Владимир Савицкий

Ты теперь уже совсем большой, мальчик…

РАССКАЗ

За всех не скажу — как знать, со всеми ли такое случается! — но когда нас, только что призванных в армию восемнадцатилетних, погрузили в эшелон и паровоз с натугой сдвинул состав с места, я стал жить другую свою жизнь — военную.

Нам не было тогда известно, что полгода спустя начнется война, — просто с каждым телеграфным столбом, мелькавшим в неплотно прикрытой двери товарного вагона, прежняя действительность растворялась во мгле, уплывала куда-то.

— Ста-ановись!..

То, что эшелон прибыл к месту назначения, ничего, в сущности, не определило, расстояние между мною и моими домашними продолжало увеличиваться еще месяца два-три, пока я вновь не почувствовал себя дома, теперь уже здесь, в армии, пока не приспособился к той новой жизни, что открылась перед нами.

— Ра-авняйсь!..

Натянув военную форму, даже самые хлипкие из нас обрели некую «мужественную» независимость, зато мы оказались зависимыми от совершенно иных обстоятельств. Родительская опека сменилась куда более жесткой опекой нас всех вместе взятых.

— Смир-но!..

Конечно, в массе легче затеряться, это верно, только… После первого же проступка и последовавшего за ним возмездия мы раз навсегда уяснили себе, что разбираться в первопричинах наших оплошностей здесь никто не станет и ждать выверенной с точностью до грамма справедливости не приходится. Мудрее всего было ничем особенно не выделяться.

Вообще, здесь все, решительно все было другим. Вместо своего уголка в родительской квартире — казарма человек на двести. Вместо привольного скольжения куда твоей душе угодно — четко регламентированное продвижение вперед.

— Шагом — арш!..

И ни минутки одному, ни минуточки. Разве вот ночью, во время дневальства, — только ночью смертельно тянет вздремнуть, а спать никак нельзя: ты охраняешь товарищей, и оружие, и противогазы, н вообще — в твоих руках сосредоточена готовность к бою чуть ли не всей Красной Армии.

— Подъе-ем!.. Боевая тревога!

Какова ответственность! И все же ночью ты один, а днем все время вокруг малознакомые люди, так и норовящие грубовато поддеть тебя, подглядеть твою слабость, высмеять. Раньше чужие вторгались в твою жизнь изредка, как исключение; сталкиваясь с ними, ты отнюдь не прерывал контактов с родными, близкими, одноклассниками. Теперь незнакомцы пошли лавиной, встречи с ними стали правилом, а ты — один; даже если у тебя есть дружок, с которым можно пооткровенничать, он скорее всего так же плохо ориентируется пока в этой новой жизни, как ты сам.

Все сызнова, все с нуля, все от печки. Единственно сходный, по видимости, момент — учеба: там — в средней школе, здесь — в полковой.

Только по видимости сходный, к сожалению. Там-то мы учились всерьез, кто — сам, кто под нажимом; там мы выкладывались — хоть и не слишком, разумеется, но все же; там допускалось и даже приветствовалось изложение материала своими словами — не ценили, балбесы, ах, не ценили… Здесь все казалось элементарным, но те параграфы, отвечать которые было положено особенно четко, слово в слово, приходилось зубрить, а таких мест в уставах и наставлениях не так уж мало. Едва отступишь от текста…

— Наряд вне очереди!

— Но, товарищ сержант…

— Пререкаться?!

— Я же знаю…

— Два наряда! Повторите приказание!

Опытные сержанты не сомневались, что курсант с десятью классами за спиной способен вызубрить любой текст. Раз не подготовился — значит, поленился.

— Есть два наряда…

Только мгновенно признав свою вину и можно было избежать бо-ольших неприятностей: каждая опала грозила стать длительной, а то и постоянной.

Удивительно ли, что, простудившись и угодив в санчасть, я полной мерой ощутил, какое это блаженство — безответственно поваляться не шибко больным в кровати, совсем как в той, прежней, домашней жизни! Покантоваться, как у нас говорили. Я не только не спешил выписываться, но даже натирал раза два одеялом градусник, чтобы продлить удовольствие на лишний денек.

Слово «кантоваться» относилось, впрочем, не только к санчасти. Мы охотно брались за любое дело, дававшее повод яе ходить на занятия или, тем более, отлучиться из расположения части, даже если скверно это дело знали. Я плохонько играл на рояле — «бренчал», пренебрежительно говаривала мама, — но поспешил записаться в самодеятельный полковой джаз: нас отпускали на репетиции в клуб, расположенный через несколько улиц от казармы в бывшем баптистском храме, отпускали на целый вечер — и чем ближе к концерту, тем чаще.

Так прошел месяц, другой, и лишь затем мы стали понемногу уяснять себе, что у армейской жизни есть свои маленькие радости, что ежели к ней хорошенько приладиться, она способна приносить я вполне ощутимую пользу.

Я с малолетства страдал от плоскостопия. Походишь подольше, побегаешь, потанцуешь — и в подушечке левой ступни возникает ноющая, временами острая боль. Врачи помочь не могли, ортопедические стельки только мешали ходить, а танцевать на таких «подошвах» было и вовсе невозможно, что меня особенно огорчало, да и боль они снимали лишь частично.

Когда на следующий день после прибытия эшелона на место нам выдали тяжеленные армейские ботинки из свиной кожи (и обмотки), а в расписание занятий поставили шесть-восемь часов строевой подготовки в сутки, я сразу понял, что через несколько дней меня увезут в госпиталь.

Будучи юношей восторженным и наивным, я счел своим долгом поставить в известность об этом командира отделения, тем более что, как я читал в книгах, были времена, когда по причине плоскостопия в армию вообще не брали.

«Они же не знают, что я болен… Вот доложу, я…»

На что конкретно я надеялся, теперь уже не помню.

— Какой еще госпиталь?

— Обратитесь, как положено!

— Заправочка!

Отделенный глядел на меня изумленно, негодующе, но и с некоторым любопытством, пожалуй — не как на симулянта, скорее как на психа.

«Ладно… Мое дело предупредить…»

Неделю, примерно, было отчаянно, невыносимо больно: ноги, особенно левая, распухали. Стиснув зубы, я держал их вечерами в холодной воде. В санчасть не обращался. Чувство несправедливости я обиды сжимало горло.

«Ну я пусть… Раз им все равно… Вот упаду на плацу без сознания, тогда…»

Потом, к моему величайшему изумлению, боль стала спадать и постепенно прошла совсем. Тогда я не знал, радоваться ли мне: ведь избавление от надоевшего недуга доказывало правоту отделенного и тех, кто, не разбираясь с каждым отдельно, назначал единый для всех распорядок.

Теперь я радуюсь, конечно г боль-то так никогда и не возвратилась…

До армии меня часто обзывали безруким; постепенно я уверовал в то, что так оно и есть, в известной степени это даже и удобно. Когда мне вручили винтовку, я нисколько не сомневался: если разобрать этот механизм мне каким-нибудь чудом еще удастся, то уж собрать… Собирал как миленький, а чуть позже научился так же фамильярно обращаться с пулеметами — ручным и станковым.

Понимаете, каково это было: собственноручно овладеть «максимом», так хорошо знакомым по «Чапаеву» и другим фильмам о гражданской.

Дома я не умел починить даже выключатель, маме приходилось из-за мелочи вызывать монтера. Здесь я быстро стал специалистом по полевым телефонам и достаточно запутанным схемам связи — каждый провод должен обязательно где-нибудь кончаться, а раз так… Сложнее было строить телеграфные линии не на бумаге, а в поле: столбам надлежало стоять идеально ровно, «в створе», иначе могла попросту упасть вся линия, а устанавливали мы их допотопным способом, часто — в мерзлую землю; взбираться на столб требовалось быстро, четко и красиво, изящно откинувшись назад, с карабином за спиной и полной монтерской выкладкой; натягивать и закреплять провода следовало точнехонько по инструкции…

Со временем мы ко всему этому приспособились.

К лету сорок первого я ощущал себя старым служакой, заканчивал полковую школу, готовился принять отделение; за полгода я стал другим, даже выражался иначе — как мужчина, хлебнувший, что называется, жизни, крепкий, уверенный в своих силах. Я умел так зычно подать команду, что замирала вся казарма, и это, признаюсь, доставляло мне некоторое удовлетворение.

— Школа — смир-но!.. Товарищ полковник…

Я чувствовал себя в армии как рыба в воде, и этот мой новый мирок был начисто отрезан от прежнего. Где-то там, в городе, проживала наша семья; последнее, что я из той жизни запомнил, была ненастная тьма октябрьского вечера и моя мама, грустно и молчаливо стоявшая в шумной толпе провожающих.

Не стану кривить душой: воспоминание это было мне необычайно дорого; все первое время, пока я «удалялся» от дома, меня согревал этот прощальный привет истинной моей жизни, моего прошлого, в которое я мечтал поскорее вернуться. (Многие мои товарищи отмечали в самодельных карманных календариках каждые прожитые сутки — я не делал этого.)

Полной мерой оценил я то, чем пренебрегал когда-то, считал само собой разумеющимся. Главное — мне ужасно захотелось учиться. Армейские будни незаменимы для тех, кто в пятом классе не обнаружил еще своего призвания.

Почему в пятом? В шестом частенько бывает поздно.

Я был молод, я не знал тогда, что «возвратиться» в нашей жизни никуда нельзя, что притча о блудном сыне — красивая сказочка. То есть можно, конечно, поселиться вновь в том же доме и той же комнате, но это все равно будет другая жизнь, чем два года или год назад, и сам ты неизбежно окажешься другим.

Да что об этом толковать: вернуться-то домой раньше времени я все равно не мог!

К началу военных действий армия стала моим домом, а мои школьные друзья, получившие, по тем или иным причинам, отсрочку от призыва, — я завидовал им всю долгую предвоенную зиму, — многие мои школьные друзья и подруги погибли, необстрелянные и необученные, в болотах под нашим городом.

И Борька Раков. И Витя Беленький. И Лена Климова. И…

И нам, конечно, досталось — тем, кто служил у западной границы, — как нам досталось!

Потом привыкли мало-помалу.

Я довольно быстро свыкся со смертью, бесчинствовавшей кругом, попросту не представлял себе, что это значит — совсем умереть, но долго еще переживал перепад между последним мирным днем и первым военным.

Тяжело переживал. Психологически.

Как раз к этому времени я успел проникнуться всем тем, чему нас учили в полковой школе; мое бытие стало определяться уставами и наставлениями, воинским порядком и дисциплиной, приказами и замыслами командования — мне оставалось поточнее эта приказы исполнять, осуществлять эти замыслы.

Несложная задача.

И вдруг, в одно прекрасное утро, все стройное здание обрушилось, словно карточный домик.

— Во-о-оздух!!

Не дав нам опомниться, на нас навалилось что-то неумолимо грозное — мы не могли толком понять, что это такое. Начиналась какая-то новая полоса, в начиналась — смятением.

Мы были приучены к понятию «война» — книгами о первой мировой и гражданской, описаниями будущих победоносных сражений, кинофильмами, пьесами, песнями.

И линкоры пойдут, и пехота пойдет,

И помчатся лихие тачанки…

Действительность не имела со всем этим ничего общего. Тачанки?..

В книгах гибли другие. Тут умирали мои товарищи, с которыми я час назад ел кашу из одного котелка, тут каждую минуту запросто мог погибнуть я сам.

Сдержать врага и загнать его обратно было, конечно же, нашим кровным делом. Никому из тех ребят, кто меня тогда окружал, храбрецам или трусам, в голову не приходило бросить оружие или совершить еще что-нибудь в этом роде.

Во всяком случае я так ощущал позицию моих товарищей.

Но мы не понимали достаточно отчетливо всей опасности, грозившей отечеству. Мы понятия не имели, в сущности, что представляет собой ворвавшаяся на наши земли армада. Только столкнувшись с военным бытом вермахта — некрасивыми, но не снашивающимися сапогами, тяжеленными фаянсовыми кружками, длиннющими деревянными ручками гранат, по-хозяйски оборудованными землянками, только пустив в ход трофейное оружие, отнятое у врага, — безотказные автоматы, устойчиво ложившиеся на руку парабеллумы, — стали мы понимать, что для наших противников война это вовсе не вынужденная случайность, а нормальная форма существования.

Мы, солдаты, еще слабо представляли себе и духовную нищету гитлеровских авантюристов. Прочитав первую попавшую мне в руки фашистскую листовку, я был потрясен убогостью этой дешевки: авторы ее ни черта не смыслили в нашей жизни. А раз так, значит… значит, и вся эта лавина вымуштрованных подразделений, которая с таким ожесточением движется на нас, гибельной, в конечном итоге, быть не может.

Хмельна для них славянов кровь;

Но тяжко будет их похмелье…

Слишком уж все колыхалось, зыбко было, словно во время затянувшегося землетрясения. Гибли сотни людей, склады имущества, вооружение, автомашины, которые нечем было заправить, самолеты…

Гигантский водоворот пытался нас засосать в свою воронку, не давал вздохнуть, оглядеться, опомниться. Командиры среднего звена — многие из них показывали нам пример личного мужества и выдержки — не намного больше нашего разбирались во всей этой каше. Втолковав нам на рассвете очередное задание, они бывали рады, если к концу дня мы встречались вновь.

Задания случались самые разные. Однажды, еще в последних числах июня, мне приказали ни больше ни меньше как построить солидный кусок линии связи к запасному командному пункту штаба фронта, а в помощь выделили дюжину местных жителей с лопатами на двухметровых черенках и подводами. Вооружен я был трехлинейкой и следил главным образом за тем, чтобы моя маленькая дружина не рассеялась.

В трудах прошел день; крестьяне послушно копали ямы, валили деревья, кое-как шкурили их и развозили «по линии». Прошла ночь. А наутро, заслышав гул близкой канонады, мои помощнички — меня они уже не боялись — торопливо разъехались по домам, я же побрел на поиски своего подразделения.

Его я в тот день не нашел, зато обнаружил в лесу группу штатских с чемоданчиками в руках — они неумело прятались за стволами. После недолгих переговоров выяснилось, что эшелон, в котором ехали эти люди, мобилизованные москвичи, был встречен на станции назначения пулеметным огнем — там хозяйничала «пятая колонна»… Мы долго выбирались к своим, вооруженные одной лишь моей винтовкой.

Много военных дней спустя — ах, эти дни как годы, как годы! — когда мы в третий раз за каких-нибудь двести пятьдесят лет приводили в чувство ошалевшую от крови Европу и несли ей мир, когда мы всё могли, решительно всё, когда мы были сильнее всех на свете, я часто, очень часто вспоминал этот эпизод.

События первых недель войны усугубили мою оторванность от семьи. Даже когда все стало приходить в норму и наша часть занялась наконец своим пряным делом — обслуживанием линий и узлов связи — ничто не изменилось. Писем я не получал — интересно, по какому адресу стали бы они писать? Самому мне тоже было не до писем.

Связаться с домом как-нибудь иначе, помимо писем, было, казалось, так нереально, что я и не задумывался над такой возможностью. Во всяком случае мне долго, очень долго не приходило в голову соединить, хотя бы мысленно, хрупкие провода фронтовой связи, которую мы непрестанно налаживали, а враг упорно разбивал (его задачу сильно облегчало то, что большинство линий тянулось вдоль запруженных людьми и техникой дорог), с неким таинственным, подземным, по всей вероятности, кабелем городской сети, к концу которого был подключен телефон из моей прошлой, довоенной жизни.

Она и раньше-то была далекой, та жизнь, теперь же бездна разделила нас. Здесь — фронт, сражения, непрерывные бомбежки, пожары, кровь, а там где-то высится, как цитадель, Город — мой город, с моей постелью, моей полкой с книгами, моим стареньким письменным столом на двух смешных тумбочках.

Где эта улица, где этот дом,

Где эта барышня, что я влюблен…

Но вот, по мере того как мы отступали, понятие «дом» и понятие «фронт» стали смыкаться. Дело было не только в том, что отступали мы именно к моему родному Городу. Главное — мы все отчетливей ощущали глобальный характер этой войны. Само пройденное нами за дни отступления пространство не могло не убеждать нас в том, что война не будет ни краткой, ни локальной; кроме того, мы регулярно получали сводка с других фронтов.

Война становилась не только солдатским делом, положение мирных жителей было куда хуже нашего — я-то был одни, все мое имущество помещалось в вещмешке, меня, хоть и нерегулярно, кормили, а им надо было спасать детей, скарб, а чем питались беженцы, я до сих пор понять не могу.

Война делалась всеобщей — множество примет ежечасно убеждало нас в этом. И мы, связисты, стали все чаще использовать местные почтово-телеграфные линии в узлы для налаживания связи наших частей и наших начальников; мы широко сотрудничали с гражданскими коллегами, не успевшими эвакуироваться, — связисты уезжали, как правило, в числе последних, многие из них тут же на месте надевали военную форму и зачислялись на все виды армейского довольствия.

Надо полагать, сотрудничество с гражданской связью прежде всего и способствовало тому, что однажды ночью, дежуря на почте небольшого поселка, километрах в трехстах от Города, я сообразил наконец, что с этого самого, теперь полувоенного узла я смогу позвонить домой…

Конечно, обычному солдату, или сержанту, или лейтенанту даже никто бы этого не разрешил. Но — связисту?

Время было, повторяю, ночное. На узле только дежурная телефонистка, да нас двое — я и еще Паша Кирдяпкин, ефрейтор из моего отделения; в то утро он умудрился мимоходом спасти мне жизнь, своевременно стащив в канаву.

Здесь не грех заметить, что как только возникла критическая обстановка и нашим жизням стала угрожать реальная, а не учебная опасность, грубоватые «старички», так любившие подшучивать над другими в мирное время, принялись раз за разом спасать нас от гибели; среди них были, к счастью, ветераны финской, обстрелянные, понимавшие, что к чему, ребята, а мы, несмотря на муштру и зычные голоса, в сердцевине оставались еще зелененькими.

Впрочем, на этот раз никакого особенного военного опыта не потребовалось — все решил случай, как это сплошь да рядом бывало на войне. Мы с Пашкой отсыпались после тяжелой ночной работы — под кустиком, у какого-то длинного забора. Начался налет, вражеские самолеты летали тогда нахально низко. Я дрых беспробудно, а Пашка, проснувшийся от первого же разрыва, не только успел сползти в придорожный кювет, но и сдернул туда же мое бесчувственное тело. Скатываясь по откосу и продирая глаза, я успел заметить, как то место, где мы только что лежали, прошили осколки — бомба разорвалась на мощенном булыжником шоссе тут же, над нашими головами. Хорошо еще — небольшая была, осколочная…

Итак, меня осенило. Ночь. На узле — никого постороннего, и я, не очень уверенно, говорю телефонистке Вале, молодой, румяной женщине лет двадцати пяти, что неплохо бы, пожалуй, мне позвонить домой — верно, мать беспокоится.

Валя удивленно пожимает плечами — где ты раньше был? — и принимается вызывать город и номер, который я пишу ей на обрывке бумаги, — я помнил его, как ни странно.

Сперва гудки долго идут впустую — ночь все-таки. Потом они прекращаются, и в трубке раздается сонный, но, как всегда, твердый голос моей матери.

С мамой у меня с детства были сложные отношения.

Я слишком часто делал что-нибудь не то или не так; это, естественно, очень ее огорчало.

Если она и пыталась в таких случаях понять меня, что-то всегда ей мешало.

Когда соседка донесла, что видела меня едущим на «колбасе», мама, бедняжка, долго недоумевала — зачем я это делаю? Сэкономить деньги я не мог — ведь для проезда на уроки музыки мне выдавались трамвайные талоны…

— Где талоны?

Я немедля принес целую пачку.

Мама окончательно стала в тупик и недели две со мной не разговаривала. А что я мог ей объяснить? Рассказать, как это прекрасно — поступать не так, как все? Или какое это счастье — парить в одиночку над гладью реки: мосты у нас в Городе чуть ли не с километр… Я и сейчас, бывает, вспоминаю это ощущение…

Как-то в двенадцать я не явился домой, как было велено, и мама, не зная адреса, а лишь название переулка, где жила та девочка, возникла на нашей скромной вечеринке в половине первого ночи — с фонарем в руках, в сопровождении все той же соседки.

Правда, учились мы тогда всего лишь в седьмом, а я, к тому же, был года на полтора моложе всего класса, но так не щадить мужское самолюбие могла только моя мать.

Характер у нее был железный.

Это не упрек, упаси бог, скорее всего ей и нельзя было иначе воспитывать парня — одной, без отца. Я только хочу сказать, что мне ее принципиальность и решительность ее поступков доставали в детстве немало хлопот.

И твердость, прозвучавшая в ту далекую ночь — была ли эта ночь вообще? — в голосе еще не вполне проснувшегося человека меня ничуть не удивила.

Сейчас-то я спокойно предаюсь воспоминаниям — столько лет пронеслось… А когда я ее услышал, мне было не до рассуждений. Дозвониться домой из этого хаоса само по себе было так прекрасно, что я, как приготовишка, выпалил со всхлипом:

— Мама, это я!

Скорей, скорей — вдруг разговор почему-либо прервется! В наши дни триста километров — пустяк, тогда это было еще расстояние. И вообще, техника — дело ненадежное… Я начисто забыл в эти мгновения, что я — связист.

Рисунок Олега Яхнина

Она сразу меня узнала. Да и сын я был единственный, и никто больше в целом свете не мог назвать ее мамой.

Я давно не слышал ее голоса, и как только она стала говорить, сразу зарегистрировал некие незнакомые мне нотки — облегчение, жалость, мягкость какая-то, решительно ей несвойственная… Особенно потряс меня ее первый возглас: «Василек?!»

Дело в том, что мама терпеть не могла уменьшительных и ласкательных имен и прозвищ. Она звала меня Васей, а изредка, в дни больших провинностей, употребляла полное имя — Василий. В этих случаях я каждый раз делался себе омерзителен: до чего же похоже на кота! Она — человек, а я — кот?! И ведь мама всегда оказывалась права, вот какая штука.

А тут вдруг — Василек.

Так называла меня ласковая и смешливая тетка Лена, до того непохожая на маму, что трудно было поверить в их родство… Но чтобы мама?!

Я растерялся от ее нежности, особенно неуместной, казалось мне, в этой обстановке. Покосившись на Валю, которая мне очень нравилась и в глазах которой я никак не хотел выглядеть тем, чем был на самом деле, — едва оперившимся птенцом, — я спросил небрежно, как и подобает обстрелянному воину:

— Ну как вы там?

Вместо ответа мать стала торопливо говорить, как счастлива она услышать мой голос, как тревожатся они обо мне, как, отмечая на карте населенные пункты, упомянутые в очередной сводке, гадают, где я могу оказаться, как не чаяли они уже хоть что-нибудь обо мне узнать…

Она говорила еще что-то, чего я сейчас не помню, и если мама, человек безразличный к религии, упомянула тогда, в какой-нибудь связи, провидение, меня это вовсе не удивило бы.

Я долго слушал ее, не смея перебить. Судорожно сжимавший телефонную трубку солдатик, повзрослев, обрел в эти секунды чувство ответственности за собственную жизнь. Я — и только я — был в ответе за нее: перед этой женщиной, которая чудом не потеряла еще единственного сына.

Если он погибнет — что станется с нею?

Если он… Если я погибну?

Холодный пот прошиб меня… А я-то просто поступал как все и ни над чем таким не задумывался.

Думая о другом, я машинально повторил свой вопрос.

— Да мы что, мы — в порядке, — ответила мама.

Тогда я еще раз убедился, что Валя не слышит меня — она выходила куда-то, и, побуждаемый этим внезапно вспыхнувшим в моем сердце чувством ответственности за семью, стал бессвязно, запинаясь, чужим, дубовым языком произносить чужие, против моей воли проскальзывавшие в трубку слова. Затем в трубке воцарилась тишина, только в отдалении потрескивало что-то.

— Мама! — позвал я, решив, что вас разъединили.

— Как — уехать? Куда? — растерянно переспросила мать: я услышал еще одну новую для меня интонацию.

— Не знаю… К Уралу куда-нибудь… — не успев подумать, брякнул я.

Должен же я был хоть как-то передать ей накопленный за эти бесконечные километры печальный опыт?! Обязан! Меня душили по ночам кошмары: забитые беженцами дороги, и самолеты над ними, и длинные пулеметные очереди уверенных в своей безнаказанности убийц… Все женщины, женщины, бредущие куда-то… А вдруг и матери придется?!

Стыд, унижение, бессильная ярость, ни на миг не оставлявшие в покое, вынудили меня произнести эти слова.

Наступила длительная пауза — мама-то как раз была не из тех, кто говорит просто так, не подумав.

Потом она вздохнула и с обычной уже твердостью произнесла несколько слов, которые и поныне звучат у меня в ушах, словно не пролетела с той поры целая треть века, словно все это было на прошлой неделе:

— Здесь мой дом, Василий. Я никуда отсюда не уеду.

Возразить ей я не посмел. В сущности, наш разговор на этом и кончился. Еще несколько совсем общих фраз… Ее просьба обязательно позвонить, как только представится возможность, и писать, писать… Мои приветы — всем, всем, всем…

Да, вот еще — под самый конец мама как-то задумчиво добавила:

— Ты ведь теперь уже совсем большой, мальчик…

Валя давно вернулась и, разъединив нас, переговаривалась вполголоса с соседним узлом, Пашка сопел, свернувшись калачиком на огромном деревянном ларе в углу, а я долго сидел еще у исцарапанного колченогого стола — надо думать, не одно поколение местных жителей надписывало па нем открытки, письма, бланки переводов и телеграмм, спеша поведать миру свои радости и печали.

Меня словно плетью стегануло. Ничего обидного мне мама не сказала, и человеку постороннему могло показаться, что разговор наш закончился самым обычным и дружелюбным образом. Да так оно и было, в сущности.

Но я-то привык с детства различать не только слова моего сурового воспитателя, но и оттенки слов, и в сказанной мамой только что коротенькой фразе отчетливо услышал — презрение.

Ну, если не презрение, то некое пренебрежительное недоумение по поводу того, что я — мужчина — осмелился сделать ей — женщине — подобное предложение.

Что это за защитники такие?

Я должна уезжать из дома?

Покидать свое гнездо?

Воюйте там как следует!

Она словно отрешилась в этот миг от того, что я — не просто солдат, что я — ее сын.

Ей словно вдруг стало безразлично, какой ценой отстоим мы Город, погибну я при этом или нет.

Отстоять было моим долгом.

Теперь-то я понимаю: все это мне почудилось, померещилось — она же минуту назад взахлеб радовалась тому, что я жив, что я ей звоню, умоляла беречь себя…

Теперь-то я понимаю, но тогда, в девятнадцать лет…

Впрочем, нет: я и теперь не знаю толком. Может, так оно и было сказано — от мамы всего можно было ждать.

Я сидел у стола и размышлял. Неужели с моей стороны было трусостью — предложить ей такое? И еще: откуда взяла она силы так спокойно мне ответить? Глубокой ночью, не имея времени толком подумать…

Старая закалка?

Что значит — старая? В августе сорок первого ей должно было стукнуть сорок пять.

Я встал и тихонечко вышел на улицу. Стояла тихая ночь, ничем не связанная с войной, насилием, смертью. Потеплело вроде… Я постоял на крыльце, еще раз переживая наш разговор, послушал шепоток природы — и неожиданно остро ощутил в себе прилив уверенности.

Моя бессильная ярость стала целенаправленной: теперь я мог поразить ею противника, как змея — жалом, как слон — хоботом, как герой моих детских книжек зулус — копьем.

Война ничего не изменила в обычной маминой твердости — вот в чем, пожалуй, было дело. «Новые» оттенки ее голоса оказались случайными, привычно жесткое «Василий» заставило позабыть все эти «Васильки».

Незыблемость маминой позиции попросту передалась мне, ее сыну. По железному проводу длиной в триста километров, из трубки в трубку, из уха в ухо. Основы были, вероятно, заложены гораздо раньше, «запрограммированы» в ходе воспитания; посланного матерью импульса оказалось теперь достаточно, чтобы я отчетливее осознал свой долг.

Свой долг и уверенность в завтрашнем дне — если этот день для меня наступит. Ну а не будет его, так и не будет… Каждый, кто эту войну пережил, помнит, что убегать от бомбы бессмысленно.

Я стал взрослым в эти минуты, я перестал быть песчинкой, которую нес ураган.

На скособочившемся деревянном крылечке поселковой почты стоял человек, готовый осмысленно сопротивляться стихии.

Content

Владимир Савицкий
Ты теперь уже совсем большой, мальчик…