь техническая ошибка… Мы получили данные ваших анализов и… у вас нехорошая кровь… очень нехорошая. Мы вынуждены срочно отправить вас в больницу на обследование… Машина уже здесь.

Этого еще не хватало! Когда с таким лицом говорят «очень плохая кровь», это может значить только одно… Ну разве что еще лейкемию. Хрен редьки слаще? Превозмогая внезапную противность в ногах, внизу живота, опираясь на руку высокого санитара, доковыляла кое-как до машины и… Кому бы рассказать, какую радость способна вызвать в отдельных случаях даже протокольная физиономия полковника Паунда, поджидавшего ее в салоне «скорой» в белом халате.

– Доктор, я буду жить?

Он, естественно, даже не улыбнулся в ответ.

– Ситуация изменилась, мэм. С вами хотят говорить.

Санитар деловито закачивал шприц из розовой ампулы.

– А нельзя ли без этого, полковник? Я еще от прошлого раза не отошла. Обещаю смотреть только в потолок и согласна даже на завязанные глаза.

Санитар вопросительно посмотрел на полковника.

– Ладно, – сказал, наконец, Паунд. – Можете смотреть куда хотите.

Дорога оказалась на удивление короткой. Уже через час они въехали в Лондон со стороны Хендона и еще минут через двадцать остановились у пузатенького особняка на прекрасно знакомой Тане Камберлэнд-террас, не доехав всего полквартала до одного из предприятий «Зарины» – кабаре «Сикрет-Сервис», выдержанном в стилистике «плаща и кинжала». Даже официантки расхаживают в черных масках. Выходя из автомобиля, Таня не могла не улыбнуться непреднамеренной иронии судьбы. Впрочем, такой ли уж непреднамеренной? Полковник отметил несерьезное выражение ее лица, нахмурился, решительно взял под руку и в бодром темпе повел ко входу.

Выпустил ее руку только на втором этаже, в комнате, служащей то ли большим кабинетом, то ли библиотекой, – стеллажи до потолка, уставленные внушительного вида томами; неизменный камин, монументальный письменный стол в дальнем конце комнаты; в симметричных альковах – два стола поменьше, крытые зеленым сукном, при них кресла. В одно из кресел полковник усадил Таню и молча вышел.

Текли минуты. Таня потянулась, встала, чтобы размять ноги, прошлась до стеллажа, сняла с полки первый попавшийся том, раскрыла наугад.

«Фамильный герб рода Морвенов (XV век) представляет собой белый мальтийский крест на белом поле…» Белое на белом? Пятьсот лет конспирации – круто!

– Я не помешал?

Таня резко обернулась. Книга выпала из враз ослабевших рук, стукнулась об паркет…

– Ты?!

Ее накрыло волной… нет, не памяти даже, ибо это осталось вне памяти, вообще не отфиксировалось сознанием, сразу ухнув в темную глубину, неподконтрольную разуму и только в узловые мгновения жизни озаряемую магической вспышкой. Тогда то, что казалось небывшим, становится бывшим…

…Ее первая лондонская ночь. Оживший Винни-Пух на обоях. Луна в незашторенном окошке. И двое на волнах… Не вором, но банкиром оказалось сознание, и пережитое возвращалось с процентами, накопленными за шесть лет…

А потом они просто валялись, смеясь ни о чем. Притормозившее время не спешило переходить на обыденный аллюр. Ее ладонь тихо гладила безволосую голову, лежащую у нее на груди…

– … а мне еще привиделось, что ты светишься. А это луна через окошко в твоей лысине отражалась.

– А ты вправду светилась. Изнутри.

– Это потому, что обрела то, чего мне недоставало. Но не поняла, что именно, и теперь не понимаю…

– Обязательно ли понимать?..

– А потом это что-то ушло, и я даже не заметила потери… Но теперь – навсегда…

– Навсегда – ответственное слово…

– А помнишь, ты говорил о мужчине, живущем во мне…

Он приподнялся на локте, посмотрел на нее блестящими глазами.

– Ты вспомнила?

– Вспомнила… Расскажи мне о нем.

– Видишь ли, инь и ян, мужское и женское – это принципы, не феномены. А в каждом феномене мужского и женского начал заложено почти поровну. «Почти» – потому что для движения нужна разность потенциалов, а «поровну» – потому что для существования необходимо равновесие и внутри феномена, и вне его. Такое почти равновесие есть и в человеке – на генетическом уровне, на гормональном, на духовном. Каждая женщина – это процентов на сорок восемь мужчина, а каждый мужчина – это на столько же женщина. Многое в нас определяется этим живущим в нас существом противоположного пола. Еще до нашей с тобой встречи моя внутренняя женщина – натура тихая, созерцательная, немного вещунья – возжаждала твоего внутреннего мужчины, бесстрашного и безжалостного, дьявольски умного, жестокого, беспощадно справедливого и невероятно сильного. И твой мужчина откликнулся – и отдал твою женщину моему мужчине…

Она слушала его, загадочно улыбаясь.

– И вот теперь…

– А теперь мой мужчина будет любить твою женщину.

Она соскользнула пониже и, возбудив его пальцами, слегка надавила на головку. На самом кончике открылась щель. Раскрывшись до предела, она осторожно ввела в эту щель клитор и начала сокращать мышцы…

Он проснулся, почувствовав прикосновение к уху ее зубов. Еще не больно, но уже чувствительно.

– Эй! – позвал он. – Отпусти!

К уху прижались мягкие губы, зашептали:

– Ты говорил, что твоя женщина хотела меня еще до встречи со мной. Как так? Что ты знал обо мне? Откуда? Почему ты в ту ночь оказался там?

Лорд Эндрю Морвен протер продолговатые, неуловимо монголоидные глаза, улыбнулся, напружинил некрупное крепкое тело и мячиком выпрыгнул из кровати.

– Пойдем, – сказал он. – Я покажу тебе кое-что.

– Что у тебя там? – спросила она, глядя, как он старинным ключом открывает окованную железом дверь в подвал. – Камера пыток? Скелеты умученных жен и врагов? Бочонки амонтильядо?

– Свидетельства тайного порока… Погоди, я включу электричество…

Со сводчатого потолка тек мягкий свет, с голых белых стен глядели цветные прямоугольники картин.

Никакого сравнения с собранием покойного Родиона Кирилловича Мурина эта коллекция не выдерживала. Штук пятнадцать полотен, разные эпохи, страны, школы, причем кое-что Таня явно уже видела – в музеях, в художественных альбомах. Если это копии…

– Ну, разумеется, копии, – словно читая ее мысли, сказал Морвен. – Единственный оригинал – вот.

Он ткнул в довольно посредственный, по мнению Тани, альпийский пейзажик.

– Но… но зачем?

– Видишь ли, эта скромная коллекция по-своему уникальна, и я знаю двух-трех знатоков, которые готовы были бы отдать за нее пару дюжин весьма известных и несомненно оригинальных полотен, не говоря уж о денежном эквиваленте. Но рыночная ценность не имеет для меня никакого значения – я предпочитаю другие способы размещения капитала, а это исключительно для души… Все работы, которые ты здесь видишь, принадлежат кисти одного человека – Ксавье Гризома, признанного мастера подделок. Великий был специалист, не только художник, но и замечательный химик. Состав краски, лак, грунтовка, кракелюр, даже волоски на кисточках – все было безупречно. В своих признаниях, посмертно опубликованных в Париже в начале века, он привел подробный список собственных профессиональных хитростей и произведений, оставленных озадаченному потомству. Скандал был неописуемый. Но Гризом не был бы Гризомом, не оставив за собой права на последнюю шутку – больше половины работ, приведенных в его записках, никогда им не подделывались. И наоборот. Например, никто не знал, что в число его подделок входит вот эта.

Он эффектным движением сдвинул бархатную занавесочку. Золотистый фон, темные одежды, пылающие черные глаза, одухотворенный младенец…

– Ах, вот так, значит… И ты вполне уверен, что тебе не подсунули оригинал?

– Милая моя, мне ли не знать руку Гризома? Я же самолично проводил экспертизу в Москве. И сам привез этот холст сюда, имея на руках абсолютно честное разрешение на вывоз из страны, выданное вашим Министерством культуры. Работа неизвестного художника второй половины девятнадцатого века, выполненная в манере Эль-Греко… А оригинал, как и сказано в любом справочнике, сгорел вместе с виллой Дель-Пьетро в тысяча восемьсот девяносто втором году.

– Любопытно… А Шеров знал, что я добываю для тебя подделку?

– Нет, разумеется. Я не хотел вдаваться в лишние разъяснения.

– Ясно. Мой брак с Дарлингом – твоих рук дело?

– Не совсем. Но я своевременно подключился.

– Да уж… И это по твоей милости меня кинули с векселями «Икаруса»? Чтобы не выскользнула из-под вашей конторы?

В глазах Морвена появилась обида. Похоже, неподдельная.

– Я такими вещами не занимаюсь. Подозреваю, это штучки Вадима. Если хочешь знать, узнав об этой неприятной истории, я тут же выкупил векселя через Пойзонби, одного из моих маклеров. Извини, что не за полную цену, но это было бы слишком подозрительно.

Теперь Морвен был ей понятней и ближе. Родственный ум, родственная душа. Но экстаз единения, пережитый в его уютной холостяцкой спальне, вряд ли повторится.

– У меня есть такое предложение: давай сменим наши простынные тоги на более пристойное одеяние и сходим куда-нибудь, в тот же «Сикрет-Сервис», например. Возьмем отдельный кабинетик, выпьем, закусим, о делах наших скорбных покалякаем…

Цитаты он, ясное дело, не понял, только выразительно посмотрел на нее.

– Ах да, извини, забыла, что я здесь на нелегальном положении. Тогда корми меня. Пора обсудить создавшееся положение, а на голодный желудок я соображаю туго.

Эндрю Морвен усмехнулся и подал ей руку.

– Прошу в столовую, сударыня.

Оставив ее подогреваться аперитивом и орешками, он принялся колдовать на кухне – большой, сверкающей, суперсовременной. Большая, кстати, редкость в богатых городских домах: многие даже завтракать предпочитают в ресторанах. Должно быть, внутренняя женщина лорда Морвена отличается нетипичной домовитостью.

И незаурядными кулинарными способностями. Креветочный коктейль выгодно отличался от покупного, а фрикасе было вообще выше всяких похвал.

– Ну-с, – сказала Таня, отодвигая тарелку. – Итак, что побудило тебя возобновить наше знакомство именно сегодня, извини, уже вчера? Полковник Паунд обмолвился о каких-то изменениях в ситуации.

– А десерт?

– А десерт, если можно, потом.

– Можно. – Морвен вздохнул. – Операция благополучно провалена. Клоун застрелился.

– Какой еще клоун?

– Тот, которого ты окрестила Пиквиком. Обстоятельства нам пока неизвестны, но то, что самоубийство связано с нашим… материалом, сомнений не вызывает.

– Выходит, я могу возвращаться в «Зарину»?

– Собственно, так я и предполагал, когда отдал распоряжение привезти тебя сюда.

– Но…

– Но с тех пор произошли некоторые изменения. Где-то возникла утечка информации. Источник этой утечки мы, конечно, установим, меры примем, но сделанного не воротишь. Начато конфиденциальное расследование. Разумеется, мы его проведем с блеском, доложим о результатах. Однако, как ты понимаешь, некоторые ключевые фигуранты должны сойти со сцены.

– В том числе и Таня Дарлинг.

– Увы. Но пусть тебя это не волнует. Мы просто вернемся к первоначальному плану, разработанному в расчете на успех операции «Клоун».

– А именно?

Он поднялся, извлек из ящика чиппендейловского комода тонкую зеленую папку, раскрыл ее.

– Неустановленное лицо женского пола, – прочитал он. – Около двадцати пяти лет. Подобрана дежурной бригадой в районе Кинг-Кросс. Скончалась в госпитале Святого Клемента не приходя в сознание. Причина смерти – передозировка наркотиками. Предана земле на Тауэр-Хэмлетс, участок 176097.

– Это про меня?

– Не совсем. В нашем распоряжении имеются метрика и Ю-Би-40[34] этого «неустановленного лица». Дарлин Теннисон, тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения, место рождения – город Белфаст, близких родственников не имеет, не участвовала, не привлекалась…

– Ну, это точно про меня. – Таня показала на бирку «Дарлин Т.», снять которую так и позабыла. – А где, в таком случае, Таня Дарлинг? Спит в безымянной могиле на участке семнадцать-сколько-то еще? Номер не пройдет, миссис Дарлинг – фигура известная, в народе уважаемая…

– В безымянной могиле пока еще не спит никто. Так уж вышло, что тело Дарлин Теннисон было ночью позаимствовано из морга и переправлено в «Наннери»…

– …где и удостоилось чести быть представленным высокому иностранному гостю. Правда, после столь лестного знакомства от тела остались не подлежащие восстановлению фрагменты…

– …ныне пребывающие в нескольких чемоданах в камере хранения Пэддингтонского вокзала… – подхватил лорд Морвен, – …куда были сданы темнокожим джентльменом в весьма возбужденном состоянии…

– …каковой джентльмен, придя в ужас от совершенного им зверского и немотивированного убийства непосредственной начальницы, наложил на себя руки…

– Отчего ж немотивированного – очень даже мотивированного. Непосредственная начальница изобличила оного джентльмена в преступных махинациях на астрономические суммы, которые он затем отмывал через их предприятие. О чем осталась магнитофонная запись…

– Запись? Это которую я сделала… то есть покойная миссис Дарлинг?

– Обрывающаяся, увы, сразу после увлекательной сказочки про калифорнийскую нефть…

– Мило! Но тогда придется доказывать, что Джулиан и Дуэйн Мак-Ферлин – одно лицо?

– А он и есть одно лицо.

– То есть как? Но отпечатки…

– А тебе не приходило в голову, что Эрвин Брикстон – наш человек, а никакого Джулиана Бишопа в природе нет и не было? Дуэйн, милочка, был жалкий адвокатишка, которого сначала подманили, сыграв на его непомерной жадности, потом подставили, а потом помогли унести ноги и легализоваться на новой родине. В обмен на некоторые услуги. Ведь это он впустил меня в ту ночь в твою комнату…

Таня прижала ладонь к виску.

– Стоп-стоп, тогда выходит, что «Бонанза»…

– Ты переживаешь за зажравшихся янки?

– Однако! И что теперь?

– А что теперь? Бренные останки миссис Дарлинг будут извлечены из чемоданов и преданы земле в закрытом гробу и торжественной обстановке, извини за неуклюжую игру слов. А агент Теннисон по завершении восстановительного курса в «Элвендейле» направляется в Корнуолл на специальную учебную базу.

– Не пойдет.

– Что, неужели не понравилось в «Элвендейле»? Для тебя же, между прочим, старались, упрятать понадежнее, пока тут шум не поутихнет маленько. Согласись, кому бы пришло в голову искать тебя в подобном месте?

– И заодно посмотреть, как я буду реагировать на такую шизуху.

– Ну, не без этого. В нашем деле надо быть готовым ко всяким поворотам. И, кстати, справлялась ты безупречно… А теперь, когда ты все знаешь, тебе там хорошо будет. Отдохнешь, нервишки подлечишь. На базе, честно говоря, отдыхать не дадут.

– Дело не в этом. Против «Элвендейла» я ничего особенно не имею, такая дурь, что даже забавно. Просто я не хочу работать на вашу контору.

– Так. – Морвен постучал пальцами по столу. – Ты не вполне представляешь себе, от чего пытаешься отказаться. Ты же буквально создана для такой работы, а она – для тебя. Со временем откроются головокружительные перспективы.

– Если дадите дожить.

– О чем ты говоришь? Как ты уже успела убедиться, мы дорожим талантливыми людьми.

– Если бы задачей органов безопасности была забота о талантах, то это было бы уже министерство культуры. Вы, голубчики, призваны не дорожить людьми, а использовать людей; манипулировать ими и безжалостно от них избавляться, когда они окажутся ненужными или хотя бы потенциально вредными. А ненужными и вредными они становятся не только в силу ошибки или собственного злого умысла, а чисто ситуативно. Причем ситуация чаще всего возникает по вашему же ведому.

– Помилуй, мы же порядочные люди…

– Эти аргументы прибереги для других. Когда спецслужба руководствуется соображениями порядочности, а не целесообразности, грош цена такой спецслужбе. Но от твоего предложения я отказываюсь совсем не из моральных принципов.

– Почему же?

– Потому что хочу быть свободна в своих решениях. Хочу не только решать задачи, но и сама их ставить; взвешивать риск, определять альтернативы, иметь право отказаться от того, что считаю неумным, несвоевременным, нецелесообразным. Иными словами, не желаю быть винтиком, даже золотым, вроде мифического Джеймса Бонда или вполне реального Эндрю Морвена.

– Это я-то винтик? – Морвен откинулся на спинку стула и расхохотался.

– А кто? Ведь ты самостоятельно не можешь решить даже, что теперь делать со мной – обрабатывать дальше, ликвидировать или отпустить на все четыре стороны.

– Это как сказать…

Морвен замолчал, с интересом поглядывая на Таню. Молчала и она.

Он заговорил первым:

– Пока что ты убедила меня лишь в том, что работать на нас не хочешь и не будешь, но никак не в том, что отпустить тебя будет целесообразно. Пока что я в этом отнюдь не уверен. Ты чересчур много знаешь, слишком непредсказуема и независима; уговоры на тебя не действуют, более решительные меры дадут результат, обратный желаемому… Обидно, конечно, терять такой превосходный материал, а что делать? Раз не получается использовать, остается только ликвидировать. Моя внутренняя женщина будет, конечно, безутешна до конца дней своих, да и мужчине будет очень, очень грустно, но… Грош мне цена, как золотому винтику в конторе, если не смогу переступить через собственные чувства… Ну что, жду твоих аргументов.

– У меня их нет. Зато есть кое-что другое.

– Что же? – Интерес его был неподдельным.

– Для этого мне нужно съездить в Саррей.

– Это исключено.

– Боишься, что сбегу? Напрасно. Впрочем, можем поехать вместе. Сейчас глубокая ночь, там все спят, никто нас не увидит. Или дай мне охрану из самых надежных твоих соколиков. Ручаюсь, не пожалеешь.

Морвен задумался.

– Говори, что именно нужно взять.

– Скажу. Только, ты же понимаешь, если это сюда не доедет, будет очень некрасиво.

– Доедет.

…Через час лорд Морвен высыпал на стол содержимое старенького черного чемодана.

– Ну и что ты мне хотела показать? Старые перчатки или, может быть, запасную занавеску для ванной?

Голос его звучал раздраженно: видимо, давала себя знать вынужденная бессонница.

– Позволь.

Таня взяла у него раскрытый пустой чемодан, слегка нажала на заклепки на задней стенке… В потайном отделении между первым и вторым дном лежал большой лоскут серой ткани. Таня приподняла его…

Морвен, довольно резко отстранив ее, осторожно достал то, что лежало под лоскутом, разложил на столе, вгляделся, затаив дыхание…

– Чтоб мне провалиться! – заорал он, вдоволь наглядевшись. – Ты ведьма! Натуральная ведьма! Откуда? Оно же сгорело сто лет назад!

– Оттуда же, откуда и творение Гризома, – спокойно ответила Таня. – Понимаешь, я там нашла двух Мадонн, обеих и прихватила. В живописи я разбираюсь плохо, глазами никогда не различила бы, где оригинал, где копия. Но энергетика у картин была совершенно разная, точнее, ты уж извини, у твоего любимого Гризома она никакая, а у Эль-Греко – ого-го-го! Даже с фотографии шибает. В общем, я немного поразмыслила – и решила сдать Шерову копию. Не то чтобы обмануть кого хотела, просто чуяла что-то. В конце концов, я свое дело сделала, картину добыла, какую заказывали, а уж что это такое – копия, оригинал, дедовы подштанники – меня не касается… Признаться, я удивилась тогда, что специалист заграничный – ты сам, как я теперь узнаю, – спокойно принял подделку, на которой даже я не обманулась… А саму картину упаковала понадежней, в этот самый чемодан, да сюда и привезла. На черный день. Вот он и настал… Ну что, удалось мне тебя подкупить?

Морвен вздохнул.

– Отпуск ты себе купила…

– Только отпуск? Надолго?

– Это ты определишь сама.

Глава двенадцатая

Рыбий жир фонарей

(1989)

Научно-производственное объединение «Ленглавбетонконструкция», что затерялось где-то в диковатой промзоне между Лиговкой и железнодорожной полосой отчуждения, лихорадило с самого Нового года. Еще бы – к нам едут французы! Причем не какие-нибудь там залетные гастролеры-однодневки по линии обкома или ВЦСПС, а самые что ни на есть конкретные, деловые, с серьезными интересами и долгосрочными планами. «Вилль дю Солей», строительная фирма, посылала в Ленинград представительную делегацию для изучения вопроса о создании совместного советско-французского предприятия с целью развертывания на базе объединения экспериментального цеха по производству универсальных евромодулей повышенного качества. Предполагались значительные капиталовложения, масштабные поставки новейшего оборудования, а в будущем – выход готовой продукции на мировые рынки. Проспекты фирмы «Вилль дю Солей», разворованные на второй же день, являли собой чудо полиграфического искусства, а чертоги, запечатленные на глянцевых страницах, были столь ошеломительно великолепны, что любой сотрудник ЛГБК без колебаний поменял бы год жизни в своей коммуналке, «хрущобе» и даже дефицитной «сто тридцать седьмой» на один-единственный денек посреди такой буржуазной роскоши. Хотя никто в объединении не имел и приблизительного представления, что такое «евромодули повышенного качества», от головокружительных перспектив захватывало дух. Готовясь к встрече, в экстренном порядке заасфальтировали дорожку от проходной до административного корпуса, провели косметический ремонт директорского этажа, в кабинет завезли новую финскую мебель, а работникам двух цехов, в которые, по представлениям начальства, с наибольшей вероятностью захотят заглянуть дорогие гости, выдали новенькие чешские комбинезоны.

По объединению поползли упорные, официально не подтвержденные, но и не опровергнутые слухи, что будто бы из особо отличившихся работников будет отобрана группа в десять человек для трехмесячной стажировки во Франции. Оптимисты записались на курсы французского при ДК железнодорожников и принялись с удвоенной силой демонстрировать служебное рвение перед руководством; самые завзятые пессимисты, хоть и уверяли, что списки на Францию давно составлены, и входят в них, естественно, директор с замами, парторг, комсомольский бог Каконин, директорский референт Оля и секретарша Аллочка, ходили подтянутыми и исподволь готовили хвалебные характеристики на самих себя.

В международный аэропорт явилась солидная делегация, человек пятнадцать «главбетонов» и прикомандированный переводчик из «Интуриста», вихлястый молодой человек с кошачьими повадками и обесцвеченной перекисью челкой. На всякий случай, сразу трое держали таблички с надписью черным фломастером: «Lenglavbetonokon-strukcija».

Пассажиров из Парижа было немного, и трое мужчин в роскошных длиннополых плащах, с клетчатыми кофрами через плечо – посередине высокий, по бокам маленькие, справа толстый, слева худой, – сразу обратили на себя внимание встречающих. Депутация устремилась к ним.

– Бонжур, месье, ну сом трез аншанте… – солидно начал глава делегации старательно заученную речь.

– Бонжур, дарагой, бонжур, – прервал его маленький и толстый по-русски, правда, с сильным кавказским акцентом. – Скажи своим, чтобы багаж наш взяли, да?

Он сунул в ладонь остолбеневшему чиновнику несколько картонных бирочек.

Подскочивший крашеный переводчик бирочки забрал.

Высокий француз что-то тихо и коротко бросил толстому. Тот виновато улыбнулся.

– Извини, дарагой, ты начальник, наверное.

– Николай Петрович Чмуров, заместитель директора по общим вопросам.

Николай Петрович протянул руку, и толстый коротышка с чувством пожал ее.

– Робер Тобагуа. Очень рад, очень… Господин генеральный директор…

Второй коротышка, тощий, сделал шаг вперед.

– Жан-Пьер Запесоцки, – с ударением на последний слог произнес он.

Слегка поклонившись, шагнул назад. Руки так и не протянул.

– Наконец, наш хозяин, владелец «Вилль де Солей», господин Филипп Корбо.

Легким кивком высокий подтвердил: он самый…

Прилетели французы в восьмом часу вечера, сразу из аэропорта проследовали в гостиницу «Ленинград», где их ожидал банкет по случаю прибытия. Хозяева выкатили шикарный стол с икрой, экспортной водкой, осетриной на вертеле и, естественно, на протяжении вечера все внимание уделяли иностранным гостям. Те вели себя по-разному. Тобагуа болтал без умолку, отдавал должное и закускам, и коньячку, через полчаса был на ты со всеми, включая директора, через час полез на эстраду петь «Сулико». Запесоцки, напротив, молчал, брезгливо морща унылый висячий нос, пил только воду, заедал зеленью и красной икрой – от черной он отказался, как от некошерной. Корбо ел и пил умеренно, немногословно отвечал на вопросы любопытствующей соседки, референта Оли, о Франции и об Америке. Беседовали они по-английски – французского Оля не знала, английским же владела на уровне приличной ленинградской спецшколы. Перелом наступил, когда в их разговор врезался подгулявший комсомольский бог Каконин, упитанный молодой человек в модном кожаном пиджаке.

– Эй, Олюнчик, ты эгоистка, я, может, тоже с французом хочу общнуться.

– Ну так и общайся.

Оля показала на Тобагуа, о чем-то хохочущего с краснолицым Чмуровым, на Запесоцки, подозрительно поглядывавшего на окружающих.

– Ха, тоже мне французы, грузин да жид пархатый! Твой-то настоящий, смотри, красавчик какой, вылитый Ален Делон.

– O, oui, oui, Alain Delon! – услыхав знакомое слово, закивал Корбо.

– Во-во! – обрадовался началу беседы Каконин и перешел на английский. Точнее, попытался: – Мистер, вот риал мен дринк ин Франция?

Он сам удивился, что француз его понял. Должно быть, помог жест, которым он сопроводил вопрос – щелчок по горлу.

А вот ответа комсомолец не понял.

– Оль, это он что сказал?

– Сказал, что во Франции настоящие мужчины пьют то, что хотят.

– А правда, что для француза стакан водки – смертельная доза?.. Ты переводи.

– Не буду.

– Что говорит молодой человек? – осведомился у Оли Корбо.

– Так, всякие глупости…

– И все же?

Оля нехотя перевела.

Корбо усмехнулся.

– Насколько я понял, молодой человек хотел сказать, что русские лучше держат алкоголь… Оля, попросите официантов принести две пустых пивных кружки.

– Филипп, может быть, не стоит…

– Попросите.

Принесли кружки. Корбо поровну залил в них литровую бутылку «Столичной», придвинул одну из кружек к притихшему Каконину.

– Начинаем на счет «три». Залпом… Оля, переведите ему.

«Главбетоны» притихли. Парторг Глебов попытался что-то вякнуть про трезвость – норму жизни, но его быстренько заткнули. В конце концов, брошен вызов престижу их учреждения, более того, престижу Родины.

– Давай, Миша, не подведи!

– Утри нос буржую!

– Постой-ка, брат мусью…

– One-two-three. Go![35] – скомандовал Корбо и поднес кружку к губам.

Каконин смачно выдохнул и последовал примеру француза.

В напряженной тишине поршнями ходили два кадыка.

– Вуаля!

Корбо аккуратно поставил на стол пустую кружку, подтянул к себе бокал морса.

И тут же брякнул об стол кружкой Каконин. Недопитой.

Щеки комсомольца страшно надулись, он едва успел нырнуть под стол. Донесшиеся оттуда звуки были недвусмысленны. Народ разочарованно загудел. Тобагуа радостно захлопал в ладоши.

– В связи с проблевом на ринге… – тихо проговорила Оля по-русски.

– Вы что-то сказали? – любезно осведомился Корбо.

Выпитая водка не оказала на него видимого воздействия.

– Поздравляю с победой.

– Это не та победа, которой следует гордиться. Просто я не люблю наглецов… – заметил Корбо, накалывая вилкой осетрину. – Знаете, Оля, у меня есть предложение. Давайте удерем отсюда. Возьмем такси, покатаемся по ночному городу. Я не был здесь целую вечность.

– О, я и не знала, что вы прежде бывали в Ленинграде.

– Это было очень давно. Можно сказать, в прошлой жизни…

Нил пришел в себя в ее уютной девичьей светелке под умопомрачительный запах кофе и жарящейся колбасы.

В домашнем халатике, простоволосая, она напомнила ему одновременно и Линду, и Элизабет – такая же высокая, худенькая, светленькая. Он чуть не обратился к ней по-русски, но вовремя спохватился. Он же совсем не знает этой женщины.

– Доброе утро, милая. – Он сладко потянулся. – Вот я и стал нарушителем паспортного режима. Не ночевал в гостинице. Теперь меня вышлют из страны, да? А тебя уволят с работы за прогул и связь с акулой империализма.

– Лежи уж, акула. – Оля подсела к нему на постель, пригладила волосы. Она улыбалась, но глаза были припухшие. От недосыпа, должно быть. – Начитался пропагандистских брошюрок. У нас теперь другое время, демократия, свобода.

– Неужели соседи не донесут в домоуправление о твоем аморальном поведении?

– Что-то для иностранца ты уж больно хорошо подкован в реалиях нашей жизни. Часом не шпион?.. Нет у меня соседей, дорогой мой, квартира, хоть и маленькая, зато вся моя.

– Яппи.

– Что такое яппи?

– В твоем случае – молодая независимая бизнес-дама. В Америке такие разъезжают на «БМВ» и не бреют под мышками.

– А во Франции?

– Во Франции бреют.

– Нет, я про машины.

– По-разному. Моя бывшая предпочитала «рено». А твой?

– Мой предпочитал бормотуху.

– Не слыхал о такой марке.

– И не надо. – Она провела рукой по его щеке. – Как странно, брюнет, а такая светлая щетина.

– Признак породы. – Он со смехом привлек ее к себе. – Как я вчера, не сильно дебоширил? Ничего не помню. Ваша русская водка все-таки крепко бьет по мозгам…

– Так, пустяки, разбили пару зеркал и несколько физиономий, но безобразий никаких не было. – Нил притворно заохал, Оля рассмеялась. – Да нет же, ты был настоящий джентльмен и прекрасный любовник, и я нисколько не преувеличиваю… Ладно, ваше сиятельство, вставайте, кушать подано!..

Они долго ловили такси в ее Веселом Поселке, потом пили кофе в гостиничном буфете, потом она ушла, наотрез отказавшись подняться в его двухсотдолларовый «люкс», и он в одиночестве валялся до вечера на неудобной четырехспальной кровати, с которой все время сползало одеяло. Сегодня он уже не способен ни на какие подвиги. Но завтра с утра надо всерьез заняться розысками.

За «Главбетон» можно было не беспокоиться, Жан-Пьер с Робером наведут там шороху и без него, им за это деньги плачены. Может быть, придется показаться там разок, с важным видом подписать какую-нибудь юридически ничтожную бумаженцию вроде протокола о намерениях, перед тем как бесследно раствориться в каменных джунглях свободного мира. Но только прихватив с собой Лиз.

При виде бутылки «Столичной», вынутой Нилом из сумки, колючий взгляд квартирной хозяйки смягчился.

– Вы проходите, проходите… У нас тут темновато, осторожно, головой не стукнитесь…

Он двинулся вслед за ней по темному, извилистому и замызганному коридору типичной питерской коммуналки, где кухня и уборная безошибочно угадываются по запахам, где армада черных электросчетчиков соседствует на стене с криво подвешенным ржавым велосипедом, где с черного от вечных протечек потолка клочьями свисает прогнившая проводка.

Мрачная советская бытовуха настолько не вязалась с бережно хранимым в памяти обликом Лиз – такой светлой, изысканной, такой европейской Лиз, – что Нил в который раз подумал, а не ошибся ли он адресом. Но нет, все совпадало со сведениями, полученными от СС, да и хозяйка признала…

А та уже гремела ключами на связке, отпирая облезлую, серую дверь, с одного взгляда на которую становилось понятно, что ничего хорошего за ней храниться не могло.

– Как же, помню Лизоньку, помню. – Хозяйка суетливо метала на стол граненые стопочки, банки с килькой и зелеными помидорами, лук, мелко нарезанный черствый хлеб. – Не обессудь, мил-человек, что закусочка небогата, так не прежние времена… Эх, антихрист, семи пятен во лбу, до какого разора народ довел, это же надо!..

Она погрозила кулаком в направлении окна, там на подоконнике теснились трехлитровые банки с какой-то мутной жижей. На горлышке каждой банки красовалась раздутая резиновая перчатка. Такую же банку он видел вчера в квартире Оли, которая объяснила ему, что это выстаивается брага, которую теперь заготовляют даже в самых приличных домах, как народный ответ на развязанный Горбачевым антиалкогольный террор. Вообще, как с удивлением заметил Нил, столь популярный на Западе Михаил Сергеевич у себя на родине любовью не пользовался.

– Ну что, вздрогнули за знакомство! – Хозяйка, не поморщившись, опрокинула стопку водки, занюхала хлебцем. – Эх, хороша! Где брал-то?

– Где брал, там уж нет, – отшутился Нил. Он не хотел признаваться, что в «Березке» этого добра навалом и стоит оно, по французским меркам, такие смешные гроши, что как-то совестно покупать. Его бы здесь не поняли. – А что Лиза, давно ли съехала?

– Да уж почитай месяца три… Или полгода, у меня на числа память того… нетвердая.

– И не звонила больше, не заходила?

– А как же, заходила…

Нил напрягся, но попытался напряжения своего не выказывать.

– Когда?

– А тебе на что? – Хозяйка прищурилась, с внезапным подозрением оглядела Нила с головы до ног.

С утра, отправляясь на розыски, Нил оделся поплоше, и не просто поплоше, а так, чтобы даже наметанный глаз фарцовщика не распознал в нем иностранца. Надо было без проблем сойти за своего. До среднестатистического совка он все равно не дотянул и более всего напоминал самому себе базарного хачика, собравшегося на любовное свидание. Этому впечатлению в немалой степени способствовала и нынешняя радикальная брюнетистость, каждый вечер освежаемая с помощью баллончика сверхстойкой краски.

Он поспешил наполнить ее стопочку и как можно спокойнее объяснил:

– Родня волнуется. Не звонит, не пишет. Просили навестить, разузнать…

– Родня? Да какая ж родня, когда она из Парижу?

– Так и родня оттуда же… Да вы пейте, хозяюшка, пейте, у меня и вторая есть… Я, понимаете, только что оттуда, с цирком был, на гастролях.

– Так ты циркач?

– Музыкант. В оркестре играю.

Если бы в этой каморке было пианино, определенно последовала бы сцена из народного фильма про место встречи: «А„Мурку“ можешь?» Нил смог бы и «Мурку», но пианино, слава богу, не имелось.

– Да аккурат на Восьмое марта… Не, вру, на Старый Новый год… С приятелем своим.

– С каким приятелем?

– С негром.

– С негром? Как звать его?

– Кого?

– Ну негра этого?

– Да никак не звать! Негр и негр. Чернущий такой, страшное дело! Вы, говорит, Вера Ильинична – это я, стало быть, Вера Ильинична – все бумажки, что с почты на мое имя приходить будут, теперь ему отдавайте, негру то есть, потому как я уезжаю и не скоро теперь в городе появлюсь…

– Так и сказала – из города уезжаю?

– Так и сказала… А негр ничего, справный. Каждый раз десяточкой меня благодарит…

– Он часто заходит?

– Да раз в месяц примерно. Вот третьего дня был, привет от Лизоньки передавал.

Так. Здесь, похоже, тупик. Единственной зацепкой оказался безымянный негр, который теперь появится только через месяц, да и то необязательно. Месяца у Нила не было. Значит, нужно сосредоточиться на розысках Сапуновой Светланы Игоревны, 1963 года рождения. Самому наводить справки рискованно. Надо действовать через кого-то. Через Оленьку?..

– Вера Ильинична, а нельзя ли посмотреть комнату, где жила Лиза.

– Да чего смотреть-то? Комната как комната, хорошая… Да и жильца нового беспокоить ни к чему…

Вторую бутылку, лежащую в сумке рядом с жестянкой конфет от Максима и флаконом «Синержи», – он не знал, что будет за хозяйка, а промахнуться со взяткой не имел права, – он так и не вынул. Не за что…

Спускаясь по мерзкой лестнице, он услышал за спиной торопливые шаги и гнусавый молодой голос:

– Эй, чувак, притормози, разговор есть.

Нил, не оборачиваясь, прибавил шагу. Разборки с местным хулиганьем в его планы не входили.

– Насчет Лизы… – продолжил голос.

Нил остановился. Обернулся.

В облике сбегавшего по ступенькам молодого человека ничего угрожающего не было. Длинный, очкастый, страшно сутулый, всклокоченный, в поношенных трениках, в тапках на босу ногу.

– Ты кто? Сосед?

– Ну… Жилец новый. Сижу на тачке, файло через энурез вытягиваю, чат ваш за стенкой слушаю…

– Чего? – Нил не понял почти ни слова.

– Короче, есть инфа. По негативу.

– По какому негативу?

– Ну, по негру этому. И еще по кой-кому. Интересно?

– Интересно.

– А на сколько?

– Очень… А, понял…

Нил достал из сумки водку, протянул очкарику. Тот поморщился.

– Водяру спрячь. Не употребляю. Только кэш.

– Хэш? Гашиш, что ли?

– Кэш. Мани-мани-мани. Сам посуди, писюха красной сборки, винт глючит как ненормальный. Вчера всю ночь с мамой протрахался, утром десять метров битых мозгов на помойку… А тут еще дрюккер предложили, импортный.

– Простите, вы – маньяк?

– Я сисоп! – гордо сказал очкарик.

– Сисоп – это кто?

– Систем-оперейтор. Компьютерный программист.

– А, теперь понятно. И что вы хотите за информацию?

– Сто картавых или десять вашингтонов.

Это Нил понял без переводчика. Даром, что ли, в юности на Галёре ошивался?

– Молодой человек, товар перед продажей принято демонстрировать.

– А… Ну, короче, негатива звать Эрик. Эрик Макомба, третий курс ЛИСИ.

Нил полез в карман, достал бумажник, расстегнул. Показал пятидесятку.

– Он за нее на почте деньги получает и посылки. По доверенности.

– Как по доверенности? А что ж она сама?

– Сама ничего.

– Что значит – ничего?

– Торчит. На игле. Давно уже, несколько лет. Мы раньше по этому делу вместе тусовались, я-то соскочил, а она…

– Светку Сапунову знаешь?

– СС? А то! Центровая герла, тоже ширнуться не дура. Давно не видал, пропала куда-то, говорят, за бугор свинтила.

– А Элизабет давно видел?

Очкарик выразительно посмотрел на бумажник в руках Нила. Нил отсчитал две пятидесятки, подумал, прибавил третью. Приняв деньги, очкарик ухмыльнулся, спрятал в карман тренировочных штанов.

– Лизка исчезла примерно когда и Светка. Сам не видел, врать не буду, но говорят, ее Фармацевт пасет. Наверное, у него где-нибудь и отлеживается. Если вообще живая…

Нил достал сотенную. Долларов.

– Фамилия, адрес!

– Грины-то спрячь, разбежался! Не знаю. Я его один раз в «Сайгоне» видел, и то мельком. Бангладеш с ним кентовался, он и показал.

– А Бангладеша этого найти сможешь?

– На том свете? Копыта отбросил Бангладеш. Передозировка.

Нил вжал сто долларов в потную ладонь очкарика.

– Держи. Аванс. Разузнай мне все про Фармацевта, получишь на новый комп.

– На «экс-ти»?

– На «эй-ти». Обещаю. Только быстро, времени у меня неделя максимум. Информацию сбросишь в почтовый ящик по этому адресу.

Нил вырвал из записной книжки листочек и на грязном подоконнике записал адрес референта Оли.

– Конверт как подписать, чтоб к тебе попал? Или один живешь?

– Не один. А подпиши просто: «Филу»…

Нил вышел на улицу, сразу сгорбился, поднял воротник. Ветер с залива пробирал до костей, с оловянного неба сыпало мокрое, рыхлое нечто, бывшие соотечественники, нахохлившись как воробьи, хлюпали по бурой слякоти или толпились на остановках, и выражения лиц были такие, будто каждый сегодня похоронил одновременно всех своих близких. Около полуподвала с красно-белой вывеской «Водка – Крепкие напитки» бушевала плотная толпа отвратительно одетых мужчин и женщин, ближе ко входу двое милиционеров, орудуя дубинками и матерными окриками, вытаскивали из орущей человеческой икры подавленных и потоптанных, складировали прямо на мокрую землю между грудой ломаной тары и переполненными мусорными баками. Из дверей молочного тянулся длинный хвост очереди, суровой и молчаливой, как в Мавзолей. Пропуская женщину с коляской, Нил замешкался в непосредственной близости от ступенек магазина и был немедленно уличен в преступном намерении пролезть внутрь.

– А вас, молодой человек, здесь не стояло!

– Вы за кем занимали?

– Какой ваш номер?

– Мой номер шестнадцатый! – ответил он общественным обвинителям и побрел дальше.

В угловом гастрономе, где они когда-то отоваривались с Линдой, было, наоборот, пусто: ни покупателей, ни продавцов, ни товаров, не считая выставленных во всех отделах ржавых бутылок «Полюстрово». Впрочем, одна продавщица все же имелась. Она тихо посапывала в уголочке, прямо под красным вымпелом «Отличник советской торговли». По ее засаленному халату ползали жирные черные мухи, несвоевременные в начале апреля, но при этом удивительно закономерные.

Немноголюдно было и в кафе, куда он завернул, сам не понимая зачем. Раньше он не бывал здесь, должно быть, заведение открылось после его отъезда. Тихо звучала инструментальная версия «Странников в ночи», неяркий розовый свет скрадывал все изъяны интерьера. Островок грустного, щемящего уюта посреди серого кошмара беспросветности…

– Спиртного нет, – окликнула буфетчица, по-своему истолковав выражение его лица.

Нил поднялся, подошел к стойке.

– Да мне и не надо спиртного. Чашечку кофе бы. Если есть…

– Есть, есть, – с гордостью заверила буфетчица. – У нас хороший, в песочке варим. Еще полоски есть, с повидлом, свежие, с утра завезли.

Она была вполне привлекательна, даже несмотря на жуткую хим-завивку и отливающие медью золотые зубы.

– Давайте.

– С вас тридцать четыре копейки.

Получив заказ, Нил сел за столик у окошка. На душе было муторно, родина, как большая, так и малая, ничего, кроме тошноты, не пробуждала. Бежать, бежать отсюда, из холодного ада, куда, если верить Данте, попадают после смерти предатели. Найти Лиз и бежать…

– Привет, акула империализма! Не помешаю? – Стряхнув с головы мокрый капюшон, напротив села референт Оля. – Что тебя так удивило? Не узнаешь?

– Узнаю, конечно, только так странно видеть тебя здесь.

– Видеть здесь тебя еще страннее. Иностранцы нечасто сюда забредают. Тем более в такую погоду.

– О’кэй, берем такси, и ты отвезешь меня в такое место, куда иностранцы забредают.

– Да ладно! – Оля раскрыла сумочку, достала вчетверо сложенную бумажку. – Это тебе.

– Что это?

– То, что ты просил.

– А я что-то просил?

Нил развернул листок и прочитал:

«Сапунова Светлана Игоревна, 1963, 6-й психоневрологический стационар, отделение 2».

– Нехороший стационар, нехорошее отделение, – сказала Оля. – Для неизлечимых хроников…

– Но я…

Оля наклонилась к нему и страстно зашептала:

– Может, все-таки перейдем на русский? Обоим легче будет…

– I don’t understand… – по инерции продолжил Нил по-английски.

Оля невесело усмехнулась. Потом резко поднялась и пошла к выходу.

Нил проводил ее взглядом.

У дверей Оля остановилась и пристально посмотрела на него.

Он понял, что должен пойти с ней.

Она молчала, переходя улицу, молчала, шагая вдоль чугунной ограды сквера, молчала, войдя в воротца. Лишь прибавляла шага, и Нил не без труда поспевал за ней.

По щиколотку утопая в раскисшем снегу (весна в этом году непростительно запаздывала), Оля вышла на неосвещенную, мрачную детскую площадку, зашла в стоящую посередине беседку, села на дощечку.

Здесь, по крайней мере, не капало сверху.

Нил пристроился рядом.

Оля порылась в сумочке, достала пачку «БТ».

– Дай огоньку.

Нил послушно щелкнул зажигалкой. Оля всхлипнула.

– А говоришь, не андестэнд, да все ты андестэнд, конспиратор хренов… Ты позавчера после подвигов своих ресторанных, да после коньячка, что у меня дома добавил, на полный автопилот перешел и все мне выложил. И про стерву-жену, и про бомжа-благодетеля, под чьим именем ты сюда прикатил Лизоньку свою ненаглядную вызволять, и про муки неприкаянного сердца. Бедный богатенький Буратино! Сам-то потом вырубился, как шланг, а я полночи на кухне проплакала…

– Ну извини… – растерянно пробормотал Нил. – Было бы из-за кого плакать…

– Молчи, ты ничего не понимаешь… Явился, как мечта любой советской бабы, – молодой, свободный миллионер-красавец, прекрасный голливудский принц, который возьмет за руку и умчит в далекую сказочную страну, подальше от всякого краснознаменного дерьма! Тогда, в ресторане, когда ты вдруг предложил мне сбежать от наших уродов и вдвоем покататься по городу на такси, я почувствовала, что такой шанс больше не повторится, и решила во что бы то ни стало воспользоваться им. Нагло, цинично, по-блядски. И вдруг оказывается, что заграничный принц – никакой не принц, а заурядный русский Вася, аферист и к тому же алкаш…

– А что это меняет? – Нил тоже перешел на русский. – Я, конечно, не принц, но миллионер-то настоящий, и французский гражданин тоже без балды. Теперь, когда ты вывела меня на чистую воду, у тебя на руках все козыри. Банкуй, сестренка, как ты хотела, – нагло, цинично, по-блядски… Только вот, пожалуй, свою руку и сердце я тебе предлагать не стану, у меня на них другие планы. Да и зачем тебе я, когда есть Жан-Пьер, мужчина холостой, обстоятельный. Я дам ему денег, он не откажет. Нужные бумаги я выправлю, потом, если надо будет, помогу с разводом, не проблема, у меня в Париже все схвачено. Будешь мадам Запесоцки, молодой, свободной, естественно, богатой. Сколько ты хочешь – миллион, полтора?..

– Я ничего не хочу!

– Или как патриотка и комсомолка сдать меня на органы? Что ж, валяй, потом повесишь почетную грамоту над кухонной раковиной…

– Замолчи! – Нил дернулся от резкой пощечины и закрыл лицо. Неожиданно увесистые Олины кулаки застучали по его груди, по плечам. – Гад! Гад! Гад! Сволочь! Сволочь! Сволочь…

Нил изловчился, поймал ее за обе руки.

– Это как прикажете понимать, сударыня? Что еще за рукоприкладство?

Оля тряхнула головой.

– Дурак! Какой же ты дурак! Я же люблю тебя…

– Ух, ну и маршрутик! Я и не подозревала, что в Ленинграде есть такие квартиры.

– Есть еще и не такие. У меня приятель в подвале жил, так у него коридор проходил прямо под трамвайными путями. То-то было весело…

Они стояли на железном навесном мостике, перекинутом через глухой двор-колодец, и переводили дух после затяжного подъема по черной лестнице и многотрудного перехода через чердак. Впереди возвышалась башня, с куполом уже не черепичным, как раньше, а новым, оцинкованным. К счастью, бойницы заделаны не были, и, протолкнув Олю впереди себя, Нил остановился на знакомой площадке с жестяной табличкой «109» на единственной двери.

– Экскурсия по Баренцевым местам, – сказал Нил. – Не знаю, кто теперь живет за этой дверью. А вот наверху, над этим люком должен обитать потомок шаманов, некто Кир Бельмесов. Заглянем?

Но дощатый люк был закрыт на тяжелый, блестящий замок.

Нил постучал в дверь. Никто не отозвался.

– Посмотрим… – Он открыл створки электрического щитка, пошарил там, повернулся к Оле. – Есть!

В руках у него был желтый французский ключ…

В комнате все было так же, как в день его отъезда, пыли, и той почти не прибавилось.

– Вновь я посетил… – Нил походил по комнате, погладил поверхность стола, шкаф, подоконник, постучал по оконному стеклу. – Наверное, это и имеют в виду, когда говорят «вернуться в прошлое», как считаешь?

– Не знаю. По-настоящему в прошлое вернуться нельзя, потому что мы сами стали другие. – Оля стояла в дверях, задумчиво разглядывая странную комнату.

– Ты права, разумеется. Помнишь рассказ про другое место и зеленую дверь? – Оля кивнула. Нил осторожно опустился на старый пружинный матрас, прикрытый красным одеялом, вытянулся, закинул руки за голову. – Ну, что стоишь, прыгай сюда…

– Оленька, переведите господину Корбо, что мы сможем полностью демонтировать второй сборочный за два месяца, плюс месяца полтора на реконструкцию и столько же на установку новой линии. Спросите, устраивают ли эти сроки?

Выслушав перевод, Нил вымученно улыбнулся.

– Нас устроят любые сроки, которые устроят вас.

– Спросите, достаточно ли этих площадей для…

– О, все технические подробности лучше выяснить у господина Запесоцки. Я полностью доверяю его мнению специалиста…

Беседа проходила на повышенных тонах, но вовсе не потому, что у сторон были какие-либо основания для недовольства друг другом, напротив, все проходило на удивление гладко, и дело плавно двигалось к подписанию первого, предварительного соглашения. Просто в цеху было очень шумно, и приходилось буквально кричать.

Оставив Робера и Жан-Пьера дальше разбираться с директором, Нил вышел из корпуса, снял с головы каску, предписанную правилами техники безопасности, и закурил.

День был погожий, впервые за почти неделю пребывания в Ленинграде Нил ощутил в воздухе дыхание весны. Скоро, скоро проклюнутся почки, и птицы запоют, жаль только, жить в эту пору прекрасную…

– Что с тобой? Ты не заболел?

Оля встала рядом, Нил протянул ей сигарету.

– Я здоров. Просто вчера… Вчера я был у нее. Представился братом, моряком дальнего плаванья. Меня к ней не пустили, только показали палату из коридора. Это ужасно. Тридцать – сорок человек, койки впритык, грязь, вонь, одеяла рваные, лежат трупами, чуть кто пошевелился – сразу укол, чтобы лежал и не дрыгался… Я бы и не узнал ее, если бы не показали. Высохшая, как мумия, волосы острижены, лицо восковое… Врач сказал – тяжелая. Немудрено, при таком-то лечении… – Нил сжал кулаки. – Я убью его!

– Врача? Но при чем здесь врач, он делает, что может, от него почти ничего не зависит…

– Да я не о враче. С врачом-то мы договорились, я дал денег, ее переведут в отдельную палату, приставят сиделку, закупят импортные препараты… Я про другого, про того, кто…

Оля дернула его за рукав и громко произнесла по-английски:

– Через десять дней открываются фонтаны Петродворца. Это удивительное, незабываемое зрелище, надеюсь, вы к тому времени еще не уедете…

– Правильно, дочка, давай, обрабатывай гостя, – с отеческой улыбкой проговорил директор, вышедший из цеха вместе со свитой. – А то совсем что-то загрустил наш Бельмондо.

– О, Бельмондо!

Филипп Корбо энергично закивал, услышав знакомое слово…

В номер, озираясь, вошел молодой высокий, хорошо одетый негр.

– Здравствуйте, – сказал он по-французски. – Я Эрик Макомба. Мне передали, что у вас для меня посылка с родины.

– А, мсье Макомба. – Робер Тобагуа широко, радушно улыбнулся. – Да, да, мы вас ждали, проходите, пожалуйста.

Он пропустил посетителя в гостиную, вошел следом и встал у двери, закрыв собой выход.

– Здравствуйте, – повторил Эрик Макомба.

Филипп Корбо, сидящий за столом, поднял голову и молча кивнул.

Крохотный транзисторный приемник, лежащий на подоконнике, запел голосом Африка Симона. Звук был сиплый, трескучий, но так было надо – в непритязательный корпус приемника был встроен новейший скремблер направленного действия, посылающий неслышный, но мощный поток «белого шума» на оба «жучка», обнаруженных в номере Жан-Пьером. Незачем было посвящать местных гэбистов в содержание предстоящей беседы.

– Мне сказали, у вас для меня посылка…

– Не спешите, мсье Макомба. Присаживайтесь.

Негр уселся в предложенное кресло и закинул ногу на ногу, ожидая продолжения.

Филипп Корбо листал какие-то бумаги, казалось, не обращая на него никакого внимания.

Макомба заерзал в кресле.

– Простите, мсье, но моя посылка…

– А ситуация-то непростая, – словно не слыша его, проговорил Корбо. – Похоже, паренек влип по полной программе.

– Похоже на то, – подтвердил Тобагуа.

– Эй, господа, в чем дело?..

– По уши в дерьме.

– Иначе не скажешь.

– Да что такое, я не понимаю, вы о ком?

Корбо тяжко вздохнул и перевел взгляд на Макомбу.

– Мы про тебя, Эрик… Да, кстати, я не представился, инспектор Ожеро, парижское отделение Интерпола. А это мой коллега инспектор Саркисян.

– К вашим услугам, – вставил Робер, не отходя от двери.

– Какой еще к черту Интерпол?! Где моя посылка?

– Посылку тебе в каталажке выдадут. Если вести себя хорошо будешь. – Саркисян-Тобагуа хмыкнул.

– Что это значит? Кто вы такие? Я требую представителя моего посольства!

– Будет тебе представитель. И адвокат будет, – пообещал «Ожеро».

– Вы не имеете права!

– Имеем. Вот у нас официальное заявление родственников Элизабет Дальбер, послужившее основанием для возбуждения дела.

– Не знаю я никакой Элизабет Дальбер! – возмущенно взвизгнул Эрик, но оба «интерполовца» заметили, как он мелко дернулся при упоминании фамилии Лиз, и переглянулись со значением.

– Не знаете, а между тем вот уже полгода получаете всю ее корреспонденцию, включая денежные переводы и ценные посылки. На корешках квитанций ваша подпись и ваши паспортные данные. Служащие Главпочтамта довольно точно вас описали и, думаю, без проблем опознают в вас человека, который, используя фальшивую доверенность…

– Доверенность настоящая! – выкрикнул Эрик.

– И кто, простите, вам ее выписал? Мадемуазель Дальбер, которую вы не знаете? Согласитесь, это несколько странно.

Макомба понял, что заврался, и угрюмо замолчал.

– Ах, память отказала? Ничего, сейчас освежим. – Однофамилец наполеоновского маршала проворно обошел стол и поднес к самому лицу Эрика ксерокопию газетной статьи из «Пари-Суар». – Узнаешь эту дамочку?

При виде фотографии СС в окружении полицейских Эрик вновь непроизвольно дернулся. Взгляд его заметался. Без всяких объяснений было ясно, что в эту секунду Макомба лихорадочно просчитывает, получится ли вырваться отсюда силой.

У дверей «инспектор Саркисян» как бы невзначай поигрывал основательного вида тростью с металлическим набалдашником.

Макомба прикрыл глаза и часто задышал.

– Лямби-лямби-лямби офонарела… – комментировал происходящее транзистор.

– Ваши действия незаконны, – пробубнил он. – Интерпол не имеет представительства в СССР, и вы не полномочны действовать на территории этой страны. Это провокация, и я сообщу, куда следует…

«Ожеро» рассмеялся ему в лицо.

– Ну, разумеется. Вы абсолютно правы, дорогой Эрик. Расследование наше сугубо неофициальное. Я вам больше скажу, мы здесь инкогнито, приехали под чужими именами, и одним из следствий вашего обращения к местным властям будет наша высылка из страны. Но лично для вас куда важнее то, что в этом случае мы вынуждены будем поделиться своей информацией с нашими коллегами из КГБ, а уж в их полномочиях на территории этой страны сомневаться не приходится.

– А какие в России тюрьмы! – ласково проворковал «Саркисян». – А сибирские урановые рудники!..

– Какие рудники, коллега? – возразил «Ожеро». – По здешним законам за такие вещи полагается расстрел.

Если бы на месте Макомбы сидел сейчас белый, про него можно было бы сказать – смертельно побледнел. Эрик же смертельно почернел.

– Какой расстрел, за что расстрел?.. – невнятно забормотал он.

– За убийство. Вы, Эрик Макомба, войдя в преступный сговор с гражданкой СССР Сапуновой Светланой, обманным путем завладели документами гражданки Франции Элизабет Дальбер, по которым вышеупомянутая Сапунова выехала на Запад, предварительно оформив на вас доверенность на получение ценных почтовых отправлений. Саму же Дальбер вы хладнокровно убили… Молчите, Макомба? Имейте в виду, ваше молчание работает против вас, арестованная в Париже Сапунова во всем призналась…

– Да врет она! – выкрикнул Макомба. – Нагло врет! Все не так было!

– А как? – вкрадчиво осведомился «Ожеро»…

– Они на месте, – шепотом сказал Эрик. – Пойду скажу. Вы лучше здесь подождите, инспектор.

– Филипп, – строго поправил Нил. – И смотрите, Макомба, без фокусов.

– Да уж какие фокусы…

Эрик со вздохом встал. Нил сделал вид, будто погружен в изучение скудного меню, искоса следил за его движениями. Из-за дымчатых очков угадать направление взгляда было невозможно.

Макомба, озираясь, прошел к дальнему угловому столику, за которым сидели трое мужчин. Среди них Нил сразу узнал Фармацевта – вольный сын Африки был в своем описании достаточно точен. Фармацевт, он же Борис Иосифович Борисов, был действительно очень похож на Гитлера, только без усиков. Двое других были на вид практически неразличимы и принадлежали к какой-то новой породе русских, выведенной за те пять лет, что его не было на родине. Короткие стрижки, бычьи шеи, маленькие тупые глазки, одеты в одинаковые черные кожаные куртки и спортивные штаны с лампасами.

Макомба наклонился к Фармацевту и что-то говорил ему, показывая на дверь. Фармацевт слушал хмуро, потом переглянулся с амбалами. Один из них встал и, переваливаясь на коротких, мощных ножках, подвалил к столику Нила.

– Француз?

– Допустим.

– Чем докажешь?

– А надо? – Нил не спеша достал бумажник, извлек купюру в сто франков, разорвал пополам, одну половинку поджег зажигалкой, прикурил от нее, выпустил дым в направлении амбала и небрежным щелчком пустил уцелевшую половинку через столик. – А это шефу отнеси. На экспертизу.

Нил придвинул к себе газету и углубился в чтение передовицы, озаглавленной: «Выше знамя партийной демократии!»

– Вы позволите?

Нил поднял голову.

Перед ним стоял Фармацевт, и в руках у него был полный сифон.

– Милости прошу.

Фармацевт сел, поставил сифон на стол.

– Газировочки?

– Не откажусь.

– Слушаю вас внимательно.

– Вам привет от СС, Борис Иосифович…

– От СС?.. Ах да, Светочка. Всегда была болтушкой… Я слышал, у нее большие неприятности. Или мои сведения неверны?

Фармацевт пристально посмотрел на Нила круглыми совиными глазами.

– Верны, но несколько устарели… Хороший адвокат, сговорчивые следователи, билет на Буэнос-Айрес… В нашем мире деньги решают все.

– В нашем они тоже многое решают… Простите, как вас?..

– Можете звать меня Филипп Филиппович.

– Филипп Филиппович. Как мило!.. Итак, Филипп Филиппович, о чем будем говорить?

– Собственно, о них и будем. О деньгах… Гельд, аржан, пенендзы, мани… Капуста, бабки, первичность, башли, лавэ…

– Предмет завсегда интересный. Ваши предложения, Филипп Филиппович.

– У вас товар, Борис Иосифович, у нас купец…

– Помилуйте, Филипп Филиппович, какой товар? Так, крутимся помаленьку. Выживаем…

– У нас несколько иная информация, Борис Иосифович. СС отрекомендовала вас как серьезного производителя.

– Ну я же говорю – болтушка…

– Из вашего ассортимента нас особенно интересуют два продукта… назовем их изделие «си» и изделие «си-си». Вы меня понимаете, Борис Иосифович?

– Понимаю, Филипп Филиппович. Не сочтите за праздное любопытство, а что ж вас в нашу глушь-то потянуло? Отчего проторенные дорожки узковаты стали?

– Вы сами на свой вопрос и ответили. Проторенные дорожки – они и есть проторенные. Их всякая собака знает. И которая в погонах тоже… Лютуют оппоненты, знаете ли, совсем оборзели. Риски возросли многократно, а с ними, увы, и цены.

– У нас, Филипп Филиппович, тоже не благотворительное заведение.

– Думаю, сторгуемся. – Нил взял салфетку, вынул из кармана ручку. – Сделаем так. Я напишу наши предложения по цене базовой партии, а вы – свои пожелания. Потом сверимся.

– Базовая партия – это сколько?

– Скажем, полтора килограмма чистого «си» и пять килограммов «си-си».

– Однако!

– Только не говорите, Борис Иосифович, что даже таких объемов не осилите.

– Осилить-то осилим… Как часто?

– Пока раз в месяц.

Фармацевт подавил вздох облегчения, но не настолько, чтобы этого не заметил Нил. Как и следовало ожидать, бизнесмен-то оказался невеликий.

– Плату предпочтете рублями? Или деньгами?

Фармацевт хмыкнул. Шуточка ему понравилась.

– А вы-то сами как думаете?

– Понял.

Нил написал несколько цифр, накрыл сложенную салфетку блюдцем и плеснул себе газировки.

Фармацевт достал из кармана куртки калькулятор, принялся сосредоточенно подсчитывать.

– Рубль почем считаем? По госкурсу или по рыночному?

– Помилуйте, да какая мне разница, мы же договорились, что в наших расчетах рубли не фигурируют.

Это, похоже, сильно озадачило Фармацевта. Он откашлялся, скомкал свою салфетку и с важным видом проговорил:

– Я готов выслушать ваши предложения, Филипп Филиппович.

Нил молча поднял блюдце и предоставил Фармацевту самому взять бумажку и ознакомиться с его предложениями.

На висках Фармацевта проступила испарина. Он подозвал к себе одного из бугаев, и они принялись озабоченно шептаться. Судя по выражениям лиц, обсуждалась реальность перспективы схлопотать «вышку» в случае, если их заметут с таким количеством валюты на руках.

– Можете указать номер банковского счета, – подлил масла в огонь Нил. – Переведем безналом под контракт за консалтинговые услуги.

Оба посмотрели на него дикими глазами.

– Шутка, – успокоил Нил. – Не бздите, господа, с таким баблом любого прокурора купите.

– Мы согласны, – сказал, наконец, Фармацевт. – Может, зайдем в «Кавказский», спрыснем сделку. Тут недалеко.

– Это еще не сделка, Борис Иосифович, а лишь демонстрация намерений, – сухо поправил Нил. – Поймите меня правильно, но о качестве вашего продукта мы можем судить лишь со слов СС, а этого, согласитесь, недостаточно. Я должен произвести пробную закупку, переправить в Париж, и только после апробации…

– Да какая там апробация, Филипп Филиппович, поехали сейчас ко мне, на себе все опробуем, я угощаю…

– Простите, Борис Иосифович, так не пойдет. Я дилер, а не потребитель. Для начала нашей совместной и, надеюсь, плодотворной деятельности, мне достаточно будет десяти граммов «си» и примерно унции «си-си».

Фармацевт что-то зашептал на ухо амбалу.

«Кинет», – прочел Нил по губам помощника.

– В подтверждение добросовестности намерений, господа. – Он достал из кармана ненадписанный конверт, вложил в руку Фармацевта. – Насколько я понимаю, вы предпочитаете американские. Здесь пятьсот. Это задаток. Всю первую партию я беру не как опт, а как мелкий опт, то есть вдвое… Когда прикажете получить?

– Да хоть завтра!

– Диктуйте адрес.

– Это за городом. Поселок Ушково, электричка с Финляндского вокзала. Погодите, я лучше план нарисую…

И Фармацевт принялся чертить на салфетке.

– Вот, – сказала Оля, открывая створки шкафа. – Все, как ты просил.

Нил принялся облачаться в серый полушерстяной свитер, синие брезентовые штаны, такую же робу. Гарнитур дополнили серая кепка типа «жопа с ручкой» и десятирублевые туристские ботинки на рифленой подошве. Ботинки жали со всех сторон, и Нил, немного потоптавшись в них для пробы, все же переобулся обратно в кроссовки. В вечернем сумраке, тем более ночью вряд ли кто будет разглядывать, «найковские» они или фабрики города Кимры.

– Ну как?

– Настоящее пугало огородное, – оглядев его со всех сторон, резюмировала Оля.

– Не пугало, а советский дачник.

Нил пытался шутить, но на душе было тяжело и неспокойно. Он прекрасно понимал, что имеет все шансы не вернуться с предстоящей прогулки. Как-никак, их там, скорее всего, будет трое, а он – один. Правда, на его стороне будет фактор неожиданности.

Последние два дня Нил многократно прокручивал в голове картину, как оно все произойдет. Вот он, задрав свитер, достает из нагрудной сумочки толстый пакет, небрежно кидает на стол. Вот вся нечистая троица, ошалев от такого обилия «зелени», начинает ее считать и пересчитывать, или, во всяком случае, глазеть, как это делает босс. Тем временем «Филипп Филиппович», якобы для составления расписки, спокойно вынимает авторучку, красивую такую, представительского класса, не спеша нажимает на черную кнопочку с золотым ободком. И тонкая, но мощная струйка концентрированной серной кислоты бьет в глаза Фармацевту и его «шестеркам». Можно даже не в глаза, при попадании на любой открытый участок кожи болевой шок будет столь стремителен и велик, что противникам какое-то время будет ни до чего. И вот здесь вступит в ход стилет, отличный острый стилет, совершивший путешествие в Россию внутри полой ручки зонтика, а ныне надежно зачехленный и уложенный в Олину матерчатую кошелку поверх резервного плаща – на случай, если роба окажется слишком запятнана кровью врагов.

Потом трупы в подвал – должен же на даче быть подвал! – кровь подтереть, и на предпоследней электричке в город. Переодеться у Оли – и на такси в гостиницу. А завтра, если вообще будет завтра, заняться Лиз. И на это остается не больше суток…

– Если я не вернусь, там, в плаще, конверт, утром передай его Роберу.

Оля кивнула.

– Ну, я пошел…

– Погоди, – сказала Оля. – Присядем на дорожку.

Они сели в прихожей, Оля на табуретку, Нил – прямо на полку для обуви.

– Оля, я…

– Тсс… – Она выждала несколько секунд. – Теперь говори.

– Оля, я виноват перед тобой, сам понимаю, что использую тебя, как последний мерзавец…

– Не надо, Нил. Мне не в чем тебя упрекнуть. Ведь ты это делаешь во имя любви, а ей оправданий не нужно… – Она встала, порывисто обняла его, столь же порывисто отстранилась, уклонившись от его поцелуя, и перекрестила. – Теперь иди.

Она подошла ко входной двери, оттянула крючок замка, дернула на себя.

– Что за черт!

Дверь не открывалась.

– Дай-ка я попробую…

Нил взялся за ручку, поднатужился, потянул.

Хлипкая дверная ручка осталась у него в руках, державшие ее винтики рассыпались по линолеуму.

– Погоди, ты мне так всю квартиру разнесешь… – Из шкафчика в прихожей Оля достала большой ключ на цепочке. – Может быть, я ненароком на нижний закрылась. Хотя сомнительно, это я только когда надолго уезжаю…

Она наклонилась, попыталась вставить ключ в скважину. Ключ влезать отказывался.

– Дырку чем-то забили!

– Ну давай попробуем как-нибудь…

– А как?!

Вывинтить замок было невозможно, он был врезан в дверь изнутри. Выдолбить дырку вокруг замка, отжать дверь, наконец, просто вырубить нижнюю филенку, что в слезах предложила сама Оля, не получилось никак – в девичьем хозяйстве не было ни стамески, ни фомки, ни топорика. Не было и балкона, чтобы перелезть к соседям. Да и самих соседей не было дома, сколько Оля ни стучала в стенку, никто не реагировал. Телефонов других соседей Оля не знала, звонок в ЖЭК ничего не дал, в это время суток, да еще и в пятницу, контора давно обезлюдела. Спускаться по трубе с девятого этажа Нил не рискнул. Полчаса они барабанили в дверь и орали, срывая голоса, пока не выручил старичок, живущий двумя этажами ниже. Он сбегал к себе за плоскогубцами и за хвост вытащил из отверстия от души забитого туда вяленого ерша.

– Ну, хулиганье! И придумают же, тудыть-растудыть!..

– Спасибо, дед! – на бегу крикнул Нил.

Он безнадежно опаздывал на электричку.

Забор вокруг дачи Фармацевта был деревянный, но высокий, частый и крепкий. Основательная калитка, снабженная защелкивающимся замком, была распахнута настежь, из всех окон небольшого, но по здешним меркам очень стильного домика бил яркий свет. Очень странно.

Стараясь ступать как можно тише, Нил обошел домик кругом, благо все дорожки освещались великолепно. Заглядывал в окна, но не видел ни души, пока, наконец, в последнем – должно быть, это был кабинет хозяина – не разглядел склонившуюся над письменным столом фигуру в черном. Человек стоял спиной к нему, и только по габаритам, явно не бугайским, Нил определил в нем Фармацевта. Вот он, весь как на ладони. Рука нащупала в сумке стилет в брезентовом чехле. Жаль, не ружье, через стекло не саданешь…

Нил замкнул круг, поднялся на крыльцо, поискал звонок, не найдя его, постучал. Несмотря на тишину в доме, его стук никакой реакции не вызвал, должно быть, кабинет располагался далеко от входной двери. Или хозяин страдал глухотой, чего, впрочем, по первому знакомству не показалось. Нил подождал еще немного, потом толкнул дверь.

Она открылась.

Нил миновал освещенный холл и остановился на пороге кабинета.

Человек в черном навис над столом и увлеченно возился с чем-то, похожим на портативный компьютер. Половина стола была прикрыта простыней.

Нил кашлянул.

– Борис Иосифович…

Человек поднял голову и широко улыбнулся. Нил остолбенел. Перед ним стоял чудаковатый очкарик-сисоп, новый жилец Веры Ильиничны.

– О, здорово! – сказал сисоп. – Видал, какая писюшенька? Только, зараза, от винта грузиться не хочет…

– Где Фармацевт? – обрел, наконец, дар речи Нил.

Он не мог ошибиться адресом. Плану, начертанному Фармацевтом, и его же словесному описанию соответствовал только этот дом. Тем более что других домов в непосредственной близости не было вовсе.

– Там… – Очкарик неопределенно махнул рукой куда-то вниз. – Слышь, чувак, ты в таких системах петришь? Наверное, тут какая-нибудь бутявка нужна, специальная…

– Что значит «там»? – жестко спросил Нил. Ему было не до клоунад.

– Там – значит, в подвале, – не менее жестко ответил очкарик. – Смотри сюда.

Он приподнял простыню, и Нил увидел разложенные в рядок предметы. Два пистолета, нунчаки, электрошокер, резиновая дубинка, наручники.

– Они тебя ждали, – сказал сисоп. – Очень ждали. Но ты опоздал.

– Спасибо.

– Спасибо не шуршит… – Очкарик вновь взял прежний, непринужденный тон: – Между прочим, кто-то что-то обещал. Было дело?

– Да-да, конечно…

Нил поспешно расстегнул робу, задрал свитер.

Очкарик хмыкнул.

– По-моему, ты обещал не интим…

Нил отстегнул нагрудную сумочку, бросил на стол.

– Твое.

Сисоп расстегнул сумку, поглядел на содержимое.

– Нормально. Кооператив открою, буду компы апгрейдить… Ладно, вали, мне еще прибраться надо. – И уже в спину Нилу добавил: – Рыжей привет!

Почти у самой станции Нил посмотрел назад и увидел над лесом далекое зарево.

«Сисоп прибрался», – подумал он и тут же сообразил, о какой рыжей говорил этот нечеловеческий человек.

Т аксист притормозил у хозяйственных ворот в больницу и, получив аванс, согласился ждать не больше получаса. Но Нил был уверен, что он не уедет. Таких чаевых водила давно не получал, так что можно не волноваться…

Нил долго шел вдоль забора, оглядевшись, пролез через предусмотрительно отогнутую кем-то сетку-решетку и вновь оказался на территории психбольницы. Уже нелегалом. Сегодня или никогда…

Было около восьми вечера, и больничный парк пустовал, только вдалеке виднелся свет в приоткрытой двери. Там суетились двое непонятных личностей отнюдь не респектабельного вида. Нил подошел ближе и увидел, как два бомжа перекладывают из баков в полиэтиленовые мешки какую-то малоаппетитную на вид мешанину. При этом ясно слышался матерный диалог с работницей кухни, которая крыла прихожан обычной бранью. Когда объедки были спрятаны в тряпочные мешки, и двоица направилась в сторону забора, Нил вышел из тени и приветливо окликнул алкашей.

– Ребята, огоньку не найдется? Спички забыл.

Они оба одновременно вздрогнули. Но мужик оправился первый.

– Найдется, в обмен на курево. Мы тоже забыли сигареты на пианино.

Женщина без возраста и лица хрипло засмеялась и уже без опаски рассматривала Нила.

– Нет проблем. – Нил протянул пачку «Беломора», заранее заготовленного для проведения операции. – Бери с запасом, у меня еще пачка.

Они закурили втроем. Настал момент продолжить приятное знакомство.

– А ты что здесь шатаешься, смотри, скоро сторож спустит Дружка, от него никто в целых штанах не убегал еще.

– Да дело у меня есть, вот не знаю, как подступиться. Я смотрю, вы тут все знаете, может, поможете. Я в долгу не останусь.

– Что за дело-то. Если ты того, псих, то не с нами. Мы кормимся здесь. Нам нельзя психам помогать.

– Да нет, мне бы маляву передать, я из Тосно приехал, да вот опоздал, все закрыто. Кто тут из верных людей есть, может, помогут не за так?

– Не, мужик, мы не можем, туда и муха залетит – холостой останется. Так что извини. Нам пора самим сматываться.

Они свернули к тропинке, ведущей к уже знакомому лазу в заборе, когда женщина остановилась.

– Стой, Жора, дед помочь может, смотри, он еще роется у себя. Ты, парень, видишь вон там теплица меж корпусов, так греби туда. Старика зовут Иннокентий. Дед Кешок, по-простому. Скажи, что Людка послала. Он жадный, но поможет, если выпить дашь.

– Спасибо, это вам. – Нил протянул непочатую пачку папирос.

Уже идя к теплице, он услышал за спиной:

– Дурак ты гребаный, наш же это был, забыл, что ли, своим-то грех не помочь. Ожаднел к старости совсем…

В теплице действительно копошился горбатый старик, приход постороннего он заметил сразу.

«Хорошая примета встретить горбуна», – мелькнуло у Нила.

– Чего надо? – грубо спросил старик. – Вали, пока не поздно. Здесь чужим нельзя.

В руках горбуна незаметно оказался ломик.

– Отец, меня Людка прислала. Дело есть. Помоги малость, я при бабках, так что внакладе не останешься.

Лицо горбуна резко посветлело, а в глазах зажегся огонек.

– Ну и что надо? Огурцы еще не поспели, так что приходи в июле, что от психов останется, смогу и уступить.

– Нет, батя, я не за этим. Девчонка у меня здесь отдыхает, а я в рейс ухожу. Надо проститься, а то вернусь только через полгода. Сам понимаешь, тяжеловато будет. Ты бы мне ее привел сюда, в теплицу на часок.

Горбун выпучил глаза до изумления.

– Ты что, охренел, морячок? Это же дурка. Здесь такое не пройдет.

– Батя, я же не пустой приехал, тоже понимаю.

Нил достал «Столичную» и протянул деду. Тот не принял, и Нилу пришлось водрузить напиток богов на бочку с удобрениями.

– Не, лучше проваливай, хлопот потом не оберешься. – Старик взялся было продолжать заклеивать шланг. – Дорогого это стоит, тут одной не отделаешься.

Но Нил не дал ему продолжить и подошел совсем близко.

– Понимаю, вот, держи, на поправку шланга, а то огурцов не дождешься.

Сумма настолько потрясла старика, что он, медленно убрав деньги в носок, направился к выходу, буркнув:

– Жди тут, схоронись только.

Бутылка исчезла непонятно как и куда.

Старик вышел и начал запирать дверь, но Нил его опередил.

– Батя, как зовут, я забыл тебе сказать, а то приведешь непонятно кого.

– А я думал, что тебе без разницы, здесь уже все одинаковые. Ну?

– Сапунова Света, третий корпус, палата семь.

И сердце заработало в такт секундной стрелке…

Прошло довольно много времени, Нил вглядывался в темноту, но ничего не было видно, и тишина только усиливала отчаяние ожидания. Наконец что-то белое мелькнуло в зелени кустов, и горбун загремел связкой ключей. Лиз он прислонил к стеклянной стенке парника. Поверх длинной ночной рубашки был наброшен невероятно грязный ватник. Нил тихо вышел и, не сказав старику даже спасибо, быстро поднял на руки девушку и почти побежал в сторону забора.

– Не беги, сторож еще ужинает, успеешь.

Старик долго стоял у дверей теплицы, вглядываясь в темноту, пока белый подол, мелькавший среди деревьев, не пропал из виду.

В теплице он взял лопату, выкопал ямку и опустил туда поллитровку.

– Завтра, пожалуй, куплю пряники и баклажанной икры. В четверг отдам Женьке, пусть побалует внучку.

Прозрачные глаза старика наполнились влагой. Дед Кешок не пил водку, да и вообще ничего спиртного не пил никогда – даже там, даже тогда, в тридцать седьмом…

– Я хочу спать.

Лиз говорила спокойно, но была настолько слаба, что самостоятельно не смогла переодеться, и Нилу пришлось стягивать с нее больничные лохмотья, снимать с тощей шеи замызганный тряпичный мешочек, висевший на шнурке наподобие амулета. Потом он отнес ее в ванную и долго мыл, ужасаясь ее худобе.

– Ничего, ничего, были бы кости, мясо нарастим. Я тебя откормлю, как кабанчика.

Лиз равнодушно подчинялась, нисколько не стесняясь наготы. Потом Нил поил ее горячим чаем с медом. Лиз даже не могла держать чашку, закутанная в одеяла, она, как больной ребенок, лишь открывала рот и заснула мгновенно. Один раз только она пошевелила рукой и почти одними губами произнесла.

– Я знала, что ты… – Но Нил уже целовал драгоценное лицо и гладил стриженую голову.

– Молчи, молчи, все прошло. Я увезу тебя отсюда. Спать, пока главное – спать.

Утром Нил встал рано, быстро собрался, неслышно прикрыл дверь и рванул за молоком в первый открывшийся магазин. Накрапывал дождь, утренние запахи весны наполнили гордый, грязный и голодный Ленинград, и город стал похож на старого бедного интеллигента, собравшегося в филармонию и надевшего парадный костюм времен далекой молодости. Нил мчался по улице, и счастье, которое он так долго ждал, утренним ярким шаром поднималось над ржавыми крышами родного города.

– Я вылечу ее и сделаю самой счастливой на земле. У нее опять вырастут длинные волосы, и она будет закалывать их днем в тугой пучок, а ночью распускать. Мы будем жить на острове и нарожаем кучу детей! Нет, пока надо поправить ее – все остальное потом. Потом, потом…

Нил чуть не врезался в «Жигули», за что услышал в свой адрес много выразительных слов. Все, все теперь было неважно в этой жизни, потому что его сокровище было спасено.

Под ноги ему шлепнулась какая-то тряпка. Нил остановился, посмотрел вниз – и узнал в ней мешочек, висевший на шее Лиз. Он нагнулся, взял мешочек в руки, по тихому шуршанию понял, что внутри лежит листок бумаги. Нил вытащил его, развернул…

«Tu sais, finalement je n’ai pas pu etre avec personne apres toi, c’était comme une obsession. Ou bien tu m’aurais empoisonné par toi-meme. J’ai rencontré des mecs pas mal et meme tres bien, mais des qu’il s’agissait de l’amour ou d’intimité c’est ton image qui apparaissait et tout désir dis-paraissait. Je fais meme pitié a tout ceux qui me draguent. Ces petits cons esperent et souffrent en vain.

Je suis a toi Nil meme si toute ma vie passera en attente… mais je suis persuadée que nous nous retrouverons encore dans notre train en ecoutant son petit bruit sur des rails, en regardant par la fenetre, en bu-vant du thé dans les verres… Tu t’en souviens ces supports en ferraille rigol-lots?…et de se souvenir, et de rigoler, bien sur de rigoler sur notre passé qui était si stupide.

Et on se mariera a Paris et je ne manquerai pas de mettre les gants blancs et les petites filles en robes en dentelles porteront des bouquets de fleurs.

Ah, j’ai oublié de te poser une question, si tu savais jouer aux échecs. J’aurais bien voulu que tu apprennes ce jeu a notre fils. Je vous imagine as-sis sur la véranda en train de déplacer ces petites pieces magiques et il fait si silencieux chez nous, si calme, parce que je ne viendrai jamais vous deranger. Pourvu que tu rentres le plus vite possible… ou moi, je…»[36]

Нил стоял у парадной в оцепенении, потом поднял голову и посмотрел наверх, но увидел только тонкие руки, белеющие над перилами балкона.

– Lise!!! Lise!!! Non! Tu prendras froid! Je cours…[37] – почему-то по-французски прокричал Нил и рванулся в парадную.

Монументальный лифт не работал, и он бегом взлетел на шестой этаж. Палец вжался в кнопку звонка.

– Кто там? – послышался, наконец, сонный старушечий голос.

– Бандероль. Ценная.

Дверь в бывшую квартиру Яблонских, соединенную с его каморкой тем самым балконом, на котором стояла Лиз, чуть приоткрылась. Этого было достаточно.

Нил отпихнул мелкую старушонку и рванулся по знакомому коридору.

– Караул! – заголосила старушонка. – Бандиты!

Из туалета вынырнул какой-то лысый субъект, но, увидев несущегося прямо на него Нила, занырнул обратно.

На кухне тетка уронила чайник.

Нил со всей силы надавил на шпингалет и распахнул балконную дверь.

На балконе Лиз не было.

В комнате – тоже. Только вещи разбросаны, будто после лихорадочного обыска.

В ванной тоже никого.

Через открытую балконную дверь Нил услышал крики и женский визг.

Он перевесился через грязные перила и посмотрел на улицу…

Летя по лестнице вниз, он расталкивал народ, высунувшийся из своих каморок на доносившиеся с улицы вопли.

Он поднял ее почти невесомое тело и, не понимая, что делает, понес по улице. Люди шарахались в разные стороны, машины тормозили рядом, но Нил не видел и не слышал ничего…

– Руки! – гавкнул мент, и наручники больно стянули запястья.

В крытом кузове было темно, разило перегаром и блевотиной. Холод лютым ознобом заколотил всего Нила. Он опустился на пол и закрыл глаза.

«Я не смогу научить его играть в шахматы, потому что его нет, а теперь не будет никогда…»

Нил завыл зверем, но никто не слышал его крика.

– Корбо, на выход! С вещичками!

– Не журись, паря! – осклабился беззубым ртом вертлявый субъект с проваленным сифилитическим носом. – В «Крестах» лафа тебе будет, ребята там фартовые, француженок любят.

– Ты, Дуст, не того на измену сажаешь. – Неопрятный грузный бродяга высморкался в пальцы, обтер руку об штаны. – Не видишь, фраерок с вольтами, ему твои подначки до фени… На-ка конфетку, милай.

Он достал из кармана добротного кожана, принадлежавшего прежде Нилу, барбариску в мятой, облепленной табачными крошками обертке.

– O, merci beaucoup, Monsieur, je suis tres reconnaissant[38]…

Нил жадно схватил леденец, развернул, закинул в рот.

Бродяга со значением посмотрел на Дуста: мол, а я что говорил.

Железная дверь в «отстойник» при отделении милиции со скрежетом отворилась.

– Ну… – поигрывая дубинкой, процедил сержант.

Нил послушно шагнул к дверям.

– Руки, – флегматично напомнил сержант.

Заложив руки за спину, Нил, конвоируемый сержантом, прошел длинным серым коридором и оказался в глухом дворе, обнесенном по периметру высокой кирпичной оградой.

Впритык ко входу стоял зеленый фургон автозака.

– Мордой в стену! – приказал Нилу сержант и стукнул дубинкой в стену фургона. – Эй, на бригантине, принимай добро!

Что-то скрипнуло, об асфальт стукнули подошвы сапог, зашуршали бумажки.

– Этот, что ли? – спросил молодой голос.

– Этот. – Сержант ткнул Нила в спину. – Полезай.

С крутой подножки Нил ступил в спертый полумрак, пропитанный вонью немытых, спрессованных тел.

– Вам прямо, – насмешливо произнес сзади тот же молодой голос. – Отдельное купе.

Нил с трудом, склонив голову и пригнув колени, втиснулся в железный ящик. Хлопнула дверца, и мир погрузился в полную черноту…

– Басов!

– Фуя! Кто Богданов?

– Я Богданов.

– А ты? Фамилия?

– Богданов-Березовский.

– Ну так ептуть?.. Богданов-Березовский!

– Я!

– То-то… Брюханов!

– Я!..

Окрики переклички, команды, перемежаемые матюгами, скрежет ворот, замков, засовов, заливистый лай конвойных псов – все эти звуки мучительно били по мозгам, отдаваясь в железных стенках. Нил застонал и, насколько хватало сил и пространства, стиснул уши ладонями.

– Ну все вроде! Закрывай!

«Как это все? А я?» – подумал Нил, но голоса не подал. Забыли и забыли. Захотят – вспомнят, а туда, куда сгрузили прочих пассажиров, ему не очень-то и надо…

Автозак взревел мотором и вскоре, как по звукам понял Нил, опять катил по городским улицам.

Вот остановился, судя по всему, на светофоре.

Лязгнула и открылась дверка. Даже тот жалкий свет, что проникал сквозь матовое, зарешеченное изнутри стекло, заставил Нила зажмуриться.

– Прошу в салон, – сказал парень в зеленом бушлате. – Там удобней будет.

Нил на полусогнутых перебрался в «пассажирский» отсек и, с наслаждением потирая затекшую шею, плюхнулся на деревянную скамью.

Молодой конвоир хмыкнул и заложил на засов зарешеченную дверь в тамбур.

Тронулись. Сквозь решетку Нил видел подпрыгивающий на дорожных колдобинах белобрысый затылок, слышал не лишенный приятности тенорок:

– Над Китаем небо сине, меж трибун вожди косые… Так похоже на Россию, слава Богу, не Россия…

На повороте Нила повело вперед. Чтобы не свалиться, он ухватился за скамейку. Пальцы уцепились за что-то бумажное. Нил с радостным удивлением поднес к глазам почти полную пачку «Явы». Рядом нашлись и спички…

– Конечная, поезд дальше не пойдет. – Парень в бушлате раскрыл узкую дверь. – Гражданин, прошу на выход.

Он помог одеревеневшему Нилу спуститься, а сам проворно вспрыгнул на подножку.

– Газуй!

– А как же?.. – начал опешивший Нил.

– Счастливо оставаться!

Дверь автозака захлопнулась перед носом.

Нил закашлялся от пыли, поднятой отъехавшими колесами.

Через несколько секунд, когда глаза приспособились к нормальному дневному свету, он увидел, что стоит на обочине грунтовой проселочной дороги. По одну сторону зеленел хвойный лес, по другую тянулся не менее зеленый металлический забор. В лесу щебетали птицы, за забором разорялся Валерий Леонтьев.

Нил стоял, ничего не соображая.

– Вам сюда, – услышал он откуда-то сбоку знакомый голос и обернулся. – Ну наконец-то! А мы вас обыскались, Нил Романович!

У открывшейся в заборе неприметной калитки улыбался Константин Асуров…

– Так, ну-ка повернитесь… Ручку поднимите, пожалуйста, согните… Теперь ножку… Так, так… – Старый портной Журкевич отошел на два шага, прищурился, оценивая свое произведение. – А вы говорите – Армани, Бриони. Мы тоже не лаптем щи хлебаем, немножко кое-что умеем, как видите.

Нил тактично промолчал. Ничего более монструозного ему еще не доводилось надевать. Тяжелый синий габардин давил на плечи, сковывал движения. Зеркала рядом не было, и Нил не мог определить, насколько этот костюм старит его на вид, по ощущениям получалось лет на пятнадцать. В комплекте с жестко накрахмаленной рубашкой и однотонным бордовым галстуком – на все двадцать.

Стоящий рядом Асуров выглядел, напротив, молодо и бодро в парадной подполковничьей форме, при золоченых ремнях и аксельбантах. Перехватив взгляд Нила, он улыбнулся краешками губ и тихо проговорил:

– Похвали старика, он старался…

– Спасибо, Леонид Аркадьевич, – послушно произнес Нил.

Что поделать, такова была в этом сезоне высокая партийная мода, так и только так должны были одеваться по официальным поводам всевозможные члены и кандидаты в члены, министры и замминистры, секретари и председатели, депутаты и делегаты, исключения существовали только для лиц, принадлежащих к военным кругам или к женскому полу. Нил к последним не принадлежал, как, впрочем, не принадлежал и к предпоследним, и уж тем более к первым. Но костюмчик пошить пришлось, причем спохватились, можно сказать, в последний момент, когда до награждения в Георгиевском зале Кремля оставалось всего два дня. Обратились к персональному пенсионеру Журкевичу, представителю славной династии кремлевских портняжек, и старик не подвел.

– Вы только не особо там руками размахивайте, – предупредил он на прощание. – Такая спешка, не все шовчики прострочить успел.

– А это тебе от нашего управления, – весело сообщил Асуров, когда за Журкевичем затворилась дверь номера ведомственной гостиницы, и вручил Нилу большую белую коробку с алым знаком качества на крышке. – Спецзаказ, ереванские товарищи постарались. Ты примерь, должны быть впору.

В коробке оказались остроносые нестерпимо блестящие лакированные штиблеты на тонюсенькой подошве. Обувка и впрямь пришлась по ноге, только оказалась жутко скользкой.

– Ну ничего, предупрежден – значит вооружен, – подбодрил Асуров. – Все, пора, «Чайка» ждет, труба зовет…

Недели, проведенной на «откормочной» базе Комитета госбезопасности, Нилу за глаза хватило, чтобы в общих чертах разобраться в причинах очередного, столь крутого, витка судьбы. В капсуле, подобранной нашими агентами на барже и своевременно доставленной в Москву, после дешифровки обнаружилась информация настолько ценная, а главное – настолько политически взрывоопасная, что руководство долгое время держало ее под спудом, элементарно опасаясь давать ей ход. Наконец, во время очередного судьбоносного визита Михаил Сергеевич, в качестве жеста доброй воли, просто-напросто отфутболил все документы обратно Миттерану, пусть у него башка болит. Французы оценили жест по достоинству и ответили кредитом в двенадцать миллиардов долларов. Вернувшись домой, счастливый генсек тут же распорядился представить всех причастных к высоким государственным наградам. Начальник Управления внешней разведки получил Звезду Героя, генерал Мамедов – орден Ленина, подполковник Асуров – орден Боевого Красного Знамени, а непосредственный исполнитель, секретный агент «Дэвид Боуи» – орден Красной Звезды.

«Что ж вы, суки, раньше молчали? – с нетрезвым надрывом вопрошал Нил, стуча по столу экспортной воблой. – Я бы давным-давно вернулся, и моя Лиз была бы жива, была бы сейчас со мною!»

«Да тебя же, дурачок, берегли, пойми ты! – стучал себя в грудь Асуров. – Кто ж знал, что все так обернется, взяли бы, да вместо ордена приказали тебя шлепнуть, как слишком много знающего».

«Ну и шлепнули бы! Все равно мне без Лизоньки не жить!»

«Ты давай, брат, с такими настроениями завязывай! Ты еще родине пригодишься, да и самому себе тоже. А Лизу, конечно, жалко. Наш грех, недосмотрели… С другой стороны, откуда мы знали, что у тебя с ней отношения? Давай за нее. Пусть земля ей будет пухом!»

Они выпили еще водки. И еще…

Помпезный, белый с золотом кремлевский зал заполнялся героями невидимого фронта – импозантными генералами, подтянутыми офицерами, серьезного вида гражданскими. Величественно проплыла пожилая женщина, как две капли воды похожая на Маргарет Тэтчер; просеменил, шурша черной рясой, тщедушный попик. Его Нил приметил еще в гостинице, удивился, и Асуров, усмехаясь, поведал, что, поступившись тайной исповеди, отец Николай сдал компетентным органам восьмидесятипятилетнего власовца. Старика показательно судили и расстреляли, а патриотичного служителя культа представили к ордену, кажется, Дружбы Народов. Еще среди присутствующих Нил узнал водителя-дальнобойщика, который, гоня фуру «Совтрансавто» через Западную Германию, на банку просроченной икры выменял у пьяного американского сержанта банку свежей антирадарной краски для самолетов-невидимок, и капитана мини-субмарины, перекусившего новейший американский оптоволоконный кабель, протянутый по дну Индийского океана. Нил не сомневался, что и подвиги всех прочих, собравшихся сегодня здесь, были в том же духе – кто-то что-то стырил, кто-то кого-то кинул, заложил, замочил… Он поймал себя на мысли, что, если бы сейчас, в данную минуту, этот зал взлетел на воздух вместе с теми, кто в нем сейчас находится, включая и его самого, мир не стал бы хуже ни на йоту…

Как в исторических трагедиях Шекспира, под фанфары вошли начальственные лица, награждаемый контингент встретил их дружным вставанием и аплодисментами, переходящими в овацию. Возглавляющий процессию пожилой важный товарищ в очках, громадных, как канализационные люки, остановился возле крытой алым бархатом трибуны и поднял руку. Аплодисменты стихли. Начальство расселось по креслам, выставленным дугою по обе стороны трибуны.

Асуров ткнул Нила в бок, возбужденно зашептал в ухо:

– Видал? Сам Чебриков! И Крючков! И Градусов! И Сыроежкин!..

Эти фамилии Нилу ровным счетом ничего не говорили, сидящие напротив были для него всего лишь незнакомыми мужчинами, немолодыми и несимпатичными, обряженными в одинаковые темно-синие костюмы с одинаковыми бордовыми галстуками и одинаковыми красными значками на лацканах.

Дядя в бинокулярах откашлялся в микрофон.

– Дорогие товарищи! Разрешите мне в этот торжественный для всех нас день от имени и по поручению…

Голова Нила свесилась на плечо…

Лиз, живая, веселая, гордая, сказочно прекрасная Лиз гарцевала на вороной лошадке, изящной и тонконогой. Ее длинные волосы белокурой волной струились по ветру, лицо, обращенное к нему, лучилось нежным, прозрачным румянцем.

– Догоняй! – Ее голос рассыпался хрустальными нотками челесты – небесного клавесина.

И он побежал за ней, легко перепрыгивая с облака на облако.

– Лиз!

Он протянул руки, и она упала в его ладони картинкой на невесомом листочке белого картона.

Сдерживая дрожь, Нил вгляделся в лицо наездницы. Рисунок был очень точен.

– Кто это на лошади?

– А. Это Лиз, Элизабет Дальбер. Когда-то я уговорила ее остаться учиться в России. Может быть, и зря уговорила… Хотя, наверное, ничего в этой жизни не бывает зря…

Таня Захаржевская взяла рисунок из дрожащих пальцев Нила и положила на откидной столик рисунком вниз. Белая изнанка была девственно-чиста.

– Прошлое все равно остается с нами, Нил, – сказала Таня. – И если сегодня мы живы, если способны любить и быть любимыми, значит, нет в этом прошлом ничего такого, о чем стоит жалеть.

Она откинулась на плюшевую спинку дивана и замолчала.

«Увидеть Париж и умереть, увидеть Париж и умереть…» – настукивали где-то внизу колеса.

– Таня… А куда идет этот поезд?

Таня подышала на вагонное стекло, и на помутневшей поверхности проступило слово «Занаду»…

Асуров тряс Нила за плечо.

– Ну давай же, очнись, ты, чучело! Твоя очередь…

Нил вздрогнул, встряхнулся.

– Ах да, извините…

– Баренцев Нил Романович! – повторил председательствующий.

Нил стал пробираться к проходу. Бойцы невидимого фронта поджимали ноги, пропуская его.

– За мужество и героизм, проявленные при выполнении особо важного задания Родины… – чеканил голос с трибуны.

Нил сошел с ковровой дорожки и сделал первый шаг по блистающему наборному паркету. До трибуны оставалось еще с десяток.

– Орденом Красной Звезды…

Ноги на скользких подошвах выстрелили вперед одновременно. Нил взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и под оглушительный треск лопающихся швов, медленно и красиво, как в кино, опрокинулся навзничь и покатился вперед, набирая скорость. Ноги, как две крылатые ракеты, неслись прямо на трибуну. Председательствующий согнулся, прикрываясь руками, и пронзительно, по-бабьи заверещал.

Острые носы лаковых штиблет протаранили трибуну и, не встретив сопротивления, с ускорением въехали в стену, протащив сквозь древнюю кладку и всего остального Нила.

Он пролетел над Кремлевской стеной, над приплюснутым кубиком Мавзолея, над Красной площадью, прямо в пламенеющий закат.

Холодные лучи на мгновение ослепили его, а потом он увидел, впереди и внизу, аквамариновую морскую безбрежность и крохотный зеленовато-коричневый треугольник суши. Островок стремительно приближался, вырастая навстречу, и уже был виден кремовый купол Занаду, и цветники, и радужный фонтан, и три человеческие фигурки перед фонтаном. Стройная рыжеволосая женщина, седобородый старик и между ними – беленький, вихрастый мальчишка. Подняв головы, они смотрели на его приближение, улыбались и махали руками…

Эпилог

Ворон был очень большой, очень черный и очень наглый.

Он сидел на макушке массивного гранитного креста и смотрел на Нила круглым агатовым глазом.

– Здравствуй, брат, – тихо сказал Нил. – Видишь, какая история… Линда, потом Лиза, теперь вот Таня… Судьба, значит, такая – кружить черным вороном над могилами любимых…

– Мр-рак, мр-рак! – картаво согласился ворон.

Оградки возле креста не было, и цветы лежали прямо на траве. Нил наклонился, присовокупил свое подношение – пышную белую розу на длинном стебле. Разгибаясь, в который раз встретился взглядом с позолотой букв, высеченных на кресте:

«Tanya Darling.

1956–1988.

Blessed Are the Meek for They Shall Inherit…»[39]

– Кыш-ш!

Нил обернулся на шипение за спиной.

Кладбищенский служитель, старый и морщинистый, в черной ливрее с серебряным позументом согнал ворона с креста. Впрочем, тот улетел недалеко – опустился на соседнюю могилку и оттуда наблюдал, что же будет дальше.

– Зря вы его, – сказал Нил. – Мы так славно беседовали…

– Непорядок, сэр, – отозвался служитель. – Развелось их тут. Галдят, гадят, беспокоят клиентов…

– Да неужели?

– Я о посетителях, сэр.

Нил отвернулся, но служитель явно не хотел прекращать беседу.

– Вы из родственников будете, сэр, или из поклонников? – Нил промолчал, но служителя это нисколько не смутило. – Да, популярнейшая, скажу я вам, была личность, наша миссис Дарлинг. Уж скоро год, как бедняжки не стало, а смотрите, сколько цветов, и все свежие.

– И чем же это она была так популярна?

– Как, сэр, неужели вы не знаете? Быть того не может!

– Видите ли, я не здешний. Друг детства.

– «Зарина», сэр. Лучшее заведение во всей Англии. Миссис Дарлинг была настоящая леди, и ее девочки были – высший класс. Без преувеличений заявляю, сэр, на похороны пришла половина Лондона. Многие рыдали, а с одной журналисткой была форменная истерика. Представляете, сэр, бросилась в открытую могилу и кричала, чтобы ее тоже закопали вместе с миссис Дарлинг. Пришлось вытаскивать силой. Говорят, она в тот же вечер отравилась газом… Да, скажу я вам, повезло этому черномазому, что сразу в окошко сиганул, а то люди бы его на клочки порвали!

– Какому черномазому?

– Бишопу, будь он проклят, Джулиану Бишопу. Она его, можно сказать, из грязи вытащила, человеком сделала, солидным бизнесменом, а он бедняжку топором!

– Топором?

– Да, сэр. На кусочки разрубил, так что хоронили в закрытом гробу. А «Зарину» на другой же день выкупили какие-то арабы, недвижимость перепродали, а весь персонал в два счета вывезли к себе в Эмираты. И теперь во всем Лондоне не осталось ни одного приличного борделя, так знающие люди говорят.

– Спасибо за рассказ, любезный. Вот вам…

Нил рассеянно сунул бумажку в протянутую с готовностью руку служителя.

– А вы не ошиблись, сэр? Здесь пятьдесят квидов, у меня и сдачи не найдется… – Нил махнул рукой, и служитель поспешно спрятал купюру в карман. – Благодарю вас, сэр.

И Нил вновь остался наедине с Таней.

Закрытый гроб… Два самоубийства… Поспешная ликвидация предприятия… Этот мрачный гранитный крест, никак не гармонирующий с солнечной, языческой, веселой и беспощадной аурой Тани… Надгробная надпись, издевательская в своей полной несовместимости с объектом и к тому же так многозначно оборванная… «Блаженны кроткие, ибо они наследуют…» Наследуют что? Три кубометра земли, в которые будут зарыты? А что наследуют некроткие?

Как совместить правду общепризнанного факта с пророческой правдой его видения?

Нил поднял голову на шорох крыльев. На крест возвратился ворон.

– Ну что, вещий брат, может, ты скажешь, правда это все, – Нил обвел рукой черный крест с именем Тани Дарлинг, усыпанную цветами могилку, – или враки?

– Врр-рак! Врр-рак! – Ворон тяжело взмахнул крыльями, вознесся на ветку соседнего ясеня и оттуда повторил: – Врр-рак!

– Спасибо, птица.

Тихо улыбаясь, Нил двинулся к выходу.

Закат отбрасывал ему под ноги пятнистую тень деревьев.

– Черный ворон, что ты вьешься над моею головой…

Нил пел во весь голос. Возмущаться было некому, к этому часу Ньюгейтское кладбище опустело.

– Ты добычи не добьешься. Черный ворон, мы не твой, – уверенно допел Нил.

Мы не твой…

Конец второй книги

Примечания

1

Мне еще порцию шотландского (англ.).

2

Привет! Который час? А вы берите яблоко, пожалуйста, у меня еще есть. Ой, простите, вы же не понимаете по-французски, это я еще не проснулась (фр.).

3

Уже десять, спасибо, но яблоко, это так, случайно, я его спасал от падения. Я выйду, вы одевайтесь (фр.).

4

Я люблю тебя, моя река! (Фр.)

5

Добрый вечер, мой дорогой Макс. Прошу меня простить… (Нем)

6

Добро пожаловать! (англ.)

7

Quid – фунт стерлингов (англ. разг.)

8

Mickey – ирландец (англ.)

9

Закрыто по понедельникам (англ.)

10

Стыдоба непотребная, браток! Их бы кнутиком хорошенько! (Англ., прост.)

11

Мамаша Поппи. Клуб для взрослых (англ).

12

Не беспокоить (англ.)

13

Очень качественный психоделический приход. Букв.: Люся в облаках с бриллиантами… (Англ.)

14

Вы дгузья Годни? (Англ., искаж.)

15

Родни Де Бойл. Суть женственности (англ.)

16

Прощайте, мистер О’Брайан, счастлива была познакомиться… (Англ.)

17

Ни фига себе! (Англ.)

18

Ну, мать, я тащусь с твоей крутизны! (Англ.)

19

Тем же самым по тому же месту, бледнолицый! (Англ.)

20

Перекинуться по-быстрому (англ.)

21

Боже праведный! (Нем.)

22

Царица (читается Зарина)? Это что еще за блядь? (Англ.)

23

Лучшая блядь в городе!!! (Англ.)

24

B&B (bed and breakfast) – тип дешевой гостиницы (англ.).

25

Wannabe – подражалка (англ. и рус. сленг).

26

Добро пожаловать в Кальвадос (фр.)

27

Крутая игра – качественный скачок как прибыльности, так и риска при возрастании капиталовложений (англ.).

28

Простим его, он русский (англ.).

29

Бедняжка! (Англ.)

30

О, нет… (Фр.)

31

Хорошо… Итак, мсье Рабе, я… (Фр.)

32

И приказал Кубла-Хан воздвигнуть храм земных утех в Занаду, где течет Альф, священная река… (Англ.)

33

Заочно (лат.)

34

UB-40 – удостоверение безработного (англ.)

35

Раз, два, три – начали! (англ.)

36

«А знаешь, я все-таки так и не смогла ни с кем быть после тебя, понимаешь, это какое-то психическое заболевание. Или ты отравил меня собой. Есть и неплохие парни, и даже очень хорошие, но, как только начинается тема любви и близости, ты как будто встаешь рядом со мной, и у меня пропадает всякое желание. Мне даже жалко всех, кто ухаживает за мной. Они, дурачки, надеются и страдают совершенно напрасно. Я твоя, Нил, даже если пройдет вся жизнь в ожидании, но я точно знаю, что наш поезд опять застучит по рельсам и мы будем смотреть в окно, пить чай из стаканов, помнишь, в таких смешных железных подставках, и вспоминать, и смеяться, конечно смеяться, что так глупо все у нас было в прошлом. А венчаться мы будем в Париже, я непременно надену белые перчатки, и маленькие девочки в кружевных платьях будут нести букетики из флердоранжа. Да, я забыла тебя спросить, умеешь ли ты играть в шахматы. Я бы очень хотела, чтобы ты научил нашего сына. Я так и вижу, что вы сидите на веранде и двигаете эти волшебные фигурки, и дома тихо-тихо, потому что я вам не буду никогда мешать. Только бы поскорее ты вернулся… или я…» (Фр.)

37

Лиз!!! Лиз!!! Нет! Ты простудишься! Я бегу… (Фр.)

38

Спасибо, мсье, я вам очень благодарен… (Фр.)

39

Блаженны кроткие, ибо они наследуют… (Англ.)

Content

Дмитрий Beресов
Дальний берег Нила

Глава первая Поезд по вертикали, самолет в параллельный мир (1982)

Глава вторая Богатая Лиза (1975–1981)

Глава третья Другие берега (1982)

Глава четвертая Бедная Лиза (1982–1983)

Глава пятая Oh, darling (1982–1984)

Глава шестая Парижские тайны (1983–1984)

Глава седьмая Камамбер из Камбремера (1984)

Глава восьмая ..и портвейн из Йоркшира (1984–1985)

Глава девятая Как-то по проспекту… (1985–1987)

Глава десятая Афинские каникулы (1986)

Глава одиннадцатая Чудеса на виражах (1987–1988)

Глава двенадцатая Рыбий жир фонарей (1989)

Эпилог

Примечания