Сто процентов закона

СТО ПРОЦЕНТОВ ЗАКОНА

«…Воля, если она государственная, должна быть выражена как закон, установленный властью; иначе слово «воля» пустое сотрясение воздуха пустым звуком»

(В. И. Ленин, т. 32, стр. 340).

Все мы, разумеется, уважаем закон. И те, кто полагает, будто никогда с ним не сталкивались (вообще-то мы с законом сталкиваемся всегда: когда приходим в магазин, посещаем театр, оформляемся на работу и т. д.), и, конечно, те, кто непосредственно служит по «департаменту Фемиды».

Однако слова, мнения, даже совершенно твердые убеждения не всегда сходятся с объективной реальностью. Кажется нам одно, а на деле выходит другое. Это объясняется тем, что закон, сколь простое, ясное, столь же и многогранное, часто неожиданное, необыкновенно сложное произведение социальных, административных, нравственных сил. Он одновременно добр и суров, очевиден и недоступен, древен и молод, содержит точно пронумерованное количество статей и все же неисчерпаем. Он, рожденный многообразием и сложностью жизни общества, сам как бы конструирует то далеко не гладкое русло, по которому течет поток жизни.

Словом, закон — чрезвычайно сложное явление. Вот поэтому, когда мы убежденно говорим, что уважаем закон, мы иногда лишь думаем, что уважаем. Это не упрек, а констатация факта.

Недавно я получил письмо от человека, который был взволнован трагической гибелью брата, обижен «либерализмом» правосудия и писал явно в запальчивости.

«Убит активист, член партии, студент (заочник) 4-го курса сельхозинститута, начальник штаба дружины колхоза им. Кирова. Кем убит? Пьяницей и хулиганом. В принятом на сходе граждан станицы Новоминской решении записано: судебное разбирательство провести в станице открыто при стечении многого количества людей немедленно и предать убийцу высшей мере наказания. А что вышло? Никакого показательного судебного процесса над Козелковым (Козелков — обвиняемый. — Ю. Ф.) в станице не провели. Дело затянулось на 7 месяцев. Потом выездная сессия краевого суда, верно, была у нас. Но она определила 12 лет. Граждане возмущались — они же требовали высшей меры. Но в приговоре прямо было записано, что решение схода граждан суд отвергает, как неправомочное. Вот вам образчик игнорирования требования народа по усилению борьбы с преступностью. Сходы граждан и их решения должны не отвергаться, а служить основой для судебного приговора — ведь это мнение народа, его воля. Мы идем к коммунизму, в этих условиях решительная борьба со всем, что мешает этому движению, должна быть действительно на высоте, без слюнтяйства и выискивания каких-то смягчающих вину обстоятельств. Такого попрания воли народа я еще не встречал».

Письмо это большое, резкое до непристойности и процитировано оно здесь с большими сокращениями. Надо, безусловно, надо сделать скидку на состояние автора, поэтому фамилия его тут не названа, и упрекать его лично за написанное незачем. Меня покоробил сам тон письма, явно неуважительный и к суду, и к приговору. Можно не соглашаться с приговором, оспаривать его, но нельзя его не уважать, потому что это — приговор суда.

Но вернемся к письму. Сход, очевидно, честно и искренне вынес свое решение. Столь же искренне автор письма делает вывод: сход — это же народ, его воля, а в нашем государстве воля народа…

Позвольте, возникает вопрос: а зачем же, собственно, тогда суд? И кодексы, в коих записано, кого судить и как судить? И право на защиту? По логике приведенного письма — все это лишнее, коль скоро есть решение сельского схода. Но где же тогда уважение к закону и его установлениям?

Писатель М. Ланской написал, а журнал «Октябрь» напечатал повесть «Происшествие» (№ 8 за 1966 год). Коллизия там такова. В деревню возвратился некто Чубасов — он отбывал срок наказания за пособничество фашистам, за то, что выдавал партизан и сам расправлялся с советскими людьми. Теперь он снова в родном селе. Однажды в милицию позвонили: «Приезжайте, уберите падаль», — предателя убили бывшие партизаны. Началось следствие, однако ничего установить не удалось, ибо люди не хотели выдавать виновных.

Потом приехал из области следователь Колесников. Приехал с твердым намерением осуществить волю закона, предать суду тех, кто нарушил его веления и запреты. Он здесь сталкивается с разными людьми, плохими и хорошими, вникает во все обстоятельства драмы (пересказывать все — не моя задача, ибо я пишу не рецензию на повесть) и… «входит в положение» что ли. Во всяком случае, от его намерения (и долга!) покарать серьезное преступление — самосуд — не остается и следа. И не по тем соображениям, что он убедился в невиновности подозреваемых, или, допустим, пришел к выводу о несправедливости закона, — нет, он просто «потерял желание (!)» выполнять свой долг. «Одним негодяем стало меньше на земле, стоит ли из-за него (?) конфликтовать с честными, работящими людьми?», — так рассуждает в конце повести ее главный положительный герой.

Можно допустить, понять и, наконец, как-то оправдать право автора на создание острых коллизий, его желание бичевать столь гнусные пороки, как предательство, и наоборот — наиболее выпукло показать чувства честных людей, столкнувшихся с прислужником фашистов. Но если служитель закона (в данном случае следователь Колесников), зная, что свершилось преступление — самосуд, пренебрегает своим долгом, велением закона, которому он служит, это уже коллизия иного рода, нежели литературная. Во всяком случае, автор повести устами своего героя (следователя) говорит, что можно и не уважать закон… Но это все же литератор…

Не так давно начальник Самаркандского областного УВД, комиссар милиции заявил корреспонденту местной газеты «Ленинский путь» следующее: «Все четверо задержанных за убийство шофера такси и ограбление сберкассы сознались в совершенных преступлениях». Это заявление было напечатано перед корреспонденцией, в которой автор изложил трагическое происшествие. Сделав это, автор пишет: «Вскоре они услышат слова прокурора: «Вам предъявляется обвинение…» Далее: «Суд вынесет приговор четырем восемнадцатилетним преступникам». Еще дальше: «Вот люди, которые раскрыли это преступление…», и перечисляются фамилии.

Сотрудники и руководители органов внутренних дел Самаркандской области, очевидно, действовали решительно и со знанием дела, в интересах правосудия, ради блага людей. Так, как велит закон. Однако до приговора суда газете «Ленинский путь» не следовало прибегать в указанной корреспонденции к столь категорическим утверждениям. Ведь закон четко гласит: никто не может быть признан виновным в совершении преступления иначе как по приговору суда.

Ни брата убитого хулиганами, ни автора повести, ни редактора местной газеты я не хочу, да и не рискну обвинить в сознательном непочтении к закону. Это было бы большой неправдой. Но ведь истиной является и то, что они, тем не менее, в запальчивости, творческой увлеченности или в сообщении об успешной операции работников милиции все же забыли об элементарном уважении к закону. Глубокого, даже не побоюсь сказать, святого к нему уважения.

Честный человек, как известно, видя чужую вещь, не задумывается о статьях уголовного кодекса и не на основе их анализа приходит к выводу — не брать. Нет. У честного человека где-то в подсознании срабатывает «нравственно-автоматическое устройство», и он без всяких колебаний проходит мимо чужого. Вот такое бы «устройство» для всех случаев жизни, когда человек сталкивается с законом! Увы, этого пока нет, хотя к этому мы стремимся.

В трех приведенных случаях я постарался показать, как три субъекта: просто гражданин, литератор и автор опубликованной корреспонденции, скажем мягко, недостаточно почтительно отнеслись к духу и букве закона. В последующих заметках мне бы хотелось не то, чтобы вскрыть причины этого явления — это тема специального исследования, — а просто «пофилософствовать» вокруг этого ясного и все же сложного вопроса: об истинном уважении к закону.

ДЕТЕКТИВ И ПЕДАНТ

Вадим Викторович Анищенко, следователь по особо важным делам Министерства внутренних дел СССР, все упрощает. Он не желает быть романтиком, хотя работает в области весьма романтической. Слушаю его: он представляется скорее педантом. Великие литературные детективы не вызывают у него восторгов.

— Это писатели, — говорит мне человек средних лет в синем костюме и все время собирает на лбу множество мелких морщинок, — сочинили про сверхинтуицию. А ведь и Шерлок Холмс или сименоновский комиссар Мэгре действовали очень просто: они счастливо избегали возможности стать рабами очевидности, искушения пойти по заманчивому следу, коль след туда безоговорочно не ведет. Но тут не дедуктивный метод виноват — так закон требует. И всякие инструкции и директивы почитали, если, конечно, таковые издавались. Просто ни сыщики, ни авторы об этом не догадывались.

— Любопытные рассуждения, — деликатно усмехнулся я, давая понять, что пропустил мимо ушей эту кокетливую сентенцию.

— Я серьезно, — тронул меня за рукав Анищенко, — если милиционер, сыщик, следователь, прокурор, судья будут выполнять каждую буквочку закона, самый хитроумный преступник у него в руках. Не улыбайтесь, это не так просто — выполнять закон. Закон требует: если есть хоть малейшее сомнение — пусть факты снимут его, иначе дальше идти нельзя. А знаете: остановиться не просто бывает. Закон говорит нам: пока вина человека не доказана в суде — нельзя считать его виновным. Думаете, легко это принять? Ой ли! Когда окунешься в дело, все становится куда сложнее. В этом я не раз убеждался… Да вот хоть случай в…

Группа инженеров из поселка Иваньково близ Талдома Московской области отправилась по грибы. Весело и беспечно «физики» отыскивали вполне лирические подосиновики, маслята, сыроежки. И вдруг веселую разноголосицу прорезало испуганное «ой!». Один из компании с совершенно бледным лицом, заикаясь, показывал в сторону густых зарослей:

— Там… там… человек…

Вскоре милиционеры уже фотографировали труп пожилого человека. Документов при нем не было. Нашли только билет, который свидетельствовал, что человек, очевидно, приехал из Москвы в Дмитров. Человека, как показал осмотр, убили холодным оружием, причем рана была характерной — по форме напоминала старославянскую ижицу (Ѵ).

Затем выяснилось, что в Москве разыскивают гражданина Д. И. Бражникова, который пропал с неделю назад — поехал за город и словно в воду канул. Не успело начаться следствие, как в «грибном» месте, метрах в 400, обнаружили еще один труп, на сей раз молодой девушки. Смерть ее наступила от удара в сонную артерию тем же оружием. Установили, что девушка приехала из Куйбышева поступать в институт, сдала документы и решила провести несколько дней у родственников. Поездка туда была последней.

Будь здесь следователь из детективной повести, все оказалось бы очень просто: он бы, очевидно, нашел близ убитых какую-нибудь старую подметку, определил бы по ней цвет глаз убийцы, его родословную, дня через три арестовали преступников и мы читали бы захватывающий рассказ о дедуктивном методе мышления. Но чудесной подметки не было. А искать преступников предстояло не литературным героям, а работникам милиции. И, вполне естественно, оперативная группа из областного управления внутренних дел начала проверять людей, на которых так или иначе могло пасть подозрение.

В поселке Иваньково жил и работал некто Першаков. Он был глухонемым с детства, слыл между тем веселым человеком, ни в чем предосудительном до того не был замешан, а теперь кто-то сообщил в милицию, будто Першаков временами куда-то ездит с мастером завода Павлом Зарубиным на его «Победе». Как будто бы они выезжали и в «тот» день. Потом поступило еще одно сообщение: как только нашли трупы, Першаков сразу же уволился с завода, а Зарубин взялся отвезти его на новое место жительства.

Это был, если и не след, то ниточка, по которой можно куда-то выйти. Заинтересовались Першаковым. Никаких серьезных улик пока не было. Только неуверенные и довольно неточные показания. Уверенность окрепла, когда двое знакомых Першакова, тоже глухонемые, подтвердили, что он все время чего-то боялся. Чего? Они не знали. Но вот прибавляются показания человека, который в роковой день очутился на станции Дмитров. Он рассказал следующее:

— Я ехал из Рогачевского дома инвалидов в Иваньково, на станции Дмитров сошел с поезда. Однако опоздал к автобусу. Смотрю, стоит «Победа», а в ней на заднем сиденье девушка и старик. Я спросил, не по пути ли? Оказалось, по пути. Но тут подошел шофер. Девушка и спрашивает: «Товарищ Зарубин, что же не едем?» А он отвечает: «Подождем». А тут грузовик идет в моем направлении. Я и сел в него…

«Товарищ Зарубин». «Станция Дмитров». «Старик и девушка». «Победа». Все сходится!

Зарубин оказался «крепким орешком» — он начисто отрицал малейшую причастность к убийству. Напротив, Першаков сознался очень быстро. Немного нервничал, побуянил, а потом через переводчицу заявил: «Убили мы». Круг замкнулся.

Прокурор утвердил обвинительное заключение, суд рассмотрел дело и вынес приговор. Правда, Верховный Суд СССР отменил приговор: не все было достаточно обоснованно. И тогда следствие поручили Вадиму Викторовичу.

Анищенко листал документы, протоколы допросов, показания свидетелей. Все было в порядке. Все звенья цепочки сцеплены: вещественные доказательства — кухонный нож, изъятый у Зарубина, показания свидетелей, признание Першакова. Следователь видел свою задачу, пожалуй, лишь в том, чтобы более квалифицированно изложить цепь доказательств. Так сказать, обосновать версию.

В юридическом словаре сказано, что «версия — одно из возможных объяснений события преступления и отдельных его обстоятельств, составляющих предмет доказывания по уголовному делу». Но, кроме того, версия имеет коварное свойство брать человека в плен, опутывать его силой так называемой очевидности. А усомниться в очевидности бывает не легко. «Ясно, как божий день» — худший из аргументов при расследовании преступления. Уж коль скоро мы упомянули Шерлока Холмса, вспомните начала почти всех рассказов: Скотленд-Ярду все ясно, а великий сыщик лишь усмехается, мол, «поживем — увидим».

Вадим Викторович был убежден материалами дела в вине Зарубина и Першакова. Но, как отметил Верховный Суд, не все было сцеплено до конца. И Анищенко попытался еще раз, более прочно и аргументированно, обосновать каждый, даже самый бесспорный аргумент. Но ведь обосновать какое-то положение — это значит посмотреть на него и критическим взглядом. И следователь постарался не придерживаться никакой версии, отбросить все, что не является бесспорным фактом, всего-навсего выполнить требование закона.

Вот показания пассажира в Дмитрове. Он садился в «Победу», слышал слова «товарищ Зарубин», видел в машине девушку и старика. Он утверждает: это было 13 июля в 21 час. Очень хорошо. Но в деле есть еще одно показание. Вечером того же 13 июля жительница поселка Иваньково якобы видела Зарубина в его гараже. Это показание было «лишним». Оно путалось в ногах у версии, такой стройной и убедительной. И это показание просто отбросили — мало ли что кто скажет. Оно же, показание, ничего вроде не опровергало, ни на кого другого не указывало. Просто существовало в деле и все. И Анищенко решил его отбросить. Только обязательно обосновать — почему можно отбросить.

Вызвал следователь женщину. Спросил, когда видела она Зарубина в его гараже. «После кино — часов в десять». «А может раньше?» — «Нет, нет, только стемнело, фонари зажгли». «Вы утверждаете, что видели Зарубина после кино, когда стемнело и фонари только что зажгли. И было это 13 июля. Так?» «Так». «Точно ли 13-го?». «Не знаю, может и не 13-го, в тот день в Москву собирался Зарубин, я хотела с ним поехать, а он назавтра беременную жену парторга повез в санаторий — в Архангельское».

Это уже показание, хотя и путаное, но от которого не отмахнешься. Свидетель говорит, что в 21 час приехал в Дмитров и видел на вокзале Зарубина — поезд действительно пришел в 21 час. Женщина видела Зарубина в его гараже после кино. Тщательные исследования. Вот показания парторга, справки из санатория о приеме беременной женщины. Да, 13-го Зарубин, как только стемнело и включили освещение, был в своем гараже. Новые поиски и расчеты. В кино дают точную справку о времени окончания сеанса — 21 час 42 минуты. Затем прослеживается маршрут девушки из кино до гаража Зарубина. Институт им. Штернберга называет время, когда стемнело 13 июля, а местная электростанция на основании журнальной записи подтверждает, что фонари включили в 21 час 50 минут.

Итак, Зарубин и Першаков встретили свои предполагаемые жертвы в Дмитрове в 21 час, отвезли за 40 километров, убили и вернулись в Иваньково. Ставится следственный эксперимент. Шофер знакомится с маршрутом, а потом повторяет гипотетический путь «убийц» на полном газу — 85—90 километров в час. На то, чтобы убить и ограбить двоих, оттащить одного за 400 метров, замаскировать трупы, остается 10 минут. Теоретически — возможно. Практически — сомнительно.

Нет, вы посмотрите, как работает Анищенко! Ни глубокомысленных рассуждений, ни дедукции, ни индукции, ни сверхпроницательности и оторванных пуговиц. Листает материалы дела и каждый фактик, каждое слово проверяет: кто сказал, чем подтверждается, откуда известно. Не больше, чем в учебнике криминалистики записано.

Следующие показания. Першаков после нахождения трупов уволился с завода, а Зарубин провожал его. Это видела свидетельница обвинения. «Заметал следы, — говорят работники милиции, — хотел создать видимость алиби». «Я был в Калязине в тот день, — утверждает Зарубин, — там на вокзале встречал свою ленинградскую знакомую. Не мог я провожать Першакова».

Командировка в Ленинград. Анищенко находит калязинскую гостью. Та уже забыла точную дату поездки к родным, но помнит, что отправилась сразу после ночной смены и брала день за свой счет. Табель помогает установить точную дату, расписание поездов — точные часы ее прибытия в Калязин. Нет, в тот день Зарубин никак не мог очутиться в Иванькове и помогать Першакову «заметать следы». Так рассыпалось показание, которое положило начало версии.

Снова возвращается следователь к роковому дню. Показания пассажира весьма существенны. Он все видел и слышал. Его слова зафиксированы в протоколе. Новый допрос:

— Вы видели в машине старика и девушку, которых потом нашли мертвыми? В чем был одет старик?

— В легком пальто и кепке.

А родные бесспорно свидетельствуют, что покойный носил только шляпу.

— В каком платье была девушка? Какого цвета машина?

Ответы не сходятся.

— Вы четко слышали слова «товарищ Зарубин?»

— Вроде бы.

«Вроде бы!» А ведь это чуть не основная улика.

«Разговаривать» с глухонемым трудно. Да, он «признался» тогда. А теперь после второго допроса все отрицает. Эксперт-психиатр дает заключение: «Першаков довольно легко поддается внушению». Несчастный человек, сбитый с толку излишне напористым следователем, который искал не истину, а подтверждение своей версии, он очень легко оговорил себя, а заодно и Зарубина.

Итак, была уверенность в вине Зарубина и Першакова. Оставалось лишь убедиться в этом. Потом появились сомнения — нужно было их рассеять. Наконец, возникла уверенность в невиновности обвиняемых (как потом выяснилось, убийство мужчины и молодой девушки совершил человек, уже приговоренный к расстрелу за другие преступления).

Путь к истине сложный. Но на всех его извилинах и поворотах, кроме всего прочего, присутствовало одно — глубокое уважение к закону служителя правосудия. Истина, и только она, интересовала следователя. Для него не было мелочей, ибо их не может быть в работе юриста. Самое незначительное с виду обстоятельство, незаметный фактик, может сыграть роковую роль, когда человек обвиняется в преступлении. И Анищенко не оставил без внимания ни один. Убрал все лишнее, и обнаружилась истина…

— Ну что ж, — сказал я, когда мы закончили разговор об этой истории, — значит, педантизм вы считаете положительным качеством для следователя. Вы в чем-то меня убедили.

— Индийский мудрец учит: «Неистинное представляется истинным, а истинное — неистинным — таково многообразие бытия. Будьте же разумны!» — Быть разумным, непредвзято смотреть на улики, на людей, рассеивать мало-мальское сомнение — вот весь секрет детектива. Одно лишь должно непоколебимо быть в его сознании — закон. — Вадим Викторович собрал лоб в морщинки и распустил их: «Все очень просто, как видите».

Если бы я недостаточно хорошо познакомился со следователем, я бы уловил в его словах некую профессиональную рисовку. Этого, убежден, нет. Тем более, что говорили мы уже не о делах, проведенных Анищенко, а о работе милиции вообще. О том, в частности, почему иногда к тем, кто нас бережет, не всегда мы относимся с уважением и почтительностью.

— У меня позиции железные, — продолжает свою мысль Вадим Викторович, — любому служителю правосудия нужно одно — уважать закон, педантично следовать его буквочкам, никуда ни при каких обстоятельствах не сворачивать — и авторитет, и уважение тогда обеспечены. Потому что не уважать закон нельзя. Впрочем, — добавил Анищенко, — я повторяюсь. И потом похоже, что начинаю поучать…

Мне бы тоже не хотелось никого поучать, как было сказано вначале, но вести разговор лишь вокруг фактов и наблюдений. А эти наблюдения наводят на мысль о некой закономерности, которая кажется незначительной, однако, коль она, закономерность, заслуживает внимания.

Не раз приходилось мне знакомиться с историями раскрытия сложнейших преступлений, когда следователи решали уравнения со многими неизвестными, эксперты использовали новейшие достижения науки, оперативные работники вступали в смертельные схватки, судьи поражали мудростью своих решений, адвокаты блистали в защите. Эти истории были не только интересны, но общественно значимы, ибо при этом проявлялись высокое сознание долга советских юристов, их великая ответственность за судьбы людей.

И я замечал: когда ведутся такие дела, каждая буквочка закона соблюдается свято, любая процессуальная небрежность замечается и пресекается. И это обстоятельство способствует тому, что истина отыскивается, с невиновного спадают обвинения, хитроумного преступника настигает кара. Словом, справедливость торжествует, ибо все служители правосудия заинтересованы в ней.

Но вот следствие или суд сталкивается с делом несложным, малозначительным, «проходящим». Здесь иногда юридическая и процессуальная бдительность притупляется. Кое-какими деталями пренебрегают, о некоторых процессуальных нормах забывают или просто-напросто от них отмахиваются — мелочи, мол. Но в правосудии мелочей не бывает. Уж если правовая норма существует, она должна быть свята; если закон предписал именно такой порядок начала дела, прекращения его, вызова и допроса свидетелей, представления такой-то бумаги, записи по этой, а не по иной форме, — будьте добры, сделайте все точно, никуда не отступая. Процессуальные нормы, ритуал правосудия должны соблюдаться неукоснительно. И это не игра, не формалистика — это профилактика ошибок, гарантия установления истины, обеспечение прав граждан.

В августе 1967 года в магазине Ильинского сельпо Кинешемского района Ивановской области при ревизии была обнаружена недостача сахара — 20 мешков.

Продавщица Смирнова заявила:

— Никакой недостачи нет. Просто я не подшила накладную. Вот эту. На ней расписка мужа заведующей соседним магазином Русакова. А в самом магазине, кстати, излишки обнаружены.

— Верно, — сказал на это Русаков, — подпись на накладной моя. Но сахар я не получал. Тогда заносы были, к складу не подъехать…

— И насчет излишков поклеп, — поддерживает его завмаг Русакова. — Ревизия, верно, их обнаружила. Да только они ошиблись.

— Кто его знает, — говорит ревизор Тимошенков, — у Русаковой мы на 600 рублей излишки обнаружили. Но на другой день она принесла неучтенную накладную на масло, а еще сказала, что мы два ящика с водкой посчитали, а там пустые бутылки были.

— В недостаче сахара Смирнова виновата, — заявляет заместитель председателя райпотребсоюза.

— Ни в чем она не виновата, — возражают ему главный бухгалтер той же организации и ревизор облпотребсоюза…

Из приведенных заявлений, мне кажется, совершенно очевидно одно: ушли «налево» 20 мешков сахару на 1051 руб. А вот куда ушли? И кто виноват? Могли бы вы, читатель, прийти к какому-либо выводу на основании, как говорят, вышеизложенного? Я бы, например, не решился. Но… процитирую несколько документов.

Выписка из распоряжения № 50 от 30.XII.67 г.: «Освободить завмага Смирнову с 1.I.68 г. ввиду того, что при ревизии у нее обнаружена недостача. Председатель сельпо».

Из постановления о возбуждении уголовного дела: «По факту недостачи у продавца Смирновой Л. П. возбудить уголовное дело. Пом. прокурора Кинешемского района».

Из постановления о прекращении уголовного дела: «Продавец Смирнова халатно относилась к своим обязанностям, и в ее действиях содержатся признаки ст. 172 УК РСФСР. Однако, учитывая, что преступно-халатные действия Смирнова совершила с января по август 1967 года, к ней может быть применена амнистия… Следователь Кинешемской горпрокуратуры».

Выходит, что все же Смирнова виновата и ей остается лишь благодарить судьбу, ниспославшую амнистию? Вроде бы так. Обвинена Смирнова совершенно недвусмысленно. Правда, несколько, я бы сказал, своеобразно…

А своеобразие вот в чем. Против Смирновой уголовного дела не возбуждали, однако же уголовное дело против нее прекратили. Ее ни в чем не обвиняли и все же признали виновной. Установили пятидневный срок обжалования постановления следователя, но Смирновой об этом даже не сообщили. Одним словом, невеста ничего не знает, а свадьба уже сыграна — женский вариант известной поговорки: «Без меня меня женили».

Мы беседуем со следователем прокуратуры Юрием Николаевичем.

— Видите ли, — говорит он мне, — против Смирновой есть очень серьезные улики, — ну, скажем, мешки из-под сахара. У нее оказались лишние мешки. Значит, не отпускала она сахар. Логично?

— Вполне.

— Так как же получилось: сахар отпущен, а мешки лишние?

— Так как же это получилось?

Мы не находим ответа на заданные друг другу вопросы. Но у меня явное преимущество: я и не обязан знать, как получилось с мешками, это дело следователя. На него закон возлагает бремя доказательств вины подозреваемого человека.

Из диалогов с Юрием Николаевичем у меня складывается впечатление, что он согласен с тем, что в деле допущены некоторые натяжки, однако существа они, мол, не меняют. Словом, так: «Формально в чем-то я и не прав, а по существу…»

Но закон в известной степени формален — и в этом не слабость его, а сила. И вообще «формальность» не идентична «формалистике». Без «оформления» наших прав, нашего положения в обществе, наших отношений с государством мы не могли бы нормально существовать, все бы пошло вкривь и вкось. А тем более, когда человек вступает в сложнейшие взаимоотношения с законом.

— Вы прекратили дело, не поставив даже в известность Смирнову. Но как же она могла обжаловать ваше решение?

— Верно, надо бы известить…

Но если подойти к этой фразе по существу, она означает, что человека, вина которого не установлена, который не был даже обвиняемым, объявили уголовным преступником. Правда, «великодушно» простили (без его ведома). Но ведь прощение — это автоматически признание вины. Без вины нечего прощать, невиновных не амнистируют.

— Видите ли, — объясняют мне в прокуратуре, — не против Смирновой, а по факту недостачи возбуждено дело.

— Позвольте, — отвечаю, — здесь написано нечто иное, — и протягиваю документ, вышедший из этого же учреждения — ответ на жалобу Смирновой.

«На Вашу жалобу по вопросу о дополнительном расследовании уголовного дела по факту недостачи сахара сообщаю: что по Вашей жалобе произведена проверка, считаю правильным прекращение  у г о л о в н о г о  д е л а  в  о т н о ш е н и и  В а с  (подчеркнуто мною. — Ю. Ф.) по ст. 5 п. 4 УПК РСФСР (т. е. по амнистии). Пом. кинешемского прокурора».

Вот видите, что значит «формальности», точнее, пренебрежение ими. Теперь Смирновой предъявляют гражданский иск на 1051 руб. И ей нелегко выиграть процесс: ведь по уголовному делу она оказалась хоть и прощенной, но виноватой. Нет, «формальность» процессуальной нормы весьма существенна!

Ваган Оганесович (помощник прокурора Кинешемского района) между тем тоже пытается увести меня со стези «формалистики» на разговор «по существу».

— Конечно, в руках Смирновой накладная — официальный документ. И если смотреть на дело юридически (?), то взыскать надо с Русакова. Но я убежден в том, что Смирнова допустила, если не растрату, то преступную халатность.

Каюсь, я не выдержал и допустил, быть может, не совсем тактичный выпад. Но ради «существа дела».

— Ваган Оганесович, — сказал я, — против Смирновой не возбуждалось уголовное дело. А вы подписали документ, где сказано: «Считаю правильным прекращение уголовного дела против Вас». Это, скажите, не халатность?

Мягко говоря, мой собеседник предпочел уйти от ответа. Во всяком случае, тоже сослался на некую мелочность моих придирок. А я уверен, будь на его месте такой «педант», как Вадим Викторович Анищенко, не было бы моей поездки в Кинешму. Я его хорошо знаю, знаю его придирчивость к себе, к каждому слову в следственном материале, к каждой мелочи — качества, проистекающие из глубочайшего уважения к закону.

Ведь вот что любопытно. Если бы человек обвинялся в таком преступлении, когда и смертная казнь возможна, уверен, не нашли бы мы этих нарушений даже в мелочах. А тут «мимоходное» дело, заурядное, неинтересное. Да и человека-то что, посадили? Наоборот, отпустили. Спасибо скажи.

А если взять практику прекращения уголовных дел с передачей на поруки, при недоказанности участия обвиняемого в совершении преступления или в других случаях, когда дело до суда не доходит. Сколько здесь бывает небрежностей, «неопрятностей», по выражению А. Ф. Кони. Расчет прост: человек, мол, и так доволен, что легко отделался. Какие уж тут нормы и буквы. Человек-то, который без достаточных оснований подвергался уголовному преследованию, а потом был «прощен», в этот момент, возможно, и рад. Он не задумывается над тем, что его все же признали виновным в уголовном преступлении, потом, не исключено, он спохватится.

Но ведь кроме обвиняемого существует юрист, который вел его дело. Для него не последнее — соблюдение буквы Закона. Истинный мастер не выпустит из своих рук плохое изделие не только потому, что ОТК не пропустит его. ОТК иногда вовсе и нет. Мастер уважает себя, свой труд, ему внутренне стыдно сделать плохо. Но мастер с деревом или металлом дело имеет. Юрист — всегда с людьми. Мне кажется, чувство удовлетворения должно приносить не только виртуозно распутанное тобой сложное дело, но и «проходящее», когда ты все сработал на совесть, ничего не забыл, все обосновал и закрепил. Именно это питает истинное уважение к своему труду и заставляет людей приносить тебе благодарность. А нужно-то немногое — сделать лишь то, что предписывает закон.

Помню одну историю, с которой я столкнулся в Красноярске. Там на складе Октябрьского райпищеторга похитили 100 ящиков с водкой. Воров не нашли, кладовщика осудили за халатность, а водку списали. А потом уже в каком-то служебном разговоре начальник планового отдела торга Антонина Викторовна Августинович разговорилась с бухгалтером магазина и та обмолвилась, что кладовщик предлагал кому-то какие-то излишки водки. Августинович решила все сама проверить. Пошла в магазин и впрямь нашла пропавшую водку. Виновных арестовали, осудили. Те во всем сознались, но отомстили Августинович: сказали, что она тоже в их махинациям участвовала и деньги от них получала.

Показания есть показания. Их не отбросишь. Стали проверять и… возникло новое дело — уже Августинович. Правда, оно вскоре рухнуло. Следствие не установило каких-либо фактов, свидетельствующих о преступных деяниях Антонины Викторовны, и дело против нее было прекращено. Но существуют разные формулы прекращения дела: «за отсутствием события преступления» (ст. 5 УПК РСФСР) и «при недоказанности участия обвиняемого в совершении преступления» (ст. 208 того же кодекса). Юристы совершенно справедливо указывают на равноценность обеих формул: раз преступление не доказано, говорят они, значит человек невиновен, точно так же, как невиновен он тогда, когда отсутствует сам состав преступления, — на этом стоит наше правосудие. Отказаться же от формулы «из-за недоказанности» нельзя, ибо состав преступления во многих случаях присутствует, нет лишь доказательств вины..

Рассуждения эти логичны и справедливы в юридическом смысле. В житейском же, обыденном, кадровом, административно-канцелярском все получается наоборот. Презумпция невиновности (обвиняемый считается невиновным до тех пор, пока его виновность не будет доказана в судебном порядке) оборачивается презумпцией виновности («рыльце-то у тебя в пушку, преступление-то есть, да только тебя, голубчика, не поймали, но меня не проведешь, что бы там законники ни говорили»). Так иногда бывает на деле — что же скрывать.

Ничего особенного с Антониной Викторовной, правда, не случилось. Вскоре после происшествия она ушла на пенсию и проводили ее с почетом: и грамотой наградили, и благодарность объявили, и много хороших слов сказали. А все же прокурор Октябрьского района Владимир Николаевич Речков, по всей вероятности, чувствовал, что точка над «и» не поставлена, что история Августинович не завершена. Тогда прокурор попросил руководителей торга собрать всех заведующих магазинами, сослуживцев Антонины Викторовны, приехал на это собрание и рассказал все, как было. И о том, как Августинович разоблачила воров, и как воры ее оговорили, объяснил, почему необходимо было возбудить дело, разъяснил, в каком случае советское правосудие считает человека виновным, а когда он полностью освобождается от обвинений и подозрений. И все встало на свои места.

Легко было это сделать? Конечно. Но часто ли работники следствия, прокуратуры, суда поступают так же? Боюсь, что нет. Тут разные бывают объяснения. Одним это кажется некими «телячьими нежностями»: подумаешь, мол, великое дело, скажи спасибо, что все обошлось. Других текучка заедает. Третьи полагают, будто извиниться — это чуть ли не подрыв престижа, хотя честность и откровенность способны лишь укрепить престиж.

Прокурор Октябрьского района г. Красноярска мог бы и не пойти на собрание. Значит, заслуженный и честный человек остался бы с пятном на долгие годы, пусть это пятно и не «официальное». И тут, нам кажется, нельзя полагаться лишь на добрую волю служителей правосудия. «Милосердие, — как заметил юрист и философ прошлого, — должно быть исключено из хорошего законодательства». Глубокая мысль, несмотря на ее кажущуюся жестокость. Нельзя в правосудии полагаться на такой шаткий фактор, как доброе сердце или жалостливая душа. Нам представляется: то, как закончилось дело Августинович в Октябрьском районе г. Красноярска, должно быть не исключением, а нормой. Не только нравственной, но и строго оговоренной буквой закона, — официально, в присутствии коллектива, гласно снять вину. И закон, и его служители, и все, кто с законом сталкивается, от этого только выиграют.

Не очень уж многое сделал прокурор Октябрьского района, но, мне кажется, он проявил не формальное, а истинное уважение к закону и человеку. А эти два участника правосудия — человек и закон — связаны в нашем социалистическом государстве неразрывно. Из уважения к закону неизбежно вытекает уважение к человеку. В этом существо, смысл советского правосудия.

„ТРЕТЬЯ СИЛА“

Богиню правосудия, как хорошо известно, изображают с завязанными глазами, с мечом в одной и весами в другой руке. Символика абсолютно ясная. Она во многом соответствует реальным условиям работы судей. В их руках чаши весов, на одну кладутся доказательства обвинения, на другую — оправдания. Но вот повязка… Во-первых, если отойти от символики, ее приподнимает сам закон, устанавливая допустимые для данного деяния пределы наказания, во-вторых, личность подсудимого, в-третьих… в-третьих, одно очень сложное обстоятельство, которое и не обозначишь одним термином, не выведешь из одного истока, не объяснишь единой причиной. Эта «третья сила» стоит не между обвиняемым и защитой, а иногда сверху, иногда снизу, порой где-то сбоку. И нередко эта сила срывает с судей повязку беспристрастности и объективности, если ей не противостоит высокое чувство долга перед законом, глубочайшее уважение к самому принципу правосудия.

Помню, как рассматривалось уголовное дело, фабула которого была хоть и трагичной, однако же и довольно банальной: убийство из хулиганских побуждений. Вещественные доказательства, показания свидетелей, признания обвиняемых — все предвещало быстрый и благополучный исход процесса.

К тому все и шло. Тезисы и пункты обвинительного заключения подтверждались судебным следствием. Встал очередной подсудимый — Колов. Ему задали традиционный вопрос:

— Признаете вы себя виновным?

— Да, я полностью признаю себя виновным.

Все ясно, кажется. Признание обвиняемого хоть и не является абсолютным доказательством вины, но всегда производит впечатление. Никто же сам себе не враг, А тем более, что подсудимый признался в таком страшном преступлении, как «умышленное убийство из хулиганских побуждений».

— Расскажите все, что вы знаете по настоящему делу…

События разворачивались так. Трое парней — Иванов, Бавыкин и Якушин пошли смотреть кинофильм в клуб «Октябрь», расположенный в Москве на Фабричной линии. На этот же сеанс пришли несколько подростков из другого дома. Во время сеанса Якушин повздорил из-за места с Коловым. Тому показалось, будто его хотят избить после сеанса, и он шепнул дружку, чтобы тот позвал ребят.

После кино у клуба появились знакомые Колова — Малинин, Окунев и др. Колов с Якушиным принялись «выяснять отношения». Вступились защитники с каждой из сторон. Сначала была перебранка, потом легонькая потасовка. Колов крикнул: «бей длинного», указывая на Иванова, парня двухметрового роста. Тот бросился бежать. Ребята за ним. Причем случилось так, что Колов замешкался, а потом стал догонять ребят.

Что произошло там, куда побежали обе ватаги, сказать трудно, ибо было это в темноте и в драке. Но только когда ребята возвратились к клубу, Иванов лежал мертвый. На теле его были две ножевые раны.

Началось следствие. На первых допросах Колов показал, что не знает, кто нанес роковые удары Иванову. Он в избиении не участвовал и встретил ребят, уже возвратившихся от Мазутного проезда. Напротив, Малинин признал, что догнал Иванова и «пырнул» его. Так что вопрос об одной ране был ясен. Но на теле погибшего две смертельные раны. Кто же нанес вторую? У Колова был сапожный нож, «но перед киносеансом я отдал его Окуневу просто посмотреть». Окунев, однако, отрицал этот факт: «Никакого ножа я даже не видел».

Пока следователь выяснял, кто же нанес вторую рану, Колов вдруг изменил показания: «Я говорил неправду. Ребята не виноваты. Убил я». И начал подробно рассказывать следователю, как все происходило «в действительности». Да, теперь недостающие звенья в цепи доказательств заняли свои места.

И вот суд…

— У меня, — дает показания Колов, — был отцовский сапожный нож, а перед сеансом я взял еще охотничий у Малинина. С обоими ножами сидел в кино. Когда оно кончилось и ребята побежали за Ивановым и его товарищами, я задержался, верно. Но потом обогнал всех, подбежал к Иванову. Ударил его сначала одним ножом, потом другим… Где ножи? Один отдал Малинину. А другой бросил в пруд…

— Подсудимый, вы говорите, что обогнали всех. Но там узкий проход. Вы что, растолкали ребят? Или другим путем бежали?

— Нет, этим же. Я вперед вырвался…

— Но как? Подсудимый Окунев…

В «совершенно ясном» деле судьи не хотят оставить ни одной сомнительной детали, каждое показание, каждое звено цепи доказательств они подвергают критическому анализу. И в каких-то звеньях цепь уже не кажется столь прочной.

В самом деле. От клуба ватага ребят бежит за Ивановым по единственной в этом месте тропке. Колов стоит у клуба. Потом бежит с ножом в руках, обгоняет ребят, убивает Иванова, возвращается и встречает ватагу, которая уже идет обратно. И ребята не видели, как он дважды пробежал мимо них!

Сомнительно? Безусловно. Суд устанавливает, что признание Колова появилось после очной ставки, во время которой Малинин задал «выразительный» вопрос: «Скажи, кто нанес обе раны?» И Колов вдруг изменил показания: «Оба удара нанес я».

На суде были зачитаны выдержки из писем, которые Колов писал родным и знакомым и которые, по мнению следствия, подтверждали его вину. Но вину ли они доказывали? — сомневаются судьи.

Из письма брату: «Витька, ведь ты меня знаешь, что я для друга ничего не пожалею. Ты пишешь, что я дурак. Но иначе я поступить не мог. Жребий пал на меня».

Из письма другу: «Юрка, мне все это надоело. Дурак, дурак, дурак — только и слышу. Юрка, что бы ни было, я буду стоять на своем. Передай это матери… Пусть она не тратится… Она, мать, поймет, иначе я поступить не мог».

Из письма девушке: «Таня, ты просишь, чтобы я написал всю правду. Но этого писать нельзя… За себя я не боюсь, но не хочу, чтобы моим друзьям было хуже, чем мне. Ведь все произошло из-за меня, поэтому я считаю, что самый большой срок должен получить я. Попробуй понять сама…»

Нет, утверждать, что эти строки доказывают вину Колова, по меньшей мере опрометчиво.

Суд с обостренным вниманием слушает показания подсудимых.

Продолжается допрос Колова.

— Вы настаиваете, — спрашивает адвокат, — что нанесли удар третьим сапожным ножом, а не одним из тех двух, что приобщены к делу? (У отца Колова было три ножа.)

— Настаиваю.

— И выбросили нож в пруд?

— Да.

— Я прошу, — обращается адвокат к судьям, — прервать допрос и пригласить свидетельницу Колову.

Вошла мать, вынула нож и рассказала, что задолго до происшествия третий отцовский нож, которым, как утверждает Колов, он нанес удар, взяла старшая замужняя дочь и оставила его у себя. Теперь «брошенный в пруд» нож на столе судей.

— Что вы скажете, подсудимый?

— Я обманул и следователя, и суд. Нож я не выбрасывал. Я взял у отца один из двух, а потом положил на место.

Следует вопрос к экспертам.

— Могут ли предъявленные суду ножи оставить такой след?

— Нет. Категорически утверждаем — не могут.

— Колов утверждает, что во время сеанса держал оба ножа в руках. Ножи открыты. Я прошу обследовать одежду, — заявляет ходатайство прокурор.

Одежду обследуют — никаких следов. Однако ножи, хоть и без футляров, не обязательно должны были повредить ткань. Это еще не доказательство того, что ножей не было. Но теперь уже не только защита, а и обвинение склоняется к мысли, что не все просто в этом деле. Защита, а потом даже обвинение посеяли сомнение у судей в виновности Колова. Но сомнения, хотя они и толкуются в советском правосудии в пользу обвиняемого, весьма слабые аргументы для того, чтобы сказать безусловно: «Этот человек невиновен». И тогда в зале суда ставится эксперимент.

В зал ввели юношу двухметрового роста. Эксперты изготовили макеты ножей и предложили Колову показать, как, из какого положения и куда наносил он удары.

Подсудимый, маленький, подошел к высокому парню и неумело ткнул «ножами» в оба бока. Потом еще и еще… Нет, каналы ранений расположены так, что Колов не мог нанести ни одной из двух ран — таков вывод экспертов.

Государственный обвинитель начал свою речь с того, что отказался от обвинения Колова в убийстве.

— Мне придется, — заявил адвокат, — в этом процессе опровергать показания своего подзащитного. Я буду просить вас не верить показаниям человека, которого защищаю…

Приговор звучал так:

«Поскольку признание Коловым своей вины в убийстве Иванова не подтверждено имеющимися по делу доказательствами, то это признание в силу ст. 77 УПК РСФСР не может быть положено в основу обвинения. При таких обстоятельствах Колов по обвинению в убийстве Иванова подлежит оправданию за недоказанностью участия в совершении этого преступления… Настоящий приговор обжалованию не подлежит и вступает в законную силу с момента оглашения».

На каком-то этапе процесса все сместилось. И защита, и обвинение, и суд начали защищать подсудимого от самого подсудимого. Опытные юристы поняли мотивы его поведения. Честный, но несколько экзальтированный парень чувствовал свою вину перед ребятами: он ведь стал инициатором всего случившегося, «подвел» Малинина и поэтому решил взять на себя вину.

Путь познания истины труден. Правосудию приходится вставать на этот трудный и благородный путь каждый раз, когда начинается разбор любого, самого «простого» дела. Беспрерывное исследование, где ошибка должна быть исключена, — вот повседневная работа правосудия. Разве не яркое свидетельство тому дело, где невиновный обвинил себя, а его обвинители и судьи сумели защитить его самого?

Но вот эту несложную аксиому, на которой зиждется правосудие, что признан виновным и приговорен к наказанию может лишь тот, кто персонально виновен, и что только за действительную, установленную и доказанную в соответствии с законом вину он может нести ответственность, что никакие мотивы «целесообразности» суд не должен принимать во внимание, эту аксиому не все усваивают, а точнее, не хотят усвоить. Если, мол, группа людей нахулиганила, что там разбираться — сажай всех подряд для пользы, дела.

Между прочим, многие граждане, отнюдь лично не заинтересованные в судьбе подсудимых, обвинили суд в мягкотелости, в попустительстве хулиганам, писали по этому поводу в газеты, требовали отменить решения: «нечего цацкаться с хулиганами, человека убили, а тут вишь ты…» В одном письме так и говорилось:

«Предположим на время, что мы согласны с версией, что Колов непосредственно не наносил ударов погибшему, но и при этом все равно он главный убийца… Он и должен понести наказание самое суровое».

Разумеется, в разговорах между собой, в письмах, в газетных статьях мы можем делать самые различные умозаключения по поводу того, кто «главнее» в шайке хулиганов, кто должен нести большую, а кто меньшую кару. При этом неизбежно мнения разделяются: ведь события каждый из нас воспринимает по-разному. Правосудие не может базироваться на столь шатком основании. В суде должна быть точно, предельно точно определена вина каждого. И нравится нам этот человек или не нравится — дело десятое. Закон говорит недвусмысленно: наказывают человека не за его моральные качества (это особая статья), а за то, что он содеял.

Но «третья сила» давала себя знать. Вот строки из другого письма:

«…наше правосудие изощряется в гуманности к хулиганам… Какое имеет значение, кто из троих бандитов нанес смертельные раны? Это дело случая. Очевидно, первую нанес тот, кто догнал жертву первым, а вторую — кто вторым. Дело это следовало бы разбирать не в зале суда, а при всем народе… Мы уверены, что народ потребовал бы от суда высшей меры наказания для всех участников этого преступления».

Конечно, можно было бы накалить страсти до предела, и тогда публика могла бы потребовать и высшей меры наказания. Но правосудию противопоказан всяческий ажиотаж вокруг дела. И к счастью, советский закон запрещает подобные приемы. Поиск истины должен вестись спокойно, какое бы преступление ни рассматривали судьи. Но вот это ясное требование не всегда принимает «третья сила».

Мы привыкли с величайшим уважением относиться к мнению коллективов, общественности. И судьи обязаны учитывать их мнение. Учитывать, но не руководствоваться этими мнениями. Выносить приговоры судьи обязаны лишь на основе закона.

Но ведь в свое время рекомендовала «Литературная Россия» трезвое и спокойное разбирательство дела превратить в азартное судилище, где закон бы заменили страсти, а наказание — расправа. Тогда была опубликована статья «С особой жестокостью». В ней рассказывалось о процессе над убийцей. Автору не понравилось, что судьи были холодны и бесстрастны, когда слушали дело. Он пишет:

«Где же ваш гнев, товарищи судьи? Где же ваша гражданская тенденциозность? Почему же убийца должен быть в привилегированном положении на суде? Почему у убийцы респектабельный вид? Почему ему должно быть «уютно» в рамках нашего закона об убийстве?»

Автор предлагал во время рассмотрения дела об убийствах устанавливать «гроб с телом убитого перед скамьей подсудимых». Писал:

«Я бы повесил в зале судебного заседания большой фотографический портрет убитого. И тогда, может быть, судебной коллегии не пришлось бы напряженно разбираться в показаниях и свидетелей, и подсудимых».

Такой ажиотаж вокруг дела и неполезен, и недопустим. Закон не воспрещает ни гражданину, ни любому учреждению, ни печатному органу высказывать свое мнение. Он лишь запрещает служителям правосудия этим мнениям подчиняться. Ни газетная статья, ни указание самой высокой инстанции для судей не имеют решающего значения. Ведь даже высший судебный орган не вправе предписать суду решение по конкретному делу. «Судьи независимы и подчиняются только закону» — этот девиз правосудия должен сохраняться в чистоте прежде всего самими судьями. Им бы следовать завету древнего индийского мудреца, который гласит: «Исполняй свой долг, не думая об исходе, исполняй свой долг, не думая, принесет ли это тебе счастье или несчастье. Кто исполнит свой долг и спокойно, не радуясь и не печалясь, встречает любые последствия, тот поистине велик душой». Замечательные слова. Бесспорный и красивый ответ судьям, которые поддаются влияниям и советам со стороны. Но и тут надо быть реалистами нам с вами. У нас судьям ничего не предписывают. Нет этого. Только судьи — люди, а не роботы. Где-то подсознательно напластовываются у них различные мнения по делу, которое предстоит рассмотреть. И вот эти впечатления, отзвуки, раздумья формируют ту «третью силу», которую не сбросишь со счетов и от которой трудно избавиться.

Выдающийся русский юрист А. Ф. Кони писал в свое время о безликом давлении на суд.

«Это давление окружающей среды, выражающееся весьма многообразно, чувствительно и вместе неуловимо, создающее около судьи, в его общественной жизни ту атмосферу, которая стремится властно повлиять на исход его работы по тому или другому отдельному делу или ряду дел. Под видом «общественного мнения» судье указывается иногда лишь на голос «общественной страсти», следовать которому в судебном деле всегда опасно и нередко недостойно. Судья должен стоять выше этого в выполнении своей высокой задачи, основанной не на временных и преходящих впечатлениях, а на вечных и неизменных началах правосудия».

Закон подлежит безусловному и неуклонному соблюдению. Но применение его к любому конкретному жизненному случаю не является механической операцией. Иными словами, правильное применение закона требует внимательного, чуткого, человечного отношения к тем людям, интересы которых зависят от решения суда. Закон всегда дает суду возможность справедливо решить дело и не принуждает к несправедливому решению. Он для этого достаточно гибок и мудр. Достаточно содержателен, чтобы достигать цели не вопреки нормам права, а целиком и полностью, без всяких отступлений следуя этим нормам, расписанным по статьям кодексов.

Мне вспоминается одно гражданское дело. Вокруг него тоже бушевали общественные страсти. Некая молодая особа пленила своими чарами седовласого ученого. Всем было видно, что красивая хищница увивается вокруг профессора, повинуясь отнюдь не чувству любви. И все же профессор сочетался с ней законным браком и, умирая, завещал ей имущество. Родственники оспорили волю покойного. На наследницу обрушился град, возможно, вполне заслуженных обвинений в аморальном поведении.

— Мне была глубоко антипатична эта особа. Типичная хищница, — говорил мне председательствующий на том процессе.

Но у суда хватило мудрости решить дело об имуществе в пользу неприятной особы. Судей ругали даже в печати. А за что? За то, что они не поддались давлению «общественной страсти», вынесли свое решение вопреки собственным симпатиям, но на основании закона.

И в этой связи рискну предложить читателям такую задачу. Хороший, открытый парень — он работал шофером — превысил однажды скорость и сбил человека. Насмерть… Другой парень подал заявление в суд с просьбой решить его имущественное дело. А судился он с родной матерью.

Скажите, кто вам более симпатичен? Наверное, многие искренне посочувствуют шоферу. И вряд ли порядочный человек подаст руку «истцу» в тяжбе с родительницей.

Но заметьте: первого суд приговорил к лишению свободы, тот же суд удовлетворил имущественные претензии второго.

Мне, откровенно, не нравится второе решение. Я сожалею по поводу первого. Увы, это мое частное мнение. В обоих случаях суд поступил правильно, потому что выносил свой приговор и свое решение в соответствии с законом, писанным законом, разделенным на статьи, параграфы и буквы. А правильным судебное решение может быть в одном лишь случае, если оно соответствует каждой статье, каждому параграфу, каждой букве. Но как же трудно бывает принимать такое решение!

Перед судьями проходят разные люди, симпатичные и антипатичные, открытые и подозрительные. Закон требует, чтобы судьи выносили свои приговоры или определения, учитывая и личность того, кто стоит перед ними. И все-таки «первее» всех эмоций, всех симпатий и антипатий, любых анкетных данных закон ставит истину.

Закон вобрал в себя разум, совесть общества и отразил его добрую волю. В нем нашли отражение идеи партии, нормы нашей морали. На строжайшем соблюдении государственных установлений зиждется общественный порядок. Поэтому педантичное, я бы не побоялся повторить, святое отношение к закону должно быть, нет, не доблестью, а непреложной нормой, внутренним категорическим императивом для служителей правосудия. И поэтому, действуя в строгом соответствии с законом, суд оберегает моральные устои нашего общества. Не стоит упрекать суд в формализме и бесстрастности, когда он действует строго по закону. Напротив, если судьи поддадутся симпатиям и антипатиям — личным или общественным, — в этом случае они заслужат упреки. Да, в суде люди, наши советские люди. Тем не менее суд — это не собрание и не митинг. В суде действуют свои бескомпромиссные, в какой-то степени даже их можно назвать формальными, правила. Но это не формализм. Закон требует, чтобы судьи, вынося приговор, учитывали наряду с обстоятельствами дела и личность подсудимого. И все же они не вправе осудить человека за то, в чем он неповинен, на том лишь основании, что он в прошлом судим или развелся с женой, имеет дурной характер и вообще судьям не нравится.

С беззаконием нельзя бороться вопреки закону, преступность искоренять произволом. Если закон не соответствует воле общества, оно вправе его изменить через свои законодательные органы; пока закон действует, он должен действовать бескомпромиссно.

Но тогда получается, возразят, что нормы нравственные и правовые противоречат друг другу? Почему-то обычно на этот прямой вопрос стараются не отвечать, а надо прямо сказать: не противоречат, но и не всегда совпадают. Нельзя противопоставлять советский закон морали советского общества. Закон воплощает в себе и мою, и вашу, и многих других людей совесть. Он в конечном итоге отстаивает наши с вами интересы, хотя в каких-то случаях отдельным людям может и не нравиться. Но интересы общества — высшие интересы прежде всего. Они и предъявляют к закону такие требования.

Но, вправе возразить читатель, вы сами только что говорили насчет того, что в законе концентрируется мораль нашего общества. Какая же тут мораль? Карать хорошего человека (шофера), который, скорее, в беду попал, нежели преступление совершил, и защищать аморального типа (сына, что судится с матерью)? Вы говорите, что право есть возведенная в закон воля господствующего класса, в наших условиях воля всего народа, что моральные принципы лежат в основе нашего права. И все эти параграфы и буквочки, выходит, сводят на нет высокие слова? Но тогда это сплошной формализм…

Что ж, возможно, это тот редкий случай, когда надо защищать формализм, кажущийся формализм, если уж быть до конца точным.

Да, в известной степени закон формален, ибо всякое право, как писал В. И. Ленин, является применением «одинакового масштаба к различным людям». Допустим, человек очень испорченный, предельно развращенный, имеющий в биографии много самых темных пятен, совершает на сей раз незначительное преступление. Судьи могут со всей антипатией относиться к стоящему перед ними, считать его опасным для общества — это их личное дело. Закон позволяет им подвергнуть наказанию человека лишь за те деяния, которые он совершил, и лишь за те, которые названы в уголовном кодексе. Еще более бесстрастно действует суд, решая гражданские дела. Гражданский кодекс еще более бесстрастен, Поэтому неприятные нам люди получают наследства. Но если на минуту допустить иное — значит допустить произвол. Ни под каким видом и ни по каким соображениям общественного блага судьи не имеют права перейти предел, очерченный законом, усилить наказание, ибо «полезная несправедливость» преступна сама по себе.

Иными словами, суд должен быть предельно точным в применении закона, что бы он по поводу самого закона ни думал. Правосознание помогает судьям правильно понять тот закон, который они применяют, уяснить его смысл, но оно не дает права вкладывать в закон другой смысл, по-своему толковать и «улучшать» правовую норму.

Истина эта не нова, особенно для юристов. Я ее высказал не с той целью, чтобы повторять и поучать, а лишь потому, что ее, пусть без злого умысла (подсудимому или ответчику причины неважны), даже из самых добрых побуждений, все же иногда игнорируют. В суде драмы и трагедии ставит не режиссер, а сама жизнь. И конфликты решают не безгрешные авторы, а люди, сотканные не из металлических деталей, а из нервных тканей, имеющие разные сердца, неодинаковые характеры, темпераменты и т. д.

Ну кто же из нас усомнится в том, что служение обществу и государству — высший долг советского человека? Что нам, построившим первое в мире государство свободного труда, где благо человека — альфа и омега бытия, нет ничего дороже общественных интересов? Ценность человеческой личности утверждает наша мораль, закрепляет наше право. Поэтому вслед за выдающимся криминалистом XVIII века Чезаре Беккариа мы повторяем: «Нет ничего опаснее принципа придерживаться общего духа закона и пренебрегать его буквой». И все же один из вечных вопросов, что же раньше спасать при пожаре: мертвую картину Рембрандта или живую кошку — в каждом конкретном случае решать очень нелегко.

Естественно, столь обнаженно, выпукло и категорично перед юристами этот вопрос не ставится. Но от этого существо дела не меняется. Все равно скальпель судебного исследования рано или поздно обнажит проблему — и тогда придется совершенно определенно сказать: буква закона или все иное, что ему противостоит. И ответ этот становится пробным камнем для служителей Фемиды.

В море житейском вздымаются не только «девятые валы» трагедий, в нем волнуется и зыбь повседневности. И судьям часто приходится определять, правильно ли уволили с работы Марию Петровну, виноват ли Иван Иванович в мелком хищении и какая доля наследства приходится Петру Сидоровичу. К сожалению, внешняя незначительность конфликта порой рождает небрежность и, что еще хуже, безразличие к людским судьбам. Так, холодный, формальный, разбитый на буквочки закон либо согревает людей справедливостью, либо замораживает души неправотой…

Ту общеизвестную истину, что люди в большинстве своем не ангелы, но отнюдь и не злодеи, еще раз убедительно доказывает семья Шумилиных.

Глава ее, Николай Семенович, участвовал в гражданской войне, в финской, партизанил в Великую Отечественную. В свое время женился на вдове погибшего брата с четырьмя детьми, да еще двое своих сыновей родилось. Работал Николай Семенович сторожем. Но сказать, что честно исполнял свою скромную должность, не могу. Судили в свое время старика: украл несколько банок варенья.

Два сына с ним живут. Егор и Иван. Об Иване в Истре услышишь только хорошее: демобилизованный офицер, учительствует, пример для многих. Егор же женился, не разведясь с первой супругой, — судили. Лошадь по его вине погибла — снова суд.

Как видите, примерной эту семью не назовешь. Если все суммировать и посчитать, минусов даже может оказаться больше.

— Только при чем тут жилплощадь? При чем индивидуальное домостроение, принадлежащее, вернее принадлежавшее этой семье? — такие вопросы я задавал прокурору Истринского района Антонине Ивановне Николаевой.

— Видите ли, — ответила Антонина Ивановна, — семья эта не очень… на высоте. Подозрительная какая-то семья.

— Что ж в ней подозрительного?

— Иван — тот, видать, человек хороший. А вот Егор… И жен все время меняет, и судили его.

— Но разве это повод для конфискации имущества?

— С домом они тоже махинации совершали.

— Именно?

— Уж я теперь не помню. Но что-то было.

Слабый, однако, аргумент для того, чтобы на его основании вершить правосудие. Мне, например, как и прокурору, тоже кажутся подозрительными некоторые поступки отдельных членов семьи Шумилиных. В 1953 году они приехали в Истру из Ново-Петровского района и перевезли дом, поставили его на участке очередной жены Егора. Заключили сделку: часть домостроения стала принадлежать отцу, часть — невестке. А потом Егору дали другой участок, и он начал строиться самостоятельно. Когда дом был на три четверти готов, Егор продал его своей сводной сестре Екатерине. Приемная дочь предлагает отцу продать свою долю старого дома, а деньги вложить на достройку нового, поскольку они с мужем уезжают и т. д. и т. п.

Непонятные сделки? Согласен. Но эти сделки между своими — извне денег не поступает. И все же подозрительно. Закон, верно, совершенно определенно говорит, что бремя доказательства вины лежит на обвинении. Не я должен доказывать, что я не виноват, а обвинение должно доказать, что я виноват. Это основа нашего права. Но в Истре пренебрегли этим требованием закона. Срочно снаряжается оценочная комиссия. И дом, который стоил 6 тыс. руб., вдруг стал стоить 13 тысяч.

— Где вы взяли такую сумму? — спрашивают у Шумилиных.

— Но оценка произведена неверно. Мы требуем повторной экспертизы, — просят Шумилины.

Однако их никто уже не слушает: «что-то было», «что-то подозрительное было».

Шумилины не согласны с решением суда об изъятии дома. Идут к районному прокурору — их не слушают. Едут в областную прокуратуру — тот же результат. Они обращаются выше. Заместитель Генерального прокурора беседует с Шумилиным около часа, а потом приносит протест на решение суда. Верховный Суд РСФСР отменяет решение об изъятии дома как необоснованное.

— Так как же вы ко всему этому относитесь? — продолжаю я беседу с прокурором. — Были все же основания конфисковать имущество у Шумилиных?

— Какие-то махинации они все же совершали, — стоит на своем Антонина Ивановна. — Очень подозрительная сделка.

— Очевидно, прежде чем выносить решение, суд установил истину? Раскрыл суть этой сделки? Доказал ее противозаконность? Объясните же, в чем тут дело?

Увы, выясняется, что никакой истины установлено не было.

— Учтите, — все-таки вырвалось у прокурора, — когда (!) разбиралось это дело. Вы что, не помните обстановку?

Вот это уже близко к истине. Да, всем известно, что в свое время начали изымать дома и дачи, построенные на нетрудовые доходы. И люди, получавшие по 50 руб. в месяц и возводившие хоромы ценой в сотню тысяч, лишились незаконно нажитого имущества. Однако кое-где право изымать ворованное поняли как обязанность подозревать всех и вся. Вот тогда и сложилась «обстановка».

Московский областной суд в конце концов принял постановление. В нем сказано:

«Отказать Истринскому городскому Совету депутатов трудящихся в изъятии домовладения у Шумилина Н. С. Признать за Шумилиным Н. С. право собственности на домовладение. Всем учреждениям и лицам, к которым это относится, исполнить в точности решение суда».

Я представлял себе ход дальнейших событий так. Вызывают Шумилиных в горисполком и говорят:

— Уважаемые товарищи. В свое время случилась по нашей вине нелепейшая ошибка. Приносим вам свои извинения.

Ничего подобного не произошло. Когда один из Шумилиных пришел в горисполком, с ним даже не захотели разговаривать: «Некогда с вашим делом возиться».

— Удовлетворим иск Шумилиных, — говорил председатель горисполкома, — а нам что делать? У нас там детский сад. Куда его девать? Нет, неправильное это решение. Не будем его выполнять. Формалисты в областном суде сидят.

Вот вам и уважение к закону!

Ни минуты не сомневаюсь, что товарищи из горисполкома болеют за свой город, хотят наилучшим образом разрешить жилищную проблему, учитывают каждый метр жилья. Это само по себе весьма похвально. Но вот, руководствуясь этими благими стремлениями, они заведомо незаконно, или во всяком случае не строго придерживаясь закона, стремятся изъять чужую собственность. Когда же судебные инстанции восстанавливают справедливость, товарищи козыряют самым сильным аргументом: в доме Шумилиных мы разместили детский сад. Что же, ребятишек на улицу?

Законность и целесообразность, их соотношение и взаимопроникновение, взаимодействие — совсем не простые вещи. И судебные инстанции Истры, а потом городские власти все время пытаются сыграть на этом. Когда все аргументы исчерпаны, в ход пускаются даже дети — святое для каждого советского человека. В интересах, мол, общества, не обижать детей, прежде всего об их интересах заботиться!

В ответ мне хочется привести одну старую притчу.

В одном селе собрался сход и решил купить быка. Сложились крестьяне и вскоре привели такого быка, что вся округа им завидовала.

Как-то кузнец, который тоже славился своим искусством, напился допьяна и пошел, горланя песни, по улице. А навстречу ему бык. «Уйди с дороги! — кричит ему пьяный кузнец. — Уйди, говорю». Бык стоит и ни с места. Обозлился кузнец, махнул кувалдой, что в руке нес, и убил быка.

Крестьяне — в горе. Собрались на сход кузнеца судить.

— Вот что, мужики, — говорит один. — Надо нам кузнеца убить. Раз он быка порешил, значит, должен жизнью поплатиться.

— Правильно, — закричал сход. — Это будет справедливо.

Тогда поднимается на крыльцо дед один и обращается к сходу:

— Что же это, мужички, получается. Был, значит, у нас бык — теперь его нет. Есть на все село кузнец — и его не будет. Никакого расчета, мужички, нам кузнеца убивать.

Ему возражают:

— Но ведь кузнец убил нашего знаменитого быка. Значит, так и оставить это? Никого не наказывать?

— Почему ж никого? — отвечает оратор. — Обязательно наказать надо. Вот у нас в деревне, например, два печника. Делать им двоим нечего. Одного давайте и убьем…

Если деревенский сход принял это предложение, то он, согласитесь, поступил «целесообразно». Но стоит ли даже упоминать здесь о законности и справедливости?

Вернемся в Истру. Конечно, городские власти и местная общественность обязаны заботиться о детях и строить ясли, сады, школы. Но можно ли, хотя бы как альтернативу, ставить вопрос: дети или законность. А ведь в конечном итоге была выдвинута именно эта альтернатива, правда, в замаскированной форме: интересы сорока детей либо притязания семьи Шумилиных. В сущности вопрос, которым мучились Раскольников и Иван Карамазов: можно ли убить старуху ради утверждения идеи, может ли смерть ребенка искупить страждущее человечество.

В философии и литературе можно по этому поводу писать трактаты и романы. Юриспруденция никаких толкований проблемы не допускает и совершенно недвусмысленно отвечает: должен торжествовать закон, торжествовать во что бы то ни стало, вопреки всему.

Древние юристы провозгласили лозунг «Пусть погибнет мир, но торжествует юстиция!», — лозунг, который, понимая его в буквальном смысле, многие склонны оспаривать. Но древние юристы не были глупцами. Они вовсе не пророчили гибель своему миру. Наоборот, они провозгласили тем самым великую истину: если будет торжествовать справедливость («юстиция» — в переводе с латинского — «справедливость»), если будет царить закон, мир в этом случае не погибнет.

Независимость судей, подчинение их только закону возведены у нас в ранг конституционного принципа. Высшее веление народа служителям правосудия — точно исполнять закон, не отступать от него ни при каких условиях, не поддаваться никаким влияниям и «давлениям», как бы сильны они ни были и от кого бы ни исходили. Карл Маркс говорил, что у судьи есть один начальник, которому он должен подчиняться, и этим единственным начальником является закон.

Конституционный принцип независимости судей и подчинения их только закону ни в какой мере не исключает партийного руководства. Но это руководство следует правильно понимать. Навязывание судьям своего мнения по конкретному делу, давление на них ничего общего не имеет с правильным пониманием роли партии в руководстве судебными органами.

В. И. Ленин в письме члену коллегии ВЧК по делу Шелехеса писал: «…Вы говорите: «за него хлопочут» вплоть до Ленина… Запрос, посланный мною, не есть ни «хлопоты», ни «давление», ни «ходатайство»… «Давление» есть незаконное действие». Владимир Ильич всегда боролся против местного влияния на суд и прокуратуру. В известном письме «О «двойном» подчинении и законности» он указывал, «что местное влияние является одним из величайших, если не величайшим противником установления законности и культурности».

Но что делать, в «прихожей» Правосудия всегда толпится публика. И она всегда в доступной ей мере будет стремиться повлиять на судей. Но все эти влияния, прямые и косвенные, безличные или определенные, уважающие закон, понимающие свой долг перед ним судьи должны отбрасывать бестрепетно и категорически. В этом их святой долг перед совестью и законом.

Сущность Советской власти заключается в том, чтобы в интересах народа (а соблюдение закона — его высочайший интерес) подчинить закону все лица и учреждения, от которых в той или иной степени зависит благосостояние, честь и достоинство человека. И сами органы власти прежде всего должны подчиняться закону, строжайше следовать его велениям. Тут нет унижения органа власти, ибо демократия, от которой идет наша власть, и закон — две стороны медали которые теряют всякий смысл, оставшись в одиночестве.

СЛУЧАЙ В ВОЛЬСКЕ

Как-то в городе Вольске Саратовской области произошел довольно забавный случай. Приехал я в город утром, а к вечеру того же дня попал в милицию. Честное слово, ни за что.

Судите сами. Закончив свои дела, часов около восьми я пошел ужинать в ресторан с оригинальным для такого учреждения названием — «Цемент». Сделав заказ, развернул «Неделю». Несколько раз мимо прошла официантка, бросая на меня странные взгляды. Потом подсела ко мне и говорит:

— Гражданин, вы что читаете?

Судя по интонации ее голоса, работница общепита очень поверхностно изучала правила хорошего тона.

— А, собственно, почему это вас интересует? — осведомился я.

— Покажите-ка мне газету.

— Может быть, вам лучше заняться своим делом? Может быть, вы подадите мне ужин?

— Вы обязаны показать. И вообще, кто вы такой?

Я никак не мог понять, в чем дело. Между тем подошел метрдотель и тоже потребовал газету, а потом и документы. Я отказался, естественно, выполнить непонятное и незаконное требование. Тогда в дверях появилась фигура милиционера. Чтобы избежать скандала, я встал и пошел вместе со всеми в милицию. Там мы быстро во всем разобрались и мне сказали, что я могу быть свободен.

— Позвольте, — возмутился я, — как же можно вот так, ни с того ни с сего потребовать у человека документы. Это же произвол!

— Да что вы, гражданин, — спокойно ответил старший лейтенант милиции, — какой тут произвол. Подумаешь, документы спросили. Показали бы, и дело с концом. Она бдительность проявляла. У нас тут кампания за бдительность проходит… Так что все в порядке.

Увы, старший лейтенант искренне меня не понимал. Он все твердил: «Подумаешь, какое дело…» Вот это его «подумаешь» заставило меня рассказать эту историю. Странное поведение официантки — в самом деле курьез. Когда же ответственное должностное лицо поощряет произвол, пусть маленького масштаба, пусть во имя любой кампании, — это серьезно.

И дело тут не только в том, что меня лично чем-то обидели, заставили потерять время, потрепали мои нервы — хотя это тоже очень и очень важно, ибо в конечном счете законы социалистического государства, нравственность советского общества, вся система администрации гарантируют каждому человеку неприкосновенность, свободу, удовлетворение его стремлений и интересов в тех рамках, которые очертил и установил закон.

Все это, между прочим, я выложил старшему лейтенанту в Вольской милиции. Даже гораздо подробнее. Но то ли я не был достаточно красноречив, то ли старший лейтенант устал от дежурства и нотация моя ему была ни к чему, только, по-моему, понял он одно: что произошел досадный казус с корреспондентом центральной газеты, корреспондент этот, чего доброго, нажалуется начальству, а то и «пропечатает», будут неприятности, поэтому он столь рьяно набросился на бдительную официантку, такое ей начал говорить, так непозволительно нарушать теперь уже достоинство и честь ее личности, что мне пришлось уже ее защищать. Сбитый окончательно с толку, старший лейтенант махнул рукой и в сердцах сказал:

— Ну что вы от меня хотите?

Я понял, что не сумею объяснить ему очень простой истины: не меня оскорбил работник милиции — закон оскорбил, коему верой и правдой должен служить. Не мое корреспондентское удостоверение должно внушать уважение, а Советская Конституция, которая дала мне права гражданина Союза Советских Социалистических Республик. А не сумел все это я объяснить потому, что, видимо, раньше не внушили такую простую истину старшему лейтенанту, не внушали ее повседневно, ежечасно не только в форме приказов и профессиональной учебы, но всем стилем деятельности данного конкретного отделения милиции.

В. И. Ленин придавал исключительно большое значение реальному обеспечению прав граждан. В свое время профессором В. В. Адоратским В. И. Ленину была передана жалоба гр-ки Лаврентьевой. Владимир Ильич в связи с этим указывал профессору:

«…вся помощь, которую Вы можете оказать просителям, должна состоять в «юридической» им помощи, т. е. научить их (и помочь им) воевать за свое право по всем правилам законной в РСФСР войны за права»[1].

Но если, по ленинской мысли, гражданин должен воевать за свои нарушенные права, то все институты нашего социалистического государства имеют целью всячески этому содействовать. И невольно возникает вопрос: а не слишком ли велико неравенство сил: законы, институты государства — на одной, стороне, а на другой — старший лейтенант, с которым мы беседовали в Вольске, еще какие-нибудь отдельные и, конечно, нетипичные должностные лица, не могущие или не желающие уяснить и подчиниться духу и букве наших законов. Не обеспечена ли при таком соотношении быстрая и легкая победа? Увы, сама жизнь не дает на это безусловно положительного ответа. Есть, конечно, отдельные и нетипичные. Их не трудно снять с занимаемых должностей. Трудно, неимоверно трудно другое: воспитать в каждом из нас глубочайшее уважение к закону, к его запретам и велениям, привить тот дух уважения к закону и человеческой личности, охраняемой законом, который должен царить всегда и везде без всяких оговорок и скидок.

Вновь я возвращаюсь к вольскому курьезу. Старший лейтенант не был со мной груб и до того, как я показал удостоверение корреспондента центральной газеты. Но он и не думал извиниться за официантку, за нелепый случай, который произошел в его городе. Когда же я представился, тон беседы резко изменился в лучшую для меня сторону. Но, думаете, мой собеседник уважал меня? Мой паспорт гражданина Советского Союза? Мои права как личности? Закон, который эти права охраняет? Увы! Только принадлежность мою к учреждению, которое может доставить личные неприятности старшему лейтенанту. А должно-то быть иное уважение. Иная совсем основа его.

Конечно, работникам милиции приходится иметь дело не с лучшими представителями общества. Их работа не только романтична. Состоит не только из погонь, схваток, распутывания сложных преступлений, словом, не только и не столько из того, о чем повествуют детективные произведения. Они повседневно имеют дело с пьяницами, дебоширами, хулиганами, сквернословами. Уважать таких людей, низко опустившихся, трудно. Но никто и не требует от работника милиции уважать небритую, пропахшую водкой личность. Уважать закон надо — вот в чем суть.

Ф. Э. Дзержинский давал наставление о том, как производить обыск у лиц, подозреваемых в преступлении, как держать себя следователю с подследственным. Он писал:

«…пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти — рабочих и крестьян и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть»[2].

Вот как расценивал Феликс Эдмундович грубость, нетактичность, произвол со стороны власти — не оскорбление того, на кого направлено действие, а как оскорбление власти, закона. Вот что нельзя не помнить каждому, в руки которого вложена хотя бы очень маленькая власть. Причем сам «рыцарь революции» являл подлинный пример истинного уважения к закону, пример, долженствующий стать заповедью, правилом для каждого. И не случайно, когда отмечалось 50-летие создания органов государственной безопасности, Ю. В. Андропов привел слова соратника и преемника Феликса Эдмундовича — Менжинского:

«При всем безграничном энтузиазме работников ЧК… никогда не удалось бы построить той ВЧК—ОГПУ, которую знает история пролетарской революции, если бы Дзержинский, при всех его качествах организатора-коммуниста не был бы великим партийцем, законопослушным и скромным».

Законопослушным! Качество, на первый взгляд, даже в известной мере парадоксальное для революционера. Но парадоксов тут нет. В отличие от стихийных бунтов и восстаний, от многих революций прошлого Октябрьская социалистическая революция, ниспровергнув мир зла и насилия, тут же принялась созидать новый мир. Упразднив систему законодательства эксплуататорского общества, Советское государство сразу же занялось законотворчеством, созданием системы правовых норм, отвечающих интересам миллионов трудящихся, обеспечивающих их интересы и положение в обществе. Без создания такой системы нельзя построить государства, обеспечить в нем порядок и справедливость.

Сколько бы сложна и трудна ни была борьба с правонарушителями, она должна идти рука об руку с законом, на его основе, в пределах, им очерченных. Всякие перегибы, а особенно когда это касается применения закона, опасны уже потому, что несправедливо страдает хотя бы один человек. Но, кроме того, подобная практика, если ее не пресечь вовремя, развращает тех, кто применяет закон, вселяет мысль, что с ним можно обращаться вольно. И если мы сейчас говорим, что ни один правонарушитель не должен уйти от наказания, то столь же решительно мы должны требовать непримиримого наказания за каждый случай беззакония, произвола, превышения власти.

Самый «веский» аргумент у тех, кто не очень склонен придерживаться закона, состоит в тезисе о «революционном правосознании», о том, что есть некие «высшие интересы» борьбы, что закон не может объять всю необъятную жизнь. В. И. Ленин между тем писал:

«Чем больше мы входим в условия, которые являются условиями прочной и твердой власти… тем настоятельнее необходимо выдвинуть твердый лозунг осуществления большей революционной законности…»

Власть — острое оружие. И обращаться с ним надо чрезвычайно осторожно. Применение норм права никогда не может производиться механически, оно всегда должно исходить из правильного понимания смысла закона и уяснения данного жизненного поступка, оценки действия того лица, к которому данная норма применяется. Действия! Но не должностного положения этого лица.

Как-то в редакции, где я работаю, разгорелся любопытный спор. Специальный корреспондент написал статью о том, что у одного гражданина отрезали часть приусадебного участка. Незаконно отрезали, вопреки всем правовым нормам. Корреспондент, вскользь упомянув это обстоятельство, весь свой гнев, а заодно арсенал доказательств, обрушил на тех, кто не посчитался с заслугами обиженного человека. В корреспонденции было сказано, как воевал этот человек, сколько правительственных наград он имеет, упоминалось, что сын его погиб на фронте, что человек этот создавал колхоз, что многие годы работал в этой артели, что пользуется уважением односельчан и т. д. и т. п.

— Ну хорошо, — сказали мы коллеге. А если бы наград не было? А если бы обиженный баловался водочкой и слыл лодырем? Если бы его сын сидел в тюрьме? Что тогда? Можно и отрезать участок?

— Подождите. Значит, о заслугах не надо?

— Надо, обязательно надо. Только в другом случае. Ведь если на первое и столь солидное место вы выдвинули награды и заслуги, то тем самым затенили в данном случае главное — факт нарушения закона. Если мы действия закона обосновываем лишь наличием заслуг, то тем самым перечеркиваем тезис о том, что перед законом все равны.

Наш коллега никак не хотел с этим согласиться. Как-то трудно ему было понять ту сущность, на которой зиждется истинное уважение к закону. Точно так же, как это не удавалось уразуметь старшему лейтенанту из Вольска. Вот потому-то я и повторил известную истину: уважать закон только с виду легко, бороться за истинное уважение закона, несмотря на явный перевес сил, не так-то просто. И нужна огромная, кропотливая работа по воспитанию правосознания у каждого из нас, чтобы добиться желаемых результатов.

Известно, что прокуратура в СССР наблюдает за соблюдением законности. Прокуроры всех рангов опротестовывают немало решений местных органов власти, приказов и распоряжений руководителей учреждений и ведомств. То где-то запретят топить печи, то установят дополнительные часы работы, то требуют представлять непредусмотренные справки при оформлении на работу. Словом, всякое бывает. Конечно, многие эти приказы и распоряжения объясняются очень просто: их авторы не знают пределов своих полномочий, не знакомы с основными законоположениями. Совершенно очевидно, что тут прежде всего необходимо налаживать юридическую учебу.

Однако хотелось бы обратить внимание вот на какую сторону. Если, допустим, члены исполкома наметят построить дом, они не тотчас же примут решение строить: вызовут архитектора, подсчитают финансы, посмотрят площадку и т. д. Но вот надо принять решение, что-то запрещающее или, наоборот, разрешающее. Ох, не всегда перед этим обкладываются уважаемые члены исполкома кодексами, приглашают для консультации юристов, чтобы семь раз отмерить, прежде чем отрезать, еще и еще раз прикинуть: а можно ли, а не ущемим ли чьи-либо права? В Донецке, например, решили, что молодожены должны заключать союзы сердец в торжественной обстановке, с цветами и шампанским, со свадебной «Волгой», с речами и напутствиями уважаемых граждан. А чтобы новый обряд прочно вошел в быт, запретили всем районным загсам города расписывать молодоженов. Пожалуйте во Дворец бракосочетания! И ведь, вынося такое решение, никто не вспомнил даже о законе, не потрудился проконсультироваться с юристами.

Но уважать закон — значит постоянно думать о нем, если хотите, всегда бояться отступить от него.

Советское законодательство обеспечивает благополучие нашего социалистического общежития, гарантирует права и свободы трудящихся, регулирует гражданские отношения. Предусмотрены в законе и соответствующие санкции для тех, кто нарушает его. Все это является тем надежным фундаментом, на котором зиждется реальная действенность советского закона, его авторитет.

Однако известно, что сам по себе фундамент может дать лишь основу прочности всего здания. Но он не в силах повлиять на отделку всех его деталей, сам по себе обеспечить прочность всех надстроечных элементов. Какими будут помещения, перекрытия, карнизы, балконы — все это зависит уже не от прочности фундамента, а от искусства архитекторов и строителей. И крепко скроенное не всегда бывает ладно сшитое. То же самое и в области права: мало сознавать, что у нас есть хорошие и справедливые законы, утешаться тем, что государственные органы постоянно заботятся о совершенствовании законодательства. Надо так поставить дело, чтобы законы реально и неукоснительно действовали — только это и может внушить и воспитать повседневное их уважение.

Справедливость без меча, говорят, хуже самой несправедливости. Иными словами, это можно пересказать так: в тех сферах нашей жизни, где властвует закон, где справедливость обеспечивается законом, там нет места неуважению к правовой норме. В. И. Ленин по этому поводу писал:

«Закон ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права».

Вот эти ленинские слова мне хочется предпослать к рассказу о двух судебных процессах, которые случаются не так уж часто. И не потому, что преступления, с которыми вы сейчас познакомитесь, уж очень редки, просто сам закон часто в подобных ситуациях бездействует. Но по порядку.

В народном суде Дзержинского района Москвы открылись двери зала заседания. Заняли свои места подсудимый, прокурор, адвокат. Вошли судьи. Свидетели дали подписку говорить правду и только правду. Зачитали обвинительное заключение. Последовал традиционный вопрос:

— Подсудимый Моисеенков, вы признаете себя виновным в совершении уголовного преступления?

— Нет, ни в коем случае. Я…

Человек, нервно поднявшийся со скамьи подсудимых, произнес это горячо и, как казалось присутствующим в зале суда, вполне искренне. Он не понимал своей вины. Он и сейчас еще не понимает или не хочет понять. Он грозит, что будет жаловаться вплоть до…

В чем же его обвиняют? И почему такая бурная реакция?

Как свидетельствуют материалы дела, «преступление совершено в заготовочной столовой комбината питания ВДНХ». Совершил преступление директор столовой Андрей Максимович Моисеенков, 1909 года рождения, образование высшее. А история преступления такова.

Экспедитор Валерий Максимович Казачук должен был доставить из заготовочной столовой продукты на одну из «точек». Продукты погрузили, шоферу выписали путевку, а экспедитору — накладную. Казачук, посмотрев документы, вернул их.

— Тут надо кое-что исправить, — сказал он. — Мясо везем в тушах, а в накладной оно значится как разделанное.

— Тебе какая разница?

— То есть как? Цена ж ему разная.

Казачука не послушали. Он пошел к директору и там произнес слово «очковтирательство».

— Ну, вот что, — ответил Моисеенков, — не твоего это ума дело. Ты вези, брат, свой груз и сдавай.

— Да как же, Андрей Максимович?

— А вот так. Есть указание, — директор многозначительно показал большим пальцем куда-то вверх и назад.

— Понял?

Экспедитор понять ничего не понял, но распоряжение выполнил. Потом подобные вещи стали повторяться. Это директору столовой было нужно, чтобы «дать план». Казачук написал обо всем куда следует. Назначили комиссию. Все подтвердилось, и директору столовой объявили выговор.

— Ну, подожди же у меня, — сказал директор.

Через некоторое время экспедитор Казачук был уволен. Он обратился в местный комитет. Всю эту историю разобрали, обсудили и предложили восстановить Казачука на работе — без профсоюзного органа нельзя уволить человека. Директор не противился. Вообще он вел себя по отношению к своему «недругу» вполне корректно. А строптивый экспедитор на одном из партийных собраний вновь открыто заявил о махинациях, которые совершаются в столовой. Он никак не мог уразуметь «высших интересов», на которые ссылался директор.

Прошло еще некоторое время, и Казачука вновь уволили с работы. На сей раз с согласия месткома. Причина — сокращение штатов. Между прочим, никакие штаты в то время не сокращались, но приказ именно так формулировал причину увольнения — по п. «а» ст. 47 КЗоТ. Нет, теперь Моисеенков не самоуправствовал. Наоборот, он будто бы и не причастен был к увольнению. Он только заботился о сокращении штатов, о высших государственных интересах. Фамилию кандидата на увольнение назвал местком.

Это точно. Только член месткома заявил на следствии:

— Мне лично директор говорил, что уволить надо Казачука…

Обычный трудовой конфликт? Так откуда следствие, спросите вы. Оно началось, ибо народный суд Дзержинского района восстановил Казачука на работе, постановил взыскать в его пользу деньги за вынужденный прогул с директора, а прокуратура возбудила против Моисеенкова уголовное дело. За грубое нарушение прав гражданина, за попытку зажать критику, за самоуправство. В обвинительном заключении это выглядело так:

«За незаконное увольнение из личных побуждений».

Вообще-то говоря, не только обвиняемый был не согласен с выводами следователя, но и некоторые другие тоже. Не то, чтобы они отрицали вину Моисеенкова. «Виноват, конечно. Никому не позволено нарушать законодательство о труде. И критику уважать надо. Что и говорить — самоуправство. За это следует взгреть, кто ж спорит. Но, чтобы уголовное дело заводить, — это, знаете ли…»

У нас, между прочим, сложилось как-то так, что некоторые статьи уголовного кодекса оказались забытыми, что ли. Формально-то они действуют. А вот на практике много ли осуждено махровых волокитчиков? Таких, о которых столь жестко и гневно говорил Владимир Ильич, требуя уголовного наказания? Нет, днем с огнем не сыщешь. Статья же соответствующая «действует».

А правомерна ли такая терпимость? Можно ли прощать бюрократа, который не одному человеку причинил неприятности. Или вот эта самая статья уголовного кодекса, по которой судили Моисеенкова. Она тоже почти не действует. Между тем преступление, совершенное директором столовой, — одно из самых нетерпимых должностных преступлений.

Согласен, схватить за руку такого преступника бывает нелегко. Кто-то почему-то не понравился подобному самоуправцу, но он ведь его просто так не уволит. Нет, он даже похвалит человека, скажем, за критику. Давай, брат, не стесняйся. Критику я люблю. А потом — «сокращение штатов». Да еще издевка: «Есть указание аппарат совершенствовать. Газеты, небось, читаешь?» Писал же Моисеенков в Московский городской суд, жалуясь на то, что с него взыскали 60 руб. за вынужденный прогул уволенного:

«Решение народного суда считают противоречащим интересам государства (!)».

В арсенале зажимщика критики средств немало: это и липовое сокращение штатов, и «по собственному желанию», и пара выговоров неугодному сотруднику, и перевод на такую должность, с которой «критикан» явно не справится. Очень трудно, согласитесь, бывает поймать такого. И право же, молодцы товарищи из прокуратуры Дзержинского района Москвы, что «изловили-таки» злостного нарушителя советского трудового законодательства и отдали его под суд.

Не знаю, ведал или нет Моисеенков, что творил, но творил он очень гадкие вещи. Что значит — вот так ни за что уволить человека? Значит поставить человека перед дилеммой: или смирись с несправедливостью, или влезай в долги, чтобы содержать семью, пока будешь с несправедливостью бороться. Эту борьбу, как правило, зажимщик критики проигрывает. Но сколько сил, времени, нервов тратится ради победы. И часто это бывает «пиррова победа»: добился человек справедливости, но столько мытарств претерпел, что лучше бы и не связывался, лучше бы сразу плюнул на все.

Вот почему нельзя прощать таким, как директор столовой Моисеенков. Их надо судить уголовным судом. И Моисеенкова судили.

Свидетели, а также материалы дела полностью подтвердили обвинение. На процессе справедливо подчеркивалось, что содеянное подсудимым противоречит и закону, и морали советского человека, нашим общественным принципам, этике руководителя.

Прокурор и судья хотели, чтобы Моисеенков уразумел эту сторону дела. Тот же твердил одно:

— Виновным себя не признаю. За это судить нельзя. Я буду жаловаться.

Он жалуется. Московский городской суд оставил приговор без изменения — год исправительно-трудовых работ.

— Буду жаловаться в Верховный суд, — грозит Моисеенков, — так нельзя…

Нет, все-таки можно. И даже нужно. Как свидетельствует статистика, значительное количество трудовых дел в судах решается не в пользу администраторов. Я далек от мысли, что все эти случаи — результат злостного, сознательного нарушения трудового законодательства и что каждого конфликтующего администратора надо отдавать под суд. Это было бы несправедливым. Ведь часто случаются действительные ошибки, бывает, что и дирекция не соразмерит меру взыскания, а иногда суд просто делает снисхождение человеку.

Но если бесспорно установлено, что рабочий или служащий уволен «из личных побуждений», что это месть, расправа за критику — в этом случае нельзя быть снисходительным. Нарушать законы, ущемлять права гражданина — преступление. А за него полагается отвечать по всей строгости.

Между прочим, бездействие закона в подобных случаях как раз и рождает неуважение к нему. Всем известно, что, если человек украл или схулиганил, возмездие наступит, разве что удастся скрыться. Но и скрываясь, вор или хулиган чувствует силу закона, съеживается от ожидания кары. А люди, совершая деяния, подобные тем, за которые отвечал Моисеенков, даже удивляются, когда меч закона карает их, чтобы наказать это зло и предотвратить другое.

С другим редким случаем уголовного преследования я встретился в г. Николаеве. Тогда тоже все были удивлены.

Обвиняемый возглавлял одно из крупных домоуправлений города и был крайне шокирован, когда получил повестку о вызове к следователю по «своему делу».

— Уголовное дело? Против меня? Это недоразумение. Я что, крал? Хулиганил? Грабил на большой дороге?

— Не то, не другое и не третье, — ответил следователь. — Вас привлекают к уголовной ответственности за бюрократизм…

— Что-о-о???

В постановлении о возбуждении уголовного дела сказано:

«В течение длительного времени в домоуправлении № 5 допускалось формально-бюрократическое отношение к заявлениям трудящихся. Отсутствовал учет жалоб. Управляющий домами ставил на заявлениях резолюции, но не контролировал их выполнение. Из 68 проверенных заявлений 43 не разрешены, а гражданам не дано никакого ответа».

По делу прошли 32 свидетеля, и все подтвердили вину подсудимого. Но когда выслушали приговор, то большинство ахнуло:

— Да нешто за это судят?

Такого рода судебные прецеденты вызывают обычно очень широкое общественное звучание, их положительное значение бесспорно. Они заставляют всех независимо от ранга помнить, что закон писан для всех. Причем уголовные процессы по таким делам имеют большое воспитательное значение, они серьезно подкрепляют, делают реальной ту идею, что самоуправство, халатность осуждаются в нашем обществе не только морально, а и преследуются уголовным законом. Важна ведь не только идея правосудия, его возможность. Впечатление производит реальное применение закона. Сила делает закон авторитетным; справедливость, вооруженная мечом, справедлива до конца.

Бездействие не только инертно, оно бывает вредно; бездействие в иных случаях далеко не нейтрально: оно чревато самыми неприятными последствиями. Бруно Ясенский эпиграфом к своей последней незаконченной книге взял такое изречение:

«Не бойся врагов — в крайнем случае они могут убить. Не бойся друзей — в крайнем случае они могут предать. Бойся равнодушных: с их молчаливого согласия совершаются на земле и предательства и убийства».

В известной степени это относится к закону. Его статьи, коль скоро они не применяются, не просто оставляют безнаказанными преступные деяния, они поддерживают, питают самую идею безнаказанности, поощряют произвол. Поэтому в данном случае бездействие отрицательно активно.

Быть может, именно тот факт, что какие-то статьи оказались забытыми, порождает представление у обывателей, будто Советское государство карает лишь значительные, опасные преступления. Мелкие же нарушения вроде бы и не подзаконны. А то, что наказания за них предусмотрены соответствующими нормами права, — это де анахронизм или так — формальность.

Подобные взгляды основываются на том, что некоторые нарушения закона кажутся мелкими, незначительными. Однако в правосудии, как и в медицине, нет мелочей. Как бы мы посмотрели на врача, который, установив отклонение от нормы в организме, сказал бы больному: «Это чепуха, пока ничего серьезного нет». То же и в сфере применения права. Если примириться с «мелкими» преступлениями, можно лишь поощрить более крупные, поощрить хаос в общественной жизни. Только нетерпимость в большом и малом, когда речь идет о законе, способна создать атмосферу законности, дыхание которой будет живительно для здоровой общественной жизни и смертельно для всяческого произвола.

Но для этого закон должен действовать без компромиссов, с неумолимостью закономерностей природы: что бы ни случилось в мире, а за весной придет лето, за утром — день. Какие бы обстоятельства ни возникли, за преступлением должно следовать наказание, за решением суда — исполнение, за антиобщественным деянием — возмездие.

Да, каждый человек, который занимает какой-нибудь пост, большой или маленький, обременен многочисленными заботами, и, вполне естественно, должностное лицо любого ранга считает свои заботы и дела наиболее важными. И это правильно. Это говорит о добросовестности работника, о желании сделать свое дело как можно лучше.

— Мне за это государство зарплату платит, — нередко можно услышать слова, — и я свое дело делаю, мне сантиментами некогда заниматься. Мне задание выполнить, а на остальное наплевать.

Не хочу вовсе осуждать авторов этих сентенций. Наоборот, если каждый столь рьяно будет выполнять обязанности, которые ему поручены, за которые он зарплату получает, это же прекрасно будет. Этого мы добиваемся в нашей повседневной деятельности.

И лишь в одном случае самый лучший работник, самый горячий патриот своего дела, своего производства, своей фирмы должен пасовать — когда его стремления и старания расходятся хотя бы с одним требованием закона. Ему может казаться, что закон — помеха, что требования его формальны, несущественны. Повторю вслед за незабвенным Козьмой Прутковым:

— Не верь глазам своим!

Требования закона (не будем брать исключения) основаны на опыте, обсчитаны теорией, взвешены практикой. Если тебе кажется, что твоим благим намерениям мешает закон — не спеши его отвергать и критиковать. Оглянись во гневе — быть может, не столь уж благи твои намерения.

Помню, в газете был напечатан фельетон. Основой послужил такой случай. Некий бульдозерист в пьяном виде сел на свой агрегат и помчался по селу. Сбил угол дома, перепахал чей-то огород, уничтожил несколько яблонь. Хулигана задержали и осудили. При этом ему был предъявлен гражданский иск на крупную сумму за причиненный ущерб. Суд, однако, иск к бульдозеристу отверг. Он объяснил, что взыскать сумму ущерба надо с треста, коему принадлежал бульдозер. На недоуменный вопрос: почему же не с хулигана, — ответил коротко: таков закон.

Ох, уж отыгрался фельетонист! Бульдозерист ладно, напился человек, чего не бывает. Но судья-то хорош! Вместо того, чтобы заставить раскошелиться хулигана, на трест сваливает! Будто это управляющий трестом дома крошил, а хулиган, значит, в сторонке? На закон ссылается? Интересно, что ж это за «закон»? И кого же он, этот странный закон, поощряет?

Словом, много было расставлено восклицательных и вопросительных знаков. А потом стали разбираться на трезвую голову. И оказалось, что очень мудр и справедлив закон. И охраняет он прежде всего интересы граждан, пострадавших от пьяного дебошира. Ну, когда там они получат возмещение ущерба от бульдозериста, который в тюрьме сидит. Закон же их адресует к тресту — владельцу бульдозера, который явился причиной ущерба. Трест обязан все выплатить, а уж сам он пусть возмещает убытки со своего непутевого работника.

Вот таков закон, достойный всяческого уважения. Этим я хочу и закончить главу: подождите на зеркало пенять в случае, если вам кажется, что закон мешает вам хорошее дело делать. Посмотрите, хорошее ли дело и хорошо ли делаете. А уж потом можно подумать о законе: может быть, он хороший и не нуждается в изменении.

КАКИЕ У ИЗБЫ УГЛЫ

Известная поговорка: «Не красна изба углами, а красна пирогами» — в сущности рождена бедностью. И углами должен быть хорош наш дом. Любой. Храму же Фемиды полагается быть великолепным во всех деталях, ибо, как нигде, в правосудии, быть может, важна не только суть, а и форма его отправления. «Формализм и торжественность необходимы при отправлении правосудия, чтобы ничего не оставить на произвол судьи, чтобы народ знал, что суд творится на основании твердых правил, а не беспорядочно и пристрастно», — таково старое правило.

Есть что-то в своем роде торжественно-спокойное, когда совершается ритуал правосудия. Установленная законом процедура судебного заседания, каждая ее деталь направлены на то, чтобы утверждать справедливость.

Советское правосудие, охраняя интересы общества, жизнь, честь и достоинство граждан, предусматривает одновременно и право на защиту. Поэтому неискушенным людям бывает странно, когда, скажем, убийца или другой человек, совершивший самое гнусное преступление, задает вопросы свидетелям или потерпевшим, когда судья, прокурор или адвокат выясняют, кто как стоял, да у кого что было в руках, да кто это видел и видел ли точно.

— Все ясно, — иногда слышишь реплики, — зачем все столь усложнять?

Однако демократизм нашего судопроизводства как раз и состоит в том, чтобы гарантировать наиболее верную оценку событий, составляющих существо дела, а для этого очень важно скрупулезное соблюдение всех процессуальных норм, культура судебного процесса. Не случайно В. И. Ленин говорил, что за законность надо бороться культурно.

В г. Владимире Коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в выездном заседании слушала дело об убийстве сельского активиста. Подготовили большой зал. На сцене поставили три кресла с гербами, сделали скамью подсудимых, отвели места для других участников процесса. Публика в кулуарах перешептывалась: «Сегодня процесс будет необычный, все даже торжественно как-то». И первая мысль, которая пришла еще до начала заседания, складывалась так: «Почему же это исключение? Любой судебный процесс требует такого же торжественного (пусть он будет мал по размерам) зала и таких же робких перешептываний публики. Не спектакль разыгрывается — жизнь ставит драму».

Потом начался сам процесс — не стану пересказывать суть дела. Меня привлекали обстановка и формы, в которых отправлялось правосудие. Все тут было четко и торжественно от спокойного, тактичного, умного ведения процесса председательствующим до строгих действий коменданта суда, обеспечившего в зале, где собралась не одна сотня людей, особую тишину и почтительность.

Да, главное в правосудии — как полно будет установлена истина и насколько справедливый приговор или определение выносит суд. Однако очень важно, например, где постановляют судьи свой приговор. Увы, не то, чтобы мы вообще забыли об этом немаловажном обстоятельстве, а как-то закрыли на него глаза: главное, мол, содержание, а не форма и т. д. Фемида, увы, прописана кое-где не в подобающих ей храмах, а — как бы это помягче? — в явно неприспособленных помещениях.

Не блестящую прописку долгое время имела она и в грузинском городе Рустави. Юристы смирились со своим положением и даже не роптали. Депутаты из городского Совета, члены постоянной комиссии по социалистической законности время от времени с завидным, впрочем, постоянством возвращались к этому разговору.

— Знаем, знаем, — отвечали им, — но есть первоочередные объекты, а денег и фондов нет.

Энтузиасты оказались не только пылкими, а и последовательными. И, наконец, исполком городского Совета возбудил перед правительством Грузии уже официальное ходатайство о выделении средств на строительство здания народного суда. Верховный суд республики поддержал руставцев, и, как говорят, вопрос был решен. И тогдашний председатель Руставского народного суда С. А. Квелидзе, и начальник городского строительного управления И. В. Панидзе, и руководители Совета, работники горкома партии — все близко к сердцу приняли эту стройку. И мы совсем недавно ходили по залам и кабинетам нового здания Руставского народного суда, которое считают одним из лучших в городе.

Я несколько подробно рассказал об этом потому, что новостройки для судов пока не очень распространенное явление. А я убежден, что здания судов должны быть лучшими в городе. Нет, нужно это не тому «обществу», которое доставляется сюда под конвоем. Нужно всем нам, нужно государству, престижу правосудия. И хотя, как гласит мудрая пословица, провожают по уму, встречают-то все же по одежке. А встреча гражданина с законом должна быть строга и торжественна.

Культура процесса, естественно, не ограничивается проблемой помещений и ритуалом ведения судебного следствия, хотя имеет значение и то, где происходит суд, и то, как одет судья. В каком тоне задаются вопросы, как оформлен протокол заседания, насколько грамотно и понятно написан текст приговора и многое другое имеет в правосудии огромное значение. Не случайно законом установлено не только то, за что судить, но и то, как судить. Все в суде важно — мелочей нет. И нередко из-за пренебрежения мелочами судьи допускают серьезные промахи в своей деятельности.

Завершающим актом правосудия, как известно, является вынесение приговора. Он всегда оглашается публично, даже если дело слушалось при закрытых дверях. Приговор — своего рода зеркало процесса, его итог.

Мы сейчас не будем касаться тех приговоров, которые явно ошибочны по существу. Все ясно, хотя и печально, когда судебное следствие в силу каких-то причин пошло по ложному пути. Представим, что судьи установили, что державший перед ними ответ подсудимый действительно виноват. Публика в зале тоже убеждена в виновности подсудимого. Судьи ушли в совещательную комнату, чтобы вынести свое решение и написать приговор. Огласили его, но… на лицах присутствующих недоумение: за что же, собственно, осудили человека? Из приговора не уразумеешь. Бывает такое.

Народный суд Сачхерского района Грузинской ССР осудил гражданина Ц. за спекуляцию. При обыске у него были обнаружены носильные вещи (дамские джемперы, детские рейтузы, обувь). Он их пытался кому-то продать. Ц. виновным себя не признал и объяснил, что приехал из Тбилиси, где гостил у своей дочери, и та подарила вещи матери и сестрам. Однако показания его были путаными, и после допроса свидетелей суд признал Ц. виновным. В приговоре было сказано:

«Подсудимый Ц. не признал себя виновным в предъявленном ему обвинении и заявляет, что обнаруженный у него товар был предназначен для членов его семьи и что якобы часть вещей подарила дочка, которая проживает в г. Тбилиси. Показания подсудимого не заслуживают доверия, и суд не может поверить этому, так как Ц. не имел возможности купить обнаруженный у него товар».

На основании этого Ц. осуждался за… спекуляцию. Суд не поверил показаниям свидетельницы — дочери Ц. в том, что она часть вещей дала отцу, и одновременно указал на то, что он «не имел возможности купить эти вещи».

Давайте разберемся во всем этом. Вполне возможно, что Ц. совершил преступление. Быть может, он эти вещи украл: тогда надо было судить его за воровство; возможно, ему в самом деле их дала дочь, и он опять-таки, нарушая правила, продавал их из-под полы — значит, надо было за это наказать. А судили за спекуляцию! Но спекуляция есть скупка и перепродажа вещей с целью наживы — так гласит закон. Скупка — необходимый элемент спекуляции. Как же мог заниматься спекуляцией Ц., если в этом же приговоре записано, что он не имел возможности купить вещи?

Так, юридическая безграмотность, отсутствие элементарной культуры сводят на нет большую работу, проделанную во время судебного следствия, и дают возможность преступнику легко оправдаться — ведь вышестоящий суд, безусловно, отменит приговор хотя бы по причине его неясности.

Мне как-то пришлось читать протокол одного судебного следствия. Честно говоря, я ничего из него не понял. Обратился за разъяснением к секретарю на процессе.

— Слушайте, — сказала мне милая девушка, — сядьте на мое место. Попробуйте все записать.

А ведь права она. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 18 марта 1963 г. сказано:

«По ряду дел не обеспечивается точное протоколирование всего хода судебного рассмотрения. Часто в протоколе судебного заседания перечисляются лишь формальные моменты процесса, а объяснения и показания допрашиваемых лиц, заявления участников процесса записываются сокращенно, неточно, а иногда произвольно перефразируются настолько, что не представляется возможным решить вопрос о правильности действий суда и о соответствии приговора данным, установленным в судебном заседании».

Как бы ни был добросовестен секретарь, как бы быстро он ни писал, он физически не в состоянии записать все и записать абсолютно точно. Секретарь записывает «основное», то есть отбирает из массы, почти всегда противоречивой массы слышимого им на суде. Иными словами, и самый лучший секретарь неизбежно и обязательно в процессе протоколирования так или иначе оценивает происходящее, и суд получает в протоколе уже не объективную фотографию процесса, а субъективно окрашенную картину. Пора оснастить судебный процесс техникой…

Теперь о «сторонах». Не забуду одного процесса, который происходил в г. Калинине. Там судили отца и сына за взятку, которую они дали двум преподавателям мединститута, чтобы протолкнуть в науку молодого лоботряса. Судили и преподавателей. Подсудимые делали все, чтобы сорвать процесс. Это в общем-то можно было объяснить — они же подсудимые, как ни говори. Но вот в словесную баталию вступил адвокат И.

То были мелочные, совершенно пустяковые придирки к действиям суда, бесконечные ходатайства.

— Вы, что же, против того, чтобы адвокат боролся за строгое соблюдение процессуальных норм? — ответил мне И., когда я спросил о причине такого странного поведения.

А что это была за принципиальная борьба за «процессуальные нормы» — пояснит такой пример. Фамилия председательствующего была Пушкин, а фамилия жены одного из подсудимых — Ганнибал. Так вот адвокат вдруг заявил: «А нет ли тут родственных связей и не повлияет это на ход судебного следствия?»

Адвокат потом пытался доказать мне, будто вел себя глубоко принципиально, пытаясь сорвать процесс. Но какие же это принципы? Из каких побуждений ой действовал, я точно не знаю. Только уверен в одном — не из желания помочь суду установить истину.

Наблюдал я и другое на судебном процессе. Председательствовал тогда Председатель Верховного Суда РСФСР Л. Н. Смирнов, юрист образованный, авторитетный, участвовавший четверть века назад на Нюрнбергском процессе. Судили двух человек, совершивших тяжкое и мерзкое деяние. Государственный обвинитель, увлекшись во время допроса, бросил одному из подсудимых:

— Как же не стыдно было вам так поступить? Ваш поступок это же… это…

— Товарищ прокурор, — прозвучал голос из-за судебного стола, — оценивать поступки подсудимых будет суд. Ваше дело — вести допрос…

Советский суд — это суд, а не судилище. И культурность, такт, чувство меры — не только атрибуты хорошего тона, но и факторы, влияющие на отыскание истины. Помнить надо совет доктора Фауста доктору Вагнеру: «Говори с убеждением, слова и влияние на слушателей придут сами собой». Не грубость, не окрик нужны в суде, а логика доказательств.

Обращает на себя внимание и такое обстоятельство. Подсудимые мужчины, если они взяты под стражу, появляются в зале суда остриженными наголо. Но правильно ли это? На шестой сессии Верховного Совета СССР седьмого созыва было принято Положение о предварительном заключении под стражу. В докладе председателя комиссии по поводу Положения говорилось:

«… заключение под стражу… не является по своим целям и природе наказанием… Правовое положение лиц, подвергнутых предварительному заключению, не может быть таким же, как правовое положение лиц, осужденных судом».

Это правовые основания. Но, кроме того, сам факт нелепого внешнего вида уже ставит подсудимого не на одну доску с другими участниками процесса. А это далеко не мелочь.

Такт судьи проявляется прежде всего в том, что он обязан уметь внимательно, терпеливо и спокойно выслушивать людей, не прерывать свободный рассказ преждевременными вопросами, чтобы ускорить процесс. Не случайно закон устанавливает лишь срок начала рассмотрения дела в суде и не ограничивает никаким сроком его окончание. Излишняя назидательность, бесконечные реплики, бестактность в отношении участников процесса, особенно подсудимого, фамильярное обращение к ним — все это не делает чести судье. И уж, конечно, недопустимо ставить наводящие вопросы, преждевременно формулировать выводы и давать оценку показаниям.

«Суд по существу, — писал М. И. Калинин, — есть третье лицо между двумя сторонами и, разумеется, для того, чтобы к третьему лицу было уважение, чтобы человек, который был обвинен или оправдан, имел это уважение, несомненно, внешние процессуальные формы должны быть так поставлены, чтобы в них была возможность этим сторонам защищать свои интересы».

Это не формализм, а необходимое условие правосудия. Законность и культура в судебной деятельности — взаимообусловленные и неразрывно связанные явления. Беззаконие и бескультурье всегда идут рядом, порождают друг друга.

АВОСЬ СОЙДЕТ…

Николай Васильевич Гоголь, к большому сожалению, оставил нас в неведении относительно весьма существенной проблемы, лишь вскользь затронутой в его бессмертном творении, — относительно ставшей ныне легендарной унтер-офицерской вдовы. Бытописатель российских нравов начала XIX века констатировал сам факт, что эта достойная уважения особа сама себя высекла. Но вот что побудило ее к этому благородному акту самопожертвования? Ни Антон Иванович Сквозник-Дмухановский, бывший очевидец этого действа, ни многочисленные исследователи творчества Н. В. Гоголя не пролили свет на эту нравственно-историческую проблему. Поэтому нам выпала тяжелая задача восполнить сей зияющий пробел. Нет, не ради праздного любопытства возлагаем мы на себя столь нелегкий труд.

Дело в том, что унтер-офицерская вдова имеет целый легион наследников самого различного общественного положения; разных взглядов на жизнь, образовательных и культурных уровней; всех почти возрастов, исключая самого нежного, и обоих полов. Правда, у нас нет данных относительно того, чтобы наследники легендарной вдовы буквально следовали ее примеру, т. е. брали в руки розги и производили вполне реальную экзекуцию. Некоторые из них кусают себе локти, другие пытаются вернуть вчерашний день и начать все с начала — не в различиях суть. Суть в сходстве. А сходство — в первопричине. Первопричина же в том, что как вдова, так и ее наследники нарушили какое-то установление. За что и поплатилась. Ведь если вернуться к тексту «Ревизора», то можно установить, что вдова наказала себя не от нечего делать или из праздного любопытства. Городничему она жаловалась на то, что ее высекли, а тот все свалил на саму бедную беззащитную женщину. Может быть, Городничий назначил конкретной вдове и несправедливое наказание — тут уж нашей проницательности не хватит, чтобы сделать какие-либо выводы. Что же касается наследников, то мы располагаем обширным материалом, позволяющим нам утверждать: секут они себя сами, иногда даже пребольно, со следами на всю жизнь.

Вот какое письмо однажды мне довелось читать. Очень сердитое, требующее принятия самых строгих мер. Прислал его Николай Николаевич Сазонов, проживавший в подмосковном городе Перове. Разгневанное это было письмо.

«У меня в семье случилась одна маленькая неприятность, — так пишет Николай Николаевич. — Я немного выпил, а тут подвернулся один друг и позвал на танцы. В клубе я пригласил девушку, но она, наверное, была не в духе, стала грубить (!). От тебя, мол, водкой пахнет, я, мол, с пьяницами не танцую. Ну и сорвалось у меня. Я ее оскорбил. А она мне за это дала пощечину. А я ей. И все, кажется, было бы нормально (!). Но нет, через час подошел милиционер, и я с ним вежливо пошел в отделение милиции».

Далее Сазонов скромно описывает свои «художества», именуемые официально злостным хулиганством, и сообщает, что ему как рецидивисту дали три года. Заканчивает он письмо так:

«Кто же виноват в том, что я снова за решеткой? Частично я. Но администрация, где я работал? А нач. уг. розыска Бороздин, а судья Володина разве не виноваты?» Далее следовало: «Разберитесь в моем деле и сделайте так, чтобы виновные были наказаны».

Какая поразительная легкость, с которой человек переступает черту, разделяющую честную жизнь от бессмысленного, тягостного тюремного существования. Накуролесил, нахулиганил, глубоко оскорбил честных людей — и будто так и надо. Да и заступничества ищет. Но закон не может быть снисходительным.

Один из важнейших принципов советского правосудия — не жестокость наказания, а его неотвратимость. Ни одно деяние, противное закону, нарушающее установленный порядок, не может остаться безнаказанным. Это истина, известная всем. И все-таки совершаются правонарушения. Почему же? Думается, одна из причин — этакое легковесное отношение к закону: авось сойдет.

Однажды я написал статью о преступлении и под занавес обратился как бы к самим преступникам: вы, мол, знали, что вам грозит и все же шли на противозаконное деяние, вы обокрали себя, себе же сделали хуже, — примерно такая мысль заключала статью. Пришли отклики. Один из них меня особенно заинтересовал. Автор упрекал меня:

«Зачем метать бисер перед свиньями?! Разве «эти» что-нибудь поймут. Ведь сознательно шли на преступление — что же читать им мораль? Нужно карать их по всей строгости закона, а не цацкаться».

Мысль, в известном смысле, верная. Но, честное слово, порой надо читать мораль. Редкое уголовное дело о хищениях, взяточничестве, мошенничестве и так далее обходится без того, чтобы в нем наряду с отпетыми не стояли перед судом начинающие.

Не подумайте, читатель, что я в более изящной форме выражаю мысль Сазонова: «Все, кроме меня, виноваты, что я за решеткой». Нет, я отнюдь не собираюсь валить вину с больной головы на здоровую. Хочется говорить о другом. Нет ли во всей нашей воспитательной работе с детьми, подростками и взрослыми известного отрыва от грешной земли, некоего парения в заоблачных высях?

Хорошо, что мы воспитываем нашу молодежь в духе высокого патриотизма, говорим об ответственности человека перед обществом, прививаем чувство коллективизма и интернационализма. Все это необходимые человеческие качества, я бы сказал, высшей категории.

Но, как мне кажется, иногда мы забываем напоминать человеку об элементарной порядочности, чести, даже о понятии «можно — нельзя», о том, что закон надо уважать, что в противном случае будет плохо.

В последнее время все больше и больше говорят о правовой пропаганде, о преподавании права в школах и вузах. Все это хорошо и нужно. Но очень важно и повседневное конкретное воспитание почтительных чувств к нашим кодексам. Причем в круг воспитуемых надо включать не только ребят школьного возраста (хотя их, очевидно, в первую очередь). Конечно, взрослым дядям и тетям нет нужды читать нотации на тему, что такое хорошо и что такое плохо. Тем не менее каждый случай непочтительного отношения к закону должен становиться предметом общественного внимания и осуждения. Не побоюсь этого слова, надо в каких-то разумных формах воспитывать страх перед законом, ибо, как подметил еще философ и юрист Чезаре Беккариа, «страх человека перед человеком — зло, но страх человека перед законом благодетелен».

Помню, в Верховном Суде РСФСР шел разговор об исполнении законов. И мне привели такой факт. Райжилуправление Москворецкого райисполкома Москвы намеревалось выселить двух гражданок из квартиры, которую, по мнению управления, они незаконно занимали. Однако районный и городской суды решили дело в пользу гражданок. Верховный Суд Федерации, где проверялось дело, подтвердил эти решения. А начальник РЖУ заявил: «Не выполнял и выполнять решения суда не буду».

Товарищи из Верховного суда возмущались:

— Подумайте только, какой вельможа! Ему, видите ли, закон не писан! — И даже рекомендовали использовать этот случай для газетного фельетона.

А хочется задать вопрос самим судьям:

— Вы-то что благодушествуете? Вы-то почему не призовете к порядку вельможу? Не возбудите против него уголовное преследование? Вы же сами своим бездействием питаете неуважительное отношение к закону!

Знаменитая формула: не жестокость наказания, а его неизбежность — самое действенное средство борьбы с преступностью — относится не только к убийцам, насильникам и ворам. Это правило должно действовать с неумолимостью всегда, сколь бы малое нарушение законности ни допускалось. О нем должны помнить и все мы, добропорядочные граждане. Вот тогда на надежном фундаменте закона будет красоваться совершенное здание общественного благополучия.

Здание это должно возводиться не только путем воспитательных мер. Немало тут предстоит потрудиться и самому закону. Выше я рассказал о процессах, когда должностные лица, допускавшие самоуправство, бюрократизм и волокиту, нарушавшие права граждан, очень удивились, что им пришлось отвечать перед законом. Когда же он напоминает о себе, напоминает жестко, добропорядочным гражданам это не нравится, они никак не хотят понять, что сила закона должна следовать за ним, как тень, оберегать его авторитет, в противном случае это будет не закон, а альманах с назидательными новеллами и душеспасительными рассказами, ни для кого не обязательными.

Николай Александрович Добролюбов в свое время довольно остроумно заметил:

«Все обличают, все ставят «вопросы». Да и вопросы какие-то мудреные: красть или не красть? Бить в рожу или не бить? И если кто скажет — не бить, перед ним все сразу становятся на колени… «Ах, как умен, как благороден, как велик!..»

Примерно такую же сентенцию произнес как-то передо мной Алексей Николаевич Нифонтов, занимающий солидный пост начальника лаборатории одного научно-исследовательского института.

— Может ли милиция арестовать ни в чем не повинного человека, заключить его в КПЗ, потом перевести в следственную тюрьму, там продержать две недели и доставить в другой город в суд? Скажите, может?

— Нет, конечно, — ответил я Алексею Николаевичу.

— Если все, что вы говорите, — истина, то это чудовищно. За такое…

— И тем не менее это факт. Человек же пострадавший — перед вами. И никто никаких мер не принял. И я, и наш институтский треугольник требуем: помогите наказать нарушителей закона.

Все оказалось именно так. Или почти все. Действительно, однажды к Нифонтову пришли два человека в синей форме и пригласили его в Киевское районное отделение милиции г. Харькова. Оттуда с первым же этапом Алексея Николаевича отвезли в г. Белгород и доставили под конвоем в народный суд…

Верно и то, что Нифонтов возмущался, требовал незамедлительно его освободить, грозил это дело так не оставить. Алексею Николаевичу объяснили, что есть постановление народного суда и соответствующее предписание милицейского начальства. Так что все законно, и арестованному во избежание возможных осложнений лучше вести себя культурно. Тот, надо отдать ему должное, совету внял, и в дальнейшем никаких трений с сопровождающими лицами у него не возникало. О милиционерах и конвойных осталось у него самое хорошее воспоминание.

Но сам факт ареста Алексей Николаевич забывать не собирался.

Да и кто бы из нас, читатель, не возмущался на месте Алексея Николаевича? Кто бы не метал громы и молнии на беззаконников, самоуправцев и т. д.? Кто бы не требовал «вскрыть всю неприглядность судебных органов?»

«Треугольник» института — директор, секретарь партбюро и председатель месткома — присоединил возмущенный голос к голосу члена своего коллектива по поводу «действий председателя народного суда», а также и формального отношения Белгородского областного суда, которые, «не вникнув в дело», и т. д. и т. п.

Но невиновен ли А. Н. Нифонтов?

Сосредоточив все внимание на следствиях, как сам «пострадавший», так и его покровители упустили из виду причины. А это несколько меняет дело. Поворачивает его на 180 градусов. Как в случае с унтер-офицерской вдовой. Высекла-то она сама себя. Примерно это же действие совершил над своей особой Алексей Николаевич, конечно, сам того не желая, хотя, если бы пожелал и подумал, мог бы предугадать последствия.

А. Н. Нифонтов до прихода в институт несколько лет работал в Белгородской области директором Яковлевского рудника. Главным геологом там был Н. В. Межегокский, человек, надо сказать, беспокойный, критичный, может быть, даже порой излишне придирчивый. Он частенько, как принято говорить, сигнализировал о непорядках, довольно резко выступал на собраниях и совещаниях. Доставалось и директору, что при всей любви нашей к критике не очень-то многим нравится.

По этой или по другой причине между директором и главным геологом пробежала черная кошка. Склочная к тому же. Начался затяжной конфликт.

Нет нужды вдаваться в подробности и устанавливать, когда прав, а когда не прав был Межегокский. Как-то в местной газете его назвали склочником. Потом дали выговор по партийной линии. Вроде неправ. Но бюро обкома партии отменило решение райкома о выговоре Межегокскому и признало, что большинство его критических замечаний было справедливо. Значит, прав. Но, повторяю, не в этом дело. А. Н. Нифонтова раздражало поведение подчиненного, а потом (Межегокский был уволен по сокращению штатов) уже просто гражданина Межегокского. И директор обвинил бывшего подчиненного в очень серьезных безнравственных поступках без всяких к тому оснований. Бросил даже упрек, что Межегокский в свое время погубил многих людей. Тот заявил в народный суд Яковлевского района. Первоначально отказались возбудить дело.

Раз, другой, третий. Все же факт клеветы был налицо, и областной суд решил возбудить против Нифонтова уголовное дело по ст. 130 Уголовного кодекса РСФСР.

Вот теперь только мы подошли к причинам тех следствий, которые вызвали возмущение тов. Нифонтова и его руководителей.

Итак, А. Н. Нифонтова, к тому времени сотрудника Харьковского института, вызвали в качестве подсудимого в г. Белгород. Он не явился.

— Был в командировке, — объясняет Алексей Николаевич.

— Как только вы вернулись, безусловно, сразу же дали о себе знать? Явились к судье? Или позвонили по телефону? Письмо послали?

— Видите ли…

Назначили судебное заседание на другой день. Вызвали тех же 13 свидетелей по делу. Объявил председательствующий об открытии процесса. И тут же — о его закрытии. Подсудимый не явился. И никакого объяснения не прислал. Не приехал, и все…

В третий раз собрался высокий суд. Перед этим, по просьбе товарищей из г. Белгорода, харьковские милиционеры нанесли визит на квартиру Алексея Николаевича.

— Вам надо быть в суде, — говорили представители власти. — Уже третий раз вас вызывают. Некрасиво получается.

— Никуда не поеду, — ответил Нифонтов. — Так и скажите. И вообще не дело суда разбирать эту историю. Пусть партийные органы разбираются.

— Очевидно, суду видней. Наше дело — вас туда доставить.

— И не думайте, моей ноги там не будет.

— Могут доставить принудительно.

— Пусть попробуют…

Примерно так протекала аудиенция, которую дал Алексей Николаевич представителям власти, правда, в изложении одной стороны.

На четвертый вызов Алексей Николаевич откликнулся: сказал, что не приедет, потому что дочка заболела. Попросили прислать соответствующие документы, но просьба осталась без ответа. Не обратил никакого внимания обвиняемый и на пятый вызов, хотя теперь его лично приглашал даже председатель Белгородского областного суда. Обещал явиться и — не явился.

Только шестая попытка судей встретиться наконец с подсудимым увенчалась успехом. Он, как мы уже говорили, прибыл в Белгород не один, а с сопровождающими его лицами согласно статье 247 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР.

Вот так был совершен «акт насилия над личностью», о коем с возмущением сообщалось в разные инстанции, в том числе и в газету «Известия».

Что тут говорить: провести несколько дней отнюдь в неизысканном обществе, предстать перед всем честным народом в сопровождении конвоя — не лучший вариант общения гражданина с законом. И физически неудобно, и морально тяжело. Хочется бить себя в грудь кулаком и возмущаться: «Что я, убийца? Вор? Опасный преступник?» — что и делал Алексей Николаевич.

— Но поставьте себя на место судей, — говорю ему. — Как бы вы поступили?

— Видите ли, не обязательно же крайности…

— Верно. Но ведь это на шестой раз…

— …У меня диссертация почти готова… Я занят серьезным делом… В Отечественной войне участвовал… Надо же уважать личность…

— Почему же она не должна уважать закон?

На этот вопрос ответа не следует…

Валентине Федоровне К. в суде не довелось выполнить функции общественного защитника. Но надо отдать ей должное — подготовилась она хорошо. Даже не столько, на мой взгляд, защитительную речь подготовила, сколько обвинительную — на тему о безответственности служителей правосудия.

— Позвольте, кто же безответственно поступил прежде всего? — перебиваю Валентину Федоровну.

— Тот, кто дал санкцию на задержание нашего сотрудника, — слышу безапелляционный ответ.

Председатель месткома, одна из сторон «треугольника», придерживается той же точки зрения.

— Мы живем в цивилизованном мире, — начинает он. — Неужели судья не мог позвонить в институт? Написать нам бумагу? Неужели мы бы не приняли мер?

Директор института также возмущен действиями милиции и суда.

— Верите, мы даже ничего не знали. И вдруг слышу: «Нифонтов арестован». Как гром с ясного неба. Все же начальник лаборатории, ведущий работник, а с ним так…

— Простите, а он с законом как? С властью? С судебными органами? — пытаюсь найти общий язык с защитниками Нифонтова. — Не он ли все-таки сам себя высек?

Общего языка не находим. Правда, директор делает ход конем:

— Он, конечно, виноват. Но нельзя же так. И потом, если бы мы знали, мы бы…

Но уважаемый товарищ директор и его коллеги все отлично знали. Они писали в Белгородский обком КПСС. И в письме этом та же «логика», что и в нашем разговоре. С одной стороны, «из-за неявки Нифонтова в суд заседания несколько раз откладывались», и тут же «обращаем внимание на неправильные действия суда».

— Почему же суда?

«Треугольник» перечисляет все даты, когда член их коллектива не явился в суд по уважительным и по неуважительным причинам, а несколькими строками ниже делает вывод о том, что действия народного судьи безответственны, а председателя областного суда формальны. Говорит о возмущении коллектива тем, что «честного и добросовестного работника взяли под стражу», однако ни словом не обмолвился насчет того, что нечестно и недобросовестно вел себя этот работник по отношению к закону. «Защитники» из института просят обком партии рассмотреть этот вопрос и принять соответствующие меры, но и до сих пор не рассмотрели вопроса о барском, пренебрежительном, нетактичном отношении члена своего коллектива к суду, к своему долгу. Они бросают упрек в том, что, «не обратившись в парторганизацию, не приняв мер общественного воздействия, суд определил крайнюю меру».

Но разве инженер с высшим образованием — это чеховский злоумышленник? Или ребенок, которому еще надо объяснять, что такое хорошо и что такое плохо? Пять повесток, да еще персональные предупреждения — это, я вам скажу, вполне достаточно, чтобы иметь все основания власть употребить.

Так, может быть, чем столь яростно защищать коллегу, стоило ему сказать по-дружески:

— Сам ты, брат, виноват кругом. Скажи спасибо, что легко отделался.

Честное слово, это было бы справедливо. И сам Нифонтов, и его защитники, надо полагать, отлично знают, что суд — один из важнейших институтов государства. Им, конечно же, ведомо, что советские законы обязательны для всех, что общественное или должностное положение того или иного лица не освобождает его от подчинения закону. Никто не станет возражать насчет того, что авторитет государства, закона, суда надо всячески оберегать и поддерживать.

Увы, очевидно, один из людских пороков состоит в том, что теория порой расходится с практикой, правильные слова с действиями, особенно в так называемых «мелочах». На серьезное преступление ни один честный человек, естественно, не пойдет. А вот на вызов судьи не явиться… подумаешь, великое дело.

В правосудии, однако, нет мелочей. И народный судья, вынесший постановление доставить под конвоем недобросовестного гражданина, был прав на все сто процентов. Тут не его заслуга и не личная прихоть. Долг! Он обязан был это сделать, ибо обязан воспитывать людей в почтительном отношении к закону.

Словом, из этой истории можно сделать бесспорный вывод, что судьи поступили правильно, преподав гражданину урок почтительного отношения к закону. И вывод противоположный — администрация и общественные организации института сами, естественно, того не желая, делали все для того, чтобы не воспитывать такие чувства. Обвинение серьезное. Но как же иначе расценивать их ходатайства, не сопровождавшиеся серьезным разговором с членом своего коллектива, с обвинениями в адрес суда? Вот и наглядный пример расхождения теории с практикой. На словах — закон свят, каждый обязан ему беспрекословно подчиняться, а на деле — обременительные для себя требования можно и не выполнять. Явное несоответствие.

Передо мной документ, один из тех, которые судебные архивы содержат в изобилии. Перед тем, как этот документ появился на свет божий, его герой совершил уголовное преступление — напился и нахулиганил. Авторы документа не раз выражали свой гнев в адрес тех, кто «мешает нам жить», скандировали лозунг: «Пусть земля горит под ногами хулиганов!», горячо одобряли меры, принятые правительством против хулиганов. И вот благие пожелания и гневные лозунги столкнулись с реальной действительностью.

Протокол собрания коллектива одного из предприятий о выдвижении общественного защитника по делу Сватова Д. А.

«Присутствовали: Кулагин И. А. — секретарь партбюро, Крылов В. Т. — зам. нач. цеха, Машин Н. А. — мастер, рабочие.

Повестка дня: персональное дело слесаря Сватова Д. А.

Выступили:

Машин Н. А.: Я знаю Сватова с января 1967 года. За все время работы он показал себя только с положительной стороны. Все поручения выполнял добросовестно. Учитывая это и то, что он не имел случаев нарушения трудовой дисциплины, что учился в вечерней школе, ему был присвоен очередной, 3-й разряд. Он работал дежурным слесарем. Из бесед с рабочими смены можно полагать, что он пользовался уважением. Жалоб на поведение в быту к нам не поступало. Исходя из всего этого, я считаю целесообразным просить судебные органы о разрешении послать в суд от нашего коллектива общественного защитника.

Беляев А. А.: Я работал со Сватовым, и надо сказать, что парень к работе относился добросовестно. Плохо о нем не скажешь. Я предлагаю выдвинуть общественного защитника.

Блинов И. Ф.: Людей характеризует не только то, как они работают, как относятся к работе, но и их поведение в быту. Мне хочется сказать то, что комитет комсомола уделяет мало внимания быту комсомольцев.

Зайцев А. А.: Сватов у нас работает четвертый год, и я не замечал за ним ничего плохого. Парень он молодой, случилось это с ним в первый раз, и мы должны помочь ему. Будем надеяться, что он оправдает наше доверие, а общественного защитника послать надо.

Сватова: С мужем мы живем хорошо, к родителям он относится тоже хорошо. Что касается друзей, их у него не было. Эти двое являются ему просто знакомыми, а не друзьями. С ними ничего общего он раньше не имел.

Галин Н. (секретарь комитета ВЛКСМ): Мы собрались здесь обсудить нашего товарища-комсомольца (заметьте: обсудить комсомольца!). Я его знаю с 1963 года. Человек он хороший, вежливый, одним словом, культурный. Мы его выбирали комсоргом, и группа, надо сказать, была в то время активной. Потом он женился и общественные дела запустил. Я заверяю, товарищи, что, если его освободят, больше с ним этого не повторится.

Виноградов В. Н.: Я предлагаю выдвинуть общественного защитника. Надо помочь парню. Поставить его на ноги. Это мы обязаны. Мое мнение, и думаю его поддержат, взять Сватова на поруки.

Собрание постановило: Общественным защитником послать…».

Обратите внимание на последовательность примеров, приведенных мною: Сазонов, нарушивший закон, обвиняет жестоких судей и прокуроров; Нифонтов и «треугольник» института мечут гром и молнии в адрес правосудия, собрание трудящихся слезно молит простить хулигана. И никакого осуждения нарушителей закона.

Отлично понимаю добрые чувства ходатаев. Жалко товарища. Да, жалко. Но как же в таком случае нам быть с воспитанием уважения к закону? Как же привить к нему чувство глубочайшего почтения? Что стоят все лекции, газетные статьи, радио- и телепередачи насчет незыблемости закона? Что-то тут концы с концами не сходятся.

* * *

Закон, как известно, состоит из свода статей, карающих уголовные преступления, статей, толкующих гражданские правоотношения. Но в законе нет деления на «более» и «менее» важные статьи. Коль скоро статья закона — она уж важна и незыблема по самой сути своей. Закон не может исполняться наполовину, на девяносто или на девяносто девять и девяносто девять сотых процента. Он должен исполняться на все сто процентов во всех случаях, без всяких скидок, всеми без исключения, во всем объеме.

Закон суров, но он закон. Он вооружен карающей десницей. За ним мощь государства и общественной морали. Законы Советского государства в то же время гуманны и справедливы, они охраняют наши права и наше благополучие, они обязательны для нас и выгодны нам. Без их строгого и точного соблюдения все у нас пойдет вкривь и вкось.

Давайте же встанем и почтительно обнажим головы перед нашим другом Законом.

Примечания

1

В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 53, стр. 149.

2

«Из истории ВЧК», Политиздат, 1958, стр. 103—104.

Content

Сто процентов закона

СТО ПРОЦЕНТОВ ЗАКОНА

ДЕТЕКТИВ И ПЕДАНТ

„ТРЕТЬЯ СИЛА“

СЛУЧАЙ В ВОЛЬСКЕ

КАКИЕ У ИЗБЫ УГЛЫ

АВОСЬ СОЙДЕТ…

Примечания