Анна Данилова

Шестой грех. Меня зовут Джейн

(сборник)

Шестой грех

Завистники умрут, но зависть — никогда.

Мольер

1

— Mima, où Allen? [1]

— Je ne sais pas. Il n’existe pas déjà pendant trois jours [2].

— Il а Paris? [3].

— Je ne sais pas. Le domestique a dit qu’il a pris des notes, des pyjamas il а gauche sur le taxi [4].

2

Когда я выходила замуж за Нестора, мне было двадцать пять лет, я следила за собой и вообще считалась красавицей. Ему не стыдно было появиться со мной перед своими друзьями, такими же негодяями, как и он сам. Да и в любом другом обществе, где ему по штату было положено присутствовать вместе с женой, он любил похвастать мною, продемонстрировать всем мою красоту, молодость, плюс яркость сверкающих на мне бриллиантов. Мы с самого начала договорились с ним, что брак — это не тюрьма, а потому жили так, как ему хотелось, выполняя, однако, несколько несложных обязательств по отношению друг к другу. Таких, к примеру, как мое постоянное (как и положено домохозяйке) пребывание дома, включающее в себя многочисленные хозяйственные обязанности; готовность сопровождать его в любое время дня и ночи в соответствующем виде; а также гробовое молчание относительно всего того, что мне, бывает, приходилось услышать и узнать.

В сущности, обязанности мои были не такими уж и сложными. Я даже смирилась с тем, что у нас не будет домработницы. То, что я потом, уже живя в Бузаеве и общаясь с местными жительницами, узнала о роли в их жизни домработниц, повергло меня в такой шок, что я решила для себя: уж лучше я сама буду время от времени убираться в нашем доме, чем брать с улицы сомнительных хохлушек с бегающими по сторонам глазками и желанием пообщипать своих хозяев. Хотя позже, конечно, бывало, что я приглашала к себе какую-нибудь девушку, работающую в одном из семейств по соседству, но лишь на несколько часов, только для того, чтобы она сделала генеральную уборку под моим пристальным присмотром. Что касается Нестора, то в его обязанности входило содержать меня и стараться как можно меньше меня огорчать. Надо ли упоминать о том, что самым большим огорчением для меня оказалась его неожиданная смерть!

Родилась я в Воронеже и первые годы жизни в Москве (я приехала поступить в вуз, в какой бы ни взяли, а не приняли меня никуда, и я устроилась продавщицей в продуктовый магазин на Масловке, там же, неподалеку от места работы, снимала комнату у одного бодренького ветерана) ходила как шальная, примериваясь к масштабам этого огромного города и пытаясь понять: ну есть ли здесь хоть кому-нибудь дело до моей персоны? А поняв, что я всего лишь атом, песчинка, и никому-то особенно тут не нужна, сначала расстроилась, а потом и успокоилась. Решила, что так, быть может, даже и лучше. Живи себе как хочешь, и не придется ни перед кем держать ответ за свои поступки. А поступки мои были, честно-то говоря, отнюдь не самыми благовидными. Я постоянно пребывала в процессе поисков мужа и действовала целенаправленно, стараясь почаще бывать там, где можно подцепить богатого мужика. Интеллигенция меня не интересовала вовсе, поэтому меня нельзя было заметить ни в театрах, ни на выставках и уж тем более в музеях или в консерватории. Я мелькала на открытиях (точнее, публичных фуршетах) супермаркетов, ресторанов, торговых центров, проводила вечера в футбольных кафешках, модных ресторанах и клубах, пока не поняла главного — и там-то я тоже всерьез никому не нужна. Я экономила на еде, подрабатывала уходом за своим ветераном, и все это для того, чтобы поддерживать себя в нужной форме и более-менее «выглядеть». И вот в какой-то момент я вдруг от всего этого устала и поняла, что все это мне смертельно наскучило и что я и сама уже не знаю, чего хочу…

Однажды поздно вечером глубокой осенью, когда Москва мокла под дождем и мне совершенно не хотелось возвращаться в эту пропитанную запахами мочи и лекарств квартиру, я просто шлялась по улицам, пытаясь понять, почему в этой жизни все так несправедливо устроено и почему в миллионах уютных московских квартир нормальные люди ужинают или смотрят телевизор, обнимаются, радуются жизни, смеются, целуют на ночь своих детей, а я бреду под этим нудным дождем неизвестно куда, отлично зная, что ничего-то хорошего меня в жизни уже не ждет. Появилась даже больная мысль: а не вернуться ли мне в Воронеж, к моей подслеповатой тетке Жене, не попросить ли ее подружку, тетю Соню, снова взять меня к себе, в районную библиотеку, и там, дома, если повезет, дождаться предложения руки и сердца от какого-нибудь прыщавого «ботаника» с жирными прилизанными волосами и блестящими от тайного вожделения глазками? И буду я ему по воскресеньям печь пироги с капустой, а он, устроившись на продавленном диване в съемной квартире, станет играть для меня на гитаре и петь сочиненные им в юности рыцарские баллады… Но мысль эта как пришла, так же благополучно и ушла, растворилась в остужавшем воспаленные мои мозги дожде.

В этот момент неподалеку от меня остановилась белоснежная сверкающая машина, и дверца ее распахнулась. Оттуда буквально выпала девушка в белом же (а как иначе?) плаще, с растрепанными волосами и размазанной по щекам яркой помадой. От нее пахло так, как если бы ее весь день до этого вымачивали в смеси из коньяка и крепких духов. Я успела рассмотреть ее красивое, яркое, но какое-то сонное, усталое лицо.

— Скотина, идиот! Ненавижу вас, мужиков! Вы все — кретины! Собаки! Вам, значится, можно пить, а нам — нельзя?! У нас равноправие… — Девушка была сильно пьяна и щедро пересыпала свою нестройную речь забористыми матерными словечками.

Из окна водителя как сплюнули:

— Сука!

Я отвернулась. Мне не хотелось видеть эту «чужую» сцену. Она была предназначена лишь для этих двоих, не поделивших свое право на алкоголь в эту дождливую ночь.

Я ускорила шаги.

— Ты, сука… — Это уже заговорила девушка, пытаясь догнать меня. Я слышала цокот ее каблуков по мостовой. — Да остановись же ты! Сто-ой!!! Сигаретки не найдется?

— Я не курю, — бросила я на ходу и прибавила шагу. — Блин, и не пью…

Машина бесшумно поравнялась со мной. Молодой человек, абсолютно трезвый. Бледное лицо, завиток мокрых волос на лбу.

— Не куришь и не пьешь? А что, разве такие еще бывают? — Глаза его смеялись.

И тут я разозлилась. У самой проблем полон рот! И у меня, в отличие от этих, бесящихся с жиру людишек, нет дорогой машины, да у меня, если разобраться, вообще ничего нет, кроме права на жизнь и возможности спокойно прогуливаться по улице! Нет, и тут они вмешиваются, пытаются меня во что-то втравить, отпускают какие-то шуточки, зубоскалят…

Я почти побежала. Прочь от неприятностей!

— Стой, подожди! — кричал водитель, почему-то хохоча во все горло. — Ты чего испугалась-то?! Подожди, я тебе денег дам! И до дому довезу! И цветов куплю…

Я бежала не оглядываясь, чувствуя, как в туфли мои набирается вода и ноги просто примерзают к ним.

— …или кольцо с бриллиантом! Или машину вот эту подарю, только остановись!

Я даже не оглянулась.

— …да я звезду тебе с неба достану! — расхохоталась ночь у меня за спиной.

Как все это пошло звучало на фоне неуверенного постукивания знакомых этому парню каблучков! Девушка между тем перебежала через дорогу, ругаясь непонятно с кем, бормоча себе что-то под нос, размахивая длинными руками, кому-то что-то доказывая, бедняжка. Почему-то мне подумалось, что так активно пить она начала с подачи этого господина в белом авто. Хотя, когда они познакомились, он мог быть и в черном авто, и в красном. Девица тоже, может, как и я, родом из Воронежа или, скажем, Саратова, приехала покорять Москву, встретила на улице вот этого «хозяина жизни», он подобрал ее, как подбирают щенка или котенка, пригрел, приручил, а потом забыл о ней… Вероятно, и этой бедняжке он тоже обещал звезду с неба достать. А вместо этого сунул ей в руки бутылку.

Машина проехала чуть дальше, остановилась, водитель вышел из нее и направился мне навстречу. Широко улыбаясь, он расставил руки в стороны, словно желая поймать меня.

— Убью, гад! — прошипела я, чувствуя необычайный прилив сил. В ту минуту мне показалось даже, что я в состоянии ударить его. За что? Совершенно непонятно! Просто так. Чтобы разрядиться. Чтобы он не думал, что может купить все! И всех.

— Ты такая хорошенькая… Куда собралась, на улице дождь-то какой?! Сидела бы дома, смотрела телевизор. Тебя кто дома ждет?

Так много вопросов! Но я не собиралась отвечать ни на один из них. Я хотела было шагнуть в сторону, обойти его, но Нестор (а это был именно он) вдруг схватил меня за руку и сильно ее сжал.

— Хочешь, поехали ко мне? — прошептал он, и его белое бескровное лицо напугало меня. Может, подумалось мне тогда, этот парень, так странно ведущий себя, — наркоман, поэтому-то от него не пахнет алкоголем?

— Скажите, почему я должна ехать куда-то с вами? — Я попыталась поговорить с ним вежливо. А вдруг он вооружен и в любую минуту готов выстрелить в меня? Просто так. Чтобы разрядиться, как только что собиралась это сделать я.

— Да нет, ты ничего мне не должна… Просто ты мне понравилась, вот я и пристаю к тебе. Что же тут непонятного? Мужчинам положено приставать к девушкам. Хотя сейчас все изменилось вроде бы…

— А как же… она? Та девушка?

— Она снова напилась. Дрянь!

— Когда-то же она наверняка не пила, была пай-девочкой, да? Ведь так все и было? И что же с ней потом случилось?

— Ей нравится алкоголь. Больше, чем мужчины. Она говорит, что все мужчины — предатели, а алкоголь — свой парень в доску. Но я не хочу, чтобы мы сейчас говорили о ней. Ты куда идешь?

— Ко мне вам не стоит приставать. Я не та девушка, что вам нужна.

— Ты хорошая, я это вижу. А хочешь, я женюсь на тебе? — Он гоготнул так, словно испугался своих же слов.

— Не стоит. Я — та самая «девушка из провинции», которая ищет себе богатого мужа, вот такого, как вы! — внезапно бросила я ему прямо в лицо, понимая, что уж тут-то он точно от меня отстанет. Хотя бы из-за моей шокирующей прямоты. — Да, да, и я не собираюсь это скрывать! Я устала от нищеты, от безысходности, от скуки, от бессмысленности своего существования… Все? Теперь вы отпускаете меня?

— Ты где живешь?

— Снимаю комнату.

— Работаешь?

— Продавщицей. Может, уже хватит вам унижать меня?

Он попытался взять меня за другую руку, но я с силой выдернула ее:

— Да все, все! Оставьте меня, наконец, в покое!

…Я зажмурилась. Как же давно все это было! И Нестор тогда тоже был другим, в его крови еще бродил сладким вином некий романтизм, и от его сумасшедших, дерзких поступков захватывало дух не только у меня, влюбленной в него дурочки, но и у тех, с кем он вел свои опасные дела. Только узкий круг его друзей знал о существовании целых фабрик и подземных заводов, где производили огромное количество самого разного рода фальсификата, который потом заполнял всю Москву. Нестор когда-то начинал с подделки растительного и сливочного масла, сгущенного молока, чая, кофе, минеральной воды, тушеной говядины и меда; а позже он перешел в весьма опасную, но очень прибыльную фармацевтическую отрасль — он скупал и привозил в Россию сырье и полуфабрикаты для лекарств «из Индии и Китая». Веселый циник, он смотрел на нравственную сторону своих занятий сквозь пальцы. Он любил деньги и делал их легко, без оглядки. Тратил, однако, при всем своем легком характере, он их довольно-таки умно — вкладывал средства в новые предприятия, открывал какие-то невероятные художественные салоны, галереи и магазины, в которых и пытался отмывать эти деньги. Я называла такие заведения мертвыми, поскольку ни один нормальный человек не стал бы покупать столь дорогие, к тому же весьма сомнительного свойства вещи, картины, предметы искусства…

Мой брак можно было бы назвать счастливым, поскольку все, к чему я так стремилась, у меня появилось. Дом, деньги, мужчина, которого я, как мне тогда казалось, любила. И только ощущение того, что я постепенно превращаюсь в животное, исподволь, постепенно отравляло эту мою новую жизнь, и я маялась, не понимая: чего же мне еще не хватает?

Я часто размышляла об этом и приходила к выводу, что мой брак — это как состояние полнейшей, предельной сытости после долгого периода жгучего голода, следствием чего является омерзительное чувство пресыщения, граничащее с тошнотой. Все мои цели, которые прежде представлялись мне такими невероятно важными, даже концептуальными, при ближайшем рассмотрении оказались простенькими, жалкими, как заштопанные чулки провинциалки. Поначалу эта сытость была тупым, натуральным обжорством, утолением неистребимого чувства голода — я действительно никак не могла наесться. Нестора это лишь забавляло, он никогда не подшучивал над этим, наоборот, он считал, что со мной все в порядке, что я веду себя самым естественным образом, а потому ничего предосудительного в этом нет. Но когда я начала набирать вес, он забеспокоился. И я поняла, что мне пора остановиться, что, распознав и изучив вкус недоступных для меня в прошлой моей жизни деликатесов, мне следовало бы теперь переключиться на нечто другое, что может составлять одну из многочисленных радостей жизни. Я окунулась в душный, пропитанный запахами шампуней, кремов, лаков и подпаленных волос мир салонов красоты. Мне нравилось ощущать на своем лице и теле заботливые руки Верочки, косметолога, Танечки, парикмахера, я научилась разбираться во всем, что касалось ухода за кожей и волосами, я стала любить себя так, как никто и никогда прежде меня не любил. Все свободное время теперь я посвящала уходу за собой, любимой: лимфодренаж, ультразвук, различные маски, дермобразия, Beautytek, Lierac, Bioderma…

Нестор однажды привел в дом одну женщину — красивую, какую-то суховатую и очень стильную (темные очки вполлица, узкое черное платье, ярко-красные губы) и представил ее Анной, сказал, что она хороший стилист и поможет мне подобрать гардероб, а заодно и научит меня всем премудростям, касающимся одежды. Она на самом деле многому научила меня, показала, где, в каких салонах и магазинах, лучше всего покупать одежду, после чего мы отправились с ней в Италию за хорошей обувью. Так, в приятном общении, и родилась наша с нею дружба, впоследствии перешагнувшая через вопросы моды, стиля, дорогих магазинов и умения держать себя на людях.

Словом, те два года, что я прожила с Нестором, пролетели в сплошных удовольствиях, и я ни одной минуты не жалела о том, что в ту дождливую ночь, когда мы с ним познакомились, я позволила ему проводить себя до моей комнаты на Масловке… Находясь рядом с ним и понимая, что он не любит меня так, как мог бы любить, что между нами все равно незримо присутствует нечто такое, что не дает нам возможности сблизиться духовно, я все равно не собиралась как-то менять свою жизнь. Да я жила бы так и дальше, если бы в один прекрасный январский вечер меня не пригласила эта же моя Аннета в консерваторию, на концерт одного не очень-то известного французского пианиста русского происхождения, Аллена Рея. В программе были произведения Шуберта, Брамса и Шопена. Я и прежде знала, конечно, сами имена этих великих композиторов, помнится даже, кое-что, написанное этими романтиками, нам ставили в записях в школе, на уроках пения; но то, что я услышала тогда там, в Большом зале консерватории, заставило меня понять одну простую истину: в жизни есть еще масса удовольствий и открытий, ради которых, собственно, и стоит жить. И среди них — музыка!

Я сидела рядом с Аннетой и плакала, вслушиваясь в фарфоровое звучание фортепианных переливов. Стройный молодой человек, с шапкой кудрявых волос, с одухотворенным лицом, играл на рояле, полностью отдавшись музыке. Он был так чист, словно его только что вынули из коробки, как дорогую куклу, развернули хрустящую мягкую бумагу и посадили за рояль. Белоснежный воротничок, манжеты, длинные тонкие пальцы, невероятным образом попадавшие на нужные клавиши, черно-белая гамма окружавших его музыкантов оркестра — все это выдавало в нем человека с другой планеты. Мне было больно осознавать, что в жизни существует много такого, что мне, наверное, будет трудно постичь в силу своей внутренней зажатости, отсутствия воспитания и природного таланта восприятия. Я слушала музыку, и мне все сильнее хотелось плакать. И вспоминалась почему-то наша убогая квартирка в Воронеже, моя тетка, которая почти каждый день на ужин жарила картошку на подсолнечном масле, а на завтрак варила мне, уже взрослой девушке, манную кашу. «Интересно, — думала я, вглядываясь в такие же, как и у Аллена Рея, одухотворенные лица окружавших меня людей, — а о чем думают они? Может, тоже вспоминают свое детство? Или, наоборот, думают о том, как сложится их жизнь в будущем?»

Я задыхалась от переполнявших меня чувств и никак не могла понять, что же со мной происходит. Никогда еще я не ощущала так остро свою ущербность.

Я прикрыла глаза и сквозь ресницы взглянула на пианиста каким-то особым, долгим взглядом. И мне показалось, что вокруг него заклубился золотистый туман, заставивший исчезнуть весь оркестр. Аллен Рей взмахнул руками, как крыльями, оторвал свои волшебные пальцы от клавиш, но музыка не прервалась, она продолжила свое дивное звучание, а вот молодой человек в черном костюме, с белоснежным воротничком и такими же яркими белыми манжетами, встал и, найдя меня глазами в зале, поздоровался со мной одним взглядом, слегка кивнув головой. Потом он быстро и легко спустился со сцены, приблизился к тому ряду, где сидели мы с Аннетой (моя Аннета его даже не заметила, она продолжала смотреть, как завороженная, на сцену), и мне ничего другого не оставалось, как, пробравшись между креслами, выбежать навстречу пианисту. Он взял меня за руки и сказал на ухо: «Ну, как тебе концерт?» Я ответила: «Он прекрасен! И жаль, что я не понимала этой музыки раньше».

Он повел меня за собой, мы вышли из зала, потом он помог мне в гардеробе одеться, и мы вышли на улицу. Было темно, морозно, и снег искрился и переливался в свете фонарей.

— Ну как тебе концерт? — спросила меня Аннета.

— Он прекрасен! И жаль, что я не понимала этой музыки раньше, — прошептала я, глотая слезы. Я не могла разобраться — как так могло случиться, что вместо Аллена Рея рядом со мной появилась укутанная в меха Аннета?

— Какой талантливый человек… Я многое знаю в этой жизни, разбираюсь в живописи, но с музыкой, особенно классической, у меня всегда были натянутые отношения, — призналась мне Аннета. — Возможно, я слушала не тех авторов и не в том исполнении. Сегодня же я получила колоссальное удовольствие… Вот представляешь, как сложилась бы твоя жизнь, скажем, если бы твой брат или отец были музыкантами такого уровня?

— Во-первых, я была бы всегда сыта, — ответ мой сложился моментально. — Во-вторых, у меня была бы своя комната и письменный стол. От моей мамы всегда пахло бы хорошими духами, а на Новый год мы собирались бы всей семьей и ели жареного гуся, и все окна гостиной переливались бы отраженными в них разноцветными огоньками наряженной елки. Еще в доме постоянно звучала бы музыка, и у нас всегда было бы много гостей. Важных и не очень. В школьные каникулы меня отвозили бы к теплому морю, и мне не приходилось бы мыть полы и горшки в детском саду, чтобы заработать себе на зимние сапоги.

Аннета посмотрела на меня глазами, полными слез. Приобняла меня за плечи, и мы направились к машине.

Аннета ужинала у нас. Я, находясь под впечатлением от концерта, была не в меру рассеяна и вместо курицы подала суп. Нестор внимательно посмотрел на меня.

— Ты, случаем, не влюбилась? — спросил он, тронув меня за руку. — Очнись, принцесса!

— Влюбилась, влюбилась, — улыбнулась Аннета.

Без темных очков она выглядела как-то беззащитно и трогательно. Широкие скулы, полные губы, тонкие изогнутые брови. Я часто спрашивала себя: где Нестор ее нашел и как они вообще познакомились? Были они когда-нибудь любовниками или же их связывало нечто другое? В любом случае к Аннете, которая была старше Нестора лет на десять, я его никогда не ревновала. Я восхищалась ею и считала ее своей подругой.

— Она влюбилась сегодня в музыку, — сказала Аннета. — Мы ходили на фортепьянный концерт, слушали Брамса, Шопена, Шуберта. Чудесная, нежная музыка. Думаю, Нестор, что твоей жене надо почаще бывать на подобных мероприятиях. Правда, она там так расчувствовалась… Ну, ну, Таисия, не злись. В этом нет ничего такого… Это лишь свидетельствует о твоей тонкой душевной организации, а это неплохо. Особенно в наше время.

— Я бы хотела слушать подобную музыку каждый день, — сказала я Нестору так, как если бы я попросила его завести свой домашний симфонический оркестр и выписать лет на десять Аллена Рея из Парижа. — Мы постоянно окружаем себя роскошью — красивой мебелью, вазами, коврами, антиквариатом… А разве музыка — не роскошь? Разве это не роскошь — взять и посвятить целый вечер слушанию музыки?

Я не знала, как выразить словами то, что я хотела сказать. Но у меня было такое чувство, какое возникает у человека, случайно выигравшего в лотерею лет десять новой, полной чудесных превращений жизни, и теперь он точно знает, на что ее собирается потратить. От мысли, что теперь в моей жизни поселятся Шопен, Брамс и Шуберт (сначала хотя бы эти трое, а потом к ним примкнут и другие сочинители музыкальных шедевров), у меня захватывало дух.

— Тая, тебе понравилась классическая музыка? — Нестор посмотрел на меня как на ребенка и даже потрепал теплой ладонью по щеке. — Так-так… То ли еще будет! Что ж, это, во всяком случае, лучше, чем объедаться по ночам трюфелями и шоколадным печеньем. Ведь так, Аннета?

— А я так хорошо понимаю ее! Далеко не всем доступно получать удовольствие от прослушивания классической музыки, между прочим. Музыку надо понимать нутром, чувствовать ее сердцем, душой. От такой музыки люди становятся чище.

— Жаль, но мне это не грозит. — Даже несмотря на эту фразу, Нестор оставался весьма благосклонен к нам с Аннетой. — Честно. Значит, и чище я никогда не стану. Что поделать?

В тот вечер он отдыхал. Отменил все встречи, поездки и, завалив работой своих заместителей, просто наслаждался покоем. Я видела перед собой уверенного в своих силах молодого мужчину, который на первый взгляд казался вполне счастливым. У него был дом, жена, понимавшая его и не мешавшая ему жить так, как он хочет. Однако только я догадывалась о той смертельной скуке, той тоске, что он испытывал, достигнув всех своих материальных целей. В этом плане мы с ним были даже похожи, правда, наши схожие состояния дремали на разных уровнях, лично мне по жизни требовалось куда меньше денег, чем моему мужу.

Однако, возможно, именно в тот вечер, когда все мы втроем, уютно расположившись на диванах, лениво беседовали о роли классической музыки в жизни занятых людей (эта тема плавно вытекла из более общей темы влияния музыки на таких бездельниц, какой к тому времени стала я), я вдруг поняла, глядя на Нестора, насколько же он одинок и как же ему всерьез плохо. Что именно с ним случилось, что мешало ему жить и радоваться жизни по-настоящему, а не притворяться, что он научился делать довольно талантливо, я поняла гораздо позже… Точнее, слишком поздно.

Но ведь эта история вовсе не о Несторе, а о том, что стало со мной после его смерти. После того как тяжелая, внезапная, стремительная болезнь унесла его.

3

— Гражданка Завалистая, вам знаком этот человек?

— Нет-нет… Я никогда не видела его прежде. Вернее… Я не могу разглядеть…

— Обойдите труп вот с этой стороны… А теперь?

— Да… Думаю, что я видела его…

— Ваш муж утверждает, что это труп вашего тренера из фитнес-центра «Коломбина» — Алексея Корнеева. Это правда?

— Да, это Леша…

— Вам плохо? Принесите воды!..

Звон стекла. Пауза.

— Присаживайтесь. Скажите, Людмила Борисовна, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Корнеевым.

— Полгода тому назад. Я пришла в «Коломбину», записалась на занятия, и меня определили к Корнееву.

— В каких вы были с ним отношениях?

— В нормальных… Он стал моим личным тренером, и с его помощью в нашем доме оборудовали небольшой тренажерный зал. Мы с мужем посчитали, что так будет удобнее, чем мне самой каждый раз ездить в город. Я не очень хорошо вожу машину.

— Когда вы в последний раз видели Корнеева?

— Сегодня. Мы занимались с ним с десяти до одиннадцати утра, после этого я отправилась в свой душ, он наверху, рядом со спальней, а Леша — в душ, расположенный между тренажерным залом и бассейном. Когда я вышла из ванной комнаты и подошла к окну, то увидела, как он идет по нашей аллее к воротам. Там, за воротами, он оставлял обычно свою машину.

— И что было потом? Он уехал?

— Разумеется, уехал! Во-первых, я сама это видела, а во-вторых, это может подтвердить секретарша моего мужа, она приезжала к нам за какими-то документами мужа. Она выехала практически следом за ним.

— Однако труп вашего тренера был обнаружен вашей домработницей здесь, в вашем доме, в морозильной камере. Как вы это можете объяснить?

— Но я не обязана никому ничего объяснять! Мы расстались с ним, и больше я его не видела. Он что, замерз там? Или его… убили?!

4

Дверь за Георгием закрылась. Людмила подбежала к окну и увидела, как он выходит из дома, спускается с крыльца и усаживается в машину. Он — свободный человек. Сейчас его машина вырулит на липовую аллею и медленно покатит к воротам, те автоматически откроются и выпустят ее мужа, как птицу из клетки. И клетка эта — их дом, их большой и красивый дом, с башенками, стрельчатыми оконцами и чудесной черепичной крышей. Не дом, а сказка! Вот только бывает здесь Георгий редко, а приезжая, он постоянно смотрит на часы. Даже по вечерам, когда нормальные мужья расслабляются перед телевизором или засыпают, прижавшись к своей жене. Георгий не любит ни свой дом, ни жену, это ясно. И сколько можно переживать по этому поводу? Да мало ли мужей не любят своих жен? Если бы каждая жена, оказавшись на месте Людмилы, так тяжело, как она, переживала эту нелюбовь, то на улице не осталось бы ни одного светлого женского лица. Все ходили бы с заплаканными физиономиями, и женщины жалели бы себя и друг друга, видя в этом единственный смысл жизни.

Свое отношение к браку и к тому, что муж не хранит ей верность, Людмила изменила после смерти своей подруги — Кристины. Молодая женщина подхватила где-то воспаление легких и умерла в считаные дни. Как сказал ее муж, Кристи просто сгорела. Ее не стало. Такие обыкновенные слова, но какая бездонная пропасть кроется за ними! Смерть. Что может быть страшнее? Измена… Да наплевать и размазать! Георгия целыми днями не бывает дома; он, слава богу, свою жену никогда не контролировал, не устраивал ей сцен ревности, и все потому, что ему абсолютно все равно, где она, что с ней. Тогда почему же ей не извлечь из этого обстоятельства выгоду? Прямую, натуральную выгоду, и не завести себе любовника? Причем молодого, красивого, страстного, которым можно будет вертеть так, как она захочет, который, как в волшебном сне, будет исполнять все ее, даже самые дерзкие, желания? Да перед ними откроется весь мир с деньгами Георгия!

Какая же она была дура, когда плакалась своим подругам, рассказывая им о том, что муж изменяет ей и что ее ничто уже не может обрадовать, поднять ей настроение. Деньги? Фу, какая пошлость! Разве можно с их помощью заглушить сердечную боль? Никакие тряпки или зарубежные поездки тоже не помогут. Да если она просто представляет себе своего мужа в постели с какой-нибудь малолеткой, у нее сразу пропадает даже аппетит, не говоря уже обо всем остальном.

Да, все так и было. Но — лишь до смерти Кристины. А после этого страшного события как-то ничтожны стали все эти душевные переживания и муки ревности, и ей захотелось жить, причем жить на полную катушку. Подумалось почему-то, что смерть, оказывается, неразборчива, и уносит она не только немощных стариков, которым уже пришел срок, но и молодых, полных, казалось бы, сил и жизни молодых девушек.

— Я же говорила тебе, Люся, не убивайся ты так из-за Гоши! Ну вот такой он, понимаешь? Мой Нестор — другой, он вообще закрытый, и что там у него на душе, о чем он думает, я никогда не знаю. Возможно, у него полно любовниц, а может, и нет ни одной. Я тоже сначала постоянно думала об этом… О том, что не знаю его, что, даже прожив с ним целый год, так и не научилась читать его мысли. Он, несмотря на то что мы с ним спим, едим, живем вместе, остался для меня каким-то… картонным, что ли. Не знаю, как тебе это объяснить, — Таисия, молоденькая соседка Люды, жена Нестора Борова (по слухам, весьма скромного и еще не успевшего попасть в поле зрения «Форбс» миллиардера), какое-то время не могла найти подходящее определение. — Нет, я не могу сказать, что мы с ним живем как чужие люди, но и близкими по-настоящему мы так и не стали… К тому же не забывай, что наши мужья — люди очень занятые. У них же каждый день расписан по минутам! Я понимаю, что это просто дежурные слова, но за ними — полное отсутствие у них свободного времени.

Тая сидела на диване, разглядывая свои ухоженные ногти, и видно было, что она говорит, нисколько не задумываясь о сказанном, и уж тем более не пропускает больную для Людмилы тему через себя. Так, девочка-картинка, у которой все в полном порядке. Ну и что, что Нестор не стал ей близким человеком, он ей таким никогда и не был, не то что Гоша Людмиле…

— Тая, дорогая, ты младше меня на десять лет. — Люся попыталась быть с нею вежливой, а потому отвечала соответствующим тоном, то есть в точности повторяя ее дежурные интонации. — У тебя впереди еще вся жизнь, к тому же ты, быть может, не так привязана к своему Нестору, как я к Гоше. Мы с ним прожили двенадцать лет, и я знаю, каким он может быть по отношению ко мне. Когда мы были бедны, мы любили друг друга, и каждый его успех был нашей общей удачей, семейной, понимаешь?.. И вообще, тогда у нас была семья. Сейчас же все изменилось. Он совершенно перестал интересоваться мной. А уж как на женщину и вовсе внимания на меня не обращает. Твой-то Нестор не смог бы не обратить внимания на такую красавицу, как ты.

— Да, я еще пока нравлюсь ему. Но, думаю, лишь потому, что он тоже молод и полон мужских сил. Хотя… Ох, Люся, я ничего не знаю… Но ты правильно сказала — смерть Кристины как-то встряхнула нас всех, кто ее знал. Она своей смертью напомнила нам о том, что мы должны дорожить своей жизнью, любить себя и не растрачивать попусту свои силы на разную чепуху. Подумаешь, муж изменяет! Да, это неприятно, и это бьет в первую очередь по женскому самолюбию…

Таечка вдруг оживилась, разговорилась. Спинку выпрямила, ручки сложила на коленях. Ну словно кукла! Определенно, у Нестора отличный вкус. И пусть она необразованна и не готовилась к браку с олигархом, как того требуют нынешние условия жизни — раз уж хочешь за богатого, стремись ему соответствовать (говорят, Нестор подобрал ее просто на улице, как голодного котенка, а до этого она продавала пиво в ларьке), — все равно она была интересным человеком, и в ней чувствовался некий человеческий магнетизм. К тому же от нее, в отличие от остальных знакомых Людмилы, не исходила опасность, не чувствовалось в ней жизненной угрозы потенциальной соперницы. Она была добрым и вовсе не подлым человеком, поэтому в ее присутствии можно было расслабиться и вести себя естественно.

— Да, ты права, — согласилась с ней Людмила, — мое самолюбие ужасно страдает. И что же мне теперь делать? Забыть о нем?

— О Георгии?

— Да нет, о самолюбии?

— Ни в коем случае! Просто надо уяснить для самой себя, что любовь не вечна и что на твоем месте мог бы оказаться и твой муж, если бы ты, к примеру, остыла к нему… Его холодность отнюдь не говорит о том, что ты подурнела, постарела, разжирела или что-нибудь в этом духе и якобы поэтому он предпочел тебе более молодую и привлекательную женщину. Нет, все дело в нем самом, в его мироощущении, понимаешь? Время сделало с ним то, что ты сейчас в нем замечаешь. Время и работа. Ну и еще, конечно, его окружение. Будь уверена, что, если ему станет плохо, он заболеет или — не дай бог, конечно, — у него появятся серьезные проблемы в бизнесе, он обратится за помощью или даже жалостью именно к тебе, к самому близкому и дорогому для него человеку. Вот скажи, Люся, ты любишь его?

— Думаю, да.

— Если любишь, то будешь продолжать любить его и такого, каким он стал. Но чтобы тебе было не так тяжело из-за этих неожиданных для тебя перемен, постарайся и ты найти в своей жизни что-то такое, что отвлечет тебя от невеселых мыслей и принесет тебе новые приятные ощущения.

— Любовника, что ли?

— Можешь и любовника завести. Все, что угодно, кого угодно… Я вот, к примеру, полюбила классическую музыку.

И тут Людмила расхохоталась. Как же смешно и нелепо она произнесла эту фразу! Словно похвасталась, дурочка. А чем тут хвастаться? Сплошной самообман…

— Люда, ты так странно посмотрела на меня… — почему-то порозовела Таисия. — Словно ты не веришь мне. Поверь мне, среди классической музыки, которая порой раздражает нас, даже просто действует на нервы, есть и такая, которая уносит человека с фантазией или просто много пережившего куда-то очень далеко. Это просто сюрреализм какой-то! Слушаешь музыку — и переносишься, телепортируешься туда, где тебе было либо очень плохо, либо, напротив, очень хорошо. А еще ты словно возвышаешься над собственными проблемами. И многое кажется тебе просто бесполезной суетой…

— Ты здорова, Таечка? — не удержалась от сарказма Людмила. — О какой телепортации ты говоришь?

— Ладно, оставим это, — еще гуще покраснела Тая. — Может, я просто пока не могу выразить словами свои чувства, но когда-нибудь я этому научусь. Просто я хотела помочь тебе как-то отвлечься от твоих проблем, от того, что отравляет тебе жизнь и мешает наслаждаться ею в полной мере. Поэтому и рассказала о музыке. О том, как она помогла и продолжает помогать мне. Но существует много других средств…

Она вконец стушевалась, и Людмила даже пожалела о том, что она не сумела скрыть свою иронию в отношении увлечения Таи классической музыкой.

— Ладно, извини… Может, когда-нибудь мы и сходим с тобой на какой-нибудь концерт.

— И непременно возьмем с собой Аннету.

— Снова Аннета! Без нее, я смотрю, ты уже шагу ступить не можешь. Ты гони ее в шею!

— В смысле? Почему?

— Да потому! Прилипала она, вот кто. Почти что живет с вами. Она вообще кто? Чем занимается?

— Она? Стилист, у нее своя студия…

— Ты была там? Видела, что это за студия?

— Была. Студия как студия. У нее постоянная клиентура…

— И много клиентов?

— Нет, отнюдь нет…

— И что, это какие-то известные люди?

— Ну, в общем, да… Знаю, что недавно к ней обратился один известный продюсер, он занимается раскручиванием нового проекта и ему нужно определиться со стилем новой музыкальной группы. Вот она с ним и работает. Еще артисты, певцы… Я, честно говоря, особо-то не интересовалась. Между прочим, я тоже вроде как ее клиенткой была поначалу. Это потом мы с ней подружились.

— Разве ты без ее помощи не смогла бы одеваться? Или причесываться? Ты — молодая девушка и вполне могла бы заняться собой сама. Тем более когда у человека есть деньги и возможность выбраться куда-нибудь за границу, накупить себе шмоток… Ладно, оставим эту тему. Вижу, тут Нестор подсуетился, подсунул тебе эту мадам. Но это ваши дела. Вернемся непосредственно к Аннете. Тая, она хоть и старше тебя, но выглядит очень даже ничего. Неужели ты не ревнуешь ее к Нестору?

— Нет. А что, должна?

— Она посторонний человек. Что она делает в вашем доме?

— Да ничего она не делает! Приезжает иногда, помогает мне приготовить обед, например. Просто составляет мне компанию. Мы с ней общаемся, от нее я узнала много нового, интересного.

— А ты никогда не задумывалась о том, что связывает Аннету с Нестором? Ведь ваш дом, насколько я понимаю, закрыт для посторонних. Вы практически не принимаете у себя гостей. И вдруг — эта Аннета! Ну ты подумай сама, откуда у Нестора к ней такое доверие?

— Не знаю…

— А ты спроси!

— Да неудобно как-то.

— На потолке спать неудобно и штаны через голову надевать. Она к деньгам его подбирается, а ты ничего не видишь! Наверняка она его любовница — или бывшая, или будущая.

Тая резко поднялась. Несколько мгновений она смотрела Людмиле в глаза, словно желая ее о чем-то спросить, но потом, так ничего и не сказав, бросилась к выходу.

— Подожди, куда ты?! Я не хотела тебя обидеть! Разве что предостеречь! — крикнула ей вдогонку раздосадованная Людмила. — Ты пойми, ничего в жизни не бывает просто так! Извини, если я расстроила тебя…

После этого разговора Тая не приходила к ней целую неделю. Для двух этих женщин, живших по соседству и уже успевших привыкнуть друг к другу, это был большой срок. Людмила могла бы сама зайти к ней, но смутное чувство вины заставляло ее каждый раз откладывать свой визит. Сначала ей казалось, что Тая должна была быть ей благодарна за то, что Людмила ее предостерегла — мол, смотри за своей Аннетой, мало ли, что она задумала. Все-таки твой муж человек небедный, к тому же он молодой мужик, которого эта сучка Аннета может просто захотеть у тебя отбить. А что — чем он ей не любовник, а потом и муж? Опытная женщина умеет сделать так, чтобы мужчина потерял от нее голову.

Но позже, постоянно возвращаясь мысленно к этому эпизоду, Людмила пришла к выводу, что она лишила Таю душевного покоя своими рассуждениями. Того самого покоя, в котором так нуждалась сама. Она сама волновалась, постоянно переживала за мужа, за их отношения, ревновала его страшно и изводила себя этими муками ревности. А теперь она причинила боль и Тае? Неужели эта девочка своим безмятежным, счастливым видом настолько раздражала ее, что Людмила на подсознательном уровне сделала так, чтобы поселить и в ее душе сомнения и страх за свое будущее? Аннета… А вдруг она искренне привязана к Тае и желает ей только добра? И никаких коварных планов относительно завоевания Нестора у Аннеты в голове и в помине нет?

Между тем жизнь самой Людмилы не менялась. Она по-прежнему ждала мужа долгими вечерами, прислушивалась к уличному шуму, высматривала в окна, не блеснут ли фары его внедорожника. И так ей хотелось, чтобы он приехал и, увидев ее, обнял бы, поцеловал ее и сказал, что он смертельно по ней соскучился, что он хочет повезти ее в какое-нибудь шикарное место, где она сможет продемонстрировать всем свои наряды и драгоценности. И уже там, в ресторане, например, он шепнет ей на ушко, что он так устал, а еще, что он страшно виноват перед ней, своей женой, за то, что уделяет ей так мало времени, никуда-то ее с собой не берет и давно забыл, когда они спали вместе в одной постели…

Нет, это давало о себе знать вовсе не уязвленное самолюбие. Просто ей, как и любой другой женщине, хотелось любви и ласки, а еще — внимания к себе ее собственного мужа. В сущности, этого хотят всегда и все женщины.

Она спрашивала себя: а что, если на самом деле послушаться совета Таи и отвлечься? Не с помощью классической музыки, конечно. Найти себе развлечение, да такое, чтобы она сама почувствовала перед мужем некую вину. Такой опасной игрушкой мог бы стать только любовник.

Но где его взять?

Однажды Людмила посвятила целый день экспериментам над своей внешностью. Накладывала и снимала грим несколько раз. Меняла прически. Перемерила весь свой гардероб. И пришла к выводу, что выглядит она ужасно: кожа ее потеряла прежнюю эластичность, волосам надо бы придать другую форму, да и не мешало бы ей сбросить лишних пять-шесть килограммов. Словом, она решила всерьез заняться своей внешностью, а уж потом она подумает и о том, где, в каких местах она сможет попасться на глаза своему будущему любовнику.

5

Почему так? Кто-то что-то скажет, и я сижу и думаю на эту тему, извожу себя подозрениями, вместо того чтобы просто поговорить с человеком или попытаться выяснить, правда все это или нет. Но подойти к Нестору и спросить его, что связывает их с Аннетой, я почему-то не могла. Мне казалось, что уже в самом вопросе будет содержаться недоверие к Аннете или к самому Нестору. Казалось бы, ну что в этом особенного — расспросить мужа о его знакомой? Где они встретились, при каких обстоятельствах, что их связывает, какие у них отношения, были ли они любовниками, а может, она вообще его дальняя родственница? Вот в том-то все и дело, что я, живя с Нестором, не могла позволить себе задавать вопросы, не боясь вызвать его раздражения, недовольства. К примеру, рассуждала я, я спрашиваю его об его отношениях с Аннетой, и он отвечает мне, что она его знакомая. Ну, положим, это я и так знаю. Но какого рода знакомая? Из какой жизненной сферы? Бизнес? Дальнее родство? Или она родственница его друга? Случайная знакомая? Что их связывает или связывало?

Я побоялась, что Нестор ответит мне вопросом на вопрос: «А зачем тебе это?» Он довольно часто прибегал к подобным «ответам», каждый раз ставя меня в тупик и словно бы желая прекратить разговор на том основании, что он не видит необходимости что-то мне объяснять. И это он сам, как правило, решает, что мне нужно знать и что не нужно. И что будет потом, когда он мне так ответит? Холодноватое чувство досады на себя за собственное любопытство, основанное на подозрениях соседки? Ну и зачем мне, на самом деле, все это? Не проще ли самой попытаться что-то узнать в процессе общения с Аннетой? Задать ей какой-нибудь наводящий вопрос, на который она просто не сумеет четко ответить? И тут я поймала себя на мысли, что и к Аннете-то так просто не подойдешь и не задашь ей волнующий тебя вопрос. И Аннета, если хорошенько вспомнить наши с ней беседы, поездки или просто совместное времяпрепровождение, держит меня как бы на дистанции и не позволяет приблизиться к ней настолько, чтобы я почувствовала себя ее близкой подругой. Нет, мы все же не были с ней подругами, и, скорее всего, Нестор просто нанял ее в качестве моей компаньонки. Или же, что совершенно неожиданно пришло мне в голову, приставил ее шпионить за мной! Чтобы быть в курсе, где я бываю, с кем и о чем разговариваю и так далее. А почему бы и нет? Еще неизвестно, как поступила бы я, если бы мы с Нестором поменялись местами и это я зарабатывала миллионы, а он, мой молодой красивый муж, бездельничал бы дома? Возможно, я так же точно наняла бы какого-нибудь своего хорошего знакомого, чтобы тот следил за ним и докладывал мне о каждом шаге мужа. А что, это даже интересно… Но тогда зачем было вообще жениться на мне, если ты мне не доверяешь?

Вот уж действительно, от безделья люди могут напридумывать себе бог знает что! Еще недавно я подозревала (с подачи беспокойной, озабоченной Людмилы) Аннету в какой-то там корысти, или в желании отбить у меня Нестора, или в намерении хотя бы сделаться его любовницей; сейчас же я превратила ее в шпионку, в подлую предательницу, исполняющую роль моей подруги. Это ли не гадко?

А вдруг все же, продолжала раздумывать я, Людмила права и я элементарно не даю себе труда задуматься о простых, казалось бы, вещах и явлениях, происходящих в моей жизни? Вышла замуж, можно сказать, за первого встречного (конечно, он таковым не являлся, но что я о нем тогда знала, помимо того, что он богат, относится ко мне с нежностью и хочет жить со мной?), и теперь живу, выполняя определенные условия нашего сосуществования, и даже внушаю себе, что счастлива. Хотя разве о такой супружеской жизни я мечтала? Мне всегда хотелось иметь мужа, который был бы мне близок, с которым я могла бы без всякого напряжения разговаривать на любые темы; который любил бы меня так же сильно, как и я его; и чтобы он спешил домой, скучал по мне, радовался бы, увидев меня… Я мечтала о нормальном любящем муже. А вместо этого получила холодноватого красавца с огромными счетами в швейцарских банках. Если положить на одну чашу весов взаимную любовь, а на другую — моего красивого и богатого (и, можно сказать, почти чужого) мужа, то… То что? Разве быть замужем за бедным, но зато веселым и любящим парнем лучше того положения, которое я сейчас занимаю? И не изменятся ли мои чувства к нему, неудачнику, когда нам нечем будет оплачивать комнату, когда не найдется денег на нормальную еду и на самый элементарный уют? Разве не усомнюсь я в его умственных способностях? И не начну ли принимать его веселость за идиотизм и легкомыслие бездельника? А его неуемную страсть ко мне я и вовсе припишу к проявлениям животных инстинктов…

Нет уж, только не бедность! Это все я уже благополучно пережила и не хочу возвращаться обратно в свое прошлое. Пусть Нестор ведет себя по отношению ко мне так, как ведет. Пусть ничего не рассказывает о своей работе, о своих проблемах, желаниях. Пусть! Но относится-то он ко мне хорошо, не скупится, заботится обо мне, да и вообще, если бы не Людмила, то я воспринимала бы наш брак как вполне счастливый. К тому же его никто не заставлял жениться на мне, это было его собственное желание. И это он первый сказал мне о том, что любит меня. Что он хочет иметь семью, детей. Правда, дети пока что не получались. Мы оба прошли обследование, и нам сказали, что мы оба здоровы и рано или поздно у нас непременно будут дети. Словом, успокоили. Хотя это я здорова, я это знаю, а вот что касается Нестора, то врачи — по его желанию — могли и умолчать об унизительном для мужчины факте — о невозможности иметь детей.

Говорят, женщины чувствуют, когда им изменяет муж. Не уверена! Во всяком случае, я никогда ничего не чувствовала, хотя могла бы предположить, что его длительные отлучки из дома вызваны именно наличием у него любовницы. Нестор был ласковым и сильным мужчиной, и в сексуальном плане у него было все в полном порядке. Он никогда не засыпал раньше меня, ссылаясь на усталость, как это бывает у других супружеских пар. Никогда не уклонялся от исполнения своего супружеского долга. Да что там — долга! Не думаю, чтобы он воспринимал любовь как долг. Вот и выходило, что отношения наши с Нестором были вполне нормальными, даже теплыми, и, вполне возможно, он и не изменял мне вовсе. Но все равно чего-то очень важного, того, что не давало мне покоя, мне не хватало. Какие-то тайны, недомолвки, нежелание приблизить меня к своей внутренней жизни и позволить мне войти в свой мир, как он позволил мне войти в свой дом, — все это отравляло наш брак. Во всяком случае, я это ощущала.

Я готовила ужин, когда приехала Аннета. Она давно уже не предупреждала меня заранее о своих визитах, считая, вероятно, что я должна радоваться ее появлению в нашем доме в любое время суток.

Вот! Вот что сделала Людмила, посеяв в моей и без того мнительной натуре семя сомнения. Если раньше я искренне радовалась приезду Аннеты, то теперь я начинала воспринимать все, что было с нею связано, с большим недоверием. В запасе у меня уже имелся целый список критических комментариев к ее будущим поступкам и действиям.

— Привет, дорогая! — Аннета уверенным шагом вошла в кухню, где я жарила рыбу, приблизилась ко мне и потерлась щекой о мою щеку. Поздоровались! С чего она взяла, что мне нравится этот ее фальшивый жест и запах ее пудры?

— Привет, Аннета. — И, чтобы не казаться уж совсем невежливой и, не дай бог, она не заметила бы моего к ней охлаждения, я спросила: — Как дела?

— Нормально, — так же нейтрально ответила Аннета.

Она была в сером кашемировом костюме, непонятного какого-то бордово-черного цвета, волосы ее пышной шапкой лежали на голове, ее кроваво-красные губы расплывались при каждом удобном случае в улыбке. Вампирша! Шпионка! Зачем она приехала ко мне?

— Ну как? Купила себе Рахманинова?

— Да, — рассеянно ответила я, переворачивая на раскаленной сковородке прожаренную до оранжевой корочки форель. — Купила. И Рахманинова, и Скрябина, и Второй концерт для фортепьяно с оркестром Шопена, тот, о котором мы с тобой говорили. Но диска с Алленом Реем я так и не нашла. И в интернет-магазинах искала — его там тоже нет.

— Говорю же, он еще молодой, он только начинает. Но вот увидишь, скоро повсюду появятся диски с его концертами.

— Я купила записи концертов Эмиля Гилельса, Николая Петрова, Дениса Мацуева.

Мне почему-то не хотелось больше говорить с Аннетой о моем увлечении фортепьянной музыкой. Во-первых, я не забыла выражения лица Людмилы, которой я попыталась объяснить, как на меня стала действовать музыка, — ничего, кроме иронии и презрения, моя откровенность у нее не вызвала. Да и Аннета, решила я, поддерживает эту тему и мое увлечение музыкой, скорее всего, просто из вежливости. В конце концов, это входит в круг ее обязанностей. «Все лучше — музыка и почти виртуальный, во всяком случае недосягаемый для Таечки, Аллен Рей, — я уже почти слышала, как она докладывает об этом с ухмылкой Нестору, — чем увлечение каким-нибудь реальным, ищущим, как бы поживиться за чужой счет, молодым мужиком. Чем бы дитя ни тешилось…»

— Знаешь, а меня что-то потянуло на акварель. Накупила красок. Сижу у себя в студии, тепло, хорошо, за окном снег и дождь, а у меня на бумаге оживают желтые подсолнухи, ромашки, красные маки… Это просто чудо какое-то! — Аннета разве что не захлопала в ладоши в каком-то истерическом восторге.

Я готова была поспорить, что никаких подсолнухов и уж тем более маков вовсе она не рисовала. Так просто болтала об этом, чтобы поддержать разговор. Чтобы я не чувствовала себя белой вороной на фоне деловой, практичной (как и все окружение Нестора) Аннеты.

— А что Нестор? Не звонил? — спросила она как бы вскользь, расставляя на столе салатники, куда собиралась разложить маринованные овощи. Вымоченная в рассоле капуста со специями — вот куда она сейчас запустила свои тонкие пальцы.

— Звонил. Сказал, что будет к ужину, — скучным голосом ответила я. Мне показалось, что в дверях возник силуэт моей недоверчивой соседки Людмилы — собственной персоной. Она делала мне какие-то знаки, вероятно, хотела меня о чем-то предупредить, но я лишь пожала плечами. Что я могла сделать?

И тут я словно услышала голос Людмилы: спроси Аннету прямо в лоб, как они познакомились с Нестором.

— Кстати, о Несторе… — начала я неуверенно, раскладывая по периметру овального блюда тугие розоватые головки маринованного чеснока, чтобы в центр поместить горку оранжевой, мокрой, пересыпанной душистым кориандром, моркови. — Где вы с ним познакомились? — И замерла, ожидая услышать расплывчатый, вежливый ответ.

— На охоте. Он убил моего мужа. Случайно. Это случилось больше десяти лет тому назад. И вот с тех самых пор он помогает мне, опекает. Он думает, что я держу на него зло. Но это не так. Я же все понимаю! И еще неизвестно, кому тяжелее — мне или ему. Я-то со своим горем смирилась, Дениса все равно уже не вернешь, а вот Нестор потерял не только своего друга, но и душевный покой. Я думала, он рассказал тебе об этом.

Я посмотрела туда, где недавно маячил силуэт моей соседки. Она ретировалась, явно удовлетворенная ответом Аннеты.

— Нет, не рассказывал. Да я и не спрашивала.

Какая удобная и вместе с тем красивая, романтичная история: охота, смерть, полные слез, широко раскрытые глаза перепуганной Аннеты… В сущности, таких историй, где Нестор предстал бы передо мною в неприглядном виде, можно было придумать сотню. Однако я решила для себя, что теперь пришла очередь расспросить об этом самого Нестора. Если он промолчит, я пойму, что ему тяжело обо всем вспоминать. А если он расскажет об этом эпизоде примерно в тех же выражениях, как это сделала Аннета, придется ему поверить.

Мы с Аннетой накрыли на стол. Нестора еще не было, и мне совершенно не хотелось проводить остаток времени до его приезда в обществе, извините, вдовы. У меня была своя жизнь, свои желания. Но как сказать Аннете, к которой я успела уже охладеть и теперь подозревала ее в шпионаже (ее трагическая история, как оказалось, совершенно не повлияла на мое подозрительное отношение к ней), что мне хочется пойти в свою спальню, поставить Второй концерт Рахманинова и забыться, унестись куда подальше от всех этих романтических бредней на тему охоты. И что я не обязана принимать ее у себя каждый день и уж тем более развлекать ее постоянно только лишь из-за того, что когда-то мой муж принял ее мужа за прятавшихся в зарослях косулю или зайца.

Но как сказать это ей, уверенной в том, что она стала для меня близким человеком и ее присутствие доставляет мне радость? Хотя чему же тут удивляться, если я, увидев ее, улыбалась, как идиотка, и говорила, что я ужасно рада ее видеть! Но это было прежде. Теперь же со мной творилось что-то необъяснимое. Я хотела избавиться от Аннеты и зажить самостоятельной жизнью, впрочем, всего лишь той, какой я жила до ее появления в нашем доме. Мавр сделал свое дело! Аннета должна удалиться и оставить меня наконец в покое. Как же это устроить? Как помочь ей понять, что она — нежеланный гость в моем доме? Но поскольку Нестор испытывает по отношению к ней чувство вины и считает себя обязанным помогать ей, следовательно, надо все перевернуть с ног на голову и сделать так, чтобы это она почувствовала себя виноватой по отношению к нему ли, ко мне. И чтобы тот проступок, который она должна будет совершить (не без моего участия), заметил и оценил мой Нестор — в мою пользу. Вот и все! Остается только придумать некий умный и точный ход, с помощью которого я и избавлюсь от Аннеты.

А это означало, что пока что действовать еще рано, все должно оставаться по-прежнему, чтобы никто ни о чем не догадался. И Рахманинова мне придется отложить на потом.

— Может, ты мне погадаешь? — спросила я, зная, что Аннета всегда гадает с удовольствием, ее захватывает сам процесс изучения карточных комбинаций. Что она, уже научившаяся «фотографировать» и соединять взглядом подходящие друг другу половинки египетских карт Таро (сердце, пронзенное стрелой, или желтое, словно нарисованное ребенком, солнце), с не присущими ей страстью и красноречием начинает рассказывать тебе о твоей жизни: что было, что произойдет с тобой в ближайшие пару дней или в следующем месяце.

Как я и предполагала, Аннета, услышав мою просьбу, просто просияла:

— Да, конечно!

Я принесла из спальни карты, и мы устроились за столиком в гостиной. Аннета в предвкушении приятного занятия потерла ладони и шумно вздохнула:

— Ну-с, приступим-с…

И карты начали волшебным образом укладываться в различные комбинации на стеклянной поверхности столика. Сердце мое забилось…

Пока Аннета раскладывала карты и думала, как бы поинтереснее преподнести мне полученную ею в зашифрованных детских картинках-раскрасках информацию о моей жизни, я ломала голову над тем, как бы посногсшибательнее скомпрометировать ее саму в глазах смертельно виноватого перед нею Нестора. Что разозлило бы его, что заставило бы отказать ей в возможности посещения его дома, в его дружбе, и что, наконец, сняло бы с него всю ответственность и вину за убийство ее мужа?

Варианты вырисовывались как-то медленно и словно бы нехотя. Смерть за смерть, например. Что, если все эти годы Аннета лелеяла в своем сердце мысль: отомстить Нестору таким же болезненным образом, как убийство близкого Нестору человека, то есть меня? Все эти десять лет она усиленно думала, как бы побольнее ему отомстить, и вот наконец придумала. И жертвой должна стать я — жена Нестора. Молодая и красивая. Доказательства? Где их взять? Какого рода доказательный материал должен сработать в подобной версии? Видео— или аудиозапись? Документально-письменное подтверждение?

Я настолько увлеклась этими мыслями, что совершенно перестала воспринимать то, о чем Аннета уже давно вещала мне с серьезным выражением лица. Брови ее хмурились, уголки рта опускались… Или, наоборот, она вдруг начинала сиять и радоваться каким-то якобы предстоящим мне удачам. Получалось, что я воспринимала выдаваемую мне информацию лишь зрительно, наблюдая за выражением ее подвижного нервного лица.

Когда же, пребывая в каком-то расслабленном состоянии (мысли мои витали слишком далеко, чтобы уловить смысл произносимых ею фраз), я бросила рассеянный взгляд на карты, я увидела, что Аннета судорожным движением мешает и путает их. Причем прикасаясь к ним так, словно они вдруг раскалились и жгут ее пальцы.

— Что, что случилось? — До меня вдруг дошло — она таким образом пыталась скрыть от меня что-то: она не хотела, чтобы я о чем-то узнала.

— Так, ничего… К тебе это не относится.

Однако она побледнела. Почему? Неужели карты «считали» мои тайные злобные мысли и она каким-то непостижимым для меня образом узнала, что я готовлю для нее бомбу? Может, на этих картинках неожиданно возникла эта нарисованная детской рукой бомба?

— Постой! — Я положила руку на ее ладонь, закрывавшую карты. — Говори, что там?

— Сказала же, это не о тебе. Просто где-то рядом… Это лишь косвенным образом может коснуться тебя.

Я с силой оторвала ее руку от карт и увидела разъехавшиеся в разные стороны две, словно пустившие друг в друга корни, половинки картинок — половинки гроба с православным крестом на крышке.

— Кто-то умрет? — заволновалась я. — Но кто? Кто?!

— Повторяю… — Голос ее дрожал, хотя она и старалась не терять спокойствия. — Это к тебе не относится. Я же лучше знаю…

Пока мы спорили, не заметили, как в гостиной появился Нестор.

— Добрый вечер, девочки! — Он выглядел уставшим. — Как дела? Чем занимаетесь?

Аннета поворошила карты и улыбнулась:

— Так, развлекаемся, поджидая тебя. Проходи, ужинать будем.

Она сказала это так, что по спине у меня зазмеился липкий холодок ревности, и я поняла, что она ответила ему так, как может ответить только жена.

— Да, конечно же, она все наврала тебе про охоту и убийство ее мужа! Аннета — его бывшая жена! — беззвучно воскликнула, негодующе всплеснув руками, внезапно появившаяся вновь в дверях (или в моем воображении) Людмила. — И как это мы с тобой раньше не догадались?!

6

— Мадемуазель Рей, прошу вас, успокойтесь, постарайтесь взять себя в руки. Итак. Когда исчез ваш брат Аллен?

— Позавчера. Сначала я подумала, что он у своей приятельницы, Мимы, она живет в пригороде Парижа, у нее свой дом. Аллен увлекся одной очень простой карточной игрой… Прежде он никогда не играл в карты, даже в детстве. А это… Словом, они встречаются за ужином — Мима с Алленом и ее соседи, одна милая супружеская пара, Лерои, они еще молодые совсем. Словом, им интересно вчетвером. Так вот. Они собираются и играют в карты. Очень простая игра, он показывал мне, как это делается, и я даже сама немного увлеклась. Но у меня работа, я не могу вот так легко отправиться к Миме и присоединиться к их игре. У них своя компания.

— Мадемуазель Рей, успокойтесь, пожалуйста. И прекратите рассказывать мне про карточную игру. Мы говорим сейчас о вашем брате Аллене. Ведь он, насколько мне известно, знаменитый пианист, человек необычайно талантливый, и его время тоже как бы расписано наперед. Концерты, гастроли…

— Да, все это верно. Но ведь близится Рождество, и Аллен уже заявил своему агенту, что вторую половину декабря он намерен провести дома, мол, это святое. К тому же он сейчас разучивает новую программу и у него много работы.

— Расскажите еще раз, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах он исчез.

— Хорошо. Тринадцатого января утром он был дома. Это абсолютно точно, потому что я лично готовила ему завтрак. Наша служанка, Соланж, подхватила где-то вирус, думаю, у нее грипп. И я запретила ей показываться у нас. Она кашляла и чихала прямо на рояль, когда вытирала с него пыль. Я ей говорю: «Ты что делаешь? У Аллена и без того слабое здоровье, а тут еще ты со своими соплями!» Вы уж извините, господин комиссар, что у меня это прозвучало так грубо, но я рассказываю все, как было. Так вот. Она тринадцатого января не явилась, и мне пришлось всю домашнюю работу взвалить на себя. Когда Аллен принимает душ, то, несмотря на то, что он плотно закрывает дверцу кабины, весь пол обычно бывает залит водой. Не знаю, как он умудряется! И мне пришлось вытирать пол, стирать его полотенце. А потом я готовила ему омлет, варила кофе.

— Мадемуазель Рей…

— Хорошо-хорошо, я понимаю, вас интересует главное: когда пропал Рей? Мы позавтракали, и вроде бы он вел себя как обычно. И в то же самое время он был не такой, как всегда. На его лице блуждала улыбка. Я даже в шутку спросила, не влюбился ли он. И знаете, что он мне ответил?! «Как ты думаешь, сколько может стоить домик в Кап-Ферра?»

— Где-где?

— Вот и я переспросила! Я знаю, что Аллен всегда мечтал иметь дом на Ривьере, это было бы идеальным местом, где он мог бы отдыхать между гастролями и готовиться к новым концертам. Но это очень дорого, господин комиссар. Одна моя знакомая тоже однажды так размечталась и поехала в Ниццу. Она вернулась оттуда в страшной депрессии. Сказала, что не потянет даже маленький домик — так выросли цены.

— Мадемуазель Рей!

— Да, я понимаю… Но Аллен на самом деле за завтраком говорил о том, что его мечта вполне может осуществиться, если только он… проявит решительность.

— Он так и сказал?

— Да, клянусь вам, господин комиссар! Я еще спросила его, неужели его агент так расстарался, что его концерты пройдут в «Carnegie Hall» и «Lincoln Center» в Нью-Йорке, или в «Kennedy Center» в Вашингтоне? Понимаю, это прозвучало, вероятно, почти как издевка, поскольку Аллен еще слишком молод, чтобы выступать на таких сценах и с такими оркестрами, как Чикагский, Питсбургский, или с оркестром Цинциннати, но он не обиделся! Тем более что ему есть чем гордиться! Аллен работал с Национальным оркестром Франции, с Оркестром Капитолия Тулузы, с Филармоническим оркестром Французского радио, с Оркестром де Пари…

— Мадемуазель Рей!!!

— Да-да, я понимаю… Вот! Вспомнила! Он произнес одну туманную фразу, смысла которой я тогда не уловила.

— Ну и?.. Что он сказал?

— Что-то вроде: «У русских денег — куры не клюют». Вы понимаете, что может означать эта фраза?

— Ну, да… Вероятно, он имел в виду концерты в России?

— Он уже выступал с концертами в Москве! Но ему не заплатили там такие большие деньги, о которых можно вообще помнить. Не говоря уже о том, чтобы на них стало возможно приобрести недвижимость. Разве что ручку двери на чердаке на Монмартре.

— ???

— Ну это я, конечно, преувеличила. Но что такое в наше время две тысячи евро?!

— Мадемуазель Рей, что еще ваш брат сказал о русских?

— Сказал, что русские любят классику, они — истинные ценители прекрасного, раз готовы за частный концерт заплатить столько, сколько он зарабатывает за целый год!

— Частный концерт? Это интересно! Но я разговаривал с его агентом. Господин Либерман сказал, что ближайшие гастроли Аллена запланированы лишь на январь следующего года! Это… момент, у меня тут список… Вот: Берлин, Бонн, Гамбург, Ганновер, Дрезден, Дюссельдорф, Кельн, Лейпциг, Мюнхен…

— Да, Айзек… То есть я хотела сказать, господин Либерман сказал мне то же самое.

— Получается, что Аллен не собирался в Россию. Кроме того, мы проверили все авиарейсы из Франции в Россию — в списках пассажиров на регулярные рейсы и чартеры ваш брат не числится. Не думаю, что если бы он, к примеру, все же собрался в Москву, то поехал бы автостопом или поездом.

— Нет-нет, что вы! Аллен ведь такой нетерпеливый человек. Самолеты, воздух, небо — вот его стихия.

— Вот вы сказали, что ваша служанка тринадцатого числа в доме не появлялась. Но как же в таком случае объяснить, что, когда подружка вашего брата, Мима, позвонила вам, обеспокоенная исчезновением Аллена, вы ответили ей следующее… Момент. У меня тут записано: «Служанка сказала, что он взял ноты, пижаму и уехал в такси». И как же все это понимать? Если Соланж не было в квартире — ведь она, по вашим же словам, подхватила вирус и осталась дома, — то откуда же она могла знать, что ваш брат взял ноты, пижаму и уехал в такси?

— Все правильно! Ведь Мима позвонила уже на третий день после исчезновения Аллена. Соланж — аккуратная девушка, она отлично знает, сколько пижам у Аллена, к тому же она разбирается в нотах, то есть, когда Аллен собирается на гастроли, она вместе с ним упаковывает и ноты. Когда я позволила ей после ее выздоровления появиться в нашем доме, мы с нею вместе осмотрели вещи Аллена. Тогда-то она и сказала мне, что исчез небольшой зеленый чемодан Аллена, его кофр с концертным фраком, а также ноты «Детских сцен» и «Симфонические этюды» Шумана, фортепьянные сочинения Чайковского и Рахманинова, и еще — Шопена.

— Достаточно, я все понял. То есть ваш брат вовсе не исчез, а собрался куда-то на гастроли, прихватив фрак, пижаму и ноты? В таком случае я не понимаю, в чем дело и почему вы обратились в полицию? С чего вы решили, что его похитили?

— Но я не сказала, что его похитили! Просто он исчез, понимаете? Он ничего не сообщил мне, своей сестре, близкому ему человеку! Не знает, куда он делся, и его девушка, Мима. И телефон его выключен! Поймите, Аллен не такой человек, чтобы так себя вести. Он должен был предупредить всех нас о том, куда он направляется. Мы же здесь с ума сходим!

— Еще вопрос. Вот вы позавтракали. Что было потом? Когда вы в последний раз видели вашего брата?

— После завтрака он поднялся к себе, а я поехала за покупками. А когда вернулась, его уже не было дома.

— Какие покупки вы сделали и где?

— Поскольку у меня износились домашние тапочки, я решила купить новые, а к ним — халат и еще несколько полотенец. Словом, обычные покупки, но у меня на них ушло полдня. Если уж вам так любопытно, то я была на улице Риволи, в «Самаритен». Однако покупкой халата и тапочек дело не обошлось, я вспомнила, что растеряла почти все свои носовые платки…

— Мадемуазель Рей!

— Господин комиссар, вы задаете мне вопросы, я пытаюсь ответить на них как можно точнее и подробнее, но это вас почему-то раздражает! И вообще, мне кажется, вы не верите, что Аллен исчез. Вы не говорите это прямо, но я чувствую это по вашим вопросам и намекам. Аллен не мог, не поставив меня и Миму в известность, отправиться куда бы то ни было с кофром, в котором он возит фрак, и с пачкой нот, не говоря уже о пижаме! К тому же если бы речь шла о его выступлениях (я уже не смею говорить о гастролях), то Айзек, то есть господин Либерман, непременно оказался бы в курсе. А так — никто ничего не знает, а мой брат словно сквозь землю провалился!

7

— Нестор, скажи мне, почему ты выбрал именно меня? Почему женился на мне? Быть может, ты поспорил с друзьями, что женишься на первой встречной?

Я лежала в объятиях Нестора и пыталась проломить ледяную стену, о существовании которой знали лишь мы двое. Невидимая, но хорошо ощущаемая, холодная, гладкая и блестящая, она отгораживала от меня моего мужа, отсекала меня от его душевных переживаний, мыслей, сокровенных желаний, и я не знала, что мне сделать и как дать ему понять, что та забота, которой он окружил меня, имела такое большое значение лишь в самом начале наших отношений. А теперь мне этого стало мало, мне хочется его любви и, главное, доверия.

Он прижал меня к себе и поцеловал в макушку. Как целуют малолеток-любовниц, нимфеток и дочерей.

— Увидел тебя и полюбил. — Он почему-то вздохнул.

— Нестор, откуда ты знаешь Аннету? Кто она? — Сама не знаю, как Аннета попала в этот список терзавших меня душевных и любовных переживаний.

— Аннета? — Он даже не повернул головы и лежал, глядя в потолок и думая о чем-то своем, для меня недосягаемом. — Аннета… Она — просто хороший человек. Вот и все. А что? Она тебя как-то напрягает?

— Может, ты будешь смеяться, но я ревную ее к тебе, — солгала я, потому что ревновать его самого к Аннете у меня пока что как-то не получалось, даже при всех стараниях моей соседки.

— Глупости. Аннета — не та женщина, к которой меня можно было бы ревновать.

— Это потому, что ты до сих пор чувствуешь перед ней свою вину? Скажи, ну неужели нельзя ничего такого придумать, чтобы избавиться от этих ощущений, чтобы сбросить с себя этот гнет? Ведь прошло уже столько лет… — Мне искренне хотелось ему помочь. И дать ему понять, что я все знаю.

— Не понимаю… — сонным голосом произнес Нестор, сгребая меня в охапку и устраиваясь поудобнее. — Какое чувство вины? О чем ты, Тая?

И, уж конечно, я не услышала в его тоне ни страха, ни удивления. Он вообще не воспринимал меня всерьез.

— Так ведь ты же убил ее мужа!

Я почувствовала, как кольцо его рук ослабло, а он сам словно перестал дышать. Потом он взял меня за плечи и повернул лицом к себе, заглянул в мои глаза. Розоватый свет ночной лампы осветил его удивленное лицо. Вот наконец-то первая реакция! Он хотя бы удивился!

— Тая, что за бред ты несешь?! Какого еще мужа? — В его глазах загорелся лукавый огонек.

— Я сегодня спросила у нее, где и при каких обстоятельствах вы познакомились, и она рассказала мне… — И я поведала Нестору романтическую историю, в которую посвятила меня Аннета. Однако уже в процессе этого пересказа мне и самой вдруг показалось, что я несу полную чушь. Мне даже неловко стало, словно все это я сочинила буквально минуту тому назад.

— На охоте?! Надо же! Тая, дорогая, во-первых, я не люблю охоту. Во-вторых, у Аннеты никогда в жизни не было мужа. В-третьих… Это она тебе рассказала? — Его губы растянулись в ироничной улыбке.

— Ну да! А ты полагаешь, что это я все придумала? Да, я очень расстроилась, когда она мне об этом рассказала. Представила себе, что ты почувствовал в ту минуту, поняв, что подстрелил своего друга.

— Аннета! Вот ведь фантазерка! Не обращай на нее внимания. Она все это выдумала.

— Но зачем?! Какой в этом смысл?! Может, для того, чтобы скрыть от меня что-то такое… — Тут я поняла, что приблизилась к теме, которая может показаться Нестору неприятной. И я испугалась, что он сейчас резко прервет наш разговор.

— Ничего такого нет. Давай спать… У меня был трудный день.

Вот и все. Все произошло так, как я и предполагала. Нестор просто закрыл эту тему, словно бы захлопнул перед моим носом дверь. За которой скрывалось то, о чем я не должна была знать.

Я молча высвободилась из кольца его рук, повернулась к нему спиной и закрыла глаза.

8

Тренер по фитнесу. Что может быть пошлее и проще?

Его звали Алексей, он был молод, красив, обаятелен. У него были прекрасные зубы, и от его улыбки у Людмилы кружилась голова. Ей казалось, что когда он улыбается, то взгляд его обращен именно к ней. Получалось, что те пять килограммов, которые она сбросила в первую же неделю, превратили ее, полноватую и не очень молодую уже женщину, в загадочную зрелую даму, опытную, именно такую, о какой мечтают пресыщенные молоденькими шлюшками молодые парни вроде Алексея.

Людмила купила черный гимнастический купальник и нашла, что она в нем смотрится очень даже недурно. Во всяком случае, когда она рассматривала свое отражение в зеркале анфас, она себе нравилась. Стоило же ей повернуться в профиль, как обнаруживался ее круглый животик. Но она постарается сделать все, чтобы и он тоже исчез.

Специалист-диетолог, худенькая брюнетка со строгим взглядом, расписала ей меню на неделю, но разговаривала она с Людой таким тоном, словно ей приходилось вести беседы с такими же толстушками каждый день по многу часов, а проку из этого не получалось никакого. Чувствовалось, что она, эта девушка-диетолог, не верит в то, что и Людмила может вернуть себе прежние соблазнительные формы, и что она только первые пару недель будет пытаться ограничивать себя в еде, истязая себя одними овощами и фруктами, а потом вернется к прежнему обжорству. Как и все другие. Однако Людмила, мечтая о том, как бы заполучить себе в любовники Алексея, напрочь отказалась от калорийных продуктов, в точности выполняла все предписания диетолога, по нескольку часов в день занималась физическими упражнениями, пила специально заваренные травяные чаи и минеральную воду и уже через месяц этих пыток ощутила легкость во всем теле. Да и кожа ее посвежела.

— Люда, да вас не узнать! — Улыбка Алексея была обращена теперь уже точно к ней. — Вот что значит, когда женщина хочет добиться результатов!

Какие простые слова, а как хочется верить, что она своими усилиями на самом деле привлекла его внимание.

В ответ на его реплику она, усиленно проделывающая сложные упражнения на мате, ограничилась лишь кивком головы — мол, спасибо. Зачем форсировать развитие событий?

Время шло, Людмила и сама почувствовала, что она увлеклась новым образом жизни, стала намного спокойнее спать. Да что там спокойнее? Она спала как убитая! Причем засыпала, не дожидаясь возвращения мужа, и по утрам уже не упрекала его, как прежде, а спокойно готовила ему завтрак, сытный, калорийный, с ветчиной, колбасой, сыром и прочими вкусностями, на которые сама уже старалась не смотреть, ограничиваясь жидкой овсянкой и яблоком.

— Люда, ты себя нормально чувствуешь? — спрашивал муж, с изумлением глядя на ее завтрак и с трудом сдерживаясь, чтобы не сморщиться при виде мутноватой жижи, размазанной по ее тарелке.

— Нормально. Не видишь — работаю над собой, — она, казалось, и сама иронизировала над собой, чтобы опередить в этом мужа. — Ты же помнишь, какая у меня была фигура… Так хочется вернуть прежнюю стройность!

— Помню. Осиная талия, большие сиськи и крутые бедра. Не женщина — мечта! — улыбался муж, и в эти минуты Людмилу охватывала грусть. Словно для него, для мужика, самым важным было именно женское тело, а не то, что находилось в ее голове и тем более в душе. Неужели он так и не сроднился с нею за все эти годы, неужели он не любит ее так, как прежде? Неужели он так и не оценил ее заботу, ее стремление во всем угодить ему, помочь, приласкать?

— Не переживай ты так, — однажды сказал он, целуя ее в щеку. — Ты отлично выглядишь! Между прочим, это все отметили.

— Кто это все?

— Ты же вчера приходила ко мне на работу, тебя все видели.

— Но я же пробыла там всего пару минут! — Она затаила дыхание, предчувствуя ценный и редкий комплимент.

— Все равно. Все сказали мне, что ты заметно похорошела, помолодела… Так что я счастлив.

— Если бы ты был счастлив, то приходил бы домой пораньше, — она и сама не знала, как это сорвалось у нее с языка. Упрекнула. Не хотела, но все равно упрекнула его.

— Да я и сам был бы только рад, но у нас сейчас такая ситуация… Словом, очень много работы, малыш.

Услышав это «малыш», она почувствовала, как сердце ее забилось быстрее. Точно так же он обращался к ней раньше, в пору их только зарождавшихся любовных отношений. И хотя она всего-то на пару лет его младше, ей было приятно сознавать, что она для него словно девочка. Милый такой несмышленыш, которого он, следуя правилам опасной любовной игры, потихоньку развращает…

Но все это было давно. И прежних любовных отношений им уже никогда не вернуть. А раз так, она должна продолжать жить собственной жизнью и прекратить так изводиться от ревности, сравнивая себя с предполагаемыми любовницами мужа.

Посматривая в сторону тренера, она часто спрашивала себя: неужели все радости жизни связаны именно с любовными похождениями? И так ли уж ей нужен этот Алексей? Не слишком ли это хлопотно — иметь любовника, которого придется постоянно скрывать? Это весьма рискованно. А что, если муж заметит? Что он сделает? Подаст на развод? Но она вовсе не хотела развода! Не представляла себе жизни без Георгия, как не представляла себя без этого дома, без привычной обстановки, без своих любимых кухни и спальни. Комфорт, благоустроенный быт плюс определенное положение в обществе — она не может отказаться от этого ради какого-то там тренера! Это было бы глупо. Да и в сексуальном плане она женщина довольно-таки спокойная, и от Георгия-то она хотела отнюдь не страстных любовных игр, а всего лишь немного ласки, внимания, нежности. Хотя, нет… Зачем обманывать себя? От мужа она ждет именно любви, а это чувство словами не объяснишь. Чтобы он посмотрел на нее так, как смотрел прежде, когда не мог прожить без нее ни минуты, когда постоянно держал ее за руку, брал ее повсюду с собою и шептал ей на ухо разные нежности. Она была любима, а это чувство полной власти и одновременно зависимости от мужчины дорогого стоит!

Так стоит ли ей заводить любовника? И ради чего? Получалось, для того, чтобы отомстить мужу, но так, чтобы он об этом не узнал. Но тогда в чем же смысл подобной мести, которую Георгий даже не прочувствует? Разве под мыслями о любовнике она не подразумевает причинения мужу такой же сильной боли, какую он причиняет ей, в свою очередь, своими любовницами? Но если она скроет от него Алексея, то как же он испытает эти муки ревности?

Разве что она сама как-то внутренне успокоится и просто будет знать, что и она обманула мужа и теперь они квиты. И ради этого соблазнять молодого парня, снимать квартиру для встреч, а может, если таковы негласные правила, еще и содержать его?! Да не проще ли все эти деньги, которые она собирается ухнуть на любовника, потратить на путешествия? Найти себе подружку для поездок и развлечься самым безобидным образом?

Так-то оно так, да только как она сможет спокойно путешествовать, когда в ее воображении постоянно будут возникать картины измен Георгия? Он будет незримо преследовать ее, вкупе со своими девками, во всех странах и на всех континентах! Она будет обречена вечно возить их за собой, как некий тяжкий багаж страданий и ревности, покатит всю эту «веселую» компанию на колесиках по всем аэропортам и вокзалам, прислушиваясь к доносящимся из этого «чемодана терзаний» молодому женскому хохоту и страстным мужским постанываниям.

Вот и получалось, что любовник нужен не только для физических удовольствий, но и для того, чтобы отвлечься от своих переживаний, попробовать пожить своей, частной, личной, интимной, приватной жизнью. И если, вернувшись со свидания в приподнятом настроении и преисполненная приятными чувствами, она одним своим счастливым видом и выдаст наличие у себя любовника, то пусть теперь помучается ревностью и Гоша. Так ему и надо! Не пойман — не вор.

Но, с другой стороны, Георгий — человек непростой и к тому же весьма самолюбивый. А потому, заметив перемены в жене, он, безусловно, наймет частного детектива и велит ему проследить за ней. Она не маленькая девочка — и книжки читает, и фильмы смотрит об этом. И что тогда? А тогда ей придется посвятить свое время тому, как одурачить всех частных детективов на свете. Она снимет квартиру в доме, где живет одна из ее подруг, и начнет ездить в гости именно к ней. Надо только подумать, кого из ее окружения возможно посвятить в ее тайну, кто не проболтается и поможет ей и ее любовнику встречаться. А это значит, что, когда муж позвонит, к примеру, этой подруге (муж, которого осведомит частный сыщик о том, что жена его что-то зачастила к подружке), желая поговорить со своей благоверной, подружка позвонит в дверь квартиры, где будут ворковать голубки (это местечко должно располагаться где-то совсем близко от квартиры подружки), чтобы вручить трубку своего домашнего телефона непосредственно его жене: вот, мол, поговорите… И тогда алиби ее будет обеспечено.

Однако все это довольно-таки проблематично и хлопотно. Найти съемную квартиру в одном из домов, где живут ее подруги (причем все, как правило, замужние), не так-то и просто. Тем более что те дома, в которых живут их с Георгием общие знакомые, считаются элитными, дорогими, да и квартиры там, как правило, не сдают. Это во-первых. Во-вторых, ну не может она вот так, сразу, назвать самой себе имя такой преданной подруги. А если не может сразу, не раздумывая, значит, таких подруг у нее и нет. Нет в природе. В принципе. Все они будут только рады разломать семейную жизнь Завалистых. Просто так! От скуки! От зависти! Значит, лучше ей с ними вообще не связываться. Но тогда как же ей все так устроить, чтобы сыщик, нанятый Георгием, не догадался, что Людмила встречается с любовником? Разве что не выходить из дома… Но принимать мужчину у себя в доме — это слишком опасно!

Рассуждая как-то раз таким примерно образом, Людмила подошла к окну и увидела башенки соседнего особняка Боровых. Таисия! Вот уж кто действительно никогда и никого не предаст! Не девочка — ангел! К тому же одинокая. Замужем и не замужем одновременно. Терпит рядом с собой какую-то непонятную, а значит, и опасную Аннету, пытается сделать вид, что она увлеклась музыкой, хотя на самом деле, по мнению Людмилы, она таким образом пытается привлечь к себе внимание мужа. На какой-то миг ей показалось, что их с Таисией сближает именно тот факт, что их мужья редко бывают дома, что они вечно заняты на своей работе, часто выезжают в командировки и обрекают своих жен на одиночество, скуку и тоску. (Господи, как же много об этом говорят и пишут! Новые русские и их скучающие жены! Может, ей просто стоит заняться каким-то делом и прекратить ныть из-за обилия излишне свободного времени?!) Но одно дело — всего лишь об этом подумать, другое — кардинально изменить образ жизни и лишить себя возможности спать вдоволь, целыми днями ходить по магазинам, заниматься своей внешностью.

Таисия… Вернее, ее дом. Большой дом, с башенками, с парадным крыльцом, огромным холлом, многочисленными комнатами: гостиными, столовыми, спальнями, ванными комнатами, кладовками… И с черным ходом. Для прислуги. Которой у них нет. Когда строили дом, архитектор предполагал наличие у хозяев прислуги. Иначе как убирать такой дом? Но оказалось, что когда нет детей и гостей, то и убирать его не так уж сложно. Во всяком случае, в доме у Боровых всегда чисто. И всегда есть вкусная еда. И все это — дело рук Таисии.

Людмила вспомнила свою домработницу Таню: она вечно сует нос не в свое дело, постоянно путается под ногами, все делает неряшливо, небрежно, да еще и продукты ворует… Но если прогнать Таню, то когда еще они найдут другую прислугу? И где гарантия, что очередная девушка окажется лучше ее — чистоплотнее, порядочнее? Все это слишком сложно, утомительно и рискованно.

Так-так. Таисия! Ее дом. Черный ход… Куда он ведет? В комнату для гостей, которая тоже всегда пустует? Для гостей она или для прислуги? Хотя, собственно, какая разница, если там никто не живет! И рядом есть ванная комната. С горячей водой.

Людмила мысленно уже отперла «черную» дверь, вошла в тихий, пустой почему-то дом и потянула за собой своего невидимого и пока еще неощущаемого любовника… Тс-с-с!.. Иди тихо, малыш, скажет она ему. Чтобы хозяева не услышали. Она приводит его в пустую чистую комнату с широкой двуспальной кроватью посередине, запирает дверь изнутри… И все. Они — вдвоем. Сыщик обманут! Георгий — тоже! Таисия — пардон, тоже. И сам Боров в том числе. Никому, ну никому и никогда не придет в голову заглянуть в их комнату для гостей! Гостей, которых у них не бывает. Таисия убирается по утрам. После обеда она, по ее словам, готовит, слушает музыку, смотрит фильмы, спит, читает, словом, живет нормальной жизнью нормальной домохозяйки. Может еще отправиться за покупками в город.

Что еще удобно, так это то, что комната для гостей, так же, как и черный ход, расположена в вытянутом, предназначенном для хозяйственных нужд крыле дома. Да, наверное, все-таки это комната для прислуги, раз рядом расположены пустующие пока что кладовки плюс необжитая, незадействованная — до лучших времен — морозильная камера. («Зачем мне она? Я что, целую корову стану в ней замораживать? Вот когда будет у нас большая семья, когда понадобится много продуктов, тогда и включим ее…») Золотые слова сказала как-то Таисия! Вот и получается, с авантюристическим, адреналиновым каким-то трепетом подумала Людмила, что если по-тихому войти в их дом с черного хода (предварительно разжившись ключами), то хозяева и не услышат ничего. Таисия, во всяком случае, уж точно! А если она и услышит что-то… Так! Сначала Люда хотела было подумать о том, что с Таисией-то они, в крайнем случае, договорятся. Ну если Тая все же застукает свою соседку с ее любовником в своем собственном доме… Но потом Людмила решила, что это полная утопия и что, услышав подозрительные звуки внизу, Таисия, как и всякий нормальный человек, вызовет милицию. И непременно позвонит мужу. И вот тогда будет скандал! Мировой скандалище. Все обо всем узнают! Людмиле от стыда придется эмигрировать… Куда-нибудь в Антарктиду. Где ее уж точно никто искать не примется. Хотя после всего того, что здесь случится, ее вообще никто искать не станет…

Нет, такая перспектива ее отнюдь не устраивала. Но что же делать? Идея-то отличная! Проводить время с любовником в соседнем доме!

Да, и еще один вопрос. Как подойти к дому Таи и не оказаться при этом кем-либо замеченной? Хотя почему незамеченной? Она может спокойно пойти к Таисии, позвонить в дверь. Та откроет, Людмила поднимется к ней, они посидят, поболтают, потом Людмила сделает вид, что уходит, а на самом деле, попросив хозяйку не провожать ее, выйдет на улицу, спрячется за углом, обойдет дом с другой стороны, войдет с черного хода и подождет своего любовника, которому она сама откроет дверь…

Так, размышляя, она поняла, что воспользоваться домом соседки она сможет лишь в отсутствие хозяев. Иначе просто ничего у нее не получится. Площадка перед домом хорошо просматривается из окон, да и ключ раздобыть практически невозможно.

Между тем уверенность в том, что Алексею она нравится, росла в ее душе. Он бросал на нее долгие выразительные взгляды. Старался подольше и поближе держаться с нею рядом, помогая ей проделать очередное сложное упражнение. А когда он хватал ее своими сильными руками за ягодицы или за ляжку, когда ей требовалось потянуть мышцу и сильно прогнуться, — она испытывала волнение. Что это? Ей все это кажется, мерещится или на самом деле между ними вспыхнула искра взаимного желания?

Все произошло неожиданно и намного раньше, чем она себе это представляла.

После занятий (уходила уже последняя по времени группа) Алексей попросил ее немного задержаться, чтобы утрясти вопрос об оплате. Людмила была крайне удивлена, тем более что всего пару дней назад она внесла в кассу месячный взнос. В комнате тренеров сидел только Алексей. Едва она вошла, как он быстрым и точным движением запер дверь изнутри, приблизился к ней и сказал довольно дерзко, однако краснея: «Вы мне нравитесь, Люда!»

Она запричитала — лепетала все то, что говорят неуверенные в себе женщины в подобных случаях: «Вы с ума сошли! Что вы себе позволяете?! Я замужем!..» И прочую чушь. И это вместо того, чтобы молча согласиться на предложенный вариант и получить удовольствие.

Возможно, что именно неожиданность первой их близости так распалила Людмилу, и она, вернувшись домой, долго не могла прийти в себя и успокоиться. Лежа в ванне с теплой водой, закрыв глаза, она все еще видела перед собой обнаженного Алексея, его розовые от волнения и возбуждения щеки, полузакрытые глаза… Для нее все произошедшее в комнате тренеров явилось сильнейшим физическим и душевным потрясением. Скованная, нерешительная, красная от стыда, она тем не менее не отказала этому парню, отдалась ему прямо там, на маленьком кожаном диване. И что может последовать вслед за этим, она и представления не имела. Но самым ужасным было бы, если бы на следующем занятии он перестал обращать на нее внимание и повел бы себя так, словно ничего и не произошло. Как это в обычаях у сегодняшней молодежи. Полная безответственность. Переспали — как кофейку вместе попили.

Поэтому Людмила в положенный день на тренировку не поехала. Осталась дома умирать от стыда и тоски. Ей казалось, что лицо ее теперь навсегда останется красным, стоит ей только вспомнить о том, что случилось в тренерской…

Чтобы как-то отвлечься от этих мыслей, она решила навестить подругу, то есть свою соседку Таисию. Тем более что в последнее время они что-то совсем перестали видеться. И все это — из-за желания Людмилы помочь соседке понять, что же представляет собою Аннета.

— Привет, Таечка! — Людмила стояла на крыльце, уверенная в том, что, несмотря на то что Тае, быть может, и не понравились ее предостережения относительно Аннеты, войти ей все равно позволят. Не такой человек Тая, чтобы, даже обидевшись, захлопнуть перед носом неприятного ей человека дверь. Впустит, даст Людмиле возможность извиниться. И простит ее наверняка.

— Привет, Людмила!

Казалось, Таисия ждала ее — настолько она обрадовалась ее приходу. Лицо ее просто светилось.

— Ну же, входи! Мне так много нужно тебе рассказать про эту Аннету!

9

Утром я твердо решила, что Нестор и Аннета что-то от меня скрывают, что они не воспринимают меня всерьез, а в их биографиях есть некая общая страница, доступ к которой для меня заблокирован. В минуты такого озарения начинаешь спрашивать себя: а зачем, собственно, Нестор, этот непростой и очень богатый человек (о котором я, между прочим, практически ничего не знала), женился на мне, на беспородной провинциалке, вместо того чтобы найти себе жену с классическим образованием, умницу-интеллигентку-красавицу из хорошей семьи или вообще — иностранку с папочкой-миллионером? На худой конец, мог бы жениться и на какой-нибудь известной балерине или певице, гимнастке или фигуристке. Почему, почему он тогда на улице пристал именно ко мне?! И кто была та подвыпившая молодая женщина, проклинавшая его на чем свет стоит?

Хотя, попыталась я рассмотреть эту тему и с другой стороны, да какая мне разница, почему он выбрал меня? Если разобраться, я получила от жизни все, что хотела. Я же не просила от судьбы любви и романтики! Мне хотелось денег. Теперь я богата, на моих счетах скопилось уже немало, именно этот-то факт и позволяет, очевидно, Нестору чувствовать себя в отношении меня относительно спокойно: мол, жена не станет задавать ему лишних вопросов… Но вопрос все равно висит. Один-единственный. Почему я?

Нестор уже уехал на работу, когда я прибирала на кухне после завтрака и раздумывала о том, как бы мне избавиться от Аннеты, скомпрометировать ее, подставить, чтобы она лишилась — и навсегда — доверия моего мужа. И в эту минуту раздался звонок. Мне, привыкшей к нашему пустому тихому дому, показалось, что это сама жизнь позвонила в мою дверь. И, признаюсь честно, я ужасно обрадовалась, увидев на припорошенном снегом крыльце Людмилу, мою соседку. Вот уж на самом деле кого я хотела увидеть и с кем бы хотела посоветоваться!

— Привет, Людмила! — Я впустила ее в дом. — Ну же, входи! Мне так много нужно тебе рассказать про эту Аннету!

Людмила, между прочим, сильно изменилась. Она выглядела просто сногсшибательно. Похудела, похорошела, посвежела, помолодела.

— Что с тобой? Ты побывала на каком-нибудь дорогущем курорте, в Лансерхоффе, к примеру?..

— Ба, Тая, откуда тебе известно о Лансерхоффе?

— А ты не догоняешь?

— Неужели… Аннета?

— Она! Правда, ей-то там делать абсолютно нечего, ей-то худеть не требуется, зато ее клиенты-пациенты, те, над чьим имиджем и стилем она работает, постоянно куда-то отлучаются на недельку-две, чтобы привести себя в норму. Ладно, Люда, закрыли эту тему. Тем более что и тебе теперь худеть не надо. Ты выглядишь просто потрясающе! Надеюсь, твой Гоша от тебя в восторге?!

Мне понадобилось всего пара минут, чтобы накрыть стол для чая, поставить тарелочки-вазочки с кексами, рулетами, печеньем, вареньем.

— Нет, честно, где ты была? Как ты сумела так преобразиться?

— Тупо — фитнес. Не ела лишнего, много занималась. И не заметила сама, как втянулась, как мне все это стало даже нравиться. Единственный минус во всем этом — страшная нервотрепка, когда я сижу за рулем своей машины. Я от страха потею так, что по возвращении мне приходится отмачиваться в ванне. Это говоря откровенно.

— Я понимаю тебя. Когда я училась водить машину, я тоже боялась. Старалась ехать по правой стороне, постоянно косила глазом в зеркало, боялась, как бы меня не задели… Словом, я тебя понимаю. Зато когда наконец научишься водить машину, постепенно все страхи исчезают.

— Нет, они не исчезают. Больше того, ты же знаешь, у меня хорошая машина, дорогая, но я не испытываю никакого удовольствия от того, что езжу на ней. Наоборот — меня стало в дрожь бросать от одного вида моего «Бентли»! — сказала Люда.

— Что же делать? Может, тебе нанять водителя?

— Водитель — это шпион. Нет уж, спасибо!

— Ну, тогда пользуйся услугами такси.

— Ты не понимаешь… Я могу поехать в город, оставить машину где-нибудь на более-менее безопасной и удобной парковке и ходить по магазинам. Но ездить в «Коломбину»… Словом, это очень далеко, неудобно, да и улицы я до сих пор путаю. К тому же я теряю много времени. А уж если застряну в пробках, так и вовсе опаздываю.

— Людмила, ты что-то придумала. Я угадала? Вот, попробуй этот кекс… Хотя бы маленький кусочек.

Людмила покачала головой:

— Придумала. Я бы хотела иметь личного тренера, понимаешь? Чтобы он приезжал ко мне по утрам, а я занималась бы под его руководством, чтобы, глядя на него, у меня не возникало соблазна нарушить диету. Словом, домашний такой контроль.

— Он что, такой… хороший? — Мне не удалось скрыть улыбку. — Люда, да поступай так, как сама считаешь нужным! Главное, чтобы на это согласился твой Георгий. Хотя, если послушать тебя, он и без того занят так, что ему не до твоих тренеров. Когда муж ревнив и отслеживает каждый твой шаг — это тяжело, это невыносимо, ты чувствуешь себя как узница. И тогда ты меньше всего думаешь о любви — о его любви, — и его подозрительность оскорбляет тебя. Если же, наоборот, муж не обращает на тебя внимания и живет, как тебе кажется, своей жизнью, то и это нас оскорбляет, и это тоже плохо! Однако и в первом, и во втором случаях из этих ситуаций можно извлечь определенную выгоду. В своем случае ты можешь воспользоваться постоянным отсутствием мужа, чтобы заниматься всем, чем тебе угодно.

Я говорила простые вещи, но видела, как Люда, слушая меня, воодушевляется, как загораются ее глаза. Как же иначе, ведь она увидела во мне единомышленницу, человека, способного ее понять и разделить ее проблемы и мечты.

— Значит, моя идея не выглядит совсем уж бредовой?

— Напротив. Это вполне разумное решение. Когда ты заговоришь с Гошей на эту тему, не забудь сделать акцент на своей личной безопасности, на том, что ты боишься водить машину, намекни, что машина-то недешевая и ты нервничаешь каждый раз, когда садишься за руль. Словом, выдай ему все аргументы и послушай, что он тебе ответит. Но мне почему-то кажется, что Георгий только обрадуется тому, что ты чем-то увлеклась. Пусть это будет даже просто переоборудование одной из комнат под маленький тренажерный зал…

— …и маленький бассейн. Цвета морской волны!

— Но есть ли прок от маленького бассейна, если ты не сможешь там плавать, а лишь окунаться? Бассейн, насколько я поняла, нужен для того, чтобы ты тренировалась там в плавании, двигалась, продолжала контролировать свой вес и поддерживать хорошую физическую форму. Кроме того, бассейн закаляет, ты станешь здоровее, красивее! Разве не этого хочет твой муж?

— Думаю, ты права, и он даст мне денег на все это. И знаешь что еще? Ты тоже сможешь приходить ко мне поплавать.

— Вообще-то у нас есть бассейн, правда, мы так ни разу и не наполняли его водой…

— Так это в саду! А я-то хочу закрытый, то есть нам придется сделать пристройку к дому.

— Сейчас ведь зима. Разве зимой строят?

— Вот! Я и к этому вопросу тоже подготовилась, все разузнала. Оказывается, и почву под фундамент можно прогревать, и бетонную смесь! Когда есть деньги — можно все!

— Как это — подогревать? Что-то сомневаюсь я насчет этого…

— Поверь мне! Я даже связалась по Интернету с одной строительной фирмой, и мне прислали ответ. Вот, смотри.

И Людмила, блестя счастливыми глазами, достала из кармана сложенную пополам страницу с распечатанным текстом, где черным по белому было написано обо всех прелестях и тонкостях зимней стройки: подогрев бетона, электродный прогрев, бетонирование в термоактивной (греющей) опалубке, метод «термоса» (использование утепленной опалубки с устройством поверх нее защитного слоя, подготовка раствора бетона с использованием морозостойких добавок, прогрев инфракрасными источниками тепла (ТЭНами, керамическими стержневыми излучателями, кварцевыми трубчатыми излучателями) и прочим.

— Что ж, я вижу, ты действительно хорошо подготовилась. Тогда тем более тебе нечего так переживать по поводу этого разговора с Гошей.

Немного успокоившись, Людмила допила чай и решила, что теперь самое время поговорить о моих проблемах.

— Ну, что там с твоей Аннетой?

И тут вдруг я поняла, что не очень-то желаю посвящать ее в свои планы.

— Да ничего особенного. Просто я пыталась выяснить, когда и при каких обстоятельствах они познакомились с Нестором, но так ничего толком и не узнала. Кажется, он был знаком с ее мужем или что-то вроде этого. Когда я начала расспрашивать его, он уже почти спал. А когда Нестор спит — это святое, его нельзя будить.

— Все равно, будь поосторожнее с ней… — как-то отстраненно произнесла, словно не слыша меня и продолжая думать о чем-то своем, Людмила. — Мало ли… Ну, ладно, я пойду. У меня, как ты понимаешь, полно дел. Да, вот о чем я еще хотела тебя спросить. Как ты думаешь, а если мне приехать к нему на работу и там, в спокойной обстановке, в его кабинете, поговорить с ним, как если бы это было… просто деловое предложение с моей стороны? Понимаешь, он же постоянно решает подобные вопросы, а тут я… Не знаю, как тебе сказать… Мне кажется, что дома, за столом, поедая котлеты, он воспримет мою просьбу не всерьез, а как блажь… А если я приду к нему и он увидит меня, такую красивую, нарядную, похудевшую, может, у него и отношение к этой теме окажется иным, нежели дома?

— Да, думаю, ты права.

Вот тут и я, к своему великому стыду, поняла, что мне стала неинтересна Людмила с ее болезненным желанием нравиться всем и вся. Конечно, она имела право поделиться со мной своими планами, но разве мы обе не понимаем, что мы — совершенно чужие друг другу люди и что мои проблемы никак не могут касаться ее, и наоборот. Что мы словно бы из вежливости открыли друг другу свои мысли, чтобы сразу же разбежаться в разные стороны и на какое-то время забыть друг о друге. Мы не были с нею подругами и никогда ими не станем!

Когда Людмила ушла, я поднялась в свою комнату, включила музыку — фортепианный концерт Гайдна в исполнении Евгения Кисина — и снова принялась искать в Интернете крупицы хоть какой-то информации об Аллене Рее. Но вместо этого наткнулась на необычную статью об одном из величайших пианистов Франции, Франсуа Рене Дюшабле, решившем закончить свою карьеру весьма экстравагантным образом: «уничтожением двух роялей и своего концертного костюма — в знак протеста против буржуазной элитарности классической музыки». Оглядываясь на свою жизнь, полную тяжелого физического труда и унижений, я удивилась тому, как резко изменилась она после замужества. Я, оказывается, попала в теплую компанию буржуа — и даже не заметила этого! И кто привил мне эту тягу к элитарному искусству — Аннета? Или же все куда проще и буржуазия здесь ни при чем? Просто я устроена таким образом, что мне, чтобы окончательно очистить душу и стать другой Таей, женщиной высокого полета, исполненной новых чувств и желаний, необходима эта классическая музыка? Почему бы и нет?

Еще один вопрос я задала себе, вслушиваясь в чудесную, светлую и в то же самое время довольно-таки строгую музыку Гайдна: а не стать ли мне самой музыкантом? Пианисткой? Но, представив себе строгий ряд черно-белых клавиш, я отчаянно замотала головой: нет, нет, я не смогу, это просто невозможно! Это не для меня. Я никогда не постигну той тайны разнообразнейших магических звуков, извлекаемых виртуозами-исполнителями из этих совершенно одинаковых клавиш. Мой удел — лишь слушать эту волшебную музыку, сочиненную и исполняемую другими людьми, настоящими музыкантами, композиторами и пианистами.

Мой взгляд все еще продолжал скользить по строчкам статьи о Франсуа Рене: «… Дюшабль, которого французская пресса называет «прославленным Франсуа Рене», заявил, что он сыт по горло классической музыкой. «Я принес большой кусок своей жизни в жертву одному проценту населения… Рояль является символом буржуазии и индустриального общества, которое должно быть разрушено. Рояль, который используется так, как это делает общество, — это самодовольный инструмент, не подпускающий близко тех, кто не разбирается в музыке…»

Ничего подобного я в жизни своей еще не слышала. И надо же, чтобы эта статья, датированная две тысячи третьим годом, попалась мне на глаза как раз в тот момент моей жизни, когда я так полюбила фортепьянную музыку!

«Итак, великий пианист уходит. На прощание он даст три концерта. Первый, в конце июля, завершится сбрасыванием рояля в озеро Меркантур, второй — сожжением концертного костюма. После третьего концерта рояль будет взорван в знак того, что «концерт мертв. Да здравствует музыка!!»

Это как же ему, должно быть, надоело играть на этом прекрасном инструменте, что он решил его взорвать!

Однако имеет ли кто-либо право судить его за столь экстравагантный и одновременно отчаянный поступок? Не это ли его протест, корни которого следует искать в самой сути исполнительства? И не произойдет ли нечто подобное с Алленом Реем? И что мы, простые слушатели, знаем о судьбе исполнителей? Об их нелегкой и полной постоянного, непрекращающегося напряжения жизни? Ведь они должны каждый день быть в форме. Выйти на сцену, в каком бы состоянии души ты ни находился, сесть за рояль и — играть, исполнять наизусть многочисленные концерты, сонаты, пьесы…

Размышляя над этим, я вдруг осознала, что, даже слушая игру Евгения Кисина, представляю себе за роялем именно Аллена Рея. Моего обожаемого Аллена.

В доме было тихо, впрочем, как всегда. Я не сразу обратила внимание на то, что мое самочувствие резко ухудшилось, что мне стало трудно дышать. Возможно, я так разволновалась, слушая музыку, или, наоборот, случайно наткнувшись в Сети на информацию, что музыкантам без имени и денег всегда сложно найти работу и заслужить известность. Что такие талантливые (как Аллен!) исполнители обивают пороги агентств, пытаясь найти хоть какую-нибудь работу…

И тут вдруг я наткнулась в Интернете на одно имя, показавшееся мне знакомым: Айзек Либерман. Мне показалось, что я видела это имя, написанное красными буквами на белой афише, приглашающей публику на один из концертов Аллена… Кто этот человек? Музыкальный продюсер… Возможно, это именно он привез Аллена в Москву, устроил ему эти короткие гастроли. Ну и что дальше? И зачем я вообще ищу информацию об Аллене? Может, я хочу узнать что-то о его частной жизни? Женат ли он, к примеру?

Я оторвалась от компьютера и поняла, что мне совсем худо. Но что такое со мной творилось, я не могла понять. Тревога, страх, даже какой-то иррациональный, леденящий душу ужас охватил меня, когда я осмотрелась и вдруг поняла, что я дома совершенно одна. Одна! Может, это не так уж и плохо, что Аннета зачастила ко мне? Во всяком случае, никаких особых страхов до сих пор у меня не наблюдалось. Я жила вполне спокойно и никаких признаков депрессии у себя припомнить не могла. Так в чем же дело? Что меня так разволновало?

Впору было звонить Аннете и просить ее приехать. Или… Или позвонить Нестору и сказать, что мне плохо? Что, кажется, у меня прихватило сердце? Конечно, он сразу же отреагирует: ко мне привезут доктора, возможно, даже положат в клинику на обследование.

Раздался звонок. Обычный телефонный звонок домашнего стационарного аппарата. Но пока я до него доползла, звонки прекратились и замурлыкал мой. Я не удивилась, увидев на дисплее — «Аннета».

— Аннета! Как же здорово, что ты позвонила!

— Тая? — Я услышала тихий, почти замогильный голос Аннеты. — Ты дома?

— Ну да! Где же я еще могу быть? А что случилось? Ты можешь сейчас ко мне приехать?

— Да… Да. Конечно. Тая, будь на месте и никуда не выходи из дома!

— Ладно… Когда ты приедешь?

— Я уже близко. Минут через десять.

Я обрадовалась. Но легче мне все равно не стало. Знать бы, какие лекарства принимают люди в таких ситуациях? Сердечные капли? Но у нас в доме их не держали. Возможно, потому, что мы с мужем были молоды. Совсем еще молоды. И у нас ничего, кроме головы или — изредка — живота, не болело.

Я устроилась на диване в своей комнате, свернулась клубочком, укрылась пледом и замерла. Прислушивалась к звукам, доносившимся с улицы. Вернее, к той оглушительной тишине, что окружала наш дом, стоявший на окраине поселка, рядом с заснеженным лесом.

Я никак не могла понять, что у меня болит. Где-то глубоко внутри, в середине груди словно бы кто-то невидимый — явно профессиональный убийца — вбил кол. И теперь медленно проворачивал его там, раздирая мне душу.

Когда в комнате появилась Аннета, боль немного утихла. Я стала какой-то бесчувственной. Лежала, свернувшись калачиком на диване, удивлялась тому, как же неожиданно и великодушно боль отпустила меня.

— Что с тобой?

— Не знаю… — Я попыталась подняться, но Аннета, присев рядом, взяла меня за руку и сказала тихо: — Крепись, моя дорогая девочка.

И тут я заметила буквально все — от черного костюма Аннеты до ее заплаканных, оплывших глаз, мокрого рта и комочка белого носового платка, зажатого в руке.

Она сказала мне, чтобы я крепилась. Значит, случилось что-то страшное с каким-то близким мне человеком? Но, кроме Нестора, у меня никого не было. Разве что тетка… Но Аннета ничего о ней не знала. Да и вряд ли она надела бы черный траурный костюм по моей воронежской тетушке.

— Нестор?! — прошептала я онемевшими губами.

— Он умер прямо за письменным столом. В своем кабинете. Инфаркт.

— Нет, — судорожно замахала я руками, как бы отгоняя невидимых мух. — Нет… нет!!!

10

— Георгий Александрович, извините, что я отвлекся на звонок… Итак. Вы начали рассказывать нам о том, что беспокоило вас в ваших отношениях с женой. С чего все началось, все эти сложности?

— Не знаю… Не помню. Я это просто почувствовал — что жена мне изменяет. Понимаете, Люда хорошая женщина, и я всегда любил ее. Я понимал, что слишком мало времени ей уделяю, что работа поглотила меня целиком. Но у меня такой бизнес… К тому же я никому не доверяю. На моих глазах свершилось столько предательств, столько хороших людей погорело на своем доверии, что я не мог допустить, чтобы и со мной произошло то же самое. Я лично курировал абсолютно все процессы, связанные с моим бизнесом. Более того, я контролировал и моих помощников, отвечавших за поставки сырья, оборудования, плюс людей, встречавших и отправлявших грузы. Возможно, вам покажется это чрезвычайными мерами, но во многих случаях, чтобы отследить деньги или товар, мне приходилось нанимать частного детектива. И, как я и предполагал, окружающие меня люди так и норовили обмануть меня.

Конечно, не обходилось и без каких-то корпоративов. И бывало, что я возвращался домой слишком поздно и от меня пахло вином и даже чьими-то духами. Но я не изменял Людмиле. Никогда! Девчонки сами вешались мне на шею, я мог проводить кого-то домой, отвезти на своей машине. Возможно, они специально оставляли в моей машине то заколку, то сережку, чтобы скомпрометировать меня и причинить боль моей жене. Это ведь женщины, вот и все объяснение! Но я, еще раз повторяю, не изменял Людмиле. Возможно, я в последнее время очень устал от своей работы. К тому же у меня возникли некоторые проблемы со здоровьем. Не знаю, как вам сказать… Это неприятно для каждого мужчины. Это унизительно! Словом, у меня простатит, и я пытался лечиться. По совету своего врача покупал всякие лекарства, таблетки, капли, но ничто не помогало. У меня начались боли, я ощущал сильнейший дискомфорт… Это подействовало и на мою нервную систему. Поэтому, когда я приходил домой, где меня ждала жена, красивая, полная сил и любви, я злился, что не могу ответить на ее чувства. Я часто кричал на нее, бывал с нею груб… Думаю, она просто решила, что я больше не люблю ее.

— Она говорила это вам прямо в глаза?

— Да я и так понимал, что она страдает…

— И что же случилось потом?

— Думаю, она решила, что все дело в ней, что ей надо срочно похудеть. Знаете, как женщины переживают из-за излишней полноты. Словом, она начала ездить в город, занималась там в фитнес-центре «Коломбина». Знаете, я даже радовался тому, что она занялась собой. Поскольку не в моих это правилах — предложить жене пойти куда-нибудь работать, не ради денег, нет, а ради того, чтобы она не маялась от безделья, — то, узнав, что она увлеклась этим фитнесом, я даже как-то успокоился на время. Пусть, думаю, позанимается. Но разве мог я предположить, что результаты будут такими… потрясающими?! Люда заметно похудела, посвежела, помолодела, и когда она в таком обновленном своем виде появилась в нашем офисе, все только и судачили о том, насколько она изменилась, как похорошела. Но моя реакция была очень… странной. Сначала мне это было приятно, а потом я разозлился на нее за то, что она как бы старается привлечь мое внимание, словно догадывается о моей болезни и старается как-то мне помочь. Но это-то и было самым невыносимым!!! Она молодела, получалось так, а я старел, терял, точнее, почти совсем утратил свою мужскую силу.

— А почему же вы не рассказали вашей жене о том, что с вами случилось? Почему не признались в том, что вы сами страдаете? Или вы думаете, что она не поддержала бы вас, не помогла, не предложила бы вам проконтролировать ваше лечение, как это делают многие другие женщины?

— Не знаю… Я не хотел… признаваться. Мне было стыдно!

— Но ведь брак — это союз двух людей, любящих друг друга и помогающих партнеру во всем. И как можно жить с женщиной, которой вы не доверяете? Я понимаю, если бы все то, что вы рассказали, имело отношение к вашей молоденькой любовнице, но речь-то идет о вашей жене! Практически о вашей ровеснице. Разве не с ней вы мечтали подойти рука об руку к рубежу общей вашей старости?

— Да, да… Вы правы. Людмила — надежный человек. Во всяком случае, я так думал. Но она предала меня, предала! Она изменила мне с этим мальчишкой, с собственным тренером, Корнеевым!

— Я не хочу ее оправдывать, но не кажется ли вам, что вы сами спровоцировали ее на этот шаг своим поведением? Вы же сами минуту назад сказали, что были грубы с ней и не обращали на нее внимания как на женщину.

— Послушайте, не забывайтесь!.. Это же я сам пришел к вам, к психологу, а не она, вот и помогите мне, и нечего думать! Вы многого не знаете! Ведь она что придумала? Сказала, что не может водить машину, ей, мол, страшно, у нее началась мания какая-то, вроде бы она уверена, что непременно попадет в аварию. Словом, она убедила меня сделать пристройку к нашему дому, где можно было бы оборудовать небольшой спортзал и бассейн! И это — зимой!

— И что вы?

— Что-что… Я согласился. Я был рад, что она займется делом и у нее не будет ни сил, ни времени на разные глупости в отношении меня. И мне это все обошлось не так уж и дешево, если учитывать специфику зимней стройки. Туда провели отопление, все получилось очень даже ничего. И вот, в благодарность за мою заботу она стала спать с этим Корнеевым!

— Вы сами-то определились: чего вы сейчас хотите? Разойтись с женой?

— Не знаю… Я хочу, чтобы она страдала — так же, как и я.

— И вам это так уж необходимо?

— Не знаю. Я вообще не знаю, как мне дальше жить! Получается, что я работал для того, чтобы хорошо жить, а когда появились деньги, и немалые, я понял, что меня предали, что я никому не нужен, а у моей жены, которая видела от меня только добро, появился любовник! Что мне делать?!

— Вы беседовали с ней об этом? Какова была ваша реакция, когда вы узнали о том, что у нее есть любовник?

— Я ей ничего не сказал. И продолжаю делать вид, что ничего не знаю. Я не могу, понимаете, просто не могу признаться ей в том, что я все знаю!

— Я что-то вас не понимаю… Разве вы не застали их вместе?

— Нет.

— Тогда как же вы узнали об этом?

— Да никак я не узнавал! Просто понял, когда однажды, после того как этот тренер, позанимавшись с Людмилой, уехал, я увидел ее глаза. Она была счастлива, понимаете?! Она вся светилась, как может светиться женщина, которая только что получила от своего мужчины то, чего она и хотела! Это был взгляд удовлетворенной женщины, он мне очень хорошо знаком.

— А что, если вы ошиблись и никакой реальной измены не было?

— Я не мог ошибиться!

— Послушайте… вам не приходило в голову, что она почувствовала себя счастливой просто от осознания своего нового состояния, от ощущения вернувшихся к ней сил, здоровья, наконец! Возможно, в ее жизни появилась некая гармония, которой прежде у нее не было. Георгий Александрович, как вы уже, наверное, поняли, мои клиенты — это люди определенного круга, живущие приблизительно на таком же уровне, что и ваша семья. И в силу этого я часто сталкиваюсь со схожими проблемами у жен таких же, как и вы, предельно занятых мужей.

— Занятых? Да я живу на работе, и там у меня каждый день стресс!

— Правильно! Думаю, вы заметили, насколько характерны стали билборды, развешанные вдоль дороги неподалеку от вашего дома?

— Вы имеете в виду рекламу психотерапевтов? Кстати говоря, билборда с вашим портретом я там не встречал!

— Верно. У меня и без того много клиентов — ваших же приятелей. Так вот… Это все не случайно! Процесс зарабатывания денег так выматывает мужчин, что именно они мои постоянные клиенты. Однако вернемся к вашей жене. Если поначалу жизнь в дорогом особняке кажется женщинам раем земным, то потом происходит нечто такое, что превращает их жизнь в настоящий ад, который ощущают лишь они одни. Ко всему ведь привыкаешь! И к богатству тоже. Если женщина ничем не занята, если она нигде не работает, не увлекается творчеством, а просто тратит, извините, ваши бабки на себя, любимую, то и это вскоре ей приедается. Кроме этого, женщина, ни в чем себя в первое время не ограничивающая, начинает дурнеть, полнеть, а потом и вовсе, с подачи таких же скучающих «девушек», подсаживается на наркотики. Но я вот что хочу вам сказать: и в России сейчас стало модным вести здоровый образ жизни, правильно питаться, ограничивать себя во всем. Поверьте, все это схлынет — и все эти фитнесы, и бассейны, — и тогда женщины будут жить гораздо спокойнее, увлекутся чем-нибудь другим.

— Скажите, зачем вы мне обо всем этом рассказываете? Тянете время? Я отлично помню, что один час ваших услуг стоит триста пятьдесят евро.

— Успокойтесь!

— Я спокоен! Просто я пришел к вам со своей личной проблемой. Мне изменяет жена. А вы, вместо того чтобы как-то меня обнадежить, рассказываете о каких-то посторонних людях. И пытаетесь защитить мою жену!

— Но у вас нет доказательств, что она вам изменяет.

— Да откуда же я могу их взять, если она проделывает все это в моем же собственном доме?! У меня, так сказать, под носом? Придумала, что не может ездить в Москву на машине, потому что, как я уже вам говорил, боится водить, словно поблизости от моего дома нет другого фитнес-центра!

— Кстати говоря, а почему она выбрала именно «Коломбину»?

— Думаю, поначалу она стеснялась своих соседок, понимаете? Они помоложе ее, постройнее… Комплексы, словом. Вот и ездила к черту на рога! А потом решила устроить фитнес-центр прямо в доме. И я, дурак, согласился!

— Да, я понимаю. И все равно, Георгий Александрович, вы не можете быть уверены в том, что ваша жена вам изменяет. А поэтому у вас пока еще нет серьезных причин для беспокойства.

— Вы хотите, чтобы я нанял детектива? Да, я уже думал об этом, тем более что, как я вам уже рассказывал, на меня работает один опытный сыщик. Но что он сделает, если моя жена, чтобы встречаться со своим любовником, вообще не выходит из дома — он приезжает к ней сам!

— Тогда просто запретите ей встречаться именно с этим тренером.

— И как я буду выглядеть? Как ревнивый осел? Разве это не унизит меня в ее глазах? Да она рассмеется мне в лицо!

— Какая вам разница, как она себя поведет, если речь идет о том, чтобы вы успокоились и поверили в то, что она вам верна?

— Да она точно мне изменяет! Точно!!!

— Хорошо. Если вам так кажется и вы хотите, что называется, вывести ее на чистую воду, то поручите сыщику установить в вашем доме видеокамеры. Повсюду, в каждом углу.

— Ладно, я вам признаюсь… Весь дом уже давным-давно буквально нафарширован камерами, и на них нет ничего, кроме… Словом, они на самом деле занимаются гимнастикой. Потом она плавает в бассейне. Но, думаю, они все равно вычислили эти камеры и нашли такое место, где нет полного обзора.

— А что, если вы все это просто выдумали? И если вы уж такой ревнивый, тогда зачем же вы позволили вашей жене завести себе личного тренера? И почему вы не настояли на том, чтобы тренером ее была женщина?

— Знаете что? Иногда, когда я просматриваю эти записи, где они… где он… такой молодой и красивый, уверенный в себе… Словом, мне хочется его убить, понимаете?!

11

На похороны Нестора приехало очень много народу. Наш дом буквально кишел какими-то незнакомыми мужчинами в черных костюмах. Женщин практически не было. Рядом со мной, как примагниченная, постоянно маячила Аннета. Я неизменно чувствовала легкие прикосновения ее плеча, руки, улавливала аромат ее духов и волос. Как я уже сказала, все были в черном, и Аннета — тоже. Роскошное черное платье с узкими кружевными рукавами. Оно очень ей шло. На голове — черный газовый шарфик. Очень похожий на мой.

Мы почти не говорили — все было ясно без слов. Огромное горе свалилось на нас. На меня. Вероятно, и на Аннету тоже. Она, словно моя старшая сестра, от моего имени отдавала распоряжения относительно поминального обеда, который должен был состояться в Москве, в ресторане. Нестора похоронили на Ваганьковском кладбище, и этими вопросами тоже занималась Аннета, вкупе с приближенными Нестора. Мне казалось, что у всех, кто окружал нас тогда, в те тяжелые для нас дни, на бледных лицах то и дело возникал один и тот же вопрос: как же так могло случиться, что молодой, тридцатитрехлетний мужчина внезапно умер от инфаркта?

— Ты знала? — спросила я Аннету в первый вечер, когда мы остались вдвоем в пустом доме. Тело Нестора лежало в морге, там произвели вскрытие. — Ты знала, что у него больное сердце?

— Нет. Он никогда об этом не говорил. Да и в доме у вас, я заметила, нет ни одной таблетки от сердечных болезней. И вообще, у вас тут мало лекарств.

Мы пили в кухне водку, плакали, вспоминали Нестора, и у обеих, я думаю, было такое чувство, словно мы видим один сон на двоих. Сон, где нет Нестора. Хотя, рыдая и говоря о нем что-то нестерпимо сентиментальное и отчаянное, я тем не менее все равно продолжала прислушиваться к звукам в доме: а вдруг сейчас раздастся мягкое шуршанье шин, хрустальный звон отпираемой двери и приедет сам Нестор — живой, здоровый, с магнетической улыбкой на красивом гладком лице… Войдет в кухню и спросит: «Что, девчонки, пьете?» Присядет к нам, не снимая пальто в блестках тающих снежинок, посмотрит с любовью на меня, с каким-то особенным, непонятным мне чувством — на Аннету и скажет что-то необыкновенно приятное, нежное.

— Вот скажи мне, Аннета, почему он выбрал меня? Зачем ему понадобилась я, простая девушка из провинции?

— Он любил тебя, вот и все объяснение. — Аннета, опрокинув рюмку водки, зажмурилась и закусила лимоном. Замотала головой, замычала: — Господи, как только люди пьют такую горечь?!

— Что теперь будет? — пыталась понять я, не представляя себе, как я буду жить без Нестора. Ледяной волной обдавало меня всякий раз, когда я вспоминала, что еще не так давно считала его негодяем, почти что бандитом, поскольку не имела ни малейшего представления о том, каким образом он заработал свой начальный капитал. В представлении простой провинциальной девчонки сделать такие большие деньги, не перешагнув через определенные нравственные барьеры, просто невозможно. — Чем я буду заниматься? Кого мне ждать по вечерам? Кому готовить обед?

— Я понимаю, Тая, что за этими простыми вопросами стоит более важный: на что ты будешь жить, так?

Я почувствовала, что краснею. Честно говоря, имея на своем счету довольно-таки внушительную сумму, я была относительно спокойна. Но, конечно, вопрос о наследстве Нестора тоже не мог не возникнуть. Однако понимала я и то, что очень мало знаю о Несторе, о том, кому он чем-либо обязан, с кем у него сложились определенные финансовые отношения… Я практически ничего не знала о его прошлом, о его родственниках. Возможно даже, что он вообще ничего мне не оставил, поскольку наш брак продлился всего два года и у него еще до меня могло быть несколько браков плюс дети — и брачные, и внебрачные. Зная заботливый характер Нестора, можно было смело предположить, что он в своем завещании не позабудет и их. Если таковое, конечно, вообще имеется.

— А как я могу узнать, как распорядился Нестор своим капиталом? — спросила я неуверенным голосом, отчего-то испытывая странное чувство вины перед Аннетой, которая была знакома с Нестором куда дольше меня и которую связывало с ним то, о чем я пока могла только строить предположения. Одно я знала наверняка — она солгала мне насчет убийства своего мужа! Нестор же ясно сказал, что Аннета никогда не была замужем. Но какие-то отношения между ними существовали. Служебные, родственные, дружеские? Словом, основанные на чем-то таком, что позволило Аннете стать единственным человеком извне, имеющим право бывать в нашем доме в любое время дня и ночи.

— Думаю, что уже завтра к тебе приедет его адвокат, господин…

— …Сыров. Я знаю Сергея Николаевича, — оживилась я, подумав о том, что уж с ним-то я смогу спокойно, не нервничая, как при Аннете, разобраться во всем, что касается наследства Нестора.

— Если ты не возражаешь, я бы хотела присутствовать при вашем разговоре. Думаю, тебе понадобится моя поддержка.

Я почувствовала, как лицо мое запылало. Я была просто в шоке от такого хамского поведения Аннеты! Она вела себя так, словно я была полной дурой, не имеющей права на собственные тайны, а также возможность самой распорядиться своей жизнью! Однако внутреннее чувство подсказывало мне, что я не должна пока что рвать с ней отношения — уже совсем скоро Аннета мне понадобится. И поэтому я решила не дерзить и ответила ей как можно более доброжелательно:

— Конечно… Я и сама хотела тебя об этом попросить.

Я увидела, как она удовлетворенно улыбнулась, словно в очередной раз убедилась в моей глупости.

— Ты не знаешь, он был когда-нибудь женат прежде?

Я должна была вести себя естественно, то есть так, как и ведет себя обычно молодая вдова, уверенная в том, что после смерти богатого мужа ей может перепасть большая доля наследства, но, однако, предполагающая, что, помимо нее, в жизни ее мужа могли быть и другие претенденты на наследство: бывшие жены, дети, родственники, близкие друзья…

— Понимаешь, Нестор был довольно-таки закрытым человеком, и я мало что знаю о его прежней жизни. А ты? Что знаешь ты? Сейчас, когда его нет, расскажи мне что-нибудь о нем, пожалуйста.

— Знаешь, ничего такого особенного я не знаю. Родители его умерли. И, когда мы с ним познакомились, их уже не было. Подробностей я не знаю. Братьев и сестер, думаю, нету тоже, иначе не только я, но и ты непременно бы об этом знала. Нестор не такой человек, чтобы скрывать своих близких родственников. Больше того, они наверняка жили бы где-нибудь неподалеку от вас. Что касается его личной жизни, то я могу сказать одно. Да, он был женат. Но брак этот продлился недолго. Кажется, там был ребенок, но он умер. Хотя в моей памяти осталось, что это был вовсе и не его ребенок… Зная Нестора, вполне можно предположить, что он, несмотря на то что ребенок не его, все равно заботился бы о нем до самой смерти. Но, кажется, вышло так, что появился настоящий отец малыша, разразился скандал, после чего тот мужчина благополучно исчез, а жена Нестора запила…

Я словно услышала хрипловатый голос девушки, сидевшей в машине Нестора незадолго до нашего с ним знакомства… «Скотина, идиот! Ненавижу вас, мужиков! Вы все кретины! Собаки! Вам, значится, можно пить, а нам нельзя?! У нас равноправие…»<

>— Мне кажется, я видела ее… Она такая высокая, в белом плаще… Длинные волосы, длинные ноги, длинные руки…

— Да, это она. Ее звали Ольгой.

— И что? Что случилось потом, после их развода?

— Тая, это ты спрашиваешь у меня?! Как что? Он женился на тебе!

— А ребенок?

— Говорю же, он умер. Думаю, после этого Ольга и начала пить. Мало того, что она утратила доверие Нестора, так еще и ребенка лишилась…

— И что с ней сталось?

— Она лежит в больнице.

— В какой?

— В наркологической. Лечится. Правда, теперь я уж и не знаю, что с ней будет, ведь Нестора больше нет. Кто будет продолжать оплачивать это лечение?

Я решила пропустить этот вопрос мимо ушей. Мне не было никакого дела до его бывшей жены! Я никому и ничем не обязана! Если у Нестора существовали какие-то обязательства перед этой женщиной, то он должен был упомянуть о ней в своем завещании. Я же не намеревалась заниматься благотворительностью.

— Ты была с ней знакома?

— Да… Так… поверхностно.

— Аннета, зачем ты обманула меня, придумав историю с убийством своего мужа?

Она медленно подняла на меня погасший взгляд. Долгое время молча смотрела на меня, словно пытаясь придумать какие-то оправдания своей лжи. Но потом просто махнула рукой и плеснула себе еще водки.

— Сочинила? Зачем? — не сдавалась я.

— А ты спросила у Нестора?

— Спросила!

— И что же он тебе ответил?

— Ничего. Разве что сказал, что у тебя никогда не было мужа.

— Ладно… Проехали. О покойниках или хорошее, или вообще молчок! — Она пьяным, неверным жестом приложила указательный палец к губам.

— Ответь, — настаивала я. — Зачем ты все это придумала? Раньше я доверяла тебе во всем…

— Да я же просто пошутила, Таечка! Решила разбавить наши серьезные разговоры безобидной шуткой. Еще мне хотелось, как ты понимаешь, чтобы ты воспринимала меня более серьезно, чем просто нанятую за деньги даму-стилиста, приставленную к богатенькой девушке, чтобы научить ее правильно одеваться и накладывать макияж. Мне хотелось, чтобы ты ценила лично меня, я желала, чтобы мы стали подругами. Вот я и придумала эту душещипательную историю про убийство моего мужа… Чтобы представить Нестора в роли человека, который не сможет расплатиться со мной в течение всей дальнейшей жизни.

— Ты не предполагала, что я могу спросить Нестора о тебе?

— Зная твой характер — не предполагала.

— И какой же у меня характер? — Я уже закипала, но сдерживалась.

— Кроткий! — расхохоталась Аннета, и в эту минуту мне почему-то вдруг захотелось ударить ее. Так она стала мне отвратительна. — У тебя, душечка, кроткий характер! Думаю, именно поэтому Нестор и женился на тебе. Ты сильно отличалась от Оли, ну прямо небо и земля!

Чтобы не провоцировать самое себя на резкие слова или даже телодвижения, мне требовалось срочно прекратить нашу беседу. К тому же внезапно до меня начало доходить, что Нестора нет. Что я никогда его больше не увижу. Что он просто исчез! Когда же я представила себе его тело, красивое, сильное, молодое тело, которое теперь — синее, мертвое — лежало в гробу и уже начинало разлагаться, мне стало нестерпимо жаль его. Я вспомнила, как много сил он тратил на то, чтобы заработать деньги, целыми сутками пахал, нисколько не задумываясь о собственном здоровье, а я так ничего и не узнала о его мечтах. Чего он хотел? К чему стремился, зарабатывая эти деньги? Наверняка он мечтал о детях, о том, что у нас с ним будет настоящая, полноценная семья… И вот теперь получилось так, что его не спасли ни деньги, ни связи, ни другие возможности, которыми обладают люди его уровня. Смерть черной птицей зацепила его острым когтем и унесла с собой. В рай ли, в ад? Этого я не знала. Возможно, у него просто-напросто закончился запас жизненных сил? И он, как говорится, сгорел на работе? Возможно. А вдруг его убили? Ведь существуют же такие яды, действие которых схоже по симптомам с сердечным приступом! Но разве теперь кому-то что-то докажешь?

Я, оказывается, рыдала. Просто утонула в слезах. В чувство меня привела Аннета. Она словно вытянула меня за шиворот из какого-то соленого слезоворота, куда я погружалась все глубже и глубже.

— Вот, попей и успокойся… — Я увидела на ее ладони знакомые мне красные таблетки.

Я взяла их и сунула в рот. Но глотать не стала. Подумала, что мне сейчас в моем состоянии опасно даже спать. А что, если я усну и не проснусь, как Нестор? И, хотя он умер не во сне, мне все равно казалось, что сон — это словно бы преддверие смерти. И спать, когда тебе так плохо, вообще опасно. Можно провалиться в черную бездну, лежащую под толстыми цветными пластами сна.

Отвернувшись, я незаметно выплюнула таблетки в ладонь.

— Ну вот, теперь ты хорошенько выспишься, а завтра будешь, как огурчик, — Аннета поцеловала меня в лоб. — Пойдем, я уложу тебя.

— Аннета, ты так и не ответила на мой вопрос. Как, когда, при каких обстоятельствах ты познакомилась с Нестором?

— Хорошо, я расскажу тебе… Только ты — никому, договорились?

Я кивнула.

— Мы с ним были сиамскими близнецами, — прошептала она мне прямо в ухо, обдав горячим водочным духом. — Теперь ты поняла?!

12

Айзек Либерман очень хорошо понимал Аллена. Исчезнуть, раствориться в воздухе и заставить поволноваться своих сестру и невесту — в этом есть что-то романтическое. К тому же в жизни каждого человека однажды наступает такой день, когда хочется взять — и бросить все, оторваться от реальной, вялотекущей жизни и воспарить над обыденностью, над всем тем, чем он еще недавно дорожил, пусть это даже будет твой дом или кто-то из близких. Единственное, что не должно было пострадать из-за этой авантюры, — любовь. Вот если бы Аллен любил Миму, он непременно рассказал бы ей о том, что они собираются провернуть вместе с Айзеком. А так… Мима! Кто такая Мима? Женщина, с которой Аллену просто хорошо. Ему приятно выпить с ней чашечку кофе, поужинать где-нибудь в Cafå de La Jatte или в Le Grand Vefour, заняться любовью в комнате для гостей в домике Лероев, отправиться куда-нибудь на море, провести выходные в маленьком бунгало на Лазурном Берегу… но он не видел ее, к примеру, в роли матери своих детей, он не испытывал к ней и десятой доли тех чувств, которые питал в юности к одной юной студентке-англичанке, бросившей его в свое время ради одного архитектора. К тому же он считал Миму толстокожей, невосприимчивой к музыке, неэмоциональной, даже бесчувственной и чересчур уж экономной. Она, даже приглашая на ужин милейших Лероев, поджаривала на четверых точно четыре отбивные, отлично зная, что Патрик, муж Клер, очень любит вкусно поесть. Еще она штопала колготки и покупала самый дешевый детский шампунь. Словом, Аллен относился к Миме довольно-таки прохладно, прекрасно осознавая, что он просто использует ее до тех пор, пока не встретит женщину своей мечты.

— Но ты должен учесть, мой дорогой Аллен, что если уж ты принял решение молчать, то должен выполнить задуманное — во что бы то ни стало! Мы с тобой имеем лишь самое смутное представление о том, куда именно нас позвали. Во всяком случае, я-то с тобой точно не поеду. Сыграешь несколько частных концертов для богатых семейств, получишь свои деньги, вернешься в Москву, а оттуда — в Париж. Вот тогда уже мы сможем позвонить всем и сказать, что с нами все в порядке.

— А Соланж? Думаешь, она будет молчать? Ведь рано или поздно все они вычислят, что она собирала мои вещи, ноты…

— Ты же заплатил ей! Будь спокоен, она не станет портить с тобой отношения. Она очень дорожит своей работой. К тому же ты ведь пообещал ей, что когда ты купишь дом в Кап-Ферра, то возьмешь ее с собой. В сущности, Аллен, ну что такого произойдет, если ты заработаешь на своих неофициальных концертах парочку миллионов евро?

— Айзек, очнись! Деньги — это, конечно, хорошо. Но где ты слышал, чтобы музыкантам платили такие бешеные гонорары?!

— Ты не знаешь русских! Я просто уверен, что эти концерты — так, они просто хотят пустить всем пыль в глаза! И для некоторых русских два миллиона — это не деньги!

— Хорошо. Но тогда объясни мне, почему бы им не пригласить более известного музыканта, такого, как русский исполнитель Денис Мацуев, и не заплатить эти деньги ему?

— Да, я согласен, Аллен. Ты — не самый известный в мире пианист. Пока что. Но твоя карьера только начинается, и впереди тебя, быть может, ждет блестящий успех! И доказательством этому служит именно тот факт, что та русская дамочка, связавшаяся со мной, назвала именно твое имя, понимаешь? Кроме того, не забывай, что ты очень красивый молодой мужчина, в которого можно запросто влюбиться!

— Айзек, я что-то не понял… Ты мой импресарио или жалкий пошлый сутенер?

— Подумай лучше о том, что вскоре напишут парижские газеты! Когда станет известно, что ты стал владельцем виллы в Кап-Ферра! А я уж постараюсь сделать так, чтобы журналисты как бы сами по себе узнали об этом факте!

— Айзек, но сумма слишком большая. Я не знаю, где и сколько мне придется играть?! И что придумают эти русские? Вдруг они потребуют, чтобы я играл на морозе… Или в рукавицах…

— Аллен, ты несешь полный бред! Я бы на твоем месте тихо радовался, вот и все… Хотя, с другой стороны, я понимаю и отчасти даже разделяю твои опасения. Действительно, сумма крупновата для одного новогоднего концерта. Однако нам заплатили аванс в размере трехсот тысяч евро! И это живые деньги, ты сам видел свой счет! Поэтому ты сейчас ни о чем таком не думай, просто расслабься и постарайся уснуть. Через час мы уже окажемся в Москве.

— Айзек, я хочу выпить…

— А вот этого не советую! Во-первых, ты не пьешь и не умеешь пить. Во-вторых, тебе надо быть в форме.

— Но я же не стану играть прямо сегодня!

— Мы ничего не знаем. Вот прилетим, нас встретят.

— А если не встретят?

— Люди, заплатившие такой аванс, думаешь, не приедут за тобой? Аллен, прошу тебя, успокойся, возьми себя в руки!

— Знаешь, я теперь понимаю девушек, которых насильно выдавали замуж… Какая-нибудь скучающая жена миллионера, тетка в годах, решила развлечься и вызвала меня… К примеру, чтобы насолить мужу… И потащит меня в свою постель!

— Запомни, Аллен, ты — музыкант. Пианист! И ты едешь давать концерт. Все! Ни о каких сексуальных услугах мы не договаривались! В крайнем уж случае, скажешь, что ты гей.

— Что-о?!

— Послушай, на тебя не угодишь…

— Вот ты только что сказал, что ни о каких сексуальных услугах мы не договаривались. Так ведь контракта нет вообще!!!

— Ну и что?

— А то, что нам могут и не заплатить эти миллионы!

— Аллен, разве триста тысяч евро для тебя уже не деньги? Ты в своем уме?! Причем эти денежки у тебя уже есть, и ты можешь их снять со счета в любой момент!!!

— Ты представляешь, что сейчас происходит у меня дома? Все стоят на ушах! Наверняка они обратились в полицию! И еще, Айзек… Я тебе не сказал… Словом, я отчасти проговорился и сказал своей сестре, что у меня, возможно, будут гастроли в России, речь, мол, идет о частном концерте, за который мне должны заплатить столько, сколько я зарабатываю за целый год. Но я не сказал, когда именно он состоится… Так, просто намекнул… Айзек, ты что?! Ну, прости! Понимаешь, я был под впечатлением… Мне так хотелось поделиться с нею своей мечтой!

— Ты и про Кап-Ферра ей сказал?!

— Нет, что ты!!! Тогда бы она точно заподозрила, что и ты в курсе дела… Айзек, я не понимаю, почему мы не имели права рассказать нашим близким, что летим частным самолетом в Москву? Что мне обещали заплатить хорошие деньги? Или это противозаконно?!

— Нет, это не противозаконно. Просто это было единственным условием со стороны этих русских, понимаешь?

— А зачем им это?

— Вероятно, они не хотят, чтобы информация просочилась в прессу, вот и все. Да нам-то какая разница?! Отыграешь, вернешься в Москву, повторяю, тебя сразу привезут в «Савой», где я уже буду поджидать тебя с шампанским… А на другой день — домой!

— Но почему именно я?! Я?!

— Закрой глаза и постарайся уснуть. Я разбужу тебя, когда самолет пойдет на посадку.

13

Аннета, проводив меня в спальню, была, вероятно, уверена, что я засну. Однако сон все не шел, и я уже начала сожалеть о том, что незаметно для Аннеты выплюнула таблетки. Кому и что я хотела доказать? Что я сильная и сама справлюсь со стрессом? Найду в себе силы уснуть?

Перед глазами то и дело всплывала одна и та же карточная картинка из Аннетиного недавнего гадания: соединившиеся половинки гроба с православным крестом на крышке.

«Кто-то умрет?» — «… Это к тебе не относится. Я же лучше знаю…»

Это она, Аннета, нагадала смерть Нестору, и сама, я думаю, испугалась, когда узнала о том, что он и в самом деле умер. Но почему же она сказала, что ко мне это не относится? Вероятно, просто ей не хотелось меня пугать, портить мне настроение? Все, с картами покончено! Впредь никаких гаданий! Все это страшно и, что самое ужасное, сбывается. Возможно, позже, когда я немного приду в себя (нет, когда я окончательно приду в себя!) после смерти Нестора, я взгляну на карточные гадания, как на безобидное развлечение, и в душе прощу Аннету. Но не сейчас, когда перед моими глазами мерцают две сросшиеся половинки гроба…

Поворочавшись какое-то время в постели, я решила, что уснуть мне все равно не удастся. Зато у меня проснулся аппетит, и я решила тихонечко, стараясь не шуметь и не разбудить Аннету, спавшую в гостиной на диване, добраться до кухни и чем-нибудь перекусить.

В таких случаях меня всегда выручал сыр, никогда не переводившийся в холодильнике. Еще — джем и чай. Самый вкусный на свете сыр, самый вкусный на свете джем! У меня их целая коллекция разных сортов. И если я еще не потеряла вкус к еде, значит, не утратила и вкуса к жизни. А это уже немало! И с моим душевным здоровьем все в относительном порядке.

Единственное, что нарушало тишину в доме, — это шум закипавшего в кухне электрического чайника. Но, думала я, Аннета этого все равно не услышит. Я налила себе чаю, нарезала ломтями мягкий сыр, поджарила хлеб. И вот, сделав несколько глотков чаю, я и услышала некий звук, похожий на щелчок захлопывающейся внутренней двери. Вероятно, Аннета выходила в туалет. Куда же еще? Но если она не спит, то, может, составит мне компанию и мы с ней почаевничаем вдвоем?

Я вышла из кухни и в мягких бесшумных шлепанцах прошла до лестницы, ведущей в правое крыло дома, как раз туда, где и находилась наша гостиная. И тут я услышала голоса! Один принадлежал Аннете, а вот другой — непонятно кому, но тоже женщине. Может, это, конечно, работает телевизор? Аннете не спится, и она включила его на полную громкость? И тот голос, который я сначала приняла за голос Аннеты, на самом деле принадлежал вовсе не ей?

Я приблизилась к двери. К счастью (или наоборот), она оказалась приоткрытой. Я увидела сидевшую на диване Аннету. В пеньюаре, с распущенными волосами и уже без макияжа. Вероятно, она недавно вернулась из ванной. Напротив нее кто-то сидел, мне удалось разглядеть лишь макушку чьей-то головы и каштановые волосы.

— Ты уверена, что она спит? — спросила «макушка» низким женским голосом. И мне показалось, что я его уже где-то слышала. «Ты, сука… Да остановись же ты!»

Точно, это был именно тот голос! Хотя можно еще послушать.

— Да, она спит. Я ей вчера тоже дала таблетки, и она спала как убитая, когда Сергей приехал…

— Какой Сергей?

— Какой-какой?! Адвокат Нестора, Сыров, ты что, забыла?

— А… Нет, не забыла. А что, он здесь был? У тебя?

Это «у тебя», как если бы этот дом принадлежал Аннете, резануло мой слух.

— Аннета, у тебя с ним роман?

— Да какой у меня, на хрен, роман, когда мне просто нужно первой узнать, что там говорится в завещании!

— И ты это выяснила?

— Нет. Нотариуса, который должен был вскрыть завещание, сейчас нет в Москве. И в стране его тоже нет. Он приедет сегодня ночью, может быть даже, он уже вернулся. И утром они встретятся с Сыровым, вероятно, явятся сюда вдвоем.

— Постой… Ты сказала, что Сыров был здесь вчера ночью, я так поняла?

Вот он, этот голос! Давнишняя фраза змеей выползла из моего прошлого и ужалила меня в самое сердце.

«Сто-ой!!! Сигаретки не найдется?» — «Я не курю… и не пью…»

Да это же та самая пьяная девица, которую Нестор два года тому назад вытряхнул из своей машины… И она же, если верить Аннете, — Ольга, первая жена Нестора, которая сейчас, по словам той же Аннеты, лежит в нарколечебнице и проходит курс лечения от алкоголя!

Вот! Надо же! Нестора больше нет, а я вдруг дико приревновала его к этой женщине. Почему? Какой сейчас-то в этом смысл? Хотя разве в ревности есть какой-нибудь толк или смысл?

— Он не сказал тебе случайно, что на самом деле стряслось с Нестором? Неужели его лечащий врач ничего не знал о его больном сердце?

— Вероятно, не знал. Да никто ничего не знал! Нестор никогда не занимался своим здоровьем. И принимал таблетки и витамины только во время эпидемий гриппа, поскольку боялся свалиться от тривиального ОРВИ и из-за этого не попасть на какие-нибудь важные переговоры. Все думали, что он практически здоров.

Что она делает в этом доме? В моем доме?! И почему Аннета приглашает сюда своих гостей?! Может, они собираются меня на пару ограбить? Или вообще — убить! И ребенку ясно, что Аннета собиралась скормить мне снотворное исключительно для того, чтобы усыпить меня и иметь возможность встретиться здесь со своей гостьей. И меньше всего она думала о моем здоровье!

Какое же гадкое у меня возникло ощущение! И как же мне захотелось прогнать отсюда этих двух подружек, вытолкать их прямо в шею со своего жизненного пространства!

Но я откуда-то знала, я поняла, что этого делать мне пока что не стоит. Сначала я должна услышать то, ради чего Ольга и появилась здесь. Ведь не просто же так она приехала сюда! Вероятно, у них есть какое-то общее дело. Иначе они могли бы просто созвониться. Или же встретиться на нейтральной территории.

— Аня, мне страшно! Я понимаю, конечно, что эта телка и слова хорошего не стоит, она появилась в жизни Нестора совершенно случайно, но он, видимо, действительно очень любил ее, раз даже женился. Вот уж никогда бы не подумала, что Нестор может быть таким заботливым и нежным… Говорят, что и этот дом он на нее записал! И еще много чего…

— А ты откуда знаешь?

— У него мои люди работали. Аня, ты же все знаешь!

— Накатим?

На столике появилась бутылка виски. Аннета с хозяйским видом принялась разливать алкоголь по стаканам.

— Представляешь, она меня уже несколько раз спрашивала, где и при каких обстоятельствах я познакомилась с Нестором!

— И что?

— Ну, сначала я придумала историю, будто он сто лет тому назад подстрелил на охоте моего мужа…

— Какого мужа?!

— Оля!

— Ладно-ладно, я поняла. И она поверила?

— Еще как поверила! Вот только ошиблась я в ней… немного. Понимаешь, она производит впечатление такой глуповатой, забитой девушки, которая смотрит в рот своему мужу и боится задать ему лишний вопрос… И я подумала, что она не спросит у Нестора о том, где и как мы с ним познакомились. А она, оказывается, спросила!

— А что же Нестор?

— Оля, Нестор ничего ей не сказал. Разве лишь сообщил ей, что у меня никогда не было мужа.

— Значит, он не рассказал… Что ж, так лучше. Зачем ей что-то знать?.. Вот ты говоришь, что она дура. Но какая бы она дура ни была, она же не могла не видеть, что ты — как член семьи. Ты постоянно находишься в доме, всегда рядом с ней… Значит, ты не просто женщина-стилист. Поэтому она и интересуется! Это нормально. Да и вообще, Аня, я не вижу смысла окружать эту историю какой-то тайной. Все это гадко и мерзко… И еще неизвестно, кто тогда спас ему жизнь — ты или я? Я — тем, что напилась и принялась скандалить в магазине и бить стекла в витрине, а ты — тем, что помчалась в аэропорт, чтобы уговорить его не лететь этим рейсом. А то, что самолет, на который он не сел, разбился, — так это просто судьба, понимаешь?

— Но я не рассказывала ей ничего только лишь потому, что тогда открылось бы, что у Нестора была жена-пьяница…

— Да какая разница?! Когда-нибудь она все равно узнала бы. Все это пустое. Меня сейчас больше всего интересует, оставил ли мне Нестор что-нибудь или нет?

— Надо исходить из самого худшего. Предположим, не оставил. И что тогда?

— Не знаю. Денег у меня нет. Квартиру я больше оплачивать не могу, значит, мне придется продать машину, снимать какую-нибудь комнату… Или я к тебе пойду жить, сестричка!

— А у меня что, лучше? Нестора больше нет, кто теперь мне оплатит мои услуги компаньонки?!

Так вот, оказывается, кем была для меня все это время Аннета! Компаньонкой! Свояченица, которой Нестор приплачивал и помогал ей из-за того, что та в свое время не дала ему сесть на самолет, который взлетел, упал и разбился…

Если бы я к тому времени знала, какими суммами располагаю, я, только чтобы избавиться от них, каждой подарила бы по квартире и дала бы в придачу по куче денег, лишь бы только они исчезли из моей жизни. Но, поскольку я сама оказалась, что называется, в подвешенном состоянии, все эти их разговоры о деньгах просто убивали меня. Я вдруг поняла, что я совершенно одна. Ну совсем! И что Аннета, как я и предполагала, никогда не испытывала ко мне дружеских, теплых чувств, — она просто отрабатывала свои деньги. К тому же она была в курсе всех наших семейных дел, то есть играла роль доверенного лица Нестора. Каким же все это показалось мне гнусным, достойным презрения дельцем!

Однако я должна была дослушать все до конца, чтобы потом, если получится, использовать эту информацию в своих целях. А цели у меня к тому времени стали совсем уж смутными… Если еще недавно я пыталась придумать способ, как бы скомпрометировать Аннету в глазах Нестора, то теперь надобность в этом уже отпала. В сущности, я могла бы вымести из дома Аннету прямо сейчас, вместе с ожидавшей своего ломтя от наследства бывшей супругой Нестора. Но что-то подсказывало мне, что я не услышала еще самого главного.

Конечно, неприятно было узнать, что люди воспринимают тебя как какую-то глупую кроткую дуру. Однако еще неизвестно, как бы прореагировала сама Аннета, услышав, как отзывались о ней мы с Людмилой Завалистой!

— Нет, ну кто бы мог подумать, что Нестор так рано уйдет… — вздохнула Ольга, и я увидела, как она налила себе еще виски. — Если бы знать заранее, можно было бы с ним как-то отношения наладить, намекнуть, что мы с ним как-никак были близкими людьми, что он любил меня…

— Не знаю, почему ты с ним всегда собачилась, обзывала его, оскорбляла?! Никакой дипломатии, полная дурь! Да еще и алкоголь. Скажи, неужели это действительно так приятно — напиваться, а потом валяться целыми днями с головной болью? Не говоря уже о том, что ты, находясь, мягко говоря, в подпитии, даже голову не мыла! Ох, Ольга, дура ты, дура! Был у тебя хороший муж, просто прекрасный — во всех отношениях, а ты…

— Стой, а ты-то откуда знаешь, что он был прекрасный во всех отношениях? Может, и ты тоже успела им попользоваться?

— Я?! Да ты с ума, что ли, сошла?! Совсем мозги пропила!

— Ладно, я пошутила. Давай лучше вместе подумаем, как нам эту Тайку «обуть», если он ей все оставил. Ну подумай сама, зачем ей эти миллионы? Я понимаю, если бы у них были дети… А так… Простая девчонка, которой на голову упали огромные деньги, бизнес… Да она же растеряется, ее ведь все равно обманут! Если вообще не убьют.

— Послушай! Я вот о чем хотела тебя спросить… У Нестора, кроме Тайки, законных наследников больше нет?

— Нет. Я точно знаю. Ни родственников, ни детей.

— А если бы Тайки не было, то кому бы тогда все досталось в случае, если нет завещания?

— Как кому? Государству, моя дорогая!

— Так что же нам делать?

— Вариантов тут несколько. Первый: есть завещание, где все уже распределено. Второй: нет никакого завещания, и тогда все по закону отходит Тайке. Третий: в завещании нет ни слова обо мне. Четвертый: в завещании Нестор упомянул меня. И — тебя.

— Ты представляешь, какой она станет богатенькой?! И…

— …свободной! — произнесли они обе хором.

— Вот, говорят, что зависть — очень нехорошее чувство. А на мой взгляд, это самое что ни на есть настоящее, естественное человеческое чувство! И я его нисколько не стыжусь! Смотри-ка, — Аннета разрумянилась, рассуждая о моем возможном богатстве, — возьмем Тайку. Ну что такого он в ней нашел? Почему он женился на ней? Я-то отлично знаю, какие девицы хотели его захомутать! Ходили на специальные курсы, учились, как себя вести, как одеваться, как мужа ублажать… А Тайка? Просто шла себе домой из вонючего магазина по темной улице. И все!!!

— Да помню я ее отлично! Одета была — просто жуть! И лицо — худое, злое такое… Я еще попросила у нее сигарету, но она мне отказала. Заявила, что она не курит и не пьет! А я тогда разругалась с Нестором ужасно… В тот день он нашел бутылку в швейной машинке… Прикинь! Ты, говорит, Оля, шьешь, что ли? И с каких же это пор? А это вообще была не моя машинка! Для соседки моей принесли, а ее дома не было… Вот у нас машинка неделю и простояла. Конечно, это было идеальное место для бутылки! Слово за слово, и он так поморщился, глядя на меня… А я, между прочим, тогда была в новом платье и собиралась с ним пойти в ресторан, надела белый плащ. Ох, Аня, не хочу я все это вспоминать! Тоскливо мы как-то с Нестором жили. Скучно. И деньги даже меня тогда не радовали.

— Я рассказывала тебе, чем увлекается эта воронежская дура?

— Да, рассказывала. Музыкой классической, что ли? — хрипловато и как-то лениво рассмеялась Ольга. Мысленно я уже отвесила ей пощечину.

— Ну! Да только все это — полная чушь!

— В смысле? Перед Нестором выделывалась? Пыталась привлечь к себе его внимание?

— Нет. Все гораздо сложнее и вместе с тем проще. Это ей кажется, что она увлеклась классической музыкой, фортепьянной игрой…

— Не понимаю. Почему кажется?

— Да потому, что она просто-напросто увлеклась пианистом! Гастролировал у нас в Москве один французский пианист русского происхождения, некий Аллен Рей. Я совершенно случайно затащила Тайку в консерваторию на его концерт. Надо было видеть ее взгляд, когда она любовалась этим Реем! Она вообще улетела, понимаешь? Весь концерт пялилась на него и, я думаю, мечтала о нем. Ведь она, полагаю, прежде на подобных концертах никогда не бывала, а тут — красивый молодой человек, в смокинге, в рубашке с белоснежными манжетами… Шапка блестящих кудрей, одухотворенный взгляд… И — музыка! Музыка на самом деле такая, что просто душу выворачивает. Словом, Тайка влюбилась в этого Рея. И потом она накупила множество дисков с фортепьянной музыкой, постоянно ее слушала, но, даю голову на отсечение, кого бы она ни слушала, а представляла себе именно Аллена.

— Уверена?

— Я ее немного знаю.

— Ну и что теперь? Думаешь, она поедет к этому Рею во Францию и положит все наши миллионы к его ногам?

— Я считаю, она поступит иначе.

— Как именно?

— Попросит меня, поскольку я немного знаю французский, разыскать агента этого Аллена, чтобы пригласить его сюда.

— Куда? Сюда, в Бузаево?! Пианиста?! Но зачем?

— Чтобы он сыграл ей. Лично. Частный концерт, понимаешь?

— Но здесь же нет пианино!

— Во-первых, для такого выступления требуется как минимум концертный рояль. Во-вторых, надо еще каким-то образом уговорить этого француза приехать сюда…

— Аннета, по-моему, ты перепила! Что ты такое несешь?! И как это тебе пришло в голову?! Она уже что-нибудь тебе говорила?

— Нет. Но я знаю ее. У нее было слишком мало увлечений, и она жила к тому же как в клетке… А сейчас, когда она овдовела и разбогатела…

— Значит, ты думаешь все-таки, что он составил завещание в ее пользу?

— Не знаю… Но деньги у нее есть. Нестор постоянно переводил на ее карточку большие суммы. И она будет пытаться как-то встретиться с Алленом Реем — это точно.

— Ладно, Анька, хватит фантазировать.

— Да уж… Нам с тобой сейчас не до фантазий! Тебе вот жить негде, да и я тоже лишаюсь работы, не думаю, что она оставит меня у себя. Предполагаю, что она только и мечтает, как бы от меня избавиться. Так-то вот! И останемся мы с тобой, такие умные, ни с чем. А эта воронежская сучка приберет к своим рукам весь капитал Нестора! Вот и думай после этого — нужны ли женщине мозги?

— Ты куда?

— В туалет…

Я едва успела добежать до угла и спрятаться за массивными напольными часами. Сердце мое бешено колотилось, я едва дышала. От злости, от страха, что меня эти две милые сестрички могут запросто прибить, предварительно заставив подписать на них генеральную доверенность. Я читала в одном криминальном романе о таком ходе. Достаточно одной подписи владельца состояния, чтобы оно в один момент перешло к злоумышленникам! И что же мне теперь делать?

Купить из-под полы на рынке пистолет? Килограмм мышьяку? Электрошокер? Или обзавестись доспехами, луком, щитом, мечом, арбалетом, саблей, кинжалом, шпагой, японским самурайским мечом?!

Или все-таки защищаться как-то иначе, изощреннее, более жестоко: убить этих сестричек морально?

Я дождалась, когда Аннета вернется из туалета, чтобы выйти из своего укрытия и прокрасться в спальню. Мне требовалось хорошенько все обдумать. И еще — дождаться завтрашнего утра, чтобы узнать содержание завещания.

Я посмотрела на часы. Звонить в Воронеж было уже слишком поздно. Я вдруг представила себе ночной звонок и подскакивающую на своей постели тетю Женю, и как она с бухающим от страха сердцем добирается до столика, где стоит телефон, — такая длинная, нескладная, в ночной рубашке до пят, — и дрожащей рукой берет трубку… Она всегда твердила мне, когда мы жили вместе, что боится ночных звонков, потому что именно ночью почему-то людям сообщают самые трагические известия: о смерти их родственников или друзей. Но я-то собиралась поведать ей как раз хорошую новость! Вернее, несколько новостей. И это при том, что я еще не знала ничего про завещание. Просто мне вдруг стало нестерпимо стыдно из-за того, что за все эти два года моего брака с Нестором мне ни разу не пришла в голову мысль помочь ей кардинальным образом. Если раньше я просто отсылала ей деньги или посылки с одеждой или обувью, то теперь мне пришло в голову, что ей можно сделать операцию по восстановлению зрения! Да и вообще взять ее к себе! Дом-то большой, и он на самом деле записан на меня!

Я остановилась напротив зеркала и улыбнулась своему отражению. То, что я придумала, позабавит не только меня… Но эти люди — вернее, нелюди — сами сказали, что у них нет ни денег, ни работы. Что ж, я готова им в этом помочь!

14

Евгения Спиридоновна Тихонова напекла блинов, заварила чай и уселась у окна, ожидая появления женщины, чью фамилию и имя она запомнила наизусть — Борова Ольга Борисовна. Тая позвонила вчера и сказала, что Ольга Борова будет сопровождать ее в Москву, в глазную клинику, где ей сделают операцию, после которой она будет хорошо видеть.

Евгения Спиридоновна нервничала. Во-первых, у нее не было красивого халата, такого, в котором будет не стыдно появиться в больнице. И тапочки у нее старые. Да и бельишко тоже поизносилось. А денег на новые вещи у нее нет. Те деньги, что ей присылала Тая, она откладывала на свои похороны. В прошлом году умерла любимая соседка Евгении Спиридоновны, и, когда она узнала, сколько денег потратили на похороны и поминки ее родственники (и это при том, что поминки пришлись на пост и вместо мяса покупались грибы и рыба), то решение пришло само. Она сразу же собрала все свои сбережения, рассованные по разным углам, книжкам, банкам с крупами и шкафам, и отнесла все в банк. Положила на свой счет, объяснив знакомой девушке-оператору, что это — «на смерть».

— Вы что, Евгения Спиридоновна, вам еще и шестидесяти нет! По-моему, рановато…

— Лена вон тоже не собиралась умирать, а как болезнь ее скрутила… Нет уж, пусть тут полежат.

Самой же себе Евгения Спиридоновна признавалась, что она просто-напросто стала тяготиться этими деньгами, и теперь, когда они у нее появились, она и не знала, на что она имеет право их потратить. Она всю свою жизнь так тяжело жила, так скромно питалась и одевалась, что и теперь, когда Таечка вроде бы устроилась, замужем за богатым человеком, все равно тетка ее считала, что надо деньги хранить, оставлять на черный день. А вдруг у Таи с мужем не заладится? Что тогда? Куда девочка денется? Останется в Москве, вернется в свой магазин? Да кто ее примет-то обратно? Пусть уж лучше приезжает к себе, домой, в родной Воронеж. Вот тогда им обеим эти сбережения и пригодятся.

Библиотека, в которой раньше работала Евгения Спиридоновна, уже давно превратилась в ее второй дом. После того как она стала очень плохо видеть и получила инвалидность, ей пришлось уволиться, но она продолжала приходить туда, как на работу, к своей подруге Софье, помогала ей раскладывать книги, протирать стеллажи, заваривать чай, приносила из дома теплые пирожки или борщи и супы в банках.

— Соня, ты знаешь, я не могу одна сидеть дома, — говорила она подруге. — Я сойду с ума! Ну сколько можно лежать на диване перед телевизором? Да я почти и не смотрю, глаза болят, так — слушаю… Я уже все бока себе отлежала. А так хотя бы помогу тебе, развлеку, когда никого нет…

Конечно, первое время после того, как ее племянница Тая, дочь ее родной сестры, умершей очень молодой от саркомы, уехала в Москву, темы для разговора в библиотеке были связаны только с этим. Что пишет Тая? Звонит ли? Как она устроилась? Сколько ей платят в ее магазине? Не пристает ли к ней хозяин? Где она живет?.. Потом все как-то поуспокоилось, но не потому, что Тая стала жить лучше, нет. Просто у нее пошли романы с какими-то сомнительными мужчинами, которые заканчивались, как правило, ничем. Евгения Спиридоновна знала об этом не понаслышке. Она время от времени навещала Таю в Москве, выслушивала откровенные признания племянницы и зачастую плакала вместе с ней над подлостью и коварством мужчин. Ну не попадались ей хорошие парни! Все не то — либо он пьет, либо тунеядец, либо женатый…

И тут вдруг этот неожиданный брак с Нестором Боровым! Евгения Спиридоновна не поленилась вместе с Соней поискать в Интернете информацию о муже Таи. Получалось, что он весьма состоятельный человек, бизнесмен, сделавший состояние на кабельном телевидении и услугах телефонной связи, строительстве, торговле недвижимостью. Им повезло — они обнаружили и несколько фотографий бизнесмена.

— Молодой, красивый, богатый… — не поверила своим глазам Соня, худенькая маленькая женщина с белокурыми волосами, розовыми веками и розовыми же губами. От волнения за судьбу племянницы подруги она раскраснелась и даже вспотела. — Просто не верится, Женя! И где она могла его подцепить?!

— Сказала, что познакомились на улице.

— Но так просто он бы к ней не подошел!

— А он и не подошел. Подъехал. Вернее, просто мимо ехал, а она по улице шла. Скромно так одетая. После работы. Уставшая. А тут — он! На роскошной машине.

— Нет, Женя, так не бывает. Может, когда-нибудь ты и узнаешь правду… Ну посуди сама. Ты — миллионер, едешь на машине по улице, вокруг полно самых разных девушек, они толпами идут по этой самой улице. И вдруг ты останавливаешься, потому что видишь нашу Таю! Конечно, она красивая девушка, но не настолько, чтобы привлечь к себе внимание такого человека, как Боров.

— А что мы знаем об этом Борове? Может, он нормальный мужчина — увидел скромную девушку, и она понравилась ему…

— А она точно работала продавщицей? — Соня произнесла вслух то, что раньше боялась сказать подруге и что тревожило ее больше всего.

— В смысле? — не сразу поняла Евгения.

— Ты уж извини меня, но я смотрю телевизор, читаю газеты. А что, если твоя Тая занималась совершенно другим делом там, в Москве? Нет, ты не подумай, я не осуждаю ее, но в жизни молодой девушки всякое может случиться. Может, она была его… клиенткой?

После этого разговора подруги несколько месяцев не общались. Пока Соня сама не пришла к Жене и не попросила прощения. Она плакала и говорила, что не может себе представить Таю стоящей за прилавком и зарабатывающей такие деньги, чтобы и себя прокормить, и за квартиру заплатить. Что, в ее представлении, Москва просто кишит проститутками, а состоятельные мужчины только и делают, что вызывают девушек к себе в офисы, это у них образ жизни такой, для столицы это вообще норма. Она, заливаясь слезами, наговорила еще много всяких глупостей, но Женя поняла главное: Соня искренне переживает за Таю, а ее подозрения относительно того, что Тая занимается в Москве проституцией, скорее, все же опасения, и в словах подруги не было и доли презрения. А еще Соня просто хотела узнать правду.

И тогда Женя во всех подробностях описала ей жизнь своей племянницы в Москве. Рассказала, где, в каком магазине она работает, сколько получает, где живет и сколько платит за квартиру. Рассказала и про ее «женихов», оказавшихся мыльными пузырями, и о том, как часто Тая испытывала депрессию и была в такой тоске, что готова была вернуться в Воронеж.

Но теперь все эти разговоры остались в прошлом. Денежные переводы — вот что потрясло Соню больше всего и заставило ее изменить свое мнение об этом странном, скоропалительном браке Таи с Боровым. В банке, куда приходили переводы, работала приятельница Сони, она-то и рассказала о том, какие суммы приходят на счет Евгении Спиридоновны Богачевой.

Евгения знала, что информация из банка утекает как вода, но ее это не слишком беспокоило. Главное, что с Таей было все в порядке, она была счастлива в своем браке, муж ее не обижал. Несмотря на то что Тая много раз звала ее к себе погостить, Евгения Спиридоновна на поездку так и не решилась. Подумала, что Тая вызывает ее к себе из вежливости, а когда тетка к ней приедет, девочка почувствует себя за нее неловко перед мужем. Все-таки старый человек в доме, из другого круга, из другой жизни… Нет, конечно, она могла приехать в Москву на несколько дней, посмотреть дом, в котором жила Тая с мужем, оценить ее положение и то, насколько хорошо к ней относится Нестор; но, сколько бы раз она ни собиралась туда, так и не нашла в себе решимости поехать в Москву. Однако приятное чувство, что Тая ее там ждет, грело ее и иногда заставляло все же строить планы о поездке.

И вдруг этот звонок! Эта трагическая весть! Что Нестор скоропостижно скончался. Молодой тридцатитрехлетний мужчина, казалось бы, в полном расцвете сил, умер от инфаркта! И Таечка теперь совсем одна.

— Теть Женя, к тебе приедет одна моя знакомая. Словом, она работает у меня, поэтому ты с ней особо-то не церемонься, душу ей не открывай. Все, что она для тебя будет делать, она делает за деньги. Просто слушайся ее и выполняй все, что она скажет.

— А что такого она может мне сказать? — удивилась Евгения.

— К примеру, чтобы ты собрала все необходимые вещи, только те, которые тебе по-настоящему дороги, погрузила их в машину, на которой она к тебе приедет, и поехала в Москву. Еще! Заплати хотя бы за полгода вперед за квартиру, попроси тетю Соню, чтобы она присмотрела за ней, поливала цветы и все такое. Заплатишь ей за это, я передам конверт с деньгами специально для нее. И подарки раздашь всем, кого назовет эта Ольга Борисовна.

— Какие подарки? О чем ты?

— Директорше твоей в библиотеке — за то, что привечала тебя, даже когда ты вынуждена была оттуда уйти. Тете Кате из молочного магазина, которая нам всегда отпускала в долг продукты. Дяде Никите, он постоянно ремонтировал нам сантехнику за здорово живешь… В моем списке еще несколько человек.

— К чему это? Зачем ты все это делаешь?

— В нашей с тобой жизни было довольно-таки много хороших людей. Вот мне и хочется их как-то отблагодарить.

— Странно все это…

— Теть Жень, когда мы с тобой встретимся, я тебе обо всем расскажу. А пока что постарайся выполнить все так, как я тебя прошу. План такой. Сначала ты ложишься в клинику, и тебе делают операцию. Потом я отправляю тебя в подмосковный санаторий, где тебя подлечат, и только после этого ты приедешь ко мне домой и, если тебе понравится, будешь жить со мной.

— Тая, ты что, плачешь?!

— Я ведь не железная… Я осталась совсем одна! И хотя с Нестором у меня никогда не было очень-то близких, доверительных отношений, все равно, пока он был жив, я чувствовала себя защищенной. Сейчас же, когда на меня свалилось это наследство и каждый человек из окружения моего мужа считает себя вправе предъявить мне какие-то имущественные и финансовые претензии, мне просто выть хочется…

— Так, может, отложим мою операцию на потом? И я прямо сейчас приеду к тебе, чтобы тебя поддержать, чтобы ты не чувствовала себя…

— Теть Жень, пожалуйста!

Она пообещала Тае, что постарается выполнить все, что положено, и не забыла поблагодарить племянницу за ее заботу. Но чувство тревоги за нее осталось. О каких претензиях идет речь? Может, Нестор кому-то задолжал? И вообще, как дальше будут разворачиваться события, кто продолжит бизнес Нестора? Она хотела было перезвонить Тае и расспросить ее более подробно, но потом передумала. Тая уже не маленькая девочка, сама знает, как ей поступить. Скорее всего, она сама примется за работу засучив рукава.

…Когда раздался звонок, Евгения настолько глубоко погрузилась в свои мысли о Тае, что от неожиданности вздрогнула. Она приподнялась и выглянула в окно. Так и есть. Огромная черная машина. Иномарка. И в дверь звонит, вероятно, та самая Ольга Борисовна, которую она должна слушаться во всем.

Евгения решительно направилась к двери. Открыла ее и увидела высокую, худую, укутанную в меха молодую женщину. В своих очках с толстыми стеклами ей все же удалось разглядеть черные глаза и ярко накрашенные, кроваво-красные губы. Ноздри ее уловили крепкий аромат духов.

— Вы — Евгения Спиридоновна? — спросила женщина строго, внимательно разглядывая стоявшую перед ней пенсионерку в смешных, сильно увеличивающих глаза, очках.

— Да, это я.

— Пожалуйста, покажите ваши документы, — потребовала посетительница.

— Хорошо. Тогда и вы тоже подождите пока за дверью!

Эти слова дались ей с трудом. Она не привыкла в таком официальном тоне разговаривать с людьми.

Евгению колотило, она нервничала, но, помня слова Таисии о том, что ее окружают люди, которым она не доверяет и в присутствии которых считает себя одинокой и незащищенной, она решила вести себя достойно, так, как и подобает вести себя родственнице вдовы Таисии Боровой.

Евгения снова открыла дверь и протянула посетительнице свой паспорт.

— Хорошо. Вы уж извините меня, но мне надо было убедиться в том, что это действительно вы.

— А теперь покажите мне ваш паспорт, — холодноватым тоном проговорила Евгения. С трудом прочитав информацию на первой странице паспорта гостьи, она, несмотря на то, что Таисия по телефону называла ей фамилию Ольги, испытала не очень-то приятное чувство, увидев, что посетительница носит ту же фамилию, что и Таисия, — Борова. Борова Ольга Борисовна.

— Проходите, пожалуйста.

— Спасибо. Итак, вы знаете, что меня прислала к вам Таисия Борова, ваша племянница. Я должна помочь вам выполнить некоторые организационные действия, направленные на то, чтобы вы подготовились к переезду, ну и, конечно, я доставлю вас в целости и сохранности в глазную клинику, где вас уже ждут.

— Да, я знаю. Вы с дороги. Может, выпьете чаю?

— С удовольствием. Вот только принесу вещи. Таисия прислала вам кое-что.

Евгения вызвалась помочь Ольге. И вскоре они принесли в квартиру большую сумку и несколько пластиковых пакетов.

— Вы пока распаковывайте, а я, с вашего позволения, покурю в подъезде… — сказала Ольга.

— Хорошо. Чайник как раз вскипит. Знаете, я же вас с самого утра жду, несколько раз его подогревала.

Ольга вышла, Евгения опустилась на колени перед большой спортивной сумкой, открыла ее и принялась доставать запакованные в хрустящие полиэтиленовые и бумажные пакеты вещи. Напрасно она переживала, что ей не в чем будет лежать в клинике. Таисия, очень хорошо знавшая характер тетки и ее нерешительность в том, что касалось покупки одежды, даже при наличии денег, сама решила эту проблему, прислав Евгении красивый трикотажный костюм нежно-сиреневого цвета, черный кашемировый свитер, черные теплые брюки, розовый, с белой отделкой, халат, пижаму из какого-то невероятно нежного пушистого материала, белье, зимние замшевые ботинки на меху и много всякого такого, чего сама Евгения никогда бы себе не купила: сумку из легкой натуральной кожи, набитую разными кремами, шампунями и упаковками душистого мыла, комплект вышитых носовых платков, меховые теплые тапочки.

А в кошельке были деньги. Толстая пачка купюр по сто евро и двадцать тысяч рублей.

Это же настоящее богатство!

Кто бы мог подумать, что Тая так разбогатеет и, что самое главное, в своей новой жизни не забудет про свою единственную родственницу — тетю Женю!

И растроганная Евгения Спиридоновна расплакалась.

Чайник закипел, она разлила чай по чашкам и пошла в коридор, чтобы позвать Ольгу. Приблизившись к двери, она услышала ее голос:

— …Да, говорю же, я в Воронеже! Приехала за ее теткой. Она, эта наша сучка, прикинь, наняла меня, чтобы я позаботилась о ее — и своей, заметь! — бедной родственнице! Нет, это вообще что такое?! Она не могла нанять кого-нибудь другого для этой роли?! Почему я? Деньги… Да лучше бы я мыла полы в подъезде, чем развозила полные сумки барахла и денег родственницам этой сучки! Что ты! Благотворительностью решила заняться… Нет, Аня, я, наверное, никогда не смирюсь с тем, что она прибрала к своим рукам все наследство Нестора. Мне постоянно хочется ее убить, понимаешь? Размазать по стенке! Но вместо этого мне приходится зимой мчаться из Москвы в Воронеж, распивать вонючий чай с этот слепой дурой…

Евгения Спиридоновна задрожала всем телом. Ей стало нехорошо. Однако она нашла в себе силы распахнуть дверь и сказать, четко проговаривая каждое слово:

— Я сейчас же позвоню Таисии и расскажу ей обо всем, что только что услышала. И она уволит тебя, хамку, тварь неблагодарную! — И с этими словами она захлопнула дверь прямо перед носом оторопевшей Ольги.

…Она вдруг поняла, что по-прежнему стоит в коридоре. И что дверь она так и не открыла. Это какая-то ее часть, невидимая и более живая, импульсивная, пригрозила — она позвонит Таисии. Другая же часть ее натуры, более сдержанная, посчитала, что сообщить об истинном положении вещей Таисии она еще успеет.

15

«Она, эта наша сучка, прикинь, наняла меня, чтобы я позаботилась о ее — и своей, заметь! — бедной родственнице. Нет, это вообще что такое?! Она не могла нанять кого-нибудь другого для этой роли?! Почему я? Деньги… Да лучше бы я мыла полы в подъезде, чем развозила полные сумки барахла и денег родственницам этой сучки…»

Аннета, слушая Ольгу, усмехнулась. Да уж, непросто представить себе избалованную, эгоистичную Ольгу, привыкшую до последнего дня брака со своим бывшим мужем жить за его счет, мыть полы в подъезде! Таисия все правильно рассчитала. Она знала, что Ольга согласится выполнить любую работу, лишь бы ей платили, тем более что речь-то шла о том, чтобы просто сопроводить родственницу Таи в глазную клинику. Как знала Таисия и то, что Ольга, в свое время так и не научившаяся откладывать деньги, сейчас, когда Нестор умер, сидела без гроша, и ей, привыкшей к безбедному существованию, ничего другого не остается, как принять предложение вдовы и заняться этой несложной работой. Но подозревала ли Таисия, эта кроткая и такая добрая на вид овечка, как унизительна окажется именно эта работа для Ольги, которая всю жизнь подсчитывает средства других людей и просто чернеет от злости при виде чужих денег!

«Знаешь, она накупила ей разной дорогущей одежды (которую эта тетка все равно не оценит) и положила в сумку — я собственными глазами это видела! — полный кошелек денег! Да тетку кондратий хватит, когда она увидит эти деньги! И на что они ей? Тем более что она едет в Москву, где они с этой сучкой все равно встретятся? Я думаю, что Тайка все это сделала нарочно, чтобы я увидела эти деньги и мне стало больно…»

Аннета, как могла, успокоила Ольгу, тем более что, в сущности, ничего страшного не произошло. И Таисию действительно можно только поблагодарить за то, что она им обеим дала работу. Однако она все же не ожидала от Ольги такой бурной реакции.

«Нет, Аня, я, наверное, никогда не смирюсь с тем, она прибрала к своим рукам все наследство Нестора! Мне постоянно хочется ее убить, понимаешь? Размазать по стенке! Но вместо этого мне приходится зимой мчаться из Москвы в Воронеж, распивать вонючий чай с этой слепой дурой…»

Когда-то и они с Ольгой тоже были провинциальными дурами, приехавшими в Москву попытать счастья. И Ольге повезло, что она встретила Нестора, который влюбился в нее, такую молоденькую и хорошенькую, с пустой головой, но с большими амбициями. Сейчас же все, что напоминает Ольге о ее прошлой жизни (названия провинциальных городов, запах старых, с облупившимися стенами, домов, кошачья вонь подъездов, угрюмые лица пьяниц, пуховые платки, старые алюминиевые кастрюли, протертые ковры, желтые трехстворчатые шкафы с мутным зеркалом посередине, громоздкие буфеты, кружевные салфетки, герань на окнах, хлопчатобумажные чулки, прокисшие духи, запах дешевого чая, хозяйственные сумки, искусственные цветы, полосатые домотканые половики, дощатые полы, запыленные иконы в темных углах и т. п.), вызывает в ней чувство протеста, отторжения и тошноты.

После той роскоши, к которой она нечаянно и так внезапно приобщилась и к которой успела быстро привыкнуть, оказаться без собственного жилья (Нестор, узнав об ее измене, лишил Олю квартиры), денег и привычного комфорта было для Ольги равносильно смерти. Она запила, попала в лечебницу, и Нестор из жалости начал оплачивать ее лечение и последующие многочисленные реабилитации — сначала на подмосковных курортах, потом и на европейских… Словом, к счастью для Ольги, он поручил своему человеку регулярно переводить на ее счет определенную сумму, которой хватало на то, чтобы оплатить съемную квартиру и более или менее безбедное существование. Теперь же, когда Нестора не стало (вскрыв завещание, нотариус огласил волю покойного, и выяснилось, что его единственной наследницей является Таисия Борова, его законная любимая жена), ни Ольга, ни Аннета ничего не получили.

Надо было видеть выражение лица Таисии, когда она поняла, что стала богатой вдовой! Она смотрела на притихших Аннету и адвоката Сырова чуть ли не с чувством вины — мол, извините, господа, что все так вышло, я не хотела, это все он, Нестор! Думается, что и Аннета выдала в тот миг свою искреннюю реакцию: лицо ее выразило крайнюю степень разочарования и злости. Нотариус же и Сыров бросились поздравлять наследницу…

«Мне постоянно хочется ее убить, понимаешь?..»

Аннета снова усмехнулась. Это сейчас, когда Ольга в Воронеже занимается делами родственницы Таисии, ей хочется ее убить. А что бы она сказала или какие желания у нее возникли бы, узнай она, чем предложила заняться Таисия самой Аннете!!!

Нет, она предполагала, конечно, что Таисии захочется и дальше удовлетворять свои желания, связанные с классической музыкой, и Аннета не удивилась бы, если бы Таисия попросила ее купить ей абонемент в консерваторию и филармонию и сопровождать на концерты. Не удивилась бы, даже если бы Таисия, почувствовав свободу распоряжаться деньгами, попросила Аннету помочь ей купить самый хороший концертный рояль и установить его в гостиной (к примеру, Schimmel, Bӧsendorfer или Ritmuller, почему бы и нет?), чтобы иметь возможность приглашать к себе известных пианистов. Сначала для души, а потом и для престижа (чем бы дитя ни тешилось). Но Аннета поразилось, когда сбылось то, чем она в подпитии делилась, хохоча и иронизируя над Таей, с Ольгой, когда предположила совершенно абсурднейшее (возможное и вместе с тем невозможное) желание Таисии лично встретиться с Алленом Реем!

То, что Аллен Рей понравился Таисии, было несомненно. Но, кроме восхищенных взглядов, которые она бросала на него во время концерта, того заметного Аннете состояния ступора, охватившего ее после концерта, ничего и не было. Аннета позволила себе даже забраться в ноутбук Таи, чтобы проверить — интересовалась ли девочка французским музыкантом, и выяснила, что — да, интересовалась, да только ничего не нашла и прекратила поиски этой информации. Да и Ольге Аннета сказала это так, просто ради красного словца, чтобы, во-первых, продемонстрировать сестре свою информированность в отношении личной жизни и интересов Таисии, а во-вторых, просто ради смеха. Просто настроение у нее было такое, куражное!

И вдруг — это! Буквально вечером того же дня, когда огласили завещание, Таисия с заблестевшими глазами пригласила Аннету к себе и сказала, что она хотела бы и дальше иметь дело с ней и согласна оплачивать ее «компаньонство» (она так и выразилась!!!) и что у нее к Аннете есть одно очень важное и деликатное дело.

— Аннета, прошу тебя! Ты знаешь, что я сейчас в таком состоянии… после смерти Нестора… Словом, мне надо немного развеяться и сделать нечто такое, что бы взбудоражило меня, заставило мое сердце забиться сильнее. Пожалуйста, привези мне того пианиста, Аллена Рея.

Это было невозможно! Непостижимо! Неожиданно! Шок! Абсурд!

— Можно спросить, зачем тебе это?

— Я же сказала — чтобы как-то развеяться. Вот, смотри: Нестор. Он богат, но смерть унесла его, и никакие деньги его не спасли… А я хочу, чтобы деньги сделали меня счастливой! Это мои деньги, понимаешь? И их слишком много для одного человека…

Предложить ей поделиться с нею Аннета не посмела. Но в душе она материлась, злобно отпускала в адрес Таисии гадкие слова и проклятия. Было похоже, что Тая просто издевается над ней.

— Ты хочешь, чтобы он сыграл тебе? Но у нас… вернее, у тебя нет рояля.

— Понимаю. Но я не хочу, чтобы он мне играл.

Аннета удивилась еще больше:

— Тогда чего же ты хочешь?

— Провести с ним вечер. Или несколько вечеров перед Новым годом, и даже, если он будет не против, всю новогоднюю ночь.

— И как ты себе это представляешь? Пусть он и не очень известный пианист, но у него наверняка все дни расписаны, и уж перед Новым-то годом он наверняка будет очень занят.

— Пусть он отменит свои концерты.

— Но как?!

— Аннета! Очень просто! Свяжись с его агентом, его зовут Айзек Либерман, ты ведь говоришь по-французски, я знаю… Ты же, кажется, окончила французскую школу? Так вот, свяжись с Айзеком и предложи ему, вернее, Аллену два миллиона евро за несколько декабрьских концертов, включая и новогоднюю ночь. Скажи, что это будут частные концерты, на хороших роялях, в хорошем обществе. Основное условие — об этом никто, даже ближайшие родственники Аллена, всякие там жены, невесты, сестры и так далее, не должны знать! Если об этом пронюхают журналисты, денег он не получит.

— Тая… Сколько, ты сказала? Два миллиона евро?! Да ты представляешь, какие это деньги?!

— И сразу же предложи ему аванс в триста тысяч евро, скажи, что готова перевести ему эти деньги в течение часа. Ты думаешь, он откажется?

— Тая… Но… два миллиона!.. Это огромные деньги… На них ты могла бы купить столько недвижимости! В той же Франции… На Лазурном Берегу.

— У меня на все хватит. К тому же в самое ближайшее время я намерена передать правление всем бизнесом одному очень надежному влиятельному финансисту, экономисту…

— Что-о?! Кому?!

Одна новость хлеще другой!

— Сейчас… — Тая задумалась, после чего произнесла, проговорив имя и фамилию по слогам: — Господину Павлову Геннадию Петровичу, академику Международной академии менеджмента…

— Кто это такой?! — У Аннеты подкосились ноги. — Где ты его нашла?!

— Обратилась в Международный союз экономистов, записалась на прием.

— Когда?

— Вчера.

— И он согласился?

— Я с ним еще не говорила. Но даже если он и не согласится, то хотя бы посоветует мне кого-то, кто бы мог управлять всей империей Нестора. Не думаешь же ты, что я сама займусь этим бизнесом?

У Аннеты округлились глаза.

— Но ты же была дома… Когда ты все это успела?!

— Интернет, — ответила она самым обыденным тоном.

Вот так простая воронежская девушка! И к академику она на прием записалась, чтобы взвалить все финансово-экономические хлопоты на могучие плечи опытного профессионала, а еще подумает немного, посидит за компьютером — и найдет хорошего юриста, который поможет ей разобраться с документами.

— Хорошо. Про академика… это я еще понимаю. Тебе на самом деле нужен такой человек, которому ты бы могла доверить все капиталы Нестора. Но зачем тебе этот Аллен Рей? Что такого ты в нем нашла?

— Не знаю… Просто я хочу, чтобы моя мечта сбылась и в моей жизни произошло что-то невероятное, немыслимое!

— Ладно. Давай себе все это представим. Допустим, он согласится приехать сюда. Что дальше?

— Ты встретишь его. Агента, Айзека, поселишь в первоклассном отеле, а Аллена привезешь сюда. Ко мне. И будешь ждать моего звонка.

— Нет, ты меня не поняла. Вот он приехал, и что дальше?

— Аннета, тебе не кажется, что то, что произойдет затем между мной и Алленом, не имеет к тебе ну ровно никакого отношения?

Аннета почувствовала, как запылали ее щеки. Таким тоном Таисия с ней еще никогда не разговаривала!

— Я заплачу тебе за все твои услуги, если ты хочешь спросить меня об этом. И для твоей сестры у меня тоже работка найдется…

Аннета уже устала удивляться. Как, откуда она могла узнать о том, что они с Ольгой родные сестры?!

— Ты знала?

— Знала. Понимаешь, я так дорожила нашими отношениями, я думала, что ты дружишь со мной, что у нас с тобой какие-то общие интересы… Конечно, я понимала, что Нестор помогает тебе, платит за то, что ты содействуешь мне в выборе стиля одежды и всего такого… Но я никак не могла предположить, что он платит тебе за то, чтобы ты дружила со мной. Это же как… проституция, согласись?

— Но я на самом деле привязалась к тебе! Не веришь?

— Верю. Потому и надеюсь на то, что ты поможешь мне встретиться с Алленом.

— Хорошо. Я тебе помогу. Но ведь ты даже не влюблена в него!

— Как же я могу влюбиться, даже не поговорив с ним, не пообщавшись с ним ни разу?

— Хочешь сказать, что это твой каприз?

— Аннета, не надо искать никаких определений. Все же и так понятно. А теперь поговорим о деталях, о технической стороне этого дела.

И Аннета принялась отрабатывать свои деньги, свой гонорар, который показался ей тоже довольно-таки щедрым — пятьдесят тысяч евро за то, чтобы Аллена доставили в Бузаево в самое ближайшее время.

Аннете понадобилось двенадцать часов, чтобы найти координаты Айзека Либермана, и еще сорок минут, чтобы объяснить ему, что от него требуется. Агент, похоже, поначалу подумал, что его разыгрывают. Он даже бросил было трубку, но, когда Аннета позвонила ему еще раз и уверенным голосом предложила аванс в триста тысяч евро, он повел себя иначе. Потребовал немедленного перевода денег, что она и проделала — в присутствии Таисии, с ее электронного банковского счета, — на указанный Либерманом счет Аллена Рея.

После этой операции Айзек позвонил сам и рассыпался в любезностях. Пробормотал что-то радостно-счастливое о щедрой русской душе и о том, что Аллен будет только рад дать несколько рождественских концертов перед благодарной русской аудиторией.

— Господин Либерман! Имеется одно важное условие…

И Аннета объяснила ему, что эта поездка должна оставаться в тайне.

— Но если мы исчезнем из Парижа, никого не предупредив, то нас начнут разыскивать!

— Вас или Аллена?

— И меня, и Аллена.

— Предупредите ваших близких о том, что у вас какое-то важное дело в Германии, и купите билет в Берлин, — придумывала на ходу Аннета. — Что же касается Аллена, то шумиха вокруг его персоны лишь усилит интерес к нему, вы не находите? Своеобразная реклама.

— Но мы же полетим самолетом, рано или поздно это станет кому-то известно…

— Вы полетите на частном самолете, я сообщу вам, из какого аэропорта, и назову номер рейса. Будьте на связи.

Она пыталась представить себе, что испытал Аллен Рей, которому его агент сообщил о столь выгодных гастролях. Вероятно, он не спал всю ночь, гадая, перед какой же публикой ему придется выступать? Вот он удивится, когда его привезут в русскую, точнее, новорусскую деревню, в этот дом, и окажется, что здесь нет рояля? Что он подумает? Как себя поведет? Скорее всего, он решит, что его обманули, и испугается… Но какая ей-то, Аннете, разница? Это уже не ее проблемы. И пусть тот, кто придумал всю эту аферу, сам и выпутывается. Хотя… А вдруг их обвинят в похищении человека?..

Мысли были самые разные, но в основном Аннета размышляла о том, что как все-таки несправедлива жизнь и почему одним (в том числе и сестре ее Ольге, не говоря уже о Таисии) достается и богатый муж, и лошадиное здоровье, а вот ей, Аннете, — зависимость от таких необразованных дур, полное отсутствие в ее жизни мужчин и жесточайший гастрит? Ольга не сумела сохранить свой брак, развалила его сама, собственными руками, утопила его в крепких напитках и во лжи. А вот Таисия… Она все-таки не так глупа, надо признать. Нестора, конечно, она не любила, но зато он ее любил. И, зная, что она не любит его, Нестор страдал, вероятно. Но он был очень закрытым человеком, все носил в себе. Бедный, бедный Нестор…

Аннета много раз ловила себя на том, что так и не смирилась с его смертью, попросту не верит в нее. Она всего лишь ночь за ночью видела страшный сон, где его нет. А когда-нибудь она проснется — и увидит его. Молодого, красивого, здорового.

От Нестора всегда исходило такое приятное, оптимистичное, заразительное чувство радости жизни! Рядом с ним, как казалось Аннете, было хорошо и спокойно. Все те, кто работал на него, уверенно смотрели в будущее и верили в Нестора. Что же станется с ними теперь, когда эта девушка из Воронежа пригласит выловленный в сети Интернета сомнительной чистоты «экономический кристалл» в образе седовласого академика Международной академии менеджмента (бред!) и прикажет ему отныне взять на себя управление империей Нестора? Головы либо полетят, либо… нет. И что вообще их всех ждет?

Хотя какое ей, Аннете, дело до всех остальных, когда она должна подумать в первую очередь о себе!

И все равно она не могла не представлять себе, как все изменится в жизни Таисии после ухода Нестора. Что произойдет с ней, с ее хрупкой психикой, когда на нее по-настоящему обрушится тугой шквал всех этих проблем, неразрешенных вопросов… Ведь рано или поздно в доме появятся с визитами люди, чьи судьбы были тесно связаны с Нестором, с его бизнесом, и они пожелают узнать, как распорядится Таисия своим наследством, не станет ли распродавать все то, что построил за свою короткую, но такую яркую и полную смысла жизнь Нестор? Кому она поручит управление его огромным хозяйством, кого оставит «в системе», с кем расстанется.

И вот ей бы взять в свои помощницы-советчицы Аннету, приблизить ее, посвятить в свои дела, раскрыть душу и поделиться, что немаловажно, цифрами! Нет! Все получилось в точности до наоборот. Аннету она наняла для устройства весьма сомнительной, с душком, авантюры. А Ольгу (не иначе как демонстрируя свою заботу о ближнем) Тая отправила за своей полуслепой теткой в Воронеж! И даже заплатить ей хорошо пообещала — как кость ей кинула. Унизила Ольгу по полной программе. Дурдом!

В глубине души Аннета понимала, что она необъективна к Таисии. Что, будь Таисия ее близкой подругой, сестрой, ее матерью или дочерью, то есть человеком, который был бы ее, Аннетиной, частью, для которого ей не жалко было бы отдать свою жизнь, то на неожиданное ее вдовство она взглянула бы совершенно другими глазами.

Провинциальная девочка, которая благодаря своему фантастическому браку с Нестором только недавно пришла в себя после всех унижений, испытанных ею в Москве, после реального жестокого голода, отсутствия денег и близких людей, осмотрелась в своей золотой клетке (а то, что она сидела в клетке, Тая не осознавала до самой смерти мужа) и вдруг поняла, что клетка-то раскрыта и теперь она может из нее вылететь свободной птицей, не теряя, однако, своих прав на это золото. То есть Таисия отныне может жить, ни на кого не оглядываясь и не отчитываясь ни перед кем в своих поступках. Она вольна делать теперь все, что пожелает!

Целый букет этих желаний она держала в своих дрожащих от нетерпения и волнения руках, еще не понимая, которое из них ей удовлетворить в первую очередь. В сущности, любая другая на ее месте тоже поначалу занялась бы укреплением своего положения в мужнином бизнесе и стала бы искать человека, которому можно спокойно доверить все капиталы.

Учитывая, что ни с кем из руководителей предприятий Нестора она не была близко знакома, так, на уровне «привет — пока», и, уж конечно, совершенно ничего не смыслила в делах и финансах, то, может, она и правильно сделала, что выбрала такой оригинальный и ни на что не похожий способ — найти подходящего экономиста-финансиста. И вся оригинальность состояла не в том, разумеется, что она искала свою палочку-выручалочку в Интернете, а в том, где именно она искала. Международная академия менеджмента! И откуда только ей известно о существовании этой академии?! Вот уж точно говорят: надо бить по верхам. Попала в самую точку!

Ладно, пошли дальше защищать Таисию. Эта ее бредовая затея с Алленом Реем!

И вдруг Аннета почувствовала, что ей становится дурно. Физически. Волна тошноты, плюс гадкое чувство какого-то не осознанного еще страха. Словно бы еще немного — и она поймет, что же такое ужасное она совершила, и, может быть, даже непоправимое, необратимое. Но что?! Откуда этот страх и мерзкое чувство вины? Что с ней происходит? И почему волосы на ее голове зашевелились? Еще немного, и она потеряет сознание!

Мысли, чувства, воспоминания, обрывки слов, подслушанный чей-то нервный смех, звон хрустальных бокалов, запах виски, черный прямоугольник незашторенного окна, ощущение того, что ты кого-то предаешь, и знаешь об этом, и все равно продолжаешь предавать, как убивать: ты все всаживаешь и всаживаешь в спину знакомого тебе человека нож, по самую рукоятку…

И вдруг она все вспомнила и сразу все поняла. Та ночь, когда она принимала в доме Таисии свою сестру Ольгу!

Ей еще показалось, что она услышала какой-то шорох у двери… Значит, ей не почудилось, и шаги были! Шлепанцы у Таисии мягкие, меховые, однако шаги все равно можно услышать.

Она стояла под дверью и все слышала. Слышала и понимала, что никакая ей Аннета не подруга, а так — нанятая за деньги компаньонка.

Аннета вытерла пот со лба и стала вспоминать, теперь уже все в подробностях, что они тогда делали. О чем говорили, как себя вели с Ольгой? Как вели? Представила себя на мгновение Таисией, подслушивающей их разговор, и многое сразу же встало на свои места. Они вели себя просто отвратительно непотребно по отношению к хозяйке дома. Они сидели в ее гостиной, пили ее виски и говорили о ней гадости. Аннета помнила свое состояние и настроение в тот вечер. Да она ненавидела Таю уже за то, что предчувствовала, чем закончится история с завещанием! Она почти наверняка знала, что Таисия окажется единственной наследницей Нестора.

«Какая же я стерва!»

Она вдруг вспомнила, о чем вначале зашла у них речь. Аннета пересказывала Ольге историю их знакомства с Нестором. Свою версию, разумеется. Как она издевалась, смеялась над Таисией, выставляя ее полной дурой.

Они, говоря о вдове, называли ее Тайкой. И как раз во время этого их разговора Таисия и узнала, что у Нестора была жена-алкоголичка, которая (в отличие от предыдущей версии ее судьбы, преподнесенной Тае Аннетой, что она якобы валялась в различных клиниках, пытаясь излечиться от алкоголизма) теперь, когда ее бывшего мужа не стало, озаботилась единственной проблемой: где бы ей раздобыть денег на жизнь? И ни в какой клинике Оля вовсе не лежит, живет на съемной квартире и ждет, когда ей на голову свалятся деньги, оставленные Нестором.

Еще они говорили о зависти… Да уж, такое могла сказать лишь женщина, чувствовавшая себя абсолютно свободной, притом находившаяся в компании такой же стервы, как и она сама. Она была смертельно откровенна, как если бы разговаривала в пустой комнате и ее никто не мог бы услышать. «Вот, говорят, что зависть — нехорошее чувство! А на мой взгляд, это самое что ни на есть настоящее, естественное человеческое чувство. И я его нисколько не стыжусь! Вот, смотри, — Аннета разрумянилась, рассуждая о возможном богатстве, — возьмем Тайку. Ну что такого он в ней нашел?! Почему он женился на ней?»

Страшно даже представить себе, что испытывала в этот момент Таисия. Интересно, почему она не материализовалась в гостиной и не вытолкала их взашей? Что ей помешало?

«Просто шла себе домой из вонючего магазина по темной улице. И все!!!»

Это сказала Аннета. Точно! Она вспомнила. Потому что, говоря это, она представляла себе Таю — это несчастное, убогое существо, затерявшееся в ночной Москве.

А Ольга еще и подлила масла в огонь: «Да помню я ее отлично! Одета была — просто жуть! И лицо — худое, злое такое… Я еще попросила у нее сигарету, но она мне отказала».

Как-то сразу и много всего вспомнилось. Словно в ее памяти приоткрылась дверца, и кучей повалили оттуда все подробности этого разговора. Убийственные подробности, надо сказать.

«Я рассказывала тебе, чем увлекается эта воронежская дура?»

Ну вот, собственно, и ответ на ее вопрос! Это же она сама, Аннета, все и спровоцировала! Таисии бы никогда не пришла в голову эта бредовая мысль, никогда… Господи, какой ужас!!!

«Да потому, что она просто-напросто увлеклась пианистом. Гастролировал у нас в Москве один французский пианист русского происхождения, некий Аллен Рей…»

Да, именно так все и было. Аннета сама вспомнила о Рее. Приплела его, чтобы в очередной раз выставить Таисию в идиотском виде.

«…И потом она накупила много дисков с фортепьянной музыкой, постоянно ее слушала, но, даю голову на отсечение, кого бы она ни слушала, а представляла себе именно Аллена». — «… Думаешь, она поедет к нему и положит все наши миллионы к его ногам?» — «Полагаю, она сделает иначе… Попросит меня, поскольку я немного знаю французский, разыскать агента этого Аллена, чтобы пригласить его сюда…»

Вот: главные слова сказаны!!!

Помнится, Ольга была в шоке, все пыталась уточнить, куда именно понадобится тащить этого пианиста. «Сюда, в Бузаево?! Пианиста?! Но зачем?»

И Аннета уже не могла остановиться. Она куражилась и хохотала во все горло. Ей было весело. И виски сделало свое подлое дело.

«Чтобы он поиграл ей. Лично. Частный концерт, понимаешь?»

Ольга была в полном недоумении. Она повелась на это, решила, что Аннета говорит правду, поскольку она знает Таисию лучше ее. И задавала дурацкие вопросы, пыталась возразить: «Но здесь же нет пианино!»

«Во-первых, для выступления требуется как минимум концертный рояль. Во-вторых, надо еще каким-то образом уговорить этого француза приехать сюда…»

В конце концов Ольга сообразила, что Аннета говорит все это не всерьез, она еще упрекнула ее тем, что Аня напилась и несет полную чушь. Сейчас же Аннета понимала, что Ольга, слушая ее и уже поверив в дурацкую затею Таисии, мысленно подсчитывала, во сколько ей обойдется эта поездка… И, возможно, прикидывала, как бы она сама распорядилась подобными деньгами, если бы на месте Таисии оказалась она — бывшая жена Нестора.

Заключительным аккордом этого издевательского разговора, который, скорее всего, подслушала Таисия… Кстати, а почему она не спала? Неужели выплюнула таблетку — в духе лучших психологических триллеров?! И зачем она вышла в коридор? Может, хотела позвать Аннету попить с ней чаю? А тут — такое… Какой ужас!

Ладно, надо срочно вспомнить, чем же закончился их разговор с Ольгой. Итак, заключительным его аккордом стал короткий убийственный диалог двух разом обнищавших сестер, дамочек, у которых отобрали кормушку: «Ладно, Анька, хватит фантазировать…»

Вот! Ольга уже усвоила, что Аннета все это придумала — про Аллена Рея и его возможный приезд. И Аннета ей, помнится, ответила с горечью (или с желчью?): «Да уж… Нам с тобой сейчас не до фантазий. Тебе вот жить негде, да и я тоже лишаюсь работы, не думаю, что она оставит меня у себя. Предполагаю, что она только и мечтает, как бы от меня избавиться. Так вот! И останемся мы с тобой, такие умные, ни с чем. А эта воронежская сучка приберет к своим рукам весь капитал Нестора!»

Так все и было. Стоит ли теперь удивляться тому, что, услышав о себе такие слова, Таисия решила им устроить козью морду? Отомстить, доказать, шокировать их, потрясти их этой убийственно бесполезной тратой денег: мол, у вас ничего нет, вам и есть-то нечего, а я буду делать со своими деньгами все, что хочу! Причем на ваших же глазах.

Ты, Оля, будешь прислуживать моей воронежской слепой тетке и займешься ее лечением. А ты, Анечка, сама нашла себе забаву — ищи способ, как привезти сюда Аллена Рея!

Пойти к Таисии, упасть в ноги и спросить, глядя в глаза, — на самом ли деле ты подслушала, о чем мы тут говорили с Ольгой? На это Аннета при всей своей гибкости способна не была. Взять ее за руку, сказать: остановись, возьми себя в руки, опомнись, зачем тебе этот пианист, о котором вообще мало кто знает, зачем тебе выбрасывать впустую такие бешеные деньги! Этого она тоже не сделает. Раз уж заварилась вся эта каша, пусть Таисия ее сама и расхлебывает. Мы с Ольгой так, а ты — вот так, а мы в ответ… Неизвестно, чем все это может закончиться, но уж улаживать международный конфликт, связанный с похищением молодого пианиста, придется самой Таисии! И расплачиваться ей тоже придется собственными (пусть и свалившимися на нее с неба) миллионами.

Аннете было трудно решиться на что-либо такое, что расставило бы все на свои прежние места и принесло, точнее, вернуло ей прежнюю житейскую стабильность. Откровенная беседа с Таисией могла бы, конечно, как-то повлиять на ход событий, но пожиравшая ее зависть так и не позволила Аннете сделать первый шаг.

И хотя сейчас — когда она поняла истинную причину, заставившую Таисию пригласить в Бузаево Аллена Рея, поняла, что сама спровоцировала и без того растерявшуюся вдову Нестора на этот отчаянный поступок, связанный не с чем иным, как с протестом по отношению к предательнице-компаньонке и ее сестре, — все равно найти в себе силы что-либо предпринять, чтобы колесо этого безрассудства остановилось, она уже не могла. И нездоровое желание Аннеты взглянуть, чем же закончится вся эта авантюра, тоже, получается, было знаком протеста против Таисии, да и вообще против самог здравого смысла.

…Ольга еще говорила что-то по телефону, но Аннета ее уже не слышала. Она мысленно представляла себя на месте Таисии и с каждой минутой испытывала по отношению к ней все более щемящее чувство жалости. Было и еще что-то такое, разбуженное в ее душе событиями последних дней, и это переживание не давало ей покоя и одновременно словно бы очищало изнутри… Ей показалось, что она любит Таисию! Или ненавидит? Или все-таки любит?..

16

— Послушайте, гражданка Завалистая… Вы говорили на прошлом допросе, что ваш тренер Алексей приехал к вам рано утром, как обычно, и вы занимались с ним, после чего расстались, он пошел в свой душ, а вы — в свой. Так?

— Да, это правда.

— Еще вы сказали: тот факт, что тренер все-таки вышел из вашего дома, может подтвердить секретарша вашего мужа, которая, по вашим словам, приезжала к вам, чтобы забрать какие-то документы мужа.

— Да, все правильно. Думаю, она уже подтвердила мои слова.

— Знаете, Людмила Борисовна, все это как-то очень уж странно! Вот посудите сами. Вашего мужа в тот день, когда произошло убийство, не было не только в Москве, но и в стране. Он отдыхал в Анталье. И у нас есть доказательство — билеты, в общем, вы сами понимаете… Да и все знали, что его не будет на работе как минимум десять дней. Он вернулся в Москву на следующий день после убийства.

— И что?

— А вот что: зачем его секретарше понадобилось вдруг приехать к вам домой за какими-то документами, если его не было дома?! Она разве имеет такое право — расхаживать по его кабинету, рыться в его бумагах?

— Нет, все гораздо прозаичнее. Мой муж позвонил мне и сказал, что его секретарша должна заехать к нам за документами, которые он оставил на письменном столе в своем кабинете. А то, что он действительно звонил мне, вы можете выяснить, сделав распечатку звонков с моего мобильного… Он вообще звонил мне часто.

— Мы знаем, что он вам звонил… Но это еще ни о чем не говорит!

— А что сказала секретарша? Она же подтвердила мои слова? Она же видела Але… Алексея?!

— Да, не скрою, она все подтвердила. И что же получается? Что этих Алексеев было два? Один спокойно принял душ после занятий… Так! Стоп! Подождите. Но почему он сам принимал душ?

— В смысле?

— Он же ваш тренер. Он как бы показывает вам правильные движения и все такое. Но сам-то он при этом активно не занимается… С чего бы это ему у вас дома принимать душ? Или, может, вы занимались с ним… как бы это выразиться… другими упражнениями?

— Я же сказала, что не была его любовницей, если вы именно это имеете в виду. Я всегда любила только своего мужа.

— Вот! Вы сказали это в прошедшем времени! Вы сказали, что любили, но — не любите… Вы его не любите; вы приглашали к себе своего молодого тренера, занимались с ним бог знает чем, пока ваш муж сидел на работе, а потом, естественно, вы оба принимали душ! Может, и по отдельности, чтобы не попасться на глазок видеокамеры.

— Но если, как вы говорите, в доме повсюду были установлены видеокамеры, то почему же тогда они не засняли нас… вместе? И вообще, я не понимаю, зачем вы все это раскапываете? Зачем вам мои признания в неверности моему мужу, если убит-то мой тренер и вам надо искать его убийцу?!

— Напрасно вы так со мной разговариваете, Людмила Борисовна. Напрасно! Вы наверняка были в связи с вашим молодым тренером, занимались любовью почти что на глазах у своего мужа, а потом его и убили!

— Я?! Убила?! Но… я не убивала его! Я даже не знаю толком, как он был убит! Его застрелили? Зарезали, отравили?..

— Ему проломили череп.

— Чем?

— Я что-то не пойму, кто из нас ведет допрос! Проломили, да, тяжелым тупым предметом! Но речь сейчас идет не об этом! Вот и вы, и секретарша вашего мужа, обе утверждаете, что вы видели, как тренер вышел из дому и направился к своей машине, припаркованной неподалеку от ворот. Как раз там, где эта самая секретарша оставила и свою машину. Но я не понимаю, как он мог выйти из вашего дома, если к тому моменту он был уже мертв?! Вы понимаете хотя бы это?

— Мертвый человек не может выйти из дому, сесть в машину и уехать. Значит…

— И что же это значит? А, Людмила Борисовна?

— И что это значит? Что секретарша врет? Ну и спрашивайте тогда с нее! Я же повторяю… Мы позанимались, потом…

— Да, кстати. Вы не ответили на мой вопрос. Зачем вашему тренеру понадобилось принимать душ, если он не занимался?

— Кто вам сказал, что он не занимался? Он дал мне задание сделать столько-то упражнений, а сам в это время разминался. Он — спортсмен и всегда должен быть в хорошей форме!

— О, да! Он сейчас просто в прекрасной форме! Особенно после того, как ему проломили череп, заморозили в морозильнике, а потом он встал, сел в свою машину и куда-то уехал! Правда, потом он вернулся, вновь вошел в камеру, запершись предварительно снаружи, и вот только после этого его и обнаружила ваша домработница…

— Мне ваш черный юмор непонятен. И неприятен! У вас в прокуратуре все такие шутники?

— Мне кажется, что это вы, Людмила Борисовна, относитесь крайне несерьезно к той ситуации, в которой оказались.

— Да потому что я уже близка к истерике и не понимаю, почему меня задержали?! На каком основании?! Единственное, что я знаю по поводу этой трагической истории, так это то, что Алексей был моим тренером, мы позанимались, и он уехал домой! Все!

— Я же не случайно спросил вас, когда именно он к вам приехал. Вы сказали, что утром, так?

— Да, так.

— В котором часу?

— В половине девятого, как обычно. А что?

— Да то, что к тому времени он был уже мертв и никак не мог с вами заниматься!

— Но он же занимался!!!

— Чудес не бывает. Его убили в три часа ночи, приволокли в вашу морозильную камеру и заперли там. И его тело пролежало там до трех часов дня, пока его не обнаружила ваша домработница. Все! Вот и ответьте мне после этого — с кем же вы занимались? С мертвецом?

— Значит, там, в морозилке, был вовсе не Алексей…

17

Все. Отступать было поздно. Деньги мы перевели, и немалые. И теперь оставалось только ждать, когда мой самолет… Господи, в голове не укладывается, что у меня теперь есть собственный самолет, и не один!

Но все по порядку. Конечно, жизнь моя изменилась. И пусть из нее исчезла Аннета (о Несторе я не говорю, поскольку в те дни я старалась вообще не думать о его смерти, чтобы как-то держать себя в руках), которой я прежде доверяла и которую хотела бы видеть своей подругой, в ней появилось нечто другое. Целый штат сотрудников компании. Переговоры с человеком — на которого я теперь должна просто молиться! — закончились отлично. Павлов Геннадий Петрович, суховатый, в возрасте человек, сразу же оценил ситуацию и сказал, что ему будет даже интересно «принять» наследство Нестора. Я пригласила в Бузаево заместителя Нестора, Петра Вольникова, познакомила их и объяснила, что теперь, когда Нестора нет, они должны продолжить дело, начатое моим мужем, а вот как они это все осуществят — об этом им и предстоит договориться.

Я приготовила им кофе, бутерброды, накрыла стол в кабинете Нестора, где беседовали мои помощники, и удалилась, посчитав, что я при этом разговоре окажусь третьей лишней. Два умных человека, подумала я, найдут правильное решение.

Понимала ли я, что своим решением привлечь к делу совершенно постороннего человека я шокировала все окружение Нестора? Понимала, но рассудила так, что я поступаю правильно. Павлов — ас! Я нашла о нем столько информации в Интернете, что усомниться в его профессионализме, уме и порядочности не имела ни малейших оснований. Конечно, до нашей с ним встречи у него была своя, весьма насыщенная жизнь: помимо его основной работы в академии он много консультировал, писал научные труды по вопросам менеджмента. Думаю, он принимал участие и в бизнесе своего сына, о чем я прочла все в том же источнике, однако масштабы предлагаемой ему работы, а также условия нашего договора и размер вознаграждения не могли не привлечь его внимания. И главное — работа, которую я ему предложила, показалась ему интересной.

Следующая встреча Вольникова с Павловым произошла уже в офисе Нестора, где моему академику предложили поскорее ознакомиться с огромным количеством документов. Словом, он приступил к работе.

Я, дилетант, полностью положилась на него, и мы договорились, что раз в неделю он будет приезжать ко мне и отчитываться о проделанной им работе, а заодно постепенно вводить меня в курс дела.

Второе, что я сделала, — при содействии того же Пети Вольникова завела себе толстый блокнот, куда вписала все координаты интересующих меня лиц из окружения Нестора. Они вскоре могли мне понадобиться, с ними мне отныне предстояло встречаться время от времени, чтобы они знали и почитали свою хозяйку.

Я почти не спала и все пыталась представить себе мою дальнейшую жизнь без Нестора. Мне важно было придумать себе новое лицо, новый стиль жизни, причем самостоятельно, без помощи Аннеты (хотя ее уроки мне тоже, конечно, пригодились), чтобы, с одной стороны, оставаться такой, какая я есть, а с другой — соответствовать статусу вдовы Нестора. Для этого мне не хватало смелости, решительности и той твердости, которая была присуща людям моего теперешнего круга. А мне ведь теперь придется появляться на различных приемах, чтобы вместе с Павловым «представлять» наш бизнес, в этом сомневаться не приходилось.

В тысячный раз я спрашивала себя: зачем я затеяла эту авантюру с Алленом Реем? Кому и что я хотела доказать? Хотя понятно же кому — Аннете! Это был порыв, импульсивный и не очень-то умный поступок. И что теперь? Как мне увязать рождение моего нового лица, формирование нового образа жизни с этим странным поступком — желанием заполучить к себе в дом на несколько дней молодого человека, малоизвестного французского пианиста русского происхождения — Аллена Рея, да еще и при таких странных обстоятельствах, когда его приезд должен оставаться тайной?

Я представила себе, что этот же вопрос я задаю Аннете. И это сработало! Я словно бы услышала ее голос: «Да, ты ошиблась. Но что сделано, то сделано, и надо как-то выкручиваться. Сначала попытайся с ним подружиться, а потом попробуешь раскрутить его… Пусть сначала это выглядит как благотворительный акт, мол, ты меценатствуешь, помогаешь молодому дарованию. А потом мы все это превратим в грандиозный коммерческий проект, и о тебе напишут в газетах. А потом, глядишь, ты и вернешь обратно свои миллионы!»

18

— Какой-то абсурд! Эта Завалистая утверждает, что она занималась с Корнеевым с половины девятого до одиннадцати утра, после чего они оба приняли душ — каждый по отдельности, — и он уехал. И его, между прочим, видела секретарша Завалистого, приехавшая в Бузаево за бумагами своего директора, а самого Завалистого в это время в Москве еще не было, он был в Анталье, и это проверено! Но тренер не мог заниматься с Завалистой, поскольку в три часа ночи его уже не было в живых! Мы обследовали дом Завалистых, но следов крови нигде не обнаружили, хотя голову тренера явно пробили чем-то тяжелым, весь затылок у него в крови. И следов волочения тела мы тоже не нашли, хотя убили парня явно не в морозилке.

— Но если, как ты говоришь, Завалистая не могла с ним заниматься, вернее, это тренер не мог с ней работать тем утром, значит, она лжет! Что же тут непонятного?

— Да! Вот еще что… Она утверждает, что он принимал душ. Мы и это проверили. Действительно, в ванной комнате, примыкающей к бассейну, вернее, расположенной между бассейном и тренажерным залом, обнаружены потожировые следы Корнеева — на полотенце, на кранах, на ручке двери. Хотя он же мог их оставить и перед своей гибелью, если бы, к примеру, он занимался со своей клиенткой за сутки до того.

— А что говорит секретарша Завалистого? Ей можно верить?

— Она с полной уверенностью утверждает, что видела этого парня, даже описала его внешность. И одежду — тоже.

— Одежду? Разве труп нашли в морозильной камере без одежды?

— Он был без верхней одежды, всего лишь в спортивном костюме и кроссовках. А секретарша видела его в верхней одежде, и, согласно ее описанию, куртка и лыжная шапочка действительно принадлежали Корнееву, во всяком случае, это подтвердила его жена… то есть уже вдова.

— Так он был женат?

— Да. Был женат, и у них остался маленький ребенок. И еще: Завалистая утверждает, что тренер приехал к ней в половине девятого, как я уже говорил, но жена Корнеева утверждает, что муж ее вообще дома не ночевал! И телефон его не отвечал.

— Но кто-то же из них лжет!

— Вот бы узнать — кто?

— А что Завалистая льет тебе в уши?

— Она утверждает, что между ней и тренером ничего не было, она, мол, любила и любит только своего мужа.

— Странная история в самом деле! Получается полный бред: вдова тренера утверждает, что Корнеев не ночевал дома, а Завалистая говорит, что он пришел к ней только утром?! Хотя все может быть. И Корнеев мог провести ночь в каком-то другом месте, где его и убили.

— Однако после того, как его убили, он спокойно приехал к своей клиентке в восемь тридцать утра?!

— По-моему, ты устал, Андрей.

— Дело не в моей усталости, а в том, что этот Корнеев как бы раздвоился, понимаешь?! И, скорее всего, его, конечно, убили в три часа ночи (правда, не в этом доме, а где-то в другом месте), а тело перетащили в морозильную камеру Завалистых и бросили там! В восемь тридцать к Завалистой никто не приходил, она лжет, явно скрывает что-то. А вот секретарша, как мне думается, говорит чистую правду.

— Что-то я не понял?..

— Откуда ей знать, как выглядит Корнеев? Она просто увидела некоего мужчину в одежде Корнеева; к тому же Завалистая наверняка сказала ей, что это ее тренер — вот, мол, Алексей поехал домой или что-нибудь в этом духе, чтобы секретарша просто запомнила, что это действительно был тренер ее хозяйки. Получается, что Завалистая отлично знает, кто именно вышел из ее дома в одежде убитого Корнеева, сел в его автомобиль и уехал! В то самое время, когда труп самого тренера уже лежал в ее морозильной камере!

— Ты говоришь, что труп обнаружила домработница. В котором часу?

— В три часа дня.

— Но тогда все совсем запутывается! Если предположить, что Завалистая знала об убийстве Корнеева — или даже убила его сама, — то она вряд ли оставила бы его в собственном доме, да еще и в морозилке, прекрасно понимая, что домработница, которой вдруг понадобится мясо, к примеру, откроет ее и обнаружит там труп. Завалистая могла повести себя подобным образом только в том случае, если бы она сама случайно рано утром, предположим, наткнулась на тело. Подумала о том, что надо бы от него избавиться, как и от его машины. Поэтому она обратилась за помощью к какому-то парню, отдаленно напоминающему Корнеева, попросила его надеть куртку тренера и его шапку и отогнать машину куда-нибудь подальше. И вот появившаяся как раз в удобное для нее, Завалистой, время секретарша мужа становится отличной свидетельницей того, как тренер ее хозяйки сел в машину и уехал! Возможно, если бы даже и не домработница, Завалистая все равно нашла бы способ кардинальным образом избавиться от трупа. Отвезла бы его куда-нибудь, спрятала! А тут… она просто не успела.

— Но согласись хотя бы: поскольку труп обнаружили все-таки в доме Завалистых, значит, и убийцу нужно искать там же. Во всяком случае, убийца знал, что Корнеев регулярно бывает в доме, занимается с Завалистой. И если, повторяю, убила тренера не Завалистая, и не ее домработница, и не муж его кокнул (а муж не мог, поскольку его не было в Москве), значит, этот «некто» их всех знал и подставил в первую очередь Людмилу! Ладно, скоро придут результаты экспертизы, может, они помогут нам пролить свет на это странное дело.

19

Аллена и Айзека встретила на аэродроме строгая на вид молодая женщина во всем черном. Даже шарф поверх ее черного пальто тоже был черным. И перчатки. И лакированная сумочка.

— C’est le terrain d’aviation particulier… (Это частный аэродром), — сказал обеспокоенно Айзек.

Аллена почему-то тошнило. Возможно, это было следствием перелета. А может, он просто трусил, и его организм отказывался ему подчиняться.

— Меня зовут Аннета, — сказала женщина. — Это я звонила вам, мы очень ждем вас! Прошу вас следовать за мной. Сейчас мы заедем в отель, где господин Либерман проживет в течение нескольких дней. Моя хозяйка оплатила его номер, также она просит вас воспользоваться ее карточкой для оплаты других счетов, пока господин Либерман находится в Москве. — С этими словами она протянула Айзеку конверт. — Мы же с господином Реем отправимся к моей хозяйке, она уже заждалась вас.

Аннета говорила на плохом французском, и видно было, что она почему-то изрядно нервничает. Ее бледное лицо украшали два треугольных красных пятна. Они были словно нарисованы фломастером на ее щеках.

Айзек, конечно же, еще в машине, не мешкая, распечатал конверт, откуда показался край красной пластиковой банковской карточки и листок с паролем. Аллен усмехнулся, заметив, как заблестели глаза его агента в предвкушении нескольких веселых деньков, которые ему предстояло провести в Москве. Он-то, конечно, ничем не рискует! Айзек просто будет есть, пить, спать, прогуливаться по предпраздничной нарядной Москве, возможно, он подцепит хорошенькую женщину, которая составит ему веселую компанию. А вот где проведет эти дни Аллен — никто не знает! Кроме Аннеты и ее хозяйки. Он зачем-то крепко прижал к животу папку с нотами. Руки его в тонких вязаных перчатках мерзли. Словно и они тоже нервничали и не знали, каких клавиш и когда они коснутся…

Сумма в два миллиона евро не давала ему покоя. Просто так эдакие деньжищи не платят! Интересно, и что же такое ему придется сыграть, чтобы отработать этот гонорар? Если ему вообще заплатят.

И тут он вдруг понял, что им никто ничего не заплатит. Что все это — какая-то страшная ловушка, куда их с Айзеком заманила… русская мафия!

— Скажите, на каком инструменте будет играть господин Рей? — с важным видом, отрабатывая свои проценты, спросил вальяжно развалившийся на сиденье «Бентли» Айзек.

Аллен еще подумал тогда, что его агент, вероятно, тоже нервничает и, возможно, считает минуты, когда они расстанутся и каждый направится в свою сторону: Айзек — в роскошный гостиничный номер, где его ждет мягкая широкая постель, теплый душ, а потом ресторан и хороший сытный ужин, Аллен же канет в неизвестность. Провалится в русскую ледяную прорубь. Или его съедят глупые сильные медведи. Расчленят русские Чикатило. Закатают в асфальт новые русские.

Что он вообще знал о России? Ровным счетом ничего. А ведь его бабушка и дедушка родом из России, из Петербурга. И это благодаря своей бабушке он более или менее владеет русским языком. Быть может, поэтому Айзек и приготовил ему на последний день рождения такой подарок — гастроли в Москве. Правда, гастроли были какие-то короткие, непонятные, как если бы русские просто взяли его напрокат на два вечера. Практически ничего не заплатили. А как он нервничал! В сущности, он дергался перед каждым выступлением. И не потому, что плохо выучил программу и опасался провала. Хотя да, каждый музыкант этого боится, и сколько раз Аллену снилось, что он выходит на сцену, садится за рояль и вдруг понимает: он не знает, что ему сейчас делать. С какой ноты начать? И он понимает, что это — конец. Мало того, во сне он знает, что это сон, и ужасно боится не проснуться…

Что ж, надо признаться хотя бы себе — коньяк! Вот выход из положения. Несколько глотков, и ты уже не чувствуешь холода в руках. И они не дрожат так, что ты боишься промахнуться и ударить мимо клавиш. Не он первый, не он последний. Многие великие музыканты, в том числе и виолончелист Пабло Казальс, и пианисты Артур Рубинштейн и Гленн Гульда, испытывали сильнейший страх перед сценой. Аллен не так давно прочитал, что знаменитый тенор Карузо волновался и перед, и во время выступлений вплоть до самого завершения своей карьеры: современники вспоминали, что он всегда нюхал апельсиновую эссенцию, верил — это поможет ему успокоить нервы. Некоторые глотают таблетки, пьют пиво или покуривают марихуану. Это же не спорт, успокаивают они себя, никто тут никого не обманывает, не принимает допинг. Просто таким образом можно избежать излишней трясучки…

…Аллен стянул перчатки и взглянул на свои руки. Они дрожали. Но и остановить ход событий он тоже был не в силах. Он не мог тронуть Айзека за плечо и сказать ему: «Подожди. Я не готов. Я не знаю, куда мы едем и перед кем я буду выступать. Какая программа? И за что мне собираются заплатить такие бешеные деньги? Айзек, а что, если меня хотят убить?..»

«И убьют!» — ответил он сам себе. Он трус, раз согласился выполнить единственное условие своих нанимателей — промолчать об этих странных гастролях.

На Рождественке, у гостиницы «Савой», Айзек почти выпрыгнул из машины и помахал Аллену рукой: мол, все в порядке, малыш, ничего не бойся, мы скоро встретимся! В эту минуту Аллен его возненавидел и твердо решил, что если — бог даст — они вернутся в Париж, он найдет себе другого агента. Аннета вышла вместе с Айзеком, бросив небрежно через плечо сидевшему на заднем сиденье Аллену:

— Подождите, пожалуйста, несколько минут, пока я провожу господина Либермана.

Она была воплощением строгости, собранности, чопорности и леденящего холода. Расколоть бы ее голову, как яйцо, чтобы заглянуть в ее череп, увидеть ее мысли: что там, в этих цветных рисунках ее разума? И в каком из сюжетов затесалась толстая пачка евро, целых два миллиона?

— Аннета, вы хотя бы скажите, — попытался он повторить вопрос, заданный не так давно Айзеком, но так и не получивший ответа, — на каком инструменте я буду играть?

— Об этом вам расскажет моя хозяйка, госпожа Борова.

Ну вот, наконец-то он и услышал имя женщины, заплатившей ему этот бешеный аванс и собирающейся раскошелиться еще на два миллиона! Борова… Какая-нибудь богатая стерва, решившая устроить парочку частных концертов для своих друзей-подружек. Чтобы выделиться. Продемонстрировать свое знание классической музыки и хороший вкус. Помнится, он бывал на подобных мероприятиях в Париже — и ничего, кроме ощущения зевоты и скуки, эти концерты у него не вызывали. Все-таки классическая фортепьянная музыка — не для массового слушателя, она для избранных.

Ладно, надо набраться терпения и не унижаться впредь, задавая этой Аннете дурацкие и уже не имеющие никакого смысла вопросы. На самом деле теперь, уже приехав сюда, разве станет он капризничать, если ему предложат сыграть на «Kaps» или «Petrof»?

Между тем машина мчалась по заснеженной Москве. Город переливался яркими огнями, сверкал украшенными по случаю Рождества витринами и поражал воображение своими масштабами. Они ехали и ехали, и казалось, этому городу, этому загадочному и очень странному городу (о котором он слышал самые разные отзывы, как хорошие, так и плохие, особенно о том, что касалось преступности) не будет конца. Вот закончатся границы Москвы — и они ворвутся в не менее праздничный и роскошный Париж…

Но когда Москва осталась позади, Аллен увидел в окно машины извивавшиеся ленты хорошо освещенных дорог, малиновые огоньки ехавших впереди машин, стройные ряды убеленных снегом елок. Он едва сдерживался, чтобы вновь не спросить — куда же они едут и что их ждет? Нет, все-таки Айзек — предатель! Агент артиста не должен себя так вести! Конечно, он не телохранитель, но отпустить своего подопечного без каких-либо договоров, документов, даже не выяснив, куда его повезут и зачем… Это, мягко говоря, непрофессионально. Если не сказать — подло! Конечно, он получил свои проценты, успокоился, и что станется теперь с Алленом в Москве, его уже не волнует. Господи, хоть бы вся история закончилась без криминала! Тех денег, что прислала ему Борова, вполне хватит, чтобы забыть весь этот кошмар, эти волнения…

С одной стороны, ему было стыдно задавать вопросы, чтобы не выдать свои страхи, но, с другой стороны, он наверняка выглядел в глазах Аннеты неким тупым, бессловесным существом, которому все равно, куда его везут, пусть хоть, как овцу, прямо на заклание. А это еще хуже, решил Аллен и собирался уже было в резкой форме расспросить Аннету обо всем, как вдруг услышал:

— Ну вот, мы уже почти приехали. Здесь вы с госпожой Боровой поужинаете, а потом она вам все расскажет.

«Какой-нибудь тайный клуб? Секта?» Аллену стало совсем плохо…

Машина свернула и, проехав по узкой дороге несколько десятков метров через лес, остановилась на площадке перед светившимися оранжевыми прямоугольниками окнами какого-то заведения с довольно-таки безобидным названием «Лесная беседка». На парковке стояло всего три машины. Может, они принадлежат его убийцам?

Хотя это же просто ресторан, где его покормят!

Он медленно вышел из машины, еще не зная, как себя вести, какую мину состроить. Или скорчить гримасу известного пианиста, который рад путешествию и предстоящему концерту; или мину важного господина, которого потревожили накануне Рождества, и он только и думает о том, как бы поскорее вернуться домой; или же надеть маску напуганного насмерть болвана, поверившего в то, что ему, малоизвестному исполнителю, заплатят за концерт два миллиона евро. Идиот! Точно!

Аннета, ускорив шаг, сама отворила ему дверь, нарядно украшенную золотыми и красными бантами, и в нос ему ударил густой теплый дух вкусной еды. Аллен почувствовал, как рот его мгновенно наполнился слюной. А он и не заметил за всеми этими волнениями, что сильно проголодался!

— Вот, познакомьтесь, пожалуйста. Это госпожа Борова, — бесстрастным тоном проговорила Аннета, представляя ему возникшую на пороге худенькую девушку в черно-белом платье, украшенном на груди стразами. Высокая прическа, в мочках ушей сверкают брильянты. Бледное лицо с тщательно наложенным макияжем, бледно-розовая помада и темные, неспокойные глаза.

— Таисия, — Борова протянула руку, и Аллен сжал ее, горячую, сухую. Подумал мельком, что у этой Боровой, наверное, поднялась температура. — Я очень рада вашему приезду, Аллен. Пройдемте за столик, там обо всем и поговорим.

Чувствовалось, что каждое слово дается ей с трудом. Возможно, промелькнуло в голове Аллена, она действует по чьему-то приказу, поэтому так и волнуется.

Это был маленький ресторан, с украшенной елкой посреди зала. Несколько столиков, за которыми сидели разрумянившиеся от еды и питья посетители. Они оживленно болтали, и это не инсценировка. «Эти люди не имеют ко мне никакого отношения», — подумал Аллен.

Столик, накрытый для них с Боровой, находился рядом с пылающим камином. Быть может, поэтому все приборы и еда на столике выглядели так прекрасно. Да и сама Таисия показалась Аллену настоящей красоткой. Интересно, что она скажет, когда накормит своего парижского гостя?

— Аллен, какое счастье, что вы владеете русским языком, — сказала, осторожно заглядывая ему в глаза, Таисия. — Давайте сначала закусим. Пока вас не было, я, не зная ваших пристрастий, заказала суп из розового тунца, жареные морские гребешки и копченую стерлядь. А если вы не любите рыбу, можете заказать любое мясное блюдо!

— О, нет-нет, я как раз предпочитаю рыбу и все морское…

— Вам хлеб поджарить или вы будете теплые булочки?

— Можно булочки.

— Аллен, я понимаю, что вы в недоумении… Быть может, вы даже в некотором роде боитесь. Скажу сразу — кроме меня и Аннеты, никто не знает о вашем приезде. Не ищите никаких подводных камней.

— Что? Каких камней?

— Я просто хотела сказать, что вам здесь рады, вас ждали и вам здесь не грозит никакая опасность. Понимаете?

— Да… Тогда позвольте мне… э… вымыть руки.

— Да-да. Конечно!

Аллен с бьющимся сердцем встал из-за стола. Подумал, что надо было с самого начала зайти в туалет и привести себя в порядок. Но он постеснялся. Не хотел, чтобы о нем подумали, будто он хочет на самом деле в туалет. Но и приняться за еду, не помыв рук, он тоже не мог.

В туалете он немного перевел дух. Эта Борова словно прочла его мысли. Неужели он на самом деле выглядит таким перепуганным? Какой стыд!!! Может, его и правда пригласили, чтобы он просто им поиграл, а он напридумывал себе бог знает что!!!

Вернувшись из туалета, он нашел свою визави еще красивее. Она… нежная и трогательная. Со стороны, наверное, можно подумать, что у них любовное свидание. Как забавно!

— Суп унесли, он остыл, но его вновь принесут через пару минут… И булочки, — сказала Таисия с видом хозяйки.

Она молчала и не говорила ничего, пока он не начал есть. Густой розовый суп был просто восхитителен! И Аллен начал постепенно приходить в себя. Когда же Таисия предложила ему выпить, он насторожился. Хотя что же тут непонятного? Это значит только, что сегодня он играть не будет, вот и все.

Они выпили вина, Таисия предложила тост: «За вашу прекрасную музыку!»

— Но я же не композитор, — попытался пошутить Аллен.

— Но именно благодаря вам, вашему исполнению, я полюбила классическую музыку.

И тут он неожиданно для себя спросил о том, что вертелось на его языке с той минуты, как он ступил на московскую землю:

— Скажите, Таисия, зачем вы меня пригласили? И за что мне, скромному пианисту, можно заплатить два миллиона евро?

— Вот об этом я и сама хотела бы с вами поговорить. Но сначала вы хорошенько поешьте.

— И все же?

— Хорошо, я расскажу.

Она отпила несколько глотков вина, откинулась на спинку стула и посмотрела на него долгим грустным взглядом.

— Правда, глупо?

— Что? — не понял он.

— Да вся эта затея. В двух словах… Недавно я овдовела. Получила в наследство очень большие деньги. Все окружение моего мужа ждет от меня, что я сломаюсь, начну плясать под их дудку, а я решила все по-своему. Аннета — сестра первой жены Нестора (так звали моего мужа), вела себя в моем доме как хозяйка, пригласила Ольгу, эту первую жену… Они выпивали, злобно подшучивали надо мной, издевались, а я случайно их подслушала. И вот Аннета как раз и сказала Ольге, что я увлеклась вами и собираюсь пригласить вас к себе, чтобы вы поиграли мне.

— А вы на самом деле… увлеклись мной? Но где? Когда?

— Когда вы давали концерт в консерватории, в программе были произведения Шуберта, Брамса и Шопена.

— Да-да… — Аллен почувствовал прилив сил, у него перестали трястись руки. А еще от горячего супа у него запылали щеки.

— Вот тогда-то я и обратила внимание на вас, на вашу музыку. Представляете, я плакала, когда слушала фантазию-экспромт Шопена, я потом ставила ее много-много раз! Я не понимаю, как вы это делаете, как запоминаете все эти ноты, клавиши… Я, как сейчас говорят, «чайник», дилетант. Но я — благодарный дилетант. Я влюбилась в романтические миниатюры Шуберта, в его вальсы, лендлеры, «немецкие танцы», экоссезы, галопы…

Она явно подготовилась к встрече, подумал Аллен, и ему это было почему-то очень приятно. И самое главное — у него исчез страх. Он расслабился и теперь получал удовольствие не только от еды, но и от общества этой девушки, которую, несмотря на все то, что она ему рассказывала, ему трудно было представить себе миллионершей. Слишком уж доброе и невинное у нее личико. И, что радует, отнюдь не глупое.

— …а еще я влюбилась в вас. Но как, как мне, простой смертной, заполучить к себе в дом на несколько дней такого талантливого, прекрасного человека, музыканта, как вы? Я же понимаю, что у вас там, в Париже, своя жизнь. Возможно, вы женаты и у вас есть дети. Возможно, все ваши выступления и гастроли расписаны по дням и часам… Ведь так?

Она широко распахнула глаза и посмотрела на Аллена с какой-то надеждой. Возможно, она ожидала, что он ответит ей: он не женат и никаких срочных гастролей нет?

— Да, — солгал он. Хотя он не солгал в том, что в Париже у него действительно своя жизнь. Как в России у нее — своя.

— Вот. Поэтому я задумалась, что бы мне такое сделать, чтобы заполучить вас к себе? Чтобы иметь возможность познакомиться с вами поближе, поговорить с вами и вы… рассказали мне о себе.

— Вы хотите, чтобы я поиграл для вас?

— Вы удивитесь, но у меня дома пока еще нет пианино или рояля. Я знаю, точнее, я выучила марки известных фирм, занимающихся их производством. Сейчас… Это… Schimmel, Bӧsendorfer, Ritmuller или Steinway. Но теперь, когда вы узнали, что я пригласила вас не столько как пианиста, музыканта, сколько как человека… мужчину, возможно, вы поймете, почему я так и не купила рояль. Одно ваше слово — и рояль окажется у меня в гостиной. Но я хотела бы предоставить свой дом в ваше распоряжение, чтобы вы смогли отдохнуть, расслабиться, понимаете? А эти деньги, два миллиона, — я стремилась привлечь ими внимание вашего агента к своей персоне. И это вовсе не означает, что я вам их не заплачу. Но прежде ответьте мне: вы согласны?

Аллен смотрел на нее и думал о том, что он встретился с русской сумасшедшей. Главное, чтобы она не перерезала ему горло бритвой.

— Другими словами, вы сняли меня… за два миллиона, — он покачал головой. — Что же вы во мне такого нашли, я не понимаю!..

И тут он увидел, что она страшно растерялась. Как задрожали ее губы, а из глаз полились слезы. Она сидела выпрямившись на стуле и молча плакала. И слезы ее капали на белую скатерть. Чувствовалось, что и говорить-то она не может.

«Какая же я свинья!» Девочка доверилась ему, рассказала, как могла, свою историю, поделилась с ним тем, насколько же она одинока, раз творит такие странные вещи, а он, вместо того чтобы весело принять ее предложение провести несколько дней в ее доме, взял и все опошлил!

— Господи, Таисия! — Он протянул руку и сжал ее горячую лапку в своей ладони. — Простите меня, ладно? Просто все это как-то необычно и странно… У меня никогда не было ничего подобного… Я согласен! Безусловно! И никаких денег мне не надо, правда! Может, вам и надо было как-то зацепить Айзека, а через него — и меня, но теперь-то я понимаю, в чем дело. Вы просто приглашаете меня погостить у вас. Конечно, повторяю, все это более чем странно, но не страшно…

— Аллен! Простите вы меня! Я так нервничала, поджидая вас! Думала, что вы можете не приехать, это во-первых. Во-вторых, я боялась, что вы подключите полицию… Но вы же не сделали этого?

— Нет!

— Хотя бы за это я должна быть вам благодарна. И еще. О деньгах, пожалуйста, не беспокойтесь. Вы их все равно получите. Да, и… Если вас ищут, если там, у вас дома, все сходят с ума… Пожалуйста, вот телефон! Позвоните и скажите, что с вами все в порядке.

Аллен, не сводя с Таисии глаз, взял телефон и быстро, словно боясь, что Борова передумает, набрал номер телефона Шарлотты — сестры. Ему вдруг показалось, что он в Париже, в ресторане, и просто звонит сестричке, чтобы сказать ей: с ним все в порядке и пусть она не волнуется.

— Charlotte, I à Moscou. Ne soyez pas dérangé. J’ai les petites excursions. (Шарлотта, я в Москве. Не волнуйся. У меня маленькие гастроли.)

Когда он услышал голос своей сестры, он и вовсе успокоился. Ничего особенного в его жизни не произошло. Ничего пугающего.

— Vous… Dans toi tout dans l’ordre, Allen? (Ты… У тебя все в порядке, Аллен?!) — Он расслышал в голосе сестры истерические нотки.

— J’ai obtenu la proposition très avantageuse. Je retournerai par plusieurs jours. Anneau Mima. (Я получил очень выгодное предложение. Вернусь через несколько дней. Позвони Миме.)

Вот и все. А вот Айзеку он звонить не станет! Пусть этот алчный, безответственный импресарио думает что ему угодно.

— Таисия, спасибо, — он вернул ей телефон. — Нет, на самом деле… теперь хотя бы моя сестра успокоится.

— А ваша жена?

— У меня нет жены. И никогда не было.

— А девушка? Невеста?

— Девушка есть, ее зовут Мима. Но она не невеста. Просто мы с ней проводим время. У нас с ней такие, знаете ли, простые отношения. Она дарит мне на Рождество домашние тапочки.

Таисия впервые за весь вечер улыбнулась. И от этой улыбки Аллену стало как-то хорошо на душе. Удивительная девушка! Сумасбродка, конечно. Решила заполучить в свое распоряжение на несколько дней-вечеров понравившегося ей молодого человека. Конечно, Аллена вызвали сюда именно для этого. Поэтому-то Аннета еще в машине, когда они ехали из аэропорта, не могла ответить на вопрос, на каком рояле он будет играть.

— Послушайте, а кто такая эта Аннета и почему вы обращаете внимание на ее слова? Насколько я понимаю, она для вас никто. Вообще никто.

— Быть может, поэтому-то я и устроила… все это. Будь она моей подругой или близкой родственницей, хорошо понимающей меня, ничего бы этого не случилось.

— И вы не захотели бы увидеть меня?

— Аллен! — Тут уже и Таисия развеселилась, слезы ее высохли. — Вы такой интересный! Думаю, я все равно захотела бы вас увидеть, но сделала бы это не таким экстравагантным способом.

— И каким же?

— Отправилась бы в Париж с переводчиком! Постаралась бы там найти вас, пригласила бы в ресторан, предложила бы вам поучаствовать в каком-нибудь благотворительном концерте. Или же, напротив, оплатила бы вам мастер-классы у Вана Клиберна или русских великих пианистов… Я бы нашла, что предложить вам, тем более что вас, как я понимаю, нужно раскручивать. Словом, я сумела бы оказаться вам полезной. Вот так, почти естественным путем, мы бы и познакомились.

— А я думаю, что все произошло бы куда более прозаично. Вы, девушка, на которую обрушилось так много дел, связанных с наследством, погрузились бы в эти дела с головой и забыли бы обо мне. Совершенно! И, приехав бы в Париж, вы занялись бы осмотром достопримечательностей, потом поехали бы в замки на Луаре, может, и купили бы себе один-другой… Но обо мне бы вы не вспомнили. Вот так я думаю. Потому что я — это просто способ, как насолить вашей Аннете. Так?

— Аллен… не надо так. Я очень рада нашей встрече. Поверьте! И может быть, в самое ближайшее время мне удастся пересмотреть свои взгляды на жизнь, и я действительно вычеркну Аннету из своей жизни. Но все равно. Вы сейчас сидите напротив меня — это ли не судьба? Пусть все получилось не так уж и романтично…

— Отчего же?! Напротив. Очень даже романтично! Я, признаться, испугался, когда начал подозревать, что никакого концерта не будет. Ломал себе голову — зачем и куда меня везут? А по дороге сюда я и вовсе решил уволить Айзека за то, что тот бросил меня и остался в отеле.

Аллен промокнул губы салфеткой. Он славно поел. Познакомился с совершенно очаровательной девушкой и теперь, как это ни странно, был готов к новым романтическим переживаниям. Почему бы и нет?

20

Он понял все сразу. Почти сразу! А мне, к счастью, хватило всего нескольких слов, чтобы обрисовать ему положение вещей. Что ж, теперь мы можем вдвоем посмеяться над тем, каким образом Аллен вдруг оказался в холодной, заснеженной России, в компании совершенно незнакомой девушки.

И еще я радовалась тому, что все произошло по точно расписанному мною сценарию. Что они вовремя сели на самолет, вовремя прилетели, потом Айзек остался в гостинице, а Аннета и вовсе испарилась, освободив меня от своего назойливого присутствия.

— Надеюсь, Аллен, ужин вам понравился? А теперь, если вы не против, мы поедем ко мне. Предлагаю вам вечер в абсолютном безделье!

Сказать, что в душе моей назревала истерика? Не знаю. Ничего особенного Аллену я предлагать не собиралась. Хотела поговорить с ним о музыке, послушать диски с записями Дениса Мацуева и Николая Петрова, побродить по еловым аллеям возле дома, погреться у камина, выпить глинтвейна… В моем доме не было ничего особенного, разве что наряженная елка и расписанные снежинками окна. Но это был теперь мой дом, и только мой, и я могла приглашать туда кого захочу. Пусть моим первым гостем станет Аллен Рей. Почему бы и нет?

В машине Аллен спросил меня, почему я не расплатилась за ужин.

— Это теперь мой ресторан, — ответила я не без гордости. — Я купила его два дня тому назад, чтобы не готовить себе еду каждый день.

— Шутите?!<

>— Конечно, шучу! — солгала я, поскольку я вовсе не шутила — этот ресторан принадлежал Нестору. Я пошутила только, что не люблю готовить.

В доме горели два окна. Кухня… Вероятно, я забыла выключить свет. Чего не забудешь впопыхах, да еще когда сильно волнуешься.

Ворота открылись, пропуская машину на площадку перед парадным крыльцом. Снегу навалило много, и я подумала, что утром надо позвонить знакомым, чтобы они прислали своего рабочего, который расчистит снег. Как я уже отмечала, у меня не было постоянной прислуги. Теперь же, когда я осталась одна, я поняла, как это хорошо, когда в доме нет ни одного чужого человека.

— Прошу вас, Аллен!

У него была с собой небольшая дорожная сумка и папка, судя по всему, с нотами. Я не собиралась селить его в комнате для гостей. Это была очень скромная комната. Поэтому сразу же определила, что он расположится в моей спальне. Я же лягу в кабинете, где приготовила себе постель.

— Вот, пожалуйста, устраивайтесь. Та дверь, в углу, ведет в ванную комнату. Там вы найдете все, что нужно. Даже халат. Он совершенно новый. Как вы понимаете, он куплен специально для вас, Аллен. Ущипните меня… — вдруг попросила я его.

— О! Я знаю, что это означает. Моя бабушка тоже мне всегда так говорила, когда видела что-то необычное, нереальное! — И Аллен с удовольствием ущипнул меня за руку. — Но я реален. Знаете, вот уж меньше всего я мог ожидать, что меня пригласят в Россию, чтобы я мог просто отдохнуть, побездельничать! — сказал он, уверенным шагом входя в спальню и бросая на пол рюкзак. — У вас очень красиво, Таисия.

— Я рада.

— И так много интересных антикварных вещей… Эти часы… неужели они золотые?!

Я кивнула. Молодая женщина, отлитая из чистого золота (в складчатом тонком платье и с прической гречанки), обнимала увитый виноградными лозами циферблат. Часы показывали точное время. В доме было полно дорогих красивых вещей, которые заиграли своими гранями лишь сейчас, когда здесь появился знаток прекрасного, утонченный молодой человек, музыкант, пианист… Неужели это действительно он?! И пусть сейчас на нем нет фрака, всего лишь джинсы и красный толстый свитер, все равно он прекрасен, он так изыскан! От него исходил горьковато-пряный аромат, а его волосы из-за влажного зимнего воздуха закрутились в крупные кольца кудрей… Бледное лицо, нос с горбинкой, полные губы. Он был так хорош, что мне захотелось прикоснуться к нему и, если бы это только было возможно, поцеловать. Прости меня, Нестор!

— Сейчас я разожгу огонь… — сказала я, закрывая за Алленом дверь. — А ты… вернее, вы… извините…

— Таисия, не извиняйтесь… — Он вдруг твердой рукой придержал дверь, словно не желая оставаться в одиночестве в спальне. — Мы же не на официальном приеме! Мне было бы приятно, если бы мы общались на «ты».

— Все равно, извини…

И я бросилась в гостиную, где уже были приготовлены дрова. Мое узкое вечернее платье не очень-то подходило для подобных занятий, и я в который раз уже спросила себя — не стоит ли мне переодеться во что-нибудь более демократичное? Брюки, черная открытая блузочка… В доме-то тепло, и огонь в камине предназначался совершенно для других целей. Он должен был окрасить наше свидание в романтические теплые тона.

Я разожгла огонь, уложив на пирамиду щепок тонкие веточки, и переоделась в кабинете. Вот так, в брюках и своей любимой блузке, я почувствовала себя свободнее. Что делать теперь, когда Аллен оказался здесь, в моем доме, я не имела понятия. Вернее, знала. По программе первое — глинтвейн. У меня была чудесная черносмородиновая наливка. Я отправилась в кухню, налила ее в серебряный ковш и поставила на огонь. Задумавшись обо всем сразу, сыпанула туда сахар, корицу, гвоздику…

Главное, чтобы смесь не закипела!

Пальцы мои машинально нарезают лимон. Вытирают и без того чистейшие, прозрачнейшие чашки для глинтвейна. Я, умница такая, предварительно украсила ручки бокалов шелковыми лентами и веточками ели. Праздник… Я решила устроить себе праздник. Праздник!!!

Но тогда почему же мне вовсе не весело? И чего я… боюсь?

Шаги за спиной. Это Аллен. Когда же кончится этот мучительный сон? И как жаль, что рано или поздно я все равно проснусь, и в моем доме вновь станет так пусто… Разве что раздастся звон чашки о блюдце — это Аннета будет пить свой кофе.

— Это ты?

Я поворачиваюсь и вижу Аллена. Красивого парня в белом джемпере и черных джинсах. Волосы у него мокрые, он только что принял душ.

— Скажи, мне это не снится? — спрашиваю я и слышу в ответ:

— А мне?

Я предлагаю ему послушать джаз, усаживаю его в глубокое кресло перед камином, протягиваю бокал с горячим глинтвейном, и мне почему-то страшно хочется заплакать. Хочется вернуться на ту улицу, где меня подобрал Нестор, и чтобы все — с самого начала. Я не хочу без Нестора! Мне трудно! Я не понимаю, что со мной происходит! И как мне научиться жить одной? Чувство вины душит меня. Вины перед всеми. Это — диагноз.

И, словно в ответ на мой вопрос, раздался телефонный звонок. Звонила тетя Женя:

— Таечка, родная, привет… Я не отвлекаю тебя?

Тетя Женечка, такая тактичная, ненавязчивая, заботливая, в какой-то период жизни она заменила мне мать.

— Нет, что ты! А как у тебя дела?

— Ты еще спрашиваешь? — Я слышу, как в ее горле клокочет рвущаяся наружу радость.

Я делаю знаки Аллену, что это важный звонок, и он, человек, который меня практически не знает, кивает мне — мол, я понял, все в порядке. Я вдруг понимаю, как мне с ним легко.

— Тая… Да я на седьмом небе! Ты же знаешь, мне вчера сняли повязки, и я вижу! Не хочу говорить высокопарные слова, но я ВИЖУ, понимаешь?! Как бы мне не сойти с ума от радости… Я очень-очень тебе благодарна! И за заботу, и за то, что ты посылаешь мне эти чудесные фрукты. Я сейчас одна, поэтому могу сказать тебе кое-что об Ольге. Держись от нее подальше! Она так фальшива, в ней столько притворства и цинизма, что иногда мне кажется — рядом со мной вьется змея. Думаю, что и сестра ее, Аннета, такая же. Они время от времени перезваниваются, они же сестры… Но я чувствую, что они даже между собой неискренни. Словом, сейчас, когда мне уже значительно лучше и я могу уже сама позаботиться о себе, расплатись с этой Ольгой и отправь ее куда подальше! И с Аннетой тоже не церемонься. Конечно, я тебе только тетка, ты можешь не прислушиваться к моему мнению, но я люблю тебя, Таечка, как свою родную дочь, и не могу не предупредить…

Что-то с нервами… Я стою и плачу, и тут до меня доходит, что тетя Женя — единственный человек, которого я могла бы назвать своим, родным. И это просто удивительно, что существует на земле человек, с которым я могла бы откровенно поговорить об Аннете, об Ольге. Вот с Нестором не могла бы. Все равно я чувствовала всегда, что между нами — невидимая стена. Возможно, со временем она бы исчезла…

И тут до меня донеслись слова, которых я ну никак не ожидала услышать:

— Я вот о чем еще хотела тебе рассказать. Понимаешь, эта Ольга… Она сидела в палате после того, как мне сделали операцию. Мы были вдвоем. И я вдруг почувствовала, что должна задать ей этот вопрос… Ты прости меня, Тая, что я влезла в твою личную жизнь, но я притворилась полной дурой и спросила ее: почему Нестор выбрал тебя?

Я напряглась и искоса посмотрела на Аллена. Как хорошо, что он не слышит наш разговор!

— …И что? Что он ответил? Вернее… — Я замотала головой, понимая, что речь идет о мнении Ольги, а вовсе не Нестора. Хотя кто знает, может, я сейчас узнаю ту правду, которую всегда хотела (или все-таки не хотела?) знать.

— Она презрительно так, словно обращалась не ко мне, а так, вообще, говорила куда-то в пространство, выражая свои эмоции, ответила приблизительно следующее: «Влюбился в нее по уши. Вот и все! И это — необъяснимо». Думаю, что это верный ответ, и самое главное, этот факт всегда причинял — и продолжает причинять — ей боль. И знаешь почему? Да потому, что Нестор никогда не любил ее! Вот так, Таечка. Извини, что я отвлекаю тебя. Да… Хотела еще спросить: ты поможешь мне добраться до дома?

— До какого дома?

— До Воронежа, — ответила она тихо.

— Ты останешься со мной, и мы будем жить вместе. Пожалуйста, не бросай меня!..

Я услышала, как она всхлипнула.

— Теть Жень!

— Ничего… Просто… просто я так рада, что ты у меня есть! А я тебе помогу. Во всем помогу. Ладно, целую тебя, Таечка…

И — гудки.

Я посмотрела на Аллена.

— Это моя тетя. Ей сделали операцию на глазах, и она теперь прекрасно видит. Я так за нее рада… И вообще, все так хорошо!!!

А потом мы танцевали. За окнами крупными хлопьями падал снег. А нам было тепло, мы слушали Фрэнка Синатру, целовались, словом, вели себя так, как если бы нам все это приснилось. Нас охватило чувство полнейшей безнаказанности, свободы, безрассудства, бесшабашности, легкого безумия… Без… без… Сколько еще можно придумать этих «без…»! Мы оба потеряли голову. Он и я. Правда, у меня все больше и больше словно испарялось чувство, что я вижу перед собой того самого Аллена Рея, пианиста. Неужели Аннета была права, говоря Ольге, что я увлечена все же не классической музыкой, а реальным молодым мужчиной — Алленом Реем? Что ж, пусть! Но мне ведь и на самом деле не хочется сейчас слушать фортепьянные концерты и сонаты, фантазии и прелюдии. Мне хочется, чтобы Аллен обнимал меня в танце, шептал мне на ухо разные глупости, гладил меня по волосам и шутил, смеялся… Я все-таки надеялась, что он не просто отрабатывает обещанный ему фантастический гонорар. Или я ничего не смыслю в людях! (Хотя кто сказал, что я в них разбираюсь?)

Потом, утомившись от танцев, мы устроились на диване и уснули. Вернее, я-то не собиралась спать, возможно даже, что я надеялась на продолжение этого романтического вечера. Но Аллен уснул. Как ребенок, наигравшийся новыми игрушками, подаренными ему на Рождество. Его рука обнимала меня, а губы его касались моей шеи, и его теплое дыхание было мне приятно, словно мы действительно были любовниками и теперь спали, крепко обнявшись.

Анализировать эту ситуацию со стороны было делом опасным. Аннета бы, хлебнув виски, прокомментировала это так: сняла французского музыкантишку на Рождество со всеми вытекающими отсюда последствиями. В сущности, разве не такими словами определил вначале свое положение сам Аллен в ресторане, за ужином? «Другими словами, вы сняли меня… за два миллиона…»

Тетя Женя, любящая меня, узнав, с кем я провожу время и на каких условиях, сказала бы примерно так: «Ты, моя девочка, так настрадалась в жизни, что теперь можешь себе позволить познакомиться с хорошим человеком. И пусть у вас ничего и не получится, но ты сделала все, что хотела… Заполучила его себе на несколько дней. Конечно, сумма такая, что о ней лучше не думать, но ты сама приняла это решение. А твоя Аннета с сестрой пусть удивляются до конца своих дней!»

Мне казалось, что я несколько раз за ночь просыпалась, а потом, натянув повыше плед и не забыв прикрыть Аллена, снова погружалась в сладкий и очень спокойный сон. Пусть я обманывала себя мыслью, что сплю с любимым мужчиной, но этот обман приносил мне счастье. Я так расфантазировалась, что, проснувшись в очередной раз, представила себе, что меня разбудил плач нашего с Алленом ребенка. И тогда я вдруг подумала о том, что, вероятно, только сейчас я созрела для настоящей семьи, для детей. И я в этой своей иллюзии была не одинока — у меня был Аллен и наши дети. Правда, за эти свои фантазии мне придется расплатиться…

Я проснулась, но плач ребенка, однако, продолжался. Но чем дольше я прислушивалась к этим странным ночным звукам, тем лучше понимала, что плачет не ребенок: я слышу вопли вполне взрослых людей, они перебрасываются истеричными, срывающимися на фальцет рваными репликами. Я хотела было приподняться на локте, освободив ухо, чтобы слушать было удобнее, но не посмела потревожить сон Аллена. Вот так и лежала на одном боку, вслушиваясь в эти странные голоса и понимая, что они доносятся с улицы. Кто-то там отчаянно ругается, вопит, плачет… Потом как-то неожиданно все стихло. Словно драма разыгрывалась по телевизору, и вдруг его выключили. И в доме снова установилась плотная зимняя тишина.

Мне надо было в туалет, поэтому все равно надо было как-то высвободиться из объятий Аллена. За то время, что я проделывала осторожные движения по отвоевыванию своего плеча и бедра, я успела приревновать этого пригревшегося на моей груди парня к его девушке, с которой он вот так же, в обнимку, спал. Прошлое мужчины — как же это всегда тяжело! И в тот момент, когда мы ревнуем его к этому прошлому, рисуя себе весьма живописные реалистичные картины, мы не думаем, что и мужчина тоже ревнует, представляя себе не менее натуралистичные сцены с женщиной в главной роли.

Я встала и потянулась, разминая затекшие мышцы… И вдруг услышала:

— Salut!

Я почувствовала, как у меня под сердцем вздулась теплая морская волна.

— Salut! — ответила я так, словно мы обменивались приветами каждое божье утро.

— Я уснул… Устал… Перенервничал, — извиняющимся голосом пробормотал он, приподнимаясь и ловя мою руку. — Ты куда?

— Да вот… Хочу поленья в огонь подбросить… А ты спи, спи, я сейчас вернусь… — Я склонилась над ним и поцеловала. Аллен что-то пробормотал на своем птичьем языке, после чего, свернувшись и натянув плед до самого носа, снова погрузился в сон.

Я выскользнула из комнаты, с бьющимся сердцем миновала коридор, вошла в туалет. Остановилась перед зеркалом. Несмотря на то что я только что проснулась, выглядела я довольно-таки сносно. Конечно, мне хотелось бы узнать, понравилась ли я Аллену хотя бы немножко, но пока что неизменным оставался один факт: вместо того чтобы продемонстрировать мне свое влечение и желание, он, очутившись рядом со мной на диване, предпочел поспать. Что ж, и в этом я готова была его оправдать — сказывалось волнение и, быть может, даже страх перед неизвестностью, связанный с его пребыванием в Москве.

Я вышла из ванной комнаты и собиралась вернуться к Аллену, как вдруг почувствовала явственный запах чеснока. Очень странный и свежий запах. Будто кто-то стоял рядом со мной с тарелкой, полной морковно-чесночного салата. Но я ничего подобного не готовила! Уж тем более с чесноком.

Я, как собака, пошла на запах. Чем ближе к выходу, тем сильнее откуда-то несло чесноком. Теперь уже мое воображение нарисовало мне запеченную с чесноком курицу. Еще теплую. Я распахнула дверь на лестницу, спустилась на один пролет и оказалась перед другой дверью. За ней было другое крыло дома, где находились помещения для гостей: комната для них (или для прислуги), две кладовые (для белья и консервов) и морозильная камера.

Неожиданно я почувствовала позади себя какое-то движение, звуки мягко ступающих ног, резко повернулась и встретилась глазами с Алленом. Он улыбался во весь рот.

— Ты что, Таисия, решила сбежать? Бросить меня? — хохотнул он, обнимая меня сзади и целуя в затылок.

Я вздрогнула, но не испугалась. Даже обрадовалась, что он нашел меня, значит, соскучился, значит, ему меня не хватало!

— Аллен, ты ничего не чувствуешь?

— Чувствую, — он еще плотнее прижался ко мне.

— Аллен… Я серьезно!

— Я тоже! — Он снова поцеловал меня и даже попробовал развернуть лицом к себе, и тут я повторила свой вопрос:

— Аллен! Постарайся понять — что-то не так! Потяни носом!

— Что сделать? — не понял мой полукровка-гость. — Как это — потянуть носом?

Однако он нарочито громко втянул в себя воздух, и лицо его просто засияло.

— Ты не подумай, что я такой… как это… сейчас… обжора… вот, но пахнет очень хорошо. Вкусно! Так всегда пахнет, когда Соланж готовит la poule.

— Что? — не поняла я.

— Куру.

— А кто такая Соланж?

— Это наша служанка.

Понятно. Значит, я права, и эти запахи мне вовсе не померещились. Да и как вообще такое может померещиться, когда ароматы становятся все явственнее и явственнее?!

— А теперь послушай меня, Аллен, — я стала невероятно серьезной. — Этих запахов здесь быть не должно!

— Почему? Разве твоя служанка не могла приготовить тебе куру? Или… постой… Где твоя кухня? Где-то рядом? — Он огляделся, словно пытаясь понять, откуда же тянутся эти гастрономические запахи.

— В том-то и дело, что нет! Моя кухня находится в совершенно другом крыле дома. А здесь никто не живет. Это вот — комната для гостей. Она пуста. Это — кладовки, понимаешь?

— Да, да.

— А это — морозилка. Понял?

— Oui, I tout a compris. C’est bo. (Да, я все понял. Хорошо.)

— Что мы будем делать?

— Пойдем. — Он взял меня за руку и, все еще шутя и веселясь, потянул за собой, где, как ему казалось, и находился источник этого запаха.

Дверь в комнату прислуги была приоткрыта. Аллен просунул туда голову, воскликнул: «О!!!», я заглянула ему через плечо и увидела сначала освещенный настольной лампой накрытый стол (салаты, куски запеченной курицы, графин с красным вином, приборы, салфетки, розы в одной из моих любимых баварских вазочек)…

Аллен вежливо отодвинулся, пропуская меня вперед, и тут я увидела прямо под нашими ногами тело мужчины. На голубом узорчатом ковре образовалось темное пятно. Как в кино. Труп в комнате для прислуги! Вот прямо так и надо назвать роман, который я, быть может, когда-нибудь напишу.

Где-то в воздухе, в теплом и душном воздухе маленькой комнаты, проступило прозрачное лицо хохочущей Аннеты: «Вот, дорогая Таечка, получай подарочек, вернее, это вам общий подарочек — труп на двоих…»

Может, это все-таки розыгрыш?

Я не знала, что мне делать. Но делать-то что-то надо! Отчего-то у меня запылали уши. Я прямо чувствовала, как в них запульсировала кровь, словно это они первыми откликнулись на мое сильнейшее волнение. Потом очередь дошла до щек. Я даже приложила к ним прохладные ладони.

Закрыв глаза, я представила себе, что произойдет через мгновение. Аллен оттолкнет меня, обложит меня площадным русским матом (русские или полукровки, живущие за границей, ругаются матом особенно смачно) и скажет, что он не останется в моем доме ни на секунду. Потом он добавит еще что-нибудь оскорбительное, убийственное, после чего я просто вообще никогда не оправлюсь.

Я стояла, словно окаменев, прислонившись к дверному косяку, и понимала, что у меня нет сил произнести ни слова! Все было кончено. Сейчас меня обвинят в том, что я хотела его подставить. За два миллиона! Хотя какие миллионы, если мы с Аннетой перевели на счет Аллена только аванс — триста тысяч. Дешевая (хотя нет, не такая уж и дешевая) подстава! Эдакая подлость по отношению к известному пианисту… Но в чем тут смысл?

Все эти мысли пронеслись в моей голове, как горячий ветер. Они буквально обожгли мое сознание, и я повела с собою внутренний диалог, представляя себя то на своем месте (что было совсем нетрудно), то на месте Аллена и пытаясь спрогнозировать, что же сейчас произойдет, к чему мне надо быть готовой?

Прошло всего лишь несколько секунд с тех пор, как я увидела, судя по всему, труп мужчины.

— Послушай, Таисия, он жив, быть может?

К моему величайшему удивлению, Аллен осторожно приблизился к телу, достал носовой платок, обмотал им руку и попытался повернуть голову этого человека, чтобы заглянуть ему в лицо, как я поняла. Я не увидела лица, но Аллен все же повернул его голову, после чего, пожав плечами, спросил:

— Ты знаешь, кто он?

И тогда я, немного справившись с волнением, тоже вошла в комнату и обошла тело, чтобы увидеть лицо мужчины. И сразу же ахнула. Да, я знала, кто это! Подумалось еще тогда, что, будь это Нестор, я удивилась бы куда меньше (начиталась в свое время сюрреалистичных романов), нежели сейчас.

— Аллен, это Алексей! Личный тренер Людмилы, моей соседки!

— Тренер? Но что он делает в твоем доме?!

Тон, которым он задавал мне эти вопросы, был скорее удивленным, чем осуждающим, чего я так боялась. То есть он словно бы и не допускал мысли, что я его обманываю. Он был пока еще на моей стороне, и это потрясло меня.

— Я не знаю. Он никогда не был в этом доме! И я видела его, исключительно когда бывала у Людмилы.

— Он мертв. Это точно. Как ты понимаешь, мне не хотелось бы оставлять здесь отпечатки своих пальцев, поэтому я не трогаю его лицо… Но и так видно, что он… гм… неживой. Кстати, вот, смотри, — он взглянул куда-то в сторону, и я увидела валявшуюся на ковре бронзовую статуэтку Гекаты.

Очень опасный предмет, вспомнилось мне. Еще когда Нестору привезли ее в подарок, кажется, это был предпоследний день его рождения, он сказал мне, что эта металлическая девушка (со змеями вместо волос, с факелом в руке, оседлавшая некое мифическое животное с лошадиным крупом, птичьими когтистыми лапами, да еще и с ангельскими крыльями) очень ему напоминает меня. Я тогда не обратила внимания на его слова и уж тем более не заинтересовалась, чем вообще примечательна эта богиня и что она собою олицетворяет. Меня беспокоило на тот момент одно-единственное — у этой бронзовой скульптуры слишком много острых граней, начиная с иглы факельного огня, когтей и хвоста животного и заканчивая застывшими в металле, развернутыми крыльями с угрожавшими уколоть вас кончиками перьев… Я представила себе, что если в нашем доме когда-нибудь появятся дети и как-то случайно уронят на себя эту статуэтку, то она расцарапает их в кровь, а то и вовсе разорвет нежную детскую кожу, не говоря уже о том, что одним только факелом этой странной богини можно запросто выколоть глаз. Мне довольно было только намекнуть на это Нестору, и он совершенно равнодушным тоном посоветовал мне поставить Гекату в комнату для гостей, благо у нас они почти никогда не бывали, не говоря уже о том, чтобы кто-то посторонний ночевал в нашем доме.

На факеле и на левой передней ноге (копыте, лапе) животного, на котором восседала Геката, была кровь. Она блестела красивыми рубиновыми каплями при свете ночной лампы. Кто-то схватил в порыве чувств довольно тяжелую статуэтку и с размаху ударил ею по голове тренера Алексея (и одновременно любовника Людмилы).

— Предлагаю сначала все хорошенько обдумать, а потом уже принимать решение, что делать с трупом, — сказал Аллен, нахмурившись.

Другой бы на его месте мгновенно сбежал, удрал бы, прихватив папку с нотами, и только бы его и видели! Как Золушка, он оставил бы в спешке свой башмак на ступенях парадного крыльца. И вот Аллен — не виртуальный, явившийся мне из глубин моих фантазий и мечтаний, пианист, а просто молодой мужчина, которого я еще толком не знала, — предлагал мне все обдумать.

— Хорошо, — я посчитала своим долгом с ним согласиться, тем более что у меня в голове внезапно образовалась какая-то предательская холодная пустота. Как если бы мне прямо в мозги надули морозного воздуха.

Мы вернулись в гостиную, я машинально зачем-то подбросила в камин еще одно полено, хотя огонь уже пылал так, что оранжевые блики плясали на противоположной стене комнаты и теплая розовость плавилась на стеклах и зеркалах.

Аллен сел на диван и замотал головой, растрепав свою кудрявую гриву.

— Тая, давай с самого начала! Я буду задавать тебе вопросы, а ты ответишь мне, хорошо?

— Хорошо, — напряглась я.

— Уж лучше я тебя обо всем расспрошу, чем полицейские, ведь так?

— Так… Аллен, ты всегда такой спокойный?

— Не знаю. Во всяком случае, раньше со мной ничего подобного не случалось, да и трупов я не видел… Возможно, моя реакция запаздывает… не знаю. Но сейчас я почему-то абсолютно спокоен, и мне хочется одного…

— ???

— Чтобы этого трупа в доме не было. Вот и все!

21

— Да-а, это хорошо, когда у тебя есть такая племянница! И операцию тебе оплатит, и вообще поможет. А у меня… Все сама везу на своих плечах. Работаю как лошадь! И на рынке, и дома пашу… И все равно все недовольны. Дочь дома не ночует, сына от компьютера оторвать невозможно, а муж, как я ни приду, все спит и еще ворчит, что меня дома не бывает… Какая-то идиотская круговерть.

Евгения Спиридоновна, уютно устроившись на больничных подушках, слушала свою соседку по палате, молодую еще женщину, которая тоже перенесла операцию на глазах. Конечно, у нее, у молодой, был совершенно другой диагноз, и она просто решила избавиться наконец от надоевших ей очков и линз. Но операция есть операция. Стресс, волнение, да и денег, конечно, тоже жаль.

— Правду ты говоришь, Татьяна. У меня хорошая племянница. И я счастлива, что теперь наконец-то и я смогу ей чем-нибудь помочь…

За окнами палаты падал снег, и ощущался в этом мерном скользящем непрерывном движении какой-то вселенский порядок, какое-то умиротворение. Быть может, потому, что теперь все-все, когда она вновь стала видеть, встало на свои места. И теперь она точно знала, куда и как ей двигаться — в прямом и в переносном смысле. Если раньше, когда она считала себя инвалидом, жить вместе с Таечкой означало бы взвалить свою слепоту на ее плечи, то теперь, когда Евгения прозрела, она сама станет ей первой помощницей. Во всем!

А сколько после этого важнейшего в ее жизни события открылось перед нею самой перспектив! Сколько у нее появилось новых идей, планов, интересов! Главное, чтобы Тая поскорее отошла от своего горя, вновь обрела себя, и вот тогда-то они и придумают вместе какое-нибудь интересное дело. Да хоть туристическое агентство откроют! Или диковинные растения будут привозить из дальних стран. Словом, они займутся тем, что им нравится, что им интересно. Чтобы не сходить с ума от скуки и от разных нехороших мыслей.

Конечно, трудно себе представить масштабы людской зависти и злобы, ядовитым туманом заклубившихся вокруг Таи с момента вскрытия завещания Нестора. Как много недругов наверняка у нее появилось! И как трудно ей, совсем еще молоденькой, неопытной девочке, разобраться со всем этим огромным наследством. Одно дело — не дать себя обмануть, ограбить, облапошить, ободрать, обчистить, обобрать; другое — приумножить состояние, выйти из борьбы со своими злопыхателями победительницей. И доказать всем и, главное, самой себе, что ты не такая уж и простая, как три рубля, провинциалочка, случайно подвернувшаяся под руку разочаровавшемуся в гламурных девушках миллионеру.

Евгения, после того как вновь стала видеть, обрела вторую молодость, откуда-то у нее появилось немыслимое количество энергии.

Она постоянно сдерживала себя, чтобы не звонить каждый час Таисии. А как хотелось! Ей почему-то казалось, что она нужна ей, как никто и никогда. И что они — два самых близких друг для друга существа.

— Господи, — молилась она ночью, укрывшись одеялом, обращая свои слова к Создателю, — спасибо тебе за все, что ты для нас делаешь, и умоляю тебя — помоги моей Таечке, ей же сейчас так тяжело… Она совсем одна!

— Женя? — позвала ее соседка, разорвав строгую тишину больничной палаты. — Ты что, молишься, что ли?

22

— Еще раз: кто этот мужчина?

— Тренер Людмилы, моей соседки Людмилы.

— Где она живет?

— В соседнем коттедже.

— Если ты не приглашала сюда этого мужчину…

— Аллен! Я с ним даже незнакома! Я просто иногда видела, как он приходил или, наоборот, уходил от Людмилы. Понимаешь, муж совсем перестал обращать на нее внимание, и она решила завести любовника. А чтобы муж не заподозрил ее в измене и не приставил к ней частного детектива (один из них находится у него чуть ли не на постоянной службе), она уговорила мужа сделать пристройку к дому, где устроили помещения для занятий и даже небольшой бассейн.

— Ну, хорошо… Пусть Алексей был ее любовником. Но как он оказался в этом доме?!

— Я не знаю…

— У Людмилы есть ключи от твоего дома?

— Да, есть. Я сама ей их дала, на всякий случай, как дают обычно соседям.

— Таисия! У тебя в доме так много дорогих вещей, столько антиквариата… Словом, тут есть что украсть, и ты спокойно даешь ключи от дома соседке, женщине, которая приводит в свой дом любовника-тренера?!

— Да, я понимаю…

— Теперь ответь мне на такой вопрос. Насколько близко вы с ней знакомы? Я имею в виду, ты рассказывала ей о моем приезде?

— Нет.

— Но ты же понимаешь, что вся эта картина, которую мы с тобой застали, говорит о том, что твоя соседка в твое отсутствие решила устроить свидание со своим любовником. Стол накрыла! Другими словами, она была уверена в том, что тебя дома нет.

— Да, это правда. Понимаешь, я же не была уверена, что ты приедешь. К тому же в том случае, если ты все же приехал бы, я не хотела, чтобы кто-нибудь знал об этом. И я сказала Людмиле, что несколько дней проведу в своей московской квартире, займусь делами своей больной тетушки. Вот, думаю я, поэтому-то она и решила, что дом пустует… Ну, ничего себе!!! Мало ей, значит, пристройки в собственном доме, она решила еще и устроить любовное гнездышко в моем?! Аллен… Даже не знаю, что тебе сказать!

— Хорошо. Пусть так. Твоя соседка ждет в гости любовника. Он, судя по всему, пришел, — мрачно усмехнулся Аллен, и я улыбнулась про себя, поскольку в этот момент он напоминал мне человека, увлеченно разгадывающего сложный кроссворд. — Мы так мало пробыли в той комнате… Практически ничего не успели рассмотреть… Может, вернемся? Ты как? Не боишься?

А я вдруг поняла, что у меня шок. Что я стала какой-то бесчувственной, раз способна в такой ситуации сохранять несвойственное мне спокойствие. Та Тая, которой я была до этого момента, должна была сейчас биться в истерике, звонить Аннете, тете Жене и даже Ольге, собрать вокруг себя толпу людей, чтобы просить их о помощи. Мне всегда казалось, что я паникерша и вообще слабый человек. Но сейчас я почему-то решила, что мне надо последовать совету Аллена и вернуться в ту страшную комнату, пропитанную запахами не только чеснока и салатов, но теперь уже и смертью. На самом деле надо бы ее хорошенько осмотреть, чтобы попытаться представить себе картину произошедшего.

— Хорошо, Аллен, пойдем посмотрим, — кивнула я и, вздохнув, побрела в сторону «проблемной» комнаты.

В моем мозгу светящимися буквами отпечаталась расшифровка происходящего: это тебе, дурочка, расплата за то, что ты решила продемонстрировать перед еще бо́льшими дурами, чем ты сама, свою способность совершать безрассудные и бессмысленные действия и тратить безнаказанно огромные деньги на собственные развлечения, какими бы идиотскими они ни были!

По идее, это я должна была проявить инициативу и попытаться расхлебать по полной программе создавшуюся криминальную ситуацию. Однако Аллен взял все в свои крепкие мужские руки. Со слезами на глазах я взглянула на него и подумала с ужасом: неужели он и сейчас отрабатывает свой гонорар?!

Он остановился перед приоткрытой дверью и прислушался. Главным звуком была тишина. А это уверенность в том, что поблизости нет никого, кто бы мог застать нас на месте преступления.

— Я понимаю… Ты хочешь сказать, что, если эти люди сюда приходили, значит, этим же путем они вернулись обратно, — прошептала я. — Думаю, Людмила проникла сюда со своим приятелем через черный ход. Благо на связке, которую я ей доверила, есть абсолютно все ключи от дома. Вот, значит, они пришли, сели за стол… Давай зайдем, посмотрим, на какой стадии их свидания его убили.

Мы открыли дверь и остановились на пороге. Вот теперь уже можно было более или менее спокойно определить, что парочка успела обменяться тостами и выпить. Окрашенные вином пустые розоватые фужеры ярко свидетельствовали об этом. Они даже немного закусили — взяли по ложке каждого салата и по куску курицы. И все это недоедено. Им кто-то явно помешал. И еще. Кровать! Она была… нет, не то чтобы приготовлена для сна. Но создавалось такое впечатление, словно угол покрывала, затейливого, голубого, шелкового, в розочках, отогнули, как бы приглашая ложиться. И даже одна подушка смята. Мое воображение нарисовало такую картинку: играющий мускулами, но все еще одетый тренер, блуждающий масленым взглядом по фигуре увядающей, но так желающей сохранить молодость своего тела Людмиле, присел на кровать, откинул край покрывала и прилег, похлопывая по постели ладонью рядом с собой, приглашая свою любовницу располагаться поудобнее… И в эту-то минуту и появился некто, спугнувший любовников! Алексей вскочил и бросился к двери, где его и настиг роковой удар…

— Мотив может быть такой: ревность, — словно прочел мои мысли Аллен. — Муж вернулся и убил любовника жены.

— Похоже на то, — согласилась с ним я, но лишь отчасти, поскольку прекрасно знала, что Завалистого не было не только в Бузаеве, но и вообще в стране. Вот только непонятно: если муж в отъезде, тогда почему Людмиле понадобилось устраивать интимную встречу в доме соседки, а не у себя? — Камеры!

— Что? — не «догнал» мою мысль Аллен.

— Я думаю, что она и раньше устраивала свидания у меня под носом, а я ни о чем не догадывалась. Если воспользоваться черным ходом, то я не услышу. Да и через ворота можно проскользнуть хоть утром, пока я сплю, хоть вечером, когда я задергиваю шторы на окнах, в том числе и на тех, что выходят во двор. Вот и получается, что Людмила приводила своего любовника сюда! И знаешь почему? Потому что весь ее дом буквально нашпигован камерами, которые там установил ее сгорающий от ревности муж.

— Значит, муж ее ревновал? Вот, говорю же, он и убил любовника.

— Да нет здесь ее мужа… Хотя… Может, ты и прав, и он уже вернулся? Проследил за Людмилой, пошел следом за ними. Может, увидел свет в нашем окне, подумал, что это Людмила. Но, с другой стороны, моя машина…

— Машину ты благополучно поставила в гараж. Так что со стороны действительно можно было подумать, что дома никого нет. Ты опустила металлические шторы, свет сквозь них практически не пробивался. Да еще, если учесть, что твоя Людмила была настроена на свидание — вон сколько тут деликатесов… Конечно, в таком приподнятом состоянии она и не заметила бы, что следы от твоей машины совсем свежие.

— Она в тот момент, когда мы с тобой приехали сюда, была у себя дома, готовилась к свиданию. Если она сидела в своей спальне и прихорашивалась, то точно не видела, как мы появились. Если же она была в кухне — тем более: то окно выходит совсем на другую сторону. Если же предположить, что Люды вообще не было в тот момент дома — она могла отлучиться в магазин за вином или за другой какой-нибудь мелочью, — то тем более объяснимо, почему она не заметила, что в моем доме кто-то есть.

— Но если она была так уверена, что твой дом пуст, то почему не устроила свидание прямо в гостиной? — усмехнулся невесело Аллен.

— Думаю, она просто уже привыкла к этой комнате и только здесь чувствовала себя более или менее защищенной. Может, она представила, что я неожиданно возвращаюсь… А я должна была приехать домой с тетей Женей, поэтому криминала не случилось бы. Ну застала бы я ее с любовником в своем доме. Разобрались бы, повозмущались, она бы тысячу раз извинилась, и я простила бы ее. Другое дело — приехавший неожиданно муж!

— А она сама… Она сама не могла его… ударить этой богиней по голове? — неожиданно предположил Аллен.

— Теоретически, да. Могла. Она довольно-таки сильная женщина. А в последнее время она фитнесом занималась… Но за что она могла его убить?

— Не знаю… Ты — женщина, тебе виднее.

Я взглянула на застывшую на ковре бронзовую статуэтку Гекаты и представила себя в роли убийцы. Это что же такое ужасное должен был совершить мой любовник, чтобы я схватила это грозное оружие и в ярости обрушила на его голову? Только предательство. О чем я и поведала Аллену.

— Да, ты права. Но тогда он сам должен был, предположим, признаться ей в том, что у него есть другая… или что он вообще женат.

— Но все могло быть иначе. В дом могла проникнуть эта другая возлюбленная Алексея и убить его…

— Тая, тебе не кажется, что мы занимаемся не тем, чем нужно? — вернул меня в реальность Аллен. — Надо срочно сделать так, чтобы этого трупа здесь не было, а уже потом, уничтожив все следы, гадать, кто и за что убил этого парня.

— Хорошо. Куда мы его денем? Отвезем в лес и закопаем? — Я спросила об этом самым обыденным, деловым тоном, как если бы речь шла об утилизации мусора. Вот какой я была в ту ночь! Ну просто сумасшедшей!

— Думаю, нам не стоит связываться с таким опасным предприятием. Надо поступить так, как обошлась с тобою твоя соседка!

— В смысле?

— Она же подсунула в твой дом труп, хотя сама во всем виновата? Просто сбежала, и все!

— Ты предлагаешь перенести труп в ее дом?!

— Ну да!

— Так там же на каждом шагу камеры… Нас увидят!

— Я уверен, что твоя соседка давно уже обнаружила все эти камеры и точно знает, где какая находится. Иначе она не рисковала бы так и не приходила сюда. Дома́-то ваши стоят рядом.

— Ты хочешь, чтобы она сама мне рассказала, где у нее установлены камеры?

— Ну да! Надо что-нибудь придумать, чтобы заманить ее сюда, расспросить ее обо всем. Потом, выяснив, как лучше пробраться к ее дому незамеченными, задержать ее здесь, а я в это время перетащу труп парня в дом твоей соседки. Поверь мне, это идеальный план! Главное, чтобы она вернулась в твой дом. Но, если она здесь была, и этот ужин, и это убийство связаны именно с ней, и она знает, что здесь остался труп, Людмила может и не согласиться… Что будем делать?

Я вздохнула. Надо продумать телефонный звонок к Люде. Через пару минут я уже стояла с прижатым к уху телефоном и с бьющимся сердцем прислушивалась к его длинным равнодушным гудкам. Представляла, как Людмила сейчас, вся опухшая от слез, будучи в крайней степени нервного возбуждения, граничащего с истерией, вскакивает с постели, где она прикорнула после бурных событий в моем доме, и бросается к телефону, не имея представления, кто может потревожить ее в три часа ночи, — судорожным движением хватает его и смотрит на экран: кто?! Видит имя «Таисия», и ей хочется, чтобы меня не было, чтобы я растворилась в этом декабре, как в кислоте, и чтобы ничто не напоминало ей о моем доме, о комнате для гостей (или прислуги), о сверкающей кровавыми «рубинами» бронзовой Гекате и распростертом на голубом ковре трупе Алексея. Но я есть, и она не может не ответить на мой ночной звонок. Это противоречило бы правилам и тем доверительным дружеским отношениям, которые нас связывали. Тем более если она решила сделать вид, что не имеет к этому трупу никакого отношения, она просто обязана взять трубку и спросить сонным и одновременно встревоженным голосом: «Таечка, что случилось?»

Я ждала довольно долго, глядя в одну точку — на крохотную родинку над верхней губой Аллена. Наконец трубку взяли, и я услышала очень тихий, какой-то замогильный голос:

— Тая?.. Это ты?

— Людмила, да, это я… Послушай, мне очень нужна твоя помощь. Не можешь прийти ко мне?

— А что случилось? Ты одна дома?

Она еще спрашивает меня, что случилось?! Сама довела свой романчик до убийства и теперь делает вид, что ничего не понимает!

— Я одна… Но ты мне нужна. Срочно! Пожалуйста! Да, и еще… Скажи, камеры… камеры видеонаблюдения, которые установил твой муж… Я бы не хотела, чтобы у тебя потом возникли какие-то проблемы. Если ты выйдешь из дома, пробежишься до ворот и — ко мне, камеры тебя поймают?

— Странно, что ты меня спрашиваешь об этом… Но камер там нет. Они внутри, в доме. Ты же понимаешь, зачем он их установил! Но большинство камер я обнаружила и залепила их «глазки» жвачкой.

Я поняла, что она постепенно приходит в себя.

— Хорошо, тогда тем более приходи… Я жду тебя на крыльце.

Я видела, как она через пять-шесть минут вышла, кутаясь в шубку, сбежала по ступеням с крыльца своего дома и направилась к воротам. Потом, высоко поднимая ноги, вязнущие в сугробах, она добралась до моих ворот, и вот она уже поднимается ко мне.

Конечно, она не умылась, и лицо ее под толстым слоем «штукатурки» выглядело просто ужасно. Она накрасилась для свидания, которое, можно сказать, не состоялось по неизвестным мне причинам. Потом она сидела рыдала, сморкаясь в мужнин большой носовой платок (лично я всегда ношу в сумочке мужские платки, предпочитая их женским за их размеры и способность впитать в себя море слез). И вот теперь она стояла передо мной с лицом, похожим на размытую палитру художника-акварелиста. Глаза ее спрашивали меня: «Ты знаешь? Ты знаешь, что в твоем доме лежит труп?»

— Тая, что случилось? — Она была никуда не годной актрисой.

— Мне приснился ужасный сон! Я проснулась и подумала, что у меня сердце сейчас выскочит… Я же совсем одна дома! Какие-то звуки, чьи-то голоса мерещились. А сон… Знаешь, что мне приснилось? — Я потихоньку увлекала Людмилу в кухню, где намеревалась не спеша напоить ее чаем.

— И что же? Ты куда меня ведешь?

— Господи, Люда, ну посиди же со мной! Представь только, мне приснилось, будто Нестора забальзамировали живым!!! Он глаза открыл и сказал, что ему больно от этих инъекций… И глаза щиплет…

Я поставила чайник, достала две рюмки и налила в них водку.

Людмила смотрела на меня нахмурившись, словно не доверяя мне и намереваясь о чем-то спросить. Оно и понятно! К примеру: «Ты знаешь, что в твоей комнате…»

Я достала из холодильника вареный говяжий язык. Острым японским ножичком принялась нарезать его на тоненькие ломтики. Медленно-премедленно, словно задумавшись. Мысленным взором я видела, как Аллен закидывает труп Алексея на плечо («Голову я ему предварительно оберну полотенцем, которое потом выброшу. А то одежду свою испачкаю кровью…») и выходит с ним через дверь черного хода, обходит дом, добирается с передышками до ворот, потом по сугробам — к дому Людмилы…

Я нарисовала ему примерный план первого этажа, указала, где находится действующая морозильная камера, в которой Людмила замораживает все, начиная от туши оленя (у Завалистого есть друзья-охотники) и заканчивая творожными сырками и болгарскими перцами.

Мы с ним посчитали, что на всю операцию по перемещению трупа в морозилку Людмилы у него уйдет максимум минут пятнадцать.

— Знаешь, я только сейчас начинаю более или менее приходить в норму, — сказала я доверительным тоном, обращаясь к Людмиле. Она на моих глазах побледнела. — Аннету, как ты и советовала, я отвадила. Нечего держать шпионку у себя дома! Вот вернется из больницы тетя Женя, тогда мне совсем хорошо будет. Успокоюсь. Мы с ней разработаем план действий…

— Я уж думала, что у тебя случилось что-то… — бесцветным голосом произнесла Людмила и опрокинула водку в рот.

И тут мы обе напряглись — услышали шаги за дверью.

— Тая! — Людмила схватила меня за руку. — Кто это?!

— Успокойся, Люда. Это мой друг.

— Какой еще друг?! Ты что, вызвала милицию?!

— Зачем милицию? Сами во всем разберемся.

В кухню вошел Аллен. Людмила вскочила и с ужасом посмотрела на него, затем — на меня.

— Понятно, — наконец сказала она и тяжело опустилась на стул. — Я все поняла!

— Что ты поняла? — Мне тоже было трудно скрывать свои чувства. — Ты поняла, что тебе не удалось повесить на меня это убийство? Люда, как ты могла?! Как?! Что я тебе такое сделала, чтобы ты навешивала на меня свои проблемы?! Ты же знаешь, что у меня и своих полный рот! Скажи мне, что здесь произошло, пока меня не было дома?!

Людмила с вытаращенными глазами смотрела на меня и, как я понимаю, лихорадочно соображала, о чем мне можно рассказать, а о чем нельзя.

— Ты же отлично понимаешь, что я могу прямо сейчас вызвать милицию… — попробовала я пригрозить ей.

— Нет, ты не станешь этого делать, поскольку труп-то лежит в твоем доме, — усмехнулась она, но не зло, а как-то устало.

«Ну, во-первых, трупа здесь уже нет», — так и хотелось сказать мне, но я промолчала, решив, что правильнее будет приберечь эту ценную информацию до более удобного случая.

— Тем более нам надо договориться, — сказала я, ощущая поддержку стоявшего рядом Аллена. Я тогда даже и не знала, чему мне больше удивляться — тому, что произошло в моем доме, или тому, как повел себя в этой экстремальной ситуации мой французский гость! — Давай рассказывай все с самого начала! Думаю, тебе следует начать с того момента, когда ты решила, что будешь встречаться со своим любовником в моем доме.

— Тая… Я очень виновата перед тобой! Но, с другой стороны, если бы тебе, к примеру, от меня понадобилась такого рода помощь, я бы сделала все…

— Люда!

— Да, я все понимаю. Что я не имела права так поступать… Но мой Гоша совсем с ума сошел от ревности! Повсюду — камеры, никуда-то от них не деться!

— Да, кстати, о камерах. Когда ты сюда шла, ты не могла попасть в поле зрения камеры? — на всякий случай спросила я.

— Нет, это абсолютно точно. Проверено. Послушай, Тая, пусть твой друг выйдет, я не могу при нем рассказывать.

— Тебе придется, поскольку это именно он обнаружил в моем доме труп! — солгала я, чтобы усилить в глазах Людмилы степень моего возмущения. — Я пригласила человека в гости, а тут — такое! Представь себе, что он мог подумать! Будто я решила его подставить и все такое…

— Но я не подумал так… — наивно развел руками Аллен.

Я посмотрела на него страшными глазами, и выражение его лица сразу изменилось. Он выглядел теперь таким озабоченным и встревоженным, что мне показалось, будто до него только сейчас начал доходить смысл всего того, что произошло с ним за последние несколько часов.

— Хорошо, я все расскажу. Да, действительно, я решила, что наиболее безопасным местом для наших встреч будет твой дом, Тая. Ведь в той части, где находится эта комната, ты практически не бываешь, и что там происходит, в твоих комнатах, в твоем крыле дома, не услышат.

— Но я слышала ночью голоса! — возразила ей я.

— Да, я понимаю… Но мы-то с Лешей не кричали, вели себя тихо, как мышки! Да, я дура полная, что все это организовала. Я ведь принесла сюда свои простыни, фужеры… Но все равно гадко, конечно, что мы использовали твой дом. Просто мерзко и пошло! Но все это было… И я цеплялась за этого парня, как за свою последнюю надежду быть любимой. А сегодня… Вернее, вчера? Я знала — ты мне сама сказала, что тебя дома не будет, — и мне захотелось провести романтический вечер с Алексеем.

— Послушай, но твоего Георгия тоже не было дома!

— Нет, дома я бы не рискнула… это слишком опасно. У нас в последнее время не дом, а проходной двор! Какие-то друзья-приятели Георгия, его подчиненные или просто кто-то якобы проезжал мимо и заскочил к нам, плюс моя домработница, Татьяна. Я же хотела приготовить ужин, салаты разные. А она бы все заметила! Она очень наблюдательная особа! Когда вместо тренировок мы с Алексеем уединялись в спальне, мне постоянно казалось, что Татьяна где-то рядом, что она уже пришла. Открыла двери своим ключом… Словом: самым, я повторяю, безопасным местом для проведения такого мероприятия оставался твой дом. И близко, всегда можно вернуться домой и сказать, что я была у тебя…

— Ладно, проехали. Все ясно. Что произошло этой ночью?

— Честно говоря, я и сама не поняла… Но все было ужасно! Просто отвратительно! Алексей пришел, мы с ним расположились в комнате, стол был накрыт, мы выпили вина… Все, Тая, я не могу больше рассказывать. Пусть он уйдет!

Я посмотрела на Аллена, тот все понял и вышел из кухни.

— Он оскорбил тебя? И ты прибила его этой статуэткой? — спросила я вполголоса, пытаясь угадать, как было дело.

— Я его не била и не убивала… Все было не так! Понимаешь, мы с ним встречались, как настоящие любовники.

— Надеюсь, — усмехнулась я. — Ну и?.. Тебе что-то не понравилось?

— Нет, не в этом дело. Просто я подумала, что у нас всерьез, понимаешь? Что он любит меня! И, чтобы убедиться в этом, я ни разу за все это время ничего ему не дарила, не обещала купить ему машину, ну, словом, не вела себя так, как ведет себя престарелая дама, стремящаяся удержать своего молодого любовника. Больше того, я сама ждала, что он подарит мне цветы или какую-нибудь безделушку, понимаешь?

— Конечно, понимаю. И что же случилось? Он потребовал у тебя машину?

— Тая… Мне до сих пор не верится, что все это произошло со мной! И что такое вообще может быть! Когда мы выпили вина, я пересела на постель. Ну, ты понимаешь… Хотела, чтобы он подошел ко мне. Но вместо этого он вдруг потребовал у меня денег. Реально! Самых настоящих денег за работу!

— За работу тренера? — спросила я, но, уже задав этот вопрос, догадалась, какую именно «работу» имел в виду Корнеев.

Людмила посмотрела на меня заблестевшими от слез глазами, и я поняла, почему она настаивала на том, чтобы Аллен вышел.

— Он сказал, что я ему задолжала… И много! Оказывается, он очень высоко ценил свои сексуальные услуги, — разрыдалась Людмила. — Тая, он достал блокнот, представляешь?! Блокнот, куда он записывал все даты наших свиданий! Я смотрела на него, и мне казалось, что я вижу перед собой вовсе не Алексея, того милого и нежного Лешу, в которого я была так влюблена, а совершенно чужого, циничного и ужасно расчетливого, жестокого мужика!!! Еще он пригрозил, что сам расскажет обо всем моему мужу, если я не заплачу ему… Тая…

Губы Людмилы некрасиво искривились, лицо ее раскраснелось и стало совсем мокрым от слез. Она так страдала!

— Неужели такое может быть?!

— Да…

— И тогда ты взяла ту статуэтку и… — Я покачала головой, мысленно невольно соглашаясь с такой яростной реакцией оскорбленной женщины.

— Нет! — испуганно вскрикнула она. — Нет! В том-то и дело, что нет! Поняв, что происходит и что, конечно, я дам ему денег, лишь бы только забыть эту историю, и еще — чтобы Гоша ничего не узнал… Словом, я вдруг почувствовала, что у меня нет сил даже на то, чтобы ответить ему. В голове моей словно бы заскрежетали разламывающие замерзшую землю экскаваторы и прочая мощная техника, полился бетон… Я хочу сказать, что перед моим мысленным взором пронеслись все этапы всей этой сложнейшей стройки. Этот тренажерный зал, бассейн и прочее… И все это — ради чего?! Ты не подумай, в сущности, я женщина не очень-то темпераментная. Скорее даже спокойная. Ведь все это делалось для другого — чтобы я могла удовлетворить свое чувство собственного достоинства и самолюбие. Гоша меня разлюбил, так, может, другой полюбит? Мне хотелось почувствовать себя молодой, привлекательной, иначе зачем тогда все эти деньги, когда даже с ними ты ощущаешь себя никому не нужной, брошенной?! Да, постоянные измены мужа меня подкосили, и они лишили меня, как оказалось, и разума тоже. Как я вообще могла додуматься до того, чтобы в холодное время года затеять эту идиотскую стройку?! И этот бассейн? А какие деньжищи мы вбухали во все это? Тая… Я совершила столько ошибок, столько…

— Люда, но кто же ударил Алексея? Кто его убил?

— Ох… Да… Я остановилась на том, что меня покинули силы, и я, обливаясь слезами, повалилась на подушку. Я просто упала, всем лицом вжалась в нее, и мне показалось тогда, что я проваливаюсь в пропасть.

— Людмила… Я слышала голоса! Мужской и женский. Может, вас выследила другая женщина, твоя соперница? Кто так кричал? Ты? Или?..

— Да, это кричала я. Правда, не помню, что именно. Я была не в себе. Мне было очень плохо! Я не удивлюсь даже, если выяснится, что я даже завывала… Но когда ты могла это услышать? Ведь никого же не было дома! И свет не горел ни в одном окне, и эта тишина…

— Мы были дома, и очень быстро уснули… Аллен с дороги. К тому же у нас металлические жалюзи на окнах. Даже если в доме свет и горит, с улицы ничего не видно.

— Получается, что вся эта жуткая сцена происходила в то время, когда вы были в доме?!

— Да. Мы спали… Я еще подумала тогда, что мне снится сон. Кажется, плакал ребенок, наш с Алленом ребенок…

Брови Людмилы взлетели вверх.

— Ну, сон это был, понимаешь? А когда я проснулась, то поняла, что кричали мужчина и женщина. Вот я и спрашиваю — кто так вопил?

— Сначала он говорил спокойно, знаешь, вкрадчивым таким, противным голосом. А потом, когда я пролепетала что-то про любовь, его и понесло! Таечка, он говорил мне такие гнусности! Что, мол, ты думаешь, мне приятно было ублажать твои телеса? И все в таком духе. Просто отвратительные, физиологичные вещи говорил, да еще и матом ругался. Может, он думал, что я пригласила его не для романтического ужина, а для того, чтобы подарить ему ключи от новенькой машины? А тут я — со своими салатами и курицей. Правда, мерзко?

— Что случилось потом, когда вы разругались в пух и прах?

— Я рухнула на подушку, у меня закружилась голова. Думаю, я была близка в обмороку. А когда я очнулась буквально, как мне показалось, через пару минут, было очень тихо. И никто меня уже не оскорблял… Не обзывал старой раскормленной коровой. Я подняла голову — и не увидела Алексея. Звать я его не собиралась. Нет! Для меня самым лучшим в той ситуации было собрать всю эту посуду-постель в узел и убраться поскорее восвояси. И тут, когда я поднялась, чтобы все это проделать, то увидела Алексея… на полу. С пробитой головой! И эту… статуэтку… Господи, и какой только скульптор мог придумать этот ужас с факелами, крыльями, когтями?! Да это же просто готовое холодное оружие!

— Ты хочешь сказать, что, пока ты лежала в отключке какие-то пару минут, твоего любовника кто-то убил?!

— Да! Еще мне кажется, что я услышала короткий вскрик. Ну не мог же он умереть, не вскрикнув? — сбивчиво рассуждала, глотая слезы, Людмила. — Просто тогда у меня в голове все так смешалось… Думаю, я все же на какой-то миг потеряла сознание — после всего того, что услышала в свой адрес. Я поднялась, осмотрела Лешу, поняла, что он мертв, и просто-напросто сбежала. Мне требовалось немного побыть одной и все хорошенько обмозговать — куда спрятать труп, как объяснить исчезновение Алексея, если ко мне в дом заявятся люди из милиции. А что они придут — в этом я нисколько не сомневалась! А как же иначе? Все-таки он был у меня, и я, быть может, последняя, кто его видел живым. За исключением убийцы, конечно, — поправилась она в самом конце. — Вот такая история.

— Хочешь сказать, что спустя какое-то время ты бы вернулась сюда? Что-то я в этом сильно сомневаюсь…

Тут я вспомнила, что Аллен там один и ему, человеку, вызвавшемуся мне помочь в этом трудном деле, может стать обидно, что его так долго держат за дверью.

Ледяной змеей промелькнула мысль, что Аллена там нет. Что он сбежал. Почему-то вспомнилось мне золотое правило тети Жени, одно время учившей меня жить. «Таечка, дорогая, всегда надо предполагать самое худшее, и тогда, поверь, жизнь будет преподносить тебе приятные сюрпризы. Ты готовилась к самому худшему, а оказалось, что все не так уж и плохо! Да только ты оказалась подготовленной заранее…»

Вот и я тогда предположила самое худшее. Хотя что же плохого в том, если Аллен исчез? В сущности, я готова была его понять и простить. Но мне ли в той ситуации было думать о прощении? Он-то простил меня за то, что я натворила. Вырвала человека из его привычного жизненного ритма, из его среды, напугала до полусмерти и привезла в какую-то деревню (пусть и заселенную олигархами), в дом, где недавно убили человека. Кому же такое может понравиться?!

Аллена я нашла в гостиной, перед пылающим камином. Чувствовалось, что он очень гордился тем, что ему удалось разжечь такой огонь.

— Ну, как дела? Она призналась? — спросил он, и я, за время общения с Людмилой успевшая отвыкнуть от звуков его голоса, нашла его акцент очень приятным. Интересно, Людмила тоже заметила, что он говорит с иностранным акцентом?

— Нет. Она сказала, что не видела, как ее любовника кто-то ударил по голове этой штуковиной… Да, она думает, что труп еще там! В моей комнате для гостей.

— И что мы будем делать?

— Думать.

Мы вернулись с Алленом в кухню. Людмила чуть не поперхнулась водкой, очередную порцию которой она только что в себя влила.

— Послушайте, это чистая правда! Я никого не убивала! Клянусь всем, чем хотите! — бросилась она к Аллену.

— Что будем делать, Люда? — Я решила не выдавать наш с Алленом план до тех пор, пока не пойму, можно ли верить ей в том, что она не хотела меня подставить и что ее бегство связано с тем состоянием невменяемости, в котором она, как мне думалось, находится до сих пор.

— Пожалуйста, не вызывайте милицию… Давайте отвезем тело куда-нибудь подальше, спрячем… — залепетала моя соседка.

— Скажи-ка мне, почему это мы должны помогать тебе прятать тело?

— Ну хотя бы потому, что вы теперь тоже заинтересованы в том, чтобы его подольше не нашли! — захлопала мокрыми ресницами Людмила.

Признаюсь, в эту минуту все мои сомнения моментально исчезли, и я поняла, что вижу перед собой очень опасную женщину, которая не только не раскаивалась в том, что она использовала для тайных свиданий мой дом, но и намеревается в самое ближайшее время меня подставить, да еще и открыто заявляет об этом.

— Хорошо, ты права, — сказала я, взглядом давая понять Аллену, что не все так просто. — Давайте же поскорее действовать! Близится рассвет… Когда мы будем выносить тело, нас могут увидеть. К примеру, соседка тетя Аня, которая развозит молоко по домам. Она встает рано, ты, Люда, это знаешь.

— Как скажешь…

Людмила, ощутив мою поддержку и «понимание», решительным шагом направилась к той комнате, где, как она думала, все еще лежал труп ее любовника.

Мы с Алленом последовали за ней.

Людмила открыла дверь, заглянула в комнату и замерла. Потом, пробормотав что-то, пожала плечами и повернулась к нам:

— Послушайте, я ничего не понимаю… Его здесь нет!

— Кого? — спросила я.

— Леши… Он лежал вот здесь! На полу! Когда мы с ним ругались, я сидела на кровати, а он стоял вот тут. Он говорил мне ужасные вещи… Господи, вот оказалась я в этой комнате и сразу же все вспомнила… Вот, видите, у меня даже щеки покраснели. Дура! Ну какая же я дура!

— Как оказалась здесь эта еда? И вино? — спросила я, прекрасно зная, что Аллен стоит позади меня с портативной видеокамерой Нестора («Смотри, какая удобная вещь! В хозяйстве сгодится!» Я вздохнула, вспомнив своего покойного мужа. Все-таки как же мне его не хватает!) и записывает каждое слово, каждое движение Людмилы.

— Тая, да ты что?! Я же тебе сказала, что все это принесла я из своего дома! Я у тебя ничего не брала! В том-то все и дело, что мне хотелось угостить Алексея тем, что я умею готовить сама. Но где же труп?!

— Какой труп?

— Тая… Ты что?! Здесь же еще недавно лежал труп Леши! Что с тобой?! Что вы задумали?! Я же честно рассказала вам, как все было! Я не знаю, кто ударил его по голове этой статуэткой…

— Я не знаю ни о каком трупе, — заявила я, желая сейчас только одного — чтобы Людмила как можно скорее покинула мой дом. Теперь, когда у нас появились доказательства, что Люда пригласила сюда Алексея и эта история с убийством — ее личная история, не имеющая к нам никакого отношения, требовалось поскорее избавляться от этой особы.

— Да? Не знаешь?!

— Людмила, ты приводила сюда своего любовника, ко мне, в мой дом… Зачем?

— Тая, да что с тобой?! Я ведь тебе уже все рассказала!

И она, поддавшись действию паров алкоголя и собственных эмоций, принялась вновь с жаром рассказывать мне о своей несостоявшейся любви и о тех ухищрениях, которыми она воспользовалась, чтобы муж не поймал ее с любовником. Причем, рассказывая о том, как она устраивала эти свидания, она взывала к моему пониманию и чувству женской солидарности.

Ее развозило прямо на глазах. Она уже даже не могла стоять, не придерживаясь за спинку стула.

— Пожалуйста, убери всю свою посуду и сделай так, чтобы тебя потом долго искали… — сказала я ей с чувством невыразимого отвращения, чего она, кстати, даже не заметила, поскольку была поистине в ужасном состоянии.

Открыв шкаф, она достала оттуда большую спортивную сумку, в которой и принесла продукты и посуду, и принялась убирать со стола. Остатки салатов и заветренные куски курицы и хлеба она сложила в пакет со словами: «Это собачке». Было очевидно, что она явно не в порядке, и многое из того, что происходило сейчас, она просто не осознает, а рано утром, когда она проснется и вспомнит, что случилось ночью в этой комнате, реакция ее будет жуткой… Но вспомнит ли она, кто убил ее тренера? Или же она солгала мне, заявив, что она не видела убийцу, потому что убийцей была сама?

Неожиданно она выпрямилась. В руках ее была грязная тарелка. Она обвела комнату помутневшим взглядом:

— Но где же он? Когда я уходила, он лежал здесь, вот, прямо тут, под ногами… Он что, приснился мне?!

— Согласись, что с твоей стороны это было отвратительно — воспользоваться моим домом… — Я уже и не знала, что мне такое сказать, чтобы в записи осталось как можно больше компрометирующей Людмилу информации.

— Ты уж прости меня, Таечка, прости! Тебе и самой сейчас нелегко после смерти Нестора… Хоть ты его и не любила, но ведь всегда жаль, когда человек умирает. Вот и Леша мой… Такие гадости мне наговорил, уж поверь мне, а теперь его нет… Кто разбил ему голову — ума не приложу! Господи, как же болит голова! Того и гляди треснет. Ну что ж, я пошла… Может, мне все это снится?

Она вышла из дома через дверь очень хорошо известного ей черного хода и двинулась по тому же маршруту, по которому не так давно бежал, сгибаясь под тяжестью мертвого тела, Аллен. Даже со стороны видно было, что она очень пьяна. Ее пошатывало, каблуки скользили по ледяной дорожке, она старалась придерживаться рукой за ветки кустов и завитки кованых ворот, чтобы не упасть.

Трудно сказать, что я по отношению к ней в ту минуту испытывала — жалость или презрение? Думаю, и то, и другое.

— На ковре кровь осталась, — сказал Аллен. — И следов вокруг полно… Что будем делать?

— Прости меня, Аллен. Это просто кошмар какой-то! Говорить о том, что я не виновата, — это не сказать ничего! Это я заманила тебя сюда. Это я, пусть и косвенным образом, виновна в том, что все получилось так ужасно! Если я скажу тебе, что виновата и в том, что каким-то невероятным образом спровоцировала свою соседку изменить ее мужу, что ты на это скажешь?

— Но ты же сама говорила, что муж Люды не обращал на нее внимания. Ну, посоветовала ты ей заняться собой или завести любовника, пусть даже спровоцировала ее на этот поступок, но любовника-то она завела сама! И мужа обманывала сама! Конечно, тебе не следовало доверять ей ключи от своего дома, тем более что ты знала о ее похождениях с этим тренером. Можно было догадаться, что когда-нибудь ей взбредет в голову воспользоваться твоим «гостеприимством»… Но теперь-то что говорить об этом? Это ее история, а мы с тобой тут ни при чем.

— Но Людмила оказалась далеко не такой умной, как я предполагала. Поскольку она была способна оставить труп в моем доме и моя судьба ее при этом совершенно не интересовала, то где гарантии, что она в трудный для нее момент не наврет, что Корнеев был не ее, а моим любовником?! И это она предоставляла нам свой дом для свиданий, чтобы Нестор ничего не узнал! Я столько книг прочла в последнее время о коварных женщинах! Любая мелодрама или криминальный роман — и там сплошные подлости и предательства. В этих книгах словно собраны воедино все рецепты самых низменных человеческих поступков! Что делать, Аллен?

— Сжечь ковер! Разрезать на куски и сжечь в камине. Золу развеять по ветру. Больше в комнате следов пребывания ее тренера нет. А что касается следов твоей соседки и наших — что же в этом особенного?

— А что мне делать с Гекатой? По фильмам я знаю, что, даже если замыть все хорошенько, все равно частицы крови останутся…

— Закопать ее в саду. Или хорошенько спрятать в доме. Дом-то большой, в нем полно разных вещей. Я видел какие-то черные лакированные китайские сундуки… Напольные часы… Думаю, в кладовке у тебя стоят бочонки с вином или с чем-то еще, куда можно спрятать эту несчастную Гекату. Надо отнестись к этому творчески, и тогда все получится! А сейчас неси ножницы, разрежем этот злосчастный ковер.

23

Память возвращалась к ней медленно. Все было каким-то невеселым, замедленным и тяжелым. Болела голова, глаза почему-то не открывались. Когда же Людмила все-таки проснулась и нашла в себе силы приподняться на постели, то первое, что она увидела — большую спортивную сумку, стоявшую возле двери.

Людмила повернула голову и разглядела сквозь опухшие веки туалетный столик… вот отсюда и начался тот жуткий вечер. Здесь, за этим столиком, она вчера накладывала косметику, надевала черное шелковое белье, укладывала волосы, брызгала на шею и грудь духами и мечтала о том, как пройдет их свидание. После нервных, коротких, лишенных какой бы то ни было романтичности прежних ее встреч с Алексеем ей хотелось настоящего свидания — в тихой домашней обстановке. С вкусной, приготовленной ее собственными руками едой, хорошей выпивкой и мягкой постелью. И, главное, ей хотелось, чтобы можно было спокойно и с удовольствием провести время, не прислушиваясь к звукам на улице. У Таи, к счастью, нет домработницы, которая могла бы их потревожить. И сторожа тоже нет. Странно, но они с Нестором всегда полагались на хорошие замки. А ведь в доме так много дорогих вещей! И в каждой комнате, как ей казалось, спрятано по сейфу, и все они набиты деньгами. Но это их проблемы… Главное, что у Людмилы имелись ключи и она могла свободно пользоваться ими, не оказавшись при этом замеченной кем бы то ни было. Камеры видеонаблюдения в своем доме она вывела из строя. Ей понадобилось несколько дней, чтобы их обнаружить и залепить «глазки» жевательной резинкой.

Ее память словно застыла, как стоп-кадр, на том моменте, когда она накрывала на стол в Таином доме в ожидании прихода Алексея. Она помнила все до мельчайших подробностей: как она выкладывала еду на тарелки, расставляла фужеры, курила в нервном ожидании, спрашивая себя — может ли она надеяться на то, что Алексей ее все же любит, а не просто проводит с ней время?

Мысли ее долго не покидали этой комнаты «для свиданий». Но она все же встала с постели и, накинув халат, шатаясь, подошла к сумке. Открыла. Мерзкий кисло-чесночный дух вырвался наружу и заполнил собою ее чистенькую беленькую спальню. Вспомнилось сразу все: рыбьи, бесстрастные глаза Алексея, его тонкие губы, когда они растягивались в противной ухмылочке: «Любви ей захотелось!» Он говорил ей настолько гадкие слова, так больно жалил ее своими определениями, так откровенно хамил и издевался над ней, что еще немного — и он, наверное, плюнул бы ей в лицо! Вот что она тогда почувствовала. Она не могла понять — за что он ее так возненавидел? Неужели он и в самом деле чувствовал себя с ней в постели, как проститутка, которую вызывают по телефону, пользуются ее услугами и потом отказываются платить? Это его слова! Он требовал денег! Открытым текстом! «Ты, сука, что же думаешь, что я все это выделывал так просто, ублажал тебя за красивые глаза?! Да ты похожа на жабу, между прочим!»

Вспомнив об этом, Людмила не могла не расплакаться. Она сидела на постели и рыдала, пока память прокручивала в ее больной голове все подробности последнего свидания…

Лицо ее горело, словно Алексей даже после своей смерти продолжал хлестать ее по щекам своими ледяными ладонями.

Алексей мертв. Она это знала, потому что сама, своими глазами, видела его мертвым. С разбитой головой. И эту уродливую остроконечную статуэтку какой-то там богини, выпачканную в крови, она тоже видела на ковре и понимала, что удар нанесла именно она. Но вот кто убил Алексея — она так и не поняла. Кажется, не было никаких посторонних звуков. Ни шагов за дверью… Хотя если бы там кто-то и находился, то за этими оскорбительными и даже истеричными выкриками Алексея она бы ничего не расслышала. Да и вообще ей тогда казалось, что она улавливает лишь биение собственного сердца.

Алексея убили. А ее разве не убили?! Не растоптали? Не смешали с грязью? Не унизили так, что уж лучше умереть… Все ее старания, усилия, направленные на то, чтобы ощутить себя молодой и любимой, свелись к предъявлению ей вполне конкретного счета, обозначенного конкретными цифрами?! И как после этого жить? Как ощущать себя живой? С одной стороны, ты замужем, но твой муж тебя не замечает, не ценит и давно уже не видит в тебе женщину. С другой — молодой любовник воспринимает тебя исключительно как существо, с которым можно переспать только за большие деньги. Разница только в том, что деньги эти надо платить мужчине!

— За час — две тысячи рублей, за ночь — восемь штук!!! — кричал, размахивая руками, взбешенный Алексей.

Сейчас, когда у нее было время все проанализировать, она пыталась вспомнить, с чего же все началось, что так взбесило его и почему он решил устроить этот тяжелый разговор именно в ту минуту, когда Людмила готовилась услышать от него слова любви.

Ответ на этот вопрос вызывал у нее ощущение жгучего стыда. Ну да, конечно, все произошло сразу же после того, как она мягко — и даже нежно — намекнула ему, что он ни разу не подарил ей ни цветочка!

…Людмила закрыла глаза и снова увидела побелевшее от злости лицо своего любовника. Господи, как же она в нем ошиблась! И с чего она вообще взяла, что он испытывает к ней, помимо «технических» сексуальных чувств, еще и человеческие — симпатию, влечение, любовь?..

Она замотала головой, прогоняя эти болезненные воспоминания. Все, о нем надо забыть раз и навсегда!

Она подошла к зеркалу. Растрепанная, с размазанной по лицу косметикой и с мешками под глазами… Что ей пришлось пережить в эту ночь? Разочарование, унижение, стыд, а потом еще и леденящий душу страх, когда она увидела его мертвым.

Затем, сидя перед зеркалом, она предалась не менее тяжелым воспоминаниям, связанным теперь уже с Таисией. Вот уж никак не ожидала она увидеть ее этой ночью! Сказала же, что уезжает куда-то, что ее не будет!

Однако она вернулась. Да не одна! С ней-то одной Людмиле было бы проще договориться. С ней был какой-то молодой мужчина. Очень красивый, интеллигентного вида. Кто он такой? И почему он говорит с акцентом? Иностранец? Да уж, ну и ситуация! Пригласила Тая в кои-то веки к себе молодого человека, а тут — нате вам, непрошеные нахальные гости в доме, пьют-гуляют, а потом еще и… труп!

Труп… Где труп Алексея? Это, пожалуй, самый важный вопрос. Как бы продолжение темы — а кто, собственно, убил его? Может, тот, кто убил, тот и спрятал тело? Закопал где-нибудь? Увез куда-нибудь подальше от Бузаева? Или… Или же Алексей вовсе и не был убит, а лишь ранен?! Очнулся, встал и ушел?..

Это было бы самым лучшим вариантом!

Постепенно в памяти ее стали проступать, как на фотобумаге, и другие подробности, причем столь же унизительные для Людмилы. Их разговор с Таисией и эта сцена, когда она собирала со стола остатки еды, посуду… Как же жалко она выглядела! Хотя как еще могла отреагировать Таисия на то, что устроила в ее доме соседка? И, главное, потом исчезла. Провела в чужом доме ночь с любовником — и испарилась… Стоп! А Таисия видела труп?

Конечно, видела. Людмила вспомнила: «Ты же отлично понимаешь, что я могу прямо сейчас вызвать милицию…»

Это — о трупе. Они увидели труп, поэтому и сказали про милицию.

И тут Людмила совершила очередную глупость. Она сказала им такое, после чего эти люди уже не простят ей ни одного ее проступка. И никогда не скажут ни одного слова в ее защиту.

«Нет, ты не станешь этого делать, поскольку труп-то находится в твоем доме». Это уже форменное свинство! Это вызов! Протест! Идиотизм! Шок! Да, она была явно не в себе, когда эдакое вымолвила. Она тем самым хотела как бы привлечь эту парочку к ответственности за смерть Алексея.

Что теперь будет? И опять же — где труп? Куда он делся?

Людмила набросила халат, подхватила сумку, принесла ее в кухню и принялась вытаскивать оттуда грязные тарелки. Остатки еды она положила в миску — для собаки. Посуду перемыла, вытерла и убрала в буфет. Затем отправилась в ванную комнату приводить себя в порядок.

Мысли ее время от времени возвращались к Георгию. Хорошо, что его нет дома, в Москве, в России! Думать о том, что произошло бы, сиди он дома, ей было просто страшно.

Но с каждой минутой тревога ее все усиливалась. Труп там был. Был! Куда он делся?! А может, это Таисия со своим приятелем его куда-нибудь дели? Но какой смысл им-то связываться со всем этим?

Что-то еще настораживало ее, она искала в своей памяти какой-то штрих, момент, показавшийся ей противоестественным каким-то… Стоп! Вот! «Как оказалась здесь эта еда? И вино?» Таисия спросила ее об этом, когда они все стояли на пороге комнаты, где совершилось убийство. А зачем она спрашивала во второй раз, когда и так уже все прекрасно знала?!

И тут Людмила просто физически ощутила ужасную дурноту из-за внезапного открытия: Тая задала этот вопрос нарочно, чтобы еще раз услышать то, о чем она уже знала. Таисия записывала ее ответ! Точно! Вернее, не она — у нее в руках ничего не было, — а вот у ее парня…

Людмила вспомнила, что видела у Таисии миниатюрную видеокамеру. Скрытую камеру! Эту полезную вещицу кто-то подарил Нестору. Или же он ее сам купил. Вот так они и обезопасили себя — Таисия и этот ее кудрявый парень.

Вспомнились ей и слова, которые она услышала по телефону, когда Таисия позвонила ей домой и попросила прийти: «Я одна… Но ты мне нужна! Срочно! Пожалуйста! Да, и еще… Скажи, камеры… камеры видеонаблюдения, которые установил твой муж… Я бы не хотела, чтобы у тебя потом возникли какие-то проблемы с этим. Если ты выйдешь из дома, пробежишься до ворот и — ко мне, камеры тебя поймают?»

Зачем она об этом спросила? Уж, во всяком случае, не просто так! Они с этим парнем уже обнаружили труп! Таисия узнала Алексея, и они решили, что Людмила, сбежав, оставила труп в доме соседей, словно не имела к нему никакого отношения. Конечно, Людмила должна была туда вернуться. Если бы она этого не сделала, то Таисия сразу же вызвала бы милицию. А это было бы куда хуже!

Но зачем она спросила про камеры — не попадет ли она в поле их зрения?

Голова продолжала болеть и кружиться. Она достала из аптечки таблетку от похмелья, растворила ее в стакане с водой и выпила шипучую жидкость.

Потом она сварила себе кофе. Села у окна, поджидая свою домработницу, Татьяну, думая о том, что будет, если все же к ней явится милиция и начнутся расспросы о том, когда она в последний раз видела Алексея.

Поймав эту совершенно безумную, отчаянную мысль, она уцепилась за нее, как за спасительный круг. Тотчас набрала номер Таисии:

— Тая, умоляю тебя, помоги… Не знаю, где труп, но я не хочу в тюрьму! Я его не убивала! Твой гость… Он примерно такой же комплекции, как и Алексей. Его куртка и шапка… Все это вы можете найти в шкафу, в той комнате. Я забыла их забрать. Пусть твой знакомый наденет эти вещи и придет сюда, ко мне! Ему-то это ничем не грозит! Сейчас приедет Татьяна, она должна видеть, что мой распорядок дня не изменился и что я занимаюсь с Алексеем! Она все равно не заходит в тренажерный зал, и требуется только, чтобы в положенное время твой парень вышел из дома и сел в машину Алексея. Ключи от машины — в его куртке. Тая, умоляю, помогите мне! Повторяю, я понятия не имею, куда делось тело, но я не хочу в тюрьму. Я там умру. Ни за что! Меня посадят просто так, потому что кого-то же надо посадить… Тая-а!!!

— Хорошо, — ответила тихим голосом Тая. — Значит, ты не знаешь, где тело?

— Понятия не имею!

— Ладно, договорились.

Не успела Людмила закончить разговор с Таисией (Тая, какая же она хорошая! Просто ангел!), как позвонил… Георгий!

— Людочка, как ты?

— Я?!. — Она почувствовала, что готова разрыдаться. Георгий! Нет, он не заслужил, чтобы его жена влипла в такую грязную, да к тому же еще и криминальную историю! Он всегда был так добр к ней, никогда ни в чем ей не отказывал. А она почему-то, вместо того чтобы воспринимать его заботу с благодарностью, всегда старалась увидеть в ней его желание искупить перед ней свою вину. Вина! Интрижки? Романы? Но разве хоть раз она слышала об его изменах? Видела его пассий? А что, если она все это просто придумала и он все это время, что она представляла его себе в объятьях другой женщины, пахал на своей работе?

— Люся, дорогая, что с тобой?

— Я соскучилась… — заскулила она. — Почему ты уехал без меня? Я тоже хочу в Анталью!

— Но я же тебе предлагал, ты сама отказалась, сказала, что у тебя какой-то курс занятий… я не знаю. Между прочим, я тоже здесь скучаю. Много ем, плаваю в бассейне и подолгу сплю. Да, еще я смотрю телевизор, русские программы. Да, жаль, что тебя здесь нет. Я тоже скучаю…

Ей показалось, что он разговаривает с ней как-то особенно нежно. И, быть может, впервые за последнее время он никуда не спешил, как бывало раньше. Он был такой спокойный, умиротворенный.

— Я, собственно, почему звоню-то… До обеда к тебе заедет моя секретарша, за документами. Папка лежит на краешке моего письменного стола, в кабинете. Отдай их ей, пожалуйста! Чаи с ней не распивай, не надо. Отдала папку — и проводила ее. Она страшная болтушка. Еще она очень любопытная. Непременно примется тебя расспрашивать о разных диетах… Ты же знаешь, многие находят тебя похорошевшей, похудевшей. Господи, как же я по тебе соскучился!

— Я тоже…

— Хорошо, милая… Скоро увидимся. Ровно через три дня! Целую!

Вот если бы он всегда был такой, то ничего бы и не случилось! Она не опозорилась бы со строительством этого спортивного крыла в доме, не сблизилась бы с алчным, циничным Корнеевым, ей не пришлось бы прятаться со своим любовником в доме Боровых, и, уж конечно, никому и в голову бы не пришло убивать Корнеева!

Все было так плохо, так невыносимо, что Людмила, вернувшись в кухню, разогрела щи и сытно поела. И почувствовала себя намного увереннее. Теперь надо все хорошенько обдумать и подготовиться к любому возможному повороту событий.

С минуты на минуту здесь появится этот парень, знакомый Таисии.

Людмила достала сигарету, закурила. Она сидела у окна и смотрела на дом Боровых. Когда же на крыльце появились две фигурки, она почувствовала жжение в груди. Конечно, она волновалась. Да и как тут не волноваться, если этот парень был одет в куртку и шапку Алексея! Словно мертвец воскрес.

Людмила бросилась вниз открыть им. Сердце бухало в каждой клеточке ее тела. Надо успеть до появления Татьяны!

Правильно говорила Таисия — от этих домработниц только одни проблемы и ощущение, что в твоем доме чужой.

24

Аллен вернулся через полчаса.

— Она попросила, чтобы я оставил его машину в лесу. А там — глубокий снег. Едва я проехал, а уж как выбирался, сама видишь — по уши в снегу.

— У нее паника, она не знает, что творит. И надеется, что снег уже в течение часа заметет и машину, и все следы. Может, позже, когда снег сойдет, она сама отгонит ее на какой-нибудь пустырь или сбросит с обрыва. А что еще ей остается делать, раз уж она влипла в эту жуткую историю? Подожди еще, она пока что не обнаружила труп! Если найдет его — сразу позвонит и примется трепать мне нервы.

— А ты отключи телефон! И вообще, может, уедем отсюда?

— Конечно, уедем! У меня в Москве есть квартира. Заодно займемся культурной программой. Выберем, где нам провести вечер. А обедать поедем в «Лесную беседку», ты не против?

— Нет, не против.

— Если хочешь, мы можем потом встретиться с твоим агентом.

— Это еще зачем?

— Просто я подумала, что после всех этих событий ты захочешь уехать…

Я готова была отпустить своего гостя прямо сейчас. Ни о каких романтических отношениях после всего этого кошмара не могло быть и речи. Мне и самой уже хотелось, чтобы эта история поскорее закончилась. Аллен оказался хорошим парнем, настоящим человеком, но мое чувство вины перед ним, да и сама эта история, в которой мы оказались замешаны, не располагала ни к какой романтике.

— Но… как же ты? Быть может, ты тоже поедешь с нами?

Это было абсолютно неожиданное предложение! Еще несколько дней тому назад могла ли я представить себе, что увижусь с Алленом Реем и что он пригласит меня к себе?!

— Нет. Но за приглашение — спасибо. Как-нибудь в другой раз.

— Но я не могу оставить тебя одну… К тому же тебе могут понадобиться свидетельские показания!

— Аллен, но тебе-то все это зачем?

— Таисия, ты — удивительная девушка! Ты думаешь, я не понимаю, что произошло? Или ты считаешь, что я совершенно не разбираюсь в людях? Я понимаю, что я для тебя совершенно чужой человек, можно даже сказать — посторонний. Но поверь, я, в отличие от тех, кто до сих пор окружал тебя, не предатель. Думаю, я заслужил твое доверие.

— Аллен, это не я, а ты удивительный человек! Поверь, я оценила твое желание помочь мне. Да ты и так уже помог. Но теперь тебе тоже опасно задерживаться здесь дольше. Уже очень скоро в соседнем доме поднимется такой переполох, что мало не покажется! Милиция непременно придет. Хотя бы для того, чтобы попытаться найти свидетелей. Они наверняка начнут опрашивать всех нас: что мы видели или слышали? Кроме того, мы же поверили Людмиле на слово, что камеры видеонаблюдения она залепила жевательной резинкой. А что, если ты все же попал в кадр в тот момент, когда переносил тело? Нет, тебе просто необходимо вернуться домой, в Париж! Я сейчас же позвоню и прикажу Реброву подготовить самолет. Мы пообедаем, и я сама, лично, отвезу тебя на аэродром. Думаю, ты уже очень скоро поймешь, что я права. И еще, Аллен, я приношу тебе свои извинения. С самого начала было ясно, что эта моя затея — всего лишь каприз. Мне очень, очень хотелось доказать всем, что я что-то могу, что я способна и не на такие безумства! Я так увлеклась этой идеей… мщения Аннете или желанием увидеть тебя — здесь, в этих стенах, — что совершенно потеряла голову.

— Но женщины всегда капризничают. Это нормально, — слабо улыбнулся Аллен, и я в который уже раз подумала о том, что нам предстоит еще и весьма сложный разговор о деньгах. — Я об одном жалею…

— Интересно, о чем же?

— О том, что я так и не сыграл тебе. Представляешь — ты приглашаешь к себе пианиста, но вместо того чтобы наслаждаться его игрой, думаешь о том, как бы избавиться от случайно оказавшегося в твоем доме трупа! Представляю, как тебе сейчас нелегко. Но ты не думай об этом. Вообще забудь.

Тут Аллен подошел ко мне и обнял, прижал к себе. Я так и не поняла — его объятия носили дружеский характер или же я ему… понравилась? Я словно окаменела и не посмела обнять его в ответ. Слезы наворачивались на мои глаза. Представила, что через несколько часов я снова останусь одна, и мне стало просто невыносимо. Правда, я привезу к себе тетю Женю. Вот уж кому я действительно расскажу все, как есть! Единственная родственная мне душа. Мой самый близкий человек.

В ресторане мы оба, я это знала, почувствовали себя в безопасности. Спокойно пообедали, поговорили о творчестве Аллена и о его планах. В январе он собирался на гастроли в Берлин, затем — Бонн, Гамбург, Ганновер, Дрезден, Дюссельдорф, Кельн, Лейпциг, Мюнхен… Он называл города, как если бы показывал мне цветные яркие слайды его будущей жизни. Конечно, это была его жизнь, и ничья другая. И никто не имеет права так вторгаться в чужую жизнь и вносить в нее какие-то изменения исключительно потому, что хочет кому-то активно насолить. Но сколько уже можно извиняться?!

Вот. Вот теперь я должна поговорить с ним о деньгах. Я намерена выполнить свое обещание. Два миллиона евро. Мне предстояло просто-напросто сесть за ноутбук и в течение нескольких минут перевести ему эту сумму с нескольких моих счетов. Как сказать Аллену, что я готова сделать это уже сегодня?

— Аллен… Я обещала тебе деньги…

— Таисия! Ты что?! По-моему, ты нисколько не похожа на сумасшедшую. Не скрою, твое обещание вскружило нам с Айзеком головы, и мы на какое-то время просто превратились в наивных идиотов, тем более что ты уже перевела огромную сумму на мой счет. Я верну тебе эти деньги! Но вообще-то мне бы хотелось, чтобы ты, когда сочтешь нужным, приехала ко мне в гости и на эти деньги купила бы себе какой-нибудь домик на Ривьере. В Кап-Ферра, например.

— Но зачем тебе это нужно?

— Я бы хотел увидеться с тобой, разве не понятно?

Аллен погладил мою руку и посмотрел мне в глаза. Мне в который уже раз захотелось перед ним извиниться.

— Хорошо, я подумаю, — сказала я, переполненная до глубины души приятным незнакомым чувством, что я кому-то нужна, что меня еще кто-то хочет видеть, кроме тети Жени.

И запоздалое чувство обиды захлестнуло меня: ну почему все сложилось именно так?! Почему какие-то посторонние люди вмешались в нашу с Алленом жизнь? Если бы не этот труп, кто знает, как сложились бы наши отношения?

— А что было бы, если бы не этот чесночный запах? — вдруг расхохотался Аллен. — Мы бы спокойно отдыхали в твоем доме, даже и не подозревая о том, что в одной из комнат такая криминальная бомба!

— Надо было сделать из трупа снеговика, — устало улыбнулась я, поскольку ничего смешного во всем этом кошмаре, конечно, не было. — Как в одной из ваших старых французских комедий… «Трое на снегу» называется, не видел?

— Признаться, нет. Я люблю кино, но не очень-то хорошо в нем разбираюсь. И артистов не всех по именам знаю… Как ты понимаешь, у меня другая специализация. Тая, ну что, может, ты найдешь все-таки где-нибудь рояль или, на худой конец, пианино? Мне так хочется поиграть для тебя!

Я пожала плечами. Встала, неуверенной походкой подошла к стойке бара и обратилась к Сереже, бармену. Спросила, где здесь поблизости может быть рояль или пианино.

— Как где, Таисия Дмитриевна?! — воскликнул он, и я поежилась, услышав это свое официальное имя-отчество. Хотя как еще он должен называть свою хозяйку? — В банкетном зале, в другом крыле ресторана! Между прочим, его летом настраивали. Неподалеку отсюда гостил один джазовый пианист, он часто заходил к нам поиграть. Он и настройщика своего привез. Вы хотите сыграть?

Аккуратно одетый, вышколенный бармен был сама вежливость и услужливость — в самом хорошем смысле этого слова. Его слова порадовали меня. Хотя не скрою, в тот момент мне не очень-то хотелось слушать музыку. И вообще, подумала я тогда, кто знает, как я после отъезда Аллена начну относиться к классической фортепьянной музыке? А если звуки рояля будут ассоциироваться у меня с трупом в гостевой комнате?

Я вернулась к Аллену. Сказала, что в соседнем зале есть рояль. Он прямо-таки просиял. Глаза его загорелись, он вскочил и нетерпеливо затоптался на месте. В тот миг я подумала, что он страстно одержим музыкой, этим волшебством, которое доступно только избранным, и что я, к сожалению, не вхожу в их число. Я — обыкновенная девушка, не музыкант, да и вообще отнюдь не творческая личность. Даже тетя Женя и то знает о музыке гораздо больше моего. Помнится, в нашем родном Воронеже, в крохотной кухоньке, за завтраком или вязанием, она закатывала глаза, слушая лившийся из радиоприемника очередной музыкальный шедевр: «Послушай, Таечка, это же Моцарт!» Несомненно, она гораздо более тонкая натура, нежели я.

Аллен не шел, а прямо-таки летел туда, где его ждал инструмент. Его инструмент! Инструмент, без которого он не мог ни жить, ни дышать. И удивительно, что он продержался почти двое суток без рояля. Я видела, как он на ходу потирал, массировал руки, сжимал и разжимал пальцы, готовился к тому, чтобы прикоснуться к клавишам. Думаю, что уже в те минуты в его голове звучала музыка.

Войдя в пустой зал с накрытыми зелеными скатертями столиками и темной пастью холодного, мертвого в этот час камина, он увидел стоявший в углу небольшой кабинетный рояль черного цвета, метнулся к нему и, изобразив правой рукой характерный жест, словно откидывая полы длинного концертного фрака, сел на стул. Замер. Открыл крышку и с нежностью провел ладонью по матовым тихим клавишам.

— Сен-Санс, вальс-каприс для фортепьяно с оркестром, «Свадебный пирог», опус 76, — счастливо произнес он и взглянул на меня так, будто я была его любимой девушкой, которую он хотел потрясти своим талантом, порадовать превосходной игрой, поразить, удивить, доставить удовольствие. И принялся играть.

И пришло волшебство…

Аллен еще играл, вдохновенно, одержимый страстью, явно соскучившийся по клавишам, когда зазвонил мой телефон.

— Ну и сука же ты! — услышала я знакомый голос — и отключила аппарат.

25

«— Спасибо, что вы меня приняли… Очень благодарен. Понимаю, что вам было нелегко найти для меня время, ведь оно расписано у вас по часам и минутам. Но я — ваш постоянный клиент. Вы так смотрите на меня… Это понятно. Я очень волнуюсь. Очень! Мы о стольких вещах с вами говорили… Но я не послушался ваших советов и сделал все так, как сам счел нужным.

Вот вы тогда сказали: вы не уверены в том, что жена изменяет мне. Что все это — лишь мои домыслы, которые строятся на моем впечатлении от выражения ее счастливого лица. Но я, к несчастью, оказался прав: Людмила действительно изменяла мне. Понимаете, она думала, что ей удалось обмануть меня, что я полный дурак и ничего не пойму. Сначала она попросила меня пристроить к дому этот спортзал с бассейном, будь он неладен! Потом, поняв, что в доме спрятано множество камер, она принялась их искать, и ей это удалось. Она, представляете, залепила их «глазки» жевательной резинкой! Очень оригинально, ничего не скажешь! И в то же самое время по-детски как-то, вы не находите? Она вообще ребенок. Истосковавшийся по любви ребенок. Думаю, ее в детстве недолюбили, а потом, когда она стала моей женой, она продолжала жить в вечном холоде. В душевном холоде. Хотя, повторяю, поначалу у нас были неплохие отношения, мы любили друг друга. Но мне тогда так хотелось ей доказать, что я на что-то способен, что я в состоянии зарабатывать деньги, что я умен, наконец! И я научился делать деньги. Мы стали хорошо жить, Людмила, как мне кажется, была счастлива. Но я постоянно был на нервах, я уже вам рассказывал, как меня подводили мои партнеры, друзья… Как они меня предавали, обманывали, воровали у меня мои деньги… Не знаю, может, это сейчас вообще норма такая — предательство?

Но я стал очень осторожен. Конечно, люди, не знающие меня, могут решить, что у меня паранойя и куча разных других фобий. Ну и пусть! Мне теперь все равно, что обо мне подумают люди. Люди! Да какие они люди после этого?! Они — звери. Ну, вот. Пока я боролся с этими зверями, с этими змеями и крокодилами, и строил свою, пусть небольшую, но крепкую финансовую империю, я потерял здоровье. Вы скажете, что я повторяюсь? Но я не могу об этом не говорить. Я готов об этом кричать! Я сам, вот этими руками, разрушил свою семью. Убил свою любовь. Я своими долгими отсутствиями и невниманием к жене заморозил ей душу и сердце. И это я виноват, что она упала в объятия своего тренера. Жалкая личность! Да никакая он вовсе и не личность, так — мусор! Кроме тела — ничего.

Но она-то, моя голубушка, искала любовь! Я понимаю ее. Мне бы подойти к ней, взять ее, душеньку мою, за руку и сказать ей, что я люблю ее больше прежнего, что я до сих пор желаю ее, но просто не могу физически это ей доказать… Надо было признаться, что я знаю о ее шашнях с Корнеевым, но все ей прощаю, потому что понимаю ее… Но я этого не сделал. Я не знаю, чего я ждал. Да вообще-то ничего я и не ждал. Я просто страдал. Выл в подушку, понимаете?! Она лежала рядом, а я тихонько скулил! Я изнемогал от страсти, я скучал по ней. И она была совсем рядом — и ничего не чувствовала. Можно было вообразить, что мы с ней стали совершенно чужими людьми. Я и сам уже об этом подумывал. Если бы не все то, что с нами обоими произошло…

Она, хитрая такая, стала встречаться с тренером в доме Боровых! Мне уже не требовались камеры: я ставил машину напротив своего дома, но так, чтобы она меня не видела, и спокойно в бинокль наблюдал за ними — за моей женой и ее любовником. Как они после занятий перебираются в дом Боровых. Уверен, что Тая — это хозяйка дома, молодая женщина, недавно овдовевшая… Нестор был хорошим человеком, но тоже очень занятым, как и я… И вообще очень странным типом. Но речь не о нем. Людмила с Корнеевым прятались в той части дома Боровых, где Тая никогда не бывает. Потому что я уверен, что она ничего не знала. Уверен, вы понимаете? Ну не такая она женщина, чтобы пускать в свой дом любовников! Зачем ей это надо?! А Люда… Как она могла так подставлять свою подружку?! И все ради чего? Думаете, ради того, чтобы удовлетворить свою плоть? Нет, Людмила не такая, я знаю свою жену. Она просто искала любви. Но не там… Любовь была совсем рядом, но она меня не замечала.

Она еще с вечера начала что-то готовить. Запекла курицу, из окна сильно пахло чесноком. Маски какие-то делала. Я чувствовал, что она собирается на свидание. Я следил за ней весь вечер, а когда он приехал и посигналил ей, она от переживаний чуть в обморок не упала. Побледнела так! Понимаю… Вы хотите меня спросить — как же я мог все это видеть и слышать, если меня в это время якобы не было дома? Я же вроде должен был находиться в Анталье? Но туда уехал мой родной брат, Вячеслав. Мы не близнецы, погодки, но мы очень похожи. Это он и уехал туда. А я остался и жил в собственном доме, и тоже, как это не покажется вам странно, в комнате для гостей! Дом у нас большой, там легко можно затеряться. А Людмила тогда находилась в таком состоянии, что просто ничего не замечала. Знай она, что я в Москве, вела бы себя иначе. Но я для нее был о-очень далеко, понимаете? Еще днем она бегала в дом наших соседей с сумкой — относила, видно, туда еду, выпивку. Может, постель стелила… А вы можете представить себе мои чувства, когда этот тренер приехал и они, как воры, вышли из дома и отправились к Боровым?! Моя изобретательная жена решила устроить романтический вечер. Ох, да что тут говорить! Мне бы предупредить ее: мол, в доме хозяйка! Ее машины не видно — по той простой причине, что парковку замело снегом и Тая оставила машину на дороге или поставила ее в гараж. Я бы мог сказать, что еще недавно окна в гостиной и кухне в доме Боровых горели, я видел в них мелькавшие тени… Таисия была не одна.

Но я ничего не сказал Людмиле. Я не мог! Ведь я же якобы отсыпался в гостиничном номере Антальи, пил местное красное вино и плавал в бассейне, рассматривал сувениры в местных лавках и глазел на отдыхающих, на соривших деньгами русских домохозяек…

Что я предпринял? Понятное дело, я отправился следом за своей женой и ее любовником. Дверь они, конечно же, за собой не заперли. И я догадываюсь почему. Чтобы можно было в любой момент убежать. Или же им просто было не до того…

Я спокойно вошел в дом, и первое, что я почувствовал, — это запахи. Запахи свежеприготовленной еды. Особенно чеснока.

Я приблизился к двери и прислушался к доносящимся из комнаты голосам. Поначалу там было довольно тихо. Людмила лишь изредка смеялась, но, знаете, так, как-то нервно… Слышался звон посуды, доносилось звяканье вилок о тарелки. Кажется, Людмила произнесла какой-то тост. Я сразу обратил внимание на тон этого мерзавца. Он был капризным, недовольным, он словно насмехался над моей женой, понимаете, над моей женой! Я прижался ухом к двери. Если бы кто-нибудь из любовников (какое же это отвратительное, скользкое слово!) случайно открыл ее, то я упал бы прямо на пол, им под ноги. Какое это было бы зрелище! Цирк, да и только! Вот бы мы все похохотали…

Я слушал. Я весь просто обратился в слух. И когда до меня начало доходить, что говорит этот тренер, я почувствовал, как наливаюсь злобой, ненавистью, самыми отвратительными чувствами, какие только могут жить в душе у человека! И все это произошло после того, как моя сентиментальная, жаждущая любви жена намекнула этому прощелыге, что ей хочется, чтобы ей дарили цветы. Чтобы он ей подарил хотя бы один цветочек. В знак своей любви.

Если бы вы, психолог, психиатр, только услышали, что он обрушил в ответ на голову моей бедной Люси… Вы бы сразу поставили этому подонку диагноз. Ему от нее, оказывается, нужны были только деньги! Он продавал себя моей душеньке, а она ничего не поняла! Не поняла!!! Пожалуйста, дайте мне воды…

Он наговорил ей так много гадостей, он так оскорблял ее, унижал, что она не выдержала. Она буквально отключилась, я это понял, потому что как раз в эту минуту я распахнул дверь. Я хотел, чтобы она увидела меня, обомлела бы, но и обрадовалась тому, что пришел ее спаситель, понимаете? Но она лежала, спрятав лицо в подушку, как мертвая. Этот гаденыш повернулся на звук открывающейся двери, увидел меня, но сказать ничего не успел… Я увидел его округлившиеся глаза, в которых вдруг промелькнуло выражение смертельного страха. Вот, говорят, убийцы не помнят, как все произошло. Дудки! Я все отлично помню! Я схватил бронзовую статую, которая словно специально там стояла, чтобы я сделал… это. И я шарахнул этого гада по голове! Со всего размаху! И ушел, бормоча себе под нос проклятия. Вернулся домой, выпил водки и лег спать. И последней моей мыслью было: хорошо, что камеры видеонаблюдения Люда залепила жевательной резинкой! Как вы думаете, мне надо во всем сознаться самому или подождать, пока они найдут меня?»

26

— Ну что ты ходишь туда-сюда? Действуешь мне на нервы! Сядь и успокойся. Аня!

Аннета резко развернулась на каблуках и плюхнулась в кресло. Ольга, сидевшая напротив сестры, закончила пересчитывать деньги, сложила их в аккуратную стопку, перетянула резинкой и положила на столик. Взяла чашку с остывшим кофе и сделала пару глотков.

— Это ты говорила, что она — полная дура, мол, ее можно раскрутить на бабки, она жалостливая… Вот, смотри, это мои последние деньги! Я просила ее взять меня на работу — она мне отказала. Причем с каменным лицом. Словно видела меня в первый раз! Я столько сделала для ее тетки, как служанка была при ней! Ужас! Таисия твоя — расчетливая черствая особа. Ты посмотри, какую она интригу закрутила! Спровоцировала Завалистую на роман с этим тренером, предоставила ей свой дом для свиданий, потом позвонила ее мужу, тот примчался из Турции и, застав сладкую парочку, прибил любовника своей жены. Все! Конец мелодраме! Гоша в тюрьме — дурак, сам сдался милиции; Людка переехала в свою московскую квартиру, продала их дом Тайке, а та поселила туда свою тетку! Блестящий шахматный ход!

— Нет, кто бы мог подумать, что так все повернется? — Аннета снова вскочила с кресла и принялась расхаживать по комнате. — Это ведь я ее сделала, я! Я научила ее хорошим манерам, научила ее прилично одеваться, вести себя в обществе! Это я привела ее на концерт этого Аллена Рея! А как она разыграла меня и Нестора… Музыка ей, видите ли, классическая понравилась! Да она Моцарта от Пахмутовой отличить не может! Влюбилась в этого пианиста, привезла его сюда, охмурила… Вот что делают деньги!

— Да не охмурила она его, а купила, неужели не понятно?

— Ты думаешь, они поженятся?

— Кто знает? Во всяком случае, живут они вместе, в обществе тоже появляются вдвоем… У нее уже живот на нос лезет, а она никак не успокоится, колесит с ним по Европе, тоже гастролирует!

— Она в своих интервью и не скрывает, что это ребенок Нестора! Кто бы мог подумать, что она была беременна!

— Я говорила тебе, чтобы ты больше не покупала эти журналы? Увидела ее на обложке — проходи мимо, не задерживайся!

— Но как она выглядит, Оля! Даже с животом! Просто фотомодель! А какие интервью она дает! И откуда что берется?!

— Да она и с Павловым не промахнулась! Они на пару такую деятельность развили… Вот, к примеру, что тут пишут: «Госпожа Борова в одном из своих последних интервью заметила, что на сегодняшний день выгодно вкладывать деньги в виноделие: «Мы купили несколько больших виноградников в долине Роны, и Шампани. Ведем переговоры о покупке виноградников в Провансе»…

Аннета схватила сигарету и нервно закурила.

— Mima, vous savez? Allen a l’intention d’être Taisia marié. (Мима, ты знаешь?.. Аллен собирается жениться на Таисии.)

— Charlotte? Oui, je sais. (Шарлотта? Да, я знаю.)

— Comme vous pensez, il sera heureux? (Как ты думаешь, он будет счастлив?)

— Au noeud Cаp Ferrat il ne peut pas être été malheureux… (Жить на Кап-Ферра и быть несчастным невозможно…)

Меня зовут Джейн

1

2009 г., Татищево

Мне снилось, что я еду в поезде и мое сердце стучит в одном ритме с ударами металлических колес о стыки рельсов. Тук-тук, тук-тук… И казалось, что поезд огромный, неестественно огромный, до небес, и что крыша вагона со скрежетом царапает края заледеневших облаков. Потом кто-то подошел ко мне, спящей, и принялся колотить по моей голове металлической палкой: тук-тук, тук-тук. И кровь моя густыми и тяжелыми каплями закапала на железный пол вагона: тук-тук. Потом моя голова затрещала и принялась раскалываться, как гигантское чугунное яйцо, и куски ее отваливались и падали вниз, на промерзшую землю: тук-тук. И боль была просто невыносимой. И позвоночник тоже начал рассыпаться, и косточки с сухим и почему-то тоже металлическим звуком посыпались на пол вагона: тук-тук. А потом мне стало трудно дышать, и проводница, склонившись ко мне, спросила меня:

— С вами все в порядке?

Я открыла глаза. Сначала ничего не разобрала, так было темно и словно все расплывалось перед глазами. Но потом я различила узкое женское лицо, ощутила теплое лимонное дыхание женщины, сладковатый запах лака для волос и снова услышала:

— Вы так стонали во сне… Вы в порядке?

— Да, спасибо, — я едва разлепила спекшиеся губы.

— Сейчас заглядывала проводница, сказала, что через полчаса ваша станция.

— Да? — Тут я почувствовала, что моя голова кружится. Я никак не могла понять, почему в поезде, во-первых, есть проводник, во-вторых, с какой стати ему напоминать мне, что моя станция d’Abernon через полчаса, и вообще, почему я не сижу, а лежу. Не могу припомнить, чтобы поезда юго-восточного направления предоставляли спальные вагоны. Все это означало лишь одно — я все еще сплю, и эта милая женщина, недавно грызшая лимонную корку, мне тоже снится. И что, скорее всего, я прикорнула на своем любимом диване, под пледом, напитавшимся запахом лимона в шкафу, в который я не так давно положила саше с лимонными корками. Лимонные корки… При чем здесь они, не понимаю.

Мне надо было подняться, но сделать это я почему-то не могла. Все болело и ныло. Возможно, у меня была температура. Я сделала несколько попыток, но смогла лишь поднять голову. Остальное тело словно окаменело и не слушалось. Видимо, сон продолжался, и я никак не могла проснуться.

— Девушка, поднимайтесь уже, а то проспите! — Я снова услышала этот участливый голос.

— Я не могу, — я приняла условия этого странного сна. — У меня не получается.

— Вы на каком языке говорите?

— Как на каком… — смутилась я. — На своем, родном. А что? По-моему, мы отлично понимаем друг друга…

Вспыхнул свет. Я увидела над собой взлохмаченную голову. Сонное лицо, полные недоумения глаза.

— Вот, видите? Она не поднимается, хотя поезд с минуты на минуту прибудет на станцию, — говорила женщина, уже обращаясь к кому-то, кого мне пока не было видно. Потом, правда, появилась примятая шапка белокурых кудрявых волос. Синий форменный пиджак.

— Девушка, поднимайтесь! — Блондинка оказалась бесцеремонна, она принялась расталкивать меня.

Я замотала головой. Попыталась возмутиться и наконец проснуться!

— Что вы себе позволяете! Сейчас я встану!

— Вот, вы слышали? На каком языке она говорит, на английском?

— Да вроде… Иностранка… Надо же, а выглядит, что наша бомжиха… Я давно на нее внимание обратила. Может, у нее что с головой?

— У меня все в порядке с головой, — огрызнулась я, сделала усилие и приподнялась на локте, потом подтянула и остальное тело, поднялась, села и поняла, что я сижу на верхней полке. Я не знала, где я и почему еду в этом странном, фантасмагоричном поезде.

— Давай-давай, быстро… Тебе что, плохо?

— Ну, да… Все болит…

— Смотрите, она какая-то бледная, и волосы седые, а лицо молодое. И кровь, видите, запекшаяся на виске…

— Думаете, надо позвать милицию?

— Вот еще! Сейчас выйдет, и все. Нет человека — нет проблемы.

— Вы что?!

— Послушайте, что вы обо мне говорите в моем же присутствии? Где вас воспитывали? — Возмущению моему уже не было предела.

Да, у меня все болело, это верно, а еще меня колотило. В голубоватом неуютном свете, который заливал все пространство вокруг меня, я разглядела свои мятые и какие-то грязноватые на вид джинсы. Да и свитер был колючим, толстым, неуютным. Почему я не в одном из своих любимейших кашемировых свитеров?

— Вы кто — иностранка? — спросила меня участливая женщина. — Вы хотя бы понимаете, что мы говорим?

— Конечно! — воскликнула я.

— Мы вас не понимаем… Ну же, где ваш багаж? Где вещи?

— Я не знаю…

Я оглянулась в поисках моей сумочки, но ничего не нашла. Ни на серой постели, ни внизу, на столике.

— Я не знаю, где моя сумочка.

— Вы что-нибудь поняли? — обратилась проводница к моей соседке по купе.

— Нет, не поняла. Как же так — багажа нет?! А что на билете-то написано, кто она? Фамилия русская?

— Да нет у нее билета, — отозвалась проводница. — Я так ее взяла… Она сказала — до Татищева. Слышите, гражданка?! Вы же сами сказали мне, что вам до Татищева, вот и выходите.

Я не понимала, что она говорит. Вернее, понимала, да только это последнее слово было мне незнакомо.

— Послушайте, вообще-то я редко езжу на поезде, у меня есть машина… Мне надо домой. Срочно.

— Что она говорит?! Давайте уже поможем ей выйти из поезда.

Они подхватили меня под руки (сон продолжался, и меня это начало уже раздражать!), вывели в ледяной, продуваемый пронизывающим ветром тамбур и держали меня крепко за руки, словно я могла сбежать.

— Послушай, малахольная, деньги-то у тебя есть? — спросила блондинка, глядя на меня, как мне показалось, даже с каким-то отвращением.

— Конечно, есть… К чему такие идиотские вопросы?!

— Опять каля-маля… ничего не разобрать. А где вы живете? Можете назвать хотя бы свой адрес? Ад-рес!!!

— Конечно! — Я подумала, что во сне можно, ничем не рискуя, назвать место, где ты живешь. — В графстве Суррей, в Кобэме!

— По-моему, она не в себе…

— Может, довезем ее до конечной станции, а потом передадим в линейный отдел, а? Здесь, в Татищеве, ночью она замерзнет, подхватит воспаление легких.

Я не поняла, что это — линейный отдел. Я вообще ничего не понимала.

— У тебя родственники есть? Тебя кто-нибудь ждет?

Я не знала, что ответить. Дядя Мэтью умер в прошлом году. И какое им дело до моих родственников?

Я попала в какой-то кошмар и никак не могла высвободиться, выкарабкаться.

Поезд со свистом и скрежетом остановился.

— Стоянка две минуты, — сказали мне в спину и помогли сойти с высоких и крутых ступенек. Я спрыгнула на асфальтовое покрытие длинной, тянущейся вдоль железнодорожного полотна дорожки, оглянулась. Из спящего поезда больше никто не сошел. И в поезд тоже никто не поднялся. За мной захлопнули тяжелую металлическую дверь, и, как мне показалось, поезд тотчас же тронулся.

Я оставалась стоять одна на незнакомой мне станции. Без багажа. В продуваемом свитере и джинсах. Мне хотелось одновременно и есть, и пить, и прилечь где-нибудь, чтобы согреться.

Я сунула руку в карман и нащупала деньги. Достала, посмотрела, прочитала: сто рублей. Что это значит? И что в России (несложно было понять, что мой сон забросил меня в далекую Россию) можно купить на целых сто рублей? Может, в этом поселке или деревне найдется для меня недорогая гостиница с теплой водой?

Я побрела по дорожке, перешла железнодорожные пути, ярко освещенные станционными огнями, приблизилась к небольшому строению, на котором крупными буквами было написано: «Татищево». Что дальше? Открыла дверь, вошла. Там было намного теплее, в этом пустом зальчике. Окошко кассы было прикрыто дощечкой, мол, закрыто. В одной из стен была небольшая ниша, в глубине которой мирно спала старая рыжая кошка, вероятно, считающая, что станция — ее родной дом.

Воспользовавшись тем знанием, что это все же сон, я спокойно устроилась на жесткой деревянной скамье, поджала под себя ноги, сунула под щеку кулак и уснула. Сон во сне.

2

2009 г., Саратов

— Глаша, это я, Валентина. Ты извини, что я звоню тебе посреди ночи. Но, думаю, если бы с тобой произошло то, что произошло час тому назад со мной, ты тоже бы как-то среагировала. Алло, Глаша, ты слышишь меня?

— Да, слышу, — проговорила Глафира сонным голосом. — Валя, что еще случилось?

— Я только что вернулась из Москвы. На поезде.

— С приездом.

— Послушай, может, я к тебе заеду? Все равно ведь спать не дам… История уж больно интересная.

— Ладно, приезжай. Все равно уже проснулась.

— Извинись за меня перед Адамчиком.

Валентина тихонько постучалась в дверь (не позвонила, чтобы не разбудить Адама) спустя четверть часа. Так быстро, значит, взяла такси. У самой никогда лишних денег нет, а она раскатывает на такси, подумала Глаша, на ходу запахивая пижамную куртку и зевая. Валентину она любила всей душой. Милая, симпатичная девушка, помощник декоратора в местном драмтеатре. При каждом удобном случае старается куда-нибудь поехать, как она говорит, посмотреть мир. Но дальше Москвы и Питера судьба ее еще никуда не закидывала. Прирожденный волонтер. Ходит в родильный дом, помогает бесплатно, моет полы, драит унитазы, даже соки покупает на собственные деньги тем беременным женщинам, которых никто не навещает. Ангел, а не девушка. Таких мало. Однажды, помогая одной пьяной женщине ночью, Валентина решила взять ее к себе домой, пустить переночевать, да влипла в историю с наркотиками. Лиза Травина, адвокат, у которой работала Глафира, помогла ей выбраться из этого пахнувшего большим сроком дела с наименьшими потерями. Так и познакомились.

Так случилось, что Валентина, сама того не ведая, подкидывала Лизе новые дела. Но от комиссионных всегда отказывалась. Говорила, что деньги — это не цель, что она просто хотела помочь человеку.

Вот и сейчас наверняка принесет на блюдечке какое-нибудь новое дело. Вот только обрадуется ли Лиза?

Елизавета Сергеевна Травина, помимо адвокатской деятельности, активно занималась расследованием разного рода дел, начиная от пропажи людей и заканчивая убийствами.

Глафира пригласила Валентину, невысокую хрупкую девушку с длинными кудрявыми волосами, в легкой курточке и джинсах, в кухню, усадила, поставила греться чайник.

— Ну, путешественница, рассказывай, что случилось в этот раз? Надеюсь, не с тобой?

— Нет, не со мной. Понимаешь, я ехала в купе, на верхней полке. Крепко спала, а потом проснулась от голосов. Разговаривали три женщины. Две — на русском языке, одна — на чистейшем английском. Одна русская — соседка по купе, милая на первый взгляд женщина. Вторая — проводница. По-моему, сука страшная и совершенно бесчувственная. А третья… даже и не знаю, что тебе сказать. Когда мы в Москве вошли в купе, она была уже там, лежала к нам спиной на верхней полке, думаю, спала. Не видела, чтобы она куда-нибудь выходила. Так вот. Подъезжаем мы к Татищеву, знаешь, это уже перед Саратовом, ночь, как ты понимаешь, и я просыпаюсь от того, что моя соседка по купе будит эту девушку, говорит, что проводница заглядывала…

Глафира слушала спросонья Валентину, и ей казалось, будто бы она сама едет в этом купе. Тук-тук-тук… И все так мрачно, сонно, непонятно… Ей словно передалось настроение Валентины в тот момент, когда ту разбудили женские ночные голоса в купе.

— И что?

— Да то, что, во-первых, оказалось, что девушка не владеет русским языком, во-вторых, она словно понятия не имеет, почему она едет в Татищево, она была как будто потрясена этим названием, смотрела в полном недоумении на проводницу. Кроме того, у нее не было багажа. Никакого. Даже дамской сумки. И одета она странно. Джинсы и толстый свитер. Ничего женственного. Еще у нее седые волосы, и это при совсем юном, но изможденном лице. Очень странное выражение лица. Английская речь, можешь мне поверить. Ах, да, вот что еще. Они буквально выставили ее из поезда в Татищеве. Оставили одну ночью на перроне. Удивлюсь, если ее кто-то там ждет.

— Но почему? Это ее личное дело, к кому ехать в Татищево и нужен ли ей багаж.

— Но выражение лица!

— И что же выражало ее лицо? — Глафира вдруг поймала себя на том, что на этот раз история пассажирки с московского поезда ей почему-то совершенно не интересна.

— Удивление. Недоумение, потрясение, растерянность, страх и даже панику! Ах, да, еще кровь на виске. И руки у нее, мне показалось, какие-то… Как бы это сказать. Они не то что давно не видели маникюра, они вообще… Запущенные, потрескавшиеся, с обломанными ногтями.

— И это ты успела разглядеть ночью, когда ее разбудили?

— Нет. Я «любовалась» одной ее рукой, когда она слегка так свисала во время сна девушки.

— Ты думаешь, что она не собиралась в Татищево?

— Возможно. Еще я слышала, что у нее нет билета. Проводница сама сказала этой, другой пассажирке, которая будила «англичанку», что сама взяла ее и что якобы девушка сказала, что ей до Татищева. Я вот сейчас думаю, может, она произнесла что-то другое, а проводница не поняла? Может, по пути были станции с похожим названием, где ее ждали?

— Валя, что ты хочешь от меня?

— Сейчас, подожди… Я же не сказала тебе самого главного. В один прекрасный момент ее спросили, может ли она назвать адрес, где живет, и я еще подумала тогда, что какой смысл задавать ей вопросы, если она ничего не понимает. И тут вдруг эта девушка, словно поняв вопрос, ответила следующее. Слушай внимательно. В графстве Суррей, в Кобэме! Или что-то в этом роде.

— Но на английском слово «графство» звучит иначе.

— Вот! Вот и я о том же! Мне показалось, что эта девушка ответила уже на русском. Или смеси языков. Да она вообще еле языком ворочала. Глаша, поедем в Татищево. Я уверена, что она там, сидит себе где-нибудь на станции и недоумевает, как она там оказалась. Еще я почему-то думаю, что у нее нет денег. С ней что-то произошло. Она не в порядке. Ей надо помочь.

— Значит, предлагаешь прямо сейчас поехать в Татищево?

Глафира с тоской взглянула на подругу.

— Мне утром к Лизе.

— Да я все понимаю. Ну, хочешь, я сама позвоню ей сейчас и все объясню?

— Вот уж не надо. У нее вчера был очень трудный день. Два заседания суда, причем все дела невероятно трудные, потом юбилей одного коллеги… Она очень устала и сейчас спит без задних, как говорится, ног.

— Глаша, пожалуйста, поедем.

— Хорошо. Не знаю почему, но мне тоже стало жаль эту девушку. Дуры мы с тобой, Валя. Ненормальные. Думаю, Адам мне непременно скажет об этом, когда узнает, где и с кем я провела ночь. Подожди, я сейчас оденусь. Там как на улице, холодно?

— Для майской ночи — очень даже. И ветер. Да, если можно, возьми с собой какую-нибудь куртку для этой девушки. Думаю, что она сейчас там, на станции, мерзнет.

— А если ее там не окажется? Вдруг она нашла гостиницу или ее кто подобрал? Или все-таки встретили?

— Тогда я буду у вас в офисе целый месяц мыть полы и заваривать чай. Бесплатно, разумеется. Еще машины ваши буду мыть.

— Понятно. Значит, надо ехать.

Войдя в спальню, Глаша склонилась над спящим мужем:

— Адам… Мне надо уехать.

— Куда? — сонным голосом спросил он. — Глаша, что случилось?

— Нет, ничего пока не случилось. Просто надо проверить одну информацию. Возможно, одной девушке требуется помощь. Валя приехала, понимаешь? Не могу ей отказать. У нее просто нюх на такие вещи.

— На какие — такие? — поморщился Адам, поймал руку Глаши и потащил ее к себе. — Глафира, на улице ночь. Там не подождут?

— Она говорит, что нет. Адам, я поеду. Во всяком случае, чтобы потом ни о чем не жалеть.

— Хорошо. Если что — звони.

— Где ключи от машины?

— В кармане джинсов.

— Адам, я люблю тебя. — Глаша поцеловала мужа, открыла шкаф и принялась одеваться.

— Знаешь, у меня тоже так было… — рассказывала Глафира уже в машине. Они неслись по ночному городу, пролетая перекрестки, освещаемые всполохами оранжевых огней светофоров, на их пути встретилось всего лишь несколько машин. — Тоже вот так ехала в поезде, кстати, в московском, и в купе была девушка. Мне еще показалось, что она баскетболистка, она едва умещалась на верхней полке, колени подогнула чуть ли не к подбородку. И тоже лежала к нам спиной, мы, ее соседи по купе, так и не увидели ее лица. Спала всю дорогу. Думаю, что она просто устала. Утром, когда подъезжали к городу, она поднялась, сходила в туалет, пришла умытая, распространяя вокруг себя запах зубной пасты и мыла. Симпатичная девушка, в дорогом спортивном костюме. Посвежевшая, выспавшаяся.

— Ну, эту-то нашу девушку спортсменкой назвать трудно. Да и выглядит она так, как если бы с ней произошло что-то нехорошее. Понимаешь? Говорю же, рано поседела, вся какая-то неприбранная, с пятнами крови на виске. Может, и на одежде, я же не видела… Вот точно память ей отшибло. И она бредила. Знаешь, я читала однажды, еще в детстве, как одна женщина, когда у нее поднялась высокая температура, вдруг принялась бредить на непонятном языке, предположим, греческом, хотя никогда им не владела. Позже выяснилось, что, когда она была моложе, она работала прислугой у одного профессора, который разговаривал на греческом. Каким-то участком мозга женщина запомнила слова.

— Это ты к чему? — Глафира не отрывала взгляда от дороги. Перед тем как услышать ответ Валентины, подумала, что напрасно не сообщила Адаму, куда именно они отправляются. — Девушка тоже говорила на непонятном языке?

— Глаша, ты меня совсем не слушаешь. Она говорила на английском. И, как мне показалось, чисто. Но я не англичанка, мне трудно судить. И в то же самое время у меня было такое ощущение, словно она понимает то, что ей говорят на русском. Вот так.

— У тебя ведро есть?

— Какое еще ведро?

— А тряпка?

— Глафира!

— Думаю, ты не месяц, а все два будешь мыть полы у нас в офисе, — проворчала Глаша. — Хоть бы там какой-нибудь буфет, что ли, был… Так кофе хочется.

Проехав основную часть пути, свернули направо и покатились в сторону железнодорожного переезда. Через пять минут машина остановилась неподалеку от здания станции. Все вокруг плавало в сиреневой предутренней дымке. Татищево еще не проснулось.

— Господи, как тихо… — Глаша вышла из машины и сладко потянулась, расправляя затекшие мышцы. — Ну, давай, показывай свою «англичанку».

— Глаша, я и так нервничаю! Хоть бы она была здесь… — Валентина открыла дверь и вошла. Кошка, дремавшая в стенной нише, поднялась, вытянув лапки, и тоже потянулась, зевнула, показывая розовость язычка и беленькие зубы. После чего снова улеглась на свое место и прикрыла глаза, каким-то внутренним чутьем понимая, что опасности нет.

На скамье лежала девушка. На боку, свернувшись в клубок. Старые растоптанные кроссовки, грязные джинсы, толстый свитер, спутанные волосы неопределенного цвета с седыми прядями. В точности такая, как и описывала ее Валентина.

— Вот, это она! — с гордостью воскликнула Валентина. — Ну, что я говорила? Ее никто не встретил!

Глафира подошла и осторожно тронула девушку за плечо.

— Она совсем холодная…

3

2009 г., Татищево

Не припомню, чтобы мне еще когда-либо было так худо. Меня обуревали желания, одно нереальнее другого. Искупаться, выпить горячего чая, надеть свою привычную и, главное, чистую одежду, и не менее важно — оказаться уже дома, вынырнуть из этого длящегося, как мне казалось, целую вечность кошмара.

Сколько уже может сниться этот вокзал — не вокзал, станция — не станция и эта кошка — не кошка. Еще подумалось почему-то, что хорошо все же иметь шерсть. Тогда никакой одежды не нужно. Да и багажа тоже. И денег. Правда, если у тебя, у кошки, есть хороший хозяин.

Я слышала, как скрипнула дверь. По логике вещей, это должны были быть полицейские, которые растолкают меня и выпроводят из этого странного места в полицию. Или просто выгонят на улицу. Мол, нечего таким, как я (а я знала, что выгляжу самым преотвратным образом), спать на вокзале.

Я снова услышала женские голоса. Почувствовала, что ко мне подошли совсем близко, потом даже тронули за плечо.

— Она совсем холодная, — услышала я над самым ухом и повернулась, чтобы посмотреть, кто меня трогает.

Увидела двух девушек. Тоненькую, с испуганными глазами, и полную, просто-таки округлую молодую женщину, внимательно меня рассматривавшую.

— Она жива, слава тебе господи, — произнесла та, что тоненькая. И, уже обращаясь ко мне: — Как вы себя чувствуете?

— Ужасно, вот как, — сказала я чистую правду.

— Глаша, ты слышала? Она говорит на английском! — И снова обращаясь ко мне: — А вы по-русски понимаете?

— Конечно, понимаю… — ответила я уже на русском. На таком, за который в Кембридже мне ставили довольно высокие баллы.

— Глаша, — прошептала в каком-то восторге девушка, — она и на русском может! Так это же отлично!

— Вы кто? — спросила я, понимая, что со мной происходит что-то непонятное и что все это — не сон.

— Меня зовут Глафира, — ответила мне приятным голосом пышнотелая молодая женщина в вязаном белом свитере. Очень чистом, подумалось мне, находящейся в очень странном состоянии нечистоты и холода. — А это — Валентина. Вы ехали с ней в одном купе, в поезде. Ей показалось, что вам требуется помощь. И вот мы здесь. Возможно, мы вмешиваемся в вашу частную жизнь…

— Подождите. Я сама ничего не могу понять…

— Пожалуйста, переключитесь на русский, — попросила меня та, что звалась Валентиной.

— Да уж, так будет легче общаться, — улыбнулась Глафира. — Я, конечно, неплохо училась в школе, но говорю на английском медленно и с жуткими ошибками. Так что ваш беглый…

— Извините. Да, конечно.

Я и сама понимала, что говорю со страшным акцентом, но это было все же лучше, чем болтать на родном, английском. Так, во всяком случае, была надежда, что меня поймут.

— Можно полюбопытствовать, что вас привело в… э… Татищево? — спросила Глафира.

Я еще раз взглянула на них, пытаясь понять, не аферистки ли они и что им вообще от меня нужно. Но, с другой стороны, в том состоянии, в котором я находилась, вряд ли стоило требовать аудиенции с английскими дипломатами. Да еще на станции Татищево!

— Я понятия не имею, что это за станция… — честно призналась я. Да оно и так ясно было. Если бы у меня здесь было дело или меня кто-то ждал, вряд ли меня обнаружили бы спящей на вокзальной скамье.

— Ну, что я говорила? — чуть ли не обрадовалась Валентина.

— Послушайте, может, здесь есть какое-нибудь приличное заведение, где мы бы могли спокойно поговорить, выпить кофе? — спросила Глафира. — Что-то не нравится мне здесь…

— А уж как мне не нравится, — согласилась я с ней.

— Нет здесь ничего подобного, можете даже не искать. Тем более в пять утра. Вы что?

— Предлагаю поехать домой, — вздохнув, сказала Глафира. — Я вижу, что вам требуется помощь. Вы и промерзли, и помыться не мешало бы, да и одеться потеплее… Хоть и май месяц, но ночью и утром вот холодрыга.

— Что? — не поняла я.

— Очень холодно, — извиняющимся голосом пропела Валентина. — Ну, так как? Поедете с нами?

— Если у вас дома есть горячая вода и горячий чай, то поеду, — ответила я и с трудом поднялась со скамьи.

Толстушка со звучным именем Глафира уселась за руль. Валентина же усадила меня рядом с собой на заднее сиденье «Мерседеса». И мы поехали. Незнакомый поселок, незнакомая дорога, унылый пейзаж. К несчастью, я никак не могла вспомнить, каким вообще образом оказалась в России.

— Что с вами произошло? — спросила Глафира. — Вы помните, как вас зовут и каким образом вы оказались в Татищеве?

— Меня зовут Джейн Чедвик, — ответила я с готовностью, словно давно уже ждала этот вопрос. — И я не помню, каким образом оказалась здесь. Вернее, я помню, как меня несколько часов тому назад…

— Почти три часа назад, — подсказала мне Валентина.

— …три часа тому назад высадили из поезда здесь, на этой станции. Поначалу я подумала, будто бы мне все это снится. Но теперь-то я понимаю, что это не так.

— Это хорошо, что вы помните свое имя, — заметила Глафира. — И где вы живете? Помните?

— Да, я все отлично помню! В Кобэме! В графстве Суррей! Это всего-то в сорока километрах от Лондона.

— У вас есть документы?

— Нет, — призналась я. — Ни документов, ни денег.

— Когда вы в последний раз были дома?

— Я отлично помню мой день рождения — 15 апреля.

— Где вы его праздновали?

— Нигде. Дома, в Кобэме. Я слушала музыку, испекла себе миндальные пирожные… Все было хорошо.

— Вы помните домашний телефон? Или номер телефона ваших близких?

— Последний мой родственник, дядя Мэтью, умер в прошлом году. От старости. Он был прекрасным человеком, и я его очень любила. Иногда мне кажется, что он до сих пор жив, просто забывает мне послать открытку с Рождеством или днем рождения… Так вот. У меня нет такого человека, которому я бы могла позвонить, понимаете?

— Вы серьезно?

— Вполне.

— Но каким-то образом вы оказались здесь, значит, это нужно было либо вам, либо тем, кто задумал вас обмануть или вообще погубить, — говорила, глядя на дорогу, Глафира. Она время от времени тяжело вздыхала, как если бы сама очнулась без документов и денег на незнакомой станции. — Очень странная история… Постарайтесь вспомнить, что могло вас привлечь в Россию. Трудно представить, что вас насильно усадили в самолет, так ведь? Значит, вы сами приняли решение полететь в Россию. Но причина-то должна быть довольно веская, постарайтесь вспомнить, какая именно.

— У меня кузен в России, — ответила я. — Знаю только, что его зовут Юрий, что живет он в Москве. Но адреса я его не знаю.

— Каким образом вы общались с ним?

— По Интернету.

— Адрес сумеете вспомнить?

— Понимаете, вот если бы у меня под рукой был мой компьютер, то там автоматически всплыл бы его электронный адрес, думаю, вы понимаете, о чем я… А вот так, вспомнить последовательность букв… Нет, не думаю, что смогу.

— А попасть в свою почту с чужого компьютера сможете?

— Думаю, что смогу. Хотя ни разу не пробовала.

— Фамилию своего кузена… Так. Стоп. Кузен. Кузен — это двоюродный брат. Вы хотите сказать, что ваши родственники — дядя или тетя — русские?

— Сестра моей мамы вышла замуж за русского и переехала в Москву. Юрий — ее сын.

— А ее фамилию, адрес или телефон можете вспомнить?

— Да, конечно. Фамилия ее Александрова. Зовут Эстер.

— Понятно. Александровых в Москве, я думаю, миллион, однако имя Эстер встречается не так часто. Надеюсь, она жива?

— Во всяком случае, Юрий не писал о ее смерти.

— Вот и хорошо. Сейчас приедем, вы придете в себя, отоспитесь, и после этого мы поможем вам отыскать ваших русских родственников… Знаете, Джейн, своему спасению вы обязаны вот этой девушке, Валентине. Если бы не она, вы бы так и остались на этой станции. И неизвестно, что было бы с вами, если бы вас обнаружила милиция.

— Спасибо, — я пожала руку Валентине, которая просто-таки светилась от счастья.

Меня привезли в большой и какой-то серый город. Неизвестный мне Саратов. Возможно, таким неприветливым он мне показался в бледном утреннем свете. Или же я чувствовала себя так, что все вокруг казалось мне серым. Наброшенная на мои плечи куртка не спасала. Меня буквально колотило от холода.

— Все, приехали.

Мы оказались на мрачноватой улочке с серыми домами. Парадное крыльцо одного из двухэтажных отреставрированных особняков в серо-белых тонах было освещено подвешенным над козырьком фонарем.

Глафира с хозяйским видом достала из сумки ключи и отперла двери.

— Прошу вас, Джейн, проходите.

— Это ваш дом?

— Нет, это скорее офис, но случается, мы здесь и живем. Во всяком случае, моя хозяйка, Елизавета Сергеевна Травина, сделала все, чтобы этот офис больше походил все же на комфортную теплую квартиру.

— А чем вы занимаетесь со своей хозяйкой?

— Да… чем придется, — пожала своими пышными плечами Глафира.

— Надеюсь, меня здесь не разрежут на кусочки, а мои органы не отправят на трансплантацию? — мрачно пошутила я, отлично понимая, что, доверившись этим двум молодым женщинам, я все равно рисковала.

Глафира не обманула, когда сказала, что офис похож на нормальное жилище. Повсюду ковры, красивая мебель, бронза, картины.

— Сейчас я провожу вас в ванную комнату, потом, если вы не против, мы пригласим врача, который осмотрит вас.

— Хорошо. Но я должна напомнить вам, что у меня при себе только сто ваших, русских, рублей. И я понятия не имею, сколько это фунтов.

— Два фунта, — ответила Глафира. Она уже кому-то звонила. — Лиза? Это я. У нас гостья. Из Англии. Судя по всему, у нее частично повреждена память. Мы с Валей привезли ее сюда, к нам. Ей требуется врачебная помощь. Сейчас она отправится в ванную комнату, потом мы ее накормим… Хорошо, позвони доктору. Ждем.

Ванная комната, ванна, уже наполовину наполненная горячей водой… Вот о чем я мечтала все последнее время.

— У вас что-нибудь болит? — участливо спросила меня Валентина, помогая мне раздеться.

— Да, признаться, у меня почему-то болит все.

Я с трудом стянула свитер, под которым оказалась грязная майка. Джинсы и вовсе словно окаменели от грязи. Мне было так стыдно перед этой чистенькой девушкой, что я попросила ее выйти из ванной.

— Извините… Просто я хотела помочь. У вас на виске кровь… и на волосах… Кто вас ударил? Или вы сами упали, ударились? Не помните?

Я не помнила. Перешагнув через ворох грязной одежды, я забралась в ванну, окунулась с головой в горячую воду и замерла. То же самое я любила проделывать в своем родном доме, когда, наработавшись в саду, утомившись и даже промерзнув, согревалась в своей ванне. Мне вдруг показалось, что, вынырни я сейчас, я снова окажусь у себя, в своей собственной ванной комнате, где напротив меня будет большое овальное зеркало в белой резной раме. Запотевшее, на котором можно будет нарисовать смешных человечков…

Я вынырнула, но никакого зеркала не увидела. Лишь стену, выложенную бирюзовыми кафельными плитками. Провела руками по волосам. Они показались неестественно шершавыми, как если бы их облили воском. Я не помнила, когда последний раз мыла голову. Осмотрела тело. Ноги, руки, бедра, живот, плечи — все было в синяках и кровоподтеках. Кто меня бил и за что? Да ко мне в жизни никто пальцем не притронулся, не говоря уже о том, чтобы ударить! Где я была? Что со мной произошло за тот месяц, который буквально выпал из моей памяти.

К двери время от времени подходили то Валентина, то Глафира, они спрашивали, не нужно ли чего.

Я отвечала, что все в порядке, и продолжала в который уже раз поливать волосы шампунем и намыливать тело. Когда же я почувствовала, что смыла с себя всю грязь, мне пришлось вылезти из ванны, слить почерневшую воду с клочьями серой пены и снова наполнить ее чистой водой. Горячая вода согрела меня, но и сделала совсем слабой. Я едва выползла из ванны, вытерлась насухо и набросила приготовленный для меня толстый махровый халат. После чего завернула волосы в полотенце, сделав тюрбан, и, пошатываясь, вышла из ванной комнаты.

Глафира подхватила меня на пороге и отвела в комнату, где на кожаном диване для меня была приготовлена постель. Устроившись на подушках, я лежала, медленно приходя в себя. Голова кружилась, от голода тошнило. Глафира принесла горячий бульон.

— Это из ресторана. Свежий куриный бульон. Вот хлеб.

Через несколько минут принесла жареную курицу, потом — чай с малиновым вареньем. Вот уж никогда бы не подумала, что я когда-нибудь буду испытывать такое страшное чувство голода. Однако я старалась соблюдать приличия и ела медленно, аккуратно, сдерживаясь, чтобы не наброситься на еду как сумасшедшая и не начать есть руками!

А потом, и сама не знаю как, я уснула.

4

2009 г., Саратов

— Что с ней? — спросила Лиза недовольным тоном, какой бывает у человека, которого отвлекли от более важных дел, чем то, ради которого он пришел. — Амнезия, что ли?

Она, вся в шелках и на тоненьких шпильках, решительным шагом вошла в большую комнату, служившую им с Глафирой одновременно приемной, кабинетом и гостиной, уселась за свой большой письменный стол, на котором аккуратными стопками (усилиями Глаши) лежали пачки документов, толстые справочники и книги по юриспруденции, тряхнула своими длинными волосами, достала из сумочки пачку легких дамских сигарет и закурила.

— А… Валя? Привет.

Валентина с растерянным видом готова была сделать книксен, лишь бы задобрить Лизу. Она уже успела себя почувствовать виновной в том, что привлекла к своему делу такого серьезного и занятого человека, как Лиза.

— Валя, да расслабься ты, думаешь, не вижу, как ты напряглась? Девочки, давайте по порядку.

Начала Валентина, ее рассказ продолжила Глафира.

— Все как-то туманно, непонятно… Здесь помню, — Лиза провела пальцем по правой части своей прически, — здесь — не помню (по левой).

— Что же это получается? Что англичанка, молоденькая девушка, как я понимаю, зовут Джейн Чедвик, месяц тому назад отметила свой день рождения в городке Кобэм, по сути, в пригороде Лондона, причем отметила его в полном одиночестве, если не считать миндальных пирожных, после чего в ее памяти образовался провал. И вот во время этого провала она каким-то немыслимым образом оказалась в России, в поезде, следовавшем из Москвы в Саратов, откуда ее и высадили, как бы по ее же просьбе, в Татищеве. И все бы ничего, если бы она выглядела так, как и должна выглядеть англичанка, имеющая свой дом и владеющая русским языком на базе Кембриджа… Однако по вашему рассказу я поняла, что она избита, ограблена, что у нее нет ни документов, ни денег…

— Ты доктора позвала? — спросила Глаша.

— Да.

— Кофе хочешь?

— Хочу.

Глафира отправилась на кухню готовить кофе.

— Так жалко ее, — сказала Валентина, — вся избитая… Может, ее даже изнасиловали. Не знаю, она ни о чем таком и не заикалась. Может, стеснялась. Но постоянно твердила, что у нее все болит. Да, вот еще что. У нее есть кузен — Юрий Александров, это сын ее родной тетки Эстер.

— Ну, вот, уже теплее.

— Только адреса она не знает, а Александровых в Москве, сама понимаешь сколько…

— Не думаю, что много женщин по имени Эстер. И что, думаешь, стоит этим заняться?

— Да я уж и не знаю…

— Хорошо, посмотрим.

Вернулась Глафира с подносом, на котором стояли три чашки кофе, кувшинчик с молоком и вазочка с печеньем.

— А я хотела сегодня отоспаться. Знаете, я вдруг поняла, что неправильно живу, — задумчиво произнесла Лиза. — Что занимаюсь устройством чужих жизней, кого-то вытаскиваю из тюрьмы, кому-то помогаю, наоборот, туда не попасть. Ищу людей, провожу много довольно-таки странной работы, чтобы помочь разыскать убийцу или насильника. И что в конечном итоге?

— Лиза, что за пессимизм! — воскликнула Глаша. — Тебя послушать, так ты жалеешь о том, что спасла стольких людей!

— Да я не об этом.

— Значит, Гурьев… — вздохнула Валентина. — Понятно.

Дмитрий Гурьев, коллега Лизы, еще весной намеревался жениться на ней, и были сделаны последние приготовления к свадьбе, как вдруг у него появился один таинственный клиент, который заставил Диму отправиться по делам в Марокко. С тех пор они с Лизой общались только по Интернету. Вроде бы и не поссорились, но и о свадьбе как-то забылось. Все, кто знал Лизу, переживали за нее и сочувствовали ей.

— Он вчера, например, — оживилась Лиза, — вообще не вышел на связь! Я проторчала перед компьютером битых два часа, у меня уже глаза слипались, а он так и не вышел.

— Успокойся, Лиза, ты же прекрасно знаешь, что у него там, в Марокко, дела. Что он денежки зарабатывает.

— Да я сама ему денег заработаю, только бы он поскорее вернулся. Если бы вы только знали, сколько раз я примеряла свое платье… Мне кажется, еще месяц-другой, и я его подарю какой-нибудь своей подружке.

— Жаль, что я уже замужем и мне это не грозит, — засмеялась Глафира, хрустя печеньем. — Хотя ради такого платья можно было бы развестись и снова выйти замуж.

Раздался звонок — пришел доктор. Немолодой, суховатый мужчина в светлом костюме и с саквояжем. Шапка седых волос, крупный нос, очки в золоченой оправе. Если бы актера готовили на роль доктора, то одели бы его именно так и загримировали тоже. И даже очки подобрали примерно в такой же интеллигентной оправе. Словом, настоящий доктор, которому хочется доверить все свои болезни и тайны.

— Доброе всем утро, — произнес он, пытаясь улыбнуться открывшей ему Глафире. — Надеюсь, Глашенька, помощь требуется все же не тебе? Ты, надо сказать, чудесно выглядишь. И кожа у тебя словно персик…

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, проходите, пожалуйста. И спасибо за комплимент. А что касается моей кожи, так это от масла…

— От какого? — Он, склонив голову набок, продолжал внимательно рассматривать ее.

— Сливочного, Виктор Сергеевич. Я много масла ем. Вот и весь секрет.

— Лиза? — Виктор Сергеевич посмотрел поверх Глашиной головы на сидящую за письменным столом Лизу. — А с тобой-то? На тебе просто лица нет.

— Так, ничего особенного. Просто жених бросил. Думаю вот, кому платье подвенечное продать. Или, может, пустить на занавески?

— Вот-вот, отличная мысль, на занавески! — улыбнулся Виктор Сергеевич, подходя к Лизе. — То-то Гурьев обрадуется, когда узнает, что ты сделала с платьем. Успокойся, Лизавета, он вернется, и вы поженитесь. Уж я-то Диму отлично знаю. Просто ему деньги нужны. Я не знаю ни одного адвоката, который отказался бы от предложения заработать на одном только, кстати, не очень-то и сложном деле такую сумму. Вся сложность как раз и состояла в том, чтобы он какое-то время пожил в Марокко.

— Виктор Сергеевич, но всех денег все равно не заработаешь, — вздохнула Лиза. — Ладно, пойдемте, я покажу вам нашу пациентку. Она сейчас спит, но, думаю, ее лучше разбудить, чтобы поскорее выяснить, что с ней случилось.

После их ухода Валентина какое-то время смотрела на дверь, за которой они скрылись, после чего сказала:

— Ну, скажи, я правильно сделала, что обратила на нее внимание?

— Конечно, правильно. Но ты все равно уникальная личность. Да, конечно, не только ты одна заметила, что с ней что-то не так. И ваша соседка по купе, и проводница тоже, конечно же. Но почему-то никому не пришло в голову оставить ее в поезде и хотя бы предложить обратиться в милицию. Нет, просто ссадили с поезда лишь по той причине, что она сама сказала проводнице, что едет до Татищева, вероятно, и деньги за проезд заплатила соответственно этому расстоянию.

— А ты как поступила бы на моем месте?

— Думаю, я поступила бы так же, как и… твоя соседка по купе. Не уверена, что попыталась бы помочь этой девушке. И не потому, что такая равнодушная и бессердечная. Скорее всего, просто попробовала бы убедить себя в том, что все нормально и что девушке на самом деле надо в Татищево. Ведь она сама озвучила название этой станции. Это она открывала, грубо говоря, рот и произносила это слово. Ее никто не заставлял. Значит, ее конечный пункт следования был именно этот — Татищево. Другое дело, почему она оказалась в таком плачевном состоянии. И без документов. И без денег. И почему она разговаривает то на русском, то на английском и несет всякий бред про графство Суррей! Согласись, что выгляди она иначе, более презентабельно, то и тебе не пришло бы в голову, что она нуждается в помощи.

— Да, жалко будет, если окажется, что она обыкновенная сумасшедшая, которая в детстве хорошо училась в школе и поэтому прилично знает английский язык. Не думаю, что Лизе понравится такой поворот. Получится, что я только отвлекла ее от дел. Потратила ее драгоценное время.

Вернулась Лиза. Вид у нее был крайне растерянным.

— Ну, что? — спросила Глафира.

— Знаешь, мне как-то неудобно стало, когда он начал ее осматривать…

— Она хотя бы проснулась?

— Да, конечно. Лежит, красная вся… Стыдно ей, что ее осматривают. Это я к тому, что она отлично понимает, что происходит. Понимает, где она находится, что ее осматривает доктор. Я просто хочу сказать, что она как бы вполне адекватна. Правда, жалко ее… Я успела заметить на ее теле синяки и кровоподтеки. На плечах, руках, животе, бедрах… Трудно предположить, что с ней случилось. Ни одного живого места. Думаю, что ее все-таки били. А что еще? Если бы она попала в катастрофу, то следы от ударов были бы иными. А так… словно ее пинали ногами. Еще у нее рана на виске и, кажется, на голове. Да и лицо тоже. Такое впечатление, будто бы сначала девушка обладала нежной и холеной кожей, а потом ей пришлось долгое время обходиться без горячей воды, мыла, крема. Обветренное все, шелушится, словом, кожа сильно огрубела. Хотя черты лица очень правильные. Да и взгляд, скажем так, умный. Не похожа она на дуру и уж тем более на сумасшедшую.

— Похоже на то, что она действительно все про себя помнит и знает, за исключением какого-то определенного временного отрезка. И именно тогда с ней что-то произошло. Причем в России, — рассуждала Глафира.

— Не в Лондоне, конечно… — не сразу ответила Лиза. Она стояла посреди комнаты и прислушивалась к звукам, доносящимся из-за двери. — Ничего не слышно. Ладно, скоро все узнаем.

У Глаши проснулся телефон. Звонил муж, Адам.

— Адамчик, я на работе. Мы с Лизой. Я жива и здорова. Потом перезвоню.

Она отключила телефон:

— Обещала же ему позвонить и сказать, где я, но так и не позвонила. Свинья, одним словом.

— Это я во всем виновата, — снова запричитала Валентина.

— Валя, говорю же тебе, успокойся, — нахмурившись, сказала Лиза. — Дело-то и вправду начинает вырисовываться интересное. И, конечно же, трудное. Вот только сначала надо будет определиться, какую именно ставить перед собой цель: либо попытаться заставить нашу гостью все вспомнить, либо — просто доставить домой и забыть о ней навсегда.

— Думаю, что с последним будет проще всего, — сказала Валентина. — Раз она все помнит: и свой адрес, и кто она такая, надо будет купить ей билет и отправить домой. Хорошо бы, конечно, сопроводить ее туда…

— Валя, но это же не так просто, когда нет документов! — воскликнула Глафира. — И как она докажет, что она и есть Джейн… как ее…

— Чедвик.

— Вот именно! Ни билета купить, ни в Англию попасть без документов не получится. Разве что обратиться в английское посольство с заявлением о пропаже документов.

— Чувствую сердцем, что мне придется поехать в Москву, — сказала Лиза. — Может, это и к лучшему. Во всяком случае, я прекращу эти бдения перед компьютером в ожидании, когда появится в скайпе Дима. Займусь делом, которое отвлечет меня от него. И, если понадобится, поеду даже в Лондон. А когда Гурьев вернется, то пусть тогда он меня ждет. Месяц-два, сколько придется. А не дождется — тем лучше. Уж лучше сразу все расставить по своим местам, чем так мучиться, переживать…

— И все равно, — сказала Глафира, — можно же себе представить, каким образом Джейн попала в Россию. Самолетом. Это однозначно. Значит, надо будет сделать запрос в информационный центр и попытаться выяснить, когда и каким рейсом она летела.

— Да, конечно, мы это непременно сделаем. Но для начала надо подождать, что скажет Виктор Сергеевич.

Глафира уже помыла чашки и вернулась в комнату, когда там появился Виктор Сергеевич.

— Ну, что с ней такое? — спросила Лиза. — Присаживайтесь, пожалуйста. Хотите чаю?

— Можно.

— Виктор Сергеевич, не томите.

— Состояние вашей подопечной требует помещения ее в больницу. Но поскольку вы пригласили меня, а я знаю, что это значит, стало быть, будем приводить ее в норму в домашних, так сказать, условиях. Так?<

>— Так-так.

— Она что, серьезно больна?

— Скажу так. Ее серьезно избили дней семь-пять тому назад. Два сильных удара пришлись на голову — по теменной области и в висок. Девушка к тому же еще истощена. Организм ее ослаблен. Прибавьте к этому нервное состояние, вызванное шоком, и вы получите полную картину ее недомоганий. Что же касается ее адекватности, то здесь все намного легче. Она вполне нормальна, хорошо понимает, что с ней произошло нечто, о чем она забыла, но помнит свое имя, откуда она родом, чем занималась и все такое. Судя по тому, что мне удалось у нее узнать, она живет в Англии, приехала в Россию по каким-то делам, с ней что-то произошло, в результате чего она потеряла документы, деньги и частично — память. Возможно, это было простое ограбление.

— Какое лечение ей необходимо?

— В первую очередь — покой. Я сам привезу ей все необходимые лекарства, витамины, распишу ее диету. Поделаем ей системы. Если хотите, приглашу хорошего психиатра, он попробует восстановить ей память при помощи гипноза. Словом, как пожелаете. И насколько вам все это нужно.

— Спасибо, Виктор Сергеевич. Думаю, что нам нужно будет попробовать гипноз, может, она и вспомнит, что с ней произошло.

— Хорошо, я все понял. Сегодня вечером приеду, чтобы забрать кровь на анализы, постараюсь провести некоторое более глубокое обследование, привезу, как я уже сказал, лекарства, а завтра утром, если получится, мы организуем сеанс гипноза.

— Спасибо вам, Виктор Сергеевич. — Лиза сердечно поблагодарила своего доктора и пожала ему руку. — Родина вас не забудет.

После ухода доктора Валентина вдруг вспомнила о каком-то неотложном деле и ушла, а Лиза и Глафира устремились в комнату к Джейн.

Она лежала на кровати, глаза ее были заплаканы. Растрепанные волосы разметались по подушке.

— I want home, — прошептала она и, спрятав в ладонях лицо, разрыдалась.

5

N-ск, 2005 г., Нина Цилевич

— Да, папа, я все понимаю. Надо жить, как все. И мне на самом деле пора выходить замуж. Я знаю, что Андрей всегда нравился тебе, что в нашем городке он, пожалуй, единственный человек, которого можно было бы назвать надежным, порядочным, интеллигентным и даже красивым. Но если бы ты только знал, как же мне трудно сделать этот шаг. Я понятия не имею, что такое замужество. Я никак не могу взять в толк, почему молодой мужчина, неглупый вроде бы, должен переехать ко мне домой, со своим чемоданом, в который его мама уложит его трусы и носки, рубашки и штаны. Почему я должна буду готовить ему гренки и кофе на завтрак, щи — на обед и пироги с капустой — по воскресеньям. За что мне такое наказание — стирать для него грязное белье. Гладить те же рубашки. Мыть ему спину, если попросит. Ставить горчичники. Я не люблю его и вообще не знаю, что такое любовь. Для меня Андрей Щекин — просто приятный молодой человек, преподаватель музыкальной школы в нашем городе, которого обожают дети. Это все. Я каждый день должна буду будить его, видеть его заспанное лицо, растрепанные волосы, видеть, как он будет бриться, чистить зубы, мыться, одеваться. Должна буду докладывать ему, чем мне придется заниматься в течение дня, отчитываться, на что я буду тратить деньги (заработанные, кстати говоря, мной же), и объяснять, насколько целесообразны мои покупки. Я должна буду подстраиваться под его ритм жизни, его привычки, угождать ему, ухаживать за ним, когда он ест, мыть за ним посуду, выслушивать его рассказы о том, как прошел день в его музыкальной школе, а вечером еще делать вид, что мне доставляет удовольствие его игра на фортепьяно. Если же он захочет поиграть мне что-нибудь из собственного сочинения, я должна буду, закатив глаза, охать от восторга в то время, как хочется сказать, что все, что он сочинил, — кошачья муть, чепуха, переигрывание классики… Ну почему я должна так жить? И почему так живут все, кого я знаю? И что такого особенного в этих мужчинах, что мы должны им служить и быть кроткими?! Ты извини меня, папа, но я не упомянула и еще об одной обязанности, которую мне придется выполнять, — это спать со Щекиным. Раздеваться перед ним, ложиться, отдаваться… Да с какой это стати? И почему бы не сделать все в точности до наоборот? Почему бы мне не переехать к нему в квартиру? И чтобы мамаша его потеснилась. И чтобы это Андрюша мне чулочки-сорочки стирал и кружавчики разглаживал. И чтобы омлеты на завтрак готовил с какао, и котлетки бараньи на обед, и макароны с мидиями на ужин? И чтобы…

Нина Цилевич замерла, прислушалась. Кажется, хлопнула входная дверь. В подъезде. В вонючем, пропахшем кошками и сыростью подъезде.

Она снова посмотрела на портрет отца, которого схоронила в прошлом году, и тяжело вздохнула.

— Тебе-то хорошо, — прошептала она, всхлипывая, — ты маму любил, и до последней минуты ухаживал за ней, все стирал и гладил, и утку за ней выносил. Любил, понимаешь? А я как буду с Щекиным жить? Как? И зачем ты только мне сказал, чтобы я выходила за него замуж. Я же его не люблю, не люблю! Понимаю, что некрасивая, что с таким рылом можно вообще одной остаться. Но что делать-то? У меня пока нет сил все бросить и уехать отсюда, оторваться от этого города, от тебя… Если я уеду, то как буду навещать? Разве ты простишь мне, если я перестану приходить к тебе на кладбище? Папа, ну подай хотя бы знак!

Борис Цилевич, отец Нины, смотрел с портрета как-то отстраненно, словно даже портрет изменился и транслировал изображение покойника откуда-то оттуда, с другой стороны жизни. При жизни, подумала Нина, отец никогда не смотрел вот так странно, словно насквозь и одновременно мимо. И морщинка разгладилась на лбу. И губы словно дрогнули в улыбке, мол, сама решай, Ниночка, как тебе поступить: выходить замуж за Щекина или нет. Варить ему щи или нет.

В дверь позвонили. Нина вздрогнула, хотя и понимала, что и дверью хлопнул Щекин, и по лестнице поднимался тоже он, и на пороге топчется, репетируя речь кандидата в мужья, он же.

Она подошла к зеркалу, взглянула на свое отражение. Брюнетка. Короткая стрижка. Бледное лицо. Тонкие губы. Серые невыразительные глаза. И это при том, что у отца была яркая внешность, огромные темные глаза, крупный нос, полные губы. А мама так и вовсе была красоткой — длинные зеленые глаза, пышные светлые кудри. И что в результате их любви получилось? Точнее, получилась? Невзрачная девочка с мелкими чертами лица, да еще к тому же наделенная ворохом комплексов. И на что ей рассчитывать? На принца? На сынка какого-нибудь богатенького бизнесмена? Даже сочетание этих слов вызывало в ней отвращение. Сынок, а не сын. Богатенький, а не богатый. Бизнесмен, а не миллионер. И чего ради так уж сильно истерить по поводу своей неустроенной жизни и невозможности стать членом одной из местных, более-менее состоятельных семей, когда все равно все вокруг так серенько, убого и скучно? Пусть уж лучше будет Андрюша Щекин, милый, спокойный и влюбленный по уши молодой человек. С приятными манерами. Пианист какой-никакой. Она согласится стать его женой, постарается не сильно пугать его своими претензиями и придирками. Будет такой поначалу, какой он хочет ее видеть. А там — видно будет. Надо уже начинать жить по-другому. Сколько можно прозябать одной, без семьи, без детей. Может, рождение ребенка изменит ее жизнь к лучшему, может, она почувствует вкус к тому, что прежде вызывало в ней презрение? Дети… Еще недавно она старалась вообще не задумываться о них, но прошло время, и возраст, возможно, дал о себе знать, и в ней начали пробиваться ростки материнства? Если миллионы женщин страстно хотят детей и потом, родив их, забывают о своих мужьях, стало быть, материнство не так уж и плохо, и эти новые, пока еще неизведанные ею чувства наполнят жизнь новым смыслом?

Нина провела щеткой по гладким густым блестящим волосам и, услышав второй уже звонок в дверь, пошла открывать.

Андрей Щекин, высокий худощавый молодой человек в костюме, белой рубашке и с букетом розовых роз в руках, вызвал в Нине умиление. Она уже знала, что сегодня он сделает ей предложение.

— Проходи, не стесняйся. — Она схватила его за руку и с силой втянула в прихожую. — Ну? Откуда цветы? По какому поводу?

— Сейчас… — покраснел Андрей, аккуратно укладывая букет на столик и снимая черные начищенные туфли. — Сейчас…

Потом подхватил цветы, взял за локоть Нину и провел в комнату.

— Ниночка, дорогая… — Он глубоко вздохнул, словно ему было невыносимо трудно разговаривать. — Прошу тебя…

И тут он совершенно театрально опустился перед Ниной на колено и, склонив голову, проговорил:

— Будь моей женой.

Ей почему-то захотелось плакать. Она вдруг явственно ощутила, что теперь, с этого момента она станет реже разговаривать с папиным портретом, вспоминать маму и вообще считать себя частью семьи Цилевич. Что теперь у нее появятся новые обязанности, она заживет в другом ритме, да и вообще перестанет принадлежать себе. И все это ради чего? Ради нового Цилевича, маленького ребенка — мальчика или девочки, которых она собиралась родить от Андрея Щекина.

— Андрей… — спохватилась она, заглядывая ему в глаза. — Да, конечно, я выйду за тебя, ты же знаешь, но фамилию оставлю свою, мы с тобой уже говорили на эту тему. Цилевичей в городе больше нет. Мы с папой были последние. И я хочу, чтобы наш ребенок тоже носил фамилию Цилевич. Выйду за тебя замуж только при этом условии. Надеюсь, что твоя любовь ко мне перевесит твое желание сделать меня Щекиной. Ну же? Ты почему молчишь?

— Ты серьезно хочешь быть моей женой? — Казалось, он и не слышал всего того, что она только что сказала, и до сих пор находился под впечатлением ее ответа. Ее «да».

— Ну да! Так мы договорились?

— Ты любишь меня, Ниночка?

Если бы знать еще, что такое любовь, подумала она с тоской, но вслух сказала:

— Да, я люблю тебя.

И ей показалось, что она с этого момента вдруг стала невозможно кроткой, ласковой и даже как будто бы успокоилась. Больше того, с ней вдруг произошло нечто невообразимое: цветными картинками пронеслись фрагменты их будущей с Андреем жизни. Освещенный полуденным солнцем ее собственный профиль на фоне окна — она поглаживает ладонью распухший от новой жизни живот. Она же, склонившаяся над детской кроваткой, и розовая прозрачная занавеска, украшенная сентиментальными сладкими розочками. Запах подгоревшей манной каши и идиотски-счастливое выражение лица Андрея, держащего на своих руках завернутого в одеяльце малыша.

Она обвила его шею руками и поцеловала в губы. Вот и все, уже очень скоро они отправятся в город за покупками. Свадебное платье, новый костюм для жениха, ящик шампанского, колбаса, торт… Или они все-таки раскошелятся на ресторан? Пригласят самых близких друзей, закажут живую музыку…

Но тогда получится, что за весь этот праздник придется заплатить ей, Нине. Да, так случилось, что она зарабатывает больше своего жениха. И что теперь делать? Постоянно думать об этом, зацикливаться на этом больном моменте? Но тогда лучше и вовсе не выходить за него замуж. А если выходить, то принимать его таким, какой он есть, — бедным, бедным и еще раз бедным. А еще — бесстыдным. Он уже давно спокойно и без стыда пользуется ее деньгами, принимает ее подарки, причем делает это так, как если бы он был актером в провинциальном театре и играл роль альфонса — манерно, фальшиво, наигранно. И этот человек считает себя образчиком благородства. И при каждом удобном случае подчеркивает, что деньги в жизни — не главное. Это, пожалуй, единственное противоречие, которое им предстоит преодолеть. И это огромный раздражающий фактор, на который ей предстоит не обращать внимания. Но как не обращать внимания, если этот вопрос опускает Щекина ниже плинтуса? Если она из-за этого фактора не может его уважать, поскольку считает, что, раз у мужчины нет денег, значит, он, по меньшей мере, не умен. И не ответственен. И вообще — болван и лентяй, тщательно это скрывающий за умением выводить вальсы Шопена и фортепьянные концерты Бетховена. И что их ждет?

Они устроились на диване, Андрей привлек ее к себе и обнял. Потянув носом, она подумала о том, что в самое ближайшее время надо бы ему сменить туалетную воду.

6

2009 г., Саратов

Я так и не дала ему себя осмотреть, хотя понимала, чего именно он добивается — выяснить, не изнасиловали ли меня. Уж не знаю, как кто, но я могу согласиться на такого рода осмотр лишь в кабинете гинеколога, но никак не в постели, в чужом доме, доверившись незнакомому мужчине с внешностью доктора. Я понимала, что мне прислали врача, чтобы выяснить, что со мной произошло, но все равно произвести хотя бы поверхностный осмотр моих бедер я не позволила. Он прощупал живот, грудь, заглянул в рот, внимательно осмотрел мою голову, да, я все это понимаю, но раздвигать мои ноги… нет уж, увольте. Да если бы меня даже и изнасиловали, так что же теперь? Если я забеременела от какого-нибудь подонка, то это выяснится уже очень скоро, и я непременно сделаю аборт. Но все эти процедуры должны происходить в кабинете доктора, как я уже сказала.

Щеки мои пылали, когда он осматривал меня. И я силилась вспомнить, что же со мной произошло и как могло случиться, что я оказалась в России. Я достаточно хорошо помнила всю свою жизнь до этого, то есть до того, как сесть, предположим, в самолет, держащий курс в Россию (хотя я и этого не помнила). Конечно, меня непременно начнут расспрашивать, что меня может связывать с Россией, и мой ответ будет довольно скупым: мой кузен Юрий Александров. Это единственная ниточка, которая связывала меня конкретно с Москвой. Но сказать, что у нас с Юрием есть какие-то дела, — трудно. Вот сколько существует в моей жизни Интернет, столько я и общаюсь с ним. Просто так. Разговоры ни о чем. В самом начале нашего общения, как мне казалось, он пробовал в своих сообщениях, обращенных ко мне, свой английский. Он настолько хорошо в нем преуспел, что потом общался со мной так, как если бы английский был его родным языком. Мы в своих письмах (скорее даже, записочках, которыми обменивались уже в скором времени инерционно, по привычке) говорили о погоде в Лондоне и Москве, сравнивая климат. Когда кто-нибудь из нас отправлялся в путешествие, мы обменивались впечатлениями. Когда нам удавалось прочитать одну и ту же книгу, мы тоже комментировали ее друг другу. Иногда, когда кто-нибудь из нас болел или просто хандрил («Джейн, у меня настоящий английский сплин…» — «А у меня, Юра, настоящая русская хандра…»), то мы тоже как бы спасались виртуальными разговорами. Причем когда появилась возможность общаться более живо, то есть с помощью видео и звуков, мы все равно предпочитали общаться старым способом — письменными сообщениями. Возможно, это шло от меня, человека более закрытого. Мне не хотелось, чтобы Юрий увидел меня, быть может, растрепанную или в пижаме, на фоне моего кабинета. То есть мне не хотелось впускать в свою жизнь, пусть даже и виртуально, своего кузена. Да и ему, как я поняла, не очень-то хотелось появляться на экране моего монитора. Словом, Интернет шагнул вперед, а мы с Юрием продолжали заниматься эпистолярными упражнениями, считая это наиболее приемлемым для нас.

Редко в наших разговорах мы упоминали наших общих родственников — тетю Эстер и моего дядю Мэтью. Мы оба понимали, что они живут своей жизнью, в то время как мы с Юрием, более молодые, — своей. И это было нормально. Однако я не могу не заметить, что если поначалу я общалась с Юрием по Интернету из вежливости, поскольку он сообщил мне как-то по телефону свой электронный адрес, то потом мы настолько привыкли к нашему общению, что это стало частью нашей личной жизни. И это при том, повторюсь, что наши виртуальные беседы носили нейтральный характер.

Конечно, мы приглашали друг друга в гости, и каждый в душе надеялся, что рано или поздно эти визиты состоятся, тем более что нам уже хотелось увидеть страну, о которой мы знали из нашей переписки. К тому же каждому из нас было где остановиться. Конечно, назвать наши взаимные приглашения конкретными было сложно. Чаще всего, делясь впечатлениями о родном городе, мы как бы вскользь произносили: эх, жаль, что тебя здесь не было, ты не представляешь себе, какой это был чудесный праздник на площади! Или что-нибудь в этом духе. И понимали, что если один из нас все же решится на поездку, то она непременно состоится. И каждый мог рассчитывать на то, что, оказавшись в Москве или Лондоне, остановится в доме одного из нас. Конечно, я могла бы себе позволить дорогой номер в столичном отеле, но понимала так же и то, что Юрий обидится, если я предпочту гостиницу его квартире. Юрий же, в свою очередь, в целях экономии уж точно смог бы остановиться в одном из моих домов. И, скорее всего, он предпочел бы тот, где в данный момент живу я. Это мог быть дом в Белгравии — мое основное жилище, дом в самом центре Лондона, мог быть пансион в пригороде или же дом в Кобэме, где я жила в последнее время и где мне так хорошо писалось. Уж не знаю почему, но именно там, в тихом и уютном Кобэме, мне удавались самые романтичные страницы моих пока еще не изданных романов.

Все это я говорю к тому, что единственным человеком, к которому я все-таки могла бы собраться в Россию, в частности, в Москву, был Юрий. Я не помнила, что именно подтолкнуло меня к этой поездке, возможно, от Юрия последовало вполне определенное приглашение, которое я с легкостью приняла, но тот факт, что я оказалась в России, был неоспорим. И я уже не спала, нет. Это было не наваждение. Я жила в России вполне реальной жизнью и вполне реально страдала физически. Про моральную сторону я вообще промолчу, тем более что мне трудно было понять, что именно со мной произошло. Но понимала я также и то, что в конечном итоге мне повезло, что я оказалась в доме людей, которые желали мне добра. Я еще не совсем поняла, чем именно они занимаются, возможно, я волею судьбы оказалась в каком-нибудь благотворительном центре, но то, что меня изъяли из чужого и такого непривлекательного поселка, каким был Татищево, и поместили во вполне комфортный дом, где я могла прийти в себя и даже была осмотрена доктором, говорило о многом. И в первую очередь о том, что я могла надеяться: там мне помогут. В сущности, на тот момент, когда я почувствовала в себе силы передвигаться, мне нужно было единственное — вернуть свои документы. И, желательно, банковские карты.

После ухода доктора в комнату, где я лежала, вошли Лиза и Глафира. И уж не знаю, что со мной произошло, нервы мои сдали, и я, не стыдясь их, разрыдалась.

— Ты можешь вспомнить, что забыла здесь, в этой стране? Куда ты ехала и к кому? — спросила меня Лиза, когда я немного успокоилась.

— Я уже говорила, что могла приехать только к Юрию, моему кузену.

— Ты помнишь номер его телефона?

— Нет, я его держала в своем телефоне, но его тоже нет. Вероятно, его украли вместе с документами и кредитками.

— Имя в skype тоже не помнишь?

— Нет, но можно попытаться найти его в Интернете.

— Ты можешь влезть в свой почтовый ящик и найти свои письма к нему и все такое? Таким образом мы разыщем его, реального, свяжемся с ним и все выясним!

— О, да, конечно!

— Ты в состоянии передвигаться или еще полежишь?

Но мне не терпелось сделать так, как она сказала, — попытаться связаться с Юрием.

— У меня есть силы, чтобы дойти до компьютера.

— Я принесу тебе ноутбук. Просто мне надо было выяснить, насколько ты пришла в себя.

С этими словами Лиза вышла из комнаты и вернулась с ноутбуком. При виде компьютера сердце мое учащенно забилось. Вот она, цивилизация. В сущности, теперь, когда у меня под рукой Интернет, я бы могла взглянуть на свою банковскую страничку. Хотя что мне проку с нее? Свой пароль я отлично помнила, но сеансовых ключей у меня под рукой не было! Значит, я не смогла бы, если бы захотела, к примеру, перевести деньги на счет той же Лизы, с тем чтобы она дала мне денег. И получалось, что с деньгами ничего не выйдет. Конечно, я могла бы позвонить в свой банк, где очень хорошо меня знали, но я не помнила номер этого отделения банка. Конечно, я могла бы его найти через Интернет, и мой голос узнала бы девушка по имени Роуз, которая в свое время и оформляла все мои договора и занималась моими финансовыми делами, но что она может сделать без моего присутствия? Перевести деньги она не сможет. Если бы она могла это делать, то все служащие банка, нечистые на руку, пользовались бы доверием своих клиентов и потаскивали у них деньги. Может, кому-то позвонить и просто одолжить денег? Юре? Но удобно ли это будет? К тому же вряд ли у него имеются свободные деньги. Насколько мне было известно, он не был богат. Хотя разве мы говорили с ним когда-нибудь о деньгах? Да никогда.

— Нина… — вдруг произнесла я имя и почувствовала приятное волнение.

— Ты сказала «Нина»? Кто это такая? — спросила Лиза.

Подушечки моих пальцев между тем мягко постукивали по новеньким клавишам ноутбука — я искала свой почтовый ящик в поисковике Abrexa uk.

— Вот! — обрадовалась я, увидев знакомую до боли страничку. — Вот они… мои письма…

— Так, может, у тебя есть друзья в Лондоне, которые могли бы тебе одолжить денег на поездку в Москву. Там ты бы обратилась в посольство с просьбой восстановить паспорт.

Она говорила правильные вещи. И у меня в Лондоне действительно были знакомые, но все же не друзья. Я не знала, как объяснить ей, что я практически всю свою сознательную жизнь жила в полной гармонии с собой и не особенно-то нуждалась в друзьях. Некоторым это покажется неестественным, и это в какой-то мере правильно, но это так. Это факт. Возможно, я повторюсь, но единственным человеком, с которым я общалась, которого боготворила и без которого не могла сделать ни одного решительного шага, был мой родной дядя Мэтью. Но когда его не стало, я научилась жить самостоятельно. Быть может, отсутствие друзей в моей жизни было обусловлено одной из сторон моего характера — недоверием? Как бы то ни было, но я отлично жила и без целой своры друзей. Почему своры? Да потому что одно лишь слово «друзья» у меня ассоциировалось с шумной, подвыпившей компанией. Глупо, конечно, я понимаю. Возможно также, отсутствие друзей было вызвано определенным воспитанием, за которое я могла поблагодарить дядю Мэтью. Он всегда говорил мне: «Джейн, богатым людям нельзя иметь близких друзей. Рано или поздно они тебя предадут. И ограбят. Так было во все времена». И я так хорошо усвоила это, причем на реальных примерах, которые он приводил из собственной жизни и жизни наших общих знакомых и родственников. Кроме этого, поскольку я в этом плане стала как бы его воспитанницей, он именно мне и завещал свое состояние. И это при том, что мне немало досталось от моих родителей.

Быть может, цинично заявлять, что я, имея деньги, могла прекрасно обходиться и без друзей.

Так вот. О друзьях. Возможно, если бы у меня были близкие люди, которым я в какой-то момент жизни оказывала финансовые услуги, проще говоря, давала бы денег в долг, то и сейчас бы, возможно, могла бы надеяться на то, что они выручат меня. Но таких людей у меня в Лондоне не было. Все, с кем я там общалась, знали, что у меня есть деньги, поэтому звонок из России с просьбой выслать денег мог быть воспринят ими как мошеннический шаг со стороны тех, кто может, скажем, воспроизвести мой голос. И разве кто-нибудь из моих знакомых может поверить в то, что я каким-то непонятным образом оказалась в России, что меня ограбили, избили? Это не было похоже на меня. Такого кошмара просто не должно было быть в моей биографии.

— У меня нет друзей, которые могли бы выслать мне денег, — честно ответила я Лизе. — Вот так.

— Ну, что ж. Нет так нет. Я помогу тебе добраться до Москвы и встретиться с твоим кузеном. Попытаюсь помочь и с посольством. Не уверена, но мне думается, что один мой знакомый может помочь тебе встретиться с послом Великобритании. А дальнейшее — уже не в моей компетенции. Так что там, в твоей почте?

— Сейчас… Минутку…

Вот! Это было последнее письмо Юрия, датированное прошлым месяцем. И в нем не было ни строчки о том, что он жаждет увидеть меня в Москве.

«Jane’s expensive, I congratulate you with the birthday…» («Дорогая Джейн, поздравляю тебя с днем рождения…»)

— Вот, взгляни, он поздравляет меня с днем рождения. Даже открытку музыкальную прислал…

— А skype?

— Сейчас попытаюсь разыскать себя… Свое имя-то я помню. Sara-Jane1990.

— А почему Сара? — полюбопытствовала Лиза.

— Потому, что моя мама сначала хотела назвать меня Сарой, но папа настоял на Джейн. Это семейная история.

— Понятно. Отлично, что ты все помнишь. Думаю, тебе потребуется всего несколько дней, чтобы восстановиться в этой жизни, обрести свое имя, документы и вернуться домой.

Слушая бодрый голос Лизы, мне тогда тоже так показалось. И я даже успела испытать чувство, близкое к радости. Но как же я тогда ошибалась!

— Смотри. Я нашла переписку с Юрием! Да, все так и есть! — обрадовалась я. — Смотри, он говорит, что рад будет увидеть меня у себя. Так. А раньше? Подожди…

Я прокрутила текст назад и увидела: «Дорогой Юрий, я решила, что приму твое приглашение…» Так, понятно. Значит, где-то выше должно было быть его приглашение.

И я его нашла.

«Дорогая Джейн! Сейчас весна, погода стоит прекрасная. Думаю, самое время отправиться нам с тобой в Петербург! Дом стоит пустой, и неизвестно, когда его кто-нибудь купит. Думаю, ты по праву можешь там поселиться, пожить некоторое время и сделать то, что ты оттягиваешь уже много месяцев. Другая бы на твоем месте никогда не упустила такой случай…»

Я прочла это вслух. Лиза посмотрела на меня вопросительно. Она ждала от меня объяснений.

— Там, в Питере, когда-то жили какие-то наши родственники по материнской линии. Их уже давно нет, дом стоит пустой. Юрий считает, что мы должны заявить свои права на него. Он мог бы сделать это один, но ему кажется, что, поскольку нас, наследников, двое, то и действовать надо как бы вместе. Думаю, что мой визит и был вызван как раз этой причиной. Вероятно, мы договорились, что я приеду в Москву, к нему, а уже из Москвы мы отправимся с ним в Петербург, найдем хорошего адвоката, который и займется этим вопросом.

— Между прочим, я тоже адвокат, — скромно заметила Лиза. — Если нужно, я могу заняться этим.

— Отлично! Просто замечательно! — воскликнула я. — Правда, сейчас мне как-то не до наследства. Тем более что у меня в Лондоне немало собственных домов и пансионов. Мне бы сначала просто оформить документы и вернуться домой, что называется, зализать раны. Но самое главное, хотелось бы узнать, что же случилось со мной, когда я прилетела в Россию?

— Сначала мы узнаем, каким рейсом и когда именно ты прилетела. Еще надо связаться с Юрием.

Лиза говорила очевидные вещи. А я думала о том, как мне хотелось бы заплатить ей, чтобы она занялась моими проблемами. Я не привыкла, что у меня нет денег и что мной занимаются из жалости. Это противоречило моему характеру, моему стилю жизни. Отсутствие документов и денег лишило меня уверенности в себе. Кроме того, во мне поселился страх. Страх за свою жизнь. Страх смерти, наконец.

В комнату заглянула Глафира. Лицо ее сияло.

— Джейн! Джейн Чедвик! Все правильно! Есть такая информация! Ты прилетела в Москву из Лондона 16 апреля этого года, рейс SU 240. Ну, вот! Это уже кое-что! Твоя фамилия находится в списке пассажиров этого рейса. Значит, ты сошла с трапа самолета, получила багаж, я так предполагаю, вышла из аэропорта Шереметьево, возможно, взяла такси и поехала к Юрию. Ты не помнишь его адрес?

— В вашей переписке с ним адреса тоже нет, — сказала Лиза. — Быть может, он должен был тебя встретить?

— Вероятно. Да, скорее всего, так и было. Но если бы он меня встретил, то я бы уже давно была у него. Он — чудесный человек, и, как мне кажется, ответственный. Но раз со мной такое случилось, значит, он меня по какой-то причине не встретил… Может, заболел или…

— …попал в пробку, — мрачно заметила Глафира. — Вот скажи, Джейн, ты могла бы, прождав Юрия какое-то время и решив, что он уже не приедет, взять такси и поехать в гостиницу?

— Да, могла. Я терпеть не могу ждать.

— И в какую гостиницу ты бы поехала?

— «Националь».

— Почему?

— Там останавливался дядя Мэтью.

— Глаша, пожалуйста, свяжись с гостиницей «Националь» и попытайся выяснить, не регистрировалась ли там в апреле Джейн Чедвик, — сказала Лиза, после чего снова обратилась ко мне: — Ты когда-нибудь была в этой гостинице? У тебя сохранились ассоциации с ней? Где, в каком номере ты, быть может, останавливалась, когда бывала там с твоим дядей Мэтью?

— Нет, не помню… Может, когда я была девочкой. Мы бывали в Москве, но мои воспоминания расплывчаты, и самое сильное впечатление — это Красная площадь. Как видите, я не оригинальна.

— Хорошо. Поговорим о багаже. Если бы ты, к примеру, отправилась в Москву, то какой багаж бы с собой взяла? Чемодан — какого цвета, сумку…

— У меня есть среднего размера виттоновский коричневый чемодан и такая же дорожная сумка.

— Гм… Один чемодан стоит целое состояние, — заметила Лиза. — Ладно. И ты не помнишь, когда ты их видела в последний раз? Когда открывала и открывала ли вообще? Я просто пытаюсь выяснить, когда на тебя напали, избили и все отняли. Ну не могло это произойти в аэропорту, на глазах у людей. Значит, ты могла либо сесть в такси, и этот таксист увез тебя куда-то, где тебя избили и ограбили. Или же ты приехала в Москву, оставила в гостинице багаж, вышла оттуда, и вот после этого с тобой все и произошло.

Вернулась Глаша. Глаза ее сияли, как и тогда, когда она пришла с новостями относительно списка зарегистрированных на рейс Лондон — Москва.

— Я дозвонилась до гостиницы «Националь». На самом деле, номер люкс на 16 апреля был забронирован на имя Джейн Чедвик!

Глафира смотрела на меня, ожидая моей реакции, но, когда этого не последовало, закончила свою новость победным:

— И Джейн Чедвик на самом деле там остановилась, в журнале регистрации имеется соответствующая запись.

— Как остановилась? — удивилась я. — Значит, я, не дождавшись Юрия в аэропорту, взяла такси и отправилась в «Националь»…

— Но если, как говорит Глаша, номер был забронирован заранее, значит, ты, находясь еще в Лондоне и собираясь в дорогу, заранее подстраховалась и забронировала номер в гостинице.

— Да, это может быть. Я такая. Всегда рассчитываю только на себя. Единственным человеком, которому я полностью доверяла и с которого всегда брала пример, — это мой дядя Мэтью.

— Джейн, и ты не можешь вспомнить, когда и при каких обстоятельствах ты бронировала номер?

— Да это легко проверить. Скорее всего, я сделала это по Интернету.

Но через несколько минут, порывшись в своей почте, я поняла, что такого письма нет.

— Вероятно, я сделала заказ по телефону, — сказала я неуверенно. — Иначе — как?

— Подробностей я не знаю, — проговорила Глафира. — Но все равно, я считаю, что теперь, когда мы знаем, что ты останавливалась в гостинице, у нас появилась надежда, что твой багаж и твои документы находятся именно там!

— Чемодан с сумкой, возможно, но что касается дамской сумочки с документами и деньгами, то, скорее всего, ты, Джейн, вышла из номера все же с ней, — возразила Лиза. — Не думаю, что ты вышла из своего номера, отправляясь на прогулку по Москве, без документов и кредитных карт.

— Значит, я еще не скоро получу свои документы, — расстроилась я. — Что теперь делать?

— Поедем в Москву. На машине, — ответила Лиза. — Мы с Глашей тебя отвезем. Можно было бы на поезде, но без документов это невозможно.

— Хорошо, я согласна! Лиза, я так тебе благодарна. И тебе, Глаша, тоже, и Валентине, вашей подруге… Не представляю, что было бы со мной, если бы вы не приехали за мной на эту станцию…

— Скорее всего, тобой заинтересовалась бы милиция. Тебя задержали бы, начали разбираться, кто ты и откуда. Возможно, тебе пришлось бы отвечать на точно такие же вопросы, как и сейчас. Другое дело, что ты страдала бы не только морально, но и физически. Не думаю, что тебя обеспечили бы ванной с горячей водой, чистой одеждой, хорошей едой.

— Вот! И я об этом же! Так вам благодарна! Я не совсем поняла, чем вы занимаетесь, но в любом случае я должна сказать, что, как только у меня появятся мои документы и я буду в состоянии распоряжаться своими финансами, я отблагодарю вас за все! Я умею быть благодарной.

— Ладно, Джейн, не переживай. Жаль, конечно, что ты, наша гостья, попала в какую-то нехорошую переделку, в результате которой потеряла здоровье и деньги с документами, и что вместо того, чтобы осматривать столичные достопримечательности, оказалась в богом забытом Татищеве…

— Да уж, Татищево… Я никогда прежде не слышала о такой станции.

— Однако, как сказала Валентина, ваша проводница утверждала, что ты, садясь в поезд, попросила ее довезти тебя именно туда и что ты и денег ей дала именно столько, сколько стоит поездка до Татищева.

— Ты только что сказала, что без документов меня не посадят на поезд… Но эта проводница-то посадила!

— Она нарушила правила, она взяла безбилетного пассажира, а деньги, которые ты ей дала, положила себе в карман. Понимаешь?

Я с трудом, но понимала. Одно отказывалась понимать — зачем я назвала ей эту станцию — Татищево?

— Знаешь, что мне еще пришло в голову?! — воскликнула Глафира. — А что, если не ты сама садилась в поезд и расплачивалась с проводницей и станцию не ты ей называла, а те изверги, что напали на тебя? Ограбив, решили избавиться от тебя таким вот странным образом — отправить подальше от Москвы.

Я не знала, что ей ответить. В принципе, и такое могло случиться.

— Хорошо, — подытожила Лиза. — На этом и остановимся. Сначала тебя Виктор Сергеевич подлечит, потом мы все вместе отправимся в Москву, где и начнем действовать: «Националь», посольство и, если понадобится, московская милиция.

В ту минуту, когда я лежала в постели и чувствовала себя очень слабой, этот план действий показался мне просто грандиозным, невероятным!

— Yes, is good, the thanks… (Да, хорошо, спасибо…) — И я снова расплакалась.

7

N-ск, 2005 г., Нина Цилевич

Как-то так вышло, что сразу после моего замужества у меня случилось много командировок. Думаю, это было вызвано тем, что мой шеф, Михаил Яковлевич Шаронов, зачастил в Москву и ему просто необходима была компания. К счастью, больше всего его все же интересовали деньги, а не женщины, поэтому ко мне он, молодой еще мужчина, во время этих командировок не приставал, но всячески намекал, что мое женское присутствие на переговорах помогает ему при подписании договоров. Сказать, что мне моя работа нравилась, — слукавить. Да, мне платили хорошо, и я должна была бы любить свою работу, но, признаюсь, от природы я все же лентяйка. Я люблю поспать, люблю смотреть видео часами, рассматривать альбомы с репродукциями импрессионистов, люблю рисовать цветы акварелью, люблю печь пирожные… Словом, в идеале я хотела бы просто сидеть дома и наслаждаться жизнью в ожидании рождения ребенка. Однако забеременеть мне пока не удавалось, Андрей же раздражал меня все больше и больше. Стерпится — слюбится, эта формула хороша лишь там, где есть богатый муж, которого можно еще полюбить и потерпеть. Если же он беден, то ты сначала просто не уважаешь его, потом начинаешь его презирать, а еще позже открыто ненавидишь и видишь в нем источник всех своих проблем и неприятностей.

Конечно, уже очень скоро я пожалела о своем замужестве, и, пользуясь редкими минутами, когда Андрея не было дома, я подолгу беседовала с портретом своего отца, рассказывая ему, насколько я несчастлива в этом браке, как мне осточертел мой муж, как он мне противен и вообще, что я была бы счастлива, если бы разошлась с ним. Все чаще и чаще меня стали посещать мысли завести ребенка и воспитывать его самостоятельно. И наплевать мне уже было на общественное мнение. Ну и пусть, что маленький городок и все всё знают. Пусть осуждают, что, забеременев, я ушла от мужа. Значит, такой муж. Меня-то шлюхой никто назвать не может — я никогда и никому не давала такого повода. Напротив, наша семья здесь всегда была на хорошем счету. Пожалуй, это единственная семья интеллигентов, ученых и вообще разносторонне образованных людей.

Мы с Андреем не ругались. Жили тихо, каждый в своем углу занимался своим делом. У каждого была своя комната с телевизором, книгами и даже пепельницами. Первые дни завтракали и ужинали в кухне за одним столом, но потом и это исчезло: каждый стал есть в своей комнате, перед телевизором. Признаюсь, дошло до того, что мне кусок в горло не лез без телевизора.

Спали мы, правда, вместе, в одной постели. Мне же надо было как-то забеременеть. Однако интимная наша жизнь протекала убого и была лишена всякого удовольствия. Я ложилась со своим мужем, как на больничную кушетку — в ожидании сеанса оплодотворения. Ни о какой любви не могло быть и речи. Быть может, поэтому, обманутая моей нелюбовью к Андрею, природа и не награждала меня плодом. Все-таки дети должны рождаться либо по любви, либо, как это чаще всего бывает, от удовольствия. В нашем же случае не было ни того, ни другого.

Вот люди решили жить вместе, создать семью. А как ее создавать, когда видеть мужа не хочется? Когда, услышав звон ключей в прихожей, понимаешь, что твое время вышло, что пришел муж и теперь ты себе как бы не принадлежишь. Что ты должна тратить свое время и энергию на другого, в сущности, чужого тебе человека. И вот тогда начинаешь сожалеть о том, что ты не одна, что в свою квартиру ты поселила постороннего, с которым теперь приходится считаться! И все это ради чего? Ради ребенка, которого, по сути, можно было бы родить и без брака!

— Это ты виноват, — говорила я, обращаясь к портрету отца, — это ты идеалист и всю жизнь учил меня жить правильно. Что женщина должна рожать в браке, что у ребенка должен быть отец. Понимаю, что ты подразумевал хорошего отца для моего ребенка, но если его нет? Если бы я была красива, то у меня был бы выбор. А так… Что ни говори, папа, но мужчины в первую очередь смотрят на внешность женщины. На ее лицо, волосы, грудь, бедра, ноги… Спасибо, конечно, вам с мамой, что я получилась более-менее стройной, но лицо… Лицо можно было сразу отправить на помойку и купить новое.

Поскольку моя жизнь семейная протекала уныло и безрадостно, командировки как-то даже скрашивали ее. Чистенькие купе с ресторанной едой, долгие деловые поездки по Москве, хождение по магазинам, когда выпадала свободная минутка, деловые ужины или обеды в дорогих ресторанах в обществе зомбированных бизнесменов, забота начальника, который почему-то испытывал всякий раз вину, когда брал меня с собой в командировку, — все это, как ни странно, отвлекало меня от поднадоевшего мужа и скучных домашних будней.

Я спрашивала себя, а что испытывает сам Андрей в этой обстановке нелюбви и лжи, ведь он-то часто говорил мне о том, что любит меня, и приходила к выводу, что он чувствует себя так, как должен чувствовать нищий и ничего не представляющий собой человек, неожиданно выигравший в лотерею четырехкомнатную квартиру с прислугой и любовницей в одном лице. Он присмирел, успокоился и теперь со вкусом пользовался доставшимися ему даром комфортом, хорошей едой и бесплатным сексом.

Однажды человек, на встречу с которым мы с Шароновым отправились в Москву, позвонил, когда мы были уже в поезде, и сказал, что заболел. Отменил встречу. Но поезд мчался в Москву, да и настроение было командировочное. Прибыли в столицу, прогулялись по Москве, наелись пирогов в «Штолле», еще с собой прикупили в дорогу и сели на тот же поезд, отправлявшийся уже вечером из Москвы в N-ск.

— Жаль, время потеряли, зато пирогов наелись, — говорил мой шеф, уплетая пирог с капустой и запивая его принесенным проводницей чаем. — И тебя от мужа оторвал…

Он сидел, раскрасневшийся, сияя добродушной миной сытого и всем довольного человека, и был явно расположен поговорить по душам. Я знала, что он вполне счастлив в браке, что у него трое взрослых уже детей и что его торговая фирма процветает, несмотря на мировой экономический кризис. На этого человека иногда было просто приятно посмотреть уже хотя бы потому, что он являл собой как бы образчик нормального, удачливого и в то же самое время скромного бизнесмена средней руки, рядом с которым чувствуешь себя увереннее и все внешние финансовые катаклизмы, благодаря тому, что ты работаешь на него, обходят тебя стороной.

— Я вот все хочу у тебя спросить… Как тебе живется со Щекиным? Не обижает? — спросил Михаил Яковлевич, пронзая меня неожиданно очень серьезным взглядом.

— Да нет… — Я предпочла нейтральный тон беседы, не желая особенно-то делиться своими разочарованиями. — Сойдет… для сельской местности.

— Вот! Вот! — неожиданно оживился он и даже привстал с места, выставив вперед указательный палец. — Именно что для сельской местности. Андрей, конечно, симпатичный малый и музыкант как-никак, но ты-то девушка умная, образованная, талантливая! Разве тебе может быть интересно с ним?! Мне вот иногда кажется, когда я вижу его, что он какой-то, несмотря на его профессию, неромантичный, что ли. Не знаю, как выразиться… Ну, то есть понимаешь… И полета не чувствуется — взгляд не тот. И глаза плутоватые, как у кота, собирающегося съесть чужой кусок сала. И такое впечатление, словно он чего-то вечно недоговаривает. Если открывает рот, то начинает говорить не живым, человеческим языком, а какими-то словно заученными фразами. Ты уж извини меня, Ниночка, но мне почему-то кажется, что ты вышла замуж за него из жалости, что ли.

— В смысле? — напряглась я. — Из жалости к кому?

— Ну, не к нему же!

— Не понимаю…

— Ну, жилья у парня собственного нет, зарплата маленькая. А физиономия вроде смазливая. Да и замуж пора… Ты уж извини, я повторяю, что вмешиваюсь, но, на мой взгляд, ты достойна лучшего. Вот и решила взять его к себе под крылышко, пригреть, да и ребеночка от него завести. А ты подумала, какой ребеночек-то родится, с какими генами? Ведь у Андрея отец пьяница был, да и мать — не приведи господь… Словом, он из неблагополучной семьи, и ты прекрасно об этом знаешь. Зачем тебе от него ребенок, когда, я же вижу по тебе, не такой тебе нужен человек для жизни. Уж если так захотелось ребенка, то могла бы сама родить от хорошего человека или, грубо говоря, от породистого какого-нибудь профессора или ученого, чтобы генетика была хорошая. Думаешь, не вижу, что ты совершенно не скучаешь по своему Щекину, что, когда он тебе звонит (а звонит он, скорее всего, из вежливости, ну не верю я в его сильное к тебе чувство, разве что к твоей квартире и деньгам!), у тебя лицо какое-то каменное становится. Мы вон с Машкой, моей женой, когда только поженились, ни минуты не могли прожить друг без друга. Тогда сотовых телефонов не было, но мы все равно как-то исхитрялись, звонили друг другу, разные ласковые слова говорили, да мы просто светились счастьем! А ты? Зачем тебе Щекин? Может, ты думаешь, что некрасивая?

Я сидела, чувствуя, как мое лицо наливается кровью от стыда. У меня было такое чувство, будто меня раздели и выставили на сцену перед всеми теми, кто знал меня с детства и кто думал примерно так же, как и мой начальник. Так вот, значит, каково общественное мнение о моем браке. Выходит, людей не обманешь.

— Нина, дорогая… Только не вздумай плакать! Я тебе запрещаю! Я не мог не сказать тебе то, о чем часто думаю, глядя на тебя. Брось, пока не завела ребенка, этого Щекина. Ну не нужен он тебе! Знаешь, я человек с фантазией, я могу себе представить, как вы живете. И как нервирует тебя твой новоиспеченный муж. Придет, поест, приляжет на диванчик, потом засядет за компьютер… Уверен, что ты ему уже и ноутбук подарила…

Я вытаращила глаза. Точно ведь, подарила!

— И как он сначала игрушками увлекся, потом наверняка в Интернет погрузился, порнушкой балуется, а то и переписку с барышнями ведет на сайте знакомств. А чего ему, когда на чувства глубокие не способен? В три часа ночи придет к тебе в кроватку, плюхнется, мол, устал, наработался, милый… И захрапит. А утром вскочит, позавтракает и умчится в свою школу музыкальную, будет деток гаммам да этюдам учить. А что? Работа не пыльная. Не мужик он, понимаешь?

Я понимала. И оттого, что слышала всю правду, как есть, от человека, который даже не был мне родственником, еще больше сгорала от стыда и страдала от отчаяния. Может, правда развестись?

Оказывается, я произнесла это вслух!!!

— Думаешь, теперь это будет так легко? Теперь, когда твой Щекин так хорошо устроился, когда ему так тепло и сытно стало жить, когда у него появились карманные деньги, которые ему и не снились, он вот так возьмет и бросит тебя? Чтобы вернуться к своей мамаше? Не так-то просто тебе будет избавиться от него. Ну, даже если предположить, что ты заявила ему о своем намерении развестись с ним. Как ты ему это объяснишь?

— Не знаю, надо подумать… — Я и сама удивлялась тому, как легко я согласилась на развод!

— Вот — твоя первая ошибка! Ты никому и ничего не обязана объяснять. Просто заявишь, что не хочешь с ним жить, и все. Сказала — и вышла из комнаты. Принесла ему чемодан, мол, собирай свои трусы-носки и дуй отсюда. Можешь, конечно, оставить ему ноутбук, но только при условии, чтобы он убрался в течение суток.

— Думаете, уйдет?

— Уверен, что нет. Что будет находить миллион способов, как остаться. Будет много говорить о любви неземной, о том, как дорожит тобой, как ценит… Конечно, ценит! Еще бы ему тебя не ценить. Да, кстати… Я тогда не договорил… Может, ты считаешь себя некрасивой там или… ну, я не знаю… Так вот, Нина, послушай, что тебе говорит мужчина с опытом. Ты — девушка, наделенная редкой внутренней красотой. У тебя очень красивые глаза, нежная кожа, чудесные белые зубы. У тебя богатые от природы волосы. Ну и что, что твоя красота не броская? Не всем же быть такими, как размалеванные телезвезды! И фигурка у тебя что надо. Да если бы у меня не было Маши, я женился бы только на тебе. Ты умна, а это дорогого стоит. К тому же ты — человек на редкость ответственный, на тебя можно во всем положиться. Да с тобой можно такие дела проворачивать! И вдруг… Щекин… Я когда узнал, за кого ты собралась, ужасно, если честно, расстроился. Взять твой уровень — и его. Просто смешно. Конечно, я преувеличил, когда сказал, что ты вышла за него из жалости. Одиночество — вот что толкает молодых женщин на такие вот неравные браки. Но тебе просто надо было немножко подождать, вот и все! К тому же ты со своим образованием и интеллектом могла бы найти себе применение и в Москве. Да я бы сам помог тебе, у меня же там столько влиятельных знакомых, которые с радостью взяли бы тебя к себе. А Москва — огромный город. Там тебе было бы проще найти хорошего мужа. Вот такие мои мысли… Ладно, не раскисай… Хочешь пирога с капустой?

Признаться, после разговора с Шароновым мне стало и вовсе тошно. Мы возвращались в N-ск, домой, и я вдруг поняла, что больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы в моей квартире никого не было. Чтобы она была чистой и тихой, как прежде. И чтобы в ванной с полочки исчезли его бритвенные принадлежности и одеколон. Чтобы испарились его сорочки из моего шкафа, а также брюки и ботинки (я успела за месяц поменять весь его гардероб!). И так далее. Чтобы, короче, духу его не было в моем доме. Вот что значит поговорить с умным человеком, таким, как Шаронов. Я нисколько не сомневалась, что он, разговаривая со мной так вот откровенно, желал мне только добра.

В N-ске шел снег. Мы сошли с поезда, Шаронов взял мою сумку (в Москве я купила Щекину два свитера и зимние меховые ботинки) и донес до своей машины, которую оставлял на стоянке. Отвез меня домой.

— Ты сама должна принять решение, — сказал он мне напоследок и почему-то вздохнул.

Я подхватила сумку и открыла дверь подъезда. Вошла, поднялась на несколько ступенек и остановилась возле почтовых ящиков. Видно было, что помимо рекламных проспектов, которыми обычно забивали наши ящики, было и письмо — я сумела рассмотреть красивую почтовую марку.

Достав ключ, я открыла почтовый ящик и достала конверт. От радости мне почему-то захотелось плакать. Это было письмо от Джейн. От моей подружки, с которой мы познакомились в Кембридже, куда мой отец отправил меня изучать английский. Вот, вот кого мне сейчас не хватало рядом — моей Джейн! Уж она-то рассудила бы, как правильно поступить — продолжать и дальше тянуть с разводом и надеяться неизвестно на что, или… Джейн. Да, конечно, я знала, что она бы мне ответила. Она, для которой мужчины всегда были на втором или вообще десятом плане! Так получилось, что на наших глазах страдало столько девушек от парней, и мы видели их слезы… Словом, Джейн, конечно же, поддержала бы мнение Шаронова и посоветовала мне как можно скорее развестись со Щекиным.

И еще я подумала в тот момент, когда вскрывала письмо Джейн, что эта весточка от моей подруги — знак. И что все в жизни не так просто и, главное, не случайно! И разговор с Шароновым в поезде, и это письмо… Все это знаки.

Словом, все эти события придали мне сил, быть может, поэтому я и по лестнице-то поднималась особенно быстро, проворно, да я просто ног под собой не чувствовала. Мне уже хотелось поскорее увидеть Щекина, хотелось объявить ему о своем решении. Конечно, мысленно я репетировала свою речь и даже заготовила варианты объяснения («я влюбилась в другого мужчину и уезжаю в Москву», «я поняла, что не люблю тебя, прости, но ты должен уйти»…), и это несмотря на то, что Шаронов настаивал на том, что я не обязана ему ничего объяснять. Да хотя бы потому, что мы так мало с ним прожили.

Однако я нервничала, когда шла домой. В одной руке у меня была сумка с подарками для Андрея, в другой — еще не прочитанное, но уже успевшее стать знаковым письмо от Джейн, а на языке вертелась фраза, с помощью которой я намеревалась получить обратно свою свободу: извини, Андрей, но нам надо расстаться… Правда, когда я подошла к двери, слово «извини» куда-то делось. Исчезло, пропало. Осталось: Андрей, нам надо расстаться. И все.

Сунув в карман письмо и опустив на пол сумку, я, позванивая ключами, открыла дверь и, по обыкновению стараясь особенно-то не шуметь, поскольку раннее утро и Щекин, быть может, еще спит (ну и пусть спит, силы ему уже очень скоро понадобятся, рассудила я), я вошла в темную, душную прихожую. В квартире было жарко. Это значило, что, помимо центрального отопления, работают два моих обогревателя, плюс, я не удивлюсь, электрокамин. Наш музыкант такой мерзляка!

Сняла сапоги, шубу и на цыпочках двинулась в сторону кухни. И вот тут-то и остановилась как вкопанная. Сквозь матовое стекло двери увидела какое-то движение силуэта в розовом. Я даже подумала, что это я там, в кухне, в розовом халатике. Варю себе кофе в пять утра!

— …Тебе сколько ложек? Две, как обычно? — услышала я высокий женский голос и почувствовала, как у меня зашевелились волосы на темени. — С молоком?

— Да, ты же знаешь…

— Послушай, такая вкусная ветчина… А это ничего, если мы ее всю съедим?

— Ничего, еще купим. Да ты расслабься. Представь себе, что это твой дом.

— Да уж, ну ты и сказал! — Женщина нервно хохотнула. — Я никогда не смогу представить себе такое. Во-первых, потому, что у меня никогда в жизни не будет такой кухни, во-вторых, ты никогда не разведешься со своей Цилевич, и в-третьих, выхода из создавшейся ситуации я просто не вижу. Так и будем встречаться с тобой как воры. И все почему? Потому что ей родители оставили такую шикарную квартиру и деньги?

— Не начинай. И вообще, веди себя осторожнее. На прошлой неделе я нашел под кроватью твою сережку. Прямо как в мелодраме. Ты что, нарочно ее туда закинула?

— Зачем мне это нужно? Чтобы она нашла ее и устроила тебе скандал? Чтобы не давала тебе денег? Ты что, милый, я не такая дура.

— Но сережка-то…

— Ладно, хватит об этой сережке! Это вышло случайно, клянусь тебе!

По моим щекам текли слезы. И я не знала, что делать. То ли открыть дверь и бросить им в лицо все, что я о них думаю, или же на цыпочках выйти из дома. Так. Стоп. И куда это мне идти? И с какой стати? Это же мой дом, мой!!! И вот здесь, в моем доме, живет предатель, жалкий альфонс, которого я содержала в надежде завести с ним настоящую семью. И вместо этого получила такую пощечину.

Я схватилась за ручку и с силой рванула дверь на себя.

8

2009 г., Саратов

Сеанс гипноза ничего не дал. Джейн, сидя прямо на стуле, казалось, уснула. И лицо ее не выражало абсолютно ничего. Психиатр-гипнотизер, которого привел Виктор Сергеевич, задавал ей какие-то вопросы, пытался ввести в транс и выяснить, что же с ней произошло после того, как она прилетела в Москву, но все оказалось тщетным.

После сеанса она долгое время не могла не то что проснуться, а просто прийти в себя. Смотрела на нас растерянным взглядом, пытаясь, вероятно, понять, где она находится и кто ее окружает. Но потом все же узнала нас и даже нашла в себе силы улыбнуться.

— Ну, что, как все прошло? — спросила она у гипнотизера, Станислава Васильевича, суховатого серьезного старика, который то и дело бросал на свою подопечную подозрительные взгляды.

— К сожалению, пока не удалось что-либо выяснить, но это же был лишь первый сеанс. Думаю, что в следующий раз, если вы, конечно, не возражаете и позволите мне поработать с вами, нам удастся пробудить вашу память, — сказал он чуть слышно. Его задумчивый вид почему-то расстроил Глафиру, которая всегда верила в гипноз и считала, что это единственный способ вернуть человеку память.

После сеанса Джейн снова уложили в постель, и Виктор Сергеевич поставил ей систему. После чего пациентка осталась одна в комнате, а все остальные собрались в гостиной за чаем.

— Ну, что скажете, Виктор Сергеевич? И вы, Станислав Васильевич? — спросила Лиза. — В каком состоянии находится Джейн?

— Здесь и предполагать нечего — ее били. Причем по голове. У нее наверняка сотрясение головного мозга, и ей просто необходимо сделать томограмму, — сказал Виктор Сергеевич. — Она перенесла сильный шок, плюс реальные физические травмы, однако следует заметить, что, несмотря на пережитые страдания, она находится сейчас в более-менее стабильном состоянии и, что самое главное, вполне адекватна. К счастью, она не помнит себя лишь в течение вполне конкретного отрезка времени, то есть одного месяца, в остальном же она отлично понимает и помнит, кто она такая, адрес и все остальное, что значительно повышает ее шансы вспомнить интересующие нас факты ее жизни. Ее, безусловно, необходимо обследовать как можно тщательнее и назначить лечение. Но, насколько я понимаю, девушка эта попала к вам случайно, поэтому я не представляю, кто оплатит обследование и лечение…

— Я все оплачу, — произнесла Лиза. — Но хотелось бы, конечно, узнать, кто же такое с ней сотворил. И не связано ли это нападение на нее с теми обстоятельствами, о которых она упоминала.

Глафира взглянула на Лизу и вдруг поняла по ее виду, что она увлеклась этой историей и что теперь, какие бы расходы ей ни грозили, она сделает все, чтобы понять, не пахнет ли здесь питерским наследством. Или, напротив, может, то, что с Джейн произошло, имеет английские корни? Ведь она, если ей верить, богатая девушка, и у нее тоже могут быть наследники, родственники.

Лиза поблагодарила Станислава Васильевича, расплатилась с ним за визит, пообещав, что позвонит, когда они будут готовы к следующему сеансу. К тому времени пора было останавливать систему, Виктор Сергеевич захлопотал возле Джейн, заклеивая пластырем ранку от иглы на руке, щупая пульс, и даже взбил ей подушки. Лиза заплатила и ему за работу, после чего спросила Джейн, смогут ли они вернуться к ноутбуку, чтобы заняться конкретным делом — поиском в Интернете ее кузена Юрия. Утомленная Джейн закивала головой: мол, она на все согласна.

— Лиза, ты садистка, — прошептала ей на ухо Глафира. — Оставь ее в покое. Откуда мы знаем, какие лекарства в нее влили, смотри, как она раскраснелась, и глаза просто горят.

— Глаша, ну пусть она хотя бы попытается связаться с ним! Тогда, когда мы просматривали ее переписку, его в сети не было, а вдруг он сейчас на связи? И ждет ее?!!!

Джейн, которая слышала все, устало улыбнулась.

— Лиза права. Давайте уже посмотрим, может, он действительно в сети?

Через несколько минут все трое замерли перед экраном — Юрий был в сети!

Джейн тоненькими пальчиками быстро набрала текст по-английски: «Юрий, как дела?»

Это была совершенно нейтральная фраза, после которой в случае, если Юрий ждал ее, вызовет реакцию: «Где ты? Куда пропала? Что с тобой?..» По этой реакции уже можно будет судить о том, причастен ли кузен к несчастьям, которые обрушились на голову Джейн, или нет.

Немедленно последовал ответ:

«Джейн, это ты?»

«Да, Юрий, это я».

«Ты где?»

— Подождите! — вдруг воскликнула Лиза. — Смотрите, он спрашивает, на самом ли деле это Джейн, во-первых. Во-вторых, интересуется, где она.

— Правильно, — сказала Глафира. — И что же в этом удивительного?

— Удивительное заключается в том, что он почему-то не задавал этих вопросов месяц тому назад, когда они не встретились или когда он не встретил ее.

— Но я же могла разговаривать с ним по телефону, — неожиданно проговорила Джейн. — У меня роуминг, мы могли спокойно общаться не только по Интернету. Думаю, именно поэтому в нашей переписке нет этих вопросов. Если, предположим, на меня кто-то напал и ограбил, значит, украл и телефон. Юрий мог звонить мне, но ответа он, естественно, не получил. Я знаю себя, знаю, как я бы поступила, если бы прилетела в Москву. Первым делом позвонила бы тому, к кому я летела, то есть Юре, и сказала бы, что я на месте. Думаю, что я договорилась с ним, что он меня встретит, но он, предположим, не встретил, и тогда я тем более позвонила бы ему из аэропорта. А он, наверняка зная, каким рейсом я лечу и что я уже в Москве, понимал, что я не могу уже выйти на связь в Интернете. Вот, собственно, и все, что я хотела сказать.

— Девочки, мы сделали очень большую паузу. Смотрите, что он еще написал! — сказала Лиза. — «Джейн, куда ты пропала? Почему не отвечаешь? Что с тобой?» Джейн, для нас главное сейчас узнать номер его телефона и московский адрес. Поэтому напиши, что ты хотела бы поговорить с ним прямо сейчас, чтобы он сообщил тебе номер телефона.

— Хорошо, я поняла.

И Джейн тут же настрочила:

«Юрий, мне необходимо с тобой поговорить. Напомни мне, пожалуйста, номер твоего телефона».

Буквально через несколько секунд появилось сразу три номера — два мобильных и один, судя по коду, домашний.

— Прекрасно! — воскликнула Лиза. — Ну вот, сейчас все и выяснится! Я принесу тебе телефон, и ты поговори с ним. Постарайся узнать все, что было связано с твоим приездом в Москву.

Через пару минут Джейн уже разговаривала со своим кузеном на английском.

— Она так хорошо владеет русским, почему они говорят на английском? — удивилась Глафира.

Джейн так разволновалась, что по щекам ее потекли слезы.

— Ты понимаешь, о чем они говорят? — спросила Глафира у Лизы.

— Да, почти все. Она расспрашивает его, должен ли он был ее встретить. И, судя по ее репликам, он ее все-таки встретил, вернее, он был в аэропорту. Вот только ее там не оказалось. Глаша, наберись терпения, она сейчас сама все расскажет.

Между тем разговор Джейн подобрался к теме адреса, Лиза дала ей ручку, и Джейн написала на листке домашний адрес Юрия.

— Я объяснила ему, что в данное время нахожусь в больнице, что не помню, что со мной случилось, что меня, судя по всему, избили и ограбили и все в таком духе. Он ужасно расстроился, сказал, что готов приехать за мной прямо сейчас.

— И что ты ему ответила?

— Сказала, что позвоню, что пока еще не знаю, когда меня выпишут.

— Очень хорошо, — похвалила ее Лиза. — И вообще, по-моему, все замечательно складывается. Да, жаль, что у тебя нет документов, очень жаль… Если был бы паспорт, отвезли бы мы тебя сейчас в Москву, а там бы ты уже сама решила, куда тебе ехать — в Питер или Лондон.

— Да какой уже Питер — только домой, домой! — воскликнула Джейн. — Хватит, напутешествовалась уже.

— Ну, что ж, давайте подведем итоги и выработаем план действий. Сначала тебе надо поправиться. Пока будешь находиться здесь, будь на связи с Юрием. Общайся с ним так, как раньше. Поскольку он откликнулся и ваш разговор с ним состоялся, больше того, теперь мы знаем его телефоны и адрес — все это свидетельствует о том, что он не имеет к этой истории никакого отношения. То есть это не он напал на тебя и все такое.

— Да конечно же нет! — замахала руками Джейн. — Я с самого начала это знала. Юрий — прекрасный человек!

— Вот и чудесно. Значит, на тебя напал кто-то другой. Да, жаль, что нельзя, позвонив в «Националь», спросить напрямую, остался ли в номере твой багаж и нет ли там твоей сумки с документами, — сказала Глафира.

— Сложно что-то предполагать. Да, скорее всего, такой информации мы не получим, но, с другой стороны, ведь ты же, поселившись там, вряд ли оплатила месячное пребывание. Возможно, ты заплатила за пару дней вперед, а потом исчезла. По-хорошему, тебя должны искать. И наверняка обратились в милицию. И как это я раньше об этом не подумала?

Лиза кому-то звонила, Глафира же не спускала с нее восхищенных глаз. Она знала, что у Лизы в Москве много друзей — и в адвокатуре, и в прокуратуре, и в милиции. Со многими из теперешних «москвичей» она училась вместе.

— Седов, это я, Лиза Травина, — услышали Глафира с Джейн. — Как там столица? Понятно. Ты можешь сейчас говорить? Вот и хорошо. Послушай…

И Лиза в двух словах объяснила своему московскому приятелю ситуацию с Джейн.

— Помоги выяснить, что стало с ее багажом и, главное, сохранились ли ее документы. Запиши: Джейн Чедвик.

Седов перезвонил через час. Лиза, слушая его, не проронила ни звука. И только в самом конце, когда лицо ее выражало уже крайнюю степень удовлетворения, она проговорила:

— Вот спасибо тебе! Ты просто молодец! — И она чмокнула трубку. — Девочки! И багаж на месте, и документы, и все кредитки!!! Джейн, у тебя все хорошо! Можно сказать, что тебе сказочно повезло!

Джейн обхватила ладонями лицо и замотала головой. Она снова заплакала, но теперь это были слезы радости.

9

N-ск, 2005 г., Нина Цилевич

— Гражданин Шаронов? Михаил Яковлевич?

— Да, это я.

— Пройдите, пожалуйста, вот сюда. Вы понимаете, что вас пригласили для опознания?

— Да, я в курсе.

— Подойдите сюда.

Женщина с прокуренным лицом и в буром от застарелых кровавых пятен фартуке, надетом поверх белого халата, подозвала Шаронова к столу, на котором лежал труп женщины.

— Да, это она, Нина.

— Нина?

— Да, это моя сотрудница — Нина Цилевич, — он судорожно всхлипнул. — Это ужас… Что с ней сделали?

— Убили, — сухо ответила женщина-эксперт и, проворно достав из кармана фартука пачку крепких сигарет, закурила. — Вы уверены, что это ваша знакомая? Ведь прошло так много времени, труп много времени пролежал в земле…

— Я… Как бы это вам сказать. Я был с ней довольно близко знаком, а потому могу сказать, что тело ее мне знакомо до мельчайших деталей, до родинок, до изгибов… Надеюсь, что мои слова так и останутся здесь, в этом страшном месте, кабинете, комнате, не знаю, как это называется… У меня жена, дети…

— Да не беспокойтесь вы так, — усталым голосом проговорила эксперт. — Курить хотите?

— Да, хочу.

— Знаете. В нашем городе редко встречаются такие вот трупы.

— Вы же слышали, она пропала еще зимой. Извините, что я разговариваю с вами об этом, но мне и поговорить-то не с кем. К тому же я сильно волнуюсь.

— Присаживайтесь. Хотите кофе?

— Пожалуй.

Через несколько минут Шаронов с женщиной-экспертом, которую звали Людмила, пили кофе и беседовали.

— Я все знал о ее личной жизни. И хотя Нина мне ничего не рассказывала, но я понимал, что она напрасно вышла замуж за этого Щекина.

— Это пианиста местного, что ли? — не скрывая иронии, спросила Людмила. — Такого… холеного, сладенького?

— Вот именно! Понимаете, Ниночка всегда считала себя некрасивой, думала, что ей будет трудно выйти замуж, а детей хотелось. Однажды ей приснился сон, будто бы ее покойный отец…

— Цилевич. Знаю. Говорят, он был необычайно талантливым человеком, физиком, кажется.

— Да, это ее отец. Так вот, Нине приснилось, как будто бы ее отец советует ей выйти замуж именно за Щекина. И она вышла. Сказала, что этот сон — не случайность, что это знак и что она не может не прислушаться к словам отца. Вот и вышла. А Щекин — настоящий альфонс, каких поискать! Как раз незадолго до того, как Нине исчезнуть, с ней произошел досадный случай. Мы как раз возвращались с ней из командировки из Москвы и приехали домой раньше времени, на два дня раньше. Ну и… Она застала своего мужа, этого сладенького, как вы сказали, Щекина с любовницей! С музыкантшей из той же музыкальной школы, в которой работал Щекин, — Ириной Инфатьевой. Оказывается, у них уже была давняя связь, и они попросту доили Нину, понимаете? У нее всегда были деньги, она же была такой умной… Господи, мне словно дурной сон снится… Неужели ее больше нет? Такая светлая голова…

— Я тоже слышала эту историю. Но слышала, что после того, как она застала Щекина, она сразу же развелась с ним, продала свою квартиру.

— Она продала две другие квартиры, которые ей остались от родителей. А ту, в которой она жила со Щекиным, собиралась сдавать квартирантам. И вот как раз на встречу с этими квартирантами и не пришла. Исчезла. И ко мне не приехала попрощаться. Нина не такая. Она очень обязательная, ответственная, к тому же мы были с ней в прекрасных отношениях. Она не могла вот так взять и не прийти ко мне. К тому же я должен был познакомиться с квартирантами, чтобы потом брать с них плату и перечислять на ее счет.

— И куда она собиралась?

— Кажется, в Петербург. У нее было два варианта — Москва или Питер. Она все твердила, что теперь она свободна, что она даже благодарна этой Инфатьевой, что та помогла ей расстаться с мужем. И вообще, Нина выглядела счастливой, как человек, вышедший на свободу. Скажите, что с ней случилось? Как ее убили?

— Может, это и громко сказано, что убили, но, судя по состоянию ее тела, по травмам, ее, возможно, сбила машина. Водитель, как это иногда бывает, испугался и сбежал с места преступления. Но перед этим отволок женщину в лес. У нее, как вы видели, разбита голова.

— Голова. Если бы вы только знали, какая это была необыкновенная женщина и какая умная! Да ее голове цены не было!

— Скажите, Михаил Яковлевич, а что, кроме вас, у нее вообще никого из близких людей не было?

— Нет. Она вела такой… своеобразный образ жизни. И одиночество ее никогда не тяготило. Единственное, чего она хотела, это ребенка. Но, видите, со Щекиным ничего не получилось. Что касается близких людей… Была у нее одна подруга, но она, во-первых, не русская, во-вторых, живет в Лондоне. Ее зовут Джейн.

— Да уж, далековато… И что, ей как-то сообщили о смерти Цилевич?

— Пока еще нет. Да и кто может сообщить, кроме меня? Вот пойду к Нине на квартиру, разыщу записную книжку и свяжусь с Джейн. Хотя не представляю, как буду с ней беседовать. Правда, Нина говорила, что Джейн очень хорошо говорит по-русски. Господи, какая кошмарная история…

— Хотите коньячку?

— Да, хочу.

Спустя некоторое время Шаронов уже входил в квартиру Нины. Он был не один, с участковым милиционером.

— Нина мне давала ключи от своей квартиры потому, что доверяла только мне, — говорил он участковому убитым голосом. — Знаете, до сих пор не верится, что я ее больше никогда не увижу. Кажется, вот сейчас открою дверь, и она выйдет мне навстречу, улыбнется… Спросит, что случилось. И почему я сам к ней пришел. Я же был ее начальником. Она меня повсюду сопровождала. Она была блестящей переводчицей, но я считал, что она не должна ограничиваться лишь этой деятельностью. Думаю, из нее получился бы хороший экономист.

Квартира была чистая, как если бы в ней недавно убирались. Все блестело — паркет, зеркала, посуда в застекленных шкафах. И даже запах был жилой, теплый, человеческий.

— Я должен найти ее записную книжку и телефон и по возможности обзвонить знакомых, чтобы сообщить о смерти и о том, когда состоятся похороны, — объяснял он участковому, даже не глядя на него, а медленно обходя квартиру.

— Что же это, вы сами будете ее хоронить?

— Конечно. Больше некому. Если она при жизни доверяла только мне, то и после смерти, думаю, доверилась бы тоже только мне.

— Какие странные вещи вы, однако, говорите, — заметил участковый, совершенно бесцветный и безликий молодой мужчина в форме.

— Что думаю, то и говорю. Вам-то что — вы ее совсем не знали. Вы работайте, смотрите, чтобы я ничего не украл… Но если серьезно, то надо бы, конечно, постараться найти ее наследников, чтобы квартира не досталась государству. Это было бы обидно.

— Хорошо, я доложу начальству. А этот… ее муж?

— Она, слава тебе господи, успела с ним развестись.

— А может, это он ее… того… сбил?

— Да у него никогда не было машины. Разве что на велосипеде. По снегу… Урод!

— Кто это урод?

— Щекин, кто же еще!

— А… Понятно.

Шаронов вошел в спальню, участковый двигался широкой тенью за ним.

— Послушайте, а завещание? Может, она оставила завещание?

— Может, и оставила. Я еще не занимался этим вопросом. Вы же прекрасно знаете, что я только сегодня опознал тело.

— Может, она как раз вам и оставила завещание?

— Не говорите глупостей! Я ей никто. Просто начальник, с которым она была в хороших, добрых отношениях. К тому же я не беден. И мне ничего не нужно. А вот если окажется, что у нее где-то есть двоюродные сестры-братья… Вот их-то и надо будет найти. Клянусь, я сделаю все, что смогу, только бы эта квартира не досталась государству…

— Понятно.

В шкафу он нашел дамскую сумочку с документами. Там же были и три записные книжки — две старые и одна совсем новая, с вписанными в нее последними, актуальными, как понял Шаронов, номерами.

Джейн Чедвик он нашел сразу. Устроился на кровати, достал свой мобильник и набрал номер. Когда послышались долгие гудки, напрягся, как если бы в спальню могла войти сама Джейн.

Потом послышалась нежная женская речь, понятное дело, английская.

— Алло! Вам звонят из России, — сказал он громко, почти заорав в трубку. — Если вы Джейн, то должны знать русский!

— Да… Я понимаю, — ответили ему с сильным акцентом. — Что случилось? Кто вы?

— Моя фамилия Шаронов. Дело в том, Джейн, что ваша подруга, Нина Цилевич… Она умерла. Я ее друг, нашел вот ваш телефон и решил позвонить.

— Нина? Умерла?

— Вы извините, барышня…

— А как она умерла?

— Ее сбила машина. Но уже давно, несколько месяцев назад, зимой. А труп только что нашли. Я ее бывший начальник, меня зовут Михаил Яковлевич Шаронов. Вот так. Я сам похороню ее. Мы были с ней в… дружеских отношениях. Да, чуть не забыл! Джейн, вы не знаете, у Нины были наследники — братья там, сестры? Две квартиры она успела продать перед смертью, а вот третья, самая большая и дорогая, может отойти государству. Вы что-нибудь об этом знаете? Можете сказать?

— Сестра ее матери живет в Новосибирске. Ее тетя, значит. Но адреса ее у меня, разумеется, нет.

— А фамилия?

— И фамилию ее не знаю. Но если у вас есть Нинина записная книжка, то поищите страницу, где указан город Новосибирск…

— Я понял, поищу. Вам спасибо.

— Нина умерла… Это невозможно. — Голос далекой англичанки, казалось, растворился в тумане.

— Примите, так сказать, мои соболезнования, — вздохнул Шаронов и отключил телефон. Он был удовлетворен тем, что дозвонился до Джейн. Подумал, что Нина, если ее душа еще мечется где-то под потолком, будет рада, что Джейн сообщили о ее смерти.

— Ну, что, дозвонились? Хорошо, — обрадовался участковый. — Но все равно как-то странно, что молодая девушка вела такой образ жизни. Ни друзей, ни любовников. Я видел ее, вполне симпатичная, хотя красавицей ее, конечно, не назовешь. Ну, что, гражданин Шаронов, может, вы останетесь здесь, в квартире? Я знаю, что вы не вор, что порядочный человек. Я пойду, пожалуй, а? А вы уж сами ищите родственников Цилевич. Потом позвоните мне, когда все закончите, мы опечатаем квартиру. А то мало ли что, кто…

Шаронов, вместо того чтобы поблагодарить участкового за выказанное доверие, лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Но парень, к счастью, не обиделся. Время было обеденное, его ждали дома с бараньими котлетами.

После того, как он ушел, Шаронов принялся изучать записи в последней записной книжке и уже через несколько минут внимательного поиска разыскал некую Абрамову Верочку, проживающую в городе Новосибирске, на улице Никитина. К Верочке прилагался и телефон.

Михаил Яковлевич, снова вздохнув, принялся набирать номер.

10

2009 г., Саратов

Конечно, мне хотелось отправиться в Москву как можно скорее, но Лиза, подчиняясь советам доктора, оставила меня у себя еще на неделю. Все мои прежние принципы, касающиеся общения с людьми, в частности, дружбы, пошатнулись, когда я увидела, как прекрасно ладят друг с другом Лиза с Глафирой. И это при том, что они были совершенно не похожи друг на друга. Глафира, пышнотелая, однако энергичная и яркая особа, в меру хозяйственная, аккуратная, схватывающая на лету все, что говорит ей ее хозяйка, замужняя, заботливая и очень добрая. И Лиза — тоненькая, изящная, внешне как бы ленивая, но чрезвычайно умная, медлительная, задумчивая, совершенно не хозяйственная, не замужем и, как мне показалось, очень закрытая. Вместе они составляли как бы единый организм и прекрасно дополняли друг друга.

Вскоре я разобралась, чем занимаются подруги, и меня это даже позабавило. Вроде частной адвокатской фирмы, под прикрытием которой они занимались параллельным расследованием уголовных дел, поисками пропавших людей, да и вообще выполняли массу самых разных, хорошо оплачиваемых и большей частью секретных поручений. Получалось, что я попала как раз по адресу. Ведь и у меня к ним тоже образовалось дело — мне необходимо было как можно скорее получить свои документы, деньги, вещи, чтобы вернуться домой. О том, чтобы отправиться в Петербург и заняться наследственными делами, не могло быть и речи. Я очень хотела домой. И не к кому-нибудь, как это бывает у нормальных людей, а именно оказаться в своем доме, в родных стенах. Дом — как живой организм, как самый преданный мне родственник, человек, возлюбленный, друг — дожидался меня в далеком Кобэме. Я тысячу раз уже представляла себе, как возвращаюсь, как запираюсь на все замки и обхожу комнату за комнатой, проверяя, все ли на месте. Потом, если будет пасмурно, непременно растоплю камин. Я, оказывается, так соскучилась по своему камину, словно и он тоже был живым существом. Приготовлю себе что-нибудь вкусное и расположусь в гостиной перед камином. И больше мне ничего не надо будет. Ничего. Абсолютно. Может, на следующий день я сяду в свой автомобиль и объеду окрестности. Позвоню и предупрежу о своем возвращении администраторов в своих пансионах, сделаю соответствующие распоряжения. Господи, как же мне хотелось домой!!!

Однажды за ужином Лиза задала мне вопрос, который удивил меня, но потом я вспомнила, что сама дала ей пищу для размышлений, когда невольно проронила это имя. А много ли надо такому человеку, как Лиза, для которого случайно оброненное слово, как улика, покажется важнее длинных и пространных речей о моей прежней жизни.

— Джейн, кто такая Нина Цилевич?

Сказать, что у меня сразу испортилось настроение — ничего не сказать. На глаза снова навернулись слезы, как всегда, когда я вспоминала о моей бедной подруге.

— Нина? Нина Цилевич. Это моя подруга. Мы с ней познакомились в Кембридже. Она русская, приезжала, чтобы изучать язык. Да, я припоминаю, что вспомнила о ней, когда стала думать о том, кто может мне помочь с деньгами. Кажется, так. Но потом вспомнила, что ее уже давно нет в живых.

— И что с ней случилось?

— Ужасная история. Надо начать с того, что Нина отличалась от нас ото всех, кто ее знал, своей низкой самооценкой и считала, что она очень некрасива. Вот поэтому и выскочила замуж за первого встречного, кто предложил ей руку и сердце. За одного музыкантишку.

— Постой, это было в Англии?

— О, нет! Она родом из Татищева.

Лиза уронила вилку. Глафира так и вовсе уставилась на меня, как если бы я на ее глазах стала превращаться в пчелу.

— Откуда она родом? Я не ослышалась? — спросила меня Лиза с набитым ртом.

— Из Татищева. А что?

— Ты вообще как, в порядке?

— Ну, да.

— Так ты же из Москвы как раз туда и отправилась.

Я и сама не могла тогда объяснить, как это вышло. Моя память и мои мозги продолжали играть со мной в прятки. Как же это я тогда, когда мы только познакомились с Лизой и Глафирой, не сопоставила станцию Татищево с Ниной Цилевич? Вероятно, это произошло потому, что на этой станции я прежде никогда не была, это во-первых. Во-вторых, Нина давно погибла, а до своей смерти всегда ассоциировалась только с Кембриджем. В-третьих, разве могла я предположить, что в самую трудную минуту своей жизни я вспомню о Нине и, садясь с разбитой головой в поезд, назову родной город моей подруги? Как если бы она была жива. Как если бы она и после смерти могла бы помочь мне.

— Действительно. Получается, что я села в поезд, следующий именно в этом направлении — как бы к Нине. Но ее нет в живых. Я не договорила. Она вышла замуж за музыканта, который изменил ей со своей коллегой, пианисткой. Нина очень тяжело все это пережила, сразу же развелась с Андреем.

— Как его фамилия?

— Щекин. Андрей Щекин. Легко запоминается.

— И что случилось с Ниной? Она что, покончила с собой?

— Нет-нет! Она была как раз очень жизнелюбивым существом. Она развелась и решила переехать в Москву или Питер, она тогда еще сама не выбрала, потому что ей нравились оба этих города. Ей от родителей осталось неплохое наследство, она продала квартиры, что-то еще и вот как раз собиралась уехать, как вдруг пропала. Она сначала перестала отвечать на мои письма и звонки. А потом мне позвонил один человек, представился ее бывшим начальником, Шароновым Михаилом Яковлевичем. Вот он-то как раз и рассказал мне о том, что Нину нашли. Ее сбила машина. Она погибла, и ее труп, я так поняла, куда-то спрятали, кажется, так. Этот Шаронов и похоронил ее. А еще он спросил меня, не знаю ли я, есть ли у Нины наследники, родственники. Я и сказала, что, кажется, в Новосибирске живут родственники матери Нины.

— Ну, что ж. Могу только поздравить всех нас, что мы теперь хотя бы знаем, каким образом ты оказалась в Татищеве, — сказала Лиза. — А то я уже себе голову сломала, думая над этим. Вероятно, когда ты пришла в себя после нападения, у тебя оставались какие-то мелкие деньги, и ты отправилась на вокзал, причем именно на Павелецкий вокзал, чтобы добраться до своей подруги. В тот момент у тебя произошло помутнение рассудка, и ты забыла, что Нина мертва.

Я вздрогнула. Так неприятно было услышать эти слова. Мертва. Самое слово отдает мертвечиной. А Нина была всегда такой свежей, румяной, живой-преживой.

— Да, вероятно, так оно и было. Странно, что я не вспомнила этого в тот момент, когда утром, проснувшись в поезде, услышала название станции. В голове почему-то не щелкнуло.

— Зато теперь понятно, почему ты осталась на станции. Даже если бы ты и поняла, что приехала как бы к Нине (забыв о том, что ее нет в живых), то ты же никогда не была у нее раньше?

— Конечно, нет!

— Поэтому и не знала, куда пойти и к кому обратиться. К тому же ты тогда была совсем больна и не отдавала себе отчета в своих действиях. И это чудо, что у тебя все же сохранилась память и ты знала свое имя и откуда ты родом. Это большое счастье, учитывая сложившиеся обстоятельства.

— Да я понимаю…

— Джейн, еще немного осталось. Потерпи. Я вижу, что тебе стало намного лучше. Анализы у тебя хорошие, Виктор Сергеевич сказал. Сканирование показало, что ничего серьезного у тебя тоже нет. Думаю, тебя просто оглушили, чтобы отнять кошелек, к примеру. Хотя… Седов сказал, что твоя сумка с деньгами… Да, он так и сказал: с деньгами и пластиковыми картами в гостинице. Значит, тебя ограбили, когда при тебе не было кошелька, и сняли с тебя, предположим, какие-то драгоценности. Ты же помнишь, что на тебе было надето?

— Честно говоря, нет, не помню. Но я постоянно носила перстень с брильянтом, ожерелье с изумрудами. Но его не должно было быть видно под свитером. И вообще, где моя одежда? И где меня все это время держали? Ведь прошел почти месяц с тех пор, как я приземлилась в Москве.

— Ты сказала, что с месячными все в порядке, значит, ты не беременна. Да и инфекции никакой нет, травм тоже. Думаю, что и в этом плане никто на тебя не посягал. Просто какие-то отморозки продержали тебя где-то, чтобы попытаться выяснить, где твои деньги, но, видимо, так сильно ударили по голове, что ты все забыла, вот они и отпустили тебя. Давай не будем уже все это ворошить. Главное, ты здорова, скоро получишь свои вещи, документы, сможешь расплатиться за гостиницу, уладить все дела, купить билет на самолет и вернуться домой. А мы тебя проводим.

— Хотела бы сказать, что доберусь сама, — сказала я, — но после всего, что со мной произошло, я уже не доверяю сама себе. Думаю, так будет правильнее, если кто-нибудь из вас меня проводит. Думаю, это могут сделать Глафира или Валентина. Чтобы не отвлекать вас от работы. Я передам им деньги для вас, когда у меня на руках появятся мои карты.

— Ты нам ничего не должна. Считай, что мы просто помогли тебе по-дружески. Представь себе, что в твоем доме оказалась бы одна из нас вот в таком же ужасном состоянии, неужели ты бы не оказала помощь, не проявила гостеприимство?

Не хотелось разочаровывать Лизу, но, скорее всего, я никогда не впустила бы в дом постороннего человека, пусть даже это будет и русская девушка. Этому меня учил дядя Мэтью. Быть может, поэтому я практически никогда не вляпывалась во всякого рода авантюры и неприятности. Да у меня, кроме Нины, к которой я была очень привязана и находила, что мы с ней — родственные души, не было друзей. Но кто знает, как сложились бы наши отношения, если бы Нине пришлось жить в одном доме со мной? А так… Она снимала небольшую квартиру в Кембридже, была независима, никогда не попадала в неприятные или двусмысленные ситуации, для выхода из которых ей могла бы понадобиться моя помощь, никогда не одалживала у меня денег, ничего не просила. Если представить себе, что она бы, к примеру, заболела, то я, конечно же, приехала навестить ее, купила бы ей лекарств, предложила, быть может, денег. Но этого, к счастью, ни разу не случилось. В те редкие минуты, когда у нас не было занятий, мы пили чай с яблочным пирогом в кондитерской неподалеку от учебного корпуса, подолгу гуляли, разговаривали. Нина много рассказывала о России, и мы постоянно сравнивали англичан и русских. Получалось, что в России у людей очень много проблем и жизнь там нестабильна. Сейчас-то я понимаю, насколько я была далека от этих разговоров и как же легко относилась к тем серьезным вещам, о которых мне рассказывала моя русская подруга. У меня было стойкое чувство, что проблемы могут коснуться кого угодно, только не меня. Ведь меня воспитывал дядя Мэтью, а он практически никогда не ошибался. И если бы существовал способ прожить двести лет, он прожил бы все двести, и ни дня меньше. Он очень любил жизнь.

Гостеприимство. Лиза сказала, что я проявила бы гостеприимство. Вот сейчас, когда я познакомилась с ней и Глафирой поближе, я непременно оказала бы им самый лучший прием в своем доме. Выделила бы отдельные спальни, готовила бы вкусную еду, покупала бы подарки. И мне бы хотелось сделать им что-то приятное — в благодарность за то, что они сделали для меня. Если бы они были мне чужие, то вряд ли бы они вообще когда-нибудь попали в мой дом. Однако вопрос был задан, и я ответила с улыбкой:

— Да, конечно! Если бы вы попали в сложную ситуацию, я непременно помогла бы вам.

Дни тянулись медленно. Я продолжала переписываться с Юрием. Он в своих письмах ко мне постоянно выражал свою озабоченность тем состоянием, в котором я оказалась. Задавал великое множество вопросов, связанных с тем, что могло со мной произойти сразу после того, как я прилетела в Москву. Судя по тому, что он писал, получалось, что он на самом деле должен был меня встретить, он и прибыл в аэропорт в положенное время, да только меня не нашел. И на его телефон, как он говорит, никто не звонил. А я, судя по фактам, которые удалось выяснить Глафире, практически сразу из аэропорта поехала в центр и сняла зарезервированный ранее номер в «Национале». В одной из самых дорогих гостиниц Москвы. И только лишь потому, что там любил останавливаться дядя Мэтью. Эгоист Мэтью. И я — эгоистка Джейн. Если бы дядя Мэтью был помоложе, мы были бы с ним отличной парой.

Наконец наступил день, когда мы сели в большой и комфортный «Крайслер» и не торопясь поехали в Москву.

— Конечно, можно было бы на самолете, это совсем быстро, — говорила перед этим Лиза, объясняя свое решение отправиться в далекое путешествие (все-таки тысяча километров в одну сторону!) на автомобиле, — но в Москве, боюсь, нам придется покружить. Терпеть не могу метро, а уж такси и подавно. Предпочитаю иметь свой дом на колесах.

Как я понимала ее! И как же я соскучилась по своим машинам!

— Так хочется уже увидеться с Юрием, — говорила, разглядывая сквозь стекло автомобиля проносящиеся мимо пожелтевшие от жары поля, тускло поблескивающие на солнце пруды и маленькие речушки. — Не представляю, что я ему скажу. Если он, как пишет, приехал в аэропорт, чтобы встретить меня, то почему же я его не увидела? Да, он написал, что стоял в группе встречающих с плакатом, на котором было написано «Джейн Чедвик». Я не слепая, я бы увидела и никогда не прошла бы мимо.

— Ты могла пройти мимо в одном случае, — заметила Глафира.

— Это в каком же? — спросила я, не представляя, что она ответит.

— Если бы ты не захотела встречаться с этим Юрием.

— Не встречаться? — удивилась я. — Но почему? Вы же сами видели нашу переписку, у нас были хорошие отношения. И я до последнего часа, до самого момента отъезда была с ним на связи.

— Может, тебе позвонил кто-то, когда ты находилась в пути.

— Но в самолете я отключила свой телефон!

— Представь себе, что Юрий — вовсе не тот человек, за которого себя выдает, — неожиданно заявила молчавшая до этого Лиза.

— Постойте… Вы что-то знаете?

— Нет, пока еще мы ничего не знаем, — сказала Лиза. — Но у нас есть факты, и они свидетельствуют о том, что ты либо не захотела встретиться со своим кузеном по какой-то причине, какую мы пока не знаем. Либо он солгал, когда написал тебе, что встречал тебя с плакатом. Либо с тобой переписывался вовсе и не Юрий, и тебе, предположим, откуда-то стало об этом известно.

— Ну у вас и фантазия! — воскликнула я, уязвленная тем, что моего родственника подозревают в том, что он — это не он. Или же подозревают, что я такая глупая и что вместо того чтобы общаться со своим кузеном, переписывалась и была на связи с посторонним, выходит, человеком!!! И этот человек, заманив меня в Москву, увез в неизвестном направлении, избил и ограбил. Но когда же он тогда успел все это проделать, если я сразу же после аэропорта поехала в гостиницу?! Это просто невозможно!

— Ты могла договориться по телефону, что встретишься с ним уже в гостинице, — словно прочла мои мысли Лиза. — Понимаешь?

— Не знаю… — пробормотала я, тупо представляя себя в гостинице в обществе незнакомого мне человека и, возможно, в маске, какие носят бандиты.

— Скорее всего, тебя поджидали именно в гостинице. Давай представлять, как все это могло произойти, — поддержала Лизу Глафира. — Ты регистрируешься внизу, и тебя проводят в твой номер. С багажом. Тебе вручают ключи, объясняют все, что положено объяснять в таких случаях, и ты остаешься одна. Что ты обычно в таких случаях делаешь? Чем занимаешься в первую очередь?

— Сначала я бы распаковала вещи, если бы собиралась оставаться там надолго. Потом отправилась бы в ванную комнату.

— Вот, отлично. Что потом? Предположим, что ты вышла из ванной комнаты, и в это самое время в дверь твоего номера постучали. Ты бы открыла?

— Это же гостиница, а не мой дом, поэтому открыла бы. Подумала бы, что это пришла горничная или дежурный.

— А вдруг это пришел как раз тот, кто и напал на тебя?

— Это невозможно! Потому что тогда бы меня нашли в гостинице без чувств. Ведь если бы на меня напали, то я, скорее всего, потеряла бы сознание. Разве меня можно в таком состоянии вынести из гостиницы?

— Нет, невозможно, — согласилась Глафира. — Значит, ты вышла сама.

— Может, под воздействием какого-нибудь наркотика… Вышла, как пьяная… — Я тоже включилась в процесс развития предполагаемых событий, но потом резко замотала головой: — Да это же настоящий бред!!! Если бы на меня напали в гостинице, да еще и в номере, то меня бы обокрали до нитки! И уж кошелька с деньгами точно не оставили.

— Не скажи. Может, кто-то просто не хотел, чтобы ты встречалась с Юрием? И чтобы вы с ним отправились в Питер?

11

2009 г., Москва

Джейн постоянно перезванивалась с Юрием, и Глафиру, которая, оказавшись в Москве, начала вдруг испытывать странное беспокойство, которое не отпускало ее ни на минуту, так и подмывало сказать ей: мол, Джейн, будь осторожна, а что, если это вовсе и не Юрий! Лиза, как казалось Глафире, думала об этом же. Поскольку слишком многое свидетельствовало о том, что человек, покусившийся на свободу Джейн, все-таки не простой грабитель и что ему от Джейн были нужны все-таки не деньги и не украшения, которых она недосчиталась.

Все крутилось вокруг «Националя». Ни одна живая душа, проживавшая в этом дорогом отеле, не могла бы покинуть его пределы без кредитных карт или наличных, не говоря уже о личных документах. Значит, Джейн вывели оттуда насильно. Но если бы она была в ясном сознании, то нашла бы способ обратить на себя внимание работников гостиницы, стала бы кричать, звать на помощь. Но ничего этого не было, иначе ее запомнили бы и уж наверняка вызвали милицию. Получалось, что Джейн довели до состояния, когда она не владела собой и не понимала, что с ней происходит, или же… или же ее вывели под угрозой чего-то такого, что было для нее хуже, чем то, что с ней сделал ее похититель. Если бы, предположим, у Джейн был маленький ребенок или мать, которая находилась там же, в отеле, то тогда с ней было бы договориться проще простого: вы идете с нами, иначе мы убьем вашего ребенка (мать, сестру, жениха). Но Джейн — одна. Она идет по жизни одна. И ей нравится быть одной. Поэтому ничего подобного с ней никогда бы не случилось.

Но если нападение было, рассуждала Глафира, пока они ехали по необъятной Москве в поисках дома, где, по оперативным данным, должен был проживать Юрий Александров (его вычисляли не только по имени-фамилии, но и по скайпу и электронному адресу), то оно могло произойти только в «Национале». А простой человек туда так просто не войдет. Седов звонил еще раз по просьбе Лизы, и всякий раз они ждали от него интересных подробностей. Но информация была на редкость скупой: никто не помнит, чтобы Джейн Чедвик кто-то спрашивал, никто не видел, чтобы она с кем-то выходила из гостиницы. Хотя саму Джейн помнят хорошо. Было даже устное описание Чедвик, полностью совпадающее с описанием реальной Джейн. Причем девушка, которая заполняла карточку регистрации, заметила, что гостья из Англии вполне сносно, хоть и с сильным акцентом, говорит на русском. Она еще заметила, сказал Седов, что ей, русской, это было особенно приятно, потому что всегда приятно, когда останавливающиеся в гостинице иностранцы разговаривают на русском.

Они приехали в Москву поздним вечером. Огромный город сиял огнями, переливались богатые витрины магазинов, горели подсвеченные лампами чистенькие, аккуратные церкви, мерцала влажная после дождя листва деревьев, и в открытое окно машины вливался густой ночной воздух большого города и запах мокрого асфальта. На стеклах дрожали капли воды, сверкая от электрического света, заливавшего столицу. Лиза сама вела машину. Рядом с ней сидела напряженная, постоянно вертевшая головой Джейн. Глафира устроилась посередине заднего сиденья и во все глаза смотрела на дорогу. Если в начале пути с Юрием разговаривала только Джейн, то потом, чтобы проехать к нему наикратчайшим путем, по телефону общалась с ним Лиза. В паузах между разговорами она чертыхалась и говорила, что лучше бы она пользовалась навигатором, чем колесить по одним и тем же дорогам по три раза, слушая объяснения Юрия.

— Я нервничаю, — не выдержав, призналась Глафира. — А вдруг окажется, что это не Юрий? Ты в лицо-то его знаешь?

— Знаю по фотографии, — ответила Джейн. Она тоже заметно нервничала и, возможно, скрывала то, что и сама боится этой встречи.

— Думаешь, что узнаешь?

— Думаю, что да. К тому же ну не может так случиться, что по адресу, который вам дали в московской милиции, проживает тот самый бандит, который напал на меня. Это просто невозможно.

— А голос? Голос ты его помнишь? Знаешь?

— Вот про голос ничего хорошего сказать не могу. Мы же общались по Интернету. И я никогда не включала видео и звук. Не хотела, чтобы меня видели в пижаме или растрепанную. Не считала это нужным. Вот если бы я переписывалась с парнем, который мне нравится, тогда нам обоим хотелось бы увидеть друг друга. А так… Мы же с Юрием переписывались, как я рассказывала раньше, сначала просто из вежливости, а потом уже это вошло в привычку. Он практиковался в английском, а я в русском.

— Да-да, я понимаю, — сказала Лиза, и машина нырнула в темную подворотню. — Все, девочки, приехали.

Из темной арки мы выехали в довольно прилично освещенный дворик, плотно заставленный машинами. Мокрая изумрудная листва огромных лип роняла на крыши припаркованных авто капли недавно прошедшего дождя.

На крыльце стоял молодой человек в джинсах и белом джемпере. Он всматривался в нашу машину, после чего неуверенным шагом двинулся нам навстречу. Джейн вышла ему навстречу. Приблизительно в двух шагах от него остановилась, после чего, воскликнув «On God, Yuri!», бросилась ему на шею. Она рыдала, как маленькая девочка, потерявшаяся и внезапно нашедшая своего родного брата.

Юрий успокаивал ее, поглаживал, как маленькую, по голове. Лиза с Глафирой тоже подошли к нему, поздоровались.

Симпатичный молодой человек с очень добрым интеллигентным лицом. Глафира, разглядывая его, подумала про себя, что он не мог напасть на Джейн и что это сделал кто-то другой.

— Лиза, Глафира, пожалуйста, пойдемте ко мне. Я ждал вас, приготовил ужин, — сказал он, продолжая поглаживать плечи Джейн. — Если бы вы только знали, как я благодарен вам за то, что вы приняли участие в моей кузине. Просто какая-то невероятная история с ней приключилась. Думаю, нам есть о чем поговорить.

Они поднялись к Юрию в квартиру. Точнее сказать, это была современная студия — практически без стен, с колоннами-подпорками. Кухня, холл, спальня, гостиная — все в одном флаконе. Разве что ванная и туалет раздельные. Высокий потолок, ниспадающие длинные занавески, красивыми складками лежащие на паркетном полу. Толстые ковры, повсюду горящие светильники. Накрытый на четверых стол, покрытый белой скатертью, и аромат жареного мяса.

— Душевненько, — проговорила Глафира в спину Лизе. — Чувствуется, что нас здесь ждали.

Юрий между тем не отпускал от себя Джейн и держал ее за руку, словно боялся, что она снова исчезнет в неизвестном направлении.

— Вот, проходите, пожалуйста. Ужасно рад вас всех видеть, правда. Понимаю, что вы на машине, что устали, что вам хочется, вероятно, принять душ и немного отдохнуть. Пожалуйста, в вашем распоряжении спальни на втором этаже. Это в конце комнаты, видите лестницу?

Узкая винтовая лестница находилась в самом темном углу квартиры. Глафира облегченно вздохнула, представив себе, как сейчас освежится и немного полежит. Хотя бы самую малость — полчасика.

— Вы идите, а я останусь здесь, мне надо поговорить с Юрием, — сказала Джейн.

Лиза и Глафира поднялись на второй этаж, где сразу же, автоматически зажегся свет. Без труда нашли ванную комнату, по очереди приняли душ, закутались в мужские халаты, которые там нашли.

— Нет, это не он напал на нее, — сказала Лиза, заматывая свои мокрые волосы в тюрбан. — Он не похож на идиота. Если бы даже он это и сделал, то не оставил бы ее живой.

Глафира вздрогнула.

— Лиза, что ты такое говоришь!

— Да то и говорю, что этот человек знает цену деньгам, понимаешь? А Джейн должна была приехать в Россию как раз для того, чтобы уладить вопрос с питерским наследством. А кто еще знал о ее визите, учитывая, что она ведет такой уединенный образ жизни? Думаю, что никто! Вот и получается, что если не сам Юрий, то кто-то по его просьбе мог попытаться убить ее, но у него не получилось, она осталась жива. И теперь вот мы привезли ее, получается, прямо ему в пасть!!!

И Лиза, перепрыгивая через ступеньки, бросилась вниз, туда, где был Юрий с Джейн. Глафира поспешила за ней, моля бога, чтобы Лиза не сломала себе шею.

Возможно, увидев их, мирно беседующих за столом, она и посмеялась в душе над своими опасениями, но потом рассудила, что не станет же он второй раз пытаться убить Джейн, когда в доме находятся еще два человека, причем таких, с которыми шутки плохи. В своих телефонных разговорах с Юрием Лиза не скрывала, что она юрист, адвокат и занимается частным сыском и прочими подобными вещами.

— О, я рад, что вы немного отдохнули, — сказал Юрий, ослепляя своих закутанных в халаты гостий добродушной улыбкой. — Пожалуйста, присаживайтесь к столу. Я так много всего приготовил, что не знаю, с чего и начать. Что подавать сначала.

— Мне — водку, — сказала Лиза, усаживаясь рядом с Джейн.

— А я помогу тебе на кухне, — Глафира решила не церемониться с проблемным кузеном и перешла на «ты».

Юрий приготовил салат из морепродуктов, Глафира разложила его на тарелки и поставила на стол. Затем сложила в одно большое блюдо тушеное мясо с овощами. Юрий принес хлеб и бутылки с водкой и вином.

— Джейн, как же я рад тебя видеть! — сказал он дрогнувшим голосом. — Но, помилуйте, все, что вы рассказали мне и о чем поведала мне Джейн, — какой-то кошмар! Она могла погибнуть! И почему ты не дождалась меня в аэропорту? Почему не позвонила?

— Да я звонила! — отчаянно воскликнула Джейн. — И ты ответил мне, что через несколько минут уже будешь у главного входа в Шереметьево! Может, ты спутал аэропорты?

— Я не мог спутать, потому что я вполне нормальный взрослый человек. Я вообще никогда и ничего не путаю. Я и был в Шереметьеве.

— Получается, мы разминулись, — вздохнула Джейн, и видно было, что она уже устала от этой темы.

Однако примерно два часа за столом все только и делали, что сопоставляли время в минутах, чтобы понять, как так могло произойти, что они были в одно и то же время в одном и том же аэропорту, но не увидели друг друга. Конечно, могло сказаться, что они никогда не видели прежде друг друга, что называется, живьем, только на семейных фотографиях. Но Юрий и сейчас утверждал, что и на фотографии Джейн выглядела точно так же, как и в жизни. Да и Джейн говорила, что представляла себе Юрия именно таким.

Потом долго говорили о том, что могло произойти в гостинице, после чего было решено немедленно туда отправиться. Лиза едва отговорила их не делать этого, во-первых, потому, что никто не станет отвечать на их вопросы, во-вторых, более продуктивный визит в «Националь» получится, если они будут там с Седовым.

— Послушайте, уже ночь, мы только что приняли душ, к тому же я довольно много выпила… — честно призналась Лиза. — Ну, что, уговорила?

— Да, конечно, — устало улыбнулась Джейн, которая вдруг переменилась в лице и воскликнула срывающимся голосом: — Но кто-то же хотел меня убить!!!

12

2009 г., Москва

— Глаша, я целыми днями один, — говорил Адам в трубку, прижимая ее плотно к уху и пытаясь услышать то, что говорит жена.

Он все еще находился на своем рабочем месте, в баре ресторана «Ностальжи», где работал барменом, и в который уже раз ругал себя за то, что позволил Глафире продолжать работу у Лизы.

— Послушай, я скоро забуду, как ты выглядишь. Забуду твое лицо, улыбку… утром просыпаюсь — тебя уже нет, ты укатила в Москву. Ложусь спать тоже один.

Он перешел совсем на шепот, боясь, что его услышит кто-нибудь из посетителей, сидящих в отдалении за столиками.

— Адам, ну что я могу сделать, если Джейн надо было доставить в Москву? Завтра утром мы поедем в гостиницу, дождемся там Седова, который поможет нам вызволить ее багаж, сумку с кошельком и деньгами. Должны же мы помочь ей!

— Я понимаю еще, если бы вы занимались своими непосредственными обязанностями — поисками убийцы и все такое. Но ваше-то дело — бесперспективное! Вот вернете вы ей завтра деньги и багаж, посадите в самолет — и все! Хорошо еще, если она скажет вам спасибо.

— Адам, я понимаю, что ты имеешь в виду, но вопрос гонорара я не решаю. К тому же мне вообще как-то даже неудобно об этом говорить. Думаю, что и Лиза находится примерно в таком же положении. Понимаешь, она же не сама к нам обратилась за помощью, нам ее подсунула Валя. Вернее, не подсунула, это как-то нехорошо звучит. Адам, ты все знаешь, как было. Зачем спрашиваешь лишний раз?! Человек оказался в беде. У Лизы достаточно средств, чтобы оказать ей помощь безвозмездно. А я работаю у Лизы, и как я могу отказаться от этой поездки? Независимо от гонорара Лиза платит мне зарплату, ты же знаешь. Адам, давай договоримся. Если ты против того, чтобы я работала у Лизы, так и скажи. Знаешь ведь, что я приму решение в твою пользу.

— Но, Глаша. Так не может дальше продолжаться.

— Хорошо, Адам, я вернусь, и мы обо всем поговорим.

— Ты обиделась?

— Нет, я просто расстроилась. В таких условиях мне и самой нелегко будет работать.

— Ну, прости… просто мне тут ужасно скучно. Мне противно стало протирать рюмки, делать коктейли и улыбаться всем подряд.

— Ты можешь пойти учиться в тот же юридический, и у тебя появится новый смысл в жизни.

— Хорошо, я подумаю над этим.

— А пока мог бы поработать у Лизы. У нее очень много дел, и мы с ней просто не справляемся. К тому же мы с ней женщины, а зачастую в нашей работе нужно, чтобы что-то сделал мужчина. Понимаешь? Хочешь, я поговорю с Лизой?

— Да я и так знаю, что она скажет.

— И что же?

— Примет меня на работу.

— Тогда почему такой грустный голос?

— Не уверен, что у меня что-то получится. Я так обленился за этой барной стойкой.

— Зато в людях научился хорошо разбираться.

— Глаша, так хочется тебя обнять…

— Мне тоже. Знаешь, Адам… Не хочу тебя расстраивать, но сдается мне, что планы Джейн изменились.

— В смысле? Она решила переехать на постоянное жительство к нам, в Россию?

— Нет. Завтра мы поедем в гостиницу за ее вещами. Но, поскольку целью ее визита сюда явились все же наследственные дела, и Юрий, и Лиза, да и она сама теперь, когда уже все страшное как бы миновало, собираются в Питер.

— И Лиза?

— Вообще-то она говорит, что у нее два суда на этой неделе, что работы невпроворот. Но и Джейн одну оставить боится.

— И что же, ты собираешься сопроводить эту парочку?

— А что делать? Ведь, если на нее напали из-за питерского дома, из-за этого наследства, которое они должны поделить с Юрием, то где гарантия, что на Джейн не нападут еще раз?

— Глаша, может, мне приехать в Питер?

— А кто тебя заменит в баре?

— Я договорюсь с Сашкой, он выручит.

— Честно говоря, я об этом не могла и мечтать!

— А где мы там будем жить?

— Я все уточню и тебе перезвоню. Но, думаю, что в этом наследственном доме и остановимся. Джейн рассказывала, что это старинный и очень красивый особняк с множеством комнат. Видишь, еще недавно, когда у нее на душе кошки скребли, ей было не до наследства, у нее ведь в Лондоне полно недвижимости, а теперь, когда стало получше, засобиралась в Питер. Что ж, это ее право.

— Но в таком случае она должна заплатить вам за работу.

— Возможно, что и заплатит, — неуверенно предположила Глафира.

— Ладно, солнышко, ты извини, что потревожил тебя так поздно. Спокойной ночи. Завтра еще поговорим. Целую тебя, Глашенька.

13

2009 г., Москва

— Глаша, ты спишь?

Глафира подняла голову с подушки. Рядом с кроватью, где она спала, она увидела в голубоватых сумерках Лизу в пижаме.

— Лиза? А ты чего не спишь?

— Услышала, как ты с кем-то разговаривала.

— С Адамом.

— Понятно. Не хочешь послушать, о чем наши голубки воркуют?

— В смысле?

— Джейн сон потеряла, все никак не может наговориться с Юрием. Вот я и решила прояснить ситуацию и установила «жучок», да такое место удачное выбрала — все видно и слышно. Пойдем ко мне, запремся.

В спальне, где было постелено Лизе, на ее кровати стоял раскрытый светящийся ноутбук. Глафира, сгорая от любопытства, устроилась на коленях на мягком ковре, облокотившись на кровать, и уставилась на экран. Рядом уселась и Лиза.

— Вот сейчас-то мы все и узнаем…

На экране было видно, как за столом сидят Джейн и Юрий и беседуют.

— Тсс. Давай слушать.

— А о чем они говорили, пока меня не было? — Глафира хотела быть в курсе всего, что успела узнать Лиза.

— Джейн нас расхваливала, говорила, что, если бы не мы, ее не было бы уже в живых.

Глафира обратилась в слух.

— Ты сама должна решать, ехать нам или нет. Все зависит от твоего состояния, — говорил приглушенным голосом Юрий. Он — это было видно даже на экране компьютера — раскраснелся и был возбужден. — Я слышал, что ты сказала при Лизе, что готова поехать в Питер. Но я же понимаю, в каком состоянии ты находишься. Разве тебе сейчас до этого? Вот соберешься с силами, и поедем.

— Но я сказала им, что этот дом — наше наследство. И мне не хотелось бы, чтобы они нас сопровождали.

— Наследство? Да, ты напрасно им это, конечно, сказала. Лиза — юрист, она может предложить тебе свои услуги. Я наводил о ней справки, она адвокат, причем первоклассный, и ее услуги стоят очень дорого, и у нее нет практически ни одного проигранного дела. Так что тебе, можно сказать, даже повезло. Если она предложит тебе свои услуги, отказываться будет не очень-то вежливо. Получится, что мы ей не доверяем.

— Тогда надо сказать, что ни в какой я Питер не поеду, что поживу какое-то время здесь, в Москве, проведаю своих родственников, погуляю…

— Думаешь, поверит?

— Но ведь это же мое дело — возвращаться домой или нет. Вот и скажу, что остаюсь в Москве. Поблагодарю за помощь, заплачу им. Знаешь, они чудесные девушки. Но теперь, когда я с тобой, в безопасности, думаю, я со всем могу справиться сама.

— Вот и отлично.

— Значит, отправим их домой, а сами поедем в Питер, да?

— Конечно! Когда еще представится такой случай? Я узнал из Интернета. Я же писал тебе, помнишь, в прошлом году, что этот особняк выставлен на продажу. И цена — просто астрономическая. Мы с тобой должны осмотреть его.

— Юрий… Я должна тебе кое-что объяснить. Дело в том, что я не знаю, зачем нам с тобой ехать в Питер. Время от времени всплывает что-то, связанное с каким-то наследством, домом и мельницами или мельничихами. Что это за дом?

— Джейн… неужели ты все забыла?

— …

— Этот дом… Когда дядя Мэтью был жив, он собирался подарить его нам двоим. Но никаких юридических действий в этом направлении он вроде бы не сделал. Или сделал… Словом, последний раз, когда мы с тобой об этом говорили, ты сказала, что в завещании об этом ничего не было сказано. Но поскольку дядя умер, то вполне вероятно, что этот дом должен достаться нам по закону.

— В завещании ничего не сказано? Но дядя Мэтью был очень аккуратным человеком и уж не болтуном, это точно. Может, он уже продал его или подарил кому-нибудь?

— Вот это-то мы и хотели узнать. А еще в этом доме хранится коллекция серебряных статуэток, изображавших пастушек и мельничиху, выполненных Августом Хольмштромом — главным ювелиром Фаберже. Ты сказала мне тогда еще по телефону, что эта коллекция принадлежит моей матери. Дело было так. Когда умер ее дед, Джеймс Фишер, половину жизни проживший в Петербурге, дом перешел по наследству нашему дяде Мэтью. Этот Фишер написал в завещании, что коллекция серебряных статуэток после его смерти должна перейти его внучке, моей матери, Эстер. Ведь Фишер — ее девичья фамилия. Но наш дядя Мэтью был непростым человеком и… как бы это сказать, чтобы не обидеть тебя… не совсем чистым на руку. Словом, он припрятал эту коллекцию. И вот, уже будучи совсем больным, он рассказал тебе о том, где в настоящее время хранятся эти статуэтки — все в том же доме. Это были твои слова, Джейн!

— И что?

— Да то, что мы — единственные наследники дяди Мэтью, и если он не оставил завещания и не успел распорядиться этим домом, то мы можем попробовать получить его. Еще он сказал, что, помимо этой коллекции, там есть кое-что еще, какая-то гравюра или рисунок, который, в свою очередь, должен достаться тебе. И все это хранится в Голубой комнате особняка.

— Но почему я не знаю даже адреса, где находится этот дом?!

— Вот уж не знаю. Вероятно, тебе здорово настучали по голове.

— И ты до сих пор думаешь, что это случайно? Что я приехала в Россию, можно сказать, за наследством, и именно в первый же день приезда мне, во-первых, не дали встретиться с тобой, во-вторых, пытались убить. Или, во всяком случае, сделали что-то, возможно, какой-то укол, после чего я потеряла память.

— Джейн… Успокойся. Теперь, когда все позади, ты должна успокоиться и настроиться на то, что мы в самое ближайшее время отправимся в Питер.

— Юрий… Ты только что сказал, что особняк выставлен на продажу. Но кто продавец, если дядя Мэтью умер? Я что-то не понимаю.

— Я тоже много думал над этим. И пришел к выводу, что дом продает все-таки дядя Мэтью. Больше некому. Старческий маразм, понимаешь? Сначала пообещал нам, а потом решил переиграть и продать его. Он уже умер, а объявление продолжает болтаться в Интернете.

— Ты не звонил по указанному телефону в фирму, которая занимается продажей дома? Ведь это должна быть очень солидная фирма.

— Звонил. Пытался узнать, кто продает, хотел узнать фамилию, но мне, понятное дело, ничего не ответили. Посоветовали прийти и поговорить лично.

— А что, если этот дом уже купили? Причем раньше, чем дядя Мэтью умер?

— Тогда мы не сможем не только заполучить его, но и забрать статуэтки и эту гравюру или что-то там еще.

— И что же делать? Нужно же как-то проникнуть в этот дом.

— Думаешь, я об этом не думал? Но если этот дом выставлен на продажу, то не думаю, что дядя Мэтью оставил внутри его все эти сокровища.

— Но проверить-то надо.

— Надо.

— Скажи, Юрий, если бы ты проник в этот дом, ты сам бы мог их найти?

— Думаю, что мог. Джейн, ты все забыла. Мы же с тобой как хотели? В случае если дом еще не продан, ты сама покупаешь этот дом, и мы спокойно его обследуем.

— Покупаю???!!!

— Во всяком случае, когда мы говорили об этом раньше, никакого удивления ты не высказывала. Насколько мне известно, у тебя есть деньги. Извини, что приходится об этом говорить, но дядя Мэтью и при жизни передал тебе много чего.

— Извини, Юрий. Но это была его воля. Напомни мне, пожалуйста, про Голубую комнату.

— Да ничего особенного. Просто в доме есть Голубая комната, и, кажется, там была спрятана эта коллекция. Да, кузина, ты на самом деле все забыла.

— Юрий, мне страшно.

— Почему? Надеюсь, во мне-то ты уверена?

— Уверена. Ведь если бы ты был мошенником, то сам бы справился… И давно.

— Ты вот говоришь, что тебе страшно… Я понимаю, почему тебе страшно — ведь тебя, судя по всему, пытались убить или, во всяком случае, напичкали какими-то психотропными веществами, чтобы ты все забыла. И ты думаешь, что это сделал тот, кто знает о цели твоей поездки в Россию, так?

— Ну, да. А что еще мне прикажешь думать?

— Так вот. Я понимаю тебя. Но со своей стороны хочу сказать, что я тоже испытываю страх, но только совершенно другого рода. Сейчас, когда я понимаю, что цена на особняк поднялась до одиннадцати миллионов евро и что ты не можешь его купить, поскольку тебе это вложение просто не нужно, получается, что мы должны проникнуть в этот дом сами, как воры. А что, если нас поймают? И меня посадят? Да я больше всего на свете боюсь тюрьмы! Я так много всего сделал в этой жизни, чтобы достичь определенного положения в обществе, материального благополучия, нашел себя в профессии, что лишиться всего этого вот так, за полчаса… Мне страшно. Может, на свете и существуют люди, для которых проникнуть в чужой, пусть и пустой дом — обычное дело. Для меня же это геройский и очень опасный поступок.

— Да ладно, Юра, можешь не продолжать, я уже все поняла. Не комплексуй. Ты нормальный человек. И страхи твои мне понятны. Думаю, мы сумеем найти такой способ, при котором ты ничем не будешь рисковать. Быть может, я действительно куплю этот дом. Или, во всяком случае, посмотрю его. Для начала мне надо хорошенько изучить то, что я вроде как собираюсь покупать, и ты в этом мне поможешь. Мы с тобой влезем в Интернет, и ты мне все покажешь и расскажешь. Приступим к осуществлению нашего плана уже завтра. Думаю, мне вернут мои вещи и деньги. Господи, хоть бы они там только были! Мне надо будет хорошенько одеться, привести себя в порядок. И только после этого отправимся в Питер.

— Может, перед приездом мы свяжемся с фирмой-продавцом?

— Неплохо было бы. Словом, надо действовать. Пока меня кто-нибудь снова не ударил по голове. Все, Юрий, я устала. Смертельно хочется спать.

— Тогда пойдем, я провожу тебя наверх. Я постелил тебе в одной комнате с Глафирой.

Глафира вздрогнула, подскочила на месте.

— Лиза, мне пора. Не знаю еще, что они придумали, не поняла пока еще, но мне пора к себе. Сейчас там будет Джейн.

— Подожди. Тебе ничего не показалось странным? — спросила Лиза.

— Как раз нет. Теперь я точно знаю, что на Джейн на самом деле кто-то напал. И что это не Юрий. Еще мы знаем, что в Петербурге выставлен на продажу дом, в котором есть какая-то Голубая комната с «мельничихами», относительно которых дядя Мэтью отдал какие-то распоряжения. Что Юрий в силу своего характера и сложившихся обстоятельств не может воспользоваться полученной от Джейн информацией, чтобы присвоить этих, как я понимаю, ценных пастушек или «мельничих», а потому ему просто необходима Джейн. Еще я поняла, что эта девушка очень богата, если вот так спокойно может предположить, что она в состоянии купить этот дом. Словом, дело становится интересным, — возбужденно шептала Глафира, потирая ладошки.

— А я считаю, что нам пора возвращаться домой и что мы ей больше не нужны, — обиженным тоном проговорила Лиза. — В лучшем случае она попытается завтра с нами расплатиться, думаю, это в ее характере — не чувствовать себя кому-то обязанной. И потом придумает какую-нибудь причину, чтобы как можно скорее с нами расстаться.

— Лиза, ты никогда не была такой чувствительной и эмоциональной. Какая тебе разница, что с ней будет дальше? Попросит нас о помощи — хорошо. Не попросит — вернемся домой. Это же просто наша работа!

— Да нет, Глаша… Ладно… Слышишь шаги? Это Джейн поднимается… Иди к себе. Завтра будет новый день. Утро вечера мудренее.

14

2009 г., Лондон

Даниэль Лавджой заглянул на кухню, где готовился завтрак для постояльцев гостиницы, и вновь поймал себя на том, что даже работа, в которой он прежде находил успокоение, теперь раздражает его. Душевную неразбериху и тревогу, связанную с исчезновением Джейн, которые он пытался заглушить порядком внешним, отдавая себя целиком работе, побороть так и не удалось. И если сначала он только злился на нее за то, что она отправилась в путешествие, о котором как-то упомянула вскользь, не предупредив его и не позволив ему проводить ее до аэропорта, то теперь в его душе прочно поселилась тревога. Он даже помнил точно тот день, когда его что-то кольнуло в сердце — это произошло в день ее рождения, на который его так и не пригласили. Он знал, что этот день Джейн по обыкновению проведет одна, что этот день будет похож на остальные, на его взгляд, однообразные и безрадостные дни ее жизни. Джейн не любила праздников, считала, что жизнь — это уже праздник и что все эти подарки-шампанское — причуды людей, которые хотят напомнить своим близким и друзьям о себе. День рождения придумали эгоцентрики — так считала Джейн, которая не нуждалась во внимании к своей персоне со стороны окружающих. Любой человек, склонный страдать от одиночества, позавидовал бы ее внутренней гармонии и покою, который царил в ее душе.

Сказать, что Джейн бесчувственная, Лавджой не мог. Она тонкая и чувствительная натура, о чем свидетельствуют ее, пока еще не изданные, но, несомненно, талантливо написанные книги. Да и книги-то все — сплошь сентиментальные, тонкие, полные любви и страсти. По мнению Лавджоя, своим тихим творчеством, не претендующим на мировую известность или даже на элементарное признание, Джейн как бы компенсирует внешнее отсутствие эмоциональности. То есть внутри она страстная и пылкая натура, внешне же — холодная и спокойная девушка, живущая в полном ладу с собой и не стремящаяся что-либо менять в своей жизни.

— Глэдис, у вас пережарился бекон, и миссис Йондж будет недовольна. У нее и так проблемы с зубными протезами, — бросил он кухарке, отлично понимая, что просто придирается к ней и что на самом деле бекон еще не дожарен, и что Глэдис поймет, что он срывает на ней свое раздражение. И от этого ему стало еще хуже. Тем более что к Глэдис он всегда относился с уважением и ценил ее профессиональные и человеческие качества.

— Мистер Лавджой, от мисс Чедвик нет известий? — спросила она, не глядя на него, маявшегося на пороге кухни. Кухарка стояла возле плиты и следила за жарившимся беконом с вилкой в руке. Тон ее голоса был не насмешливым, каким мог бы быть после сделанного ей замечания, а, напротив, добрым, полным сочувствия и понимания.

— Нет, Глэдис, и вы прекрасно об этом знаете. Мисс Чедвик отправилась в путешествие, никому не сказав, куда отправляется. Я предполагаю, что в Москву, где живет ее кузен и где они давно уже собираются встретиться, чтобы отправиться в Петербург по каким-то своим, родственным делам. Кажется, у них там родня со стороны матери мисс Чедвик. Но точно я ничего сказать не могу.

— Если так, как вы говорите, мистер Лавджой, то она вернется. Мисс Джейн никогда не отлучалась надолго из Лондона. Она вообще домоседка, и вам это отлично известно. Думаю, что когда мистер Чедвик, ее дядя, умирал, он отдал какие-то распоряжения, касающиеся наследства в России. Думаю, вы слышали, что его предки жили в России еще до революции и принадлежали к дворянскому роду. Поэтому Джейн и уехала так неожиданно для вас и без предупреждения. Она всего лишь выполняла волю своего дяди.

— Откуда вам все это известно, Глэдис?

— Я же работала в их доме, пока мистер Чедвик не купил этот пансион, «Рыжая белка», куда и пригласил меня работать кухаркой. Может, я и не рассказала бы вам всего этого, если бы не видела, как вы страдаете, как переживаете по поводу этой поездки Джейн. Это не мое, конечно, дело, но мне кажется, что мисс Джейн очень привязана к вам.

— Глэдис! — воскликнул Лавджой и вернулся на кухню, встал за спиной кухарки, сжав кулаки. — Вечно вы лезете не в свое дело!

— Я очень хорошо знаю Джейн. Вижу, что в последнее время вы не встречаетесь, что она как бы избегает вас, но это вовсе не потому, что она разлюбила вас, просто у нее сейчас такой период в жизни. Словом, она увлечена творческим процессом, она заканчивает роман, и ей важно, чтобы ее личные чувства не мешали ей сосредоточиться на чувствах своих героев.

— Вы сами-то понимаете, что несете, Глэдис?! Вы хотите сказать, что женщины-писательницы живут жизнями своих героев даже в том случае, если у них есть семья и дети? И что они отказывают во внимании своим мужьям, чтобы не отвлекаться от своих книг? Вы что? У писателей, к вашему сведению, самые крепкие семьи, в отличие от семей, где есть актрисы или художницы. И все это вы говорите мне только лишь для того, чтобы успокоить меня… Но Джейн уехала, даже не позвонив мне! Разве это нормально для девушки, которая говорит, что любит? Я же собираюсь на ней жениться!

— Джейн вообще девушка не такая, как все. И не думаю, что к ней нужно подходить с традиционными мерками. Она с детства была необщительной, задумчивой, но очень доброй девочкой. И это счастье, что она окончательно не погрузилась в себя, а превратилась в сильную и уверенную в себе молодую женщину. У нее прекрасное образование, она сама, лично занимается бухгалтерией всех доставшихся ей от мистера Чедвика пансионов и гостиниц, следит за налогами на собственные дома и земли, аккуратно ведет все записи и, помимо этого, занимается творчеством. Мистер Лавджой, наберитесь терпения и дождитесь ее возвращения. Думаю, она готовит вам какой-нибудь сюрприз.

Глэдис лопаткой сняла с плиты яичницу и разложила по тарелкам. Лавджой сам предложил ей отнести тарелки в столовую, куда уже спустилась основная часть жильцов «Рыжей белки». В основном это были пожилые супружеские пары, сдающие свои дома иностранцам и экономящие деньги на разнице в цене за проживание в недорогом пансионе, одинокие мужчины и женщины, студенты и специалисты, обслуживающие местный футбольный газон. Здесь же, в пансионе, представляющем собой уютный трехэтажный дом с садиком, примыкающим к скверу, жили две девушки — уборщица и официантка — Сара и Эмили.

Проспавшая все на свете Эмили ворвалась на кухню, на ходу повязывая вокруг талии белый передник. Извинилась за опоздание и принялась раскладывать уже нарезанный белый хлеб в маленькие плетеные корзинки.

— Вы посчитали нашего нового жильца? — спросила она Глэдис, стараясь не смотреть на Лавджоя, администратора пансиона, который не мог не заметить ее опоздания и теперь молчал лишь потому, что просто не успел еще, по ее мнению, сделать ей замечания.

— Да, посчитала. Вместе с ним шестнадцать человек.

— …еще две собаки, четыре кошки, — тараторила Эмили, выкладывая из морозилки квадратики замороженного и запаянного в пластик сливочного масла. — Знаете, я считаю, что это даже хорошо, что в нашем пансионе живут животные. Есть хотя бы кому скормить оставшуюся еду. Я и сама уже подумываю взять себе щенка бассет-хаунда.

— Между прочим, мистер Лавджой, наш новый жилец, господин Шаронофф, вчера почти не притронулся к ужину. Видно, он не приучен там, в России, есть копченого угря. Да и картофель ему тоже почему-то не понравился, в то время как все остальные жильцы не оставили в своих тарелках ни крошки, — сказала Глэдис.

Лавджой, чтобы не стоять столбом, принялся помогать Глэдис разливать чай из большого чайника. Он давно бы уже ушел, если бы кухарка не говорила с ним о Джейн. Сейчас он даже любил Глэдис за то, что она то и дело повторяла ее имя, рассказывала ему о достоинствах Джейн, и вообще Глэдис сейчас была единственным человеком во всем мире, с кем он мог хотя бы просто поговорить о своей возлюбленной.

Со стороны столовой доносились оживленные голоса, звяканье посуды, уличный шум — окна были распахнуты, и слабый утренний ветер развевал короткие воздушные занавески. Лавджой, разлив чай, занял свой наблюдательный пост у входной двери и теперь следил за тем, как Эмили разносит подносы, как улыбается жильцам. Нет, все идет нормально, жизнь продолжается. Джейн, когда вернется и проверит работу этого пансиона, останется довольна.

Надо бы к ее возвращению отремонтировать фонтан, купить новый водяной насос, почистить бассейн.

Внезапно Даниэль почувствовал, что на него смотрят. Он медленно повернул голову и увидел сидящего возле окна господина в светлом джемпере и с бледным лицом. Это и был как раз тот самый русский, которому вчера не понравился копченый угорь. Мужчины посмотрели друг на друга, и мистер Шаронофф неожиданно встал и прямиком направился к Лавджою. Вероятно, ему не понравилась и яичница, подумал Лавджой и заранее настроился на не очень-то приятный разговор с иностранцем. Между прочим, русские и раньше проживали в этом доме, и никто никогда не жаловался на кухню. Напротив, они считали, что английский завтрак, к примеру, чрезмерно сытный и обильный. Но все с удовольствием ели жирный бекон и сосиски.

— Скажите, господин Лавджой, — обратился к нему Шаронофф, в сущности, приятный господин с добрым и умным лицом. — Где я могу увидеть Джейн Чедвик?

Вот уж этого вопроса Даниэль никак не ожидал. Интересно, и зачем это ему понадобилась Джейн?

— Джейн Чедвик здесь не проживает.

— Да, я знаю. У меня нет ее точного адреса, я приехал в Лондон по делам, но специально остановился здесь, в вашем городе, потому что у меня есть одно поручение для Джейн Чедвик. И, как мне кажется, оно очень важное.

— Джейн — хозяйка этого пансиона, надеюсь, вы это знаете. И давать кому бы то ни было ее адрес я просто не могу. Поэтому, если у вас есть для нее какое-то письмо, можете передать через меня.

— Но я не знаю вас. Вернее, я знаю, что вы — Даниэль Лавджой, что вы управляющий или администратор этого пансиона, но вы же не ее брат или муж, извините.

Этот русский старался быть вежливым, но Даниэля почему-то задело, что ему не доверяют.

— Хорошо, можете оставить сообщение нашей кухарке, Глэдис, она — единственный человек, который имеет отношение к семейству Чедвик, кормилица… няня… Это может подтвердить любой человек, живущий здесь.

— Только она? Разве она не замужем?

— Откуда у вас такие сведения?

— Господин Лавджой, я вижу, что мои вопросы и мое желание увидеть людей, которые бы близко знали мисс Джейн, нервируют вас. Если бы вы уделили мне пару минут, я объяснил бы вам причину, заставившую меня поселиться именно здесь, в Кобэме.

Даниэль, заинтригованный, предложил русскому прогуляться. Он не хотел, чтобы даже часть разговора была подслушана притихшими за своими столами (не в меру любопытными и изнывающими от скуки) постояльцами.

Они вышли на свежий воздух, отошли от дома на несколько шагов и присели на скамейку, как раз напротив розового куста, успевшего обрасти нежными кремовыми бутонами.

— Мистер Шаронофф, вы только что спросили меня, не замужем ли мисс Джейн.

— Дело в том, что у каждой молодой девушки есть, как правило, жених или муж.

— Только лишь поэтому вы так сказали?

— Конечно.

— Хорошо, тогда я признаюсь вам, что, помимо Глэдис, которая была кормилицей или няней (точно не знаю) Джейн, у нее есть еще один человек, которого она могла бы назвать близким.

— Мне кажется, я знаю, о ком вы говорите, — улыбнулся русский. — Вероятно, вы жених Джейн. Поэтому так и занервничали, когда я ею заинтересовался.

— Да, вы угадали.

— Тогда тем более мне есть с кем обсудить мое дело. Нина Цилевич — это имя вам знакомо?

— Нина? Постойте… Нина… У Джейн была подруга… приятельница… Они познакомились в Кембридже. Но она погибла в автомобильной катастрофе несколько лет тому назад. А в чем дело?

— Я — друг Нины. И у меня к Джейн есть одно поручение, касающееся последней воли Нины. Я должен, понимаете, должен встретиться с Джейн и поговорить с ней.

— Но ее сейчас нет в Англии. Она уехала как раз в Россию. По делам.

— И когда она вернется?

— Думаю, в самое ближайшее время. В Москве у нее родственники.

— Понятно. Что ж, я дождусь ее. Как вы понимаете, я приехал сюда не только по этой причине, у меня в Лондоне тоже есть дела. Думаю, я все же увижу ее.

— Да, конечно! Думаю, Джейн обрадуется, когда узнает, что есть такой человек, с которым она сможет поговорить о своей русской подруге.

— Вы не будете возражать, если мы обменяемся номерами телефонов и вы позвоните мне, когда Джейн вернется домой?

— Да, без проблем.

— Спасибо вам, мистер Лавджой.

— Господин Шаронофф… Кухарка сказала мне, что вам не понравился наш вчерашний ужин.

— Нет-нет, все было прекрасно. Просто у меня вчера болела голова. И вообще, мне ваш пансион очень нравится. Такой уютный, поистине семейный. Думаю, мне удастся подружиться с соседями. Пожалуйста, продиктуйте мне ваш телефон.

15

2009 г., Москва

Как-то так случилось, что именно Юрий помог мне практически вернуть мою память. Тогда, ночью, когда мы беседовали с ним на кухне, я вдруг полностью вспомнила, зачем прилетела в Москву. И сразу моя жизнь наполнилась смыслом. И дело не только в том, что у нас с Юрием снова обозначились вполне конкретные цели, просто я снова почувствовала себя сильной и уверенной в себе. Правда, все услышанное мной от него представлялось мне каким-то двусмысленным, туманным, нереальным. Как мог дядя Мэтью, пообещав нам дом, причем очень дорогой, в центре Петербурга, выставить его на продажу? Или же объявление действительно старое, и дом не продается, а ждет, когда на него заявят свои права наследники?

Покоя не давало и то, что Юрий, обладая такой ценной информацией, даже не попытался забрать себе этих пресловутых мельничих. Может, это я такая храбрая и отчаянная и успела мысленно поставить себя на место Юрия? Однако если бы я на самом деле оказалась на месте Юрия, то непременно постаралась бы сама пробраться в дом и попытаться забрать принадлежащие мне статуэтки (если, конечно, они такие ценные, как считает Юрий, то есть было бы ради чего стараться!). И сделала это хотя бы из чувства обыкновенной справедливости: мне-то дядя Мэтью оставил много чего, плюс еще наследство моих умерших родителей, а Юрию, получается, — практически ничего. Будь у него на руках копия завещания, где говорилось бы о том, что Юрию отписываются эти статуэтки, он смог бы заявить свои права на них. А так… Сомнительно было, что нам удастся просто попасть в чужой дом.

Еще эта «Голубая комната». Как в дешевом детективе. Хотя у меня тоже в некоторых домах были Розовые, Зеленые и Голубые комнаты, в зависимости от цвета стен.

Кроме того, меня смущала стоимость особняка, цифра была астрономической, хотя, возможно, дом того и стоил. Сможем ли мы с Юрием (в случае, если все-таки дядя Мэтью не успел его продать) доказать свои права на него?

Вот сейчас главное — выяснить, сохранились ли в моей сумке, с которой я прилетела из Лондона, документы, подтверждающие наше с Мэтью Чедвиком родство?!

Словом, завтрашний день объяснит многое. И многое будет зависеть от содержимого моего багажа. Радовало, однако, то, что чувствовала я себя на тот момент прекрасно. У меня полностью восстановились физические силы. Что же касалось моего душевного состояния, то и тут произошли некоторые перемены. После того как я увидела Юрия, все мои страхи, которые терзали меня все то время, что я проживала в чужом городе и среди чужих мне людей, оставили меня. К тому же после подробного разговора с Юрием о том, что же могло произойти в день моего приезда в Москву, мы оба пришли к выводу, что нападение на меня — случайность. И что никто меня не отслеживал, никто не мог знать, зачем я прилетела в Россию. Ведь о нашей переписке знали лишь я и Юрий. Значит, и по голове меня ударили не для того, чтобы я потеряла память (да и как можно так точно рассчитать удар, чтобы память была гарантированно вышиблена), а, скорее всего, чтобы я просто отключилась. Скорее всего, все-таки меня собирались ограбить в моем же гостиничном номере, но грабителя (или грабителей, бандитов) спугнули. Иначе вряд ли Седов, знакомый Лизы, сказал, что все документы и деньги на месте.

Несмотря на долгую и утомительную дорогу и непростой разговор с Юрием, заснуть я все же долгое время не могла. Все думала о том, что мне предстоит в скором будущем, о Лизе, о том, как мне придется расстаться с ней и чудесной девушкой по имени Глафира, ее помощницей. Как объяснить им, что я больше не нуждаюсь в их помощи? Солгать, что я собираюсь немного погостить в Москве, у кузена? Что ж, подумала я тогда, это, вероятно, будет самый лучший вариант. Но потом, представив, как мы приезжаем в Питер, и оказывается, что нам надо срочно готовить какие-то документы, я поняла, что помощь юриста нам все равно потребуется. Налаживать какие-то новые знакомства, уже с питерскими юристами, не хотелось, вот я и пришла к выводу, что честно признаюсь Лизе, что сначала хочу немного отдохнуть в Москве, а потом уже видно будет, захочу ли я поехать в Питер или нет. И что вся ответственность за мое самочувствие и безопасность теперь ляжет на плечи моего кузена. Во всяком случае, тогда не надо будет врать этим добрым людям, и в случае, если вдруг мне в Питере понадобится помощь Лизы, я смело смогу к ней обратиться.

Так, обдумывая завтрашний день, я уснула.

Проснувшись, я решила в первую очередь поговорить с Лизой и Глафирой. Но, к счастью, так случилось, что они сами начали разговор, спросив меня, требуется ли мне еще их помощь. Я сказала, что для начала мы должны отправиться в гостиницу, чтобы я получила обратно свои вещи и документы, и только после того, как мне удастся все это сделать и я расплачусь с ними, я смогу им ответить. Ведь в случае, если их знакомый полицейский Седов что-то напутал и денег и документов в гостинице не окажется, то вполне может быть, что мне и дальше понадобятся их услуги.

Может, мне показалось, но Лиза выглядела чем-то озабоченной и даже удрученной. Глаша тоже посматривала на меня как-то странно. Может, они просто с интересом следили за мной, как за человеком, к которому постепенно возвращается память?

Мы отправились в «Националь», где нас уже поджидал господин Седов. Приятный молодой мужчина, из которого, правда, слова клещами не вытянешь. Лиза нас познакомила, и только после этого мы подошли к администратору, который проводил нас в помещение, где хранился мой багаж.

Я не могла сдержать своей радости по поводу того, что все вещи оказались на месте. Нашелся и кошелек с кредитками и наличными, и документы!!! И это удивило всех присутствующих больше всего. Я поблагодарила администрацию гостиницы за сохранность моих вещей, заплатила ровно столько, сколько была должна, и мы решили отметить это событие прямо в ресторане «Националя».

Там же, в ресторане, за столиком, я торжественно поблагодарила своих спасительниц, сказав, что готова незамедлительно отправить на их счет десять тысяч евро. Что для этого мне требуется лишь Интернет. У Лизы брови поползли вверх.

— Это очень много, Джейн, — сказала она.

— Не думаю, что много, особенно если учитывать, что вы спасли мне жизнь, — ответила я, взглядом показывая Глафире, чтобы она открыла ноутбук. — Я даже представить себе не могу, что было бы со мной, если бы не вы. Наверное, мне стало бы плохо на той станции. Может, сердце бы прихватило. И, главное, как бы я добралась до дома? Как бы вернула себе документы? Да и кто бы стал со мной возиться без денег?

Пальцы мои защелкали по клавишам — на моих глазах открылась страница с моими банковскими счетами. Достав карточку, я скопировала свой пароль, чтобы сделать электронный перевод.

— Еще пять тысяч — Валентине, — сказала я, радуясь тому, что смогу теперь отблагодарить и ее, самого неравнодушного участника последних, случившихся со мною событий. — Ведь если бы не она, мы бы с вами не познакомились.

Так случилось, что Юрий, все время до этого находящийся рядом с нами за столиком, отошел, и мы остались одни. Лиза посмотрела мне прямо в глаза:

— Скажи, Джейн, ты доверяешь ему? Какие у тебя планы? Утром ты сказала, что не исключаешь возможности поездки в Петербург. Что у вас там за дела?

Я рассказала.

— Скажи, — Лиза не скрывала своего волнения, — почему ты так сразу доверилась Юрию? Ведь ты же его практически не знаешь! Скажи, вы виделись с ним до сегодняшнего дня?

— Нет, — призналась я. — Но мы переписывались много лет! Вы же должны понимать, что иногда по переписке узнаешь человека лучше, чем если с ним видишься.

— Но кто-то ведь напал на тебя, Джейн, — проговорила Лиза с сочувствием. — Пойми, я думаю о твоей безопасности. Тот человек, который ударил тебя, не взял денег. Разве можно сказать о нем, что он грабитель?

— Нет… — проговорила я растерянно. — Он точно не грабитель. Но тогда что ему было от меня нужно?

— Ты. Или твое беспамятство. Понимаешь, спустя месяц трудно определить, взяв у тебя кровь, что именно в тебя вкачали тогда, в гостинице. Но думаю, что это был какой-то наркотик, действие которого направлено на удаление памяти. Однако она была удалена частично и, к счастью, временно. Ведь ты же так и не вспомнила, где была целый месяц. Месяц!!! Но где-то была, жила, причем не в гостинице. И хотя здесь, в «Национале», никто не видел, чтобы ты выходила, ты точно выходила. Возможно, обколотая наркотиками и в мужской одежде. Тебя где-то держали. И не убили лишь потому, что ты впоследствии была этому человеку нужна. И ты после этого так спокойно заявляешь, что готова отправиться в сомнительное путешествие, к тому же с человеком, который претендует на половину наследства! Что это за статуэтки, насколько они ценны?

— Говорю же, они работы главного ювелира Фаберже — Августа Хольмштрома.

— Язык сломаешь, — покачала головой Глафира. — Холь…

— Хольмштрома, — помогла я произнести ей эту сложную фамилию.

— Одной фамилии маловато будет. Но меня больше интересует тема особняка. С одной стороны, получается, что твой дядя Мэтью собирался оставить вам с Юрием этот дом по завещанию, но сам Юрий говорит, что дом выставлен на продажу.

— Дядя Мэтью сам мог выставить его на продажу, перед тем, как понял, что ему осталось недолго. Может, это старое объявление.

— Хорошо, в сущности, я веду себя неправильно. И сую нос не в свое дело. Вон, твой Юрий идет. Пожалуйста, Джейн, будь осторожна. Ты была в опасности, и какое-то чудо спасло тебя. И это не Валентина, которая обратила наше внимание на тебя, я имею в виду совершенно другое. Существует реальный человек, который освободил тебя из плена, спас и посадил на поезд. Думаю, что тебе и денег дали на дорогу, возможно, в поезде тебя еще раз ограбили.

— Или же этот человек был очень беден, — предположила Глафира. — И он наскреб денег, только чтобы ты добралась до Татищева. Но я не понимаю, почему именно эта станция.

— Возможно, все было иначе. И я сама попросилась к проводнице и сказала, что мне до Татищева потому, что там жила Нина Цилевич. Может, мне было так плохо и я ничего не соображала, а потому у меня и в памяти не осталось, что Нины уже нет в живых. Всплыло название городка в России, где у меня живет близкий человек, а то, что он давно уже умер, — исчезло из памяти.

— Да, скорее всего, так оно и было, — вздохнула Лиза.

Подошел Юрий.

— Вы понимаете, Юра, что теперь вся ответственность за вашу кузину ложится на вас? — сказала ему Лиза. — Мы ей теперь не нужны.

Я между тем на их глазах, глядя на экран компьютера, перевела деньги на сообщенный мне Глафирой Лизин счет, после чего в знак совершения сделки заказала еще одну бутылку шампанского.

Все, уже очень скоро они, эти милые девушки, исчезнут из моей жизни, вернутся к себе и, скорее всего, забудут обо мне. Мне же предстояла непростая поездка в Питер, и от предчувствия того, что меня там ожидает, у меня захватывало дух. Не знаю, почему они решили, что я должна опасаться Юрия. Возможно, у них просто профессия такая — всех опасаться и быть готовыми к любой, даже самой неожиданной, подлости. Мне же было спокойно и как-то радостно на душе при мысли, что я жива, здорова и что, возможно, мы с помощью привезенных мной документов сможем доказать свое родство с Мэтью Чедвиком, моим расчудесным дядей.

16

2009 г., Лондон

Даниэль Лавджой уже сто раз готов был взломать замки дома, в котором жила Джейн, но каждый раз его сдерживало то обстоятельство, что жившая по соседству женщина, миссис Трейси, могла увидеть его.

Конечно, если бы это случилось, то он сумел бы объяснить свой поступок тем, что в отсутствие Джейн он по праву жениха может бывать в ее доме. Но все равно, раз Джейн не оставила ему ключей от дома, стало быть, не хотела, чтобы он приходил сюда.

Сколько раз он спрашивал себя, что заставляет его почти каждый день, вместо того чтобы проводить вечера дома, перед телевизором или в пивном баре, торчать перед темными окнами ее дома, но ответа так и не находил. Хотя понимал, что он просто играет с собой в иллюзию. Стоя в полумраке, под ветвистыми старыми дубами, в тени которых поблескивали золоченые луковицы ограды массивных ворот, ведущих на территорию дома Чедвиков, он представлял себе, как открывает двери и видит спешащую к нему навстречу Джейн. Он даже видел ее тонкий свитерок и брюки и даже как будто бы слышал запах ее рыжих, послушных волос. Джейн всегда душилась каким-то невероятным лимонным ароматом, словно у нее повсюду, во всех карманах и складках одежды были разложены свежие лимонные корки. Он и познакомился-то с ней благодаря этому запаху. Она вошла в пансион, куда он только что устроился управляющим, и в большом и залитом солнцем холле, устланном коврами, сильно запахло лимонами. Он спросил у официантки, кто эта дама и куда она направляется, на что ему ответили, что это хозяйка пансиона — мисс Чедвик. В тот день ему так и не удалось с ней познакомиться, у него были дела в Лондоне, и он увидел ее лишь через неделю. Оказалось, что она приехала в пансион, чтобы поздравить с днем рождения свою няню, а ныне кухарку этого пансиона Глэдис, пожилую и очень приятную особу. Джейн была расстроена тем обстоятельством, что Глэдис на месте не оказалось, она уехала к сестре в Гилфорд, и что она не успела подарить ей подарок — коробку с саженцами роз, целых двадцать штук! Все знали, как Глэдис любит розы и что позади пансиона она развела настоящий розарий, за которым ухаживает в свободное от кухни время. Словом, Лавджой предложил Джейн оставить розы в кладовке и пообещал, что непременно передаст их Глэдис, когда та вернется.

— А вы наш новый управляющий? — спросила она, и он увидел, как прищурились ее глаза за стеклами дымчатых очков. Солнце, бьющее в стекла, сделало их прозрачными, и Даниэлю удалось увидеть густые ресницы и тяжелые веки Джейн.

— Да, меня зовут Даниэль Лавджой.

— Меня — Джейн. Как вам работается в нашем пансионе?

Они разговорились, Лавджой рассказал ей, что ему хотелось бы переделать в пансионе, какой ремонт предстоит на втором этаже, в двух спальнях, где протекает крыша. Так, разговаривая, они вышли из пансиона и совершили трехчасовую прогулку по Кобэму. Несмотря на то, что днем по-весеннему светило солнце, к вечеру заметно похолодало, и они вернулись продрогшие и голодные. Поужинали в столовой (Лавджой отлично помнил этот вечер и даже вкус картофельной запеканки и черничного пирога), после чего Джейн села в свою машину и укатила домой, на днях пообещав заглянуть еще, чтобы обсудить детали ремонта.

Вот так они и познакомились. Потом было еще множество прогулок, причем если сначала они предпочитали тихий Кобэм, то потом их маршрут изменился, и Джейн возила своего нового знакомого в Лондон. Со временем он выяснил, что Джейн живет совершенно одна, что ужасно горюет по поводу смерти своего родного дяди, к которому была сильно привязана и который, по ее словам, сделал ее богатой и независимой, за что она ему страшно благодарна. Джейн показала ему свой лондонский дом и даже пригласила в святая святых — свой кабинет, где она работала над своими любовными романами.

— Конечно, я пишу не серьезные романы, но в них все равно много правды. Женской правды. И вам, мужчинам, этого никогда не понять. Вы можете часами философствовать или разговаривать ни о чем, пусть даже о высших материях, не понимая, что самое главное в жизни — это любовь. Еще я занимаюсь психологией мужчин и, как мне кажется, многое уже стала понимать. Все-таки не зря говорят, что мужчины и женщины — существа с разных планет. И что им очень трудно друг друга понять. Но, возможно, сам процесс распознавания женщиной мужчины и является самым приятным в нашей жизни.

Джейн. И сентиментальная, и практичная, романтичная и циничная… Всегда разная, непредсказуемая и обидчивая. В одежде она предпочитала простоту, поэтому чаще всего ее можно было увидеть в джинсах, кофточках спокойных тонов и свитерах. Еще очень любила плащи-макинтоши. Худенькая и высокая, она заворачивалась в них, как в средневековые плащи, и иногда Даниэлю казалось, что она сама родом оттуда — материализовавшийся призрак средневекового рыцарского замка Олнуик.

Внутренний мир Джейн можно было разгадать, побывав в ее доме, хоть в Лондоне, хоть в Кобэме. Сдержанность в сочетании с дорогими, редкой красоты вещами. Глядя на нее в лондонской толпе, невозможно представить себе, что эта рыженькая худенькая девушка с умными глазами — практически миллионерша. Что она владеет большой недвижимостью и землями, доставшимися ей от родителей и дяди, Мэтью Чедвика, и что, несмотря на ее солидный доход, сама контролирует все принадлежащие ей гостиницы и пансионы.

Лавджой не понимал, почему Джейн до сих пор не замужем или хотя бы почему вокруг нее не вьются потенциальные женихи. Конечно, красивой ее назвать трудно, но все равно внешность ее приятная, не отталкивающая. К тому же у нее чудесная белая кожа, которую нисколько не портят веснушки. Еще яркий румянец. Прибавьте к этому пышные рыжие мягкие волосы, карие глаза. Может, крупноват нос или слишком тонкие губы, но Лавджою так нравилось их целовать.

Они сблизились примерно через полгода, и Джейн буквально расцвела. Во всяком случае, она не скрывала своих чувств к нему и была очень нежна, страстна. Они встречались все чаще и чаще, Даниэль признался ей в своих чувствах, но делать предложение не спешил, боялся, что Джейн воспримет это как попытку жениться на богатой. Хотя когда-нибудь он же все равно сделает это, как сделал бы на его месте кто-нибудь другой. Но никого другого, как считал Даниэль, у Джейн не было, иначе он бы знал, понял бы, увидел, услышал.

Прошел почти год с тех пор, как они познакомились, и отношения их развивались так, как и положено развиваться, когда дело близится к свадьбе, как вдруг Джейн исчезла. Конечно, она не исчезла так, как исчезают, чтобы не вернуться, молодые девушки, и никакого криминала в этом не было. Он знал, просто понял, что Джейн улетела в Москву, и доказательств тому было предостаточно. Какие-то телефонные разговоры о Москве, заказы билета (или билетов? Он так и не понял), упоминание о кузене Юрии, который живет в Москве и с которым она знакома лишь по переписке, но с которым необходимо уже познакомиться, поскольку дядя Мэтью оставил им один дом на двоих. Он знал, что она собирается туда в принципе, но когда именно — она так и не сказала. Просто улетела, и все. Он потом просил одного своего приятеля, у которого подружка работает в Хитроу, выяснить, не числится ли Джейн Чедвик в списке пассажиров самолета, вылетевшего 16 апреля в Москву. Выяснилось, что да, числится, что она действительно полетела в Москву, даже не предложив ему поехать вместе. Конечно, у них, богатых, свои правила, и там, где дело касается наследства, лучше действовать самостоятельно.

Лавджой обиделся. Попробовал позвонить, но связи не было. Он даже подумал, что Джейн заблокировала его номер. Вот как.

Но долго злиться на Джейн у него не получилось. Он сам нашел множество причин, по которым Джейн не предупредила его о своем отъезде. Нашел, но потом все равно понял, что все они ничтожны по сравнению с теми отношениями, которые между ними существовали, и что Джейн не должна была с ним так поступать. Разве что в ее жизни появился кто-то другой? Другой мужчина? Может, этот самый кузен? Но ведь она же никогда прежде его не видела.

Лавджой попался в ту же психологическую ловушку, в которую попадались его прежние подружки. Только он разрывал отношения с кем-нибудь из них, как эта девушка, уже успевшая привыкнуть к нему, вдруг опомнившись, что может потерять его навсегда, развивала бурную деятельность. Звонила Лавджою, напрашивалась в гости, дарила подарки, прикидывалась больной, чтобы только обратить его внимание на себя. И это при том, что еще недавно как бы не дорожила его присутствием и даже позволяла себе пропускать свидания ради встреч с подружками или поездками к родственникам в Шотландию, к примеру. Может, так же все получилось и с Джейн? Может, он настолько привык к тому, что она всегда встречает его с улыбкой искренне и радуется ему, что ему даже представить было бы трудно, что в их отношениях может что-то измениться и что Джейн однажды станет ему почти чужой, что возьмет один билет в Москву и улетит туда по своим, личным делам. Как будто бы ее дела не касаются его, Лавджоя.

Все эти размышления, страдания, обиды и стыд, что он, может быть, когда-то допустил ошибку и сказал что-нибудь не так или поступил, обидев Джейн, лишь подогревали его чувства к ней. И с каждым прожитым без нее днем она казалась ему все более красивой, интересной, а потому недосягаемой и в то же самое время особенно желанной.

Конечно, ему хотелось с кем-нибудь поговорить о Джейн, но с кем? Единственным человеком, кто хорошо знал ее, была Глэдис. Но о чем можно говорить с пожилой женщиной? Разве что просто озвучить имя Джейн. Что он, собственно, и сделал. И как награду получил уверения старой няньки в том, что Джейн неравнодушна к нему. «Это не мое, конечно, дело, но мне кажется, что мисс Джейн очень привязана к вам». Хотя тут же он получил как обухом по голове: «Вижу, что в последнее время вы не встречаетесь, что она как бы избегает вас». С чего она это взяла? Да они встречались буквально до ее дня рождения. То есть он видел ее всего дня за три до ее отъезда. Но разве это означает, что она избегает его? Потом еще придумала, что Джейн вроде как увлечена творческим процессом, заканчивает роман, «и ей важно, чтобы ее личные чувства не мешали ей сосредоточиться на чувствах своих героев». Полный бред!!! Быть может, старуха просто воспользовалась случаем, чтобы указать ему, простому управляющему пансионом, на свое место! Чтобы он и не помышлял стать мужем Джейн? Но с какой стати ей это делать, если до этого разговора он чувствовал со стороны кухарки лишь симпатию по отношению к нему?

Между тем телефон Джейн молчал. Если бы Лавджой, к примеру, был ее мужем и имел возможность войти в ее skype, чтобы написать Юрию, то… Хотя, если бы он был ее мужем, разве она не предупредила бы его о своем отъезде? Нет, если они когда-нибудь поженятся, они непременно обо всем договорятся, как будут жить вместе, что им можно будет, а что нельзя. Все-таки, может, она и богатая барышня, но мужа должна будет слушаться. Или хотя бы не допускать его унижения.

И вот однажды, в какой-то момент, Лавджой понял, что не хочет больше видеть Джейн. Что она перешагнула грань, которую перешагивать было нельзя, что она поступила по отношению к человеку, которого еще недавно любила, непорядочно, жестоко и тем самым дала ему понять, что совершенно не уважает ни его самого, ни его чувства. А что, если ее поступок был продиктован элементарным желанием разорвать с ним отношения, которые зашли слишком далеко и которые она не хотела переводить в супружеские? Возможно, дядя Мэтью перед смертью успел ей найти более подходящего для нее жениха, которого Джейн держала про запас, и теперь, когда пришло время определиться с ним, она решила расстаться с Лавджоем таким вот грубым и бесцеремонным образом?

Но и это сиюминутное настроение пропало, когда он поговорил с человеком по имени Шаронофф. Особенно его заинтересовала фраза: «У меня к Джейн есть одно поручение, касающееся последней воли Нины. Я должен… встретиться с Джейн и поговорить с ней».

Какого рода поручение? Что это может быть? Еще он не понял, то ли этот русский приехал специально для того, чтобы выполнить поручение подруги Джейн, Нины Цилевич, то ли просто прибыл в Лондон по своим делам, но заехал в Кобэм, чтобы встретиться с Джейн. Но зачем он тогда остановился в пансионе? Может, из-за дешевизны? Жить в Лондоне значительно дороже.

Из головы не выходила еще одна фраза: «Я знаю, что вы — Даниэль Лавджой, что вы управляющий или администратор этого пансиона, но вы же не ее брат или муж, извините». Быть может, именно в этот момент Лавджой почувствовал себя уязвленным, и именно тогда ему ох как захотелось ответить, что да, он и есть муж Джейн Чедвик. Но, к сожалению, он не был ее мужем, да и теперь вряд ли когда станет. И все почему? Потому что Джейн поступила с ним, мягко говоря, по-свински. Уехала, даже не предупредив. Почему? По-че-му???

Между тем он продолжал стоять возле ворот, поглядывая на черные очертания большого дома на фоне ночного фиолетового неба. Иногда воображение рисовало ему, как одно за другим загораются окна — мягким, карамельно-оранжевым светом, и он видит в окне тень. Тень Джейн. Вот она появилась в одном окне, потом промелькнула в другом. Неужели между ними все кончено? Неужели она предпочла ему кого-то другого, и, уж конечно, не управляющего пансионом. А что, если она и в Москву отправилась с тем, другим?

В кармане завибрировал телефон. Так некстати. Может, это Джейн?

— Слушаю.

Это была Эмили. Официантка из «Рыжей белки». Голос ее был взволнованным, она чуть ли не плакала в трубку.

— Мистер Лавджой, пожалуйста, приезжайте немедленно в «Рыжую белку». Там Глэдис… Она лежит… в кладовке… Я не знаю, вызывать полицию или нет. Похоже, она, мистер Лавджой, мертва. Но я никогда не видела мертвых. Я не знаю… А Сара… Сару тошнит в коридоре.

17

2009 г., Москва — Татищево — Саратов

— Знаешь, Глафира, у меня от шоколада и твоего кофе, которым ты поишь меня вот уже десять часов, пока мы едем, все внутри стало шоколадным, сладким и липким. Хочется уже соленых огурцов или жирного винегрета…

Лиза нервно вела автомобиль. Поездка из Москвы в Саратов была не такой интригующе-интересной, как в Москву в компании Джейн. Глафира понимала, что Лиза, несмотря на то, что Джейн расплатилась с ними сполна, чувствовала себя неудовлетворенной и вообще оскорбленной недоверием своей нечаянной клиентки.

— Посуди сама, она влипает в очень странную историю, где сам черт ногу сломит, выкарабкивается оттуда чудом, то есть я хочу сказать, что она чудом остается живой, и снова предпринимает эту странную поездку в Питер. Глаша, тебе ничего не показалось странным в этой истории с наследством?

— Лиза, ну, конечно, показалось.

— И что именно?

— Да если говорить честно, то примерно девяносто процентов. Ты когда-нибудь слышала, чтобы на человека напали, избили, каким-то невероятным образом вывели из ресторана, а деньги, украшения, часы, золото, кредитные карточки, документы, причем документы, насколько я поняла, имеющие отношение к наследству дяди Мэтью (Глафира, зажав нос, прогнусавила последние два слова), оставили на месте?

— Еще.

— Полное отсутствие страха. Почему ей не страшно отправляться в Питер с человеком, которого она знает только по переписке и который, самое главное, претендует на половину наследства? А что, если он с ней что-то сделает, и тогда он сам, единолично, станет владельцем дорогущего особняка?!

— Глафира… Еще!

— Стоимость этого питерского особняка. Я понимаю, что отремонтированные дома в центре Питера столько и стоят, если не дороже, но речь ведь идет о миллионах евро, и наша Джейн ведет себя так, как если бы ей ничего не стоило выкупить его в случае, если он не достанется ей в наследство.

— Тебя поражает только то, что она так богата?

— Нет, не только это. Понимаешь, она при этом своем богатстве какая-то безрассудная, что ли. Вот если бы я, к примеру, была так же богата и имела кучу гостиниц в Англии, и если бы мне светило наследство в России, уж, поверь, я ни за что не отправилась бы за этим наследством одна! Это какую же надо прожить жизнь, чтобы ни с кем не дружить? Это какое же влияние мог оказать на нее этот дядя Мэтью со своей болезненной теорией о самодостаточности человека, чтобы во всей Англии не нашлось ни одного человека, у которого можно было бы, не испытывая стыда и унижения, попросить денег в долг. А ведь если бы не мы и если бы ей действительно по-настоящему понадобились деньги, она просто вынуждена была бы обратиться к кому-нибудь из своих знакомых за помощью.

— Скажи, ну почему мы едем домой, когда сейчас там, в Питере, будет так интересно?! Ужасно хочется посмотреть на этот дом. Лиза, пожалуйста, давай повернем обратно.

— А ты знаешь, куда ехать? И где искать этот дом?

— Знаю. Думаю, достаточно связаться с крупной риелторской фирмой в Питере и сказать, что мы ищем особняк Фишера, который продается за одиннадцать миллионов евро.

— И что дальше?

— Ничего особенного. Просто представимся покупателями, вот и все. В сущности, если разобраться, то не такие это уж и крупные деньги.

— Да вообще копейки! — загоготала Лиза. — Что нам стоит дом построить — нарисуем, будем жить.

— Ну, Лиза, давай уже повернем обратно. История настолько интересная, что я бы на твоем месте отправилась в Лондон, чтобы только собрать побольше сведений о Джейн.

— В Лондон?! Ну, это ты погорячилась. К тому же это не так быстро — визу придется ждать долго.

— Зато в Питер не надо никакой визы.

— Глафира, это пустая затея. Предположим, мы даже нашли этот дом. И что дальше? Ну, осмотрим мы его…

— Так попробуем выяснить его историю. Кому он прежде принадлежал и, главное, имеет ли к нему отношение Мэтью Чедвик.

— Может, еще попытаемся найти коллекцию этих статуэток, а? — усмехнулась Лиза. — Ну, скажи, какое ко всему этому мы имеем отношение? Никакого, понимаешь? Отправляться в Петербург исключительно из любопытства — глупо. Все-таки я — профессионал и занимаюсь делами только тогда, когда меня об этом просят, — произнесла она важно.

— Эх, Лиза-Лиза… Зачем себя обманывать? Сколько раз мы занимались менее интересными делами исключительно из любопытства?! А потом получалось реальное, денежное дело, если уж ты такая практичная.

— Ты мне лучше скажи, что это за статуэтки такие, а?

— Как это… ты что, впервые слышишь? У тебя что-то с памятью или ты просто издеваешься надо мной?

— Назови этого ювелира.

Глафира прикусила губу.

— Нет, вот так сразу назвать не могу. Я записала у себя в телефоне, так, на всякий случай.

— Так посмотри!

Глафира достала телефон, открыла папку с заметками и прочла по слогам:

— Август Хольм-штром. Говорю же, язык сломаешь.

— А теперь ответь мне, как могло такое случиться, что Джейн, многое позабыв, отлично запомнила имя этого ювелира?

— Память, она вообще странная штука.

— Ладно, Глаша, мне все понятно. Выкарабкавшись из одной неприятной истории, Джейн решила погрузиться в другую. Что ж, это ее право. Наследство — это их семейное дело, и пусть они уже договариваются сами.

— А тебе не кажется, что она заплатила нам слишком много?

— Это смотря с какой стороны посмотреть. Если подсчитать потраченные на нее деньги и наши хлопоты, то многовато, а если взглянуть на это с позиции богатого человека, который благодарит за спасенную жизнь, то нормально.

— А мне показалось, что она от нас как бы откупилась. Или же проавансировала следующее свое обращение. Может, собираясь в Питер, она предполагала, что и там ей понадобится наша помощь.

— Я так не думаю. Если ее еще раз ударят по голове, то ей потребуется уже помощь профессиональных медиков, а не нас. И вообще, Глафира, предлагаю тебе забыть это дело. Понимаю, что вопросов множество, что не все так просто и что за всем этим наследством кроется что-то, о чем можно только догадываться, но это уже не наше дело, понимаешь?

— И тем не менее кто-то же ее посадил на поезд, чтобы она доехала до Татищева. Спрашивается, зачем? Что ей там было делать? Ладно бы еще, если ее там кто-то встретил. А так?

— Да понимаю я, что ты хочешь сказать. Что мы могли бы заехать в Татищево, чтобы попытаться узнать, к кому она все-таки направлялась. Но, поверь мне, это не она направлялась, а ее кто-то направил. Тот, кто посадил ее на поезд. Конечно, мне самой любопытна вся эта история, но у меня дома дел полно, надо готовиться к судам, отрабатывать деньги, понимаешь?

— Лиза!

— Посмотрим. Не хнычь. Позвони лучше своему мужу, успокой, скажи, что мы возвращаемся домой.

— Я уже позвонила. Честно говоря, я еще в Москве успела его предупредить о том, что мы можем поехать в Питер, и даже попросила его быть готовым составить мне компанию.

— Нет-нет, никакого Питера. В Татищево еще можем заехать, чтобы попытаться узнать что-нибудь о смерти Нины Цилевич, подруги Джейн, к которой она, вероятно, находясь не в себе, и приехала. Или, повторяю, ее кто-то посадил на поезд в эту сторону. Но и только. Хотя и в этом плане не думаю, что нас ожидает что-то интересное. Ну, умерла женщина. Жаль, конечно. Для Джейн, не особо нуждавшейся в друзьях-приятелях, Нина, вероятно, была исключением. Может, поэтому-то, оказавшись в экстремальных условиях или под воздействием каких-нибудь химических препаратов, она вспомнила о ней. И в то же самое время заметь, что анализы не показали в ее крови присутствия наркотиков или снотворных. Разве что они уже успели выветриться… Я не врач, многого не понимаю. Да и вообще история удивительная. Ну, если бы она помнила, к кому приехала в Татищево, то почему тогда не спросила прямо там, на станции, где живет Нина Цилевич?

— Все очень просто. Когда ее высадили из поезда, она была уже адекватна и понимала, что приехала сюда напрасно и что никакой Нины здесь она уже не найдет.

— А теперь представь себя на ее месте, — предложила Лиза. — Вот ты приехала к кому-то в гости, куда-то очень далеко, денег у тебя нет, предположим, у тебя их украли, и вернуться домой ты тоже не можешь. Но в этом городке у тебя жила подруга. Ты не попробовала бы найти родственников или друзей Нины, чтобы обратиться за помощью? Да чтобы хотя бы переночевать, собраться с силами или найти Интернет, при помощи которого ты бы обратилась за помощью уже к своим родственникам?

— Я — человек общительный. Уж я бы не растерялась, это точно. Но Джейн — совсем другой человек. С другим менталитетом. Она, как мы поняли, не может, не почувствовав себя знаменитой, попросить денег даже у своих хороших знакомых. Стыдно ей, видите ли. Но в жизни всякое случается.

— Ладно, уговорила. Я позвоню Сереже Мирошкину, попрошу его найти информацию по Нине Цилевич. Хоть это и Татищево, но все равно попробуем. Может, чем и поможет. Хотя, уже в который раз повторюсь, история очень интересная: девушка из Татищева училась в Кембридже. Не каждый день такое встретишь.

— Лиза, звони! — обрадовалась Глафира возможности прикоснуться немного к прошлому Джейн.

Но Мирошкин ничего о Нине Цилевич рассказать не мог. Не привлекалась, не была замечена. Пообещал узнать к следующему утру.

…Летели по Пензенской трассе, до Сторожовки добрались за восемь часов, не доезжая моста, свернули направо и покатили в сторону Татищева. Глафира ликовала. Лиза же, напротив, погрустнела, пожаловалась, что устала вести машину, что проголодалась и что скоро они мало чем будут отличаться от голодной и находящейся не в себе Джейн, которую ссадили с поезда.

В десять вечера даже летом уже темно. Машина проехала по центральной улице Татищева, развернулась, вернулась к железнодорожному переезду и встала неподалеку от павильонов местного рынка.

— Ну, вот, собственно, и все, — сказала Лиза. — Приехали, моя ты общительная. Что будем делать?

Глафира, чувствуя себя по сравнению с Джейн куда более уверенно на своей российской земле, пусть даже и в незнакомом поселке, постучала в первые же ворота. Объяснила, что они из Москвы, что приехали навестить Нину Цилевич, но не знают адреса.

Женщина в накинутой на плечи мужской куртке, источая запах свежего чеснока, посмотрела на визитеров с недоверием.

— Уж не знаю, кто вы такие, но лучше бы вам по этому вопросу обратиться в милицию. Ну а если окажется, что там все закрыто, то скажу на всякий случай, что в ее единственной квартире, которую она не успела продать перед смертью…

— Как перед смертью? — Глаша довольно натурально сыграла удивление.

— А вы, что же это, не знаете, что Нина умерла еще пять лет тому назад? И какие вы после этого родственники?

— Да, вы правы, мы дальние родственники. Но Нина, когда ездила в Москву, частенько у нас останавливалась. И тогда мы не считали ее своей дальней родственницей. Сейчас же мы путешествуем в сторону Волги, в Саратов и дальше. Вот решили переночевать в Татищеве. Но мы действительно не знали, что Нина умерла. Вы говорите, пять лет тому назад. От чего? Что с ней случилось? Вроде бы была такая молодая, крепкая, здоровая девушка.

Лиза, сгорая от стыда, отвернулась и закрыла лицо руками.

— Ее машина сбила. Но тело нашли не сразу. Такая вот страшная история. Ладно, записывайте адрес. Улица Красноармейская, дом пятьдесят шесть.

— Я запомню, — оживилась Глаша. — И что, там квартира стоит пустая, что ли?

— Как же. Свято место пусто не бывает. После смерти Ниночки сюда приехала ее родственница, Вера Абрамова. Вступила в права наследства и продала квартиру бывшему начальнику Нины — Шаронову Михаилу Яковлевичу. Вот он там теперь и живет. Знаете, вы не бойтесь, идите к ним. У них хорошая семья, замечательные люди. К тому же Шаронов очень хорошо относился к Нине, уважал ее. Думаю, они приютят вас на время. В память о Нине. Заодно с ними и поговорите о ней. Вот. Чем смогла, тем помогла. Вы уж извините, что от меня пахнет чесноком… Мы гостей не ждали.

— Спасибо большое! — Глафира тепло попрощалась с незнакомой женщиной, и они с Лизой вернулись в машину.

С трудом, расспрашивая редких прохожих, им удалось найти нужный дом. Двухэтажный, уютно светящийся новенькими пластиковыми окнами.

— Я знаю эти дома. Там внутри большие квартиры с высокими потолками, паркетом и узкими деревянными лестницами, — говорила Глафира, уверенно открывая дверь подъезда. — Еще в таких домах всегда пахнет сладковатым сухим деревом и… чаем…

— Фантазерка ты, Глаша. Скажи лучше, откуда у тебя так много энергии? — устало спросила Лиза, плетясь за своей помощницей и спотыкаясь о ступеньки.

— Это мое любопытство, понимаешь?

— Но Нины Цилевич ты здесь все равно не встретишь.

— Пусть. Зато здесь живут люди, которые были с ней хорошо знакомы.

Они позвонили. Судя по светящимся окнам в интересующей их квартире, внутри еще не спали.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Мы к Шароновым. Родственники Нины Цилевич, — сказала, с трудом сдерживая эмоции, Глафира.

Дверь моментально открылась, и они увидели перед собой полноватую, с распущенными для сна волосами женщину, кутающуюся в халат. За ее спиной светилась ярким оранжевым светом квартира, где было чисто и тихо.

— Вы — родственники Нины? — переспросила женщина, окидывая взглядом незваных гостей. — Но разве вы не знаете, что ее давно нет в живых?!

Пару минут пришлось объяснять, что они ничего, мол, не знают. И что хотели бы где-нибудь провести ночь. Что не хотелось бы спать в машине.

— Но я тоже не могу впустить в дом незнакомых мне людей, — развела руками женщина.

— Хорошо, тогда, пожалуйста, ответьте на некоторые вопросы, связанные со смертью Нины. Как это так. Она умерла, а вы в ее квартире, да еще и не пускаете ее родственников.

— Она погибла в автомобильной катастрофе пять лет тому назад. Ее наследница из Новосибирска, Верочка Абрамова, продала эту квартиру нам. Так что теперь это жилье не имеет никакого отношения к Цилевичам.

— А где ваш муж, господин Шаронов?

— Он в командировке, за границей.

— Послушайте, — вмешалась Лиза. — Вы извините нас, что мы вынуждены были лгать. Моя фамилия Травина. Елизавета Сергеевна Травина. Я — адвокат, занимаюсь делами близкой подруги Нины, Джейн Чедвик. А это — моя помощница Глафира Кифер. У нас работа такая… собирать информацию. Вот, посмотрите документы. И извините еще раз. Но у нас к вам одно важное дело. Мы сейчас едем из Москвы, очень устали, но и проехать интересующий нас город тоже не могли.

— Джейн? — Шаронова, склонив голову набок, внимательно посмотрела на Лизу. — Джейн Чедвик? Да, конечно, я все знаю. Проходите, пожалуйста… И не стоит извиняться. Это я должна извиниться. Меня, кстати говоря, зовут Мария Викторовна Шаронова.

Она впустила посетителей и заперла за ними двери, после чего предложила пройти на кухню, где сразу же поставила на плиту чайник.

Лизе понадобилось всего несколько минут, чтобы рассказать, каким образом они познакомились с Джейн и как расстались.

— Удивительная история! — всплеснула руками Мария. — Действительно непонятно, каким образом она оказалась здесь, в Татищеве, да еще и без денег, документов. Трудно представить, что бы с ней тут случилось. Но самое непонятное заключается в том, что она-то сама, Джейн, прекрасно знала о смерти Нины. Миша сам, лично позвонил ей и сообщил об этом. Поэтому ее появление здесь все-таки следует расценивать как абсолютно бессознательный поступок.

— Совершенно с вами согласны, — сказала Лиза. — Но все же не верится, что она сама села на этот поезд.

— А вы что конкретно хотите выяснить? — спросила ее Шаронова. — Кто посадил ее на поезд?

— И это тоже. Ведь тот, кто это сделал, и продержал ее месяц неизвестно где.

— Но тогда почему же ее не отправили на поезде в Воркуту? Или Тамбов? А именно сюда, в Татищево, где когда-то жила ее единственная, если вас послушать, подруга!

— В том-то и дело!

— К сожалению, ничем не могу вам помочь.

— Вы сказали, что ваш муж в командировке, за границей.

— Да, он в Англии. И, между прочим, он должен был заехать к Джейн, чтобы передать ей кое-что на память от Нины. Но пока что ему это сделать не удалось, потому что Джейн в Москве. Да-да, я вспомнила! Видите ли, поначалу я не придала значения этим словам, потому что мне как-то все равно, увидится ли он с этой английской подружкой Нины или нет, но вот сейчас понимаю, что это может быть важным.

— Получается, что ваш муж поехал в Англию специально для того, чтобы передать что-то Джейн?

— Нет-нет, что вы! Я просто не так выразилась! У него в Лондоне дела по бизнесу.

— Бизнес? Послушайте, Мария Викторовна… Ваш муж живет в Татищеве, маленьком поселке. Что за бизнес здесь может быть, связанный с Лондоном?

— У моего мужа склады с техникой, оптовка, куда приезжают со всей округи, и из Саратова тоже. Что же касается Лондона непосредственно, я, конечно, не знаю. Но то, что он отправился туда не из-за Джейн, это точно. Мой муж — вполне адекватный, нормальный человек, и он ни за что не стал бы тратить деньги попусту.

— Хорошо. Оставим вашего мужа и перейдем к более загадочной фигуре — бывшему мужу Нины Цилевич.<

— Андрею Щекину? Тоже мне, нашли загадочную фигуру. Так, серая, никчемная личность, альфонс, которому так и не пришлось воспользоваться своим положением мужа Цилевич. Она, Нина, застала его вместе с его коллегой по работе, пианисткой Ириной Инфатьевой. Понятное дело, что она тотчас же с ним разошлась и выгнала из своей квартиры. Ну а потом случилось то, что случилось, — она погибла. Причем сначала она просто исчезла. Ее все искали. Думаю, что она сама с собой что-то сделала. А потом нашли труп.

— Поселок у вас маленький, все друг друга знают, не правда ли? Может, в смерти Цилевич кого-то подозревают?

— Самое логичное было бы предположить, что ее смерть — дело рук Щекина. Но у него даже машины не было, вот какое дело! Поэтому он просто не мог ее убить. Понимаете?

— Должно быть, плохо, когда муж беден, — задумчиво проговорила Лиза.

— Да уж, чего хорошего, — согласилась с ней Шаронова. — Хотя, конечно, о человеке судят не по количеству денег.

Шаронова предложила им переночевать у нее, но Лиза наотрез отказалась.

— Нет, спасибо, до Саратова всего тридцать километров, думаю, минут за сорок доберемся до дома. Жаль, что вы так мало знаете о своем муже и о том, зачем он все-таки отправился в Лондон, — сказала она уже в дверях, обращаясь к Марии Викторовне.

— Почему же, — чувствовалось, что Шаронова уязвлена этим замечанием, — я все про своего мужа знаю. И у него на самом деле дела в Лондоне. Он не первый раз ездит в Лондон, подписывает там договора на поставку товара. Обычное дело!

Лиза прокомментировала это уже, когда они с Глафирой были в машине.

— Бизнесмен средней руки, что он может покупать в Англии? Если даже он занимается «белой техникой», то все товары ему выгоднее покупать в Москве, на оптовке, чем летать в Лондон.

— А с чего ты взяла, что он занимается «белой техникой»? Может, он продает русский антиквариат или какие-нибудь старинные рукописи. Да мало ли какие дела могут быть у бизнесмена в Лондоне? — пожала плечами Глафира. — К тому же он может заниматься недвижимостью в Лондоне! И совсем необязательно, чтобы его жена была в курсе! А если так, то не вижу ничего особенного в том, что он хочет обратиться за помощью в этом вопросе к Джейн Чедвик, человеку, который на этом собаку съел.

— Ну, не знаю… Может, ты и права. Все, Глаша, на этом тему Джейн мы закрываем, чтобы никогда больше к ней не возвращаться.

Глафира промолчала. Получалось, что по ее вине они, заехав в Татищево, лишь потеряли время. Во всяком случае, ничего нового им узнать о Джейн или Нине Цилевич не удалось. Разве что растревожили жену Шаронова.

Зато возвращение домой было приятным. Лиза осталась в своей квартире, Глафира же поднялась к себе, быстро приняла горячий душ и нырнула под одеяло к Адаму. В квартире было темно, тихо, сонно и спокойно.

— Адам, я так по тебе соскучилась!

— Ты мне снишься? — спросил он ее, не открывая глаз и пытаясь обнять ее.

— Да, дорогой, я тебе снюсь.

— И плечи твои мне тоже снятся? И грудь? И бедра?

— Да, все снится. Особенно грудь и бедра.

— Думаю, что в приблизительно такую же игру сейчас играет и твоя подружка Лиза, — загадочно сказал Адам.

— Как это? С кем?

— Дима вернулся. Я ему ключи от ее квартиры дал. Знаешь, он так осунулся, похудел. Думаю, ему несладко было там, где он был.

— Представляю, как обрадуется Лиза. Она в последнее время какая-то нервная стала.

— Теперь успокоится. Не думаю, что ты была бы спокойна, если бы я накануне свадьбы уехал в длительную командировку.

Адам поцеловал Глафиру.

— Ну, рассказывай, как у вас дела? Ты уже была в Петербурге?

18

2009 г., Саратов

Лиза собственноручно приготовила на завтрак глазунью, густо посыпала ее солью и перцем и принялась варить кофе.

Дима вернулся! Причем так неожиданно. Теперь все в ее жизни будет по-другому. И она станет меньше работать. Она забеременеет и родит ребенка. И Глаша тоже родит. Все, хватит работать, пора уже начать просто жить.

Где-то в груди разбухло до неимоверных размеров счастливое сердце. Оно, как ей казалось, давило на горло, даже плакать хотелось. Все упреки, которые она готовила Дмитрию, трансформировались в поцелуи, о чем она нисколько не жалела.

Обнаружить в своей постели любимого мужчину — что может быть прекраснее?!

— Дима, какой же ты худой!!! Кожа и кости! Где ты был, что с тобой произошло?

— Утром, все утром, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее ладони. — Дай досмотреть этот чудесный сон, где только ты и я.

Лизе так хотелось позвонить Глаше и рассказать, что приехал Дима, но она сдержалась. Подумала, что и Глаша, наверное, сейчас тоже уснула в объятьях Адама. И, главное, с возвращением в Лизину жизнь Дмитрия чувство досады и неудовлетворения, которые она испытывала ровно с тех пор, как рассталась с Джейн, стало ослабевать. В сущности, право каждого человека выбирать свой, собственный путь. И если Джейн, поправившись, вернула себе чувство уверенности, то что в этом плохого? Конечно, вопросов в этом деле много и нестыковок тоже, и ведь существует же кто-то, кто напал на Джейн и превратил ее на целый месяц в бесчувственный и беспамятный овощ, но, вероятно, она не боится, что этот «кто-то» проявит себя еще раз. Что ж, ее психическому здоровью можно только позавидовать.

Утром она тем не менее рассказала про Джейн Дмитрию.

— А что тебя так удивляет? Что она не попросила тебя сопровождать ее, когда она будет предъявлять свои права на этот особняк? Вероятно, это произошло оттого, что она уверена в своих правах и не допускает мысли, что ей откажут. Если есть нотариально заверенное завещание плюс документы, подтверждающие ее личность и родство с этим дядей, то ей и переживать нечего. Меня насторожило другое. Почему этот ее русский родственник, кузен, все это время, точнее, с тех пор, как умер этот дядя, сам не попробовал заявить свои права на этот особняк? Почему он ждал Джейн? А почему сама Джейн ждала почти год?

— Думаю, они действовали в соответствии с завещанием. То есть ждали, когда можно будет вступить в права наследства, — ответила Лиза. Сейчас, когда они были вместе, она не чувствовала себя такой неуверенной, как еще совсем недавно.

— Я больше чем уверен, что на Джейн было совершено покушение, и это чудо, что ей удалось спастись. Думаю, ты еще услышишь продолжение этой истории. А пока что расслабься. Я так по тебе соскучился!

После второй чашки кофе раздался звонок в дверь — пришли Глафира с Адамом.

— Глаша, смотри, кто приехал! — Лиза не скрывала своего восторга. — Дима! Из Марокко пожаловал!

Глафира тепло поздоровалась с Дмитрием. Все, что хотела сказать, прокомментировать в связи с его долгим отсутствием, оставила при себе, сдержалась, чтобы не портить никому праздника. Хотя за подругу переживала, и было что сказать.

— Девочки, я привез вам подарки! — Дмитрий достал из чемодана кожаные марокканские тапочки бабу́ши без задника и с узким носом. — Вот тебе, Лизонька, а это, Глаша, — для тебя. Несмотря на свой экзотический фасон, они очень удобные.

Девушки принялись расхаживать по квартире в новых тапочках. Мужчины вышли на балкон — покурить.

— Знаешь, я жалею, что не поехала в Питер, — внезапно сказала Лиза. И, не дав возможности отреагировать Глаше, продолжила: — Но если бы мы поехали в Питер, то я не встретилась бы с Димой. Значит, все случилось так, как и должно было случиться.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказала.

— Может, ты жалеешь еще и о том, что не полетела в Лондон?

— Без Димы мне там делать нечего, — вполне серьезно ответила Лиза. — И дело не только в визе. Я плохо знаю английский, да и в пространстве запутаюсь. Но мне почему-то кажется, что ответы на все наши вопросы следует искать все же там. Думаю, что человек, напавший на Джейн в «Национале», родом оттуда, из ее прежней жизни, и что он единственный знал достоверно, что она направляется в Москву, а оттуда в Питер. И этот «кто-то» не хотел, чтобы Джейн досталось ее наследство. Судя по тому, что у нее ничего не украли, этот человек не вор, и целью его было лишить ее памяти. Вот так. Может, у Джейн есть еще родственники, которых забыли при распределении имущества Мэтью Чедвика. Может, это внебрачные дети этого господина. Да мало ли кто! Вот если бы Дима согласился поехать со мной в Лондон, если бы захотел помочь мне распутать это дело, вот тогда другое дело. А так… Нет, я сама ни за что туда не отправлюсь.

— Удивляюсь я тебе, — сказала Глафира. — Какой-то бизнесмен из Татищева спокойно отправляется в Лондон по своим делам и не боится, что потеряется там. Не думаю, что он так уж хорошо владеет английским. А ты… Лиза!

— Говорю же, поеду только с Димой! Это мое последнее слово. Да и то, эта поездка будет скорее туристической, чем деловой.

— Ты с Димой уже говорила об этом?

— Нет.

— О чем это ты со мной еще не поговорила? — Дмитрий, вернувшийся с Адамом в комнату, подошел и обнял Лизу.

— О Лондоне, — тихо ответила Лиза. — Да и вообще, почему бы нам вчетвером не навестить столицу Британии?

19

2010 г., Павловск — Петербург

Джейн крепко спала, когда они въехали в Павловск. Так случилось, что Юрий не успел рассказать ей о своих планах. Конечно, можно было бы остановиться в каком-нибудь дорогом отеле в Петербурге и, проживая там, делать свои дела, связанные с наследным домом. Но Юрий решил, что после покушения на Джейн им лучше всего остановиться в квартире его матери, в Павловске. Мать давно уже переехала в Москву, но квартиру в пригороде Петербурга никому не сдавала, держала ее для себя, для своих частых поездок и друзей.

Был поздний вечер, машина остановилась возле подъезда, осветив фарами ступени парадного крыльца. Джейн застонала во сне и проснулась. Села, испуганная тем, что вокруг так темно, и принялась вертеть головой.

— Юра? Где мы?

— Успокойся, Джейн. Мы в Павловске, а это дом, где находится квартира моей матери, думаю, что здесь мы будем в безопасности, и если за нами кто-то следит, то ни за что нас здесь не найдет.

— Квартира твоей матери?

— Здесь жили ее родители, а до этого — бабушка и дедушка. Видишь, какой старый дом. Но внутри он очень даже ничего. Квартиру мы даже в прошлом году отремонтировали.

— И кто же сейчас в ней живет?

— Никто. Мама перебралась в Москву, а квартира эта стоит пустая. Иногда я сюда приезжаю с друзьями, иногда — ее друзья. Почему у тебя такое испуганное лицо?

— Нет-нет… — Джейн попыталась улыбнуться. — Это я спросонья. Конечно, пожить в такой тихой квартире в пригороде Питера — это отличная идея. Надеюсь, там есть горячая вода?

— Конечно, есть! Я провожу тебя сейчас туда, а сам схожу в магазин, куплю чего-нибудь на ужин.

— Как это мило с твоей стороны!

Юрий проводил Джейн в квартиру, включил свет во всех комнатах, телевизор. Поставил на плиту чайник, а сам пошел в магазин. Купил сыру, колбасы, печенья. Когда вернулся, Джейн уже заварила чай.

— Какая чудесная квартира! Просторная, уютная! — встретила она его с довольной улыбкой. — Знаешь, когда управимся со всеми нашими делами, я, пожалуй, здесь немного поживу, если ты, конечно, будешь не против. Заодно осмотрю все достопримечательности здесь и в других пригородах. Но особенно хочу посетить Петергоф. Мне думается, что я уже была здесь в детстве. Хотя, может, я что-то и путаю… Юрий, как хорошо, что я поехала с тобой в Петербург! Представляю себе, как мне было бы скучно там, в Лондоне. И, самое главное, рано или поздно я снова бы собралась в Россию, и снова нужно было бы делать визу. А так… У меня еще целый месяц в запасе!

Находясь в отличном расположении духа, Джейн приготовила бутерброды, разлила по чашкам чай, и они с Юрием поужинали.

Еще днем, по дороге сюда им удалось связаться с фирмой, которая занималась продажей наследственного особняка на Мартыновской улице в Питере, и сообщить о своем желании осмотреть дом на предмет покупки. И, что самое удивительное, никто не удивился этому звонку, как если бы желающих купить такой дорогой дом было много. Главное, что они поняли, что дом на самом деле продается, а раз так, значит, он не может быть наследственным. Юрий, понятное дело, расстроился.

— Да ты не волнуйся, — успокаивала его Джейн. — Думаю, что произошла либо ошибка, либо кто-то, кто не дождался нас, решил провернуть выгодное дельце. Словом, в России полно мошенников, меня предупреждали. Вот встретимся с риелторами и спросим, кто же продает наш дом. Юра, возьми себя в руки, главное, что мы — живы и здоровы, и уже очень скоро все встанет на свои места, и мы докажем, что этот дом — наш.

— Джейн, но если мошенники завладели этим домом, то, значит, и от коллекции этих статуэток, может, уже ничего не осталось. Где ты видела, чтобы антикварные ценности продавались вместе с домом?

— Не видела. Ты прав. Но эти статуэтки… Быть может, они украшают каминную полку или какую-нибудь горку. Подожди, не паникуй раньше времени. Завещание-то у меня! Вот оно!

Джейн на самом деле несколько раз демонстрировала Юрию подлинник завещания Мэтью Чедвика, где черным по белому (по-английски, разумеется) было написано, что дом в Санкт-Петербурге на улице Мартыновской с содержащимися в нем ценностями (шло перечисление этих ценностей) принадлежит в равных частях Джейн Чедвик и Юрию Александрову, племянникам. Отдельной строкой шло упоминание о серебряных статуэтках мастера Августа Хольмштрома, которые отходят Юрию Александрову, и гравюра неизвестного автора, изображающая бурю на море, — Джейн Чедвик.

— Может, мы зря отказались от помощи Лизы и Глафиры? — спросил, не скрывая своего разочарования, Юрий.

— Никогда не поздно позвонить им и попросить приехать. Теперь, когда Лиза поняла, что я платежеспособна, не думаю, что она откажется нам помочь.

За ужином о делах почти не говорили. Юрий — чтобы не расстраиваться лишний раз. Джейн — чтобы не волновать своего кузена.

После утомительной дороги спали оба крепко, не просыпаясь. Утром же Джейн тщательно привела себя в порядок, надела элегантный серый костюм, украсив лацкан брильянтовой брошью, туфли на шпильке, Юрий отогнал машину на мойку и вернулся в чистеньком сверкающем «Мерседесе».

— Что-то мне не по себе, — признался он, помогая Джейн сесть в машину. — Не знаю, чего боюсь.

— Зато я знаю. Вполне вероятно, что наш дом присвоили бандиты. Но ничего, обратимся в полицию.

— В нашу полицию? — усмехнулся Юрий. — Нет, надо было все-таки обратиться за помощью к Лизе. Она подсказала бы, как нам правильно действовать.

— Для начала неплохо было бы выяснить, кто продает дом, — сказала Джейн.

— А ты совсем не волнуешься?

— Чего мне волноваться, когда у меня в Англии таких домов знаешь сколько?! Правда, они стоят не так дорого, как здесь, в Питере. Но у вас в России вообще все дорого. Невероятно дорого.

— Так и дом тоже не простой, а старинный, к тому же, если верить тому, что написано на сайте, — отреставрированный.

Юрий сел за руль, Джейн — рядом. Перекрестившись, направились в Петербург — на улицу Мартыновскую, где у них была назначена встреча с риелтором.

Риелтор, девушка лет двадцати пяти, в летнем брючном костюме белого цвета, встретила их ослепительной улыбкой. Юрий еще подумал, что не каждый день встретишь такую вот девушку-риелтора с внешностью фотомодели. Вероятно, такие девушки занимаются лишь особняками стоимостью десять миллионов евро и выше.

— Меня зовут Элизабет Барретт, — представилась Джейн вымышленным именем, которое они придумали вместе с Юрием за завтраком.

— Очень приятно, а меня — Елена, — улыбнулась еще шире девушка-риелтор. — Что ж, давайте осмотрим дом. Надеюсь, вы понимаете, что дом стоит дорого, и мне бы хотелось знать, на самом ли деле вы располагаете такими средствами. Одиннадцать миллионов евро!

— Да-да, я знаю, — ответила Джейн и решительно направилась к дому. Елена с Юрием — за ней.

Елена достала связку ключей и принялась открывать двери. Одну, вторую, третью… Утро было свежее, солнечное. Внутри дома было прохладно и пахло как в музее и еще сырой штукатуркой. На мозаичном полу просторного холла лежали разноцветные блики, отбрасываемые подсвеченными солнцем витражами.

— Пойдемте за мной! — с улыбкой скомандовала Елена, и все последовали за ней осматривать дом.

— Знаешь, меня не покидает ощущение, словно я уже когда-то видела этот дом, — шепнула Джейн Юрию, когда они притормозили на одной из лестничных площадок.

— Может, ты была здесь в прошлой жизни? — улыбнулся он. — Ты заметила — повсюду гобелены, настоящие экранные камины, старинные… А на них — какие-то серебряные статуэтки. Как ты думаешь, это те самые?

— Не знаю.

— Ау, вы где? — к ним вернулась Елена. — Что-то вы отстаете.

— Скажите, Лена, — обратилась к ней Джейн. — Кто продает этот дом?

— Хозяева.

— Дело в том, что этот дом достался нам с моим кузеном, — она кивнула на Юрия, — в наследство от нашего дяди. И вдруг мы узнаем, что он выставлен на продажу. Как бы вы поступили, если бы оказались в подобной ситуации?

— Ах, вон оно что, — разочарованно протянула Елена, и лицо ее при этом побледнело. — Значит, вы не собираетесь покупать этот дом… Так я и знала. Вы — уже четвертая пара, которая осматривает этот дом.

— И что? Тоже все наследники?

— Нет. Просто предлагают скинуть пару миллионов. Или делают вид, что недопоняли, сколько на самом деле он стоит. А вы вот и вовсе придумали сказочку о наследстве.

— Но это не сказочка, у нас и документы есть! Это же знаменитый особняк Фишера! А Фишеры — наши предки по материнской линии! — воскликнула Джейн.

— Подождите минутку. Я должна связаться с хозяйкой. В свое время ей тоже этот дом достался по наследству.

Джейн с Юрием переглянулись. Между тем Елена отошла от них на пару шагов, достала записную книжку и куда-то позвонила. И буквально через несколько секунд замурлыкал телефон самой Джейн. Она включила его:

— Да, слушаю? — ответила она по-английски.

— Могу я поговорить с Джейн Чедвик? — обратилась стоящая к ней спиной Елена, еще не понимая, что происходит.

— Да, можете, — ответила ей, распахнув глаза, Джейн. После чего быстро подошла к ней и тронула ее за плечо. Елена резко обернулась.

— Вы звоните мне, — сказала ей Джейн. — Понимаете? Мне! Это я — Джейн Чедвик.

— Но… Позвольте… Как же так? — Девушка покраснела. — Зачем же вы тогда пришли сюда? Вы передумали продавать? Или вас интересовала наша цена?

Теперь уже была очередь Джейн объясняться с Юрием.

— Извините, — сказала она девушке, и они с Юрием уединились в одной из комнат.

— Джейн, в чем дело?

— Я не знаю. Она говорит, что женщина по имени Джейн Чедвик — хозяйка этого дома и продает его.

— Тогда что же мы здесь делаем?

— Я собиралась вступить в права наследования, — попыталась Джейн оправдаться. — Но я не помню, чтобы приезжала сюда.

— Так спроси, когда эта сделка была совершена.

— Какая сделка?

— Когда ты вступила в права наследования.

Джейн вышла из комнаты и принялась расспрашивать Елену. Та, потеряв к сорвавшимся клиентам всякий интерес, отвечала скупо и раздраженно:

— Откуда мне знать, когда она приняла наследство?! Дом уже давно выставлен на продажу.

— А точнее нельзя узнать?

— Нельзя. Получается, что вы — Джейн Чедвик, и сами же решили купить у себя дом? Вы что, развлекаетесь таким образом? Пойдемте уже отсюда.

— Нет, подождите. Меня интересует один камин, вернее, то, что находится на нем. Серебряные статуэтки.

— Я в курсе. Они тоже продаются. Но вместе с домом. Это очень дорогие серебряные украшения одного из главных мастеров Фаберже.

Джейн повернулась, чтобы увидеть довольное лицо Юрия.

— Ну, вот, видишь? Разобрались. Можешь их забирать.

— Постойте!!! Как это — забирать?! — встрепенулась девушка-риелтор. — Минуточку! Я сейчас позвоню своему шефу и объясню ситуацию. А пока что предлагаю вам покинуть этот дом.

— Хорошо, как скажете, — покорно согласилась Джейн, но на всякий случай достала паспорт и протянула его Елене.

Елена между тем дозвонилась до своего шефа, объяснила ситуацию, назвала паспортные данные Джейн, после чего долго кивала, пока наконец не закрыла телефон и не уставилась на Джейн немигающим, ледяным взглядом.

— Послушайте, госпожа Чедвик. Зачем вам это было нужно? Приходить сюда и устраивать этот спектакль? Вы передумали продавать дом?

— Не то что передумала, — растерялась Джейн.

— Елена, вы извините ее, но с ней не так давно произошла одна неприятная история. Месяц тому назад она прилетела из Лондона в Москву и исчезла. Где и с кем она была — неизвестно, Джейн частично потеряла память. Мы приехали сюда для того, чтобы она все вспомнила, теперь понятно? Мы просим у вас извинения за причиненные неудобства.

— Так вы… что же… забыли, что сами выставили этот дом на продажу?

— Да… забыла… Я вообще многое забыла.

— Так вы продаете дом или нет? Я это спрашиваю потому, что буквально неделю тому назад приезжал один господин, который заинтересовался этим домом. Сказать ему, что дом не продается?

— Продается-продается, только без этих серебряных статуэток! — поспешила объяснить Джейн. — Эта коллекция по завещанию принадлежит Юрию.

— Вы извините меня, но без своего шефа я ничего не смогу позволить вам отсюда забрать. Даже несмотря на ваш паспорт. — От улыбки на лице девушки-риелтора не осталось и следа.

— Хорошо, как скажете, — улыбнулась Джейн. — Главное, что все прояснилось. А то, представляете, мы нашли ваше объявление в Интернете, и я никак не могла вспомнить, когда я выставила дом на продажу. Не дай бог никому потерять память…

— Пожалуйста, позвоните своему шефу и пригласите его сюда, — потребовал Юрий. — Я же должен забрать свою коллекцию.

— Да, я поняла. — Елена принялась звонить своему руководству.

И только спустя два часа возле особняка остановились две машины представительского класса, и из них вышли хозяин риелторской фирмы и его заместитель. Первый, увидев Джейн, направился к ней.

— Мисс Чедвик! Рад снова видеть вас в наших краях!

Джейн, несколько растерявшись, протянула ему руку.

20

2010 г., Лондон

— Интересно, и долго она будет держать нас за воротами?

Лиза и Глафира стояли возле ворот дома, принадлежавшего Джейн Чедвик, под одним большим зонтом, и смотрели, как дождь поливает деревья и дорожку, посыпанную гравием. Над Кобэмом нависли неприветливые, пасмурные сумерки. В такую погоду лучше всего сидеть дома и пить чай.

— Ведь видит, что это мы, у нее камеры, почему не открывает? — возмущалась Глафира.

— Ну, во-первых, она удивлена нашим появлением, во-вторых, у нее характер такой — старается вообще никому не открывать и ни с кем не общаться.

— Знаешь, характер характером, но вообще-то мы ее не так давно спасали и приводили в чувство. Неужели хорошие дела так быстро забываются?

— Да ничего она не забыла, — отмахнулась Лиза. — Все она отлично помнит. Другое дело, что она за все расплатилась, а потому не считает нужным расшаркиваться.

В эту самую минуту рядом с ними притормозила машина, из которой вышел молодой человек в длинном плаще и новой пижонской фетровой шляпе.

— Лавджой! Наконец-то! — воскликнула Глафира на отвратительном английском. — Лиза, скажи ему, что мы промерзли.

Лиза перевела, Лавджой широко улыбнулся, принимая это за шутку.

— Хоть бы Дима твой не опоздал… Иначе никакого чаепития не получится. — Глафира так нервничала, что принялась притоптывать каблучками по асфальту. — К тому же он должен привезти букет. От нас, ото всех!

Лиза перевела и это Лавджою. Тот снова улыбнулся.

Наконец послышался звук мотора, и все увидели приближающийся к ним черный автомобиль — знаменитое лондонское такси. Оттуда вышел Дмитрий Гурьев, муж Лизы, с огромным букетом роз.

— Дима, наконец-то! Она не открывает, представляешь? — пожаловалась Глафира. — Сидит в своем доме, такая важная, и не открывает. Уверена, что она нас всех видит.

И тут вдруг они услышали, как внутри замка металлической калитки что-то щелкнуло, Лавджой бросился вперед и открыл ее.

— Ну вот, прошу вас! Думаю, что Джейн просто не сразу заметила нас, — принялся защищать Джейн Даниэль. — Пойдемте! Уверен, что Джейн уже заварила чай и испекла свои любимые малиновые пирожные.

Вся компания, прячась под зонтами, двинулась по дорожке к дому. На крыльце их встретила нарядная, сияющая Джейн.

— Извините, что не сразу заметила вас. Я была на террасе, выносила пирожные на холод. Как же я рада вас всех видеть!!!

По сравнению с тем, как Джейн выглядела год назад, сегодняшняя Джейн радовала своим ярким румянцем во всю щеку, блеском в глазах и энергией. Да и вообще она выглядела счастливой женщиной. Да и почему бы ей не быть счастливой, если она на днях собиралась узаконить свои отношения с Лавджоем, которого обожала и который обожал ее. К тому же у нее вышла первая книга из цикла любовных романов под названием «Найти Голубую комнату».

— Джейн, мы поздравляем тебя! — Лиза обняла раскрасневшуюся от волнения Джейн и поцеловала в щеку. — Не поверишь, но мы специально приехали в Лондон, чтобы поздравить тебя.

— Я тебе, конечно, не верю, тем более что знаю, ты тоже совсем недавно устроила свое личное счастье и твой визит в Лондон — что-то вроде свадебного путешествия, но все равно приятно, что именно в этот момент вы все здесь. Проходите, проходите, пожалуйста! Даниэль, помоги гостям разместить мокрые зонты. Да уж, ливень сегодня такой, что из дома вообще не хочется выходить. Поэтому я вдвойне рада вашему визиту! И правильно сделали, что предупредили, я успела кое-что приготовить.

— Джейн, мы с Глашей так рады тебя видеть! Мало того, что ты полностью восстановилась, так еще и книгу написала и даже издала!!! Ты просто умница!

— Ладно-ладно, не перехвалите.

Джейн пригласила гостей в гостиную, усадила в кресла перед пылающим камином и принялась накрывать на стол.

— Как жаль, что Адам не смог приехать, — всплеснула руками Глафира. — Он так хотел…

— И чего же?

— У него важное дело — собирается открывать собственный бар. — Глаша чуть не плакала.

На журнальном столике стопками высились экземпляры новой книги Джейн.

— Какое же это, наверное, счастье, держать в руках свою собственную книгу, а, Джейн? — Лиза нежно поглаживала гладкую, белую с золотым тиснением обложку.

— Да, это правда.

— Джейн, у меня вопрос. — Лиза подвинулась к виновнице торжества поближе. — Вот ты пишешь любовные романы, так?

— Ну, так…

— А я вот собираюсь написать криминальный роман.

— В чем проблема?

— Да это даже не проблема. Просто тот случай, который произошел с тобой в России и все последующие за ним события показались мне достойными того, чтобы об этом написать книгу.

— Ты хочешь расспросить у меня детали? — смутилась Джейн. — Что ж, хорошо, я готова.

— Послушайте, к написанию книги я отношусь крайне серьезно. И пока я раздумывала над сюжетом, у меня возникло очень много вопросов. Вы поймите меня. — Лиза была не в меру эмоциональна, и все смотрели на нее с интересом. — Не так часто встретишь в глубинке настоящую англичанку, да к тому же еще с частично потерянной памятью. И все равно, несмотря на то что в моей практике было довольно много интересных случаев, все они недостаточно полнокровны, что ли, для написания книги. Читателя, как правило, не привлекают реальные случаи из жизни, они простоваты для того, чтобы лечь в основу сюжета. Поэтому я хотела спросить позволения у Джейн использовать некоторый материал ее собственного дела, тем более что она не собирается писать криминальный роман, и написать книгу, так сказать, по мотивам ее приключений! Ты как, Джейн?

— Отлично, — без воодушевления ответила виновница торжества, возвращаясь в гостиную с подносом, на котором были разложены уже успевшие остыть малиновые пирожные. — Тем более что мне ну совершенно не хочется возвращаться к тем событиям.

— Вот-вот! К тому же в том, можно сказать, жизненном сюжете осталось много открытых вопросов. Вот я и решила, что моей фантазии хватит для того, чтобы самой ответить на них, причем самым необычным образом. Ну а те, кто был вовлечен в эту историю, смогут по достоинству оценить мой роман. Таким образом, еще до того, как он будет напечатан, у меня будут пусть ваши устные, но все же рецензии. Еще. Меня всегда волновал вопрос — форма произведения. Конечно, когда писатель талантливый, то в какой бы форме ни было написано произведение, оно воспринимается на одном дыхании и там все ясно. Но я-то — новичок, а потому решила, что писать буду в дневниковой форме. Думаю, что так читатель поверит мне больше. А вы как думаете?

— Неплохой прием для новичка, — заметила Джейн. — Но поскольку я тоже новичок, то тоже воспользовалась этим приемом. Думаю, так читателю легче поверить в написанное. Но, признаюсь, пользоваться этим приемом не так-то и легко. Надо постоянно ставить себя на место автора, точнее, главного героя.

— Ну, хорошо! Итак, с приемом мы разобрались. А теперь я расскажу вам свой сюжет.

— А вот сюжет рассказывать, говорят, плохая примета, — сказал Гурьев.

— Это почему же?

— Выболтаешь все, что хочешь написать, и самой ничего не останется, — поддержала его Глафира.

— Если я твердо решила написать книгу, то меня уж точно ничто не остановит.

— Да брось ты, Лиза, у тебя же вечно нет времени. — Глафира подлила ей еще чаю. — Если ты будешь писать книгу, то всем остальным кто будет заниматься?

— Ты, конечно! — рассмеялась Лиза. — Ну, так вам интересно, о чем я хочу написать, или нет?

— Интересно-интересно, — Гурьев погладил ее по руке. — Просто мы пришли сюда, чтобы поздравить Джейн!

— Считайте, что уже поздравили. — Джейн выглядела по-настоящему счастливой. — Спасибо за цветы, это потрясающий букет… Я поставила его в серебряное ведро для шампанского, но уверена, что в доме найдется подходящая для него ваза.

— Знаете, а ведь у меня написано уже несколько глав… — С этими словами Лиза достала из куртки карманный компьютер и быстро включила его. — Сейчас, подождите минуточку… Вот, уже… Между прочим, это начало.

И она начала читать:

«Мне снилось, что я еду в поезде, и мое сердце стучит в одном ритме с металлическими ударами колес о стыки рельсов. Тук-тук, тук-тук… И казалось, что поезд огромный, неестественно огромный, до небес, и что крыша вагона со скрежетом царапает края заледеневших облаков… Потом кто-то подошел ко мне, спящей, и принялся колотить по моей голове металлической палкой: тук-тук, тук-тук… И кровь моя густыми и тяжелыми каплями закапала на железный пол вагона: тук-тук… Потом моя голова затрещала и принялась раскалываться, как гигантское чугунное яйцо, и куски ее отваливались и падали вниз, на промерзшую землю: тук-тук… И боль была просто невыносимой. И позвоночник тоже начал рассыпаться, и косточки с сухим и почему-то тоже металлическим звуком посыпались на пол вагона: тук-тук… А потом мне стало трудно дышать, и проводница, склонившись ко мне, спросила меня:

— С вами все в порядке?..»

— А почему ты решила начать именно с этого момента?

— Так надо же с чего-то начинать… Но вообще-то я собиралась рассказать сюжет, а не мучить вас чтением своих глав… Джейн, какие вкусные ты испекла пирожные! И начинка такая нежная… Итак, я начинаю.

Все началось с несоответствия. Семья Цилевичей, о которой пойдет речь, как бы не соответствовала тому месту, где проживала. Умные, одаренные люди. Отец семейства преподавал в Саратовском университете, но ни за что не хотел переезжать в город, предпочитал добираться до него электричкой, а потом уже, спустя время, — собственным транспортом. Думаю, у него была «Волга»…

— Вы хотите написать о моей подруге Нине Цилевич? — тонкие выщипанные брови Джейн поползли вверх.

— А почему бы и нет? — пожала плечами Лиза. — Очень благодатный материал. К тому же есть где развернуться. А еще, что немаловажно, я видела декорации к своему будущему роману.

— Лиза, никогда бы не подумала, что у тебя есть склонность к писательству, — сказала невозмутимая Глафира. — Ну, и что дальше?

— Да то, что Нина Цилевич произрастала в своем Татищеве, как экзотический цветок, и долгое время не осознавала этого. Она была развита не по годам, к тому же ей легко давались языки. Отец, который души в ней не чаял, начал возить ее сначала к частным преподавателям, не жалея денег, а потом, когда Ниночка, его единственная дочка, подросла, сделал так, что ее отправили на учебу в Кембридж — от Саратовского университета, на курсы английского. Надо ли говорить, насколько благодатной оказалась эта английская почва для провинциального цветка?! Нина, окунувшись в атмосферу волшебного Кембриджа, буквально растворилась в ней и приобрела бесценный навык английской разговорной речи. К тому же у нее появились друзья, подруги. Поскольку она жила автономно и никому не досаждала своим присутствием, она тем самым привлекла к себе внимание Джейн Чедвик, то есть вас.

— Что-то я не пойму, — вмешалась Глафира. — Ты, Лиза, обращаешься к Джейн то на «ты», то на «вы»…

— На «ты», — успокоила ее Лиза. — Так ведь, Джейн?

— Конечно! Мы уже давно без церемоний! Только я пока что не поняла, это твоя фантазия или ты собрала реальные факты?

— Конечно, фантазия!

— Ужасно интересно.

Между тем мужчины потягивали виски и, казалось, мало обращали внимания на рассказ Лизы.

— Поверьте мне, это очень интересно! — воскликнула Лиза. — Дима, плесни-ка и мне чуть-чуть виски. Для храбрости. Не каждый же день рассказываешь сюжет своей будущей книги.

Гурьев, поймав руку Лизы, поцеловал ее, после чего налил ей виски.

— Вот, душа моя, и не надо так нервничать.

— И что было дальше? — спросила Джейн, решив, что и ей пора подзаправиться спиртным. Гурьев, перехватив бутылку, плеснул и ей виски.

— Они подружились, — сказала Лиза весело. — Но здесь надо упомянуть одного человека, родственника Джейн — дядю Мэтью, который своим воспитанием оказал довольно сильное влияние на племянницу. Мэтью Чедвик — одинокий человек, который никогда и ни в ком особо не нуждался. Кроме разве что Джейн. Он был привязан к ней и все свободное время посвящал воспитанию племянницы. Он внушал ей, что жизнь — штука сложная и жестокая, что люди вокруг склонны к предательству и по сути своей весьма эгоистичны. А потому надо уметь так построить свою жизнь, чтобы не зависеть ни от кого и, главное, от так называемых друзей. Это он вбил в голову Джейн мысль, что друзья еще никому и никогда не приносили пользы, что они лишь отнимают время и деньги. Что друзьям вечно что-нибудь нужно от тебя, что они любят только твое благополучие и твои деньги, и когда ты попадешь в беду, никто о тебе не вспомнит. Скажи, Джейн, это так?

— Да, именно так он и говорил, — отозвалась Джейн с задумчивым видом.

— Поэтому у Джейн и не было друзей, — продолжила Лиза. — Однако, когда она встретила Нину Цилевич, ее представления о друзьях сильно пошатнулись. И ей показалось, что она встретила свое отражение. И хотя внешне девушки сильно отличались — одна была натуральной блондинкой, вернее, рыжей с длинными волосами, а другая — брюнеткой, причем предпочитала короткие стрижки, — характеры их были схожи, и они хорошо понимали друг друга. Больше того, им постоянно хотелось проводить время вместе. Они подолгу гуляли, беседуя на самые разные темы, мечтали, строили планы. Нина рассказывала Джейн о своей жизни в Татищеве, о том, как ей там тесно и неинтересно, однако Джейн, помня наставления своего дяди Мэтью, так ни разу и не предложила Нине перебраться в Англию. Хотя и намекала несколько раз, что существует вариант, при котором Нине надо будет выйти замуж за гражданина Великобритании.

Надо ли рассказывать, в каком восторге юная, восприимчивая девушка была от Англии, особенно от Лондона, который они обошли с Джейн вдоль и поперек! Лондонский аквариум, Гайд-парк, собор Святого Петра, башня Биг-Бена, Вестминстерское аббатство!.. Поездки в Шотландию, в Эдинбургский замок… Джейн, ты помнишь, как все это было?

— Конечно, помню. Но не могу не отметить, что Нина, хоть и находилась под постоянным впечатлением, эмоции свои все равно умела сдержать. Правда, взгляд ее выдавал восхищение и любопытство. Да, мы с ней тогда много где успели побывать.

— Она хоть словом обмолвилась, что хотела бы променять Татищево на Лондон?

— Нет, конечно же, нет. Что происходило в ее голове — разве ж это кто знает?!

— Между тем я слишком затянула свой рассказ. Если бы я писала роман, то, вероятно, задержалась бы на ее впечатлениях и мыслях, но сейчас не время. Итак. Выучив английский и попрактиковавшись в нем с Джейн, она поняла, что достигла даже некоторого совершенства в нем, и… вернулась обратно, в Россию. Спрашивается, и что бы она там делала с этим чудесным английским?

— Вероятно, устроилась бы переводчиком, — сказал Гурьев, который пьянел прямо-таки на глазах.

— Правильно, Дима, именно так она и сделала. Устроилась в одну местную фирму. Довольно скромную, но где ее оценили не столько за знание английского (тем более что произношение ее там никому не требовалось, речь шла о переводах технической литературы, в частности, инструкций к так называемой «белой» технике), сколько за гибкий ум, сообразительность и такт. Еще, я думаю, характер. Но об этом, конечно, мог бы рассказать ее непосредственный начальник — господин Шаронов. Михаил Яковлевич. Да, забыла рассказать об одном трагическом событии, также оказавшем мощное влияние на психику Нины, — смерть отца. Он умер, когда Нина была уже взрослой, в то время как мать ее умерла гораздо раньше. И так случилось, что к отцу Нина была привязана очень сильно и многое, что она делала в своей жизни, делала под влиянием отца. Когда же он умер и она осталась совсем одна, ей захотелось свою семью, и даже не столько мужа, сколько детей. Но для того чтобы дети ни в чем не нуждались, вернее ни в ком не нуждались, требовался отец. То есть муж для Нины. И она решила для себя, что должна выполнить волю отца и выйти замуж за местного музыканта, пианиста, преподавателя музыкальной школы Андрея Щекина. Тебе, Джейн, что-нибудь об этом известно?

— Даже несмотря на то, что английский у тебя хромает, я все отлично понимаю, — отозвалась Джейн. — Да, я все это знала и как могла отговаривала Нину от этого брака.

— Да-да, сохранилось даже письмо… А вот выписка из моих черновых страниц: «Достав ключ, я открыла почтовый ящик и достала конверт. От радости мне почему-то захотелось плакать. Это было письмо от Джейн. От моей подружки, с которой мы познакомились в Кембридже, куда мой отец отправил меня изучать английский. Вот кого мне сейчас не хватало рядом — моей Джейн! Уж она-то рассудила бы, как правильно поступить: продолжать и дальше тянуть с разводом и надеяться неизвестно на что, или… Джейн. Да, конечно, я знала, что она бы мне ответила. Она, для которой мужчины всегда были на втором или вообще десятом плане! Так получилось, что на наших глазах страдало столько девушек от парней, и мы видели их слезы… Словом, Джейн, конечно же, поддержала бы мнение Шаронова и посоветовала мне как можно быстрее развестись со Щекиным».

Джейн медленно переводила взгляд своих полных слез глаз с Лизы на Лавджоя, словно хотела им что-то сказать, но так и не сказала, промолчала.

— Скажите, Джейн, я права? Вы поддержали бы мнение Шаронова, что нужно развестись с этим альфонсом Щекиным? И что было в этом письме?

— Да, я отговаривала ее от этого брака. И не потому, что Щекин был ей не пара. Просто я хотела, чтобы она связала свою жизнь с человеком, проживающим в Лондоне. Я хотела, чтобы она переехала сюда. И несмотря на те наставления дяди Мэтью, которых я придерживалась всю свою сознательную жизнь, мне бы очень хотелось, чтобы Нина жила где-то поблизости от меня. К тому же потом-то его не стало, то есть меня никто не контролировал, я стала сама себе хозяйка и имела право сама выбирать себе друзей.

— Ты хочешь сказать, что Нина была твоей подругой?

— Да, безусловно. И если поначалу я только присматривалась к ней и не знала порой, как мне себя с ней вести, то потом, после длительного общения с ней, все как-то встало на свои места, и я поняла, что она единственная после дяди Мэтью могла бы стать для меня близким человеком.

— Что было потом?

— Она все-таки вышла замуж за Щекина, — с горечью в голосе сказала Джейн. — И ее брак был несчастливым. Но, к счастью, недолгим.

— Мне повезло, и я познакомилась с господином Шароновым, — сказала Лиза. — И узнала, так сказать, из первых рук, в чем заключался конфликт этих людей…

— Лиза, как можешь ты называть конфликтом тривиальную измену? — возмутилась Глафира. — Так и скажи, что у этого Щекина была любовница, Ирина Инфатьева, которую Щекин, скорее всего, любил и мечтал, чтобы Нина куда-нибудь исчезла, оставив так необходимую ему жилплощадь.

— Да, этот Щекин оказался настоящим подонком, причем Шаронов предупреждал ее. Вот здесь у меня написано: «Ты никому и ничего не обязана объяснять. Просто заявишь, что не хочешь с ним жить, и все. Сказала — и вышла из комнаты. Принесла ему чемодан, мол, собирай свои трусы-носки и дуй отсюда. Можешь, конечно, оставить ему ноутбук, но только при условии, чтобы он убрался в течение суток.

— Думаете, уйдет?

— Уверен, что нет. Что будет находить миллион способов, как остаться. Будет много говорить о любви неземной, о том, как дорожит тобой, как ценит… Конечно, ценит! Еще бы ему тебя не ценить. Да, кстати… Я тогда не договорил… Может, ты считаешь себя некрасивой там или… ну, я не знаю… Так вот, Нина, послушай, что тебе говорит мужчина с опытом. Ты — девушка, наделенная редкой внутренней красотой. У тебя очень красивые глаза, нежная кожа, чудесные белые зубы. У тебя богатые от природы волосы. Ну и что, что твоя красота не броская? Не всем же быть такими, как размалеванные телезвезды! И фигурка у тебя что надо. Да если бы у меня не было Маши, я женился бы только на тебе. Ты умна, а это дорогого стоит. К тому же ты человек на редкость ответственный, на тебя можно во всем положиться. Да с тобой можно такие дела проворачивать!»

Джейн покраснела. И это стало так заметно, что даже Лавджой выразил это удивление взглядом.

— А ты неплохо подготовилась, — наконец произнесла Джейн. — И с Шароновым встретилась…

— Да ни с кем я не встречалась, если честно! Говорю же, все придумала! Но как естественно все воспринимается, ведь правда? Но самое интересное вас всех ждет впереди. Вот смотрите, как все несправедливо в этой жизни. Мало того, что Щекин ей изменял, что пользовался ее деньгами и квартирой, так еще какой-то негодяй сбил ее на своей машине и скрылся с места преступления. И получается, что справедливости в жизни нет совсем. Ну абсолютно. Так вот. Я решила, что хотя бы в моей книге все будет по-другому. Чем хорошо быть писателем? Можно все придумать, сочинить, кого-то убить, а кого-то воскресить. Вот и я тоже воскресила Нину Цилевич!

— И как же? — хором спросили Гурьев и Лавджой.

— Очень просто. Я представила себе степень отчаяния женщины, которую использовали и предали, и поставила себя на ее место. Ведь теперь в родном поселке ее ничто не держало, она, разочаровавшись в своем муже, приняла решение бросить его и начать новую жизнь, и первое, на что она решилась, это…

— Развод, — подсказала Глафира. — Лиза, ты погоди со своими фантазиями, попробуй лучше эти пирожные. Ни за что не догадаешься, из чего сделан крем.

— После того, как она развелась, она продала свои квартиры и исчезла из города. Ей хотелось, чтобы Щекин чувствовал свою вину за все то, что с ней произошло (или произойдет), а потому попросила единственного верного ей человека, чтобы тот помог ей сымитировать ее смерть. Сделать это довольно просто, если есть связи в медицинских кругах и, само собой, деньги. Нашли труп, женский, отдаленно напоминающий Нину Цилевич, Шаронов его опознал, вот и все — по Татищеву поползли слухи о том, что труп Нины нашли на обочине дороги. Вот, послушайте, сцена опознания…

Лиза прокрутила несколько страниц на экране своего ноутбука и, не обращая внимания на то, что ее практически никто не слушает, прочла:

«— Вы уверены, что это ваша знакомая? Ведь прошло так много времени, труп много времени пролежал в земле…

— Я… Как бы это вам сказать… Я был с ней довольно близко знаком, а потому могу сказать, что тело ее мне знакомо до мельчайших деталей, до родинок, до изгибов… Надеюсь, что мои слова так и останутся здесь, в этом страшном месте, кабинете, комнате, не знаю, как это называется… У меня жена, дети…

— Да не беспокойтесь вы так, — усталым голосом проговорила эксперт. — Курить хотите?»

Вот видите, господа присяжные заседатели! — Лиза даже палец кверху подняла. — Я придумала такой ход, компрометирующий Шаронова, исключительно с целью придания достоверности сцене опознания трупа. Придумала, что якобы Шаронов состоял с Ниной в связи.

— Нине бы это не понравилось, — заметила Джейн.

— А я думаю, что понравилось бы, — ничуть не смутившись, проговорила Лиза. — Вы не знаете, что я придумала еще, чтобы образ Нины выглядел более полным и, главное, достойным ее харизмы! Кто помнит, какая у нее была цель до того, как она пожелала заиметь семью, выйти замуж за Щекина и родить ему детей?

— Лиза, я понимаю, что вам не дают покоя лавры Джейн, но нельзя ли отложить ваши литературные чтения хотя бы на завтра? — взмолился Лавджой, наливая своей невесте виски. — Посмотрите на Джейн, на ней ведь лица нет.

— А на ней и так нет лица! — вдруг воскликнула Лиза, поднялась и, к удивлению всех присутствующих, плеснула в лицо Джейн порцию остывшего чая.

Джейн вскрикнула, Глафира вскочила со своего места, а Гурьев зачем-то полез в карман (должно быть, за пистолетом, подумала Глаша).

Джейн не спешила отнимать руки от лица. Ее ладони словно прилипли к нежной белой коже.

— Ну, ну, Джейн, покажи всем свои веснушки! — потребовала Лиза.

Джейн отняла руки, и все увидели коричневые акварельные разводы на скулах и переносице ее узкого лица.

— Так на чем мы остановились? — хриплым голосом переспросила Лиза.

— Ты спросила, какая цель была у Нины до того, как она пожелала заиметь семью, — подсказал ей Гурьев.

Джейн достала носовой платок и вытерла лицо.

21

— Понимаете, — рассказывала позже Лиза, немного успокоившись. — Каждое действие, каждый поступок человека должен быть объяснен. То есть в нем должен быть заложен смысл. Особенно если речь идет о действии, носящем криминальный характер. В нашем случае все было непонятным, необъяснимым и, главное, лишенным всякого смысла и логики. Но ведь кто-то все это придумал! И этот «кто-то» очень хотел, чтобы мы поверили в то, что наша Джейн потеряла частично, заметьте, память, причем эту память ей выбивали в течение целого месяца, и она забыла лишь то, что ей удобно было забыть.

— Я ничего не понимаю, — сказал Лавджой. Джейн же достала сигарету и закурила. Глафира не спускала с нее глаз.

— Мы остановились на том, что у Нины Цилевич была мечта — жить в Англии, — сказала Лиза. — И какое-то время благодаря тем деньгам, которые она выручила от продажи своих квартир, она могла пожить в Кембридже, снимая комнату.

— Я ничего не понимаю, — повторил Лавджой. — О каком времени идет речь? Когда Нина жила в Кембридже?

— Да, вероятно, я опережаю события… Словом, после того как Нина застала своего мужа с любовницей и поняла, что Щекин никогда не любил ее, больше того, что они с Ириной Инфатьевой спят и видят, как Нина каким-то волшебным образом исчезает из их жизни, она решила на самом деле исчезнуть. Но не погибнуть, а инсценировать свою смерть. Для начала она просто развелась со Щекиным и продала все свое имущество. После этого она отправилась в Москву, а оттуда, получив обыкновенную туристическую визу, — в Англию. Тем временем ее сообщник и хороший, верный друг Шаронов расстарался и нашел труп неизвестной женщины, который и опознал как труп Нины Цилевич. Все, теперь Цилевич как бы не существовало. Но пока все это происходило, Нина тоже не сидела в Лондоне сложа руки. Она осваивала новую профессию — стала настоящим сквоттером [5]. И помогла ей в этом, сама того не подозревая, Джейн Чедвик, ее единственная подруга, которая настолько доверяла ей, что спокойно рассказывала о своих многочисленных домах и гостиницах. Больше того, она, ничего не подозревая, вводила ее в курс всего происходящего в своем большом недвижимом хозяйстве. Так, к примеру, Нина постепенно узнала, где и какой требуется ремонт, где и что надо прикупить из мебели или инвентаря, какую завезти рассаду или продукты. Понимая, что одной Джейн заниматься всем этим трудно, Нина предложила свои услуги, но ее предложение Джейн мягко отклонила — она по-прежнему не хотела быть никому обязанной. А может, до конца не доверяла Нине. В любом случае, плотно общаясь с Джейн, Нине было нетрудно составить себе представление о том, какие из домов, принадлежащих Джейн, заселены, а какие пустуют по разным причинам. Так случилось с домом в Кобэме. Дому требовался основательный ремонт дымохода и парового котла, поэтому там пока никто не жил. Еще Нина знала от самой Джейн, что этот дом никогда не сдавался, что Джейн прежде сама жила там, пока не переехала в дом Мэтью Чедвика в Лондоне. И Нине пришло в голову поселиться в этом доме под видом самой Джейн. Тем более что ее присутствие не вызывало бы у соседей лишних вопросов. Самым сложным было преобразиться внешне так, чтобы походить на Джейн. Но когда долго общаешься с человеком, нетрудно перенять какие-то его манеры, движения, не говоря уже о деталях внешности и подделке подписи, которая у Джейн оказалась довольно-таки простенькой. Так и случилось, что в один прекрасный день в Кобэме, в доме, принадлежащем семейству Чедвиков, поселилась никем не узнанная «Джейн» — на самом деле русская девушка Нина Цилевич. И именно в эту «Джейн», появившуюся в пансионе «Рыжая белка» под видом хозяйки буквально на несколько минут, и влюбился новый управляющий Даниэль Лавджой.

И кто знает, сколько бы продолжалось действие этого спектакля с подменой главной героини, если бы настоящей Джейн не позвонила Глэдис, ее няня, работавшая в «Рыжей белке» кухаркой, и не извинилась за то, что не поздравила ее вовремя с Рождеством. Что видела ее на кухне в пансионе, пошла в свою комнату за подарком, но, когда вновь появилась на кухне, Джейн уже не было. Джейн, заинтригованная услышанным, решила сама приехать в Кобэм и поговорить с няней. Она села в машину, приехала в Кобэм, вышла у ворот и вдруг увидела… саму себя, играющую в снежки с молодым управляющим «Рыжей белки». Если учесть, что она и прежде видела Лавджоя мельком и даже успела признаться себе в том, что он ей нравится, то получалось, что она настолько далеко ушла в своих фантазиях, что увидела себя играющей с Лавджоем в снежки! И где? В своем собственном доме, в Кобэме! На ней была ее любимая цветная вязаная жилетка, длинная желтая шерстяная юбка и даже белая маленькая шапочка, из-под которой выбивались ее собственные рыжие локоны… Кроме того, ей показалось, что в морозном воздухе разлит тонкий аромат лимонных корочек — так пахли ее любимые духи! Но она же не могла увидеть себя, значит, с ней что-то не в порядке. Словом, у Джейн закружилась голова и она упала…

Лиза сделала паузу и посмотрела на сидящую перед ней с опущенной головой «Джейн». Лавджой с каменным лицом смотрел на Лизу.

— Да, примерно так все и случилось… — наконец заговорила Нина. — И я бы, может, и дальше продолжала молчать, но я же вижу, что меня здесь все подозревают в убийстве. Но я не убивала Джейн! У нее на самом деле закружилась голова, когда она увидела как бы себя, играющую в снежки с Лавджоем!

— Так ты не Джейн? — Даниэль медленно повернул голову в ее сторону.

— Не крути так головой, а то и у тебя тоже закружится голова, — усмехнулась Нина.

— Что с ней случилось? — спросил потрясенный Лавджой.

— Она ударилась головой о лед, — ответила Нина. — Ты вернулся в дом, а я вышла за ворота. Я видела ее. Даже если бы я не увидела ее, то почувствовала бы. К тому же я видела ее машину. Словом, я подбежала к ней, но было уже поздно. Она была мертва. И я поняла, что надо действовать. Причем как можно быстрее. Мне надо было все хорошенько обдумать, прежде чем превратиться в настоящую Джейн Чедвик! Но как ты, Лиза, об этом узнала? Когда мы играли с Даниэлем в снежки, ты была в России и ничего не знала о существовании Нины Цилевич, не говоря уже о Джейн Чедвик!

— А я ничего и не знала! — пожала плечами Лиза. — Все твои тексты я выудила из твоего компьютера. У меня есть хорошие друзья-хакеры. А иначе как бы я могла прочесть все то, что ты писала, обращаясь к неизвестному читателю от первого лица? Кажется, ты пробовала написать повесть о своих похождениях, которую назвала «Найти Голубую комнату», которая была, конечно же, не повестью, а твоей попыткой объяснить каждый свой шаг. Но потом все это почему-то забросила и переключилась на сентиментальный роман самой Джейн, но название сохранила. И в Голубой комнате у тебя почему-то стали развиваться совершенно другие события… любовные…

— Джейн писала любовные романы, — с трудом произнесла Нина.

— Правильно! А свой вроде как автобиографический роман ты оставила лишь потому, что почувствовала себя вне опасности, ведь так?

— Ну да. Прошло полгода, и никто за все это время не заметил, что я — не настоящая Джейн.

— Но зачем тебе понадобилось лететь в Москву, к своему кузену? Зачем все это было?

— Вам не понять, — проговорила она с горечью.

— Почему же — не понять? Основной целью твоей жизни в последний год было убедить всех и вся, что ты — Джейн Чедвик. Для этого тебе нужны были свидетели. И не простые, а заслуживающие доверия. Такие, к примеру, как Даниэль Лавджой, который с самого начала познакомился с тобой не как с Ниной, а именно как с Джейн. Или как твой кузен, который, правда, тебя никогда в глаза не видел, — Юрий Александров, с которым Джейн вела переписку. И именно на него ты возлагала особенные надежды, тем более что вас с ним связывало наследственное дело. Ведь Джейн и Юрию, своим единственным наследникам, Мэтью Чедвик оставил дом в Петербурге. Но ты, Нина, допустила ошибку, настолько грубую, что удивительно, как это Юрий не сдал тебя сразу в милицию сразу после того, как ты появилась в Москве. А дело, господа, заключалось в том, что Джейн, настоящая Джейн, вела переписку с Юрием относительно наследства по одному skype-адресу, а Нина Цилевич, обращаясь к Юрию и не зная о том, что дело о наследстве уже закрыто, что дом выставлен на продажу, продолжала общаться с Юрием по старому адресу, который нашла в компьютере. Вот и получилось, что Нина приезжает по документам Джейн в Москву и, конечно же, не собирается встречаться там с Юрием. Она приезжает, не зная, что настоящая Джейн здесь уже была и встречалась с Юрием, с которым они договорились, что дом будет выставлен на продажу, а деньги они поделят. Вот и представьте себе удивление Юрия, когда по новому адресу, по которому он вел простую переписку с Джейн, приходит сообщение, что она собирается в Москву, чтобы разобраться с наследным домом. Спрашивается, чего разбираться, когда Джейн уже оформила дом на себя и выставила его на продажу, причем они оба принимали решение, во сколько миллионов им оценить этот дом. Конечно, со стороны может показаться, что Юрий поступил крайне неосмотрительно, позволив Джейн оформить дом на себя, но он пошел на это, зная Джейн как исключительно порядочного человека. Разве мог он предположить, что случится с Джейн? И что появится ее двойник?

Постепенно он догадывается, что ведет переписку не с настоящей Джейн, а с мошенницей, выдающей себя за Джейн. Ему приходит в голову, что неплохо бы выяснить, что это за личность, чтобы потом заработать на своей информации, на знании правды. Поэтому он и соглашается встретиться с ней. В надежде получить хоть что-то! Но встреча откладывается на целый месяц. И где была все это время женщина, выдающая себя за Джейн, он и понятия не имеет. А Нина между тем спокойно жила себе где-то в Подмосковье, я так думаю, и тянула время. Ей важно было появиться перед Юрием в таком виде для того, чтобы было, чем оправдать свое беспамятство. Мол, ты напомни мне, Юра, зачем я вообще приезжала в Москву. Что это за дом, который достался нам в наследство, и так далее. Словом, после того, как она сама себе разбила голову и помучила изнурительной диетой, у нее появилась возможность задавать Юрию бесчисленные вопросы, связанные с наследным домом. Она знала со слов Джейн, что ей по наследству достался дом в России и что она собирается туда поехать, чтобы встретиться с Юрием, но вот тот факт, что она туда поехала и все оформила, плюс даже еще и выставила его через риелторскую фирму на продажу, не знала. Джейн об этом умолчала.

— Но зачем ты поехала в Татищево? — спросила, изменившись в лице, Глафира, обращаясь к воскресшей Нине Цилевич.

— Разве не понятно? — всплеснула руками Лиза. — Ей нужны были свидетели, которые могли бы подтвердить, что по России странствует англичанка — Джейн Чедвик. Понятное дело, что она не могла рассчитывать на то, что встретит сыщиков и адвокатов в одном лице, словом, профессионалов. Она рассчитывала исключительно на милицию, на помощь органов. Что ее рано или поздно вернут в Москву, в «Националь», где она благополучно вернет себе свои документы и деньги. Но она оказалась у нас, Глаша, понимаешь? И с тех самых пор, как я увидела ее, я ни на минуту не переставала подозревать ее во всех смертных грехах. Когда еще мне доктор сказал, что у нее хорошая кровь и даже гемоглобин в норме, я забеспокоилась. Получалось, что тот, кто ее похитил или держал где-то, не изнасиловал ее, не ограбил, не причинил особого вреда. Для того чтобы рассеять все мои подозрения, я должна была встретиться с кем-то из этой семьи, кто мог бы мне рассказать хотя бы немного о настоящей Джейн. И тогда я, расставшись с тобой, Нина, в Москве и уже вернувшись в Саратов, вновь поехала в Москву и разыскала там мать Юрия, Эстер Фишер. От нее я узнала много интересного. Объяснив, что я пишу книгу о Фишерах, я докопалась сначала до тайны имени Сара.

Если помните, имя Джейн в системе skype — Sara-Jane1990. Я еще спросила, почему Сара, и тогдашняя Джейн ответила мне примерно так: «…моя мама сначала хотела назвать меня Сарой, но папа настоял на Джейн. Это семейная история». Так вот, никакой семейной истории тогдашняя Джейн не знала. А суть заключалась в том, что у Джейн была сестра-двойняшка, которая умерла через несколько дней после родов, и родители успели ее назвать Сарой. Ты, Нина, не могла знать об этом, а потому не смогла рассказать, почему Джейн выбрала (и всегда выбирала) имя, связанное с Сарой. Рассказала мне Эстер и об особняке, за который Джейн в случае продажи должна выплатить Юрию половину его стоимости. История же с Голубой комнатой, равно как и с серебряными танцовщицами работы Августа Хольмштрома, была выдумана тобой от первого до последнего слова. Сначала она появилась в переписке, и автором выдумки была Нина Цилевич, потом она была подхвачена Юрием. Он поддержал и развил эту фантазию в расчете на то, чтобы не спугнуть мнимую Джейн. Он даже сделал вид, что не заметил, что завещание, которое привезла с собой Нина, — фальшивое, и что не надо эксперта, чтобы это понять. (Хотя среди привезенных в Москву документов есть и настоящее завещание, но именно в фальшивом идет речь о серебряных статуэтках и гравюре.) К тому же, а я с ним разговаривала, он, понимая, что перед ним матерая мошенница, рассчитывал получить свои проценты от сделки с недвижимостью, в частности, от продажи дома в Питере. Тем более что настоящей Джейн, как он догадался, уже не было в живых. Словом, он тоже рисковал, но знал, за какие деньги. Получалось, что у него с мошенницей одни и те же планы.

— А зачем было вообще придумывать этих танцовщиц и эту Голубую комнату, если речь шла только об особняке? — спросила Глафира. — Как отвлекающий маневр?

— Ничего подобного. Джейн, вернее, Нине важно было привязать к себе Юрия обещаниями каких-то сокровищ, хотя на самом деле ей нужно было от Юрия совершенно другое.

Лавджой медленно, но верно напивался. Ему уже стало так тошно, что захотелось плакать. Он слушал сложные объяснения Лизы и никак не мог поверить, что сидящая напротив него девушка, которую он так любил, так боготворил, вовсе и не добрая и ласковая Джейн Чедвик, о которой он так много слышал от Глэдис, а совершенно чужая и посторонняя русская девушка, Нина Цилевич, которой в свое время так не повезло в жизни.

И тут вдруг он понял кое-что еще, что заставило его сердце биться сильнее. Глэдис! Единственный человек, который знал Джейн Чедвик с детства. Как вовремя она умерла от инфаркта! А что, если она не умерла, а ее убили? Отравили. Ведь есть же яды, действие которых по своим симптомам схоже с инфарктом!

— Извините, — перебил он Лизу, — назовите, пожалуйста, фамилию человека, с которым была дружна Нина Цилевич? — Задавая этот вопрос, Лавджой старался не смотреть на свою недавнюю невесту.

— Михаил Яковлевич Шаронов, — ответила Лиза. — Мне кажется, Лавджой, что я знаю, зачем вам понадобилось это уточнение. Ведь именно господин Шаронофф поселился в прошлом году в вашем пансионе, в «Рыжей белке». И в это же самое время скоропостижно скончалась няня Джейн — Глэдис.

— Неужели это он ее отравил? Но все это чего ради? Чтобы она — рано или поздно — не поняла, что это вовсе и не Джейн? Но, насколько мне известно, у Глэдис с возрастом возникли проблемы с глазами, и она и так бы не узнала в преобразившейся Цилевич чужую… Она была уверена, что это Джейн. Тем более это стало ясно, когда Джейн, вернее, Нина появилась там впервые, и Глэдис ничего не заметила. Потом, правда, Нина старалась бывать там именно тогда, когда Глэдис отсутствовала. Так кто ее отравил?

— Этот вопрос вам, Даниэль, лучше задать самой Цилевич, — пожала плечами Лиза.

— Я должна была быть уверена, что на свете не существует ни одного человека, который смог бы разоблачить меня, — внезапно оживилась Нина, и все увидели перед собой страстную, сильную натуру. — Глэдис была единственной, кто знал Джейн с детства.

— И вам не жалко ее было убивать? — спросила Глафира.

Лавджой закрыл лицо руками и замотал головой. Замычал, не в силах постичь разумом все то, что происходило на его глазах.

— Но все равно я не понимаю, — говорил он, — зачем все это надо было придумывать, эту поездку в Россию, в Москву, эту инсценировку с разбитой головой, ведь это же надо было ударить себя, причем не один раз, а потом скрываться где-то… И, повторяю, все ради чего? Ведь дом в Петербурге в случае, если бы он продался, все равно в денежном выражении принадлежал бы Джейн и Юрию. Я понимаю, что ты, не знаю, как тебя называть… Джейн или Нина… Но ты все равно рано или поздно узнала бы и адрес этого дома, и все-все, что имело к нему отношение, будь он продан. Зачем ты потащила с собой этого Юрия? Ты ведь не знала, что дом уже выставлен на продажу самой Джейн, и, интересно, как отреагировал на это Юрий? Ты и ему, видно, сказала, что забыла это! Как удобно ничего не помнить!!!

— Вопрос задан очень правильно, — согласилась с ним Лиза. — Ведь если Нина приехала в Петербург не за деньгами от продажи дома, то за чем-то, что стоит гораздо больше. Но за чем??? И что может стоить так дорого?

Нина Цилевич, нервным движением поправив волосы, покачала головой и усмехнулась.

— Для того, чтобы понять мотив поступков госпожи Цилевич, надо внимательно изучить содержимое ее интернетовских закладок, — тихо проговорила Лиза, и Нина резко обернулась, чтобы взглянуть на нее.

— Конечно, молодая женщина много чем увлекается, и я бы окончательно запуталась в интересах госпожи Цилевич, если бы не наткнулась на знакомую фамилию. А пока что предлагаю вашему вниманию некоторые вырезки из старых газет. Вот, к примеру, газета «Новое Время». Июль 1909 г. Заголовок ИЗЪ-ПОДЪ МОСКВЫ.

«Оригинальное лечение»

«Ремонтный рабочий ряз. — уральской жел. дор. кр. Егор Гудков, страдающий ревматизмом, слышал, что от болезни хорошо помогает электричество. Недолго думая, Гудков применил дешевый способ лечения.

14 июня, днем, рабочий добыл проволоку, согнул конец ее и перекинул через провод правительственного телеграфа на 59-й версте от Москвы в 6 верстах от ст. Барыбино.

К другому концу проволоки он прикрепил железный болт. Сеансы начались. Гудков хватался за болт и «лечился» электричеством.

Обрадованный Гудков поспешил поделиться своим открытием с товарищами. Придя в рабочую казарму, он обратился к товарищам со словами:

«Братцы, у кого что болит, — пойдемте, вылечу, я нашел средство от ломоты».

Рабочие с недоумением взглянули на него, но все-таки пошли посмотреть вновь изобретенное «средство» от болезни. Гудков научил одного из рабочих, Рязанцева, взяться за болт, но тут Рязанцева отбросило со страшной силой в сторону. Другие рабочие последовали примеру Рязанцева.

Пока рабочие лечились электричеством, телеграф бездействовал на протяжении 49 верст. Телеграфисты забили тревогу. Со станции Кашира выслали на дрезине для выяснения причины порчи телеграфа надсмотрщиков телеграфа, которые усмотрели перекинутую через провод проволоку. Пошли искать виновника.

Гудков чистосердечно сознался. «Надоело болеть, я хотел полечиться», — заявил он при допросе.

Жандармская полиция составила протокол, привлекая изобретателя «нового способа лечения» к ответственности за порчу телеграфа».

Или вот:

«Падение с автомобиля»

«16 июня на Театральной площади вечером мчался полным ходом автомобиль. Лишь только автомобиль повернул к гостинице «Метрополь», у него открылась боковая дверца, через которую вывалился на мостовую ехавший в автомобиле пот. поч. гражд. И. М. Моргунов. При падении на мостовую он получил большую рассеченную рану на лбу и сотрясение мозга. Пострадавший отвезен в Яузскую больницу».

Но меня привлекла вот эта заметка, обратите внимание:

«25 июня. Г-н Фишер выкупил квартиру в г. Павловске, принадлежавшую ранее одному старому антиквару Д. Г-н Д. скончался от сердечной болезни и все свое имущество завещал государству. Из списка принадлежащих ему ценностей исчез рисунок Рафаэля. Говорят, что этим рисунком г-н Фишер закрыл дыру на стене. Но, может быть, это только слухи».

— Сука, — прошипела Нина Цилевич, вскочила со своего места, но была силой удержана на стуле Дмитрием Гурьевым. Лицо ее пошло розовыми пятнами, на лбу выступила испарина.

— Адрес квартиры, которую выкупил Джеймс Фишер, вот за чем приезжала, точнее, прилетала в Россию Нина Цилевич! — со вздохом произнесла Лиза. — И Юрий, которого она зацепила выдуманными статуэтками работы мастера фирмы Фаберже, так до последней минуты ни о чем и не догадывался! Чтобы не тратиться на дорогую гостиницу в центре Питера, он, как нормальный человек, сам предложил «Джейн» остановиться в пригороде Петербурга, в Павловске, в скромной квартире деда, даже и не подозревая, что рисунок за запыленным стеклом, на который никто из членов семейства Фишеров никогда не обращал внимания и который висел много лет в большой кухне прямо напротив двери, является рисунком самого Рафаэля, причем не простым рисунком, а эскизом к знаменитой фреске «Парнас», изображающей Аполлона, играющего на виоле. Человеку непосвященному это ни о чем не говорит. Но даже для простых смертных для сравнения приведу лишь такой факт. Вернее, зачитаю: «Аукционный дом Christie’s подвел итоги прошедших 8 декабря 2009 года в Лондоне торгов «Старые Мастера и живопись XIX века». Суммарная выручка аукциона составила 68 миллионов 380 тысяч фунтов стерлингов (более 112 миллионов долларов США). Топ-лотом аукциона стал рисунок Рафаэля «Голова музы», являющийся подготовительным наброском к его знаменитой фреске «Парнас», украшающей Станца делла Сеньятура в Ватикане. Лот ушел с молотка за 29 миллионов 161 тысячу фунтов стерлингов (почти 48 миллионов долларов США), превысив свой первоначальный эстимейт (12–16 миллионов фунтов) и установив мировой ценовой рекорд на рисунки «старых мастеров». Нина!

Нина подняла голову:

— Да, я бы сама ни за что не догадалась об этом рисунке, если бы не Джейн. Она сама рассказала мне об этом. Сказала, что раз «Голова музы» ушла за такие деньги, то, стало быть, и другой подобный рисунок, тем более изображающий центральную фигуру фрески, Аполлона, стоит не меньше. Она, поделившись со мной своими мыслями и планами, нарушила все правила, по которым ее учил жить дядя Мэтью. Зато со мной она была честна, искренна и естественна. Мы вместе планировали с ней это путешествие в Петербург. Она была так богата, что и сама не знала, что ей с этим богатством делать. Возможно, она когда-нибудь сама предложила бы мне пожить в одном из ее домов. Но не предложила же! Потому я и поселилась в Кобэме. Вы поймите, моя жизнь мгновенно преобразилась, я зажила новыми чувствами, я почувствовала себя другой — более богатой и уверенной в себе! Конечно, я понимала, что рано или поздно эта сказка кончится, но я не боялась разоблачения хотя бы потому, что разоблачить меня могла только Джейн. Кто бы мог предположить, что она вместо того, чтобы разоблачить меня, почувствует дурноту, увидев меня, загримированную под нее, подумает, что она сошла с ума, раз видит себя, и потеряет сознание, ударится головой о лед… и умрет?! Я не хотела ее смерти. Я хотела удивить ее, потрясти, хотела предложить ей пожить вместе, предложить ей мою помощь, наконец! Но она умерла, и все мои планы пришлось корректировать и подключать к ним Шаронова. Вы не представляете себе, как долго я обдумывала свои дальнейшие шаги. Я была совершенно одна. Без Джейн. И меня в любой момент могли разоблачить и лишить всего. Поэтому я и придумала это путешествие в Россию, чтобы запастись необходимым количеством свидетелей, начиная с проводницы или соседки по купе и заканчивая администратором в «Национале», которые подтвердили бы, что я — Джейн Чедвик. Все, чем я владела в этой жизни, — это безукоризненный английский язык, и он должен был сослужить мне хорошую службу по превращению в английскую миллионершу. Поверьте мне, Джейн не блистала особым умом, она была обыкновенной, правда, очень осторожной девушкой. И ей просто повезло, что у нее был такой дядя. А вот у меня дяди вообще не было, во всяком случае, я никогда не слышала о своих родственниках. И наследства мне было ждать неоткуда. Все, что можно было, я уже получила от своего отца. Но и он ушел, оставил меня. Щекин меня предал. После смерти Джейн, которую мне просто необходимо было скрыть, у меня оставался один преданный мне человек — это Михаил Яковлевич Шаронов. И он на самом деле помог мне избавиться от Глэдис. Я говорю об этом сейчас так открыто потому, что его тоже нет больше в живых. Человек, который из-за больших денег пошел на преступление, не смог совладать с охватившим его раскаянием. И сердце его не выдержало.

— Про Шаронова нам все известно. Он умер от сердечного приступа спустя месяц после того, как отравил Глэдис. Скажите нам лучше, где рисунок? — жестко спросила Лиза.

— Да-да, я понимаю…

— Так где он?

— Я подумала, что лучшее место для него — все та же стена там, в Павловске. Я даже не прикоснулась к нему. Скажите лучше, зачем вы все сюда пришли? Чтобы посмеяться надо мной? — По ее тону нетрудно было догадаться, что она близка к истерике.

— Мало того, что вы, Нина, присвоили себе недвижимость Джейн, вы присвоили себе ее жизнь! А заодно и ее рукописи! Несмотря на то, что вы пытались сами написать свой роман, свою версию происшедшего, вы тем не менее издали первый из ее, Джейн, любовных романов, даже глазом не моргнув! На вашей совести три жизни: Джейн, Глэдис и Шаронова, и вы хотите, чтобы после этого вас оставили в покое и позволили вам дождаться следующего аукциона, чтобы вы продали Рафаэля?

Глафира смотрела на нее, на Лизу, яростно жестикулирующую, взвинченнуюы об до предела, возмущенную, и понимала, что все то, что накопилось у нее за последние полгода, которые она занималась делом Джейн Чедвик, упорно, не отвлекаясь на другие дела, сейчас выплескивалось на голову самой настоящей преступницы, которая, в свою очередь, совершенно не испытывала чувства вины ни перед кем. Выражение лица Цилевич можно было охарактеризовать как жалость к себе. Чувствовалось, что она видит себя в этой ситуации исключительно как жертву обстоятельств.

Невидимой тенью Лиза проследовала по тайным тропам Цилевич, пытаясь разобраться в мотивах каждого из ее поступков и преступлений, встречалась со всеми теми людьми, которые оставались в живых после столкновения с ней, и вот теперь, когда она, заявившись в этот дом, так сказать, в конечный пункт этой истории, чтобы схватить Нину за руку и объявить ее настоящей убийцей, собиралась сдать ее полиции, что-то останавливало ее от этого шага. Что? Выражение полной растерянности на лице ее жениха, ничего не подозревающего и еще недавно романтично настроенного Даниэля Лавджоя? Или?..

— Куда вы спрятали тело Джейн? — неожиданно спросил Гурьев, верный спутник Лизы во всех ее поездках, связанных с этим делом.

— Да, кстати? — оживилась Глафира.

Лавджой встал и подошел к окну. Нина, внезапно ужаснувшись тому, что самое главное обретение ее, любовь, мужчина, без которого она уже не могла дышать и который принадлежал только ей, а не призраку Джейн, может прямо сейчас исчезнуть из ее жизни, сорвалась со своего места и, подойдя к нему сзади, обняла его, крепко прижалась губами к его затылку. Все видели, что она держит его мертвой хваткой.

— Он мой, — прошептала она, глядя в окно на поливающий сад дождь, и ей показалось, что с того места, где буйно росли поздние ромашки, поднялась Джейн, отряхнулась и, помахав ей рукой, проворно направилась к дому. — Только мой. И ничей больше.

Примечания

1

1 — Мима, где Аллен?

2

2 — Не знаю. Его нет уже три дня.

3

3 — Он в Париже?

4

4 — Не знаю. Служанка сказала, что он взял ноты, пижаму и уехал в такси.

5

5 — См. Сквотирование, или сквоттинг (англ. Squatting) — акт самовольного заселения покинутого или незанятого места или здания лицами (сквоттерами), не являющимися его юридическими собственниками или арендаторами, а также не имеющими иных разрешений на его использование.

Content

Анна Данилова
Шестой грех. Меня зовут Джейн
(сборник)

Шестой грех

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Меня зовут Джейн

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания