Филип Джолович

Стены молчания

Часть первая

Моей замечательной жене Коринне

Автор выражает благодарность

Я глубоко и искренне благодарен огромному количеству людей, активная и щедрая помощь которых на протяжении нескольких лет сделала возможной публикацию этой книги. Джоанне Мэкл, чье воображение превратило мечту в план, а план — в готовый для печати материал. Марку Лукасу — моему агенту, наставнику, другу и настоящему профессионалу, а также его замечательным коллегам по юридическому агентству. Биллу Скотту. — Керру и Патрику Джэнсону. — Смиту из издательства Трэнсуорлд, которые уверенно продолжали «крутить педали», пока я неумышленно вставлял им «палки в колеса». Вините и всем остальным в Бомбее, пролившим свет на такие вещи, о которых мало кто имел четкое представление. Хербу Сонтсу — бесценному источнику информации обо всем — от американских ценных бумаг до расположения кладбищ в Нью-Йорке и Нью-Джерси. Джеффу и Кейту Толлинам, преданным друзьям, щедро делившимся временем, вдохновением и даже своим домом. И наконец моей семье, которой пришлось мириться с бессонными ночами, вечно ворчащим папой и его проклятой клавиатурой гораздо дольше, чем они сами это помнят.

1

Лето 2001-го

Я всегда был ранней пташкой.

Когда Джей Джей Карлсон позвонил мне в тот понедельник в шесть утра, он как раз застал меня за второй чашкой кофе и последней страницей «Уолл-стрит Джорнал».

Джей Джей хотел мне кое-что показать. Редкую вещицу. Ни намека на то, что бы это такое могло быть. Все, что мне надо было сделать, это добраться до угла Восточной Восьмидесятой и Первой авеню. Я был уверен, что не буду разочарован, не потрачу время попусту и что это не окажется его очередным розыгрышем.

Вскоре я был на месте. Я замер, не в силах отвести взгляд. Боже, что это была за машина!

Я провел рукой по серебристой обшивке. Фары ослепительно сверкали из-под основания массивной крышки капота, искусно окрашенный изгиб которого плавно переходил в лобовое стекло. У меня в голове крутились сотни журнальных клише, но я не мог найти того единственного, которое могло выявить все достоинства этого творения технической мысли.

— «Макларен F1», — прошептал я.

— Да, — сказал Джей Джей, слегка постукивая по корпусу машины смуглыми ухоженными пальцами. — Единственная во всем Манхэттене, по крайней мере, так сказал продавец.

Скорее всего, он был прав. За все пять лет, что я живу в Нью-Йорке, я ни разу не видел «F1» лавирующей в суматохе такси и автобусов или стоящей в пробке по направлению к туннелю Линкольна. Но Джей Джей хотел подстраховаться и получить подтверждение этому факту.

Джей Джей возвышался передо мной, столь же великолепный, как и его машина. Открыв дверь, которая взлетела, как крыло чайки, он дал мне знак, чтобы я садился. Мне не хотелось показывать свое удивление, но оставаться равнодушным было непросто. Присев и перекинув ногу через порожек, я увидел то, что меня окончательно сбило с толку, — руль располагался прямо по центру приборной панели. «Ну и куда мне садиться?» — подумал я.

Только теперь я заметил, что в машине было три места. Водительское располагалось четко посередине.

Я опустился в жесткое кожаное сиденье. Ремень безопасности напоминал лямки парашюта. Джей Джей сел за руль и повернулся, чтобы пристегнуть меня.

Я взглянул на приборную панель — практичную, полную кнопок и приборов с показаниями.

— Двести сорок миль в час, — сказал Джей Джей, как будто читая мои мысли, — и, прежде чем ты спросишь, миллион с небольшим.

— Миллион долларов за машину!

Я одобрительно присвистнул, и, по-моему, Джей Джею это понравилось. Он завел машину. К моему удивлению, в шуме двигателя не было ничего особенного — он не был ни тихий, ни громкий. Джей Джей включил первую передачу, отпустил сцепление и слегка надавил на педаль газа. Он немного откинул голову назад, и на висках у него выступили капельки пота.

Джей Джей вдавил педаль газа до упора в пол.

Меня тотчас же втиснуло в сиденье. Мы помчались по Восточной Восьмидесятой и разогнались до ста миль в час в мгновение ока.

Джей Джей вцепился в руль с шипообразными выпуклостями, поставив руки, если ориентироваться по стрелочным часам, как если бы показывал три часа. Глаза его блестели от возбуждения.

Мир снаружи казался смазанным. И, прежде чем мне начало нравиться мчаться мимо пешеходов или проноситься как молния мимо машин, выезжающих с парковок, Джей Джей нажал на тормоза, и машина остановилась на углу Восточной Восьмидесятой и Ист Энд-авеню.

Я почувствовал железную хватку Джей Джея на моем плече.

— Ну, как тебе? — спросил он.

Я вспомнил о катании на американских горках, от которого меня выворачивало наизнанку. Должен признаться, в детстве я так и не научился любить их.

— Это что-то, — только и смог выдавить я.

— Это всего лишь машина, — ответил Джей Джей и стал внимательно прислушиваться к шуму двигателя, который работал на холостом ходу. — По-моему, что-то стучит, — заметил он и слегка нажал на дроссель.

— А по-моему, все в порядке.

— Может, ты и прав. — Джей Джей нажал на какую-то кнопку, и дверь с моей стороны взмыла вверх. — Теперь я хотел бы еще раз проехаться, — ухмыльнулся он, повернувшись ко мне, и добавил: — И на этот раз без посторонних.

Я стал выбираться из машины, а Джей Джей еще и подтолкнул меня в спину. Теперь его глаза были холодными.

— Остынь, Фин, — сказал он. — Когда вернусь, дам тебе покрутить баранку. Идет?

— Да я не прочь, — улыбнулся я.

— Перейди Ист Энд-авеню и жди меня в конце Восточной Восьмидесятой. Я буду там через пару минут.

Джей Джей дождался зеленого сигнала светофора и только после этого тронулся с места и повернул направо.

— Что это было?! — спросил мужчина с собакой, покачиваясь на пятках и дергая примерно за десяток поводков, словно он готовился к гонке на колесницах в «Бен Гуре».

— «Макларен F1».

— Не слыхал, — заметил он. — Наверное, ездит быстро.

— Двести сорок миль в час.

Собачник подумал немного и добавил:

— Какой смысл иметь такую машину в Манхэттене?

— Я вам потом расскажу, — ответил я.

Я взглянул на Восточную Восьмидесятую и увидел мигание фар в двух кварталах от меня. Я сразу же побежал по направлению к другому концу Ист Энд-авеню.

В этом месте Восточной Восьмидесятой улицы был тупик. Дорожный знак отчетливо давал понять это. Помимо всего, светофор постоянно показывал красный свет. Улица продолжалась еще ярдов двадцать, прежде чем она заканчивалась алюминиевыми ограждениями. Сразу за ограждениями был крутой обрыв в глубокий овраг шириной футов в тридцать. Позади оврага располагалось шоссе Франклина Делано Рузвельта[1]. Я слышал гул машин, и даже в этот ранний час шоссе уже было забито в южном направлении. Сразу за шоссе располагалась Ист-Ривер.

Я направился к ограждению, чтобы встать лицом к Восточной Восьмидесятой и, конечно, чтобы полностью рассмотреть подъезжающий «макларен» спереди. На тротуаре лежали старые мешки и доски. Это было довольно необычно для этой части города, и вряд ли это нравилось жителям. Несколько досок было прислонено к ограждениям.

Я услышал пронзительный рев мотора, работающего на максимальных оборотах. Джей Джей был на расстоянии ста футов от ограждения. Он покрыл расстояние между нами за секунды, и мне стало понятно, что он и не собирался останавливаться. Я отскочил в сторону, поднял глаза и увидел, как передние колеса машины въехали на доски. Древесина треснула, но машина уже переехала барьер и взмыла над оврагом.

На мгновение установилась мертвая тишина.

Я смотрел, как солнечные лучи заискрились на обшивке «макларена» в тот момент, когда машина перевернулась, обнажив свой черный низ. На секунду машина замерла в высшей точке своего полета, словно думала, что делать дальше.

Потом она упала.

С оглушительным грохотом машина приземлилась посреди потока автомобилей на шоссе. Я услышал, как машины беспомощно бьются друг о друга.

Снова наступила тишина.

Я поднялся на ноги и посмотрел через парапет.

В самом центре столкновения возвышалась груда искореженного металла, окруженная мерцающей дымкой испаряющегося бензина и кипящей смазочно-охлаждающей эмульсии. Немного подальше виднелись более различимые формы, пусть и сильно помятые, но все же узнаваемые.

Какое-то время людей не было видно. Казалось, словно десятки машин решили совершить массовое самоубийство, просто уехали и сделали это, оставив своих владельцев дома.

Наконец до меня донеслись крики. Машины не кричат. А вот раненые люди, те, кто оказался в собственной машине, как в ловушке, кричат. После этого уцелевшие начали выбираться. Они вылезали из машин все в крови, пригибаясь, как жертвы авианалета, выползающие из укрытий.

Водители и пассажиры машин, проскочивших место падения Джей Джея пару секунд назад, теперь спешили обратно к эпицентру столкновения. Если бы они оказались на том месте минутой раньше, то точно угодили бы в самый центр аварии. Тех, кто ехал за ними, погубила лишняя ложка хлопьев на завтрак, не найденный вовремя чистый лифчик, ленивый заправщик на бензоколонке.

— Что за чертовщина?!

Опять подошел мужчина с собакой.

— Не знаю, — я смотрел на это месиво, пытаясь понять смысл происходящего.

Послышался вой сирен.

Их гул нарастал, превращаясь в режущую слух какофонию. Время растворилось в криках и скрежете устанавливаемых кордонов. Стрекотание вертолетов соперничало с жужжанием генераторов, обеспечивающих током подъемники и резаки. Репортер, прикрывая одно ухо ладонью, кричал в телекамеру комментарии с места события. Он стоял у фургона с огромной, как дерево, антенной.

Я не смотрел на часы. Время превратилось в секунды, выделенные на передачу сюжета в эфир.

Все чего мне хотелось, — это вернуться домой и просто слушать ленивое тиканье часов у меня на кухне.

2

Но я не вернулся домой. Вместо этого я поехал на работу. Вскоре я оказался в ничем не примечательном вестибюле здания Креденс. Прошел регистрацию в службе безопасности и направился к лифтам, чтобы подняться на двадцать пятый этаж в нью-йоркскую штаб-квартиру «Клэй и Вестминстер».

«Клэй и Вестминстер» — английская юридическая фирма. Лидер в Лондоне, Европе, а также на Дальнем Востоке. Но здесь, в Нью-Йорке, не столь значительная компания, занимающая всего лишь этаж в небольшой башне, окнами выходящей на Ист-Ривер, на расстоянии вытянутой руки от Уолл-стрит. И все же компания выжила в Америке за последние десять лет, и даже более того — начала процветать. Конечно, «Клэй и Вестминстер» не порождала больших волн в мире бизнеса, но рябь, произведенная ею, была отчетливо видна и постоянна.

Люди пристально смотрели на меня. Я оглядел себя с ног до головы: костюм темно-серого цвета, черные ботинки со шнурками, — дотронулся до узла бургундского галстука «Феррагамо» и поправил его.

Я попытался вспомнить список дел на сегодня. Ничего. Только встречи. Что-то нудное крутилось на языке, но я никак не мог вспомнить. Встречи? Это не будет слишком тяжело. Нет, стоп. Эрни. Пойти выпить с Эрни Монксом. Эрни приезжает из Лондона. Нет, это совсем некстати. И вообще, это должно произойти сегодня или завтра?

— С вами все в порядке? — спросил кто-то.

— Голова немного кружится, — ответил я.

Я вошел в лифт и посмотрел на часы. Половина десятого, уже опаздываю. Ну еще пару минут. Все что мне нужно — потянуть еще немного времени. Затем я буду в порядке, и все вольется в нужное русло.

В приемной сидели клиенты и приглашенные адвокаты. Одни расположились в черных кожаных креслах, другие неуклюже примостились на краю глубоких, похожих на кресла диванах. Они читали газеты, изучали дела, не обращая на меня никакого внимания, безразличные ко всему. Какая-то женщина одиноко стояла, повернувшись спиной к окну, которое начиналось у пола и заканчивалось где-то под потолком. Взглянув на меня, она нахмурила брови и отвернулась. Да, ей было на что посмотреть: слева — Бруклинский мост, справа — остров Губернатор, прямо — изящно проплывающие корабли из порта на Южной улице. И дальше — шоссе Франклина Рузвельта. Я мог слышать вой сирен, хотя в этом не было ничего особенного.

Администратор зашевелилась и опустила головной телефон на плечи. Она поинтересовалась, все ли у меня в порядке.

Улыбаясь, я провел рукой по изгибу ее стола из красного дерева и направился по коридору, ведущему к офисам юристов.

Пола, мой секретарь, шла мне навстречу, как будто уже давно ждала моего прихода:

— Фин, где тебя носит?!

— Где же еще, как не с моим другом Джей Джеем Карлсоном? Извини, я опоздал, — я пошел дальше по коридору, и она последовала за мной.

Она дернула меня за рукав:

— Что с тобой случилось?

— Со мной? Ничего. А вот с Джей Джеем и теми несчастными людьми на шоссе Рузвельта… Уж лучше бы они проспали.

Мы дошли до офиса, и я убедился, что ничего не изменилось с тех пор, как я ушел домой вчера вечером в половине двенадцатого. На темных полках мореного дерева лежали все те же книги и журналы, на крышке стола шпинатно-зеленого цвета все еще стоял компьютер и наполненные до краев корзины для входящих бумаг. На телефоне все еще мигала кнопка, показывая, что еще были непрочитанные сообщения.

Новизна этого дня была ознаменована лишь копией кроссворда из лондонской «Таймс» — мое притворное коленопреклонение перед матушкой Англией. Сверху единственного листа было написано: «Фину Бордеру — ваша посылка из Красного Креста. С уважением Джессика».

Я не знал никакой Джессики — секретари у юристов моего уровня в «Клэй и Вестминстер» не очень-то держались за свою работу в компании, но она знала меня, и это было как привет из старых добрых времен.

Я включил компьютер, а Пола расположилась напротив меня и вдруг указала на мой лоб. Пола была со мной все пять лет, всю мою эмигрантскую жизнь в Нью-Йорке. Мой переводчик и мой путеводитель.

— Ты видел, что у тебя с лицом?

— О чем ты?

— У тебя порез. Сложно сказать, где он точно. Кругом запекшаяся кровь.

Я дотронулся до лба и почувствовал засохшие струйки крови, начинавшиеся от линии волос и заканчивающиеся над бровями. Как я мог не заметить этого? Внезапно царапина начала зудеть. Возможно, это была щепка от досок, с которых стартовал Джей Джей.

— Пойду умоюсь, — сказал я.

Я начал подниматься с кресла, но Пола уперлась рукой мне в грудь и буквально втолкнула меня обратно.

— Этим займусь я, — проговорила она. — Потом ты пойдешь или в медпункт, или на совещание. Ты уже опоздал, — она театрально вздохнула. — Эй, босс, взгляни на монитор, пока я найду что-нибудь, чтобы привести тебя в порядок.

Я сверился с календарем. Вот и оно: «Половина десятого, Шустер Маннхайм. Наш офис, конференц-зал „Б“. Домашнее печенье и булочки на столе».

Пола вернулась с офисной аптечкой для оказания первой медицинской помощи и, примостившись на краешке стола, начала раскладывать бинты, мази и пластыри. Обмакнув кусочек ваты в чашку с розовой жидкостью, она начала обтирать мой лоб. Я молчал. Я смотрел на ее красивое черное лицо и темные-темные глаза, немного сузившиеся от напряжения. Из нее получилась бы хорошая медсестра.

По прошествии какого-то времени и пяти ватных тампонов Пола отодвинулась, чтобы оценить свою работу.

— Жить будешь, — сказала она. — Как и большинство порезов головы, все выглядит гораздо хуже, чем на самом деле. Тебе даже не надо накладывать швы, — она взяла небольшой пластырь и прилепила его примерно посередине лба. — Ну а теперь рассказывай, что же все-таки произошло.

Я попытался на автопилоте систематизировать все произошедшее: телефонный звонок, машина, скорость, дорога, авария. Я ведь не был в машине, не так ли? Нет, нет. Там был Джей Джей Карлсон. Джей Джей Карлсон — лучший банкир «Джефферсон Траст».

Я не знал, с чего начать, только глупо улыбался и потирал виски. У меня разболелась голова.

Пола смотрела на меня с любопытством.

— Так или иначе, — сказала она, — пока ты разбивал себе голову, на шоссе Рузвельта кое-что произошло, недалеко от Восьмидесятых улиц. Большая автокатастрофа, блокировано все шоссе. Передают, что десять человек погибли, огромное количество людей ранено. Звучит не очень оптимистично.

— Откуда ты знаешь? — пробормотал я, хотя для меня это не играло никакой роли.

— Клара каждые десять минут просматривает новости в Интернете. Говорит, это позволяет ей ощущать себя частичкой реального мира. Я понимаю, что она имеет в виду. Иногда в Интернете возникает такое ощущение, будто эта сеть и есть весь мир.

У Полы не будет никаких оснований предполагать, что я мог забраться так далеко, на шоссе Рузвельта. Я живу в парке Бэттери, всего десять минут пешком до нижнего вестибюля.

— Сообщали, кто погиб? — спросил я.

Среди искореженного металла были имена, и эти имена принадлежали конкретным людям.

— Не задавай глупых вопросов, — проворчала Пола, — это произошло буквально только что. Пока не знают, сколько погибло и ранено. И еще не начали опрашивать родственников. Все это будет в вечерних новостях, — она постучала пальцем по монитору.

— Спасибо, Пола, — сказал я, — я знаю, что такое телевизор и как им пользоваться.

— Должно быть, удар по голове выбил из тебя мозги. Посмотри, куда я показываю, тупица.

Своим длинным красным ногтем она показывала на встречу с «Шустером Маннхаймом».

— Что ты собираешься делать с этой встречей? Я думаю, тебе нужно вызвать доктора, выглядишь ты не очень.

Я затряс головой, как собака, только что выбравшаяся из воды:

— Нет, я в норме.

— Ну, если ты настаиваешь, — неохотно сказала она. — Шелдон был вне себя, когда ты не появился к началу встречи, и сказал, что обойдется и без тебя. Какие бумаги тебе нужны? Какие договоры? Ты мне этого не сказал, и этого не было в расписании.

Девяносто девять процентов моей жизни составляли «Клэй и Вестминстер» и девяносто девять процентов этой жизни были известны Поле: дела, клиенты, детали. Все недочеты. Она лучше меня представляла весь объем работы. Но она вряд ли знала о сделке с «Шустер Маннхайм», скорее всего, не больше, чем желтая пресса. А желтая пресса обычно все неправильно истолковывала. Ухищрения и уловки обеспечивали хорошее прикрытие. Процесс шел, или останавливался, или изменялся в основных деталях. Но если говорить о вчерашнем вечере, о том что происходило в половине двенадцатого, то следует отметить, что над этой сделкой работали. Она была очень важной. А я пропускал судьбоносную встречу.

— Нет, спасибо, мне ничего не надо. Только моя голова.

— Ну тогда у нас проблемы, — Пола соскользнула со стола и убрала остатки набора для оказания первой медицинской помощи обратно в аптечку. Она взглянула на меня, давая мне понять, что я лгал ей.

Шелдон Кинес вошел в кабинет. Пола шепотом пожелала мне удачи и подмигнула украдкой.

— Пола, ты не могла бы нас оставить на пару минут? — попросил Шелдон.

Пола выпалила, что ее уже нет, и вылетела из комнаты.

— И где тебя носило?

Как правило, у Шелдона ровный тихий голос, словно он представитель высшего общества, но только не сейчас. Он выглядел взволнованным, а его пышные светлые волосы были взлохмачены. Шелдон бросил взгляд на мусорную корзину, увидел в ней окровавленные ватные тампоны и застыл в недоумении. Подойдя ко мне ближе, он уставился на пластырь у меня на лбу.

— Черт тебя подери, во что ты ввязался? — В его тоне проскользнули нотки, по которым я понял, что ответ очень важен для него.

Я рассказал ему о том, что произошло.

— Ты там был, — в ужасе прошептал он.

— Так, значит, ты уже знаешь об аварии.

— Да уж, конечно, знаю. Весь Нью-Йорк уже знает об этом. А вот чего они не знают — так это того, что наша связь с одним из наших важнейших клиентов окажется темой для вечерних новостей. И еще они не знают, что один из наших адвокатов стал свидетелем кровавого происшествия.

«Что еще мог знать Шелдон?» — думал я. В это же время Шелдон проследовал мимо меня и схватился за телефон. Он набрал четырехзначный номер. В ожидании ответа у него было предостаточно времени, чтобы пять или шесть раз ударить кулаком по столу.

— Наконец-то, — сказал он, — соедините меня с мистером Мэндипом и переведите звонок в мой офис. Я буду там через пару секунд. И в следующий раз постарайтесь отвечать на звонки быстрее, — он бросил трубку. — А ты сейчас же отправляйся на совещание, скажи им, что произошло кое-что и что я скоро подойду.

Он собрался уходить.

— А если они спросят, что случилось?

Шелдон ответил, не останавливаясь:

— У тебя амнезия.

Вдруг он застыл на месте, сжал губы и добавил:

— Скажи им, что в настоящий момент мы не можем ничего объяснить, так как это может навредить клиенту. И постарайся не расстраивать их.

3

Конференц-зал «Б» располагался в центре той половины этажа, которую занимала наша компания. Никакого конференц-зала «А» не существовало, просто Шелдон Кинес не хотел, чтобы посторонние знали, сколь небольшой была компания. Конференц-зал «Б» был комнатой без окон, непроветриваемой и с белыми стенами, чтобы не допустить возможную клаустрофобию. Стены украшали несколько гравюр с видами Лондона викторианской эпохи, выбрал которые, несомненно, сам Шелдон, чтобы напоминать посетителям, что они находятся в офисах британской юридической компании.

Четыре человека с кислыми физиономиями — трое мужчин и женщина — посмотрели на меня. Они составляли команду с одной стороны ярко-оранжевого изгиба тисового стола в зале заседаний совета директоров. Поднос с кофе и печеньем стоял нетронутым перед ними.

Что это были за люди? У меня перед глазами стояла картина: посреди обломков машин бродят зомби. Я чувствовал запах бензина и охлаждающей жидкости.

На одном из лиц появилась улыбка. Только эта улыбка и втащила меня в зал. Юристы из «Шустер Маннхайм». Мне необходимо принимать это в расчет.

Я сел.

Одиноко расположившись напротив шустеровского трибунала, я извинился за опоздание, попытался шуткой разрядить ситуацию, сказав, что мы находимся в милости наших клиентов и наша жизнь без них была бы намного легче. Теперь уже никто не улыбался.

— Шелдон сказал, что ты застрял в пробке.

Эллис Уолш: удачливый, никаких человеческих пороков. Ему больше сорока. Чем-то похож на Джей Джея Карлсона, но у Джей Джея все было глубже — он острее воспринимал человеческие недостатки.

У меня глаза остекленели от кипы бумаг, аккуратно сложенных на столе. В углу комнаты стояли четыре пока еще закрытых контейнера, которые были наполнены примерно тем же самым.

— Итак, на чем мы остановились? — спросил я.

Уолш ударил молотком по своему Монблану.

— Разве Шелдон не ввел вас в курс дела?

— Нет, — ответил я.

Шелдон разговаривал сейчас с Чарльзом Мэндипом, главой нашей фирмы, и ничуть не волновался, что я завяз здесь по уши. Он объяснил бы, что послал меня сюда с целью отшлифовать умение своего ученика работать под обстрелом.

— Мы почти закончили с платиновыми банковскими счетами, — сказал Уолш.

Я тихо простонал про себя. Мы уже потратили тридцать часов на просматривание всех документов компании в поисках клиентов, которым мы выставляли счета на сумму более миллиона долларов. Это были платиновые счета, именно те, на которых слой сплетен был особенно толстым. Эти клиенты могли попросить скидку, и им бы ее дали. Мы должны были брать их в расчет и опекать до тех пор, пока сами бы не закрылись. Распознать их было несложно — в списках я выделил их синим цветом. Сложнее было опросить партнеров по бизнесу, компаньонов и даже практикантов, чтобы выяснить капитал клиента и постараться предугадать, принесет ли этот клиент еще миллион долларов в следующем году. Еще надо было предсказать, какой деятельностью он будет заниматься: слияниям с иностранными компаниями или их приобретением, выпуском акций, судебными тяжбами, сменой офисов или сокращением штата. Не имело никакого значения то, что это высматривание будущего в хрустальном шаре, по сути, было бессмысленным: клиенты непредсказуемы, а иногда вообще действуют иррационально.

Люди из «Шустер Маннхайм» тоже гадали на кофейной гуще. Это была уже пятая подобная встреча, и все эти встречи были или невыносимо скучными, или полными истеричных споров.

Но эти встречи были действительно необходимы: «Шустер Маннхайм» и «Клэй и Вестминстер» в принципе согласились на слияние, и каждому надо было знать до мельчайших подробностей, что будет привнесено партнером в новое соединение.

Компания, компания… Внезапно мне пришло на ум, что мой друг, Джей Джей Карлсон, никогда не приглашал меня на вечеринки, ни разу ни на одну вечеринку. Я знал, что он устраивал вечеринки. Он рассказывал мне о них, ничуть не смущаясь тем фактом, что я никогда не был в числе приглашенных. Джей Джей еще хвастался сливками манхэттенского общества, которых он мог приглашать из года в год на свой день рождения. А какие у него бывали салюты! Это было похоже на операцию «Буря в пустыне».

Вдруг у меня перед глазами возникла картинка: будто меня вызвали на телевидение, чтобы рассказать об аварии, так как я был очевидцем.

— Там не было никакого огня.

Должно быть, я произнес это вслух, потому что шустеровский трибунал с удивлением воззрился на меня, словно я сошел с ума.

Там не было никакого огня: машины въезжали одна в другую, а машина Джей Джея была среди них. В кино все взлетело бы на воздух в искрометном шаре ярко-оранжевого пламени, нанося окружающим увечья. Но там не было никакого огня! Интересно, расстроило бы это Джей Джея? Никаких салютов. Бог ты мой!

Уолш кашлянул.

— Извините, — сказал я, придя в себя. Пусть догадываются, что за мысли у меня в голове. Я не мог рассказать им об этом.

Уолш пальцем провел по списку клиентов, его кольцо из Гарварда заблестело, поймав луч света от одной из ламп в потолке.

— «Сарацен Секьюритиз», — уныло произнес он, — одна из ваших компаний. Мы никогда на них не работали. Вы уверены, что заработали больше миллиона на них?

«Сарацен Секьюритиз» была хорошей компанией. Ею занимался Эрни Монкс.

«Сарацен Секьюритиз» проводила множество операций в целом ряде наших офисов: в Лондоне, Париже, Франкфурте и Стамбуле. Сложные дела, некоторые из них можно было назвать даже безнадежными. Компания, за которой надо приглядывать, но которую нельзя терять. Эрни, конечно же, не хотел потерять «Сарацен Секьюритиз».

— Сводка показывает, что мы получили около двух миллионов долларов с них за прошлый год, — сказал я.

— Да, но платят ли они по счетам? — спросил Уолш.

Я не стал утруждать себя ответом.

Пока я наспех просматривал кучу бумаг, которую Шелдон оставил на моем крае стола, стали появляться знакомые дела.

— «Сарацен Секьюритиз» — турецкая компания, — сказал я и добавил: — Работает преимущественно за пределами Лондона. Она не проводит никаких операций в Штатах и не имеет никаких целей здесь, возможно, поэтому вы ничего не слышали о ней.

— Есть ли потенциальные конфликты? — спросил Уолш. Это был важный вопрос. Был ли клиент «Шустер Маннхайм» также клиентом «Клэй и Вестминстер»? Возникала большая проблема, если это было именно так. В результате слияния компания могла потерять обоих клиентов. Но «Клэй и Вестминстер» не часто занимались судебными тяжбами, поэтому это не представляло проблемы на данный момент.

— Маловероятно, — ответил я.

Один из помощников Уолша положил перед ним какую-то бумагу. Уолш нахмурился и отодвинул ее.

— Щекотливо, — сказал Уолш. Я попытался взглянуть на документ, но стол был слишком широким. Помощник Уолша победоносно убрал эту бумагу.

— Что такого щекотливого, хотел бы я знать?

Уолш колебался:

— Там есть потенциальный конфликт.

Когда я спросил о конфликте, Уолш ответил, что он был не уверен в том, что мне следует это знать.

— Между нами китайская стена, — раздраженно заметил я. — Просто расскажите мне об этом. Вы же знаете, что я не могу никому ничего рассказать, только советникам.

Мы все присягали на неразглашение, и даже самые незначительные нарушения закона могли похоронить эту сделку. Консультанты слияния — коммерческие банки, специалисты по вопросам управления, бухгалтеры — все они относились к адвокатам, обсуждающим ценные базы их клиентов, с какой-то нервозной антипатией и согласились на слияние только тогда, когда те немногие, кто был вовлечен в обсуждение, расписались кровью в том, что будут молчать. Моя кровавая подпись уже стояла на соглашении, и вряд ли Уолш будет держать что-либо втайне от меня.

— Скоро ли вернется Шелдон? — спросил он.

Таким образом он хотел сказать, что был бы не прочь поговорить начистоту с партнером, а не с его посредником.

— Я не знаю, — ответил я, затем добавил: — Вы ведь прекрасно знаете, что у меня есть все полномочия обсуждать любые вопросы на этих встречах.

Уолш вздохнул.

— Наш клиент холдинг «Реноу», — сказал он, — миллион плюс услуги. Год назад «Реноу» приценивался к «Сарацен». Тогда это ни к чему не привело, но дело уже было открыто, и они сказали, что могут снова заняться им, когда финансовые рынки стран с развивающейся экономикой придут в равновесие.

— Так это же не открытый конфликт.

Это уже не выглядело угрожающе, но на этом можно было поскользнуться. Знал ли Эрни, что «Реноу» имел что-то против «Сарацен»? Он не любил, когда клиентов дурачили; он воспринимал это как личную обиду.

Сегодня вечером в шесть. Не завтра. Бар «Молодой моряк». Встреча с Эрни. Я был рад. Эрни хотя бы встряхнет меня, накачавшись джином.

— Все не так просто, — сказал Уолш.

Что было не просто? Я забыл, о чем мы говорили.

Уолш стоял, восхищаясь одной из гравюр на стене. Он провел пальцем по верхнему краю рамки, словно хотел найти там пыль из викторианской эпохи.

— «Реноу» — платиновый клиент, — продолжил он.

Я вспомнил, о чем мы говорили. Так, значит, «Реноу» был платиновым клиентом. Ну и что! Мы всего лишь говорили о платиновых клиентах.

Уолш еще не закончил:

— Платиновый клиент с большим потенциалом, все пытаются заполучить его. И мы не хотели бы потерять его.

Он пытался заставить поверить меня в то, что его клиент гораздо важнее, чем мой, хотя это было не в его компетенции.

— Почему бы нам не написать об этом нашим уважаемым боссам, и пускай они сами разбираются с этим на совещании комитета по решению конфликтов между компаниями, и не спорить здесь попусту.

Уолшу явно не понравилось мое предложение, поскольку он был из тех людей, которым не нравилось признавать, что у них есть босс.

— Если вы, конечно, не в состоянии разобраться в этом здесь и сейчас, тогда нам надо поступить, как вы предлагаете, — Уолш дружелюбно улыбнулся помощникам. Он снова посмотрел на список и, не дав мне времени изменить свою позицию и, возможно, подискутировать на тему возможного конфликта между «Реноу» и «Сарацен», быстро назвал имя следующего клиента.

Появился Шелдон Кинес. Скорей всего, он принял душ — его волосы были в порядке и на лице не было даже следа беспокойства. Он был похож на низкорослого херувима, только в костюме.

— Продал фамильное серебро, Фин? — бодро спросил он. Шелдон сел рядом со мной и взял список клиентов. — А, «Сарацен Секьюритиз». Лучший платиновый клиент и одна из любимых доильных коров Эрни. Немного мрачная компания, но чертовски прибыльная.

Эрни Монкс — Оскар Уайльд местного розлива. Правая рука нашего босса. Всегда готов защитить Чарльза Мэндипа от убожеств людей и их мелочных проблем и желаний, чтобы позволить ему спокойно вести государственные дела.

Я повернулся к Шелдону:

— Эллис только что отметил, что их клиент «Реноу» так или иначе замахнулся на «Сарацен» как на потенциальную цель.

Шелдон сдвинул брови:

— Грубовато с их стороны. — Он начал вращать печатку на своем маленьком пальце, словно это было гарвардское кольцо Уолша, которое выпячивалось, как скарабей, и заставляло Шелдона чувствовать себя неловко из-за размера своего собственного кольца.

— Что вы хотите сказать? — спросил Уолш.

— Даже если бы владельцы «Сарацен» согласились продать его, — объяснил Шелдон, — ваши клиенты купили бы загадку, завернутую в тайну, как в свое время сказал Черчилль о России. Очень опасная авантюра. Эрни знает кое-что о них, но даже он не уверен, что знает достаточно.

— Вы пытаетесь сказать мне, что плохо знаете клиента, который платит два миллиона? — напыщенно спросил Уолш.

Шелдон приподнял бровь:

— Мы не можем бросить клиента в мусорное ведро только потому, что не знаем, каков реальный размер его ноги.

Мой отец однажды посоветовал мне бросать в мусорное ведро любого, кого я не мог точно измерить. Конечно, он не использовал слова «мусор» или «измерить», но мне было ясно, о чем он говорил. И, глядя на то, как он посасывал виски как соску. — пустышку, я понял, что однажды неточное измерение чего-либо или кого-либо очень дорого стоило ему.

— По-моему, этим делом должен заняться комитет по решению конфликтов между компаниями, — сказал Уолш.

Шелдон посмотрел на часы:

— Послушайте, планы несколько изменились. Чарльз Мэндип завтра утром прилетает из Лондона. Я знаю, он хочет встретиться с Джимом, и мне надо подготовиться. Предлагаю закрыть совещание на сегодня и собраться завтра после ленча.

Джим Макинтайр — глава «Шустер Маннхайм». В последнее время Джим Макинтайр и Чарльз Мэндип часто фигурировали в прессе. Это было крупнейшее трансатлантическое слияние юридических компаний на настоящий момент, и это была сенсация. Пиар был хорошо продуман, он и должен быть таким: рост Чарльза был 189 сантиметров, а Макинтайра — 162 сантиметра, и все же они называли это слияние слиянием равных. Макинтайр выглядел большим человеком, он вел себя свободно и легко в свете прожекторов телекамер. А Мэндип сутулился и выглядел удивленным, словно он не ожидал, что его фотографируют, или как будто жена застукала его с другой женщиной. Казалось, что он боится камеры, а заодно и Макинтайра. Впервые я видел его испуганным.

— Итак, давайте встретимся завтра в 14.00 в нашем офисе, — сказал Уолш, — на этот раз мы приглашаем вас к себе.

По крайней мере это означало, что мне наконец удастся убраться из моего офиса на какое-то время. «Шустер Маннхайм» занимала большую часть здания «Дженерал Электрик» в рокфеллеровском центре. Они по достоинству гордились толстыми медными дверями, восхитительными лифтами и мраморными полами. Они постоянно искали дополнительное пространство на других этажах, еще не присоединенных к ним, признавая, что ресторан «Радуга» и каток через семьдесят этажей от них, находящиеся ниже уровня улицы, всегда были настоящей достопримечательностью для туристов. Уолш сказал мне, что после слияния нью-йоркский контингент «Клэй и Вестминстер» переедет в это здание и будет занимать часть пятьдесят третьего этажа, который в настоящий момент ремонтировался для чего-то более важного: дополнительного архива или библиотеки. Как бы там ни было, нам дали понять, что мы будем эмигрантами на птичьих правах и видеть нас не доставит особой радости.

Помощники Уолша взяли коробки и ушли по коридору по направлению к стойке администратора. Любой, кто смотрел на них, понимал, что мы работали над чем-то очень значительным. Нас уже не раз критиковали из «Шустер Маннхайм» за наше безалаберное отношение к тайне сделки. Для них как для престижных арендаторов рокфеллеровского центра было в порядке вещей иметь скрытые коридоры и потаенные лифты для особенно значительных клиентов, подписывающих документы по передаче прав на имущество.

Сотовый Уолша зазвенел, когда он шел к двери зала. С минуту он раздумывал, стоит ли ему отвечать на звонок, и в итоге ответил.

— Уолш, — произнес он и замолчал, внимательно слушая кого-то. Его глаза сузились, и он многозначительно посмотрел на меня и Шелдона. Примерно через минуту Уолш отвел телефон от уха, не вымолвив ни слова. — Предположительно, инвестиционный банкир из «Джефферсон Траст» вылетел на шоссе Рузвельта и совершил самоубийство, убив заодно еще пятнадцать человек, — произнес Уолш спокойно, словно сообщил о времени прибытия следующего парома в Хобокен. Он снова сел за стол.

Шелдон тоже сел и заставил меня сесть. Я думал, меня стошнит. За полчаса количество жертв увеличилось с десяти до пятнадцати человек.

— Ужасное дело, — сказал Шелдон, — мы сами только что узнали об этом.

Уолш выглядел встревоженным.

— «Джефферсон Траст» — один из самых важных ваших клиентов, не так ли? — Он глазами поискал что-то, скорее всего — список клиентов. — Я не знаю, какие счета вы им выставляли, это явно было немало.

Шелдон кивнул:

— Около шести миллионов. Неплохо для британской юридической компании. Они были наиболее активны в Европе и на Дальнем Востоке, где у нас больше всего дел. Естественно, мы не делаем никакой работы в США для них. И вы ведь тоже. И это довольно-таки большой пробел в списке ваших клиентов.

— Вы знали погибшего банкира? — Голос Уолша звучал возбужденно. Я понимал, что его волнение было вызвано осознанием экономических последствий трагедии, а не сочувствием.

— Мы знали его, — сказал Шелдон, — мы знаем много банкиров из «Джефферсон Траст».

Но Джей Джей Карлсон был единственным и неповторимым.

— Так этот парень подкидывал вам работу? — спросил Уолш.

Шелдон встал:

— Я не уверен, что понимаю, к чему вы клоните, Эллис. Но, как бы там ни было, ваши выводы преждевременны и неуместны, вам так не кажется? Произошла трагедия, люди убиты и ранены. Может быть, нам все-таки следует заострить внимание на этом? Чарльз Мэндип приезжает в Нью-Йорк завтра. Я уверен, что он будет обсуждать эти трагические события с Джимом Макинтайром, если они имеют какое-то значение для нас. Мы с вами можем понять их намек.

Шелдон протянул руку Уолшу, чтобы показать ему, что он должен пожать ее и убраться отсюда.

— Мне надо сделать еще несколько звонков, — сказал Шелдон, когда Уолша уже не было в зале. Он подошел к телефону, который стоял на небольшом столике в углу. — Возвращайся в свой кабинет. Я поговорю с тобой через пару минут, потом ты сможешь пойти домой. Ты, должно быть, в шоке.

Я осознал, что все еще сижу и смотрю на гравюру с изображением собора Святого Петра. И, наверное, первый раз за все пять лет я почувствовал какую-то тоску по Лондону.

— Не беспокойся, Фин, — Шелдон зажал микрофон телефона, — не все такие, как этот кусок дерьма. «Шустер Маннхайм» — прекрасная компания, и мы сделаем ее еще лучше. Ты — часть истории этого слияния.

Шелдон недопонял меня. Я ни о чем не беспокоился. Я был опустошен. Вид шоссе Рузвельта опустошал меня. Произошедшее преследовало меня со всеми своими подробностями.

4

Когда я вернулся в кабинет, Пола сидела на моем столе.

— Ты был там, да? — Она протянула мне горячую кружку. Я с благодарностью улыбнулся, потягивая горячий сладкий кофе через дырочку в крышке.

Я чувствовал себя виновным. Не из-за того, что я не ответил на вопрос Полы. На него не надо было отвечать, она, как всегда, все знала сама. Это была вина, которую трудно определить, но которая при этом неизмеримо велика.

Я был там. Я сидел в орудии убийства, словно это была поездка вокруг рыночной площади. Потом просто смотрел на то, что произошло. Меня прельстило приглашение в богемный мир Джей Джея, и в итоге я получил приглашение на одну из его вечеринок.

Сейчас переломанные, окровавленные, разорванные тела извлекали из покореженных машин. А я был в безопасности на двадцать пятом этаже небоскреба и попивал кофе. Но я жил среди людей, у которых было определенное отношение к моей роли в этой катастрофе. Мои клиенты, Чарльз Мэндип, моя мать. Полиция…

Черт подери, полиция! Я еще не поговорил с полицией. Бросив кофе в мусорную корзину, я поднял телефонную трубку.

— Я еще не поговорил с полицией, — прошептал я.

— Ты разыгрываешь меня? — спросила Пола.

Я замотал головой. Это еще не пришло мне на ум.

Я был свидетелем страшной автокатастрофы, спланированной и приведенной в исполнение старшим банкиром из «Джефферсон Траст», самого большого инвестиционного банка на Уолл-стрит. Потерпевшие тоже были заинтересованы. Я был юристом и был обязан это знать.

Я прижал к уху телефонную трубку.

— Кому я звоню?! 911?

Я занимался ценными бумагами, поэтому у меня не было горячей линии с полицией.

— Я дозвонюсь до них, — сказала Пола.

Офицер полиции, ответивший на звонок, сначала был настроен скептически. Он не понимал, как я мог забыть связаться с полицией после такого серьезного происшествия. Но потом мне удалось расположить его к себе. Коп хотел понять истинный смысл того, что произошло на шоссе Рузвельта, и в конце концов сам попросил меня прийти в полицейский участок. Или детектив мог приехать ко мне в офис. Шелдону это понравилось бы. Я сказал, что сам приду к ним. Полицейский поинтересовался, нужно ли ему было послать за мной машину. Нет, я хотел самостоятельно доехать до них.

Разговор продолжался минут десять, и Пола, должно быть, следила за индикатором разговора, потому что, как только я повесил трубку, она вошла в офис.

— Можно войти? Я надеюсь, ты не бежишь от правосудия.

— И да и нет, — сказал я, — мне надо явиться в полицейский участок и дать показания.

— Я уже вызвала такси. Хочешь, я съезжу с тобой?

— Нет. Лучше останься здесь, на случай, если Шелдон захочет узнать, где я. Да, и пока я помню, переназначь все встречи, которые я пропускаю, на другое время, позвони Джослин во Франкфурт и скажи, что его подписной лист задерживается. Мобильник у меня включен.

5

В полицейском участке было жарче, чем в аду. Этот мавзолей из бурого железистого песчаника внутри оказался еще меньше, чем выглядел снаружи. Если там и были кондиционеры, то кто-то запрятал их очень далеко. Психологи, занимающиеся организацией рабочего места, пометили бы это здание как абсолютно не подходящее для выполнения работы. Я подошел к дежурному, и меня проводили через поток бездомной швали и жертв, которым приходилось вступать в ожесточенные ссоры с напористыми копами. В сторонке сидел какой-то бомж и беспрестанно спорил сам с собой, как будто не мог дождаться своей очереди, чтобы наорать на кого-то.

Меня проводили в конец темного, непроветриваемого коридора и наконец ввели в маленькую комнату. Стены комнаты были когда-то белыми, и там даже был кондиционер, вставленный в старую оконную раму. За окном мусоровоз втиснулся в крохотный проезд и теперь газовал, увеличивая обороты двигателя.

Мужчина со средиземноморскими чертами лица в обычном костюме уже ждал меня. Он подошел ко мне и протянул руку.

— Извините за шум, — прокричал он, — мы должны были переехать в новое здание года три назад. И поэтому, конечно же, никто не потратил ни цента на это место с тех пор: никакой шумовой защиты, ужасные кондиционеры, и я не советовал бы вам ходить в туалет, только в случае крайней необходимости.

Он указал мне на один из двух школьных стульев, которые стояли у стола, отделанного шпоном.

— Меня зовут детектив Манелли. Вы говорили с одним из моих коллег. — Сквозь гул мусоровоза и треск кондиционера я уловил в голосе Манелли борьбу сицилийского ребячества с нью-йоркской мужественностью. Он был молод, хотя и выглядел несколько усталым, а работа уже успела наградить его преждевременными морщинками.

— У нас уже есть несколько свидетелей, — продолжал Манелли, — но мне кажется, вы лично знали этого Карлсона, и если я все правильно понимаю, он попросил приехать вас туда, чтобы посмотреть его новую машину.

— Да, это так, — сказал я.

— Тогда расскажите мне, что произошло.

Я рассказал ему историю, которую, похоже, я буду повторять неоднократно на протяжении следующих сорока восьми часов.

— Расскажите, каким он был?

Каким он был? Повелителем Вселенной. Практически он возглавлял десятку лучших банкиров Уолл-стрит. Он был легендой. Или, может, как мне начинало казаться, он был мифом.

— Джей Джей был нашим клиентом, — начал я, — старшим банкиром по инвестициям «Джефферсон Траст». Вы знаете «Джефферсон Траст»?

— Конечно знаю, кто ее не знает?

— Я юрист британской юридической компании «Клэй и Вестминстер». У нас небольшой офис в Нью-Йорке: местный представитель, четверо коллег и несколько человек управленческого персонала. Вряд ли вы слышали о нас.

Манелли не стал отрицать этого.

— Мы работаем на «Джефферсон Траст», когда у них есть какие-либо дела в Европе или Азии. Они хорошие клиенты, и Джей Джей был их контактным лицом.

— Он был вашим другом?

Если бы он спросил меня об этом двадцать четыре часа назад, я сказал бы, что он один из моих немногих друзей в Нью-Йорке. За пять лет, проведенных в этом городе, я уже расправил крылья, но в обществе был скорее муравьем, чем стрекозой. Моими друзьями были Джей Джей, Кэрол Амен, старший юрист по банкам «Джефферсон Траст», Мартин Смит из «Кэллаган», но сейчас он на нидерландских Антиллах, поэтому встречи по вечерам с ним ушли в прошлое. Деловые встречи заполняли мой ежедневник полностью, и даже когда они происходили за ленчем или ужином, меню включало только профессиональные вопросы и ничего личного.

— Он был всего лишь одним из нескольких, — сказал я. — Сейчас я понимаю, что мы не были очень близки. Я ни разу не был у него дома и не знаком с его женой. Пару раз он приглашал меня на совещания, и иногда мы ходили в бар после работы. Один вечер в месяц мы посвящали «Джеку Дэниэлсу»[2] в каком-нибудь дешевом баре на окраине. Там мы обычно напивались и несли чушь, а потом плелись до лимузинов, которые Джей Джей заказывал для нас. Его увозили в его гнездышко в Централ парк, а меня — в мою практичную, но несколько скучную квартиру в Бэттери парк.

— Сколько лет вы живете в Нью-Йорке? — спросил Манелли.

Пять лет, пролетевших как одно мгновение. Обычно люди нудно рассказывали о быстротечности времени, но эти пять лет пролетели, как пуля, вылетевшая из дула ружья. Пять лет контрактов, сплетничающих клиентов и игр в политику компании — политику сотрудничества, которая никогда не вознаграждалась.

— Когда вы собираетесь вернуться в Англию?

— Надеюсь, что никогда.

— Вам нравится здесь, мистер Бордер?

Да, мне нравилось здесь жить. Но почему? «Эмпайр стейт билдинг»? Я никогда не был на его верхушке. «Блюмингдейлс»? Я никогда не останавливался там. Шоу? Два за пять лет, и оба английские. Друзья, которых я нашел здесь? Пожалуй, да, друзья, как Джей Джей.

— Хорошо, — сказал Манелли и поднялся со своего стула, — я пришлю кого-нибудь, чтобы записать ваши показания, и вы свободны.

— Нам надо будет встречаться еще раз?

— Конечно. Может быть, еще пару раз, когда все прояснится и мы поймем, с чем имеем дело. Благодаря вашему вкладу в расследование мы можем начать допрашивать разных людей о возможных причинах происшествия. Вы были очень полезны.

— Прошу прощения, что не пришел раньше.

Манелли махнул рукой:

— У вас был шок. Мы пошлем к вам психолога, возможно, завтра, чтобы помочь вам вернуться к нормальному ритму жизни.

— Я не думаю, что он мне нужен.

Бог ты мой, психолог!

— Он действительно может помочь, — сказал Манелли, — поговорите с ним. Психологи знают, что делают, — у них очень большой опыт благодаря этому городу.

6

Было время ленча, когда я вышел из полицейского участка. Я сразу же попал в толпу людей, болтающихся поблизости в поисках еды или покупок. Им следовало хорошенько подумать, прежде чем выходить на улицу, — жара стояла ужасная, градусов тридцать.

Исполнить гражданский долг оказалось не так уж страшно. Общество в лице детектива Манелли казалось благодарным. У меня не создалось впечатления, что кто-то обвиняет меня в том, что произошло на шоссе Рузвельта. Я был всего лишь очевидцем, но все же я чувствовал свою вину. Мог ли я предвидеть случившееся?

Бог мой, ну каким образом? Я даже не был у Джей Джея дома и не знал, что творится у него в голове.

То немногое, что я знал о Джей Джее, не могло объяснить, почему он пригласил на свое самоубийство именно меня. Сегодня в шесть утра я думал, что потакаю детской радости по поводу новой игрушки, а не маньяку, страдающему манией убийства с намерением умереть самому.

Я решил вернуться в офис. Надо было подготовить еще много бумаг по вопросу слияния, и в любом случае из Франкфурта еще последует буря недовольства по поводу подписного листа. Я позвоню Кэрол Амен в «Джефферсон Траст» и уговорю ее взяться за дела. Мы могли свободно беседовать практически на любые темы. Временами я думал, что мы можем разговаривать о делах даже без одежды. Но…

В любом случае в шесть у меня встреча с Эрни, и я ждал этого с нетерпением.

— Вижу, тебя повысили, пока меня не было, — сказал я, войдя в комнату и увидев занимающую мое место Полу.

Она вяло улыбнулась.

Я посмотрел на корзину для входящих бумаг — не появилось ли что-нибудь новенькое.

— Только не говори, что я должен сидеть дома и плевать в потолок. Я всего лишь хочу поработать, вот и все.

— Тебе уже не двадцать один год. Если не хочешь отдыхать, не надо, — отрезала Пола.

— В чем дело?

Пола встала с обиженным видом да еще и протерла стул рукой.

— Спроси лучше Шелдона Кинеса. — Она направилась к двери.

— Постой, Пола, прошу тебя. Ну давай рассказывай.

— Шелдон пришел в бешенство, когда узнал, что ты позвонил в полицию и пошел туда без его ведома.

— Ну и? Он же зол на меня. Почему ты так расстраиваешься? Как ты говоришь, мне уже давно стукнуло двадцать один, и я могу сам позаботиться о себе.

— Но мне тоже досталось от него.

— Разрядил всю обойму?

— Что-то вроде того, — Пола взяла бумаги, оставшиеся после встречи. — В любом случае я лучше займусь бумагами, а ты иди поговори с Шелдоном. Он хотел позвонить тебе на сотовый, чтобы вернуть тебя в офис. Хорошо, что ты сам появился.

— У меня же был мобильник с собой, — я охлопал себя и нащупал мобильник в кармане куртки.

— А он был включен? Гений!

Я достал телефон. Экран был мертв. Я с недоумением смотрел на кнопки, которые могли нажаться сами собой. Мне казалось, что у Полы есть еще какие-то новости и она не горит желанием поделиться ими со мной.

— Ты все еще злишься на меня? — спросил я. — Ну, что еще, Пола?

Она колебалась:

— У тебя был плохой день. И он еще не закончился.

— Нет, — сказал я, — сплюнь. Мне гораздо хуже, если я знаю, что тебя что-то беспокоит и ты не хочешь мне об этом рассказать.

— Твоя встреча, этим утром, — спросила Пола. — Это по поводу слияния?

— Ну конечно же, Пола, встреча была по поводу слияния. Ты же сама это знаешь, но никто не просит тебя об этом спрашивать.

Я положил мобильник в карман.

— Фин, когда это случится? — спросила она. — Слияния сильно действуют на людей, а это давит на меня. Оно вообще произойдет?

— Если и произойдет, с тобой все будет в порядке, — ответил я. Мэндип был моим защитником, практически он был моей семьей. А я буду защитником Полы, ее рыцарем.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она. — Ты ничего обо мне не знаешь.

Она не закрыла дверь, выйдя из кабинета, видимо, чтобы не хлопнуть ею.

Пола права. Я ничего о ней не знаю, только то, что ее муж умер и что дорога на работу из Бруклина ежедневно доставляет ей кучу неприятностей. Она спокойно выслушивала мое ежедневное нытье и ворчанье, занималась, кроме всего прочего, и моими минимальными квартирными проблемами: уборщица, кабельщик, агенты домовладельца. Она знала, из чего складывается моя хрупкая жизнь здесь, так же хорошо, как и я сам.

Когда я приехал в Нью-Йорк, Пола уже работала на компанию. Еще тогда я предположил, что она и в будущем продолжит поспевать за ходом моей жизни.

Как же мало я знаю о тех, кто окружает меня!

Я вышел из кабинета, чтобы увидеться с Шелдоном Кинесом.

Шелдон разговаривал по телефону, он махнул рукой, чтобы я заходил. Я плюхнулся на кожаный диван и окинул взглядом его кабинет в темно-вишневых тонах. На столе стоял граненый стакан с минеральной водой «Перье» и кусочком лайма. Лед в стакане крутился из-за бурных пузырьков. Диваны для компаньонов, «Перье», лайм и холодильники. У моего отца когда-то были все эти привилегии в этой фирме. Будут ли они когда-нибудь у меня?

Шелдон создал домашнее гнездышко в своем кабинете: семейные фотографии, снимки его знаменитых ударов в гольфе, напоминающих о его былой славе, открытка, нарисованная его четырехлетней дочерью. В кабинете еще стояли шкафчики, в которых хранились материалы сделок, заключенных им, списки участвующих в проектах и безнадежные дела.

Шелдон закончил разговаривать по телефону.

— Как говорила моя няня, ты человек не без странностей, — начал он. — Я сказал тебе ждать меня. И вдруг я узнаю, что ты находишься в полицейском участке и рассказываешь там все подробности.

Это прозвучало не очень убедительно. У Эрни все получилось бы гораздо лучше, но Шелдон не мог сравниться с ним.

— Я и так слишком затянул с этим, — сказал я, — я должен был сразу же пойти туда.

Шелдон кивнул. Он был на шесть лет старше меня, и в тридцать пять лет его ангельское лицо выражало странную смесь мудрости и опыта.

— Я понимаю, — ответил Шелдон, — но мне было бы спокойней, если бы с тобой был кто-нибудь из наших. Как-никак, у тебя был шок.

— Я всего лишь рассказал им о том, что произошло, ничего более, — продолжал я, — я придерживался законов допроса, не давал ложных показаний и не пытался увильнуть от вопросов.

— Я уверен, ты отлично со всем справился, Фин. Но в этой трагедии погиб один из наших очень важных клиентов, и мы не хотим рисковать попусту.

— По какому поводу рисковать? — Я начал раздражаться. — Наш клиент начнет давить на нас из-за того, что у одного из его банкиров случился кратковременный припадок умопомешательства и он пригласил меня на свое самоубийство? Я так не думаю.

— Я тоже так не думаю. Но ведь все нервничают. А Чарльз — так особенно, и он все еще на расстоянии трех тысяч миль отсюда. Ты должен понять, что они очень чувствительны к таким делам. Или это называется отзывчивостью? В любом случае, люди нервничают, вот и все.

— И поэтому ты наорал на Полу, хотя она всего лишь выполняла свою работу?

— Она должна лучше выполнять свои обязанности, — Шелдон сделал маленький глоток минералки, желая показать, что мой гнев не заставил его даже вспотеть.

— Боже мой, — воскликнул я, — она всего лишь делала то, что ей было сказано. Не было никакой необходимости орать на нее.

— Я не орал на нее, — Шелдон помедлил и добавил: — Я никогда не кричу, ты же знаешь.

Очко Шелдону. Проницательность его не подвела: он не кричал. Пола и не говорила, что он кричал.

Шелдон понимающе улыбнулся:

— Послушай, ты расстроен, и я это очень хорошо понимаю. Конечно, тебе нужно было поговорить с полицией, но сначала тебе нужно было поговорить со мной, и я бы организовал поддержку.

Я кивнул, не проронив ни слова. Я даже и не собирался извиняться.

Шелдон открыл ящик стола и достал чистый лист бумаги:

— Над чем ты сейчас работаешь?

«В основном пытаюсь не сойти с ума после самоубийства Джей Джея», — подумал я.

— Да хватает работы.

Шелдон был местным боссом, и предполагалось, что он знает все, что происходит в офисе. Он требовал графиков работы с клиентами. У нас не должно быть проблем при решении поставленных задач, а информация об успехах должна быть достоверной.

Шелдон устраивал две встречи в неделю со мной и еще тремя коллегами, на которых оговаривал все: начиная с клиентов, задерживающих оплату, и заканчивая тем, какая минеральная вода должна стоять у нас в холодильнике. На первый взгляд казалось, что он демократ, но на самом деле Шелдон был надсмотрщиком, который любит сначала выслушать мнение каждого человека, прежде чем принять или отклонить его. Чистый лист бумаги говорил о многом. Босс хотел узнать о моем вкладе в процветание компании. Шелдон любил церемонии: лакированная авторучка серебристо поблескивала, шуршали черные чернила по плотной бумаге для принтера — верх каллиграфии. Это доставляло ему удовольствие, и в принципе это было довольно-таки безобидно, по-моему.

Но зачем этот лист бумаги? Почему сейчас? Именно в этот момент? К страху прибавилось чувство вины, хотя мной должна была овладевать гордость. У меня было предостаточно важных контрактов: одни имели значение для прибыли и имиджа компании, другие стоили вступления в юридическое сообщество, третьи заслуживали того, чтобы мое имя прогремело.

Шелдон поднял глаза в ожидании, ручка на изготовку.

— У меня сейчас компания «Хадсон», — начал я. — Она хочет купить сеть магазинов «Беллами» в Великобритании. Все достаточно прямолинейно, если не принимать в расчет несколько антимонопольных законов. Сложнее обстоят дела с патентами двух восточноевропейских операторов сотовой связи, брошенных на произвол судьбы членами консорцима США.

— Консорциума, — поправил меня Шелдон.

— Затем идет румынская пивоваренная компания, которую хочет Буш, не понимаю только зачем: румынское пиво — полное дерьмо.

— Расскажи мне о воскресных дополнениях, — сказал Шелдон.

— Это-то тебе зачем, Шелдон?

— Зачем, что? — Он отложил ручку и уставился на меня сквозь скрещенные пальцы. Мне захотелось сломать его ангельский нос.

Я махнул рукой в сторону листа, который постепенно заполнялся безукоризненными, каллиграфически выписанными буквами.

— Это. Этот чертов лист бумаги. Зачем? Ты мог бы все найти на компьютере, а я бы тем временем оправился от удара, который, по твоему мнению, был нанесен мне.

— Я представитель компании, — тихо произнес Шелдон. — И я хочу знать, что делает один из моих подчиненных, причем знать точно. Компьютер никогда не расскажет о нюансах дела.

— Нюансах? — рассмеялся я. — Те дела, о которых мы сейчас говорим, — пара бумажек и горы денег. В них нет никаких нюансов.

Шелдон закрыл глаза:

— Остынь, Фин.

Бумаги опасны. Они как инвентарные описи, по которым можно проследить движение ценностей. Должны ли были мои дела двинуться в путь?

— Ты увольняешь меня?

Шелдон застонал:

— Не неси чушь.

— Тогда зачем это? Из-за Джей Джея?

— У тебя был сильный шок.

— А это только усложняет ситуацию.

Шелдон взял ручку, его губы искривились, словно гусеница в тисках.

— Все по очереди, — сказал он, — как только мы закончим с листом, мы поговорим.

Мой босс хотел заполнить этот лист. Высоты редактирования, да, он умел редактировать.

— Частное размещение ценных бумаг трех компаний, — продолжил я, — «БАМа», «Сайфера» и «Раббекса». Все действуют по правилу 144А. Все просто, кроме «Раббекса», производителя презервативов, их гастрольное выступление вызывает сомнения по естественным причинам. Пит-стоп в Интернет-ресурсе «Бизнес для бизнеса», зарегистрированного на фондовой бирже NASDAQ. Ну и, конечно же, наше слияние с «Шустер Маннхайм», — я сел поглубже. — Это главное дело, — произнес я, мысленно умоляя Шелдона расспросить меня о том, что было не так важно.

— Ну а незначительные дела? — спросил он.

Крохи пиршества. Построение гипотез, обзор конфиденциальной корреспонденции, составление приглашений, проведение анализов.

Он надел колпачок на ручку, когда я перечислил все дела.

— Впечатляюще, — сказал он, — можно сказать, портфолио.

— Ну а теперь ты хочешь поговорить, не так ли?

Шелдон допил свой «Перье», один из кусочков льда скользнул ему в рот.

Последовал хруст.

— Сними с себя все это.

— Зачем?

Шелдон вздохнул:

— Мне произнести по буквам?

— Джей Джей, — сказал я. — Я был не на своем месте. Ты боишься за мое душевное равновесие или отсутствие такового? Я могу отпугнуть этих доильных коров? В чем дело, Шелдон? Или я задел за живое?

— В каком-то смысле да, хотя я бы так не сказал.

— Понимаю.

Все произошло так быстро. Еще утром у меня был список клиентов, а теперь…

— Значит, по-твоему, я не могу пережить это и не могу самостоятельно судить, хорошо я выполняю свою работу или нет?

— Все не так, — Шелдон запнулся. — Чарльз думает, что…

Я хлопнул рукой по подлокотнику дивана:

— Ну а кто получит эти дела?

— Пол, Альф и Терри.

Ламберхерст, Сильверман и Вордман. Кто же еще? Три инвалида-мушкетера. Каждый за себя и никто за другого. Шелдону доверяли, и это было хорошо известно в нью-йоркском офисе, но он мало заботился о сохранении чести мундира.

— О нет, — простонал я вслух, — они испортят все мои файлы.

Шелдон одернул меня:

— Они хорошие юристы, и файлы не ТВОИ, они принадлежат «Клэй и Вестминстер». — Он замолчал. — В любом случае они будут заниматься твоими файлами, пока не…

— Пока не, пока не, пока не что?

— Пока тебе не станет лучше.

— Я смотрел на шоссе Рузвельта, Шелдон, я не врезался в него, я всего лишь был очевидцем, ради Бога.

— Прошу тебя, Фин, пятнадцать человек.

— Это не из-за аварии, не так ли? Это шанс, которого ты ждал.

Шелдон замер:

— По-моему, тебе лучше замолчать.

— Чарльз навязал меня тебе, и с тех пор ты всегда хотел избавиться от меня.

— Я предупреждаю тебя, Фин…

— Пять лет я вел дела, увеличивал твою долю от прибыли, но ты все еще покусываешь губу, не так ли? Не из тех слоев, а? Ни нянечки, ни степени Оксбриджа.

— Что ты взъерепенился?

— Когда будет Чарльз? — спросил я. Чарльз Мэндип любил меня, он был практически членом моей семьи, произнес речь на свадьбе моих родителей. Боже мой, он был моим крестным. Мой защитник и защитник моей матери. На какое-то время Шелдон ввел его в заблуждение, но Мэндип опять защитит меня. Да, это была его роль — роль защитника, когда умер отец.

— Он будет здесь завтра, — сказал Шелдон. — Передача дел была его решением, Фин.

Нет. Мэндип не сделал бы этого. Шелдон прикрывался им. В любом случае это шло вразрез с изречением Мэндипа о том, что надо заканчивать дело, за которое берешься. Этому он учил и моего отца. Что сказал мой отец? Не бери начатых дел и не отдавай их, а то будет изжога. Да пусть эти мушкетеры подавятся. Но я не хотел этого, я хотел того, что принадлежало мне, что я создал.

Шелдон выглядел изможденным.

— Дело сделано. Фин, иди домой.

— Нет, — сказал я, — еще надо поработать с платиновыми клиентами к завтрашнему собранию с Уолшем.

Мэндип будет здесь завтра, заглянет и туда.

Шелдон замотал головой:

— Ты также не занимаешься слиянием.

Он положил ручку в кожаный пенал и украдкой взглянул на монитор.

— Ты не можешь, — пробормотал я.

Но они могли. Они сделали это. Все было уже отработано. Плавящийся «Перспекс» кипел в чаше, готовый вылиться в форму для надгробного камня.

— Да, и еще, — сказал Шелдон, — нам нужны пояснения, — он кивнул головой на то, что уже записал, — этих сведений явно недостаточно. Надо все конкретизировать.

Я рассеянно кивнул.

— Ты можешь все сделать дома и потом переслать по электронной почте, — Шелдон встал. У него было багровое лицо. — Подумай, куда бы ты мог поехать на праздники. Может быть, в Англию? Или куда сам хочешь. Солнце или снег. В пределах разумного, конечно.

Выйдя из кабинета Шелдона, я вспомнил еще кое-что. Женщина стояла в центре автокатастрофы на шоссе Рузвельта. Я понял, что в ней было странно: на ней не было крови, ее летнее платье не пристало к телу, как какая-нибудь пропотевшая футболка после соревнований. Ее очки не были погнуты и оставались на своем привычном месте.

В руках она держала собачий поводок. Остатки собаки болтались на его конце. Она плохо его застегнула.

Женщина просто стояла там, словно ждала, пока ее дворняжка пописает, и они уйдут оттуда.

7

Я приехал в бар «Молодой моряк» на Южно-Портовой улице за несколько минут до шести. Эрни уже сидел там, изображая бывалого морского волка. Его мощная голова торчала из-за стола на шесть персон, во главе которого он сидел, оглядывая «портовую территорию». Он наблюдал за туристами, которые через сети и фонари видели восковую рыбу и его массивные руки, одна из которых сжимала стакан джина, а вторая поигрывала сигаретой, стряхивая пепел в стоявшее рядом блюдце.

— «Город-призрак», — произнес он, когда я сел за стол. — Томас Элиот, «Бесплодная земля». Элиот описывал Лондон, но это описание больше подходило Нью-Йорку. — Эрни подозвал официанта величественным жестом.

— Эй, бедняга, — он сжал мою руку и, склонив голову, придвинулся ко мне. У него были печальные, слезящиеся собачьи глаза. — Глупые банкиры хмурятся и продвигаются вверх по служебной лестнице, не гнушаясь убийством моего невинного младенца. Мир — хиреющее поместье, нуждающееся в сострадании и хорошем управлении. — Эрни посмотрел на официанта, который стоял перед ним в ожидании заказа. Официант выглядел как сгорбленный дворецкий и капитан Ахав одновременно, — Будьте любезны, барракуду колон и немного фенхеля, — сказал Эрни несколько официозно.

— Прошу прощения, сэр? — невозмутимо произнес официант.

— Большой «Гордон» и тоник, — Эрни повернулся ко мне и усмехнулся. — Страна коктейлей, и они не знают, что такое барракуда колон. Какой позор! — Он пристально посмотрел мне в глаза. — Хм, — Эрни потер свой массивный лоб накрахмаленной салфеткой и бросил ее на соседний столик. — Видел Мэндипа?

Я отрицательно покачал головой.

— Ну так позвони ему, — сказал Эрни, похлопывая себя по жилетке. Я с трудом смог разглядеть мобильный телефон, торчащий где-то между складок его огромного живота. — Он звонил мне по этому поводу. Они выдали мне мобильник, чтобы следить за мной, они думают, я никогда не найду кнопку выключения. И они чертовски правы, ублюдки! — Эрни сделал большой глоток джина. По его мутному взгляду я догадался, что это была не первая порция. — Даже не могу представить, где он может быть. Не спрашивал. Насколько я знаю, он может быть на девятом фервее[3]на «Уэнтуорте»[4]. Боюсь, он очень зол на тебя.

— Почему? Что я такого сделал?

Принесли мой джин. Подождав, пока я сделаю большой глоток, осушив стакан наполовину, Эрни продолжил:

— Ты был там. Не в том месте, не в то время. Конечно, чертов случай. Конечно, это не твоя вина, что ты попал в грязное белье «Джефферсон Траст», но Мэндип находится в щекотливой ситуации. Пока он занят переговорами по поводу слияния, которое принесет ему награду и наполнит наши карманы деньгами, у нашего самого большого клиента нашелся полный кретин, который прибил пятнадцать добропорядочных граждан, а ты еще стоял там, как в театре, и наблюдал за происходящим в бинокль и со стаканом попкорна.

— И что, действительно необходимо было отбирать у меня моих клиентов?

— Это ошибка, нет никакой необходимости делать это, — Эрни снова взял меня за руку. — Я возражал Чарльзу, но он считает, что слияние вынудило его поступить именно так. По-моему, он был больше расстроен, чем разозлен. Я видел боль в его глазах. Это разбивает мне сердце. Уж лучше один партнер, чем целая компания. Очевидно, гитлеровская молодежь вышла на тропу войны.

Шелдон Кинес — вот гитлеровская молодежь, которая держала кинжал заточенным и стояла наизготове за спиной Эрни. Шелдон всегда считал Эрни самой большой помехой на своем пути к вершине «Клэй и Вестминстер». Эрни был из старого состава компании, но, несмотря на это, Мэндип всегда следил за тем, чтобы кинжал Шелдона оставался на безопасном расстоянии от Монкса. Однако теперь, кажется, Шелдон пользуется благосклонностью Мэндипа и потихоньку давит на него. Как? Неужели я потерял своего защитника?!

— Nil desperandum[5], дружок, — прошептал Эрни и подтолкнул стакан джина ко мне. — Помни, ты все еще фаворит. Как и твой отец, тупой идиот. Если бы он был здесь, он сказал бы: «Опусти голову и дай Мэндипу отшлепать тебя. Повинуйся правилам компании и храбро иди к предназначенному для тебя пьедесталу в пантеоне „Клэй и Вестминстер“».

Мой отец вряд ли сказал бы что-нибудь подобное. В любом случае, он не был образцом для подражания, которому я ничуть и не пытался следовать. Мне нужен был живой заступник. Эрни был лучшим вариантом, пока не приехал Чарльз.

— Они отстранили меня от слияния, — сказал я. — Надеюсь, ты можешь что-нибудь сделать, достучаться до Чарльза? Он послушает тебя.

Эрни вздохнул. Его лицо приобрело серый оттенок, и это старило его. Да, он сдал после нашей последней встречи.

— Я уже не у двора, — сказал он, — или просто неуместен, как Чарльз сказал мне однажды. У меня шаткое положение. Конечно, у меня большой капитал и слишком много друзей, поэтому они не могут полностью игнорировать меня. Но я уже не приношу особо больших доходов, и мое достаточно экстравагантное поведение не особо привлекает новых клиентов. Они хотят, чтобы я помог со слиянием «Шустер Маннхайм» или с чем-нибудь подобным и потом ушел в тень. И я должен согласиться с их идиотским ничтожным планом, — Эрни макнул палец в джин и смачно облизал его. Он посмотрел на корабли и начал напевать какую-то мелодию.

— Для меня уже нет места в новой жизни, — задумчиво произнес Эрни. Как-то раз мой отец сказал, что внешность Эрни — всего лишь прикрытие, за которым скрывается нечто более сложное и утонченное — смешение чего-то на удивление не английского и трагичного. Эрни вздохнул. — Но я не могу согласиться с тем, что это правильно. Даже если это не так, спор с десятью тысячами консультантов по управлению разорвал бы меня на куски, — он вдруг изменился в лице. — Все же мои друзья должны навещать меня и отдавать мне дань уважения. Я хочу, чтобы ты был моим учеником и консультировался у меня, в конце концов ты же сирота, и тебе нужен отец.

— Моя мать все еще жива, — заметил я.

— Она женщина. Это не в счет.

— У тебя же была мать, Эрни.

— Может быть, — сказал он, но, казалось, он не хотел на этот раз следовать своей обычной философии добродушного женоненавистника.

— Мы говорили о «Сарацен Секьюритиз» сегодня на собрании по разбору клиентов.

Я знал, что не должен рассказывать Эрни об этом. В любом случае он не особо заинтересовался.

— Металлы, драгоценные, не драгоценные — в любом случае все предсказуемо, золото у них в почете. Турки, ты же знаешь. Но они много курят и благосклонно относятся к гомосексуализму, поэтому нам не надо быть очень строгими к ним. Кто был на собрании?

— Эллис Уолш.

— Уолш — сука.

Я поднял свой стакан:

— Я за это выпью.

— Над чем вы еще работали, — спросил Эрни, — перед тем как эта гитлеровская молодежь отобрала у тебя клиентов?

Я рассказал ему.

Он выглядел обеспокоенным.

— Да у тебя там полна кормушка клиентов, Фин. Шелдон собирается справиться со всем этим сам?

— Он собирается разделить их между Ламберхерстом, Сильверманом и Терри Вордманом. Этого-то я и боюсь, Эрни. Я могу получить дела назад довольно быстро. Но в каком состоянии они будут, после того как эта троица только посмотрит на них?

— М-да. Терри позаботится о них, — сказал Эрни. Я знал, что он с Терри уже пересекался, но для остальных Терри оставался загадкой: тихий, разборчивый человек, который имел дело лишь с вопросами правового регулирования и разбирался с ними безжалостно и успешно, что полностью шло вразрез с его скромной и аккуратной «мышиной натурой». Я всегда чувствовал, что у меня не получилось найти общий язык с Терри. Он всегда был вежлив со мной, но тем не менее казался враждебно настроенным по отношению ко мне, и причины этого я никак не мог понять.

— Что касается Сильвермана и Ламберхерста, — продолжал Эрни, — ты можешь быть уверен, они все завалят. Это не право, это детсадовская арифметика. За ними надо присматривать, когда они ведут дела для взрослых. Если хочешь, я еще раз поговорю с Чарльзом. Хотя я и не думаю, что это принесет тебе пользу.

Это было уже что-то.

— Я не понимаю, почему он это сделал.

Эрни прикурил сигарету:

— Ты имеешь в виду Карлсона?

— У него было все. Всего три недели назад он был на обложке ежемесячника «Слияния и приобретения», — конечно, его фотографию подретушировали, подкорректировали его волосы и зубы, но сходство было очень сильным. — Да еще у него жена и двое детей.

Эрни улыбнулся как-то зловеще.

— Ладно, Эрни, — сказал я, — мы все знаем, как ты относишься к семейной жизни.

Джей Джей редко упоминал о своей семье. На самом деле мне казалось, что у него дети не от своей жены. Но даже когда он напивался, нельзя было сказать, что его взгляд останавливался на каждой симпатичной попке или что он подмигивал какой-нибудь барной шлюхе.

— Возможно, ему надоела его популярность, — сказал Эрни, — двадцать миллионов в наши дни — опасная сумма.

Нет, не то. Конечно, Джей Джей: любил деньги. Но он говорил, что готов променять все это на свободу. Он чувствовал, что Уолл-стрит душит его. Бывало, он говорил: «Никакой тишины и пространства». Я обычно советовал ему: «Тогда брось всё это, ты же можешь себе это позволить. Купи остров и валяйся на нем». Но Джей Джей отвечал мне: «Нет, там охрана у дверей», и заказывал еще один бокал выпивки.

— И почему меня? Почему он пригласил меня посмотреть на это?

Эрни передернул плечами:

— Возможно, он любил тебя, малыш. Разве ты однажды ночью не убрал его руку со своей промежности, а? Даже в аду нет столько злости, сколько в сердце у отвергнутого банкира.

Эрни был расстроен. Он тупел.

— По-моему, ему было одиноко, — сказал я. Но почему? Люди готовы были заплатить за то, чтобы провести с ним вечер. И почему он постоянно был со мной? Я тешил себя мыслью, что это была какая-то дань уважения, что-то, превращающее партнерство в дружбу. Но это ведь не было дружбой, не так ли? Джей Джей говорил, я слушал. Я болтал, а он все больше напивался, его решительное, чисто выбритое лицо превращалось в ничто, его невозмутимая голова падала на руки, его темные выпуклые глаза блуждали от стакана к рядам бутылок. Возможно, он лишь смотрелся в зеркало за бутылками. И видел там что-то, чего я не мог увидеть.

— И злоба, — сказал я. Надо быть действительно злым человеком, чтобы убить еще пятнадцать человек. Это был хорошо продуманный план с очевидными последствиями.

К кому обратится полиция, чтобы разобраться с миром отрешенности и злобы Джей Джея? К Миранде, его жене? К его друзьям банкирам? К Кэрол Амен, главному консультанту по вопросам инвестиций «Джефферсон Траст», любимому устроителю его дел? Такому же любимому, как и я, консультанту из соседней компании? К остальным членам семьи? Какой семьи? Я не знал, были ли его родители живы, были ли у него братья или сестры, был ли у него кузен в Балтиморе? Я ничего не знал о Джей Джее.

Эрни заерзал на месте и подозвал официанта:

— Повторить. — У него был вялый голос, двойной подбородок лежал на груди, как липучка, прикрывая узел галстука. Он взял перечницу и припудрил сигарету. Несколько искр, а потом снова поднялся столбик голубого дыма.

— Ты должен знать, где искать, — сказал Эрни. — Следуй своим страхам. Он заползает в незаметные расщелины, как пыль.

— Что ты имеешь в виду?

— «Я покажу тебе страх в горке пепла», — Эрни начал опять перчить сигарету, пока она не потухла. Он выпрямился, и его подбородки оторвались от груди. — Томас Элиот.

Кто же еще? Эрни нравилось временами погружаться в поэзию, переходить от болтливости к почти болезненному молчанию.

Страх. Что было общего у страха со всем остальным?

— Мне кажется, ты меня недопонял.

Эрни нахмурился:

— Природа страха. Твой страх за карьеру. Шелдон Кинес и его страх передо мной. Мистер Чарльз Мэндип и его страх перед слиянием, страх за свое королевство. «Джефферсон Траст» и их страх перед уходом с рынка из-за воздушных трюков мистера Карлсона. «Шустер Маннхайм» тоже почувствует это. Он влезает во все. Возможно, Карлсон боялся. — Эрни прикурил следующую сигарету и засмеялся, он приободрился, и его подбородки раздулись.

— А геи боятся сифилиса. Что важно — так это твой страх. Почувствуй его. Заляг. Не паникуй. Твой папа паниковал, Бог успокоил его. Не влезь в ту же проблему, что и он. — Эрни потормошил мои волосы. — Ну а ты, тоже чувствуешь себя одиноко? Разве нет какого-то сигнала, который оживляет твой прекрасный член под складками простенького костюма?

Прошло уже много времени с тех пор, как кто-нибудь тормошил какую-либо часть моего тела, а про мой член и говорить нечего. В офис в восемь утра, домой в одиннадцать вечера, а чаще даже позже. Сон в промежутках. Дорога к партнерству была узкой и невыразительной. Правда, был поход на странный фильм с Сильверманом и Ламберхерстом или безумная поездка по Манхэттену с пучеглазым гостем из Лондона. Большинство клиентов из Англии знали Нью-Йорк и не нуждались в провожатом. Работай и отваливай, потом работай больше.

Отношения с противоположным полом, как я понимал это теперь, не являлись чем-то особенным. Несколько сомнительных ленчей, чувство вины за прогулы стояли комком у меня в горле и не давали мне спокойно жить. Шесть раз у меня была возможность позаниматься сексом, каждый раз с презервативом и каждый раз в разных квартирах — встретились за ужином, а за завтраком оба уже в разных местах. Сомневаюсь, что рассказ о моих любовных похождениях мог заполнить хотя бы одну рекламную паузу в серии «Секса в большом городе».

Я сблизился только с Кэрол Амен. Если бы только наша связь стала прочнее и она разрешила бы мне гладить ее волосы карамельного цвета, позволила бы мне почувствовать жар ее карих глаз! Такая ничтожная дистанция, меньше ее ладони. Ближе, еще ближе, словно волна на пляже, которая омывает ступни, и ничего больше.

Эрни поднялся со своего места и кинул стодолларовую банкноту на стол:

— Найди себе женщину, Фин. Сдуй пыль, окунись со своей возлюбленной в миндальное масло и займитесь сексом до забвения. — Он закрыл глаза, — а я… — пробормотал Эрни.

— Ты неисправим.

Он затянулся в последний раз и бросил сигарету в пепельницу, дым медленно пополз из его ноздрей, словно у него там была двойная выхлопная труба. Я заметил, что у него не было ни волоска в носу.

— Слишком много событий для одного дня, — сказал Эрни. — Теперь тебе надо отдохнуть, а я пойду спасать интересы компании и пить каберне.

Когда мы вышли из бара, он положил руку мне на плечо.

— «Божественная комедия» Данте, — сказал он, — я всегда нахожу что-либо подобное, когда кто-нибудь убивает пятнадцать человек на моих глазах и у меня отбирают всех моих клиентов. Чтение «Божественной комедии» помогает увидеть вещи в перспективе. И еще бутылочка бочкового солодового крепкого дэлуианского виски 1980 года. А теперь вали в свою крохотную квартиру в ужасном небоскребе.

Эрни похлопал меня по спине и подтолкнул по направлению к Бэттери парк, а сам поплелся к нашему офису.

8

Фотографии в газетах на следующее утро напоминали застывшие кадры вчерашнего телерепортажа, во время которого я заснул. Снимки алюминиевых барьеров; кадры, сделанные с воздуха; любительский фильм, снятый трясущейся картинкой с борта судна на Ист-Ривер. Растровая фотография кровавого эпицентра смерти Джей Джея.

Когда я приехал в офис, все казалось спокойным и приглушенным. Проходя мимо стойки администрации, я почувствовал, что моя связь с Джей Джеем была как ядовитый газ, парализующий любого, кого касалось его дуновение.

Ламберхерст бормотал что-то по поводу дороги на работу, которая сегодня заняла в два раза больше времени.

Они знали, что я был там. Но пресса пока еще не знала. Какое-то время я имел свободу действий и уютное, но скорее всего недолговременное убежище от шумихи.

Пола стояла на коленях у моего стола, заваленная синими папками. Кинес, должно быть, приехал рано и велел начать сортировку моих дел для передачи этим мушкетерам-инвалидам. Бог ты мой, как он спешил!

Пола удивленно посмотрела на меня:

— Кинес сказал, что ты не придешь. Ты должен отдохнуть… дома.

Я ткнул одну из папок носком ботинка. Магазины «Беллами». Три миллиарда долларов! Когда это дело подойдет к концу, кто-то заработает на нем имя.

— Мне не понравилось домашнее задание, которое мне дал Кинес.

— Я бы прибрала газеты, если бы знала, что ты придешь. — Пола виновато глянула на мой стол: на нем лежала скатерть из «Дейли Ньюз», «Уолл-стрит Джорнал» и «Нью-Йорк Таймс». — Наверняка ты уже просмотрел их.

— Не все, — я ткнул пальцем в фотографию переломанной руки, свисающей из жуткой мешанины искореженного металла. Теперь от моего пальца пахло свежей типографской краской.

Пола встала, уперлась руками в поясницу и прогнулась назад.

— Старею, — сказала она.

— Тебе всего сорок, — ответил я.

— Мальчик, да что ты вообще знаешь?

О ней? Практически ничего. Примерно столько же, сколько я знал о Джей Джее. Я заметил на столе пластиковую коробку: синюю, непрозрачную — такие обычно берут с собой на пикники.

— Что это? — спросил я.

— Суп. Я собиралась отнести это тебе попозже.

— Ты так добра ко мне. Ну, что же ты делаешь такого, чего я еще не знаю?

— По словам Кинеса, это — весенняя чистка, — ответила Пола.

Перетряхивание пыли, попытка избавиться от страха.

— Ох уж этот Кинес, — сказал я. — Мэндип уже был здесь?

— Я слышала, как Шелдон разговаривал со своим секретарем, возможно, он приедет сегодня чуть позже. А еще я слышала, что похороны Джей Джея состоятся сегодня во второй половине дня.

Я взял в руки «Дейли Ньюз». «Известный банкир в побоище на шоссе Рузвельта».

— Как все быстро, — проговорил я. — Странно, что полиция отдала тело так скоро. Хотя вряд ли там что-нибудь осталось от тела.

Я понял, что родственники хотели побыстрее похоронить его — меньше шансов для семей других жертв поорать у могилы Джей Джея. Прошло меньше суток после катастрофы. Кто-то, видимо, подергал за нужные ниточки, чтобы похороны состоялись так скоро. Наверное, из «Джефферсон Траст». Да и вскрытие произошло со скоростью, с какой шеф-повар японского ресторанчика готовит суши.

До сих пор «Джефферсон Траст» вела себя очень сдержанно — единственное заявление было сделано от неизвестного человека из отдела по связям с общественностью, в котором он выразил соболезнования семьям погибших и раненых. Вот и все. Ни слова от коллег, друзей-банкиров. «Джефферсон Траст» заставила свой персонал молчать. Все было отдано на откуп журналистам, которые сами должны были по крупицам собрать сведения о карьере Джей Джея из уже опубликованных материалов. Большинство статей было похоже на сгруппированные отзывы о потрясающих делах, происходивших в таких странах, о которых знает не всякий учитель географии. Ни слова ни о семье Джей Джея, ни о том, как он рос. Казалось, его жизнь началась в гарвардской школе бизнеса. Словно он был рожден в лекционном зале.

«Что пошло не так?» — спрашивали журналисты. Что могло выбить его из колеи? Сумасшедшая жизнь Уолл-стрит, двадцатичетырехчасовая работа, поездки, мониторы компьютеров, деловые встречи, неослабевающий прессинг, свалка металлолома? Почему в банках, юридических компаниях нет психологов, занимающихся внутренним психологическим климатом в организации и контролирующих каждый шаг служащих? Но они были, и мы опротестовали это заявление. «Тогда у вас недостаточно психологов», — продолжали негодовать редакции.

Потом они переключились на то, чтобы разузнать, надежно ли были защищены водители на шоссе Рузвельта во время движения. Были ли парапеты достаточно высокими и прочными? Были ли пешеходы достаточно защищены от воздушной атаки? Никто об этом не думал? Кого-то надо было наказать за это. Кто-то должен был принять на себя всю ответственность за это.

У меня было предчувствие, потому что я понимал, кто мог стать этим человеком. Они нарисуют яблочко у меня на лбу и начнут стрелять.

— «Майерс Майерлинг», — прошептал я.

— Что ты сказал? — спросила Пола.

— Люди по связям с общественностью в деле слияния «Клэй и Вестминстер». Интересно, Кинес сказал им, что я был с Джей Джеем? Их надо проинформировать. Когда все выйдет наружу, они будут нужны нам. Они будут нужны мне.

— Мне связаться с ними по телефону?

— Лучше я поговорю сначала с Кинесом. Он может уволить меня за то, что я не проконсультировался сначала у него.

Я позвонил ему в кабинет. Секретарша сказала, что он занят. Я не мог оставить голосовое сообщение — Шелдон ненавидел голосовые сообщения, словно это был вопрос чести. Поэтому, полагаясь на собственную интуицию, я сказал, что, возможно, необходимо связаться с Майерсом Майерлингом. Потом добавил, что, по моему мнению, Шелдон Кинес уже наверняка сам подумал об этом.

— Я уверена, он это уже сделал, — подмазалась секретарша. «Если он это и сделал, она должна была знать», — подумал я.

Следующие несколько часов я провел, записывая окончательные варианты моих набросков, в то время как Пола, стоя на коленях на полу, проверяла, все ли папки сложены правильно: корреспонденция, черновики, окончательные варианты документов. Время от времени я посматривал на нее. Пола склонилась над папками и элегантными движениями отбирала нужные бумаги, словно это были бесценные папирусы, только что извлеченные из гробницы фараона. Мне показалось это очень успокаивающим, и я расслабился.

Пола, должно быть, почувствовала, что я перестал печатать.

— У меня есть глаза даже на затылке. Возвращайся к своей работе, — сказала она, не поворачивая головы.

— Как ты думаешь, мне надо идти на похороны?

— Мне-то откуда знать?

— Ну, просто он был другом и клиентом.

— М-да, хороший друг, который приглашает тебя на самоубийство.

В этот момент я решил пойти на похороны. Я понял, что хочу этого. Наверное, я не смогу до конца осознать происшедшее, пока не увижу материальное подтверждение того, что произошло. Я не хотел видеть тело Джей Джея в гробу со стеклянной крышкой, рыдать над ним, вопрошая «Почему, почему, ну почему же?» Но я хотел увидеть жену Джей Джея, Миранду, и других родственников, что придало всему этому хоть какую-то человечность.

— Я пойду, — твердо произнес я. — Который час?

— Два, — ответила Пола. — Ты доберешься быстрее, если сам поймаешь такси, а не я буду заказывать машину.

Такси представляло собой унылое звено в потоке машин, которые плавно двигались через Лонг-Айленд. Наконец мы выбрались с дороги для ускоренного движения (было большой ошибкой так называть эту автостраду) у сорокового выезда и затерялись в бесконечных дорогах кладбища, занимающего большую территорию в этой части острова. Это был национальный парк мертвых.

Предполагалось, что таксист должен знать точное расположение мемориального парка Пайнлоун. Но он не знал этого, и поэтому, когда он высадил меня около центрального офиса кладбища, я уже сильно опаздывал.

Клерк в офисе кладбищенского смотрителя направил меня к саду Свободы и вручил карту. Мне следовало бы задержать такси: территория парка была огромной, настоящий город мертвых со своей собственной остановкой на железной дороге Лонг-Айленда, проходящей рядом.

Моросил дождь. Я пошел по направлению к саду Свободы по Лилиан М. Локк-драйв мимо садов Фонтанов и Воспоминаний к Т-образному перекрестку с Холли-драйв. Вокруг были ангелы, склепы, надгробия в виде скромных квадратов и кругов из сланца и камня, похожих на крышки люков на безукоризненном газоне.

Потом я пошел по дороге Виста, повернул направо на Адамс-драйв и затем налево на Фридом-драйв, забитый конвоем вездесущих похоронных машин, упиравшихся прямо в вал, который вел к центральной части сада Свободы, располагавшейся на возвышении.

Впереди на откосе виднелась угрюмая масса людей в черном.

Мрачное сборище появилось, как дождевое облако, над выступом центрального холма. Должно быть, это компания Джей Джея. Я пропустил само погребение, но мог выразить соболезнование.

Маленькая женщина со старушечьей походкой едва волочила ноги. Ее поддерживал мужчина лет пятидесяти пяти. Его тонкие седые волосы были завязаны в небольшой хвостик, лицо все в морщинах, но знакомое, с легко узнаваемыми чертами Джей Джея. Отец? Я не был уверен. Может быть, брат? Его лицо не выражало никаких эмоций, но по походке можно было судить, что он ненавидел похороны.

Позади этой пары шла небольшая группа. Это были одиночки, шагающие рядом, но не объединенные общим горем в единое целое: Кэрол Амен, Шелдон Кинес и еще трое мужчин. Позади процессии шел еще один участник, скорее всего полицейский, которому было дано задание добыть информацию у скорбящих.

Я подошел. Маленькая женщина взглянула на меня. Ее глаза скрывались за огромными черными очками.

— Кто вы? — спросила она.

Миранда Карлсон выглядела не так, как я ожидал. Она не была дурнушкой, у нее были красивые губы, но она была похожа на мышь: мышиное лицо, мышиные волосы. Детей не было.

Я представился.

— Вы видели, как это произошло, — холодно произнесла она. Откуда она знала? Должно быть, полиция рассказала. Миранда достала носовой платок из рукава, но не для того чтобы утереть слезы. Она сняла очки, чтобы протереть их от капелек дождя. Мужчина с хвостиком взял у нее очки, вытер и вернул Миранде. Он пристально смотрел на меня.

— Да, я видел, как это произошло. Джей Джей попросил меня приехать посмотреть на его новую машину, — ответил я.

— Но почему он сделал это? — У нее чувствовался какой-то южный акцент.

— Я не знаю. — Разве у нее самой не было предположений? Я должен был только сопровождать Джей Джея на встречи и прорабатывать его документы, или выпивать с ним в баре «Джека Дэниэлса», или ходить с ним на бейсбол. Она жила с ним. Она должна была знать, почему он совершил самоубийство.

— Вы были его другом, — сказала она. Следы эмоций начали проступать сквозь траурную притворную сдержанность.

— Я не знал Джей Джея так уж хорошо, миссис Карлсон, — мягко ответил я. — Он был великим человеком, и я восхищался им, но он не доверял мне. Простите.

— Теперь его никто не знает, — с презрением сказала она. — Два дня назад он был героем, его все любили, все говорили мне, какой он прекрасный человек, как они счастливы, что он рядом с ними. Говорили о его благотворительности, о его стипендиях, о больничных счетах незнакомцев, которые он оплачивал. А теперь никто его не знает, никто не считает, что был его другом, и никто не знает, почему он совершил самоубийство, убив себя и еще пятнадцать человек и оставив меня с двумя детьми думать, что же, во имя Господа, пошло не так.

— Мне очень жаль, — пробормотал я.

Она подошла ко мне и сняла очки. Ее глаза были темными, как ежевика, веки опухли от слез.

— Вы были советником, не так ли? Его адвокатом? Ну, мистер адвокат, посоветуйте мне, расскажите, что случилось. Вы явно прикарманили немало денег, пока он жил. Говорят, вы были его другом. А теперь вы не знаете ни одной треклятой причины… И это ваша отговорка — вшивое «извините». — Миранда повернулась к стоявшим позади нее людям и обратилась к ним:

— Друзья великого Джей Джея Карлсона, три адвоката и пара мерзких банкиров. Вы пришли помочь и поддержать меня? Вы не можете ни помочь мне, ни поддержать меня, пока не скажете, что же произошло.

Она спрятала лицо в ладони, и мужчина с хвостиком нагнулся над ней. Он что, улыбался?!

Внезапно она подняла голову и, вырвавшись из объятия, посмотрела на всех нас с нескрываемым презрением:

— Никто из вас ничего не может сказать мне. Я не знаю, что вы здесь делаете. — Ее голос был тихим и безликим. Она повернулась к своему провожатому и проговорила: — Пойдем. Я никого здесь не знаю.

Пара ушла прочь, и никто не пошел за ними, чтобы не попасть в этот поток злобы.

Шелдон отделился от группы.

— Я не ожидал, что ты придешь. — Он выглядел раздраженным, словно Миранда взорвалась из-за меня. — Ты закончил подготовку материалов для передачи?

Я кивнул с некой долей отвращения, но даже не удивился, что он спросил об этом здесь, в такой обстановке.

— Хорошо, — ответил Шелдон. — Чарльз приехал, и он захочет узнать, как все сделано. — Сделав паузу, он добавил: — Кстати, мы уже связались с «Майерс Майерлинг». Не звони им сам. Мы сообщим тебе, когда у нас будет текст. Тебе надо будет следовать ему. Импровизации с твоей стороны не приветствуются.

Где-то вдалеке послышался грозовой треск, и Шелдон достал небольшой зонт из кармана куртки.

— Кладбище и гроза. Чертовски подходяще, — он задумчиво проследил за Мирандой Карлсон, исчезающей в тумане. Казалось, он погрузился в размышления. — Подумай, куда ты хотел бы поехать в отпуск, — наконец произнес он и ушел по направлению к веренице машин. Этот урод даже не предложил подвезти меня.

Трое банкиров разговаривали с Кэрол, я услышал, как один из них предложил ей проехаться с ними до Уолл-стрит. Она ответила, что присоединится к ним через минуту, и подошла ко мне.

— Было очень мило с твоей стороны прийти, — сказала она. Кэрол выглядела такой же взволнованной, как и Миранда, но ее маленькие черные очки и мокрая масса шелковых волос делали ее экзотичной и загадочной. На руке — браслет восточной работы из тусклого серебра. Черная юбка и блузка завершали образ. Она словно готовилась к киносъемкам среди могил.

— Джей Джей проклял бы тебя за опоздание. — Наверное, это была шутка, но Кэрол не смеялась, ее полные губы были искривлены скорбью. — Ты знаешь, как он относился к людям, которые опаздывали на собрания?

На этот счет Джей Джей был лицемером, часто он вообще не приходил на встречи.

— Ты ранен, — сказала она, посмотрев на пластырь, который приклеила еще Пола. Я забыл о травме. Должно быть, сейчас пластырь выглядел как расплющенный кусок жвачки.

— Заноза. Все нормально.

Кэрол кивнула. Мне показалось, что она не хотела знать подробности.

— Мне очень жаль, что ты вляпался во все это, — сказала она и пошла.

— Я не совсем понимаю, во что я вляпался. У тебя есть идеи, почему он сделал это?

Кэрол смотрела прямо перед собой.

— Хорошо, что детей здесь нет, — обронила она.

Я согласился. Последние похороны, на которых я был, были похоронами моего отца. Но воспоминания были затуманены: я был на транквилизаторах, моя мать была на транквилизаторах, и за тем, как он опускался в иной мир, наблюдала лишь кучка оборванцев.

— Джей Джей часто говорил, что ты очень хороший юрист, — сказала Кэрол.

Мой отец никогда не говорил мне этого.

Кэрол сошла с газона на асфальт. Она потерла ногой о поребрик, чтобы снять травинки со своих простых черных туфель.

— Он был хорошим банкиром, — сказал я.

— Да, — прошептала она. И продолжила свой путь, взглянув на серое небо, когда очередной грозовой раскат прокатился по кладбищу.

— Тебя подвезти? — спросила она.

Сесть в машину с Кэрол и тремя банкирами из «Джефферсон Траст» было глупо.

Я поблагодарил и отказался.

— Смотри, скоро пойдет сильный дождь, ты промокнешь.

Ее участие тронуло меня, даже удивило.

— У меня есть мобильник, и я могу вызвать машину из офиса, — сказал я. — Но все равно спасибо.

На самом деле я не был уверен, что смогу вызвать машину из офиса, чтобы уехать отсюда. Но мне необходимо было проверить свою находчивость даже в мелочах.

Мы подошли к веренице машин. Черный лимузин стоял с включенным двигателем, и один из банкиров прислонился к нему, держа дверь открытой. Он спросил, поедет Кэрол или нет, так как им надо возвращаться на собрание и ехать надо прямо сейчас.

Дождь усилился.

— Ты уверен, что тебя не надо подвезти? — опять спросила Кэрол. Я колебался. Но все же отрицательно покачал головой.

Она снова взглянула на серое небо.

— Дерьмовая погодка. Надо поехать куда-нибудь, где тепло и сухо, — она повернулась ко мне. — Следующее дело, возможно, будет в Индии. В Индии ведь жарко, не так ли?

— Но не обязательно сухо, — сказал я.

— Ты там был? — спросила Кэрол.

Я не ответил. Если бы я искал жаркое место, это явно была бы не Индия. Ее больше не существовало на моей карте.

Кэрол не знала, что ей делать дальше.

— До скорого, — наконец произнесла она и отвернулась.

Я побрел по асфальтированной дороге. Набирая номер таксопарка, я все еще не был уверен в своем решении. Ленивый голос на другом конце провода сказал мне, что машина будет у меня через пятнадцать минут.

Я вернулся в сад Свободы. Наверное, Джей Джей нашел свою свободу. Кто еще похоронен здесь? Я посмотрел на каменные кресты, на ангелов, на редкие грандиозные напоминания о смерти, разбросанные по огромному кладбищу. Надписи на памятниках можно было и не читать: «скорбим», «скучаем», «любим» и бла-бла-бла. Единственное, что казалось мне привлекательным, — это возможность ощутить умиротворение тысяч тел, лежащих в своих одиночных наделах и работающих мертвецами. Не то что человек, зовущий на помощь и тщетно пытающийся оттянуть дверную стойку «Линкольна» от головы женщины, которая уже зарезервировала себе место на кладбище.

Я медленно поплелся назад к кладбищенскому офису, но по другому маршруту: через сад Псалмов, вдоль Гринлоун-авеню. Поезд медленно проехал на расстоянии ста ярдов от меня. От парковки в конце Уильям Локк-драйв я направился к навесу у входа в здание.

Кэрол стояла на пороге. Увидев меня, она не двинулась с места, только слегка улыбнулась.

— Надеюсь, ты выяснил, как уехать отсюда, — сказала она. — Отсюда далеко до Трибека.

9

Я уже не в первый раз был в квартире Кэрол. Но на этот раз все было по-другому. Она жила на последнем этаже. Обстановка не изменилась — старая мебель, в основном американская, хорошо гармонирующая с ковриками, покрывалами и растениями. Ничего хромированного, никакой стали, все деревянное, никаких ярких цветов, мелкие безделушки, расставленные повсюду для пытливых глаз. Комната расслабляла своих обитателей. В ней все было продумано, она умиротворяла и затягивала внутрь. Не комната, а огромный кокон. Даже летним вечером здесь не было шумно. Тем более район Трибек усиливал безмолвие, но не настолько, чтобы нарушать внутреннюю гармонию квартиры. Словно кто-то точно знал, каким должен быть уровень шума.

Но сценарий изменился. Я чувствовал себя не простым посетителем, как раньше. Никакой повестки дня и никакого заранее установленного времени ухода. Может, сказывались последствия выпитого «Пино Нуар». Второй бокал, потом третий. Я протянул руку и снова наполнил бокал, ставя бутылку на тиковую подставку на огромном кофейном столике, сделанном из старинной двери.

Кэрол вернулась в комнату уже с пустым бокалом. Она сняла траурные одежды, надела синие шорты на завязках и футболку. Этакое отсутствие формы, подчеркивающее определенные формы. Босоногая, никакого макияжа, никаких драгоценностей: ни колец, ни браслетов, ни часов. Только она, Кэрол, милая и притягательная.

Она наполнила свой бокал и села рядом. Рядом со мной. Кэрол протянула ноги на подушки, лежащие на огромном диване, и посмотрела на меня сквозь завесу волос, которые прикрывали часть ее лица. Она откинула волосы и сделала глоток. Я заметил блеск светлых волосков на ее руках. Волоски были такими же прозрачными, как паутинка.

— Мило, — сказала она.

Я кивнул. О чем она думала? Явно не о вине.

— Хочешь есть?

Но и не о еде. Вопрос был так прост, так естественен.

— Нет, — ответил я.

— Я тоже не хочу, — она смотрела на меня. Короткие взгляды, глотки вина. Взгляд, глоток, взгляд, глоток.

— Не будем говорить о Джей Джее или о похоронах, ладно? — сказал я.

— Точно!

Пауза. Взгляд, глоток. Шум улицы. Кэрол наклонилась к столу, взяла пульт, нажала на кнопку, и послышалась музыка Стэна Гетца из колонок, которых я не видел. Я усмехнулся.

— Что смешного? — она тоже засмеялась.

— Ну, — сказал я, — только не пойми меня превратно. Мы приходим сюда, ты надеваешь что-то удобное, разливаешь вино и включаешь музыку. Просто я подумал… я имею в виду… — Я замолчал, подыскивая слова. — Мне просто показалось это смешным, вот и все.

Кэрол положила пульт на стол:

— Тебе нравится яблочный пирог?

Я отрицательно покачал головой:

— Но ты ешь, если хочешь.

Она расстроенно цокнула языком:

— Я не спрашивала тебя, хочешь ты его или нет, я спросила, нравится ли тебе яблочный пирог.

— Конечно, он мне нравится.

— Яблочный пирог — клише, — сказала она. — Ты же знаешь: нет ничего более американского, чем яблочный пирог. Но это не означает, что он невкусный, что его не стоит ни готовить, ни есть.

— Достаточно честно, — сказал я, хотя не понял, к чему она клонит.

— Тебе нравится, что на мне надето, тебе нравится вино, тебе нравится Стэн Гетц? — с поддельным ужасом спросила она. — Нет?

— Ну, — медленно ответил я, — да. Но что, если бы мне не нравился яблочный пирог?

— Я бы выбросила тебя отсюда.

— Мне это нравится, мне действительно это нравится, — я улыбнулся и дотронулся до ее руки. У нее была нежная мягкая кожа.

— Когда людям нужна помощь, они должны посылать недвусмысленные сигналы. Я откуда-то знаю это.

Я хотел знать, откуда. Я хотел знать все. Но дополнительные вопросы были уделом юристов и адвокатов, а мы не были ни теми, ни другими в этот момент в этом месте.

— Я пытаюсь вспомнить стихотворение, — проговорила она, — что-то о том, что не махать, но тонуть.

Еще одно из любимых стихотворений Эрни. Боже мой, за последние двадцать четыре часа я наслушался столько поэзии, сколько не слышал за предыдущие пять лет. Я осознал, как мало поэзии было в моей жизни.

— Стив Смит, — сказал я. Я помнил эти строчки. Они стали избитыми, но все еще были прекрасны:

Я был гораздо дальше, чем ты думал,

И не махал я, а тонул.

Лицо Кэрол прояснилось, и она щелкнула меня по носу пальцем. Слегка, но мне показалось, что она дотронулась до моего носа волшебной палочкой.

— Это оно, — улыбнулась она. — Видишь, двусмысленный сигнал. Посмотри, что произошло, — парень утонул.

— А тебе нужно спасение? — спросил я.

Она смотрела на дно бокала, крутя его в ладонях.

— Возможно, не спасение, — наконец ответила она. — Возможно, только… Что бы там ни было, сегодня я посмотрела на тебя и поняла, что ты можешь чувствовать то же самое. Мы уже давно знаем друг друга и, ну, я просто… Скажи мне, если я ошибаюсь… Ты стоял сегодня под дождем, вдова кричала на тебя. Мне казалось, ты поймешь, о чем я говорю.

Она была права.

— Когда Миранда Карлсон кричала на меня, — сказал я, немного помолчав, — я знал, она не виновата, но она словно поймала меня в луче прожектора, и мне было больно.

Наши бокалы стояли на столе, поэтому не надо было никаких неловких движений, никакой долгоиграющей игры жестов, никакого слияния рук и взглядов. Я просто наклонился и поцеловал ее. Я почувствовал ее вздох, освобождение после длительного ожидания. У меня заколотилось сердце. Мы крепко держали друг друга за руки и не шевелились.

На мне был костюм. Я даже не снял пиджака. Я сел прямо, и Кэрол сняла его с меня, аккуратно свернула и распрямила рукава. Она делала все аккуратно, словно собиралась положить пиджак на спинку дивана, но неожиданно она швырнула его через всю комнату.

В мгновение ока она сорвала с меня остатки одежды. И я уже лежал голый, а она сидела на мне все еще одетая.

Она сорвала с себя футболку, наклонилась и поцеловала меня.

— Не пора ли внешнему юрисконсультанту стать внутренним, — она улыбнулась.

— Я грязный, — сказал я, — сама знаешь, дождь, жара… Я мог бы принять душ для удобства моего клиента.

Она прижалась к моей груди, щипля мои редкие волоски, покусывая мой сосок.

— Не надо. Ты в порядке, — прошептала она. Я прижал ее к себе, наши губы слились в страстном поцелуе, как старые друзья, пока наши тела переплетались в горячем желании быстрее заняться сексом.

Потом она встала. Быстрыми и отточенными движениями она сняла шорты и осталась совсем голой. Она стала медленно опускаться на меня. Я хотел видеть ее всю и сразу: ее лицо, грудь, руки, ее божественный, песочного цвета лобок, изгиб ее бедер. И ее глаза: огромные, как у школьницы, искорки орехово-коричневого цвета, свет и тьма. Я гладил ее по голове, перебирая ее волосы, вглядывался в ее лицо. Гладил ее бедра. Ее груди. Здесь уже не было недопонимания.

Я проснулся. Я был в постели. В постели Кэрол. Я помнил это. Мне показалось, что она не спала. Я повернул голову. Кэрол сидела, опершись на подушку и натянув простыню до шеи. Обняв колени, она немного покачивалась. Свет, падавший через стык портьер, озарял ее заплаканное лицо. Она смотрела вперед.

Я приподнялся на локте:

— Что случилось?

Она не смотрела на меня:

— Не хотела тебя будить.

Я сел, обнял ее и зарылся лицом в ее волосы. Я ощущал мягкость и трепет ее тела.

Она рыдала:

— Телевидение. Ужасно.

Джей Джей, она говорила о нем. Неужели она, как и я, неосмотрительно выключила свет и смотрела этот ужас, который показывали на каждом канале прошлой ночью?

— Я знаю, знаю, — шептал я. Кадры производили сильное впечатление, тем более что ощущение реальности усиливалось в темноте. В конце концов я выключил телевизор, стыдясь, что видел все это при свете дня.

— Это было так… — Она не могла найти слов и снова расплакалась.

Внезапно она оттолкнула меня и вытерла лицо простыней. Простыня упала, обнажив ее до пояса. Ее отчаяние было трагичным и эротичным одновременно.

— Там было граффити, — сказала она.

Я не заметил.

— Где?

— На стене вдоль шоссе Рузвельта. Я видела в новостях. Там было написано «shit happens»[6].

Я не знал, что сказать.

Она снова прижалась ко мне.

— Это было написано такими толстыми, коренастыми буквами. Ты знаешь эти буквы граффити. Буква Е в «happens» была сделана как улыбающееся лицо, маленький язык торчал из нее. Отвратительно.

Я прижал ее к себе.

— Я сопровождала Джей Джея на совещание всего за день до этого. Он ругал меня, ругал всех. Он хотел получить какие-то документы для клиента. Казалось, это все, о чем он тогда заботился. Это и визит к… — Она напряглась. — Однажды я была в одном месте. Это было хорошее место, но оно было и плохим… Понимаешь, о чем я?

Я не понимал, о чем она говорила.

— Это там ты научилась недвусмысленным сигналам? — спросил я.

По-моему, Кэрол не слышала меня.

— Я не хочу возвращаться.

— Так не возвращайся, — сказал я.

Кэрол вытянула ноги, я услышал легкий шорох под простыней.

Она впилась зубами мне в шею, затем начала покусывать мое плечо. Она прижимала меня к себе, ее ногти были острыми, они резали меня на куски. Она потянула меня к себе, наши лобки оказались на одном уровне. Опять ногти, на этот раз они впивались в мои ягодицы.

Ее глаза стали дикими.

— Займись со мной сексом, — задыхаясь, шептала она и стонала. — Трахни меня! Выбей из меня это побоище. Я хочу чувствовать тебя внутри, глубоко. Я хочу чувствовать только это.

10

Было шесть часов утра, когда я вернулся к себе. Я был грязным, но чувствовал, что моя душа очищена. Всего час назад я и Кэрол были одним целым, ее теплое тело было сплетено с моим.

Почему-то я думал, что за сутки моего отсутствия в квартире произойдут изменения: мебель будет затянута белой тканью, на лампах и занавесях будет висеть паутина.

Пройдя в небольшую кухню, я достал холодный чай из холодильника. Раздевшись, я завернулся в полотенце, которое мокрым оставил на спинке кухонного стула. Я прошел в комнату, служившую мне и гостиной и столовой, и кинул свои кости в большое мягкое кресло. Я купил его, когда только приехал в Нью-Йорк, и очень сильно к нему привязался.

Мне нравилась моя квартира. Она не производила впечатления уютного гнездышка, но стены были достаточно толстыми. Даже если кто-то из моих соседей включал на полную громкость Эминема или устраивал вакханалии, я никогда не слышал их. И здесь было много места, даже более чем достаточно для моих пожиток: компьютер, случайная мебель, кипы книг, несколько фотографий в рамках, компакт-диски и видеокассеты и уже отжившая свой век юкка. Мои гости вряд ли могли судить обо мне по квартире. У Кэрол все по-другому. Ее квартира свидетельствовала о том, она тщательно выбирала предметы, которые ее окружали, а не просто слонялась по городу с кредитной карточкой в кошельке, чтобы в конце концов накупить плохо гармонирующие между собой предметы мебели.

Уставившись прямо перед собой, я почувствовал, что настоящее столпотворение грозило поглотить меня. На стене висела огромная фотография ярко-коричневых тонов, растровая. Огромные столбы света проникали сверху через высокие большие окна, образуя лужи света на полу зала. Это был огромный собор, где молящиеся всегда двигались, а не были прикованы к скамьям. Некоторые стояли в снопах света, другие скрывались в тени в надежде быть найденными.

Кэрол, обнаженная, шла по мраморному полу. Роскошная копна ее густых волос слегка развевалась, в глазах плясали искорки, и она смеялась. Она шла ко мне.

В руке она держала поводок собаки, к которому ничего не было привязано, он просто болтался.

Кэрол медленно открыла рот. Она скажет что-нибудь? Она закричит? Но она лишь прожужжала, электрически, настойчиво, не по-человечески.

Жужжание наполнило мою голову. Я открыл глаза. Вместе со звонком входной двери я слышал шум дождя, бьющего по стеклу.

Если бы я не был таким сонным, я заметил бы, что звонили в дверь, а не по домофону. Это был бы консьерж, который обычно сообщает о приходе гостей. Но я еще спал. Размашистым шагом пройдя по коридору, я широко распахнул дверь, не посмотрев в глазок и забыв прицепить цепочку.

Это был детектив, с которым я беседовал вчера в участке. С ним был еще один офицер полиции, и оба они выглядели недружелюбно. Они насквозь промокли.

— Детектив Минелли, — сказал я, пытаясь быть приветливым.

— Манелли, — строго поправил он.

Он спросил, можно ли войти, и они проследовали мимо меня. Их самоуверенность удивила меня. Я повел их через гостиную-столовую, включая везде, где мы проходили, свет.

— Присаживайтесь, — сказал я.

Они сели вместе на мягкий диван, который составлял достойную конкуренцию моему мягкому креслу.

— Чем могу быть полезен? — спросил я. — Еще довольно рано для консультаций по вопросам, связанным с безопасностью жизни.

Я посмотрел на часы. Было начало одиннадцатого.

— Да, правильно, — проговорил Манелли, пока тормошил свой дипломат. Я предложил им попить чего-нибудь холодного, но они проигнорировали меня.

— Вы и мистер Карлсон интересовались машинами, — сказал Манелли.

Я засмеялся.

— Что в этом смешного?

Инстинкт юриста подсказал мне не смеяться. Тот же самый инстинкт действовал на меня как нюхательная соль. Я проснулся. Будильник. На работу.

— Да. Это правда, мы говорили изредка о машинах. Но он мог осуществить свои мечты: «феррари», «порше», ну и другие машины подобного рода. — Манелли пренебрежительно посмотрел на меня. Игрушки большого ребенка. — У меня нет машины в Нью-Йорке, — продолжал я, — а машины, которые я водил в Англии, вряд ли заинтересовали бы Джей Джея. Вот почему я засмеялся.

— Что вы думаете о машине, которую он разбил?

Джей Джей совершил святотатство. Существовала история об английском судье, который добавил вооруженному грабителю год за то, что тот отпилил стволы ружей марки «Пердью». Я был более чем уверен, что нью-йоркский судья, который разбирался в машинах, сделал бы то же самое с Джей Джеем.

— «Макларен F1», — сказал я, — у каждого свое мнение по поводу машин, как с вином и живописью, но, на мой взгляд, эта была лучшей. Пройдет много времени, прежде чем кто-либо сделает что-то лучше.

— Почему вы не рассказываете нам о машине, сэр?

— Я же сказал вам. Великолепная машина. Я не эксперт, на самом деле я никогда не видел ничего подобного наяву раньше. Джей Джей купил ее и позвонил мне, чтобы похвастаться. По крайней мере я так думал. Очевидно, у него были другие цели. Это все, что я знаю.

Они оба заерзали и понимающе посмотрели друг на друга.

— Хватит нести чушь, — сказал полицейский в форме.

— Что вы имеете в виду? Все, что я сказал вам, — правда, — настаивал я. — Мне нечего скрывать. Я добровольно впустил вас в свою квартиру, а вы ведете себя агрессивно. Почему? И мне не нравится, когда говорят, что я несу чушь, хотя на самом деле я говорю правду. Задавайте свои вопросы и оставьте меня в покое.

— Прошло много времени, прежде чем вы пришли ко мне, — заметил Манелли.

— Я же объяснял вам, почему. И мне показалось, что вы поняли меня, когда я приходил в полицейский участок.

— Это рана? — спросил Манелли, указывая на небольшой рубец на моем лбу. Я кивнул. Манелли наклонился и пристально посмотрел на него. — Не смотрите на меня так серьезно, — сказал он.

Я согласился, что прошло много времени, прежде чем я пришел к ним, но именно мое шоковое состояние отсрочило встречу, а не царапина на лбу. Напарник Манелли усмехнулся.

Они пришли с чем-то конкретным, но тогда почему они играли со мной?

— А как обстоят дела с наркотиками, мистер Бордер? — спросил Манелли. — Это был еще один общий интерес с мистером Карлсоном?

Не считая пары-тройки косяков в колледже, я был чист.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Да ладно, — он переключился на волну закадычного друга. — Продолжай, можешь не стесняться насчет пары косяков, пары щепоток кокса в ванной, мы поймем. Ничего такого, мы все знаем об Уоллстрит.

Мой приемник не был настроен на такую частоту.

— Нет, я никогда не увлекался наркотиками.

— Карлсон принимал кокаин, — продолжал Манелли, уже недруг, а следователь. — И довольно много, за неделю он потратил на него больше, чем я зарабатываю за год. По крайней мере так считает патологоанатом. Он полагает, что у мистера Карлсона мозг превратился в желе, когда он умер. Что вы думаете на этот счет, мистер Бордер?

Ну да, Джей Джей вел себя немного странно. Я вспомнил его сумасшедшую улыбку, выражение глаз. Но я думал, что это было из-за скорости, что он просто хотел испугать меня. В любом случае Джей Джей всегда кидался из стороны в сторону, от места к месту, от идеи к идеи. Кокаин? Вполне возможно. На наших вечерах с виски он пару раз ходил в туалет, но я тоже это делал. Может, он и ходил туда, чтобы подзаправиться, я же ходил туда по нужде.

— Я не могу вам сказать, употреблял Джей Джей наркотики или нет, — сказал я. — Я никогда не видел, чтобы он употреблял их, но я не исключаю этого.

Манелли посмотрел на меня искоса и слегка улыбнулся, показывая, что не верит мне.

— Итак, вы ничего не можете сказать о пристрастии мистера Карлсона к наркотикам, ничего не можете сказать о машине. И все же вы были его другом. Я даже не знаю, что думать, — он беспомощно посмотрел на меня.

— Я сказал вам все, что я знаю, — ответил я.

Манелли открыл дипломат и достал бумаги.

— Взгляните на это, — он вручил мне толстую стопку бумаг.

Наконец-то они выложили, с чем пришли.

Это были документы на регистрацию «Макларена F1». Они были новыми, и, что гораздо важнее, там стояло мое имя. В соответствии с бумагами я был владельцем машины стоимостью в миллион долларов.

— Какого черта, — случайно произнес я вслух.

— Вы ничего не хотите нам рассказать? — спросил напарник Манелли.

— Это неправда, — сказал я, — я не владел машиной. У меня никогда не было машины в Нью-Йорке. Я сказал вам об этом. Я не понимаю.

— Откуда у вас могут быть деньги на покупку такой машины?

— Я не мог… то есть я не покупал. Странный вопрос. Я не покупал машину, поэтому мне не нужны были деньги.

— Согласно бумагам, ее купили вы.

— Бумаги неправильные. Это какая-то ошибка.

— Я бы сказал, очень большая ошибка.

— Должно быть, Джей Джей организовал это каким-то образом.

— Вы разыгрываете нас? Ваш приятель покупает фантастическую машину, регистрирует ее на ваше имя и устраивает автокатастрофу на шоссе Рузвельта.

— Я сказал вам, у меня даже нет таких денег. Я не могу позволить себе купить такую машину.

— А эти ребята думают, что у вас есть такие деньги, — сказал Манелли.

Мне в руку вложили еще одну бумагу. Это было письмо от компании «Делавэр Лоан». Она представлялась как очень серьезная компания, основанная предположительно в 1978-м и специализирующаяся на займах на престижные машины. Письмо было адресовано мне, был указан мой адрес. И в нем говорилось, что компания поздравляет меня, так как я стал их важным клиентом, и подтверждает перевод девятисот пятидесяти тысяч долларов на счет автодилера в Бостоне.

Я оцепенел.

— Это адресовано мне, — было все, что мне удалось высказать.

Манелли вздохнул, словно утомленный учитель:

— Вы быстро соображаете.

— Я никогда не видел этого. Это нереально. Где вы это взяли?

— Птичка принесла.

Я снова взглянул на письмо. В нем ссылались на приложение, в котором были расписаны сроки выплат. По-видимому, я подписал договор займа пару дней назад.

Приложения не было. Интересно, какие же суммы мне надо будет выплачивать ежемесячно по необеспеченному займу в девятьсот пятьдесят тысяч долларов? Мне казалось, что я привязан к рельсам и пытаюсь разглядеть эмблему на быстро приближающемся поезде.

— Это не может иметь ко мне никакого отношения, — сказал я с негодованием. — Я никогда не подписывал договор займа. Я даже никогда не слышал о «Делавэр Лоан», и я очень сильно сомневаюсь, что они дали бы мне в кредит такую большую сумму. Это ловкая подделка, — я швырнул письмо полицейским.

— Но вы уже оплатили в рассрочку пятьдесят тысяч долларов.

У меня было около шестидесяти тысяч долларов на сберегательном счете в «Чейз Манхэттен», и мой желудок болезненно сжался, когда я увидел следующую бумагу. Это была выписка с моего счета. Моего банковского счета. Нехотя искоса посмотрев на него, я увидел единственный счет колонки расходов. Пятьдесят тысяч долларов. В примечаниях говорилось, что этот перевод денег был связан с кредитом.

Меня ограбили. Кто-то оформил оплату в рассрочку, чтобы уничтожить меня… моими же деньгами.

— Должно быть, это Джей Джей, — прошептал я.

— Ну а теперь есть ли у вас предположения, почему он мог так поступить со своим хорошим приятелем? — ухмыльнулся Манелли. — Может быть, вы подрались? Вы переспали с его женой? Вы вылили пиво на один из его любимых костюмов? Вы обозвали его геем? Забыли о его дне рождения?

— Я не знаю. — Мне очень хотелось, чтобы они больше не говорили слово «приятель». Оно потеряло всяческий смысл, и составлявшие его звуки впивались мне в голову.

— Вы не знаете, потому что все это бред. Это была ваша машина и ваш займ. Мы знаем, что он вел машину и что он нацелил ее на шоссе Рузвельта осознанно. Мы не знаем почему, но мы предполагаем, что вы это знаете. Вы могли бы еще посмотреть на счет за издержки.

Счет за издержки, за что? Владение машиной, взятие кредита? Но у меня нет машины, и я не брал взаймы никаких денег.

— У вас есть страховка на вашу машину? — спросил Манелли.

— Зачем мне страховать машину, если я ее не покупал?

— Умник. Пятнадцать человек погибли и еще больше ранены. Много людей будут охотиться за огромными суммами денег.

— У меня теперь нет денег, Манелли, — сказал я. — И я не думаю, что пятьдесят тысяч сыграют роль. Рыболовные крючки будут висеть над озером Карлсона, а не над моим прудиком.

— Вы юрист, Бордер, — сказал Манелли. — И я полагаю, скоро уже сотни таких, как вы, будут всматриваться в эту лужу дерьма.

Он был прав. Скоро здесь начнут удить рыбку большие юридические шишки.

— Я арестован? — спросил я.

— Нет. Но держу пари, эта путаница не продлится долго. В любом случае, у нас еще много вопросов к вам.

— Мне нужно идти на работу, — сказал я вставая. — Пожалуйста, уходите. Вы знаете, где найти меня, если я понадоблюсь. Я не собираюсь никуда убегать.

— Итак, вы продолжаете настаивать, что машина не ваша? — Манелли был удивлен моим железным отказом.

— Я могу повторить, если вы не поняли меня в первый раз. Это машина не моя и никогда не была моей, — я дал полицейским понять, что хотел, чтобы они убрались с моего дивана и из моей квартиры.

— Мы выясним, что произошло, с вашей помощью или без нее, и потом припрем вас к стенке, — сказал Манелли.

— Я очень надеюсь, что вы выясните, что произошло, — раздраженно ответил я, — потому что меня уже приперли. Меня ограбили на пятьдесят тысяч долларов. Мне кажется, этот факт выпал из разговора.

— Конечно, мистер Бордер, — сказал Манелли. — мы достанем двадцать человек, чтобы заняться этим делом, — он со своим напарником направился к двери.

Я наблюдал за ними, пока они шли по коридору по направлению к лифту. Я слышал, как наручники бренчали на поясе у копа, как скрипели кобура и дубинка.

Я осознал, что гораздо большее, чем просто потеря клиентов, грозило мне. Все было поставлено на карту.

Вернувшись в гостиную, я открыл жалюзи. Дождь лил как из ведра. Внизу я увидел полицейскую машину, скорее всего Манелли, припаркованную около тротуара. Через пятьдесят ярдов, только на противоположной стороне, была припаркована другая машина — безликий седан. Прислонившись к нему, стоял человек, который, казалось, не замечал ливня вокруг. Он был лысым, и дождь колотил по его гладкой голове. Возможно, это был коп, но в штатском: серый промокший костюм свободно висел на его худощавом теле.

Возможно, это была игра моего воображения, но мне показалось, что он посмотрел на меня.

Внезапно он отошел от машины, открыл дверь и уехал на большой скорости. Через минуту Манелли с напарником вышли, сели в машину и поехали в другом направлении.

11

Думать. Мне надо было подумать. Пространство для размышлений — моя квартира. Нужна ли мне тишина, чтобы думать? Нет. Советники? Кэрол? Пока нет. Эрни Монкс? Никого из офиса. Скоро они будут уже вовсю трепаться об этом. Кто же тогда?

На телефоне моргнула лампочка, сигнализируя, что есть сообщение. Я нажал на кнопку, чтобы прослушать его.

— Я звонила тебе уже три раза, но ты до сих пор не удосужился ответить.

Мама, разговор о часовых поясах.

Я был ее радостью и ее горем. Я был ее спасательной шлюпкой, когда корабль по имени «Отец» пошел ко дну. Я был ее отчаянием, когда оставил ее, переехав в Нью-Йорк. Я был пустым стулом за обеденным столом в ее коттедже в Костволде. Я был предательской пустотой. Я пообещал ей вернуться. Позже. Предательское позже.

Я удалил сообщение и нажал на кнопку быстрого соединения с центром Костволда. Там сейчас четыре часа дня: время чая, в саду, если погода нормальная. Наш пес Чаф стоит как часовой около викторианского пирога, уверенный, что ему дадут кусочек за то, что он просто стоит там.

Знакомый британский гудок прожужжал раз десять, и я уже собирался положить трубку — конечно, у мамы не было автоответчика, — когда, наконец, послышался щелчок и голос кого-то очень запыхавшегося.

— Миссис Элейн Бордер слушает.

— Привет, это я, — поздоровался я.

Послышалось еще несколько хриплых вздохов.

— Финдли? Прости, что заставила тебя так долго ждать, но я была в саду, и один из этих адских самолетов пронесся над головой, когда зазвонил телефон. Им надо поставить глушители. Сколько у тебя сейчас времени?

— Одиннадцать часов.

— Утра или вечера? — она никогда не могла определить это сама.

— Одиннадцать утра.

Мама засмеялась.

— Я хочу поговорить с тобой кое о чем, — сказал я.

— Ты возвращаешься домой? Новая подружка из Англии? Свадьба летом? Как замечательно! — Ее смех был ломким, словно она уже знала, что последуют плохие новости. У нее в жизни уже было предостаточно плохих новостей.

— Мой друг совершил самоубийство, при этом убив еще пятнадцать человек, на машине, которая, по словам полиции, принадлежит мне.

Мама молчала.

— Ты там? — спросил я.

— Да, Финдли, — проговорила она отстраненно, оглушенная ревом ракеты, запущенной в ее деревенскую идиллию. — В «Телеграф» писали что-то о происшествии в Нью-Йорке.

— Если о серьезном, тогда это оно самое, — сказал я. — Здесь везде, в газетах и на телевидении, говорят о нем.

Маленькое окошко на трагедию, должно быть, открылось в ее клотсволдском уединении. И это было так же нереально, как голод в Африке или авиакатастрофа в Китае.

— Боже мой. Я не знаю, что сказать.

— Я тоже. А еще Чарльз Мэндип сейчас в офисе ждет моих комментариев.

— Конечно же, Чарльз не поверит, что это была твоя машина. Он прогонит их всех.

Галантный Чарльз — чемпион заглаживания и прикрытия, сравнивания шипов и опасных углов моего отца. Он расставлял широкие сети вокруг жалких остатков Бордеров.

— Вчера, — сказал я, — Чарльз лично отдал распоряжение отобрать у меня моих клиентов. Он отстранил меня и от слияния. — Мама не разбиралась в делах фирмы и мало знала о слиянии, но я был уверен, что она была достаточно неосмотрительна, чтобы похвастаться о моей центральной роли в нем.

— Чарльз сделал это?! — воскликнула она с возмущением и негодованием.

Моя мама была профессионалом в этом. Вот почему я позвонил ей. Было приятно слышать неподдельное, искреннее возмущение по поводу моих трудностей.

— Его глашатай Шелдон Кинес, — сказал я. Я услышал шипение на другом конце провода.

Она превосходно играла свою роль.

— Ты же не веришь, что Чарльз действительно мог сделать что-либо подобное? — наконец сказала она.

— Я не хочу этому верить, мама.

— Тебя обвиняют в чем-либо? — спросила она.

— Нет. — Но это не было самым главным — перемотай пленку вперед, и точка зрения изменится. Забыл застраховаться? Позволил наркоману сесть за руль гоночной машины? Ушел с места аварии? Могло ли что-либо из этого экстраполироваться в непредумышленное убийство или даже намеренное убийство? Мое знание законов Штатов ограничивалось областью рынка ценных бумаг. Мне срочно нужен был хороший адвокат.

— Безусловно, меня обвинят в чем-то, — сказал я. — Мне нужен хороший адвокат.

— Тебе послать денег?

Бог ты мой! Той суммы, о которой она думала, хватит только на черновик завещания. Она никогда не верила отцу, когда тот говорил о тарифах за свою работу. Она обычно запрокидывала голову назад, волны ее каштановых волос тряслись от смеха. Ее наивность была обаятельной, и мой отец редко выводил ее из заблуждения даже при самых невероятных утверждениях с ее стороны.

Но она не была идиоткой или слабоумной. Она всего лишь хотела верить в лучшее в людях. Пять лет назад ее взгляд на мир прошел серьезнейшую проверку, и она больше не запрокидывала голову назад, а ее волосы уже больше не были каштановыми. Несмотря на это, уголек оптимизма все еще тлел в ней.

— «Клэй и Вестминстер» придется платить. — Моя уверенность была поддельной. — Я выберу адвоката. Они заплатят.

— Ты уверен? — Она почувствовала мою бравурность.

— Нет.

Но к этому надо было стремиться. Быть профинансированным и держать все под контролем — обычно две взаимоисключающие цели.

— Почему они думают, что это была твоя машина?

— Документы о ее регистрации на мое имя. Заем тоже. Хорошая фальсификация. Только Господь Бог знает, как ему удалось это сделать.

— Но, — мама боролась с ужасной несправедливостью, обрушившейся на ее ребенка, — там, должно быть, совершили ошибку. У них же есть тесты, не так ли? Химикаты, люди, которые могут обнаружить фальсификацию, что-нибудь в этом духе. Я слышала об этом. Конечно, в Штатах…

— Время, мама, — прервал я ее. — Моя карьера превратится в прах, прежде чем они распутают это дело и выяснят, что виноват Джей Джей. Я завязну по самые уши в судебных тяжбах, банкротстве, безработице.

— Неужели все так мрачно?

Правильно, мама. Оптимизм. Раздуй эти огоньки. Как бы это ни было сложно, раздуй их. Так, как ты делала раньше. Это помогало нам держаться на плаву до тех пор, пока правда не становилась неопровержимой сыпью, покрывавшей наши тела. Но к тому времени я укреплял свои позиции. Против отца, против мира. А эти пять лет сделали меня самодовольным, притупили мои копья.

— Ты мог бы вернуться домой, — сказала мать.

— Я так не думаю, мама. — Второй раз за много дней мысль о возвращении в Англию не была отвратительной. Пабы, Би-Би-Си, Уимблдон. Жизнерадостный мир. Но мой запашок пересек бы Атлантику со мной, он пристал бы к моей одежде. Юридическое общество почувствовало бы его и вычеркнуло меня из списка живых.

— По-моему, Нью-Йорк — единственное место, где можно решить все проблемы, — сказал я. — Если я уеду, то стану испорченным товаром.

— У тебя там есть друзья? — спросила мама. — Я имею в виду в Нью-Йорке. Человек, на которого ты мог бы положиться? Я знаю так мало о твоей жизни, о твоем окружении, о твоих интересах.

Что я мог ей ответить? Недавно я переспал с женщиной, и ее аромат все еще витал в воздухе вокруг меня, но я не знал, что это на самом деле значило. В любом случае прошло еще слишком мало времени, чтобы понять, насколько важно было случившееся.

Остальные мои друзья были всего лишь знакомыми. Вряд ли они составляли круг моих интересов. В своем стремлении к партнерству я опередил жизнь, и теперь все выглядело так, словно и это партнерство покатилось ко всем чертям.

— У меня есть несколько друзей, — сказал я. — Надо посмотреть, какими ненадежными друзьями они окажутся.

— Мне кажется, ты очень одинок, и я думаю, ты должен вернуться домой.

— Я должен остаться здесь.

Нью-Йорк был единственным местом, где я мог оставаться невиновным. Во всех остальных частях света я буду виновным, осужденным за свой перелет.

Некоторое время мама молчала.

— Ты можешь сказать мне, ты же знаешь, — мягко сказала она.

— Что сказать?!

— Скажи мне, что ты действительно купил эту машину в приступе сумасшествия или чего-нибудь подобного рода. Ты можешь рассказать мне, а я буду молчать. Конечно, покупать такую машину было неблагоразумно, а еще глупее было давать своему другу покататься на ней. Но я не буду так говорить.

— Я не покупал машину и, естественно, не давал Джей Джею покататься на ней. Просто я оказался не в том месте и не в то время.

— Ты все еще не в том месте.

Только рядом с ней в саду, перекидывая компост или отрывая завядшие розы, я был бы в том месте. Мама была в этом уверена.

— Мама, пожалуйста!

— Извини, — прошептала она. — Наверное, я должна быть рада, что ты мне позвонил и рассказал обо всем.

— Я в любом случае все рассказал бы тебе. Кроме одной вещи. Если бы она знала ЭТО о моем отце, ЭТО убило бы ее.

— Хочешь, я поговорю с Чарльзом? — сказала она. — Твой отец всегда говорил, что он уважает меня.

— Нет, мама, — мягко сказал я. — Я только хотел, чтобы ты узнала о происходящем от меня, а не из других источников. Я не говорю — не беспокойся, это было бы глупо, но я не хочу, чтобы твое состояние ухудшилось, как тогда, мама. Не посещай то место опять.

— Я не принимала те маленькие таблетки уже три года, — сказала она. Я почувствовал ее растущую гордость, омраченную страхом рецидива.

— Богом прошу, не начинай снова.

Те маленькие таблетки были артиллерийскими снарядами. Артиллерия, которая не разбиралась, чей мозг она уничтожает.

— Фин. — Ее голос дрожал. — Я не хочу быть сторонним наблюдателем очередной катастрофы нашей и так уже уменьшившейся семьи. Я хочу помочь тебе, если это в моих силах.

— Тогда ты не была сторонним наблюдателем, мама.

— Тогда я была не в своем уме.

Иногда кто-то должен быть не в своем уме, чтобы сделать все правильно. Еще одно крылатое выражение Эрни.

— Нам не надо сидеть сложа руки, ты же знаешь, — авторитетно сказала она. Обычно она так разговаривала с закоснелыми чиновниками. — Мы не заслуживаем этого. Я уверена. Все будет в порядке.

Вот почему я позвонил тебе, мама. Просто, чтобы услышать эти слова, искренние, обнадеживающие, но абсолютно нерационально оптимистичные.

12

— Новой электронной почты нет, по крайней мере той, о которой тебе следует знать, — заявила Пола, когда я, хлопнув дверью, влетел в кабинет около полудня.

Это было манифестацией иррационального оптимизма, который был мне необходим.

— Кинес забрал почти всю корреспонденцию, — продолжала Пола. — Он оставил несколько флайеров с объявлениями о семинарах и курсах. Вдруг тебе понравятся какие-нибудь. Он отметил те, на которые намекал. Еще он сказал, чтобы ты не распускал руки[7]. Это что, какое-то британское выражение? Я не сказала ему, что он может засунуть эти флайеры себе в задницу, но, по-моему, он сам это понял. Новый посыльный заходил забрать твои файлы. Его зовут Кевин, настоящий тупица. Тебе не звонили ни по поводу встреч, ни по поводу конференций. Чарльз Мэндип в городе. Его секретарь сказал, что он увидится с тобой позже, но не сказал, в какое время. Его лондонский секретарь, Боже мой. Это сильно. Парень по имени Майерс звонил из «Майерс Майерлинг». Он сказал, что тебе не нужно говорить с ним, он будет высылать черновики заявлений прямо Кинесу и Мэндипу. Итак, полагаю, это означает, что ты можешь присоединиться ко мне и поиграть в пасьянс на компьютере до конца дня. Здорово. Надеюсь, ты не жалеешь себя, советник? Ты знаешь, как я себя чувствую, если подобное случается.

— И тебя с добрым утром, Пола.

Она прикрыла глаза рукой, вручила мне конверт от «ФедЭкс» и добавила:

— А это только что пришло для тебя. Это, должно быть, выписка за медаль Конгресса.

Я посмотрел на конверт. Отправителем была большая адвокатская фирма из Вашингтона.

Внутри пластикового футляра лежал бумажный конверт, на котором было написано мое имя и адрес моего офиса. Внутри конверта лежало письмо на одном листе. Его смысл можно было легко понять. Сэнди Рихтер — партнер «Маршала, Форрестера, Келлермана и Хирша» — сообщал, что он действовал от лица страховой компании, которая выписала всеохватывающую страховку на Джей Джея. В том случае, если жертвы действий Джей Джея обратятся за страховым возмещением, компания снимает с себя все обязательства; в том случае, если с них потребуют выплаты страхового возмещения, компания обратится ко мне для возмещения ущерба, нанесенного жертвам катастрофы. Я был на крючке. Они были убеждены, что я не должен был разрешать Джей Джею садиться за руль моего «Макларен F1», поэтому я несу полную ответственность за все это дерьмо.

Там также говорилось, что Рихтер связался с моим страховщиком.

Моим страховщиком? У меня не было страховки, не считая обычной страховки на несколько тысяч долларов за имущество в квартире и еще одной невразумительной страховки жизни.

Но, судя по словам Сэнди Рихтера, было очевидно, что я застрахован. Но не напрямую, а через посредника — компанию «Клеркенвелл Ассошиэйтс». Рихтер убедил меня помолиться, чтобы моя страховка оказалась настоящей и платежеспособной. Она мне еще могла пригодиться.

Он ждет моего ответа в течение недели и хочет знать мой взгляд на жизнь в мельчайших деталях.

— Все плохо? — осмелилась спросить Пола.

Я лишь отрицательно помотал головой.

Она оперлась о край стола:

— Прости, если покажусь надоедливой, но моя мама всегда говорила, что надо показать неприятностям оскал и при этом улыбнуться.

— Ты можешь найти мне номер телефона «Клеркенвелл Ассошиэйтс» из Лондона? — сказал я, пытаясь принять к сведению совет ее матери.

— Конечно. Я принесу тебе кофе.

Я осмотрел стол:

— Где мой кроссворд?

Пола затеребила распятие, которое висело у нее под блузкой.

— Джессика сказала, что у нее больше не будет времени посылать тебе кроссворды.

Одна вшивая страница с моим именем наверху. Моя посылка из Красного Креста. Это не было предательством Джессики. С десяток разных людей посылали мне кроссворды из года в год. Это была «Клэй и Вестминстер», организация как одно целое, которая нависла надо мной. Трубки аппарата жизнеобеспечения выскальзывали, вентилятор был выключен.

Я набрал номер Кэрол, вызывая в воображении ее образ с болтающимся собачьим поводком.

Автоответчик. Некоторые вещи не меняются. Я оставил ей сообщение, чтобы она перезвонила мне.

Я позвонил в «Чейз Манхеттен».

— Говорит Фин Бордер. Будьте добры Карен Бордак.

Карен Бордак — менеджер моего счета. Шестидесяти тысяч долларов было достаточно для того, чтобы иметь личного менеджера. Десяти тысяч, возможно, не было достаточно даже для того, чтобы получить рождественскую открытку от «Чейз».

— Мистер Бордер, как ваши дела сегодня?

Я ей не ответил. Вместо этого я объяснил ей, что пятьдесят тысяч долларов исчезли с моего счета, и что это не я взял их. Я старался быть лаконичным и спокойным. Я дал мисс Бордак шанс сказать мне, что все это было ужасной ошибкой и что пятьдесят тысяч все еще были у них.

Потом, может быть, я и собирался покричать.

Никакой ошибки не было. Деньги исчезли, и детектив Манелли уже говорил с ней. Она ничего не сказала, оберегая мою конфиденциальность. Но через какое-то время в банке посмотрели вспомогательные документы, и все подтвердилось. Я лично приходил в банк и подписал поручение. С подписью все было в порядке.

— Я не подписывал никакой бумаги, — настаивал я. — Какое на ней число?

— Двенадцатое.

Среда. Я ходил в банк по средам. Оплатить счета. Бумаги? Одна или две. Но не поручение на перевод пятидесяти тысяч долларов.

— Я хочу, чтобы на мой счет вернули деньги к закрытию торгов, — пригрозил я. — Иначе этим займется полиция, аудиторы и мои адвокаты.

Но на противоположном конце провода царило спокойствие: мисс Бордак ничего не боялась.

— Сэр, как я уже сказала, этим делом занимается полиция. Что касается аудиторов, соответствующие люди займутся проверкой. Мы сегодня же вышлем вам письмо, в котором объясним вам ваши права. Может быть, будет лучше, если вы сейчас назовете мне имена ваших адвокатов, чтобы я могла официально все вам передать.

У меня не было адвокатов. За пять лет в моей жизни произошло так мало событий, помимо работы, что мне ни разу не понадобился адвокат. Я не разводился, у меня не было дома, никто не подавал на меня в суд.

Это выглядело так, словно теперь я должен был наверстать упущенное время.

— Я перезвоню вам и назову имя адвоката.

— Да, конечно, — любезно поблагодарила мисс Карен. — Я не думаю, что смогу помочь вам прямо сейчас по поводу снятия денег со счета. Это не в моей компетенции. Что еще мы можем сделать для вас сегодня?

Пола осторожно приоткрыла дверь и покрутила указательным пальцем, чтобы я быстрее заканчивал разговор.

— Нет, спасибо, — ответил я. — Вы уже сделали достаточно.

— Мэндип хочет тебя видеть, — сказала Пола, — сейчас.

Чарльз Мэндип сидел за небольшим письменным столом в уютном кабинете около стойки администратора. Он всегда говорил, что не хочет, чтобы его нью-йоркские визиты нарушали спокойное течение жизни офиса. Он не требовал ничего особенного, несмотря на свое положение главы компании. Пока был телефон и хороший кофе, все было в порядке.

Мэндип выглядел как обычно: весь в морщинах, готовый костюм, грязные манжеты рубашки, обычные туфли, не сверкающие, но и не грязные. Но выражение лица было напряженное, как у гончей. Это было лицо человека, привыкшего брать на себя ответственность, и так было до тех пор, пока он не встал рядом с Джимом Макинтайром.

У Мэндипа была привычка щелкать по щеке указательным пальцем, и я услышал скрежет в его голосе, когда он поздоровался со мной.

Я сел на единственный стул в комнате. Если бы я был Эрни, мой живот и подбородки расплющили бы этот письменный стол.

В комнате не было ни окон, ни картин. Поэтому мне оставалось смотреть только на лицо Мэндипа. Казалось, оно подрагивало от тревоги.

— Как долетели? — спросил я.

— У них закончились хлопья, — он вертел в руках тонкую коричневую папку. Досье на меня и Джей Джея? Если оно составлено Кинесом, то перекос информации в сторону, выгодную Шелдону, будет таким мощным, что Мэндипу придется с трудом его сдерживать.

Серые глаза Мэндипа сузились. У него был пронзающий взгляд.

— Читать это не особо приятно.

— Я также получил вот это, — я передал ему письмо от Маршалла Форрестера.

Чарльз взглянул на него и медленно вернул его мне.

— Уже видел, — сказал он утомленно. — Мистер Рихтер послал нам незаверенную копию. Несомненно, они хотят припугнуть нас, намекая на то, что ты работал в «Клэй и Вестминстер», когда позволил мистеру Карлсону расплющиться на шоссе Рузвельта. Тем самым они перекладывают ответственность за твою тупость с твоих плеч на плечи компании. Неписаный закон во всей своей вероятности, — Чарльз быстро перелистывал бумаги в папке, словно он искал хоть малейший намек на хорошие новости среди плохих. — Ты завершил список своих дел для Шелдона?

Интересно, удалось ли Эрни поговорить с Чарльзом и попросить вернуть мне некоторых моих клиентов?

— В большей степени, — сказал я.

— Молодец, — сказал Чарльз. Даже если Эрни и разговаривал с ним, очевидно, это не помогло.

— Мне действительно надо отойти от слияния?

Казалось, Чарльз пристально вглядывался в обложку папки и затем поднял волосок, который приземлился на нее. Он повертел его между большим и указательным пальцами, прежде чем выпустить, и волосок полетел к полу по спирали. Это было так, словно рыжий волосок был источником всех проблем, волос в супе, муха в мази.

— Боюсь, что это именно так. Эти чертовы неприятности выбили тебя из колеи, по крайней мере, на обозримое будущее.

Он выглядел таким печальным, лишенным жизненной энергии человеком. Ни злым, ни агрессивным, просто отягощенным своим положением босса компании, отягощенным слиянием, а также Кинесом, требующим крови. И мной. Отягощал я его как крестник или как работник?

— Мне нужен поручитель, Чарльз, хороший адвокат. Это не моя область. Я подумывал об использовании…

Он поднял руку, чтобы я замолчал, на его губах едва заиграла улыбка симпатии.

— Мы уже выбрали тебе адвоката, — сказал он. — Пабло Точера из «Шустер Маннхайм». Очень хороший, и Джим Макинтайр полностью доверяет его опыту.

— Мне не позволят самому принять решение?

Чарльз скосил глаза, словно ему было трудно разглядеть меня с расстояния двух футов.

— Джим очень волнуется из-за всего, что происходит. Важно, чтобы за это дело взялась сильная команда, возглавляемая адвокатом, знающим, что делать. Шустеровские — лучшие, вот почему мы идем на слияние с ними.

— Это не то, о чем я спрашивал, Чарльз.

— Я надеялся, ты будешь взрослее, Фин. Если бы ты мог сам заплатить за адвоката, тогда я бы не указывал тебе. Но я выяснил, что твои активы покроют лишь двадцать часов, а это незначительная часть твоего дела.

Он позволил моей матери выбрать коттедж в Котсволде, дизайнеров и ежегодную пенсию. «Клэй и Вестминстер» даже разрешили ей выбрать и оплатили бассет-хаунда, которым она так хотела заменить мужа, моего отца, ничего не оставившего ей, — нам. Моя мать была обходительной и учтивой вдовой «Клэй и Вестминстер». Но, по крайней мере, ей разрешили выбрать узы, в которые она должна была себя заковать.

— Несмотря на все мое уважение к тебе, Чарльз, это все-таки неэтично. Мне должны были предоставить право принимать решения.

Щелкая по подбородку одной рукой, ладонью второй руки он двигал папку по столу, словно очищал ее от опилок.

— И ты собираешься донести на меня в юридическое сообщество, нью-йоркскую коллегию адвокатов. Ради Бога, Фин, я пытаюсь помочь. Ты думаешь, что твои интересы и интересы «Клэй и Вестминстер» могут разойтись? Что возможен конфликт? Если это так, то скажи сразу.

— У меня не было машины, Чарльз.

Чарльз заворчал.

— Ты что, не можешь признаться, что веришь мне? — спросил я.

— Я ничему не верю, — он поднял папку со стола и кинул ее обратно. — Что имеет значение, так это как можно быстрее разобраться с этой грязью. Мне еще надо добиться слияния и заняться участью полутора тысяч человек персонала. — Он снова поднял папку со стола, и на минуту мне показалось, что он хочет ударить меня. — Боже мой, твой отец уже был достаточно близок к тому, чтобы испортить репутацию фирмы. Да что же это с вашей семьей? Люди выдающиеся, но… — Последовало еще несколько щелчков по подбородку. — Существует только один способ выбраться из этой свалки живым, и он заключается в том, что ты должен делать все так, как тебе говорят. В «Майерс Майерлинг» уверены, что твое имя не появится в прессе в ближайшие несколько дней. Но это не продлится долго, скоро Пабло Точера займется твоим делом. Ты должен следовать всем его инструкциям до последней запятой, я ясно выражаюсь? Надеюсь, мне не надо объяснять, какие могут быть последствия для нас всех, если Джим Макинтайр увидит, что ты не принимаешь свое лекарство. Фин, здесь все на доверии.

— Лекарство? — спросил я, заикаясь. — Я не…

Пола открыла дверь. Казалось, Мэндип расслабился.

— Прошу прощения за вторжение, — сказала она, — но мистер Кинес спрашивает, когда вы закончите.

Кинес послал Полу, чтобы его секретарь не попал под горячую руку Чарльза, если он разозлится из-за вторжения.

Но Чарльз улыбнулся и встал.

— Здравствуй, Пола, — он пожал ей руку через стол. Да, это был все тот же обаятельный Чарльз. — Ну и как ты и твой счастливчик муж?

Чарльз всегда платил лучшие зарплаты, он относился с состраданием к больничным и чему. — либо подобному, но если дело доходило до разговора с кем-нибудь из младшего персонала, он обычно устраивал из этого цирк.

Пола замерла. Она с ненавистью посмотрела на меня, словно это была моя вина.

— Пускай Фин перед нашим следующим разговором введет вас в курс дел по поводу моей личной жизни. Кажется, он тоже практически ничего не знает, но это может помочь вам, — она вышла из комнаты, хлопнув дверью.

— Боже мой, — удивился Чарльз.

— Муж Полы, Даг, умер полгода назад от рака.

— Понятно, — Чарльз сделал паузу. — Лучше я пойду.

— Стол Полы стоит рядом с моим кабинетом.

Чарльз вопросительно посмотрел на меня.

— Не будь идиотом, — сказал он. — Я не собираюсь — идти за ней. Я иду к Шелдону. Я там долго не задержусь. Пожалуйста, подожди меня, и тогда мы можем продолжить наш разговор.

Он обошел меня и вышел из комнаты.

Я позвонил Поле.

— Извини, что так вышло, — сказал я.

— Да ладно, — вяло ответила она. — Я маленький человек, и я это знаю.

— Я тоже, Пола.

— Вот за это-то я тебя и люблю, милый.

— Ты не могла бы позвонить Пабло Точера из «Шустер» и назначить встречу с ним как можно скорее, лучше всего сегодня во второй половине дня?

— Это по поводу слияния? Я думала, тебя отстранили.

— Спасибо, Пола. Нет, это не по поводу слияния. Скорее по поводу моего отъединения. Есть что-то, чего ты не знаешь обо мне?

— Нет, — сказала она и повесила трубку.

Я вырвал лист бумаги из новенького блокнота, лежащего на столе, начертил круг и написал в нем «Я». Пару секунд я машинально крутил ручкой над этим кругом, пририсовывая ему корону. Потом я вырвал этот листок, смял его и откинул в сторону, отрывая новый.

Первый заголовок: «Потенциальные ответчики». Второй заголовок: «Потенциальные истцы».

Под ответчиками я написал себя.

А стратегия моей защиты? Машина не моя.

Затем Джей Джей. Его защита? Никакой.

Следующий пункт — его страховщики. Я не понимал значения «всеохватывающей» страховки, поэтому оставим это для мистера Точера.

Мои страховщики, «Клеркенвелл Ассошиэйтс». Куда запропастилась Пола с их телефонным номером? Их стратегия защиты была мне ясна. Они на самом деле не страховали меня.

Кто-нибудь еще? «Клэй и Вестминстер» может занять определенное место в судебном разбирательстве. Если бы оспаривалось, что я работал в «Клэй и Вестминстер», когда встретил Джей Джея, и если бы аргументы были достаточно вескими, тогда «Клэй и Вестминстер» пришлось бы либо выстоять вместе со мной, либо потерпеть поражение. Стоп. У «Клэй и Вестминстер» есть страховщики. И их внесем в список. Снова стоп. Если последует заявление, что я работал на «Клэй и Вестминстер», когда встретил Джей Джея, тогда можно сказать то же самое и о Джей Джее. Я добавил «Джефферсон Траст» и их страховщиков.

Получался достаточно большой список.

А что там с производителями машины? «Макларен». Какой-нибудь умник может сказать, что в машине был дефект, что она не должна была работать так, как она работала тогда. Сумасшествие. Машина была безукоризненной. Этот спор даже никогда не начнется, даже при нулевой гравитации судебного разбирательства США.

Дальше, на другую часть страницы. Истцы.

Жертвы, родственники погибших, семьи. Они входили сюда, не так ли? Нет. Город — испорченное муниципальное имущество, разборка катастрофы. Эй, а не должен ли он тоже быть ответчиком? Что если безопасность водителей на шоссе Рузвельта не была обеспечена должным образом? Длинный ход, но все же возможность.

Больше истцов вроде бы не находилось, но я знал множество «профессионалов», мастеров выявления причинно-следственных связей.

Я осмотрел лист. И я был в самом низу всего этого бардака.

Там было несколько острых углов: группы страховщиков, имущество Джей Джея, «Джефферсон Траст». Но в середине всего этого я буду громоотводом. Джей Джей был мертв, а я жив. Страховщики были призрачными так же, как и «Джефферсон Траст». Но у меня было лицо. Система даст мне горны и лошадь, чтобы пережевать меня и затем выплюнуть кусочки.

— Извините, сэр, вы мистер Бордер? — Посыльный выглядывал из-за двери.

— Да.

— Мистер Мэндип сказал, что он еще немного задержится и что вы можете возвращаться в свой кабинет. Он увидится с вами позже, — посыльный осмотрел комнату. — Мистер Мэндип сказал мне принести его чемодан.

Из-под стола торчал дешевый черный чемоданчик из армированного пластика. Я узнал бы его где угодно. Чарльз пользовался им уже много лет. Мой отец постоянно подшучивал над этим.

Я пнул его ногой.

— Этот? — спросил я.

Посыльный вспыхнул.

Защелки у чемодана были открыты. И только я собирался предупредить посыльного об этом, как он уже схватил чемодан и потащил его из-под стола.

— Черт побери, — пробормотал он, когда все содержимое посыпалось на пол.

— Тебя случайно не Кевином зовут?

Посыльный теперь сидел на полу, собирая вывалившиеся вещи. Он посмотрел на меня, словно я был телепатом.

— Откуда вы знаете?

Я опустился на колени, чтобы помочь ему.

— Не беспокойся, — сказал я. — Мистер Мэндип даже не заметит — он всегда бросает бумаги туда, как попало.

— Вы же ничего не скажете, правда? Первый день на работе, и я уже напортачил.

— Первый день из того, что, я уверен, будет долгой и выдающейся карьерой в «Клэй и Вестминстер».

Кевин посмотрел на меня, думая, что я издеваюсь. Потом улыбнулся и сказал:

— Спасибо.

У меня в руках оказались небольшая пачка бумаг, билет на самолет и свернутый в трубочку документ для презентации. Я быстро взглянул на него. Это была брошюра по продажам «Клэй и Вестминстер». Я хорошо ее знал. Я писал раздел по нью-йоркскому отделению.

Другой бумагой было рукописное письмо Чарльзу. Я узнал почерк. Оно было от Эрни Монкса.

Это было длинное письмо, около пяти страниц. Оно казалось злым, плотная бумага была сильно испещрена пышными завитками, характерными для почерка Эрни. И там еще было много восклицательных знаков. Я хотел прочитать хотя бы пару строчек, но почерк Эрни было нелегко разобрать, и я решил, что напрасно испытываю судьбу. Я засунул билет, презентацию и письмо обратно в чемодан.

Кевин закинул все остальное: дешевые шариковые ручки, аспирин, стандартный кожаный ежедневник, изданный «Клэй и Вестминстер», простой карманный калькулятор с нанесенным на него фирменным знаком «Прайс Вотерхаус» и ингалятор. Я не знал, что Чарльз страдал астмой.

Оставалась лишь книга в маленьком коричневом бумажном пакете на полу. Я поднял ее, заинтригованный тем, что мог выбрать Чарльз для чтения в самолете или во время тех моментов, когда он мог отдохнуть в номере гостиницы. Заглянув в пакет, я увидел обложку, очень старую и сильно затертую, и смог прочитать название — «В черном и белом». Только я собрался получше рассмотреть ее, как Кевин выхватил ее и положил сверху всего остального. Он осмотрел пол, чтобы проверить, не забыл ли он чего, и затем закрыл чемодан, предварительно тщательно проверив, хорошо ли закрыты защелки.

— Вы уверены, что он не заметит? — казалось, Кевин не мог поверить в то, что такой важный человек мог так беззаботно относиться к личным вещам.

— Давай, я скажу так, — ответил я, — если бы Чарльзу Мэндипу сделали операцию по удалению аппендицита, он узнал бы об этом, только когда оплатил счет.

Кевин засмеялся.

— И он босс, правильно?

Я кивнул:

— Страшно, что ли?

Он встал:

— Еще раз спасибо.

Зазвонил телефон.

— Ты идешь? — Это была Пола. — Кинес скулил все утро по поводу твоих заметок на передачу дел, и я достала номер телефона «Клеркенвелл Ассошиэйтс». Пабло Точера сказал, что не может сегодня встретиться с тобой, и назначил встречу на завтра в два часа у него. О, да, звонила Кэрол Амен, интересовалась, не хочешь ли ты перекусить с ней в «Старбакс» внизу. Я сказала ей, что это было бы неплохо, но тебе сначала надо разобраться с некоторыми делами, и это займет максимум минут двадцать.

— А где я ужинаю сегодня вечером?

— Откуда мне знать?

Мои заметки по поводу передачи дел никогда не будут закончены. Улучшать их — значило наносить обиду тем, кто работал по моим сделкам. Я набрал электронные адреса Мэндипа и Кинеса и задумался о том, что написать в строке «Тема сообщения».

Потом напечатал «на закуску». Да пошли они. Это было достаточно осторожно. Я только что пожертвовал своей карьерой в пользу мосье Ламберхерста, Сильвермана и Вордмана. Я вложил файл с электронной скрепкой и нажал «Отправить», прежде чем успел передумать.

Было два часа дня. В Лондоне семь, и было уже слишком поздно, чтобы звонить в «Клеркенвелл Ассошиэйтс». Им придется подождать до завтра, как и мне Пабло Точера.

Слишком много всего на завтра и недостаточно на сегодня.

Я позвонил в «Шустер Маннхайм»:

— Будьте добры, офис Пабло Точера.

Музыка. «Стинг». Боже ты мой.

— Добрый день, офис мистера Точера, чем я могу вам помочь?

— Это Фин Бордер, у меня назначена встреча с мистером Точера на завтра на вторую половину дня, но, боюсь, мне не совсем подходит время. Мне необходимо встретиться с ним сегодня.

— График мистера Точера полностью забит, сэр. Я ничего не могу с этим поделать.

— Будьте столь любезны проинформировать мистера Точера, что мистер Мэндип, шеф «Клэй и Вестминстер», полагает, что скорбящие родственники пятнадцати погибших людей к завтрашнему дню уже отобьют мне весь зад и что в соответствии с его профессиональными взглядами небольшой разговор сегодня гораздо лучше, чем такой же завтра, когда моей задницы уже не будет на этом свете.

— Извините, сэр?

— Просто передайте ему это, хорошо? — Я повесил трубку.

Передо мной стояла Пола.

— Дурной мальчишка. У тебя могут быть большие неприятности.

— Больше, чем те, которые у меня сейчас?

Пола протянула мне лист бумаги.

— Джей Джей Карлсон никогда не учился в Гарварде.

Это была газетная статья из Интернета. Пола сделала правильный вывод. Джей Джей прошел небольшой летний курс, но не курс МБА. Кроме этого, Гарвард больше ничего не мог сообщить о нем.

Гарвард был одной из любимых тем Джей Джея за стаканом «Джека Дениэлса», земной рай его молодости. Когда Джей Джей описывал его, он был так близок к поэзии, словно все еще мог потрогать каждый древний камень университета и услышать его мудрый шепот.

— Я могу это оставить себе? — спросил я.

— Конечно, это носить гораздо легче, чем компьютер.

Кэрол сидела за столиком в кафе в нескольких шагах от здания «Креденс». Она ждала меня чуть больше пятнадцати минут. Перед ней стояла чашка кофе и булочка, уже надкусанная. Там был еще один кофе и булочки перед пустым стулом.

Увидев меня, она улыбнулась:

— Это нельзя назвать плотным ленчем, но, может, подойдет?

— Прекрасно, — сказал я. Это было мило.

— Ты выглядишь измученным.

— Ты выглядишь прекрасно.

Она делала все застенчиво, как ребенок. Мне захотелось обнять ее.

Я протянул ей газетную статью.

Кэрол удивленно вздохнула.

— Он подставил меня, Кэрол.

— Что ты имеешь в виду? — Ее было практически не слышно.

— Он приобрел машину на мое имя, использовал почти все мои деньги, взял в долг еще, и сделал так, чтобы долг повис на мне. Эта машина стоит миллион. Но это ничто в сравнении с исками, которые начнут подавать из-за катастрофы. Я уже согнулся от первого выстрела страховой компании.

— Боже мой.

— И еще они забрали всех моих клиентов и вручили их моим голодным коллегам. Я в саду, но он абсолютно не похож на райский сад.

— Но ты же не сделал ничего дурного, — в негодовании воскликнула она, как и моя мать.

— Я не уверен, что смысл в этом. По какой-то причине Джей Джей поднял юридический шторм, и я в его эпицентре.

— Боже мой, — снова сказала Кэрол. Волосы закрывали половину ее лица. Она даже не откинула их в сторону, лишь пристально посмотрела на меня карими неморгающими глазами.

— Ты знала, что Джей Джей употреблял кокаин? — спросил я.

— Нет, — Кэрол ответила с некоторой поспешностью. Я мог понять молниеносность ее ответа: она была юристом, главным советником по банковским инвестициям «Джефферсон Траст», и в некоторой степени она была ответственна за юридические последствия действий банкиров. На ее столе мог появиться такой же лист бумаги, как и мой, с такими же заголовками и подобным списком потенциальных сторон в тяжбе.

Она аккуратно протянула руку через стол и взяла мою.

— Ты все еще работаешь на «Джефферсон Траст», ты же знаешь, — сказала она. — Я твой клиент, и никто не может указать мне, какого адвоката выбрать. Если «Клэй и Вестминстер» не хотят потерять нас, они ничего не будут предпринимать.

— Я не хочу идти на компромисс, Кэрол.

Она сжала мою руку и встала, допив кофе:

— Мы можем обсудить это позже. Лучше я вернусь в офис.

— Когда я тебя увижу? — спросил я.

— Сегодня вечером. Ужинаем у меня. Там мы сможем поговорить, — она сжала губы и послала мне воздушный поцелуй. — Может, мне удастся немного утешить тебя.

13

Мой звонок в «Шустер Маннхайм» возымел действие.

В половине пятого я уже сидел в конференц-зале «Б» со своим личным адвокатом, одобренным лично Макинтайром. Это был чисто выбритый, щеголеватый пуэрториканец, производивший впечатление гурмана. Его глаза бегали из стороны в сторону, как шарики в пинболе. Он казался язвой, которая могла открыться в любую минуту.

Пабло Точера разглядывал письмо от компании «Маршалл, Форестер, Келлерман и Хирш».

— Это сложное дело, мистер Бордер.

Боже мой, а я и не понял. Но мне хотелось услышать его мнение.

— Почему? — сказал я. — Ведь это была не моя машина.

— Даже после того как мы докажем, что вы не были владельцем машины, могут возникнуть прения по поводу того, что на вас лежала обязанность остановить мистера Карлсона, так как он находился под воздействием кокаина.

— Как в случае с барами? — сказал я.

Точера удивленно вздернул брови и отложил письмо:

— Я потрясен. Вы знаете об этих делах?

Только поверхностно. Вошедший в поговорку бармен наливает мертвецки пьяному покупателю пятнадцатую порцию, затем провожает его до машины и машет рукой на прощание, отправляя его к смерти и увечьям. Бог ты мой, это было похоже на соблюдение правил хорошего обслуживания.

— Но вам сначала надо доказать, что соблюдать осторожность было необходимо, — сказал я. — По-моему, это не тот случай. И я не знал, что Джей Джей был в состоянии наркотического опьянения.

— Или у вас не было достаточно оснований полагать, что он был в состоянии наркотического опьянения.

— Совершенно верно.

Мне понравился его ответ, но он что-то недоговаривал, и это беспокоило меня. Точера не смотрел на меня. Его глаза бегали по углам комнаты, словно он разыскивал там пыль.

— Я согласен с вами, что необходимо соблюдать осторожность, — сказал он. — Но кто-нибудь может попытаться создать новый прецедент на этом деле. Поэтому мы должны опираться на улики. — Он еще не загорелся желанием защищать меня.

— Ну а как насчет того, чтобы доказать, что я не был владельцем этой машины? — спросил я. — Показать, как я был подставлен. Вы собираетесь достать документы? Провести расследование? Найти людей для наведения справок? Найти людей в салоне «Макларен», в «Дэлавер Лоан», допросить их в суде, выяснить, как Джей Джей провернул это дельце?

— Всему свое время.

У нас не было этого чертового времени. Время было сейчас.

— Мистер Точера, — сказал я, — мне хотелось бы почувствовать, что вы заинтересованы в этом деле, что вам не терпится биться за меня.

Он снисходительно глянул на меня, но его глаза все еще блуждали.

— Конечно, я вас понимаю. Но, как я уже говорил, это сложное дело, и нам пока еще не угрожает судебное разбирательство. Мы можем держать полицию в подвешенном состоянии вечно. Нам необходимо предугадать действия людей, тогда мы сможем выработать определенную стратегию.

Что за абсурд, мистер Точера. Речь шла о том, чтобы понять, кто же платит по счету. Мистер Точера был волынщиком, а я к тому же еще и не платил ему, но я догадывался, кто заказывал музыку.

— Я должен информировать мистера Мэндипа о том, как меня представляют, — мягко сказал я.

На мгновение Точера замер.

— Я буду иметь это в виду, мистер Бордер.

Потом я разложил сильно помятый лист ответчиков и истцов на столе.

— В этом деле стороны будут размножаться, как кролики, — сказал я. — Я надеюсь, вы не обидитесь, но эта схема могла бы помочь вам.

Глаза Точера теперь избегали еще и бумаги:

— Я уже давно этим занимаюсь, — проговорил он. — И я не буду советовать вам, как делать наброски меморандума о размещении ценных бумаг.

Я потянул к себе этот клочок бумаги.

— Понял, извините.

Он слегка похлопал меня по спине:

— Ладно, все в порядке. Это все напрягает, я знаю, но я буду рядом с вами на протяжении всего вашего пути. Расслабьтесь немного. Я и адвокаты из «Шустер» сами займемся делами. Для этого-то мы и здесь. Это то, чего хотят мистер Мэндип и мистер Макинтайр. Поверьте мне, это то, что вам нужно. — Первый раз наши взгляды встретились. Он сжал мое плечо: — Пойдет, приятель?

Я сдержанно кивнул.

— Итак, все в порядке, — сказал Точера. — Я сейчас возьму у вас показания, это займет около часа. Затем завтра я набросаю ответ мистеру Рихтеру из «Маршал и Форестер». А еще займусь теми вещами, о которых вы мне говорили. А на ваш план мы посмотрим как-нибудь в другой раз.

Когда Точера закончил со мной, я пошел в свой кабинет окольными путями. Было самое время зайти в управление кадрами «Клэй и Вестминстер».

Назвать этот отдел «управлением» было еще одной бюрократической причудой Кинеса. Это была небольшая комнатка, разделенная перегородкой. Этим отделом руководила бой-баба по имени Барбара. Она также управляла библиотекой. С тех пор Ламберхерст прозвал ее варваром.

Чтобы взять у нее что-нибудь, обычно требовалась повестка в суд, подписанная президентом, если только человек не был демократом. Поэтому я был очень удивлен, когда она дала мне личное дело Полы, сухо поинтересовавшись, видел ли я еще какие-нибудь смачные катастрофы недавно.

В деле в основном были документы из больницы. Даг, недавно почивший муж Полы, израсходовал много бумаг и денег. Бедный Даг. Он немного оставил Поле для воспитания подрастающего поколения. Вообще-то я никогда не расспрашивал ее о муже, мне всегда казалось, что этот вопрос был под запретом. Еще в папке лежала целая куча бумаг по поводу ее индивидуального сберегательного пенсионного счета с отложенной уплатой налога, открываемого работодателем. Я никогда особо не вникал в вопрос о пенсиях, пока сам не стал заниматься своей собственной. Заявление Полы о приеме на работу. Стандартная бюрократия. Места ее прежней работы. Я просмотрел их и закрыл папку. Меня интересовал только один раздел, и у меня заняло немного времени прочитать его, но это многое объяснило.

Покидая царство Барбары, я наткнулся на Кинеса. Он чуть не сбил меня с ног:

— Черт тебя подери, Фин, ты не можешь оставаться на рабочем месте более пяти минут? Я везде тебя ищу.

— Какой смысл сидеть на рабочем месте? У меня нет работы. Ты все у меня забрал и раздал ее, как Дед Мороз. Помнишь?

— Следи за языком. В любом случае у тебя теперь есть работа. Мэндип хочет увидеться с тобой сегодня в восемь в отеле «Реджент».

— По какому поводу, Шелдон?

Он уже удалялся от меня, ускоряя шаг.

— Сам узнаешь, — рявкнул он через плечо.

— Мальчик Мэндипа на побегушках, — пробормотал я и пошел в сторону своего кабинета.

Сев за стол, я оперся на локти и стал всматриваться в свой план, который Точера столь явно проигнорировал.

Недоставало потенциального ответчика.

Я добавил «Шустер Маннхайм» в список. В кавычках я подписал «Контингент слияния с „КиВ“».

Если у «Клэй и Вестминстер» возникала проблема, тогда проблема возникала и у «Шустер Маннхайм». Если же слияние продвигалось вперед, это было то, что нужно.

За пять секунд Джей Джей создал такую черную дыру, у которой было достаточно сил, чтобы втянуть в себя несколько очень больших объектов. Должно быть, он был очень зол на меня. Но в чем я был виноват?

Вошла Пола.

— Я хочу сейчас уйти, — сказала она. — Твой график не столь напряженный, чтобы удовлетворить такую высоко парящую птицу, как я.

— Ты же не увольняешься, а?

— Нет. По крайней мере пока нет. Я имела в виду, что хотела пойти домой, тупица.

Слава Богу.

— Конечно, — сказал я. — Но сначала я хотел бы немного поговорить.

Она подозрительно покосилась на меня:

— О чем, советник?

— Я знаю, где ты работала раньше, перед тем как пришла сюда.

Она медленно хлопнула в ладони:

— Молодец, Фин. Это заняло у тебя всего пять лет.

— Почему ты никогда не рассказывала мне, что работала на «Шустер Маннхайм»? Только не говори: это было потому, что я никогда не спрашивал.

— Но ты никогда не спрашивал.

— Почему ты ушла от них?

— Что написано в личном деле?

Я колебался.

— Ничего.

— Тогда давай оставим все как есть. Я только скажу, что не была уволена и у меня нет особых причин радоваться слиянию.

— Но в чем проблема? Ты будешь в безопасности.

— Так же, как ты, — она подняла глаза к потолку и глубоко вздохнула. — Извини, это было низко. Забудь, что я это сказала, — она улыбнулась. — Ты славный парень. Это не должно было случиться с тобой, но это еще действует и на меня. Вот почему я хочу сейчас пойти домой.

— Пола, — позвал я ее, когда она уже была у двери. — Ты даже не можешь сказать мне, на кого ты работала в «Шустер Маннхайм»?

— До свидания, Фин.

Я позвонил Кэрол и оставил сообщение на автоответчике. Я сказал, что буду у нее поздно и что мне надо срочно поехать в отель «Реджент».

14

Все еще было очень жарко, когда я в половине восьмого вечера вошел в хорошо кондиционируемый вестибюль отеля «Реджент». Испарина под рубашкой стала холодной.

Отель «Реджент» располагается на Уолл-стрит примерно посередине, сразу за Лондонской фондовой биржей. Это первоклассный отель, где цены предназначены для тех, кто живет не по доходам. Он восхитителен, и в то же время все в нем в пределах разумного. Как раз такие места нравились Чарльзу Мэндипу, пока еда была хорошей, а она была там лучшей.

Я пришел на полчаса раньше указанного времени, но решил сразу же со всем разобраться. Я прошел к стойке администратора и попросил соединить меня с номером мистера Мэндипа. Администратор предложил мне позвонить в номер 225 и указал на бесплатный телефон на столике с мраморной крышкой.

Подняв трубку, я набрал номер. Оглянувшись, я увидел, как в другом конце вестибюля открылись двери лифта. Оттуда вышла группа мужчин в костюмах. Одним из них был Шелдон Кинес, его блондинистая копна волос была похожа на маяк среди других голов. Я услышал, как из динамика донесся голос Мэндипа. Я положил трубку и спрятался под пышным кустом шелковых цветов в массивной романской вазе.

Очевидно, двое из мужчин были не с Кинесом, так как они целенаправленно прошагали по направлению к главному выходу и вышли на Уолл-стрит. Двое других остались с ним. Я мог видеть лицо одного из них: индус, моложавый и дерзкий, — когда он размахивал руками, можно было заметить драгоценные перстни на его пальцах. Другой стоял ко мне спиной, но в нем было что-то очень знакомое.

Шелдон был расслаблен, он положил руку на плечо молодого человека. Казалось, он шутил. Молодой человек засмеялся и пихнул Шелдона в бок, словно хотел сказать: «Э, ты, старина». Его компаньона было не так просто рассмешить. Так или иначе, аккуратно постриженная полоска волос вокруг его лысины сказала мне, что его лицо осталось невозмутимым, не тронутым остротой Шелдона. Это был человек, который отточил мастерство запугивания людей в любой ситуации.

Легкомыслие Шелдона сменилось искренностью. Он энергично пожал руки обоим мужчинам. И мне показалось, что он пообещал им кое-что. Они же демонстрировали уверенность в том, что Шелдон выполнит свое обещание во что бы то ни стало. Молодой человек украдкой осмотрел вестибюль и потом последовал за своим коллегой, как щенок, к выходу. Я наблюдал за ними, пока они стояли на тротуаре. Молодой человек жестикулировал и увлеченно о чем-то говорил, а его спутник оставался невозмутимым и, по-видимому, не был заинтересован в беседе. Он так ни разу и не повернулся ко мне, поэтому я не мог рассмотреть его лицо. Но это было не нужно. Не было никакой необходимости тешить себя мыслью, будто я не знаю, кто это.

Шелдон повернулся и нажал кнопку вызова лифта.

Я взял журнал «Тайм» и начал листать его. Я особо не концентрировался на чтении. Прошло минут пять, прежде чем двери лифта распахнулись и вышел Шелдон. Он пошел прямо к выходу и вышел на Уолл-стрит.

Я опять поднял трубку и набрал номер Чарльза.

— Ты рано. Давай, поднимайся.

Когда я добрался до номера 225, Чарльз уже ждал меня, открыв дверь. Он все еще был в своем грязном костюме, даже пиджак не снял. Он не одобрял, когда кто-нибудь на деловых встречах снимал пиджак, даже если встречи проходили в его будуаре.

Он провел меня в гостиную, украшенную классическими картинами и обставленную изысканной мебелью. Там был массивный шкаф во всю высоту комнаты, который я принял за встроенный медиацентр. Пока в отелях оперную музыку не станут включать в общий пакет услуг, двери шкафа, скорее всего, будут оставаться плотно закрытыми на все время пребывания Мэндипа.

На стеклянном столике около дивана стоял поднос, нагруженный остатками полуденного чаепития.

— Извини за беспорядок, — сказал Чарльз, отставляя поднос на боковой столик. — У меня были гости.

Я ничего не ответил.

Он налил стакан минеральной воды и дал его мне, предлагая сесть на диван.

Чарльз посмотрел на меня. Злоба? Симпатия? Тревога? Я определил признаки всех трех состояний на его сложном лице. Он сел напротив меня, поставил локти на колени и уперся костяшками больших пальцев в подбородок.

Я не знал, стоит ли мне начинать разговор. По-видимому, Чарльз думал, с чего бы начать, сделать первый выстрел.

— Я никогда не мог понять, любил твой отец Индию или ненавидел.

Первый залп. Мэндип сделал паузу. Я решил помолчать.

— Но ты, — продолжал он, — твоя перспектива… Я хочу, чтобы все было ясно. После того что произошло с твоим отцом и как это повлияло на твою мать…

Это БЫЛО ясно. Мэндип, похоже, потерял нить размышлений, но это вряд ли его смутило. Я начал сомневаться в том, что мы говорили на одну и ту же тему.

Он разжал пальцы, и последовала серия щелчков по подбородку.

— Итак, зачем ты зажал себя в этот угол, и что более важно, меня? Я пытался отстранить тебя от всего, но сегодня тебе удалось обвести меня вокруг пальца. Чертовски захватывающе.

— Ты потерял меня, Чарльз. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Мэндип сердито посмотрел на меня, его губы искривились в ухмылке:

— Не дури, я не полный идиот.

Да, он не был полным идиотом. Я знал это. Мой отец говорил, что Мэндип был одним из самых умных людей своего поколения. Эрни Монкс говорил то же самое. И я не видел ничего, что могло бы опровергнуть этот факт, но Мэндип говорил сейчас на непонятном мне языке, а у меня не было даже разговорника.

Он вздохнул.

— Ты сам знаешь, что делаешь, — он вел себя так, словно проиграл мне, но я даже не знал, что мы боролись.

— О чем ты говоришь?

— Кэрол Амен была очень убедительна, когда отстаивала твои интересы. Она убедила очень много важных людей в «Джефферсон Траст» на твой счет. Теперь индусы считают это очень хорошей идеей и яро настаивают на том, чтобы ты взялся за их дело. И они не хотят изменять свое решение. Конечно, я не стал рассказывать им о твоих проблемах. Может быть, я должен был сделать это, хотя в любом случае они узнают об этом. Теперь уже слишком поздно.

Сделка. Сделка в Индии. Сделка, о которой она упоминала на кладбище. Черт, нет. — Я не знаю ни о какой сделке, Чарльз. И хочу знать еще меньше о сделке в Индии.

Чарльз лишь недоверчиво покачал головой:

— Ты думал, что тебе будет легче, если ты уедешь из страны? Что случившееся с Джей Джеем не будет преследовать тебя? Слишком наивно, если ты действительно так думал, Фин. Слишком наивно. Я даже не знаю, сможем ли мы выпустить тебя из страны, — он взял маленький клочок бумаги, достал обломок карандаша из кармана пиджака и быстро что-то написал на этом клочке. — Я лучше отправлю Терри Вордмана на это дело.

Это было сумасшествием. Индия. Даже если бы это была единственная страна в мире, где сохранился кислород, я полетел бы в противоположном направлении от нее.

— Чарльз, расскажи мне, в чем дело. Просто притворись на секунду, будто я не знаю, о чем ты говоришь. Расскажи мне.

— Биржевой маклер. Его хочет купить «Джефферсон Траст». За пятьдесят миллионов долларов. Бомбейская компания — «Кетан Секьюритиз». Именно эта, Фин. Я достаточно тебя развеселил, не так ли? Ты мой крестник, но все это зашло уже слишком далеко, дружище.

Итак, это была сделка. «Джефферсон Траст» собиралась купить бомбейского биржевого маклера, а я должен был быть адвокатом по сделке. Кэрол, наверное, думала, что удружила мне, включив меня в список действующих лиц. Я не рассказывал ей о моем отце. О его смерти. Если бы я рассказал ей, она перевернула бы рай с адом, чтобы я не попал в это дело. Если она действительно любила меня, она сделала бы это.

— Я не знаю, каким образом доказать тебе то, что я ничего не знаю об этом.

Мэндип покраснел:

— Мне кажется, последние несколько дней выбили тебя из колеи. По-моему, только так можно объяснить твое ненормальное поведение. Ты отказываешься мыслить рационально и делаешь все возможное, чтобы сбежать, даже если это означает поехать в Бомбей. Откровенно говоря, ты ставишь меня в тупик.

Я замотал головой:

— Конечно же, я не хочу ехать в Бомбей. Сними меня с этой сделки. Обвини меня. Скажи, что у меня шок. Делай, что хочешь, но сними меня с этой чертовой сделки, — я начал паниковать. На меня навалилось все сразу: и катастрофа на шоссе Рузвельта, и моя предполагаемая кастрация окровавленными жертвами, и левая страховка, и обязательства перед ссудно-кредитными обществами, и поездка в Бомбей. Но это была не обычная прогулочная экскурсия по старинному городу с осмотром достопримечательностей и пустыми размышлениями о легендарной гостеприимности жителей столицы. Наоборот, это была кинозапись худшей недели в моей жизни, начало конца.

— Жребий брошен, — сухо сказал Мэндип. — Пути назад нет. Даже если ты не был инициатором твоего привлечения к сделке, теперь ты занимаешься ею и не можешь отказаться.

— Я не могу ехать. И ты должен в первую очередь понимать это.

Сначала я слушал себя, а затем у меня в ушах зазвенел мертвецкий смех моего отца, умершего отца, которого я уже не мог назвать папой, с которым я не смог говорить, когда он позвонил из Бомбея пьяный, под кайфом, бессвязно бормоча что-то. Он сказал, что его скомпрометировали. Он подавился на полусъеденном деле, отравился в Бомбее завтраком из лжи и яиц. И что-то еще, то, чего он сказать не мог. Я был ему нужен прямо в тот момент, больше всех тех миллионов богов, которым поклонялись индусы. Он нуждался во мне. Я ничего не сказал. Он рыдал, умолял. Я повесил трубку. Я убедил себя в том, что он зашел слишком далеко, что он изгнал себя сам гораздо раньше, прежде чем он уехал в Бомбей. Для меня он умер в милом домике в Хэмптон Корт, а не в пылу и замешательстве Бомбея.

— Ты туда поедешь, — вздохнул Мэндип, — потому что я так говорю. — Его голос был и глухой и угрожающий. — Ты у выхода в открытый космос, Фин. И я контролирую системы жизнеобеспечения. Если ты не поедешь в Бомбей, я отключу их все. И затем отпущу тебя в свободный полет.

— Я не знал, что угрожать в твоем стиле.

— Это свершившийся факт, и ты сам его создал. Боже мой, если бы только я знал, что ты делаешь.

Это было сумасшествие.

— Но Чарльз…

Он поднял руку:

— Макинтайр согласен, что путей к отступлению нет. Другие тоже согласны.

Другие? Кто? Клиент?

Мэндип наклонился вперед, достаточно близко, чтобы я мог услышать легкие хрипы его легких, которым мог понадобиться «Венталин», если их будут слишком сильно напрягать.

— Тебе придется это сделать, Фин. Мы должны видеть, что ты действуешь из лучших побуждений на благо компании. Неужели ты думаешь, что слияние облегчит выполнение длительных обязательств по поводу полного обеспечения твоей матери? Дом, ежегодное пособие, тысяча маленьких любезностей и услуг, которые оплачиваются и о которых ты никогда не слышал, а она это принимает как должное? Неужели ты думаешь, что «Шустер Маннхайм» не будет обращать внимания на наши маленькие попытки скрыть от всего мира то, что действительно произошло с твоим отцом? Ты думаешь, Макинтайр поддержит меня, если я буду помогать тебе, а ты будешь вести себя как избалованный ребенок?

Слияние позволит Мэндипу делать то, что он хочет. Он уже сделал «Шустер Маннхайм» богатой конторой и сделает ее еще богаче. Он мог здесь и сейчас сделать меня партнером или же засунуть мне гранату в задницу и выдернуть чеку. В любом случае люди из «Шустер Маннхайм» будут кричать «ура», потому что Чарльз — веселый славный парень. Он мог купить моей матери один из Карибских островов, и они сказали бы, что это чертовски хорошая идея, если бы Мэндип убедил их в этом. Именно Мэндип запустил историю о том, что мой отец умер от тифа. Они проглотили это, никто не задавал вопросов, по крайней мере вслух. Они поверили бы в любую историю, если бы он велел им сделать это.

— Я не знаю, что это сделает с твоей матерью. Это реальная политика, не угроза, — он сделал глоток воды.

Не угроза?! Если он выдернет ковер у меня из-под ног, это точно убьет ее.

— Послушай, Фин, — сказал Мэндип. На его лице появилось выражение озабоченности. На самом деле мне было все равно, искренен он был или нет. Я знал, что было на очереди: рукопожатия, глубокое сожаление, сокрытие под улыбкой переживаний. — Ты приедешь и уедешь, все очень быстро. Быстрая сделка. Маленький незначительный биржевой маклер, ради Бога. Пошевели мозгами. И затем тебя ждет твое будущее. Великое будущее.

Просто заключить сделку. Может, в этом и нет ничего плохого. «Джефферсон Траст» хочет купить биржевого маклера. Ну и что? Все разумно и легально. Пятьдесят порций «Гордона» с тоником на самолете, дозаправка после посадки, и я, может, никогда и не узнаю, что был в Бомбее. Это не была полуобглоданная сделка. Не было оснований полагать, что это подстава.

Но последствия. Реальные последствия. Что делать с ними?

— А что с делом Джей Джея, Чарльз? Когда это станет слишком обременительным, ты пустишь меня под откос?

— Конечно, нет, я же сказал тебе, — помедлил Чарльз, — просто выполняй то, что тебе говорят, и позволь профессионалам выполнять свою работу. Здесь все на доверии.

— Я не уверен в том, что Пабло Точера горит желанием защищать меня.

— Не будь идиотом. Ты же не думаешь на самом деле, что именно ты потеряешь больше всех?

Что бы ни произошло, но ты не окажешься на свалке, Чарльз Мэндип. А вот для меня уже стоит флажок «зарезервировано».

— Это моя забота, Чарльз, — проговорил я на автопилоте. — Вокруг столько людей, которые могут потерять так много, что, боюсь, я исчезну в толпе.

— Прекрати суетиться. У тебя есть Пабло Точера, и ты должен считать себя очень счастливым человеком. Эта тяжба может продолжаться годами. Любая перепалка за твоим обеденным столом — и ты даже не успеешь заметить, как наручники окажутся на тебе. Просто позволь нам самим заняться этим.

— Тебе удалось описать мои проблемы лучше меня.

Я замер. Это заставляло меня подумать. Мой отец когда-то был богат. Он входил в топ-десятку «Клэй и Вестминстер», он был в зените своей славы, их главным добытчиком денег. Но он спустил все за два коротких сумасшедших месяца. Идя на смерть, он летел первым классом.

Чарльз залез в карман пиджака и достал ингалятор. Откинув голову назад, вставил в рот небольшую трубку и сильно надавил на картридж.

— У меня есть с кем подискутировать, — сказал он, когда дыхание нормализовалось. — Пусть мистер Точера занимается делом Карлсона, а ты пока уладишь дело в Бомбее. Макинтайр не очень рад такому повороту событий, но я вступился за тебя. Если тебе не нравится, как у нас тут все организовано, тогда я больше ничего не могу для тебя сделать.

— Хорошо, когда я начинаю?

Мэндип закрыл глаза. Благодарил Бога?

Вдруг он открыл глаза.

— Завтра утром, — сказал он. — Ровно в девять, у «Джефферсон Траст». Позови своего постоянного человека по документам, Кэрол Амен.

— Как насчет местного советника в Бомбее? — спросил я, словно не знал ответа.

— «Аскари и Ко» — сказал Мэндип.

Внизу в вестибюле я видел затылок. Пять лет назад я видел лицо. Это был Сунил Аскари, директор «Аскари и Ко» в Бомбее. В Индии были и более престижные фирмы, но для Чарльза компания «Аскари и Ко» начиналась на букву А. И он уже не думал ни о каких других компаниях, чье название начиналось на любую другую букву.

— Ты знаешь, что Сунил Аскари думает обо мне, — Аскари относился ко мне с очень большим презрением. — Ты знаешь, как он относился к моему отцу. Мы не можем использовать кого-либо еще? — Я помнил, как Сунил Аскари сидел, развалившись в кресле с высокой спинкой, эдакий Черчилль медно-красного цвета, и читал мне нотации с оксфордским акцентом о том, что мой отец был на волосок от того, чтобы стать причиной международного скандала и уничтожить репутацию «Клэй и Вестминстер» и «Аскари и Ко» и что я должен быть благодарен за вмешательство его и Мэндипа, которое спасло всех от катастрофы. Смерть моего отца, по мнению Аскари, была выходом из ситуации.

— Не глупи, — строго сказал Мэндип. — Конечно же, мы не можем использовать кого-либо еще. Только «Аскари и Ко» может помочь в проведении сделки в сроки, установленные заказчиком, а сроки очень сжатые. И, во всяком случае, Сунил не простит мне, если мы выберем кого-нибудь еще. Скорее всего, ты не будешь часто контактировать с ним.

Мэндип встал. Я решил, что это сигнал к окончанию аудиенции, и начал вставать, но он дал мне знак, чтобы я сидел.

— Я очень ценю то, как ты сейчас мог обо мне подумать, но поверь мне, будущее — твое будущее — не в Бомбее, оно в «Шустер Маннхайм».

Он взял «Уолл-стрит Джорнал» со стола, зашел мне за спину, кинул газету мне на колени и положил руки мне на плечи.

— Взгляни на это, — сказал он.

Я посмотрел на первую полосу. На ней была помещена фотография с места аварии Джей Джея и статья, в которой Миранда Карлсон обвиняла «Джефферсон Траст» в самоубийстве Джей Джея на шоссе Рузвельта. Статья лишь отдаленно напоминала передовицу, в которой действительно нуждалась газета. Более подробно было написано о слиянии «Шустер Маннхайм» и «Клэй и Вестминстер». В статье сделку хвалили и обсуждали взгляды боссов компаний.

Чарльз одернул пиджак. Он гордился собой.

— У нас все нормально, — сказал он, сияя. Я мог понять, почему. В целом он должен быть доволен всем. Но не заложил ли Джей Джей бомбу подо все это мероприятие?

Очевидно, Чарльз так не думал.

— Это осмысление, Фин, — сказал он. — Это то, что люди действительно думают по поводу слияния. Ты знаешь, что я не склонен гиперболизировать, но эта сделка, бесспорно, самая важная за всю историю юриспруденции. В нашем маленьком мире это Война за независимость, это Октябрьская революция. И такие, как ты, только выиграют от этого.

— Я не понимаю, как, — мрачно заметил я. — «Шустер Маннхайм» знает, в какую передрягу я попал. В конце концов, они работают на меня. Я не уверен в том, что они будут высоко ценить меня.

Мэндип забрал у меня газету и аккуратно свернул ее, перед тем как положить на стол.

— Ты прав, они не будут, — сказал он. — Они считают, что ты очень большая помеха. Но они также видели твои достижения, и через определенное время они будут восхищаться тобой как величайшим юристом. А я знаю, что ты превосходен. Я уверен, Джим Макинтайр изменит свое мнение относительно тебя.

У Джима Макинтайра была репутация человека, который редко менял свое мнение. И вдруг я ясно осознал, что Мэндип боялся Макинтайра — забирающего клиентов, отстраняющего меня от слияния. Это шло, скорее всего, от него, а не от Кинеса. Только человек такой же могущественный, как Макинтайр, мог пролоббировать это.

— И после Бомбея, — отважился спросить я, — у меня будет возможность вернуться в нью-йоркское сообщество?

Я хотел вернуться в Нью-Йорк. Каким бы незначительным не было влияние Нью-Йорка на меня, оно было настоящим. Да, я ни разу не был на «Эмпайр стейт билдинг» и редко посещал вечеринки актеров, врачей и адвокатов, смотря через заднее стекло такси, я видел «Мет лайф билдинг», возвышающийся над Парк-авеню. Я видел человека, одетого в костюм помидора для рекламной кампании на Пятой авеню. По воскресеньям утром я бродил по антикварным магазинам, расположенным вдоль западной Двадцать пятой стрит. Я ел в сотнях ресторанов Сохо. Лапшу в Чайнатауне, пасту в Маленькой Италии, стейки у Питера Лагера, рыбу в Доках. Смотрел бейсбол с чертовым Джей Джеем.

И, конечно же, здесь была Кэрол Амен.

Мэндип подошел к двери и открыл ее.

— Давай сначала разберемся с Бомбеем, а? — Он аккуратно вытолкнул меня в коридор. — Я спешу сейчас. Поговорим позже. Помни, я всегда на твоей стороне. У нас обоих есть работы, которые надо сделать, так давай займемся этим.

Я попытался прочитать выражение его лица: он улыбался, но глаза были жесткими и холодными.

15

— Ты ужасно выглядишь, — Кэрол втащила меня в квартиру. Я смотрел на ее лицо и радовался, что вижу его. Она даже не подозревала о том, что ее искренние попытки помочь мне не увенчались успехом.

Кэрол налила мне вина, усадила на диван и прижалась ко мне. Она опять была в футболке и шортах на завязках — приятное повторение. Я чувствовал ее запах, ароматы мыла и шампуня перемешивались с ароматом ее тела. У нее были сильные руки, стройные ноги. А с какой страстью она смотрела на меня: горячий взгляд, розоватые щеки. Возможно, вино сыграло свою роль. Нет. Это было серьезнее.

— Я нашла для тебя дело, — сообщила она. — Небольшое, но интересное, и мы будем работать над ним вместе. У меня ушла вся вторая половина дня, чтобы добиться этого. В «Клэй и Вестминстер» есть люди, которые очень злы на тебя. — Она не ликовала, не вопила и не подпрыгивала — слишком много всего произошло, чтобы вести себя так. Она говорила спокойно.

Прижав руку к моей щеке, она повернула мою голову к себе:

— Я, конечно, не ждала криков радости, но… Плохое совещание, а?

— Плохое совещание, — кивнул я.

— Ну, оно закончилось.

— Я так не думаю, Кэрол.

— И тем не менее, — она заговорила веселее и игривее, пытаясь пробить пелену угрюмости, которую я принес с собой, — ты хочешь узнать о деле?

— Я уже знаю о нем.

Слегка обидевшись, она как будто ждала, что я сам разверну подарок.

— Биржевой маклер из Бомбея, — Кэрол не могла позволить мне испортить ее сюрприз. — «Кетан Секьюритиз». Какое-то время эта компания находилась в тени, и я не знаю всех деталей на сегодня. Ты знаешь, как это бывает. Молоко медленно закипает — и вдруг уже убегает. Банкиры готовят пакет документов, пока мы болтаем. — Она ждала какой-нибудь реакции, хотя бы улыбки. — Ребята из «Клэй и Вестминстер» не очень-то хотели этим заниматься, если честно. Поэтому единственное, что надо было сделать, — это добиться того, чтобы тебя сделали главным. И они сделали это.

Я молчал.

Кэрол забеспокоилась, она словно чувствовала, что что-то не так.

— Я вытащу нас отсюда, — она все еще говорила с оптимизмом. — Экзотика, все расходы оплачены, первый класс туда — обратно. Ты и я.

Я видел, как она представляет все это себе: мы идем по Марин-драйв, люди, запахи, заходящее солнце над Аравийским морем. Большая спальня, ветерок покачивает москитные сетки, чашки с манговым соком, полные кубиков льда, позванивающих, как тибетские колокольчики. Обнаженные, мы лежим на большой-пребольшой кровати. Скорее всего, Кэрол не знает, как выглядит Марин-драйв и вообще Бомбей, но ей наверняка представлялось то же, что и мне. Ей это должно понравиться. В другой жизни я был бы с ней везде и всюду, но в этой я не мог сопровождать ее. Она должна знать это.

— Мой отец умер в Бомбее.

Рука Кэрол упала с моего лица.

— Нет, — прошептала она.

Я помню стол в морге, отца на нем. Ледяной склеп — не помещение, а большой грязный холодильник. Отец находился в таком временном промежутке, словно он еще умирал, хотя уже был мертв. Помню, как я бормотал: «Это не мой отец, это не мой отец». Мой отец не позволил бы грифам съесть половину своего лица. Обычно левый глаз отца не вываливался из глазницы, полупережеванный, как развалившийся маринованный лук. Отец был загорелым и накачанным, его тело никогда не было похоже на тушу, прошедшую через молотилку. Мой отец не сдался бы так быстро.

— Прости, я не знала.

Конечно, она не знала. Я никогда ей не рассказывал об этом. Обычно клиентов не потчевали деталями последней поездки моего отца.

— Все нормально, ты не виновата, — я погладил ее по голове, уверенный в том, что говорил правду.

— Твой отец был юристом?

До меня дошло, что я ведь абсолютно ничего ей не рассказывал.

— Он был одним из директоров «Клэй и Вестминстер».

— Боссом?

— Не совсем, он как раз должен был им стать. На самом деле либо он, либо Чарльз Мэндип управлял бы компанией. Они были очень хорошими друзьями еще с университетских времен. Если и было соперничество, то оно было скрытым. У них обоих были свои взгляды на процветание фирмы, — оглядываясь назад, я мог сказать, что мой отец, папа, как я его тогда называл, думал не столько о процветании фирмы, сколько о моем будущем: о моем вхождении в фирму, подъеме по служебной лестнице. Но на меня он не давил. В этом не было нужды. Мне нравилось ходить за ним по пятам и держаться за лацкан его хорошо скроенного пиджака. Подняться вверх по служебной лестнице никогда не было моим жизненным принципом. Университет, ученая степень, юридическая школа — все это было естественно и даже не обсуждалось. Отец хотел поставить меня на ноги, а я послушно следовал за ним. На самом деле я никогда не обсуждал с ним свое будущее, просто принимал все его предложения.

И затем началось падение. Смерть.

— Он унаследовал кое-что от другого партнера, который умер. Не деньги, не золотые часы и не ум. Дело, сделку, клиента.

Это было легендарное полузагубленное дело, не наследство, а объедки. Отец должен был как следует все продумать. В конце концов он не раз консультировал меня по этому вопросу.

— Он много жил в Омане, Иордании, Бахрейне, затем в Индии, время от времени наезжая в наш уютный дом в Хэмптон Корт. Он был молчалив и задумчив, словно наш дом был залом ожидания, а ему требовалось просто убить время между полетами. И выпивка. Раньше он не пил так много, позволял себе только бокал красного вина за ужином. Но в поездках он слишком сильно пристрастился к алкоголю. Мать только смотрела — она была в тени — и молчала. Возможно, она молилась, но не говорила ни слова. Но все было зря. Он сказал мне, что просчитался.

Просчет! Для юриста это означало дать клиенту заниженную смету, выставить еще десять часов, когда счет уже выставлен. Но он использовал именно это слово — просчет. До самого конца он не называл вещи своими именами.

— Я никогда не мог точно понять, в чем был просчет. Он вернулся в Великобританию всего на пару часов. Мертвецки пьяный. По-моему, он был в отчаянии.

Он сказал — золото. Хавала[8], посредники, нерезидентные индийцы. Бомбейский завтрак из лжи и яиц. Тогда эти слова ничего для меня не значили, конечно, кроме золота. Он выдавил имя клиента, словно это было проклятие. Имя ударило меня, я захлебнулся в запахе виски. Он проклинал себя: как он позволил им втянуть его во все это, скомпрометировать его! Он просил меня поклясться. Мелодрама, пьяная мелодрама. Он просил меня пообещать никогда не идти на компромисс. Никогда. Это был мой отец, и я пообещал. Потом он расслабился и даже рассмеялся. Сказал, что для него еще не все потеряно, что он сможет повернуть реку вспять. Он был умнее их, умнее ЕГО, кем бы этот ОН ни был. Он возьмет новую высоту. Напиваясь, отец становился безумным. Он не понимал, что ему надо пройти еще долгий путь, что он только начал умирать.

— Через две недели он уехал в Бомбей, затем был телефонный звонок от него. Его полный отчаяния голос. Я не мог узнать в нем свою плоть и кровь. Это был не мой папа, даже не мой отец… В следующий раз, когда я его видел, он был уже мертв.

— Как он умер? — спросила Кэрол.

Его убило то, с чем он столкнулся, то, чего он не смог вынести.

Или, может быть, я убил его, просто повесив трубку. Бац — и ты мертв.

— Передозировка наркотиков, — сказал я. — Но он был полон всяких ядов, так что в любом случае скоро бы умер. Он лишь ускорил свою кончину, осознанно или нет. Кто его знает?

Бомбейская полиция нашла его тело у ворот кладбища Башни Молчания. Местные грифы сидели на нем, как на диване. Позорный, могучий зародыш международного скандала. Однако дело удалось замять. Замести под расстеленный индийский ковер.

Кэрол участливо держала меня за руку.

— Сказали, что у него был тиф. Все, конечно, поверили в это. Они до сих пор в это верят — Мэндип сказал, что это был тиф, значит, это был тиф. Такое могло произойти в Индии даже с великими людьми. Великий утрясатель! Конечно, мистер Мэндип, если вы так говорите.

— Если хочешь, я отстраню тебя от сделки, — предложила Кэрол. — Это будет несложно.

Я сел и выпил немного вина. Я всасывал его через зубы и наслаждался букетом, ощущая, как танин обволакивает зубную эмаль.

— Нет, не хочу. Все так запутано. Самое время вытащить голову из песка и заняться делами.

Кэрол не ответила, только наклонилась, чтобы наполнить мой бокал.

— Что же такого ужасного мог натворить твой отец? Ты выяснил это?

— Нет. Все как будто испарилось, исчезло за пеленой его смерти. — Правда заключалась в том, что я никогда и не пытался разузнать об этом, а никто не потрудился рассказать мне.

На самом деле правда заключалась в том, что отец умер не из-за золота, хавалы или нерезидентных индийцев. Для меня он умер еще в Хэмптон Корте, а не в Бомбее. Это было мимолетное видение молоденькой беспризорницы, смуглой, полуобнаженной нимфы, порхающей между спальней и ванной комнатой в доме, где предположительно должен был находиться только отец. Мать навещала бабушку в Лидз, а я пошел к другу на мальчишник. Отец должен был находиться в кабинете, потягивать свой виски, размышлять, планировать свое возвращение, заказывать билет до Бомбея или делать еще что-нибудь. Когда я уже ехал на эту пьяную вечеринку, символизирующую мужскую дружбу, я думал о нем. Отец. Один. Я повернулся и поехал назад, домой. Это был жест солидарности.

Дом, тишина, в кабинете никого, пустая бутылка на столе. Вдруг я услышал звуки викторианских труб, глухие звуки и стоны. Затем тишина. Шаги наверху, звук быстрых шлепков, детские шаги. Дверь в спальню была приоткрыта, и там была она — лесная нимфа. Груди не больше грецкого ореха, но опытное лицо. Она увидела меня и сразу же помчалась в ванную, вихрь черных как смоль волос и стук длинных тоненьких ножек. А затем тяжелые шаги, взрослые. Отец вышел на лестничную площадку и увидел меня. Он был в шоке. Он начал оправдываться, шагая сразу через две ступеньки, пока я медленно сползал по лестнице. Он кричал, что это не то, о чем я подумал. Боже, он сказал это. Он попытался схватить меня за руку, но мне нужно было лишь добраться до входной двери и убраться из дома. Я оттолкнул его. Он низвергнулся со своей высоты. В буквальном смысле слова. Он упал на последние пять ступенек и ударился головой.

И это была смерть. Тогда папа для меня стал отцом и даже ниже этого. Все остальное не имело значения.

Кэрол прислонила мою голову к своей груди и просто гладила меня по волосам. Потом поцеловала в губы. Ее лицо было влажным. Глаза были закрыты, сжаты в глубокой печали. «Моей или ее?» — думал я.

— Ты хочешь спать? — спросила она.

16

Когда я проснулся, Кэрол уже не было. На подушке лежала записка. Кэрол надо было пораньше приехать на работу, чтобы подготовиться к встрече, назначенной на девять утра. На кухне стоял завтрак для меня. Она попросила меня принести на встречу паспорт, чтобы она могла оформить визу в Индию.

Я взглянул на часы-радио, стоящие на прикроватной тумбочке. Было как раз самое время позавтракать. Я вдруг почувствовал, что безумно голоден.

Центральная штаб-квартира «Джефферсон Траст» занимала массивную застекленную башню на Либерти-авеню. Медная табличка с названием фирмы, висевшая не на самом видном месте, могла легко попасть на обложку экономического журнала «Евромани». Посты службы безопасности были похожи на пограничные заставы агрессивного восточного блока, существовавшего до крушения Берлинской стены.

Я прошел проверку и получил бейдж. Потом меня проводили на тридцатый этаж, где меня встретил администратор, отвечающий за залы «Джефферсон Траст», в которых проводились переговоры. Лакей в синем костюме довел меня до комнаты для встреч. В ней с одной стороны можно было видеть Джерси-сити, с другой — статую Свободы и остров Эллис.

Кэрол сидела за огромным столом, уткнувшись в объемистую папку с документами. Рядом сидел мужчина, который выглядел моложе двадцати лет. Он внимательно изучал огромную таблицу, водя пальцем вниз по колонкам цифр, и время от времени его глаза округлялись от удивления. Мне показалось, что он не был особо доволен тем, что видел.

Кэрол подняла глаза и улыбнулась. Казалось, это была искренняя улыбка, созданная ни для того, чтобы спрятаться, но и не для того, чтобы открыться. Я улыбнулся в ответ.

— Фин, — мягко произнесла она. — Позволь представить тебе Чака Кранца. Он аналитик по инвестициям, занимается этой сделкой. Сейчас Чак просматривает данные по счетам и доходам.

Чак Кранц встал и сухо пожал мне руку. Он сказал, что очень рад видеть меня, но я не увидел особой радости у него в глазах.

— Мы как раз говорили о графике, перед тем как ты пришел, — Кэрол ввела меня в курс дела.

— Надеюсь, мы успеем все закончить через пару недель, если не будет никаких нарушений или придирчивых инспекторов, — сказал Кранц.

— Чак с коллегами подготовил пакет документов по сделке. Я только что просмотрела его сама, — Кэрол толкнула мне большую папку через стол. На обложке было указано, что содержание строго конфиденциально. Посередине большими красными буквами было написано: «Проект Бадла».

— Это тебе, — сказала Кэрол. Я не стал открывать папку и читать пояснительную записку в пять строчек, которая, скорее всего, украшает первую страницу и объясняет суть сделки.

Маклер «Джефферсон Траст» намеревался приобрести биржевого маклера. В Бомбее. Что еще мне нужно знать?

Чак Кранц с враждебностью взглянул на меня:

— Сделка заключается в следующем. У «Джефферсон Траст» широкие возможности в сфере развивающихся рынков Европы и Юго-Восточной Азии. Мы ведем бизнес через совместные предприятия, новые фирмы и иногда через приобретение местных организаций, так сказать, «высшей пробы».

Он не сказал ничего нового. Рынки отсталых стран. Джунгли, полные денег, если вам удалось найти лучшее дерево, джунгли, полные проблем, если вы не сумели это сделать. Ложь с яйцами.

Кранц повернулся к Кэрол за запоздалым разрешением продолжать. Она кивнула.

— Иногда мы изменяем стратегию в зависимости от рынка. Мы делаем это по известным коммерческим соображениям, — Кранц замолчал на секунду, желая услышать, будем ли мы с Кэрол возражать против того, что «Джефферсон Траст» всегда поступала из коммерческих соображений. Удовлетворившись тем, что возражений не последовало, он продолжил: — После тщательного анализа мы пришли к заключению, что в Индии нам придется применить альтернативную стратегию.

Он опять сделал паузу. Бог ты мой, этому парню нужна была аудитория. Чего он хотел? Чтобы мы поаплодировали ему?

— Поэтому, вместо того чтобы действовать через местных маклеров и банки, — продолжал Кранц, — мы собираемся купить биржевого маклера, твердо стоящего на ногах, для своих нужд, укрепить свои позиции и раскрутить нашу торговую марку в Индии. Мы нацелены учетверить наши доходы в этом регионе в течение двух лет и стать первым маклером и банком этого региона, — Кранц выжидающе посмотрел на нас.

Ни я, ни Кэрол не вымолвили ни слова.

Пожав плечами, он показал на обложку документа:

— Что вы думаете по поводу кодового названия этого проекта? «Бадла». Мило. Мне это понравилось. Вы знаете, что это означает, Фин? Посмотрим, что знает «Клэй и Вестминстер» об Индии.

Мы знали. Мой отец знал это. Я знал.

Кэрол нервничала. Это был такой же тест для нее, как и для меня. Если я выгляжу плохо, она тоже выглядит не лучшим образом.

— Бадла — это когда вы покупаете акции, — я сделал вид, что едва вспомнил это — не хотелось выглядеть всезнайкой, — но не платите за них. Когда приходит время рассчитываться, вы переходите в следующий финансовый период. Это дорого: вы платите бадлскую процентную ставку. Это любимое занятие игроков на рынке, когда намечается подъем ставок. Тогда все идет замечательно. Когда цены на бирже падают, это катастрофа для тех, кого застиг отлив. Подобные сделки были объявлены незаконными после больших афер в начале девяностых. Но потом их снова разрешили, когда рынок начал хиреть, и надо было расшевелить его.

Кранц улыбнулся, один раз хлопнул в ладоши и повернулся к Кэрол:

— Все в порядке, парень знает кое-что. А то ты заставила меня поволноваться.

У Кэрол отлегло от сердца. Кранц открыл папку, мы были вынуждены сделать то же самое.

— Давайте теперь посмотрим на сделку, — сказал он.

Казалось, все ясно. Средний биржевой маклер, около ста человек персонала. Это не высшая проба. Кранц в этом прав: все хорошие компании были куплены много лет назад соперниками «Джефферсон Траст». «Джеферсон Траст» слишком поздно вошла в игру, и я сомневался, что цель стать номером один в этом регионе достижима. Все же это проблема, и удивленное выражение лица Кранца по поводу цифр, которые он изучал, когда я вошел в комнату, доказывало, что он тоже знал об этой проблеме.

— Итак, цена покупки пятьдесят миллионов, — сказал я.

— Ага, — сказал Кранц.

— Наличными? Или вы хотите использовать ценные бумаги? Будет ли отсрочка и что насчет «наручников»? — проговорил я на автопилоте.

— Притормозите, Фин. Хорошо? — Кранц прижал руки к вискам в притворном замешательстве. — Мы будем использовать ценные бумаги, — продолжал он, — маленький процент дохода — десять процентов максимум. Да, и множество «наручников». Мы не хотим, чтобы эти парни думали, что могут сбежать слишком быстро.

— С ценными бумагами может быть проблема, — сказал я.

Кэрол кивнула.

— Тогда решите ее, — просто отреагировал Кранц.

Все было не так просто. Но с этим можно было подождать.

— Базы клиентов? — спросил я, хотя мог сам догадаться.

— Иностранные организации. Мешанина местных: частные лица, корпорации, банки. Стандартный франчайзинг. И, кроме того, там еще есть НРИ, — Кранц замолчал, чтобы понять, знаю ли я, что такое НРИ. Это был еще один тест.

— Нерезидентные индийцы, — рассеянно сказал я. Люди, работающие в других странах. Резервуар для денег — много миллионов. Богатая династия из двадцати миллионов человек. — Какие биржи задействованы? — спросил я.

— Бомбей, национальная и Ахмедабад. — Голос Кранца был низким и самоуверенным. Очевидно, он получил высокие оценки на курсе МБА.

— Хорошо, — сказал я. — Это означает, что нам будет необходимо получить их согласие, а также согласие валютного и резервного банков Индии. Мы можем поручить местному советнику прощупать почву, чтобы не натолкнуться потом на особые бюрократические препятствия.

— Один из наших уже разнюхал кое-что, — сказал Кранц. — Кажется, все в норме.

Он замялся. Потом провел рукой по блестящим черным волосам.

Я был заинтригован.

— Джей Джей Карлсон, — тихо и быстро проговорил он, как будто надеялся, что я не услышу имя.

Если мне удалось скрыть свое удивление, то к Кэрол это не относилось. Она была шокирована, и мне показалось — она хотела что-то сказать, но промолчала.

— Это была его сделка? — спросил я. — Он вел по ней переговоры?

Я не мог поверить, что «Джефферсон Траст» собирается довести до конца сделку Джей Джея.

— Вряд ли для вас это так важно, — сказал Кранц.

Я посмотрел на Кэрол в надежде получить подсказку. Она лишь вяло улыбнулась, витая где-то далеко в своих мыслях.

— Давайте вернемся к документам, — предложил я. Добиваться ответа на вопрос о Джей Джее не имело смысла. — Нам понадобится договор купли-продажи, новые уставы компании. Необходимо будет подготовить для исполнительных владельцев «наручники», новую структуру компании и, конечно, соответствующие приказы: юридические, бухгалтерские. Если мы долго провозимся со структурой корпорации, нам могут понадобиться инновационные соглашения по долгосрочным обязательствам перед третьими лицами. Что еще нам может потребоваться, Кэрол?

— Годовой бухгалтерский отчет за подписью аудиторов и стандартные гарантии, — незамедлительно ответила она. Она снова была с нами.

— Конечно, — сказал я. — Кто бухгалтеры и юристы?

— Бухгалтеры — «СиФН», а юристы — «Джайвалла». Кого мы можем использовать в качестве наших советников в Бомбее?

— «Аскари и Ко», — ответил я.

— Убедитесь, что они лучшие, — проинструктировал Кранц.

Они, конечно, не были лучшими.

— Лучшие в Бомбее, — подтвердил я. — Как насчет продавцов? — Это был очень важный вопрос: владельцы, которые потратили всю жизнь, чтобы создать компанию, чувствовали себя ужасно, когда дело доходило до продажи их детища, даже если в результате этой продажи они могли стать мультимиллионерами. Это была проблема родителей: расстаться со своим детищем бывало безумно сложно. Иногда владельцы компаний — возможно, подсознательно — затягивали процесс продажи, выставляя безумные условия. Они продавали контроль, но при этом не хотели ослаблять его в обмен на деньги. Нашей задачей было удостовериться, что клиент получал то, за что платил. По меньшей мере на бумаге.

— Встречался Джей Джей или кто-нибудь из управленческого персонала с ними? — спросила Кэрол.

— Конечно, кто-то встречался, — раздраженно ответил Кранц. — Вы же не думаете, что мы заплатим пятьдесят миллионов за компанию, даже не встретившись сначала с директорами?

Я поморщился. Это был идиотский вопрос. Должно быть, Кэрол опять мечтала. Я бросил ей ободряющий и понимающий взгляд. Но она лишь задергалась и начала крутить ручку.

— Если вы взглянете на страницу пятьдесят, — твердо проговорил Кранц, — вы увидите, что у владельцев очень хорошая репутация и что мы проверили эти сведения, — он указал пальцем на ссылку. — Главных держателей акций трое: отец и два сына. Отец только считает деньги в очень дорогом особняке, расположенном в лучшей части города, а сыновья ведут дело. Один из них занимается исследованиями, продажами и коммерцией, другой — корпоративными финансами. Нас интересуют продажи и исследования. Корпоративные финансы, конечно, тоже неплохо знать для установления нескольких контактов и для того, чтобы предлагать услуги по подготовке компаний «под ключ», но по сути это малоэффективно и несущественно. У них есть два офисных здания. Одно в местечке под названием Нарриман Пойнт, а другое где-то, не могу вспомнить где, — в любом случае это упомянуто здесь. В этой папке целая куча всякой полезной информации. Постарайтесь прочитать это тщательно и быстро. Надеюсь, что вы будете в Бомбее уже через пару дней.

— Не гони, Чак, — сказала Кэрол, — необходимо еще многое сделать, и сделать хорошо.

— Послушай, Кэрол, — горячо сказал Кранц, — начальство хочет, чтобы с этой сделкой разделались как можно быстрее, и поверьте мне, отсрочка даже не будет обсуждаться. Индийский рынок — основное направление нашей стратегии развития, но это не самое главное, если вы понимаете, о чем я говорю. Мы не хотим потратить на эту сделку слишком много времени. Покупать что-либо в Индии нам следовало еще лет пять назад, а не сейчас. Но это так, к слову. Суть заключается в следующем: никаких задержек, никаких ошибок.

Сумасшедшее расписание. Но нет ничего необычного в том, что клиенты назначают немыслимые сроки. Это их прерогатива.

— Вы поедете в Бомбей? — спросил я.

Кранц казался шокированным.

— Ни за что. Это же задница, и, кроме того, я занимаюсь еще несколькими сделками. Но я уверен, что вы с Кэрол прекрасно со всем справитесь. Вы можете связаться со мной через офис, по электронной почте или по сотовому телефону в любое время. Как говорится, я вам позвоню, если вы мне понадобитесь. — Кранц от души рассмеялся над своей гениальной остротой. Он ожидал, что мы сделаем то же самое. Но Кэрол оцепенела, а я сделал вид, будто изучаю папку «Бадла». Для кого-то Бомбей был задницей, для меня он был адом. Я попытался сконцентрироваться на том факте, что для одиннадцати миллионов людей Бомбей был домом.

— Итак, что дальше? — спросил Кранц. Вообще-то он задал вопрос Кэрол, но ее мысли были где-то далеко.

— Я почитаю содержимое папки, — ответил я, взяв вопрос на себя, — затем вышлю черновые варианты графика, анкеты и основных документов.

— Что ж, неплохо, — Кранц бросил на Кэрол неодобрительный взгляд. Он встал, поблагодарив меня, и мы пожали друг другу руки. — С вашего позволения, мне надо переговорить с Кэрол кое о чем.

У меня не было выбора. Возможность побыть с Кэрол наедине откладывалась. Она махнула мне рукой.

Когда я дошел до двери, она окрикнула меня:

— Фин, ты принес паспорт?

Подсознательно я молился о том, чтобы об этом забыли. Нет визы, нет и поездки.

Я протянул Кэрол паспорт.

— Ты бывал в Бомбее раньше? — спросил Кранц.

— Только один раз, — ответил я и быстро ушел.

17

За моим окном на двадцать пятом этаже все заволокло влажной туманной дымкой. Я даже не мог разглядеть очертания берегов Ист-Ривер на бруклинской стороне. Вид из окна напоминал рисунок углем по серому фону.

Я только что поговорил с мистером Точера, который набросал ответ «Маршаллу, Форрестеру». Я хотел взглянуть на него, но Точера сказал, что в этом нет необходимости. К черту вас, мистер Рихтер.

Точера связался с «Клеркенвелл Ассошиэйтс» из Лондона. Да, они выписывали страховку с большими ограничениями на очень солидную сумму, оплаченную заранее. Я был владельцем и страхователем. Был упомянут еще один человек — водитель — Джей Джей Карлсон. Точера не понимал, о чем беспокоиться, ведь документ, основанный на искажении фактов, не имел юридической силы.

Опять игра Джей Джея. Кто-то попытается подать иск и опротестовать эту страховку, ссылаясь или на то, что она настоящая, и я подписал ее, или на какую-нибудь ужасную, чокнутую статью закона. Так или иначе, это был еще один источник энергии для черной дыры, созданной Джей Джеем.

Я отставил телефон и положил перед собой папку «Проект Бадла». Взял копию справочника по международным ценным бумагам, открыл его на индийском разделе и положил рядом с папкой. Создал новый файл и приступил к работе.

Пролистывая папку «Бадла», я делал наброски графика и стратегии. Иногда я забывал о том, что предмет обсуждения швартовался в Бомбее, и в эти редкие моменты я получал настоящее удовольствие от работы. Я видел правовую основу так же хорошо, как если бы передо мной разложили чертеж дома. Я чувствовал форму, структуру и объем значимой документации. Я печатал, даже не задумываясь. Я вообще редко пользовался прецедентами. В соответствии со стандартами правовых соглашений документы будут лаконичными и понятными даже дилетанту. Вот чем я занимался: прокладывал путь в хаосе чужих проблем, оставляя свои дела без внимания.

Но когда воспоминания о Бомбее вмешивались в ход моей работы, я начинал бессмысленно разрисовывать уголок листа, не в состоянии продолжать работу без некоторых усилий.

От работы меня отвлекало не только это. Пол Ламберхерст и Альф Сильверман заходили ко мне, чтобы уточнить некоторые детали или узнать, что я уже подготовил по сделкам, которые подарила им жизнь. Ламберхерст с трудом сдерживал радость. Нарочно растягивая слова, он пообещал эффективно поработать над моими файлами от моего имени и потом практически вылетел из кабинета. Альф Сильверман был более дипломатичен. Это был американский юрист, специализирующийся на антимонопольном законе или на подсчете автомобилей с открывающейся задней дверью, как это называл Эрни. Казалось, Сильверман понимал, что это моя неудача так здорово сыграла ему на руку, и не скрывал этого. Но все же я видел, как он был взволнован тем, что вдруг приобрел целую кучу отработанных часов, не приложив особых усилий.

Терри Вордман, третий инвалид-мушкетер, вообще не зашел ко мне. Я даже не удивился. Вряд ли мы с ним перекинулись хотя бы дюжиной слов за последние пять лет. Если бы не хорошие отзывы Эрни о нем, я бы даже не заметил его. В конце концов, Терри не дипломированный юрист. Он судебный исполнитель. Но он эксперт в вопросах управления. Настоящая энциклопедия. Может быть, попросить его дать мне информацию по Индии, поэксплуатировать его голову.

Где-то в половине шестого вечера я закрыл папку «Бадла» и нажал на кнопку «Печать», чтобы распечатать то, что готово. Бумаги должны появиться из принтера на столе Полы, она увидит их и принесет мне. Мы вообще мало разговаривали в последнее время.

Я позвонил Кэрол и сразу попал на нее.

— Как ты? — спросил я.

— Кранц ругал меня за собрание, — сказала она.

— Не сомневался, что он так и сделает.

Она нервно засмеялась.

— Я могу разделаться с ним — он всего лишь банкиришка.

Последовала пауза.

— А ты как? — спросила Кэрол. — Ты спал как младенец сегодня утром, когда я уходила. Я боялась, что ты проспишь. Я бы не ругала тебя.

— Давай поужинаем где-нибудь сегодня, — сказал я. — Если ты свободна… Ты выбираешь ресторан.

— «Селлар Американа», знаешь, где это?

Это было не слишком бойкое местечко в центре Сохо. Столики стояли прямо на улице. Вечером воздух будет приятным, а обстановка непринужденной — контраст релаксации и спешки. Мы будем сидеть и наблюдать, как люди спешат мимо нас, пить хорошее вино и просто болтать, не задумываясь о сгущающихся над моим будущим тучах.

— Через час, — сказал я.

— Прекрасно.

Пола вошла с напечатанными документами по «Бадла».

— Работяга, — сказала она, бросив страниц пятьдесят передо мной.

Я пролистнул несколько еще теплых листов, чтобы посмотреть, как все получилось. Все нормально.

Я просматривал бумаги еще с полчаса, и уже было собирался пойти в «Селлар Американа», когда Пола снова вошла в кабинет.

— Через пять секунд мистер Монкс зайдет сюда, — сказала она. — Мне кажется, он не совсем трезв.

Дверь распахнулась.

— Малыш.

Это был Эрни, и Пола была права. Хотя он достаточно твердо стоял на ногах, его лицо лоснилось и было покрыто пятнами. На нем был прекрасно сшитый летний костюм кремового цвета. Эрни вежливо попросил Полу выйти, прежде чем плюхнуться на стул.

— Жарко, как в аду, — сказал он, вытягивая свежий белый льняной носовой платок из кармана жилета и прикладывая его ко лбу. Он был печален и задумчив. — Мне нужен провожатый, — сказал он. — Я не могу ходить.

— Но у меня уже назначена встреча, — ответил я. Эрни мог быть очень настойчивым, если ему была нужна компания.

— Отмени ее, — спокойно сказал он.

— Это клиент, Эрни. Я не могу.

Кэрол была клиентом.

— У тебя же их нет. Чарльз же спер их.

Эрни не знал Кэрол.

— Завтра, Эрни, — я был настойчив. — Мы можем сходить выпить завтра. Я действительно не могу отменить эту встречу.

Эрни надулся, как обиженный ребенок.

— Всего пятнадцать минут. Даже меньше. Девятьсот крохотных секунд. Побудь со мной, поддержи меня. Когда мы доберемся куда надо, я отпущу тебя в ночь. Будешь свободным как летучая мышь, летать среди фонарей.

— И куда это ты собираешься?

Лицо Эрни прояснилось.

— Отлично, все улажено, — сказал он, хлопая в ладоши, как игривый тюлень.

— Я этого не говорил.

— Какая разница, — резко возразил Эрни. — Только до «Реджента». Ни на миллиметр дальше.

— Ты там остановился? — Я не хотел идти в «Реджент». Слишком велик риск столкнуться там с Кинесом или Мэндипом или, что еще хуже, с Сунилом Аскари, хотя он, скорее всего, уже был на борту самолета, летящего в Бомбей.

— Слава Богу, нет, — казалось, Эрни был шокирован моим предположением. — Недостаточно просто для меня. Слишком холодно. Это скорее подходит для Чарльза.

— Я не поеду в этот отель, Эрни. Я серьезно. Только до дверей и все.

Эрни нахмурился:

— Ты ведешь беседу, как твой отец. Волк в овечьей шкуре. Очень хорошо. До дверей и ни шагу дальше.

Отец всегда хорошо вел переговоры. Он мог продать раба Аврааму Линкольну.

— После этого мне надо уйти, — выразительно сказал я.

— Иди, иди, — сказал он, как примадонна трагедии. — Брось меня, я не буду тебя удерживать.

— Встретимся внизу через пять минут, — сказал я. — Мне надо срочно позвонить.

Я позвонил Кэрол по прямой линии. Автоответчик.

— Черт, черт, черт, — проговорил я вслух.

— Следите за выражениями, советник.

Я поднял глаза. Передо мной стояла Пола.

— Извини, — робко сказал я, — ты не могла бы оказать мне услугу и связаться с Кэрол Амен? Скажи, что я, возможно, задержусь на встречу с ней.

— Встречу или свидание? — домогалась Пола. Эта женщина была невыносима.

— От тебя уж точно нигде не скрыться, не так ли?

Пола рассмеялась:

— Нет. Я свяжусь с ней ради тебя. А ты лучше иди за мистером Монксом, пока он не вышел на улицу и не рухнул там.

— Ты ангел, — я поцеловал Полу. — И скажи ей, что я не задержусь надолго, — я остановился у дверей. — Это будет нашим маленьким секретом, Пола. Ладно?

Она щелкнула себя по носу:

— О чем это ты?

18

Эрни сидел на заднем сиденье лимузина «Линкольн-таун-кар». Двигатель работал. Я сел рядом с ним. Он сделал большой глоток из фляжки, которую потом сунул мне. В нос ударил сильный запах скотча.

— Нет, спасибо, Эрни.

Когда Эрни пил виски, у него на уме был лишь бизнес. Он называл это виски-блюз. Джин у него был для разогрева.

— Да, они потихоньку делают свое дело, — сказал Эрни.

— Кто они?

— Комиссия по слиянию «Клэй и Вестминстер». Из всего этого сборища я самый благопристойный гражданин, а главные подонки — «Шистер Гуггенхайм» и остальные того же рода. Чарльз созвал нас всех на водяную вечеринку. Я бы даже сказал, «Будвайзер» для них, виски для меня.

— Боже мой, Эрни. Мог бы и сказать. Если меня увидят, у меня будет еще больше неприятностей, чем сейчас.

Эрни печально покачал головой:

— Я слышал, у тебя проблемы со страховщиками, да еще Бомбей прибавился. Не проси совета, я еще не сошел с ума, чтобы быть адвокатом. В любом случае я не знаю деталей, в последнее время мне практически ничего не рассказывают. Было время, когда я мог помочь тебе, но сейчас это не в моих силах, — он еще раз отхлебнул из фляжки. — Просто пригнись, когда мы подъедем. Наверняка они все наверху. Возьми меня за руку. Я такой сентиментальный сегодня, мне нужно прикосновение невинной плоти.

Это было какое-то сумасшествие — сидеть на заднем сиденье лимузина и держать за руку пятидесятипятилетнего мужчину в костюме кремового цвета. Но я уже оказывал эту услугу Эрни несколько раз, и это всегда было безобидно, так что будь что будет.

— Они напуганы, — сказал он. Его глаза были закрыты, он вяло облизал губы.

— Неужели? — удивился я.

— Но Макинтайр отстреливает трусов. — Эрни поднял руку и взвел курок на воображаемом пистолете. — Пиф-паф. Следующий.

Водитель от изумления обернулся на вскрик Эрни.

Эрни захихикал:

— Этот Макинтайр — чертова пикша с бороденкой. Твой отец не любил бороды. Ты знал это, малыш?

— Нет.

— Ну да ладно. Он уже не с нами. Не может уже защитить нас от наглых бородатых рыбешек. — Эрни умолк, и я решил, что он заснул.

— Я ведь тоже боюсь, — внезапно сказал он и выпрямился.

— Чего, Эрни?

— Не чего, а за кого. За тебя, малыш.

— Это очень мило с твоей стороны, но ты же сказал, что ничего не можешь сделать.

Эрни сдвинул брови.

— И я это сказал? Черт меня подери, гниль. — Он зевнул, словно морской слон, и вытер платком новую волну пота на лбу. Затем он повернулся ко мне и схватился руками за мое лицо. Его ладони были достаточно большими для того, чтобы моя голова уютно уместилась в них, как хрустальный шар. — Твой отец был замечательным человеком и превосходным юристом, — сказал он, — и ты унаследовал его блестящий ум. Иногда мы забываем об эстетике права, о его врожденной красоте, — он пристально посмотрел на меня. Да, он был напуган, и он демонстрировал мне свой страх. — Я стал помощником босса в небольшой компании, — продолжал Эрни. — Пара индивидуалистов, студия мастеров своего дела, если угодно, назначенных на должности людьми, которыми мы восхищались и в которых были заинтересованы. Но Чарльз знал, что будущее за компаниями с иностранным капиталом, банками и производителями всяких штучек. Некрасивых, но приносящих доход. Я не виню его, хотя… Он нормальный человек, хорошо относился ко мне. И к твоему отцу. И к тебе. Ты же знаешь, он пытается защитить тебя.

От кого, от чего?

Эрни потормошил мою голову:

— Картинка стала больше, малыш. Уже сложно отойти от нее и увидеть ее полностью. Ты знаешь, как те картинки, на которых изображение набрано точками. Необходимо найти определенный ракурс, чтобы понять, что изображено. Послушайся моего совета, не отходи от нее, сделай пару шагов в сторону. Отступать — это для простачка, для работяги. Ты лучше. Но не пропускай ни точки, малыш. Когда люди думают, что они видят всю картину, они начинают игнорировать точки. Но ты же не будешь этого делать, а? Точки могут принести доход. Они могут быть координатами.

Мы остановились у «Реджента». Эрни отпустил мою голову.

— Фин, спасибо, что проехался со мной, — сказал он. — Это было очень мило с твоей стороны, и я понимаю, что это несколько обременительно для тебя. Я бы попросил Терри Вордмана сделать то же самое, но его нигде не было, — Эрни усмехнулся. — Во всяком случае, ты во много раз симпатичнее. Водитель! — внезапно крикнул Эрни. — Везите моего друга навстречу судьбе! — Сказав это, Эрни неуклюже выбрался из машины, захлопнул дверь, тяжело повернулся на каблуках и заковылял к отелю.

Я сказал водителю, куда ехать, и откинулся на спинку сиденья. Может быть, хоть на несколько часов я окажусь в лучшем месте. Завтра реальность нахлынет на меня, враждебная, неприветливая, разожженная агрессией и злобой, полная полицейских, адвокатов, желтой прессы.

Откинув центральный подручник, я положил на него руку. На соседнем сиденье что-то лежало.

Это был черный бумажник, тонкий и мягкий, сделанный из прекрасной лайковой кожи, с монограммой «ЭМ». Я открыл его и достал карту VISA. Мистер Эрни Монкс. Я опять откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и начал складывать все маты, которые знал.

Я должен был встретиться с Кэрол через пятнадцать минут. Мы были юристами, и Кэрол должна понять меня. Прозвище «Фин кварц» было похоронено вместе с Джей Джеем на кладбище Куинз.

Когда мы подъехали к отелю, я попросил водителя не выключать двигатель. Он кивнул, улыбнулся мне и ответил, что если бы он знал о том, что я тороплюсь, то он бы довез меня до Сохо, а кошелек вернул бы сам. Почему я не подумал об этом?

Я вылез из машины и быстро направился к отелю. Потом я увидел их. Около лимузина в нескольких шагах от меня стояли Мэндип, Кинес, качающийся Эрни Монкс и еще один человек, которого я узнал по фотографиям из газет, — Джим Макинтайр. Может, надо оставить кошелек на стойке администратора и незаметно вернуться в машину?

— Малыш! — Это был Эрни. Он отделился от группы и направился ко мне, остальные последовали за ним.

— Ты обещал хорошо себя вести, — услышал я шипение Кинеса.

— Уже связали меня по рукам, маленький нацист, — грубо ответил Эрни. Он еле стоял на ногах. — Выдержал целую минуту с Шайстерами, Фин. Целых шестьдесят секунд учтивого вздора, — он недовольно выпятил губы. — Исключение было сделано для моих потрясающих пародий на голливудских звезд.

Он схватил меня за нагрудный карман пиджака:

— Приди как-нибудь ко мне, повидай меня. Ты мне нужен. Как можно скорее, — невнятно пробормотал Эрни, пародируя Мэй Уэст. Кинес оттащил его от меня, и мне показалось, что Эрни мог упасть на него. Но он лишь покачнулся на каблуках и помрачнел.

Макинтайр бросил зловещий взгляд в мою сторону и повернулся к Мэндипу, который просто кипел от ярости:

— Этому парню надо поспать, Чарльз. — Я понял, что он говорит об Эрни, но его ненависть при этом очевидно была адресована мне.

Чарльз положил руку на плечо Эрни:

— Думаю, для сегодняшнего вечера достаточно. — Он был на удивление миролюбив. — Ты старый дурак, и ты сам — свой злейший враг.

Чарльз похлопал Эрни по спине, и Эрни смиренно кивнул. Казалось, что вся злоба ушла из него, и теперь его помятый и промокший от пота костюм кремового цвета был всего лишь оболочкой шара, наполненного теплой водой, виски и джином. Эрни позволил Чарльзу увести себя, не оказывая какого-либо сопротивления.

Кинес стоял около меня.

— У меня кошелек Эрни, — объяснил я ему. — Он оставил его в машине.

— Мы поговорим о твоем участии в этом маскараде через пару минут, — Кинес был холоден. — Я верну бумажник Эрни. Подожди здесь секунду. — Он забрал у меня кошелек и направился к машине, в которой сидел Эрни. Эрни небрежно кинул бумажник на заднее сиденье и что-то пробормотал водителю. Мэндип стоял рядом с машиной и разговаривал с Макинтайром, потом Чарльз захлопнул дверцу и постучал по крыше машины, давая водителю понять, что он может ехать. Машина тронулась по Уоллстрит.

Кинес подозвал меня:

— Ты что вытворяешь?

Макинтайр дружески толкнул Мэндипа в грудь.

— Я вернусь на вечеринку, Чарльз, — сказал он. — По-моему, тебе сейчас надо решить пару вопросов. Не задерживайся. Нам с тобой необходимо сказать пару слов собравшимся. Пускай они потом оттягиваются и расслабляются.

Мэндип кивнул. Макинтайр вошел в отель, даже не взглянув на меня.

— Ну? — пялился на меня Кинес.

— Эрни попросил меня, чтобы я доехал с ним из офиса сюда, — невозмутимо объяснил я. — Он забыл бумажник в машине, и я вернулся, чтобы оставить его на стойке администрации. Вот и все.

— Ты просто ходячая опасность, — сказал Кинес.

— Ну а что мне надо было делать? — ответил я. — Ты же знаешь Эрни, знаешь, каким он может быть. Это не моя проблема и не моя вина. У меня и так хватает проблем.

— Ладно, Фин, — тихо произнес Мэндип. — Давай закончим на этом. Держись теперь от Эрни подальше. Кажется, он еще более пьяный, если ты находишься поблизости. Но он член семьи «Клэй и Вестминстер», и мы должны принимать это во внимание. Ты тоже член семьи, но ты делаешь все, чтобы помешать нам помочь тебе.

«Что еще за семья?» — подумал я.

— Разве ты не должен сидеть в офисе и готовить документы для сделки в Бомбее? — спросил Мэндип.

— Я как раз этим и занимался, когда Эрни утащил меня из офиса, — ответил я.

— Хорошо, — Мэндип поправил мой галстук. — И больше никогда в жизни не используй мое имя, чтобы добиться расположения людей. Я знаю, что ты сказал, чтобы ускорить свою встречу с Точера.

Казалось, Чарльз был зол на меня. Но если это так, то как истолковать его жесты?

Мэндип пошел в отель.

— Поторопись, Шелдон, — бросил он через плечо. — Я буду говорить речь, а ты лучше послушай и не задавай лишних вопросов. Покажи свое искреннее одобрение.

Кинес ткнул мне пальцем в ребро.

— Ты можешь быть членом семьи, — прошептал он, — но ты чертова белая ворона. Такая же, как и твой отец.

Я сел в машину и попросил водителя ехать в Сохо.

Позвонив Кэрол на мобильник, я услышал автоответчик. Я оставил сообщение, что опоздаю.

Потом узнал по справочной номер телефона «Селлар Американа» и позвонил им.

— Мисс Амен оставила вам сообщение, — сказал мне официант. — Подождите секунду, — на заднем фоне я слышал чью-то веселую болтовню. — Вот оно. Она не могла ждать и извиняется. Что-то произошло, и она позвонит вам завтра.

— Это все?

— Да, это все, сэр.

— Довезите меня до Бэттери-парк, пожалуйста, — сказал я водителю.

Я вошел в холл своего дома и направился к лифту.

— Для вас письмо, мистер Бордер, — сказал радостный консьерж. — У вас всех тут жизнь идет в бешеном ритме, — он протянул мне конверт от «ФедЭкс». И затем взял меня за руку, желая привлечь мое внимание. — Я бы хотел поиграть на бирже. Вы можете мне что-нибудь посоветовать?

Я пристально посмотрел на него. Ему недавно исполнилось двадцать лет, и у него был острый взгляд, наверное, из него получился бы неплохой игрок.

— Мой совет — даже не думай об этом, — сказал я.

Я раскрыл конверт в лифте. Я не хотел читать письмо в квартире — в моем пространстве.

Послание было от юридической компании, но не от «Маршалл, Форестер, Келлерман и Хирш». Небольшая фирма из Манхэттена, состоящая из одного человека — Джека Кемпински. Имя, принадлежащее человеку жесткому, смелому, любящему действовать, человеку, который расставляет ловушки на завтрак и ест британских юристов на обед. В письме говорилось, что его клиент — Миранда Карлсон. Смерть Джей Джея оставила ее и детей без средств к существованию. И он надоумил ее, что это я виноват в смерти Джей Джея, что я был торговцем наркотиками, что я накачал его ими и посадил за руль машины смерти. Я был торговцем наркотиками, мародером, головорезом, который заслуживал уничтожения. И он, Джек Кемпински, единственный, кто может освободить землю от меня.

Надо подправить мою схему — добавить еще одного истца, да еще какого! Я даже предположить не мог, что он примет участие в этом деле.

Я остановился около двери в квартиру.

Миранда осталась без средств к существованию? Почему? Джей Джей был богат. Конечно, все начнут гоняться за кусками его состояния, но могут уйти годы на то, чтобы отхватить эти куски. На данный момент Миранда была богата. Но если это являлось причиной, зачем ей было обращаться к адвокату, специализирующемуся на несчастных случаях, например к Кемпински?

Войдя в квартиру, я сразу направился к холодильнику и взял банку пива. Потом проверил автоответчик.

— У вас есть сообщение.

На кладбище голос Миранды казался слабым, его заглушал дождь. Теперь он был тихим-тихим, едва различимым за пластиковой решеткой автоответчика.

— Вы все знали. Вы были его юристом, вы должны были знать. У него ничего не было. Он оставил нас без средств к существованию. Он даже не работал на «Джефферсон Траст». Он был нанят по договору о консультировании — я не знаю, я в этом ничего не понимаю. Что-то оффшорное. Джефферсон не говорит, не скажет, что он работал на них, — она замолчала, но еще не повесила трубку. Я слышал короткие, прерывистые вздохи мыши, загнанной в угол. — А вы все знали, не так ли? Ну, вы же его адвокат, мистер Бордер, и я собираюсь использовать ваши чудесные законы, чтобы погубить вас.

Наступила тишина, и автоответчик сказал, что у меня больше нет сообщений.

Я достал схему из кармана, посмотрел на нее пару секунд, скомкал и бросил на пол.

Черная дыра Джей Джея свирепствовала вокруг меня, она ревела, кружилась и засасывала меня все глубже.

Я пошел в спальню, снял пиджак и неряшливо бросил его на спинку стула. Что-то упало на пол. Я включил свет и увидел маленькую пластиковую бирку, лежащую около шкафа, она была чуть больше пластиковой карты. Сначала мне показалось, что это держатель для счета из какого-нибудь крутого ресторана, но, подняв, я увидел, что в него вложен небольшой медный ключ. Ключ из отеля «Плаза». На задней стороне держателя был неаккуратно нацарапан номер 567. Я смотрел на него некоторое время, пытаясь понять, каким образом этот ключ мог оказаться в кармане моего пиджака.

Эрни хватал меня за пиджак. Он просил меня прийти и увидеться с ним как-нибудь. Как можно скорее. Это был ключ от номера Эрни. Он засунул его мне в карман, перед тем как его увели.

Он сказал, что нуждается во мне. Может быть, он нужен мне именно в таком состоянии?

19

Было около половины двенадцатого вечера, когда я зашел в вестибюль отеля «Плаза», уклоняясь и лавируя в потоке людей, уходящих с работы или с ужина. В большинстве своем они были хорошо одеты, некоторые в смокингах, в то время как я был в джинсах и красной хлопковой рубашке с короткими рукавами. Но там были и туристы в своей обыденной одежде, снующие туда-сюда, пялящиеся на кич, в котором были оформлены основные залы «Плаза».

Коридорный подозрительно посмотрел на меня, когда я входил в лифт. Я нажал на кнопку пятого этажа, и он исчез из моего вида, когда медные двери лифта захлопнулись передо мной.

На мощной дверной ручке 567-го номера висела табличка «Не беспокоить». Я нажал на кнопку звонка. Я знал, что мне придется звонить несколько раз и ждать достаточно долго, прежде чем Эрни подойдет к двери.

Я позвонил еще раз и подождал немного, а потом прислонил ухо к двери. Я был уверен, что слышу какую-то музыку — может быть, классическую или хоровую. Но я не слышал никаких признаков движения Эрни.

До меня донесся звук разговора. Я снял табличку «Не беспокоить», вставил ключ в замок, повернул его и вошел в комнату, быстро захлопнув за собой дверь.

Даже прежде чем я понял, что нахожусь в кромешной тьме, меня чуть не стошнило. Запах был ужасный, резкий. Чего-то гниющего. Я нащупал выключатель и обнаружил, что стою в небольшом коридоре, ведущем в главную комнату. Я прошел в следующую комнату и включил там свет.

Большая гостиная. Роскошная мебель в прекрасном состоянии. Подушки на диване хорошо взбиты. Изысканные пепельницы чисты. Кроме початой бутылки крепкого виски и грязного бокала на серванте, никаких признаков того, что здесь что-то происходило, не наблюдалось. Однако музыка стала громче, а запах сильнее.

Была еще пара дверей, которые, как я понял, вели в спальню. Я осторожно открыл одну из них и оказался в следующей темной комнате. Мрак был наполнен звучанием хора. Еще несколько децибел, и можно оглохнуть. Я нащупал выключатель.

Спальня. Чемодан стоит на опоре. Паспорт и кошелек лежат на прикроватной тумбочке, кровать приготовлена ко сну. На подушке — запечатанная шоколадка на ночь. Простыни чистые и нетронутые. Аккуратно свернутый толстый плед лежит на шкафу. Дверцы шкафа с аппаратурой были открыты, и я увидел, что плеер с компакт-диском лежит прямо под телевизором. Я убавил громкость. Какое-то чувство этикета остановило меня от выключения плеера.

Полоска света выбивалась из-под двери в ванную комнату. Аккуратно повернув ручку, я распахнул дверь. И попятился назад — запах был невыносимым. Я уже не мог себя сдерживать. Я встал на колени, и у меня начались рвотные позывы. Но ничего не произошло. Боже мой, я же не ел целую вечность.

Сразу за порогом ванной комнаты на полу блестела лужица отвратительной жидкости. В ней высились куски чего-то плотно-бесформенно-отвратительного. Я увидел ступню и голень гладкой ноги.

Я заставил себя войти в ванную.

Там повсюду была грязь. И в центре всего этого находился Эрни Монкс. Он привалился к раковине, а его голова повисла чуть ниже края раковины. На нем был парик с черными длинными волосами.

Он не мог соскользнуть полностью на пол, потому что этому мешал кожаный ремень у него на шее, привязанный к одному из больших кранов.

Эрни пристально смотрел на меня. Его глаза — огромные и выпяченные. Рот открыт, вывалившийся язык по цвету и форме напоминал небольшой баклажан. На остальной части лица Эрни смерть сделала подтяжку благодаря ремню, который был завязан под подбородком и потом уходил за уши.

Эрни был голым. И я не мог не заметить, что у него не было ни единого волоска — только этот чертов парик. Ни пучка волос, ни пряди, нигде на его теле цвета мрамора. Я взял его левую руку. Кожа была холодной, как резина. И потом я посмотрел на его пах: его член и мошонка опухли и стали багрового цвета. Они были перетянуты веревкой, конец которой торчал у основания пениса.

Я хотел высвободить Эрни, укрыть его простыней. Но это был не Эрни. Это все было понарошку. Это было сумасшествие короля Эрни Третьего, как он однажды назвал свои выходки.

Я знал, что больше не подойду к нему, и попятился к двери. Я высоко ценил его достоинство. Меня охватило чувство вины, когда я нащупал выключатель и выключил свет, чтобы, по крайней мере, доставить трупу Эрни некую личную свободу на некоторое время. Конечно, этого было слишком мало.

Я попытался собраться с мыслями. Моим первым желанием было позвонить в полицию или, по крайней мере, в службу безопасности отеля, но затем я подумал о последствиях — я опять оказался бы в гуще событий. Полиция, Мэндип. Я ничего не сделал. Я снова был не в том месте не в то время.

Эрни мертв, и я уже ничего не могу для него сделать. Вскоре его найдут. Мое вмешательство ничего не добавит в процесс расследования, но усложнит мою собственную схему.

Что же здесь произошло? Финал тайной борьбы. Я уже почти нащупал ступеньки, которые могли вывести меня на сцену событий. Неудачное сексуальное развлечение? Не думаю. Эрни не умер бы от чего-то столь банального. Какой-нибудь мальчик-проститутка прибил его? Нет. Эрни приглашал меня в свой номер. Вряд ли он хотел, чтобы я увидел торговлю телом в его будуаре. Ничего не клеилось: парик, веревка, бритое тело. Может быть, Эрни начал финальный ритуал потому, что меня слишком долго не было? Он надеялся, что я появлюсь и остановлю его, прежде чем станет слишком поздно. Нет, нет…

До меня донеслась музыка. Палестинская месса — одно из любимых произведений Эрни. «Sicut lilium inter spinas» пело грандиозное контральто. «Как лилия среди шипов».

Плеер был запрограммирован на повторное воспроизведение. Я выключил его, но диск доставать не стал. Слева стояла небольшая полка с книгами: путеводитель по ресторанам «Загат», «Площадь Вашингтона» Генри Джеймса, антология поэм Т. Элиота с монограммой «ЭМ» на кожаном корешке и последний роман Джеки Коллинз. Была еще одна книга, засунутая за остальные. Я аккуратно вытащил ее — «Черное и белое» Редьярда Киплинга. Я открыл ее, в нее был вложен конверт. На нем ужасным почерком Эрни было написано «Терри».

Я слишком долго находился в номере. Я положил книгу на место, но конверт забрал. Немного подумал, затем свернул его и положил в задний карман джинсов. Я вытащил платок из коробки на туалетном столике и смахнул свои самые очевидные отпечатки. Я знал, что это ерунда. Мои пальцы оставили много следов, и полиция их найдет (если, конечно, копы сочтут, что это убийство). Ничто не могло заставить меня вернуться в ванную. Я же ничего там не трогал, только тело Эрни.

Я выключил свет в спальне и быстро прошел через гостиную. На минуту я остановился в коридорчике перед дверью. Повернув последний выключатель, я протер его и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Потом еще немного открыл дверь и высунул голову. Никого не было. Я осторожно захлопнул дверь и направился к лифту.

20

Точки. Я попытался отойти в сторону — на пару шагов — как предлагал Эрни. Но передо мной все равно были только разбросанные точки. Ни смысла, ни координат. Атомы хаоса.

У меня на столе лежала газета, там было мое имя.

— Ты в порядке? — спросила Пола.

Нет. Эрни мертв, он умер в аду бессмыслицы. А моя жизнь — это незначительная, уязвимая, невосстановимая ячейка в презентации «PowerPoint». Моя схема разрослась и стала ветвистее, чем фамильное древо семьи Кеннеди. Она уже не помещалась на одном листе формата А4.

Я показал Поле газету.

— Я не понимаю заголовка, — сказал я, — но они уже впутали меня в гущу событий. — Там была даже фотография мужчины с собакой и парочка его фраз. — Сегодня они задают самые обычные вопросы, а завтра они уже узнают, что мое имя стоит на документах по покупке машины. Я буду дьяволом во плоти.

Пола не стала читать.

— Я уже видела это.

Я скомкал газету и кинул в мусорную корзину.

— Звонил Пабло Точера, — сказала Пола. — Твой телефон был выключен, поэтому я решила не беспокоить тебя некоторое время.

— Как любезно с твоей стороны.

— Нет, это не любезность, — сказала она, вручив мне конверт.

Я не взял его. Я даже не поднял руки.

— Твое заявление об уходе? — прошептал я.

— М-да.

— Там есть объяснения, Пола?

Слезы струились по ее щекам.

— Давай не будем, Фин.

Она была нужна мне, она была моей точкой опоры. Моей. Но как она жила? Что было для нее точкой опоры в жизни? Или, точнее, почему так важно именно то, что «Шустер Маннхайм» не имеет к этому никакого отношения?

— Пожалуйста, Пола…

Она кинула конверт мне на колени и выбежала из комнаты, столкнувшись в дверях с Чарльзом Мэндипом.

— Боже мой, — пробормотала она сквозь слезы, — не вы, только не вы.

Мэндип захлопнул дверь и сел, не особо опечалившись таким холодным приемом.

Я положил конверт Полы в карман вместе с конвертом из отеля «Плаза».

Мэндип бросил взгляд на газету в корзине для мусора и нахмурился.

— Эрни нашли сегодня утром мертвым в его номере в отеле, — спокойно сказал он.

Я сделал вид, что шокирован. Это было не сложно — все, что мне надо было сделать, так это вызвать в воображении лицо Эрни, привязанного ремнем к большому крану.

— Что? Это ужасно, — пробормотал я. — Что произошло? Не могу поверить в это! — Наверное, я отреагировал бы точно так же, если бы ничего заранее не знал.

— Сердечный приступ, — сказал Чарльз. — Мы предупреждали его годами: выпивка, курение, — сгорел как свеча. Рано или поздно это должно было случиться. Все же он был выдающимся человеком, великим во всех смыслах, — Чарльз замолчал на минуту и посмотрел в сторону.

Мне показалось, что он пробормотал: «Чертов идиот».

Потом он снова повернулся ко мне:

— Но я хочу узнать подробности по поводу прошлой ночи.

— Какие, Чарльз?

— Ты был с ним. Что произошло?

— Я уже рассказывал тебе.

Чарльз раздражительно махнул рукой:

— Знаю, что рассказывал. Я хочу знать, было ли что-нибудь еще? Он говорил что-нибудь особенное? Он выглядел нездорово? Вел себя странно?

— Эрни всегда вел себя странно, — ответил я. — Мне показалось, что он был напряжен, шуток было меньше, и он как-то быстро их проговаривал и пугал чуть больше, чем обычно, но в меру.

Чарльз откинулся на спинку стула и стукнул пальцами по щеке. Раздался неприятный звук, и я понял, что он не брился. Такого еще не случалось на моей памяти.

Сердечный приступ. Пусть последнее воспоминание об Эрни будет связано с сердечным приступом, подобно тому, как последнее воспоминание о моем отце было связано с тифом.

— Больше ничего? — допытывался Чарльз.

Я лишь покачал головой.

— Ты больше не видел его прошлой ночью?

Я раскололся бы только в том случае, если бы он показал мне фотографию, на которой я был бы изображен рядом с номером 567.

— Нет, я больше не видел его, — настойчиво ответил я. — К чему ты клонишь?

— У тебя множество проблем, Фин, и я пытаюсь помочь тебе. Мы ведь с тобой знаем, каким мерзавцем был Эрни, и я просто пытаюсь удостовериться, что тебя с ним больше ничего не связывает и что ты не знаешь что-то лишнее.

— Мне показалось, ты сказал, что у него был сердечный приступ. Каким образом я могу быть связан с этим?

Чарльз сурово посмотрел на меня:

— Просто проверял.

Я задал пару вопросов, которые обычно задают, когда кто-нибудь отходит в мир иной: приедут ли родственники, будет ли тело отправлено домой, когда будут похороны.

— Тело Эрни обнаружили только два часа назад, — сказал Чарльз. — Тебе не кажется, что еще слишком рано для решения таких дел?

М-да, а Джей Джея похоронили очень быстро. Но я не стал возражать.

Мэндип постучал ручкой по листку, на котором были написаны пара строчек.

— Сообщение для остального персонала будет сделано сегодня, чуть позже. Между тем я буду очень благодарен тебе, если ты не будешь упоминать о своих связях с Эрни.

— Не было никаких связей, — зло сказал я и затем саркастически добавил: — Мне разрешат пойти на кладбище?

— Нет, — спокойно ответил Чарльз, — особенно после того, что ты устроил на похоронах Карлсона.

Вероятно, из-за того, что на меня наорала вдова (я был виновен только в том, что пришел на похороны), мне было запрещено посещать один из важнейших религиозных обрядов. Ну ничего, еще остались свадьбы и крещения.

— Что-нибудь еще? — У меня появилось непреодолимое желание, чтобы Чарльз как можно скорее покинул мой кабинет.

— Работа над проектом «Бадла» продвигается? — Ничтожный маленький биржевой маклер, он беспокоился из-за ничтожного биржевого маклера.

— Да, — сказал я, даже не скрывая своего презрения.

Он еще раз взглянул на газету, лежащую в корзине для мусора.

— По-моему, ты поедешь в Бомбей гораздо раньше, чем предполагалось. Клиенты торопят. Да еще и твое имя мелькает во всех газетах. Для тебя же будет лучше уехать из страны на некоторое время. Хотя, как ты понимаешь, я бы никогда не отправил тебя в Бомбей.

Я бы тоже.

Мэндип встал и замер на секунду.

— Чарльз, что происходит?

Он дышал с трудом, взгляд внезапно стал безжизненным.

— Только не попади в неприятности, как твой отец, — сказал он. — Если это произойдет, я уже не смогу помочь тебе. — Казалось, он расслабился. — Это очень непросто для всех нас, — пробормотал Чарльз, выходя из кабинета.

Я набрал номер Кэрол.

— Все в порядке? — спросил я. — Я очень заволновался, когда получил твое сообщение в «Селлар Американа» вчера вечером. Ты не позвонила.

— Мне пришлось поехать к матери в Скарсдейл. — Ее голос был отстраненным. — Отец наорал на нее ни за что ни про что, и она была очень расстроена.

— Прости.

Она вкратце рассказала мне о разводе родителей. Это звучало так естественно в ее рассказе о жизни: корь, взросление, потеря девственности, развод родителей.

— Я видела статью в газете о тебе, — сказала она. Я почувствовал, что ей необходимо отвлечься от собственных проблем. Она, по-видимому, была ненормальной, если хотела принять участие в решении моих проблем.

— Наверное, тебе немного легче оттого, что в прессе не упомянуто, что машина зарегистрирована на тебя, — сказала Кэрол.

— Они еще это сделают.

— Я тоже так думаю, — она глубоко вздохнула. — Что еще? Как ты справляешься с документами по «Бадла»?

К черту эти документы.

— Один из наших главных компаньонов умер прошлой ночью, — сказал я.

— Боже мой, что произошло?

— Сердечный приступ. — Версия Мэндипа, даже для Кэрол. На какое-то время пойдет. — Он был моим хорошим другом, — добавил я.

— Соболезную.

— Спасибо. Для некоторых людей на пулях уже нацарапаны их имена. Для Эрни Монкса это был снаряд гаубицы. — Я вспомнил тело Эрни, лежащее в его органических выделениях.

— Эрни Монкс? — голос Кэрол дрожал.

— Ты слышала о нем? Странно. Он никогда не работал с «Джефферсон Траст». Откровенно говоря, он не особо любил американцев.

Он ненавидел их. Он часто это говорил. Еще он также выражался о женщинах, дешевом вине и анчоусах.

— Да, я слышала о нем, — сказала Кэрол. — Ты знаешь Клойстерс? — Казалось, вопрос возник из ниоткуда.

Я знал Клойстерс, хотя никогда не был там. Это был темный уголок на туристической карте, и мои обзорные маршруты пролегали в других местах.

— Рядом с парком Форт Трайон? — уточнил я.

— Я хочу встретиться там с тобой в три сегодня. — Это было указание, а не приглашение. — Поезжай до Кюкса Клойстер, это в центре комплекса. Кюкса — ты понял?

— Что случилось, Кэрол?

— Просто будь там, — сказала она и повесила трубку.

21

Эрни Монкс и его смерть напугали Кэрол. Но почему?

Может быть, в три часа я выясню это.

Я взял чистый лист бумаги и ручку с очень тонким стержнем. Интересно, поместится схема на листе, если я буду писать очень мелким почерком?

Мне понадобилось немного времени, чтобы скопировать первую схему. Я добавил Миранду Карлсон в качестве истца. Будет ли у детей Джей Джея основание для иска? Этот вопрос оставим для Пабло.

Я сделал пару дополнительных пометок по поводу участия «Джефферсон Траст». Если Джей Джей не был их работником, тогда, наверное, им удастся увильнуть от этого дела. А что было написано на визитной карточке Джей Джея? У большинства банкиров там было напечатано что-то вроде «президент» или «директор». У пары человек было написано «председатель» в угоду своему эго.

Я вспомнил. На визитной карточке Джей Джея ничего не было. Лишь имя да пара телефонных номеров. Не было никакого намека на «Джефферсон Траст». Может, там было напечатано невидимыми красками «Повелитель Вселенной». Но Джей Джей на самом деле не нуждался в титулах. Его мозг, физические данные, его безграничная самоуверенность — все это было его визитной карточкой. Громкие титулы предназначены для маленьких людей.

«Делавэр Лоан», мой мнимый кредитор, расположился между колонками истцов и ответчиков. К кому он мог присоединиться? Я ничего не слышал об этой компании. Странно. Предположительно «Делавэр Лоан» одолжила мне девятьсот пятьдесят тысяч долларов. Или в ней не следили за новостями, или что-либо подобное случалось с ними прежде. Возможно, они полагали, что мой счет в «Чейз Манхэттен» был переполнен.

Черт. «Чейз Манхэттен». О них стоило бы упомянуть. Они могли войти в колонку ответчиков, а я был бы в этом случае истцом. Боже мой, а вот, наконец, и дело, где я был в правой колонке истцов. Но эта привилегия стоила мне пятидесяти тысяч долларов.

Я засунул обновленную схему в карман и вышел из кабинета. Было самое время нанести визит Терри Вордману.

Дверь в кабинет Терри была открыта. Я видел только его затылок. Он сидел за письменным столом с абсолютно прямой спиной и смотрел в окно на ряды других офисов, которые, в свою очередь, смотрели на него. Некоторое время я наблюдал за ним. Он совсем не шевелился и был похож на джентльмена из викторианской эпохи, который ждет, пока фотограф закончит выстраивать экспозицию, чтобы сделать официальный портрет. Зазвонил телефон, но Терри даже не шелохнулся. После нескольких звонков включился автоответчик.

Я похлопал себя по карману пиджака, чтобы проверить, на месте ли письмо из гостиничного номера. Я постучал в дверь.

Терри не отреагировал.

Я вошел в его кабинет. Второй раз за все пять лет моего пребывания в Нью-Йорке. Ничего не изменилось, все было так, как я запомнил. Кабинет Терри больше напоминал научную лабораторию, в которой не было места посторонним предметам. Целую стену занимал стеллаж со скоросшивателями с арочным зажимом и с белыми ярлычками, на которых курсивом было описано содержание папок. Это был урок географии по миру правил, связанных с ценными бумагами: документы по Комиссии по ценным бумагам в США, по Агентству по финансовому регулированию в Англии, по Комиссии по биржевым операциям во Франции.

Я кашлянул, и Терри обернулся.

Его лицо с невыразительными мелкими чертами было невозмутимым. Невозможно было понять, знает Терри о смерти Эрни или нет, горюет он или нет. Его маленькие голубые глаза пронизывали меня насквозь. Казалось, они могли неутомимо всасывать юридическую пищу из опухших папок документов, которые различные мировые регулирующие комиссии производили с неистощимой энергией.

— А, это ты, — произнес Терри. Он говорил с едва различимым северо-лондонским акцентом, на который не повлияло долгое пребывание в Штатах. Терри повернулся к столу и поправил блокнот. Для большинства юристов стол был детской песочницей, где они забавлялись разнообразными игрушками и могли бездельничать. Но стол Терри был пуст: монитор компьютера, клавиатура, телефон и блокнот, в который он записывал сведения только о том деле, которым занимался в данный момент. Все бумаги были рассортированы и хранились в синих папках «Клэй и Вестминстер», стоявших вдоль стен.

— Слышал новости? — спросил я.

Терри пристально рассматривал свои ухоженные ногти в поисках частичек грязи.

— Да, — спокойно ответил он.

— Соболезную, — сказал я. — Я знаю, что ты и Эрни были друзьями. Он был и моим хорошим другом.

Терри тяжело дышал. Он отвлекся от ногтей и переключился на кутикулы. Он тер каждую до тех пор, пока не убеждался в том, что ничто уже не угрожает их внешнему виду. Закончив, он положил руки на стол.

— Хорошие друзья редко заходят, — наконец произнес он.

Да, это так.

— Насколько я знаю, у тебя проблемы, — продолжал Терри. Я заметил сегодняшнюю газету в кабинете. — Эрни упоминал что-то. Нет, не сплетни. Я знаю, что все думали об Эрни, но он был надежным человеком и не болтал попусту. Кажется, он говорил, что тебе придется нести свой крест. Но он не вдавался в подробности. Если Эрни был прав, тогда я очень сожалею. Хотя было время, когда я бы очень обрадовался тому, что у тебя проблемы.

Я не мог представить себе, что Терри мог радоваться по поводу чего-либо, а еще меньше я мог представить себе, что он мог радоваться моим проблемам.

— Мне кажется, я тебя не совсем понимаю, — я пододвинул стул и сел.

— Ты ведь знаешь, что я не квалифицированный юрист? — начал Терри. Я кивнул.

Мы все знали это. Фишка Терри, как мы это называли: судебный исполнитель в стае высоко образованных юристов. Ему платили много денег, но он не был из офицерского состава, не был настоящим членом нашего сообщества.

— Когда твой отец был жив, — продолжал он, — я попросил Чарльза Мэндипа предоставить мне годовой отпуск, чтобы повысить квалификацию. Мне нужно было много времени, чтобы как следует изучить правовые нормы, — Терри махнул рукой на ряды папок вдоль стены. — Видишь ли, моя ниша очень узкая. Это все, что я знаю. Мне надо было изучить основы, правовые нормы, относящиеся к недвижимости.

— И Чарльз не дал его тебе? — спросил я.

— Он сказал, что не видит никаких проблем, но что есть еще один важный человек, который не профинансирует мой отпуск. Чарльз сказал, что я слишком много значу для компании и что меня нельзя отпускать на такой длительный срок.

— Лестно, но несправедливо, — сказал я.

— Может, да, может, нет. Я думал, твой отец хотел удержать меня от карьерного роста.

Я был поражен. Насколько я знал, мой отец никогда особенно не интересовался стремлениями персонала. Он был как Чарльз — заботился только о развитии клиентской базы и о проведении сделок. По-моему, мой отец не стал бы мешать члену персонала, который решил повысить свою квалификацию. По-моему, мой отец даже не задумался бы об этом.

— Прости, — было все, что я мог сказать. У меня не было никакого желания защищать светлую память об отце.

— Вот почему я избегал твоего общества последние пять лет.

Возможно, это объясняло ту легкую враждебность, которую Терри испытывал ко мне. Но он избегал всех, и мне показалось, что я был лишь чуть больше остальных неприятен ему.

— Почему ты не попросил Мэндипа об отпуске после смерти моего отца?

— Когда мне отказали в первый раз, они подсластили пилюлю большой суммой денег, которые я взял. Просить снова было вряд ли этично. Во всяком случае, смерть твоего отца не имела особого значения.

— Почему?

— Потому что теперь я знаю, что это был не твой отец. На самом деле он не запрещал предоставить мне отпуск.

Мне полегчало.

— Кто же это тогда был? — спросил я.

— Возможно, сам Мэндип. Эрни не был уверен.

Однако это не было в стиле Мэндипа.

— Так, значит, Эрни сказал тебе, — я констатировал факт.

— Вообще-то он сказал мне это прошлой ночью. Он позвонил мне вскоре после того, как добрался до отеля. Он был все еще возбужден после перебранки на приеме в «Шустер Маннхайм». Сказал, что слушает ангелов и глотает виски, ты же знаешь Эрни. Он тепло отзывался о тебе, говорил, что ты довез его до отеля, так как он не мог найти меня. Эрни также сказал, что это был не твой отец, и попросил меня поговорить с тобой. Мы как раз этим и занимаемся. Так что я выполняю последнюю волю покойного.

Мертвый Эрни возник у меня перед глазами. Я сомневался в том, что он просил Терри поговорить со мной.

Терри отвернулся.

— Я хотел бы быть с ним, — сказал он. Первый раз за все время разговора в его голосе появились какие-то эмоции.

Я достал конверт из кармана.

— По-моему, это для тебя.

Терри протянул руку, даже не посмотрев на меня. Он аккуратно вытащил письмо и развернул его на столе. Он всегда подносил бумаги близко к лицу, как будто охранял их от чужих глаз.

— Оказывается, твой секретарь Пола увольняется, — произнес он. — Мне очень жаль, но вряд ли это меня касается.

Черт, я перепутал конверты. Я забрал записку Полы и дал Терри письмо Эрни. К моему удивлению, Терри моя ошибка показалась забавной. По его лицу скользнула легкая улыбка.

Он посмотрел на письмо Эрни:

— Где ты его взял?

— Пока я не могу этого сказать, — ответил я.

Терри нахмурился, казалось, он хотел возразить, но потом передумал. Он был больше заинтересован содержанием письма, чем историей о том, как оно попало ко мне.

— Ты знаешь, что в письме? — Терри махнул рукой по странице, испещренной каракулями Эрни, которые выглядели еще более неразборчиво, чем обычно.

— Нет, — ответил я.

— Мне кажется, это какая-то инструкция, царство ему небесное, — сказал он, протягивая мне письмо. — Посмотри сам.

Я бегло пробежал письмо. Какая-то тарабарщина. Предложения оборваны, правила грамматики не соблюдены в принципе, огромное количество орфографических и стилистических ошибок. Из-за корявого почерка прочитать большую часть письма было просто невозможно. Но во всем этом был смысл, и я согласился с Терри, что Эрни пытался проинструктировать, как вести себя с каким-то человеком, рассказывая о его добродетелях, работе, честности, интеллекте.

— Господи, я не хотел бы заниматься разбором этого письма, — пробормотал я и перевернул его, — Как ты думаешь, что это? — На оборотной стороне листа были сотни цифр. Казалось, это были арифметические подсчеты, но не было никакой суммы, никакого решения.

Терри бегло взглянул на страницу.

— Не знаю, — ответил он.

— Может, он хотел сделать какие-то последние подсчеты? — предположил я. — Или, может быть, это ненужный листок, который он нашел, чтобы написать письмо. Ты же знаешь Эрни, он разрезал старые конверты и делал на них наброски писем, чтобы его секретарь мог потом их напечатать.

— Может быть, — сказал Терри, снова взяв письмо и просмотрев текст. — Эрни верил, что может спасти меня.

Я вопрошающе посмотрел на него.

— Видишь ли, — сказал Терри, — Эрни знал, что слияние с «Шустер Маннхайм» не принесет мне ничего хорошего. Он был очень сильно обеспокоен этим и даже сказал, что написал Мэндипу по этому поводу, разграничил все на белое и черное. Да, он был прав, что беспокоился. У меня нет квалификации, и я не пытаюсь самостоятельно снискать расположения нужных людей. Короче говоря, я не умею проводить политику, чтобы сделать карьеру в увеличившейся компании.

Я не собирался спорить с Терри. Его будущее было довольно тусклым под баннером «Шустер Маннхайм». Когда они разузнают, кто он такой и сколько мы ему платим, они захотят быстро от него отделаться.

— Вот так он и пытался помочь мне. — Голос Терри дрогнул, и на секунду я подумал, что он может даже заплакать, но он лишь слегка кашлянул и выпрямился. — Конечно, в этом письме нет ничего такого, что могло бы помочь мне, старый дурак. Но это красивый жест. Должно быть, Эрни был не в себе, когда писал.

Он аккуратно свернул листки бумаги, положил их обратно в конверт и засунул его в верхний ящик стола.

— Я буду хранить это, — сказал Терри.

— Ты будешь искать новое место? — спросил я.

— Возможно. Я еще не думал об этом. Я лишь делаю свое дело, вот и все. Никаких планов. Последний раз, когда я планировал кое-что, у меня ничего не получилось. Планирование — не моя сильная сторона. В настоящий момент я веду споры с миграционными службами США о зеленых картах, визах и еще о целой куче дел для всех мобильных членов компании. После слияния, по-моему, в моих услугах уже не будут нуждаться. Они просто позвонят, скажут, что им надо, и получат, то чего хотят.

— Покажи мне второе письмо еще раз, — вдруг попросил он. Я достал из кармана письмо об уходе Полы и протянул его Терри. Он прочитал письмо. — Она любит тебя, — сказал он. Я уже было собирался сказать что-нибудь по-идиотски тупое и скромное, когда Терри вдруг наклонился ко мне. — Она очень сильно любит тебя, — убедительно прошептал он и отдал мне письмо. — Ты знаешь, что она работала на «Шустер Маннхайм» перед приходом сюда?

Я кивнул.

— Ты знаешь, что она работала на Макинтайра?

Боже мой!

— Конечно, он не был главой компании в те времена. Он был главой отдела, но уже был на пути к верхам.

— Он уволил Полу? — спросил я. — Она не хочет говорить, а в ее личном деле ничего нет.

— Там и не будет ничего, — понимающе улыбнулся Терри. — Когда я сказал, что Эрни не сплетничал, это не было чистой правдой. У Макинтайра были проблемы в семейной жизни — проблемы с детьми. И он хотел получить поддержку у Полы. Он привез ее в какой-то ужасный дом на северном побережье Лонг-Айленда, наверное, в Ойстер Бэй, и рассказал ей о своих проблемах. Пола отказалась, отважная девушка, и послала его куда подальше. Она угрожала подать в суд на Макинтайра за сексуальные домогательства на рабочем месте и еще обвинить его в мошенничестве и вымогательстве. Во всяком случае, суть дела заключалась в том, что Пола ушла из «Шустер Маннхайм» с семьюдесятью тысячами в кармане. Судя по тому, как Эрни говорил о поведении Макинтайра, «шустеры» были очень довольны таким легким решением проблемы.

— Неудивительно, что она не хотела мне об этом рассказывать, — сказал я.

— С ней будет все в порядке. Она сильная женщина, — убедительно произнес Терри. — Но что будет с тобой? Я знаю, что ты видел, как Карлсон совершил самоубийство. Это, наверное, было ужасно?

Это нельзя описать, поэтому зачем описывать?

— Я собираюсь в Бомбей на следующей неделе, — сказал я. — Может, это поможет разобраться кое в чем.

— Я знаю. Мэндип хочет, чтобы я удостоверился, что ты сможешь выехать из страны. Не должно возникнуть проблем, если мы сделаем все быстро.

— Жаль.

— В Бомбее умер твой отец. Я понимаю твое нежелание ехать. — Терри показал на полку. — Ты можешь взять мои материалы по Индии. Все свежие, хотя, я думаю, ты и так все уже знаешь. — Он встал и провел пальцем по ряду папок. — Здесь, — он достал одну и дал ее мне.

Папка была тяжелая, она не могла вместить больше ни одной страницы.

— Почитаешь в Индии, — сказал он. — Эрни как-то говорил об Индии, да, впрочем, у него на все был готов свой афоризм.

— Какой? — спросил я, уже зная ответ.

— Бомбейский завтрак: ложь с яйцами.

22

Я взял такси, чтобы добраться до Клойстерс. Мы ехали от центра по Западному шоссе до парка Форт Трайон по извилистым дорогам, опоясывающим возвышенность, с которой можно было увидеть Гудзон. Эту землю Рокфеллеры отдали музею искусств «Метрополитен», чтобы музей мог разместить здесь свои коллекции средневекового искусства. Для этого было воздвигнуто своеобразное строение — копия древнего монастыря.

Водитель спросил, ждать ли меня. Я покосился на средневековую толстостенную башню, возведенную из знакомого манхэттенского камня. Было солнечно. Я представил себя в образе монаха, приехавшего в Тосканский монастырь бенедиктинцев, чтобы остаться в нем до конца дней своей чудовищной жизни. Водитель, конечно, мог подождать меня, если у него было шестьдесят свободных лет жизни. Затем я увидел парк автобусов. Здесь было их кольцо. И я решил, что воспользуюсь одним из них, чтобы доехать домой и сэкономить тридцать пять баксов.

Я приехал немного рано, но мне не хотелось торчать на самой жаре там, где меня могут увидеть. Поднявшись по темной лестнице, я попал в прохладный зал, где прилежная студентка читала «Одиссею» Гомера. Она отложила книгу в сторону и, наградив меня обезоруживающей улыбкой, пригласила пройти в пещеру, которая немного напоминала мне мою школьную часовню. Я бесцельно бродил какое-то время, смотря на иконы, статуи святых, лица горгулий и на гобелены. Было представлено даже здание капитула, которое привезли, разобранное по камням, а потом собрали. Казалось, экспонатам было очень уютно в доме 1930-х годов — заложнике благородного мародерства остатков средневековой Европы.

Я вспомнил, что не был в музее уже четыре года. Я ни разу не был даже в музее «Метрополитен», не говоря о его филиале, примостившемся на далеких манхэттенских высотах. Я понял, что Кэрол любила ходить в музеи, любила галереи, концерты в Центре Линкольна и все остальные мероприятия подобного рода. Книги и картины в ее квартире говорили об этом. Я представил ее сидящей по-турецки на полу книжного магазина «Барнс и Нобель» в отделе классической литературы в поисках новых переводов греческих поэтов.

Я взглянул на часы. Было три. Я торопливо пошел по указателям к монастырю Кюкса, не обращая внимания на реликвии.

Несмотря на то что монастырь Кюкса находился в самом центре комплекса, солнце было еще достаточно высоко, чтобы его лучи могли попадать в маленький дворик, окруженный галереей, которая с одной стороны была погружена в тень, а с другой купалась в солнечном свете. Я прошелся по галерее, восхищаясь капителями и резным орнаментом: закрученные листья, обезьяны, сосновые шишки, львы, скачущие человечки и еще всякая белиберда, которую я не мог разобрать. Кэрол нигде не было. Я заглянул в сам дворик — симметричные клумбы и дорожки, расходящиеся от центрального бассейна, возможно, старинной купели. Растений еще было слишком мало, чтобы спрятать кого-либо от солнца, и место казалось пустынным.

— Фин.

Я повернулся. Кэрол стояла в тени. Она подошла ко мне, на ней было то же платье, что и на похоронах Джей Джея. Аккуратно уложенные волосы светились, как в рекламе шампуня-кондиционера. Если бы это был настоящий монастырь, она являла бы угрозу для принявших монашеский обет.

Я поцеловал ее в губы. Они еле шевельнулись в ответ.

Я кивнул в сторону монастыря.

— Приятное местечко, — сказал я. — Что заставило тебя выбрать его?

— Оно было поблизости, — рассеянно ответила она, глядя в сторону монастыря.

Поблизости? Канада была ближе к Уолл-стрит, чем это место.

Кэрол села на деревянную скамейку, я опустился рядом.

Она пристально смотрела на двор. В ярком солнечном свете каждый лепесток синих и желтых цветков четко выделялся. Здесь текла тихая размеренная жизнь. Даже ветерок не мог залететь в эту чашу безмятежности. Моей маме понравилось бы это место. Она знала названия всех цветов, их полные латинские названия. Она могла бы вести с монахами беседы об античности, прогуливаясь по саду и восхищаясь творениями Господа. Возможно, их охватывала бы гордость за таланты человека. Конечно, этот сад не мог быть разбит здесь более чем шестьдесят лет назад, но он был наполнен вечностью ушедших лет.

Кэрол ритмично раскачивалась, как тогда, в своей квартире. Она потирала руки, словно мыла их. У нее были обгрызены ногти, и на тыльной стороне ладоней были царапины.

— Парень, который умер? — сказала она.

— Эрни Монкс.

— Да, он. — Она стала снова потирать руки, а потом вцепилась в край скамейки, — Что с ним произошло? Ну, может быть, это не так уж и важно, просто я преувеличиваю. — Она выглядела, как человек, который сел не на тот автобус, стесняется попросить водителя остановиться и поэтому едет до следующей остановки.

— Да расскажи же, и мы разберемся.

— Джей Джей знал его.

— Знал Эрни Монкса?

— М-да.

— Я так не думаю. Эрни как-то говорил мне, что не знает Джей Джея.

— Они знали друг друга, — убедительно повторила Кэрол. Но она наверняка ошибалась.

Я лишь отрицательно покачал головой:

— Мы с Джей Джеем часто говорили о людях из «Клэй и Вестминстер», и об Эрни в том числе. В особенности об Эрни — он был экстравагантным человеком. Джей Джей никогда не говорил, что встречался с ним. Ведь не было никаких причин, чтобы скрывать это?

— Возможно, была причина. Я не думаю, что Эрни Монкс особо любил Джей Джея. По-моему, они не нравились друг другу.

— Эрни никогда ничего подобного не говорил. Он знал, что произошло с Джей Джеем, знал, что я был там. Но он никогда ничего не говорил, Кэрол.

— Эрни знал Джей Джея, — она колебалась. — Они встречались друг с другом, — сказала она, — и сильно спорили.

— Когда? О чем?

— Я не уверена, возможно, об Индии, они использовали такие слова… Чак Кранц тоже использовал их. И ты. «Бадла» было одним из них. Я не знаю, Фин, я чувствую себя такой тупой. Но Джей Джей умер… Этот Бомбей… И теперь еще Эрни Монкс. Мне просто надо было выговориться. Я надеялась, что во всем этом появится смысл. Но он не появился. Забудь, что я говорила.

— Ты была там, когда произошел этот спор?

— Чего ты хочешь?

— Либо ты была там, либо кто-то рассказал тебе об этом.

— Да, по-моему, так и было. — Кэрол казалась раздраженной. Она хотела закрыть тему, но ее слова все еще звенели у меня в ушах, как назойливая муха, которая никак не желала улетать.

Я не хотел заканчивать этот разговор:

— Ну так что? Ты была там или кто-то тебе рассказал?

— Да что с тобой, Фин? Я не твой чертов свидетель. — Кэрол сняла черные очки и вытерла их о рубашку.

— Ты попросила меня прийти сюда.

— Лучше бы я этого не делала.

— Хорошо, что ты сделала это. Мне кажется, то, что ты сказала, очень важно. Я еще не знаю почему, но думаю, что это важно.

— Они встретились, вот и все. Они спорили. Люди встречаются и спорят все время. Здесь нет ничего такого. Кроме того, что Джей Джей совершил самоубийство, а у Эрни Монкса был сердечный приступ.

— Я не думаю, что Эрни умер от сердечного приступа. Но даже если это так и было, то это абсолютно неверное объяснение причины его смерти.

Я рассказал Кэрол о том, что видел в его ванной. Она прикрыла рукой рот.

— Господи, это ужасно, — она положила руку на мое колено. — Ты был там, ты это сам видел? — прошептала она.

Я кивнул.

— Боже, как ужасно! — Секунду она выглядела сбитой с толку. Но потом как будто решилась на что-то. — Я была там, — сказала Кэрол. — Я имею в виду, я присутствовала при споре Джей Джея и Эрни Монкса.

— В офисе «Джефферсон Траст»?

— Нет. В квартире Джей Джея.

Это было каким-то безумием.

— Эрни встречался с Джей Джеем в его квартире?! А ты? Это какая-то бессмыслица. Что это была за встреча?

— Эрни Монкс не знал, что я была там.

Мне чего-то недоставало. Картинка из точек была так близка. Пару шагов в сторону. Но понять, что изображено, все еще было невозможно.

— Я пряталась в спальне, пока Эрни и Джей Джей спорили в гостиной.

Теперь я увидел картинку. Точки исчезли.

Кэрол вздохнула:

— Я и Джей Джей были любовниками.

— Ясно, — медленно произнес я. На самом деле ничего не было ясно. Картинка вибрировала. Звук камертона с металлической усталостью. Банкир, занимающийся инвестициями, и его юрист.

— Вы были любовниками до самой его смерти? — Наконец я смог выдавить из себя этот вопрос. Если я спал с ней в день похорон ее любовника, все становилось еще хуже.

Кэрол отрицательно покачала головой:

— Нет. Мы расстались за несколько недель до этого. Наконец-то.

Оставалось еще много вопросов, чтобы заполнить форму заявления на паспорт, но я не был уверен, что хотел знать ответы на них.

— Если бы я спросил тебя, ты бы рассказала мне об этом?

— Ты спрашиваешь?

— Я не знаю. — Теперь настала моя очередь раскачиваться на месте.

Я повернулся к Кэрол, но увидел лишь свое отражение в ее очках.

— Ты знаешь, почему он совершил самоубийство? Это из-за тебя?

Вереница щебечущих школьников прошла по галерее и остановилась перед нами. Полная энтузиазма дама вела экскурсию. Она увлеченно рассказывала о всевозможных ежедневных ритуалах и занятиях монахов в двенадцатом веке: о молитвах, садоводстве и огородничестве, об исцелении больных и о преподавании. Ее рассказ уводил школьников от свободного капитализма, царившего всего в нескольких милях отсюда среди небоскребов города. Но я помнил, что монастыри могли быть и вместилищами интриг и жадности, и лишь устоявшиеся традиции отличали их от Уолл-стрит.

Вереница двинулась дальше, и болтовня гида превратилась в неясный гул, вытекавший из-за соседнего ограждения.

Кэрол встала и провела рукой по одной из старинных колонн, поддерживающих галерею.

— Я не знаю, было ли это все из-за меня. У Джей Джея был целый ворох проблем. Я знала, что он употреблял кокс и еще какие-то наркотики, странные и страшные. У него еще были трудности с деньгами. По-моему, встреча с Эрни Монксом вывела его из себя. Они не просто поспорили, мне кажется, они подрались. У Джей Джея была большая царапина на лице, когда он вернулся в спальню после того, как Эрни ушел, — Кэрол замолчала. — Но, может быть, в смерти Джей Джея виновата именно я. Он сказал мне, что не может вынести того, что потерял меня. Он говорил, что напуган. Я была единственной его поддержкой.

— Прости, — сказал я и понял, что думаю о своем последнем разговоре с отцом, когда он звонил мне из Бомбея. Оказывается, можно убить кого-то, ничего не делая. Умереть из-за убийственного игнорирования.

— Тебе не за что извиняться. — На меня смотрели черные очки.

— Я осознала, что все, связанное с Джей Джеем, было сумасшествием, — сказала Кэрол. — Было время, когда я любила его. Но потом он напугал меня, люди, окружающие его, испугали меня. Мы разорвали отношения. Но он заставил меня вернуться, и уйти во второй раз было гораздо сложнее.

Второй раз? Свидания, Кэрол, свидания. Совпадало ли это с ее изменяющимся отношением ко мне за все эти годы?

— Если бы о нас узнали, — сказала она, — это навлекло бы на нас большие беды. Ведь Джей Джей был женат. «Джефферсон Траст» не любит адюльтеров. Поэтому это должно было кончиться. Мне пришлось много работать, чтобы сделать карьеру, тем более я охладела к Джей Джею. Но все равно уйти было сложно. Просто уйти.

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь, ты не можешь понять. — Кэрол снова села и взяла мою руку. — Боже мой, что я наделала!

— У тебя была связь с Джей Джеем. Ты порвала с ним. Он умер. Ты же сама сказала, что у него была масса других проблем. Не вини себя.

— Я имею в виду, что я сделала тебе.

Кэрол сделала меня счастливым. В худшую неделю, какая только была за последние пять лет, она сделала меня счастливым.

— Ты сделала больше, чем я мог бы сказать, не уподобляясь подростку. Все хорошо. Ну, кроме Бомбея. Это была медвежья услуга, но ты ведь желала добра мне.

— Я использовала тебя, чтобы защитить себя.

— Ты не использовала меня, Кэрол.

— Нет, использовала. Когда я попыталась порвать с Джей Джеем во второй раз, он не захотел даже слушать меня.

— Если бы ты попыталась отшить меня, я бы тоже противился этому.

— Ты можешь просто выслушать меня? Джей Джей не хотел мириться с моим решением. Поверить в то, что я настроена решительно, он мог только в том случае, если бы у меня был кто-то еще.

— А у тебя был кто-то еще?

Кэрол сделала паузу:

— Можно сказать, что да, но на самом деле я еще не встречалась с этим человеком.

— Ты имеешь в виду, что у вас еще ничего не было?

— Да.

Я простонал:

— Ты сказала ему, что встречаешься со мной.

— А ты умный.

— Нет, я не умный. Я идиот, — пробормотал я, замерев на месте. Я был теми кусачками, с помощью которых Кэрол порвала с Джей Джеем, я был планом ее побега из лагеря по имени Джей Джей.

— Вот почему Джей Джей пригласил меня на свое самоубийство.

— На мой взгляд, именно поэтому.

— И поэтому он записал машину на меня. И украл у меня пятьдесят тысяч баксов. И сделал меня должником на 950 000 долларов.

Он, должно быть, очень сильно любил Кэрол и так же сильно ненавидел меня.

Но тогда зачем понадобилось заваривать такую кашу? Все, что было связано с Джей Джеем, было грандиозно, поэтому он не хотел уйти из жизни нытиком.

Кэрол сняла очки.

— Я расскажу копам, страховщикам и людям в «Клэй и Вестминстер» о том, что произошло. Я расскажу любому, кто захочет это услышать. Прости меня, Фин. Если бы я только знала, во что это выльется, я нашла бы какой-нибудь другой способ уйти от Джей Джея.

Мне надо было прочитать ту надпись на стене. Этот подлец с баллончиком краски знал, что это произойдет. Дерьмо действительно существует.

— А что будет с тобой, если ты им все расскажешь? — спросил я.

— Я не знаю.

А я знал. «Джеферсон Траст» уволит ее. В качестве объяснения причин расторжения контракта напишут: «Уволена за связь с женатым мужчиной, который убил пятнадцать человек и очернил уважаемого юрисконсульта». Больше она уже не сможет найти новую работу.

Я посмотрел на Кэрол. Она рыдала. Я обнял ее.

— Я не уверен, что твой рассказ облегчит мое положение. Подумай сама. Когда выяснится, что мы вместе, нас разорвут на куски, скажут, что мы все подстроили и задумали что-то еще более ужасное.

Кэрол отодвинулась от меня и протерла глаза:

— Им не нужно знать о нас.

— Такие вещи обычно всплывают в самом конце. Так и будет, если расследование продолжат. А я не хочу, чтобы мы стали призраками.

Кэрол провела рукой по моему лицу:

— От меня одни неприятности. Я поговорю с полицией, и тогда у тебя все наладится.

Она не доставляла неприятностей. Во всяком случае, я точно знал, что все было не так просто. Ни Манелли, ни пресса, ни страховщики и, конечно же, ни Миранда Карлсон не поверят в ее откровения. Мне необходимо доказать, что во всем виноват Джей Джей. Слезное признание Кэрол не сработает.

— Твоя карьера важна для тебя? — спросил я.

Кэрол кивнула.

— Иногда мне кажется, что карьера — это все, что у меня есть. По-моему, это мое призвание. Мои родители ни богаты, ни умны, и, когда я закончила Гарвард, они прыгали от радости. Когда я присоединилась к «Симпсон Фэтчер», они обрадовались еще больше. А когда я попала в «Джефферсон Траст», мне показалось, что они сойдут с ума от счастья. — Кэрол рассмеялась. — Но не только они были счастливы. Я чувствовала себя прекрасно и гордилась тем, что у меня все так получилось. Конечно, я не должна тебе этого говорить, но я не знаю, как жить, если я потеряю все это.

— Тогда подожди, — сказал я. — Не предпринимай ничего. Не говори никому. Работай над проектом «Бадла». Когда мы поедем в Бомбей, ты все сообщишь оттуда. Хорошо?

— Но что будет с тобой, с процессом против тебя, что делать с займом, оформленным на тебя?

— «Шустер Маннхайм» работает над этим.

Хотел бы я увидеть, как Пабло Точера проливает кровавый пот за меня. У меня была схема. И правда была на моей стороне. Тогда почему я не чувствовал уверенности, которую хотел изобразить?

Кэрол выпрямилась и одернула юбку:

— Ты знаешь, Джей Джей был щедрым. Он много занимался благотворительностью. Он был даже патроном школы в Бомбее.

Для меня уже не существовало хорошего Джей Джея. Я не хотел обижать Кэрол, но я также не хотел, чтобы об этом подлом Джей Джее говорили хорошие вещи.

— Благотворительностью занимаются либо для того, чтобы прославить себя любимого, либо для того, чтобы загладить вину. Не так много людей, искренне желающих помочь, — я не знал, было ли это правдой, я сам никогда не занимался благотворительностью, только изредка давал доллар бродяге, но мое заявление прозвучало очень убедительно.

— Я узнала, что эмоции и мотивации — очень сложные вещи, — сказала Кэрол.

— Я лишь хочу, чтобы ты обещала мне, что не пойдешь в полицию. Да или нет?

— На данный момент, — сказала она.

— А на другой момент?

Кэрол не смотрела мне в глаза. Три или четыре воробья щебетали в середине сада. Она смотрела на них, на беззаботных маленьких созданий.

— О, Фин, мне надо подумать, — она встала. — Мне пора. Подожди немного, перед тем как пойдешь. — Она быстро прошла по галерее, затем повернула налево и скрылась из виду.

Воробьи чирикали все громче. Их щебет отражался от стен монастыря. Один улетел, и остальные последовали за ним. Наступила тишина.

Эрни знал Джей Джея. Эрни поцарапал Джей Джею лицо. Джей Джей совершил самоубийство. А Эрни? Что случилось с ним? Индия, казалось, была обменной монетой между ними. На каком недоеденном деле они подавились? Или просто Джей Джей любил быстрые машины и ненавидел меня? А Эрни просто зашел в своей придури слишком далеко в ванной в отеле «Плаза». Я опять услышал смех отца. Может быть, он танцевал со своей нимфой из леса в тенистом саду в другом мире так же беззаботно, как воробьи здесь.

Я встал и пошел к выходу из монастыря. Когда я спустился с лестницы и вышел на яркий свет, я все еще надеялся увидеть Кэрол, как тогда, на похоронах Джей Джея. Но ее не было.

23

Я отключил телефон и попросил Полу информировать меня обо всем, что Клара сможет найти в Интернете. Я на работе. Мне нужно работать. И проект «Бадла» был моей отдушиной.

Я отправил факс в «Джайвалла и Ко» — адвокатам продавцов «Кетан Секьюритиз». Мне была необходима информация обо всех их корпоративных документах, обо всех сделках с сотрудниками различных инстанций, обо всех денежных контрактах, списках клиентов, об их персонале, о банковских операциях, арендных договорах. Короче говоря, всё. Я прикрепил анкету на тридцать листов, в которой рассматривались все юридические и банковские аспекты их деятельности. Я даже попытался задать им несколько экономических вопросов: «Кто ваши соперники?», «Как организованы их клиентские базы?», «Каковы перспективы индийского рынка?», «Какие у них слабые места?», «Какие сильные?».

Я отправил им договор о сотрудничестве, черновик договора купли-продажи, черновик уставов предприятий, черновик контракта с персоналом, в котором были свои ограничения. Образец документа, в котором расписаны права владельцев на продажу акций компании, (он был нужен мне для анализа счетов); образец документа по налогам; образец письма, которое я хотел бы получить от «Кетан Секьюритиз», от их юристов, банкиров. Я хотел похоронить их в этом ворохе бумаг. Я не собирался давать им шанс первыми завалить меня бумагами. Я хотел держать все под контролем. Если «Джефферсон Траст» хочет купить бомбейского биржевого маклера, пусть так и будет. Все будет сделано тщательно, никаких компромиссов. Это не будет полуфабрикат. «Джайвалласу» придется столько читать, что у них не будет времени делать что-нибудь еще. Им не удастся скомпрометировать меня.

Я сделал групповую рассылку по факсу: «Джайвалласу». Копию Сунилу Аскари в «Аскари и Ко». Копию Кэрол и Чаку в «Джефферсон Траст». Копию Кинесу и Мэндипу дальше по коридору. Я хотел исчерпать все их запасы бумаги. Я был анонимным рассыльщиком факсов.

В три часа утра я выключил свет. В офисе никого не было: ни Полы, ни Кинеса, никого, кроме охранника, который время от времени делает обходы, заглядывает в офисы в поисках взломщиков в промежутках между кофе и просмотром порнографических фильмов на портативном DVD-плеере.

На улице духота усиливалась резким запахом рыбы, который разносился по всему району. Грузовики везли свежий улов на предстоящий день, и из их кузовов сыпались тина и лед на неровную мостовую. Я подумывал о том, чтобы окольными путями добраться до дома, уж очень не хотелось видеть всю эту нелицеприятную картину. Я уже не раз так делал, возвращаясь из офиса после тяжелой ночной работы. Но в тот день я решил быстрым, неромантичным шагом дойти до Бэттери-парк и лечь спать.

Войдя в холл, я на цыпочках прокрался мимо консьержа. Мне больше не хотелось получать специальные письма. Может быть, следовало разрешить Кэрол сходить в полицию? Может быть, она смогла бы отвлечь ищеек?

Нет. Это было бы неправильно, да и вряд ли сработало бы. Но это был запасной вариант, к которому можно будет прибегнуть в самом крайнем случае. Однако если ничего не получится, тогда зачем использовать его? Я покачал головой. Эй, парень, нарисуй еще одну схему. Я все больше запутывался. Я устал и хотел только одного — заснуть крепким сном юриста, который только что очень хорошо поработал.

Я даже не помнил, как лег в кровать.

24

Было десять часов утра, когда Пабло Точера позвонил мне.

— Пабло, сегодня суббота, — пробормотал я спросонья.

— Бог ты мой, а то я не знаю. Я должен подать жалобу на Джима Макинтайра за его варварские требования к сотрудникам.

— Как идут дела? — спросил я, сев на кровати. Жалюзи были опущены, поэтому я не мог сказать, смогу ли сходить в Централ-парк и на час прикинуться нормальным человеком.

— Я провел десять раундов с Манелли по поводу того, что он хочет повесить на тебя.

— И что же он хочет повесить на меня?

— Все — начиная с того, что ты просто стоял на улице и пялился на катастрофу, как тупой британец, и заканчивая убийством первой степени.

— Почему бы ему не покончить с этим делом и не раскрыть все карты? — Тогда бы я подумал, стоит ли мне прибегать к варианту с Кэрол.

— На тебя идут толпы адвокатов, и они идут по головам друг друга. Они выдвинут свои обвинения против тебя, когда будут уверены, что смогут пригвоздить тебя. И они близки к этому. Под конец нашей беседы Манелли успокоился и заявил, что в следующий раз, когда он нанесет тебе визит, единственное, о чем ты сможешь попросить его, это не требовать смертной казни.

— В Нью-Йорке ведь нет смертной казни, не так ли?

— Ты отстаешь от времени, дружище, — усмехнулся Пабло.

— Итак, что мне делать?

— Не знаю. Я обычно не занимаюсь уголовными делами.

Черт!

— Что будет, если я уеду из страны?

— Эй, притормози. Ты хочешь загнать меня в тюрьму?

— Ладно, — я не знал его этических запросов. — Как насчет расследования? Как все идет? Нашли свидетелей? Разузнали правду?

Пабло закашлялся.

— Извини, приятель, — наконец произнес он. — Выкурил вчера слишком много сигар. Боже мой. Джулия — моя жена — убила весь вкус в моих отбивных. Ты сказал: свидетели? По правде говоря, есть пара организационных вопросов по этому поводу.

— Какого рода организационные вопросы?

— Джим Макинтайр хочет, чтобы все было сделано определенным образом, и я, ну… понимаешь… у меня есть пара проблем, которые надо разрешить.

— Что за проблемы?

— Боже мой. Ты хочешь, чтобы меня уволили. Я понял это в ту же секунду, когда Макинтайр поручил мне заниматься твоим делом. Да. У него финансовые интересы.

— Минутку, — я вылез из кровати и начал ходить по комнате, насколько позволяла длина телефонного провода, — доказать, что я не являлся владельцем машины, в интересах всех занимающихся этим делом. Ведь так?

— Это-то я и говорю, но мне кажется, у Макинтайра свой взгляд на это дело. По-моему, есть проблемы с доказательством того, что Джей Джей Карлсон был владельцем машины.

— Господи, а какое это имеет отношение к финансовым вопросам? В любом случае «Шустер Маннхайм» мой адвокат.

— Я так и говорю.

— Скажи-ка это еще раз, — прокричал я. — Чуть громче. ВОТ ТАК, НАПРИМЕР!!!

— Хорошо, хорошо. Успокойся. С Макинтайром не так просто договориться. И он не особо любит, когда повышают голос. Послушай, я меж двух огней. Мое материальное положение зависит от этого дела, и оно может ухудшиться.

— Это твоя проблема, а не моя. Если ты не будешь нормально работать на меня, я найду кого-нибудь другого, кто будет делать все нормально.

— Послушай, я не люблю кидать людей, когда они на грани краха, но ты не найдешь никого, кто сможет выговаривать по буквам свое имя да еще и возьмется за это дело. Ты приносишь неприятности. Любой, кто посмотрит на материалы дела, поймет, что ему придется сражаться с целым Нью-Йорком. Ты будешь самым непопулярным человеком на Восточном побережье. Поверь, я все продумал. Я бы передал тебя кому. — нибудь еще, если бы мог, если бы Макинтайр позволил мне это сделать.

— Это какое-то безумие. — Меня трясло от злости.

— Я позвоню тебе завтра, когда ты успокоишься немного. Может, у меня будет пара хороших новостей для тебя.

— Да, хорошо, — сказал я и швырнул трубку.

Сразу последовал звонок.

— ЧТО ЕЩЕ?

— Говорят, ты не появился в офисе, — это была Кэрол.

— Сегодня же суббота.

— Это же Нью-Йорк. А ты юрист.

Я на время прислонил трубку к плечу. Потом снова сказал:

— Прости, Кэрол. Все идет таким образом, словно меня выпотрошили и набили всякой всячиной, чтобы запечь кому. — нибудь на обед.

— Все в порядке, — спокойно сказала она. — Иногда полезно покричать. Это расслабляет.

— Я сейчас не кричу, — произнес я. — Что ты делаешь и почему ты делаешь это без меня?

— Послушай, нам надо заняться делом. Я только что просматривала твой факс. «Джайвале». Ты хочешь завалить их бумагами?

— Я лишь выполняю свою работу. Или что-то не в порядке?

— Да ладно. Я просто шучу. Это замечательно, и очень впечатляет. Итак, перейдем к делу. Чак Кранц считает, что ты просто супер. По-моему, он готов взять тебя вместо меня, даю руку на отсечение.

— Когда ты собираешься в Индию, Кэрол?

— Сейчас, — сказала она, — поэтому я и звоню.

— Насколько сейчас?

— Ну, прямо сейчас, сей же час. «Дельта Эйрлайнс», рейс 106, аэропорт Кеннеди, прямой рейс до Бомбея. Отправление из аэропорта сегодня после восьми. Мы прибываем в Бомбей завтра ночью около одиннадцати. Два места, первый класс, билеты уже заказаны.

— Господи.

— Я же говорила тебе, что могу снять тебя со сделки и сделать заявление в полиции. Если это то, чего ты хочешь.

Нет. Все, чего я сейчас хотел, это тринадцать часов в самолете рядом с Кэрол.

— Займись сборами. Я приеду, если меня не арестуют.

— Тебе надо еще забрать билеты, — сказала Кэрол. — Они у Полы, и она ждет тебя в офисе. Она решила, что будет лучше, если я позвоню тебе. Она мне нравится.

В холле внизу веселый консьерж висел на стойке. Я избежал его взгляда.

Проходя мимо него, я услышал, как он пробубнил:

— Чертов ублюдок.

— Шеф хочет поговорить с тобой, — сказала Пола, как только я вошел в офис.

— Какой шеф? — Я подчинялся такому количеству людей, у меня было огромное число шефов. — Ты имеешь в виду Мэндипа? Он в своем закутке?

— Ага. Хочешь позавтракать?

— Ты ангел. Когда я закончу с Мэндипом, мы поговорим.

У Мэндипа был такой вид, словно он собирался уезжать. Его чемодан на колесиках стоял тут же и еще имел место старинный чехол для костюма.

— Ты нас покидаешь? — спросил я.

— На день или два, чтобы разобраться с проблемами, возникшими из-за смерти Эрни. — Эрни теперь был «возникшей проблемой», которую будут обсуждать на специальном совещании директоров. — Ты летишь в Бомбей сегодня вечером. — Его глаза были налиты кровью, и он порезался, пока брился. Небольшой шрам красовался в центре подбородка.

— Я знаю, — кивнул я в ответ. — Кэрол Амен сказала мне.

Вошел Кевин, посыльный.

— Я могу забрать ваши вещи, мистер Мэндип? — Он неуверенно посмотрел на меня, когда маневрировал с багажом Мэндипа. Я подмигнул ему, и он улыбнулся: — Здравствуйте, мистер Бордер, как поживаете? — И вышел из комнаты, не уронив ни одной вещи.

— Просто поезжай туда и заключи сделку, — сказал Мэндип. — Не хандри, не ищи неприятностей, которые могли бы отвлечь тебя от работы. Почитай книгу или сделай что-нибудь еще. И лучше не говори матери, где ты. Ты только расстроишь ее. Она, конечно, твоя мать, тебе решать, но прислушайся к моему совету. Что-нибудь еще?

— Да. Какого черта здесь творится, Чарльз?

Он подтолкнул меня локтем, выходя из комнаты. Я слышал хрипы в его легких, когда он проходил мимо меня.

— Ничего, — бросил он через плечо. Потом остановился. — Помни, просто заключи сделку. Не нервируй Сунила Аскари, сам знаешь, что может случиться. Позвони мне, если будут проблемы. Пегги в Лондоне знает, как со мной связаться. — Поколебавшись с минуту, Мэндип пожал мне руку и вышел из комнаты.

Я вернулся в свой кабинет. На столе лежал рогалик и стояла чашка кофе. Пола стояла рядом. У нее в руках был большой конверт.

— Билеты? — спросил я.

— Билеты, паспорт и виза, — ответила она, вручая мне конверт. — Там еще ваучер на отель «Тадж». Хотя денег нет. Ты получишь их, когда приедешь. Водитель встретит тебя в аэропорту Сахар, это бомбейский аэропорт. — Она сделал паузу. Но прежде чем я успел сказать что-либо, продолжила: — Следующий пункт — здоровье. Я разговаривала с людьми из «Джефферсон Траст», занимающимися командировками, по этому поводу. Уже слишком поздно делать какие-либо прививки, но твой прививочный сертификат на тиф и еще на пару других заболеваний в порядке. Все будет хорошо, если ты не будешь выезжать за пределы Бомбея, — Пола положила на стол большую коробку таблеток. — Профилактика против малярии. Лучше прими одну сейчас. Ты должен был начать курс неделю назад, поэтому не дай москитам добраться до тебя, — она снова замолчала. — Наверное, ты уже знаешь обо всех предосторожностях. По-моему, ты уже бывал в Бомбее? — Она пристально посмотрела на меня. Я уставился на носки ботинок. Ее взгляд был слишком пытливым для меня, слишком цепким.

— Да, — сказал я.

— Я так и поняла.

Я разорвал конверт и вывалил содержимое на стол. Все было так, как сказала Пола.

— Как бы я хотел, чтобы ты поехала со мной. Ты могла бы заниматься сделкой, а я бы тем временем попивал джин с тоником и кидал в рот фисташки.

— У меня есть дела поинтереснее, дорогуша.

— Например?

— Например, выяснить, как дальше сложится моя жизнь.

— Ты задержишься здесь, пока не выяснишь?

Пола ужаснулась моему предложению.

— Ты нужна мне здесь, — умолял я. — Мне нужны глаза и уши в Америке. Все точат ножи для охоты на меня, и, возможно, ты скажешь мне, у кого они уже есть.

Пола прикрыла глаза рукой. Может быть, если бы она не видела меня, я мог бы уйти.

— Я знаю, что произошло, Пола, — сказал я. — Знаю о Макинтайре, о том, что он сделал с тобой. Я выяснил.

Она не опустила руку.

— Что ты знаешь, кто сказал тебе? — испуганно прошептала она.

— Макинтайр сделал тебе гнусное предложение. «Шустер Маннхайм» отомстила тебе. Ты была жертвой.

— Кто тебе рассказал?

— Я не могу тебе открыть этого.

Хотя Терри Вордман не обязал меня хранить его имя в секрете, но на тот момент я решил, что он хотел именно этого.

— Сделал мне гнусное предложение, — Пола горько рассмеялась, — как ты говоришь. Именно так адвокаты говорят об этом. — Она передернула плечами, словно стряхивала с себя что-то, как будто Макинтайр был с нами в этом кабинете. — Он надругался надо мной, а это гораздо больше, чем гнусное предложение.

— Что он сделал, что он точно сделал — не мое дело, хотя ты можешь рассказать мне, если хочешь. Я хотел, чтобы ты просто знала, что я в курсе твоих дел и что я поддерживаю тебе целиком и полностью.

Пола улыбнулась:

— Очень любезно с твоей стороны. Я ценю это.

Я откусил кусочек от рогалика.

— Ты уже упаковал вещи? — спросила Пола.

— Нет. Я закончу кое-какие дела здесь, потом вернусь в квартиру, кину зубную щетку в дипломат и поеду в «Джефферсон Траст» к половине четвертого.

— Это еще что? — Пола показала на папку Терри.

— Документы по Индии. Терри Вордман дал мне их на время. Выглядят полезными.

Пола надула губы.

— Мистер Вордман — хороший человек. Может, недалекий, но милый. Ты говорил с ним, не так ли? — По ее глазам я понял: она знала, что Терри был моим информатором.

Пола дала мне в руки бумажный сверток.

— Что это? — спросил я.

— Сам посмотри.

Я открыл сверток.

Субботний лондонский кроссворд из «Таймс».

— Ты чудо, — прошептал я.

Пола пошла к двери.

— Я останусь, — сказала она, — пока официально не объявят о слиянии. Я останусь до тех пор.

— Спасибо.

Уже в дверях Пола повернулась и указала на меня пальцем:

— Встань и прими таблетку. Я не хочу, чтобы ты вернулся сюда больной.

Если бы Пола была секретарем моего отца, возможно, он был бы жив.

25

Я выглянул из окна и посмотрел на Америку, по крайней мере, на тот ее кусочек, который был мне виден. Вода, Нью-Джерси, причалы, врезающиеся в Гудзон, край острова Эллис. Пара небоскребов и какие-то малоэтажные здания. Вот и все. Горизонт казался очень близким, словно он смеялся над моей обывательской пятилетней жизнью на Манхэттене. «Здесь можно было увидеть гораздо больше, — казалось, говорил он мне. — Но уже слишком поздно. Шоу закончилось».

Я попивал пиво, обводя глазами гостиную-столовую. Меня запомнят не по шикарным развлечениям или блестящим раутам, на которых красивые люди скользят по паркету и восторгаются моим талантом творить чудеса социальной магии.

На журнальном столике стояли несколько фотографий в рамках. Они были такие же одинокие, как люди в очереди на автобусной остановке в поздний час. Вот парочка материнских фотографий: на одной она в пестром платье в Эскоте, а на другой — спит в шезлонге у нас в саду, измученная обрезкой деревьев и скукой. Одна фотография, где я с доской для виндсерфинга стою на пляже в Корфу. Бабушка незадолго до смерти, еще полная жизненных сил. Она широко улыбалась своей беззубой улыбкой, словно за нас всех, как будто мы сами не могли сделать это. Туманный снимок Бруклинского моста. И Чафа, вечно пахнущий бассет-хаунд, за которого заплатили «Клэй и Вестминстер» и которого моя мать постоянно поливала освежителем для воздуха. Наверное, он переживет нас всех.

Я снова посмотрел на фотографию Бруклинского моста. Только мост, ни души. Я только сейчас осознал, что у меня не было ни одной моей фотографии на фоне достопримечательностей Нью-Йорка. Когда приезжали друзья из Англии, я всегда фотографировал их. Если и были фотографии мои с ними, то я этих снимков не видел. Пять лет прожить в одном городе и не иметь никаких свидетельств своего пребывания в нем, кроме предстоящих судебных исков!

Я открыл нижний ящик. Пара ключей, открывашка для консервов, ранняя версия AOL CD ROM. И еще одна фотография в рамке. Прекрасная рамка, кажется, из клена. Отец. На том же пляже в Корфу. Синие шорты, маленькие солнечные очки в стиле Джона Леннона. Загорелый, лоснящийся, накачанный, указывающий пальцем на камеру. Он что-то говорил, я не мог вспомнить, что. Но это явно было что-то умное и смешное. Отец всегда был забавным в отпуске. Он мог рассмешить всех нас своими хорошо запоминающимися шутками, байками. Он всегда вел себя непринужденно с людьми. К концу отпуска у нас был большой список друзей, новые открытки к Рождеству, новые «лучше не сгибай» конверты, которые взрывались праздничными салютами. Хотя в темном имении Хэмптон Корт эти трофеи социального опыта выглядели не на своем месте.

Я достал фотографию отца из ящика и поставил рядом с остальными. Его улыбка делала всю остальную группу менее жалкой. Он приободрял их, наполнял радостью.

Если бы я тогда не повесил трубку… Если бы это «бац — ты мертв» не произошло. Что тогда? Я раздумывал. Было бы все по-другому? Или же все события, произошедшие с отцом за его последнюю неделю, повлияли еще на кого-то?

Я вспомнил порхающую лесную нимфу: молчаливую, гротескную, прекрасную. Она была предвестником несчастья. Я должен был узнать это по ней.

Часть вторая

26

«Дельта Эйрлайнс», рейс 106.

Отправляемся вовремя.

Но мы опаздывали. Нет, мы не собирались садиться на самолет с большим запасом времени, просто не хотелось бежать за 767-м «боингом» по взлетно-посадочной полосе номер один аэропорта Кеннеди.

Мы смотрели на план аэропорта, пытаясь найти стойку регистрации. Буквы алфавита, цифры, иероглифы — ох уж этот язык аэропортов!

Мужчина у стойки регистрации, увидев, как стремительно мы бежим к нему, посмотрел на часы и только покачал головой.

— У вас есть багаж, который вы будете сдавать? — Его пальцы танцевали по клавиатуре, и глаза, полные упрека, сканировали монитор компьютера.

— Нет, — ответила Кэрол.

— Тогда все в порядке. — В его голосе слышалось разочарование, словно он хотел сказать, что пассажирам первого класса не мешало хотя бы раз в жизни быть поорганизованней.

Служащий взял наши паспорта. Паспорт Кэрол он отдал сразу же. А вот мой он открыл на странице с американской визой и прижал его стэплером, пока атаковал клавиатуру. Он пристально всматривался в монитор.

Интересно, как бы я почувствовал себя, если бы он нажал на кнопку под стойкой и здесь появились бы представители миграционных служб, которые вежливо, но непреклонно сказали бы мне, что Соединенные Штаты будут моим домом до конца жизни?

Мужчина еще немного побарабанил по клавиатуре. Его рука потянулась под стойку.

Он достал два посадочных талона.

— У вас все в порядке. Идите сразу же к выходу 42. У вас забронированы места 2А и В. Приятного полета.

Мы побежали.

— Это все ты, — прошипела Кэрол, когда мы пробирались в начало длинной очереди перед постом службы безопасности, не обращая внимания на недружелюбные взгляды.

Да, это все я. Телефонный звонок от Раджа Шетиа — младшего консультанта из «Аскари». Сунил Аскари — крыса! Встать в шесть часов утра по бомбейскому времени, чтобы сказать мне, что все готово для нашего прибытия.

— Мог бы поговорить с ним и в машине.

Я мог бы, но не сделал этого. Радж Шетиа просто не хотел закрывать рот. Этот парень был взволнован, он хотел обговорить ВСЕ детали. И невозможно было оборвать его на полуслове.

Наша ручная кладь выехала из рентгеновской камеры.

Мы снова побежали.

— На который час он назначил встречу? — бросила через плечо Кэрол.

— В восемь утра в офисе «Кетан Секьюритиз».

У нас не будет времени, чтобы отдохнуть, перед тем как приняться за работу.

Нам надо было пройти еще один паспортный контроль перед посадкой на самолет. А вдруг позвонили со стойки регистрации, что надо остановить одного пассажира?

— Вы как раз вовремя, — улыбнулась стюардесса. Она оторвала корешки от посадочных талонов и отдала их нам вместе с паспортами.

Мы нашли свои места, плюхнулись на них и посмотрели друг на друга. Кэрол стукнула меня журналом, которые выдавались на время полета, и еле слышно прошептала: «Дурак». Затем она посмотрела в иллюминатор.

Когда самолет достиг оптимальной высоты полета, мы начали приводить в порядок свои гнездышки, заполняя жизненное пространство вокруг себя всякой всячиной. Скорее всего, эти вещи так и останутся лежать неиспользованными, и велика вероятность того, что мы просто забудем их здесь.

Кэрол достала пижаму из пакета.

Внезапно она ткнула пальцем в две черные папки, лежащие у меня на коленях:

— Ты что, собираешься работать?

В начале полета у меня всегда возникало желание позаниматься делами, но обычно это желание так и оставалось неосуществленным.

— Может, попробую — посмотрим, какими окажутся последующие тринадцать часов полета.

Кэрол привлекла внимание стюардессы. Она быстро просмотрела, что предлагалось из фильмов, наклонилась ко мне и указала на один из них, который ей понравился. Можно сказать, что она просто ткнула в него пальцем.

— Я могу посмотреть этот фильм?

— Конечно, мисс.

Я посмотрел на список фильмов, но меня ничего не заинтересовало.

— Ты знаешь, что бомбейская киноиндустрия самая большая в мире? — сказал я.

— Да ладно, — Кэрол не была особо заинтересована.

— Болливуд. Он производит тысячи фильмов в год. Преимущественно мыльные мюзиклы.

— Людям нравятся мюзиклы. По-моему, именно поэтому индийцы и делают их в большом количестве, Фин. Почему ты говоришь об этом так высокомерно?

Неужели? Ну, может быть.

Я взял свою пижаму и сумку со всякой мелочью.

— Пойду переоденусь.

Когда я вернулся, Кэрол уже разобрала свое кресло, превратив его в кровать. Все, что я мог видеть, — это завиток волос, торчащий из-под одеяла, в которое она завернулась. Она вся закрылась, а я, наоборот, был раскрыт. Фильм лежал на подлокотнике.

Я откинул экран телевизора и надел наушники. Новости. Я быстро переключил программу.

Вскоре после этого принесли еду. Передо мной постелили белую скатерть, на нее лег целый арсенал приборов, баночек со специями, блюдце с маслом. На все это ушло часа два.

Медленными глотками я пил бренди «Реми». Осушил бокал до дна. Ну, теперь можно и поспать.

Но я не мог заснуть. Я крутился и вертелся на месте. Сиденье было очень удобным, но сон так и не шел.

Я сел прямо и осмотрелся. Все остальные пассажиры либо смотрели что-нибудь по телевизору, либо спали. Приведя сиденье в вертикальное положение, я поднял с пола черные папки.

Папка по сделке. «Проект „Бадла“». Я положил ее назад, тем более что уже все было прочитано, так как я сам почти все и написал.

Папка Терри. Небольшая белая бирка на корешке: «Индия, зак. и инф.». Как я понял, это были «законы и информация».

Содержание. Господи, у Терри было около семидесяти папок в кабинете, неужели он сделал содержания для всех? Скорее всего, да.

Первая часть — положения. Я просмотрел содержание: валютные биржи, правила ведения дел на бирже, наращение капитала, денежные рынки. Содержание шло до конца страницы. Все это заслуживало внимания, но было очень скучно.

Я знал, что в деталях черт ногу сломит. Подходящий мир для князя тьмы. В этом копались только юристы.

Вторая часть — информация. Всего один подзаголовок: вырезки из газет. Живой, интересный материал, по крайней мере, если сравнивать с первой частью.

Пролистав первую часть, я начал просматривать газетные статьи. Все они были аккуратно отксерокопированы. На верху страницы черной ручкой была написана дата и источник вырезки. Индийская «Таймс», лондонские «Таймс», «Уолл-стрит Джорнал», «Геральд Трибюн» и ее двойники — «Америка Дейли», «Эйжа Уик». Газеты из Бомбея, Дели, Калькутты и еще множества городов, о которых я никогда не слышал.

Одни статьи были посвящены сделкам, в которых принимала участие «Клэй и Вестминстер», другие Терри счел интересными и информативными, стоящими занесения в его архив. Затем шел раздел с закладками.

Аферы.

Их были сотни. Аферы, связанные с незаконным участием государственных структур в бизнесе, с финансированием мятежников, со сделками на фондовых рынках, с вырубкой лесов. Аферы под заголовками: «Бофорские аферы». Аферы с участием нерезидентных индийцев. Аферы против них.

Дальше шли истоки афер, оффшорные Эдемские сады. Сначала реальные места: Каймановы острова, Кипр, Антильские острова, остров Маврикий, Либерия. Затем вымышленные места, которые придумывали разные ловкачи, желающие выдать несуществующее за реальное, чтобы какой-нибудь идиот заплатил за это: Утопия, Королевство Энен Кио, Мельчизидек. Настоящее безумие. Как же дурачили людей эти дельцы! Но все же кто-то попадался на удочку. В этом был соблазн сверхприбылей, тайн, ну и еще кое-чего.

Дальше раздел «Золото». Даже само слово блестело. Только короткая статья — маленькая заметка — о том, как индийские рабочие в Персидском заливе — официанты, инженеры, водители такси, слуги нефтяных магнатов — использовались в качестве курьеров для ввоза золота в Индию. О том, как они потом везли деньги домой, затем отдавали их маклерам — хаваладарам, которые в свою очередь отмывали их на бирже. Курьерам платили лишь пару рупий, а те, кто финансировал все мероприятие, получали баснословные барыши. Низкопробное злодейство. Правительство Индии получало таможенные пошлины за ввозимое золото, поэтому оно не особо возражало.

Но, оказалось, возражал мой отец. Он возражал против того, чтобы заработать несварение желудка от того несъедобного компромисса, что примостился, как хрящ, в его «наполовину съеденном» файле. Я не мог поверить в то, что могло быть что-то еще. Мог ли этот незначительный нелегальный поток золота привести отца к подножию ступеней Башен Молчания?

Я повернулся к Кэрол. Она крепко спала.

Наши жизни сошлись в постели. Где же еще они могли соединиться?

Джей Джей Карлсон. Для каждого из нас Джей Джей стал катапультой в иной мир, где старые принципы уже не действовали. Я вдруг осознал, что события пятилетней давности — падение моего отца — не помогли мне пересмотреть свои ценности. Это было его проблемой, а не моей. Моя мать должна была разобраться с этим, не я. Но теперь… Сила разрушения, которая дремала все это время, теперь просыпалась, объединялась с Джей Джеем, с текущими событиями, перешептываясь с заговорщиками из моей схемы. Это говорило о том, что наступило время разобраться с незавершенными делами.

Я попросил колу. Пузырьки ударялись о мое небо. Очищали его. Я стал посасывать кусочек льда.

Я снова посмотрел на Кэрол. Может быть, она и не спала. Возможно, она свернулась в клубок под одеялом, и ее глаза застыли от ужаса. Ее сердце разрывалось от чувства вины, и все ее внутренности сжимались в тугой узел, как шнурок на ботинке. Мне казалось, что она отодвигается от меня и какой-то поток размывает мосты между нами.

— Ты спишь? — прошептал я как можно громче.

Она слегка простонала во сне и перевернулась на другой бок. Ответа не последовало.

Папка Терри соскользнула с моих коленей. Я не стал поднимать ее. У меня еще хватало работы на эту ночь.

Наконец-то я почувствовал, что могу заснуть.

27

— Ты странный.

Кэрол держала стакан апельсинового сока прямо передо мной. Она уже успела уложить волосы, накраситься и переодеться в джинсы и футболку. Ее смятая пижама лежала на полу.

— Почему странный? — с трудом выговорил я. Мне было плохо, и апельсиновый сок не улучшил ситуацию.

Она оглянулась, словно боялась, что кто-то будет подсматривать за нами, а затем провела рукой по щетине на моем подбородке.

— Мы платим пять тысяч долларов за место, которое в любой момент можно переделать в большую кровать, а ты спишь сидя, — она рассмеялась. — Это что, какая-то индийская штучка, как кровать из гвоздей?

Я посмотрел на часы — проспал целых девять часов. Это был лучший сон за всю неделю.

— Ты проспал завтрак или второй обед, — сказала она. — Короче говоря, я принесла апельсиновый сок, чтобы взбодрить тебя, — Кэрол шмыгнула носом. — От тебя немного пахнет перегаром.

Я подозвал стюардессу и попросил принести мне колу. Пузырьки взрывались у меня во рту.

— Ты посмотрела фильм? — спросил я.

Кэрол кивнула.

— Ну и как?

— Неплохо. Как раз то, что мне было сейчас нужно.

Самолет потихоньку снижался, изменился шум двигателей.

Кэрол подняла шторку иллюминатора. Не было видно ни зги.

— Мне кажется, мы садимся.

Я и забыл, каким может быть дождь. По сравнению с ливнем в Бомбее в Нью-Йорке лишь изредка моросило. Здесь дождь шел по-настоящему, сплошной стеной, не прекращаясь.

Уже выйдя из зала для прибывающих, наш водитель прокладывал нам дорогу среди толпы. Вокруг все было запружено людьми. Он держал зонт лишь над Кэрол, игнорируя меня. Мальчишки сновали вокруг нас, как головастики, предлагая донести наши чемоданы, проституток, отели, машины, сестер — одним словом, все, что могло возжелать наше иностранное сердце. Мы прошли через флотилию черных и желтых такси, водители которых руководили загрузкой неимоверных грузов и огромного количества людей.

Пять лет назад мы с матерью сели на жесткое заднее сиденье одного из таких такси, и я попытался объяснить водителю, куда нам нужно было ехать, на что водитель рассказал мне, куда он нас повезет. Демонстрация смекалки местных жителей и легковерности приезжающих.

На этот раз все было гораздо проще. Мы ехали в отель «Тадж». Водитель знал, где он находится, поэтому нам не пришлось ничего объяснять. Но запах и хаос, царившие здесь пять лет назад, ничуть не изменились: пахло плохо прожаренным мясом, приправленным потом и специями.

Мы забрались в машину, «мерседес» С-класса. Это была не машина, а огромное убежище. Капли дождя успокаивающе барабанили по крыше. Огромный дворник махал по стеклу, позволяя нам краем глаза видеть весь этот мокрый мир снаружи машины.

— Здесь славно, — сказала Кэрол в тот момент, когда водитель промчался мимо вереницы медлительных тележек.

А мне было неуютно.

Мне хотелось поговорить, но не о Бомбее, не о его обветшалых достопримечательностях, еле видных через пелену дождя. Мне хотелось поговорить о Кэрол и обо мне, о том, куда мы направлялись. Мне хотелось поговорить о проекте «Бадла». О Джей Джее. О моей схеме. О моем отце. О моем страхе. Мне хотелось заполнить эту огромную немецкую машину легкой болтовней. Но я не мог. Водитель на переднем сиденье громоздился, как огромный черный микрофон, как записывающее устройство, которое могло донести наш разговор тем людям, которым не следовало бы знать его. Паранойя? Возможно, но меня все равно подташнивало.

Кэрол смотрела в окно. Она рисовала круги на стекле, и как только в поле ее зрения попадало что-нибудь, заслуживающее внимания, поворачивала голову. Кэрол была полностью поглощена окружающим. Мне нравилось, как она сразу же заинтересовывалась тем, что делала. Мне нравилось, как она сидела, и я хотел обнять ее.

Спустя некоторое время она откинулась на спинку сиденья и удрученно покачала головой:

— Как все эти люди живут просто так, на улицах?

Как? Как я или Кэрол могли понять ежедневную битву нищих за жизнь в таком городе, как Бомбей?

— Они живут, потому что им приходится так жить, — ответил я.

— Наверное, большинство приезжает сюда из деревень? — Она замолчала. — Но почему же они остаются здесь? Почему никто не скажет им, что не надо приезжать?

Я не знал. Конечно, это было глупо, но в деревнях вообще было нечего делать.

Может быть, все страны просто похожи. Я сказал:

— Почему официантки из Канзаса собирают вещи и едут в Лос-Анджелес, надеясь, что в тот же миг, как они войдут на студию «Парамаунт», они получат главную роль?

Кэрол немного подумала.

— Они верят в мечту, — ответила она. — И иногда их мечты сбываются. Есть таблетки для похудания, и ты знаешь, что они не помогают, но все равно покупаешь их. Это как лотерейные билеты. Люди все равно будут покупать их, какой бы низкой ни была вероятность выиграть.

Возможно, Кэрол была права. Я представил себе Пабло Точера, выкрикивающим «Эврика!» и грызущим ногти в ожидании моего приезда в отель. Он позвонит мне и скажет, что он со всем разобрался. Со всем. Ну а если серьезно, то Пабло, скорее всего, будет хвататься за живот одной рукой и за сердце другой в карете «скорой помощи» по направлению к больнице, когда узнает о моем отъезде. И это было результатом моего телефонного звонка из аэропорта, когда я сообщил ему, куда летел.

Кэрол нарисовала еще один круг на стекле и вернулась к миросозерцанию.

— Смотри, пляж, — сказала она спустя некоторое время.

Это был пляж Чоупатти. Мы подъезжали к отелю. Я наклонился через плечо Кэрол и посмотрел в окно. Пустынный песчаный пляж. Моря не было видно. С одной стороны песчаной бухты возвышался холм Малабар. Свет из окон квартир миллионеров уверенно озарял верхушки деревьев.

Кэрол указала на холм:

— Что это за место?

Мой подбородок лежал у нее на плече, и я мог чувствовать ее запах. Даже после тринадцатичасового перелета она хорошо пахла.

— Район богачей, там есть даже висячие сады.

— Висячие сады, — прошептала Кэрол. — Как романтично!

А рядом с висячими садами были Башни Молчания. Унылые каменные амфитеатры для умерших парси[9], спрятанные за плотной завесой из деревьев и навещаемые только священнослужителями да грифами. Мой отец хотел умереть в одном из тех разрушающихся котлов. Что могло заставить его приблизиться к такому месту?

Кэрол опять откинулась на спинку сиденья и теперь смотрела прямо через лобовое стекло.

— Прости, — сказала она.

— За что?

Она прикоснулась к моей руке и сразу же отодвинулась:

— Бомбей. Твой отец. Все это, наверное, слишком тяжело для тебя. Мне следовало бы быть более чувствительной.

— Все в порядке, — ответил я. — Я справлюсь.

Через пятнадцать минут мы уже ехали по огромной, залитой светом территории отеля. Кэрол вытянула шею, чтобы увидеть огромный трехкупольный не отель, а настоящий собор в викторианском стиле.

Машина въехала под навес. Даже несмотря на то что было два часа ночи, здесь жизнь не замирала ни на минуту. Целая армия обслуживающего персонала в тюрбанах открывала двери постоянному потоку посетителей, возвращавшихся после вечеринок, или для новых гостей, а громкоговорящая система оповещения информировала о номерах машин тех, кто собирался уезжать. Здесь было душно.

Мы стояли на ступеньках, покрытых красным ковром, пока наш багаж доставали из такси.

Кэрол казалась встревоженной.

— Нам надо поговорить, но не сейчас.

— Когда? — спросил я.

— Не сегодня. И не пытайся пробраться в мой номер. Можешь даже и не думать, что я приду в твой. Ясно?

Я замер. Я предполагал, что что-то подобное должно произойти, но все же ее слова причинили мне боль.

— Хорошо? — В ее глазах была мольба. Кэрол выглядела болезненно бледной. Я хотел сказать, что нужен ей.

Но в итоге я передернул плечами и ответил:

— Ты клиент.

Неподалеку от нас стоял человек небольшого роста в сером костюме. Казалось, он внимательно следил за нами. Вряд ли он работал здесь, слишком неопрятно он выглядел, слишком неуверенно чувствовал себя.

Он дергал пальцами небольшую бородку, из-за которой казался старше своих лет.

Наконец он приблизился к нам.

— «Клэй и Вестминстер» и «Джефферсон Траст»? — спросил он, держа руки у пояса, как будто на кобуре, готовый протянуть их для рукопожатия, если мы первыми сделаем какое-либо движение.

— Да, верно, — ответил я осторожно, демонстрируя недоверие местному, которого не знал, но который, казалось, знал меня.

Мужчина улыбнулся, и его рука слетела с кобуры.

— Радж Шетиа, помощник мистера Аскари. Я здесь, чтобы убедиться, что все в порядке. Мисс Амен, очень приятно видеть вас. Мистер Бордер, вы выглядите точно так, как я себе вас и представлял во время телефонного разговора.

Теперь он был весь взволнован, и его руки, сорвавшись с места, не могли остановиться, он не мог перестать жестикулировать.

— Пожалуйста, пожалуйста, проходите, — Радж ввел нас в отель. — Как долетели? «Дельта Эйрлайнс». Американская компания. Самая лучшая.

Мы подошли к стойке администрации. В вестибюле царил тот же хаос, что и у входа в отель.

— А машина? «Мерседес». Я лично организовал это.

— Машина была замечательной, Радж, — поблагодарила его Кэрол.

Радж Шетиа покраснел, взволнованный неожиданной фамильярностью женщины.

— Я зарегистрирую вас, — пробормотал он и побежал к администратору.

Кэрол ничуть не смутилась, она была в восторге.

— Разве Бомбей не переименован в Мумбай? — сказала она. — Ну, знаешь, как Пекин в Бейджинг. Мне больше нравятся старые названия. Это будет нормально, если я скажу Бомбей?

— Выбирай любое, — сказал я, не особо заботясь об этом. Может быть, место и поменяло имя, но во всех остальных отношениях оно осталось тем же самым.

28

Дождь закончился, и на небе осталось только несколько облаков. Наконец-то мир прояснился после бури прошлой ночью.

Я шел по набережной к Индийским Воротам. Небольшие птички бросались вниз на валуны и волнорезы чуть дальше по побережью, а высоко надо мной кружили призраки. Кра, кра, кра. Я успел забыть крики этих черных призраков. Несмотря на то что было жарко, я весь дрожал.

Я уже поговорил с Пабло Точера утром. Не было ни выкриков «Эврика!», ни сердечного приступа, и это уже было что-то. Он был растерян, раздражен и взволнован. Он опять разговаривал с Манелли. Пока обвинений не было, но скоро, очень скоро они появятся. Сначала будут групповые иски от жертв, от администрации Манхэттена. А что с документами, Пабло, что с салоном «макларена»? «Дэлавер Лоан»? М-да. Никто не найден, ни с кем еще не говорили, никаких исков с моей стороны. А почему нет? Все, что я услышал от него, так это то, что мы живем в чокнутом мире. Мне не нужен адвокат, который получает четыреста долларов в час за то, чтобы сказать это.

Я остановился рядом с Воротами — мрачной триумфальной аркой, и посмотрел в ее темный изгиб.

Вдруг кто-то дотронулся до меня. Я вздрогнул и обернулся.

— Мистер Бордер, сэр.

Это был Радж Шетиа. Он быстро отступил назад на несколько шагов.

— Надеюсь, я не испугал вас. — Он выглядел взволнованным, словно боялся, что я поколочу его за вторжение в мои мысли. — Я увидел вас из отеля и вышел, чтобы поприветствовать вас.

Я улыбнулся и протянул руку.

— Я просто пошел прогуляться. Утренний променад, — я сказал это таким тоном, словно это был ежедневный ритуал английского джентльмена. Возможно, Радж Шетиа ожидал такого ответа. Я никогда не гулял и, как правило, завтракал в своем офисе. Какого черта я возомнил о себе?

Радж крепко пожал мою руку, чуть не сломав. Мы посмотрели на арку.

— До того как изобрели самолеты, — сказал он, — это было первой достопримечательностью, которую видели великие гости Бомбея. С борта корабля.

Я знал это. Это было написано в любой книжке для туристов.

Взглянув на залив, я увидел лишь темные грузовые корабли да старые танкеры, покачивающиеся на глади воды цвета чая с молоком. Не было ни одного круизного лайнера, спешащего к пристани. Никаких пассажиров, свешивающихся с поручней, никакого конфетти и серпантина, летящего в приливную волну.

Радж посмотрел на часы:

— Нам уже надо ехать в офис. Я должен убедиться, что мисс Амен готова.

Когда мы шли назад в отель, Радж заметил, что я смотрю на фасад здания.

— Вам нравится «Тадж»? — спросил он.

В других обстоятельствах, может быть, он мне и понравился бы, но на тот момент «Тадж» напоминал мне о помпезных приморских английских отелях, напыщенных, слишком больших и несколько матриархальных. Его интерьер был роскошным, но в самом отеле было слишком много узких коридоров и темных мест, которые вызывали головокружение и клаустрофобию. Однако мой номер был очень даже неплох. Наверное, я должен был быть благодарен. Пять лет назад нам с матерью пришлось жить не в апартаментах гостиницы, а в заплесневелой комнатке в отеле, у которого не было ни одной звезды.

Кэрол ждала нас около стойки администратора. На ней была серая юбка ниже колена. Макияж был практически незаметным, пастельных тонов, волосы были уложены без изощрений. Шелковый топ кремового цвета довершал ее спартанский ансамбль.

— Здесь превосходно, — сказала она. — Ты был в ресторане?

Я отрицательно покачал головой. Нет, я туда не ходил. У меня в номере стоял термос с кофе, и этого было достаточно, а потом я пошел на прогулку.

Кэрол выглядела расстроенной, словно я испортил ее вечеринку. Мне показалось, что она скоро поговорит со мной об этом.

Радж подвел нас к «мерседесу».

Мы приехали в район, отстроенный в викторианском стиле рядом со зданием фондовой биржи, где улицы, места для парковки, машины и люди сражались за постоянно уменьшающееся пространство. Наш «мерседес» смотрелся здесь как гиппопотам в птичьей клетке. Кэрол была полностью поглощена цирком, царившим вокруг машины. Двадцать минут она была беззаботной туристкой.

Машина остановилась.

— Мы выйдем здесь, — Радж отбарабанил инструкции водителю. Я попытался разглядеть, где же в этом нагромождении зданий и магазинчиков мог находиться офис «Кетан Секьюритиз». Одна сторона улицы полностью состояла из витрин магазинов и прилавков, ломящихся от фруктов и овощей, частично закрытых машинами и такси. На другой стороне улицы стояло огромное здание, полностью закрытое строительными лесами.

Радж указал зонтом на проход, отделявший этот дом от его более удачливого соседа.

Проход между зданиями был не больше лаза в заборе, но строители умудрились поставить свои ненадежные, шатающиеся леса и туда, а их распорки уходили на полдюйма в грязную воду.

— Осторожно, канализация, — предупредил Радж. По центру прохода текла небольшая речка — следствие вчерашнего ливня. И все это текло по направлению к огромной мутной луже. Оттуда воняло гнилыми овощами и испражнениями, и даже крысы бежали от этого места, как с тонущего корабля.

Радж остановился перед огромной стальной дверью, нажал на звонок и прокричал что-то. Спустя некоторое время дверь распахнулась, и в темный проход ворвался яркий свет.

Мы шли по бесчисленным едва освещенным коридорам, спускались и поднимались по бессчетному количеству маленьких лестниц. Люди вжимались в стены, когда мы проходили мимо, одни приветливо улыбались, другие смотрели на нас как на оккупантов. К тому времени, когда мы остановились перед огромной дубовой дверью, я окончательно потерял всяческую ориентацию.

Мир за этой дубовой дверью сильно контрастировал с тем, что нам довелось увидеть до сих пор: огромный стол для совещания из тикового дерева. Вокруг стола сидели пять человек, перед каждым из них лежало по блокноту, карандашу, стояли кувшин и стакан. Ближе к центру стола располагались три огромные мраморные пепельницы.

Четверо мужчин встали. Один даже не двинулся со своего места. Его рука была перекинута через спинку стула, из-за чего один из рукавов натянулся. Он смотрел в окно на буйство зелени, пятна красных, желтых фруктов и на ослепительные блики цветов. Птицы, экзотичные, немыслимых раскрасок, в неистовстве кружились в небе.

Сунил Аскари не смотрел на птиц, он просто выказывал свое презрение ко мне.

Какого черта. Я посмотрел на других.

Было не сложно определить, кто был главным, — старейшиной. Седой, худой, чуть более шести футов ростом. Его зубы сверкали, как в рекламе зубной нити. Он ничуть не страшился своего возраста, главный по пиару Болливуда, поддерживающий себя в форме с помощью личного тренера.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — произнес он. Казалось, приветствие относилось только к Кэрол, которая дернулась, сделав несколько шагов к нему, чтобы пожать руку. На мгновение мне показалось, что она была готова сделать реверанс.

Он попросил нас сесть.

— Меня зовут Ашиш Кетан, — представился он, сложив ладони в форме вигвама индейцев. На его запястье красовались золотые часы «Ролекс», на одном пальце сияло не кольцо, а огромный самородок золота, по-видимому, ничего не весящий на его мускулистой руке. Он махнул рукой в сторону моложавой черноволосой копии самого себя. — Это Парвес Кетан — мой старший сын и исполнительный директор. Мой второй сын Даминдра не может в данный момент присоединиться к нам, так как занимается делами. Я считаю «Кетан Секьюритиз» храмом совершенства и надеюсь, что вы оцените усердную работу моей семьи и работников.

Все кивнули.

Он махнул рукой в другую сторону.

— Мистер Сунил Аскари, босс «Аскари и Ко» — самой надежной юридической компании в Бомбее. Своим нынешним положением она обязана своему выдающемуся боссу. «Джефферсон Траст» повезло с такой командой.

Аскари уже сидел нормально, удовлетворенный моим местоположением — на противоположном конце стола, прямо напротив него.

Он улыбнулся и не без ложной скромности принял комплимент, кивнув в ответ своей венценосной головой.

Ашиш Кетан быстро представил своего юриста — желчного и потного мужчину из менее известной компании, «Джайвалла и Ко». Кетан не стал представлять нам посыльного из «Джайвалла» или Раджа Шетиа.

Последовала небольшая пауза, затем Кетан повернулся к Кэрол.

Я заметил, что она быстро что-то чиркала в своем блокноте. По крайней мере не чертиков, а нервную вязь слов, черточек и звездочек. Речь.

— «Джефферсон Траст» очень рада сотрудничеству с «Кетан Секьюритиз». — Она говорила уверенно и даже не смотрела в свои записи. — Глава нашей компании, которого, я полагаю, вы встречали, — Кэрол сделала паузу, а Кетан уверенно кивнул головой, — желает вам всего наилучшего. Он послал меня, поручив сделать все возможное для скорейшего завершения сделки, — она опять замолчала. — Чак Кранц просит извинить его. Он очень хотел приехать, но он должен подготовить всю документальную базу в Нью-Йорке по сделке.

Да, правильно. Чак Кранц считает Бомбей выгребной ямой, и у него есть дела получше.

Кэрол сказала еще несколько банальных фраз и затем успокоилась, довольная своим выступлением. Казалось, все за столом тоже были удовлетворены. Ашиш Кетан смотрел на нее как на любимую дочь, как будто Парвес Кетан был всего лишь какой-то микросошкой.

Старший Кетан кивнул Аскари. Последний, в свою очередь, щелкнул пальцами Раджу.

До этого момента Радж был сжатой пружиной, которая по сигналу Аскари разжалась в панике. Аскари передали небольшую кожаную папку. Он надел очки для чтения на кончик своего акульего носа, затем сердито посмотрел на Раджа и вернулся к папке.

— Бумаги для регуляторов уже отправлены, и сейчас с ними все улажено.

А вот это уже было интересно: эти бумаги предназначались моему клиенту «Джефферсон Траст» на подпись, и я не видел ни одной из них.

— Нам их показывали? — спросил я. Я почувствовал, как в комнате воцарилась напряженная тишина из-за того, что я осмелился прервать Сунила Аскари.

Он даже не посмотрел на меня.

— Наш общий клиент «Джефферсон Траст» видел их, одобрил и все подписал.

Я взглянул на Кэрол. Она была сбита с толку. Я был более чем уверен, что она не видела их, иначе она сказала бы мне. Это было бесцеремонно. Ничто не должно было проходить мимо внимания «Клэй и Вестминстер», а уж тем более это не должно было пройти мимо внимания главного консультанта по инвестициям «Джефферсон Траст».

Я не стал продолжать дебаты, решив разобраться с этим после совещания.

— Я могу продолжать? — Аскари обвел комнату глазами, но так и не посмотрел на меня. Другие тоже не смотрели на меня. Вот, я уже стал прокаженным. — Из «Клэй и Вестминстер» выслали черновики соглашений, — он упорно не упоминал мое имя, — но нам пришлось доработать их, чтобы привести в соответствие с индийским законодательством.

— А анкету заполнили? — поинтересовался я. Тридцать страниц, полных вопросов, для ответов на которые понадобилась бы вечность.

— Все готово.

Этого не могло быть. Может, отписка и была готова. Неужели все было сделано? Нет.

Аскари снял очки, как будто хотел этим жестом уменьшить меня до назойливого комара.

— Кажется, вы удивлены, мистер Бордер.

— Да. И впечатлен, если…

— Если что? — Это был старший Кетан. Он уже не улыбался. — Впечатлены тем, что мы справились с вашим заданием? Вы это хотели сказать? Вы впечатлены тем, что бизнесмены из Индии могут сравниться с вашим англосаксонским профессионализмом? — Было очевидно, что на меня шло цунами.

— Нет, сэр, конечно же, нет. Просто в анкете было достаточно много вопросов. По-моему, довольно трудно ответить на них за такой короткий срок.

— Вы думали, что мы не умеем вести дела и не сможем ответить на ваши вопросы?

— Прошу вас, нет…

— Или что мы не справимся с заданиями, которые вы прислали?

— Боже, нет. Прошу прощения, если я обидел вас.

Младший Кетан стучал ручкой по блокноту:

— Мне кажется, мистер Бордер не уважает нас.

— Это абсурд, — сказал я.

Старший Кетан встал и схватился за свое кольцо, как будто был готов сорвать его с пальца и запустить его в меня.

— Итак, мы теперь — абсурд?!

Аскари простонал.

— Мистер Бордер — юрист, а не дипломат, — он улыбнулся Кэрол. Она сидела, не шевелясь. — У него был длинный перелет и, возможно, у него обезвоживание.

Старший Кетан шмыгнул носом. Может быть, для него быть обезвоженным означало перебрать лишнего.

— Я прошу прощения, если я кого-то обидел, — сказал я. — У меня не было такого намерения.

И старший и младший Кетан проигнорировали мои извинения.

Казалось, Аскари ликовал, его первая задача уже была выполнена.

— Итак, на чем я остановился?

В течение последующих двух часов я источал неприятный запах в этой комнате. И в тех редких случаях, когда мне удавалось вставить слово, я практически слышал звук прищепок для белья, хлопающих на носах. Обязанности по проведению сделки были распределены — все значительные дела достались Кэрол и Аскари, а мелкие — мне и Раджу. Принесли чай, меня обслужили в последнюю очередь и с неохотой. Обговорили планы на вечер, в моем присутствии не нуждались.

Аскари только радовался этому.

Когда мы собирались уходить, старший Кетан показал на юбку Кэрол. На кайме было пятно засохшей грязи. Он угрожающе посмотрел на Раджа.

— Как это произошло? Это же была всего лишь небольшая поездка, и дождь уже не идет.

Радж рассказал о затопленном проходе.

Кетан был в ужасе:

— Вы шли там?

— Ничего страшного, — сказала Кэрол, отряхивая юбку, — у меня много чистой одежды с собой.

Кетан сказал что-то на хинди, и Радж остолбенел. Скорее всего, он сказал, что входить в здание через его анус было плохой идеей и что некомпетентных сотрудников увольняют не по их желанию.

Все пошли к выходу. Когда я присоединился к остальным, Аскари стоял как раз позади меня. Я услышал, как он щелкал зубами, словно точил их.

— Вы и Радж Шетиа пойдете в информационный зал в Нариман Пойнт, там вы сможете лично убедиться, что на все ваши вопросы ответили.

Предполагалось, что Аскари будет моим юристом здесь, а никак не наоборот. Я хотел послать его куда подальше, но понял, что смогу сделать все по-другому. Придется попридержать язык. Не будем спорить сегодня.

Должно быть, Аскари понял выражение моего лица.

— Над каждым из нас стоит кто-то еще, — сказал он. — Даже я должен отвечать за многие вещи.

Я отвернулся от него, не ответив. Я смотрел, как Кэрол болтала с Кетаном. Но прежде чем я отвернулся от Аскари, я заметил кое-что в выражении его лица — искорки от перца на сигаре Эрни — страх.

Мы с Раджем подошли к зданию, сильно напоминавшему пятнистую коробку из-под хлопьев. Информационный зал находился на двадцатом этаже, его окна выходили на Аравийское море.

Я был готов увидеть фабрику по переработке бумаги в документации. Но нет. Все было аккуратно разложено, папка за папкой, по закладкам. Все было объединено с анкетой, которую я им послал. Я прошелся вдоль стола, разглядывая материалы, словно я был губернатором штата, осматривающим почетный караул.

Аскари был прав — похоже, все было готово.

— Кто все это сделал? — спросил я.

Радж робко потормошил бородку и ответил:

— Я, сэр. Я и еще юрист из «Джайвалла и Ко». Конечно, под надзором мистера Аскари.

— Да, конечно.

Я по случайному выбору просматривал папки с корреспонденцией между «Кетан Секьюритиз» и Индийской фондовой биржей. Как правило, регуляторы жаловались на дополнения и на отсутствие проблем. Но эти письма были полны похвал за менеджмент и заботу о клиентах. Казалось, что компания «Кетан Секьюритиз» была школьницей-медалисткой.

— Это впечатляет.

Радж кивнул головой в индийском стиле.

Я злился на себя из-за происшествия во время встречи:

— Как бы мне хотелось, чтобы он тогда правильно меня понял.

Радж начал размахивать руками:

— Это буря в стакане. Скоро все забудется.

Я сел:

— Давай-ка лучше займемся бумагами.

Я взял первую папку и прочитал ее. Ответ на вопрос 1. История и структура корпорации. Все было чертовски здорово за исключением нескольких дополнительных, тривиальных вопросов, которые я мог задать из чистого любопытства.

Радж вышел из комнаты, чтобы организовать чай, и вернулся с девушкой в красном сари. Она несла поднос с чашками и печеньем.

Радж взял одно:

— Английское. Надеюсь, вам понравится.

— Радж, ты живешь в центре Бомбея? — спросил я.

— В чоле, сэр.

— Что это?

— Жилье для таких людей, как я, сэр. В городе. Очень удобно. Но я коплю деньги и скоро куплю что-нибудь получше. Мистер Аскари очень щедр.

М-да, так же щедр, как Эбенезер.

— Как долго ты работаешь в «Аскари и Ко»?

Радж замолчал, как будто считал годы.

— С тех пор как окончил школу. Мои родители умерли задолго до этого, и мистер Аскари взял меня под свою опеку, — он опустил руку в карман пиджака, чтобы достать что-то, но потом передумал и ничего не достал. — Мою сестру тоже, — сказал он. — Мистер Аскари заплатил за ее обучение в хорошей школе в Бомбее, а потом еще заплатил за ее дальнейшую учебу в Штатах.

Насколько я понял, у Раджа была фотография сестры в бумажнике, но он почему-то не захотел показывать ее мне.

— Это очень щедро. Почему он сделал это?

Радж был удивлен:

— Потому что мистер Аскари хороший человек. Он помогает очень многим людям. — Шетиа не проникся моим цинизмом и уверенностью в том, что благотворительные акции в принципе направлены не на тех, кто нуждается в них.

Мне захотелось проявить заинтересованность, поскольку я и так уже расстроил достаточное количество людей за один день:

— Как зовут твою сестру?

— Приити.

Прекрасное имя, и я сказал это Раджу.

Его глаза были несчастными, как у спаниеля.

— Но она в Америке, и я очень скучаю по ней. У меня больше никого нет.

— Почему же ты не едешь к ней? Многие уезжают отсюда.

Радж теребил папку:

— Потому что я нужен мистеру Аскари здесь.

Прошел еще час и пять папок. Все было превосходно. Было несколько вопросов, которые надо было обсудить, но эти люди могли кое-чему научить международную юридическую фирму и мировой инвестиционный банк.

Радж широко зевнул и погладил живот. Да, должно быть, он очень устал, если смог все это сделать.

— Еще чая? — спросил он. Я тоже зевнул и кивнул.

Его карие глаза сузились, и он шаловливо спросил:

— Может быть, пиво?

— Боже мой, как низко. Почему бы и нет?

— «Кингфишер», «Калуани Блек Лейбл»? Или, может, поискать «Хайникен»?

— «Кингфишер». — Когда моя мать заснула после приема снотворного, я сидел на краю кровати в нашем грязном номере отеля и потягивал «Кингфишер». Я только что вернулся из морга и ненавидел всех и вся. Кроме нее. И пива. Ледяного пива, которое безразлично к тому, кому доставляет удовольствие.

Радж уже почти вышел из зала, но я остановил его.

— Тебе дать денег на пиво? — спросил я. Пиво было дорогим и приравнивалось к содомии в кругах правительства. Я знал цены.

Радж стал серьезным:

— Я угощаю вас, сэр.

— Спасибо, — сказал я. — И меня зовут Фин.

Он улыбнулся и вышел из комнаты.

Я подтащил к себе следующую папку. На корешке было указано — «Вопрос 18: договоры». Несомненно, это было еще шесть дюймов превосходства. Это становилось скучным, и у этих чудовищ не было никакого чувства юмора. Не было ничего, что могло бы вызвать подозрение у скептически настроенного юриста.

Предполагалось, что договоры являлись соглашениями, которые не должны касаться остального бизнеса, сделки, которые должны быть выделены отдельно для важного покупателя, так как могли содержать что-то необычное. Все выглядело прозаично: несколько вышедших из силы совместных договоров, спонсорское соглашение на чемпионат по крикету, несколько весьма щедрых поощрений для старшего персонала. И еще один: бартерное соглашение. Сделка, в которой говорилось о кое-каком количестве сторон, обещавших проводить свои денежные операции через «Кетан Секьюритиз» в обмен на дополнительные услуги. Рискованно в Индии, но не смертельно. Однако одна бумага все же выделялась из серой массы. Все же кое о чем я мог спросить.

В отличие от других документов, на этом соглашении первая страница была вся в пятнах, словно что-то попало на стекло копировального аппарата и размазалось.

Внизу страницы проглядывался серый завиток грязи, и с края этой грязи проглядывалась буква А. Через пару дюймов была видна еще смазанная буква И.

Я понял. Идиот. Почему я не заметил этого раньше?

На юридических соглашениях, как правило, стояло имя компании, которая проводила сделку. Я пролистал всю папку. Ни одна сделка не соответствовала своему автору.

«Типпекс», «Снопэйк», «Витаут». Грязью был не засохший корректор. Возможно, Радж, когда делал копии документов, забыл подождать, пока корректирующая жидкость высохнет.

Кто же тогда были эти юристы? Это должны были быть «Джайвалла и Ко» или их предшественники. Но здравый смысл подсказывал мне, что смазанное название было «Аскари и Ко». Я не знал больше ни одной компании в Индии, в чьем имени буквы А и И стояли так близко. Я посмотрел на дату соглашения — всего пару месяцев назад. Аскари должен был проинформировать нас, что работал с Кетанами всего несколько месяцев назад. Здесь мог произойти потенциальный конфликт интересов. Может быть, Аскари и сказал нам или, скорее всего, Чарльзу Мэндипу, но он мог просто махнуть рукой. Однако я был уверен, что Кэрол тоже не знала этого. Она бы сказала мне.

И кто-то очень сильно беспокоился из-за того, кто чьим адвокатом был и когда. Зачем же еще скрывать себя?

Радж вернулся с огромным бумажным пакетом. Он достал две бутылки и начал рыться в карманах, пока не извлек оттуда открывалку. Он помахал ею в воздухе:

— Чертовски здорово, Фин.

Я похлопал в ладони и отодвинул папку с договорами:

— Сколько бутылок ты купил, Радж?

Он склонился и щелкнул себя по носу:

— На сегодня хватит.

Пиво было хорошее, и Радж уже открывал вторую бутылку, пока я мучился еще с половиной первой. Я не хотел напиваться, но Радж мог упиться до чертиков, и я беспокоился, хотя это только сыграло бы мне на руку.

Я дождался, когда он открыл третью бутылку:

— Если мне надо поработать с бумагами сегодня вечером в отеле, могу я взять некоторые из них с собой, конечно, при условии, что верну их завтра утром?

Радж пытался выглядеть серьезным, но пивная пена на его бородке, как слюна на траве, делала его смешным.

— Мне сказали отбиваться от любого, кто захочет вынести отсюда что-либо, — он остановился и улыбнулся. — В вашем случае я лишь скажу, что не надо этого делать.

Итак, если мне хочется посмотреть что-либо без посторонних, мне придется сильно постараться.

Я снова погрузился в работу, чтобы проверить, что я тщательно все просмотрел. Я был заинтересован бартерным соглашением, но пока оставил его. Мне не хотелось, чтобы Раджу показалось, что это меня очень волнует. Его приставили ко мне, чтобы следить за мной, а не помогать мне. В конце концов, он собрал все эти материалы вместе, и все, что ему оставалось делать теперь, — так это попивать пиво да отвечать на мои вопросы.

Я просмотрел счета. Как правило, юристов интересуют особые условия: какие-нибудь заметки о прибылях и потерях или балансы, в которых кто-нибудь в один прекрасный день мог найти прорехи в блестяще проведенной сделке. Но с хорошей отпиской от аудиторов и небольшой маскировкой обнаружить проблему было достаточно сложно.

Я не стал копаться в особых условиях. Я сразу перешел к прибылям и потерям. Оборот был огромен. Прибыли также были большими и на протяжении многих лет не изменялись. Результаты превышали всяческие ожидания. Это был очень прибыльный бизнес. Более прибыльный, чем могло показаться с первого взгляда, поскольку в счетах были дополнительные статьи расходов, из-за которых доход компании резко снижался. Поэтому казалось, что «Джефферсон Траст» приобретала компанию за копейки.

Я все перепроверил. На этот раз я остановился на особых условиях. На первый взгляд, они не вызывали сомнений, но, используя свои знания в бухгалтерии и относясь ко всему со здоровым скепсисом, я понял, что все это было сделано для того, чтобы искусственно занизить прибыли. Возможно, для налоговых органов, возможно, по каким-то другим причинам.

Я еще раз просмотрел бухгалтерские документы. Огромные деньги уходили на нужды компании. Огромные! А большая разница между наличными, банковскими услугами и нуждами компании — серьезное испытание для хорошо работающего капитала.

Я потратил еще пару часов, но так ничего и не раскопал, даже с моей тонкой чувствительностью на все подозрительное. Если смотреть на документацию, то «Джефферсон Траст» покупала очень надежную компанию. Но я вспомнил, что этот биржевой маклер был Янусом.

Я зевнул.

Надо было выйти прогуляться. На улице было жарко и душно, но мне был нужен настоящий воздух, а не кондиционер. И я хотел заполучить это соглашение.

— Мы можем прогуляться?

— Конечно. Никаких проблем. Что вы хотите делать?

Радж пил уже шестую бутылку. Он выглядел расслабленным. Возможно, это был его первый отдых за много дней. Но, Боже мой, ему что, не надо было в туалет? Шесть бутылок. Он был верблюдом. А мне нужно было, чтобы он вышел из комнаты.

Я притворился, что чихаю. И еще раз, чтобы он понял, что мне были нужны салфетки.

Радж встал:

— Я принесу вам пару салфеток.

— Спасибо, — сказал я. — А я пока подумаю, куда бы мы могли пойти. Не торопись.

Не успел он выйти из комнаты, как я схватил папку с договорами и достал из нее последний договор. Только я собирался положить его в свой дипломат, дверь открылась.

Это был Радж.

— Туалетная бумага подойдет? В мужском туалете не оказалось бумажных полотенец.

Туалетная бумага как раз подойдет, если учесть еще и тот факт, что я практически обделался. Я сделал вид, что пролистываю соглашение, и через пару минут сказал:

— Конечно.

Он снова вышел, но я не собирался рисковать, опасаясь, что он может опять войти и спросить, какого цвета я хотел бумагу — розовую или голубую.

Я засунул бумаги в брюки.

Куда же можно было податься после обеда?

Мне было все равно. Мне было почти все равно. Мама никогда особо не рассказывала о своей поездке к Башням Молчания. Как-то раз она выскользнула из нашего убогого номера и совершила паломничество к месту смерти отца. Вернувшись через пару часов, она выглядел так, словно оставила там часть своей души.

Радж вернулся с целым рулоном туалетной бумаги.

— Просто воздух из кондиционеров попадает в нос, и начинаешь чихать.

Интересно, выдал ли я себя, чихая с пятиминутными интервалами, чтобы избавиться от него.

— Можно организовать водителя и машину, чтобы поехать куда-нибудь?

— Конечно, Фин. — Это прозвучало позитивно, но не без поддельного интереса. — И куда вы хотите поехать?

Когда мать вернулась в отель из Башен Молчания, она сказала мне, что это место выжало из нее все соки и что ей надо было проехаться в хорошее место — простое, не столь духовное, в какой-нибудь антидот Башням. Ей было нужно что-то более приземленное. Она тогда сказала, что нашла такое место, и оно вернуло ей часть ее души.

— Версова, — сказал я. — Я хочу увидеть рыболовов в Версове.

Чистая торговля, как тогда сказала моя мать, рыболовство, повторяя вслед за отцом, который любил говорить, что рыболовство и работа официанта — два самых честных занятия.

Радж был удивлен:

— Странное место. Может быть, поедем в Слоновьи пещеры, или в музей, или в парк Канхери? Я могу показать вам киностудию.

Мне не хотелось туда. Я сам знал, чего хочу.

— Версова, — настойчиво повторил я.

— Очень хорошо, — сказал Радж. Он снова улыбался. Мне показалось, что придется сильно постараться, чтобы обидеть его. — Я позвоню водителю, чтобы он был готов. Он выберет оптимальный маршрут. Он очень хороший водитель.

Я не хотел ехать туда оптимальным маршрутом.

— Есть еще одно место, куда бы мне хотелось заехать.

— Никаких проблем. Куда?

Я не мог сказать этого. Смущение, стыд? Или это была необходимость побыть одному?

— Висячие сады, — они находились на расстоянии вытянутой руки от Башен, — совершим небольшую прогулку.

Радж с удивлением посмотрел на меня, словно подозревая, что у меня могут быть какие-то странные планы.

— Хорошо, — сказал он, засовывая пустые бутылки и пакет в пустой контейнер.

Я не мог ехать на прогулку с контрактом у себя за пазухой.

— Мне надо еще заехать в отель и переодеться.

Радж засунул контейнер под стол.

— Там надежно, как в сейфе, — он встал. — Я подожду в машине, пока вы переоденетесь, потом в Висячие сады и Версову, мой друг.

Вообще-то я хотел совершить прогулку в одиночестве.

— Ты едешь со мной?

— Боже мой, конечно же. Что же я за хозяин, если не сделаю этого?

Я не был готов оттолкнуть единственного человека в Бомбее, который, казалось, симпатизировал мне.

— Прекрасно. Спасибо, — сказал я.

Он хлопнул меня по спине:

— Пойдем.

Я пропустил его вперед, чтобы он не заметил, как соглашение несколько блокировало мой живот.

Я позвонил Кэрол, когда вернулся в отель. Я думал, что она еще не вернулась, но она уже была в своем номере.

— Как дела? — спросил я.

— Превосходно, — ее голос был суровым.

Я услышал гудок.

— Что это?

— Сердечный монитор. Я занималась спортом.

— Не думала пробежаться вокруг отеля? Хотя я не уверен, что Бомбей готов для этого.

В ответ — молчание.

— Тут есть тренажерный зал, — наконец проговорила она. — Я собираюсь покрутить педали перед ужином.

Это было смешно. Мне казалось, что я выбрал номер телефона наобум из справочника и позвонил. Мне надо было разрядить атмосферу.

— Эй, я не знаю, что произошло утром на встрече. Просто перенервничал или что-нибудь еще.

— Им показалось, что ты отнесся к ним свысока. И мне это тоже не понравилось. — Наверное, Кэрол говорила таким тоном с адвокатами, которых не очень жаловала.

— Да ладно. Все было не так, — сказал я. — Я уважаю их. Я даже не собирался обижать их, — на самом деле все выглядело так, словно они специально подстроили, чтобы я нанес им оскорбление.

— Ты точно так же уважаешь их мыльные мюзиклы, — я вспомнил свой комментарий по поводу Болливуда. У нее была хорошая память, когда нужно.

— Это ведь не было сказано свысока, — сказал я.

— Тебе бы следовало заглянуть в словарь. Мне кажется, ты забыл значение этого слова.

— Они сделали все, чтобы я оскорбил их.

— Боже мой, Фин. Это низко. Прекрати заглядывать во все углы, ожидая, что на тебя прыгнет привидение.

— А как насчет Эрни и Джей Джея? — Я вспомнил выражение ее лица, когда она смотрела, уставившись в центр монастыря Кюкса. — Они были привидениями в Клойстерс?

— Тени, Фин. И чтобы Джей Джей ни сделал, он чувствовал хорошую сделку и знал, как сложить два плюс два.

— Как сделка, которую он провел с «Дэлавер Лоан»?

Кэрол замолчала на секунду.

— Я сказала тебе, что пойду в полицию, если ты захочешь. Предложение еще в силе. Ты этого хочешь?

Нет. Я хотел вернуть Кэрол. Казалось, мне надо было только немного подождать.

— Давай оставим все как есть.

— Тогда успокойся. — Ее голос смягчился. — Я знаю, что трудно. Да еще все произошло здесь, я имею в виду с твоим отцом. Но ты ничего не добьешься, отдаляясь от всех. Они уже злы на тебя, не делай их еще злее.

— Хорошо, — сказал я.

— Они показали мне свои операции, — она уже приободрилась. — Это впечатляет.

— Мы говорим об удалении аппендицита? Или о перенесенной операции на сердце?

— Да, да, да. Очень смешно, — сказала Кэрол. — За этим сумасшедшим фасадом вдали от коридоров у них есть галерея искусств, а также потрясающее место для аналитиков. Есть помещения для инвестиционных банкиров. Все прекрасно отгорожено, никаких бумажных стен. Все сделано очень профессионально. Клиентская база очень хорошая, с нормальной франшизой. Я понимаю, почему Джей Джею это понравилось.

— Хорошая компания, тем более за пятьдесят миллионов.

— Ага, я так и думаю.

— Может быть, слишком хорошая?

— К чему ты клонишь? — В голосе Кэрол появились нотки раздражения.

— Подумай. Иностранцы купили большинство биржевых маклеров уже давно и заплатили за них очень большие деньги. «Кетан Секьюритиз» оставалась не у дел. Но теперь вдруг ее продают. Последний товар на прилавке — ты не думаешь, что они могли бы запросить побольше?

— С каких это пор ты стал инвестиционным банкиром?

— Когда я научился делить цену продажи на ежегодный годовой доход и ставить это перед процентами на капитал и налогами.

Кэрол цокнула языком:

— Я знаю отношение цены к доходу, сопляк. Не относись ко мне свысока.

— Ну и какая же она? — спросил я. — Я имею в виду для «Кетан Секьюритиз».

Мне показалось, что я слышу, как включается ее мозг.

— Доход в районе десяти-десяти с половиной, — ответила она.

— А теперь вычти расходные статьи, — сказал я.

— Блин, Фин. У меня нет папки с данными перед носом, и я не держу в голове все расходные статьи.

— После расходных статей, — сказал я, — отношение цены к доходу снижается до пяти. Кто говорил, что юристы не умеют считать? В любом случае статья доходов будет доходить до пятнадцати-двадцати. Даже без высчитывания расходных статей это слишком много для «Джефферсон Траст». С ними все чертовски сложно. Ты была права. Джей Джей видел хорошую сделку издалека.

— Итак, «Клэй и Вестминстер» советуют «Джефферсон Траст» не проводить сделку, потому что все слишком хорошо. Великолепно.

— Ты должна понимать, что покупка ниже себестоимости должна настораживать. Как быка красный цвет. Ты юрист по международным сделкам, и один из лучших юристов. Мне это повторить по буквам?

Кэрол колебалась.

— Хорошая сделка не означает заниженную цену. — В ее голосе слышалось сомнение. — Конечно, я была удивлена, что все выглядит очень хорошо. Но их будущие прибыли, они беспокоятся о них, мы беспокоимся об этих прибылях. И запомни, мистер инвестиционный банкир, ты покупаешь компанию, чтобы заработать на ней в будущем, а не считать, что это компания имела в прошлом.

Может быть, так было написано в учебниках.

— Ашиш Кетан не называл бы свою компанию храмом совершенства, если бы считал, что она потерпит фиаско на его глазах.

— Он гордится собой, вот и все. В конце концов, он продает свое детище. Как еще он должен был говорить о компании?

— Для начала он должен быть скрягой, — сказал я.

— Может, он просто хочет продать ее тем, кто усовершенствует эту компанию, защитит его интересы, присмотрит за работниками, а он впоследствии станет партнером. Может, его разговор о храме совершенства не полная чушь.

— Я сомневаюсь.

Сердечный монитор опять зазвенел. Возможно, когда ее давление поднималось, это означало опасность?

— Иногда у людей бывают и благородные мотивы, — сказала она.

Я тоже так раньше думал.

— Как, например, Джей Джей спонсировал школу в Бомбее, — тихо предположил я. — Может, он делал это, чтобы показать, каким хорошим парнем он был, или чтобы найти идиота, который продал бы ему отличного биржевого маклера за копейки. Пришло время собирать урожай. Если бы он был жив, он вложил бы в «Кетан Секьюритиз» еще миллионов десять и пару сотен тысяч в ничтожную школу — да, это выглядит хорошим капиталовложением.

— Боже, ты такой циник.

— Я юрист.

Кэрол вздохнула.

— И ты тоже, — добавил я.

— Я сейчас собираюсь в тренажерный зал, потом поспать, потом поужинать с Кетанами. Чем ты собираешься заниматься?

— Поеду прогуляюсь с Раджем. Может быть, поговорим обо всем позже?

Я чувствовал, как боль становилась сильнее. Наверное, Кэрол чувствовала себя виноватой передо мной, но чувства вины было недостаточно. Она хотела, чтобы ее жизнь шла по колее, она предложила сойти с намеченной колеи ради меня, но я позволил ей остаться. Казалось, что она хотела снова заняться своей карьерой, а я был опасной помехой в этом начинании.

— Я…

— Подумай об этом, — я не хотел услышать от нее «нет». — Приятного вечера.

Я принял душ и надел брюки и рубашку с короткими рукавами. Перед тем как выйти из комнаты, я положил контракт в сейф. Я плохо запоминал коды, поэтому забил дату своего дня рождения.

29

Дождь еще не начался, но свинцовые облака уже нависли над нами, как наполненный водой тент, который готов прорваться в любую минуту и обрушить на нас потоки воды.

Мы с Раджем гуляли по бесчисленному количеству гравиевых дорожек, по краям которых были разбиты небольшие клумбы. Но цветы на этих клумбах были мало похожи на живые. Наблюдая за мечущимися воробьями, я не особо удивлялся тому, что здесь ничего не могло прорасти. Ну и ладно, и так уже слишком много сказано о Висячих садах.

Приходил ли мой отец сюда? Может быть, да, перед тем как отправиться к Башням Молчания. Я посмотрел на скамейку, на которой сидел старик, бормочущий мантры со ртом, полным бетеля. Может быть, мой отец тоже сидел на этой скамейке и думал о том, куда привела его жизнь. От завидного положения главы фирмы к краю бездны. Была ли у него с собой бутылка виски, специального крепкого виски, которое он хранил, чтобы сделать последний глоток? Или это была какая-то местная бормотуха, которая помогла ему проглотить таблетки или соединилась с другими химикатами, уже образовавшимися в его зараженной крови?

— Башни Молчания ведь недалеко отсюда? — спросил я Раджа.

Радж махнул рукой в сторону:

— Они там.

Там была стена джунглей. Отец наверняка знал дорогу. Скорее всего, он все подготовил заранее, начертил маршрут на карте города и добрался до места назначения, не отклоняясь от пути и не колеблясь.

Мне стало все равно, что подумает Радж или кто-либо другой.

— Я хочу посмотреть на Башни Молчания.

Радж испугался:

— Вам нельзя входить туда, это запрещено.

— Я знаю. Хочу посмотреть снаружи. Ступени у входа.

Радж покачал головой:

— Это плохое место.

— Я знаю.

Радж поколебался, затем передернул плечами:

— Пойдемте. Нам надо будет проехать на машине.

Доехав до оживленного перекрестка в начале дороги, опоясывающей Висячие сады, водитель резко свернул на более узкую дорогу, окаймленную небольшими альпинариями и разными растениями. Где-то через четверть мили мы въехали на парковку, в центре которой был фонтан. Мы с Раджем вышли из машины.

Радж указал на белое здание, которое напоминало деревенскую веранду.

— Здесь проводят ритуалы над мертвыми, прежде чем перенести их в Башни Молчания — туда могут входить только священники.

— Это не то место, — нетерпеливо сказал я.

Радж нахмурился:

— Это оно, сэр. Я привел вас к Башням Молчания, как вы и просили.

Может быть. Но это место не было похоже на то, что в свое время описывал Сунил Аскари. Оно не было похоже и на то, которое я рисовал себе в своем воображении. Здесь ничего не производило удручающего и тягостного впечатления — краска на зданиях была свежей, цветы явно были посажены людьми, а не росли сами по себе. Казалось, что кладбище Пайнлоун было перенесено сюда.

Нет, это было не то место.

— Есть еще один вход, — сказал Радж, нервно щипля свою бородку.

Мы вернулись в машину и проехали по дороге вверх в гору, вокруг Висячих садов, потом поехали вниз по другой стороне холма — еще одна спокойная дорога, на одной стороне которой располагались дома миллионеров, а на противоположной была стена, покрытая плотной растительностью. В высоту она была футов 30–40, а растения свисали с нее, как лохмы с головы великана.

Изгиб стены уходил в сторону от дороги, и парапет высотой с человеческий рост отделял нас от пространства, заросшего кустарником. Тропинка уходила в заросли, и я не мог разглядеть, куда она вела. Вдоль парапета тянулся трубопровод. Из стыков труб текли струйки черной жижи.

— За деревьями, — сказал Радж, показывая направление, — здесь только начало. Она тянется на много акров.

Я стал всматриваться в зеленую завесу. Мне казалось, что я вижу в глубине огромную каменную глыбу, но ничего определенного рассмотреть не удавалось. Все было устроено так, чтобы прятать и сбивать с толку.

Мы проехали еще немного и увидели тропинку, которая начиналась от края дороги. Не было никакого барьера, казалось, любой мог пойти по ней.

Машина остановилась, и мы вышли.

— Мы можем пройти вглубь? — спросил я, хотя, независимо от ответа, я собирался пойти туда.

— Да, можно. Мы можем дойти до ворот, но не дальше.

Тропинка вела по высохшей земле, покрытой низкой и жесткой травой. Вокруг виднелись маслянистые лужицы. Это место больше походило на отгороженную территорию нефтеперерабатывающего завода, чем на священную землю.

Мы шли молча. Я знал, что иду по той же самой тропинке, что и отец. Должно быть, это было ночью. Его тело нашли утром. Какого черта он пошел сюда?

Радж остановился.

— Туда, — на этот раз он ни на что не указывал. Можно было смотреть только в одну точку.

Длинная лестница, двойная колея из плит, вела куда-то вверх от тропинки в заросли, но на этот раз я смог рассмотреть вершину. В стене прямо перед нами была огромная грязная желтая дверь, скорее всего металлическая. Ее края были ржаво-коричневыми и напоминали пересаженную кожу, которая не прижилась.

Ступени, дверь. Да, я представлял это место именно таким.

— За дверью Дакхмас, — сказал Радж.

— Что?

— Дакхмас — тоже Башни, только по-другому называются.

Я никогда не думал об этом сооружении как о чем-то особенном — для меня Башни всегда были тем местом, где мой отец покончил с жизнью. Для восьмидесяти тысяч парси Башни имели особое значение, не то что для одного сумасшедшего, который просто захотел умереть рядом с ними.

— Всего семь Башен, — продолжал Радж. — Некоторые очень древние, им по много сотен лет.

— Башни, — прошептал я, — как топки крематориев.

Хотя, может, они отличались от приземистых труб, дымящих позади крематория, откуда бабушка ушла в иной мир.

Радж замотал головой:

— Нет, сэр. Не как топки. — Казалось, он рылся у себя в памяти, чтобы найти подходящую метафору. — Как большой котел… нет… чан, это слово лучше подойдет. Как те, в которых мы готовим бириани для свадеб. Каменный чан определенных размеров. Я не знаю, насколько они большие, возможно, сто футов в диаметре, возможно, больше. Внутри чана пол с уклоном в центр. В него кидают тело умершего, чтобы его съели грифы. Затем кости падают в центральную яму. В яме находится известь, поэтому все перерабатывается. Это очень гигиенично, — Радж нахмурился. — По крайней мере так говорят. Хотя иногда, и я не особенно хочу говорить об этом, богатые люди из Малабара жалуются, что грифы роняют куски мяса на их балконы. — Казалось, налеты грифов беспокоили Раджа, но потом его лицо прояснилось. — Но Дакхмасы стояли здесь до них, поэтому, я думаю, им придется свыкнуться с этим.

Я проследил за его взглядом. Он смотрел на дверь.

— Эта земля священна, и только священники парси могут входить туда.

Я сосредоточился на двери. Она не выглядела как порог чего-то священного, больше напоминая дверь тюрьмы.

— Смерть — это временное зло, и ею должны заниматься соответствующие люди, тогда смерть не будет постоянной.

Я не мог отвести взгляда от двери. Дорога из листвы буквально загипнотизировала меня.

— Кажется, ты много знаешь, — сказал я.

Радж начал переминаться с ноги на ногу и дергать свою бородку.

— Все это знают. — Он отошел на несколько шагов в сторону и уставился на землю. — Здесь, — неуверенно произнес он. Носок его ботинка утопал в небольшой лужице гнилой воды. В лужице появились пузырьки болотного газа от давления, которое Радж оказывал на землю.

— Что здесь?

Радж пытался не смотреть мне в глаза:

— Он здесь умер. Ваш отец.

Я предчувствовал нечто подобное, но не был полностью уверен. Я взял себя в руки и подошел к лужице. Опустил руку в эту слизь, растер ее между пальцев и затем вытер ладонь о брюки.

— Ты видел его тело? — прошептал я.

Радж отрицательно покачал головой:

— Нет, нет. Аскари сказал мне.

— Сказал тебе что?

Радж переминался с ноги на ногу. Я увидел, что его носки почернели от грязи, и что она уже подбиралась к манжетам его коротких брюк.

Я схватился за лацканы его пиджака:

— Расскажи мне.

Радж выглядел очень печальным.

— Не нужно этого, — сказал он. — Мне нечего рассказывать, но Аскари убьет меня, если узнает, что я разговаривал с вами о вашем отце. Он не любит, когда об этом вспоминают.

Я отпустил его пиджак и отряхнул его.

— Прости, — я развел руками. — Это мой отец. Прости. Я ничего не скажу Аскари, даю тебе слово. Но я должен знать, что здесь произошло.

— Я думаю, он принимал много наркотиков.

Я знал. Патологоанатом сказал, что у него было сильное обезвоживание от язвенного колита. Заключение на свидетельстве о смерти говорило то же самое. Но Аскари предложил свою версию событий, используя лексикон компаний по борьбе с наркотиками. Он создал впечатление о моем отце как об огромной пробирке, дымящейся от наркотиков.

— И он был очень болен. Может быть, у него был даже делирий.

Радж был добр. Он говорил о моем отце по-доброму, потому что не знал, что мой отец делал. Радж не собирался, как многие адвокаты, настаивать на том, что человек виновен, прежде чем его вина доказана. Отсутствие доказательств, как сказали бы в Америке, отсутствие вины — вторило бы эхо в Британии. И затем его оправдали бы.

— Что сказал Аскари?

— Что он был дьяволом во плоти, — ответил Радж, не колеблясь.

— Потому что он умер здесь?

Радж опять колебался:

— Это сложно. Я не хочу говорить о нем плохо. Он ваш отец, и вы чтите его.

Я не чтил его. На протяжении пяти лет он был лишь грязной пылью на дне моих воспоминаний. Но самоубийство Джей Джея разрушило мои предубеждения и…

Радж положил руку мне на плечо:

— Может быть, ваш отец просто пришел сюда. Может, он не хотел здесь умереть.

— Ты имеешь в виду, что произошла случайность, что он не совершал самоубийства?

— Ваш отец был очень зол на Аскари, обвинял его во многих вещах. Как говорит Аскари, его обвиняли ложно. Аскари говорит, что ваш отец не понимал Индии и того, как у нас ведут дела. Его непонимание и привело его к безрассудству: выпивка, наркотики, женщины. Аскари пытался помочь ему и вывести на истинный путь.

Конечно, отец пил, и женщины у него были, или, я бы сказал, девушки. Я сам видел одну из них.

— Но ваш отец не хотел никого слушать и постепенно впадал в депрессию, он не хотел слушать разумные вещи. Он был очень-очень зол на Аскари и хотел обидеть его. Аскари полагает, что ваш отец умер здесь, чтобы отпугнуть многих клиентов Аскари, а они в основном парси. Он верит, что ваш отец хотел разрушить репутацию «Аскари и Ко».

Я осмотрелся: темная тропинка, грязная земля, жесткая трава и позади меня — серая хижина.

Моя нога погрузилась в слизь. Под ней была твердая земля. Умереть на жестком месте. Тот, кто хотел умереть здесь, был сумасшедшим, возможно, не отвечающим за свои поступки. Невиновным. И все же отец опозорил нас. Он опозорил нас на двух континентах.

Вдруг до меня донеслось какое-то хлопанье, словно воздух двигался от ударов чего-то могучего.

Гриф уселся на ступенях лестницы рядом с входом в Башни.

— Грифы все еще работают, — сказал Радж. — Но их стало меньше. Используются не все Дакхмасы. Многие парси теперь сжигают умерших. Огонь считают альтернативой.

Меня передернуло.

— На самом деле огонь тоже священен для парси, — пролепетал Радж. — Они видят в нем земную фестацию Мудрости.

Манифестацию, а не фестацию. Но, может быть, фестация была более подходящим словом.

Боже мой. Огонь или грифы. Хороший выбор. Я вспомнил рваные, набухшие края ран на обнаженном теле отца. И у меня перед глазами предстал глаз отца, вывалившийся из глазницы. Но его волосы были коричневыми и мягкими, словно он их только что помыл.

— Моего отца изуродовали грифы, — прошептал я.

Радж кивнул:

— Я знаю. Аскари говорил, что это святотатство. Грифы здесь только для парси, не для чужаков.

В конце концов отец оказался чужаком для всех: для меня и матери, для «Клэй и Вестминстер». Для себя самого. Он пытался пробраться внутрь, ко мне. Но я хлопнул дверью. Клик. Только грифы были его друзьями.

Внезапно я вспомнил родимое пятно на щеке отца. В морге вся кожа вокруг родимого пятна была изорвана, но само родимое пятно осталось нетронутым. Казалось, что у отца должна была остаться отличительная черта. Часть, по которой его можно было сразу же узнать, несмотря на то, что с ним случилось.

— Должно быть, он был очень одинок, — сказал Радж.

Я стоял как парализованный и не мог даже кивнуть.

Интересно, мать тоже стояла на этом самом месте? О чем она тогда думала? Или она не могла думать и стояла в таком же оцепенении, как и я? Наверное, она была одна.

— Из-за чего мой отец так разозлился на Аскари?

Завтрак из лжи и яиц, недоеденное дело.

Радж был осторожен:

— Какое-то дело. Я не знаю, с чем оно было связано. Ваш отец считал его ненадежным, а Аскари не соглашался. Может, вам не следует думать об Аскари так плохо. Он сделал многое, чтобы не опозорить вашу семью.

Не опозорить для окружающих. Но что творилось внутри семьи…

Я отвернулся от ступеней, подошел к хижине и посмотрел в окно. Я не мог ничего разглядеть, в комнате царила кромешная тьма. Я попытался открыть дверь. Огромный ржавый замок пресекал любую возможность проникновения туда без отмычки.

Вся земля вокруг хижины была устлана тростником.

Из тростника что-то торчало. Это было засунуто под нижнюю балку хижины. Хотя это что-то и было запрятано, но все же его можно было разглядеть. Я обошел вокруг хижины и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть эту вещицу.

Это был крест, грубый, сделанный из двух кусков древесины, не больше пяти дюймов длиной. Я провел по нему рукой. Древесина была гладкая от постоянного соприкосновения с известью. Эти куски удерживались вместе веревочным узлом, прогнившим и хрупким. Но в этом темном укрытии ни один ветерок не мог потревожить этот узел, и вряд ли какой-нибудь прохожий мог увидеть этот крест. Только тот, кто пришел посмотреть на место смерти своего отца, мог обнаружить его.

— С вами все в порядке, Фин? — крикнул Радж, но не сдвинулся с места.

— Да, да. Все в порядке.

— Что вы делаете?

Что я делал? Прикасался к склепу. К хрупкому мемориалу, созданному моей матерью.

Я встал:

— Пошли.

Радж выглядел встревоженным:

— Я думал, что вы упали, может быть, в обморок.

Я вытер липкую тину о брюки:

— Нет, я просто почувствовал себя нехорошо, мне надо было побыть одному некоторое время. Вот и все.

Радж понимающе кивнул:

— Я никогда не знал своего отца, поэтому его смерть ничего для меня не значила. Для вас муки должны быть огромны.

Мне казалось, что я тоже не знал своего отца.

Я улыбнулся:

— Ты хороший парень, Радж.

Радж застенчиво кивнул головой.

Я еще раз украдкой взглянул на хижину. Мать упокоила отца здесь с простым крестом. В Англии он лежал на своем месте на клотсволдском кладбище. Здесь мне было больше нечего делать. То, что я должен был сделать, осталось в прошлом, пять лет назад, когда я поднял трубку телефона.

Но о чем думал отец в момент смерти? Самоубийство или случайность? Юридическое объяснение выражалось в двух словах, но они объединялись одним — словом «стыд». Постыдные действия, виновный стыд.

Моя мать восславляла его. Крестом. Да, но она не знала о той лесной нимфе.

Я повернулся и опять посмотрел на Башни. Гриф взгромоздился на грязный камень и теперь наблюдал за нами.

— Поехали в Версову, — сказал я.

Мать была абсолютно права. Версова была антиподом Башен. По крайней мере до определенной степени. Несмотря на живописный закат на пляже, ничто не могло заглушить демонов, спорящих у меня в голове.

Пока мы с Раджем прогуливались по шумному побережью, преследуемые вереницей кричащих ребятишек, вид маленьких лодок навел меня на размышления о простом желании насытить желудок не для престижа, партнерства и даже не для богатства. А просто для того, чтобы остаться в живых. Если бы мы могли ясно видеть цель жизни, тогда жизнь была бы не такой противной.

Я знал, что все это очень наивно. Это лишь фантазия западного человека на пасторальную идиллию. Женщина оперлась о центральную балку небольшой лодки, прикрепляя поплавки к сети. Она бы отдала все, чтобы иметь то, что у меня есть, даже со всей этой ерундой, творившейся в последнее время.

— Они ловят бомбил, — сказал Радж. — Потом высушивают это там. — Он показал рукой вдоль побережья.

В сумерках я все еще мог различить целую кучу рамок, с которых свисали черные полоски.

Рыбьи виселицы.

— Они делают бомбейскую утку из этой рыбы. — Радж не стал вдаваться в объяснения.

Лицо обдувал легкий ветерок. Воздух был наполнен рыбным ароматом, гораздо более концентрированным, чем запах морского порта на Саут-стрит. Здесь все было по-настоящему. Яркое доказательство того, чему служила эта земля.

Неподалеку посмеивались мужчины. Они играли в какую-то игру, но я не мог рассмотреть, во что именно. Они сидели в круге под рамками с рыбой, размахивали руками, кулаками бороздили песок.

Темнело быстро. Уже не было никакого заката. Над нами нависло мрачное облако. Уйдут ли рыбаки, если пойдет сильный дождь? Лодки не выглядели особенно надежными. Конечно, это не было проблемой, когда Аравийское море медленно омывало волнорезы на пляже. А что с ними будет в случае настоящей бури?

— Вы думаете об отце? — Радж так посмотрел на меня, словно я лежал на смертном одре.

На самом деле я уже не думал о нем. Я наблюдал за рыбаками, размышлял о них. Я нашел другой Бомбей, который пробуждал во мне другие чувства, а не причинял боль.

Я улыбнулся Раджу.

— Я думал о том, как плохо быть рыбаком, — я посчитал, что Радж начнет объяснять мне сложности жизни, рассказывать о том, как эти люди не могли заработать себе на кусок хлеба, о том, как их эксплуатировали, и о том, что их существование можно было назвать адом.

— По-моему, это очень престижно, — сказал он.

Стемнело. Лампы светили на пляже и уходили дальше в воду. Точки света медленно качались — туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

Я спросил Раджа, ловили ли они рыбу ночью.

Я мог представить себе ночную охоту на рыбу. Это было продолжением дневного цикла жизни, который не изменился за тысячи лет, и который будет продолжаться даже после того, как «Клэй и Вестминстер», «Джефферсон Траст» и вся Уолл-стрит превратятся в пыль. Может быть, рыболовные традиции и не проживут так долго, но мне нравилось так думать.

— По-моему, рыбаки не выходят в море ночью, — сказал Радж. — Эту рыбу надо ловить днем.

Радж знал, как удивить приезжего.

— Ну что, поедем домой? — сказал я.

— Хотите поужинать? — спросил Радж.

Я очень не хотел обижать его, но мне надо было побыть одному. Наверное, следовало найти компромисс?

— Знаешь что, давай перекусим в ресторане отеля, а потом я пойду спать. Немного устал. Пойдет?

Радж положил руку мне на плечо:

— Хорошо.

Мы миновали рыбацкие лачуги и вышли к припаркованной машине в мир транспорта и консервной промышленности. Мы пришли в суматоху современной жизни, и было сложно поверить в то, что всего на расстоянии ста ярдов позади нас женщина спокойно привязывала поплавки к рыболовной сети.

30

Я надеялся по возвращении в отель найти под дверью своего номера пару конвертов — бутылок с оптимистичными новостями, прибитых приливом к моему побережью.

Ничего. Побережье было девственно чисто.

Было еще рано, только половина девятого. Кэрол точно еще не вернулась, скорее всего, она еще и не уходила. Я позвонил ей из своего номера, но услышал голос автоответчика. Я не оставил сообщения.

Радж жадно поедал бириани, но я не притронулся к еде. Он понимал, что я хотел остаться один, поэтому ел торопливо. Он вытер рот, сказал мне, что я хороший друг и что я могу прийти в его квартиру в любое время, днем или ночью, если мне будет нужно плечо, чтобы выплакаться. Радж также сообщил мне, что у него пока нет телефона, но однажды… Сказав это, он вылетел из ресторана отеля.

Сделав глоток холодного «Кингсфишера», я достал соглашение из сейфа. На какой-то момент я даже забыл год своего рождения, у меня в голове были лишь грифы, грязь и деревянный крест.

Сев за письменный стол, я пролистал первые несколько страниц соглашения. С одной стороны, все выглядело стандартно. В обмен на консультации, хороший сервис и еще целую кучу других стимулов брокер получал эксклюзивные права на ведение сделок по акциям клиента.

Но с другой стороны, все это абсолютно не сходилось с запрошенной ценой за компанию. Стороны, заключившие это соглашение, предвидели миллиарды активов. А клиент был неизвестен, ни одного громкого имени. Это был не «Голдман», не «Фиделити», не «Сити», не «Джефферсон» в конце концов. Какая-то мелкая оффшорная сошка.

Я перешел к страницам с подписями. Как правило, на заглавной странице прописывались названия ведущих компаний, а второстепенные обозначались словом «другие». Пришлось пролистать все до конца, чтобы найти участников.

Том, Дик и Гарри. Все оффшоры. Скрытые бастионы затуманенных интересов.

Затем шла голландская компания, или, скорее, с голландских Антильских островов. Как бы там ни было, название заинтересовало меня. «Гакстейбл БВ».

Оно вернулось ко мне через пять лет. Это было название того недоеденного куска. Оно бросилось на меня из тумана отцовского виски. Его бомбейский завтрак из лжи и яиц.

И кто же подписался от «Гакстейбл»? Идентифицировать по этой закорючке фамилию подписчика было невозможно. Если, конечно, человек не видел эту подпись раньше. А я видел.

Я узнал бы ее где угодно — это была подпись Эрни Монкса.

Я открыл вторую бутылку пива и взялся за телефон. Набрал домашний номер Полы. В Штатах сейчас было около половины восьмого утра, и, возможно, я как раз мог застать ее перед уходом на работу.

— Ты проснулась?

Пола простонала и засопела:

— Знаешь, я еще не накрасилась.

— Я отвернусь, — я дал Поле пару минут собраться с мыслями. — Ты слушаешь?

— Нет.

— Хорошо. Теперь достань ручку.

— Я уже взяла ее. В чем дело?

— Позвони Марти Смиту из «Кэллаганс» с голландских Антильских островов и заставь его найти «Гакстейбл БВ». Данные были мне нужны еще вчера, так что поторопи там всех. «Гакстейбл» могла быть и голландской компанией, но я не уверен. Голландия слишком хороша для такой компании.

Я хотел, чтобы Марти покопался в ее прошлом.

— Попроси его разузнать обо всех держателях акций. Это может быть проблематично, но если он постарается, ему это понравится.

— Что-нибудь еще? — Теперь Пола проснулась окончательно.

— Да. Я хочу, чтобы ты покопалась в архивах. Возможно, найдешь какие-нибудь свидетельства нашего сотрудничества с «Гакстейбл». Ты можешь найти это в делах, связанных с Эрни Монксом или, — я колебался, — моим отцом.

— Конечно, — сказала Пола, в ее голосе не было ни удивления, ни любопытства. — И к какому расходному листу я должна приписать «Кэллаганс»? Сам знаешь, что будет, если Кинес пронюхает. Он займется счетом по полной программе, если ты не будешь осторожен.

Пола говорила дело, и очень хорошее дело, даже в столь ранний час в Штатах. Я немного подумал и сказал:

— Привяжи его к файлу слияния с «Шустер Маннхайм», — счет на этом файле был огромен, и ни один человек не захотел бы заниматься им. Я мог приписать туда счет за новое дело, и никто бы не заметил этого.

— Плохой мальчик, — сказала Пола.

— Пола, ты ведь сделаешь это.

— Это означает, что я не получу подарок по поводу ухода со службы?

— Прочитай мне название компании, чтобы я убедился, что мы говорим об одном и том же.

Пола произнесла по буквам название. «Майкрософт».

Я проворчал:

— Очень смешно.

— Я знаю, как написать название компании, советник, даже состоящее из двух слогов — «Гакстейбл». Два. Доволен?

— Нет, — я сделал паузу. — Я сегодня был на месте, где умер мой отец.

Я слышал, как Пола тяжело вздохнула.

— Должно быть, это было нелегко.

— Да, — сказал я.

— Конечно, тяжело говорить это тебе сейчас, но твоя мать звонила сюда.

— Ты сказала, где я?

— Мне не пришлось делать этого. Через пять минут разговора она сама обо всем догадалась. Она очень умная. И у нее очень приятный голос.

— О нет.

— У меня сложилось впечатление, что она собралась поехать за тобой.

— Боже, она не должна. Я не уверен, что она выдержит второй визит в Бомбей.

— Я сказала ей, что ты можешь вернуться в Нью-Йорк в любой момент.

— Молодец, Пола.

— Конечно, это не мое дело, Фин, но я думаю, тебе следовало бы все ей рассказать. У нее был печальный голос.

Да, конечно, Пола. Если бы только она не сидела после этого на таблетках. Тогда бы она не летала на крыльях этих маленьких белых чудовищ.

— Мэндип сказал, что лучше не надо, — сбивчиво проговорил я.

— Он член семьи, советник?

Мой крестный. От него зависел семейный дом, кошелек, мы с мамой.

— Ты права, мне надо было поговорить с ней, — сказал я.

— Ну, как я уже сказала, это не мое дело. Я свяжусь с тобой, когда «Кэллаганс» выяснит что-нибудь.

Я позвонил матери. В трубке раздавались гудки, я слушал их, пока они не начали резать мне слух. Высокочастотный зуммер.

Что бы сделал мой отец? Перед смертью, когда он еще был в совете директоров «Клэй и Вестминстер» с золотой медалью из Оксфорда. Ему тогда платили за каждое слово, а не за час работы. Тогда казалось, что он знал ответы на все вопросы. Какой том он взял бы сейчас с полки, на какой странице открыл бы? Его принципы всегда казались неизменными. Он редко обращал внимание на новые дела, вместо этого он всегда обращался к старым проверенным случаям, но всегда был на один шаг впереди всех.

Пока его не выбило из колеи какое-то недоеденное дело. До тех пор пока его не скомпрометировали.

Я немного вздремнул. Мне снился сон, полный лиц, грязи и летающих перьев.

Окончательно я проснулся только, когда услышал журчание воды в туалете, когда посмотрел, как поток воды утекал в сток блестящего фаянса на своем коротком пути к Аравийскому морю.

Я положил голову на край сливного бачка, словно ждал палача.

Потом я встал, почистил зубы и вернулся в спальню.

Я опять набрал номер Кэрол.

— Эй, — я разбудил ее.

— Как прошел вечер?

— Нормально.

В ответ молчание.

— Я был в Башнях Молчания с Раджем. — Я мог продолжать.

Кэрол зевнула:

— Это была очень умная идея?

Умная? Это было неподходящим словом.

— Я тут читал одно соглашение, — сказал я. — С «Кетан Секьюритиз» все не так уж и гладко, у них полно очень странных клиентов.

Кэрол проворчала:

— Фин, Боже мой, уже так поздно.

Я посмотрел на часы. Ну, было не так уж и поздно.

— Я могу прийти к тебе?

— Нет, — ответила она, не колеблясь.

— Почему нет?

— Потому что.

— Что это за ответ?

— Послушай, мне очень жаль. Я понимаю, у тебя был чертовски неудачный день, но нам обоим надо отдохнуть. У нас впереди много работы.

— Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? От «Кетан Секьюритиз» попахивает. Наша задача заключается в том, чтобы найти, сколько дерьма в них…

— Я уже сказала, тебе надо отдохнуть. Спокойной ночи.

Кэрол повесила трубку.

31

«Мерседес» С-класса, принадлежащий «Аскари и Ко», в девять часов утра привез меня к мрачному зданию компании, построенному в викторианском стиле.

Столетия въевшейся грязи были видны на его фасаде, в том числе и на окнах. Один раз я уже был здесь, с моей матерью. Тогда мы вместе приходили к Сунилу Аскари.

Я поднялся по ступеням к стойке администрации. Ничего не изменилось. Вестибюль очень напоминал железнодорожную станцию. Люди и вещи, отлив и прилив, объявления и ожидание, ожидание, ожидание.

В углу зала стоял человек, одетый в костюм цвета хаки, бронежилет свешивался с его плеча. Это был тот же самый парень, что и пять лет назад. Может быть, стало меньше пятен на одежде, больше щетины на лице, я был абсолютно уверен в том, что это был тот же вялый юноша, которого я до сих пор помнил.

Радж ждал меня. Он стоял, опершись на стойку администратора. Он выглядел отлично. Сегодняшние брюки были гораздо длиннее, они доходили до его изношенных, зато начищенных до блеска туфель. На запястье что-то поблескивало.

— Доброе утро, доброе утро, — он положил руку мне на плечо и обратился к администратору. — Это очень важный адвокат из Нью-Йорка. Он наш клиент. Пока он находится в Бомбее, у него будет здесь кабинет, и ему должны оказывать все возможные почести.

Администратор улыбнулась и кивнула головой, протирая красной тряпкой то место, на которое опирался Радж.

Он повел меня по коридору.

— Вам нравится мой костюм? — Он встал передо мной, чтобы я посмотрел на него. — Пьер Карден. Очень хороший.

Я сказал, что он мне очень нравится.

Радж сунул мне под нос часы.

— И часы. «Омега Симастер», как у Джеймса Бонда, — он понизил голос. — Подделка, но очень хорошая, как вы думаете?

Я не мог не согласиться.

— А теперь я отведу вас в ваш кабинет. Мы все для вас подготовили.

Мы прошли в огромный зал. Здесь ничего не изменилось за последние пять лет.

— Здесь работают все клерки и молодые юристы, — сказал Радж.

Это место больше напоминало ангар. Море столов, все заняты и нагружены горами папок, перевязанных красной лентой. Вокруг столов стояли еще более высокие кипы бумаги, из-за которых было практически не видно работавших мужчин и женщин. Зал свидетельствовал об интенсивной юридической работе в третьем мире.

Вдоль одной из стен располагалась длинная стойка, за которой сновали женщины в сари, принося новые материалы и убирая уже отработанные файлы.

Если не учитывать шума вентиляторов, в комнате было довольно тихо. А как же телефонные звонки? Шутки сотрудников?

Я не настолько любил юриспруденцию, чтобы работать здесь.

Мы вышли из зала в узкий длинный коридор, по обеим сторонам которого располагалось множество дверей. Радж остановился около одной из них и открыл ее.

Комната напоминала мне тот уголок, который был у Мэндипа в Нью-Йорке. Там стоял стол, школьный стул. Серые стены.

— Ваш кабинет, — сказал Радж. — У меня такого нет. Я работаю в главном зале. Но все в порядке, когда-нибудь у меня будет свой собственный кабинет, и это будет здорово.

Если будущий кабинет Раджа будет выглядеть так же, как мой сейчас, то ему лучше остаться на своем прежнем месте.

Аскари выделил мне самый отвратительный кабинет в целом здании. Здесь стоял телефон, огромная корзина для мусора и с десяток черновиков документов, аккуратно выставленных на столе. Я взглянул на них. Никаких бумаг «Типпекс» или «Вайтаут». «Аскари и Ко» SA\950. Сунил Аскари, дело номер 950.

Радж выглядел виновато.

— Надеюсь, вы не обижаетесь за то, что мы поработали над вашими черновыми документами. Несомненно, они превосходны.

— Кто делал поправки? — спросил я.

Радж поправил уже выровненные стопки документов на столе:

— Я сделал это.

Я еле расслышал его:

— Ну, тогда я вообще не обижен.

Радж засиял.

Я показал на обложки:

— Разве на них не должны стоять инициалы Р. Ш.?

Радж нахмурился:

— Не думаю, что клиентам это понравится.

— Когда-нибудь ты станешь партнером, — сказал я.

Казалось, что он был шокирован моим предположением.

— У меня есть потолок. Я далит.

Неприкасаемый. Кастовая система. Богатые живут в своих замках, бедные — у ворот замков. Неоспоримые, назначенные еще Богом роли и статусы, которые могли измениться только в счастливых жизнях. Но разве президент Индии не был далитом?

Радж отвернулся и начал рыться в бумагах. Видимо, эта тема была столь же неприкасаемой, как и представитель этой касты.

Наконец он заговорил:

— Аскари хочет, чтобы я сделал для него пару вещей. Поэтому мне придется оставить вас здесь. Ленч принесут в час дня. Если вы хотите что-либо еще: чай, кофе, — он подмигнул, — или пиво, тогда позвоните администрации. — Радж показал на телефон. — Наберите ноль.

— Когда ты вернешься? — спросил я. — Или мне просто уйти, когда я закончу работу, и тогда увидимся завтра?

Радж замахал руками:

— Ни в коем случае. Я вернусь во второй половине дня. Тогда, надеюсь, мне удастся развлечь вас вечером. Я угощаю.

— Конечно, но теперь ведь моя очередь угощать.

После этого он вышел.

Моим первым желанием было собрать все документы в пачку и вернуться в отель, где, по крайней мере, было окно и мини-бар.

Но нет. Это сразу заметят, прокомментируют, и тогда возникнут проблемы. И не только у меня, но и у Раджа. Что-то заставляло меня чувствовать ответственность за него.

В Нью-Йорке сейчас уже поздно. Я занес руку над телефоном, затем убрал ее. Позвоню Пабло Точера утром.

Я просмотрел документы.

Большинство из того, что я написал, осталось нетронутым, но те дополнения, которые внес Радж, были разумными. Никакого бреда, никаких придирок, только соотнесение обстоятельств дела с правом.

Мне не понравилась только одна деталь.

Я вернулся к таблицам и договору купли-продажи. Краеугольный камень договора в проекте «Бадла».

Параграф пятый. Исключительный. Пункт о том, как удержать в узде всех дельцов. Как правило, в этой части описывали, что будет происходить с клиентскими базами после продажи компании, кому будут начисляться доходы, и определялись полномочия бывших владельцев компании. В сделках подобного рода это был очень важный пункт. Часть от пятидесяти миллионов собирались выплатить позже, ориентируясь на то, как пойдут дела после передачи компании в руки «Джефферсон Траст». Это означало, что если какой-нибудь отдел «Джефферсон Траст» вел дела клиентов Кетана, выручка продавцов могла быть урезана.

Мне показалось, что здесь что-то неладно. Но то, что я увидел в подправленном пятом параграфе, вывело меня из себя.

Кетан хотел оставить себе всех индийских клиентов. Ладно. Но он хотел оставить себе и всех нерезидентных индийцев для ведения сделок на индийских биржах. Спорный момент, ну да ладно, договоримся. Однако потом сообщалось, что «Джефферсон Траст» могла оставить себе доход от клиентов, приведенных на последней странице документа.

Я просмотрел этот список. Здесь были все важные компании мира. Казалось, никто не был забыт.

В «Джефферсон Траст» уже могли открывать шампанское, чтобы праздновать сделку. Но это наводило на подозрения. С одной стороны, Кетан в пятом параграфе заявлял о том, что хотел оставить себе всех клиентов. С другой стороны, составив такой список на последней странице, он успокаивал: «Ой, забудьте, мы всех их вернем вам».

Почему?

«Начни сначала», — сказал я себе. Сначала все важное. У Кетана оставались все местные индийцы. Хорошо. Всех главных клиентов преподносили «Джефферсон Траст» на блюдечке с золотой каемкой. Странно. Кто допускал такое? Мелюзга. Безнадежные бродяги, снующие туда-сюда в океане финансовых рынков.

Но не все они были бродягами. И загадочное соглашение доказывало это. Неизвестные, но с миллиардами. Жирные оффшорные коты в тени. «Кетан Секьюритиз» хотела оставить за собой право контролировать их и не дать многоуважаемым господам из «Джефферсон Траст» запачкать руки.

Я вспомнил статистику в одной из газетных вырезок из папки Терри. За пределами Индии индийцы владели миллиардными активами. Нерезидентные индийцы.

Золото было для прикрытия. «Гакстейбл» и «Кетан» делали большие ставки, их куском пирога владели патриотичные индийцы, которые хотели отмыть свои капиталы за пределами родной страны. Чтобы провернуть все это, им нужен был такой ключ, который открывал бы перед ними все двери. Они хотели быть уверены в том, что все воды текут в правильном направлении.

Мне необходимо было заставить Кэрол прислушаться ко мне. Надо было показать ей, что «Кетан Секьюритиз» была простой промышленной финансовой прачечной. «Джефферсон Траст» будет владеть этой компанией, но не будет контролировать ее. Кетаны будут все прикарманивать себе.

Я пытался заставить Кэрол просмотреть до конца все документы по «Кетан Секьюритиз». Вон, сэр. С Кетанами, сэр. Послание? Конечно, сэр.

А что знал Чарльз Мэндип о «Кетан Секьюритиз»? Скорее всего, не больше, чем ему рассказал Аскари. Но на соглашении с «Гакстейбл» стояла подпись Эрни. Подпись правой руки Мэндипа. Мне надо было прижать его к стенке, напомнить ему, что он приказал мне выполнить эту работу, напомнить ему, что я сделал, что я должен был сделать. Спросить его, какого черта тут происходит.

Моя рука поползла к телефону.

Он зазвонил.

— Ух, тебя сложно найти.

— Я не прячусь, Пабло.

— Прости, мне очень жаль, — сказал Точера.

— За что?

Глубокий вздох, подготовка к плохим новостям.

— Они предъявили обвинения? — спросил я.

— Откуда мне знать, я не разговаривал с Манелли больше часа.

— Тогда что?

— Я… Боже. Послушай, я не могу больше работать на тебя, Фин. Я сказал Макинтайру, что заболеваю от этого дела. Я спросил его, почему он заставляет меня делать все возможное для тебя, и, затем… Боже, я кричу в трубку. Если это продолжится, я буду счастлив, если мне позволят почистить Алена Эдмондса практикантов.

— Алена Эдмондса?

— Ботинки, Фин.

— Избавишься от меня, и все наладится? — Я почувствовал, как муха ползала по небольшому порезу, который я сделал, когда брился. Я согнал ее. Она покружила и вернулась на то же самое место. — Боже, Пабло, Макинтайр назначил тебя главным в моем деле. С чего после слияния он будет думать, что ты очень хороший сотрудник, если ты бежишь к нему с больничным листом, когда дело становится сложным?

— Да пошел ты! Я сделал все возможное. Я не был дома уже неделю. Джулия послала мне вчера открытку. Сообщила, что на Восточном побережье хорошая погода, и спросила, не хотел бы я присоединиться к ней.

— Это судебный процесс, и ты одна из сторон, — сказал я. — В чем проблема?

— Вся эта неразбериха больше, чем просто судебный процесс.

— Проверь все еще раз. Это самое малое, что ты можешь сделать.

— Кто-нибудь сделает все гораздо лучше меня, — устало произнес Точера. Он уже был спокоен. — Я не справился с заданием, но ты не заставишь меня признать это принародно. Макинтайр найдет того, кто обеспечит тебе надежную защиту. Он знает мои слабые и сильные стороны. Он хочет, чтобы с этого момента я показывал только мою силу. А с твоим делом это не получается.

— Это просто неэтично, — протестовал я. — Я хочу тебя.

— Почему? Ты только что сказал, что я неэтичен.

— Макинтайр неэтичен, — я чуть не поперхнулся слюной. — Ты… ты… Ну, мне не нужны твои поучения.

— Прости, Фин, — ныл Точера.

— Ты уже говорил это.

— Мне надо идти. Просто я хотел сказать это тебе сам. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Я вообще не понимал, что он имел в виду. Но запах его страха заполнил всю эту ужасную комнату.

— Когда я узнаю, кто работает на меня? — Скорее всего, я получу кого-нибудь вроде Джека Кемпински — адвоката, не вылезающего из своего кабинета, работающего с одними и теми же документами. Мне придется инструктировать его по телефону прямо из Бомбея: объяснять ситуацию и давать точное описание дел, чтобы он смог ориентироваться. Очень краткое описание дел.

— Я уверен, Макинтайр позвонит тебе, — Точера вообще не был в этом уверен.

— Ты можешь соединить меня с ним?

Точера колебался:

— Я попробую.

Музыка. «Женитьба Фигаро». В «Шустер Маннхайм» готовились к свадьбе с «Клэй и Вестминстер».

Музыка оборвалась.

— Его сейчас нет на месте. Я оставил ему сообщение, чтобы он перезвонил тебе.

— Как ты можешь так поступить, Пабло? — У меня не осталось никакой гордости. Он уже не мог помочь, только слушал отчаяние в моем голосе.

— Прости. Я не могу это объяснить. Прощай.

Я пытался дозвониться до Мэндипа, но его тоже не было на рабочем месте.

Кажется, все меня бросили.

Как Радж и обещал, он появился в офисе во второй половине дня.

— Удачный день? — спросил он.

Я не ответил, лишь положил ручку в карман и встал.

Радж нахмурился:

— Тебе необходимо взбодриться, мой друг. Я отвезу тебя в нормальные веселые места. — Он взял мой дипломат. — Я донесу его до машины. Мы поедем в «Тадж», ты переоденешься в слаки.

— Слаксы, Радж.

Он хихикнул:

— О Боже, да.

Я почувствовал запах пива.

32

Я чувствовал себя, как мешок цемента. Бог знает, сколько кружек пива и порций карри превратились в неразрушимую преграду между моим маленьким кишечником и всеми нормальными путями для выхода.

— Я попрошу немного паана, — сказал Радж, сочувствуя мне.

Он продолжал говорить, пить и опустошать свою тарелку чопатти. С тех пор как Радж забрал меня из отеля в семь часов, он вообще не умолкал. И в грохоте ресторана, битком набитого посетителями, он поведал мне историю своей жизни, детально рассказав о смерти своих родителей, о том, как он любит крикет, об удаче его сестры, о щедрости Аскари и о том, как он, Радж Шетиа, последний мужчина в семье, собирается выбраться из серого однообразия своей коморки и переехать в новую квартиру. И, может быть, лишь может быть, поехать в Америку.

А жена? «О да, сэр, найти замечательную женщину, которая родит мне детей. Она поедет со мной в Америку, и у нас будут американские дети, чтобы фамилия Шетиа соединилась с будущим Америки и американским гражданством». Радж был более чем уверен, что паан поможет мне. Принесли блюдо, Радж называл его паан даан. Все ингредиенты лежали в разных мисках: бетель, тмин, кокос, семена аниса и еще что-то, чего я не распознал. Шетиа взял лист оливково-зеленого цвета, размазал по нему мед, на мед положил полоску золотой фольги, затем добавил по чайной ложке каждого ингредиента. После этого он свернул все в тугой конверт, зеленую круглую таблетку.

Я понюхал этот конверт.

— Все сразу, Фин, — сказал Радж, — хрум, хрум.

Я закинул все это в рот и укусил. Мне показалось, что я жевал мох.

Но потом по всему телу разлилась настоящая наркотическая волна: аромат сосны, эвкалипта и коньяка.

И в желудке полегчало.

Радж смеялся:

— Хорошо?

— Хорошо, — я еле мог говорить.

Я снова расслабился, успокоившись, что теперь не взорвусь. Я даже попросил еще одно пиво, помня, что отставал уже на шесть бутылок. Несмотря на количество выпитого алкоголя, Радж оставался свежим и подвижным в своем изношенном костюме от Пьера Кардена и поддельных туфлях от Гуччи.

— А где сейчас живет твоя сестра? — спросил я. Радж как-то упоминал, что она может быть и в Нью-Йорке.

— Я точно не знаю. Школа переводит ее с места на место, чтобы она смогла получить всестороннее образование.

— А как же ты связываешься с ней, если не знаешь, где она живет?

— У нее есть абонентский ящик, так что я пишу по этому адресу. И она звонит мне раз в два-три месяца. Приити говорит, что счастлива, что однажды она станет моделью и я увижу ее на обложке журнала «Vogue».

— Должно быть, она очень красива.

Радж улыбнулся и кивнул. Потом он кивнул еще раз сам себе, словно вспомнил что-то важное, достал бумажник и открыл его.

— Это старая фотография. Ее сделали до того, как она уехала из Бомбея.

Девочка, лет четырнадцати, может, пятнадцати, в школьной форме сиреневого цвета со значком на пиджаке, на котором изображен маленький божок — слон с четырьмя руками. Яркие глаза и непослушные волосы, которые, по-видимому, безуспешно пытался причесать фотограф. Это была та дикая девчонка с длинными ногами в спальне отца. Она была очень быстрая, проскочила мимо меня как ветер. Я видел ее лицо мельком, но оно врезалось мне в память.

Лицо маленькой лесной нимфы моего отца.

У меня внутри все перевернулось, действие паана закончилось, и внезапно я почувствовал, что очень пьян. Фотография плыла у меня перед глазами. Казалось, что слоник на значке искоса смотрел на меня.

— Она ведь красивая, — Радж прикоснулся к фотографии, а затем убрал ее в бумажник, который в свою очередь положил назад в карман.

— Она была когда-нибудь в Англии?

Радж сжал губы и стал тормошить бородку, измазанную в карри.

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

Потому что мой отец был отъявленным колонистом, который отрывался с ней в нашем викторианском доме в Хэмптон Корт, а затем бросил ее.

— А что за слон на значке у нее на пиджаке? — спросил я.

— Ганеш, — ответил Радж. — Очень важный бог. В его честь устраивают большие праздники. Он бог удачи. Хорошо, если ты молишься ему.

— Он что, действует, как страховые компании?

Мне показалось, что Радж слишком серьезно отнесся к моему вопросу.

— Он также помогает избавиться от проблем. — Его губы изогнулись в хитрой улыбке. — А теперь я отведу вас на базар.

Черт подери. Торговаться за сувениры, которые наверняка больше, чем мой чемодан, вообще не входило в мои планы.

Должно быть, Радж почувствовал мое нежелание.

— Фин, это не тот базар, о котором ты подумал. Я обещаю, там будет интересно.

Уж лучше зубы дьявола, чем квартал красных фонарей. Я побывал в бессчетном количестве отвратительных баров по всему миру, и они не стоили тех цен, которые в них были установлены. Вечера идиотского кривляния со шлюхами, которые ненавидели тебя. Однако им приходилось мириться с пьяными ртами, облизывающими сок лайма с их клиторов, или сидеть верхом на бизнесменах, чьи жены не могли удовлетворить их. Потом такси, отель, басни о том, что бы мы могли сделать, если бы нам только позволили. На следующее утро похмелье и смятый чек VISA на тысячу баксов.

— Прости, Радж, мне кажется, что не стоит.

Он выглядел понурым.

— Это очень хорошее место. Высший класс. Все тип-топ. — Он встал на ноги, покачиваясь. Я понял, что он перебрал. Этот идиот уже не понимал, что делал.

— Хорошо, — сказал я, тяжело вздохнув.

Я встал и сразу понял, насколько сильно я напился.

У выхода Радж запустил руку в деревянную чашу и достал оттуда кучу коробков со спичками.

— Вот, возьми, — сказал он.

— Я не курю, Радж, — сказал я.

— Бери, бери. Сувенир.

Я засунул их в карман.

Пока мы ехали в машине, Радж заснул, а я безразлично смотрел на улицы. Меня подташнивало от выпитого пива и съеденного карри. Или, может, я чувствовал вину за то, куда мы направлялись.

Вдруг Радж встрепенулся и огляделся вокруг:

— Воровской рынок — это не улица, а закупоренная вена. И здесь полно воров и прочих оборванцев.

Вдруг потемнело: крыши хижин смыкались, образуя проход. Постепенно дома закончились, и вокруг нас были только рытвины и кучи мусора. Здесь не было даже фонарей.

Машина остановилась.

— Не отходи от меня, — сказал Радж.

«Да, неплохой совет», — подумал я, наступив на протухшие овощи и наблюдая за перемещающимися группами мужчин, которые иногда останавливались посмотреть на зарешеченные окна хибар. В них тусклый свет освещал женщин, с которыми можно было переспать.

— Здесь? — спросил я.

Радж взял меня за руку.

— Боже, нет. Эти шлюхи для бродяг и фабричных рабочих. — Он сплюнул.

Я посмотрел на верхние этажи. На многих стенах красовались белые вывески, как названия пабов, объявлявших, что помощь уже близко: Доктор тот и Доктор этот, Специалист по венерическим болезням, Специалист по кожным болезням, Специалист по СПИДу.

— Где это мы?

— Фолклэнд роад, Каматипура, — ответил Радж, ведя меня по улице и расталкивая тех, кто попадался нам по пути.

Репербан, Ванчай, Пэт Понг, Раппонджи. Я видел множество проходов, в которых горел красный свет. Но здесь было что-то еще. Здесь был просто секс, избавление от лишней спермы по необходимости, а не ради удовольствия. Никаких неоновых ламп, приманок. Просто секс.

— Видишь ли, — объяснял Радж, — положение мужчин и женщин в Бомбее делает такие места просто необходимыми. Большинство мужчин не могут жениться, так как постоянно находятся в разъездах. Например, дальнобойщики. Поэтому, — он махнул рукой на зарешеченные окна, — это единственная альтернатива.

Я почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки. Это мировоззрение резко расходилось с моим, тем более меня могли увидеть.

— Меня не должны здесь увидеть.

Радж засмеялся и стиснул мою руку:

— Не бойся, Фин. Здесь все легально — почти легально. И даже если кто-то и узнает тебя, то ты сможешь смело спросить, что они тут делают. Их оружие здесь, такое же оружие, как и у тебя.

Я никак не мог протрезветь. Мои ноги были, как мешки с песком, руки болтались, как языки змей, а видел я как в тумане — картинка расплывалась, как в фильмах шестидесятых годов.

Внезапно Радж втащил меня в какой-то проход, в котором не было видно ни зги, было только слышно, как крысы шуршали по углам. Потом мы свернули в другой закоулок. Радж явно знал, куда шел. В конце этого длинного туннеля горел свет.

Мы вышли в небольшой дворик. С трех сторон он был окружен многоквартирными домами, а с четвертой стоял особняк — какое-то кривое строение, выкрашенное в синий цвет.

Радж прошептал что-то на ухо одному из вышибал, которые стояли около крыльца дома. Они даже не шевельнулись и проигнорировали его.

— Мы можем войти, — сказал мне Радж. Он похлопал одного из вышибал по плечу и тут же был награжден убийственным взглядом. Он взбежал по ступеням, я был постоянно рядом, я тоже боялся, что вышибалы могли встрепенуться и схватить меня.

В доме все было освещено полосками красного и синего света, углы стен были сглажены, какая-то искаженная реальность. Здесь курился сильный фимиам, который ударял в нос и обволакивал мозг. В комнате сидели женщины в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет. Все были на диванах. Одни читали журналы, другие полировали ногти или просто смотрели перед собой. Между ними ходили несколько мужчин. Они держали в руках стаканы с выпивкой, которые были нелепо завернуты в салфеточки. На стенах висели картины со сценами из Камасутры, а с потолка свисали странные куски шифона.

Я увидел, что Радж потел и нервничал, пока разговаривал с пожилой женщиной, преграждавшей лестницу, которая вела в верхние пределы здания.

Радж поманил меня рукой, и я последовал за ним вверх. У меня начался очередной приступ тошноты от того, что мои ноги утопали в ворсистом ковре, лежащем на ступенях.

На верхней площадке мы повернули налево в еще один узкий коридор. Я посмотрел направо. Там была огромная дверь, запертая на большой ржавый висячий замок.

Радж нервно хихикнул:

— За этой дверью не для нас, мой друг.

«Да ни одна щепка в этом месте не стоит меня», — утешал я сам себя.

Внезапно в коридоре появилось много народа. И мы начали лавировать между мужчинами и женщинами, которые уже закончили свою смену и теперь освобождали спальни для следующей.

Некоторые двери были закрыты, и за ними раздавались незамысловатые стоны и хлопки.

Я обрадовался, когда мы, наконец, дошли до конца коридора.

Мы оказались в ярко освещенной комнате, которая напоминала библиотеку. По обеим сторонам располагались деревянные полки, занимавшие все стены от пола до потолка. Полки опасно прогибались под весом книг. Прямо перед собой я видел занавеску из стеклянных шариков. Скорее всего, за ней находился балкон. Шарики мелодично позванивали от дуновения ветра.

В кресле сидела огромная женщина. Ее пальцы были унизаны кольцами, а ногти покрашены в яркий красный цвет. Рядом с ней стоял деревянный столик с глубокой чашей. Время от времени женщина опускала руку в эту чашу и доставала горсть фисташек. Между ее пальцами виднелись татуировки, нанесенные хной. Татуировки шли вверх по руке и в конце концов скрывались под покровами ее золотистого сари, которое окутывало ее коровьи формы.

Время от времени женщина поправляла прическу. Под ногами у нее хрустели скорлупки от фисташек.

Она надменно посмотрела на нас.

— Добрый вечер, — наконец произнесла она.

Радж стал изворачиваться перед ней, как перед школьной директрисой.

— Баба Мама, этот человек из Америки. Он англичанин.

Никаких имен. В этом доме никто никого не называл по имени.

Баба Мама улыбнулась. Золотые зубы — ряд золота, вычищенный золотой зубочисткой, валявшейся между скорлупками от орехов, которые Баба Мама выплевывала в сторону от себя.

— А как там погода? — спросила она. — В Нью-Йорке холодно? — Она сделала вид, что ей холодно, и закуталась в плед, как будто вместе со мной в помещение влетел ледяной ветер.

Интересно, Баба Мама догадалась, что я был из Нью-Йорка? Или это было просто предположение?

— Сейчас лето. Очень жарко, но, конечно, не так, как здесь, — ответил я.

Она медленно кивнула и затем слегка подвинула волосы. Примерно на дюйм. По-моему, ей было все равно, если мы увидим, что на ней был парик.

— Вы готовы насладиться нашими прелестями?

Я не был готов и никогда не буду.

— Мы принесем вам нашу дань уважения. — Я увидел, как Радж вздрогнул и стал стыдливо смотреть на свои ботинки.

В тот же самый момент вошел слуга. У него был стальной поднос с тремя маленькими стопками, наполненными прозрачной жидкостью. Баба Мама взяла стопку и опрокинула ее себе прямо в глотку, еще раз показав нам золотые зубы и гортань.

Радж взял стакан и сделал то же самое.

Я держал стакан в руке и колебался.

Баба Мама уже не улыбалась.

— Я думаю, вам понравится. — Ее слова не звучали так, словно ей было важно, понравится мне это питье или нет. Просто я должен был выпить то, что предлагали.

И я выпил.

В детстве мне говорили, чтобы я не копался в бутылках, коробках и пакетах, стоявших под раковиной. Меня обещали убить в том случае, если я дотронусь до них. Но вот кто-то достал все эти бутылочки, смешал их содержимое и дал мне выпить. Я был готов дать тысячу долларов за конвертик паана, чтобы заглушить этот вкус.

Но Баба Мама улыбалась. Радж тоже улыбался, а я не мог. Единственное, что я мог сделать, — это стоять на ногах.

— И на чем мы остановились? — спросила Баба Мама. — Ах да, мои девочки и вы. Теперь я помню, — она опять поправила парик. — Видите ли, у нас есть правила. И это очень древние правила. Их установили наши колонисты. Велико правосудие белого человека. Вот что отделяет нас от нашего прошлого, — она сделала паузу, чтобы мы вникли в ее исторический обзор.

— И есть еще одно правило, — продолжала она. — В нем говорится, что любой, кто приходит сюда, должен выбрать одну из моих прелестных девочек и провести с ней некоторое время за закрытыми дверями. И не надо ничего делать. Если хотите, вы можете просто беседовать и пить чай. Но вы не сможете отрицать, что провели время с одной из моих прелестных девочек по ошибке, чтобы казаться выше других джентльменов.

Баба Мама стала какой-то расплывчатой. Я качнулся вперед, чтобы лучше рассмотреть ее, и почувствовал, что начал падать.

Радж поймал меня. Он помог мне принять вертикальное положение, а потом медленно убрал руки, чтобы узнать, смогу ли я стоять самостоятельно. Он смотрел на меня, как сотрудник магазина на манекен в витрине.

Баба Мама не обратила внимания на мою оплошность.

— Это хорошее правило. Сплетни, нежелательное проявление превосходства над другими, — она махнула рукой, — это правило сохраняет от, — ее рука делала круги, как самолет, идущий на посадку, — не могу вспомнить слово.

Она посмотрела на Раджа.

— Отвращения? — предложил Радж.

Баба Мама нахмурилась:

— От лицемерия. — Ее рука опять опустилась в чашу с фисташками. Она посмотрела на меня. — Подойдите.

Я не мог сдвинуться с места.

— Хорошо, — сказала она. — Я подойду сама, — она выбралась из кресла, втянула в себя огромный живот и пошла. У нее под ногами хрустела скорлупа от фисташек.

Подойдя ко мне, Баба Мама взяла меня за подбородок. Я почувствовал, как кольца на ее пальцах вжались мне в кожу. Она подняла голову и начала пристально всматриваться в мое лицо, даже не моргая своими поросячьими глазками.

— У нас однажды был человек, очень похожий на вас, — она отпустила мой подбородок и вернулась в кресло. Потом закуталась в плед, словно в комнате было холодно. — Мне кажется, он плохо кончил.

Внезапно я захотел пить. Я попросил воды. По крайней мере я думал, что попросил. Казалось, никто этого не заметил. Поэтому я просил снова и снова. Я чувствовал, что уже кричал, но люди вокруг продолжали игнорировать меня. Я понял, что мои губы шевелились, но я не издавал ни звука.

Мне надо было двинуться, доказать, что я еще владею своим телом. Я напрягся, мои мышцы напряглись и потом расслабились. Я напрягся еще раз и почувствовал, что меня понесло на огромной скорости мимо Бабы Мамы по направлению к занавеске из стеклянных шариков.

Я провалился сквозь нее. Я не думал, что будет шум, но потревоженные шарики зазвенели, словно я разбил хрустальную витрину на новогодней распродаже.

Балкон был занят. Три женщины сидели в плетеных стульях вокруг стола, на котором стояли кружки пива и лежали пачки сигарет. Эти женщины что-то шили или вязали — я разглядел, как нитки крутились вокруг их пальцев, затем уходили под стол и скрывались в грязных клубках.

Я развернулся. Две женщины продолжали делать свое дело. Третья повернулась, и я взглянул в ее лицо.

Это было мужское лицо, окаймленное черными блестящими волосами. Без сомнения, это было лицо пожилого человека с впалыми щеками, потому что он был беззубым. У него были большие глаза, печальные и злые, на его подбородке и под носом можно было разглядеть щетину.

Губы и глаза говорили о возрасте и о том, что это был мужчина.

— Черт, — хотел сказать я, может, и сказал. Я не слышал ответа, а чьи-то массивные руки обняли меня и втащили назад в комнату, в присутствие Бабы Мамы.

Тот, кто вытащил меня с балкона, теперь прислонил меня к полкам, я уткнулся лицом в корешки книг. Я чувствовал запах старой бумаги и вкус горькой пыли.

В отдалении я слышал Бабу Маму.

— Возьми своего друга в комнату. Пускай насладиться тем, за что заплатил.

Нет. Нет.

Радж смеялся. Я открыл глаза и увидел ряд свастик. Фигурки, танцующие в кругах, располагались вдоль книжной полки.

Я почувствовал, как меня развернули, и моя рука легла на плечо Раджа.

— Самое время оставить Бабу Маму одну, — весело сказал он.

И затем я услышал голос моего отца: «Расскажи ему о Приити. Давай, сотри эту глупую улыбку с его лица».

Когда я снова открыл глаза, я увидел лампочку, болтавшуюся под потолком, выложенным пластиковыми серыми плитками.

Рядом со мной сидела загорелая девочка. Она была очень худой, практически истощенной. У нее были выразительные несчастные глаза, а на ее коже, несмотря на смуглый цвет, были видны прыщи, может, возрастные, а может, и того хуже.

Она была обнаженной, как и я.

Я посмотрел вниз и увидел свой член, еще не полностью опавший и без презерватива.

Боже, нет. Скажи мне, что я не сделал этого. Прошу, только не это. Я не чувствовал себя так же, как после того как мы с Кэрол занимались любовью. Но мы любили друг друга не в замасленной комнате-коробке, не на вонючем матрасе при свете одинокой сорокаваттной лампочки.

Я сел и надел рубашку. Я попытался вытереть пот, который градом лил с меня. Пот после секса? Здесь было достаточно жарко, чтобы даже саламандра вспотела. Поэтому, может, ничего не было. Но как я мог быть уверен?

— Я… я имею в виду, мы. Ну, было что-нибудь?

Девочка посмотрела на меня и поправила волосы. Затем она взяла небольшую тетрадь, открыла ее и написала на странице цифру. Там уже было много цифр. Она написала пятьсот.

Я должен был ей пятьсот рупий. Боже, это одиннадцать долларов.

Она закрыла тетрадь. Это была обыкновенная школьная тетрадь, на ее обложке был нарисован герб — слоник с четырьмя руками.

Дверь скрипнула, и появилось улыбающееся лицо Раджа.

— Я же говорил, что будет интересно, — сказал он.

Когда мы проходили мимо вышибал, разные мысли крутились у меня в голове. Нацисты были не единственные, кто использовал свастику.

33

Я проснулся от того, что кто-то барабанил в мою дверь. Я посмотрел на часы. Была полночь. Прошло всего два часа после того, как я лег спать.

Стук был настойчивым, если не сказать бешеным. Когда я встал и надел халат, мне показалось, что моя голова расколется надвое.

Это была Кэрол. Она была мертвенно бледная.

Я заметил у нее на спине струйки пота, когда она оттолкнула меня и прошла в номер. Затем она села на кровать.

Кэрол начала рыдать. Я налил ей стакан воды и сел рядом с ней. Пока она пила, я гладил ее волосы. Они были легкие и мягкие, как кошачий пух.

— Поговорим, когда ты успокоишься, — приговаривал я.

Глотки стали менее частыми, время между ними значительно сократилось. Кэрол подняла голову и простонала.

— Они знают, — сказала она, встряхивая головой и прижимая ладони к глазам, чтобы вытереть слезы.

Знают, что?

Кэрол допила воду и вцепилась в пустой стакан. Костяшки ее пальцев побелели. Она держала стакан так крепко, что он мог треснуть в любой момент. Я аккуратно вынул его у нее из рук.

Она обмякла и свернулась калачиком на моей кровати. Я приготовился быть терпеливым, но я не хотел, чтобы она заснула, так и не рассказав мне о том, что произошло.

— Скажи, Кэрол, что случилось?

Она села, опершись на подушку.

— В «Америка Дейли» будет опубликована история, — она еще раз всхлипнула и задержала дыхание, — обо мне.

— О чем?

— Миранда Карлсон узнала о нас с Джей Джеем. Я не знаю, как, но ей удалось это узнать. Да, они напишут не маленькую статью.

Старший юрист по банковским операциям «Джефферсон Траст» — любовница разбившегося банкира на шоссе Рузвельта. Кэрол была права. История получится большой и отвратительной. Фотографии Миранды с двумя детьми. Фотография Кэрол. Только не будет хватать номеров заключенного, но читатели в уме сами дорисуют их, в этом можно было быть уверенным.

— Кто уже знает об этом? — спросил я.

— Все, — Кэрол ударила кулаком по подушке, — люди из «Америка Дейли» уже неоднократно звонили мне, чтобы узнать все подробности и взять у меня интервью. Кто-то, должно быть, сообщил им, где я нахожусь. Боже, парень из газеты был переполнен радости, хотел знать все от и до: где, когда, сколько раз. Он спрашивал, не я ли заставила Джей Джея убить всех этих людей. Знала ли я Миранду и детей. Это был ужас.

— Что ты ответила?

Кэрол прикусила губу:

— Я все еще адвокат. Я сказала «без комментариев» и повесила трубку, — она взяла мою руку. — Они спрашивали и о тебе.

У меня екнуло сердце.

— Они знают, что машина зарегистрирована на твое имя. Они даже подозревают, что мы сбежали в Индию вместе. — Кэрол сжала руку в кулак, ее лицо, все тело напряглось. — Боже мой, я должна была сходить в полицию, и тогда я спасла бы тебя, а может быть, и себя тоже.

— Ты не сделала ничего дурного.

— Ничего дурного? — прошипела она. — В «Джефферсон Траст» всё видят несколько в ином свете.

— Ты уже разговаривала с ними?

— Мне позвонил генеральный консультант. Он баптистский проповедник, женат, у него четверо детей. Он едва мог говорить. Сказал, чтобы я вылетела в Нью-Йорк ближайшим рейсом. Я попыталась объяснить ему все, но он даже не захотел меня слушать, только сказал, что я смогу рассказать все президенту компании. — Кэрол подняла голову. Она была такой беззащитной, опустошенной отчаянием и безумством. Над одним глазом нависал локон волос. — Я погибла, — прошептала она.

— Тихо, тихо, — я убрал волосы с ее лица. — Сделай шаг в…

— А ты? Посмотри, что я сделала с тобой. Разреши мне позвонить в полицию.

Все было не так просто. Мы были как Бонни и Клайд.

Кэрол взяла меня за руку:

— Наверное, ты никак не можешь понять, почему я такая стервозная, почему я не подпускаю тебя к себе.

— Ты влюбилась в Ашиш Кетана и не могла признаться мне в этом.

Несмотря на все, Кэрол рассмеялась:

— Нет, но он очень неплохо сохранился для своих лет.

— Тогда почему?

Улыбка исчезла с ее лица.

— Чак Кранц подозревает, что между нами что-то есть. Прошел слух, нас видели в «Старбакс». Потом кто-то сложил два плюс два, и у них появился ответ. Во всяком случае, Чак позвонил мне и посоветовал заниматься делами и не отвлекаться. Он пригрозил, что расскажет обо всем генеральному консультанту и еще добавит, что «Клэй и Вестминстер» получали сделки только потому, что я спала с тобой.

— Но ведь и я, ты знаешь, очень хороший юрист.

— Да, — сказала она. — Просто я испугалась, растерялась.

Мы замолчали. Я услышал, что начался дождь. Пока он еще только распылялся, но скоро начнется настоящий ливень.

— Мне кажется, Чак просто блефовал, — сказал я.

— Я тоже так думаю.

Зазвонил телефон.

— Это Бред Эмерсон из «Америка Дейли», — мужчина проговорил это предложение за полсекунды. Типичная скорость журналистов. Я зажал трубку в руке.

— Они только что нашли и меня, — прошептал я, обращаясь к Кэрол.

Она медленно покачивалась точно так же, как делала это в своей квартире, после того как мы занимались сексом.

У меня никогда не получалось общаться с журналистами.

— Чего вы хотите?

— А вас сложно выследить. Нам пришлось выпустить в печать статью без ваших комментариев. Поэтому я хочу, чтобы вы что-нибудь сказали для следующих выпусков. Вы знаете, о чем я говорю. Мне же не придется вытаскивать все из вас силой? Это будет лишь бесполезная трата времени, а я знаю, как вы, международные юристы, заняты.

— Когда это пойдет в выпуск?

Журналистишка засмеялся:

— В любую секунду. Во всяком случае, мы сможем обновить информацию на сайте. Азиатский номер уже вышел. Завтра он уже будет в Нью-Йорке. А теперь мне бы хотелось, чтобы вы ответили на некоторые мои вопросы.

— Пишите сами, — сказал я и повесил трубку.

— По-твоему, это была хорошая идея? — спросила Кэрол.

— Эрни Монкс всегда говорил мне, что писакам надо чем-то дышать, и я пока не собираюсь дарить им кислород.

Это прозвучало не слишком убедительно.

— В любом случае я не смогу изменить ситуацию в лучшую сторону, пообщавшись с журналистами.

— Обними меня, — попросила Кэрол.

Я прижал ее к себе. Ее испарина стала холодной от кондиционера. Я молился о том, чтобы Кэрол не почувствовала запах публичного дома и дрянной выпивки и не сделала единственный возможный вывод. Я сам себе казался заразным.

— Тебе надо переодеться, а то простудишься, — сказал я.

— Конечно, мамочка.

— Когда ты улетаешь? — спросил я.

— Около семи часов утра. «Эйр Индия» до аэропорта Кеннеди. — Она уткнулась носом мне в шею, как испуганный щенок. — Знаешь, что еще сказал генеральный консультант? Он велел мне лететь туристическим классом, чтобы они смогли получить разницу за первый класс. По-моему, деньги не особо волновали его, просто он сообщал мне, куда я должна направляться.

Я чувствовал ее голос, ее теплое дыхание… Милая Кэрол. Я почувствовал, что начал возбуждаться.

— Кетаны знают, что ты уезжаешь из Бомбея?

— Я ничего им не сказала. Я поговорила с журналистом из «Америка Дейли» и вернулась за свой стол, словно ничего и не произошло. Хотя я и делала все аккуратно, не знаю, почему я беспокоилась. Во всяком случае, кто-то из «Джефферсон Траст» позвонит им. К завтрашнему дню я уже не буду примером для подражания.

— Ну, ты хотя бы избавишься от проблем.

Кэрол отодвинулась от меня:

— Почему ты так говоришь?

— Я уже сказал тебе, с «Кетан Секьюритиз» что-то неладное.

— Нет, это не то, что произошло с Эрни Монксом или Джей Джеем. Это ни о чем не говорит.

Пока были просто точки, никакой картинки. Но я знал, что она существовала.

— В этом деле много проблем.

— Каких, Фин? Больше теней?

— Ну, для начала цена продажи. Ты что, не видишь, что она сильно занижена?

Кэрол нужны были доказательства, чтобы поверить мне.

— Да еще и тот факт, что «Аскари и Ко» были юристами «Кетан Секьюритиз» не далее, как пять минут назад. Они не на нашей стороне, можешь быть уверена.

— Откуда ты знаешь?

— Их название было замазано корректирующей жидкостью на нескольких соглашениях.

Кэрол это заинтересовало, но она все еще сомневалась.

— Продолжай.

— Право на работу с определенными компаниями остается в руках Кетанов, и есть еще одно соглашение, от которого попахивает. Кетаны подписали договор с несколькими компаниями. Ну, ты знаешь, Кетаны получают бизнес и могут давать скидки.

— Фин, мы постоянно работаем с бартерными соглашениями. Что такого? Конечно, есть подозрительные моменты, но ничего особенного.

Я покачал головой:

— Меня не особо беспокоит, что это может быть несколько нелегально. Меня волнует объем денег, с которым они работают. Он огромен. Непропорционально с той ценой, которую они хотят за компанию. Да и стороны соглашения ненадежные. Эти компании — «прачечные». — Я слез с кровати и собирался пройти к сейфу, но Кэрол взяла меня за руку:

— Я не хочу читать это сейчас.

Я замер на месте.

— Помнишь, я говорил тебе, что моего отца втянули в одно нехорошее дело и он умер? — Конечно, была еще лесная нимфа, но рассказ о ней мог подождать.

— Золото и еще что-то. Ты говорил о хавале.

— Отец работал на клиента. На компанию под названием «Гакстейбл». Она — одна из сторон этого дурно пахнущего соглашения.

А вот теперь Кэрол встрепенулась.

— И Эрни Монкс подписывал документы.

— Ты шутишь?

— Прогнило что-то в королевстве Кетанов. По-моему, несколько лет назад была проведена какая-то операция с золотом, а теперь масштабы увеличились. За пределами Индии находится огромный денежный счет, которым заправляют нерезидентные индийцы. И «Гакстейбл», и «Кетан Секьюритиз» только их исполнители, действующие как нелегальный резервуар для активов в Индии и вне ее. И теперь «Джефферсон Траст» приобретает «Кетан», и Кетаны получают хорошее прикрытие в огромном и уважаемом банке. «Джефферсон» держит нечистые активы, а Кетаны продолжают делать грязные деньги.

— Да, но где документы, где доказательства?

— Ну уж точно не в информационном зале. Весь архив, должно быть, хранят в очень строгих условиях. Может быть, в «Кетан Секьюритиз», может, в «Аскари и Ко». Кто его знает? Может, где-то в «Джефферсон Траст».

Кэрол печально покачала головой:

— По-моему, тебе не позволят работать над этой сделкой так долго, чтобы ты мог все выяснить.

Наконец-то я понял: причина, по которой я не мог бросить это дело, заключалась в том, что из-за него умер мой отец. Я дал себе что-то вроде обета. Теперь это было моим делом. Еще пять лет назад оно должно было стать моим делом, но появилась лесная нимфа. Узнав о преступлении отца, я разозлился на него и не захотел даже выслушать его мольбы о помощи. Но теперь «Гакстейбл» фигурировала в моей сделке, и я смог выяснить то, чего не удалось отцу.

Было еще что-то. Но что именно? События последних двух недель были связаны с тем, что произошло пять лет назад, хотя точки соприкосновения были практически невидимыми.

— А что с «Клэй и Вестминстер»? — спросила Кэрол. — Ты собираешься поговорить с Чарльзом Мэндипом?

— Его нет на рабочем месте. — Я посмотрел на часы. Было два часа ночи. — Тебе надо ехать в аэропорт через два-три часа, — сказал я. У Кэрол опустились плечи. — Ты собираешься повиноваться приказам?

У нее из глаз полились слезы.

— У меня нет выбора.

Я вытер ее лицо халатом и кивнул.

Кэрол трясло.

— Что подумают мои родители? Боже, почему они должны проснуться и прочитать газету, в которой я представлена как… — Она не могла найти слов и зарыдала.

Я крепко обнял ее:

— Они хорошие люди. Они поймут тебя.

— Почему я вообще взглянула на этого мужчину? Ведь с самого начала должны были быть только ты и я. Почему вы, британцы, такие сдержанные? Почему ты никогда не заигрывал со мной? Все могло бы быть так просто.

— Если бы только, — шептал я, — если бы только.

— Видишь ли, Джей Джей был источником энергии, — сказала Кэрол. — Мозговой центр, физическая энергия. Он сверкал. Казалось, он великолепно владел собой и умел управлять своей силой. Я знаю, что это прозвучит глупо, я помню о том, что он сделал на шоссе Рузвельта, но он был осторожным и добрым. Джей Джей умел контролировать себя, он направлял свою энергию на благие дела: школы, больницы, ну и остальное.

Я не мог удержаться, чтобы не спросить:

— Почему ты оставила его?

— Я уже говорила тебе, он пугал меня. Я увидела, что у него появились проблемы с самообладанием. Понимаешь, словно он был ядерным реактором, а графитовые стержни вставлял кто-то другой. Он сам себя боялся. Когда мы разошлись в первый раз, это он сам ушел от меня. Было больно, но Джей Джей сказал мне, что я должна спастись от него. Однако спустя некоторое время он вернулся ко мне. — Кэрол глубоко вздохнула. — Он говорил, что я ему нужна, что я единственная, кто действительно много значит для него. Никто не говорил мне таких слов. По-моему, Джей Джей знал об этом.

— Что же пошло не так?

— Наркотики, настроения. Знаешь, что еще было странным? Он мог купить лес в Чили, но не мог купить мне стакан лимонада. Он много говорил о детях, о Миранде. Он боялся, что их отнимут у него. Он изменял жене направо и налево, но его пугал даже не развод, а что-то другое. Кто-то другой. На похоронах был его брат. Джей Джей говорил мне о нем. Казалось, он думал, что меня тоже отнимут у него. Джей Джей сказал, что погибнет без меня. Мне это не понравилось, Фин, не нравилось быть чьей-то подпоркой. Это было тяжело. Я хотела сделать Джей Джея счастливым. Я еще хотела любить и быть любимой без каких-либо преград. Но любовь Джей Джея убивала меня.

Кэрол встала, налила себе еще один стакан воды и выпила его одним залпом. Потом она снова села на кровать.

— Конечно, теперь мы знаем, что он был «призраком», «тенью» во многих отношениях, — сказала она. — Никакой степени Гарварда, — она запрокинула голову назад и встряхнула волосами. — Но степени из Гарварда не делают людей настоящими или ненастоящими. Не так ли?

— Он также не был работником «Джефферсон Траст».

Кэрол прикоснулась к моим губам.

— Так, значит, ты и это выяснил? Я помню, сколько мы бились с его визиткой. Я даже ругалась с ним из-за этого.

— Это может повлиять на доверие клиентов к «Джефферсон Траст», — сказал я.

— Да пошло это доверие к черту, — сказала Кэрол и поцеловала меня. Я почувствовал, как ее язык проник мне в рот.

Я ответил на ее поцелуй.

Кэрол нежно посмотрела на меня:

— Знаешь, я думала о тебе целый день, даже до всего того, что произошло с «Америка Дейли». Я планировала, что мы будем делать вечером. — Она повалила меня на кровать. Мы лежали, повернувшись друг к другу лицом, и ласкали друг друга. — Я думала об этом, — Кэрол прижалась губами к моим губам, — и об этом, — она развязала пояс моего халата и провела руками по моему телу. — Я так сильно хочу тебя. Я хочу тебя, как это было…

Я начал стягивать с нее шорты, ласкать ее, гладить все ее тело. Мои руки действовали сами по себе, мне не нужно было отдавать им команды. Это был мой побег из мира, полного обвинений и угрызений совести, побег от всех воспоминаний.

Но это был обман. Мысли о том, что произошло всего пару часов назад, не давали мне покоя. Голоса, запахи, вид борделя — все это преследовало меня, как нежеланный свидетель Иеговы. У меня в голове звучали голоса, рассуждающие о физическом и моральном разрушении, о том, что символ порочности был вручен мне, и я держал его в своих руках, что бы там ни произошло. Кто-то твердил, что я не должен был ходить к Бабе Маме. Стоп. Радж был не виноват. Я мог сказать «нет» и настоять на своем отказе. Но несмотря на все мое праведное отвращение, я испытывал трепет.

Кэрол начала всматриваться в мое лицо, она была смущена.

— Что-то не так? — Она пыталась понять, в чем было дело, пыталась найти ключ к решению конфликта между моим разумом и телом. Но этот конфликт только усугублялся, и я не мог ничего рассказать о его причинах.

Я нежно оттолкнул Кэрол от себя:

— Я не могу. Я…

Она пристально посмотрела на меня и начала медленно отодвигаться от меня. В ее глазах было столько печали, что мое сердце было готово разорваться. Казалось, давление этой печали могло сокрушить ее.

Я попытался обнять Кэрол, но она отскочила от меня.

Не сказав больше ни слова, она выбежала из моего номера.

— Кэрол! — закричал я. Но остался сидеть на кровати, не в силах пошевелиться.

Я схватил подушку и швырнул ее в стену. Затем я схватил пустой стакан, из которого Кэрол пила, и запустил его в дверь ванной.

Я посмотрел на телефон. Разбить или позвонить?

Набрав номер Кэрол, я услышал голос автоответчика. Я прокричал ее имя и подождал.

— Ради Бога, умоляю, сними трубку, — я был в отчаянии. Я повесил трубку, а затем снова набрал номер. Опять автоответчик, опять прокричал ее имя, та же мольба. Та же тишина.

Я завязал пояс халата и выбежал из номера, спустился на этаж ниже. Я стал барабанить в ее дверь, затем прислушался.

Я слышал ее всхлипывания.

Я стал снова барабанить по двери, кричать. Но Кэрол так и не открыла дверь. Какой-то мужчина выглянул из своего номера дальше по коридору.

Я вернулся в свою комнату и лег на кровать. Одну руку я положил на телефон на тот случай, если он зазвонит. Я пытался ни о чем не думать, ничего не вспоминать, не анализировать. Но даже закрывая глаза, я видел отца. Открывая их, я видел только режущую белизну единственной подушки на кровати. Открыть, закрыть, открыть, закрыть. Вдох. Клочки. Еще вдох. Астма. Где мой ингалятор. Черт, черт.

У меня же нет астмы. Она у Чарльза Мэндипа. Еще вдох. На этот раз спокойнее. Открыть, закрыть глаза. Нет, лучше пусть они будут закрыты. Просто дышать. Не спать. Держаться подальше от Дакхмасов. Не впускать этих вороватых грифов.

Я заснул, и мне снились грифы, лениво вышагивающие по полу Дакхмаса в поисках кусков мяса.

Очнулся я, сидя в кровати. У меня в руке был стакан, во рту — вода. Я пытался избавиться от кошмара.

Спустя некоторое время я посмотрел на часы.

Снова позвонил в номер Кэрол. Автоответчик.

Я позвонил портье.

— Она только что уехала, — сказали мне.

34

Спустя некоторое время я позвонил портье. Я спросил, есть ли у них уже «Америка Дейли». Мне ответили, что газеты привозят в семь утра.

Я принял душ, смыв с себя грязь борделя Бабы Мамы, и заказал кофе в номер.

Зазвонил телефон.

Только бы не журналисты.

— Ты один? — это был Мэндип. — Никого не привел с собой из борделя, чтобы не было скучно?

Откуда он знал?

— Я…

— Не объясняй. Никто не услышит тебя, ты не у дел, и ты сам загнал себя в угол, мой друг.

— Зачем же ты тогда звонишь? — Я хотел повесить трубку. Но Мэндип был прав насчет того, что я был не у дел.

Мэндип застонал:

— Ты должен был вести себя благопристойно, Фин. Сделать свое дело и вернуться домой. Но вместо этого ты оскорбляешь очень уважаемых и влиятельных людей и забавляешься со шлюхами в самой грязной дыре Бомбея. Идешь по стопам своего отца?

— Они не уважаемые люди.

— Более уважаемые, чем ты, — теперь Чарльз буквально рычал. — Это лучшее, на что ты способен? Я не стану обращаться за помощью к юристу из «Шустер», у тебя нет репутации, которую следовало бы защищать.

Я не дам сломить себя. Не в этот раз.

— Значит, то, что Аскари до недавних пор был юристом Кетана, не компрометирует эту сделку?

— Боже. Ну и что? Я знаю об этом, и это не представляет никакой проблемы.

— А цена «Кетан Секьюритиз»? Она же явно занижена.

— Не будь смешным, — возразил Мэндип. — С каких это пор пятьдесят миллионов долларов стали пустяковой суммой? Ни в одной сделке ты не должен касаться вопросов оценки компании. Ты должен заниматься своим делом.

— А как насчет дерьмовой компании с Антильских островов, в которой главным фигурантом был Эрни Монкс? Ты это тоже знал?

— Я не собираюсь дискутировать с тобой по этому поводу. У меня на это нет времени. Мне необходимо заниматься слиянием. Как ты думаешь, что сейчас творится с Джимом Макинтайром? Ты об этом подумал?

Макинтайр, наверное, сейчас мастурбирует в ожидании, когда в его кабинете появится Пола. Или инструктирует кофеварку, как стать моим новым адвокатом от «Шустер Маннхайм».

— «Кетан Секьюритиз» — банка червей, — сказал я. — И «Джефферсон Траст» не должна покупать их.

— В «Джефферсон Траст» знают, что делать. Не зарывайся.

— Кэрол Амен не знала.

Мэндип сделал паузу:

— Мисс Амен теперь история.

Я вспомнил потную футболку Кэрол, когда она выбегала из моего номера. Я должен был остановить ее.

— Кажется, я тоже, — сказал я. — Пабло Точера снят с моего дела, и пока еще никто другой не взялся за него. Что происходит?

Дыхание Чарльза стало прерывистым. Я услышал хрипы, затем шипение ингалятора. Наконец Мэндип спокойно вздохнул.

— Я предупреждал тебя, Фин, — еще один впрыск ингалятора. — Ты возвращаешься в Лондон.

— Я думал, ты сказал, что я не у дел.

Я представил себя в Англии, сидящим за кухонным столом напротив матери. Из старого приемника льется музыка Моцарта. Мы пьем горячее какао. Оба оцепеневшие после очередной проигранной битвы с Бомбеем.

— А что если я не хочу возвращаться? — спросил я.

— Конечно же, ты хочешь вернуться, — отрезал Мэндип. — Я побуду в Нью-Йорке еще пару дней, чтобы закончить все со слиянием, и затем поеду в Лондон. Оставайся в отеле, оставайся с матерью, мне все равно. Но только выберись из Бомбея и дождись меня в Англии. Я попытаюсь помочь тебе.

Чарльз повесил трубку.

«Америка Дейли» появилась только в девять.

Фотография Кэрол была ужасной. Наверное, ей стоило быть благодарной: вряд ли кто-нибудь мог узнать ее по этому фото. В статье ее представили как самую настоящую вавилонскую блудницу.

Было несколько слов и обо мне. Фотографии не было. Рассказ был похож на артиллерийский обстрел моего доброго имени. Опасная биржевая авантюра в Нью-Йорке. Владелец «F1», который запустил обкурившегося Джей Джея в поток движения на шоссе Рузвельта. Любовник пассии Джей Джея, презренной Кэрол Амен.

Далее следовали цитаты: опрометчивые заявления людей, вытянутые из них этим ротвейлером Бредом Эмерсоном. Мнения президента «Джефферсон Траст» и уличного торговца. Отговорки Мэндипа и Макинтайра. И рассказ Миранды. Она ничего не утаивала. Статья была четкой и ядовитой.

Я кинул газету в мусорную корзину.

Потом подошел к сейфу. Соглашение все еще было там. Оно было свернуто в трубку и лежало между моим билетом, деньгами и паспортом. Даже если я и собирался вернуть его, кто-то явно заметит, что оно какое-то время находилось за пределами информационного зала.

Я взял авиабилет, паспорт, деньги и положил их в карман пиджака. Все это могло мне пригодиться, если я собирался послушаться совета Мэндипа, поджать хвост и вернуться домой.

Но у меня уже созрел план действий. Сначала Пола и затем те маленькие свастики.

Я позвонил Поле домой. Было занято. Я спустился к консьержу. Как обычно, вокруг его стойки царила суматоха, и мне пришлось подождать, прежде чем на меня обратили внимание.

— Где в Бомбее есть хорошие книжные магазины? — наконец спросил я у портье.

— У нас есть превосходный магазин в отеле, сэр. «Наланда».

У них точно не было того, что я искал. Я не хотел покупать книжку в бумажной обложке по завышенной цене или фотоальбом о храмах Индии.

— Есть какие-нибудь еще?

Портье достал карту и развернул ее передо мной. Затем он взял ручку и нарисовал на карте три креста.

— Здесь есть магазинчик на Ферозшах Марг. Очень хороший. Или вы можете поехать еще в Баллард Эстейт.

— Это все?

— Ну, еще можно у доктора Дадабхоя.

— Кто такой доктор Дадабхой? — спросил я. Мне показалось, что это было место, где я мог найти какой-нибудь путеводитель для хиппи или пару дисков «Роллинг Стоунз».

Портье засмеялся.

— Доктор Дадабхой — название улицы, не человек. Там много книжных лавок.

— Вы не могли бы отметить и ее на карте?

Портье отметил улицу на карте, затем свернул ее и отдал мне:

— Удачных поисков, сэр.

В этих поисках явно не будет ничего удачного.

— Спасибо, — сказал я. Повернувшись, я увидел окаменевшее лицо Раджа.

Если бы бородка могла говорить за владельца, то Радж свободно владел бы, наверное, ста языками. Жесткие волоски были печальными и спутанными. Он весь промок. Должно быть, шел сильный дождь, а у него не было зонта.

— Нам надо поговорить, сэр, — он нервно оглянулся, — но не здесь. — Радж быстро пошел к главному выходу. Его изношенный Пьер Карден выглядел мешковатым.

Я последовал за ним.

Радж вышел из отеля и направился к базару, расположенному вокруг Индийских Ворот.

Я остановился под навесом, который защищал главный вход отеля от природной стихии. Дождь барабанил по нему, и весь мир вокруг был в воде.

Осмотревшись, я увидел стойку с зонтами поблизости и взял один из них.

— Я верну его через минуту, — сказал я огромному сикху в белом тюрбане, который уже собирался пригвоздить меня к полу.

Перебежав через дорогу, я догнал Раджа.

Мы обошли Ворота и подошли к ним со стороны моря. Конечно, вероятность того, что нас заметят, была мала, но вероятность того, что в любой момент нас может смыть волной, была очень даже высока.

Я открыл зонт. Ветер сразу же вырвал его у меня из рук и унес в море.

— О вас пишут в газетах, — прокричал Радж.

— Я знаю.

Радж взял меня за руку:

— Мистер Аскари очень зол. Он говорит, что вы дьявол.

— Да, мне тоже показалось, что я не понравился ему, — сказал я.

— Он очень зол и на меня, — даже сквозь пелену дождя я видел, как расширились глаза Раджа.

— Почему? Ты не сделал ничего плохого.

Только отвел меня в бордель, где я мог заразиться чем-нибудь. Ну и еще говорил со мной о моем отце.

— Мистер Аскари говорит, что выбросит меня на улицу. Он говорит, что заберет мою сестру Приити из Америки и тоже выбросит ее на улицу. Он говорит, что я неблагодарный.

— Почему он так говорит?

— Из информационного зала исчез документ.

Я притворился, что не услышал.

Радж дернул меня за руку и перетащил к подветренной стороне Ворот, в убежище от ветра. Теперь я его точно услышу.

— Пропал документ, Фин. И мистер Аскари обвиняет меня. Он думает, что ты взял его, но я не должен спрашивать тебя об этом. Ты дьявол, и мне следует держаться от тебя подальше.

— Почему он думает, что документ исчез? Почему он думает, что я взял его?

Радж затрясся:

— Аскари знает все.

Аскари знает, что исчез документ. Мэндип наорал на меня за визит к Бабе Маме. Баба Мама знала, что я из Нью-Йорка. Все они пили из одного и того же источника. Но где же сам исток?

— Что за документ пропал?

— Какой-то договор, соглашение, возможно, это связано с акциями. Аскари говорит, что это не очень важный документ, но он очень зол и суров. — Радж выглядел, как замызганный коврик, который было пора выбрасывать на помойку. — Фин, ты взял его?

Я не мог врать ему.

— Если документ незначительный, почему же Аскари так злится?

— Я не знаю.

— Может быть, потому что в этом документе скрыта какая-то информация, и если человек знает, что искать, то может всплыть что-то плохое?

— Я не знаю, — скулил Радж. — Я всего лишь клерк. Тебе надо спросить самого Аскари.

— А у тебя есть какие-либо предположения, почему «Кетан Секьюритиз» такая дешевая компания?

Радж был удивлен:

— Пятьдесят миллионов долларов, Фин? Да это же невиданные деньги.

Я понял, что этот вопрос не стоит обсуждать с людьми, чья зарплата была ниже ежемесячной платы за квартиру.

— Ладно, вот вопрос, на который ты сможешь ответить. Когда Аскари перестал работать на Кетанов, перестал быть их единственным юристом? Пять минут назад? Десять минут? Когда?

Радж зажал уши руками, как ребенок:

— Боже, прекрати задавать эти вопросы.

Я снял руки с его ушей.

— Если хочешь вернуть документ, ответь на мои вопросы. Аскари никогда не узнает об этом, а ты сможешь сказать ему, что нашел документы в информационном зале или, может быть, в ящике с пивными бутылками. Ты что-нибудь придумаешь. Просто ответь на мои вопросы.

В глазах Раджа блеснул луч надежды:

— Этот документ у тебя?

Я кивнул.

— Ты его получишь через пару секунд, если хочешь.

Радж колебался.

— Есть что-то очень плохое, но я не знаю, что именно. Возможно, нерезидентные индийцы перемещают свои активы нелегально. Есть люди, которые имеют влияние на Аскари, люди, которых он очень сильно боится. Кажется, есть один человек, который пугает его больше, чем все остальные. Тень, Фин, призрак. Я не знаю, кто он. Аскари никогда не называл этого человека, — он замолчал.

Тень. Кто? Я посмотрел Раджу в его беличьи глазки. Он точно этого не знал. Да и вряд ли хотел знать что-нибудь об этом.

— А когда Аскари работал на Кетанов? — спросил я.

Радж начал потирать виски:

— Всегда. Лет пятнадцать, может, больше. Он все еще работает на них, — он прислонился к перилам. — Все. Я больше ничего не могу сказать. Ты можешь избить меня. Но я больше ничего не скажу.

Радж не сообщил мне ничего нового. Я и так обо всем уже сам догадался, но он заработал свое соглашение назад за его беспокойство. Он был на грани обморока.

Я похлопал его по плечу:

— Никто не собирается тебя бить. Я принесу тебе соглашение. Жди здесь.

Радж вяло кивнул.

Я вошел в отель через боковой вход, чтобы не встречаться на главном с этим огромным сикхом.

В лифте люди сторонились меня, словно я был крысой, которая только что выскочила из канализации. Доехав до своего этажа, я выскочил из кабины лифта, чуть не сбив с ног слугу с полной тележкой бутылочек для мини-бара.

Пока меня не было, мою комнату убрали. Застеленная постель. У изголовья лежали огромные валики, а у ног — мешок для стирки в ожидании очередной партии грязных шмоток.

Дверь шкафа была приоткрыта. Я распахнул ее, небольшой сейф виднелся за грудой моей одежды. Я набрал номер сейфа. Щелчок. Я открыл дверцу.

Сейф был пуст.

Я пошарил внутри рукой. Ничего не было.

На секунду я замер. Потом подбежал к дипломату и открыл его. Казалось, все было на месте, ничего не пропало, по крайней мере, на первый взгляд.

Я обшарил всю комнату, хотя знал, что это безнадежно. Мне не приснилось, что я положил документ в сейф; и вряд ли я мог забыть, что доставал его оттуда. Кто-то украл его.

Боже… Паспорт, билеты и деньги. Я вспомнил и похлопал себя по карману пиджака. Мокрые и волнистые, но они были на месте.

Я побежал к тому месту, где оставил Раджа. Его там не было. Я два раза обошел Ворота. Волны подбирались все ближе и ближе, поэтому я не рискнул делать третий круг. Я обошел базар у Ворот. Никого не было, кроме продавца воздушных шаров. Он увязался за мной, и я пожалел, что у меня не было с собой зонта, чтобы я мог запустить в него им. Или, по крайней мере, проткнуть один из этих чертовых шаров.

Соглашение и Радж исчезли в одно и то же время. Соглашение было всего лишь куском бумаги, а Радж был плотью и кровью. И мне показалось, что эту плоть и кровь могли отделить друг от друга.

Вернувшись в комнату, я стал думать, что делать. Позвонить в полицию? А что сказать? Да, правильно. Герой передовицы «Америка Дейли», вовлеченный в смерть банкира с Уолл-стрит, обеспокоен исчезновением своего друга, который ушел без письменного уведомления.

Я успокаивал себя, советовал себе остыть. В течение получаса я не мог собраться с мыслями.

Затем я позвонил в «Аскари и Ко» и попросил Раджа.

— Секунду, сэр.

Это заняло гораздо больше секунды.

— Здравствуйте, — по крайней мере это был голос Раджа.

— С тобой все в порядке? — спросил я. — Ты исчез так внезапно. Соглашение…

— Прости, мне позвонили на мобильник, и мне пришлось уйти…

У него не было мобильника, он сказал мне об этом в ресторане «Кайбер».

— Я приеду в офис, — сказал я. — И мы можем обсудить дальнейший план действий. Я закончил работу с документами, и мы можем обговорить их.

— Нет. — Его голос был непривычно суровым. — Мне кажется, ты упустил из виду некоторые документы.

Нет, я все сделал. Целый день я просидел за столом, заваленным бумагами, и Радж это знал. Радж говорил мне что-то, и я чувствовал, что он был не один.

— Хорошо, — сказал я.

— Тебе понравились рыбаки? — Он говорил весело, словно предавался милым воспоминаниям о нашей прогулке по пляжу.

— Конечно.

Он вздохнул:

— Я спросил друга, можно ли рыбачить ночью. И, оказалось, что я был не прав, когда сказал, что рыбачат только днем. Ночь — это лучшее время для рыбалки.

Удачливая ночная ловля.

— Подумай об этом, — сказал он. — Тысячи лет они знали, в какое время лучше ловить рыбу. Люди с Запада могли бы многому у них научиться.

— Ты абсолютно прав, Радж, — сказал я. Чувствовалось, как через трубку лилось успокоение. — Я всегда буду помнить этих рыбаков. Ты же знаешь, что я уезжаю из Бомбея?

— Да, — проговорил Радж как-то отстраненно. Я представил себе, как он подергивал себя за бородку.

Я засмеялся:

— Возможно, завтра утром. Я просто не успею упаковать все сувениры, чтобы улететь сегодня.

— Да, да. — Его голос был спокоен. Ночная рыбалка была хорошей возможностью.

— Мы увидимся позже? — спросил я.

Пауза.

— Я так не думаю. Мы сможем поговорить, после того как ты приземлишься, и обсудить все нерешенные вопросы.

— Ну, Радж, мне было очень приятно работать с тобой. И я уверен, что мы скоро встретимся.

— Несомненно, — сухо сказал он. — И будь хорошим мальчиком, ага?

Будь к этому готов. Хороший совет.

— Идет, — сказал я.

Мэндип хотел, чтобы я был в Лондоне. Я хотел быть в Нью-Йорке. Никто из нас не хотел быть в Бомбее.

Я позвонил в «Дельта Эйрлайнс». Их расписание мне совсем не подходило. Я позвонил в «Эйр Индия». Были рейсы и в Нью-Йорк, и в Лондон практически в одно и то же время. Нью-Йорк в семь десять. В Лондон в пять пятьдесят пять. Это меня устраивало.

— Я пока не знаю, куда именно полечу — в Лондон или Нью-Йорк, — объяснил я. — Я могу заказать два билета?

— Конечно, сэр. Если вы оплатите два места.

Это было логично.

Я обменял свой билет первым классом до Нью-Йорка на билет до Лондона. И купил билет до Нью-Йорка туристическим классом по кредитке. Сказал, что заберу билеты прямо в аэропорту.

Ну все. Теперь я все устроил.

Я принял душ, переоделся и позвонил Поле. Опять занято. Позвонил матери. Она так и не отвечала.

Я позвонил консьержу и заказал машину до аэропорта на следующее утро. Я не хотел ехать в машине Аскари. Если Радж попал в неприятности, тогда и я мог оказаться в беде. Я заказал машину на два часа ночи, чтобы попасть на рейс до Лондона.

Потом я вызвал другую машину. Прямо сейчас. Никакой оплаты. Это можно записать на мой счет в отеле.

— Куда вы поедете? — спросили меня.

— Ферозшах Марг, Баллард Эстейт и Доктор Дадабхой.

— «Мерседес» подойдет, сэр?

Прекрасно. Прекрасно, чтобы ехать искать свастики.

35

Когда я вышел из магазина «Букпойнт», так ничего и не найдя, начал накрапывать дождик. В «Стренде» тоже не было ничего, что могло бы помочь мне. Да, разыскать свастику в этом городе будет сложно.

Для западных людей свастика означала нацизм, для восточных — удачу. Восток встречался с Западом в сочинениях Редьярда Киплинга. Обычно корешки его книг были богато украшены этими свастиками.

Я вспомнил библиотеку моего отца. Раннее издание Киплинга, такое же, как у Бабы Мамы. Наверное, если у нее было собрание сочинений Киплинга, то у нее тоже была книга «Черное и Белое». Это означало, что у троих людей была одна и та же книга: у Мэндипа в дипломате, у Эрни Монкса в его номере и у Бабы Мамы в борделе. И книга, которую все они выбрали, была не так известна, как другие произведения Киплинга, например «Книга Джунглей» или «Ким». Эта книга была для продвинутых людей, чудо в мягкой обложке. На ней даже не было свастики. Но, очевидно, эта книга означала для всех них нечто особенное, и только Богу известно, что именно.

— Улица Доктор Дадабхой, пожалуйста, — сказал я водителю.

Мы медленно ехали в плотном потоке машин. Я почувствовал себя очень усталым и задремал. На этот раз мне ничего не снилось.

Мы поехали еще медленнее. Перед нами была толпа. Люди смотрели в одну сторону, шеи у всех были выгнуты, словно они хотели увидеть хоть кусочек действа. Может быть, случилось что-то плохое.

Мы проехали еще немного вперед. Вдруг я увидел ослепительный свет софитов и целый строй металлических стоек с огромными зонтами. Множество людей бегало с досками для объявлений. Они отгоняли зевак и кричали в рации. Из грузовика, который стоял поблизости, тянулись змеи кабелей, и он тарахтел, как самолет, который вот-вот оторвется от земли.

— А, — взволнованно сказал водитель, — снимают фильм.

Он остановил машину. Я всмотрелся в центр всего этого хаоса. Свет, камеры, но практически никакого действа. Актеров вообще не было видно.

Водитель повернулся ко мне. Лекция о Болливуде? Я заткнул его.

Мы выбрались из этого места, и водитель не проронил ни слова, пока мы не остановились.

— Здесь, — сказал он и указал на мрачную арку, в которую входило огромное количество людей. Рядом на стене здания висела большая желтая буква «М» — символ «Макдоналдса». Да, это явно была не великая александрийская библиотека.

И все же…

Я сказал водителю, чтобы он подождал меня, и присоединился к процессии людей, входивших в арку.

По обеим сторонам улицы тянулись ряды лавок. Была только пара лавок со старыми книгами, остальные торговали солнечными очками, устаревшим электронным оборудованием, монетами, фонариками, ремнями, постерами с изображениями божеств, индийских звезд эстрады, Бритни Спирс. Перед теми, кто продавал книги, по большей части лежали какие-то обувные коробки с заплесневелыми обрывками книг. Еще пара человек были более смелыми и торговали толстыми справочниками по уже устаревшим компьютерным программам. Казалось, популярность здесь означало количество: к одному или двум столикам вообще было не пробиться, перед ними толпилось несметное количество людей. Пройдя чуть дальше, я увидел книжные полки из тикового дерева, на которых книги были расставлены в алфавитном порядке. Около них стоял пожилой человек в белой рубашке и покрикивал на проходивших мимо людей, хотевших прихватить с собой какую-нибудь книгу.

Но я не видел «Черное и Белое».

Я дошел до конца улицы, и мое терпение кончилось. Я устал от всего этого шума, замучился отгонять мальчишек, путающихся в ногах и умоляющих с неиссякаемым ораторским искусством.

И потом я увидел антикварную лавку Мухерджи. Это была огромная белая вывеска, которая была натянута между двумя арками. Здесь больше народа, чем где-либо. Но я пробрался вперед и посмотрел на седобородого человека, крепкого и веселого, который стоял за скамьей, нагруженной книгами. Я подумал, что это и был мистер Мухерджи.

Среди книг Диккенса и Шекспира я увидел куски свастик.

Я прокричал:

— У вас есть «Черное и Белое» Редьярда Киплинга?

Глаза продавца загорелись, он запустил руку под лавку и достал оттуда книгу в грязной зеленой обложке. Это было то же издание, что я видел у Мэндипа и Эрни.

Я почувствовал, как кто-то толкнул меня локтем и попытался проскользнуть вперед. Здесь было гораздо хуже, чем на распродажах какого-нибудь хлама, на которые я изредка сопровождал мать.

Старик показал мне книгу:

— Оригинал. Очень дорогая и очень редкая книга.

Да, стоить это будет немало.

— Сколько?

Старик помрачнел:

— Я не думаю, что у меня есть желание расставаться с ней.

Хватит пороть чушь о семейной реликвии. Здесь все продавалось.

Я попытался просунуть руку в карман пиджака, надеясь, что карманники не поработали со мной чуть раньше.

Старик вздохнул:

— Три тысячи рупий.

Это было много, но какая разница. Я достал кошелек.

Меня опять толкнули. Какой-то человек попытался пролезть вперед меня, и когда ему все-таки это удалось, я услышал глухой щелчок. Мужчина повалился на лавку, она раскололась, и он вместе со всеми книгами оказался на земле. Он лежал, а красное пятно расползалось на его рубашке. Оно резко выделялось на белой ткани.

Какое-то время все стояли как парализованные, но потом люди догадались, что произошло. Мужчина в белой рубашке был застрелен. Началась паника. Визг, крик. Меня пихали из стороны в сторону, стоял невообразимый шум. Каждый раз, когда я отворачивался от одного орущего человека, я натыкался на другого, который кричал мне прямо в ухо.

Но мистер Мухерджи стоял как статуя, держа «Белое и Черное» в своих маленьких пухлых ручках. Я стал расталкивать всех локтями и вскоре оказался рядом с трупом. Я схватился за плечо человека, стоявшего по соседству, чтобы не упасть, и выдернул книгу из рук мистера Мухерджи. Затем я развернулся и стал пробивать себе дорогу через поток людей, спешивших к месту происшествия. Они надеялись увидеть что-то необычное, но еще не знали точно, что и где произошло.

К тому времени, как я вышел из арки, я уже пришел в себя, словно ничего и не произошло, хотя меня всего трясло.

«Мерседес» стоял на месте, и я велел водителю ехать в отель.

Когда мы отъехали, водитель изогнул шею, чтобы посмотреть в переулок:

— Что там произошло?

Я не стал оборачиваться:

— Кажется, кто-то упал в обморок.

Я сел на кровать.

Стреляли в меня, в меня, в меня.

Кто-то хочет убить меня. Не повторяться. Мне надо было поймать нить мыслей. Найти выход из этого болота. Они хотели убить меня, а какой-то несчастный, который хотел пробраться поближе к библиотеке мистера Мухерджи, оказался между мной и пулей.

Стоп, может, этот человек должен был подтолкнуть меня под пулю. Нет. Это стреляли в меня, в меня, в… Заткнись и подумай, не ходи кругами.

Я видел мертвого отца, Эрни, где-то в груде искореженного металла Джей Джея Карлсона. Но на этот раз все было по-другому. Я был целью. Прицелился, выстрелил. Промахнулись на первый раз, а во второй? А кто нажимал на курок? Я не мог поверить, что мы дошли уже до такого.

Меня трясло. Надо было выпить.

После третьей маленькой бутылочки коньяка я все еще дрожал. Я открыл окно. Шел дождь, и я высунул лицо, чтобы теплый дождь омыл его.

Зазвонил телефон.

— Разбудила?

Боже, это был божественный звук, Пола.

— Меня только что пытались убить.

— Кошмар, — она замолчала. — Ты ранен?

— Нет. Но я не буду говорить, что не боюсь. Мне надо убираться отсюда. Я не понимаю, что происходит, — я посмотрел на часы. Пять часов. Боже, куда же ушло столько времени?

Секунды проходили, и я ничего не слышал на другом конце провода.

— Ты еще там?

— Да. — Ее голос был прерывающимся, расстроенным, но она все еще была здесь. Наверное, мой отец еще долго держал телефонную трубку у уха, после того как я повесил ее. Интересно, кричал ли он, когда просил меня ответить, дать сигнал, что я все еще был на проводе? Наверное, он бешено колотил по рычажкам телефона, как делают многие люди по непонятной причине, когда и так ясно, что телефон не работает. Что он почувствовал, когда осознал, что остался в совершенном одиночестве?

— Они застрелили какого-то беднягу, который стоял подле меня, — сказал я. — Ради Бога, он ведь просто хотел купить книгу. И они застрелили его, — мне нужна была хоть какая-нибудь определенность, чтобы все понять. — Я завтра лечу в Нью-Йорк. Об этом знают только ты и Терри Вордман. Я сообщу ему о своем приезде. Хорошо?

— Конечно, — Пола была неподражаема. Теперь в ее голосе не было ни тени ужаса. Ее спокойствие было заразительным.

— У тебя есть для меня какие-нибудь новости? — спросил я.

— Твой человек с Антилл знает, как быстро все сделать, но он говорит, что счет сведет нас с ума.

— И…

— «Гакстейбл» пугает его. Это не я сказала, а он. Он говорит, что счета такие же темные, как черные чернила, и ставят в тупик. Совет директоров местный: юристы и собственники. Но список акционеров более обширный. Несколько компаний со странными названиями, и он думает, что они индийские, — Пола перечислила названия, а я быстро записал их в фирменный блокнот отеля. — И последний акционер — «Сарацен Секьюритиз».

Клиент Эрни. Боже. Это та компания, которая не понравилась Эллису Уолшу, и на которую положил глаз его клиент — холдинг «Реноу».

— Твой человек говорит, что «Сарацен» — турецкая компания. Он уверен, что что-либо связанное с Индией или Турцией может принести большие проблемы. Эти страны, может, чуть лучше, чем Россия.

— Ты проверила, фигурирует ли «Гакстейбл» в нашем архиве?

— Да. Но нигде ничего не нашла. Если бы что-нибудь и было, я бы точно нашла это. Я практически разнесла компьютер по кусочкам, пока искала.

— Что-нибудь еще?

— Да. Название «Аскари и Ко» фигурировало в некоторых документах, связанных с «Гакстейбл». Кто-то еще называл «Дакма», это не владелец и не акционер, но это имя встречается чаще других. Это д-а-к-м-а. Нет, постой. Там есть еще буква «х». Д-а-к-х-м-а.

Дакхма? Дакхма — это не человек, это вещь. Черная уродливая вещь.

Пола продолжала:

— Твой человек сказал, что копал очень глубоко и ему пришлось попотеть, чтобы достать материалы, которые мало кому доступны. Еще он говорит, что теперь ты ему должен.

Он был прав. Теперь я был должен. Но пока мне еще было не за что зацепиться. Единственное место, где дымились стволы, была улица Доктор Дадабхой. А теперь у меня не было и соглашения. Мне придется повертеться, чтобы у меня было поле действий. А еще надо было порыбачить ночью за пропавшими документами для Раджа.

— Ты сделала все превосходно, Пола.

— Я знаю.

— Еще одна вещь, — сказал я. — У тебя есть домашний номер Терри Вордмана?

— Я всегда держу список домашних номеров юристов «Клэй и Вестминстер» рядом с кроватью на тот случай, если мне вдруг станет одиноко. — Я услышал, как она перелистывала страницы. — Вот и он.

Пола продиктовала мне номер, а я быстро записал его.

— Спасибо. Мне надо идти.

— Фин. — Я услышал нотки беспокойства в ее голосе. — Смотри, чтобы с тобой ничего не случилось. Я не переживу этого.

— Я буду осторожен. Когда прибуду в Нью-Йорк, позвоню тебе и дам тебе знать, где остановился, — я почти забыл сказать о своем предстоящем появлении в завтрашнем номере нью-йоркского издания «Америка Дейли». — Ты сможешь почитать обо мне и о Кэрол Амен в завтрашних газетах. Не верь ни слову. — Я рассказал ей основные моменты.

— Ты не остановишься в «Кеннеди»?

— По-моему, это будет зависеть от Терри Вордмана.

36

Я стоял за тележкой водовоза напротив здания компании «Аскари и Ко». Сам владелец тележки лежал между огромной протекающей бочкой с водой и худющей обезьянкой, которая бодро жевала что-то, доставая еду из мешочка, висевшего у нее на шее. Водовоз храпел, заглушая шум улицы.

Почти стемнело. Я держал в руках огромный конверт, прикрываясь им, словно это было одеяло.

Люди выходили из здания, клерки и прочие разные тунеядцы. Они спешили назад домой, к столу, полному мяса, риса и чая, может, и пива. Большинство из них жили в каморках над комнатами, которые сдавались, и о визите в Каматипуру или к Бабе Маме не могли даже и думать. Почему же Радж отличался от них, что контролировало его? Сунил Аскари контролировал его, его так называемый благодетель. Он платил за обучение Приити и держал Раджа в нищете, чтобы возместить убытки.

Пять лет назад я встречался с Сунилом Аскари примерно в это же время. Конец рабочего дня. Он не хотел, чтобы его персонал видел его с таким низкопробным человеком, как я. Сунил был в ярости, спрашивал, зачем я притащил сюда еще и мать. Я сказал, что она настояла на приезде в Индию. Умер мой отец, но он был и ее мужем.

Во всяком случае, мы с мамой не задержались надолго.

Я посмотрел на второй этаж разрушающегося здания викторианской эпохи. Она была там. Статуя. Бюст Шекспира. Страшная вещь, как сказала моя мать, напомнившая ей о школе.

Я ждал, пока во всех окнах здания погаснет свет. Скоро я узнаю, действительно ли Аскари человек привычки, как о нем говорили.

Я переложил конверт в другую руку. Он начал темнеть от пота. У конверта был вид чего-то важного, чего-то долго ожидаемого получателем. Возможно, в нем был договор купли-продажи или какие-нибудь документы на подпись. Тогда Аскари дал мне несколько документов, чтобы я их подписал. Это были документы на тело моего отца. Он объяснил, что тот был влиятельным человеком в Бомбее. Большинству людей приходилось подписывать все прямо в морге, а он смог устроить все в своем офисе. Мать расстроилась из-за документов. «Зачем вся эта бумажная волокита? — спрашивала она. — Он мертв, чего еще? Отпустите нас домой». Аскари пригрозил ей пальцем. О, он был еще и наставником. Он сказал, что все надо делать правильно. Ему не надо было грозить пальцем, ой как ему не надо было это делать. Мама ненавидела это. Она ненавидела все, когда была на крыльях тех маленьких таблеток.

Она бросилась на Сунила через стол и вцепилась ему в горло. Красиво и быстро. Это было одно движение, движение, продиктованное скорбью. Аскари вывалился из своего зеленого кожаного поворачивающегося стула и оказался на полу. Боже мой, как же он тогда матерился! Маме это тоже очень не понравилось, она собиралась засунуть все эти слова ему в глотку, заставить его замолчать. Мне пришлось оттащить ее от Аскари, прежде чем она успела убить его. Это оказалось труднее, чем я предполагал, она была сильна в своем отчаянии, как раненое животное. Она пристально посмотрела на нас обоих, а потом выбежала из комнаты.

Свет в офисе Аскари еще горел, но бюста не было на месте. Странно. Он что, клал его в постель каждый вечер? Рассказывал ему сказку на ночь, может, читал ему сонеты?

Вот свет везде погас. Я посмотрел на часы и улыбнулся. Шесть тридцать, практически секунда в секунду.

Я перешел улицу и отошел футов на сто от входа в «Аскари и Ко». Затем я свернул в узкую улочку и прошел по какой-то тине, пока не вышел на Т-образный перекресток со следующей улицей.

На этой улице было темно, но впереди горел тусклый свет, который пробивался сквозь темноту и поблескивал на плесени, покрывающей противоположное здание.

Я крепко вцепился в конверт. В нем не было договора купли-продажи или каких-нибудь важных документов на подпись, но в нем был сегодняшний номер «Америка Дейли», который я достал из мусорной корзины в своем номере.

Я пошел на свет.

Это была ниша у заднего входа в здание Аскари. Сюда доставляли почту, сюда приходили торговцы, чтобы не создавать суматохи около стойки администрации и не отпугивать клиентов. Здесь я тогда нашел свою мать после ее стремительного побега из офиса Аскари. Измазанная в грязи, она сидела, прислонившись к стене, и тихонько всхлипывала. Я помог ей встать, и мы пошли назад по ступеням, через здание. Нам в спину смотрели шокированные работники и клиенты.

Двое мужчин сидели, лениво покуривая и попивая чай. Дневная суматоха уже закончилась.

— Извините, — сказал я.

Они встали.

— Мне надо доставить это Раджу Шетиа, пожалуйста.

— Вы можете сделать это с главного входа, сэр, — сказал один из них.

— Человек на главном входе сказал, что я должен подойти сюда, — объяснил я.

Мужчины лишь покачали головами, взволнованные неосмотрительностью администрации, — о чем они там думали? Ведь им могли снести головы.

— Вы можете оставить это у нас, сэр, — сказал один из мужчин. — Мы проследим, чтобы это попало к мистеру Шетиа.

— Если вы не возражаете, я хотел бы отдать этот конверт ему в руки. Это очень важно. — Я похлопал по конверту в подтверждение своих слов.

Мужчины не верили мне.

— Позвоните ему, — сказал я, — скажите, что здесь мистер Финдли.

Один из них встал и вошел в здание, затем в небольшую будку, полную разных папок, там, на столе, стоял огромный черный телефон.

Я улыбнулся его товарищу:

— Я не хочу причинять вам много беспокойства, но не могли бы вы принести мне стакан воды?

Он пристально посмотрел на меня. Мне нужен был козырь.

— Вряд ли мне удастся попить до того, как я увижусь с мистером Аскари.

Он кивнул головой и улыбнулся:

— Конечно, сэр. Я принесу вам стакан воды.

Могущество имени Аскари.

Он ушел в здание и пропал. Второй все еще разговаривал по телефону, благо он не смотрел в мою сторону.

Я тяжело дышал и был весь мокрый от пота.

Пол в здании был сделан из необтесанных досок, и, когда по нему шли в туфлях, он звучал как барабан. Я снял туфли.

Я вошел в здание, стараясь идти как можно тише. Я не оглядывался.

Но никто не кричал мне вслед: «Эй, ты!»

Место было спокойным и плохо освещенным. Но я догадывался, что здесь все еще могли быть люди: уборщики и юристы, заработавшиеся допоздна, хотя, зная, что Аскари уже ушел, они могли тоже разойтись. И, конечно же, охрана. И каким бы старым ни был пистолет, я не хотел попасть под его дуло. Мне надо было добраться до лестницы в центре здания. Я стал двигаться по коридорам, которые, как я надеялся, приведут меня к нужному месту. Было подозрительно тихо. Я ожидал услышать шаги, голоса. Я был готов отделаться от любого, кто мог показаться из-за темного угла. Я уже отрепетировал свою полуиспеченную легенду. Но я никого и ничего не видел. Не видел даже офисных котов или привидений.

Совершенно неожиданно я оказался у лестницы. Я огляделся и прислушался. Тихо. Я поднялся по этой старой деревянной лестнице и вошел в коридор, покрытый ковром, — начало владений Аскари. Я все еще шел босиком, опасаясь скрипа. Я почувствовал, как пара заноз впились мне в ступни. Я надел ботинки.

Офис Аскари был в конце коридора. Я прошел мимо целого ряда закрытых дверей, из-под которых не лился никакой свет. Должно быть, все уже ушли. Я похлопал себя по карману. В магазине отеля я купил подарочный перочинный ножик. Возможно, мне придется взламывать замок.

Дверь в кабинет была приоткрыта, и в коридор лился слабый свет с улицы. Я слышал шум улицы и крики торговцев, но в самом здании никаких звуков не раздавалось.

Я осмотрел кабинет. Что-то было не так. Стол с двумя телефонами, зеленый вращающийся стул, металлический шкаф для хранения документов и какие-то стеллажи. Пара стульев с прямыми спинками для гостей. Портрет сурового и мрачного Аскари висел на стене — подарок юридического сообщества Индии в благодарность за услуги.

Но полки были практически пустыми, на них стояли только оловянная пивная кружка и клубок эластичной ленты. На столе было пусто, пол был чист. Никакого беспорядка, который мог охарактеризовать занятого юриста.

Я подошел к шкафу для документов. Ящики выдвигались легко и свободно. Пусто. Ни одной чертовой бумажки. Все вычищено. Почему?

Не было никакого смысла задерживаться здесь.

Я вернулся к лестнице и спустился на первый этаж. Затем направился к залу, напоминавшему ангар. Там была стойка, в которой хранились документы. Я видел, как одна из девушек копалась в них, когда Радж провожал меня. Она тогда достала папку из буйволовой кожи, похожую на ту, что была у Раджа в руках. В этом зале я собирался начать свои поиски дымящихся следов дерьма, которые «Кетан Секьюритиз», «Гакстейбл» и их червивые акционеры должны были оставить.

Я достал перочинный ножик и почувствовал, как он скользнул между пальцами. Черт, опять озноб.

Затем я услышал стук, стук ботинок, он становился все громче, приближаясь ко мне. Если я побегу, раздастся сильное эхо, ведь я в туфлях. Я огляделся. Дверь. Я нажал на ручку. Закрыта. Стук приближался.

Кресло, старое, может быть, сирота из офиса руководящего состава. Я отодвинул его от стены и пролез за него. Жалкое укрытие! Но свет был тусклым, и может, просто может быть…

Я увидел, что мой ножик лежит посередине коридора — предмет, который может заинтересовать проходящего, остановить его и заставить задуматься, а затем увидеть придурка за креслом, который выглядел, как испуганный кролик. Однако слишком поздно, чтобы подбирать его.

Шаги приближались. Я молился. Первый раз с тех пор, как я был ребенком, я молился.

Их было двое. Они бежали, и я плохо рассмотрел их. Может быть, это была та парочка, которую я одурачил на входе. Если это так, то они, скорее всего, пили еще что-то, помимо чая. Я почувствовал запах самогона и еще чего-то, чего я не мог распознать.

Они были возбуждены, болтали и смеялись. Их хриплые голоса звучали так, словно они были хулиганами, которые только что совершили какой-то неблагопристойный поступок и теперь удирали с места преступления. Когда они пробегали мимо меня, один из них пнул мой ножик. Я услышал, как он прошуршал по полу и ударился в плинтус. Они остановились, настороженные шумом. Затем один из них разозлился и обругал второго. После этого они побежали дальше.

В ангар вели двойные двери. Все сильно отличалось от вчерашнего дня. Людей не было, и ангар походил на пещеру. Было жарко. Я взглянул наверх. Вентиляторы не работали. Их лопасти напоминали мне рамку для управления марионеткой. Я представил себе, как гигантская рука руководила каждым движением оккупантов этой комнаты. И над рукой — лицо Сунила Аскари. Однако сейчас все здесь выглядело так, словно кукольник ушел на ночь и забрал своих кукол с собой.

Прямо напротив меня в стойке был узкий проход — единственная возможность выбраться из зала.

Я прошел через него и увидел скользящие дверцы на стойке. На них была прилеплена простенькая наклейка с буквами А и Б. Бумаги клиентов. В алфавитном порядке. Я дернул одну из дверок. Закрыта. Я выбросил из головы идею вернуться в коридор и найти нож. Что-нибудь должно лежать на столешнице, например, канцелярский нож. Можно попробовать, в любом случае дверца была достаточно хлипкой.

Сперва я решил заглянуть на полку под буквой Г. Мне показалось, что она должна быть футах в двадцати от меня. Я вышел через проход в стойке и обошел ее.

Я принюхался. Чем-то пахло, и этот запах становился сильнее, запах пожара. И тут я увидел мерцание огня в другом конце комнаты.

Языки огня вместе с клубами дыма поднимались к потолку.

Мужчины. Поджигатели. Теперь я почувствовал еще и другой запах. Жидкость для заправки зажигалок, возможно, керосин. В этом окружении бумаг и пыли зал должен был превратиться в сущий ад за секунды. Я перепрыгнул через стойку. Буквы от В до К. Где-то за этой крошечной коричневой полоской фанеры был «Гакстейбл». Я оглянулся в надежде отыскать хоть что-нибудь, чтобы открыть ящик, затем до меня дошло: придурок, здесь все превратится в пепел через пару секунд. Дверца затрещала, когда я пнул ее, но она не открылась.

Я поднял глаза. Языки пламени двигались по комнате. Радостные, потрескивающие, они набирали скорость, пожирая все, что могли съесть. Дым поднимался вдоль стен и теперь закрывал почти весь потолок. Скоро он дойдет до другого конца комнаты и заполнит ее всю.

Я еще раз пнул дверцу. Появилась щель. Я засунул в нее пальцы и потянул. Дверца распахнулась, окатив меня дождем щепок.

Я заглянул внутрь на ряды аккуратно расставленных папок, на всех были ярлыки. Я провел по ним пальцем. Конец буквы В. Черт, это означало, что папка «Гакстейбл» находится в следующей части.

У меня запершило в горле. Дым становился все гуще. Я закашлялся. Эхо? Я мог поклясться, что слышал, как кто-то кашлянул поблизости.

Я встал. Вот опять. Я обошел стойку. Никого. Следующая стойка. Еще раз кто-то кашлянул. Я посмотрел вниз.

Огромная красная гусеница вся изгибалась и извивалась. И кашляла. Это был человек, обвязанный красной подарочной лентой. Спеленатый, как мумия.

Я присел на корточки: там, где должна быть голова, торчала пара жестких волосков. Борода Раджа. Слышно было, как он стонал. Лента была слишком тугой. Удивляюсь, что он вообще мог дышать.

— Подожди, сейчас разверну.

Я потянул за ленту и увидел, что он завернут по меньшей мере в три слоя. Мне удалось сделать маленькую щель вокруг его рта.

— Спасибо, сэр, Фин. Прости.

Он сейчас зажарится, а еще просит прощения. Я опять осмотрелся в надежде найти хоть что-нибудь режущее. Ничего поблизости не было.

Мой перочинный ножик. Огоньки были слишком близко, они трещали и взрывались, словно у них была вечеринка. Дым сгущался. У меня уже не было времени разыскивать ножик.

Я стал рвать эту оберточную ленту. Да, убийцы хорошо постарались.

— Я вынесу тебя. — В юности я как-то раз был на дне открытых дверей местной пожарной станции, и пожарные демонстрировали, как надо переносить людей. Я думал, что это пустяковое дело.

— Нет, Фин, ты не сможешь.

Ну, еще чуть-чуть…

Я приподнял Раджа всего на пару дюймов. Его сдерживали полоски этой красной ленты. Как Гулливера в Лилипутии. Десятки лент были крепко-накрепко привязаны к столам и стульям вокруг нас.

Да, эти люди явно хотели, чтобы Радж умер.

Я начал развязывать один из узлов. Сложно, но возможно. Когда мне удалось ослабить его, я перешел к следующему.

— Нет смысла, — простонал Радж.

Я не слушал его. Второй узел поддался, и я перешел к третьему.

Мы сами уже практически горели. Я чувствовал, как плавились мои волосы, у меня во рту и горле был солено-песчаный вкус пепла.

— Приити, — пробормотал Радж.

— Что с ней?

Развязался еще один узел.

— Ты проверишь, чтобы с ней все было в порядке? — Радж был в отчаянии.

— Нет уж! Я вытащу тебя отсюда. — Одна из полосок огня подобралась к голове Раджа. Я прыгнул к нему и попытался потушить ее толстой папкой с бумагами. Затушив огонь, я заметил корешок папки. «Гакстейбл». Картон уже выгорел местами, и когда я отпустил папку, десятки исписанных листов разлетелись в разные стороны и тут же вспыхнули в полете.

Радж снова застонал.

— Бесполезно, Фин.

Я увидел еще лент десять, которые были привязаны к ножкам столов и стульев. Полукруг из мебели вокруг отделял нас от стены оранжевого пламени, которое трещало и визжало, поднимаясь все выше благодаря отсутствию преград и обилию кислорода, пыли и бумаги. Нас обдавало жаром приближающегося огня. Язычки пламени не двигались куда-то в одну сторону — они собирались пожрать все вокруг себя.

Радж был прав, это безнадежно.

— Как связаться с Приити? — спросил я. — Ты говорил, что она только звонила тебе.

Он закашлялся. Я видел, как слюна вытекала у него изо рта.

— Номер ее абонентского ящика, — выговорил он, — 9735. Место называется Бейвиль.

— Я все выясню. Даю слово.

Казалось, Радж успокоился, словно приготовился умереть, сгореть заживо. Что натворил этот бедняга?

— Ты думаешь, я плохой человек? — спросил он.

Я бросил папку «Гакстейбл» на пол и поднял его голову. Я почувствовал, что у меня загорелась спина.

— Нет. Ты очень благородный парень. В таком плохом месте ты сумел сохранить благородство.

Такие люди, как Радж, обычно попадают под колеса чьего-то грузовика амбиций. Никто не оплакивает их уход из жизни, да и вряд ли кто-нибудь замечает его. Таких людей никто не благодарит, их вклады и жертвы остаются незамеченными в эйфории того успеха, которого они помогают достичь Аскари и его клиентам.

И вот награда.

— Спасибо тебе, — я крикнул эти слова ему на ухо. Он должен был услышать меня.

— Прости, что я взял тебя к Бабе Маме, — еле выговорил он. — Они заставили меня. Аскари заставил меня, но даже он повинуется кому-то еще. И не бойся, у тебя ничего не было с той девушкой. Я запретил ей, сэр. Они грязные девушки…

На полсекунды показалось, что пламя изменило свое направление и отступило.

Но потом оно снова пошло в атаку. У меня закружилась голова, когда я попытался встать на ноги. Волна пламени отбросила меня от связанного Раджа.

Я очнулся на куче обуглившейся бумаги. В десяти футах от меня был шар огня, в центре которого лежало что-то, напоминающее огромный чернеющий хот-дог.

Я отвернулся.

Дым сгустился. Казалось, огонь был везде. «Если я поползу не туда, то умру здесь вместе с Раджем», — понял я.

Проход в стойке — вот что мне надо найти. Потом можно добежать до лестницы и выбраться из этого ада.

Сначала надо найти стойку. Я пополз в сторону и уперся в другой стол.

Я не мог дышать. Втягивать в себя воздух было все равно что нюхать кирпич. Я развернулся и пополз в противоположную сторону. Я принялся похлопывать по полу, так как мои ладони утопали в кучах горящей бумаги и расплавленного пластика, капавшего с сидений стульев.

Что-то упало на пол неподалеку. Может, штукатурка с потолка, а может, и вентилятор. «Вот и все», — подумал я. Через пару часов я должен был быть на борту самолета, направляющегося в Нью-Йорк. В Нью-Йорке я был бы окутан солнечным светом, конечно, если Терри удалось бы все провернуть. И потом, вооружившись целой кипой бумаг из своего дипломата, я собирался расплющить всех этих ублюдков.

Но пока ничего не получалось.

Я начал падать. Я очень удивился, когда обнаружил, что передо мной ничего не было: ни стола, ни стула, ни стойки.

Я нашел проход.

Я отполз на несколько ярдов. Дым все еще был плотный, но жар менее интенсивный.

Затем я услышал крики и шаги. Я направился к ним и понял, что падаю. Дым немного рассеялся, и я вздохнул. Мне казалось, что я лечу по воздуху. Может, я умер?

Пожарный поймал меня.

Послышался звон, когда кислородный баллон, висевший у него за спиной, ударился о стол. Я услышал, как он закричал от боли и злости.

Пожарный попытался схватить меня.

Меня не надо было спасать, я спас себя сам. Я схватился за перила и пополз вниз по лестнице мимо целого ряда пожарных.

Я выбрался из здания. Собралась большая толпа: полиция, солдаты, пожарные и зеваки. Некоторые из них раскинули руки, словно хотели обнять меня и утешить. Я наорал на них.

Последовал громкий взрыв, и дождь из стекла и обломков обрушился на толпу.

Я побежал, как черт, по дороге и сразу же свернул в первый переулок, который увидел.

Прошло пять минут, прежде чем мои легкие стали воспринимать кислород.

Радж был мертв. Бедняга. Но я был жив. Обгоревший, но все же живой. У меня кололо в спине. Я попытался выгнуть шею, чтобы посмотреть на ранение, попытался нащупать эту рану. Мои глаза беспрерывно слезились, моргали, их жгло, но я заставил себя осмотреть место. Льняной костюм был прожжен, и сгорела рубашка. Я не мог разобрать, где заканчивалась обгоревшая ткань и начиналась обожженная плоть. Лучшим проводником была боль. Правая рука тоже очень сильно пострадала. На ней начинали затвердевать кусочки расплавленного пластика. Они отвалились, и на коже оставались ужасные пятна.

Я провел руками по волосам. Боже! У меня в руке была кучка пепла, а от моей шевелюры осталась лишь небольшая щетина.

Я похлопал по карману пиджака. У меня все еще был паспорт, деньги и билет на самолет. Но мне надо было вернуться в отель, чтобы забрать вещи. Я должен поторопиться и уехать в аэропорт, прежде чем кто-нибудь заинтересуется личностью обугленного человека, выскользнувшего из пожара в здании Аскари и самым неблагодарным способом отказавшегося от любой помощи.

Я слышал, как поблизости визжат сирены. Я слышал рев толпы. Казалось, людям очень нравилось представление.

Боль раскалывала меня пополам, и я почувствовал приступ тошноты. Мне надо вернуться в отель.

В конце улочки был небольшой рынок, ярко освещенный и даже сейчас все еще шумевший. У меня не было выбора. Я стал пробираться через него, стараясь держаться ровно и прямо. Люди пристально смотрели на меня. Дети скакали вокруг, иногда дотрагивались, и мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не пнуть их.

Вдруг впереди я увидел дорогу. Черно-желтые такси проносились мимо, как злые шершни. Через пару секунд я буду на заднем сиденье одного из них. Я расслабился, но в ту же минуту приказал себе собраться с силами: до отеля еще далеко.

Кто-то вышел из темноты и встал между прилавками. Я увидел форму цвета хаки и дубинку, болтавшуюся на руке мужчины. Полицейский.

— Вам нужна помощь, сэр? — Крупное дружелюбное лицо выглянуло из-за дохлой курицы, висевшей на крюке.

Я отступил немного и ударился об угол прилавка, стоявшего позади меня. Боль пронзила меня, но я не собирался показывать этого.

— На самом деле я заблудился. Вы можете помочь мне? — Я услышал свой вудхаузовский акцент.

— Вы ранены, сэр.

Я вспомнил фильм без актеров, съемки которого видел по пути на улицу Доктор Дадабхой.

И беспечно рассмеялся, как человек, который точно не ранен.

— А, вы имеете в виду это, — сказал я, указывая на свою руку. — Нет, нет. Я актер.

Полицейский смотрел на меня с подозрением.

— Я не шучу, — я подошел к полицейскому. — Мы снимаем фильм где-то поблизости. На природе. Блокбастер.

Глаза мужчины расширились.

— Голли. Мне кажется, я слышал о нем. Где все это происходит?

— В этом-то все и дело. Был перерыв между съемками, я пошел прогуляться и, похоже, сбился с пути.

— Я поспрашиваю людей. Уверен, скоро мы узнаем, где вы были, и я провожу вас.

Я невозмутимо поднял какую-то пушинку с месива на моей правой руке.

— Нет, спасибо. Я хотел бы вернуться в отель. Режиссер наверняка взбешен, а я уже хорошо поработал на сегодня.

Полицейский смиренно кивнул. Чувствительность актера, ему этого было не понять. Но он читал об этом.

— Я думаю, вы остановились в отеле «Тадж», сэр, — сказал он.

— Конечно.

Он пристально посмотрел на меня:

— Вы известный актер?

— Вы видели шестую часть «Смертельного оружия»?

— Нет, сэр. Но я видел другие на видео.

Я улыбнулся:

— Подождите, скоро вы увидите и эту. Она самая лучшая.

Полицейский поднес руку ко рту.

— Боже мой, — было все, что он смог выговорить.

— Но никому ни слова. Я не хочу, чтобы меня донимали.

— Я довезу вас до отеля сам, сэр.

— Это будет здорово.

— Моя машина на улице. Идите за мной.

Когда мы дошли до машины, он уже знал мое сценическое имя, сюжет фильма, который мы снимали, и имена всех других актеров.

Когда мы доехали до отеля, полицейский уже знал полный список фильмов, в которых я снимался. Он был впечатлен не меньше моего.

— К боковому входу, пожалуйста, — сказал я. — Слишком много шумихи у главного входа.

Он подъехал точно к двери. Я расписался на куске бумаги с соответствующим выражением моей благодарности и попытался дать ему тысячу рупий за его беспокойство.

— Нет, сэр, я не могу. Мне и так выпала очень большая честь.

Я заставил его взять деньги. Вскоре он узнает, как дешево стоила ему такая признательность.

Когда новая волна боли ударила мне в спину, я пожалел только о том, что рядом не было Раджа, который мог поаплодировать моему актерскому таланту.

37

Я навалился на дверь своего номера и, как только она открылась, влетел в комнату и захлопнул за собой дверь.

И спина, и руки были источниками адской ноющей и пульсирующей боли. Я даже не обращал никакого внимания на занозы в ногах.

В комнате было темно. Я доплелся до мини-бара, достал оттуда все бутылки минеральной воды и стал обливать себя водой.

Ошибка. От этого стало только хуже.

Я закричал.

— Успокойся, — сказала мать.

Я нащупал выключатель настольной лампы и посмотрел на кровать.

Она лежала на покрывале, руки скрещены на груди, локоны наполовину закрывают лицо.

— Что ты здесь делаешь?

Она села и откинула волосы назад. Боже, как она постарела. Плотные мешки под глазами, паутинка морщинок на ее лице увеличилась раза в четыре, с тех пор как я видел ее в последний раз.

Она прикрыла рот рукой.

— Боже, что с тобой? — сказала она. Я хотел спросить ее о том же самом.

— Огонь, мам. — Я лег лицом на кровать. Пожар развели шестерки Аскари. Зачем же еще его кабинет был так тщательно вычищен, перед тем как начался пожар?

Мама встала и начала осматривать меня, морщась от вида обгоревшей плоти и одежды. Она аккуратно подняла мою правую руку, пристально посмотрела на нее и затем положила ее на кровать. Она провела рукой по моим волосам.

Глаза закрывались, но я сопротивлялся сну, соблазн был слишком велик. Скоро здесь будут ищейки, люди в костюмах с пистолетами, полицейские, вооруженные дубинками, и с большими собаками.

— Нам надо уходить.

— Не двигайся. — Она пошла в ванную, я услышал, как она сдернула полотенца с держателей и включила воду.

Скоро мама вышла из ванной. В корзине для мусора плескалась вода, от нее поднимался пар. Она стала рыться в своей узорчатой сумке. Это была та самая сумка, которую она постоянно таскала с собой по всей Европе, когда я был ребенком. Мы с отцом постоянно подшучивали над ней. Не из-за сумки, а из-за ее содержимого. В ней было все. Было сложно придумать такую ситуацию, которую не смогла бы спасти мамина сумка.

Она достала из нее маленькую бутылочку дезинфицирующего средства и два тюбика: антисептик и анестезин.

Придерживая меня за плечи, мама помогла мне сесть и стала снимать с меня пиджак. Снимая правый рукав, она задела тыльную сторону ладони, и я чуть не упал в обморок от боли.

Затем рубашка. Я выгнул шею, чтобы посмотреть, что было под ней. Это больше напоминало снятие пластика с кусочков нарезанного копченого лосося.

— Один человек умер, — сказал я.

— Тихо.

У меня перед глазами возник образ Раджа: волоски его бороды прижаты к губам, белые зубы окровавлены, может, оттого, что он прикусил язык, а может, просто лента полиняла. Мог ли я спасти его? Его убили за то, что он не смог сохранить пару кусочков какой-то вшивой бумаги. Ведь это было такое простое задание.

И все же, несмотря на всю нелепость его смерти, в ней было скрытое достоинство, ощущение того, что его жизнь сможет продолжиться в другом облике. Его религия дала ему определенное положение в обществе и подарила надежду на то, что в другой жизни все могло быть гораздо лучше. Или Радж просто был таким человеком, который мог думать о других даже тогда, когда огонь уже начинал лизать его тело. Он беспокоился о своей сестре, лесной нимфе, у которой теперь было имя. И обо мне. Несмотря на то что это я вынес из офиса то чертово соглашение, из-за которого его убили.

Мать наконец-то сняла с меня рубашку и начала намазывать меня кремом. Ей не надо было говорить, что это будет больно. Я выл от боли.

— Вот, — сказала мать, легонько хлопнув меня по плечу.

Я посмотрел на свои грязные носки.

— Там, где-то под грязью, занозы.

Мать махнула рукой.

— Ляг, — она надела очки.

— У нас нет времени, — но я все же лег.

Из сумки появился пинцет. Мама сняла носки, протерла мои ступни теплым и влажным полотенцем и начала искать занозы.

— Ты сказал, что умер один человек, — сказала она.

— Ой! — Казалось, что она вынула из меня стрелу. Она показала мне занозу, зажатую в пинцете, — это была маленькая щепка размером не больше четверти дюйма.

— Да, умер.

Я не мог рассказать ей, что у того человека была сестра, которую я встретил в нашем доме в Хэмптон Корт, что она была одной из игрушек моего отца. И я обещал обеспечить Приити будущее.

— Расскажи мне, что произошло, — попросила мама.

— Просто собери вещи. Нам надо уезжать.

— Но я только что приехала, — возразила она.

Зачем? Почему? Я знал почему — большие расстояния были для нее проклятием, но, несмотря на все, ей надо было приехать и встать лицом к лицу с опасностью.

— Я объясню все позже, — прошипел я. — Просто собери вещи.

Я сполз с кровати и открыл шкаф. Я выгреб оттуда одежду и запихнул ее в чемодан на колесиках. Я срывал с вешалок мои рубашки, брюки и пиджаки и загружал их в чехол для костюма. Я оставил лишь свежую рубашку, чтобы одеться перед уходом.

— Куда мы едем? — спросила мать.

Хороший вопрос. Куда мы собирались? Было уже почти одиннадцать. Машина была заказана на два часа ночи, самолет в Нью-Йорк — в семь десять утра, а лондонский рейс — в пять пятьдесят пять, мама полетит на нем. Первым классом.

Вопрос: взять машину сейчас и поехать куда-нибудь еще или оставаться и ждать?

Решение: заказать еще одну машину. Нет, две машины. Одну мне, а другую маме. Будет лучше, если мы поедем по отдельности.

— Подожди, — сказал я и позвонил консьержу.

Администратор начал принимать мой заказ и внезапно замолчал. Кто-то еще был на линии.

— Извините, сэр, но сейчас очень тяжелое время, все машины заказаны. Мы сможем дать вам машину приблизительно через час.

— Как насчет простого такси?

— Дождь, сэр. Я боюсь, что сейчас все идет кувырком. Вам, скорее всего, придется ждать примерно столько же, может, такси приедет на несколько минут раньше.

Для меня была важна каждая минута.

— Мне надо две машины. Одна для меня и одна для… для миссис Холден.

Я повернулся к матери:

— Тебе не надо было приезжать.

Она сидела на кровати. Сумка лежала у нее на коленях. Лицо было печальным. Слезы струились из глаз.

— Я должна была приехать, — сказала она. — Ты все, что у меня есть. Когда умер твой отец… — Ее лицо сморщилось, и она закрыла его руками. Я подошел к ней и обнял ее.

— Тихо, тихо, — успокаивал я ее. — Я знаю, знаю. Мы соберем вещи, выпишемся из отеля и посидим где-нибудь в кафетерии. Мы посмотрим, кто будет входить в отель, и затем, если все будет чисто, я пойду к такси первым. Ты подождешь пару минут и затем пойдешь за мной. Хорошо?

— Что происходит, Фин? Разве весь этот кошмар не кончился еще пять лет назад? Почему все началось снова?

— По-моему, пять лет назад ничего не кончилось, — сказал я. — Просто это было поблизости, в тени, а я не обращал на это никакого внимания.

Мама начала рыдать.

— Ты все собрала? — Нам нужно было все правильно организовать.

— Я так устала, — сказала она.

— Ты скоро уже сядешь в самолет, там ты поспишь.

Она вытерла слезы и посмотрела на меня:

— Самолет? Куда?

— В Лондон, — тихо ответил я. — Все оплачено. У меня уже есть билет, мы просто перепишем его на твое имя в аэропорту.

— Но я приехала сюда к… — секунду она смотрела куда-то в пустоту, — чтобы решить проблемы. Решить твои проблемы. Нам надо сделать это вместе. Мы никогда не делали ничего вместе. Что привело твоего отца к этому… в это место?

— Была корпорация, которая называлась «Гакстейбл». Сунил Аскари тоже замешан в этом.

— Аскари, — повторила мама едва слышно, в ее глазах загорелся огонь.

— Послушай, — сказал я. — Нам надо убираться отсюда, — я посмотрел на прикроватную тумбочку.

Мама поставила на нее фотографию отца в Корфу. Фотографию меня на том же пляже. Это был хороший отпуск. За две недели мы выиграли в кости в два раза больше денег, чем у нас было.

Еще на тумбочке стояла коричневая бутылочка с таблетками, похожая на те пузырьки, которые мама держала на столике у кровати пять лет назад, и маленький металлический слоник размером с кулак. Внимательно посмотрев на него, я узнал его. Это был Ганеш. Ганеш — божок на значке с формы Приити. Ганеш — божок, изображенный на обложке тетрадки проститутки в борделе Бабы Мамы. С четырьмя руками и двумя белыми бивнями, выглядывающими из-под его хобота. Вокруг его головы был круг с зазубринами, похожими на те лучи солнца, которые рисуют дети.

Я поднял слоника. Он был тяжелый, приятный на ощупь. На его основании было выгравировано: «Наша вечная признательность».

Я положил статуэтку Ганеша, фотографии и таблетки в сумку матери.

— В ванной есть что-нибудь? — Я вошел туда и застыл на месте, увидев себя в зеркале.

Да, мама хорошо постаралась, когда умывала мое лицо. Но волосы! Я выглядел, как псих, сбежавший из сумасшедшего дома. Я повернулся и попытался рассмотреть спину. Красное озерцо неправильной формы начиналось у основания ребер и заканчивалось чуть выше лопаток.

На полке в ванной вперемешку стояли мои туалетные принадлежности и мамины. Я сгреб все без разбора и выключил свет локтем.

Вернувшись в спальню, я кинул все в сумку матери. Затем надел рубашку и почувствовал, как хлопок прилип к моей спине.

— Пойдем, — сказал я.

Мама с усилием поднялась с постели: она была не в лучшей форме. Мне показалось, что она весила всего 110 фунтов.

— Ты не можешь нести все это сам, — сказала она, взяв у меня свою сумку.

Когда я уже собирался закрыть дверь номера, какое-то странное беспокойство овладело мной. Я никак не мог понять его причин, как вдруг меня осенило.

— Черт! — выругался я.

Я кинул багаж на пол и вернулся в спальню.

В письменном столе была полка для писем. Я порылся на ней между открыток и конвертов и наконец-то нашел сборник рассказов — «Черное и белое».

— Подержи это, — сказал я матери и дал ей книгу, пока открывал чемодан на колесиках.

— Что это? — спросила она.

— Ты когда-нибудь видела эту книгу раньше?

Мама посмотрела на обложку, удивленная рисунком индийца в тюрбане, вооруженного ножом и охранявшего содержание книги.

— У нас есть собрание сочинений Киплинга в переплете синего цвета, — сказала она, — но я не помню этой книги. Где ты ее взял? — Она отдала мне книгу, и я положил ее в чемодан.

— Я тебе потом расскажу. Пойдем вниз.

* * *

Мама неподвижно сидела за угловым столиком в баре, когда я вернулся к ней, оплатив счет за номер. Ее кофе остался нетронутым. Она смотрела куда-то вдаль. Она выглядела самым несчастным человеком, которого я когда-либо видел. Кэрол выглядела так же, когда я оттолкнул ее.

Я сел напротив мамы, осознавая, что мы находимся в помещении с одним выходом и что нам пока не угрожает опасность. Но если появятся представители власти, с нами будет покончено.

— Мы можем поговорить, если хочешь, — предложил я.

— Не здесь, — мама с презрением осмотрела бар. — Поговорим, когда сядем в самолет, пожалуйста.

Мы будем лететь на самолете, но не на одном и том же. Я еще не был готов сообщить ей это. Вместо этого я достал из чемодана книгу «Черное и белое».

Я вопросительно посмотрел на стража в тюрбане, изображенного на обложке. Но он не хотел раскрывать мне своих секретов. Он словно говорил мне, что было бесполезно смотреть на дверь, которую он охранял, и что надо было оставить его маленькую книгу в покое. Внизу обложки из-под маленькой заметки, в которой было написано, что эта книга хранилась под номером 3 в Индийской железнодорожной библиотеке и стоила одну рупию, выглядывал слоник. На этот раз это был не бог, а цирковой слон, который умел делать всякие трюки и у которого были спилены бивни.

Казалось, все было спокойно.

— Еще полчаса, мама, — сказал я. Она смотрела в пустоту. Я решил не тревожить ее.

Я открыл книгу. Это был сборник коротких рассказов. Всего их было восемь. О черных людях, как говорилось в предисловии, об обычных людях. Я пролистал книжку и не увидел ничего, что могло бы заинтересовать одновременно Мэндипа, Эрни и Бабу Маму.

Такую книжку отец мог почитать мне на ночь. До тех пор, пока мне не исполнилось восемь лет, он всегда читал мне перед сном. Потом у него появилась куча дел, и он заходил ко мне, только чтобы узнать, что все было в порядке.

Первым был захватывающий рассказ о мести. Всего несколько страниц, поэтому я прочитал его быстро.

Следующие два тоже были неплохие.

Затем четвертый — «Близнецы». Я не стал вчитываться в текст. Название сразу привлекло мое внимание. В качестве эпиграфа была местная поговорка: «Велико правосудие белого человека — но еще более велика сила лжи».

Так говорила Баба Мама. Совпадение? В Индии просто не могло быть таких совпадений.

Я прочитал рассказ о двух близнецах. Они поменялись местами, и один ограбил второго по ходу рассказа. Милая история, но мне она ничего не подсказала.

Внезапно я почувствовал, что хочу пить. Официанты, казалось, избегали моих горестных сигналов. Поэтому я встал и подошел к барной стойке, чтобы заказать минеральной воды.

Когда я снова сел за столик, мама, надев свои очки для чтения, переворачивала страницы рассказа «Близнецы». Она выглядела не так, как пять минут назад: теперь она больше походила на ту маму, которую я помнил. Я улыбнулся.

— Ты знаешь, существовал клуб, — сказала она. — Идиотская выдумка студента.

— Что это был за клуб? Что это был за студент? Отец?

Она покачала головой:

— Нет. Не твой отец. Это было до него, но он знал об этом. Клуб «Близнецы», — мама закрыла книгу и отдала ее мне.

— И? — сказал я.

Мама сняла очки:

— Это было яркое проявление оксфордской заносчивости. Смокинги, секретные разговоры и забавные рукопожатия. Все было шикарно. Единственной проблемой было то, — она рассмеялась, — что никто не хотел присоединяться к этому клубу. Или, может быть, просто секретарь этого общества очень осторожно зазывал к себе людей. Членами этого клуба были Сунил Аскари, Чарльз Мэндип и двое других. Маловато. Слишком эксклюзивно. Но они относились ко всему этому очень серьезно: тайные встречи, дорогая еда. Они заявляли, что занимаются благотворительностью. Все это смахивало на мошенничество, так думал твой отец. К тому времени как он появился в Оксфорде, никто уже не помнил о клубе «Близнецы».

— А кто еще был членом этого клуба? — спросил я.

Мама пожала плечами:

— Какой-то американец, получавший стипендию университета. И еще был немец. Я помню его. Он общался с твоим отцом и пару раз был у нас в доме. Странный мужчина. Он производил впечатление умного человека, но я помню, что считала его чересчур назойливым. Его звали Штайн. Я не помню его имени. Может быть, Конрад? Нет. Но в любом случае оно было немецкое. Может, еврейское.

— Ты знаешь еще что-нибудь? Чем занимался клуб?

— Все, что знала, рассказала тебе. Глупые надменные мальчишки, готовящиеся к взрослой жизни. Иногда они втягивали и твоего отца в какие-то проделки. Твой отец говорил, что это было связано с благотворительностью, — мама постучала пальцами по сумке. — Металлический слоник. Его подарили нам в знак признательности за какой-то проект Аскари, в котором участвовал твой отец. Он никогда не говорил, с чем была связана эта сделка, но она много значила для него. Милая вещица. Я умудрилась спасти ее из того бедлама, который обычно устраивал твой отец, когда напивался, — мама печально вздохнула. — К тому времени, когда он умер, у нас почти не осталось памятных вещей. Казалось, отец хотел разрушить все вокруг себя. — Ее лицо опять стало несчастным. — Может быть, если бы он доверился мне, я смогла бы спасти его. Но я была слепа. Я видела проблему в выпивке и надеялась, что она разрешится сама собой.

Отец доверял мне. Он послал мне сигнал, но я его проигнорировал. Вместо этого ему следовало позвонить матери. Может быть, она смогла бы что-нибудь сделать, что-то более простое, чем соорудить крест после событий, как те печальные гробницы на краях дорог, стоящие на месте смерти кого-нибудь.

Я посмотрел на часы:

— Мне пора, я пошел. Оставайся здесь, подожди пять минут, затем подойди к консьержу и попроси такси на имя миссис Холден. У них есть номер, и они вызовут тебе такси.

Слушала ли она меня? Она должна была слушать. Это было очень важно.

— В аэропорту подойди к стойке продаж билетов на «Эйр Индия». Я буду там. Если нет, просто дождись меня.

Мама кивнула:

— Не беспокойся, Фин. Я понимаю.

Я взял ее за руку и улыбнулся.

— Когда мы будем на борту самолета, тогда и поговорим по-человечески, — сказала она.

Я все еще не мог рассказать ей.

38

— Вам нужен зонт, сэр? — Это был сикх, которого я обокрал сегодня утром.

— Спасибо, но мне нужна просто машина. — Я холодно посмотрел на него в ответ. — Она заказана на фамилию Бордер.

Сикх посмотрел на лист бумаги, прикрепленный к пюпитру, и выкрикнул номер, а потом повернулся ко мне спиной.

Я ждал уже пять минут, но мое такси так и не появилось. Я подошел к краю площадки, скрытой под навесом, и увидел целую армаду такси, ожидающих вызова. Там было машин пятьдесят. Водители стояли, прислонившись к машинам, болтали, курили, пользуясь тем, что не шел дождь. Все эти разговоры о том, что такси не могло добраться сюда, оказались полнейшей чушью.

— Мистер Бордер, сэр.

Я повернулся и увидел водителя в униформе, стоявшего рядом с черным «мерседесом» С-класса. Он подошел ко мне. Это был водитель «Аскари и Ко».

Мое сердце забилось чаще.

— Говорят, вы ждете такси, — спокойно произнес он. — Я ждал здесь, чтобы забрать вас, сэр. Позже, сэр. Однако я безмерно рад забрать вас прямо сейчас. Я полностью свободен. — Он взял мой чемодан на колесиках и пошел к машине.

— Планы изменились, — сказал я. — Все в порядке. Я поеду на такси.

Я увидел, как мама вышла из отеля и заговорила с сикхом.

Она заметила меня, и я замедлил ход.

Водитель «Аскари и Ко» был шокирован моим предложением поехать на такси.

— Боже, нет, сэр. Что скажет мистер Аскари? Вы поедете со мной. Ба, грязное такси. Нет, сэр.

Он снял с моего плеча чехол для костюма и положил его в багажник на чемодан. Ожог резко заболел от движения ткани по моей обгоревшей спине.

И пока все это происходило, я молился о том, чтобы мама выполнила мои инструкции и проигнорировала меня.

— Пожалуйста, — сказал я. — Я хочу поехать на такси. Не могли бы вы вернуть мне мои вещи?

Мама подошла к такси, которое появилось сразу же, после того как сикх выкрикнул номер. Она села в него, но такси не могло выехать с парковки, потому что «мерседес» заблокировал всю дорогу.

— Вы поедете в этой машине, — раздался голос позади меня. Он был низкий и вкрадчивый. Казалось, что его обладатель был самоуверенным малым. Я почувствовал, как в мою поясницу что-то уткнулось.

— Да, это пистолет, — произнес незнакомец. — Не оборачивайтесь и садитесь в машину.

Этого голоса нельзя было не послушаться.

Я открыл заднюю дверь машины и сел. Дверь тут же захлопнулась. Водитель был уже за рулем и направил на меня дуло пистолета, от его былой вежливости не осталось и следа. Второй человек сел рядом с водителем и пристроил дуло пистолета в щели между подголовником и верхом сиденья прямо напротив меня. Пистолет смотрелся очень органично, словно в «мерседесе» была продумана каждая деталь, даже место для пистолета.

Водитель завел машину, и мы выехали с автостоянки.

Я смотрел на пистолет. Я не привык к огнестрельному оружию: пару раз стрелял в школьном тире и немножко — по тарелкам в чьем-то доме в Вестсчестере, где проявил свою британскую надменность и спросил, что за птица была тарелка. На этом заканчивалось мое знакомство с огнестрельным оружием.

— Вы знаете, кто я? — спросил мужчина с пистолетом. Я посмотрел на его лицо. Где-то я его уже видел. Где-то в Нью-Йорке. Да. В «Редженте» с Сунилом Аскари в вестибюле. Тот возбужденный парень, который шутил с Шелдоном Кинесом. Большие зубы, много украшений. Лицо плейбоя с небольшими оспинками.

— Меня зовут Даминдра Кетан. — Сын Ашиша, брат Парвеса. Держатель свечей в храме совершенства под названием «Кетан Секьюритиз».

— Чего вы от меня хотите? — спросил я испуганно, даже как-то по-детски. У меня разболелась вся спина и рука.

— Я назвал вам свое имя, — сказал Кетан, — и этого достаточно.

Опять начался дождь, капли дождя были видны в свете фар редких машин в этот ночной час.

— Ваш визит в Индию подошел к концу, — сказал Кетан.

Тишина была врагом, тишина давила и сковывала. Разговор должен был помочь, он должен был улучшить ситуацию, а не ухудшить. Тишина была как та красная лента, которой был связан Радж, по всей видимости, безвредная, но оказавшаяся смертельной.

— Что вы хотите со мной делать? Просто скажите мне, ради Бога.

— Ш-ш-ш, — прошептал Кетан и приложил ухоженный палец к губам, по форме и цвету напоминавшим скорлупу бразильского ореха.

Я посмотрел в окно. Дождь пошел еще сильнее, редко встречающиеся машины, казалось, скользили по дороге, как поезда по рельсам. Мы миновали небольшой мыс и снова двигались вдоль побережья моря. Светящиеся белые барашки пенились на волнах. Было ли какое-то вещество в пене, которое заставляло ее светиться? Как-то раз отец сказал, что там было что-то.

Когда я ждал счет у стойки администрации в отеле, я решил, что вернусь в Англию после Нью-Йорка. Конечно, я не смог бы постоянно жить с матерью, но мне очень хотелось видеть ее хоть иногда. Я уже стал обдумывать, как уговорить Кэрол поехать со мной.

Увижу ли я их обеих еще? Слишком много планов.

Мы проехали мимо пляжа Чоупатти. Синие пластиковые щиты закрывали небольшую ярмарку с аттракционами.

Если бы мы ехали в аэропорт, то должны были ехать в другую сторону от пляжа, в глубь материка. Но мы ехали по первым уступам Малабарской гряды. У меня сжалось сердце, и ожог на спине начинал болеть после каждой новой волны пота.

— Куда мы едем? — спросил я. — Это не дорога в аэропорт. — Идиотское замечание — конечно же, это дорога не в этот чертов аэропорт. Но я почувствовал, как тишина снова сковала меня.

— Мне не кажется, что вы так же умны, как ваш отец, — сказал Кетан. — Я полагаю, он учился в Оксфорде. Был умный паренек, — он печально покачал головой. — А вот мне, к сожалению, не удалось. Я был нужен отцу в Бомбее, чтобы заниматься делами. Хотя Парвес учился в Оксфорде. Он сказал, что это за нас обоих. Я не возражал. Он хорошо закончил университет. Философия, политика и экономика.

Я тешил себя надеждой открыть дверцу машины и выпрыгнуть на ходу, но мы ехали слишком быстро.

Свободной рукой Кетан стал ковыряться в зубах.

— Сунил Аскари очень ненавидит вас. Я посоветовал ему не расстраиваться так сильно. Он ведь пожилой человек, и ему надо больше отдыхать. Для него вы ассоциируетесь с двумя вещами, которые он ненавидит: с вашим отцом и с электронной почтой — его современным бичом, как он говорит. Разве не смешна по своей сути комбинация величественного и смешного, которая так занимает мысли пожилого человека? Но я думаю, что ваш отец — главная навязчивая идея Сунила, он считает, что вы очень похожи на своего отца. А во многих аспектах ваш отец был чрезвычайно глупым человеком. — Неожиданно он спросил: — Вы сын своего отца, Фин Бордер?

Я заметил в его глазах неподдельный интерес.

— Почему я должен думать об этом? — спросил я в ответ.

Кетан передернул плечами и пробормотал что-то водителю. Водитель быстро посмотрел на меня и рассмеялся.

— Вы знаете, куда мы направляемся? — спросил Кетан.

— Я спрашивал вас об этом, — сказал я.

Кетан улыбнулся:

— Но мне кажется, вы уже и сами могли догадаться.

Я мог, но слова были мне ненавистны, они пугали меня. Дважды за два дня.

— Возможно, — сказал я.

— Ваш отец совершил великое святотатство. Он сделал большую ошибку. Я не парси, но Бомбей — большой город, и мы уважаем религии друг друга. Очень жаль, что ваш отец избрал именно такую смерть. Мистер Аскари попал в очень затруднительное положение из-за необдуманных поступков вашего отца. Мистер Аскари учился в Оксфорде. Он не может понять, почему человек из Оксфорда так себя вел.

— Я не думаю, что мой отец знал, что он делал.

— Может быть, — согласился Кетан. — Мистер Мэндип тоже не может объяснить этого. Еще один человек из Оксфорда. Он был там с мистером Аскари, как вы знаете.

Я знал, Мэндип-близнец.

— Я понимаю, он ваш крестный, — недоверчиво произнес Кетан. Он покачал головой. — Я боюсь, что мистер Мэндип был слишком добр по отношению к вам, и его друзьям пришлось собраться, чтобы защитить его от самого себя. И от вас.

Мэндип — мой наставник, друг моего отца. Меня начало тошнить. Воздух в машине был прохладным, но от Кетана так сильно пахло мускусным лосьоном после бритья, что он действовал на меня, как катализатор страха. Прерывание тишины не помогло, не улучшило ситуацию.

Кетан убрал пистолет на секунду и вытер его платком, перед тем как вернуть обратно на огневой рубеж.

— Вам необходимо искупить грех, пожертвовать храму. Может, Аташ Бахрам. Вы знаете, что это? Это самый священный из огненных храмов парси. Он содержит огонь из шестнадцати разных источников, один из которых должен быть зажжен молнией. Вы не считаете, что у парси очень загадочная религия?

— Остановите машину, — попросил я, хотя знал, что это бесполезно. — Меня сейчас вырвет.

Машина закачалась. Я почувствовал, что тормозная система работала на пределе из-за грязи и мокрой гальки. Мы свернули с главной дороги и быстро поехали по какой-то тропинке.

Машина остановилась. Водитель выключил двигатель. Был слышен только шум дождя.

Меня собирались убить. Они больше ничего не хотели от меня, им была нужна только моя смерть. Улица Доктора Дадабхоя была репетицией, и мужчина, залитый кровью в кипе книг, был всего лишь моим двойником, просто небольшой задержкой моей смерти.

— Ляг лицом вниз, — приказал Кетан.

Я стал медленно поворачиваться, стараясь не задеть ни спиной, ни рукой обо что-нибудь.

Кетан наклонился через спинку переднего сиденья.

— Давай, пошевеливайся, — зло бросил он. Он ударил ладонью по моей голове и грубо толкнул меня, так что я упал. Я вскрикнул от боли.

— Теперь задери ноги вверх.

— Хорошо. Хорошо! — крикнул я.

— Только двинься, и я прострелю тебе колени.

Я слышал, как открылись обе передние двери и тут же захлопнулись. Несколько секунд было тихо, слышался только шум от капель дождя, барабанящего по крыше машины.

Потом открылась дверь около моей головы. Я почувствовал, как теплый дождь лил в машину. Мою руку загнули к шее.

— Встань, — это опять был Кетан.

Он схватил меня за руку всего в нескольких дюймах от ожога. Небольшое движение — и я окажусь в мире, полном боли.

Я перевернулся, чтобы сесть, и затем выполз из машины. Водитель стоял около Кетана с зонтом в одной руке и тонким синим полиэтиленовым пакетом в другой. Кетан продолжал держать мою руку скрученной. Я чувствовал холод от дула пистолета, приставленного к моему виску.

Даже в темноте при проливном дожде я понял, куда мы приехали. Примерно в тридцати ярдах слева от себя я увидел очертания хижины, позади меня к дороге шла узкая тропинка, и над собой я чувствовал стены, подобные скалам, которые охраняли Башни Молчания.

Я простонал:

— Зачем вы это делаете?

Кетан не обратил на меня никакого внимания.

Мы пошли по направлению к хижине и остановились немного за ней.

Мы стояли на том самом месте, где стоял Радж, рассказывая мне о том, что произошло здесь с моим отцом. Я почувствовал, что ступаю по плитам. Я поднял глаза и увидел около десяти ступеней, ведущих к Башням. Все, что было дальше этих десяти ступеней, поглотил водоворот дождя и тьмы.

Поток воды лился по ступеням.

Меня начало знобить. Я стоял прямо, но все мое тело нервно тряслось.

— Что это? — прокричал Кетан. — Какой-нибудь трюк?

Здесь не было никакого трюка. Это было трусоватое осознание своего печального конца. Пока мы ехали в машине, я старался не поддаваться тягостным мыслям. Но теперь они овладели мной.

Кетан сжал мою правую ладонь. Мне показалось, что в меня ударила молния. Я упал на колени. Скоро боль уйдет. Она не удовлетворяла никакую физиологическую потребность, поэтому не надо было ей сопротивляться.

Кетан достал платок и вытер пальцы. Моя кровь перемешалась с кремами, которыми меня намазала мать. На платке Кетана осталась красная рябь. Он поморщился от отвращения и отдал платок водителю, который сразу же убрал его в синий пакет.

— Пожар в офисе Сунила причинил тебе боль, — сказал Кетан. — Это немного утешит Аскари. Ты заставил его разрушить то, что он больше всего любил. Он никогда не простит тебя, но оценит правосудие, которое свершила боль. А теперь встань и сними одежду.

Я не стал спрашивать, должен ли я был раздеться догола. Решил снимать одежду до тех пор, пока он не прикажет остановиться.

Я скинул пиджак на землю. Он почернел, утопая в грязи. Затем рубашку — это было, словно я снимал пластик, который приклеился к моей спине. Я осторожно подергивал ее.

— Я покажу тебе, как сделать все быстро, — Кетан схватился за низ моей рубашки и резко сдернул ее с меня. Я вскрикнул.

Он отошел.

— Боже. Сунилу это понравится.

Меня перестало знобить. Я знал, что не обделался, и осознание этого придавало мне немного сил. Я снял брюки и носки.

— Их тоже, — Кетан взялся за резинку моих трусов и резко отпустил ее.

Я разделся полностью. Человек с зонтом захихикал.

Кетан обошел меня, проводя пальцами по моей спине. Я смотрел вперед, стиснув зубы. Я не дрогну, чтобы он ни говорил, что бы ни делал.

— Эти раны послужат хорошим стартом, — он сжал губы. — Нам надо лишь нанести тебе еще парочку ударов.

Кетан взял пакет у водителя, покопался в нем немного и достал штуку, которая напомнила мне терку для сыра, с плоским, но хорошо заточенным концом. Скорее всего, она предназначалась для грубой работы по дереву.

Кетан резко ударил этой штуковиной по моему плечу. Меня пронзили волны острой боли.

Я зарычал.

Кетан ударил меня по бедру.

Я никогда не думал, что боль может так скапливаться. Раньше я думал, что одна боль отвлекает от другой.

Я упал на колени. С меня живого сдирали кожу.

После еще двух ударов я грохнулся на каменную плиту. Вода, которая и так уже казалось темной, потемнела еще больше, когда моя кровь начала струиться вниз.

Кетан погрузил терку в лужицу воды, потряс ее и отдал водителю.

— Знаешь, — сказал он, — ты выглядишь точно так же, как твой отец.

Я вспомнил морг, пурпурные бороздки шрамов пересекали все тело отца. Откуда они взялись? Работник морга сказал, что это грифы постарались. Нет, это были не грифы, это было их «Эй, ребята, ужин готов».

Я старался дышать ровно, пытаясь сфокусироваться на ценности жизни. Если я смогу сосредоточиться, я выживу.

Кетан опять взял пакет у водителя, отдав ему пистолет. После еще одного обыска пакета он достал оттуда аптечку, которую используют в самолетах. Он открыл молнию.

Присев на корточки рядом со мной, он поднес шприц к моему лицу.

— Скоро боль уйдет, и ты будешь со своим английским богом, и больше не будет терзаний, не будет Башен Молчания. Но сейчас, — он перевернул шприц в руке, — мы судим тебя. Грифы переварят твои грехи. — Кетан достал небольшую бутылочку с мутной жидкостью и потряс ее. — Разве ваш английский бог посылает людей назад на землю после их смерти? Кто знает, может быть, ты вернешься в облике кого-то еще: священника или собаки.

Водитель подошел поближе и встал рядом. Он целился мне в голову. Он знал, что если я решусь убежать, то это должно произойти в следующие несколько секунд.

Кетан вставил иглу в резиновую крышку пузырька и начал медленно тянуть на себя поршень шприца. Потом он не спеша вытащил иглу из крышки бутылочки. Я был зачарован переливанием жидкости из пузырька в шприц.

Я сжался. Я хотел резко подпрыгнуть и сбить Кетана с ног, чтобы пуля попала в него, а не в меня.

Дальше план еще не был продуман.

Откуда-то из-за хижины раздался звук, не похожий на шум дождя. Наверное, это был треск дерева.

Кетан на секунду повернул голову в сторону шума, и я тут же схватил его за кисть и начал выворачивать ему руку. Он был сильный. Он размахнулся и ударил меня в зубы другой рукой. Но я не отпускал его.

Еще раз где-то неподалеку хрустнула веточка, и водитель побежал в кромешную тьму в сторону хижины.

Раздался выстрел.

— Ты, чертов ублюдок, — заорал Кетан, его губы разжались, обнажив звериный оскал. Дождь бешено колотил его по лицу.

Он ударил кулаком мне по спине, по моей обожженной плоти.

Я запрокинул голову и из последних сил двинул ему по перемычке носа. Кровь моментально залила все его лицо. Я перевернулся вместе с ним, он пытался отодвинуться от меня, но я оказался на нем.

Шприц все еще был в руке Кетана. Я схватил его за руку и толкнул, чтобы шприц был направлен на него, а потом упал на поршень. Кетан застонал, его глаза расширились.

— Только не это, — прошептал он. Я прижался сильнее к его телу и почувствовал, как он забился в конвульсиях. Я вытянул руку, схватил его за волосы и стал бить его голову о каменную плиту. Удар за ударом, еще и еще. Так же, как он бил меня этой теркой, удар о камень за каждый взмах его руки — ну и за все остальное тоже.

Я почувствовал, как его тело обмякло, но я все еще ударял.

— Остановись, остановись! — Я поднял голову, чтобы понять, откуда доносились слова.

Это был я сам. Я сам говорил себе остановиться. Остатки человеческого во мне пытались усмирить мои животные инстинкты.

Я лежал на Кетане. Его грудь ни поднималась, ни опускалась. Я встал на четвереньки. Его глаза были открыты, и он смотрел вверх по направлению к Башням Молчания, его волосы блестели от дождя и крови.

Я присел и, не отводя глаз от его лица, стал скользить рукой по его груди, пока не нащупал шприц, он был воткнут до самого конца, как пластиковый Эскалибур. Я не знал, где располагалось сердце, но игла прошла мимо ребра и воткнулась куда-то глубже.

Я медленно отполз от тела Кетана. Я старался собраться с силами и сосредоточиться. Ожоги горели, новые раны причиняли нестерпимую боль.

У меня никак не получалось встать на ноги.

Я еле смог посмотреть на небо. Луны не было, только бриллианты дождевых капель лились на мое лицо.

Я повернулся и увидел пару ног, торчащих из тени хижины. Нет, там было больше, чем две ноги. Я еле смог встать и поплелся к хижине.

Водитель лежал на другом теле. Его голова была развернута ко мне, и он, как и Кетан, смотрел в вечность. Его череп был размозжен. Через трещину в его голове я видел его розовый мозг. Я проследил глазами по струйке крови, стекавшей по его голове вдоль руки, которая выглядывала из-под его тела.

Торчал небольшой кусочек рукава. Цветочный узор. Я посмотрел на кисть и понял, что это была женская рука. На безымянном пальце сверкало золотое обручальное кольцо и кольцо, подаренное в честь помолвки, с сапфиром.

Мама всегда говорила, что, когда она умрет, ее кольца должны будут уйти вместе с ней в иной мир.

Я застонал.

Я резко стащил тело водителя с моей матери.

Я склонился над ней.

— Нет, Боже, нет, — рыдал я. Дождь омывал ее тело, и я увидел кровавое пятно чуть ниже ее груди.

Ее убила всего одна пуля.

Я прижал ее к себе — Мадонна с младенцем, только наоборот. Я качал ее на руках, гладил ее тонкие шелковистые волосы, которые распрямились от дождя. Казалось, она только что вышла из душа и собиралась расчесаться, а потом завернуть голову в тюрбан из белого пушистого полотенца.

Ее глаза были закрыты. Другие пытались запомнить этот мир, а мама была готова к следующему этапу. Она была готова совершить путешествие. Ради меня, ее ребенка.

Поблизости поблескивало металлическое божество. Оружие моей матери. Меня спасли с помощью не моего бога. Я взял фигурку и вытер что-то с конца его хобота.

Я вернулся к тому месту, где лежал Кетан, и забрал свою одежду. Я пытался не смотреть на него, но даже в темноте его сверлящие глаза приковывали мой взгляд.

Я услышал похлопывание крыльев. В этой тьме были еще более мрачные тени.

Грифы.

Но они не получат мою мать.

Я пошел к машине, открыл багажник и нашел свой чемодан и чехол для костюма под грязным одеялом. Я залез на заднее сиденье машины, вытерся как можно тщательнее и надел свежую одежду. Я покопался в грязной каше моего старого костюма и нашел билеты, деньги и паспорт. Они, конечно, были не в лучшей форме, но они сохранились, чтобы поработать на меня.

Теперь надо было разобраться с телами. Я оттащил водителя и Кетана за хижину. Скорее всего, их найдут уже завтра, но вряд ли до того, как грифы попируют.

Одеяло было достаточно большим, чтобы накрыть им маленькое тело моей матери. Оказалось, она была очень тяжелой, когда я тащил ее к машине. Я едва мог дышать, когда положил ее на заднее сиденье. Я подумал о багажнике, но ей там будет так темно.

Ее сумка, та, пестрая. Она должна была взять ее с собой, сумка могла ей понадобиться в каком-нибудь неотложном случае.

Я подумал, что такси все еще могло ждать маму на дороге. Сначала я хотел пройти по тропинке до дороги, но потом понял, что у меня не осталось сил.

Стекла «мерседеса» были сильно затонированными, вряд ли в такой темноте кто-нибудь будет всматриваться внутрь машины. Конечно, я не собирался сажать мать и пристегивать ее ремнем безопасности, делая вид, что это какая-то старая вдовушка на полночной прогулке.

Я сел на водительское сиденье, проверил свет, индикаторы, автоматическую коробку переключения передач. Я не хотел, чтобы меня остановили, как какого-нибудь придурка.

Перед приборной доской с радио и CD на маленьком подносе лежали пачка «Мальборо» и золотая зажигалка. Я не курю, но мысль, что, может быть, сейчас самое время начать, крутилась у меня в голове. Нет, мама ненавидела запах сигарет.

Я поехал вниз по тропинке и выехал на дорогу. Приблизительно в ста ярдах от себя на холме я увидел огни неподвижно стоявшей машины. Я проехал пятьдесят ярдов, остановил машину и вышел.

Это было такси. Водитель лежал на своем сиденье и храпел. Я увидел сумку из набивной ткани на заднем сиденье.

Я постучал по окну. Водитель тут же встрепенулся, потер лицо и в ужасе уставился на меня.

— У меня нет денег, — сказал он.

Я помахал руками, чтобы показать, что в них ничего нет.

— Все в порядке, — сказал я. — Мне кажется, вы подвозили мою мать. От отеля «Тадж».

Он все еще сомневался.

— Да, сэр.

— Сколько она вам должна? Я сам довезу ее в аэропорт отсюда.

Я достал кошелек и вытащил несколько влажных рупий.

Казалось, водитель расслабился.

— Она очень приятная леди, очень вежливая. И она спросила, как поживает моя семья.

Я кивнул, довольный тем, что дождь смывает мои слезы.

— Мы ехали за вашей машиной, — сказал он. — Когда мы остановились здесь, она сказала, что долго не задержится. Она, казалось, очень хотела увидеть вас.

— Моя мать решила, что хочет ехать со мной, — сказал я.

Водитель кивнул:

— Очень важно, чтобы мать и сын проводили много времени вместе. Я всегда говорю это своему сыну. Он мало разговаривает с матерью. Есть вещи, о которых надо говорить только с отцом, но я думаю, есть и такие вопросы, которые требуют женской чувствительности.

— Точно, — согласился я.

Водитель уставился на мой живот. Я посмотрел вниз и увидел, что на рубашке расползлось кровавое пятно размером с кулак. Видимо, рана на бедре очень сильно кровоточила.

— Вы ранены, сэр? — спросил индиец.

— Это ничего, — ответил я. — Я упал, — я начал отсчитывать купюры. — Так сколько, вы говорите, она должна вам?

— Ах да, сэр. Одна тысяча рупий.

Я дал ему две тысячи. Для меня сорок долларов. Для него месячная зарплата. Я указал рукой на заднее сиденье:

— Я хотел бы забрать сумку моей матери, пожалуйста.

— Конечно.

— Вы были очень добры, — сказал я, — и моя мать попросила поблагодарить вас. Она передает наилучшие пожелания вашей семье.

Водитель улыбнулся и убрал деньги.

— Спасибо сэр, и вам того же.

Я пошел к «мерседесу». Каждый шаг причинял мне невыносимую боль.

Я слышал, как завелось такси, и посмотрел назад. Водитель развернулся в три приема и поехал дальше в гору.

39

Когда я выехал на пляж, дождь перестал идти. Я переключил фары с дальнего света на ближний и начал всматриваться в темноту, чтобы понять, был ли там кто-нибудь. Среди хижин, лодок и рамок с рыбой в Версове царила тишина. Я проехал чуть дальше главной дороги, где семьи устраивали пикники, а дети играли в футбол между рамками с рыбками. Но сейчас здесь было тихо, тихо.

Я приехал из города безумия в очень милый и спокойный уголок. Но чем больше увеличивалось расстояние между мной и Башнями Молчания, тем острее я чувствовал, что взял с собой кусочек этого сумасшествия. Меня переполняли эмоции, мысли в голове путались. Боль моей утраты смешалась с болью от моих ожогов и порезов. Это помогало. Можно было намазаться кремами и укротить боль.

Я выключил двигатель и стал копаться в сумке матери. Сверху была мешанина туалетных принадлежностей, затем юбка, пара рубашек, полотенце для рук, несколько пар трусов и лифчик. Все это оказалось на пассажирском сиденье. Внизу лежало то, что я искал. Таблетки, кремы, марля, бутылочки, маленькие ножницы, лента, фотографии отца и меня; спрей от укусов пчел, таблетки для очистки воды, упаковка желейных конфет. В ее сумке было еще много вещей, но я уже нашел все нужное, чтобы оказать себе первую медицинскую помощь.

Я положил обратно в сумку одежду матери и, корчась от боли, снял пиджак. Потом достал последнюю рубашку и брюки из своего чехла для костюма и разложил их на сиденье.

Я посмотрел на сверток, лежавший на заднем сиденье, который был моей матерью. Она была такой маленькой. Как кто-то столь маленький мог носить меня в себе целых девять месяцев?

Я вылез из машины. Было тепло и пахло рыбой. Небо все еще было затянуто облаками, не было видно ни луны, ни звезд. Я посмотрел на море. На волнах покачивались огни.

Оглядевшись, я не заметил ничего подозрительного. Я был на большом расстоянии от главного поселка, который находился по правую руку от меня. Но слева, недалеко от меня, стояла одинокая хижина. В окнах не было видно света, но это не означало, что там никто не жил.

Из-за дальнего края хижины торчал нос лодки.

Я подкрался к лачуге и присел на корточки у единственного окна хижины, потом очень осторожно приподнялся, пока мои глаза не оказались на уровне грязного стекла. Я пристально всматривался, но ничего не видел: ни тлеющих угольков, ни ночника, ни мерцания телевизора. Я задержал дыхание и прислушался. Ничего.

С другой стороны хижины я посмотрел на маленькую лодку. Я схватился за ее нос левой рукой, она очень легко двигалась по песку. Конечно, не беззвучно, но достаточно тихо.

Развернув лодку, я потащил ее от хижины по направлению к морю. Теперь я чувствовал, как шум волн защищал меня. Это были не большие валы, а всего лишь последние отголоски утихающего шторма.

Мы катались на лодке по праздникам. Ничего особенного — небольшая моторная лодка. Отец — шкипер, мама сидит на корме и опускает руки в воду. Ей это нравилось. Она говорила, что была счастлива, когда каталась на маленькой лодке.

Я оставил лодку в нескольких футах от воды и вернулся к хижине. Я начал рыться в куче хлама, которая лежала около нее. Сети, поплавки, старые чайники, леска, лучины для растопки. А я искал канистру для бензина и нашел ее. Я аккуратно поднял ее и понюхал. Керосин.

Я вернулся к машине, открыл заднюю дверь и вытащил тело матери. Я вздохнул настолько глубоко, насколько позволяли мои раны, и аккуратно опустил маму на песок. Потом подошел к машине и упаковал ее сумку, оставив себе только свои туалетные принадлежности и набор первой помощи. Затем я взял сумку и зажигалку.

Я подошел к хижине, чтобы забрать канистру и лучины для розжига. Потом погрузил все это на лодку.

Вернулся к машине. Все было на месте. Я снова поднял маму, чувствуя, как острая боль пронзила мою спину, руки и бедро.

Я пошел к морю.

Положил маму в лодку. Эта лодка была сделана словно для нее.

И все же, что я делал? Совершал ритуал? Чтобы отдать должное жизни матери. Нет. Не только ее жизни. Жизни самой по себе. Жизни, которая сверкает в беспроглядной темноте.

Я посмотрел на маму. Она все еще была завернута в одеяло. Казалось, это было неправильно. Ей следовало быть свободной. Может быть, она хотела опустить руку в воду.

Я развернул одеяло и подоткнул его, чтобы сделать ее ложе более удобным.

Боже, ее лицо выглядело таким печальным, таким неуверенным, словно она еще не знала, что я был жив, что ее вторжение спасло меня.

— Ты спасла меня, — прошептал я. — Посмотри. Немного помятый, но живой.

Я поцеловал ее в губы, надеясь, что выражение ее лица изменится, но оно, конечно же, осталось прежним. Смерть так не работает.

Я поставил сумку между ее ног, аккуратно поднял руки и скрестил их у нее на груди. Мне хотелось закрыть рану от пули. Все должно быть именно так. Я рассыпал лучины для растопки по лодке и открыл канистру.

Я колебался. Хотела ли мама этого? Я посмотрел на темное небо. Не было ни луны, ни звезд. Но на море покачивались огоньки. Звезды оказались на земле. Радж говорил, что люди здесь не рыбачили по ночам. Значит, это были земные звезды.

Я полил керосином деревянные лучины, одеяло. Потряс канистру. Я знал, что в ней было еще много керосина. Мной снова овладели сомнения, но потом я вылил остатки пахнущей розовой жидкости на тело матери. Я старался не попасть ей на лицо.

Потом, взяв зажигалку в зубы, я встал за лодкой и начал толкать ее в воду. Волны выпихивали ее обратно на берег, но я боролся с ними. Теплая вода омывала меня, соль впитывалась в мои ожоги и порезы. Мне хотелось с воплем выбежать из воды, но вместо этого я лишь сильнее сжал зажигалку зубами.

Я толкал и толкал до тех пор, пока не оказался в воде по плечи. Затем, придерживая лодку одной рукой, другой я взял зажигалку.

Мне надо было разобраться в ней. У нее был какой-то странный механизм. Стальная планка была сверху маленького золотого картриджа. Рычаг? Я толкнул его в одну сторону, потом в другую. Потом попытался приподнять его, но он не хотел подниматься. Вдруг волна чуть не выбила зажигалку из моих рук.

Я провел рукой по другой стороне маленького рычажка и приподнял его. Он открылся с приятным щелчком. Под ним был маленький зубчатый выступ. Кремневый механизм. Я провернул его. Ничего.

Даже ни намека на искру. Я крутанул его в другую сторону. Маленькая искра, но никакого огня. Тогда я со всей силой повернул его. Бинго.

Я поднес зажигалку к одеялу и увидел, как по материалу побежала голубая волна. Погребальный костер загорелся.

Я оттолкнул лодку, и она поплыла в сторону от меня. Внезапно у меня возникло желание кое-что забрать из маминой сумки. Мама забирала с собой слишком много вещей, которые были мне очень дороги.

Я отчаянно поплыл к лодке и понял, что она двигалась от меня на большой скорости. Течение подхватило ее, и если бы я был неосторожен, то мог бы остаться вместе с мамой в этих темных водах.

Лодка уже полыхала, когда я подплыл к ней. От одеяла валил плотный дым, и древесина потрескивала. Я увидел, что одежда на матери уже горела.

Ее сумка тоже горела, но только с одного края. Не думая об ожогах, которые я мог получить, я просунул руку сквозь огонь и открыл молнию на сумке.

Перед тем как принять правильное решение и уплыть, я все же засунул руку в сумку еще раз. Я нащупал слоника и вытащил его.

Я держал статуэтку Ганеша под водой, пока плыл, и боль потихоньку проходила.

Течение было сильным, а я слабым. Железный слоник тянул ко дну, как якорь, но я не собирался отпускать его в глубины моря. Или мы оба выплывем, или оба пойдем ко дну.

Я боролся с течением, но казалось, что никакого прогресса не было. Я закрыл глаза. Не было смысла смотреть. Берега не было видно, и я не хотел знать, насколько близко от берега я был, перед тем как сдаться.

Мои силы истощались, одежда намокла и тащила меня вниз. Когда я стоял на берегу и даже когда толкал лодку, море казалось спокойным, но сейчас волны бушевали вокруг меня. Течение в буквальном смысле хватало меня за ноги.

Я начал идти ко дну. Я вцепился в статуэтку Ганеша и сделал, как я считал, последний рывок.

И после этого море отпустило меня. Я добрался до изгиба берега.

Я лежал на пляже, чувствуя, как теплые волны омывают меня. Одной рукой я загребал песок, другой вцепился в статуэтку Ганеша.

Наконец я поднял голову и осмотрелся. Никого не было видно. Я повернулся и посмотрел в море. Качающиеся огоньки не изменили свои позиции, и к ним направлялся молчаливый пылающий светоч.

Я встал и посмотрел на руку. Ожог был очень сильным.

Я вернулся к машине, снял с себя мокрую одежду и вытерся маминым полотенцем для рук. Терка Кетана не задела вену на моем бедре, но оно все равно сильно кровоточило. Поэтому я использовал большую часть бинта, чтобы остановить кровотечение. Порез на моем плече был сильным, но он лишь медленно сочился, а не истекал кровью. Другие раны, на удивление, были поверхностными, и я подумал, что на них хватит немного бумажных полотенец и крема. Я не стал трогать ожоги.

Я осторожно надел чистую рубашку и брюки, вынул из кошелька все, и оставил пару сотен рупий. После этого я подошел к хижине и засунул пачку банкнот под дверь.

Я вернулся к машине и просто посмотрел на море.

Мама говорила, что ей понравилась Версова.

Не было ни шума, ни грифов, ни двусмысленности. Люди, жившие в прошлом, были далеко, чтобы быть опасными. Семья Кетанов не была Индией для меня, Аскари тоже не был. А вот Радж был. И так же было это место.

Это было хорошее место, чтобы уезжать. Оно смягчило мое сердце. Даже боль от ожогов и порезов немного утихла.

У Башен Молчания был крест. В Аравийском море горел погребальный костер.

Часть третья

40

Путешествие вторым классом предполагало длинную очередь на таможне. Чем дешевле билет, тем тебе меньше рады.

Еще один самолет приземлился в аэропорту Кеннеди, выгрузив толпу людей, вставших в очередь за пассажирами из моего самолета. Впереди меня ждали люди в форме, готовые встретить меня с распростертыми объятиями. Ночь в тюрьме? Больше, чем одна ночь? Все будет зависеть от Терри Вордмана.

Я заполнил миграционные формы. Сильное беспокойство овладело мной, когда я закончил это занятие. Оно отвлекло меня от боли после нескольких часов беспокойного сна, но я панически боялся, что мог неверно заполнить их.

Легким толчком в спину меня направили вперед, чтобы я не замедлял ход очереди. Промахнулись всего на миллиметр от моего ожога. Рана почувствовала близость удара, и новая волна боли пронзила меня.

Я ощущал себя изгоем.

Меня еще раз толкнули в спину.

Шаркая, я сделал несколько шагов вперед и пробормотал извинения.

— Простите, вы хотите въехать в Штаты?

Я повернулся, чтобы увидеть своего собеседника. Англичанин. Один из моих соотечественников. Он выглядел усталым, наверное, самым большим его желанием сейчас было добраться до отеля, позвонить жене, попросить детей подойти к телефону и сказать им, что он любит их.

Он стал обходить меня. На этот раз он обтерся об ожог на моей руке.

Я застонал.

Мужчина остановился и посмотрел на меня:

— С вами все в порядке?

Я попытался улыбнуться, но ожоги, порезы и тринадцать часов в самолете не улучшали ситуации. У меня сильно закружилась голова, я качнулся в сторону и выронил чемодан. Казалось, стук упавшего чемодана будет бесконечно раздаваться по залу.

— Со мной все в порядке. Все нормально.

— По-моему, с вами не все в порядке, — он махнул рукой в сторону островка чиновников, стоявших по другую сторону белой линии.

Женщина в форме подошла ко мне.

— Мне кажется, этот человек чувствует себя неважно, и ему нужна помощь. — Мужчина пошел к стойке. Первая медицинская помощь по-английски: позвать на помощь и смыться.

Я попытался сосредоточиться на бейдже женщины, чтобы прочитать ее имя. Может быть, если я назову ее по имени, она отвяжется от меня. Сбарро, Слорро, Шарро. Черт. Буквы сливались в одну линию.

Я посмотрел на ее лицо. Оно было мрачным и неулыбающимся. Она пристально посмотрела на меня, потом наклонилась и подняла мой чемодан.

— Пройдемте со мной, сэр, — сказала она, взяв меня за руку и забрав паспорт и формы.

Мы прошли через небольшое помещение для дипломатов.

Когда мы дошли до другой стороны, нас уже поджидали еще три офицера. Один из них взял мой паспорт, взглянул на него и кивнул.

— Сюда, пожалуйста, сэр, — сказал он.

Я провел в серой комнате два часа. Но не потерял времени даром. Меня посетил фельдшер и неплохо «подштопал» меня. Он осмотрел мое плечо, руку, спину и обработал порезы. Он сделал обезболивающий укол, укол от столбняка, еще один укол от чего-то на всякий случай. Он сказал, что не может ничего сделать с моими волосами, и посоветовал сходить к травматологу прежде, чем к парикмахеру.

Аэропорт Кеннеди был намного лучше, чем Хитроу. Там мне дали бы таблетку аспирина и запихнули фонарик в задницу, чтобы проверить, не засунул ли я туда лишнюю бутылку «Джонни Уокера».

Фельдшер ушел из комнаты. Я смотрел на два плаката на стене. Первый — статуя Свободы, и второй — мост Золотые Ворота, выглядывающий из тумана. Я крутил в руках ламинированную карточку, на которой были расписаны мои права. Но я не стал читать ее.

По-моему, у меня было мало прав. Дверь открылась.

Вошел детектив Манелли.

— Говорят, что ты не в состоянии отвечать сейчас на вопросы. — Он обошел меня и кивнул. — Да, выглядишь ты паршиво, — он наставил на меня палец, как пистолет. — Паф. Завтра. Одиннадцать утра. Мы поговорим. Твой человек будет с тобой.

Мой человек? Терри Вордман? Кто-то новый из «Шустер Маннхайм»?

В этот момент Терри вошел в комнату. Он был не один, за ним следовал Пабло Точера.

— Спасибо, детектив, — сказал Терри. — Нам хотелось бы побыть с нашим клиентом наедине.

Манелли посмотрел на меня:

— Конечно. Увидимся завтра, мистер Бордер. — Он ушел.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Терри.

— Лучше чем раньше. Что происходит?

— Мы сейчас уйдем, — сказал Точера. — Ты отдохнешь сегодня, и завтра мы поговорим о твоем положении. Потом, если с тобой все будет в порядке, мы встретимся с Манелли.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я Точера. — Мне казалось, ты сбросил меня.

Он злобно посмотрел на Терри.

— Я не здесь, — процедил он зло с легким оттенком страха. — По крайней мере не официально. Если Макинтайр узнает, что я здесь, меня вышвырнут с работы.

— Ну, тогда я рад видеть тебя, — благодарно сказал я.

— Тебя собираются обвинить, Фин, — сказал Терри. — Препятствие расследованию, целый ряд нарушений правил дорожного движения, уклонение от правосудия. Пока адвокаты пытаются определить, как повесить на тебя убийство. Они могут еще добавить распространение наркотиков, хотя сами говорят, что это будет очень сложно.

— Когда, Терри? — спрашивал я. — Когда меня обвинят, и почему этого не делают прямо сейчас?

Он улыбнулся Пабло:

— Ты должен поблагодарить за это Пабло. Такого бреда, какой он нес, ты уже никогда не услышишь. Но Пабло слишком скромный, чтобы кричать об этом направо и налево. Правда, Пабло?

Точера не улыбнулся.

— Мы позвонили Манелли, перед тем как ты приземлился, и сказали ему, что ты добровольно возвращаешься, что тебе нужен вечер, чтобы привести себя в порядок, и затем ты поговоришь с ними, — он покачал головой. — Потребуется чертовски большой залог, чтобы вытащить тебя из тюрьмы.

Я мог попросить «Делавэр Лоан» о новой ссуде.

Откинувшись на спинку стула, я закрыл глаза.

— Ты можешь идти? — спросил Терри. — Давай выбираться отсюда. Можешь остаться у меня.

Нет. Я хотел быть в своей квартире, в своем личном пространстве. Я хотел поговорить с Кэрол. Увидеть ее, если это возможно. Но больше всего я хотел вернуться в свою квартиру.

Я открыл глаза.

— Очень любезно с твоей стороны, — сказал я, — но я бы предпочел, чтобы сегодня вечером меня окружала родная обстановка. Мне кажется, я не был дома целую вечность.

— Плохая идея, — сказал Точера. — Ты не очень популярен сейчас. И когда выяснится, что ты в городе, а это будет известно через пять минут, у тебя будет целая куча посетителей. Пресса, юристы, родственники жертв.

Я встал:

— Я всего лишь хочу вернуться в свою чертову квартиру. Хорошо?

Точера был в замешательстве:

— Подожди до завтра. Это может все усложнить.

Я встал и приблизился к Пабло.

— Усложнить? — прошипел я. — Что я могу усложнить еще больше?

Точера отодвинулся от меня и повернулся к Терри:

— Эй, остынь. Я здесь, чтобы помочь. Скажи ему, Терри.

— Это все сгладит, не так ли? — сказал я. — Ты был моим адвокатом. Только Бог знает, кто ты для меня сейчас. Я должен фигурировать в отчете Манелли как свидетель. Не более того. Должны быть десятки заявлений от десятков людей, в которых говорится о том, как они меня подставили. Я должен пойти к Манелли, чтобы забрать у него медаль от мэрии Нью-Йорка.

Точера поднял руки вверх, его черные маленькие глаза остановились на Терри, прося о профессиональной поддержке.

— Пожалуйста, Фин. Все не так…

— ВМЕСТО ЭТОГО, — орал я, — меня собираются обвинить во всех смертных грехах и запрятать в тюрьму до скончания века, и это только начало. Адвокаты продолжают искать, в чем еще меня можно обвинить.

— Успокойся, Фин. Криком здесь не поможешь.

Я схватил Пабло за пиджак. Несильно, у меня не было сил, но я хотел, чтобы он почувствовал мою боль, понял, что я опустошен физическими страданиями.

— Моих родителей убили. Ты знал это, Пабло? Поднимаясь вверх по карьерной лестнице, ты знал, чем занимались твои боссы?

— Терри говорил, что твой отец умер, — сказал Точера.

— А как он умер, Терри тебе не рассказывал?! Он не говорил тебе, как умерла моя мать?

— Прости, я не знал, — сказал Пабло. — Откуда я мог знать это? — Он повернулся к Терри. — Я лучше пойду сейчас. Джулия будет беспокоиться. — Он прикоснулся к моей руке. — Завтра в одиннадцать, — он сделал паузу. — Ты не должен так скоропалительно судить о людях. Успокойся. Не у тебя одного проблемы.

Терри остановил меня, когда я ринулся на Точера.

— Угомонись, Фин, — мягко произнес он. — Пускай идет. Не сжигай этот мост, пока не разобрался во всем.

— Я хочу позвонить Кэрол, — сказал я. Терри дал мне свой сотовый телефон.

Телефон в квартире не отвечал, даже автоответчик не работал. Сотовый Кэрол тоже был выключен. Позвонить ее матери? Но у меня не было номера ее матери, да к тому же Кэрол говорила, что ее родители развелись. Ее мама, должно быть, сменила фамилию. Я позвонил в справочную. Номер телефона миссис Амен в Скарсдейл.

Такие здесь не проживали.

— Пойдем, — сказал я, обращаясь к Терри.

Я проснулся, когда Терри подъехал к моему дому в Баттери-парк.

— Который час? — спросил я.

— Десять тридцать, — он помолчал секунду. А затем, немного колеблясь, спросил: — Ты действительно хочешь остаться здесь, Фин?

Более чем когда-либо. Я смогу сосредоточиться и все обдумать только в своей собственной квартире.

— Да.

Я вылез из машины. Терри достал мой чемодан и чехол для костюма с заднего сиденья, и мы вошли в здание.

Консьерж, которому я дал совет по поводу его карьеры на Уолл-стрит, сидел за столом.

— Прикольная прическа, ублюдок, — сказал он.

Я проигнорировал его и подошел к почтовому ящику.

Но его голос следовал за мной:

— Боюсь, там полно почты от фанатов, мистер Бордер.

Терри прислонил палец к губам, почувствовав, что я на грани.

— Оставь его, Фин, — сказал он. — Боюсь, нам придется выслушать еще много нелицеприятных слов, прежде чем все закончится.

Консьерж был прав по поводу моего почтового ящика: он был забит доверху.

— Я возьму письма, — сказал Терри.

Он поставил чемодан на пол, достал почту из ящика, открыл чемодан и засунул все внутрь.

— Почитаем их завтра, — сказал он.

Мы поднялись на мой этаж. Я не мог решиться открыть дверь.

— У тебя все еще есть ключ? — спросил Терри.

Он у меня был. Засунут между теми несколькими долларами, которые я оставил в кошельке.

Я открыл дверь и включил свет в коридоре.

Первое имя было ДЖЕССИКА. Красной краской. На месте, где раньше висела карта Манхэттена в рамке 1890-х годов. Карта лежала на полу, стекло и рамка были разбиты.

Следующее имя было ЭББИ.

Затем ЭЙЛИН и ДЖАФИРА. Резкий красный цвет, грубые мазки, вокруг букв сделаны брызги в стиле Джексона Поллока.

На стене в коридоре написаны имена: РЭЙ, КОННОР.

В гостиной-столовой: СЕФ, РОЗА, СОЛ.

Все картины валялись на полу, изгаженные и забрызганные краской. Картина Центрального вокзала была неузнаваемой.

ДЖОН, КАРЛА.

Семейные фотографии были разорваны на мелкие кусочки, рамки разломаны и разбросаны.

ПЭТТИ, ХАРРИ.

Диван и кресла изорваны в клочья. Обеденный стол расколот. Стулья сломаны и тоже разбросаны. Телевизор без монитора. Музыкальный центр кровоточил проводами.

ДЕЙВ, ЧАК.

Системный блок компьютера был буквально выпотрошен: в разных углах валялись материнская плата, процессор и блок памяти. Пол представлял собой зловещую, воняющую палитру, состоящую из содержимого моего холодильника.

У ТВОИХ ЖЕРВ ЕСТЬ ИМЕНА, УБЛЮДОК.

Пропущенная буква Т в слове ЖЕРТВ каким-то образом подчеркивала ту слепую ярость и ненависть, которая подпитывала каждый удар кисти.

Меня ненавидели. Было неважно, что я не сделал ничего такого, чтобы заслужить подобное отношение к себе. Меня ненавидели. Это было так просто, так ужасно. Все мое тело болело, но я продолжал стоять, чувствуя, как у меня под ногами плющится стекло, дерево, сыр, оливки, осколки моего хрупкого местообитания.

Я вспомнил, что Кэрол говорила мне о граффити, нарисованном на бордюре шоссе Рузвельта. Дерьмо случается.

«А что-нибудь еще случается?» — думал я.

— Может, вызовем полицию? — спросил Терри.

— Нет, — ответил я, не раздумывая. — Давай возьмем пару вещей и поедем к тебе.

Терри тщательно осмотрел беспорядок.

— Как они вошли? Никаких признаков взлома. У кого-нибудь еще есть ключ?

— Только у управляющего, — сказал я. — Не важно. Давай соберем вещи и уйдем отсюда.

Я пошел в спальню. Единственное, что осталось на месте, были выключатель и лампочка. Кто бы это ни сделал, он хотел, чтобы я оценил его старания.

Кровать была выпотрошена. Моя одежда разбросана и разорвана, измазана красной краской.

— Одежду купим тебе завтра в первую очередь, — Терри стоял за мной. Он осторожно положил руку мне на плечо, чтобы поддержать, не причиняя боли. Я был в оцепенении.

— Пойдем, — сказал я.

Входя в квартиру, я не обернулся, а просто захлопнул входную дверь. Теперь я смог прочитать, что было написано на внутренней поверхности двери.

И ТЫ УБИЛ МЕНЯ. ДОГАДАЙСЯ, КТО БУДЕТ СЛЕДУЮЩИМ.

41

Когда двери лифта открылись на первом этаже, я сразу же услышал какой-то шум. Выйдя из-за угла, за которым располагались лифты, я очутился перед стеной неугасаемого света вспышек фотоаппаратов.

Я не мог определить, сколько журналистов столпилось в вестибюле. Я стоял лицом к лицу с огромным морем ртов, выкрикивавших вопросы. Мне в лицо ткнули микрофоны. Я прикрыл глаза, и мы с Терри начали прокладывать себе дорогу. Терри раскачивал моим чехлом для костюма, как накидкой матадора.

Когда я проходил мимо стола консьержа, он наградил меня ослепительной улыбкой.

— Я пытался предупредить вас, — сказал он, — но, к сожалению, ваш телефон не работал.

Мы вышли из здания, но моя свита ни на шаг не отставала от нас. Журналисты крутились вокруг, как осы вокруг сладенького.

— Не трогайте его, — закричал Терри. — Он ранен. Не навредите ему.

Как ранен? Кто его ранил? Неслись вопросы со всех сторон. Почему ранили его? Вы сами себя ранили? Вы пытались совершить самоубийство? Вы совершите новую попытку?

Нам удалось сесть в машину.

Мы были окружены. Лица, вспышки, рты в окнах. Травля ради крови.

Терри нажал на клаксон и немного двинулся вперед.

Люди, которые толпились впереди машины, поняли предупреждение и начали медленно расходиться.

Терри до упора вдавил педаль газа. Конечно, это была не «Макларен F1», но, когда я посмотрел через заднее окно, толпа достаточно быстро удалялась.

Мы выезжали из Центрального района.

— Я хочу поехать к Кэрол. Район Трибек.

— Ее там нет, Фин, — сказал Терри. — Ты звонил, помнишь?

— Она не подняла трубку. Это не означает, что ее там нет. Послушай, Терри, ты уже достаточно сделал. Просто подбрось меня туда, а я уж сам доберусь.

— Эрни не понравилось бы, если бы я бросил тебя, — сказал он.

— Эрни мертв, он разрешил мне ехать в Бомбей, он сам замешан во всей этой грязи. Какое ему вообще дело до меня?

— У Эрни был свой собственный кошмар, — тихо сказал Терри.

Мы подъехали к дому Кэрол. Казалось, все было спокойно: пара полуночников бродила по тротуару, мужчина, выгуливавший собаку, наклонился, чтобы подобрать ее экскременты. Машина «скорой помощи» промчалась мимо нас, чуть не снеся дверцу потрепанного автомобиля Терри, когда я широко открыл ее, не подумав.

Мы вошли в дом. В холле никого не было. В здании не было ни консьержа, ни лифта. Мы поднялись на третий этаж. Рана на бедре жгла все сильнее по мере преодоления каждой скрипучей ступеньки.

Мы с Терри уставились на дверь квартиры Кэрол.

На ней небрежно была наклеена синяя лента. Полицейская лента. Висел грубый навесной замок. Записка предупреждала, что входить в квартиру строго запрещено.

— Боже, — произнес Терри. Он достал свой сотовый и визитку. — Я позвоню Манелли.

Я прикоснулся к ленте, словно это была телеграфная лента, которая могла передать мне новости через руку.

Не нужно никуда звонить.

На противоположной стене коридора я увидел огнетушитель. Я снял его с крепления. У меня от напряжения заломило руки. Но я не обращал на боль никакого внимания. Огнетушитель был достаточно тяжел, чтобы помочь мне войти в квартиру Кэрол.

— Не звони никому, — сказал я Терри, начиная раскачивать огнетушителем.

— Фин, нет! — Он благоразумно отступил в сторону.

Я подступил ближе к двери и обрушил огнетушитель на полицейский замок.

По всему телу прокатилась волна от удара, как от землетрясения. Замок не сдвинулся с места.

Я ударил еще раз.

На этот раз последовал ожидаемый треск.

— Теперь пни дверь, — попросил я Терри. — Я не могу особо шевелить ногами.

— Не будь идиотом, — сказал он.

Я снова начал раскачивать огнетушителем.

— Я не уйду отсюда, пока мы не побываем внутри.

Терри оттолкнул меня в сторону и толкнул в дверь ногой чуть ниже ручки. Все выглядело так, словно он знал, что делать.

Дверь распахнулась.

Внутри все было очень похоже на мою квартиру. Единственное отличие заключалось в том, что у Кэрол были вещи, которые действительно можно было выбросить. Мебель, бокалы, фотографии, одежда, растения, безделушки — все было подхвачено порывом ненависти, который пронесся по ее квартире.

И такие же имена были написаны на стенах. Таким же красным цветом, такими же грубыми мазками.

Я стоял в гостиной. Диван, на котором мы начали заниматься любовью, был перевернут и кровоточил красной краской. Я прошел в спальню. Кровать, на которой Кэрол прижималась ко мне, теперь была осквернена, раздроблена на маленькие кусочки.

— Где она? — закричал я.

Куда она уехала? К матери? Или дальше, из города, из штата? Где она спряталась? Она, должно быть, испугана, сбита с толку.

Я как в трансе побрел в ванную.

Унитаз разбит; мази, кремы, дезодоранты Кэрол стали пенистыми островками в луже воды, расползшейся по полу.

Я подобрал пустую бутылочку от таблеток и положил в карман.

В гостиной Терри сидел на корточках около расколотого телефона. Он копался в порванных, залитых красной краской бумагах, которые были разбросаны по всему полу.

— Там есть что-нибудь? — спросил я.

Он отрицательно покачал головой:

— Счета за коммунальные услуги, банковские выписки и еще целая куча всего, что я не могу прочитать из-за краски.

Я присоединился к Терри. Он оказался прав — мы не нашли ничего, что могло бы помочь нам, кроме ничего не значащих теперь счетов за коммунальные услуги. Это казалось таким печальным. Словно кто-то сказал Кэрол, что у нее больше нет дома. «Послушай, — говорил этот кто-то, — ты разрушила мою жизнь. Теперь настала твоя очередь».

Я поднял одну из нескольких уцелевших бумаг. Может быть, в ней скрывался ответ, где она теперь.

— Нам лучше выбираться отсюда, — сказал Терри. — Кто-нибудь, наверное, слышал шум.

Взяв еще пару бумаг, я встал.

— Хорошо, — сказал я.

Но ни на лестнице, ни в вестибюле никого не было.

Когда мы подошли к машине, я услышал вой приближавшихся сирен.

В этот раз Терри не давил на педаль газа, мы медленно подъехали к перекрестку в конце улицы и слились с потоком машин. Мы стали частью бесконечной очереди шумящих и гудящих автомобилей.

Пока мы ехали на север, я изучал бумаги, вынесенные из квартиры Кэрол. В основном это были медицинские счета. Она прошла несколько рутинных проверок, которые стоили ей нескольких сот долларов. Но был один счет, который заинтересовал меня. Он был прислан из места, называвшегося «Святая Сесилия». В этом счете ничего не было написано о пройденном курсе лечения. Была указана только цена — семьдесят пять долларов в день, и общая стоимость. Также не было сказано, что это больница. Может, хоспис? Нет, люди не выписываются из хосписов.

Какого черта Кэрол делала там?

Это место находилось неподалеку от парка Форт Трайон, на расстоянии вытянутой руки от Клойстерс.

Кэрол рассказывала мне, что знает место, которое одновременно было и хорошим, и плохим. Святая Сесилия не была больницей для тела. Из-за связи с Джей Джеем, принесшей Кэрол столько страданий и мук, она оказалась вынуждена искать место, в котором излечили бы ее душу.

Убежище.

— Мне необходимо увидеться с ней, — прошептал я.

— У тебя завтра встреча с Манелли, Фин, сосредоточься на этом. Давай решать по одной проблеме за раз.

— У меня нет времени заниматься каждой проблемой по отдельности, — отрезал я. — Точера четко сказал об этом.

— Ты не должен так давить на Пабло. Он рисковал головой ради тебя.

— Он рисковал моей головой.

— Нет, — твердо сказал Терри, — не только твоей. Он в безвыходном положении. Начнем с того, что он не понимает, почему Макинтайр поставил его на это дело: ведь он специализируется совсем в другой области права. И он не понимает, почему Макинтайр так радовался, когда снял его с твоего дела. Он был в замешательстве на каждом этапе, и он очень старательный, но случается… — Терри снял одну руку с руля и махнул ею в сторону. — Он умный, он почувствовал страх других и сам испугался. А еще он сострадательный.

— Откуда ты так хорошо знаешь его?

— У таких людей, как я, есть много причин быть благодарными Пабло Точера.

У таких людей, как он? Что Терри имел в виду? У судебных исполнителей? У людей, которые носили очки?

Тут меня осенило.

— Пабло работает на общество геев, — сказал я.

Терри кивнул:

— Люди считают, что в таком городе, как Нью-Йорк, у геев нет проблем. Это не так. И жизни многих стали лучше благодаря Пабло Точера. Ты же не думаешь, что простой адвокатишка мог вытащить тебя из аэропорта Кеннеди на машине, да еще и не на полицейской машине?

— Я думал, что это было не его дело, — сказал я.

— Не его дело, но только не «Шустер Маннхайм». Но когда он делает благие дела…

— А Макинтайр знает, как Пабло проводит свое свободное время?

— Нет, — сказал Терри, — но Пабло верит, что он действительно знает все. По-моему, это-то и пугает Пабло больше всего. У него есть много причин, чтобы бояться.

Несмотря на то что я мало знал о Макинтайре, я не стал сомневаться в словах Терри.

— Письмо Эрни все еще у тебя? — спросил я. Конечно же да. Терри пообещал хранить его, а он был из тех людей, кто держит свое слово.

— Конечно.

— Я думал о числах на его оборотной стороне, — сказал я.

Терри кивнул. Он не отводил взгляда от дороги, высматривая водителей и пешеходов, которых он мог наградить своей вежливостью. Он пропускал мини-автобусы, выезжающие с парковок, позволял такси обгонять его, махал неосторожным пешеходам, чтобы они переходили дорогу перед ним, вынуждая водителей на других полосах резко останавливаться и проклинать его.

— Мне кажется, что числа — это код, — сказал я.

— Вполне возможно, — сказал Терри, не выразив удивления. — Я никогда не думал, что это были бухгалтерские подсчеты. Эрни был юристом, он не любил считать.

Терри жил в двух кварталах к западу от Централ-парк. Клевое местечко, но не такое крутое, как гнездышко Джей Джея с видом на сам парк.

В своей квартире Терри выглядел совершенно не так, как в офисе. По распоряжению Шелдона Кинеса все сотрудники компании должны были носить деловые костюмы. Для некоторых контраст между униформой и повседневной одеждой был практически незаметен. Но в случае с Терри разница была огромной. Конечно, черный пиджак, черная футболка и очки без оправы на его изящной переносице делали его больше похожим на человека с Мэдисон-авеню, чем на работника с Уолл-стрит. Но было еще что-то. В офисе Терри казался каким-то «незавершенным», и тот факт, что он был неквалифицированным юристом, каким-то образом снижал его ценность. Но пообщавшись с Терри вне офиса — в аэропорту, в его квартире, — я понял, что он был цельным человеком. Все было на месте.

Он двигался, как черный курсор на белом мониторе компьютера, когда вел меня по своей квартире. Все было белым, кроме нескольких пятен краски на стенах. Недоступное искусство, дорогое. Голый бронзовый мальчик, сделанный абстрактно, но узнаваемо, следил за нами своими деформированными глазками.

И белая крошечная спальня. Комната больше походила на коробку, в ней стоял диван от стены до стены, и над ним на стене висела огромная фотография Марии Каллас. В комнате больше ничего не было, кроме черного телефона, лежащего рядом с единственной подушкой в голове дивана.

— Ванная дальше по коридору, — сказал Терри. — Не беспокойся по поводу крови на простынях. Я пойму.

Он взбил подушку и выпрямился. Казалось, что он вибрировал всем телом.

— Как выглядел Эрни? — наконец спросил он.

— Он умер не от сердечного приступа.

— Конечно же нет, — резко сказал Терри. Он расстегнул мой чемодан и стал аккуратно доставать мои грязные помятые вещи, словно они были бесценными артефактами. Он на секунду перестал разбирать чемодан, улыбнулся и произнес: — Извини.

— Такое впечатление, что его задушили.

Глаза Терри горели одновременно от страха и от любопытства.

Я колебался.

— Эрни был обрит. На нем не было ни волоска. Но на нем был парик, — я вспомнил, как он сполз на лоб Эрни, как какая-нибудь косматая свинья-копилка, пытающаяся съесть его лицо. Я приехал вовремя, чтобы остановить это лохматое чудовище, пока оно не добралось до языка Эрни баклажанного цвета.

Терри посмотрел на потолок, и я услышал, как он задержал дыхание.

— Мы можем поговорить об этом завтра, если хочешь, — сказал я.

— Нет, — тихо возразил он. — Сейчас.

Он продолжил разбирать мои вещи.

Перед глазами опять возникла та картина, которую я видел в ванной комнате в номере отеля «Плаза».

— Мне показалось, что это был какой-то ритуал, — сказал я. Скорее всего, я был прав: я видел часть представления, часть жертвоприношения. Что-то хореографическое. — Гениталии Эрни были сильно пережаты жгутом.

Терри остановился и закрыл глаза. Он прошептал что-то, чего я не мог разобрать. Это прозвучало как что-то индийское.

Терри открыл глаза и сказал, чтобы я лег, и начал расстегивать мою рубашку.

Он был в трансе, но его руки продолжали работать. Аккуратно, чувственно, точно.

Он вынул мою руку из рукава рубашки. Он сделал это очень нежно и аккуратно, не причинив мне никакой боли.

Потом он выпрямился, достал пачку сигарет и прикурил одну. Он не стал предлагать мне покурить.

— Эрни был сложным человеком, — сказал он, выдыхая слова вместе с дымом. — Огромный интеллект, который позволял ему быть смешным. Но он не был смешным на самом деле. Как-то раз он сказал, что в своей жизни он сел не на тот поезд по пути на работу и позже увидел другой — тот, который был ему нужен. Но пока он ехал, тот правильный поезд уезжал от него все дальше и дальше. Он тогда посмеялся и сказал, что он написал кляузу в общество защиты потребителей и попросил вернуть ему жизнь деньгами, — Терри прижал пальцы к векам. — Сигареты. Они разрушают.

— Но зачем ему понадобился жгут, парик? — спросил я. — Если не он сам делал все это, тогда кто же сделал это и почему?

Терри пожал плечами и аккуратно стряхнул пепел в серебряную коробочку, которую достал из кармана.

— Кто его знает, Фин? Но я уверен в том, что сейчас Эрни посоветовал бы тебе выспаться и разобраться со всем бардаком утром. Он любил тебя, и ты это знаешь. Я слышал о том, что у тебя отобрали клиентов, и о том, что ты ездил в Бомбей и что Эрни не остановил тебя. У тебя есть выбор, Фин, вот и сделай его. Либо поверь в то, что Эрни на самом деле было наплевать на тебя, либо пойми, что жизнь — сложная штука и что людям свойственно ошибаться. — Терри пожал плечами. — Я не знаю. Я не квалифицированный юрист, как ты. Мне всегда казалось, что вы должны быть рассудительными.

Внезапно я почувствовал себя смертельно уставшим.

Я лег на живот и закрыл глаза.

42

На следующий день в десять часов утра я уже стоял в Форте Вашингтон неподалеку от Клойстерс, разглядывая фронтон высокого здания с остроконечной крышей, украшенного ползучими растениями.

Терри ушел из квартиры рано утром. Он сказал мне, что Пабло Точера подойдет чуть позже. Но я не дождался его. Мне надо было увидеться с Кэрол, и я очень сомневался в том, что детектив Манелли отпустит меня из сострадания, так как мои фотографии уже красовались в газетах и телерепортажах. Что бы Терри ни говорил о Пабло, я все еще не был полностью уверен в нем.

На здании нигде не было вывески, говорившей о том, что это «Святая Сесилия». Но улица и номер дома совпадали с тем адресом, что был указан в счете Кэрол. Может быть, соседи просто не хотели знать, что у них под боком находился светский сумасшедший дом. Или, может быть, в клинике хотели сохранить мир, созданный сестрами Святой Сесилии.

Нажав на небольшой звонок, я все еще не был уверен в правильности своих выводов. У меня были какие-то непонятные медицинские счета и пустая бутылочка «Прозака» из ванной комнаты Кэрол.

Улыбающийся человек в футболке и джинсах открыл мне дверь. Он впустил меня в ярко освещенный вестибюль. Из высоких окон лился свет на истертый и шероховатый синий ковер. Низкие, исцарапанные, но удобные стулья стояли вдоль стены, рядом с ними располагались массивные дубовые кофейные столики, на которых лежали журналы. Я заметил, что там не было никаких газет. В одном углу стояла тележка с кофе, печеньем и минеральной водой.

Все производило впечатление безопасного места. На досках объявлений висели стихи и картины бывших пациентов и тех, кто проходил курс лечения сейчас. Они были очень милыми и демонстрировали, что психическое расстройство здесь держат под контролем. По залу бродили несколько человек в спортивных костюмах.

— Я пришел повидаться с Кэрол Амен, — сказал я веселой администраторше, которая очень быстро стучала по клавишам коммутатора, наклоняя голову то вправо, то влево.

— Меня зовут Фин Бордер, — добавил я.

Ее глаза сузились, словно мое имя означало что-то, но она не могла вспомнить, что именно.

— Мисс Амен ожидает вас? — спросила она и нажала на несколько клавиш на пульте. — Одну секунду, пожалуйста, — проговорила она в маленькую палочку у рта.

— Да. Мисс Амен ждет меня, — сказал я.

Администраторша взглянула на доску объявлений, висевшую сбоку от ее небольшой будки.

— У нее групповая терапия через пятнадцать минут, потом танцевальная терапия, — она посмотрела на меня. — Вы уверены, что она ждет вас?

Я улыбнулся:

— Уверен.

Появился еще один работник в джинсах и футболке. Его послали к Кэрол проверить, ждет ли она меня на самом деле.

— Чувствуйте себя, как дома, — сказала администратор. — Сядьте, выпейте кофе.

Я последовал ее совету. Сидя с последним номером журнала «Vogue», я смотрел вдаль. Я понимал, почему Кэрол поехала сюда. Это помогло ей в последний раз. А сейчас поможет?

Я ожидал, что Кэрол будет выглядеть, как шаркающая тень, одетая в ночную рубашку или в мешковатый спортивный костюм, что ее волосы будут спутанными и грязными. Но ее волосы сияли, лицо было свежим. На ней был спортивный костюм, который отлично сидел на ней. Он превосходно облегал ее чувственные формы.

Когда я встал, она дала мне знак, чтобы я сел. Она тоже села на диван, на двусмысленном расстоянии.

— Ты выглядишь превосходно, — сказал я. Но, прикоснувшись к руке Кэрол и слегка сжав ее, я почувствовал, что она была вялой. Присмотревшись, я увидел, что хорошо наложенный макияж маскировал ее бледность и печаль. Теперь, когда она села, ее тело сжалось внутри костюма.

Она едва улыбнулась.

— А ты выглядишь ужасно, — сказал она. Перед тем как уйти из квартиры Терри, я попытался сделать хоть что-нибудь со своей головой, но мне это не удалось.

Теперь я смущенно гладил свою щетину. Еще один житель этого рая сел прямо напротив нас, чтобы почитать журнал и громко похлебать кофе.

— Здесь есть более укромное местечко? — спросил я.

— У нас здесь нет секретов, — уныло ответила Кэрол. — Здесь все конфиденциально.

— Я скучал по тебе. — Это прозвучало неубедительно.

Лицо Кэрол напряглось.

— Я здесь, чтобы разобраться со своими чувствами, а не твоими.

— Прости.

— Я здесь не из-за чувства вины, — сказала она.

— Тогда почему ты здесь? — спросил я. Мне казалось, что я столкнулся с каменной стеной учебников по терапии, в которых все связанное со светским разговором было помечено как ошибочное.

— Здесь есть пожарные, банкиры, домохозяйки, владельцы магазинов и рок-звезды, — сказал она. — У них неудачные браки; работа, которую они ненавидят; наркотики; выпивка; анорексия; даже боязнь сыра. Все что хочешь! — Она закрыла глаза. — Для некоторых людей пребывание здесь — это попытка изменить свою жизнь. Я же здесь, чтобы заполнить пустоту. Я пытаюсь заполнить пробоину, оставленную «Джефферсон Траст», Джей Джеем и всем остальным, — Кэрол посмотрела на меня. — Во всяком случае, я пытаюсь взять под контроль некоторые вещи.

— И ты находишь такие вещи?

Она на секунду взглянула на высокие окна.

— Я не знаю. Но, кажется, это хорошее место, чтобы начать все заново. — Выражение ее лица стало более мягким, и я принял это как добрый знак. — Я видела программы новостей, Фин. Здесь не одобряют, когда мы соприкасаемся с внешним миром, по крайней мере на начальных этапах. Но я видела их. Видела тебя. Как ты справляешься?

Справляюсь? Я уже даже не пытаюсь справляться с этим. Я борюсь. Разрушить разрушителя или быть разрушенным.

— Они убили моего отца, они отмывают деньги для нерезидентных индийцев, они…

Кэрол прикоснулась к моим губам, чтобы сдержать поток слов отчаяния.

— Прости, — сказала она дрожащим голосом. — Я не должна была спрашивать тебя. На самом деле я не особо хочу знать о твоем отце, Мэндипе, Аскари и о Кетанах. О любом из них. Эта информация вряд ли поможет мне. Детектив Манелли был здесь и спрашивал меня о Джей Джее и о тебе. Ты был прав, Фин. Я сказала ему правду, все от начала и до конца, но он даже не захотел выслушать меня. Он уверен, что ты являлся владельцем машины, что мы с тобой больше чем друзья и что ты используешь меня. Он был довольно любезным, но у него своя правда. Может быть, он поймет свои ошибки, может, нет. Честно говоря, это дело вообще мало заботит меня сейчас. Нам необходимо сконцентрироваться на нашей собственной правде, — Кэрол встала.

Мне хотелось сказать, что моя правда — это и ее правда. Но больше всего мне хотелось поговорить с ней о том, что случилось с моей матерью. Мне ужасно хотелось излить свою душу, свою скорбь. Но глядя в измученное лицо Кэрол, я думал о том, что вряд ли нам удастся откровенно поговорить в ближайшем будущем. Ее изоляция была направляемой, хорошо срежиссированной. Ей разрешалось разобрать, а затем собрать свою душу под четким наблюдением врачей.

И ее правдой было то, что у нее все еще была мать.

Кэрол закрыла лицо ладонями. Она выглядела такой несчастной.

— И, пожалуйста, не спрашивай меня о НАС.

Она развернулась и начала удаляться от меня, но потом остановилась и повернулась ко мне, обвела взглядом зал: других пациентов, высокие окна, стихи и картины на стене.

— Я не знаю, правильное ли это место, — прошептала она. — Это можно назвать пространством, куда хочется попасть, но не местом, которое делает тебя лучше.

— Я всегда думал о тебе как о женщине, которой не требуется становиться лучше, — сказал я.

— Все мы заболеваем иногда. Загадка заключается в том, чтобы знать, когда тебе нужны таблетки, а когда просто убежище, чтобы спрятаться.

Вдруг я осознал, что мужчина, прихлебывающий кофе, пристально наблюдал за нами с Кэрол. Мне захотелось сказать ему, чтобы он катился куда подальше.

— Ты уже была здесь раньше, но ты вернулась, — тихо произнес я. — То, что произошло, никуда не делось, не так ли? Здесь ты не освободишься от прошлого.

— Я разговариваю с терапевтами, и знаешь, кое-что начинает проясняться. Я анализирую свое прошлое, и кое-что из него помогает мне разобраться в моем настоящем. Иногда мне кажется, что врачи готовы работать только с воспоминаниями, ну и давать таблетки, конечно, — Кэрол улыбнулась. — Во всяком случае, мое детство слишком скучно, чтобы считаться с ним, оно вряд ли поможет понять, почему я чувствую себя так сегодня.

— По-моему, того, что произошло, явно хватит, чтобы перевесить все недостатки детской жизни. Мир безвозвратно изменился для нас обоих, Кэрол. Тебе не нужен терапевт, чтобы понять это. И, мне кажется, ты уже сама знаешь это.

Кэрол снова села.

— Я просто хочу избавиться от страха, — пробормотала она. — Он нависает над нами. Тогда он навис над Джей Джеем, как облако.

— Что так испугало Джей Джея? — спросил я. — У него было все, и он все потерял, включая свой разум. Что привело его к сумасшествию? Не пойми меня превратно, Кэрол, ты сводишь меня с ума, ты можешь свести с ума любого мужчину, но я не думаю, что именно ты сделала Джей Джея таким, каким он стал. Ты только присоединилась к его танцу безумия, но не ты затевала эту пляску.

— Я никогда не знала, где нахожусь, когда была с ним, — сказала она. — Его настроения, его двойная жизнь… я — в одной, Миранда и двое детей — в другой, — Кэрол нахмурилась. — Кроме того, это была не двойная жизнь, это была тройная жизнь.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Начнем хотя бы с того, что изначально его фамилия была не Карлсон. Его настоящая фамилия Карлштайн.

— А почему Джей Джей изменил ее, ты не знаешь?

— Он никогда не говорил об этом. Кое-кто другой рассказал мне.

— Кто, Кэрол?

— Это не важно, — сказал она, поежившись. Кто бы это ни был, он пугал ее.

— Все имеет значение, — настаивал я.

— Его брат, — наконец произнесла она. — Я думала, что он не играет никакой роли.

Некоторые точки начали сближаться друг с другом. Старый хиппи с хвостом, тот, который был на похоронах Джей Джея. Может быть, он и был той неназываемой тенью, которую не мог назвать Радж, возможно, он был охранником двери Джей Джея, высшим управленческим составом, о котором говорил Аскари.

— Он был дьяволом на плече Джей Джея. Он смеялся над ним, издевался, — продолжала Кэрол. — Он упрекал Джей Джея в трусости из-за того, что тот скрывал свое происхождение. А Конраду Карлштайну наплевать на то, что он еврей. Для него все было лишь шуткой, в особенности религия. Мир был игрушкой, а Джей Джей содержал его игровую комнату. Джей Джей платил за все: его одежду, дом, машины, за все. И все, что он получал в качестве благодарности, были издевки.

Конрад Карлштайн. Моя мать сказала «Штайн». Конрад Штайн. Немецкий еврей. Она всегда плохо запоминала имена, они путались у нее в голове. Но ее воспоминания были достаточно четкими, чтобы обозначить еще одного члена клуба «Близнецы». Он был тенью, источником искр на сигарете Эрни.

— Что такое, Фин? — спросила Кэрол.

— Насколько хорошо ты знала Конрада Карлштайна?

— Я не думаю, что кто-либо на самом деле знал Конрада, — ответила Кэрол. — Изредка Джей Джей говорил о нем. Как-то раз он сказал, что Конрад был старой кровью, кровью, которую надо вымыть из его вен. Хотя мне не кажется, что Джей Джею это удалось. Присутствие Конрада всегда было ощутимо. Он обращался с Джей Джеем, как с грязью, словно он сам платил за все. Конрад вел себя так, как будто Джей Джей был его личной собственностью.

Итак, Джей Джей не мог разорвать все связи с семьей. Почему это казалось таким знакомым?

— Джей Джей говорил когда-нибудь слово «Близнецы»? — спросил я.

— Нет, — ответила Кэрол. — Джей Джей не читал гороскопов, и в любом случае он был Девой. К чему это?

— Это название клуба в Оксфорде. Его членами были Аскари, Мэндип и еще один.

Еще один. Американец. Макинтайр?

Конечно же, Джим Макинтайр.

— Карлштайн никогда ничего не говорил о Близнецах или о клубе, сказала Кэрол. — Но я видела его всего раза три или четыре. Он не был особенно общительным и часто говорил, что все в современном мире можно делать посредством электронной почты: есть, вести дела, думать, заниматься сексом. Я только один раз была у Конрада дома. Меня привел Джей Джей. Это уютное местечко на Лонг-Айленде. Конечно же, Джей Джей был владельцем.

— У Джей Джея ничего не было, когда он умер, — сказал я. — Помнишь?

Кэрол начала водить руками по лицу, размазывая косметику. Мне хотелось обнять ее, прижать к себе, вытереть ее лицо салфеткой и сказать, что ей не нужен макияж.

— Кто знает, что было, а чего не было у Джей Джея, — устало произнесла она. — Кто знает, что на самом деле происходило с ним. Все что я хочу сказать, так это то, что он ненавидел, когда ему приходилось ездить в дом Конрада. Я помню, как он посоветовал мне ничего не говорить и пить побольше спиртного. Джей Джей боялся этого дома и Конрада. Вечер был странным. Ужин был подан на веранде, выходящей на Ойстер Бэй. Джей Джей был тише воды, ниже травы. Конрад говорил о философии, религии, сексе. Не было похоже, что он принимал все это близко к сердцу. Все, что он говорил, показывало лишь его презрение к вере, страсти, любви. И он припас самые жестокие слова для Джей Джея, сказал мне, что я должна уйти от него, что он неудачник. Затем Джей Джей отключился. Он был в другом мире, и тогда Конрад двинулся ко мне, — Кэрол поморщилась. — Он на самом деле думал, что он мог… ну ты понимаешь, несмотря на брата, который лежал поблизости в отключке. Казалось, для Конрада не существовало табу. Это был человек, для которого святотатство было единственной святой вещью. Но он был умным, наблюдательным, даже нежным. Его слова говорили и об этом. Должно быть, он чувствовал, что я ненавидела его, но все же он поднес свое лицо ко мне. Я чувствовала его дыхание, вино. Он даже снял резинку с этого идиотского хвоста и потряс волосами, как вампир, разминающийся перед обедом.

— Так ты отшила его? — спросил я. Кэрол могла это сделать — двинуть по мужскому хвосту между ног, а потом еще и добить развратника.

— Да, — ответила Кэрол, — но не так, как ты думаешь. — Воспоминания об этом вечере, казалось, охватывали ее и околдовывали. — Я была достаточно умна, чтобы понять, что Конрад очень опасный человек, — наконец продолжила она. — Категоричный отказ мог принести слишком много проблем. Так я думала, — она замолчала на минуту, чтобы посмотреть, стану ли я оспаривать ее слова. Я лишь кивнул. — О полном подчинении никто даже и не думал. — В ее голосе послышались нотки решительности. — Поэтому я оставила Конрада с мыслью, что ничего не было решено.

— Не было ли это еще более опасно? — спросил я.

Кэрол обошла вокруг меня и смахнула журнал с моих коленей, о котором я совсем позабыл.

— Тебя там не было, — прошипела она.

Наш слушатель, попивавший кофе, подошел к нам, поднял журнал и отдал его Кэрол.

— Другим может не понравиться, как ты читаешь это, — тихо сказал он мне. — Нам надо заботиться о вещах, которые у нас есть, — он отвернулся от меня и наклонился к Кэрол: — Ты идешь в группу? Я не думаю, что этот парень может тебе как-то помочь.

— Позже, Харли, — она похлопала его по руке. — У меня все в порядке. На самом деле.

Харли простонал, засунул руки в карманы пижамы и ушел.

— Не все кончено, — прошептал я про себя, а затем спросил: — А Карлштайн появлялся еще, чтобы во всем разобраться? Чтобы расставить все точки над «i»?

Кэрол проследила за Харли, и ее губы расплылись в слабой улыбке.

— Харли продает машины и думает, что покупатель уезжает с частичкой его души в бардачке. Это его метафора, он не верит, что это происходит на самом деле. У нас здесь нет ни Наполеона, ни Иисуса Христа. Но у Харли есть проблемы, которые может разрешить только Волшебник Изумрудного города, в том числе и то, что он любит меня.

Кажется, все влюблялись в Кэрол.

Она наклонилась, чтобы поднять листок с рекламой крема-депилятора, который вылетел из журнала.

Я аккуратно взял его из ее рук:

— Ты говорила, что между тобой и Карлштайном не было все кончено. Как ты закрыла все?

— В тот вечер я видела Конрада в последний раз перед похоронами Джей Джея. Он звонил мне несколько раз. Каким-то образом раздобыл мой номер. Вряд ли Джей Джей дал его, а в справочнике я не значусь. Конрад узнал и адрес моей электронной почты. Во всяком случае, он оставлял сообщения на автоответчике и посылал электронные письма, продолжение того, что он сказал в доме в Ойстер Бэй. Он говорил, что готов быть терпеливым и что в конце концов он получит меня.

— Так значит, все это еще не закончилось, — сказал я.

Кэрол стала листать журнал, лакированное стильное издание.

— Думаю, нет.

— Как-то раз Джей Джей сказал, что не может никуда убежать, потому что у его двери стоит охранник, — проговорил я. — Мэндип все чаще пользуется ингалятором, он слабеет. Даже Аскари заявлял о том, что был предан кому-то, какой-то тени и что это был не Ганеш. Все боятся, и каждый говорит о своем страхе по-своему. Но, может быть, источник всех их страхов — одно и то же пугало? — Один лишь Макинтайр выпадал из общей схемы. Самодовольный, умный, неприступный. Бесстрашный. И все же теория заслуживала того, чтобы о ней сказать вслух. — Мне кажется, они боятся Карлштайна. У него есть какое-то влияние над ними, которое не дает распасться клубу «Близнецы». Боже, до чего дошли эти ничтожества в своих воображаемых полетах!

Казалось, Кэрол уже не слушала меня.

— Когда закончится моя страховка и мне надо будет уезжать отсюда, я смогу вернуться назад в университет. Буду заниматься чем-нибудь диаметрально противоположным. Или уеду куда-нибудь еще, где меня не знают, не связывают мое имя с тем, что произошло на шоссе Рузвельта. Это самое худшее: мертвые люди, имена на стене. Нет, я не хочу говорить о своей невиновности. Я хочу кричать о своей вине, даже если я виновата лишь косвенно. Я могу справиться со всем: с потерей карьеры, — Кэрол замолчала, — даже с потерей тебя. Но, Боже, эти имена, когда я думаю о них, мое сердце замирает, и именно в этот момент я чувствую, что потеряла все, даже желание жить.

— Но ты не несешь ответственности за то, что произошло на шоссе Рузвельта, — возразил я.

— А я знаю это, Фин? Знаю? Я сказала Джей Джею, что я вижусь с тобой, и затем он… — У нее пропал голос.

— Ты прекрасно знаешь, что у него было много других проблем, которые подтолкнули его к самоубийству, — сказал я.

Кэрол не ответила.

Какое-то время мы молчали, стук администраторши по пульту перебивал даже свист практически пустого кофейника, который стоял на мармите.

— А ты? — наконец спросила Кэрол. — Что ты будешь делать?

Пусть все идет своим чередом? Дождаться, когда Манелли вцепиться в меня мертвой хваткой? Смотреть, как схема истцов и ответчиков разрастается, как амеба, чья жизненная концепция заключается в размножении? Чувствовать, как Кэрол отдаляется от меня?

Нет.

— Я собираюсь заявить о своих правах, — сказал я, — о праве не быть обиженным. О праве на то, чтобы меня не называли главным ответственным за «Мясорубку на шоссе Рузвельта». Я хочу вернуть своих клиентов. Тебя. Все. Я хочу вернуть все.

Кэрол прикоснулась к моей руке.

— Я думаю, эти права пока находятся в состоянии неопределенности, — аккуратно сказала она.

Я почувствовал, как злоба закипает во мне.

— У меня нет терапевта, Кэрол.

Меня обуял страх, что она сейчас встанет и уйдет, оставив меня. Но Кэрол смотрела на меня так, как тогда в своей квартире в районе Трибек. Она могла понять меня с полуслова и собрать воедино кусочки разбросанной информации.

— Рано или поздно все поймут, что я невиновен, — продолжал я. — Через некоторое время все всплывет: небрежная подпись; закадычный друг, который слишком громко говорит; дорожка из бумаг, которая приведет к Джей Джею и клубу «Близнецы». Это должно произойти. Такая большая ложь должна обнаружиться в конце концов. Правда, к тому времени меня уже растопчут, и я буду или сидеть в тюрьме, или лежать на кладбище. Мне необходимо найти короткий путь, чтобы направить силу моих разрушителей на них же самих или доказать, что живой и реабилитированный я принесу больше пользы, чем мертвый и разрушенный.

— Это звучит как заявление того, кто обещает разбогатеть, если у него будет куча денег, — сухо сказала Кэрол.

Я проигнорировал ее колкость.

Клуб «Близнецы» должен был оставить следы, после него обязательно должен остаться затхлый запах и взъерошенная постель. Я буду искать их в ящике стола, на жестком диске компьютера, под матрасом. Ложь нерезидентных индийцев была слишком большой, чтобы не отбрасывать тень. Ее размер подразумевал существующую инфраструктуру и заполненное пространство, у нее было влияние, масса. Ведь было соглашение, договор купли-продажи, все это чертово дело «Бадла». Большие следы.

Но прямо сейчас все это было для меня недоступно. Все, что у меня было, — это книга Редьярда Киплинга и письмо Эрни, адресованное Терри. Точнее, письма у меня пока не было, надо было сначала заполучить его у Терри.

Мне требовалось обнаружить новую течь. На голландских Антиллах? Нет, было бы много слухов и дыма. Проникнуть в номер Мэндипа в отеле «Реджент» или в «Шустер Маннхайм», чтобы покопаться в документах, я не мог, это было нереализуемой мечтой. Тогда, может быть, попробовать залезть в «Клэй и Вестминстер» в кабинет Кинеса? Возможно.

Или в логово Карлштайна — в черную дыру в центре «Близнецов». Проводить аналогию между астрономией и астрологией было неуместно, я даже не знал, где находилось созвездие Близнецов на ночном небе, — но все же интуиция подсказывала мне: в его центре был водоворот, затягивающий всех и вся.

Что сказала Кэрол? Карлштайн практически не выходил из дома. Он заправлял всем посредством электронной почты. Все. Я вспомнил, что говорил Даминдра Кетан об отношении Сунила Аскари к электронной почте — современный бич. Одна из главных навязчивых мыслей Аскари. Другой навязчивой мыслью был мой отец. Может, Аскари так ненавидел электронную почту, потому что через нее Карлштайн управлял им?

Потом я вспомнил папку «Гакстейбл», которой тщетно пытался потушить горящего Раджа. Она была полна распечатанных сообщений, полученных по электронной почте. Они состояли из чисел.

— Дом Карлштайна, — произнес я вслух, — его компьютер, электронная почта, — я подумал о решетках паролей, которые могли опуститься вниз, пресекая действия правонарушителей. Ну и что? Если это было необходимо, то я заберу весь этот чертов компьютер с собой в квартиру Терри и поработаю с ним там.

— Даже не думай об этом, — сказала Кэрол. — Конрад будет там. — Казалось, что он выбирался из дома, только чтобы помучить Джей Джея, как какой-нибудь ночной хищник. Теперь Джей Джея нет, и у Конрада нет никаких причин, чтобы выходить из своего логова.

Тогда нам была нужна другая приманка, чтобы вытащить его оттуда.

— Я не могу пойти туда, пока он в доме, — заключил я.

— По крайней мере ты достаточно умен, чтобы понять так много, — сказала Кэрол.

К нам подошел дежурный.

— Простите, что прерываю вас, ребята, — радостно сообщил он, — доктор Трент хочет переговорить с тобой, Кэрол.

Я обрадовался, когда увидел, что ее лицо потемнело от разочарования. Она повернулась ко мне:

— Этот парень отвечает за мой мозг. Мне надо идти. — Она поцеловала меня в губы, ее глаза были закрыты, словно она наслаждалась последним интимным моментом в ее жизни.

Я хотел сказать, что ей никуда не надо было идти, если она не хотела. Нет. «Все же прогресс заметен», — понял я. Ей нужно было время.

Кэрол остановилась:

— Мне кажется, ты не будешь в своей квартире, если она выглядит примерно так же, как и моя. Где тебя можно найти?

— У Терри Вордмана. Он младший сотрудник «Клэй и Вестминстер».

— Дай мне его номер телефона, — сказал она.

Я написал номер на рекламном листке крема, добавив еще номер сотового Терри, который взял со столика в гостиной пару часов назад.

— Сколько ты еще пробудешь здесь? — спросил я.

Кэрол подумала с минуту:

— Я не знаю. Я тебе позвоню.

Я посмотрел, как ее грациозное тело исчезло в тени коридора в другом конце зала.

— Вы Фин Бордер.

Я развернулся и увидел, что Харли сел рядом со мной. Он потирал каким-то конвертом щетину на своем пятнистом лице среднего возраста. Другая его рука лежала глубоко в кармане красного халата в полоску.

— Да, — осторожно ответил я. — Что вам угодно?

Он открыл конверт и вытащил письмо.

— Вам надо оставить Кэрол в покое.

— А почему это вообще должно касаться вас?

— Вы источник всех ее несчастий, — продолжал Харли.

— Доктор Трент тоже так сказал, не так ли?

— Вы подпись на ее свидетельстве о смерти, — Харли дал мне конверт. — Прочтите это, — сказал он.

Я научился бояться кусков бумаги, которые давали мне незнакомцы.

Короткое письмо. Ни заглавия, ни концовки, только один параграф, набранный курсивом.

Убей себя, Кэрол Амен. Убей себя. Мне наплевать, как ты сделаешь это, жестоко или нежно, быстро или медленно. Просто прошу тебя, сделай это, пожалуйста, умоляю тебя. Ты мусор, ты должна прочитать это. Ты прочитала имена мертвых на стенах своей квартиры. Теперь посмотри в зеркало и убей себя.

Харли выхватил письмо у меня из рук и засунул его глубоко в карман.

Я схватил его за пояс халата и притянул к себе.

— Где ты взял его? — прошипел я. — Кэрол видела его?

Харли прижался ко мне и застонал. Дежурный прошел через комнату, повернулся, посмотрел на нас подозрительно и направился к нам.

— У меня самые добрые намерения, — сказал Харли. — Ты же не хочешь, чтобы она сделала что-нибудь плохое, не так ли?

— С какой стати это письмо изменит что-либо? — горячился я. — Она уже видела свою развороченную квартиру, имена мертвых на стенах. Она не говорила ничего такого, что могло свидетельствовать о ее желании покончить с собой.

— Но она думала об этом, — сказал Харли.

— Откуда ты знаешь? Или ты тоже покопался в ее мозгу?

— Мне это не надо, Фин Бордер. Она делает это сама на групповой терапии. Мы все открываем свои мозги там.

Дежурный стоял рядом с нами.

— Все в порядке, Харли? — спросил он.

Харли ткнул пальцем в мою грудь:

— Этот парень крадет мою почту. У него подслушивающее устройство, он весь в проводах. Вы же говорили, что я буду здесь в безопасности.

Дежурный вздохнул и жалостливо улыбнулся Харли:

— Не беспокойся Харли, он уходит. Не так ли, сэр?

— Но… — начал я. Хотя что? Это было не то место, чтобы рационально все обсудить.

— Да, я сейчас ухожу, — сказал я.

43

— Убирайся оттуда.

Я услышал голос прежде, чем осознал, что нажал на кнопку на телефоне и поднес его к уху. У меня было впечатление, что прошло всего несколько минут после того, как я вернулся из клиники Святой Сесилии и обнаружил, что дверь в квартиру Терри была нараспашку. Я подумал, что в его квартире тоже будет все перевернуто, на стенах будут красоваться имена, нарисованные краской. Но нет, я встретил только двоих мужчин, которые выносили мебель. Они сказали мне, что вывозили мебель и отправляли ее в камеру хранения, что они вернутся позже, чтобы забрать диван, подушку и телефон, которые мистер Вордман пока попросил оставить в квартире. Я спокойно кивнул, прошел в свободную комнату и рухнул на диван, даже не думая о том, что эти ребята могли быть самыми настоящими ворами.

— Кто это? — пробормотал я.

— Терри, — монотонно произнес он.

— Что происходит? Почему ты переезжаешь?

— Заткнись. Полиция будет у меня на квартире через пару минут, чтобы арестовать тебя. Тебя видели в отеле «Плаза» в ночь смерти Эрни. Индийцы тоже разыскивают тебя. Они нашли кучу трупов и выжженное дотла здание юридической фирмы. Они хотят вернуть тебя.

Я попытался сесть, все мое тело содрогнулось от боли. Зато я сразу же проснулся.

— Откуда ты знаешь, что сюда едет полиция? — спросил я.

— Эй, никаких вопросов. Оставь у себя мой мобильник и загляни под подушку.

Моя рука заползла под прохладу подушки, и я остановился, когда почувствовал что-то, напоминающее конверт. Боже, еще один конверт.

— Откроешь его позже, — выпалил Терри. — Просто уйди оттуда.

— Постой. Что происходит? Я понимаю, что должен убираться отсюда, но зачем переезжаешь ты?

— Я парадигма, я кое-что знаю, но недостаточно, чтобы быть полезным кому-либо.

— Загадки, Терри.

— Содержимое конверта может помочь. Письмо Эрни. Хотя мне кажется, что это усложнит загадку.

— О чем в нем говорится?

— У меня нет никаких догадок, — сказал Терри. — Я не знаю кода и даже не хочу его знать.

— Что ты знаешь?

Терри замер.

— Что во всем этом замешаны Макинтайр и Мэндип.

— Они убили Эрни?

— Им не пришлось. Послушай, ты должен убираться оттуда. Я должен уходить. Я добрался до своего пика, и теперь самое время для недипломированного юриста начать разносить еду где-нибудь на пляже.

— А что с Пабло Точера? Где он застрял?

Терри вздохнул:

— Пабло делает свой выбор. Ему надо решить, или быть пуэрториканским фиговым листком на заднице Макинтайра и жить как маленькое дерьмо в тени большой кучи навоза, или сохранить чувство собственного достоинства. Пабло честен, Фин, так же, как и его жена Джулия. Но этот выбор играет жизненно важную роль, тем более ему надо выплатить деньги по кредиту за чудный домик в верхнем Ист-Сайде.

— Когда я увижу тебя, чтобы отдать телефон?

— Просто уходи из квартиры, телефон твой, пока они его не отключат.

— Куда мне идти? — спросил я.

— Думай сам, Фин. Подумай, пока будешь переезжать.

Переехать. Это была чертовская шутка. И думать? Ха, черт, ха.

— Ты знаешь кого-либо по имени Конрад Карлштайн, брата Джей Джея? — Мне надо было знать, затронул ли Конрад Терри своим страхом.

Терри задержал дыхание.

— Просто держись от него подальше, — сказал он и повесил трубку.

Было жарко, и, даже несмотря на то что был будний день, в Центральном парке было много народа. Я лежал на животе и разглядывал корни растений.

Никто меня не узнавал. Руки я скрестил на затылке, а рядом с собой поставил чемодан и положил чехол для костюма. Пиджак я снял и кинул его на чемодан.

Я был невидим.

Но надеялся, что не для Полы.

Я сказал ей, что буду меньше чем в пятидесяти ярдах от отеля «Таверна на зелени». Она сможет припарковаться неподалеку и, конечно же, опередить полицию и найти меня.

Еще я надеялся, что она достанет мне парик. Пола не стала смеяться, когда я попросил ее привезти его мне. Она лишь спросила о размере и нужно ли было мне что-нибудь еще. Нет, мне нужна была только она.

Конверт Терри лежал у меня в кармане вместе с сотовым. Я взглянул на письмо лишь мельком. Это было то самое письмо Эрни, которое мы с Терри изучали в офисе. Оригинал. Я думал, сделал ли Терри копию, чтобы носить ее с собой в своей новой жизни. Все зависело от того, что там говорилось. И Терри признался, что не знал, о чем было это письмо.

Солнце припекало мне спину, это снимало боль. Прошло очень много времени с тех пор, как я в последний раз подпускал к себе прямой солнечный свет без вмешательства офисного окна. Я думал о Кэрол. Я не мог поверить в то, что она могла причинить себе боль. Если в словах Харли была хотя бы доля правды, тогда Кэрол всего лишь экспериментировала вслух со всей палитрой возможных чувств, а не настоящих.

— Разбудила тебя?

Я улыбнулся траве.

— Аллилуйя, — произнес я.

— Ты сказал это, советник. С париком, который я достала тебе, ты сможешь занять место в первом ряде в церковном хоре семидесятых годов.

Я повернул голову. Пола загораживала мне солнце, и ее лицо нельзя было разглядеть.

— Машина рядом? — спросил я, щурясь от солнечного света.

Силуэт кивнул:

— Ты можешь встать?

Я начал подниматься. Я чувствовал, что моя кожа была натянута, как водолазный костюм, который был готов вот-вот разорваться.

— Все будет в норме, когда я начну двигаться. А вот достать сотовый — это просто мучение.

— Ты разговариваешь с опытной скотиной, — она дала мне пиджак.

Я нагнулся, чтобы поднять чемодан и чехол для костюма.

— Держи, мистер Шварценеггер. — Пола опередила меня. — Я понесу чехол для костюма, а ты возьмешь чемодан на колесиках. Будет выглядеть подозрительно, если ты будешь идти с пустыми руками. И смотри в землю. Сегодня ты занимаешь верхние позиции в хит-парадах.

Я посмотрел на Полу. Гладкое смуглое лицо, спокойные миндальные глаза. Она улыбалась, пыталась выглядеть беззаботной, обрадованной своим рандеву в парке. Но я видел и ее беспокойство.

Я кивнул и сфокусировался на кроссовках Полы.

Пола припарковалась всего в пятидесяти ярдах от моего местоположения. «Всего пятьдесят ярдов, всего пятьдесят ярдов», — повторял я снова и снова. Но мне казалось, что все в парке глазеют на нас, что нас окружают полицейские в штатском и смеются над нами. Они позволят нам дойти до машины, позволят поверить, что нам удалось это. И затем арестуют меня.

«Вы же не думали, что мы будем скучать по вам», — скажут они, когда у меня на руках защелкнутся наручники.

Футбольный мяч оказался в поле моего зрения между моими туфлями и кроссовками Полы.

Я не поднимал глаз.

— Эй! — крикнул какой-то пацан. У него был голос вроде «эй-мистер-подбросьте-ка-мне-мяч».

«Отвали, сегодня я играю роль беглеца», — думал я.

— Мужик. Ну так что? — Голос приближался. Но я так и не поднял глаз.

— Вот урод.

Я уже начал двигать ногой, чтобы ударить по мячу, но, прежде чем я успел это сделать, я увидел, как кроссовка Полы поддела мяч и послала его куда-то за пределы моего поля зрения.

— Да ладно, — извинился подросток.

Пола шла дальше, а я следовал за ней. Через секунду мы уже были у ее машины.

Это был «форд», базовая модель, но новый. Я пытался выглядеть беззаботно, когда садился на переднее сиденье, но все тело чертовски болело.

Пола показала на радио:

— Хочешь послушать новости?

— Нет.

Она выехала с парковки «Таверна на зелени» и проехала мимо двух полицейских машин. Я пригнулся.

Пола нажала на кнопку.

— Лучше послушай это разок, — сказала она. — А потом сразу забудь.

Я даже не сразу узнал свое имя: журналист произнес его скороговоркой. Он утверждал, что я нахожусь в розыске, что я могу быть опасен, что я замешан в подозрительной смерти важного юриста из Великобритании в отеле «Плаза», что меня разыскивают в связи с убийством двух человек в Индии и пожаром. Но самое неприятное заключалось в том, что я был звездой «Крушения на шоссе Рузвельта». Со своей первой леди Кэрол Амен.

Пола кивнула головой на заднее сиденье:

— Там подборка газет под одеялом.

Я ударил кулаком по радио, чтобы выбить свое имя с волн эфира.

— Они могут остаться там, где и лежат, — сжато сказал я.

— Спасибо, приятель. Они стоили мне три бакса.

Я улыбнулся:

— Запиши на мой счет.

Я посмотрел в окно, чтобы понять, куда мы ехали.

— Куда мы направляемся?

— Восточный Рокавей.

Я слышал об этом районе, но, прожив пять лет в Нью-Йорке, я ни разу не побывал в нем.

— Где это? — спросил я.

— Южное побережье Лонг-Айленда.

— Я думал, что ты живешь в Бруклине. — Пола всегда жаловалась на дорогу в офис. Практически каждый день она мучила меня новым эпизодом, прежде чем перейти к разбору корреспонденции.

— Я хотела, чтобы люди так думали. — Мы проехали по Пятой авеню мимо центра Рокфеллера. Я представлял себе, что когда-нибудь я снова буду свободно бродить здесь. Интересно, произойдет ли это на самом деле, а если произойдет, то будет ли у меня в кошельке хотя бы пара долларов?

— Почему ты хотела, чтобы все так думали? — спросил я.

Пола напряглась.

— Из-за Джима Макинтайра, вот почему. Чем лучше хранишь секреты, тем меньше тебя донимают. По крайней мере так я живу последние семь лет.

— Прости, — сказал я. — Я должен был догадаться.

— Дом в Рокавее принадлежит мне, никакого займа, — продолжала она. — Я заплатила за него из семидесяти тысяч долларов, которые я получила от «Шустер Маннхайм», плюс страховка Дага. А в Бруклине я снимаю небольшой домик. Так, для встреч. Я езжу туда, чтобы забрать почту. Мои звонки автоматически переадресуются в Рокавей.

Очень хорошо продумано. Должно быть, Макинтайр слишком сильно напугал ее.

— Боже, парик. — Я абсолютно забыл о нем, слушая Полу.

— Под одеялом, вместе с газетами, — сказал она.

Я покопался в пластиковом пакете и вытащил оттуда коричневый ком волос. Он был странный на ощупь. И на запах тоже.

У меня ушло немало времени, чтобы понять, где был перед, а где зад. Разобравшись, я начал натягивать его на голову.

— Ну как тебе? — спросил я, поворачиваясь к Поле.

Она смотрела на дорогу и ничего мне не ответила.

Волосы на парике были темнее и длиннее, чем мои настоящие, но он подходил к моему лицу. По-моему, он неплохо смотрелся.

— По крайней мере ты не выглядишь, как парень, которого только что взорвали, — сказала Пола.

Мы молчали, пока не проехали туннель Мидтаун и не выехали в район Квинз.

— У тебя есть план? — спросила Пола.

— Я нашел Кэрол, — ответил я. — Теперь мне надо навестить Конрада Карлштайна. — Это прозвучало хорошо, решительно.

— Кто он?

А действительно, кто он? От моей решительности не осталось и следа.

Мы удалялись от 495-й дороги и направлялись на восток к аллее Гранд Централ. Один знак за другим указывал на аэропорт Кеннеди. Сейчас я уже не мог сесть на любой самолет и улететь куда-то. Но мой взгляд задерживался на каждом взлетающем аэробусе и на каждом рекламном постере, приглашавшем посетить разные страны.

— Не думай об этом, милый, — сказала Пола. — Ты даже не успеешь выйти с парковки.

— Я знаю.

— А что произошло в Индии? Я слышала, что ты стрелял и горел? Боже, Фин, во что ты там ввязался? Девушке вообще можно находиться рядом с тобой?

Я рассказал об основных событиях, которые произошли в последние несколько дней.

— Мы сначала разберемся с проблемами в Штатах, — сказал я. — После этого я расширю сеть.

— Это не план, а письмо Санта Клаусу. — Пола помолчала немного. — Ты же никого не убил? — наконец спросила она.

Я вспомнил, как голова Кетана стучала по каменной плите. Нет… его убил героин.

— Конечно же нет, — сказал я.

— Если они убили твою мать, я не буду винить тебя, — добавила Пола.

По сотовому я позвонил Пабло.

Поколебавшись немного, я назвал секретарю свое имя. Я почувствовал содрогание на другом конце провода, когда она сказала мне, что мистер Точера на совещании, но она посмотрит, вернулся ли он. Мое имя было в сфере интересов.

— Привет, — это был привет, сказанный самым низким голосом, который я когда-либо слышал.

— Я звоню не для того, чтобы испортить твою карьеру, — сказал я.

— Ты пропустил утром встречу с детективом Манелли. — В голосе Пабло чувствовался страх и еще что-то, может, сострадание, о котором говорил Терри.

— Терри переезжает, ты знаешь? — спросил я.

— Ага. Но я думаю, для него это не составляет больших проблем. У него нет ни жены, ни большого дома, который надо содержать, поэтому он может кричать «вперед, в дорогу» в любой момент.

— Существует один клуб, Пабло, клуб «Близнецы». Макинтайр, Мэндип, Аскари — это индийский юрист — и брат Джей Джея, кто-то, кого зовут Конрад Карлштайн, — члены этого клуба. Они ответственны за смерть моих родителей и индийского клерка. Они отмывают деньги для индийцев-эмигрантов в огромных количествах. И…

— Доказательства?

Договоры, к которым у меня не было доступа. Что у меня было? Помятая книжка, и пока еще ничего не значащее письмо, и трупы, два из которых мне подбросили под дверь.

— Пока не много, — признался я. — Но это пока.

— Послушай, Фин. У нас уже набралось достаточно доказательств по одному делу. Детектив Манелли готовится засудить тебя на полную катушку. То, что ты не появился сегодня утром, разозлило его, а новость о том, что тебя видели в отеле «Плаза», вообще снесла у него крышу. А еще Макинтайр (мой босс, если ты забыл об этом) давно хочет поговорить со мной о чем-то.

— И?

— Он говорит, что Джей Джей Карлсон не оставил после себя ничего, что он был нищим и тогда, когда был жив. Он даже не владел своим собственным костюмом. Поэтому каким образом он купил машину за миллион долларов?

— Ты прекрасно знаешь, что доступ к счетам так же открыт, как и владение ими. И он во много раз лучше умел работать со счетами, чем я. Я не понимаю, к чему ты клонишь.

Пабло вздохнул, и этот вздох звучал как предсмертный.

— Боже, Фин, — наконец сказал он, — завтра вечером около пяти часов большие люди собираются на короткое совещание, чтобы закончить со слиянием и дать пресс-релиз. В этом релизе будут объявлены новые партнеры и, несмотря ни на что, у меня есть шанс попасть в этот список.

— Мои поздравления, все остальное может и подождать.

— Да пошел ты.

— Терри сказал, что ты очень честный человек, — сказал я, — и Джулия тоже. Как ты думаешь, что она почувствует, когда узнает, на чем ты построил свое уютное существование?

— Не вмешивай сюда Джулию.

— Я хочу задать тебе простой вопрос: ты действительно веришь, что автомобиль принадлежал мне?

Пабло досадливо поморщился.

— Нет, — пробормотал он.

— Ты убежден в том, что машина не моя? Это несколько другой вопрос, надеюсь, ты понимаешь.

— Я не идиот, я вижу разницу.

— Ну? — давил я. — Какую позицию ты занимаешь, Пабло? Ты убежден или все же сомневаешься?

— Машина была не твоя, — сказал Пабло без колебаний. — Я знаю об этом, но проблема-то заключается в другом. Макинтайр хочет, чтобы тебя отымели на полную катушку. Единственный разумный совет, который я могу дать тебе, — найти другого адвоката, не в «Шустер Маннхайм», а такого адвоката, который сделает все, что будет в его силах, и которому его собственная компания не будет вставлять палки в колеса. И прежде чем мы продолжим, я хочу выразить тебе соболезнования по поводу смерти твоих родителей. Мне действительно очень жаль.

Сейчас было не время выражать соболезнования.

— Ты же говорил, что никто, кто уважает себя, не возьмется за мое дело. И ты сказал это до того, как меня официально объявили в розыск. На что мне теперь надеяться?

— Черт. Я не знаю, что и сказать тебе. Но если ты хочешь продолжать сотрудничать с «Шустер Маннхайм», то Макинтайр выделит тебе нового адвоката.

Пабло было тяжело, я чувствовал его боль. Но мне надо было надавить на его принципы, чтобы они заработали на меня.

— Мне кажется, что Макинтайр не снимал тебя с моего дела, — сказал я. — По-моему, ты сам отказался от него.

— Я не могу запретить тебе думать так, как ты думаешь, — отрезал Пабло.

— А мне кажется, что Терри воззвал к твоей совести, рассказал тебе всю правду о тебе самом, поставил тебя перед зеркалом, показал тебе хорошего Пабло, умного, сдержанного и скромного. Но теперь Терри нет, и некому напомнить тебе о том, какой ты есть на самом деле. Меня расплющат, а ты будешь восседать на Олимпе. Как печально. Но позволь мне сказать кое-что, Пабло. Ты меня хорошо слышишь?

— Я собираюсь повесить трубку.

— Дай мне минуту, и потом можешь делать все что захочешь. Единственные люди, которые могут очистить меня от грязи и которым не нужны деньги, дебаты и все остальное, — анонимная группировка нерезидентных индийцев и членов клуба «Близнецы». Я не могу припереть к стенке нерезидентных индийцев, у меня нет доступа к ним. Я не узнал бы ни одного из них, если бы он подошел ко мне и прокричал «Бадла» мне прямо в ухо. Поэтому мне надо работать с клубом. Рискуя сбиться с пути в мире этой мелодрамы, Пабло, я говорю тебе, что начинаю охотиться на них, в том числе и на Макинтайра. Прямо или косвенно «Близнецы» виновны в смерти моих родителей, а теперь они хотят убить меня и разрушить мою репутацию.

На линии послышалось шуршание. Электричество? Или клик…

— Ты все еще там?

— На волоске, приятель.

— Поэтому я собираюсь разыскать документы, которые убедят их оправдать меня, остановить процесс, прежде чем Манелли покончит со мной или кто-нибудь из родственников одной из жертв на шоссе Рузвельта сделает нечто большее, чем просто разрисует стены моей квартиры или пошлет письмо с угрозами.

— Ты говоришь, что эти люди хотят убить тебя, — быстро возразил Пабло. — Не слишком ли нелепо говорить тогда о твоей реабилитации? Реабилитация ничего не стоит, когда ты уже мертв.

Реабилитация была бесценной. И все же Пабло был прав, но в другом аспекте.

— Реабилитации недостаточно, — сказал я. — Эти люди должны дорого заплатить за свои грехи. И я хочу лично убедиться в том, что все долги погашены, — я взглянул на Полу. Макинтайр и ей задолжал кругленькую сумму. Она была полностью сосредоточена на дороге.

— По-моему, твой план несколько грандиозен, — сказал Пабло.

Мне он тоже не казался пустяковым.

— А у меня есть альтернатива? Сдаться полиции? Я буду или сидеть в тюрьме, или лежать на кладбище, и через несколько лет кто-то, может быть, нацарапает надпись на моем могильном камне: «Прости, мы ошиблись, ты невиновен».

Пабло нетерпеливо давал мне понять, что разговор надо было заканчивать.

— Время вышло. Что мне до всего этого? Это какой-то мессианский бред: если ты не со мной, ты против меня? Или ты угрожаешь разрушить меня вместе с остальными? Да?

Интересно, люди всегда говорили так? «Ты угрожаешь мне?» Словно если бы они получили утвердительный ответ, это бы всегда означало, что все кончено? Я не хотел угрожать Пабло. Пабло мне нравился. Даже в том, что он говорил, была доля правды. Тем не менее мне больше нравилось расценивать это скорее как предупреждение об опасности, чем угрозу.

— Если это угроза, — сказал я, — то в соответствии с твоими выводами она незначительна.

— Тогда какого черта ты от меня хочешь?

— Просто будь собой, будь душевным, будь тем Пабло, о котором мне рассказал Терри. И не скрывай ничего, что могло бы спасти меня.

Пабло засопел:

— Макинтайр держит файлы и информацию запрятанными слишком далеко, чтобы я мог что-нибудь спрятать от тебя.

Я надеялся, что Конрад Карлштайн не был так помешан на безопасности.

— Прекрасно, — сказал я. — Я не прошу тебя взломать замок на дневнике Макинтайра за последние пять лет или поставить его телефон на прослушку.

— Что ты собираешься делать?

Расшифровать письмо умершего человека и вломиться в дом хиппи в Ойстер Бей.

— Мне бы не хотелось компрометировать тебя своими рассказами.

— Чертов британец.

— Я позвоню тебе попозже.

— Уже скучаю по тебе, — мрачно сказал Пабло.

Когда я выключил телефон, машина затряслась, когда мы переезжали какой-то железнодорожный переезд.

— Железная дорога Лонг-Айленда, — сказала Пола, словно окончание разговора с Пабло было сигналом, чтобы начать комментировать достопримечательности, которые мы проезжали.

— Ну и что ты думаешь? — спросил я.

— О чем?

— О моем разговоре.

— Привилегия адвоката клиента, я не вслушивалась. Во всяком случае, я слышала только часть разговора.

Я положил голову на подголовник и закрыл глаза. Единственное, чего я хотел достичь, так это не позволить Пабло перебежать на сторону Макинтайра. И я не был убежден, что мне удастся даже это.

Я набрал номер клиники Святой Сесилии и попросил соединить меня с Кэрол. Я повисел пять минут в ожидании ответа, в итоге мне сообщили, что поговорить с Кэрол невозможно.

Дикон-авеню была респектабельной улицей с милыми домами, стены которых были обшиты белыми досками. Здесь жили не богатые, но обеспеченные люди: во дворах стояли «Форды-Галакси», изредка «корветы», пара-тройка лодок на трейлерах. Газоны перед домами были небольшими, но аккуратно подстриженными.

Пола остановила машину в конце короткой улочки.

— Мы проехали мой дом, — сказала она. — Хотела проверить, что поблизости нет посторонних в машинах. По сути, никто не должен знать об этом месте, но никогда нельзя быть абсолютно уверенной. Оставайся здесь, пока я схожу и удостоверюсь, что в доме все спокойно, потом я вернусь и заберу тебя. Если увидишь, что я бегу, как идиотка, тогда перебирайся на водительское место и заводи двигатель.

— Будь осторожна, — сказал я, когда она выбиралась из машины.

Пола наклонилась к открытому окну и улыбнулась:

— Если бы я была осторожной, меня бы не было рядом с тобой, дорогуша.

Я посмотрел, как она дошла до середины Дикон-авеню и вошла в проезд с аккуратным синим почтовым ящиком, наверху которого сидел синий пластиковый человечек, загибавший ручку флюгера.

Я пытался подумать о своем следующем ходе, но меня отвлекала режущая боль в бедре и спине, из-за рубашки, промокшей от пота.

Время от времени у меня в голове возникал образ Карлштайна как центра колеса, остальная часть которого называлась клуб «Близнецы». Пока остальные носились по миру со своими возможностями международных мальчиков на побегушках и инициаторов, Карлштайн сидел дома, поддерживал огонь и генерировал директивы по электронной почте. Интересно, в Оксфорде он занимался этим же? Конечно, тогда не было электронной почты. Так неужели, когда они попивали шерри, он говорил им всем по очереди: «Когда ты вырастешь, ты будешь делать это и это, а когда мой маленький брат выползет из подгузников, я сделаю ему степень Гарварда и назначу старшим банкиром, и он будет нашей марионеткой. Потом изобретут электронную почту — поэтому не думайте, что я буду ездить по всему миру, я буду работать дома».

Мне надо было ворваться в его мир. Он никогда не войдет в мой, разве если только чтобы разрушить его.

Я посмотрел на часы. Прошло двадцать минут. Странно. Казалось, что время остановилось, так же, как и человечек на почтовом ящике. Я взял себя в руки. Пола должна была уже вернуться. Подождать еще минуту?

Нет. Она должна была вернуться.

Хитрость бойскаута подсказала мне, что надо сначала обойти дом: по подъездному пути в задний дворик с безукоризненными цветочными розетками, ограничивающими небольшой участок травы, такой же гладкий, как солнечная батарея, в центре был небольшой прудик, подпитываемый бетонным мальчиком, бесконечно льющим воду из маленького бочонка. Книга в мягкой обложке с закладкой посередине лежала на шезлонге, который стоял около пруда. Я представил себе, как Пола сидела здесь, читала, дремала, изредка поднимая голову, чтобы восхититься своим кусочком рая.

Пройдя к задней части дома, я остановился, чтобы заглянуть в окно. Мешанина света и тени, вид был шероховатый из-за эффекта смешения деревьев на заднем дворе и заходившего солнца. Кухонный стол был в темноте, терракотовые часы на стене, и дальше, в глубине дома, был виден свет в одной из комнат. Но не было ни людей, ни шума.

Я двинулся к бетонному крыльцу, которое вело к задней двери, которая, как я догадывался, вела в кухню. Бетон был покрыт лужами, трава у его основания мокрой. Дождь не шел, и, пока я представлял себе Полу в образе домохозяйки, я не предполагал, что она вымыла пол на кухне, а затем вылила помои, прежде чем впустила бы меня в дом.

Я попробовал повернуть ручку двери. Она раздражающе скрипнула, но дверь открылась достаточно легко, и я оказался на кухне, отделанной панелями из американского дуба, домашнего и рационального. На кухонном столе рядом с дверью стояла чаша, до краев наполненная ключами и магнитами для холодильника, бутылкой смазочного масла — чтобы починить скрипучую дверь, рядом с этой чашей была еще одна, полная фруктов, на затененной стороне кухонного стола. Во всяком случае, больше ничего не загромождало поверхности столов, все было аккуратно убрано в ящички и шкафы для посуды.

Не было слышно ни звука, лишь тиканье терракотовых часов.

Но в воздухе летал какой-то резкий запах. Также было что-то на полу — лужа воды. Источник запаха?

Видимость спокойствия исчезла.

Между кухней и комнатой была стена высотой примерно по пояс. На ней были видны осколки стекла, которые злобно смотрели вверх, как какие-нибудь ужасные и многословные меры предостережения. Над некоторыми из них висели нити блестящей зелени. Водоросли?

Я подошел к разделительной стене и заглянул в комнату.

Она была там. Пола сидела на коленях, перед ней лежала мокрая кучка какой-то пестрой трубухи. Я даже не сразу разглядел, но потом понял.

Это была кучка маленьких рыбок, тропических. Россыпь золотых, синих и зеленых тонов сверкала серебром. Разделительная стена была три фута шириной, и по всей ее длине лежали водоросли, гравий, игрушки для рыб, горное озерцо или два с безжизненной радугой мертвых рыб на поверхности. Это было содержимое восхитительного аквариума до потолка. Но теперь его жители сформировали застывшую кучку на мокром ковре Полы.

По спине Полы пробежали судороги, как волна.

— Я думала, что я здесь в безопасности, — пробормотала она.

Я вышел из кухни, прошел по гостиной и вошел в комнату через дверь, подошел по ковру к Поле. Каждый шаг сопровождался неприятным хлюпаньем. Я сел на колени около нее и положил руку ей на плечо.

— Я никогда не должен был впутывать тебя в это, — сказал я.

Она держала рыбку на вытянутой ладони.

— Кто сделал это? — Дюйм синей дымки, полоска желтого, тусклый глаз мертвой рыбы. — Это был Макинтайр? Он как-то узнал, следил за нами?

Разве Эрни не говорил, что Макинтайр был как пикша с бороденкой? Разве пикша охотится на маленьких рыбок?

Я поднял глаза и увидел парад рыбьих тел, приколотых к стене под портретом Ансела Адамса из Йосемита. Три ряда по пять рыбок, как счет сбитых самолетов на фюзеляже истребителя.

Пятнадцать рыбок. Пятнадцать имен умерших на моих стенах, на стенах в квартире Кэрол.

— Нет, — сказал я. — Это был не Макинтайр. Это был кто-то еще, кто очень зол из-за того, что произошло на шоссе Рузвельта. И он хочет причинить боль мне и любому, кто сотрудничает со мной. Это также был человек, который выслеживал людей и забирался к ним в дома.

Пола встала и начала вытаскивать гвоздь из одной из загарпуненных рыб. Когда рыба была освобождена, она показала ее мне.

— Colisa Sota, — тихо сказала она. — Бирюзовые полоски на оранжевом фоне, как сумасшедший отпечаток пальца. Красивая, такая красивая. Подводное полотно. — Она аккуратно положила рыбку на верх кучки, рыбий погребальный костер. — Вот посмотри. Я знала каждую рыбку в аквариуме: Poecilla, Xiphophorous, Botia. Даже с закрытыми глазами я могла видеть их краски, их формы, маленькие движения и рывки, которые отличали их друг от друга. Я знала, что и как они ели, их репродуктивные циклы, их маленькие личности. Некоторые могли подумать, что я сумасшедшая, но я знала их каждую индивидуально, у каждой были свои привычки.

Я не думал, что она была сумасшедшей. У рыболовов из Версовы была своя гордость, почему же ее не может быть у женщины-рыбницы с Дикон-авеню?

Пять лет я не знал ни где жила Пола, ни то, что она была матерью огромной подводной семьи. Единственный раз, когда у меня появились догадки, был в рыбном ресторане. У нее на лице был удовлетворенный вид, когда ей принесли тарелку Махи-Махи в порту на Южной улице.

— Я никогда не знал, — сказал я. — Они, должно быть, были очень красивыми.

Она передернула плечами:

— Я могу достать еще рыбок. Теперь их можно заказать по Интернету. — Ткнув меня в ребра, она добавила: — И мне наплевать, как у тебя все болит, ты можешь помочь мне прибраться.

Несмотря на весь ее непокорный вид, я знал, что часть ее была сокрушена, избита и вывернута наизнанку вместе с ее семьей. Ее невосстановимая часть.

44

Пола не шутила. Час спустя я начал убирать приблизительно с десяток полотенец с мокрого ковра. Была готова еще целая куча тряпок, чтобы продолжить сушку ковра. Мстительные потерпевшие с шоссе Рузвельта не могли встать между Полой и сухим ковром. Разбитое стекло было убрано, водоросли, галька и другие атрибуты аквариума уже покоились в черных мешках для мусора. Рыбок видно не было, и Пола не сказала, как она от них избавилась.

Только открытое пространство между кухней и комнатой свидетельствовало о глубокой ране, которая появилась в душе Полы.

Я знал, что нам не следовало оставаться в ее квартире. Те, кто совершил нападение, могли вернуться. Но уборка была важной, можно сказать, символичной. Поле надо было совершить ритуал, как мне тогда на берегу Аравийского моря. Поэтому всему остальному придется подождать.

— Фин. — Это была Пола. Я не слышал, как она вошла в комнату. — Хватит убираться. Нам надо уходить сейчас. Что ты собираешься делать?

— Брат Джей Джея Карлсона Конрад Карлштайн. Я собираюсь проникнуть в его дом и посмотреть, что я смогу там выяснить.

— А если он дома? — спросила Пола.

Как всегда, Пола задала ключевой вопрос.

— Надо будет вытащить его из дома. Каким-то образом…

— Может, я смогу вытащить его из дома. Где он живет?

— Ойстер Бей. Небольшой домик на пляже, которым владел Джей Джей. Нет, Пола. Ты не пойдешь со мной. Тебе не следует участвовать в этом деле. Это означает, что мы должны идти каждый своим путем. Ты сделала уже больше чем достаточно.

— Пляжный дом в тени большого особняка на холме, — монотонно произнесла Пола, ее глаза были закрыты, губы скривились в ухмылке, как будто она вспомнила что-то очень плохое.

Кэрол ничего не говорила о большом доме поблизости, лишь то, что дом на пляже располагался за яхт-клубом на Центральном острове, там был перешеек, изгибающийся, как согнутая ладонь, который формировал Ойстер Бей.

Кто-то ворвался в жизнь Полы, нарушил границы ее владения, оставил ее рыбок умирать. Он, не церемонясь, искалечил душу Полы.

— Большой дом, — тихо проговорил я. — Там Макинтайр надругался над тобой?

— Я еду с тобой, — сказала она.

— Конечно…

— А как ты собирался добраться туда? — язвительно спросила Пола. — Кто бы показал тебе, где это все находится? Или ты думал, что дорогу тебе укажет идея? На острове не ходит общественный транспорт.

Мы с Полой не смахивали на парочку, которая берет с собой молоток, фонарь, газету и горшочек меда. Но когда мы отъехали, на заднем сиденье «форда» в сумке из универмага обнаружились все эти предметы.

Я ничего не мог поделать, кроме как разрешить Поле поехать со мной. Это была ее машина. И вся эта ситуация была связана с ее прошлым так же, как и с моим настоящим. Но я настоял на том, что она должна будет остаться в машине на заднем плане. Она лишь засопела в ответ и сказала, что я не Джон Уэйн, а она не блондиночка, и с этими двумя фактами нельзя было не согласиться.

Пола попросила, чтобы я вел машину. А она держала на коленях карту и слушала радио. Она размышляла.

Итак, первые десять миль мы ехали на север по короткой дороге, покрытой шершавым асфальтом. Это была Южная дорога, Гранд Централ, шоссе № 495. Я уже не помнил, где мы ехали, но Пола время от времени открывала глаза как раз в нужный момент, вяло поднимала руку и бормотала: «Этот поворот», — а потом снова погружалась в размышления.

Когда мы выехали за серую пелену аллей и скоростных дорог, мы очутились в чудесном зеленом районе. Зазвонил мой сотовый.

— Харли показал мне письмо, — голос Кэрол был жестким. — Он перехитрил нашу охрану и перехватил мою почту. Как он сказал, это было для моего же блага.

— С тобой все в порядке? — осторожно спросил я.

— Мне кажется, Харли надеялся, что меня доконает это послание. Если он не может заполучить меня, тогда и никто не может. Что-то в этом роде.

Мне тут же захотелось узнать, как чувствовал себя Харли, что он сделал с собой.

— Я не мог себе представить, что…

— Конечно, — прервала меня Кэрол. — Мы все говорим странные вещи на групповой терапии. Это помогает иногда услышать собственные мысли, но потом ты осознаешь, насколько эти мысли сумасшедшие, и тут же отгоняешь их от себя.

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— Я занята. Позвонила кое-кому.

— Кому?

— Конраду Карлштайну.

Что? Я ехал к нему, может быть, на самую важную, толком не спланированную встречу в моей жизни, а она… а она… Во что, черт ее подери, она играла?

— У нас осталось одно незавершенное дело, — быстро сказала Кэрол. Возможно, она почувствовала надвигающийся шквал скептических «какого…» с моей стороны. — Может быть, настало время закончить все дела, — она успокоилась, и ее голос немного задрожал, словно она только сейчас осознала всю чудовищность того, что говорила.

— Ты хочешь проникнуть в дом Карлштайна, — сказала она.

Я знал, что она догадывалась об этом моем желании. Это был Мой План.

— Подожди до полуночи, тогда дом должен быть пуст. Я говорила тебе, что Конрад «сова».

— Что ты сделала? — Но я уже знал.

— Он думает, что встретится со мной в отеле в Сиоссете.

— Надеюсь, думает — правильное слово. Где ты будешь?

— В доме матери в Скарсдейле. Она сейчас во Флориде, — Кэрол помолчала немного. — У Карлштайна был такой голос, словно он ждал моего звонка. У меня создалось такое впечатление, словно он был уверен в том, что я смирюсь с неизбежным и приму его предложение, которое он сделал мне тогда на веранде. Он верит, что потеет какими-то феномонами или феромонами, или как там это еще называется.

— Ты уверена, что Конрад не знает, где ты или где ты будешь? — Если он мог передавать послания, значит, он мог и получать кое-какие сведения.

— Я не знаю, как он сможет выяснить это.

— Тебе не следовало делать этого, — сказал я.

— Назад пути нет. Если у дома на пляже не будет машины, тогда он едет ко мне. Если она там будет, значит, у меня ничего не получилось. И тогда тебе придется воспользоваться планом «Б».

— Спасибо, — сказал я.

— Я делаю это не только ради тебя. Найди что-нибудь стоящее, Фин. Карлштайну явно не понравится, если его выставят напоказ. Сделай все, что сможешь. Я не знаю, как быстро он ездит, но, скорее всего, у тебя будет чуть меньше часа, прежде чем тебе придется убраться оттуда как можно быстрее. У меня нет плана дома, поэтому я не могу сказать тебе, где у него находится компьютер. Я помню только саму веранду и какую-то комнату, окна которой выходили на море. Это все, что я знаю о доме, но еще я точно знаю, что не хочу возвращаться туда.

— Я позвоню тебе, когда все будет в порядке.

— Конечно, но если ты услышишь автоответчик, это означает, что я сплю.

Кэрол продиктовала мне номер телефона в Скарсдейле, а затем, казалось, возвела высокие защитные сооружения против продолжения разговора.

Пола цокнула языком.

— Все выглядит так, как будто я должна буду сидеть в машине и изображать Джейн для своего Тарзана, — сказала она, когда я наконец-то нажал кнопку на телефоне, чтобы прекратить разговор.

— Именно так.

Мы поспали в машине. Мы доехали до парка, располагавшегося в десяти милях от Ойстер Бей, и припарковались в тенистом углу автостоянки, которая располагалась вдоль дороги. Я достал письмо Эрни и потрепанную книгу Редьярда Киплинга «Черное и белое» с четким намерением расшифровать язык «Близнецов», но боль и усталость ослабляли мое кроссвордистское мышление. Номера на листе бумаги, слова в книге — как и где они перекрещивались? АБВ — 1 2 3. Отдельные слова. Мне казалось, что все должно было быть достаточно просто и логично. Требовалось только определить закономерность и научиться применять ее. Солнце почти село, было тепло, нежный теплый ветер обдувал мое лицо. Я слышал, как щебетали птицы. Пола дремала.

Я вышел из машины, чтобы немного размять ноги после сна. Вернувшись, я нечаянно разбудил Полу.

Было темно, на парковке, кроме нас, никого не было, и у нас оставалось чуть меньше часа, чтобы сделать последний рывок к дому Карлштайна, но этого времени было более чем достаточно.

— Ты хочешь погулять и размять косточки? — спросил я зевающую Полу. — У нас еще много времени.

Она отрицательно покачала головой:

— Давай покончим с этим.

Мы поехали.

— Знаешь что? Сначала Макинтайр был очаровательным, — внезапно сказала Пола. — Он показывал мне дом, рассказывал о пейзажах, портретах, висевших на стенах. У меня тогда еще создалось такое впечатление, что это был не его дом. Во всяком случае, Макинтайр сказал, что его построил сын бутлегера, очень уважаемого человека. Он говорил, что большинство денег отбрасывают тень и что, может быть, французы и сказали, что деньги не пахнут, но они не обратили внимания на тени, всегда были тени. Я помню, я засмеялась и спросила, а что лежало в тени его миллионов. Казалось, он принял мой вопрос всерьез и хорошенько подумал. Потом ответил, что время будет его судьей, — Пола достала упаковку жвачки из сумки и дала мне одну полоску. Потом свернула свою и положила в рот. Она принялась так усердно жевать ее, словно сок перечной мяты мог придать ей сил против неистовства воспоминаний.

— Я была в доме, чтобы помочь подготовить симпозиум великих юристов, которые слетались для разговора о международном сотрудничестве. Наивно я предположила, что сотрудничество было неплохой идеей. Макинтайр вежливо, но твердо разрушил мои детские иллюзии.

Я с трудом могла представить себе даже такое: заумный юрист рассуждает со своей секретаршей о сотрудничестве фирм. Его неприязнь к сотрудничеству имела под собой рациональное объяснение. Он считал, что слияния наносили бизнесу большой вред. Его стихией было разделение, обособление, зыбучие пески неопределенности, откуда только юристам было по силам вытащить бедного бизнесмена, которому они могли выставить счет по полной программе.

— Макинтайр спросил меня, была ли я шокирована его цинизмом, — продолжала Пола. — Он был льстивым, и его качало от алкоголя, он был и испуган и беззаботен одновременно. Я решила вести себя так, словно ничего не замечала, тем более что я привыкла к его мрачному мировоззрению и поэтому притворялась, что не понимаю его. Мне казалось, он всегда считал меня ветреной. Но на этот раз игнорирование не прошло. Казалось, что все его движения были четко спланированы, все углы для отступления были перекрыты, словно каким-нибудь борцом кун-фу, который наперед знает, что ты сделаешь в следующую секунду. Все происходило быстро, как в тумане, словно меня везли на тележке из палаты в операционный зал, а я смотрела наверх — лампы на потолке, лица с масками, приглушенные разговоры. Потом я оказалась на стуле в комнате с лампочкой под потолком. На боковых стенах не было портретов, только пошлые картинки из индийской Камасутры. Это было по-настоящему грязно. На стене напротив меня ничего не висело, кроме зеркала. И Макинтайр стоял надо мной, нож у моей шеи, по-моему, это был охотничий нож, похожий на клинок Рэмбо.

Я представил себе вес ножа, его тщательно отточенные края и зубцы — неплохой способ запугать.

Пола достала жвачку изо рта, завернула ее в фольгу и бросила в пепельницу. Ее лицо напряглось.

— Он заставлял меня делать с собой разные вещи. Такие, какие я даже не могла себе представить. Бог был достаточно добр, чтобы стереть воспоминания о них из моей головы. Но пятно все еще осталось. И все это время Макинтайр угрожал мне, моей семье, Дагу. Говорил, что произойдет с моими близкими, если я не буду сотрудничать с ним, если я не буду делать вещи, которые «делает черная сучка», если я не буду держать рот на замке. Он не трогал меня руками, был только нож и разговор. Он водил по моему телу ножом, надавливал, чтобы посмотреть, как сильно можно это делать, чтобы не порезать. И он трогал там, внизу… внизу у себя, — Пола бегло взглянула в окно.

— И я думала, что было бы, если бы я начала перечить ему, если бы я пошла до конца, разрушила бы его. Наверное, ничего из того, что он говорил, не произошло бы. Мне не стоило подчиняться ему. Но я согласилась на цену, которая, как я думала, была пределом того, что могли дать мне: семьдесят тысяч долларов и билет назад, в свинарню.

— Вряд ли можно было что-то изменить, — сказал я. — Тебя могли просто убить. — Затем я спросил: — Ты когда-нибудь рассказывала Дагу о том, что произошло?

— Я рассказала ему только о том, что Макинтайр флиртовал со мной. У Дага была теория о Макинтайре и людях, подобных ему. Он говорил, что это был прикол с Уолл-стрит, что тот, кто достиг хоть какого-то успеха, хотел видеть вокруг себя лишь податливые тени. Они хотят затонировать тебя, чтобы ты слился с краской на стене. Потом им потребуется от тебя что-нибудь. А если ты не дашь им того, чего они хотят, тогда они очень сильно разозлятся. Они разобьют вещи, которые ты любишь, чтобы ты знал, кто все контролирует. Уже в самом конце, умирая от рака, Даг читал мне газетные статьи о богатых людях, которые умерли от этого же заболевания. Он говорил, что это помогало ему, поскольку эти парни не могли подписать контракт с раком, а потом удалить его. Как он сказал, рак был великим уравнителем.

— Он был прав, — сказал я.

— Мне кажется, он во многом был прав, — сказала она. — Но я сомневаюсь, что он изменил бы свое мнение, если бы я рассказала ему обо всем. По-моему, это послужило бы еще одним доказательством его теории, не так ли?

— Да.

— Даг не верил в Бога или во что-либо, но он всегда говорил, что его очень трогала проповедь Иисуса о кротких, которые унаследуют землю. Это придавало ему сил. — Голос Полы задрожал. — А я тогда сказала ему, что это была отговорка слабых, — она отвернулась от меня. Ее плечи тряслись. — Я не должна была ему говорить этого.

— Мы все говорим вещи, которые не должны были говорить, — но, может быть, лучше сказать, чем вообще ничего не говорить.

45

Я повернулся к Поле.

— Долго еще? — спросил я.

Ее тонкий палец провел по карте, тускло освещенной плафоном. Если бы ее палец остановился, мы бы тоже остановились.

— Городок, потом насыпная дорога к Центральному острову, — сказала она.

— Какой городок?

— Бейвиль, — сказала она, не смотря в карту. Она лишь давала мне информацию, которая была нужна.

Бейвиль. Это был абонентский адрес Приити. В лобовом стекле передо мной появилось горящее лицо Раджа, называющего мне номер почтового ящика сестры: 9735.

Мы ехали по зеленому району, не было видно воды, которая, как я полагал, должна была лизать границы городка с таким морским названием.

— Далеко еще? Я имею в виду до Бейвиля.

— Скоро, — сказала Пола. Тут же появился знак, который приглашал нас в Бейвиль. Резко повернув направо, мы оказались у береговой линии, пляж тянулся в темноту с одной стороны, а с другой был скромный, но милый ряд магазинчиков и ресторанов.

У меня все сжалось в животе, когда мы проезжали мимо небольшого луна-парка: в нем не было света, а вращающиеся машины были затянуты чехлами. Это напоминало мне о том треклятом луна-парке на пляже Чоупатти по дороге к Башням Молчания. Я лишь сильнее нажал ногой на педаль газа.

Вскоре мы уже выехали из городка, и вокруг была только серая пустошь, ровная как лист. Все это был пустынный пляж — на нем стояли только башни спасателей и изредка попадались кинутые надувные лодки или лопатки, торчавшие из песка, словно каких-то карликовых могильщиков напугали, и они удрали. Даже запоздалые любители барбекю расползлись по домам, оставив после себя спаленные следы и пустые бутылки.

К нам ехал конвой из трех лимузинов. Окна и крыши были открыты. Напившиеся, усталые и счастливые гуляки высовывались из окон или стояли, крича и махая всем проезжающим. Девушка без верха махала лифчиком над головой, словно это было лассо.

Когда они проехали мимо нас, они стали высовываться дальше из машин, крича и свистя. Насыпь сузилась, и пляж исчез из вида. Впереди были видны очертания какой-то тени. Несколько огней моргало над поверхностью моря, показывая, что тень была землей. Центральным островом.

Проехало еще два лимузина. Клоны первых.

Были огни и на поверхности моря, и на дороге впереди меня. Хотя это была не машина. Свет падал из окна. Я притормозил.

Неподалеку стояла будка и шлагбаум. Дорогие дома означали и дорогую охрану.

А рядом с будкой была полицейская машина.

Я взял карту, чтобы посмотреть, были ли еще пути, чтобы заехать туда. Идиот. Это же был чертов остров.

Кэрол упоминала о яхт-клубе. Может, летняя вечеринка. Я взглянул на карту.

Я уже почти поравнялся с будкой, когда в ней толстый коп начал подниматься из мягкого кресла перед телевизором.

Я открыл окно. Коп отодвинул свое окошко и высунул голову.

Я улыбнулся:

— Уборщики для яхт-клуба Сиванака.

Коп кивнул и засмеялся:

— Должно быть, у них там неплохая вечеринка.

— Да ладно, — сказал я, ударяя рукой по рулю и смеясь в ответ. — У меня полный багажник чистящих средств и десять запасных пар резиновых перчаток.

Коп отошел от окна и открыл дверь будки.

— Вы не против, если я загляну в багажник? Так, рутина. Надеюсь, ребята, вы не примете это как оскорбление.

— Конечно, — кивнул я, поставив передатчик скоростей на задний ход, но держа ногу на тормозах.

Когда коп направил свет фонаря на заднее сиденье, я увидел фары подъезжающей машины. Послышался гудок.

Коп встал.

— Боже мой, — вздохнул он.

Он пошел назад к будке, когда пикап с шестью тинэйджерами в смокингах и вечерних платьях неуклюже остановился в нескольких дюймах от барьера.

— Давай, Миллер, — прокричал один из тинэйджеров, махая бутылкой шампанского, как флагом. — Открывай. Откроешь?

Коп повернулся ко мне.

— Видишь, что я имею в виду? — сказал он вполголоса. — Мне бы не хотелось убирать за этими уродами, — он прошел в будку, и шлагбаум поднялся.

— Джош, — прокричал полицейский, когда пикап проезжал мимо, — недалеко отсюда стоит полицейский патруль, и я не хочу услышать, что тебя остановили и обнаружили, что ты вел машину в состоянии алкогольного опьянения.

Сквозь шум выхлопной трубы и смех подростков я лишь мог разобрать:

— Хорошо, не особенно худой офицер Миллер.

Я показал на часы:

— Я не хочу быть грубым, но… — Шлагбаум был все еще в воздухе, но я не хотел ехать, пока мне не разрешат. Когда настанет время удирать с острова, мне придется ехать здесь же.

— Без проблем, — Миллер махнул рукой в сторону барьера, улыбаясь. — Да, и не забудьте скинуть мне парочку полупустых бутылок, когда будете уезжать.

Пола наклонилась через меня.

— Конечно, офицер Миллер, — хрипло сказала она.

Мы въехали на остров. Мы были на узкой дороге, по обеим сторонам которой рос кустарник и высились ворота, закрывающие длинные подъезды к большим домам.

— И какой разновидностью американского акцента ты называешь эту? — спросила Пола.

— Приобретенный британцем, который хотел выглядеть как уборщик по найму и который только что чуть не обделался.

— Нам повезло, что Миллер оказался первоклассным придурком. В следующий раз, когда начнешь играть комедию, предупреди меня, чтобы я могла выскочить.

— А разве идея насчет яхт-клуба Сиванака была плохой?

— Тебе повезло. — Получить комплимент от Полы было сложнее, чем сделать заявление об украденной камере по подарочной страховке.

Прежде чем увидеть яхт-клуб Сиванака, мы услышали его. Или просто почувствовали его. Сейсмические басы музыки проносились через машину.

Когда мы проехали мимо залитого светом подъезда в клуб, мы увидели гогочущих подростков, ребячащихся на газоне, обнимающихся, подбрасывающих бутылки и банки и кидающихся ими друг в друга, передающих косяки, — стандартное поведение на вечеринке. На заднем фоне мачты яхт качались в унисон, как добрые охранники пирующей молодежи. Я осторожно проехал через неразбериху выезжающих машин и валявшихся тел. Свет угас, и музыка превратилась в нежную вибрацию, когда мы повернули и оказались перед большим куском черного пляжа.

Дорога извивалась по пути на холм, и два дома постепенно вырисовывались из теней. Когда я направился ближе к небольшому домику, я понял, что Пола смотрела на особняк на вершине холма. Ее лицо было напряжено.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

— Езжай.

Мы проехали чуть дальше и остановились в двадцати ярдах от входной двери Карлштайна. Луч света лился из незашторенного венецианского окна.

Я поднял сумку с заднего сиденья и вылез из машины. Практически в этот же момент я почувствовал режущую боль на моей руке, моей обожженной руке. Затем я услышал гул комаров. Слева от меня целое облако этих маленьких чудовищ кружило над небольшой лагуной. Они были готовы кинуться на что угодно.

Низкие садовые фонари освещали шероховатые ступени, ведущие к главному входу. Дверь была единственной деревянной конструкцией, которую я мог видеть. Остальная часть одноэтажного дома была полностью сделана из стекла. Это не предсказывало ничего хорошего для того способа входа в дом, который я придумал.

Я обошел гараж — дверь была открыта, слава Богу, он был пуст. Я пошел дальше и оказался на палубе, которая выходила дальше в залив.

Приближался прилив. Внизу я лишь мог увидеть скалы и пару кусков бетона с торчащими из него металлическими конструкциями, омываемыми водой.

Громкий щелчок и шипение разорвали тишину. Я повернулся.

Ловушка для комаров дымилась в небольшом алькове в задней части дома. Я с трудом смог отдышаться, прежде чем стал всматриваться в темноту вокруг ловушки. Там было небольшое окно, как я догадался, в спальню, в стене справа от меня.

Я достал мед, газету, молоток и положил все это на землю около окна, но прежде чем продолжить, я проверил раздвигающиеся стеклянные двери с одной стороны палубы. Я не хотел унизиться и обнаружить, что они были открыты, после того как я разбил окно.

Они были заперты.

Я проверил время. У меня было еще пятьдесят минут.

Крышка банки с медом никак не хотела поворачиваться, и я уже подумывал ударить по ней молотком, когда она внезапно поддалась и провернулась.

Используя один из листов газеты, я размазал толстый слой меда по окну и затем прилепил туда еще один лист, как огромную марку на конверт. Я посмотрел на газетный лист. Объявления. Я позаботился о том, чтобы я не прилепил какую-нибудь статью с моим именем.

Взяв молоток, я слегка стукнул по стеклу. Последовал приглушенный треск, и я увидел, что бумага начала провисать и рваться. Я успел собрать разбитое стекло, прежде чем оно обрушилось бы на пол.

Я послушал, зазвучала ли сигнализация, затем протянул руку через дыру и открыл задвижку.

Хотя нижняя рама располагалась менее чем в трех футах от земли, когда я влезал в темную комнату, мои раны открылись и начали жутко болеть.

Я отодвинул занавеску и наступил на подоконник. Мое сердце бешено колотилось, боль пульсировала в унисон с сердцем. Я очень медленно и глубоко вздохнул. Запах туалетной воды, пота, ладана и, может, травки.

В комнате было тихо, но у меня не было впечатления, что она была пуста. Где-то слева от меня послышался стон, за ним последовала серия коротких вздохов. У меня зашевелились волосы на голове. Я никогда не чувствовал такого раньше.

Было мало света, поэтому я сразу не увидел кровать. Дверь была приоткрыта, и я увидел на полу блеск кафельной плитки. Ванная комната. Постепенно начали вырисовываться очертания туалетного столика, на меня смотрело отражение окна, через которое я только что влез, в огромном овальном зеркале на столике.

Внезапно я почувствовал что-то под ногами. Диванная подушка? Я замер и дал сердцу немного успокоиться, затем двинул ногу чуть дальше, ощупывая местность. Это было похоже на прохождение минного поля.

Это была не подушка, что-то слишком большое.

Когда моя нога наткнулась на какой-то большой объект, я услышал стон, доносившийся с пола. Я поднял молоток, затем осознал, обо что в порыве паники я споткнулся. Софа. Конечно. Карлштайн был не из тех людей, которые станут покупать кровать со столбиками и ортопедический матрас.

Я замер, ожидая, что стон перерастет во что-то более значительное. Но тело было вялым, скрючилось подо мной, затем потянулось и опять уснуло. Я свободно держал молоток у бока. Я вообще не был уверен, зачем я взял его с собой.

Мое сердце колотилось как бешеное, как часы, которые тикали против меня. Но мое тело было неподвижно.

Я осторожно нагнулся. Теперь я слышал короткие, хриплые вздохи, едва различимые из-за шума океана. Что-то не сходилось. Я прислушался. Было слишком много вздохов. Некоторые были скрипучие, другие щелкали.

Я вытянул руку и дотронулся до кожи. Лицо — мягкое, безволосое, но холодное и липкое. Мне показалось, что под стеганым одеялом лежал не один, а несколько человек.

Я встал и прикусил губу, когда почувствовал, что рана на моем бедре опять начала кровоточить.

Отойдя назад, я попытался рассмотреть интерьер, прежде чем двигаться в другой конец комнаты. Я прощупал каждый дюйм пола передо мной носком ботинка. Тел больше не было видно. Я посмотрел на часы, но циферблата не разглядел. Мне казалось, что я находился в этой комнате целую вечность.

Я нашел дверь и перешел в коридор, в котором было не намного светлее, чем в комнате, но света было достаточно, чтобы увидеть часы. Я был в спальне пятнадцать минут.

Слева от меня была арка, позади которой я увидел огромное открытое пространство, возможно, гостиную. Справа от меня было еще три двери.

Первая дверь — еще одна ванная комната.

Вторая — еще одна спальня. Шторы были отодвинуты, и было достаточно света, чтобы я увидел кровать — заправленную и пустую.

Третья дверь. В этой комнате было темно. Шторы были задернуты. Снова почувствовался запах ладана и травки, но никакого запаха спальни, здесь было более пусто, и атмосфера была деловая. Я поколебался и затем включил свет.

Кабинет.

Если картины у Бабы Мамы были красочными, то в этой галерее вокруг стены было буйство красок. Неулыбающиеся лица пристально смотрели из переплетенных тел в каждом возможном изгибе союза двух тел. Исступление достигалось более через цвет, чем через выражение. Золотые, голубые, красные люди танцевали в экстазе вокруг актеров и актрис в этом прекрасно нарисованном цветовом шоу, и одеяния растворялись на заднем плане, в то время как гениталии были выставлены напоказ: розовые, дерзкие, пышные.

Я наконец отвел глаза от стены к аккуратному столу без ящиков. Он был современным и выглядел чужим в этой обстановке. Монитор компьютера и клавиатура располагались в его центре, дисковод был на полу, рядом с лазерным принтером. Больше ничего не было. Ни книг, ни бумаг, ни шкафов, ни корзинки с конфетами для любопытных взломщиков.

Один щелчок по пробелу на клавиатуре — и скринсейвер тут же улетучился и монитор ожил.

Двадцать пять минут. Осталось еще тридцать пять.

Я взглянул на папки с документами. Их было еще много и все — под паролем. Есть лишь одно слово, которое будет сумасшедшей догадкой.

Я напечатал — «Близнецы».

Неверный пароль. Я посмотрел на стену, за подсказками. Если пароль был не «член в каждой дырке», тогда я не знал, что еще могло подойти.

Не было смысла торчать здесь в надежде, что слово внезапно придет мне в голову.

Может, «Близнецы» и было паролем, но не для папки с документами.

Я переключился на последнюю Интернет-страницу, просмотренную Карлштайном, но не стал выходить в Интернет. Я щелкнул на почтовый ящик — как флаг, вылетело меню отправленных и сохраненных электронных писем. Я попытался открыть сохраненные письма.

Надо ввести пароль. Я напечатал: «Близнецы».

Неверный пароль.

Думать, думать, как в кроссворде.

Хавала.

Неверный пароль.

Бадла.

Черт, черт, черт.

Мне надо было время, куча времени. Это, еще кресло, джин с тоником, может быть, еще CD-плеер на заднем фоне.

Ты никогда не догадаешься, придурок.

А как насчет Башен Молчания? Нет: это должно быть одно слово, короткое, содержательное.

Что-нибудь связанное с Башнями?

Имя, пришедшее с голландских Антилл, от Полы. Имя было названием места.

Дакма.

Неверный пароль.

Сдаюсь.

Черт тебя подери. Там же была буква «X» в Дакхма. Пола четко произносила это по буквам, помнишь?

Дакхма.

Десять писем. Конрад не хранил особо много писем в почтовой программе, они были посланы лишь день или два назад.

Я взглянул на часы. Время почти все утекло, как песок из песочных часов.

Я открыл первое письмо. Заголовок от человека по имени Рам Нариан, направленное в Дурга Дасс. Все письмо почти полностью состояло из цифр, там было несколько страниц. Так же, как электронная почта от «Гакстейбл» в офисе Аскари.

Я распечатал его.

К следующему письму. На этот раз Джовар Сингх. Больше цифр. Еще больше бумаги вылезло из принтера.

Третье было высококлассному поставщику восточной эротики из Мюнхена. Все слова — некоторые несколько отдаленно обозначенные, но не было никаких цифр.

Казалось, что курсор был вялый, двигался как в замедленной съемке. Принтер не работал ни со скоростью света, ни со скоростью звука. Время улетучивалось, все остальное было лишь чертовой тратой времени.

Я открывал восьмое письмо, когда дверь распахнулась и ударилась о стену.

В проходе стояла Миранда Карлсон. Она была еще меньше, чем я ее запомнил на похоронах Джей Джея. Ее лицо было нечеловеческим и больным, она смотрела на меня, как может смотреть больное или раненое животное на что-нибудь угрожающее. Грязная траурная лента была прикреплена на ее запятнанную синюю ночную рубашку.

Затем она подбежала ко мне, ее ногти впились мне в лицо.

Она завизжала.

У меня не заняло много времени уложить ее на пол. Это было все равно что успокоить тряпичную куклу. Но она поцарапала меня до крови. Я чувствовал, как струйка крови сочилась из ранки у меня на щеке.

Она продолжала орать.

Я зажал ей рот рукой, пока она не успокоилась немного. Я отпустил руку, ее глаза были закрыты, и она начала обмякать.

Я взял ее под руку, я полутащил, полунес ее по коридору, потом в гостиную. Снаружи все еще было темно. Панорамное окно отражало обессилевшего мужчину, тащившего большую куклу.

Я помучился с замками на входной двери и потянул ее к себе. По моей руке прошел удар, когда дверь внезапно остановилась, сдвинувшись всего на дюйм.

Я отцепил цепочку и вышел на каменную веранду.

Пола ждала меня.

— Отнеси ее в машину, — сказал я. — Она больна.

Пола взбежала по ступеням и аккуратно забрала Миранду у меня.

Время почти вышло.

Я побежал назад в дом.

Выхватив письма из принтера одной рукой, другой я нажал мышкой на пару кнопок и вернул экран к рабочему столу. Через пару минут появится скринсейвер, а потом перейдет в режим ожидания, через какое-то время. Хотя это не имело значения. Карлштайн очень скоро узнает, что у него не хватало одного окна, и вряд ли он будет обвинять в этом комаров.

Я повернулся и замер: передо мной стояла девочка в помятой двойной пижаме с кроликами.

— Мамочка, — прошептала она.

— Я отведу тебя к ней, — сказал я с нежностью, которая сама удивила меня.

Я подобрал ее и побежал к входной двери.

Она начала кричать: — Вей, вей, вей! — снова и снова.

— Да, дорогая, мы уходим отсюда, — приободрял я ее. — Прямо сейчас. Прочь из этого отвратительного места.

Когда Пола поднялась по ступенькам, чтобы забрать девочку, я увидел свет фар, маячащих на горизонте.

— Хочу вей, — орала девочка, выбиваясь из рук Полы.

— Я же сказал тебе дорогуша, мы уходим.

— Ради бога, Фин, — выкрикнула Пола. — У Миранды ведь двое детей. У нее еще есть сын. Она говорит, что его зовут Рей?

— Черт. Рей, дорогая? Ты хочешь Рея?

Девочка злобно кивнула.

Когда я вбежал в дом, я уже слышал, что машина была рядом.

Я ворвался в спальню и включил свет. Я начал рыться в одежде, постельном белье и везде. Но не было ни людей, ни даже маленьких людей.

Я услышал хихиканье и выбежал в гостиную.

Детское хихиканье доносилось из кабинета Карлштайна.

Под столом был Рей, его руки были в обувной коробке. Я стал оттаскивать его от коробки.

— Машинки, хочу машинки, — кричал он.

В коробке была куча штампованных моделей автомобилей и еще что-то, что выглядело как миниатюрные дома и стены.

— Хорошо, хорошо, — сказал я и взял ему одну машинку. Красная «феррари», ему это понравится.

Малыш начал вырываться:

— Все, хочу все машинки!

Я схватил коробку за угол, под локоть другой руки взял мальчика, он больно ударялся о мое бедро.

— Теперь уходим, — твердо сказал я, затем нагнулся и подобрал еще молоток.

Я выбежал из дома и увидел седой профиль Карлштайна у задней двери «форда». Пола пятилась назад в машину, закрывая Миранду и девочку.

Карлштайн повернулся ко мне, черты его лица были скрыты бородой, его глаза горели из-под густых бровей.

— Ты вернул мне черненькую. Последний раз, когда я видел ее, я был за зеркалом. Прежде чем закончится ночь, кусочки этого зеркала вырежут эпитафии на каждом из вас. — Его голос был бесстрастным, он говорил с легким немецким акцентом.

Я увидел, как рука Полы взмыла из машины и процарапала его лицо. Казалось, Карлштайн даже не заметил этого, не появилось даже крови.

— Оставь их в покое! — закричал я. Я побежал к машине быстрее, чем я мог поверить. В одной руке у меня был ворчащий груз, свободной рукой я размахнулся молотком и ударил им Карлштайна по плечу.

Он упал назад, его лицо искривилось от удивления и боли.

В эту секунду я не знал, какой шаг будет следующим. Ударить его еще раз или убираться отсюда?

Пола вытянула руки из машины:

— Дай его мне.

Я дал ей мальчика, коробку и открыл дверь с водительской стороны.

Карлштайн еще не пришел в себя, и его рука была загнута вокруг порожка двери, когда я начал закрывать ее. Я взглянул в его лицо, заросшее, еще показывался ряд нереально белых зубов, теперь слегка обнаженных. Какое-то время я ожидал, что он скажет что-нибудь, объяснится. Но он лишь смотрел на меня.

Я с силой рванул на себя дверь и почувствовал хруст руки Карлштайна о рамку.

Он вскрикнул и упал.

Я завел машину и сильно надавил на газ, чувствуя, как задние колеса машины проворачивались и петляли.

Дорога шла от дома Карлштайна вокруг лагуны с москитами, затем, казалось, вела к большому дому. Где же был поворот на шершавую дорогу?

Я посмотрел назад. Карлштайн уже сидел в своей серебристой «тойоте», 4 на 4, огромная, быстрая, но податливая, огромный мотор с неистовой мощью — и я видел, как она немного отъехала в сторону, когда он вдавил педаль до упора в пол и начал сокращать разрыв.

Я практически проехал мимо поворота. Разворот на сто восемьдесят градусов, сразу на другую дорогу, ведущую вокруг лагуны и назад, к главной дороге.

Выворачивая руль, я въехал в ямку. Когда машину тряхнуло, с заднего сиденья послышались звуки, словно кого-то рвало.

— Плохие новости, советник. — Голос Полы был на удивление спокойным.

— Все в порядке, я уже чувствую, — сказал я.

Наконец я увидел шершавую дорогу впереди и прибавил оборотов.

Я еще мог мельком видеть «тойоту», за лагуной, скачущей по колее и поднимающей облака пыли и камней. Этот монстр мог есть камни и выплевывать их назад.

Раздел между колеей и шершавой дорогой был отмечен шероховатой асфальтной кромкой, которую мы переехали на скорости в тридцать миль в час. Это было не быстро, но мы все это почувствовали. Передние колеса сильно подскочили, когда мы приземлились, и я попытался удержать машину на дороге. Галечный пляж располагался четырьмя футами ниже набережной, на дальней стороне дороги.

Приступ облегчения оттого, что я находился на дороге и что все колеса были на месте, скоро был омрачен серебристым мельканием в зеркале заднего обзора.

Впереди, слева от нас, был клуб Сиванака. Вечеринка закончилась. Гости толпились вокруг входа, когда лимузины и люди лениво выползали на дорогу. Я нажал на клаксон, дал сигнал фарами и проехал мимо них.

Я еще раз взглянул на дорогу. Там не было тел, перевернутых машин. Лишь фары серебристой «тойоты» в пятидесяти футах позади меня.

Поездка по петляющей дороге между яхт-клубом и насыпью состояла из постоянных отклонений, когда я пробивал дорогу вокруг пары-тройки медленно тащившихся лимузинов, полных нажравшимися тинэйджерами. В этой обстановке у меня и Карлштайна были равные шансы, но рано или поздно сходные показатели наших машин приведут все к окончательному знаменателю.

Фары залили светом окна заднего обзора. Они, должно быть, были всего в нескольких футах от нас. Они мерцали от дальнего к ближнему свету. Включил, выключил, включил, выключил. Ничего не значащая угрожающая азбука Морзе.

Внезапно наша машина затряслась, когда Карлштайн прибавил газа и въехал в нас. Я ударился головой о руль и услышал, как телефон вылетел с пассажирского сиденья и тяжело упал на переборку пола. С заднего сиденья донеслись жалобные стоны.

Мы выехали из-под завесы деревьев и теперь ехали по насыпи по направлению к посту охраны.

Я забыл про офицера — толстенького Миллера. Я действительно забыл про него. Я практически засмеялся. Затем снова. Что бы я сделал по-другому, если бы я вспомнил о нем? Я что, стал бы думать о том, что, может быть, было бы лучше сдаться ему, чтобы он спас нас от прыгающих фар и «тойоты» весом в тонну или две?

Может быть, я и подумал бы об этом побольше, но ответ все еще оставался отрицательным.

Я притормозил, когда мы подъехали к будке, догадавшись, что Карлштайн не станет ничего делать по соседству с полицией Бейвиля. В зеркале заднего обзора фары были уже не так ярки, он немного отстал, выпустив остатки моего заднего крыла, и он немного приглушил свет фар. Теперь он выглядел как разумный запоздалый ездок, а не серебряный ангел смерти.

Барьер был поднят, и Миллер болтал с водителем небольшого грузовика. «Корпорация „Кортли Кейтринг“» было выгравировано золотой краской на боку грузовика. Когда я проезжал через узкую щель между грузовиком и оградой, Миллер помахал мне.

Я бегло взглянул на заднее сиденье. Одна рука Полы была обернута вокруг обмякшей Миранды, другая лежала на скомканном пальто, скорее всего, там были дети. Пола постаралась просчитать все, лишь синяя ночнушка Миранды казалась подозрительной. Но уже не было времени импровизировать.

Я помахал Миллеру в ответ, натянул улыбку на лицо и нагнулся к окну.

— Ну что, припасли мне что-нибудь? — радостно спросил Миллер.

— Простите, офицер. Все было пусто. Ни капли.

Он показал на заднее сиденье.

— Кажется, подобрали парочку отставших. — Миллер засмеялся и сказал что-то, чего я не расслышал, человеку из фургона. Потом он махнул мне, чтобы я проезжал: — Езжайте аккуратно.

«Тойота» подъехала к барьеру, но не могла проехать в щель, и Карлштайну пришлось ждать, когда водитель грузовика закончит конференцию с Миллером. Но я знал, что пройдет мало времени, прежде чем серебристая машина снова окажется у меня на хвосте.

Я надавил на педаль газа. Единственным планом было проскочить Бейвиль и, надеясь, что «тойоты» не будет за мной, когда мы уйдем налево в конце насыпи, свернуть немедленно на боковую дорогу или подъезд к дому, и пускай Карлштайн мчится мимо. По крайней мере так всегда бывало в фильмах.

— Он все еще на хвосте? — Пола поднялась и повернулась, чтобы посмотреть в заднее окно. — Черт, — сказала она, отвечая на свой собственный вопрос. — Далеко, но грузовик между ним и нами. Но он все еще там.

Дорога была пустой. На пляже никого. Через пару коротких часов здесь будет полно отдыхающих.

Мой отец говорил, что когда, он выйдет на пенсию, он будет жить рядом с пляжем, около Корфу. Около того, который был на фотографии. Мои планы не распространялись дальше поворота в конце Бейвиля.

…Руки вокруг моей шеи были убийственными руками. Ногти впились в кожу вокруг моего адамова яблока, костлявые пальцы сильно сжимали горло. Прежде чем я осознал, что мне не хватало кислорода, я почувствовал, как выпячиваются мои глаза.

Она мотала меня из стороны в сторону. У меня стал спадать парик, закрывая вид дороги.

— Ты чудовище. Ты кусок дерьма, — горячилась Миранда. У нее неприятно пахло изо рта, а ее горячие слюни капали мне на щеку.

Когда она вновь качнула меня, я схватил руль правой, обожженной, рукой, а левой пытался высвободиться от Миранды. Машина ездила зигзагами, как сумасшедшая, заезжая на обочину и выбрасывая дожди камней, прежде чем переезжала на другой край дороги, чтобы сделать такой же трюк там.

— Ты ублюдок! — орала Миранда.

Еще несколько секунд, и я мог потерять контроль. Если бы я выехал на пляж, машина либо перевернулась бы, либо остановилась замертво.

Пола схватилась за Миранду, и ее хватка немного ослабла на секунду, достаточно, чтобы сделать вдох, снять парик с глаз, прежде чем ее пальцы вновь сомкнулись у меня на горле.

Слева от меня была большая дыра в заезд на пустую парковку, акр или три ровного асфальта.

Я повернул колесо и нажал на тормоз, чувствуя, как машину резко развернуло. Я нажал на газ и въехал в парковку.

В зеркале заднего обзора я увидел золотые буквы, когда грузовик поехал дальше в Бейвиль. Затем появилась серебристая «тойота» и въехала на парковку за мной.

— Отпусти его, дура! — кричала Пола. — Мы хотим помочь тебе.

— Вы, чертовы ублюдки, погубили меня.

Я услышал звук кулака, ударившегося в челюсть с большого размаха, и тут же хватка вокруг моего горла ослабла.

Было несколько вариантов. Остановиться, затем встретиться и поприветствовать Карлштайна. Несколько акров парковки были пустыми. Офицер Миллер был в миле отсюда, вися на хвостах гуляк из яхт-клуба.

Я мог выехать с парковки и продолжить погоню. Брат. На это я был не способен.

Или…

С одной стороны парковки был пешеходный туннель, который проходил под дорогой и выходил на пляж. Он был низким, но широким, хотя кучки песка заблокировали его края.

Я проехал пару кругов с «тойотой», приклеенной к заднему бамперу моей машины, достигая восьмидесяти миль в час на прямой, объезжая вокруг случайной припаркованной машины.

На третьем круге я сфокусировался на туннеле и полетел к нему. Слишком быстро — и я мог въехать в крышу туннеля, слишком медленно — и завязну в песке сбоку туннеля.

— Какого ч… — услышал я, как Пола вскрикнула от недоверия.

Тщетность ныряния вниз стала очевидной для меня, но это не остановило моих действий. Я уперся в руль лбом, когда в машине стало темно. Но крыша все еще была на месте.

Я нажал на педаль тормоза.

Я услышал громоподобный грохот и подумал на секунду, что на нас обрушится дорога.

Подняв голову, я повернулся и посмотрел назад. Пола сделала то же самое. Даже Миранда поднялась, у нее на щеке был огромный синяк, казалось, она была зачарована видом. Огромная «тойота» въехала передним бампером в туннель, ее фары все еще горели, двигатель ревел. Машина Карлштайна тряслась, как загарпуненный кит, пойманная за центральные стойки, упиравшиеся в крышу туннеля.

Из-под пальто выглянули дети.

Я выбрался из машины и пошел назад по туннелю. Я не знал, чего ожидать, и даже что я хотел увидеть.

Шум. Я хотел, чтобы этот чертов шум прекратился.

Стойки лобового стекла были вырваны, открывая внутренности машины, словно это был трехмерный графический дизайн, срезанный, чтобы довести до максимума влияние раскладки внутренностей.

Карлштайн прислонился к рулю и лежал, опершись на подушку безопасности.

Я обошел машину сбоку и засунул руку в машину, чтобы повернуть ключ зажигания. Я стал копаться вокруг рулевой стойки, но его рука мешала. Я не хотел трогать голую кожу, поэтому я вытащил свою руку и оттолкнул его тело в белой рубашке, чтобы попытаться отделить тело от рулевой стойки.

Отшатнувшись назад, я прижал руку ко рту.

Кровь лилась по плечам Карлштайна и вниз по рубашке.

У него не было головы.

Обойдя машину сбоку, я посмотрел на заднее сиденье. Я видел его голову в круговерти металла, удивленно смотрящую на меня, его хвост, такой же живой, как пальма.

На минуту у меня было видение Карлштайна, чувство из Дзен буддизма, что я был скоплением молекул во Вселенной молекул, что Карлштайн все еще был скоплением молекул, просто некоторые за несколько минут изменили свое положение в пространстве. И если пространство и время были иллюзорны, тогда на самом деле ничего не изменилось. Карлштайн все еще был Карлштайном. Он был за ветровым стеклом «тойоты». Или по ту сторону двустороннего зеркала, наблюдая за Макинтайром и Полой. Все еще напрягался, контролировал, манипулировал, с той же мощью, чтобы осквернять и вторгаться.

Менее метафизичные мысли пришли мне на ум: все это было лишь связано с нерезидентными индийцами и отмывкой денег. Этого не могло быть. Клуб «Близнецы» не был Лигой джентльменов, чтобы субсидировать производство вина. В его сердце было столько низости.

С этой мыслью я перешел к более практичным и насущным проблемам.

Когда я двинулся, чтобы выключить двигатель «тойоты», до меня дошло, что если бы я поехал на «форде» вперед, то вывести его из тоннеля будет очень сложно. Через пару ярдов мы окажемся на пляже, три фута песка будут под нами, и мы уже не сможем сдвинуться с места.

Это означало, что надо было откатить «тойоту», вместе с телом Карлштайна.

Я порвал мешок безопасности, протянул руку, чтобы расстегнуть ремень безопасности, который удерживал плечо и грудь Карлштайна. Я чувствовал, как моя собственная одежда мокнет в крови. Ремень безопасности был весь пропитан ею. Я взглянул на его шею. Несмотря на кровь, это выглядело, как сложное электротехническое устройство на починке на рабочем столе.

Я толкнул тело, оно неуклюже легло через подлокотник на пассажирское сиденье, затем я примостился на краю водительского сиденья. Просунув ногу в щель под рулевой колонкой, я поставил передачу на заднюю и нажал на газ. Двигатель заскрежетал, и послышался абразивный скрежет металла о бетон, прежде чем «тойота» выехала из туннеля. Я выпрямил руль, и машина начала съезжать по наклонной.

Видели ли нас с дороги?

Это был риторический вопрос. Нам надо было убираться отсюда.

Я отъехал на машине футов на двадцать, затем нажал на тормоз и выключил двигатель.

Пола и Миранда стояли перед «фордом». Миранду сильно трясло. Костяшки ее пальцев в свете фар побелели, когда она вцепилась в пальто, которое было обернуто вокруг ее плеч.

Мост загрохотал, когда машина проезжала по нему. Пола и я задержали дыхание, а Миранда начала рыдать.

Мы ехали к Бейвилю.

46

Нам было необходимо где-то спрятаться. Перегруппироваться и собраться с силами. Сделать то, что делают нормальные люди, — пообедать, сходить в туалет и выспаться. А что потом?

Поехать к Поле? Ни в коем случае. Я не хотел спать с рыбами. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Нам больше ничего не угрожало, сзади ехал только грузовик UPS. Никто не говорил ничего, ничего, даже чтобы чертыхнуться по поводу вони в машине. Я беспокоился из-за Миранды, так как она выглядела неважно.

Жена Пабло. Джулия. Пабло говорил, что она медсестра.

Наверное, он сейчас спит.

Я взял сотовый. Он не работал. Или сломался, когда упал на пол, или сел аккумулятор.

Я рисковал, но все же решил остановиться на автозаправочной станции, чтобы позвонить из телефона-автомата. Я набрал номер Пабло.

— Si, — наверное, во сне он был в Испании.

— Карлштайн мертв.

— Боже, ты убил его? — Раздался громкий треск, возможно, телефон упал на пол. — Не отвечай, — теперь он полностью проснулся.

— Нет, Пабло, я не убивал его. — Его убил мост. — Но у меня пара больных людей в машине. Джулия может осмотреть их, перед тем как я отвезу их в больницу?

— Фин, должен же быть какой-то предел, — простонал Пабло.

— Ничего неэтичного, Пабло. Я только отниму у тебя немного времени. По-моему, нет ничего неэтичного в том, чтобы осмотреть Миранду с детьми? Это займет не больше двух часов…

— Черт, ты не сказал, что это она.

— Ну, это она. Просто дай мне твой адрес.

Пабло посетовал еще немного и продиктовал мне адрес.

Я позвонил Кэрол в Скарсдейл. Автоответчик. Может, она еще не приехала, или, может быть, она еще спит — она говорила, что сильно устала. По крайней мере Карлштайн уже не мог добраться до нее.

Но мой сотовый не работал, и она никак не могла связаться со мной.

Я оставил Кэрол короткое сообщение: с нами все в порядке, позвоню позже, люблю.

— Мы едем в дом Точера, — сказал я Поле, вернувшись в машину. — Я попытался дозвониться Кэрол, но никто не отвечает.

— Еще одна жертва Джей Джея, — пробормотала Миранда.

— А мне казалось, что я — главный злодей, — сказал я.

— Зачем вы забрали меня? Дети спали, и я была… — она что-то неразборчиво пробормотала.

— Мы пришли не за тобой, но нашли тебя, — сказал я. — Ты была больна, нуждалась в помощи. Я просто понимал, что не могу оставить тебя в этом доме.

Миранда наклонилась вперед, и я почувствовал ее дыхание.

— Может быть, ты знаешь больше, чем думаешь.

Она откинулась назад на спинку сиденья и продолжила свой рассказ, не обращая на нас с Полой никакого внимания.

— Восемь лет Джей Джей держал меня взаперти в игрушечном домике, — сказала она. — Внешний мир не должен был касаться меня и наших с ним детей. На Парк-авеню все должно было быть идеально.

Парк-авеню? А как насчет гнездышка в западной части Централ-парка? Похоже, это было его холостяцкое прибежище в те ночи, когда он не был женат. Интересно, была ли Миранда осведомлена о существовании этого места? Обычно жены последними узнают такие вещи.

В зеркале заднего обзора я видел, что она прижала детей к себе. Они теперь приумолкли и заснули.

— А потом появился ты и эта машина, — сказала она.

— Ты же не думаешь на самом деле, что машина была моей? — Я попытался погасить ее раздражение, встать на ее место. Она была матерью, вдовой, занимала какое-то место в жизни Карлштайна, только Бог знает, какое именно. Это было тело, скрученное усталостью.

— Наша семья была как с обложки журнала, — продолжала она. — Я не понимала, чем Джей Джей занимался, знала только, что он был лучшим. Наверное, это была идиотская вера жены в лучшее. И могу поклясться, я ничего не знала о наркотиках, — Миранда засмеялась, — или о Кэрол Амен. У него были другие женщины, я знала об этом. Могу подтвердить. Но он не пускал их в нашу жизнь. Он становился очень злым, когда случайно слышал о том, что кто-то разводился из-за любовницы. Он даже орал по этому поводу, а потом говорил, что они все сумасшедшие, — Миранда замолчала ненадолго. — Но с Кэрол Амен все было по-другому. Конрад сказал, что она не была одной из его подружек на одну ночь.

Я почувствовал, как меня ударили по затылку пальцем.

— Только тебе это удалось.

— Удалось что? — осторожно спросил я.

— Отобрать у Джей Джея то, чего он действительно хотел.

Ну, уж если серьезно, то я этого не делал. Я был отходным путем Кэрол из лагеря по имени Джей Джей. И мы сошлись с ней только после его смерти.

Какое-то время Миранда молчала. Она гладила детей по голове и смотрела в окно.

— И хотя Джей Джей был богат, он оставил нас ни с чем, — неожиданно произнесла она.

— А что случилось с его состоянием? — спросил я.

— Это не имеет никакого значения, — ответила Миранда. — Оказывается, он все вложил в одну корпорацию. И я не бенефициарий. Ни я, ни дети. Какой-то чертов адвокат с Антилл сказал мне, что я не являюсь объектом корпорации, — она сглотнула.

На какой-то момент мне показалось, что она снова бросится на меня.

— Объектом, — выговорила она. — Что это за слово для его семьи? Объект? Боже.

— Корпорация называется «Гакстейбл»? — спросил я.

Миранда простонала, словно я ударил ее:

— Да.

Итак, Джей Джей сам загубил свою жизнь. Или кто-то помог ему? Карлштайн? «Близнецы»?

— Меня хотели вышвырнуть из нашего дома, — сказала Миранда. — Мне сказали, что я могу пожить в нем еще пару недель. Очень мило. Но появился Конрад. Я не знала, что у Джей Джея был брат. Я узнала об этом за день до похорон. Вот тогда-то я и узнала настоящую фамилию этой семьи. Во всяком случае, Конрад пообещал взять нас к себе.

Интересно, знала ли Миранда о том, что дом Карлштайна принадлежал Джей Джею или, вернее сказать, корпорации «Гакстейбл»? Знала ли она о том, что Кэрол познакомилась с братом Джей Джея и выяснила его настоящую фамилию еще задолго до того, как все это стало известно Миранде?

Миранда открыла окно и высунула голову. Через какое-то время она села обратно и закрыла окно.

— Конрад был добр с нами. На какой-то момент у меня даже появилось впечатление, что он безобидный старый хиппи, не похожий на Джей Джея. Но вскоре я узнала, как он умел манипулировать людьми. Сначала Джей Джеем, потом мной. А однажды я застала его в кабинете с детьми, он показывал им разные картинки и объяснял, что к чему. Он только рассмеялся в ответ на мои угрозы. Он был уверен, что сможет контролировать меня, заставляя принимать какие-то таблетки, — Миранда простонала.

Затем я вновь почувствовал ее дыхание.

— Но ты все еще частица моего ада, — прошептала она. — Не думай, что я забыла об этом. Может, машина и не была твоей. Может, — она сделала паузу, а потом неожиданно добавила: — Но ты вытащил меня из того дома.

В зеркале заднего обзора я увидел, как она прижалась к детям.

Я посмотрел на кипу электронных писем, лежавших на пассажирском сиденье.

Цифры. Какой силой они обладали? Или это было оружие? Нечто такое, что могло помочь мне спасти себя и заплатить по долгам? А должен я был огромному количеству людей. И я был обязан ради них вдохнуть жизнь в эти мертвые цифры.

47

Пабло Точера жил в четырехэтажном доме, обвитом плющом, на углу Шестьдесят второй-стрит между Мэдисон и Ленгсингтон-авеню. Чтобы Макинтайр не думал о символизме, он явно был готов хорошо заплатить за это.

Джулия, жена Пабло, открыла входную дверь, улыбаясь больше из-за необходимости, чем от удовольствия, как я почувствовал, и, после напряженного представления друг друга, провела нас через гостиную, увешанную классическими картинами взлетающих райских птиц, в дубовую кухню, раскрашенную в белый и желтый цвета, где она усадила нас всех за полосатый сосновый стол.

Миранда села с обоими детьми на коленях. По ребенку на каждой ноге. Ее глаза были закрыты, и она медленно покачивалась.

Джулия осмотрела детей, спросила их имена и затем села сама. Она выглядела так, словно привыкла сидеть во главе семейного стола. Она была точеной пуэрториканкой с черными волосами, которые могли бы легко доставать до пола, без секущихся концов, если бы только она не стригла их. Даже сейчас ее волосы были в превосходной форме, пусть и чуть ниже лопаток.

— Всем привет, как дела? — Пабло нервно взглянул на Джулию, подошел ко мне и сел рядом.

Джулия встала.

— Я беру эту леди и ее детей наверх. — Ее голос был гораздо мягче, чем я ожидал. Профессиональный, но полный сочувствия. Ее легко испугаться, но так же легко и уважать, и любить.

Пабло кивнул:

— Конечно, дорогая.

Джулия аккуратно забрала девочку у Миранды.

— Пойдем, Сара. Ты, я, мама и Рей пойдем в хорошее место. Мы немного поиграем, и пускай эти работнички занимаются делами здесь, внизу. — Она поцеловала девочку в нос. — Хорошо, милашка?

Сара прильнула к ней и посмотрела на мать за одобрением. Миранда лишь слабо кивнула.

— Конечно, — сказала Сара и прильнула к Джулии еще сильнее.

Миранда с Реем, сидящим у нее на руке, покорно вышла за Джулией из комнаты.

— Машинки, — завыл Рей.

Пабло поднял обувную коробку:

— Это?

Рей уверенно кивнул.

— Я хотела бы освежиться, — сказала Пола.

— Конечно, — сказал Пабло. — Вверх по ступеням, на втором этаже налево. Джулия будет там. Попроси ее дать полотенце и все что необходимо. Можешь поискать себе постель, если хочешь поспать.

— Пола, — сказал я, — как ты думаешь, ты можешь пока еще не ложиться спать? Пабло понадобится твоя помощь.

Она улыбнулась:

— Рабочий день уже начался, почему бы и нет? Но только до тех пор, пока мне не надо будет есть.

— Спасибо. — Я надеялся, что до нее донеслась моя молитва. Я повернулся к Пабло: — У тебя есть компьютер с модемом?

— Умник. То, что я дома, не означает, что я не работаю. У меня есть модем с вставленным в мой зад проводом, когда я сплю.

— Я хочу, чтобы ты создал для меня два веб-сайта, — сказал я. — Дай первому сайту любое имя, какое захочешь. Что-нибудь скучное, типа… — Я пытался придумать хоть что-либо, что не будет особенно привлекать внимание или выглядеть, словно эта ссылка вела к порнографическому сайту. Я думал, где бы взять название. Думать, много думать…

— Намберленд, — решил я.

— Для чего это? — спросил Пабло. — Я не знаю, как делать веб-сайты.

— Пола знает.

Пабло выглядел обеспокоенным.

— В них не будет ничего неэтичного, я обещаю, — сказал я, положив руку ему на плечо.

— Спасибо, Фин. Мне уже лучше. А что со вторым сайтом?

— Кипджем, — вряд ли это имя уже было использовано. — Все, что я хочу, — чтобы в заголовке было написано: «Черное и Белое», Редьярд Киплинг. Потом внизу в квадратных скобках надо разместить инструкцию, прочитать рассказ «Близнецы», чтобы понять цифры.

— Ты просто чертов гений в вопросах подбрасывания работы, ты об этом знал?

Я достал из кармана целую кипу свернутых в трубочку бумаг.

— Мне нужны копии этих писем, Пабло. — Я оставил себе письмо Эрни, а остальные отдал Пабло.

— Это для сайта Намберленд, — сказал я. — Пропиши там цифры точно так же, как они идут в письме. Смотри внимательно, там есть некоторые буквы и точки. Убедись, что ты их правильно переписал.

— Что у тебя на уме?

— Я пока еще не знаю, — сказал я. — Но скоро я все пойму. — Мне нужно было спокойное место, чтобы разгадать мой кроссворд. За него можно было получить большой приз.

Я сел за маленьким столом в гостевой комнате. Кровать выглядела так привлекательно, но мне надо было сначала сделать свою часть работы.

На стенах были картины парусных шлюпок. Они показывали подъем Пабло по служебной лестнице. Там была пара моторных лодок. Пабло, моложе, стройнее, в оранжевом, с идиотской шляпой, надетой небрежно. Мрачно улыбающаяся Джулия, словно она страдала от морской болезни. Затем небольшой крейсер. Пабло уже более серьезный, облаченный в намного лучший наряд. Может только не такой счастливый, не такой беззаботный. И потом фотография моторной лодки, на носу было написано имя «Джулия» курсивом с завитушками. Первая из многих? На этой фотографии не было людей. Только лодка.

Эта свободная комната напоминала большинство таких же у других людей. Это было свалкой того, что семейство Точера не могли заставить себя выбросить, или они чувствовали свою вину за то, что они это не использовали. Вместо велотренажеров и мольбертов в этой комнате держались обломки эры плавающего Пабло. Он перешел от хождения под парусом к быстрым лодкам, но ностальгия все еще жила в нем в форме старых канатов, крепежных планок, зюйдвесток, матросской куртки, допотопного компаса и еще чего-то, что выглядело как сигнальный фонарь. Я готов был поспорить, что Джулия постоянно пилила его за беспорядок.

Но это была подходящая комната для работы.

Я разложил перед собой письма, чтобы визуально почувствовать их структуру. Затем я положил с трудом добытую книгу «Черное и Белое» рядом с ними и открыл ее на рассказе «Близнецы». У меня был остро заточенный карандаш и стопка не разлинованной бумаги.

Потом я взял письмо Эрни. В электронных письмах хотя бы был порядок, аккуратная печать. Но письмо Эрни… оно было злое, непонятное и, скорее всего, самое важное.

Я начал с почерка Эрни.

Как я полагал, трудность заключалась в том, чтобы найти пару закономерностей, а потом можно было просто применять их. Начнем с того, что код должен был быть легко читаемым. Другими словами, кроме рассказа «Близнецы», больше ничего не понадобится, чтобы расшифровать послание, и это также не означало, что надо штудировать книгу с правилами. Игроки должны были быть способны удерживать в голове правила игры. И игроки должны были быть в состоянии играть в эту игру в любых условиях, пусть даже самых неудобных. Не было никакого смысла в послании сообщения, если бы получателю пришлось расшифровывать сообщение при помощи шифровальной машины типа «Энигмы»[10]. Также не было бы смысла, если к времени расшифровки сообщения получатель уже пускал бы слюни в доме для престарелых.

Я думал, что здесь должны быть разумные решения. Если бы я был не прав, тогда у меня были бы проблемы. Оксфордская четверка, возможно, сидела в уютной комнате в колледже, попивала шерри и решила выбросить все разумные решения в форточку.

Код должен был быть достаточно хорош, чтобы погонять даже эксперта. Без ключа к тексту коды было практически невозможно перевести, но кто-то, у кого было время и компьютер, возможно, мог сделать это: отметить повторения, выстроить структуру, кто-нибудь типа всех этих дерьмовых статистов, которым нравится копаться во всем этом. Если там было достаточно материала, с которым можно было работать, ученый мог бы решить эту задачу. С ключевым текстом ученый мог бы решить все это за секунды. Но даже тогда некоторые загадки могли быть встроенными и могли сильно осложнить жизнь.

Во всяком случае, я не был ни экспертом, ни ученым. И я не учился в Оксфорде.

Моей главной догадкой было то, что цифры соотносились с буквами в рассказе «Близнецы». У слов в истории, возможно, была определенная последовательность, и в этом случае, возможно, первая буква слова будет первой буквой кода. Какой-нибудь хитрый мерзавец мог сделать это и второй буквой или первой буквой, первых десяти букв, затем переместиться ко второй или даже предыдущей букве. Это уменьшит повторения и панику непосвященных. Но в итоге все должно сводиться к моему первому решению: это должно оставаться простым.

Начать с начала? Первая буква первого слова в «Близнецах» — А? Нет, полагал я. Слишком просто. Начало должно быть где-то еще. Он может быть предопределен заранее или заключаться где-то в самом коде.

Я начал работать, искать образцы, совпадения, переигровки, сравнения. Догадки, в основном догадки.

Час спустя я не продвинулся ни на шаг. Это был кроссворд, который не хотел, чтобы его заполняли.

Я положил перед собой электронные письма Карлштайна, опасаясь, что и они тоже победят меня, но их аккуратная форма успокаивала меня и настраивала на такое же упорядоченное мышление, это помогало аккуратному мышлению.

Мне надо было больше решений.

Я просмотрел эти письма, искал образцы. Пара показалась. Там были разрывы, которые, возможно, отображали разрывы параграфов в тексте.

Большинство цифр, казалось, располагали одной или двумя цифрами, некоторые тремя. Но были и такие, около которых стояли точки наверху или снизу, в нескольких случаях — и наверху и внизу.

Зачем эти точки? Опять чертовы точки. Я вспомнил замечание Эрни: точки могут загнать тебя в рамку, могут дать тебе опору.

Каждое письмо начиналось с номера, за которым стояла одна точка. Точки, как опора, как координаты. Может быть, первая цифра обозначала место в «Близнецах», откуда надо было начинать перевод. Она могла указывать на слово или строчку или параграф. Или что-то еще. Черт подери. Только не нервничать.

Мне надо было попробовать пару вариантов, чтобы посмотреть, куда я попаду.

Сначала я начну с варианта насчет линии.

Я случайно выбрал первое письмо. Первая цифра была шестнадцать. Я отсчитал шестнадцатую строчку по тексту «Близнецов» и попытался применить код.

Ничего не получилось. Не было никакого значения, появлялись лишь случайные буквы.

Я отложил письмо в сторону. Оно лишь приносило несчастье, как и письмо Эрни.

Начнем теперь с параграфа.

Я выбрал самое короткое письмо: 22. 36… 28 8 16 31 4 18 3 10 29 44 23 19 19 37 36 173 19 5 50 44 106 41 31… 19 18 3 36. 9 2 76

Первая цифра: 22. Я отсчитал параграф двадцать два из рассказа «Близнецы». Он начинался следующими словами: «Затем Рам Нариан, чей ковер был расстелен под деревом ююба у колодца, и который пишет письма за всех жителей города…»

Мило. Я пытался представить себе, как выглядит дерево ююба. Звучало неплохо. И имя Рам Нариан, адресат письма. Здесь была скрыта какая-то логика.

Но дерево ююба было одним или двумя словами, для того чтобы разгадать код? Мне надо было попробовать оба способа.

Я посчитал, что дерево ююба было одним словом. Я написал цифру у каждого слова. До 173, самая большая цифра во всем послании. Страница выглядела жутко до безобразия.

Результат был еще хуже. Д, потом что-то — цифра с точкой, потом — С, В, Т, В, В, Н…

Не было никакого смысла продолжать. Если это было правильно, тогда это означало, что внутри кода был второй код, и я не был уверен, что у меня было достаточно выдержки или что мои серые клетки справятся с ЭТИМ.

Затем я посчитал, что дерево ююба было двумя словами. Д, что-то, САИХОЧЕТКУКОЛДАЛХИДГСИ, что-то, ЗЕМЛЯ, что-то, ОВ.

Это тоже не выглядело особо хорошо, но хотя бы начали вырисовываться слова. Начало смысла, тень значения.

ХОТЕТЬ, КУКЛЫ, ЗЕМЛЯ. С точки зрения статистики, это граничило с невозможным, что эти слова могли получиться случайно. Я нашел отправную точку, но у меня пока не было еще никакого смысла, о чем было это письмо.

Я посмотрел на «Д, что-то, САИ». А что если это ДЕСАИ? Индийское имя. Парень из Индии, хочет что-то купить. Кукол? Конечно же, нет. ЗЕМЛЮ, может быть. А может, КУКЛЫ просто означали доллары.

Индия хочет доллары за землю.

ОВ, что значило ЭТО? Церковь.

ДОВ. Сокращение от годовой. Годовая покупка земли.

Парень из Индии по имени Десаи хочет доллары за покупку земли.

Я откинулся на спинку стула и стал смотреть на фотографию «Джулии» Я весь вспотел от волнения.

Я притормозил. У меня было семь писем. Это было самое короткое, и я перевел всего лишь одно предложение. Я буду переводить все это до второго пришествия. Я мог закончить работать над бумагами в тюрьме или в каком-нибудь закутке загробной жизни, если меня прикончат.

Мне нужны были правила, а не догадки. Используя лишь догадки, я прокопаюсь слишком долго. Я посмотрел на часы. Половина первого дня. М-да, все тянулось слишком долго.

Час спустя я уже разобрался с правилами. Я знал, что буква Е была наиболее часто встречающейся. Я еще раз внимательно перечитал отрывок из «Близнецов» и обратил внимание на то, что там не было слов, начинающихся с буквы Е. Это объясняло нестандартное кодирование для буквы Е в имени ДЕСАИ. Но она больше нигде не повторялась. Было достаточно оснований полагать, что если буква Е была наиболее часто встречающейся, тогда она показывалась бы везде как маяк, если один и тот же код применялся во всем тексте. Но это будет слишком просто. Но тот, кто писал этот код, не хотел бы, чтобы букву Е было слишком сложно распознать и для человека, знающего шифр.

Где же тогда была Е?

А вот где — числа, состоящие из трех цифр. Это были лишь случайные отвлекающие маневры. Неважно, что это было за число, они всегда обозначали букву Е. Конечно, в другом письме мог быть выбран параграф для расшифровки кода, где слова начинались бы с этой буквы. В этом случае ухищрение с тремя цифрами могло бы быть не нужно, только если там было не больше слова или двух, начинающихся с буквы Е, но тогда опять возникала проблема с маяком.

Я проверил другие письма. В некоторых были числа, состоящие из трех цифр, в других их не было. Это уже имело какой-то смысл.

Я понял еще кое-что. Там не было цифр между пятьюдесятью и ста. Если буква Е обозначалась любой цифрой больше ста, это означало, что все остальные буквы будут находиться в диапазоне цифр от одного до пятидесяти.

Я решил, что нумерация была сделаны блоками по пятьдесят. Это было уже не так сложно расшифровать. Мне это даже нравилось.

А что с точками? Я предположил, что это были варианты решения проблемы с буквой Е. Некоторые буквы не оказывались первыми в словах отрывка из «Близнецов». К, Г и В были примерами. Итак, тот, кто писал код, находил слово с определенной буквой в нем, и точки означали, сколько букв надо было пропустить читателю, чтобы дойти до нужной в этом слове. Поэтому когда у нас было, например: …43, я отсчитывал сорок третье слово — «шесть». Отсчитывал три точки, и буква оказывалась С.

Черт. Точки, координаты, опоры. Спасибо, Эрни.

Но встречались еще и точки, которые стояли над словами. Это отняло у меня больше времени, но тот факт, что весь код был построен из блоков слов по пятьдесят, помог мне. Точки сверху объясняли, в каком блоке надо было смотреть. Еще одна основа.

Так, например: …9, означало, что мне надо было искать третью букву в девятом слове третьего блока из пятидесяти слов.

П. И это было правильно. П от победа.

Я немножко отдохнул и посмотрел, чего я достиг. Я взглянул на часы. Было уже два часа дня. Я понял, что мне надо было еще перевести семь писем менее чем за два часа, полагая, что мне надо было сойтись с новым планом, который уже формировался у меня в голове, в круговерти цифр, букв и точек. И у меня болело бедро. Ощупывая брюки, я застонал, когда нашел липкое влажное пятно вокруг кармана. Я почувствовал, что в ране была инфекция. Мой пот был не только от волнения, это уже была лихорадка.

Прежде чем расшифровать остальные письма, я должен был сделать еще одну вещь.

Я поднял трубку телефона, который стоял на столе, — блестящая синяя модель моторного катера с динамиком, микрофоном и кнопками.

Я попытался позвонить Кэрол еще раз. Опять услышал лишь автоответчик, на этот раз сообщение уже отличалось от предыдущего. Она говорила, что она устала, она была измучена тем, что сделала. Она устала от всех и от меня в том числе. Она хотела, чтобы все оставили ее хоть на время в покое, и она перезвонит позже. Может быть.

Я пытался проанализировать голос, словно это была еще одна модель кода «Близнецов», поддающаяся только одному переводу, словно у нее было лишь одно значение. Я прослушал сообщение еще два раза. Но я лишь больше сбивался с толку с каждым разом. Может быть, все и было так, как она сказала. Но: устала от всех. Включая тебя.

У меня не было времени, чтобы анализировать это, как бы сделали в Святой Сесилии.

Я позвонил напрямую Мэндипу. На телефон, который стоял в его закутке около стойки администрации. Трубку подняла секретарь. Я не узнал ее голоса.

— Его нет, — грубо сказала она. Вежливый вопрос о возможности его возвращения в ближайшее время был встречен таким же бесцеремонным ответом.

— Кто вы? — спросила она.

Я тот парень, чью жизнь разрушил этот уважаемый, пусть и немного помятый пожилой человек, чье имя скоро будет на печатных бланках. Вот кто это был. — Это неважно, — сказал я и повесил трубку.

Сказать, что я надеялся, что Мэндип сам возьмет трубку, значило сказать мало. Как бы ни был сложен разговор с ним, у нас были общие моменты, которые произошли в прошлом с нами обоими. В нашем разговоре все было бы как обычно. Мы оба знали острые углы и где надо было подумать.

Но с Джимом Макинтайром меня ничего не связывало. Он сбивал меня с толку.

— Он на совещании, — мягко ответила секретарь Макинтайра. Милый голос. И похож на голос Полы. Казалось, что старые привычки не могли уйти так легко от Макинтайра.

— Не могли бы вы сказать ему, что это срочно?

— Как вас представить? — В ее голосе был оттенок скептицизма, словно имя, которое я дал бы, не могло оторвать его от того, чем он занимался, даже если он просто полировал ногти.

— Билл Близнец.

— Сэр? — Может, она была не очень хорошей секретаршей. Мой отец всегда говорил, что ни один секретарь не должен выражать удивление по поводу имени звонящего. Его любимым примером был клиент по фамилии Драчунов.

— Близнец. Б-л-и-з-…

— Спасибо, я поняла. — Послышался щелчок, когда она переключила меня в режим ожидания в телефонной сети «Шустер Маннхайм».

— Кто это? — Голос, полный нетерпения и уверенности. Неоспоримый авторитет был виден даже в этих двух словах. М-да, тоже достижение.

Я не стал опять представляться. Поэтому я сразу перешел к делам.

— Я понимаю, что слияние заканчивается в пять часов, — сказал я. Я чувствовал, что у меня немного дрожал голос.

— Кто это? — Все выглядело так, словно мы еще и не начинали разговор.

— Я думал, что ваш секретарь передала вам мое имя. — На этот раз я говорил немного более низким голосом.

Последовала пауза.

— Бордер, — сказал он. Мое имя было выдохнуто с отвращением, как что-то гниющее, которое надо было вынуть из зубов.

— Я знаю о нерезидентных индийцах, — сказал я. — Я знаю о вашем небольшом клубе в Оксфорде, я знаю о «Близнецах», и у меня есть еще много доказательств.

— Ты ничего не знаешь, ты кусок дерьма. — Этот человек явно учился, как употреблять интонацию, и снижал скорость, которая в этом случае давала слушателю ощущение ночного кошмара.

Я не стал отвечать. Пусть говорит, посмотрим, что получится. Стандартные правила переговоров. Хотя он знает об этом.

— И что это за бред насчет «Близнецов»? — Да, стоило подождать. В трубке слышался все тот же кошмар, но на этот раз его голос выдавал, может быть, предосторожность. — Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

— Тогда почему мое имя вытащило вас с важного совещания?

Макинтайр засмеялся:

— Кеп Близнец — наш очень уважаемый и старый клиент. Поэтому, если я слышу имя важного клиента, я отвечаю на звонок. Может быть, если бы ты обращал больше внимания на такие элементарные правила, ты бы не попал во всю эту неразбериху. С тобой все кончено, Бордер. Мне абсолютно наплевать на тебя.

Да, этот мерзавец думал быстро, отдаю ему должное.

— Это интересно, — сказал я. — Я был одним из пехотинцев, которые работали над решением конфликтных вопросов по слиянию. Я просмотрел каждого клиента, с которым вы работаете с… — Я не мог удержаться, — этим чертовым Эллисом Уолшем. И я не видел Кепа Близнеца нигде. Это большая компания, он бы показался, если бы был клиентом компании.

Макинтайр начал говорить что-то, но я еще не закончил. — Возможно, стоит также сейчас упомянуть, что ваш клиент холдинг «Рено», который собирается приобрести довольно подозрительную турецкую компанию, которая называется «Сарацен Секьюритиз». Копни поглубже, и можно найти компанию «Гакстейбл». И это нелегальный братец компании «Гакстейбл Траст». И они тоже ваши клиенты? Вам было бы неплохо найти клиентов получше. Но, я думаю, что вы и так уже знаете все это не хуже моего.

Пауза затянулась, и у меня создалось впечатление, что он мог разговаривать с кем-то еще по другой линии. Но я уже зашел слишком далеко и не собирался вешать трубку.

— Чего ты хочешь? — наконец спросил он.

— Разговора. Один на один.

— Какого черта мне надо делать это?

— Потому что, если вы не поговорите со мной, никакое слияние в пять часов не состоится.

Снова последовал уничижительный смех.

— Ты ничто. Ты даже меньше чем ничто. Ты не можешь угрожать мне.

Я пытался представить его себе. Он был небольшим, хрупкий гипсовый Наполеон с бородкой и усами. Его образ придал мне больше сил.

— Конечно же, я могу угрожать вам, я угрожаю вам. Я могу обложить вас с ног до головы, ты, проныра. Люди падали возле меня как фишки, и некоторые все еще пытаются убить меня. Не делай ошибки, думая, что это ослабило меня. Нет, этого не произошло.

— Так ты теперь у нас большой парень. Тогда почему же, мистер Большой Человек, ты просто не сходишь к властям с целой кучей дерьма, в которую ты вляпался?

У меня было много вариантов ответа.

— Учитывая то, что, скорее всего, меня отправят в тюрьму, мне хотелось бы добиться от вас конкретных решений, и меня не устраивает, если руководство «Клэй и Вестминстер», «Шустер Маннхайм» и «Аскари и Ко» будет окружено и разрушено.

— Шантаж, — спокойно сказал Макинтайр. — И почему-то мне казалось, что ты принципиальный человек. Это лишь упрощает все. — Он остановился на секунду. — Ну ладно, мы встретимся. Как же ты хочешь организовать все таким образом, чтобы тебя не загребли через пять секунд? Мне также вряд ли понравиться свидание в Центральном парке. Сейчас слишком жарко, и, во всяком случае, у меня слияние через два часа.

— В вашем офисе, — сказал я. — Через два часа. Сделайте для меня приглашение на имя Колина Брауна. Милое, простое имя, вы должны быть в состоянии запомнить его. Я думаю, у вас есть отдельные лифты, не так ли? Используйте их.

— Приходи в центр Рокфеллера, в здание «Дженерал Электрикс» и иди к лифтам в…

— Я знаю куда идти, — резко сказал я.

— Как тебе будет угодно. Джесс проводит тебя. — Я услышал вздох. — Бордер, ты сумасшедший. Я собираюсь запустить тебя в чертов космос.

Он повесил трубку.

У меня не было времени обдумывать разговор. Он и так уже занял слишком много времени. Мне нужны были переводы писем, если у меня были хоть какие-либо шансы остаться на этой бренной земле.

Боже, как же болело бедро. Я чувствовал, как оно пульсировало. Это было как мощное сверление, которое прорывалось наружу изнутри моего тела. А моя спина покрылась коркой, которая напоминала застывшую лаву. С меня лил пот, как с лошади.

48

Карманы моего пиджака были полностью забиты: в одном лежали электронные письма и расшифровки этих писем (во всяком случае, шести из семи), в другом — статуэтка Ганеша. Я решил подарить ее Макинтайру, словно это было свидетельство чего-то. Хотелось посмотреть, как он на это отреагирует.

Проходя мимо бутиков, расположенных в центре Рокфеллера, я сжимал в своей потной руке сотовый Пабло. Он неохотно согласился с тем, что одалживание телефона не повлечет за собой серьезных последствий, связанных с нарушением этических норм, даже несмотря на то, что сотовый был собственностью компании «Шустер Маннхайм».

Обойдя последний бутик, я оказался перед огромной позолоченной фигурой Прометея, которая величественно возвышалась в брызгах водопада. Вход в «Шустер Маннхайм» располагался как раз над ним. Мог ли Ганеш сравниться с ним по силам? Я уставился на экран сотового. На нем была капля пота. Я смотрел на него до тех пор, пока еще одна капля пота не сорвалась с оправы моих очков.

Надеть на меня очки предложила Пола. Их мне тоже одолжил Пабло. Они были нелепые, в массивной черной оправе, но мне казалось, что они были хорошим дополнением к моей маскировке. Тем более они отлично скрывали капли пота.

Я вытер экран телефона. Сигнал здесь был хороший. Было самое время позвонить Пабло, перед тем как войти в экстравагантно отделанное помещение, сверкающее мрамором, медью и сталью, где сигнал мог быть слабее.

Когда я уходил от Пабло, он с Полой решал основные проблемы. Имя «Намберленд» уже было использовано, а может, сервер просто не хотел воспринимать его. И оказалось, что Пола и Пабло никак не могли договориться между собой. Возможно, Пола вымещала злость на Пабло, потому что он работал на Макинтайра. А может быть, Пабло был… Я не знал, чем занимался Пабло.

Когда я уходил, они все еще продолжали спорить. Каждый утверждал, что если бы они работали по отдельности, то давно бы все сделали.

Пабло ответил на мой звонок.

— Как идут дела? — спросил я.

— Замечательно. — Мне показалось, что Пабло говорил сквозь сжатые зубы.

— Все готово?

— Почти, почти. Я чуть не попал в тупик в самом конце, но мне помогли справиться с задачей, — он сделал паузу. — Пола умная, отдаю ей должное. И она помогла. Немного.

— Ты придумал имя для сайта вместо Намберленд? — спросил я.

— Конечно.

Я ждал.

— Ну и какое оно, Пабло? Новое имя.

— А, да. Новое имя. Какаку.

— Что? — Я начал ценить то, что Пола так любила поспорить.

— Осталось не так уж много свободных имен, сам знаешь, — Пабло говорил как профессор, как будто он объяснял новичку правила игры. — «Кака» означает по-испански «дерьмо».

— Я знаю. А «ку». Что это означает?

Пабло колебался.

— Ну, «ку» это просто «ку». Это ничто, как мне кажется. Звучит неплохо: Какаку, Какаку. Здесь есть ритм.

— Как сальса.

— Точно.

— Ладно, пойдет, — сказал я. — Слушай меня. Если я сегодня не позвоню тебе до семи часов, тогда пошли по электронной почте сообщение каждому сотруднику «Клэй и Вестминстер» и «Шустер Маннхайм» или новой объединенной компании, как бы она ни стала называться к тому времени.

— Понадобятся недели, чтобы послать сообщение каждому работнику, — Пабло начал повышать голос.

— В почтовой программе есть функция «разослать всем», — объяснил я. — Это займет у тебя не больше минуты. Пола покажет тебе, как это сделать.

— А что будет в послании?

— Два адреса в Интернете: Кипджем и, — я с трудом мог заставить себя произнести это слово, — Какаку. Еще в письме будет инструкция, как открыть сайты. Потом ты разошлешь послание первым пяти сотрудникам компании и в общих чертах обрисуешь, как расшифровать код. Каждый получит по двести тысяч долларов. Напиши, что это соревнование организовывается в честь слияния. И еще укажи, что это личная инициатива Джима Макинтайра и что все будет оплачено им самим.

— Я не могу сделать этого, Фин.

М-да, я опять заставлял его нарушать этические принципы.

— Надеюсь, что все обойдется, — сказал я. — Но если нет, запомни следующее: скорее всего я буду мертв, и убьет меня либо Макинтайр, либо кто-то, связанный с ним.

— Это рискованно, Фин.

— Они пытались убить меня в Бомбее. Черт, Пабло, мы вместе прошли через это.

— Может быть, Пола нажмет на кнопку, — предложил он. — Я покажу ей, как это сделать.

Пабло был находчивым адвокатом. И если что-то было удобно для него, тогда это подходило и мне.

— Семь часов, Пабло. Ни секундой позже.

— Мне кажется, что ты собираешься сделать глупость. Еще не поздно передумать и решить проблему традиционным способом.

— Я не понимаю, о каких стандартных решениях ты говоришь. — Я повесил трубку.

Недалеко от меня рядом с газетным лотком стояли два копа. Казалось, что они с нетерпением ждали кого-то — возможно, меня. Я осторожно пошел к вращающимся дверям и вошел в вестибюль компании «Шустер и Маннхайм».

Стены этого храма денег были украшены торжественными портретами людей, пытавшихся убедить всех в том, что человек может соперничать с богами: Абрахам Линкольн, Ральф Вальдо Эмерсон. И чем дальше я шел по северному коридору, тем смелее становились выражения людей на картинах. Казалось, что они заявляли, будто человеку подвластен и безграничный космос. Неожиданно я понял, что деньги, которые пошли на постройку этого здания, были от того же человека, который профинансировал постройку Клойстерс. Очевидно, старый Рокфеллер был ловкач и выиграл много пари.

Я дошел до пятой секции, где располагались лифты, и мои глаза оказались на уровне бейджа, на котором было написано «Джесс». Боже, какой же он был высокий в своей выглаженной синей униформе. За его ухом виднелся скрученный провод, который исчезал под его рубашкой. Его лысая голова сверкала, как отполированное красное дерево.

— У вас есть пропуск для меня, — сказал я.

— Ваше имя, сэр, — улыбнулся Джесс.

На какой-то момент я даже забыл имя, которое сам себе придумал. Коды, вымышленные имена, парик, идиотские очки. Все было так странно. Я сделал глубокий вздох.

— Браун, — сказал я. — Колин Браун.

Это прозвучало как Бонд, Джеймс Бонд. Черт, мне была необходима доза реальности, прежде чем я окажусь в мире сумерек.

Джесс подвел меня к лифту и нажал на кнопку вызова.

Лифт приехал практически сразу же, и Джесс открыл для меня дверь, а затем повернул ключ, который торчал из небольшой дырочки у пола, и нажал на кнопку.

— Экспресс до шестидесятого этажа. Без остановок. — Его улыбающееся лицо исчезло.

Двери лифта открылись, и я очутился в коридоре, отделанном какими-то причудливыми дорогими стенными панелями. Передо мной стояла улыбающаяся женщина. Определенно, в «Шустер Маннхайм» не хотели, чтобы их гости страдали от комплекса неполноценности из-за отсутствия улыбок на лице персонала. Коридор мог легко превратиться в подиум, а это было то самое место, на котором встречавшая меня женщина чувствовала себя как дома.

Секретарша Макинтайра. Она была копией Полы, только чуть меньше морщин, но их с Полой можно было легко принять за сестер. Очевидно, ее пока еще не приглашали в дом на холме.

— Привет. — Это слово прозвучало так приятно. — Мистер Макинтайр немного задержится, — доложила она. — Он сказал, что вы поймете, и просил передать вам, чтобы вы не беспокоились. — Ее лицо покрылось морщинками от улыбки. — Что бы это ни означало, мистер Макинтайр также просил передать вам, чтобы вы не усматривали в этом какого-то скрытого смысла, — она засмеялась. — Мне кажется, это слияние сделало нас всех немного чокнутыми.

Я кивнул. Она была права.

— Все хорошо, — сказал я.

Секретарша пошла по коридору. Он был пуст, словно в честь моего прихода всех попросили удалиться. Шустеры явно не хотели, чтобы я пугал их скот.

— Мы подготовили для вас хорошую комнату, с милым видом. Кофе или чай? — Девушка озорно улыбнулась. — Может быть, немного печенья?

Было сложно поверить в то, что я разговаривал о печенье, когда так много стояло на кону. Мне предлагали напитки, чтобы освежиться, прежде чем стать основным блюдом в доме льва.

— Печенье подойдет, — сказал я, — и принесите таблетку аспирина или чего-нибудь посильнее, если у вас есть.

Секретарша нахмурилась:

— Ибупрофен или парацетамол, или что? Надо быть осторожным. У вас может быть аллергия на некоторые компоненты лекарства, — она снова засмеялась. Ее смех был звонче, чем у Полы, и скоро вывел бы меня из себя. — Боже, мы же юридическая фирма, — пролепетала она. — Нам надо подумать об этом.

— Ибупрофен подойдет, — еле слышно произнес я. — Я подпишу бумагу, что беру ответственность на себя.

Она открыла дверь в пустой конференц-зал.

— Чувствуйте себя как дома, а я пока принесу ваш заказ. Потом я скажу, когда мистер Макинтайр будет готов встретиться с вами.

Было сложно чувствовать себя как дома в приемной богов, отделанной деревом, с видом на Пятую авеню. Как раз напротив был Сакс, а немного дальше — собор Святого Патрика. Еще больше богов…

Я мог осмотреть достопримечательности попозже.

Отвернувшись от окна, я посмотрел на часы. Казалось, что слияние тоже могло подождать. Было уже больше четырех часов, но я не торопился. Все же это была фирма Макинтайра, его расписание. У меня было свое расписание, и в нем большими буквами было написано «СЕМЬ ЧАСОВ».

Итак, Эрни прекрасно знал код. Он не был основателем клуба «Близнецы», но очевидно, был в его центре. А что с моим отцом? Неужели он оплатил членство в нем, и ему вручили инструкцию клуба?

Я выбросил эту мысль из головы и сосредоточился на бумагах.

Было время еще раз пробежаться по письму Эрни. Теперь, когда у меня были указатели, его каракули не казались такими уж таинственными. Теперь можно было сказать, что это было письмо человека, торопившегося закончить какое-то дело перед своей смертью.

Найдя в рассказе соответствующие параграфы и внимательно сгруппировав слова по пятьдесят штук, я надеялся понять смысл.

Но смысл не появлялся. Была какая-то нелепица. Во что играл Эрни?

Я перешел к куску из середины параграфа. Все было искажено.

Мне чего-то недоставало.

Эрни уже помог мне найти ключ к тому, чтобы расшифровать другие письма, но над его собственным нависал покров тайны.

В дверь постучали. Вошла девушка с подносом, заставленным более плотно, чем площадь вокруг центра Рокфеллера: сэндвичи, пирожные, печенье, большие розовые креветки, канапе, обсыпанные маком, полоски говядины холодного копчения, пиво, кока-кола, минеральная вода, чай, кофе. И упаковка ибупрофена.

Я пристально смотрел на хрустящую белую салфетку, которая стояла на фарфоровой тарелке. В одном углу был изображен огромный синий логотип со сложным узором. Две руки, соединенные в рукопожатии. Меня вдруг затошнило. На одной руке была изображена напыщенная буква Ш, на другой — В. На пальцах находился значок «&». Я догадался о коде. Это был «Шустер и Вестминстер». Итак, вот что придумали пиарщики за их баснословную зарплату.

Я посмотрел на еду. Могли меня обмануть? Отравить выскочку Бордера. Или, может быть, позволить ему самому наесться до полусмерти.

Я снял салфетку с тарелки. На ней тоже был изображен логотип — аккуратная монограмма. Все были убеждены, что слияние состоится. Они уже оплатили свадебные подарки. Я взял нож и вилку. Опять прекрасное маленькое рукопожатие на приборах.

Еда прекрасно отвлекала от забот.

Она отдаляла проблему от меня. «Отойди назад, и тогда поймешь, в чем дело», — так обычно говорил отец.

Эрни тоже.

Нет. Не совсем так.

Эрни говорил, что настоящий мыслитель тот, кто иногда отходит в сторону. «Отойди на пару шагов в сторону, — говорил он, — и увидишь проблему с угла, который все остальные пропустили».

Два шага в сторону.

Направо или налево? Вперед или назад?

Интуиция подсказывала мне идти вперед.

Для контринтуиции Эрни это означало назад.

Два шага в сторону — налево и назад.

Я начал считать слова в рассказе «Близнецы», и подставлял их под номера в письме Эрни. Но вместо того чтобы брать первую букву соответствующего слова, я брал предпоследнюю букву предыдущего слова.

Хрупкие обломки значения начали вырисовываться из мертвой бумаги.

«Август — жесточайший месяц».

Это была искаженная цитата из поэмы Элиота. Отголосок Эрни. Отрывок из «Бесплодной земли». Он любил эту поэму. В оригинале, по-моему, говорилось об апреле, хотя я мог ошибаться.

А в августе Эрни как раз въехал в отель «Плаза», а потом был повешен на одном из кранов этой в своей ванной комнате.

Цитата была из первой части «Бесплодной земли», которая называлась «Похороны мертвеца».

Это была эпитафия Эрни. Ему всегда нравилось последнее слово.

У меня не было времени на размышления, надо было переводить.

Эрни говорил, что был виновен во многом. Но тяжелейшее преступление все еще висит на мне. Хотя тело больше не продержится. Он не мог контролировать себя. Демоны правили им. Он должен был остановить их до того, как его собственное тело могло погубить его. Карлштайн хочет, чтобы я совершил преступление. Но больше всего он хочет, чтобы у меня не было шансов выбраться.

Эрни говорил о путешествии или даже о двух путешествиях. Одно, другое… Было сложно понять. В некоторых местах код не работал. Может быть, Эрни был не в лучшем состоянии, когда шифровал послание.

Мое путешествие начнется за клепанной дверью, где надежду рождает боль. Клепанная дверь в борделе у Бабы Мамы, та, над которой хихикал Радж, та, о которой он сказал, что это не для нас. Должно быть, Эрни знал, что я окажусь в этом месте.

Надежда и боль реальны. Но, может, боль — это слишком большая цена. Боль — освобождение. Надежда даруется за определенную цену. Надежда — обещание благородства. Как Хиджра.

Хиджра?

Еще одно путешествие через океан в один конец.

А кто же были эти моряки, плывшие в одну сторону? Скорее всего, безумцы. Словечко Эрни.

Эльфы. Ему нравилось это слово. Как правило, он использовал его, когда говорил о людях, которые были ему симпатичны, типа, ранимых жуликах. Маленькие люди, которым была нужна защита.

Итак, феи пересекали океан и не могли вернуться. Следующие несколько слов ничего не значили. Затем Эрни говорил о корабельных мачтах, которые качались на ветру и каменная Vig Dolorosg — нет, Via Dolorosa[11]. Конечно же. Это путь Христа к распятию. Кто использовал это словосочетание, чтобы описать мои хождения по Бомбею? Вместе с Via Dolorosa моего отца. Мэндип. Это был Мэндип.

Место действия изменилось. Я был уверен, что в письме говорилось об острове Эллис. Я проверил снова. Да, я был прав. Эрни говорил о перевалочном пункте иммигрантов в США, о непривлекательном местечке справа от статуи Свободы.

Я владелец дома, стоящего на полпути в ад, я принимаю души на другой стороне Стикса. Я грузчик, разгружающий груз проклятых.

Он был не только владельцем дома, говорил он. Коллектив вел дела в особняке. В нем собирался черный синод, в котором Эрни был лишь мелким клерком.

А кто же были епископы? Мрачный квартет из Мэндипа, Макинтайра, Аскари и Карлштайна.

Но только не мой отец.

Дальше шел еще больший бред.

Я посмотрел на часы. Пять тридцать. Какого черта делал Макинтайр?

Какого черта.

Следующее слово было «защитник». Можно было легко добавить «нимф».

Эрни сказал, что у него не получилось защитить их. Он хотел. Но он слишком сильно любил их. Он хотел танцевать с ними. Танец с непорочностью, пошлый танец.

Бивни Ганеша тупые, четыре руки изогнуты. Ленивый бог? Доверить судьбы фей мне. Без надежды, которая находится в искажении, феи почувствуют уродливость моей кожи. С надеждой, я их улыбающийся евнух, их улыбающийся защитник Хиджра.

Эрни никогда не говорил четко.

В дверь постучали, и секретарь Макинтайра просунула голову в комнату.

— Мистер Макинтайр сейчас встретится с вами, — сказала она. Она посмотрела на поднос и нахмурилась: — Не голодны?

Нет, спасибо. Я думал: буду ли я когда-нибудь еще голодным снова? Письмо Эрни заменяло смерть голодом.

Макинтайр сидел в кресле. Он выглядел расслабленным: его руки лежали на коленях, но в глазах мерцали огоньки, готовые разгореться. Сквозь его темные, аккуратно подстриженные усы и бородку можно было рассмотреть улыбку.

Мэндип стоял у окна. Он нервно покачивался. Я слышал свист его дыхания даже с того места, где стоял. Он нервно щелкал пальцами по своей пятичасовой тени и беспокойно поглядывал то на меня, то в окно.

Макинтайр предложил мне сесть за большой круглый стол, которому, очевидно, было лет двести или больше. Его поверхность украшала изысканная мозаика. Скорее всего, такой стол стоил тысяч сто в плохой день на аукционе.

В кабинете Макинтайра было полно антиквариата. Я осмотрелся.

И увидел его. Змея спряталась в углу. Аскари слился с пятнистой коричневой кожей кресла, которое стояло около большого книжного шкафа. Он замаскировался.

Макинтайр быстро взглянул на Мэндипа и Аскари, потом на меня:

— Мне кажется, у нас недопонимание.

В его голосе уже не было сухих щелчков, теперь он звучал, как массажное масло.

— Если вы называете убийство моего отца и нескольких других человек недопониманием, тогда я полностью согласен.

— Мы не убивали твоего отца, Фин. — Мэндип едва мог говорить. Он боролся за кислород, как будто находился под водой.

— Хорошо, — сказал я. — Это был Даминдра Кетан. Это не играет большой разницы. Вы были кукольниками.

Мэндип не отреагировал.

— Это не одно и то же, — сказал Макинтайр. Он наклонился вперед и поднял небольшой чайник, который стоял на столике. Он медленно налил себе чашку чая, показывая одной рукой, что я мог сделать то же самое с посудой на моем круглом столе.

— Твой отец отправился в свободное плавание, — продолжал Макинтайр. — Он не дал нам помочь ему. Сунил пытался вернуть его к нормальной жизни. — Аскари молчаливо кивнул, его глаза цвета кислого молока горели. — Но он не был глубоко. Он просто не понимал, с чем он связался, и мы пытались бросить ему спасательный круг, но он отплывал все дальше. У меня не было мыслей, что Даминдра нанес смертельный удар, может, это был он. В данной ситуации, он просто убивал человека, который уже был мертв.

Этот ублюдок пытался сказать мне, что это было убийство из милосердия. Да, это было поразительно.

Но не только факт смерти моего отца нуждался в объяснениях. Там еще было ГДЕ.

— Тогда почему это было у Башен Молчания? Почему там? — Я не повышал голоса. Может быть, они думали, что я буду орать, выйду из себя. Но я не собирался кричать.

Аскари зашевелился, как просыпающийся бык.

— Никто не знает. Это место твой отец выбрал сам. Может, он хотел расстроить моих лучших клиентов. Может, он заблудился. В этом не было никакого смысла, последствий.

Не было последствий. У всего в Индии есть свои последствия.

— А что насчет Раджа, это тоже было убийство из милосердия? — Я вышел за рамки своего правила не кричать меньше чем за минуту.

Аскари подошел ко мне и пристально смотрел на мое лицо. Затем он плюнул на меня. Большой горячий плевок сползал по моей щеке и запятнал одну из линз моих смешных очков. Я встретился с ним взглядом и даже не поднял руку, чтобы вытереть это.

— Все что я знаю, — голос Аскари был как пропитанный ядом кураре бархат, — что это из-за тебя бизнес, который был основан еще моим дедом, и он стал под моим руководством одним из сокровищ Индии, превратился в пепел. Это все, что я знаю. Ты думаешь, что я хоть на йоту убежден, что клерк сгорел там? Мое единственное сожаление — что ты не сгорел вместе со зданием.

— Перерыв. Сядь, Сунил, — сказал Макинтайр, улыбаясь, как понимающий дядюшка. — Не позволяй этому ребенку завести тебя. Мы можем разобраться с делами и затем убраться отсюда.

Я повернулся к Мэндипу:

— Почему, Чарльз? Что ты делаешь с этими людьми? Мой отец боготворил тебя. Полторы тысячи человек боготворят тебя. Что привело тебя к этому? Ты не хотел, чтобы я ехал в Бомбей, или нет? У тебя есть лишь часть совести, что произошло со второй ее частью?

Он лишь смотрел на меня.

— Видишь ли, Фин, — сказал Макинтайр, — когда вы проводите время вместе, взаперти, если тебе так нравится, вы или начинаете ненавидеть друг друга, или соглашаетесь на различных точках зрения. Мы… — Он расправил руки, чтобы показать на Мэндипа и Аскари, — научились выносить друг друга. Конечно, мы разные, но мы подходим друг другу, и у нас одинаковые точки зрения на мир.

— Я удивлен, что вы вдвоем еще не организовали кампанию по захвату Польши.

Лицо Макинтайра тут же напряглось. Затем он расслабился:

— Итак, Фин. Во время твоего непродолжительного, но насыщенного событиями визита в Бомбей что ты разузнал? Раскрыл нас.

У меня пересохло во рту. Чай бы помог, но я не хотел никакого гостеприимства от этого человека.

— Вы управляете современной системой отмывки денег для нерезидентных индийцев. — Это звучало так, словно я читал по бумажке. — Это могло начаться с золотом из Залива в Индию, но теперь вы занимаетесь всем — акции, земля, оборудование, всем чем угодно. «Кетан Секьюритиз» — трубопровод, и через него прокачиваются огромные суммы денег. Связь с нерезидентными индийцами — компания «Гакстейбл», которой в свою очередь владеет «Сарацен Секьюритиз» — турецкая компания. Вы объединяете структуру, вводя «Кетан Секьюритиз» в «Джефферсон Траст» через приобретение. «Сарацен» — клиент «Клэй и Вестминстер», должен быть приобретен холдингом «Реноу» — клиентом «Шустер Маннхайм». Когда объединение закончится, все сольется в одну гармоничную и неразрушимую систему. В каком месте слияние «Шустер» и «Клэй» вливается в систему, я могу лишь делать догадки, но я думаю сыграть в этом свою роль.

Я почти полностью исчерпал возможности своей речи. И я все еще пытался найти смысл в эпитафии Эрни.

Макинтайр кивнул:

— Милые выводы. Аккуратные, точные. С небольшой долей лирических отступлений. Полные. Милые. — Он повернулся к Мэндипу. — Жаль, что мы не можем оставить его, Чарльз. В других обстоятельствах он мог стать неплохим партнером. — Он помахал рукой на Аскари. — Хочешь добавить что-нибудь, Сунил?

Аскари нахмурился.

— Хорошо, — продолжал Макинтайр. — А какие документы есть у тебя, чтобы показать связь «Гакстейбл» и «Кетан», между «Сарацен» и «Гакстейбл»? Где связь между «Гакстейбл» и этими нерезидентными индийцами? Как ты хочешь доказать, что «Реноу» хочет заполучить «Сарацен»? Покажи нам. Покажи нам соглашения, контракты. Покажи нам ниточку, связывающую Индию и Штаты. И покажи нам, каким образом это связано с «Клэй и Вестминстер» и «Шустер Маннхайм». Или, лучше сказать, «Шустер и Вестминстер». Покажи нам. Я не вижу, чтобы у тебя с собой был дипломат, Фин. Я понимаю, что ты держишь оригиналы где-то еще, но у тебя должны быть копии. Фин, если ты собираешься шантажировать нас, у тебя должны быть бумаги. Мы юристы. Нам нужны бумаги.

Я достал электронные письма. Я начал сам сомневаться. Доказательства? Может быть, правда измерялась весом бумаги, а не содержанием. Суды были переполнены десятками файлов на скрепках. Горы бумаги с закладками, ссылками, способные выдержать судебный перекрестный допрос. Хороший адвокат мог переделать свидетельство о рождении в свидетельство о смерти. Но ему нужна будет тонна бумаги, чтобы произвести это колдовство. Может быть, во время моего бешеного тура на Лонг-Айленд я забыл значение свидетельств: неопровержимость, прямота, источник, подтверждение. Я засунул бы свидетельства на вершину моего расписания, а потом взял бы обстоятельства и слухи. Я проигнорировал реальное значение.

Мои темные подозрения о том, что стояло за клубом «Близнецов», находились на единственном клочке бумаги. Сбивчивый монолог безумного человека на пороге смерти.

Я передал письма Макинтайру. Он взял пару маленьких очков для чтения, гораздо лучше, чем у меня, и стал смотреть на листы, пролистывая их меньше чем за минуту. Затем он положил очки назад в кожаный чехол.

— Цифры, Фин, — сказал он. — Все, что я вижу, — цифры. — Он поднял лист бумаги в воздух. — Сунил, Чарльз. Вы можете посмотреть на них сами, но я посоветовал бы вам не беспокоиться. Как я уже сказал, лишь цифры.

— Это не цифры, — сказал я. — Посмотрите на заголовки, имена.

Макинтайр щелкнул языком в раздражении, и опять надел очки.

— Кирпа Рам, Джовар Сингх, Дурга Дасс. — Макинтайр взглянул на Аскари. — Извиняюсь, если мое произношение не очень хорошее, Сунил. — Он пролистал еще пару страниц. — Рам Нариан, Рам Дасс. Больше индийских имен. Я никогда не слышал о них. — Он аккуратно положил бумаги на небольшой столик и поставил на них кувшин с молоком, чтобы они не разлетелись. — Кто эти люди? — спросил он.

— Вы знаете, кто они. Это персонажи рассказа Редьярда Киплинга. Рассказ называется «Близнецы».

Макинтайр засмеялся:

— Итак, эти ребята отмывают нам деньги. Парни из рассказа столетней давности. Ты, должно быть, сильно ударился головой по дороге сюда, Фин.

— Я знаю, что в этих письмах, Макинтайр. Это не так сложно, как ты думаешь. Они о доставке денег. Там говорится о таких суммах денег, что многие люди не могут даже вообразить себе это. Сделки по акциям. Взятки властям. Сделки со счетами. Там имена, большие и маленькие. И они не вымышленные.

Макинтайр все еще выглядел расслабленным.

— Но там не наши имена, Фин. Наших имен там нет.

Он был прав. Теоретически. На самом деле имена черного синода никогда не должны показываться на бумаге. Но Карлштайн был неосторожен.

— Лишь раз, Макинтайр. Но одного раза достаточно.

Один раз уже можно было доказать.

Лед в глазах Макинтайр начал понемногу растапливаться. Достаточно для того, чтобы я понял, что внутри начала закипать лава. Он схватил письма, сбив кувшин с молоком на пол. Белая жидкость почти сразу исчезла в нескольких дюймах толстого ковра.

— Чьи имена? Где?

— Найди сам, — сказал я как можно холоднее. — Но это твое имя, Макинтайр.

Я видел, что он хотел сказать, что я блефовал. Но затем он понял, что я никогда не рискнул бы прийти в пещеру льва без чего-то достаточно тяжелого у меня за спиной.

Он сел назад в кресло. Аскари и Мэндип подошли к нему и стали тоже читать письма. Троица выглядела так, словно они хотели сфотографироваться на групповую фотографию клуба «Близнецов». Макинтайр на своем месте, Мэндип и Аскари — по обеим сторонам от него. Не хватало лишь Карлштайна.

— Ты сказал, что хотел встретиться с глазу на глаз, — сказал Макинтайр. — Так чего же ты хочешь? Если ты не будешь сильно разоряться, мы попытаемся уладить спорные моменты. — Он остановился. — Но если ты перейдешь линию, тогда я не смогу остановить Сунила, который явно захочет вырвать тебе глотку.

— Жертвы самоубийства Джей Джея могут никогда ничего не получить, — сказал я. — Джей Джей создал дымовую завесу, которая сбила всех с толку. Я думаю, он застал вас врасплох. Его брат завел его слишком далеко, слишком сильно обидел его. Что бы то ни было, это стало огромной проблемой для вас, пока вы не осознали, что он преподнес вам мою голову на блюдечке с золотой каемкой. И в этой неразберихе вы поняли, что сможете затянуть все это на века и закончить все соглашением между страховщиками не в лучшем свете. Вы вымотаете их. Итак, — продолжал я. — Я хочу, чтобы пятьдесят миллионов долларов были немедленно выплачены «Маршаллу, Форестеру, Келлерману и Хиршу» со счетов компании «Гакстейбл Траст». Это решит часть проблем. Они могут принять это, а могут и не принять. Но вы должны выплатить эту сумму. Мне плевать, пойдут ли деньги из «Гакстейбл», от одного из ваших нерезидентных индийских дружков или из ваших собственных карманов.

Аскари посмотрел на меня так, словно хотел тут же броситься мне на шею, но Макинтайр поднял руку, чтобы сдержать его, понимая, что «Маршалл, Форестер, Келлерман и Хирш» были идиотами и охотились за страховками, связанными с травмами. Он сказал, что они позорили свою профессию.

— Это может быть так, — сказал я, — но мое требование остается в силе. Дальше, я хочу, чтобы Миранде Карлсон выплатили пять миллионов долларов, также мне бы хотелось, чтобы вы перевели облигации «Гакстейбл» в «Делавер Лоан» на сумму девятьсот пятьдесят тысяч долларов с процентами. Мне также хотелось бы, чтобы мне вернули пятьдесят тысяч долларов с процентами на мой счет в банке «Чейз». И, наконец, я хочу, чтобы Поле выплатили миллион долларов. Это должно пойти из твоего личного кармана, Макинтайр. Это не может сравниться с той болью, которую ты причинил ей, но мы юристы, и на все есть свой ценник, ведь так? — Я сделал паузу. — Это денежная сторона вопроса. Теперь что касается людей. Сначала: оправдание, реабилитация, только полная, Манелли перестает охотиться за мной, процесс экстрадиции должен быть остановлен, судебная тяжба окончена. У вас есть влияние, чтобы сделать это.

Макинтайр засмеялся:

— Ты думаешь, мы знаем, что сделал Джей Джей? Что это была часть нашей великой стратегии? Ты был прав, он застал нас врасплох, чертов ублюдок. Может, ты и был владельцем машины, может, это была часть нашей подозрительной стратегии. Черт, это нервирует меня. Он сбил с толку и Карлштайна. То, что ему оторвало голову, успокоило его, от всего этого стресса.

Значит, смерть члена клуба не беспокоила его.

— Мне плевать, если вы сфабрикуете свидетельства, просто сделайте это, очистите меня. — Я замолчал на мгновение. — Я понимаю, что вы будете объявлять новых партнеров слияния.

Макинтайр слегка кивнул.

— Пабло Точера в списке?

Макинтайр засмеялся:

— Черт, нет. Я узнал, что он ездил в аэропорт и вытащил тебя. Я поставил его на твое дело лишь потому, что я считал его паршивым адвокатом. Но он оказался лучше, чем я думал. У него нет будущего в этой компании. Ты в этом убедился.

— Верните его назад в список.

Макинтайр засопел.

— Еще кой-кого, — сказал я, не обращая внимания на вмешательство. — Терри Вордмана. Я не знаю, где он, но я хочу, чтобы завтра утром он проснулся партнером.

— Мы не можем сделать этого, — просвистел Мэндип. — Он неквалифицированный юрист. Ты же знаешь, что только юристы могут стать партнерами.

Я посмотрел на Мэндипа. От него практически ничего не осталось. Он был как почетный донор, из которого все вытекло. До последней капли.

— Я знаю это, — сказал я. — Но когда найдут ошибку, его компенсация должна быть неплохой, чтобы пополнить его счет. Может, он сможет профинансировать обучение, и затем вы можете объявить его партнером во второй раз. Мне все равно. Сделайте это.

Я посмотрел на часы. Было чуть больше шести.

— Мы отвлекаем тебя от другой встречи? — хмыкнул Макинтайр.

Они удерживали меня от другой жизни. Жизни, которая, как я надеялся, пойдет гораздо лучше на следующем витке.

Макинтайр встал, достал носовой платок и положил его на пятно от молока на ковре.

— Нет смысла убиваться из-за этого, — просто сказал он. — Ты неудачник, Бордер, — продолжал он, — как и твой отец. Как Джей Джей Карлсон, как чертов Эрни Монкс. Большая картинка бессмысленна. Сила за ста двадцатью миллионами долларов. Подумай об этом. Бесцельная сумма денег, тщетные амбиции, все это истощено бюрократией и вмешательством потусторонних сил. Кем бы он ни был, Карлштайн был лишь прикрытием. Мы лишь были юристами, слугами, какими и должны быть юристы. Но, несомненно, ты находишь это отвратительным.

— Да, это так, — сказал я. — Но мне нравится это гораздо больше, чем вывозить детей и женщин из Бомбея в качестве проституток и сексуальных рабынь. — Я достал из кармана статуэтку Ганеша. — Вы использовали это лишь ради своего блага, — сказал я. — Так же, как вы использовали все остальное.

Ганеш на школьной униформе нимфы, Ганеш на тетрадке начинающей проститутки у Бабы Мамы. Школа, которую одаривал клуб «Близнецов». И мой отец. И Джей Джей.

Макинтайр не моргнул и глазом.

— Лучше бы у тебя было побольше, чем просто цифры и идиотская статуэтка, Бордер.

У меня было. У меня была эпитафия человека, который больше не мог смотреть на себя в зеркало. Человека, который видел раскачивающиеся мачты по пути Via Dolorosa. Раскачивающиеся мачты в яхт-клубе Сиванака. Большой дом на холме. Половину дома по пути в ад.

— Есть школа, — сказал я, — которую финансирует клуб «Близнецов» и другие из вашего же круга. Есть бордель в Бомбее, перевалочный пункт, тренировочная площадка. И есть большой дом на Центральном острове. — Баронская версия острова Эллис, смертельный путь для нимф. — Место, где вы выставили напоказ Полу для удовольствия Карлштайна, а сами в качестве чаевых мастурбировали.

У Мэндипа искривилось лицо.

— Ложь и спекуляция, — сказал Макинтайр, подходя ко мне и взяв статуэтку Ганеша. Он посмотрел на него, погладил, а потом кинул его мне на колени. Вся боль отошла в сторону от невыносимой боли у меня в яйцах.

— Я не думаю, что Джей Джей стал жертвой спекуляции, когда убил себя, — сказал я, немного придя в себя. Осталась лишь небольшая боль, которая перешла в глухое поднывание. — Мне кажется, он осознал, что стал не больше чем горгульей, прикованной к фасаду вашего сатанинского собора. Вы с Карлштайном забрали у него практически все, и вот-вот собирались забрать все остальное. Может быть, он угрожал вам, сказал, что раскроет всем глаза на то, что творилось. И вы сказали ему: давай, вперед, сделай признание, посмотри, что произойдет, когда забитый нищий параноик столкнется с превосходным юристом и несколькими миллионами долларов. Поэтому он решил сделать такую приливную волну, что был шанс, что вы тоже в ней потонете.

— Это бред сумасшедшего, Бордер. Мозг Карлштайна был киселем к концу жизни и больше не был способен нормально мыслить, практически так же, как молоко на моем ковре.

Я проигнорировал его.

— А Эрни Монкс? — спросил я. — Вы, должно быть, соблазняли Эрни грязной морковкой много лет. Вы свели его с ума.

— Но он съел пару морковок.

— Я так не думаю. — Нет смысла вуалировать правду на исповеди перед смертью. Но жесточайшее преступление лежит в моей голове, моем сердце, как все еще не совершенное.

Я повернулся к Аскари:

— Что такое Хиджра?

Его лицо искривилось.

— Отвратительные существа. Мужчины, которые не мужчины. Мужчины, которые отрезают себе яйца. Они подонки.

Мужчины за стеклянной занавесью Бабы Мамы. Трансвеститы? Транссексуалы? Все не так просто.

Жгут вокруг гениталий Эрни, обритое тело, парик. Только через боль он стал Хиджрой, как сказал он. Но в конце боль стала невыносимой, и он убил себя. Он не мог защитить нимф, потому что не мог избавиться от желания обладать ими.

— Хиджра танцует во время рождения ребенка, — продолжал Аскари. — Во время свадеб, во время чего-нибудь благоприятного. Они требуют денег за похотливые танцы. Но они не шлюхи, они хуже их. Знаешь, когда они отрезают себе гениталии, они вставляют в дырку веревку, чтобы она не закрывалась. Чтобы они могли ходить в туалет. Они омерзительны. — Аскари перешел через комнату и наклонился надо мной. От него пахло лавандой и фиалками. Сладко и одновременно тошнотворно. — Они говорят, что ими руководят боги. Шива. Мать богов. Боги отрицают таких грязных последователей. Это стыд Индии. Их надо держать за закрытыми дверями.

Опять та дверь. За этой дверью не для нас.

— И как же Карлштайн удерживал вас за закрытой дверью клуба «Близнецов»? Как он это объяснял?

Аскари застонал.

Макинтайр встал за ним и отодвинул его в сторону кресла.

— Все в порядке, Сунил. Это не продлится долго. Потом ты сможешь пойти домой.

Макинтайр повернулся ко мне.

— А что ты знаешь о своем отце? — спросил он. — Ты думаешь, он не ел нашу морковку?

Видение лесной нимфы пронеслось по спальне дома в Хэмптон Корт.

В этот момент Мэндип поднял руку и тяжело задышал:

— Достаточно, Джим, — еле выговорил он.

— Что такое? — Казалось, Макинтайр был зол из-за слов Мэндипа. В конце концов, теперь он был президентом клуба «Близнецов», после смерти Карлштайна. Макинтайр держал молоток, а мелочь у его ног должна следовать его указаниям.

— Прости, Джим, — Мэндип положил руки на стол. — Синклер Бордер был другом. — Мэндип посмотрел на меня. — Он не прикасался к девочке в доме, Фин. — Ему не хватало воздуха. — Он пытался сказать тебе, объяснить все. Правда в том, что он пытался спасти ее.

Макинтайр был в бешенстве:

— Это неуместно, Чарльз.

— Может быть, — признался Мэндип. Он сел за стул в изнеможении. — Но это правда.

— Ради бога, Чарльз… — Первый раз я видел, как Макинтайр терял контроль. Он сделал глоток чая, чтобы подвести линию под спором. — Просто заткнись и больше ничего не говори, — зло сказал он. — Во всяком случае, Карлштайн мертв. И мы должны поблагодарить нашего Билли за то, что он освободил нас. — Он повернулся ко мне: — Вернемся к делам. Ты нам дал немаленький список требований. Теперь мне хочется знать, почему ты думаешь, что у нас возникнет желание заплатить больше десяти долларов, чтобы облагодетельствовать счета юристов и оставить все как есть?

— Там есть компьютер у вас на столе, — сказал я. — Войдите в Интернет. Если знаете, как это сделать.

— Вот урод, — пробормотал он. Но встал и обошел стол, согнав Мэндипа со стула.

— Поищите Кипджем.

Я подошел к монитору. Макинтайр был в Интернете. Шел поиск. Курсор напоминал песочные часы, вращающийся глобус. Антенна выходила в вечность — в сеть. Но ничего не показалось, кроме сообщения о том, что страница не найдена.

— Попробуйте Какаку.

Макинтайр сдвинул брови:

— Ты что, шутишь?

Спасибо, Пабло.

— Просто сделайте это, — прошипел я, уверенный, что Макинтайр чувствовал мою панику.

— Ты парень с ружьем.

Мне бы хотелось, чтобы все было именно так, но кобура была пуста. Я был пуст, так же, как и экран.

Какаку тоже не было.

Я увидел, что Макинтайр расслабился.

— Ну, и что теперь, Фин Бордер?

У Пабло что, не получилось запустить сайты? Он был таким уверенным. Если он запустил их, тогда где они были? Почему они не нашлись во время поиска?

В этом-то все и было. Их надо было регистрировать или нет? На Yahoo или где-нибудь еще.

Поиск по одному слову не шел. Надо было впечатать полный адрес, чтобы попасть на страницу.

— Напечатайте полный адрес: www и все в таком духе.

— Сам сделай, — сказал Макинтайр.

Я сделал. Кипджем появился через пять секунд. Там говорилось, что читатель может найти сборник «Черное и белое» и открыть его на рассказе «Близнецы».

Макинтайр откинулся на спинку стула и стал потирать свою бородку. Если лента остановится прямо здесь, я был бы счастлив. Он выглядел, как кто-то, на чей костюм за три тысячи долларов только что блеванули.

Мэндип и Аскари стояли за Макинтайром и смотрели на монитор.

— Теперь Какаку, — сказал я. — Теперь это не звучит так весело, не так ли?

Это заняло чуть дольше, глобус прокрутился несколько раз, но мы были на странице. Целые тонны цифр. Это было прекрасно.

Я вернулся к своему столу и налил чаю.

— Два сайта, — сказал я. — Между ними нет связи. Никакой ссылки. Сделка заключается в том, что если я не пошлю сообщение до семи часов сегодня и не скажу, что со мной все в порядке, тогда электронное сообщение будет выслано нескольким тысячам человек, с указанием обоих адресов и предложением взглянуть на сайты. В сообщении будет предложение, от которого вряд ли смогут отказаться. — Я выдержал паузу в ожидании реакции.

Ничего не последовало. Они слушали меня.

— Это первый раунд, — продолжал я. — Если я дам сигнал о том, что со мной все в порядке, тогда оба сайта будут приостановлены. На время. Есть еще один последний срок. Завершение сделки — завтра. Скажем, в шесть вечера. Дам вам отсрочку. К этому времени вам надо выполнить все мои требования. Или опять же сообщение будет разослано.

Троица заняла свои прежние позиции.

— Очень красиво, — сказал Макинтайр. — Но…

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал я. — Шантажист возвращается за большим. Но это не относится ко мне.

— Заткнись! — рявкнул Макинтайр. — Ты потерял главную мысль. Тебе надо прекратить говорить и начать слушать, потому что я собираюсь сказать тебе, где мы находимся. Пара дебильных сообщений и механизм для их открытия никак не связан с твоей жизнью. Я думаю, что Пабло Точера нажмет на кнопку, и я могу быть уверен, что у тебя больше никого нет. Это все что у тебя есть Бордер.

Он поднял другую руку.

— А вот наша позиция. У нас есть Кэрол Амен и ее мать. Прежде чем Карлштайн лишился головы, он опередил тебя намного. Мисс Амен не звучала очень убедительно, поэтому Конрад принял приглашение на эту волнующую встречу и попросил одного из наших друзей нанести ей визит.

Моя кровь превратилась в лед. Я должен был понять, что сообщение Кэрол на автоответчике было подозрительным, что ей угрожали, когда она говорила это. Мне бы не помешал ингалятор Чарльза. — Что вы с ней сделали?

— Ничего. Пока. А на будущее — ее жизнь может пойти двумя путями. Если сообщения никуда не пойдут, тогда она будет в Индии и будет получать все, что ей необходимо, — еду, приют, телевизор и, может быть, какие-нибудь старые номера журнала «Нью-Йоркер». Ее тело будут уважать. Ей не причинят вреда. Ее не будут домогаться. Она не сможет найти работу. Неплохая жизнь.

— А если сообщения выйдут на волю?

— Об этом не стоит и думать, Фин. То движение, о котором ты размышляешь, между Бомбеем и Штатами, может пойти в обратную сторону. Она будет подвержена такой низости, какую ты вряд ли можешь хотя бы представить, и еще больше — чего ты вообще не можешь вообразить. Она не умрет. Она будет желать смерти, но мы не позволим ей умереть. Мы оставим вентилятор включенным. В какой-то момент, может, ей и удастся убить себя. Но не до тех пор, пока ее худший ночной кошмар будет казаться ей прогулкой по парку.

Меня шокировало то спокойствие, с которым он говорил об этом. Было впечатление, что он играл с какими-нибудь стандартными положениями договора купли-продажи.

Он скривил лицо, пытаясь свести руки вместе.

— Так что, видишь, основываясь на том, что ты предложил, две руки никогда не смогут пожать друг друга. Это пропасть. Самая важная вещь для тебя — Кэрол Амен, даже более важная, чем реабилитация, о которой ты так мечтаешь. Мы отпустим ее, но нет гарантий, что эти письма не вылетят из своего ящика. Но если они вылетят, тогда деточку Амен будут иметь, пока она не разлетится на куски, на низшие формы жизни, которые только что выбрались из канализации. А если они останутся на месте, тогда она останется старой девой до конца своей жизни где-нибудь в Индии.

Мне хотелось убить его.

— Нет, — сказал я. — Кэрол останется здесь, в США. В этом случае письма будут ликвидированы.

Макинтайр покачал головой:

— Не пойдет. Ты всегда будешь угрозой, живой или мертвый. — Он беспомощно пожал плечами. — Ты сам все это сделал, Бордер. Я лишь пытаюсь быть практичным. Я пытаюсь помочь.

Я был в тисках.

— Как я узнаю, что с ней все в порядке? — спросил я.

Макинтайр улыбнулся, услышав отчаяние в моем голосе.

— А деньги? Мое имя? — добавил я.

Макинтайр дотронулся до подбородка:

— Нам надо подумать, как ты узнаешь, что мисс Амен превосходно проводит время. А что до денег, катись куда подальше. Мы не заплатим ни цента. Все умерло с твоим отцом, Бог сгноил его.

В дверь постучали. Появилась секретарша Макинтайра.

— Джим. Я знаю, что вы не хотели, чтобы вас беспокоили, но вас хочет видеть детектив Манелли.

— А, твой друг, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Я встречусь с ним в конференц-зале.

Я не мог не восхититься его реакцией. Впрочем, ее не было. Какое-то время он даже не двигался. Мэндип и Аскари, напротив, вели себя как дети, которых поймали курящими за дверями аудитории.

В углу офиса Макинтайра была дверь, и он направился именно туда.

— Проведите Манелли по кругу, — сказал он. — Не здесь.

Его секретарша кивнула и вышла из комнаты. Когда Макинтайр открыл дверь, он повернулся ко мне:

— Ты же не хочешь, чтобы Манелли надел на тебя наручники? Я тоже не хочу этого. Поэтому я думаю, что мы немного обезопасим тебя. Джесс придет через минуту, чтобы помочь.

— Мне надо позвонить до семи, — сказал я. — Иначе письма вылетят.

Макинтайр закатил глаза:

— Так звони. Я же сказал тебе, что ты в безопасности.

— Ты же не думаешь, что я поверю тебе на слово.

Он снова распростер руки:

— Это пропасть, Фин. Подумай об этом.

Он вышел из комнаты.

Аскари начал ковыряться в зубах зубочисткой. Мэндип просматривал письма, и его дыхание больше напоминало свист.

— А что Карлштайн дал тебе? — сказал я ему. — Что вообще могло связать тебя с ним?

Мэндип даже не взглянул на меня:

— Эти люди любят Индию. Большинство из них всего лишь хотят инвестировать что-нибудь в стране и получать соответствующий процент с этих денег.

— Да кому какое дело до нерезидентных индийцев, — ответил я. — Другая вещь, Чарльз. Другая вещь.

Мэндип подошел ко мне. Его лицо имело синеватый оттенок, все его тело было скрючено. Он выглядел так, словно он умирал, и он знал об этом.

Он взял Ганеша у меня с коленей и прочитал надпись. У меня в паху все сжалось, но он лишь осторожно поставил статуэтку мне на ладонь.

— У меня не было много друзей в Оксфорде, — сказал он. — Сам знаешь, мальчик с севера из средней школы. Наивный. Уважаемый и бедный. А там был этот великий человек — Карлштайн. У него был огромный потенциал и смешной акцент, он не знал никаких ограничений, готов был браться за что угодно, для него не существовало ничего святого. А во время шестидесятых в маленьком приморском северном городке все было свято. Для нас Карлштайн был жемчужиной в навозе, не так ли, Сунил?

— Ты едва можешь говорить, Чарльз, — пробормотал Аскари. — Зачем напрасно расходовать силы?

Мэндип не сводил с меня взгляда.

— Возможно, ты думаешь, о «Близнецах», как о разодевающихся к ужину студентах, попивающих прекрасные вина, едящих редчайшие блюда, приготовленные в соответствии со всеми традициями французской кулинарии и постоянно цитирующих Пруста или Сенеку в оригинале. Да, там это тоже было, ты умен. Но по большей части это было связано с идеями: о классах, о государственности, об эротике, о праве и морали. Мы все любили право, — Боже, мы же все получили красные дипломы. Но такое голодание понемногу перевешивало к более темной стороне данайцев, к Уайльду, к Маркизу де Саду, Геннету, Хаксли и его мескалину — ты можешь догадаться об остальных — вот, диета подобного образа в такой разряженной обстановке должна иметь определенные последствия. — Он засмеялся. — Билл Клинтон и его дымящий косяк. Боже, как бы мне хотелось…

— Но почему ты не оставил все это в Оксфорде? — спросил я. — Почему было необходимо то, что последовало?

— Ах! — В этом выдохе Мэндипа были сотни сожалений, это было, как поднять крышку с пыльного чемодана. — Мы думали, что уже зашли слишком далеко. И открытия с каждым новым шагом показывали, что предыдущий вообще не был чем-то особенным, что он мог быть переделан по-другому, но к этому моменту было уже слишком поздно. И всегда над нами была фигура Карлштайна. Он жил в вакууме идей, реальность, казалось, не могла повлиять на него, не могла притормозить его.

— Но работорговля, Чарльз? — сказал я. — Почему ты не сбежал, не начал все заново, на другой части света? Не изменил имя, не сделал пластическую операцию, не убил себя? Сделал бы хоть что-нибудь, лишь бы не быть замешанным в это.

— В какой-то непонятный момент грехи ошибок стали грехами действий, — сказал он. — Это не была работорговля вначале. Миграционные услуги — там даже была квази-философская теория, которая шла вместе с делами, одна из любимых философий Карлштайна. Во всяком случае, как деньги хотели найти рай, так и люди хотели этого тоже. Карлштайн организовывал контакты со все большим количеством полезных людей, торговцев, богатых покровителей, для разных нужд, если хочешь знать. Сдвиг эмфазы здесь, исключение там. Сам знаешь, что школа в Бомбее была реальна. Она была реальна для Сунила, меня, Джей Джея, твоего отца. Мы немного притворялись, что проституция была периодичной и непредумышленной стороной всего этого, она поднималась из того, что мы могли улучшить в определенных моментах. Мы были заняты, строя свои империи, в конце концов — юридические и судебные империи, и мы позволили себе построить дворцы, прежде чем революция закончилась.

— А мой отец? — прошептал я.

— Карлштайн всегда искал слабости в людях — своем брате, во мне, Эрни. — Мэндип вздохнул. — Он не мог найти слабости в твоем отце. Это злило Карлштайна. Для него это было фундаментальным разрывом метафизики закона. Твой отец стал его проектом. А потом попался файл Эрни.

Недоеденное дело — бомбейский завтрак из лжи и яиц.

— Фин, выпивка добила его. Но он никогда не трогал ту девочку в доме. Он принял муки на себя, пытал себя и в конце разрушил себя.

— И ты убил его, — сказал я.

Мэндип покачал головой:

— Все было не так. Это не было, словно кто-то сказал: Бордер опасен, убить его. — Он повернулся к Аскари: — Скажи ему, Сунил.

— Я не хочу говорить.

— Почему ты готов говорить, Чарльз? — спросил я. — Это потому, что Карлштайн мертв, и ты пытаешься вернуть мне то, что ты задолжал мне как крестный отец?

Мэндип передернул плечами.

Джесс вошел в комнату. Улыбка до ушей.

— Извините, что заставил вас ждать, джентльмены. Хорошо, мистер Браун, сэр. Мистер М хочет, чтобы вы прошли со мной. — Он взял меня под руку и вывел из офиса в приемную.

— Пэтти? — Он кивнул в направление секретаря Макинтайра. — Мистер Браун чувствует себя неважно. Я отведу его в туалет освежиться.

Пэтти покачала головой:

— Мы принесли столько еды, а вы даже не притронулись. Вам надо следить за собой.

— Я стараюсь, — сказал я.

В коридоре Джесс положил большой и указательный пальцы на провод у уха. — Видите это, мистер Браун? Любой идиотизм — и десяток защитников расплющат вас. — Он помолчал. — Вы же британец? Знаете, кто такие защитники?

Я знал. Джей Джей брал меня пару раз с собой на футбол.

Мы обошли угол, пошли по направлению к лифтам и практически столкнулись с бегущим человеком, заваленным кучей документов.

Это был Чак Кранц.

— Ты не в том здании, Чак, — сказал я. Пара документов упала на пол. Я увидел, что там на обложке было написано «ЗАЯВЛЕНИЯ ДЛЯ ПРЕССЫ» красным цветом. И внизу — логотип в виде соединенных рук.

Кранц посмотрел на Джесса:

— Куда ты ведешь его?

Джесс подмигнул:

— В туалет, мистер Кранц. Он чувствует себя неважно.

Кранц улыбнулся:

— Хорошо.

— Не жди чего-нибудь от меня, — сказал я, поднимая эти мошеннические заявления для прессы. — Можешь остаться мальчиком на побегушках Макинтайра.

— Да пошел ты… — сказал Кранц и побежал дальше по коридору.

Мы прошли мимо туалета:

— Это здесь, Джесс.

Джесс засмеялся:

— Прекрасно, сэр. Но это только для персонала.

Мы подошли к лифту. Двери открылись сразу же, как только Джесс нажал на кнопку. Уже внутри он наклонился вниз и повернул ключ.

Моя рука была в кармане, и я понимал, что другого случая может уже не представиться. Джесс был выше меня, но сейчас его голова была ниже, и я мог легко дотянуться.

Я ожидал, что будет треск, как стук от ложки, разбивающей скорлупу яйца. Но когда Ганеш соприкоснулся с затылком Джесса, все, что я услышал, — глухой звук и удивленный возглас.

Джесс упал на пол, и на секунду я замер, как парализованный. Я слышал, как раскололся череп Даминдры Кетана — удар, удар, удар по каменной плите у Башен Молчания, в одно время с моим сердцебиением. Но если Джесс был мертв, у меня бы не было оправданий.

Но не было никакого треска, и не было крови.

Он застонал, когда я вытащил наушник у него из уха и вырвал его из радио.

Я повернул ключ внизу и нажал на кнопку пятьдесят третьего этажа.

Обновление, как сказал Эллис Уолш, когда мы медленно копались в списках клиентов на комитете по решению конфликтных вопросов. Дополнительное место для работников «Клэй», которые успели сесть в спасательные шлюпки.

Прошло менее пяти секунд, прежде чем двери открылись на пятьдесят третьем этаже. Это была пустошь с металлическим полом, которая прерывалась лишь несколькими рабочими столами, уложенными наборами для строительства, ограниченная горизонтом окон. Клубки проводов свисали, как плющ с потолка. В воздухе был запах пыли и рабочих. Но никого не было. Это не был проект, который надо было выполнить за двадцать четыре часа. Изгнанники «Клэй и Вестминстер» будут сбивать подошвы в старом здании, пока новый дом строился в нормальные рабочие часы.

Джесс начал двигаться.

Я подхватил его под руки. Это был убийственный вес для моего сочащегося бедра, которое к этому моменту было как перезрелая дыня, готовая взорваться.

Связать его? Я осмотрелся. Короткие обрывки проводов свисали с потолка. Казалось, было не с чем импровизировать. Провод от его радио? Слишком короткий. Во всяком случае, мне не хотелось, чтобы он застрял здесь на всю ночь, если у него был расколот череп.

Пусть все пойдет своим чередом, решил я.

Я вернулся в лифт, повернул ключ и нажал на кнопку, чтобы доехать до вестибюля.

Когда двери снова открылись, я медленно пошел к выходу.

За главной дверью поблизости я увидел копов.

У Манелли была поддержка.

Я прошел через дверь с выскакивающим сердцем. Не беги, не беги. Мимо копов. Расстояние между нами ежесекундно увеличивалось.

Затем я услышал не «Остановите этого человека!» или «Эй, ты», но безошибочное молчание от узнавания, от нависающей угрозы.

Это было плохо — я начал идти очень быстрым шагом.

Когда я вышел из здания, я увидел, что народа стало меньше. Мне надо было прикрытие, камуфляж. Посмотрев на каток, я увидел, что в ресторане было много народа, официанты сновали через море шумных туристов.

Мне удалось проскакать галопом по лестнице и скрыться в толпе. Я взглянул наверх и увидел двух копов, перегнувшихся через балюстраду. До меня дошло, что детектив Манелли не ожидал найти меня у Макинтайра, в ином случае я был бы окружен мигалками, мегафонами и ударными бригадами. Тем не менее мне надо было использовать открытое пространство, пока оно было у меня в распоряжении, прежде чем все придет в движение и я буду загнан в угол.

Один из полицейских указал на меня. Он увидел меня. Другой прислонил рацию к лицу — прежде, чем посмотрел, куда указывал его коллега, который теперь направился к ступеням.

Я был рядом с идиотским стеклянным пузырем лифта, который поднимал туристов на пятнадцать футов от земли до катка. Растолкав небольшую группу людей с изогнутыми вверх шеями и камерами, нацеленными на здание «Дженерал Электрикс», я просунул руку в щель закрывающихся дверей и разжал их. Ошарашенные люди, которые были в лифте, продолжали лизать мороженое и шуршать сумками с покупками из «Сакса», пока размышляли, закричать ли им, если я вдруг соберусь достать пистолет.

— Все в порядке, — сказал я выдыхающимся голосом. — Опаздываю на свидание.

Казалось, они не поверили мне, но путешествие было слишком коротким, чтобы обсуждать реальные причины моего вмешательства.

Пятая, добраться до Пятой авеню, кричал я себе, когда вперся взглядом в «Сакс» и побежал туда. Но я бегу туда не за укрытием, и не в собор Святого Патрика — желтое такси обеспечит мне мобильное и практичное прибежище.

Машины на Пятой авеню двигались быстро. Но, несмотря на то что на некоторых такси горели таблички «свободно», я знал, что поймать такси будет трудно и займет больше времени, чем я мог себе позволить. Тем более я видел, что был не единственным с такой же целью.

«Чертов ряд нацистских паразитов».

Я повернулся и увидел, как какой-то бомж орал на бедного туриста, который случайно попался на пути его трех тележек из супермаркета, полных пустых жестяных банок.

Не переставая думать о последствиях, я выхватил ручку задней тележки из руки бомжа и толкнул ее в направлении Пятой авеню.

Вряд ли это могло сравниться с «маклареном» на шоссе Рузвельта, но моя версия крушения тоже подошла. В дожде жестяных банок, которые посыпались после столкновения почтового фургона с тележкой, движение на Пятой авеню внезапно остановилось, раздался скрежет и звон битого стекла.

Я побежал между машин и открыл заднюю дверь такси, которое остановилось как раз напротив «Сакса».

— Что происходит? — спросил водитель, поворачивая голову к левой стороне дороги. Он не был особо заинтересован в происходящем.

— Пьяный бросает банки в копов, — ответил я как можно спокойнее.

Он ухмыльнулся.

— Хорошо, — сказал он, нажав на газ. — Куда? — добавил он, немного подумав.

Я был в нескольких кварталах от дома Пабло, но я догадался, что, может быть, лучше проехаться по кругу, чтобы убедиться, что за мной не было слежки. Пабло с семьей уже достаточно досталось.

— А-а-а, угол Пятой авеню и Сорок второй стрит, потом еще кой-куда, — сказал я.

Я посмотрел на часы. Без двух семь. Черт. Я позвонил Пабло.

— Черт тебя подери! — заорал он. — Я уже собирался — я имею в виду Пола — собиралась нажать на красную кнопку.

— Осталось еще две минуты, — возмущенно сказал я.

— Да, но на CNN это не так. Семь было пять секунд назад, ты, чертов ублюдок. У меня чуть не случился сердечный приступ. Боже. Весь мир катится в пропасть, потому что чертов британец не может посмотреть на часы.

«Фин — мистер пунктуальность» принадлежало другой эре.

Пабло еще немного поругался, прежде чем успокоился.

— С тобой все в порядке? — наконец спросил он.

— Все болит, — сказал я. — Даже парик.

— Ты где?

Я посмотрел на водителя. Он слушал радио, и пластиковое окно, которое разделяло нас, было открыто всего на пару дюймов. Я полагал, что он не услышит много, если я начну говорить на пониженных тонах и мой рот будет рядом с микрофоном.

— Пятая авеню, у меня проблемы.

— У тебя проблемы с тех пор, как я знаю тебя.

— У тебя тоже. Убери женщин и детей из дома, сотри с компьютера, сколько сможешь, и жди меня на углу твоей улицы и Лексингтон-авеню.

— Фин, а что мне сказать Джулии?

Я еще больше понизил голос:

— Скажи, что твой босс увозит детей из Бомбея в Штаты. Как проституток. Рабов, Пабло.

— Я не слышу тебя.

— Просто убери их из дома и жди меня на углу Лексингтон. Я скоро буду, — я отключил телефон.

Внезапно я почувствовал себя виноватым перед бомжом и его банками. Он орал на туриста, не так ли? Это было не по-соседски. И все же это не гарантировало того, что его бизнес должен был сгинуть в потоке движения.

49

Пабло не было на углу улицы.

Я вылез из такси. Какое-то время я стоял и шепотом проклинал все на свете. Прохожие странно смотрели на меня.

Мне было все равно. Без Пабло я был нигде.

— У тебя что, на твоей чертовой голове нет глаз?

Я хотел обнять его.

— Где ты был? — спросил я.

Он показал на автостоянку на другой стороне улицы.

— Я махал руками как сумасшедшая мельница, тупица. Боже. И ты стоишь здесь и похож на дорожный знак.

— Где остальные?

— По пути в Вермонт. У нас на берегу озера Чамплейн есть небольшой охотничий домик. Они полетят на самолете из Ла Гвардия до Берлингтона.

Чертовски далеко, но чем дальше, тем лучше.

— Где машина?

Пабло слегка шлепнул меня по щеке:

— На стоянке, а где же еще? Я не собираюсь оставлять серебристый «ягуар» без присмотра, чтобы какой-нибудь придурок разбомбил его, после того как покончат с моим домом.

— Прости, Пабло.

— Не стоит, Фин, — вздохнул он. — Мне следовало все проверить, прежде чем лезть к большим парням.

— Они тебя недостойны.

Он улыбнулся:

— Я знаю.

— Нам надо вернуться в дом, — сказал я. — Я должен уладить пару вопросов, — я потрогал парик. — Ужасно хочется избавиться от этого.

Пабло достал огромную связку ключей из кармана:

— Куда потом?

— Центральный остров.

Он постукивал ключами по ладони. Должно быть, они весили целый фунт. Боже, наверное, это было больно.

— Ты чертов британец. Ты же не хочешь сказать, что мы пойдем в дом Макинтайра?

— Просто дай мне ключи, Пабло. Я пойду сам. Вернусь через пару секунд.

Он поболтал ими в воздухе перед моим носом, а потом резко отдернул руку, когда я пытался выхватить их.

— Еще не родился такой человек, который может войти в мой дом, если он закрыт. Пошли.

Когда мы подъехали к будке офицера Миллера, уже стемнело. Я спрятался за передними сиденьями под двумя или тремя пальто и свитерами. Там было жарко, как в аду.

Я услышал голос Миллера. Веселый, но любопытный.

Пабло объяснил, что он едет в яхт-клуб. Там собирали старую одежду для благотворительности. Пабло еще добавил, что это было для детей.

Я надеялся, что офицер Миллер не обратит внимания на то, что одежда на задних сиденьях была для довольно больших детей.

Миллер и Пабло поговорили о погоде, о делах в яхт-клубе, о том, что дети бегают без присмотра, об обезглавленных трупах в «тойотах». Миллер сказал, что он сожалеет, что это произошло вне его юрисдикции, и добавил, что машина не доехала всего нескольких футов до его будки. Казалось, что это будет тяжелое лето. Он будет счастлив, когда наступит первое сентября — День Труда, и все поутихнет.

Пабло принялся рассказывать о его лодке.

Я услышал, как открылась дверь будки, затем приближающиеся шаги.

Черт, только не это.

— Да вот и она, — услышал я голос Пабло, очевидно, он показывал фотографию лодки.

— Красивая, — сказал Миллер. — Мне бы никогда не захотелось сходить на берег, если бы у меня была такая лодка.

Опять послышались шаги и обмен приветствиями. Затем я почувствовал, как машина поехала вперед.

— Тебе нравится твоя лодка, — сказал я, выползая, как медведь после зимней спячки, весь покрытый потом.

— Я люблю ее, — сказа он и быстро добавил: — практически так же сильно, как и Джулию. Он положил фотографию на руль. «Джулия I». В глазах Пабло была видна страсть. — Знаешь, — сказал он, — когда Макинтайр узнал, что у меня есть лодка, он сказал, что мне не доведется воспользоваться ею. Я буду работать слишком много. Во всяком случае, он признался, что он ненавидел лодки. Какого черта он держит здесь дом, если он не любит лодки? — Он убрал фотографию в бумажник. — Ублюдок.

— Можно спросить тебе кое о чем, Пабло?

— Вперед, — мило сказал он.

— Когда Макинтайр заставил тебя взяться за мое дело, что было тогда у тебя на уме?

К моему удивлению, он не стал колебаться. Никакого «О Боже», никакой брани.

— Сотрудничество, Фин. Чистое и простое. Я первый человек в семье, который чего-то добился. Не просто имею деньги, но являюсь важным человеком. — Он снял руки с руля и потер лицо. — Это немного затуманило мой ум.

Мы проехали яхт-клуб Сиванака. Пабло вывернул шею, чтобы полюбоваться видом.

— Это должно быть превосходно, — прошептал он.

— Почему ты не присоединишься к ним? — спросил я.

Он смотрел вперед.

— Не их типаж и слишком далеко от дома. — Он немного притормозил. — Это твой дом?

Мы объехали поворот дороги, и впереди земля уходила в долину, полную комаров. Дом Карлштайна находился за ней, он был тенью на фоне заката. Слева от нас дорога огибала холм, потом шла немного вниз, прежде чем переходила в грязную дорогу, которая вела на вершину уступа. Силуэт большого дома вырисовывался на фоне темнеющего неба.

Я надеялся, что между его остроконечных башен будут громоотводы, чтобы молния не могла разрушить его башенки. Дом Ашера, мотель Бейтса.

Но все казалось спокойным.

А внутри? Деревянная отделка и эхо. Комнаты прислуги, идиотских адвокатов, выключатели времен царя Гороха. Большие открытые камины. Неприятные портреты мужчин с бородами и женщин в огромных платьях.

Царство мышей. Пыль в углах. Двухсторонние зеркала на стенах. И что-нибудь еще в углах, темных щелях, в подвале? Люди. Маленькие люди. Жестокие эльфы у отправного пункта в ад. И Кэрол?

— Куда тебя довезти? — спросил Пабло.

Я не хотел подбираться слишком быстро.

— Остановись где-нибудь здесь.

Пабло съехал с дороги на поросшую травой обочину. Пластиковые цилиндры защищали ряд маленьких деревьев от животных, но не от «ягуара». Пабло припарковался на трех из них.

Он улыбнулся мне:

— Недавно я посадил четыре деревца в Центральном парке, — сказал он. — Поэтому, я думаю, у меня еще осталось одно в запасе.

— Здесь нас могут увидеть, — сказал я. — Макинтайр знает, на какой машине ты ездишь?

— Кроме как о лодке, Макинтайр вообще ничего не знает обо мне. Он даже называет Джулию — Конни. — Он снова поскреб подбородок. — Итак, теперь мы наблюдаем?

Я пообещал, что мы больше не будем ничего делать сегодня вечером. Понаблюдаем за домом, посмотрим, есть ли там кто-нибудь. Сделаем пару логических выводов. И придумаем, что делать дальше.

Я достал бинокль, отделанный резиной. Он был немецкий и очень хорошего качества.

— Я одолжил у тебя это, — сказал я. Я одолжил пару вещей из морского рюкзака Пабло в гостевой комнате.

Из двух зашторенных окон падал свет. Я даже смог разглядеть форму машины рядом с темной аркой, которую я принял за входную дверь.

Я положил бинокль на колени.

— Может, они уже уехали, — сказал я, — или просто забыли выключить свет.

— Ты думаешь, что они занимались чем-то в доме? — спросил Пабло.

По крайней мере Карлштайн и Макинтайр — да. Но это не было основным его назначением. Это был лишь подготовительный этап. Это дом на полпути к чему-то, как сказал Эрни.

— Может, мы приехали слишком поздно, — пробормотал я. Хотя вряд ли. — Если им надо было перевезти людей и какие-нибудь вещи, им пришлось бы ехать мимо офицера Миллера, не так ли?

— Он бесполезен. — Пабло отвернулся от дома и стал осматривать залив через бинокль. — Но ему понравилась моя лодка. Будем это тоже учитывать.

Я ударил Пабло по руке.

— Лодки, — сказал я. — Конечно, они перевезут всех по воде.

— И им надо выбираться ночью.

Тихий уход с базы, дальше проплыть к проливу у Лонг-Айленда и — в другое укрытие.

— Мне надо осмотреться, — сказал я.

— Там ничего нет, — сказал Пабло, после того как он осмотрел все еще раз в бинокль.

— Не отсюда, — сказал я. — Обойти дом. Там должны быть следы, или улики, или что-нибудь.

— Мне казалось, что ты сказал, что мы осмотрим все из машины.

— Я сказал, что мы просто посмотрим. Я не говорил, что мы будем делать это из машины.

Он немного помолчал:

— Мне пойти с тобой?

— Нет, оставайся здесь. — Я не хотел бы, чтобы мне мешали. — У меня с собой мобильник.

— Ага, мой мобильник, — сказал Пабло. — А чем мне пользоваться, жестяной банкой?

— М-да, — печально сказал я.

— Все в порядке. Я взял мобильник Джулии.

Я взял сумку с заднего сиденья и вышел из машины.

— Что у тебя еще там? — Пабло пытался схватиться за край сумки, когда я проходил мимо его открытого окна.

— Ты можешь воспользоваться театральным биноклем, — сказал я и ушел.

В том месте, где был перекресток, я пошел по направлению к дому Карлштайна, поглядывая на вершину холма. Здесь был плохой обзор, и я видел лишь второй этаж здания, все остальное было скрыто холмом.

Теперь, когда я уже знал куда идти, расстояния казались меньше, чем в прошлый раз, и у меня не заняло много времени добраться до зеленых ограждений, которые росли вдоль трека с гаревым покрытием. Я не обращал никакого внимания на москитов, но у меня ужасно болело бедро, и это замедляло мой ход. Сложно было игнорировать такую боль. Антисептика было недостаточно, сказала Джулия. Мне нужны были антибиотики.

Дом Карлштайна выглядел пустым, в гараже не было машины, не было и света. Он был мертв. И все же его аура нависала над этим местом.

Я снова обошел дом и вышел на палубу. Я бегло посмотрел на то, что я сделал с задним окном. Черная масса жуков и комаров собралась на пропитанной медом газете.

В проливе Лонг-Айленда то зажигались, то гасли огни на лодках, возвращавшихся в порт.

Я посмотрел на край палубы. Там была лишь небольшая полоска пляжа, устланного бетонными плитами между водой и кустами ежевики, а также там, в темноте, была видна галька.

Внезапно я понял, что это не была просто свалка. Все это дерьмо лежало там по какой-то причине. Чтобы не привлекать внимания посторонних.

Я спустился по ветхой лестнице на пляж.

Идя вдоль береговой линии, я наступал на останки давно умерших крабов, похожих на останки динозавров, и слышал хруст устричных раковин, когда чайки поднимали их в воздух, а затем бросали на камни. Потом я набрел на мусор человека: пустые банки, пивные бутылки, туалетная бумага, женские прокладки. И огромные камни. Злобное серебро луны окутывало их жесткие края светом, отбрасывало искорки, как ржавые открывалки в отточенный рельеф.

Пляж превращался в широкую полосу песка, которая выходила в залив.

Я слышал какой-то шум. Голоса? Слышалось скобление, хлопки.

Все, что я видел, — точки света над поверхностью воды. Некоторые двигались, некоторые стояли на месте. Еще парусные лодки? Я не мог сказать определенно.

Я согнулся и подошел поближе.

Это были не лодки, люди держали огни. Казалось, что они плывут над водой. Потом я понял, что они были на песчаной косе.

Я был на расстоянии ста футов от основания небольшого уступа позади дома. Я пошел к нему. Казалось, что здесь не было никакого мусора. Очевидно, Макинтайр не хотел, чтобы ближайшие окрестности напоминали строительную площадку.

Шум прекратился. Огни уже не двигались.

Поглядывая на неподвижные огни в заливе, я прижался к карнизу уступа, чувствуя, что песок превратился в жесткую скалу на топкой основе. Стебли травы шуршали, когда я шел по ним, и то там, то здесь с негодующими воплями взлетали птицы.

Я слышал крики. Я все еще пригибался под навес уступа. Даже если я встал бы и стал махать руками, маловероятно, что меня могли увидеть. Но те, которые были на песчаной косе, были, скорее всего, удивлены криками птиц, и явно им хотелось бы знать, что могло так спугнуть птиц.

Где-то грохотал и ревел двигатель лодки, за ним были еще несколько таких же. Целая флотилия. Отступающая армада. Я видел, как огни быстро неслись из залива и затем переходили в пролив.

Люди, оборудование. Больше ничего не осталось.

Была ли Кэрол запихнута на одну из тех лодок? Знала ли она, что Макинтайр собирался сделать с ней?

Я пошел дальше, вдоль края ущелья. Он был всего двадцать футов в высоту, но казалось, что на него было невозможно забраться.

Вдруг послышался еще шум. Я остановился.

Он был рядом со мной. Может, животное. Но в полосе травы не было ничего видно, тростник не шевелился и не пригибался к земле.

Я задержал дыхание.

Послышалось хныканье, хруст. Всего в нескольких футах от меня.

Я пошел на звук. Что бы это ни было, оно слышало меня. Оно могло или убежать, или атаковать меня, если бы хотело. Но я оставался неподвижным.

Я раздвинул тростник. Маленький сверток лежал, дрожа на болотистой подстилке из камыша, как ежик-переросток, свернувшийся в калачик, чтобы его никто не трогал. Я чувствовал, как его страх передавался мне.

— Все в порядке, — прошептал я.

Комочек все еще оставался свернутым. Я тихонько дотронулся до него. Почему-то мне все еще казалось, что это было животное, хотя я уже ясно понимал, что это был человек.

Появилось лицо. Огромные женские глаза поблескивали в тусклом лунном свете, искрились в его лучах, расширенные от ужаса.

Это было лицо кого-то чуть больше ребенка. Уголок ее рта был вялым. По правде говоря, половина ее лица выглядела как мешок. Если бы она была старше, кто-нибудь сказал бы, что ее ударили. Но детей ведь не били. Или нет? Я посмотрел на нее поближе. Ее щеку пересекал шрам. Но все же она была красивой, все еще узнаваемой — девочкой с фотографии Раджа. Лесная нимфа моего отца.

Я положил сумку на землю и прикоснулся к ее плечу.

— Приити?

Она немного разогнулась.

— Кто вы? — Ее голос был очень слабым, это был беспомощный шепот.

— Я друг твоего брата. Радж просил, чтобы я нашел тебя.

И я нашел ее. Я искал другого человека, но нашел именно ее. Хотя это была лишь часть обещания, данного Раджу. Когда огонь уже пожирал его, он молил меня защитить ее.

Приити выглядела, словно она была сильно больна.

Приити немного присела.

— Я ничего не слышала о брате. Вы говорите, что вы его друг. Как он?

Я не знал, что сказать, хотел солгать, но ее открытый, ранящий взгляд сделал это невозможным.

— Он умер, Приити, — сказал я. Я протянул руку к ее маленьким пальцам и сжал их. — Прости.

Она сидела неподвижно, а ее рука была обмякшей.

— Я чувствовала это, — сказала она. — Я почувствовала, как его сердце прекратило биться. Сердцебиение брата чувствуется в груди сестры. — Она подняла на меня глаза. — Как он умер?

Его босс связал его и запалил как факел.

— Сгорел в пожаре.

Она вытащила руку из моей ладони и приложила ее к щеке.

— Кто-то обжег меня однажды, — прошептала она. — Теперь я знаю почему. Это было для того, чтобы я почувствовала боль Раджа.

— Что здесь произошло, Приити?

— Они перевезли нас. Они сказали нам, что нас переместят в безопасное место, где нас не смогут найти люди из миграционной службы. Затем нас снова отправят на работу. Но они сказали, что я не смогу найти работу, — она прикоснулась к лицу. — Из-за этого… мне кажется, они хотят убить меня. Поэтому по пути к лодкам я сбежала.

— Там была белая девушка?

Она покачала головой:

— Все из Индии. Нас приблизительно пятнадцать человек, мальчики и девочки.

— Дом пуст? — спросил я.

— Я не знаю. Я никого не видела, но мы прошли лишь через небольшую часть дома, прежде чем вышли сюда. — Она показала на утес. — Мы спустились по ступеням на пляж. Они были очень опасными. Одна из девочек упала. Тогда я и побежала. — Она снова свернулась в клубок. — Надеюсь, с ней все в порядке, — прохныкала она. — Это место боли. Я не могу поверить, что мистер Аскари послал бы меня сюда, если бы знал, что здесь творится.

Поговорить об истинной природе Сунила Аскари можно было бы чуть позже.

— Я хочу, чтобы ты подождала меня немного здесь, — сказал я. — Если я не вернусь через час, тогда иди по пляжу, пока не дойдешь до дома. Обойди его и иди по тропинке, пока не дойдешь до дороги. Там увидишь припаркованную серебристую машину. В машине сидит мужчина. Он друг. Оставайся с ним, и с тобой все будет в порядке.

Приити свернулась еще крепче в клубок.

— Я не пойду к человеку в серебристой машине. Я пойду только с тобой. Или сама, если ты не вернешься за мной.

— Я вернусь.

Я практически прошел мимо расщелины в скале, прежде чем заметил ее. Ржавая лестница была приделана вертикально к уступу, она была узкой, мерзкой на вид и очень ненадежной.

На скате уступа висела толстая веревка. Посмотрев наверх, я увидел, что веревка была приделана к чему-то на вершине холма.

Может, сиденье. Может, лебедка.

Веревка просто болталась. Там не было никакого крюка, ничего. Осмотрев, что было рядом, я мог сказать, что там происходило очень много разных вещей. Галька и песок были истоптаны и разметены. Ногами и тяжелыми объектами.

Я поставил ногу на первую перекладину лестницы. Мое бедро взорвалось новым приступом боли, и я отставил ногу назад на песок.

Двадцать футов было не так уж высоко, но в моем состоянии это было все равно, что вторая ступень сложности альпинистского маршрута.

Я вытащил пару вещей из сумки, затем закинул ее в тростник и снова стал подниматься. Я выдохся, и мои глаза были затуманены потом.

— Даже не пытайся двигаться.

Луч света достиг меня одновременно с голосом. Верх лестницы был белым бриллиантовым свечением мощного фонаря или прожектора.

У меня онемели конечности, я прикрывал руками глаза, пытаясь разглядеть хоть какие-то черно-белые очертания.

Кто-то вошел в луч света, перекинув тело через край лестницы, и стал спускаться. Я не мог видеть, кто это был. Я уже был уверен в этих мощных движениях мускулистых ног, которые твердо ставили себя на каждую перекладину лестницы.

— Притащи его сюда, — прокричал кто-то сверху. Макинтайр?

Затем я увидел, что мелькнуло что-то белое: большой квадратный головной убор сзади обритой головы.

Джесс спрыгнул с последних трех ступеней, подошел ко мне и, не сказав ни слова, сильно ударил меня в живот.

Когда я упал на песок, хватаясь за живот, Джесс стоял и потирал кулак.

— Чертовы адвокаты, — прошипел он.

— Прекрати ребячиться, Джесс, — послышался голос сверху холма. Злой, диктаторский. Это определенно был Макинтайр. — Просто притащи его сюда.

Джесс схватил меня за воротник и рванул наверх.

— Забирайся на лестницу, мерзавец.

Я прислонился к холодным ржавым перекладинам и почувствовал, как по моему подбородку потекла кровь. Мои ноги начали взбираться на лестницу. Я слышал, как в отдалении летели птицы. Казалось, что это были не утки, а грифы, которые готовились к следующему приему пищи.

— Я не могу двигаться, — прохрипел я.

Джесс оттянул руку назад, словно собирался ударить меня, потом остановился и осмотрелся вокруг.

— Тогда нам придется немного помочь тебе, а? — сказал он.

Схватившись за конец болтающейся веревки, он в момент затянул тугой узел, который набросил на мою шею, а затем еще и плотно укрепил его.

Он поднял голову.

— Запустите лебедку, мистер М, — прокричал он. Затем он похлопал меня по щеке. — Вперед, старина. Экспресс услуги до верхнего этажа. На этот раз без остановок.

Когда он стал взбираться по лестнице, я начал тянуть веревку, дергать ее, пытался порвать ее, так как она сильно впилась мне в шею.

Я пытался закричать, но смог лишь прошипеть что-то невнятное.

Когда я почувствовал, что мои ноги отрываются от земли и бьются о скалу, у меня было впечатление, что моя голова взорвется. Я вцепился в узел, пытался просунуть пальцы между жесткой веревкой и моей плотью, но не было никакой разницы. Вокруг моего горла сжимались тиски, а в моей голове все искрило, словно там был фейерверк.

В моей голове проносились мысли, а затем я вообще уже ни о чем не думал.

Первое, что я почувствовал, — движение. Мир двигался. Пролетал мимо меня. Затем боль. У меня было такое впечатление, что моя спина была в огне.

Я попытался сглотнуть. Но петля все еще сжимала мою шею, как тиски, и меня начало тошнить. Я хотел потрогать горло, почувствовать его, успокоить его. Почувствовать прикосновение кожи к коже. Но мои руки не слушались меня, они удерживались чем-то над моей головой. Мне казалось, что меня повесили на вешалку.

А мир продолжал двигаться. Мимо меня мелькали картинки. Столы, на одном стоял черный телефон, как у моего деда, на другом — огромная китайская ваза, пестрящая желтыми и белыми цветами.

Затем я увидел большую лестницу. Огромное венецианское окно красовалось на верху лестницы, где находилась площадка. От нее вели уже две лестницы.

Ко мне начали возвращаться мысли вместе с притуплённой возможностью анализировать происходящее. В конце концов я пришел к выводу, что мир вокруг меня не двигался. Двигался я. Джесс тащил меня за кисти рук. Картины, столы, ваза, телефон были ориентирами дороги в ад.

Где-то звонил телефон: современный, электронный, не соответствующий внутреннему убранству дома.

Я почувствовал, что кто-то копался в моем кармане пиджака и достал мой сотовый. Шум внезапно стал невыносимым.

Я посмотрел наверх и увидел, что Макинтайр долго смотрел на экран телефона, а потом нажал кнопку. Он послушал какое-то время, затем выключил его и аккуратно положил его под каблук. Затем он со всей силы ударил по телефону, который разлетелся вдребезги.

Он повернулся к Джессу и кивнул.

Джесс в свою очередь пнул меня носком ботинка.

— Будь хорошим мальчиком, пока меня не будет. — Он прошагал через холл и немного помучился с огромным замком на входной двери.

Я услышал, как по дому разнеслось эхо, когда за ним закрылась дверь.

— А я думал, что мы договорились, Фин, — сказал Макинтайр.

Я смог только прохрипеть что-то неразборчивое.

Макинтайр сказал:

— Да, ты расстроил Джесса, ударив его по голове.

Я услышал шаги дальше по коридору. Я пытался двинуться, но у меня все болело.

— Тебе следовало держаться подальше, Фин. — Это был голос Мэндипа, но я чувствовал, что он был не один. Я повернул голову и посмотрел вверх.

По обеим сторонам от Кэрол стояли Мэндип и Аскари. Ее лицо было таким же ничтожным, как и ее спортивный костюм, тот же, что она носила в Святой Сесилии.

— Фин, — прошептала она. Я с трудом расслышал ее. Она начала двигаться ко мне.

Аскари схватил ее за волосы и оттащил назад.

Я открыл рот, чтобы закричать на него. Я извивался от ярости, сознавая свое бессилие что-либо сделать.

Макинтайр присел на корточки около меня.

— У тебя есть предположения, сколько она будет стоить хорошему клиенту? — сказал он. — Было бы неплохо, если бы у нас была мамаша: пара. Как вазы и свечи, более ценные, когда есть пара. — Он ударил меня по ребрам. — Немного макияжа вокруг глаз, подкрасить губки. Они могли бы танцевать вместе, раздевать друг друга. — Эрни сказал, что он хотел потанцевать с феями развращенный танец. — Может быть, помылись бы вместе. Эдип станет Эдипой. Боже, у меня встает от одной мысли об этом. — Казалось, что он выбросил эту фантазию из головы и выпрямился. — Ну, хотя бы она у нас есть.

Я снова стал извиваться. Макинтайр поднял меня.

— Вот, дай помогу. Посмотри на свою возлюбленную.

Он протащил меня по полу и прислонил к отделанной деревом стене. Я чувствовал запах полировочной жидкости. Он раздражал мое горло, и меня опять начало тошнить.

— Ты когда-нибудь заставлял Кэрол заниматься сексом втроем? — спросил он. — Боже, я бы стал уважать тебя за это.

— Переходи к делам, Джим, — сказал Мэндип. Он сильно нажал на ингалятор, словно его легкие не могли справиться с его собственной вонью.

Я немного мог двигать ногами и руками. Я больше не чувствовал себя парализованным. Аркан все еще был на моем горле, но теперь я уже мог нормально дышать.

Открылась входная дверь, и появился Пабло. Джесс подталкивал его в спину. Снаружи доносился треск. Он был таким знакомым, но я не мог вспомнить его.

— Он был недалеко от дома, мистер М, — сказал Джесс. — Вылез из своей милой серебристой машины.

Пабло взглянул на Кэрол, затем посмотрел на меня:

— С тобой все в порядке?

— Нет, — просипел я.

Треск превратился в постоянные толчки, которые проходили через весь дом. Я чувствовал, что они пульсировали сквозь мое тело.

Макинтайр поднял глаза к потолку.

— Они здесь, — он повернулся ко мне. — Как я сказал, у нас была сделка. Я юрист, ты юрист, и мы ударили по рукам.

— Отступление не является сделкой, — сказал я, прерывисто дыша.

Макинтайр пожал плечами:

— Ну, и какую позицию ты теперь занимаешь?

Он подошел к Пабло и похлопал его по спине:

— Ты теперь у нас во главе, Пабло. Ты теперь большой человек. С этого утра ты партнер. Будет что отпраздновать с Конни. — Он повернулся к Мэндипу и Аскари. — Его жена. Хороший семьянин, мы любим таких в руководстве.

— Мне не нужно партнерство. — Слова Пабло были едва слышны из-за оглушающего шума, доносившегося с улицы. — Мне нечего с вами делать.

— Время вышло, мой латинский друг. — Теперь на лице Макинтайра была лишь угроза, улыбку как смыло. — Ты возьмешь кепку, и тебе придется носить ее. А если ты этого не сделаешь, эту леди будут насиловать до тех пор, пока она не развалится на части. И, чтобы подтвердить сказанное, ты с Конни будешь каждый день получать посылку в виде кусочка одного из детей, которых мы только что вывезли отсюда.

Пабло посмотрел на меня.

— Давай, — сказал Макинтайр. — Посоветуйся с ним. Он уже должен понять смысл слова «отступление».

— Делай, как он говорит, Пабло. — Я не знал, слышал ли он меня. Весь дом содрогался от шума. Там был вертолет, а может, и два.

Это объясняло назначение уродливой асфальтированной площадки перед домом. Макинтайр ведь ненавидел лодки, или нет? А поездка на машине означала, что надо будет ехать мимо этого придурка Миллера.

Кэрол вырвалась из рук Аскари и подбежала ко мне. Она упала мне на грудь. Она осматривала мое лицо, нежно гладила мою шею.

Она повернулась к Макинтайру.

— Зачем? — сказала она. — Вам что, недостаточно? Что вам еще надо? Вы заберете наши жизни, что дальше? Когда вы остановитесь? — Она встала и начала двигаться к Макинтайру. Ее руки были полувытянуты в мольбе, а не в угрозе.

Джесс выступил вперед и ударил ее наотмашь. У Кэрол подкосились ноги. Джесс стоял над ней как гордый матадор.

— Это не из-за убийств, Кэрол, — сказал я. — Это все из-за чего-то худшего. Для тебя. У нас нет выбора. Они убьют меня, что бы ни произошло.

Джесс подошел к входной двери и открыл ее, позволив Кэрол подползти ко мне. В дом, как шторм, ворвался шум и треск. Я почувствовал, как влажные щеки Кэрол прижались к моим, как она погладила меня по голове, опаленной пожаром. Ее волосы развевал ветер, и было впечатление, что ее как будто сдувало от меня. Но это был Джесс, вырывающий ее из моей хватки.

Сквозь волосы и увечья, слезы и отчаявшееся лицо я видел, как двигались ее губы. Но я не мог слышать ее.

Я попытался встать, подняться при помощи стены.

Макинтайр выкрикивал план действий в ухо Джессу, показывая туда и сюда, направляя всех в определенные места, чтобы все нормально расчистить.

Аскари подозвал Джесса и взял у него пистолет, который торчал из-за ремня. Он кивнул и позволил Джессу выйти через входную дверь, затем встал надо мной и направил пистолет мне в голову. На его лице не было никаких эмоций.

Он пнул меня и помахал пистолетом вверх, показывая, что он хотел, чтобы я встал. Да пошел он.

Он пнул меня сильнее. Я начал пытаться встать. Внезапно я почувствовал, что Мэндип положил руки мне под мышки. Его лицо было серо-синим, кожа напряжена от постоянной борьбы его губчатых легких за воздух. Он помог мне встать и повел меня к двери. Его руки были очень слабыми. Кто поддерживал кого?

Снаружи был ураган. Не было лишь дождя, лишь ветер встревоженной жаркой ночи и пронзительный свист двух вертолетов, стоящих очень близко друг к другу, их лопасти практически соприкасались.

Я взглянул вверх. Скрылась даже серебристая луна. Не было видно и звезд. Как это было возможно? Был прекрасный день, ни облачка.

Боже мой, где же были звезды?

Аскари начал покачивать пистолетом вниз. Другой рукой он прикрывал свою голову.

Какого черта он…?

Я почувствовал, как воздух яростно проносился мимо моей головы.

Почему он беспокоился, снесет ли мне голову лопастями? Я подумал о неудобствах. Они вычистили дом. Это был теперь высококлассный приют отшельника на Лонг-Айленде. Мои мозги на асфальте могли привлечь внимание полиции, если они собирались заглянуть сюда.

Как же они хотели убить меня?

Аскари втолкнул меня через дверь вертолета. Внутри все напоминало переполненный задний салон на дешевой авиалинии. Кэрол уже сидела на одном сиденье, ее голова была откинута назад на подголовник. Казалось, она была без сознания. Над ней стоял Джесс. Он отошел от нее, и теперь я увидел шприц у него в руке. Значит, только что принесли освежающие напитки.

Пилот в шлеме сидел на своем месте как статуя. Хороший дворецкий, в плотной шляпе, который ничего не видит, ничего не слышит.

Джесс толкнул меня в пустое сиденье, достал склянку с жидкостью и воткнул в нее иглу. Я чувствовал бугор под ногами. Взглянув вниз, я увидел, что это был мешок с песком.

Значит, меня хотели вытолкнуть из вертолета и утопить в море.

Через шум я услышал крик.

Это был Аскари. Он жестикулировал Джессу, который отдал пистолет Мэндипу, и указывал на другой вертолет. Я увидел, что туда забрались Макинтайр и Пабло.

Мэндип летел с нами? Четыре места. Но было пять человек. Включая Джесса и пилота. Эта птичка сможет подняться с таким весом? Или Мэндип будет последним на борту спасительного вертолета, последний человек на крыше посольства США в Сайгоне? Его задача проследить, как мы взлетим?

Я опустил руку в карман.

Через мгновение я буду мертв. Интересно, я вообще осознаю момент смерти?

Юристы любят использовать латинизмы, когда нельзя определить точное время совершения преступления. Они говорят sine die[12]. Ни дня. Это не означает, что этого не произойдет, просто ты сам не знаешь, когда это случится. С того момента, когда прожектор ослепил меня на пляже позади дома, я сказал себе, что, может, еще будут лучшие времена. Я сказал себе — на неопределенный срок.

Теперь время было зафиксировано. Все происходило сейчас.

Я зажал в руке короткий цилиндр и не отводил глаз от Джесса, когда нащупывал крышку. Он повернулся ко мне, в руке был шприц, это было словно отголоском Даминдры Кетана у Башен Молчания. Но на этот раз я не собирался втыкать шприц в моего убийцу.

Джесс подозрительно посмотрел на меня, как будто почувствовал что-то неладное.

Я вытащил цилиндр, отвернул крышку и, наклонившись вперед, бросил его между ног пилота. Я слышал, как цилиндр скакал по педалям, носился по полу.

Если сильно потрясти банку «Будвайзера», гейзер, который вырвется наружу, когда потянешь за ключ, может быть удивительным.

Но это не была банка «Будвайзера». И вместо пива цилиндр распрыскивал огонь. И оповестительный огонь не должен вести себя как хорошие бенгальские огни. Цилиндр должен выпустить шарик фосфора или чего-то еще на тысячу футов в воздух. И предполагается, что даже с луны будет видно рождение новой звезды.

Пилот абсолютно не нуждался в объяснениях. Он уже выбрался из вертолета. Парашют лежал на площадке, а он уже был далеко.

Джесс тоже пытался выбраться, но он был в неудобной позиции между передним и задними сиденьями.

Мне было некуда деваться.

Я наклонился через проход и попытался закрыть собой Кэрол.

В замкнутом пространстве взрыв был оглушительным. Я почувствовал, как по моей спине прошла тепловая волна. Весь вертолет трясло.

Кабина наполнилась плотным дымом, который вытекал из открытых дверей. Если бы эти двери были закрыты…

Я развернулся, схватился за Кэрол и перетащил ее через переднее сиденье.

Я задыхался и был в ожидании, что появятся остальные, которые закончат то, что они начали. Мое тело схватили, отпустили. Со мной было покончено.

На моих плечах появилась пара рук. Старых рук.

Они тащили меня. Сильное вытягивание рук из моего тела.

Я упал на асфальт.

Дым развеивался, и я увидел, что Мэндип пристально смотрел на меня.

Бледное лицо, старое, старое лицо, овеянное отчаянием.

Он сильно закашлялся, стал качаться, а затем побежал, размахивая руками, на второй вертолет, который начал отрываться от земли, неуверенно покачиваться. В окне позади пилота показалось лицо. Чье лицо? Пабло? Макинтайра или Аскари?

Я подполз к Кэрол. Она выглядела, как спящий ребенок, который выпал из кровати и даже не проснулся. Я убрал волосы с ее лица.

Поблизости тело вертолета истекало жидкостью и было разорвано, как в случае тяжелейшего прободения желудка. Я был в трансе. Мне надо было двигаться, отодвинуть себя и Кэрол. Но я не мог.

В отдалении от нас второй вертолет летел по направлению к проливу. Вскоре треск лопастей вертолета сменился воем сирен. Целый оркестр звука и света появился над изгибом холма, как суфлер из ямы старого театра Бродвея.

Я решил, что полицейские смогут потушить вертолет. Это была их работа.

50

Детектив Манелли был в замешательстве.

У него была Кэрол без сознания (вернее, у него ее больше не было, карета «скорой помощи» увезла ее в больницу). Перед ним возвышалась куча грязи, и вокруг сгоревшего вертолета были разбросаны куски человеческого тела. Вертолет теперь утопал в пене. Как я догадался, это были остатки Джесса. Должно быть, он проигнорировал совет Аскари и прыгнул вперед, когда выбирался из вертолета, попав под его вращающиеся лопасти. Странно, что человек может не замечать очевидного. Я не замечал всего этого бардака, пока Манелли не указал мне на него.

Рядом с детективом стоял старый мужчина, который едва мог дышать, а уж тем более говорить.

Как-то раз он сказал, что у него был дом, в котором тихо, как в могиле.

— У меня есть ты, — Манелли поставил ногу на подножку машины «скорой помощи», в которой я сидел, кутаясь в одеяло. — Я только что закончил разговаривать с твоим адвокатом.

Пабло? Где был этот чертов Пабло?

— С мистером Джимом Макинтайром, — благоговейно произнес детектив, — главой «Шустер Маннхайм». — Я не стал поправлять его, да ему и неинтересно было слушать о слиянии компаний.

— На тебя работает сам босс, — продолжал Манелли. — По-моему, ты хотел напугать меня. Но я встречался с мистером Макинтайром раньше, чтобы проверить, что он не превышает своих полномочий, например, не скрывает беглеца. Конечно, не в самом центре Рокфеллера. Должен признаться, это сбило меня с толку. Макинтайр говорит, что ты никогда не был в его офисе. Но я ему не очень верю. Кстати, удачный трюк с жестяными банками. Перебегать сквозь толчею машин, должно быть, твое любимое занятие, да? Во всяком случае, Макинтайр неплохой человек среди юристов. Он утверждает, что у него есть неопровержимые доказательства против старика, который не может дышать. Может быть, он и кажется милым старым британцем, но выходит, что он сам дьявол. Мистер Макинтайр говорит, что ты одна из жертв этого старика. Он также сказал, чтобы я обращался с тобой получше, так как за тобой стоит вся его фирма, — проговорил Манелли. — Я вообще-то мало знаю о «Шустер Маннхайм» и ее боссе. Все, что от меня требуется, — это разобраться во всем том бардаке, который творится здесь. Нам позвонила женщина с испанским акцентом из будки-автомата из Ла Гвардиа. Она ничего толком не объяснила, только упомянула ваше имя и сказала, чтобы мы приехали сюда.

Итак, это была Джулия Точера. Медсестра настаивала на интенсивной терапии. Должно быть, Манелли воспринял ее слова стишком серьезно. У сгоревшего вертолета теперь стоял его сородич со словом «Полиция» по всему борту. Парни в машинах, скорее всего, были местные, но я нигде не видел помощника Манелли.

Манелли осматривал место происшествия со мной.

— О, Боже мой, я приезжаю и вижу все это, — вздохнул он и развел руками.

Но меня больше интересовало участие Макинтайра. Казалось, что все, что он рассказал Манелли, было сказано для меня. Это была словно порочная оливковая ветвь, протянутая в знак примирения с грохочущего, охваченного паникой вертолета где-то над Нью-Йорком.

Макинтайру было нужно мое молчание и, скорее всего, молчание Кэрол тоже.

За это хорошо заплатят? Покроют долги «Близнецов»? Может быть, может быть.

А что с Чарльзом Мэндипом? Разве омерта[13] фигурировала где-нибудь в глубинах кода «Близнецов»? Он что, должен стать козлом отпущения? У него хватит здоровья? Сможет ли он вообще дышать с такой нагрузкой?

Молодой коп подбежал к Манелли и прошептал ему что-то на ухо.

Манелли повернулся ко мне:

— Ты сказал, что мы найдем девочку на пляже, но ее там нет.

Где была Приити? Исчезающая тень вдоль побережья. Она могла быстро бегать. Я помню, как она порхала по спальне отца. Но это было давно.

К нам подошел еще один полицейский. У него был баллон с кислородом с трубкой, которая шла к пластиковой маске, обернутой вокруг рта Мэндипа. Мэндип тяжело облокачивался на него. Он привел Мэндипа к порожку кареты «скорой помощи», где сидел я, и посадил его рядом со мной, опустив баллон с кислородом ему на колени.

— Приехали только две «скорые», — сказал полицейский. — Одна забрала женщину. Я заказал еще одну машину, но они не знают, когда она прибудет.

— Боже, — простонал Манелли. — Кто-нибудь подумает, что я разбирался здесь с низкосортным хулиганством.

Я посмотрел на Мэндипа. Каждый вздох для него был отвоеванным сражением, а его глаза вращались в глазницах, но никогда не останавливались на мне. Мне стало интересно, что станет с его астмой, если бы я расскажу ему, что придумали для него его братья из «Близнецов».

К нам подошел человек в костюме:

— В чем дело?

Манелли был удивлен:

— Сай, что ты тут делаешь? Это не твоя территория.

Я видел этого человека из окна своей квартиры, он стоял под проливным дождем, облокотившись на машину, и пристально смотрел на меня. Должно быть, он был коп.

Он нахмурился:

— М-да. Я знаю. Предполагается, что я буду сидеть за столом и играть в компьютер. Вы думаете, что мы только на это и способны.

Манелли был в смущении.

— Сай, ты не на своем месте.

— Конечно, Манелли. — Мужчина стал пристально смотреть на меня. Его глаза горели от чего-то, чего-то большего, чем трепет ученого полицейского, которому разрешили взглянуть на место происшествия. — Фин Бордер, — прошептал он. У него был образованный голос. Хороший костюм.

— Да, это Бордер, — ответил Манелли.

— Вы собираетесь кинуть его за решетку?

— Тебе лучше уйти, Сай. — Манелли двинулся к нему. — Твой босс будет в ярости, когда узнает об этом.

— Пусть трахнет себя сам, — закричал мужчина. — У него не было дочери в тот день на шоссе Рузвельта. Бордер не убил одного из его детей. — Он опустил руку в карман пиджака. — Тебе нравится перестановка, которую я сделал в твоей квартире, Бордер, чертов урод? Твои шлюшки поняли послания, которые я оставил им? — Он вытащил пистолет. — Но тебе, Бордер, подойдет лишь пуля.

Полицейские, которые находились поблизости, стали шевелиться, затем они поняли всю ситуацию и начали двигаться.

Я начал пятиться в «скорую помощь», тщательно загораживая мое тело ящиками. Я был словно животное, загнанное в угол.

Боже мой, дочка.

Я вытянул перед собой руки в тщетной мольбе. Мое желание жить переполняло меня. Это было всем. Теперь мне надо было еще покончить с одним делом.

Я посмотрел в лицо мужчины. Его тоже переполняли эмоции — от необходимости убить меня. Я был для него всем.

— Это был не я, — молил его я. — Простите за…

Звук выстрела наполнил пространство. То, что осталось от моих барабанных перепонок после взрыва, казалось, теперь разрушилось в голове.

Но как? Я был мертв.

Я чувствовал, что на моей груди что-то лежало.

Я посмотрел вниз и встретился взглядом с пустыми зрачками Мэндипа. Его рот был открыт, и цистерна наполнялась и затем выливала кровь в кислородную маску, которая съехала набок. Кровь, наполнив маску, начала выливаться на меня. Я чувствовал ее тепло, ее запах.

Эпилог

Весна 2002-го

Мы с Кэрол спасаем детей. Во всяком случае, стараемся. Мы работаем в той области спасения, о которой не любят часто говорить, потому что дети, спасенные нами, истощены морально и физически. Эти ребятишки взрослее своих лет, и они уже испорчены такими способами, которые не может принять та часть общества, которая до сих пор смотрит документальные фильмы. Дети приезжают из таких стран, как Непал, Бангладеш и, конечно, Индия. Но сейчас Камбоджа, Филиппины и Таиланд тоже появились на нашей с Кэрол карте. Путешествовать нелегко, и поэтому наши экспедиции длятся недолго. Терри Вордман разбирается с наиболее сложными моментами в процедуре получения визы, отправляет нас в такие места, где нас не ждет радушный прием. А если узнают, чем мы на самом деле занимаемся, то мы можем попасть в большую беду. Возможно, они уже знают. Но Терри сможет найти способ, чтобы вернуть нас из любой страны, если дела пойдут слишком скверно.

Макинтайр и Аскари не могут понять нас. «Зачем мешать?» — говорят они. Если мы хотим завоевать славу, то можно воспользоваться другими способами. Они говорят, что никто не даст ни гроша, что это слишком маргинально, что есть много других вещей, о которых нужно беспокоиться. Они говорят, что в любом случае поток рабов высохнет. Но он не высыхает. Деньги слишком заманчивы, и рынок сексуальных рабынь процветает. Разумеется, меняются люди, игроки, но рынок остается. И это злит и меня, и Кэрол. Мы нашли нишу, в которой трудится ярость, в которой у нее есть сила и направленность; и это не столько повод, сколько движущая сила. Но Макинтайр и Аскари нужны нам. У нас есть общее дело: они помогают устанавливать связи, находить потаенные ходы, поддерживают расходный баланс. А мы в свою очередь делаем… ну, скорее следует сказать, чего мы не делаем. Мы не рассказываем сказки: ни властям, ни владельцам фей. Мы не пишем электронных писем. Мы не трогаем дьяволов, которые занимают главенствующие позиции, здравствуют и процветают.

История Шамиры типична. Она из Непала, белокожая, теперь ей тринадцать лет. Мачеха продала ее какому-то мужчине в Катманду, чтобы она на него «работала». Тот перепродал ее на судно в Бомбей, где ее побили, а потом отдали в бордель на Фолкланд Роуд, в котором она по двадцать пять раз на дню обслуживала фермеров и мельников. Сотня рупий за то, чтобы принять участие в процессе разложения детского сознания. В этом болливудском фильме есть и дополнительные расходы. Шамира — возможно, одна из семи тысяч таких же девочек, ежегодно находящих свой путь из Непала в Индию. По жуткому трубопроводу.

История Шамиры типична, но она сама индивидуальна. Они все индивидуальны. У них есть общие черты: все они жертвы с разрушенной психикой. Да, они хорошо знают городскую жизнь, но во всех них сохранился кусочек детства, невинности: они любят детские фильмы, кукол, любят свернуться клубочком и заснуть. Несчастные дети. Феи. У каждой своя ужасная история, похожая на ряд других. Каждая по-своему надрывает сердце, оставляет желание измениться — если ВИЧ позволит ей уехать куда-нибудь далеко.

Шамира никогда не сможет попасть в Штаты. Испорченный товар остается для внутреннего рынка, но не для экспорта. Но ее можно одеть в униформу, а на грудь гордо повесить бейдж Ганеша. Школа сейчас работает хорошо. Программа обучения соответствует возрасту ребенка. Но она все еще мечтает об Америке.

И в этом ирония. Некоторым, кого вывозят за границу, везет больше. Философия Карлштайна дала сбой. Они не попадают на конвейер проституции на субконтиненте, их оставляют для разных заграничных клиентов. Но, в конце концов, в сравнении двух преисподен — это всего лишь разные ступени одной и той же лестницы, где все — и боги, и дьяволы — с одинаковой силой борются за души.

Однажды Аскари мимоходом познакомил нас с древними ритуалами религии Девадаси, в которой девочек десяти лет посвящают Еламме, Матери Всего. Посвящение — это всего лишь эвфемизм для продажи на рынок проституции. Больше тысячи девочек находят свой путь в эту модную индустрию.

Существуют и другие-секты, культы и суеверия, которые поставляют товар для этого бизнеса, но в большинстве случаев этому способствует ужасающая нищета.

Иногда мы работаем с агентствами, коммерческими организациями: «Национальная сетевая компания против незаконной торговли», «Санлаап» и другие процветающие компании. Но Аскари всегда начинает нервничать, когда мы приближаемся к государственным учреждениям, даже квази — и непопулярным. Сутенер может об этом узнать и, без надежного прикрытия, Аскари вместе с Макинтайром прикончат в один момент. Угроза разоблачения несет больше опасности, чем любое письмо, которое только может быть.

Так что Аскари не хочет огласки. Хорошо, тогда мы предлагаем честный компромисс: мы остаемся нештатными партизанами по ту сторону границы. Если это сработает хотя бы отчасти, тогда мы используем методику. Но только пока это работает. Иногда я и Кэрол спорим по поводу стратегии, но в большинстве случаев предметом спора является счет из бакалейной лавки. Мы не хотим просить Макинтайра о субсидии на наше содержание. У нас есть небольшая адвокатская практика, строго non pro bono[14], нам хватает этого дохода для оплаты аренды. Макинтайр оставил нам небольшое состояние для поддержания скудной репутации и статуса.

Макинтайр зарекомендовал себя хорошим руководителем системы. Не думаю, что это было просто для него — одной рукой руководить слиянием, другой рукой напускать на нас дым, и я могу лишь предположить, что у него была и третья рука, которой он сдерживал клиентов, разъяренных после стычки во «Всемирном торговом центре», в которой, без сомнения, участвовал «Джефферсон Траст». Пабло помог удостовериться в том, что судебные исполнители пришли к правильному решению: документы о регистрации «макларена» были фальшивыми, а эта проклятая машина была не моя. Это была простая часть; я был невиновен. Сложная часть была уничтожением фактов, указывающих на Макинтайра и Аскари, и придумыванием новых фактов, прямо указывающих на Чарльза Мэндипа. Когда Манелли и окружной судья собирали доказательства, они поняли, как мало они имеют: исчезнувшие молодые служащие в «Делавэр Лоун» и разрешение Макларена на торговлю, пропасть которой помог Макинтайр; «Гакстейбл» теперь является пустой раковиной, окруженной стеной молчания и искромсанной бумагой. Индийские авторитеты оказались беспомощны; бюрократизм, умасленный Аскари и в дальнейшем стимулировавшийся тем фактом, что имена высших должностных лиц появлялись в электронных письмах Карлштайна.

Всякий раз Брэд Эмерсон из «Америка Дейли» пытается разжечь костер вокруг лжи и конспирации, но несколько писем и визитов в суд охладили пыл его прозы. Огни судебного процесса еще тлеют, но их нечем раздуть, они редки и залиты пятью миллионами, выплаченными потерпевшим. Мое имя употребляется в судебных газетах, но полиция не очень часто мной интересуется, думаю, мое присутствие необходимо только ради прошлого, и больше ничего. Но запах до сих пор витает над нами — надо мной и Кэрол; полагаю, так будет всегда. Он, как радиоактивные частицы, разрушается по принципу полураспада, но никогда не исчезает навсегда. Итак, наша адвокатская практика не является высококвалифицированной работой. Адвокат всегда имеет клиентов, соответствующих его уровню. А у меня теперь другой взгляд на репутацию. Репутация — это только мнение мира о тебе, а я достаточно опытен, чтобы знать, что мир часто ошибается. Репутация — она может исчезнуть в шуршании газет или в потоке жестяных банок на Пятой авеню. Последний счет за мою смелую хитрость составлял двадцать баксов. Макинтайр заплатил.

Пола получила свой миллион. Сейчас она во Флориде, видимо, там больше экзотических рыб. Миранда тоже получила свои деньги. Где она сейчас? Не имею ни малейшего понятия. Но я получил от нее письмо, в котором она пишет, что уволила своего адвоката и больше не будет меня преследовать. Но Пабло все еще остается частью моей жизни, негласный ставленник Макинтайра, слишком часто выпивая со мной слишком много виски. Мудрый адвокат, помогающий нам в случае проблем, что бывает достаточно часто. Он часто приходит к нам как умалишенный, которому дали приют. Мы считаем, что любой другой владелец, кроме Карлштайна, будет лучше него самого. «Боже мой», — говорит он.

Мы часто думаем, что в один прекрасный день мы можем оказаться в руках сутенеров, подлецов, Аскари и Макинтайра. Для этого будет достаточно причин, и это будет несложно. Так что каждый день для нас — подарок. И в благодарность за этот подарок мы пытаемся спасти фей. Я не веду им счет. Мы не проводим с ними время за ласковыми разговорами.

Приити вышла замуж за американца. Время от времени мы получаем от нее известия, и когда мы спрашиваем у нее о подробностях, она сообщает, что может помочь нам в нашей работе. Мы обращаемся к ее знаниям все реже и реже; мы продвинулись, составили свою базу данных, и нам нет нужды напоминать ей о ее прошлой жизни.

Я возвращался к Башням Молчания. Сейчас это уже не такое унылое место. Я не видел ни одного грифа — мне сказали, что большая их часть сдохла от болезни. Крест, поставленный моей матерью, до сих пор сохранился, но он не напоминает мне о ней; может быть, и не должен. Ее великолепное путешествие по Аравийскому морю по-прежнему остается ниточкой, связывающей с прошлой неосмотрительностью, которой оно было, когда я позволил ей уснуть. Этот образ наполняет меня воспоминаниями столь же мощными, как прилив.

Теперь я не связываю Башни со своим отцом. Возможно, Аскари был прав, месторасположение было совпадением, судьба не уточняла, где должен был умереть мой отец, где убийцы должны были убить его. У моего отца не было причин падать ниц перед Заратустрой, богом персов и парси. Это случилось там, где случилось, вот и все.

Так много богов. Боги прекрасны. Есть боги души, любви, загробного мира. Боги плоти, денег, человеческих поступков. Боги передают потомству каменные скрижали суеверия и правды. В любом случае, скрижали — это правила, которые необходимо выполнять. Мир полон разных, часто противоречащих друг другу правил. Иногда я поднимаю глаза на Креденс Билдинг — кирпичик в стене зданий, — которые загораживают то место, где раньше находился «Всемирный торговый центр», они, как брезент, закрывают остатки машины после аварии. Адвокаты «Клэй и Вестминстер» переехали в новое здание на окраине города, но я представляю себе не такую уж маленькую армию адвокатов, составляющих законопроекты, критикующих, дискутирующих, спорящих, внимательно исследующих правила, ищущих пути для подгонки скрижалей под себя, превращающих правду в суеверия, и наоборот. Древняя алхимия. Вся эта сила ума, бумаги, денег, времени и тяжелого труда посвящена уничтожению этих скрижалей, установке надгробных памятников сотворенным деяниям и выигранным процессам, укрепленным оффшорным убежищам и разосланным платежным поручительствам. Неужели эта алхимия не лучше?

Потом я пнул ногой свою лицемерную сущность. Большая их часть довольно честна; они просто делают то, что делают. Черт, у меня нет вариантов ответов. Карьера моя и Кэрол нашла свое убежище среди двух древнейших профессий. Некоторые люди могут сказать, что я должен считать себя удачливым и перестать осуждать других людей. Но я не хочу переставать. Я не хочу вешать трубку, пока разговор не закончен, пока еще есть что сказать.

Примечания

1

Франклин Делано Рузвельт — 32-й президент США. — Примеч. перев.

2

«Джек Дэниелс» — американское виски.

3

Фервей — участок с травой средней длины, занимающий большую часть игрового поля. — Примеч. ред.

4

«Уэнтуорт» — поле для игры в гольф в графстве Суррей, используется для проведения важных, в том числе международных встреч. — Примеч. ред.

5

Не отчаивайся (лат.). — Примеч. перев.

6

Жизнь — дерьмо (англ). — Примеч. перев.

7

Скорее всего, Шелдон перепутал идиомы. Имеется в виду выражение — «держать себя в руках». — Примеч. ред.

8

Хавала — одна из систем неофициальных переводов денежных средств. — Примеч. ред.

9

Парси — одна из этнических персидских групп. В Бомбее и его окрестных селах сосредоточена одна из крупнейших общин парси. — Примеч. ред.

10

«Энигма» — шифровальная машина, применявшаяся фашистскими войсками во время Второй мировой войны.

11

Дорога Боли. — Примеч. перев.

12

На неопределенный срок (лат).

13

«Omerta» — клятва членов мафии о неразглашении имен или какой-либо информации под страхом пыток или смерти. — Примеч. ред.

14

Non pro bono — не для блага (лат.).

Content

Филип Джолович
Стены молчания

Часть первая

Автор выражает благодарность

1 Лето 2001-го

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть вторая 26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Часть третья 40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Эпилог Весна 2002-го

Примечания