Пелам Гренвилл Вудхаус

Золотце ты наше. Джим с Пиккадилли. Даровые деньги

Золотце ты наше

Часть первая,

в которой читатель знакомится с Золотцем, несколько заинтересованных сторон строят планы его будущего, а также затрагивают будущее Питера Бернса[1]. Завершается телефонным звонком крайней важности.

1

Если бы управители отеля «Гвельф», этой примечательности Лондона, могли присутствовать январским днем в гостиной миссис Элмер Форд, приехавшей из Нью-Йорка, то, пожалуй, они бы слегка огорчились. Случись между ними философ, он погрузился бы в размышления о тщете человеческих усилий. Уж как они старались для миссис Форд! Поместили ее в прекраснейший номер. Отменно накормили. Дали строгий наказ расторопным слугам предвосхищать любое ее желание. Однако, имея все эти блага, она беспокойно и нетерпеливо мечется по комнате, ну тебе тигрица, запертая в клетке, а то и узник Бастилии. Вот она меряет шагами комнату. Вот присела и, едва взяв роман, тут же уронила из рук. Вскочила снова и снова заметалась. Пробили часы, она сверилась с наручными, хотя и смотрела на них всего две минуты назад. Открыв медальон на золотой цепочке, впилась взглядом в то, что увидела, и судорожно вздохнула. Наконец, быстро пройдя в спальню, она вынула из чемодана картину в рамке и, вернувшись в гостиную, водрузила ее на стул. Отступила на шаг-другой, стала жадно ее рассматривать. Большие карие глаза, обычно твердые и властные, странно смягчились. Губы задрожали.

– Огден! – прошептала она.

Картина, вызвавшая такие чувства, стороннего зрителя, возможно, и не потрясла бы. Он увидел бы плохой любительский портрет на редкость отталкивающего мальчишки лет одиннадцати, флегматично и капризно смотревшего с полотна. Пухлый, перекормленный мальчишка, выглядевший таким, каким он и был: избалованный, испорченный отпрыск родителей, у которых денег в избытке.

Пока миссис Форд неотрывно любовалась портретом, а портрет отвечал ей столь же пристальным взглядом, зазвонил телефон. Она стремглав жадно бросилась к нему. Звонили от портье с известием, что к ней посетитель.

– Да? Да? Кто? – Голос у нее сник, будто надеялась она услышать совсем другое имя. – Да, – тускло повторила она. – Да, пожалуйста, попросите лорда Маунтри подняться.

И вернулась к портрету. На лице у нее возникло нетерпение, исчезнувшее было при звонке. Усилием воли она согнала его, когда вошел ее гость, лорд Маунтри, розоволицый блондин лет двадцати восьми, со светлыми усами, довольно плотный и очень, очень серьезный. Заметив портрет, пронзивший его холодным взглядом, он вздрогнул и поспешно отвел глаза.

– Ну, миссис Форд, все улажено. – Он был из тех, кто не теряет времени на ненужные приветствия. – Я заполучил его.

– Заполучили! – Голос ее дрогнул.

– Да. Стэнборо.

– А-а! Я… я подумала… про другого. Присаживайтесь, пожалуйста.

Лорд Маунтри сел.

– Того художника. Помните, вы недавно упомянули, что хотите заказать портрет вашего мальчика. У вас есть только один, в одиннадцатилетнем возрасте…

– Вот он. Это Огден, лорд Маунтри. Я написала его сама.

Пэр Англии, который специально выбрал стул так, чтобы оказаться спиной к портрету, и сидел со слегка упрямым выражением лица, словно бы преисполнясь решимости ни за что не оборачиваться на страшного беса, мчащегося за ним по пятам, вынудил себя обернуться. И встретил взгляд с портрета со всей возможной беспечностью.

– Э… э… н-да… Отличный мальчик. – Он запнулся. – Смелый такой…

– Нет, правда?

Лорд поспешно отвернулся.

– Я рекомендовал вам этого Стэнборо, если помните. Он мой большой приятель, и я всегда рад оказать ему при случае услугу. Говорят, художник он – высший класс. Сам я в этом не разбираюсь. Вы просили меня привести его. Он ждет внизу.

– Ах да, конечно! Я не забыла. Большое спасибо, лорд Маунтри.

– Мне пришла в голову недурная идейка, если вы еще не передумали поплавать на моей яхте. Боюсь, там вам будет скучновато. Вы не передумали?

Миссис Форд кинула быстрый взгляд на часы.

– С нетерпением предвкушаю.

– Тогда отчего бы нам не убить одним выстрелом двух зайцев? Давайте соединим плавание и портрет. А? Вы возьмете с собой своего мальчика, а я – Стэнборо. Ну как?

Предложение это не было плодом внезапного порыва добросердечия. Лорд всесторонне обдумал вопрос и пришел к выводу, что план превосходен, хотя и не без изъянов. На яхте, остро осознавал он, свободно можно обойтись и без мальчишки, а увидев портрет, еще яснее понял все изъяны свого замысла. Но ему очень хотелось заполучить в компанию Стэнборо. Каким бы ни оказался Огден, Билли Стэнборо – парень веселый, идеальный спутник в путешествии. Если он будет на борту, то и плавание пойдет совсем по-другому. Проблема была в том, что Стэнборо наотрез отказывался долго бездельничать. И его светлость, которого редко осеняли блестящие идеи, породил, к собственному изумлению, план, только что изложенный миссис Форд.

Теперь он, выжидающе глядя на нее, с удивлением заметил мимолетное облачко страдания на ее лице. Он быстренько пробежался по своей последней речи. Нет, ничего огорчительного в ней не было; и он совсем растерялся.

Миссис Форд смотрела мимо него на портрет. В глазах у нее стыла боль.

– Боюсь, вы не совсем понимаете положение дел, – хрипло и напряженно проговорила она.

– А?

– Видите ли… у меня нет… – Она умолкла. – Мой мальчик не… Огден живет не со мной.

– В школе… э?

– Нет, не в школе. Позвольте обрисовать вам ситуацию. Мы с мистером Фордом не очень ладили и год назад развелись в Вашингтоне. Несовместимость, знаете ли… и… и…

Она поперхнулась словами. Его светлость, всегда испытывающий панический ужас перед глубокими эмоциями, выказывал ли их мужчина или женщина, молча терзался. Вот что самое плохое в этих американцах! Вечно они разводятся, ставя людей в неловкое положение. Ну откуда человеку знать? И почему тот, кто познакомил их – кто же это был? – не рассказал ему про это? Он-то считал, что она обыкновенная американка, путешествующая по Европе на денежки щедрого муженька, таящегося где-то на заднем плане.

– Э… – промямлил он. Больше сказать ему ничего не удалось.

– И… и суд, – процедила сквозь зубы миссис Форд, – присудил ему опеку над Огденом.

Лорд Маунтри, зарозовевшись от смущения, сочувственно побулькал.

– С тех пор я не видела Огдена. Вот почему я так заинтересовалась, когда вы упомянули своего друга, мистера Стэнборо. Мне пришло в голову, что Форд вряд ли сумеет возразить против того, чтобы у меня был портрет моего сына, написанный на мои деньги. Да, не сумеет, когда я изложу ему дело. Теперь вы понимаете, сейчас несколько преждевременно строить какие-то конкретные планы насчет того, чтобы портрет писался на вашей яхте.

– Боюсь, это сокрушительный удар по моему замыслу, – печально согласился лорд Маунтри.

– Нет.

– А?

– Определенно обещать я пока не могу, но, возможно, Огден все-таки сумеет поплыть с нами. Кое-что можно будет организовать.

– Так вы думаете, что все-таки сумеете взять его с собой?

– Очень и очень надеюсь.

Лорд Маунтри, хотя он сочувственно булькал, был слишком честен и прямолинеен и не мог не указать на преднамеренную слепоту.

– Не совсем понимаю, как вы сумеете противостоять решению суда. Оно ведь и в Англии действительно?

– Я все равно надеюсь. Что-то можно устроить.

– О, я тоже, я тоже! – Исполнив свой долг – не игнорировать очевидных фактов, его светлость опять был готов сочувствовать. – Кстати, а где Огден сейчас?

– Он в деревне, у мистера Форда. Но…

Ее перебило треньканье звонка. Вскочив с кресла, миссис Форд метнулась через комнату к телефону, одним, как показалось пораженному лорду, прыжком.

Когда она поднесла трубку к уху, волна радости омыла ее лицо. Она издала короткий вскрик восторга и волнения.

– Немедленно присылайте их наверх! – распорядилась она и, преображенная, повернулась к гостю.

– Лорд Маунтри, – быстро начала она, – пожалуйста, не сочтите меня крайне грубой, но я попрошу вас уйти. Ко мне идет… Я должна…

Его светлость торопливо поднялся.

– Конечно, конечно, разумеется! Куда это я положил свою… ах, вот она! – Он схватил шляпу и, сэкономив усилия, тем же движением уронил на пол трость. С растущим нетерпением миссис Форд наблюдала, как он наклоняется за ней. Наконец он выпрямился, слегка раскрасневшись, но с тростью и со шляпой, целыми и невредимыми. – Итак, до свидания, миссис Форд. Дайте мне знать, если ваш мальчик войдет в нашу компанию. Хорошо?

– Да-да! Спасибо вам. До свидания!

– До свидания.

Подойдя к двери, лорд открыл ее.

– Ох ты, Господи! – Он круто обернулся. – А Стэнборо-то! Как же со Стэнборо? Попросить, чтобы подождал еще? Он ведь внизу сидит!

– Да-да. Мне очень неприятно, что заставляю его ждать. Попросите подождать еще несколько минут в Пальмовом зале.

– Я закажу виски, – осенило лорда Маунтри.

– Да-да, как желаете! Лорд Маунтри, вам действительно пора. Я веду себя грубо… Господи, сама не понимаю, что говорю! Но мой мальчик возвращается ко мне!

Накопленное веками рыцарство встрепенулось, пришпорив его светлость. Он понял, хотя и несколько смутно, что вот-вот разыграется сцена, в которую он явно не вписывается. Встреча матери с давно потерянным сыном. Это – святое. А потому, развернувшись, молнией бросился в дверь, но так как в этот миг в нее входили, то ему пришлось, привычно нагнувшись за шляпой, бормотать извинения.

Новой гостьей оказалась сказочной красоты девушка с выражением лица довольно твердым и даже несколько циничным. За руку она вела толстого мальчишку лет четырнадцати, чье сходство с портретом на стуле вопило, кто он есть. Мальчишка столкновения избежал, но все равно разозлился. И, оглядев с холодным отвращением наклонившегося пэра, он выразил свое мнение о нем одним хлестким словом:

– Недотепа!

Лорд Маунтри разогнулся.

– Прошу прощения, – выговорил он уже раз в седьмой. Он совсем потерялся. И всегда-то крайне стеснительный, сейчас он смутился донельзя в силу разных причин. Казалось, весь мир состоял из глядящих на него глаз: глаза миссис Форд взывали: «Уходите!», глаза Огдена ясно кричали: «Вот дурак!», портрет вторил им «Идиот!» И, наконец, глаза сказочно красивой девушки – огромные, серые, прохладно насмешливые, презрительно вопрошали: «Кто этот странный розоволицый субъект, который путается у меня под ногами?»

– Прошу… прошу прощения, – снова пробормотал он.

– Гляди, куда идешь, – сурово указал Огден.

– Все в порядке, – произнесла девушка. – Ты познакомишь нас, Неста?

– Лорд Маунтри – мисс Дрэссилис, – представила их миссис Форд.

– Боюсь, это из-за нас лорд Маунтри вынужден уйти, – заметила девушка. Глаза ее показались его светлости еще громаднее, серее, прохладнее, насмешливее и презрительнее. Он барахтался в них, словно в глубоких водах.

– Нет, что вы… нет… – заикался он. – Честное слово. Я ухожу. До свидания. Значит, миссис Форд, вы дадите мне знать насчет яхты? Да? Славная соберется компания. До свидания. До свидания, мисс Дрэссилис.

Он бегло оглянулся на Огдена, будто бы в нерешимости – допустима ли вольность попрощаться и с ним? Но духу ему не хватило, и он, повернувшись, стремглав выскочил в дверь. Из коридора донесся стук упавшей трости.

Синтия Дрэссилис, закрыв дверь, улыбнулась:

– Какой нервный молодой человек. Что он такое говорил насчет яхты, Неста?

Миссис Форд оторвалась от зачарованного созерцания Огдена.

– Ах, ничего! Мы собираемся на юг Франции. На следующей неделе небольшой компанией.

– Какая чудесная идея!

В голосе Синтии послышалась задумчивая нотка.

– А что, блестящая мысль, – пробормотала она.

Миссис Форд устремилась к Огдену, вихрем обрушилась на него, шурша дорогой юбкой, и сжала в объятиях:

– Мой мальчик!

Не каждому дано грациозно перейти к сцене накаленных эмоций. Огдену не удалось. Он грубо выдрался из материнских объятий.

– Сигаретка есть?

Мальчишкой он был на редкость неприятным. Портрет явно льстил ему. Написанный любящей рукой, он здорово приукрашивал оригинал. На портрете он был плотненьким, на самом деле – попросту толстым. Там он был задумчив, на самом деле – угрюм. Но и у искусства есть границы, тем более у любительского, и на портрете даже намеком не проскальзывало, насколько у него отталкивающие манеры. Развит он был не по летам. У него был вид пресыщенного жизнью человека, постоянно мающегося от скуки. И речь, и поведение тоже напоминали человека скорее взрослого и весьма непривлекательного.

Даже миссис Форд на миг опешила и дрожаще рассмеялась:

– Какой ты прозаичный, дорогой!..

Синтия окинула наследника миллионов твердым полупрезрительным взглядом.

– Он весь день такой. Можешь себе представить, как мне это помогало.

Миссис Форд обернулась на нее, полная благодарности.

– Синтия, милая, я еще тебя и не поблагодарила.

– Верно, – сухо бросила девушка.

– Ты – чудо, дорогая. Настоящее чудо! Я повторяю это с той минуты, как получила твою телеграмму. – И перебила себя: – Огден, иди ко мне, сыночек.

Тот угрюмо наклонился к матери.

– Только больше не тискай, – выдвинул он условие, прежде чем позволить заключить себя в объятия.

– Скажи, Синтия, – начала снова миссис Форд, – как это тебе удалось? Я говорила лорду Маунтри, что надеюсь скоро увидеть своего Огдена, но на самом деле не надеялась. Казалось совершенно невероятным, что ты добьешься успеха.

– Этот твой лорд Маунтри… – протянула Синтия. – Как ты с ним познакомилась? Почему я не видела его прежде?

– Познакомилась я с ним в Париже, осенью. Его долго не было в Лондоне. Ухаживал за больным отцом.

– Понятно.

– Он такой любезный. Договорился, чтобы писали портрет Огдена. Но при чем тут лорд Маунтри? Как мы вообще свернули на него? Расскажи мне лучше, как тебе удалось увезти Огдена?

– Получилось все, – зевнула Синтия, – очень легко. Проще простого.

– Огден, милый, – отвлеклась миссис Форд, – куда же ты? Я хочу, чтобы ты был близко.

– Ой, да ладно!

– Оставайся тут, ангел мой.

– Фу, слюнтяйство какое, – тихо пробормотал ангел. – Слушай, мне зверски есть охота, – добавил он.

Миссис Форд будто током ударило. Она вскочила на ноги.

– Мое бедное дитя! Конечно же, тебе необходимо поесть. Позвони, Синтия. Я попрошу принести ленч сюда.

– И я поем, – сказала Синтия.

– О, ты ведь тоже не ела. Я и позабыла.

– Кто бы сомневался.

– Вы оба пообедаете тут.

– Вообще-то, – возразила Синтия, – лучше пусть Огден поест внизу, в ресторане.

– Посплетничать хочешь?

– Огден, ну что ты, милый, – укорила его миссис Форд. – Хорошо, Синтия. Ступай, Огден. Закажи себе что-нибудь посущественнее.

– А то, – немногословно отозвался ее сынок и наследник.

Когда за ним закрылась дверь, наступила короткая пауза. Синтия с непонятным выражением смотрела на подругу.

– Ну что ж, дорогая, я это сделала.

– Да. Ты – чудо, моя душенька!

Они снова помолчали.

– Кстати, – сказала наконец миссис Форд, – ты упоминала, будто есть какая-то мелочь, маленький счет, который беспокоит тебя?

– А я упоминала? И правда, есть. Платеж неотложный. Он, можно сказать, затемняет мне весь горизонт. Вот он.

– Большая сумма? – Миссис Форд взяла у нее чек и охнула. Потом, подойдя к бюро, вынула чековую книжку.

– Ты очень добра, Неста, – сказала Синтия. – А то они уже начали зубы показывать.

И, спокойно сложив чек, сунула его в сумочку.

– Ну, а теперь расскажи мне, как тебе это удалось, – попросила миссис Форд.

Упав в кресло, она откинулась на спинку, сцепив руки за головой. В первый раз обрела она спокойствие души и полузакрыла глаза, будто бы приготовившись слушать любимую музыку.

– Расскажи все с самого начала.

Синтия подавила зевок.

– Ладно, дорогая. Итак, в Истнор я отправилась поездом в 10.20. Соберешься ехать туда, учти, поезд неплохой. Приехала в четверть первого и пошла прямо в дом – ты ведь этого дома никогда не видела? Совершенно очаровательный. Я сказала дворецкому, что хочу видеть мистера Форда по делу, заранее разузнав, что того нет дома. Он уехал в Дройтвич.

– Ревматизм, – вставила миссис Форд. – У него иногда разыгрывается.

– Дворецкий ответил мне, что мистера Форда нет, и как будто ждал, что я сейчас развернусь и уйду. Но я прилипла, точно моллюск, и послала его позвать учителя. Его зовут Бростер, Реджи Бростер. Премилый молодой человек. Большой, широкие плечи, и лицо такое добродушное.

– Ну, дорогая, ну?

– Я объяснила ему, что делаю серию рисунков для журнала. Интерьеры известных деревенских особняков.

– Неужели поверил?

– Он верит всему. Он из таких. Поверил даже, что мой редактор особенно просил зарисовать внутреннюю лестницу. Про лестницу мне рассказали в гостинице. Забыла уж, в чем там суть, но что-то в ней есть особенное.

– Итак, ты вошла…

– Итак, я вошла.

– И увидела Огдена?

– Только на минутку. А потом Реджи…

– Кто?

– Ну, Бростер. Теперь он для меня Реджи. Он по природе своей Реджи. С таким добрым, наивным лицом. Итак, Реджи увидел, что настало время уроков, и отослал Огдена наверх.

– Одного?

– Одного! А мы с Реджи поболтали немножко.

Карие, яркие, твердые глаза миссис Форд расширились.

– Бростер – никуда не годный учитель для моего мальчика, – холодно заявила она.

– Да, наверное, поступать так нельзя, – согласилась Синтия. – Но на мне была эта шляпка и…

– Продолжай.

– Спустя какое-то время я заявила, что мне пора начинать работу. Он хотел, чтобы я сначала зарисовала ту комнату, где мы сидели. Я возразила – нет, я лучше спущусь вниз и набросаю вид дома с востока. Восток я выбрала, потому что оттуда ближе всего к вокзалу. И добавила, что он, конечно, водит иногда Огдена в сад. Он согласился – да, водит, и сейчас как раз подоспело время прогулки. Наверное, пойдут они в мою сторону, Огдену ведь интересно посмотреть мой эскиз. Он, похоже, поощряет интерес Огдена к искусству.

– Бростер – неподходящий учитель для моего мальчика.

– Ну, сейчас-то, дорогая, он ему больше не учитель. Правильно?

– Что же случилось потом?

– Я ушла со своими рисовальными принадлежностями. Вскоре подошли и Реджи с Огденом. Я объяснила, что ничего не успела нарисовать, потому что меня напугал бык.

– Неужели он и этому поверил?

– Целиком и полностью. Он такой добрый и чуткий. Мы мило поболтали. Он рассказал мне про себя все. Раньше, оказывается, он очень хорошо играл в футбол. Сейчас больше не играет, но часто вспоминает прошлое.

– Он мог заметить, что рисовать ты не умеешь. Что тогда стало бы с твоей историей?

– Ну про рисунки как-то все забылось. Мне даже не пришлось начинать. Видишь ли, мы увлеклись разговором. Реджи рассказывал мне про футбол, про матчи в Оксфорде. Он хотел, чтобы я прочитала газетную вырезку об университетском матче, в котором он играл. Я ответила: «С удовольствием». Он сказал, что она у него в чемодане. Я пообещала присмотреть за Огденом, пока он за ней сбегает. Естественно, я отослала его как раз вовремя, чтобы нам успеть на поезд. Он ушел, а мы – тут. Ну, а теперь можешь заказать ленч, про который говорила. Умираю с голоду.

Миссис Форд поднялась. На полдороге к телефону она вдруг остановилась.

– Мое дорогое дитя! Мне только что пришло в голову, что нам немедленно нужно отсюда уехать. Учитель, наверное, последовал за вами. Догадался, что Огдена похитили.

– Уж поверь мне, – улыбнулась Синтия, – Реджи потребуется много времени, чтобы хоть о чем-то догадаться. Кроме того, поездов долго не будет. Мы в полной безопасности.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Я убедилась прежде, чем уезжать.

Миссис Форд жарко расцеловала ее.

– О, Синтия, ты – чудо!

Вскрикнув, она отшатнулась – в дверь пронзительно позвонили.

– Ради Бога, Неста, – раздраженно бросила Синтия, – держи себя в руках. Бояться нечего. Говорю же тебе, Бростеру никак не успеть, даже если б он знал, куда ехать. А откуда ему узнать? Скорее всего это Огден.

Краски вернулись на лицо миссис Форд.

– Да, правда.

Синтия открыла дверь.

– Входи, милый, – ласково позвала миссис Форд. Вошел жилистый коротышка с седыми волосами, в очках.

– Добрый день, миссис Форд, – поздоровался он. – Я приехал забрать Огдена.

2

Порой возникают ситуации, настолько неожиданные, настолько мучительные, что мы решили не принимать их в расчет.

Мы отказываемся учитывать поведение жертвы, попавшей в подобную ситуацию. Мы считаем, что великий генерал, столкнувшийся с бешеным быком, вправе развернуться и убежать, это ничуть не роняет его репутации. Епископ, поскользнувшийся зимой на льду и потешивший прохожих несколькими па регтайма, ничуть не утрачивает своего достоинства. Таким же образом мы обязаны извинить Синтию Дрэссилис, когда, открыв дверь гостиной, она впустила совсем не Огдена, а незнакомца, сопроводившего свой приход примечательными словами, записанными в конце предыдущей главы.

Синтия гордилась умудренным и надменным отношением к жизни, но такая грубая подмена оказалась чрезмерной даже для нее. Отпустив ручку двери, она попятилась и, издав невнятный писк изумления, приросла к полу, тараща глаза и широко открыв рот.

На миссис Форд это внезапное появление произвело другой эффект. Ласковую, довольно глупую улыбку будто стерли с ее лица. Остекленевшие глаза, испуганные, словно у пойманного в капкан зверька, уставились на незваного гостя. Задыхаясь, она сделала шаг вперед.

– Что вы себе позволяете?! – закричала она. – Как смеете вламываться в мою комнату?

Гость и не подумал уступать позиций, он стоял твердо. В нем любопытно переплетались робость и агрессивность. Настроен он был решительно, но одновременно полон сожалений. Такое поведение отличало, наверное, наемного убийцу Средних веков, твердо вознамерившегося выполнить работу добросовестно, но одновременно ясно осознающего, что причинит жертве определенные неудобства.

– Сожалею, – пробормотал он, – но я должен попросить вас, миссис Форд, отдать мне мальчика.

Синтия уже пришла в себя. Она смерила незваного гостя холодным взглядом, каким обескуражила лорда Маунтри.

– Кто этот джентльмен? – утомленно обронила она.

Но гость был покрепче, чем его светлость. Взгляд ее он встретил со спокойной твердостью.

– Меня зовут Мэнник. Я личный секретарь Элмера Форда.

– Что вам нужно? – спросила миссис Форд.

– Я уже объяснил, миссис Форд. Мне нужен Огден.

– О чем это он, Неста? – вскинула брови Синтия. – Огдена тут нет.

Мистер Мэнник, вынув из нагрудного кармана телеграфный бланк, спокойно, деловито начал разворачивать его.

– Ту т у меня телеграмма от мистера Бростера. Одно из условий его работы – если он не уверен, где находится Огден, он должен срочно телеграфировать мне. Он и телеграфировал. Он сообщил, что сегодня днем оставил Огдена в компании незнакомой молодой леди, – очки мистера Мэнника сверкнули на Синтию, – а когда вернулся, оба они исчезли. Порасспросив, он выяснил, что молодая леди села в экспресс 13.20 на Лондон, а вместе с ней и Огден. Получив эту информацию, я незамедлительно телеграфировал мистеру Форду, прося инструкций. И получил ответ. – Он выудил вторую телеграмму. – Вот он.

– Мне все-таки непонятно, что привело вас сюда, – перебила миссис Форд. – По непростительной небрежности служащих его отца мой сын похищен. Но это не причина…

– Позвольте, я прочитаю телеграмму мистера Форда, – продолжил, по-прежнему непреклонно, мистер Мэнник. – Она довольно длинная. Думаю, мистер Форд несколько раздосадован. «Мальчика украла наемница его матери…» Я читаю подлинные слова мистера Форда, – перебил он сам себя, адресуясь к Синтии и как бы прося прощения.

– Не извиняйтесь, – с коротким смешком сказала Синтия. – Вы не в ответе за грубость мистера Форда.

Мистер Мэнник поклонился.

– Он продолжает: «Заберите Огдена. Ее опека незаконна. Необходимости вызовите полицию, примените силу».

– Очаровательно! – бросила миссис Форд.

– Практично, – возразил мистер Мэнник. – Это еще не все. «Прежде всего увольте этого болвана, потом зайдите в агентство, справьтесь хорошей частной школе. Ни под каким видом не нанимайте нового учителя. Хватит. Организуйте все сегодня. Отошлите Огдена в Истнор с миссис Шеридан. Пусть остается ним дальнейших распоряжений». Таково послание мистера Форда.

Аккуратно сложив бланк, мистер Мэнник снова убрал его в карман.

Миссис Форд взглянула на часы.

– А теперь уходите, пожалуйста!

– Простите мою невежливость, миссис Форд, но без Огдена я уйти не могу.

– Я позвоню в офис. Пусть пришлют портье и выведут вас.

– А я воспользуюсь его присутствием и попрошу его привести полисмена.

В пылу битвы налет сожаления потихоньку слетал с мистера Мэнника. Он говорил раздраженно. Синтия воззвала к его разуму с утомленным видом принцессы, снисходящей до спора с конюхом.

– Вы сами не видите, что его тут нет? – спросила она. – Вы что, думаете, мы его прячем?

– Не желаете ли обыскать мою спальню? – Миссис Форд распахнула дверь.

Мистер Мэнник стоял непоколебимо.

– Это, миссис Форд, совершенно излишне. Судя по тому, что его нет в номере, мальчик в ресторане.

– Я позвоню…

– И попросите прислать его сюда. Поверьте мне, миссис Форд, это для вас единственный выход. Я глубоко вам сочувствую, но я служащий мистера Форда и должен действовать в его интересах. Закон на моей стороне. Я здесь, чтобы увезти Огдена обратно, и я его увезу.

– Нет, не увезете!

– Должен добавить, что когда я поднялся сюда, то оставил миссис Шеридан – она тоже секретарша, если помните, мистер Форд упомянул ее в телеграмме, – так вот, я оставил ее поискать в ресторане и привести Огдена, если найдет, ко мне, в эту комнату.

В дверь позвонили. Он открыл ее.

– А вот и миссис Шеридан. Входите.

В комнату вошла девушка в простом аккуратном синем платье – невысокая, грациозная, хорошенькая, но явно привыкшая сама заботиться о себе в этом жестоком мире. Глаза у нее смотрели ясно, взгляд твердый, губы красивые, но четкого рисунка, подбородок человека, который храбро встречает трудности и умеет расправляться с ними. Маленький стойкий солдатик.

Перед собой она подталкивала Огдена, уже наевшегося, но по-прежнему угрюмого. Увидев мистера Мэнника, мальчик остановился.

– Приветик! – буркнул он. – А вас-то чего сюда принесло?

– Застала его за ленчем, – сообщила девушка. – Подумала, вы не станете возражать, если я позволю ему закончить.

– Послушайте-ка, что тут творится? – грубо проворчал Огден. – Куска спокойно съесть не дают! Прям задергали.

– Твой отец, Огден, – объяснил мистер Мэнник, – желает, чтобы ты вернулся в Истнор.

– Ну и ладно. Тогда мне лучше поехать, ма.

У миссис Форд перехватило дыхание.

– Поцелуй меня на прощание, Огден!

В угрюмом молчании Огден подчинился ее объятиям. Остальные вели себя каждый на свой манер. Мистер Мэнник беспокойно теребил подбородок. Синтия повернулась к столу и взяла иллюстрированную газету. Глаза миссис Шеридан наполнились слезами. Она шагнула было к миссис Форд, словно желая заговорить, но тут же и отступила.

– Пойдем, Огден, – хрипло позвал мистер Мэнник. Необходима эта работенка наемного убийцы, но как мучительно ее выполнять! Он испустил вздох облегчения, очутившись в коридоре со своим трофеем.

Миссис Шеридан, нерешительно приостановившись у двери, обернулась.

– Простите! – выдохнула она.

Молча отвернувшись, миссис Форд скрылась в спальне. Синтия отложила газету.

– Минутку, миссис Шеридан!

Девушка, уже повернувшаяся идти, остановилась.

– Вы мне можете уделить минутку? Войдите и закройте дверь. Присядьте, пожалуйста. Очень хорошо. Вам как будто жаль миссис Форд?

– Мне действительно ее жалко. Очень. Невыносимо видеть, как она страдает. Я жалею, что мистер Мэнник впутал в это меня.

– Неста обожает своего сынка, – сказала Синтия. – Почему, только небесам ведомо. Лично я в жизни не видела такого мерзкого мальчишки. Однако что есть, то есть. И мне жаль вас. Как я поняла со слов мистера Мэнника, вам придется в ближайшее время находиться в обществе Огдена. Как вам это?

– Мне пора. – Миссис Шеридан направилась к двери. – Мистер Мэнник ждет меня.

– Минутку! Скажите, разве вы не думаете, что миссис Форд – самый подходящий опекун для Огдена? Вы же видели, как она любит его.

– Могу я быть с вами откровенной?

– Пожалуйста.

– Так вот, я считаю, что влияние миссис Форд для Огдена губительнее всего. Мне жаль ее, но это не пошатнет моего мнения. Только из-за миссис Форд Огден такой, каков есть. Она испортила мальчика, потакая всем его капризам, вот он и стал, как вы сами сказали, мерзким.

– Да ладно! – расхохоталась Синтия. – Я завела разговор о материнской любви только потому, что у вас такой вид, будто вас он трогает. Давайте бросим эту тему и перейдем к делу.

– Я вас не понимаю.

– Сейчас поймете. Может, вы думаете, я похитила Огдена только из любви к миссис Форд? Да, мне нравится Неста, но не настолько. Мой лозунг – «По-ско-рей раз-бо-га-тей». Приходится заботиться о себе самой, больше-то некому. У меня дома кошмар. Отец умер, мать – сварливая ехидна, так что…

– Пожалуйста, остановитесь, – перебила миссис Шеридан. – Я не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете.

– Да все вы распрекрасно понимаете. Не знаю, сколько вам платит Форд, но вряд ли очень уж щедро. Почему бы вам не перейти на нашу сторону? Миссис Форд целый мир подарит, если вы опять украдете Огдена.

– Видимо, вы пытаетесь подкупить меня.

– Видимость вас не обманывает. Да, пытаюсь.

– До свидания.

– Не будьте дурочкой.

Дверь захлопнулась.

– Вернитесь! – закричала Синтия и шагнула было к двери, словно намереваясь догнать ушедшую, но тут же со смешком отказалась от этой мысли. Она села и снова принялась за иллюстрированную газету. Вскоре открылась дверь спальни. Появилась миссис Форд, прикладывая на ходу к глазам носовой платочек. Синтия вскинула на нее взгляд.

– Мне ужасно жаль, Неста.

Миссис Форд подошла к окну.

– Я все равно не сдамся, – отозвалась она. – И все-таки это доказывает, что похищение возможно!

Синтия перевернула страницу.

– Я только что попыталась ее подкупить.

– О чем ты?

– Наобещала много чего от твоего имени этой секретарше. Но – не получилось. Я просила ее вернуть нам Огдена поскорее, с уплатой по доставке, но она пронзила меня взглядом и удалилась.

– Да пусть ее, – нетерпеливо пожала плечами миссис Форд. – Меня уже тошнит от дилетантов.

– Спасибо тебе, дорогая.

– О, я знаю, ты старалась, как могла. Для любителя ты справилась прекрасно. Но все-таки настоящего успеха любителям не добиться. Мы упустили десятки мелких предосторожностей. Нам требуется профессионал. Человек, для которого похищение – обыденность. Кто-то вроде Ловкача Фишера.

– Неста, дорогая, кто это? Что-то имя незнакомое.

– Он пытался похитить Огдена в 1906 году, когда мы жили в Нью-Йорке. Во всяком случае, полиция приписала похищение ему, хотя доказать ничего не смогла. Потом был еще один кошмарный субъект, по имени, как сказала полиция, Бак Макгиннис. Этот сделал попытку в 1907 году. В Чикаго.

– Господи Боже! Оказывается, похищение Огдена – популярнее футбола! А я-то считала, что была первой.

– Вряд ли какого другого ребенка в Америке, – в голосе миссис Форд прозвучал оттенок гордости, – приходилось охранять так бдительно. Мало того, у похитителей даже и прозвище для него есть – они зовут его «Золотце ты наше». Долгие годы мы выпускали сына из дома только под охраной детектива.

– Значит, сейчас Форд все поменял. Никаких детективов я не видела. Наверное, он считает, что в Англии они ни к чему. А может, полагался на Бростера. Бедняжечка Реджи!

– Форд, разумеется, проявил преступную небрежность, но это послужит ему хорошим уроком. Будет впредь поосторожнее и не станет оставлять Огдена на милость любого, кому заблагорассудится заглянуть в дом.

– Что, кстати, сокращает шансы для тебя. Теперь похитить мальчика будет непросто.

– О, я бросила всякие надежды, – смиренно вздохнула миссис Форд.

– А я – нет!

В голосе у нее прозвучало нечто, заставившее ее подругу резко обернуться. Миссис Форд напустила на себя смиренность, но женщиной она была целеустремленной. Недавнее поражение оставило ее в синяках, но никоим образом не сломило.

– Синтия! О чем ты? На что ты намекаешь?

– Ты, Неста, презираешь любителей, но ведь и твои профессионалы не добились успеха. Потерпела я неудачу не из-за недостатка опыта, а из-за своего пола. Это мужская работа. Будь я мужчиной, у меня хотя бы хватило грубой силы, чтобы побороться, когда явился Мэнник.

Миссис Форд покивала:

– Да, но…

– Так как все эти твои Ловкачи, – продолжала Синтия, – провалились тоже, то, очевидно, единственный способ похитить Огдена – действовать изнутри. У нас должен быть свой человек во вражеском лагере.

– Что невозможно… – удрученно вздохнула миссис Форд.

– А вот и нет!

– Ты знаешь кого-то?

– Знаю.

– Синтия! О ком ты?

– Его зовут Питер Бернс.

– Никогда не слышала. – Миссис Форд покачала головой.

– Я тебя познакомлю. Он тебе понравится.

– А ты уверена, что он захочет помогать нам?

– Захочет ради меня. – Синтия запнулась. – Видишь ли, мы с ним помолвлены.

– Моя дорогая! Отчего же ты не сказала мне? Когда это случилось?

– Вчера вечером, на танцах у Флетчера.

Глаза миссис Форд округлились.

– Вчера? Так ты была на танцах? А сегодня два раза съездила по железной дороге? Ты, наверное, до смерти устала!

– Нет, ничего. Со мной все в порядке, спасибо. Вчера я думала, что буду назавтра никуда не годной развалюхой. Но сейчас у меня такое чувство, будто я не устану никогда. Возможно, так действует помолвка.

– Расскажи мне про него.

– Ну, он богатый. Очень милый. – Синтия загибала пальцы, перечисляя достоинства жениха. – Я думаю, храбрый. И уж конечно, не такой болван, как Реджи Бростер.

– Ты сильно в него влюблена?

– Он мне нравится. Безвредный такой…

– Н-да, любовью ты не пылаешь.

– О, мы прекрасно поладим. Перед тобой, Неста, мне, слава Богу, притворяться ни к чему. За это я тебя и ценю. Тебе известно, какие у меня обстоятельства. Мне нужно выйти замуж за богатого, а Питер – самый приятный богач из всех моих знакомых. Он совсем не думает о себе. Я даже удивляюсь. С его-то деньгами он мог превратиться в настоящий кошмар.

У миссис Форд мелькнуло некое соображение.

– Но если он так богат… – начала она. – Фу, забыла, что хотела сказать!

– Дорогая Неста, я поняла. Если он так богат, зачем ему жениться на мне? Он может выбирать из половины Лондона. Что ж, объясняю. Женится он, во-первых, потому, что ему меня жалко. А во-вторых, потому, что у меня достало ума. Он вообще ни на ком жениться не собирался. Несколько лет назад его бросила девушка. Дуреха какая-то. И он намеревался всю оставшуюся жизнь жить с разбитым сердцем. Не могла же я такого допустить. Потребовалось много времени, больше двух лет, но я выиграла. Питер очень сентиментален. Я давила на сочувствие. И вчера вечером вынудила его сделать мне предложение.

Нельзя сказать, чтобы миссис Форд слушала эти откровения равнодушно. Несколько раз она порывалась перебить рассказчицу, но та только отмахивалась. Наконец она решительно вмешалась:

– Знаешь, не собиралась я ничего этого говорить. Но тебе не следовало бы рассуждать так цинично, так ужасно о… о…

И, вспыхнув, умолкла. Иногда она ненавидела Синтию. Такое случалось, когда та вынуждала ее выставлять напоказ искренние чувства. Миссис Форд целых двадцать лет усиленно старалась забыть, что вышла замуж, когда трудилась продавщицей в иллинойском городишке, и от всплесков нецивилизованной искренности, характерных для ее девических лет, ей становилось не по себе.

– Да, ничего подобного высказывать я не собиралась, – повторила она.

Синтия расплылась в добродушной улыбке.

– Знаю. Я просто поддразнивала тебя. «Подкалывала» – так выражаются там, у вас?

Миссис Форд тут же смягчилась.

– Извини, Синтия, не хотела набрасываться на тебя. Но все-таки… – Она заколебалась. То, что она хотела спросить, ужасно отдавало Механиксвиллем, но она все-таки решилась. Почему-то ее очень разволновала судьба неведомого мистера Бернса. – Неужели ты совсем его не любишь?

– Конечно, люблю! – просияла Синтия. – Он такой душечка. Что ты, я его никогда не брошу, я буду верна старому Питеру. Просто я хотела объяснить, какой он добрый. Он сделает для меня все. Ну, так как? Прозондировать почву насчет Огдена?

Магическое имя отвлекло мысли миссис Форд от матримониальных дел мистера Бернса. Теперь он превратился в странствующего рыцаря. Она счастливо рассмеялась. Перспектива иметь защитника смягчила саднящую боль поражения. Бой с мистером Мэнником стал представляться ей легкой стычкой.

– Ты меня удивляешь! – сказала она. – Как же Бернс сможет помочь нам?

– Да очень просто. Ты слышала, как Мэнник читал телеграмму. Огдена отошлют в частную школу. И Питер поедет туда же.

– Не понимаю. Мы даже не знаем, какую школу выберет Мэнник.

– Но легко сумеем разведать.

– А как же Бернс проникнет туда?

– Да проще простого. Притворится, будто планирует открыть собственную школу. Навестит директора с предложением заплатить за то, чтобы поработать у него учителем. За такое предложение директор ухватится с радостью. Еще бы! Такая выгодная сделка. Питер мало чему научился в Оксфорде, но в разные игры, по-моему, играет просто замечательно. Для частной школы он – настоящее сокровище.

– А он пойдет на такое?

– Я его уговорю.

Миссис Форд поцеловала подругу с жаром, какой до сих пор приберегала только для Огдена.

– Моя дорогая! – воскликнула она. – Если б ты знала, как я счастлива!

– Я знаю, – уверенно отозвалась Синтия. – А теперь ты можешь оказать услугу и мне.

– Все, что угодно! Все, что угодно! Купи себе еще одну шляпку.

– Шляпка мне не нужна. Я хочу поехать с тобой на яхте лорда Маунтри.

– Видишь ли, – после легкой заминки ответила миссис Форд, – яхта ведь не моя…

– Да, конечно. Но ты можешь привезти меня с собой.

– Компания там соберется очень маленькая. И тихая.

– Толпа меня утомляет. И я обожаю тишину.

Миссис Форд сдалась.

– Ты мне, безусловно, оказываешь огромную услугу. Ладно, я возьму тебя на яхту.

– Я скажу Питеру, пусть сейчас же идет сюда, – просто отозвалась Синтия и направилась к телефону.

Часть вторая

Рассказ Питера Бернса, где другие заинтересованные стороны, среди них – Бак Макгиннис и его соперник Ловкач Фишер, строят другие планы для Золотца. А также о хитростях, грабежах и тревогах одного вечера в частной школе и о поездке, заканчивающейся встречей влюбленных. Рассказ ведет Питер Бернс, праздный джентльмен, прерывающий свою праздность ради благой цели.

Глава I

1

Я придерживаюсь твердого мнения, что после двадцати одного года мужчине не следует просыпаться и вылезать из кровати в четыре часа утра. В двадцать лет, когда все еще впереди, жизнью можно безнаказанно крутить так и сяк, но в тридцать, когда жизнь уже сбивается в гремучий коктейль из прошлого и будущего, задумываться о ней лучше всего лишь тогда, когда солнце высоко поднимается и мир играет теплом, светом и весельем.

Такие мысли посетили меня, когда я вернулся после бала у Флетчеров. Только-только занималась заря, и в воздухе витала особая, присущая только Лондону пустынность зимнего утра. Дома казались мертвыми и необитаемыми. Мимо прогрохотала тележка, крался по тротуару бродячий черный кот, усиливая ощущение уныния и заброшенности.

Меня пробила дрожь. Я устал, мне хотелось есть, и после бурных эмоций ночи меня одолела тоска.

Итак, я помолвлен. Час назад я сделал предложение Синтии Дрэссилис. Чему, сказать честно, я и сам удивился.

С чего вдруг я так поступил? Люблю я ее? Анализировать любовь трудно. А может, если я пытаюсь анализировать, это и есть ответ на вопрос? Пять лет назад, когда я любил Одри Блейк, ни в какие анализы я не пускался. Жил себе и жил в некоем трансе, совершенно счастливый. Не раскладывал свое счастье на составные элементы. Но тогда я был на пять лет моложе, а Одри – это Одри.

Про Одри нужно объяснить, потому что она, в свою очередь, объясняет Синтию.

Никаких иллюзий насчет своего характера я тогда не питал. Природа одарила меня душой свиньи, а обстоятельства словно сговорились довершить работу. Я любил комфорт и мог себе позволить жить комфортно. Как только я достиг совершеннолетия и освободил опекунов от забот о моих деньгах, я закутался в комфорт, как в теплый халат. Если между 21 и 25 годами у меня и промелькнула хоть одна неэгоистичная мысль или я совершил хоть один неэгоистичный поступок, в памяти он не сохранился.

И вот в самый пик этой поры я обручился с Одри Блейк. Теперь, когда я понимаю ее лучше и сужу о себе беспристрастно, я могу понять, как оскорбительно я тогда себя вел. Любовь моя была настоящей, но нестерпимо обидной для Одри из-за моего снисходительного самодовольства. Я был как король Кофетуа. Да, вслух я не произносил: «Моей королевой станет нищенка», но всем своим поведением показывал это часто и ясно. Одри была дочерью беспутного и сварливого художника, с которым я познакомился в богемном клубе. Он зарабатывал на жизнь то случайными иллюстрациями к журнальным рассказам, то писанием картин, а в основном рисовал рекламу. Владельцы «Детского питания», не удовлетворившись простым сообщением, что «Младенец хочет есть», сочли необходимым втолковать это публике средствами искусства. Многочисленные творения Блейка частенько украшали последние страницы журналов.

На жизнь можно зарабатывать и так, но тогда поневоле вцепишься в богатого зятя. Мистер Блейк вцепился в меня, что оказалось одним из последних его поступков в этом мире. Через неделю после того, как он, судя по всему, вынудил Одри принять мое предложение, он умер от воспаления легких.

Смерть эта вызвала важные последствия. Из-за нее отложили свадьбу, а я стал вести себя совсем уж снисходительно, так как с исчезновением кормильца исчез и единственный изъян в роли короля Кофетуа. Для Одри расширились возможности выбрать мужа по своей воле.

И очень скоро мне пришлось узнать об этом аспекте. Однажды вечером, когда я смаковал в клубе кофе и размышлял над тем, как замечательна жизнь в этом лучшем из миров, мне передали письмо. Оно оказалось совсем коротеньким, только суть: Одри вышла замуж за другого.

Сказав, что минута эта стала поворотным пунктом в моей жизни, я бы вас обманул. Она взорвала мою жизнь, в некотором смысле убила меня. Человек, которым я был прежде, умер в тот вечер, и оплакивали его немногие. Каким бы я ни стал сегодня, я уж точно не тот самодовольный созерцатель жизни, каким был до того вечера.

Скомкав в руке письмо, я сидел посреди своего разрушенного свинарника, впервые столкнувшись с тем, что даже в лучшем из миров не все можно купить за деньги.

Припоминаю, что, пока я сидел в отупении, ко мне подошел один мой клубный знакомец, от которого я не раз спасался бегством, и, пристроившись рядом, завел разговор. Человек он был невысокий, но с пронзительным голосом; такой не захочешь, да услышишь. Он тараторил и тараторил, а я тихо ненавидел его, пытаясь думать под поток его слов. Теперь я понимаю, что он спас меня, отвлек от себя. Свежая рана кровоточила. Я силился осмыслить немыслимое. Я без раздумий принимал, что Одри ко мне привязана. Девушка служила естественным дополнением моего комфорта. Я нуждался в ней, я сам ее выбрал и был вполне доволен, а следовательно, все было распрекрасно. И теперь мне приходилось принять невероятный факт, что я ее потерял.

Письмо Одри стало зеркалом, в котором я увидел себя. Написала она мало, но я понял. Мое самоупоение разлетелось в клочья – и что-то еще, более глубокое. Теперь до меня дошло, что я любил ее, хотя и сам не знал, что способен на любовь.

А приятель все говорил и говорил.

По-видимому, напористая, безостановочная речь более эффективна во время беды, чем молчаливое сочувствие. До определенного момента разговоры бесят, но как только этот момент минует, начинает действовать успокаивающе. По крайней мере так случилось со мной. Постепенно я обнаружил, что ненавижу приятеля меньше, вскоре стал прислушиваться, а там и откликаться. До ухода из клуба первая бешеная ярость поулеглась, и я побрел, слабый, беспомощный, но спокойный, начинать новую жизнь.

Прошло три года, прежде чем я встретил Синтию. Эти годы я провел, скитаясь по разным странам. Наконец я снова прибился к Лондону и снова стал вести жизнь, внешне похожую на ту, что вел до встречи с Одри. Мой прежний круг знакомств был широк, и я легко связал оборванные нити. Завел я и новых друзей, и среди них – Синтию Дрэссилис.

Мне нравилась Синтия, и я сочувствовал ей. Приблизительно в то время, когда я встретил ее, я испытывал жалость почти ко всем. Кто на собраниях общины возгорается верой сильнее всех? Негр-грешник, конечно. В моем случае я целиком посвятил себя борьбе с себялюбием. Я никогда не умел делать что-то наполовину или, скажем, с чувством меры. Эгоистом я был до мозга костей. А теперь, когда судьба вышибла из меня этот порок, я обнаружил, что проникся глубоким, почти болезненным сочувствием к чужим несчастьям.

Синтию мне было жаль чрезвычайно. Я часто встречал ее мать и уже потому жалел ее. Миссис Дрэссилис – из тех, кто мне активно не нравится. Вдова, оставшаяся с кое-какими средствами, успешно соединяла в характере алчность, ворчливость и жеманство. В Кенсингтоне полно таких женщин. Подобно Старому Мореходу, они причитают: «Вода, вода, везде вода, а жажду не утолишь», только воду в их случае заменяют деньги. Деньги окружали миссис Дрэссилис со всех сторон, но получала она их редко и в мизерных количествах. Любой из ее родственников по мужу мог бы, пожелай он, утроить ее ежегодный доход без малейшего для себя ущерба, однако ни один не пожелал. Они ее не одобряли. По их мнению, высокородный Хьюго Дрэссилис женился на женщине ниже себя – не настолько, чтобы о браке неприлично было упоминать, но все-таки ниже. Родственники относились к жене с холодной вежливостью, а к вдове – с почти ледяной.

Старший брат Хьюго граф Уэстберн никогда не любил красивую, но явно второсортную дочь провинциального адвоката, которую Хьюго одним памятным летом представил семье. Удвоив доход от страховки и приглашая Синтию раз в год в семейное гнездо, когда та была маленькой, граф сделал все, что от него требовалось. По крайней мере так он считал.

Он, но не миссис Дрэссилис. Она рассчитывала на гораздо большее. И крах надежд разрушил ее характер, внешность, а заодно спокойствие всех, кто хоть как-то соприкасался с ней.

Меня раздражало, когда я случайно слышал, как люди называют Синтию жесткой. Сам я жесткости в ней не замечал, хотя, видит Бог, на ее долю пришлось достаточно испытаний. Мне она всегда казалась милой и приветливой.

Дружба наша была безопасной. Наши умонастроения настолько совпадали, что у меня и порыва не возникало влюбиться. Я слишком хорошо ее знал, впереди не маячило никаких открытий. Я всегда легко читал в ее честной и простой душе. Не осталось ни капельки ощущения, что есть нечто скрытое, а ведь именно это обычно провоцирует любовь. Мы достигли границ дружбы, переходить которые никто из нас не рвался.

И вдруг на балу у Флетчеров я предложил Синтии выйти за меня замуж, а она взяла и согласилась.

Оглядываясь назад, я вижу, что, хотя непосредственный толчок дал Тэнкервилл Гиффорд, вся ответственность лежит на Одри. Она сделала меня человечным, способным на сочувствие, а именно сочувствие и заставило меня выговорить те слова.

Но прямой причиной явился, конечно, молодой Гиффорд.

На Марлоу-сквер, где жили Синтия с матерью, я чуть опоздал и нашел ярко разодетую миссис Дрэссилис в гостиной с бледным молодым человеком. Звался он Тэнкервилл Гиффорд, а для его близких друзей, в число которых я не входил, – Тэнки. Так же его именовали и в личных колонках глянцевых спортивных еженедельников.

Я частенько натыкался на него в ресторанах. Однажды в «Эмпайре» кто-то нас познакомил. Но он был нетрезв и упустил интеллектуальное удовольствие, какое могло ему доставить знакомство со мной. Как всякий, кто вращается в лондонских кругах, я знал про парня все. Краткая его характеристика – грубиян и хам, и, встреть я его в любой другой гостиной, не в гостиной миссис Дрэссилис, я бы удивился.

Хозяйка представила нас друг другу.

– Мне кажется, мы знакомы, – заметил я.

Он посмотрел на меня стеклянным взором:

– Не припоминаю.

Я ничуть не удивился.

В эту минуту вошла Синтия. Уголком глаза я отметил, что на лице Тэнки отразилось смутное неудовольствие, поскольку она явно мне обрадовалась.

Выглядела она потрясающе: высокая, эффектная, с прекрасными манерами. Простое платье смотрелось еще благороднее в сравнении с кричащим нарядом матери. Черный цвет красиво оттенял чистую белизну ее лица и светло-золотистые волосы.

– Вы опоздали, Питер, – взглянула она на часы.

– Знаю. Виноват.

– Ну, пора и двигаться, – вступил Тэнки. – Мое такси ждет.

– Позвоните, пожалуйста, мистер Гиффорд, – попросила миссис Дрэссилис. – Я прикажу Паркеру вызвать еще одно.

– Подвезите меня в своем, – услышал я шепот в самое ухо.

Я оглянулся на Синтию. Выражение ее лица не переменилось. Переведя взгляд на Тэнки, я понял все. Я уже замечал такое же выражение дохлой рыбы на его лице, когда меня знакомили с ним в «Эмпайре».

– Вы с мистером Гиффордом можете ехать в моем такси, – предложил я миссис Дрэссилис, – а мы поедем следом.

Миссис Дрэссилис отвергла предложение. Мне показалось, что резкую нотку в ее голосе Тэнки пропустил, но для меня она прозвучала пронзительным пением горна.

– Я не тороплюсь! – заявила она. – Мистер Гиффорд, вы отвезете Синтию? А мы с мистером Бернсом подъедем позже. Встретите Паркера на лестнице, прикажите ему вызвать другое такси.

Едва дверь за ними закрылась, как она накинулась на меня, точно разноцветная змея.

– Как вы можете, Питер, вести себя так на редкость бестактно?! – закричала она. – Вы тупица! У вас что, глаз нет?

– Простите…

– Он ведь обожает ее!

– Очень жаль.

– Почему это?

– Мне Синтию жалко.

Миссис Дрэссилис точно съежилась внутри платья. Глаза у нее сверкали. Во рту у меня пересохло и бурно заколотилось сердце. Оба мы разозлились не на шутку. Такая минута зрела уже давно, и мы оба знали это. Лично я был рад, что кризис разразился. Когда человека глубоко затрагивает что-то, великое облегчение высказаться напрямую.

– О-о! – выдохнула она наконец, и голос ее дрожал. Миссис Дрэссилис из последних сил старалась удержать контроль над собой. – Ах, мистер Бернс, что вам до моей дочери!

– Она мой большой друг.

– Очень по-дружески погубить ее единственный шанс.

– Если шанс – мистер Гиффорд, то да.

– Что вы имеете в виду? – едва не задохнулась она. – Я все вижу, все понимаю и намерена положить этому конец. Слышите? Если я впустила вас в дом, если вам позволено приходить и уходить, когда вам вздумается, как домашнему коту, то вы возомнили…

– Я возомнил… – подсказал я.

– Что можете встать на пути Синтии. Пользуетесь тем, что давно знакомы, и монополизируете ее внимание. Вы рушите ее шансы. Вы…

Тут в дверях возник бесценный Паркер и сообщил, что такси ждет.

До дома Флетчеров мы доехали в молчании. Ни один из нас не сумел воскресить тот первый бесшабашный восторг, который нес нас через начальные стадии конфликта, а продолжать ссору в менее вдохновенном состоянии было невозможно. Мы наслаждались блаженным периодом отдыха между раундами.

Когда я вошел в бальный зал, как раз заканчивался вальс. Синтия, статуя в черном, кружилась с Тэнки. Когда музыка смолкла, они оказались как раз напротив меня. Оглянувшись через плечо, девушка заметила меня и, высвободившись, быстро двинулась в моем направлении.

– Уведите меня, – тихонько попросила она. – Куда угодно! Быстрее!

Было не до того, чтобы соблюдать этикет бального зала. Тэнки, ошарашенный внезапным одиночеством, тщился, судя по выражению его лица, разрешить загадку. Пара, направлявшаяся к двери, загородила нас от него, и мы вслед за ней выскользнули из зала.

Оба мы молчали, пока не дошли до маленькой комнатки, где я размышлял тогда.

Синтия присела, бледная и несчастная.

– О Боже! – вздохнула она.

Я понял. Мне ярко представилась ее поездка в такси, эти танцы, кошмарные перерывы между ними… Дальнейшее произошло внезапно.

Я взял Синтию за руку. С измученной улыбкой она повернулась ко мне. В глазах у нее блестели слезы… Я услышал свои слова…

Теперь Синтия смотрела на меня сияющими глазами. Всю ее усталость как рукой сняло.

Я всматривался в девушку. Чего-то недоставало. Я чувствовал, еще когда говорил, что голосу моему не хватает убежденности. И тут я понял, в чем дело. Не было ни малейшего намека на таинственность. Мы слишком хорошо знали друг друга. Дружба убивает любовь.

Синтия облекла мои мысли в слова.

– Мы всегда были как брат и сестра…

– До сегодняшнего вечера да.

– А сегодня что-то переменилось? Я действительно тебе нужна?

Нужна ли? Я сам пытался задать этот вопрос себе и ответить честно. Да, в некотором роде сегодня я переменился. Добавилось восхищение ее хрупкостью, обострилась жалость. Всем сердцем мне хотелось помочь Синтии, избавить от жуткого окружения, сделать счастливой. Но нужна ли она мне в том смысле, в каком она употребила это слово? Скажем, как Одри? Я поморщился. Одри канула в прошлое, но мне было больно вспоминать о ней. Быть может, огонь погас от того, что я стал на пять лет старше? Я прогнал всякие сомнения.

– Да, переменился я. – И, наклонившись, я поцеловал Синтию. У меня было такое чувство, будто я бросаю кому-то вызов. А потом понял: вызов я бросаю себе.

Я налил горячего кофе из фляжки, которую Смит, мой слуга, наполнил для меня к моему возвращению. Кофе вдохнул в меня жизнь, угнетенность исчезла. Но на самом донышке души скреблось саднящее беспокойство, какое-то дурное предчувствие.

Я сделал шаг в потемках. Я боялся за Синтию и взялся дать ей счастье. Уверен ли я, что мне это удастся? Рыцарский пыл поугас, и зашевелились сомнения.

Одри отняла у меня то, чего я не мог возродить. Мечту, вот, пожалуй, самое точное определение. С Синтией я всегда буду стоять на твердой земле. К концу главы мы станем друзьями. И ничего больше.

Испытываю я к Синтии лишь острую жалость. Ее будущее со мной виделось мне как долгие годы невыносимой скуки. Она слишком хороша, чтобы тратить жизнь, связывая свою судьбу с опустошенным человеком.

Я хлебнул еще кофе, и настроение переменилось. Даже в серое зимнее утро мужчина тридцати лет и отменного здоровья не может долго прикидываться развалиной, да еще если он утешается горячим кофе.

Моя душа обрела равновесие. Я посмеялся над собой, сентиментальным обманщиком. Разумеется, я смогу сделать Синтию счастливой. Ни одна другая пара не подходит друг другу лучше. А что до первого крушения, которое я раздул до кровавой трагедии, это всего лишь эпизод моей юности. Смехотворный случай, который отныне я изгоню из своей жизни.

Быстро подойдя к столу, я вынул фотографию.

Нет, четыре часа утра – определенно не самое подходящее время для проявления целеустремленности и решительности. Я дрогнул. Я намеревался порвать фото в клочки без единого взгляда и выбросить в мусорную корзинку. Но взглянул и заколебался.

Девушка на снимке, невысокая и нежная, смотрела прямо на меня большими глазами, с вызовом встречая мой взгляд. Как хорошо я помнил эти ирландские синие глаза под выразительными бровями. Как точно поймал фотограф этот взгляд, полумечтательный, полудерзкий, вздернутый подбородок, чуть изогнутые в улыбке губы.

И вновь нахлынули все мои сомнения. Только ли сентиментальность тому причиной, дань предутренней тоске по улетевшим годам, или Одри и вправду заполонила мою душу и стояла стражем у входа, чтобы ни одна преемница не могла захватить ее место?

Ответа не было, если не считать ответом то, что я снова убрал фото на прежнее место. Решать сейчас нельзя, чувствовал я. Все оказалось куда сложнее, чем мне представлялось.

Когда я лег в постель, ко мне вернулась прежняя мрачность. Я долго, беспокойно крутился, ожидая сна.

После пробуждения последняя связная мысль все так же ясно сидела у меня в голове. Я дал пылкую клятву: пусть будет что будет, пусть эти ирландские глаза преследуют меня до самой смерти, но я останусь верным Синтии!

2

Телефонный звонок раздался как раз когда я собирался ехать на Марлоу-сквер, сообщить миссис Дрэссилис о случившемся. Синтия наверняка уже рассказала ей новость, это до некоторой степени снимет неловкость разговора, но воспоминание о вчерашней стычке мешало мне радоваться новой встрече.

Когда я снял трубку, то услышал голос Синтии:

– Алло, Питер, это ты? Я хочу, чтобы ты немедленно приехал.

– Я как раз выходил.

– Нет, не на Марлоу-сквер. Я не дома. Я в «Гвельфе». Спроси люкс миссис Форд. Это очень важно. Все расскажу при встрече. Приезжай срочно.

Для визита в отель «Гвельф» моя квартира расположена лучше некуда. Пешком я дошел туда за две минуты. Люкс миссис Форд располагался на третьем этаже. Я позвонил, и мне открыла Синтия.

– Входи! Какой ты милый, что так быстро.

– Да я живу прямо за углом.

Она закрыла дверь, и мы в первый раз взглянули друг на друга. Нельзя сказать, чтобы я нервничал, но некую странность определенно испытывал. Прошлый вечер представлялся далеким и чуточку нереальным. Наверное, я это как-то показал, потому что Синтия вдруг нарушила повисшую паузу коротким смешком.

– Питер, да ты смущаешься!

Я пылко, но без подлинной убежденности бросился отрицать обвинение, хотя и вправду был смущен.

– А должны бы, – заключила она. – Вчера, когда я выглядела необыкновенно красивой в своем новом платье, ты сделал мне предложение. Теперь ты снова смотришь на меня спокойными глазами и, наверное, прикидываешь, как бы пойти на попятную, не ранив моих чувств?

Я улыбнулся, Синтия – нет. Перестал улыбаться и я. Она смотрела на меня как-то непонятно.

– Питер, – серьезно спросила она, – ты уверен?

– Моя дорогая! Ну что это с тобой?

– Ты действительно уверен? – настаивала она.

– Абсолютно. Целиком и полностью. – Передо мной мелькнуло видение больших глаз, глядящих на меня с фото. Мелькнуло и исчезло. Я поцеловал Синтию. – Какие у тебя пышные волосы, – заметил я. – Настоящее безобразие прятать такие. – Она не откликнулась. – Сегодня, Синтия, ты в странном настроении, – продолжал я. – Что случилось?

– Я думаю.

– Не надо. Ну что такое? – Меня осенило. – А! Миссис Дрэссилис рассердилась из-за…

– Да нет, мама в восторге. Ты ей всегда нравился.

Я с трудом скрыл усмешку.

– Тогда что же? Устала после танцев?

– Нет, не так все просто.

– Так расскажи.

– Трудно все выразить в словах…

– А ты попробуй.

Отвернувшись, Синтия поиграла с бумагами на столе. Помолчала с минуту.

– Я очень тревожилась, Питер, – наконец приступила она. – Ты такой рыцарственный, жертвенный. Истинный Дон Кихот. Меня тревожит мысль, что ты женишься на мне только оттого, что тебе меня жаль. Так? Нет, молчи. Я расскажу сама, если позволишь мне высказать, что у меня на душе. Мы уже два года знаем друг друга. Тебе обо мне известно все. Ты знаешь, как… как я несчастлива дома. Ты женишься на мне, потому что хочешь вытащить меня оттуда?

– Моя дорогая!

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я ответил на него две минуты назад, когда ты спрашивала…

– Так ты меня любишь?

– Да.

Все это время Синтия отворачивала от меня лицо, но теперь обернулась и пристально заглянула мне в глаза. Сознаюсь, я даже вздрогнул. Ее следующая фраза поразила меня еще больше:

– Питер, ты любишь меня так же сильно, как любил Одри Блейк?

В минуту, отделившую ее вопрос от моего ответа, ум у меня загнанно метался, силясь припомнить, при каких же обстоятельствах я упоминал при ней Одри. Я был уверен, что ни при каких. Никогда и ни с кем не говорил я про Одри.

В каждом, даже самом уравновешенном человеке таится крупица зловещих суеверий. А я не особенно уравновешен, и у меня их не один гран. Я был потрясен. С той самой минуты, как я сделал Синтии предложение, мне чудилось, будто призрак Одри вернулся в мою жизнь.

– Господи Боже! – вскричал я. – Что ты знаешь про Одри?

Она снова отвернулась.

– Видимо, это имя сильно тебя задело.

– Если спросить старого солдата, – пустился я в оправдания, – он скажет, что рана даже спустя долгое время порой причиняет боль.

– Нет. Если она действительно зажила.

– Да. Даже если зажила и если ты едва помнишь, по какой глупости ее получил.

Синтия молчала.

– Как ты услышала… про нее?

– Когда мы только что познакомились, а может, вскоре после этого я случайно разговорилась с твоим другом, и он рассказал мне, что ты был помолвлен с девушкой по имени Одри Блейк. Он должен был быть твоим шафером, но ты написал ему, что свадьба отменяется. А потом ты исчез, и целых три года тебя никто не видел.

– Да. Все это правда.

– Роман у тебя, Питер, был серьезным. Такая любовь легко не забывается.

Я вымученно улыбнулся, улыбка получилась не очень убедительной. Мне не хотелось обсуждать Одри.

– Забыть почти невозможно, – согласился я, – разве что у человека на редкость плохая память.

– Я не о том. Ты понимаешь, что я подразумевала под «забыть»?

– Да. Вполне.

Синтия быстро подошла ко мне и, положив руки на плечи, заглянула мне в лицо.

– Питер, ты можешь честно сказать мне, что забыл ее, – в том смысле, какой подразумеваю я?

– Да.

И опять на меня нахлынуло прежнее чувство – то странное ощущение, будто я бросаю вызов самому себе.

– Она не стоит между нами?

– Нет.

Выговорил я слово с усилием, словно некая частичка подсознания изо всех сил мешала мне.

На лице у Синтии расцвела ласковая улыбка. Она подняла ко мне голову, и я обнял ее, но она с легким смешком отодвинулась. Поведение ее круто переменилось. Совсем другая девушка серьезно смотрела мне в глаза.

– Ой-ой, какие у тебя мускулы! Ты прямо смял меня. Наверное, ты, как и мистер Бростер, превосходно играл в футбол.

Ответил я не сразу. Я не мог упаковать сильные эмоции и сунуть их на полку, как только в них отпала надобность. Я медленно приспосабливался к новой тональности разговора.

– Кто такой Бростер? – наконец поинтересовался я.

– Учитель, – развернув меня, Синтия ткнула пальцем на стул, – вот этого.

Портрет, стоявший на стуле, я заметил, еще когда входил, но не особо к нему приглядывался. Теперь я всмотрелся повнимательнее. Очень грубо написанное изображение мальчишки лет десяти-одиннадцати, на редкость противного.

– Да? Вот бедняга! Что ж, у всех свои неприятности. А кто этот юный головорез? Не твой друг, я надеюсь?

– Это Огден. Сын миссис Форд. Тут истинная трагедия.

– Ну, может, это он только на портрете такой. Мальчишка и вправду косоглазый, или его так художник увидел?

– Не смейтесь! Сердце Несты разбито. Она потеряла мальчика.

Я смутился.

– Он умер? Виноват, виноват. Ни за что не стал бы…

– Да нет, мальчишка жив-здоров. Но для нее – умер. Суд отдал его под опеку папаши.

– Суд?

– Миссис Форд была женой Элмера Форда, американского миллионера. Они развелись год назад.

– Понятно.

Синтия неотрывно смотрела на портрет.

– Мальчик этот – в своем роде знаменитость. В Америке его прозвище «Золотце ты наше».

– Почему же?

– Так его прозвали похитители. Его много раз пытались похитить.

Замолчав, она непонятно взглянула на меня.

– А сегодня, Питер, предприняла попытку и я. Отправилась в деревню, где жил мальчишка, и похитила его.

– Синтия! Господи, ты что?

– Разве ты не понял? Я сделала это ради Несты. У нее разрывалось сердце из-за того, что она не могла видеть сына. Вот я и украла его, прокравшись в дом. И привезла сюда.

Не знаю, отразилось ли на лице все мое изумление. Надеюсь, нет, потому что у меня просто мозги плавились. Полнейшее хладнокровие, с каким Синтия рассказывала об этой эскападе, совершенно сбивало меня с толку.

– Ты шутишь?

– Нет. Я правда его украла.

– Господи Боже! А закон! Ведь это уголовное преступление!

– Вот я его и совершила. Людям вроде Элмера Форда нельзя доверять опеку над ребенком. Ты Форда не знаешь, а он бессовестный финансист, только и думает о деньгах. Мальчику в самом впечатлительном возрасте непозволительно расти в такой атмосфере. Это погубит все доброе, что в нем заложено.

Мой ум все еще беспомощно увязал в юридическом аспекте дела.

– Но, Синтия, похищение есть похищение! Закон не принимает во внимание мотивов. А если бы тебя поймали…

Она резко перебила меня:

– А ты, Питер, побоялся бы пойти на такое?

– Ну… – промямлил я. Этот вариант мне в голову как-то не приходил.

– Я не верю, чтобы ты решился. Но если я попрошу тебя, то ради меня…

– Синтия, похищение – это… Это низость.

– Я же ее совершила. Разве ты презираешь меня?

Никакого подходящего ответа придумать я не мог.

– Питер, – продолжала она, – мне понятны твои муки совести. Но разве ты не видишь, что наше похищение в корне отличается от обыкновенных, которые тебе, естественно, отвратительны? Мы лишь увозим мальчика из окружения, которое наносит ему вред, к матери, которая его обожает. Здесь нет ничего дурного. Наоборот, это замечательно!

Синтия приостановилась.

– Питер, ты сделаешь это ради меня?

– Я не понимаю, – слабо противился я. – Ведь все уже сделано. Ты же похитила его.

– Да, но меня выследили, и его забрали обратно! И теперь я хочу, чтобы попытался ты. – Она подошла ко мне ближе. – Питер, разве ты не понимаешь, что будет означать для меня твое согласие? Я всего лишь девушка и в глубине души невольно ревную к Одри Блейк. Нет, молчи! Словами меня не излечить. Вот если ты ради меня решишься на похищение, я успокоюсь. Тогда я буду уверена.

Синтия стояла совсем близко от меня, держа меня за руку и заглядывая в лицо. Ощущение нереальности, преследовавшее меня с той минуты на танцах, нахлынуло с новой силой. Жизнь перестала быть упорядоченной, когда один день спокойно сменяется другим без треволнений и происшествий. Теперь ровный ее поток взбурлил стремнинами, и меня закрутило на них.

– Питер, ты сделаешь это? Скажи «да»!

Голос, вероятно – мой, ответил:

– Да…

– Дорогой мой!

Толкнув меня в кресло, Синтия присела на подлокотник, сжала мою руку и заговорила поразительно деловито:

– Слушай. Я расскажу, как мы все организуем.

У меня, пока она излагала свой план, родилось ощущение: с самого начала она была уверена в ключевой его детали – моем согласии. У женщин поразительно развита интуиция.

3

Оглядываясь назад, я могу точно определить момент, после которого вся эта безумная авантюра, в какую я ввязался, перестала быть больным сновидением, от которого я смутно надеялся очнуться, и стала вполне конкретным будущим. Этот момент – наша встреча с Арнольдом Эбни в клубе.

До тех пор вся затея представлялась мне чисто иллюзорной. Я узнал от Синтии, что Огдена скоро отправят в частную приготовительную школу. Я должен проникнуть туда и, улучив момент, выкрасть мальчишку. Но мне казалось, что помехи на пути этого ясного плана непреодолимы. Во-первых, как мы выясним, какую из миллиона частных школ Англии выберет мистер Форд или мистер Мэнник? Во-вторых, интрига, с помощью которой предполагалось, что я триумфально внедрюсь в школу, когда (или если) мы найдем ее, представлялась мне совершенно невероятной. Я должен буду выступить, наставляла меня Синтия, в роли молодого человека с деньгами, желающего выучиться делу, с целью организовать такую школу самому. Возражение было одно – я абсолютно ничего подобного не желал. У меня и внешность совсем не та, не похож я на человека с такими замыслами. Все это я изложил Синтии.

– Меня за один день разоблачат, – убеждал я. – Человеку, который желает открыть школу, требуется быть… ну, башковитым. Я же ни в чем не смыслю.

– Ты кончил университет.

– Н-да, кончил. Только все забыл.

– Не важно. У тебя есть деньги. Любой, у кого есть деньги, может открыть школу. Никто не удивится.

Что показалось мне чудовищным поклепом на нашу образовательную систему, но по размышлении я признал правоту Синтии. Владельцу частной школы, если он богат, не нужно давать уроки, так же как импресарио не обязан сам писать пьесы.

– Ладно, этот вопрос пока оставим, – сказал я. – Но вот настоящая проблема. Как ты намереваешься узнать, какую школу выбрал Форд?

– Да я уже выяснила, вернее, выяснила Неста. Она наняла частного сыщика. Все оказалось легко и просто. Огдена посылают к некоему мистеру Эбни. Название школы – «Сэнстед-Хаус». Это где-то в Хэмпшире. Школа небольшая, но забита маленькими графчиками, герцогинятами и тому подобное. Там учится и младший брат лорда Маунтри – Огастес Бэкфорд.

Лорда Маунтри и его семью я хорошо знал несколько лет назад. Огастеса припоминал смутно.

– Маунтри? Ты его знаешь? Он учился со мной в Оксфорде.

Синтия заинтересовалась.

– А что он за человек?

– Очень неплохой. Немножко глуповатый. Давно его не видел.

– Он друг Несты. Я встретила его однажды. Он станет тебе рекомендацией.

– Кем-кем?

– Тебе же понадобится рекомендация. По крайней мере я так думаю. Ну и вообще, если ты скажешь, что знаком с лордом Маунтри, то будет проще договариваться с Эбни, ведь этот Огастес у него в школе.

– А Маунтри все известно? Ты ему рассказала, зачем я хочу оказаться в школе?

– Не я, Неста. И Маунтри решил, что ты поступаешь как настоящий мужчина. Мистеру Эбни он наплетет все, что мы попросим. Кстати, Питер, тебе придется заплатить что-то директору. Неста, конечно, возместит расходы.

Тут я в первый и единственный раз выступил с твердым заявлением:

– Нет. Она, конечно, очень добра, но все это любительская затея. Я иду на это ради тебя и за все заплачу сам. Господи! Вообразить только, еще и деньги за такую авантюру брать!

– Ты такой милый, Питер. – Синтия взглянула на меня довольно странно и после легкой паузы сказала: – Ну а теперь – за дело.

И мы вместе состряпали письмо, в результате которого и состоялась двумя днями позже судьбоносная встреча в клубе с Арнольдом Эбни, магистром гуманитарных наук из «Сэнстед-Хауса», Хэмпшир.

Мистер Эбни оказался долговязым, вкрадчивым, благожелательным джентльменом с оксфордскими манерами, высоким лбом, тонкими белыми руками и воркующей интонацией. А еще он производил впечатление скрытой важности, будто постоянно находился в контакте с великими. Было в нем нечто от семейного адвоката, которому поверяют свои секреты герцоги, и что-то от капеллана королевского замка.

Ключ к своему характеру он раскрыл в первую же минуту нашего знакомства. Мы только что уселись за стол в курительной, когда мимо прошествовал пожилой джентльмен, бегло кивнув нам на ходу. Мой собеседник тут же, чуть ли не конвульсивно вскочив на ноги, ответил на поклон и снова медленно опустился в кресло.

– Герцог Дивайзис, – полушепотом сообщил он. – Достойнейший человек. Крайне. Его племянник лорд Роналд Стоксхей был одним из моих учеников. Замечательный юноша.

Я заключил, что в груди мистера Эбни еще горит старый феодальный дух.

Мы приступили к делу.

– Итак, мистер Бернс, вы желаете стать одним из нас? Войти в гильдию преподавателей?

Я попытался изобразить, будто единственно того и жажду.

– Что ж, при определенных обстоятельствах, в которых… э… могу сказать, нахожусь и я сам, нет профессии более радостной. Работа наша крайне важна. А как поразительно наблюдать за развитием молодых жизней! Что там, помогать им развиваться. В моем случае, могу добавить, существует дополнительный интерес – в моей школе формируются умы мальчиков, которые в один прекрасный день займут место среди наследственных законодателей, этой маленькой группки энтузиастов, которые, несмотря на вульгарные атаки крикунов-демагогов, по-прежнему вносят свою лепту, и немалую, в благосостояние Англии. Н-да…

Он приостановился. Я сказал, что придерживаюсь того же мнения.

– Вы ведь выпускник Оксфорда, мистер Бернс? По-моему, так вы писали? А-а, вот ваше письмо. Да, именно. Вы учились в… э… а, да. Прекраснейший колледж. И декан его – мой старинный друг. Может, вы знали моего бывшего ученика лорда Ролло? Хотя нет, он учился там после вас. Превосходнейший юноша. Изумительный… Вы получили степень? Да, получили. И представляли университет в командах крикета и регби. Чудесно! Mens sana in… э… corpore sano. О, как это верно!

Аккуратно сложив письмо, он снова убрал его в карман.

– Ваша главная цель поступления в мою школу, мистер Бернс, как я понимаю… э… познакомиться с основами дела. У вас мало опыта или совсем нет?

– Нет, никакого.

– Следовательно, лучше всего для вас, несомненно, поработать какое-то время учителем. Таким образом вы получите базовые знания, научитесь ориентироваться в лабиринтах нашей профессии, что сослужит вам хорошую службу, когда вы приступите к организации собственной школы. Учительству можно научиться только на практике. «Только те, кто… э… смело встречает опасности, постигают ее тайну». Да, я, безусловно, рекомендовал бы вам начать с нижней ступеньки, покрутиться хотя бы какое-то время в колесе практики.

– Конечно, – покивал я. – Само собой.

Эбни остался доволен моим согласием. Я заметил, что директор облегченно вздохнул. Думаю, он ожидал, что я заартачусь, услышав о практической работе.

– Так совпало, – продолжил он, – что мой учитель классических языков уволился в конце последнего семестра. Я хотел обратиться в агентство, когда получил ваше письмо. Как вы считаете, вы… э…

Мне надо было подумать. Я чувствовал добрую расположенность к Арнольду Эбни, и мне не хотелось наносить его школе слишком уж существенный урон. Я намеревался украсть у него мальчишку, который, как ни формируй его ум, не превратится в законодателя страны, но который, несомненно, вносил свою лепту в ежегодный доход директора и не желал усугублять свое преступление, выступая вдобавок и в роли бесполезного учителя. Что ж, рассудил я, пусть я и не Джоуитт, но все-таки латынь и греческий знаю достаточно и сумею обучить начаткам этих языков маленьких мальчиков. Совесть моя успокоилась.

– С радостью, – ответил я.

– Вот и отлично! Тогда давайте считать, что вопрос… э… решен, – заключил мистер Эбни.

Повисла пауза. Мой собеседник принялся, чуть беспокойно, поигрывать пепельницей. Я недоумевал, в чем дело. А потом меня осенило. Мы подошли к низменному – нам предстояло обсудить условия.

Поняв это, я сообразил, что можно бросить еще одну подачку своей требовательной совести. В конце концов, все упиралось в наличные деньги. Похитив Огдена, я лишаю мистера Эбни денег, но, выплатив вознаграждение, верну их.

Я быстренько прикинул: сейчас Огдену около тринадцати лет. Возрастной предел в приготовительной школе приблизительно до пятнадцати. В любом случае пестовать его «Сэнстед-Хаусу» предстояло только один год. О гонораре мистера Эбни придется догадываться. Для гарантии я определил сумму по максимуму и, сразу переходя к сути, назвал цифру.

Сумма оказалась вполне удовлетворительной. Моя мысленная арифметика была достойна похвалы. Мистер Эбни просиял. За чаем с пышками мы с ним сдружились. Я и вообразить не мог, что существует столько теорий преподавания, о скольких я услышал за эти полчаса.

Распрощались мы у парадного входа клуба. Эбни сиял благостной улыбкой с крыльца.

– До свидания, мистер Бернс, до свидания. Встретимся при… э… Филиппах.

Добравшись домой, я вызвал звонком Смита.

– Смит, – распорядился я, – завтра вы первым делом купите для меня кое-какие книги. Названия лучше записать.

Слуга послюнил карандаш.

– Латинская грамматика.

– Да, сэр.

– Греческая грамматика.

– Да, сэр.

– «Легкие переложения в прозе» Бродли Арнольда.

– Да, сэр.

– И «Галльская война» Цезаря.

– Не уловил имя, сэр.

– Це-зарь.

– Спасибо, сэр. Что-нибудь еще?

– Нет, это все.

– Хорошо, сэр.

И он бочком удалился из комнаты.

Слава Богу, Смит всегда держал меня за сумасшедшего, а потому никакими моими просьбами его не удивить.

Глава II

«Сэнстед-Хаус» оказался внушительным строением в георгианском стиле. Квадратный дом стоял посередине участка в девять акров. Как я узнал, прежде дом находился в частном владении и принадлежал семье по фамилии Бун. В свои ранние дни поместье было обширным, но течение лет внесло перемены в жизнь Бунов. Из-за денежных потерь им пришлось продать часть земли. Множились новые дороги, отрезая порции от участка. Вновь изобретенные способы путешествий выманивали членов семьи из дома. Прежняя устоявшаяся жизнь деревни трещала по швам, и в конце концов последний из Бунов пришел к заключению, что содержать такой большой и дорогой дом не стоит.

Превращение дома в школу было естественным. Для обычного покупателя он был слишком велик, а богачей уменьшившееся поместье не впечатляло скромными размерами. Полковник Бун был рад продать дом мистеру Эбни, и школа начала свое существование.

Для школы здесь имелись все необходимые условия. Дом стоял на отшибе. Деревня находилась в двух милях от его ворот. Неподалеку море. Площадка для игры в крикет, поле для футбола, а внутри дома – множество комнат самых разных размеров, подходящих и для классов, и для спален.

Когда я приехал туда, помимо мистера Эбни, меня самого, еще одного учителя по имени Глоссоп и домоправительницы, в доме жили 24 мальчика, дворецкий, кухарка, слуга на все руки и две служанки – одна помогала на кухне, вторая прислуживала за столом. В общем, настоящая маленькая колония, изолированная от внешнего мира.

Кроме мистера Эбни и Глоссопа, унылого, нервного и манерного человека, я перекинулся словом в мой первый вечер с Уайтом, дворецким. Бывают люди, которые нравятся с первого взгляда. Уайт был из таких. Даже для дворецкого он обладал поразительно приятными манерами, но у него не наблюдалось суровой холодности, какую я замечал у его коллег.

Он помог мне распаковать вещи, а между делом мы болтали. Был он среднего роста, плотный и мускулистый, и двигался с прытью, несвойственной дворецким. Из некоторых оброненных им замечаний я сделал вывод, что ему довелось немало попутешествовать. В общем, Уайт заинтересовал меня. У него было чувство юмора, а те полчаса, что я провел с Глоссопом, заставили меня ценить юмор. Я выяснил, что он, как и я, тут новичок. Его предшественник неожиданно уволился летом, и Уайт нанялся на работу приблизительно в одно время со мной. Мы согласились, что местечко симпатичное. Уайт, как я понял, считал уединенность плюсом. Его не слишком привлекало деревенское общество.

На следующее утро в восемь часов началась моя работа. В первый же день все мои представления об учителе частной школы перевернулись. До сих пор я считал, что время эти учителя проводят играючи. Но я смотрел со стороны. Мое мнение складывалось из наблюдений, сделанных в моей частной школе, когда учителя принадлежали к касте, вызывающей зависть. Им завидовали все – спать они ложились, когда желали, не делали уроков, их не могли высечь тростью. Тогда мне представлялось, что эти три фактора, в особенности последний, – чудесный фундамент для Идеальной Жизни.

Но я не пробыл в «Сэнстед-Хаусе» и двух дней, как в душу мне начали заползать сомнения. Мальчик, видящий только, что учитель стоит и ничего не делает (как заманчиво!), не подозревает, что на самом деле бедолага втиснут в крайне жесткие рамки. Он выполняет обязанности учителя, а выполнять их нелегко, особенно человеку вроде меня, который до сей поры жил привольно и беззаботно, защищенный от всяких докук существенным доходом.

«Сэнстед-Хаус» открыл мне глаза. Он меня ошеломил. Он показал мне, как часто я проявляю мягкость и неумелость, сам того не сознавая. Наверное, другие профессии требуют еще более мощного выплеска энергии, но для человека с частным доходом, который вольготно прогуливался по жизни, учительство – достаточно крепкая встряска. Такая требовалась мне, и я ее получил. Мне даже показалось, что мистер Эбни, интуитивно поняв, как благотворно подействует на мою душу жесткая дисциплина работы, по доброте своей предоставил мне полную возможность выполнять не только мои обязанности, но и большую часть своих. Позже я разговаривал с другими учителями и пришел к выводу, что директора частных школ делятся на две категории – трудяги и любители поездок в Лондон. Мистер Эбни принадлежал к последней. Мало того, сомневаюсь, что на всех просторах Южной Англии отыщется еще хоть один более яркий представитель этой категории. Лондон притягивал его, словно магнит.

После завтрака он отводил меня в сторонку. Разговор катился всегда по одной колее:

– Э… мистер Бернс…

Я (боязливо чуя беду, как дикий зверь, пойманный в капкан, чует приближение охотника, пробирающегося лесом):

– Э… да?

– Боюсь, мне необходимо сегодня съездить в Лондон. Я получил важное письмо от… – И он называл имя какого-то родителя или потенциального родителя (под потенциальным я имею в виду такого, кто подумывал прислать к нам сына. У вас может быть хоть двадцать детей, и все же, если вы не отдаете их в его школу, директор не удостоит вас титула «родитель»).

Затем следовало:

– Он пожелал… э… увидеться со мной. (Или, если родитель уже получил свой титул: «Он желает обговорить кое-что со мной». Различие почти неприметное, но он всегда упирал на него.)

Вскоре такси увозило его по длинной дороге, и начиналась моя работа, а вместе с ней – и самовоспитание души, про которую я упоминал.

«Выполнение обязанностей» требует от человека немалых усилий. Приходилось отвечать на вопросы, разнимать драки, останавливать старших мальчиков, чтобы не мучили младших, останавливать младших, чтобы те не мучили самых маленьких, предотвращать швыряние камнями и ходьбу по мокрой траве, следить, чтобы не донимали кухарку, не дразнили собак, не производили слишком громкого шума. А заодно – препятствовать всем формам харакири: лазанию по деревьям, по водосточным трубам, свисанию из окон, катанию по перилам, глотанию карандашей и выпиванию чернил на спор («а тебе слабо»).

Приходилось – с перерывами – совершать и другие подвиги: разрезать баранью ножку, раздавать пудинг, играть в футбол, читать молитвы, преподавать, загонять отставших в столовую и обходить спальни, проверяя, выключен ли свет. Но это еще не все.

Мне ужасно хотелось угодить Синтии, но выпадали минуты в первые дни, когда я недоумевал, как же мне урвать время для похищения. Ведь именно похитителю, как никому другому, требуется свободное время – выпестовать на досуге хитроумный замысел, выстроить планы.

Школы бывают разные. «Сэнстед-Хаус» принадлежит к самому трудному разряду. Постоянные отлучки мистера Эбни немало отягчали бремя его учителей, особая его почтительность к аристократии – еще больше. Старания превратить «Сэнстед-Хаус» в место, где нежно лелеемые отпрыски как можно меньше ощущали бы временное отсутствие титулованных мамаш, привели к благостной терпимости, которая и ангелов превратила бы в бесенят.

Успех или провал учителя, по-моему, – всего лишь вопрос удачи. У моего коллеги Глоссопа имелись почти все качества, необходимые для успеха, но не повезло. С надлежащей поддержкой мистера Эбни он сумел бы навести порядок в классе. Но сейчас у него всегда стоял бедлам, а когда директора заменял он, в школе царил хаос.

Мне же, напротив, повезло. По какой-то причине мальчики приняли меня. Почти в самом начале я насладился величайшим триумфом в жизни учителя: один мальчик смачно треснул по голове другого за то, что тот упорно продолжал шуметь, хотя я велел ему замолкнуть. Сомневаюсь, возможно ли в какой другой области испытывать столь сладкий трепет от завоеванной популярности. Вероятно, подобие такого чувства испытывают политические ораторы, когда их аудитория шумно требует изгнания возмутителя спокойствия, но все равно по остроте своей это не сравнится с учительским. Учитель в классе абсолютно беспомощен, если мальчишки решат, что он им не нравится.

Только через неделю после начала семестра я познакомился с Золотцем.

Я с самого начала старался высмотреть его, и когда обнаружилось, что в школе мальчишки нет, растревожился не на шутку. Послала меня сюда Синтия, я тружусь, как в жизни не трудился, а может – все зря?

Но как-то утром мистер Эбни отвел меня после завтрака в сторонку:

– Э… мистер Бернс…

И я в первый раз услышал эти, вскоре ставшие до боли знакомыми, слова:

– Боюсь, мне необходимо сегодня съездить в Лондон. У меня важная встреча с отцом мальчика, который скоро приедет в нашу школу. Он пожелал… э… увидеться со мной.

Может, наконец-то Золотце!

И я оказался прав. На переменке ко мне подошел Огастес Бэкфорд, брат лорда Маунтри. Крепкий мальчуган с россыпью веснушек на носу. Два качества завоевали ему популярность и славу: он умел задерживать дыхание дольше любого другого мальчишки и всегда первым узнавал все сплетни.

– Сегодня вечером, сэр, приедет новый мальчик, – зашептал он, – американец. Я слышал, как директор сообщал об этом домоправительнице. Его фамилия Форд. Кажется, отец у него жуть какой богатый. А вы хотите быть богатым, сэр? Я хотел бы. Если б я был богатым, то накупил бы себе много чего. Когда я вырасту, я стану богачом. Я слышал, как мой отец говорил про это с адвокатом. Скоро, сэр, приедет новая горничная. Я слыхал, кухарка говорила Эмили. Вот я, хоть тресни, не стал бы горничной. Лучше уж кухаркой.

Мальчик на минутку задумался над этой альтернативой, а когда заговорил, то затронул проблему еще более животрепещущую:

– Вот если б вам, сэр, не хватало полпенни до двух пенсов, чтобы хватило купить ящерку, где бы вы их раздобыли, сэр?

Свои полпенни он получил.

Тем же вечером, в четверть десятого Огден Форд, мечта похитителей, вошел в «Сэнстед-Хаус». Ему предшествовали: Обеспокоенный Взгляд, мистер Арнольд Эбни, таксист с огромной коробкой и наш слуга с двумя чемоданами. Первым я упомянул Обеспокоенный Взгляд, потому что Взгляд этот существовал сам по себе.

Сказав, что обеспокоенным взглядом мистер Эбни смотрел, я бы создал ложное впечатление. Мистер Эбни попросту плелся за ним в кильватере. Обеспокоенный Взгляд заслонял директора, как Дунсинанский лес – войско Макдуфа.

Огдена я увидел лишь мельком, пока мистер Эбни провожал его в свой кабинет. Мальчишкой он мне показался очень хладнокровным и еще более мерзким, чем на портрете, который я видел в отеле «Гвельф».

Через минуту дверь кабинета открылась и вышел мой наниматель. Увидев меня, он явно почувствовал облегчение.

– А-а, мистер Бернс! Как раз собирался вас искать. Вы можете уделить мне минутку? Давайте пройдем в столовую. Наш новый мальчик по имени Огден Форд, – начал он, прикрыв за собой дверь, – несколько… необычный. Он американец, сын мистера Элмера Форда. Так как он будет много времени на вашем попечении, мне бы хотелось подготовить вас к его… э… особенностям.

– А у него есть особенности?

Легкая судорога исказила лицо мистера Эбни. Прежде чем ответить, он промокнул лоб шелковым платком.

– Беря за стандарт мальчиков, которые прошли через мои руки, и, безусловно, справедливо добавить, пользовались у нас всеми преимуществами на редкость утонченной домашней жизни, можно сказать, что он… э… скажем так, несколько своеобразен. Хотя никаких сомнений, что au fond… au fond… в основе своей он – мальчишка обаятельный, ну просто прелесть, в настоящее время ведет он себя… э… странновато. Могу предположить, что его с самого детства систематически баловали. В его жизни, подозреваю я, отсутствовала дисциплина. В результате он очень отличается от обычного мальчика. У него совершенно отсутствуют та застенчивость, та неуверенность в себе, та детская способность удивляться, какие мне представляются столь очаровательными в маленьких англичанах. Он как будто пресыщенный, утомленный жизнью. Вкусы и мысли у него преждевременно развившиеся и… нетипичные для его возраста… Иногда он так диковинно выражается… У него мало почтительности к устоявшимся авторитетам, если вообще есть.

Он замолчал, снова промокнув лоб платком.

– Мистер Форд, его отец, произвел на меня впечатление человека огромных способностей. Типичный американский король торговли. Он на редкость откровенно поведал мне о своих домашних делах, касающихся его сына. Не могу в точности повторить его слов, но суть такова: до сегодняшнего дня мальчика воспитывала одна миссис Форд. Она – мистер Форд изложил это очень красноречиво и многословно – слишком снисходительна. И… э… в сущности, испортила сына. Что – вы, конечно, понимаете, это конфиденциально – и послужило истинной причиной их развода, который… э… к несчастью, случился. Мистер Форд считает школу – могу ли я так выразиться? – противоядием. Он желает, чтобы тут придерживались самой строгой дисциплины. Поэтому я жду от вас, мистер Бернс, чтобы вы твердо, но, разумеется, гуманно пресекали выходки нового ученика, как, например… э… курение. По дороге в школу он курил беспрерывно, и мне удалось убедить его, только применив силу. Конечно, сейчас, когда он уже фактически в школе и должен подчиняться нашей дисциплине…

– Да, именно, – вставил я.

– Вот и все, что я намеревался сказать. Возможно, будет лучше, если вы пойдете к нему прямо сейчас. Вы найдете его в кабинете.

Директор удалился, а я отправился в кабинет знакомиться с Золотцем.

Меня приветствовало облако табачного дыма, плывущего из-за спинки кресла. Войдя в комнату, я узрел пару башмаков, возложенных на каминную решетку. Шагнув вправо, я увидел мальчишку целиком.

Он разлегся в кресле, в мечтательной рассеянности, устремив глаза в потолок. Когда я подошел к нему, Огден затянулся сигаретой, повел на меня глазом, снова отвел взгляд и выпустил новое облако дыма. Я его не заинтересовал.

Возможно, меня укололо такое безразличие, и потому я отнесся к мальчику предубежденно. Но, в общем, он показался мне юнцом на редкость непривлекательным. Тот портрет еще польстил ему. У него было толстое тело, круглая омерзительная физиономия с тусклыми оловянными глазами и брюзгливо обвисшим ртом. В общем, туша, пресытившаяся жизнью.

Склонен предположить, как выразился бы мистер Эбни, заговорил я с ним резче и решительнее, чем говорил директор. Меня выводило из себя его чванливое безразличие.

– А ну-ка выброси сигарету! – приказал я.

К моему изумлению, повиновался он мгновенно. Я уже начал подумывать, не слишком ли я с ним резок – он, как ни странно, производил на меня впечатление взрослого человека, но тут Огден извлек из кармана серебряный портсигар и открыл его. Тогда я и разглядел, что выбросил он на каминную решетку сгоревший почти дотла окурок.

Забрав у него из рук портсигар, я бросил его на стол. Только тут мальчишка впервые по-настоящему заметил мое присутствие.

– Ну и наглец же вы! – обронил он.

Огден словно бы торопился продемонстрировать самые различные свои особенности. Такие фразочки, как я понял, мистер Эбни и называл «выражаться странновато».

– Не хами! – одернул я.

Мы несколько секунд пристально рассматривали друг друга.

– Кто вы? – спросил Огден.

Я назвался.

– А чего сюда ввалились? Чего пристаете?

– Мне платят, чтобы я приставал. Это главная обязанность учителя.

– А, так вы учитель?

– Один из них. И между прочим, так, маленькая формальность – тебе полагается обращаться ко мне «сэр» во время наших оживленных бесед.

– Еще чего!

– Что, прости?

– Ступайте, гуляйте.

Видимо, он подразумевал, что рассмотрел мое предложение и сожалеет, но выполнить его не может.

– Разве ты не называл своего учителя «сэр», когда жил дома?

– Я? Не смешите! Так и мозоль на языке набьешь.

– Как я понимаю, ты не испытываешь чрезмерного уважения к тем, кто стоит выше тебя.

– Это вы про учителей, что ли? Нет, не испытываю.

– Ты употребляешь множественное число. У тебя и до мистера Бростера был учитель?

Он расхохотался:

– Да десяток миллионов!

– Бедняги! – искренне посочувствовал я. – И что с ними приключилось? Совершили харакири?

– Еще чего! Уволились. Не их вина. Я – крепкий орешек. Глядите тоже не забывайте.

Он потянулся к портсигару. Я быстро сунул его себе в карман.

– Ой, надоело! – буркнул мальчишка.

– Взаимно.

– Вы что ж думаете, можете важничать и ко мне цепляться?

– Ты точно определил мою работу.

– Ну, прям! Все я слыхал про это ваше заведение. Мне пустозвон ваш все в поезде разболтал.

Как я понял, подразумевал он мистера Арнольда Эбни и посчитал определение довольно удачным.

– Босс тут он, и только ему позволено бить учеников. Троньте только, и сразу вылетите с работы. А босс ни в жизнь не станет, потому как папа платит ему двойную плату, и он боится – аж жуть, – не дай Бог, какая заварушка закрутится.

– Ты тонко уловил ситуацию.

– Да уж, верно.

Я смотрел на него. Огден сидел, все так же развалясь в кресле.

– А ты забавный, – заметил я.

Огден чуть подобрался, разозлившись. Маленькие глазки засверкали.

– Послушайте, вы прям нарываетесь на неприятности. Нахальный до того! Что вы о себе воображаете? Кто вы такой?

– Я – твой ангел-хранитель. Я тот, кто возьмет тебя в руки и сотворит из тебя солнечный лучик. Мне такие, как ты, известны вдоль и поперек. Я бывал в Америке и изучил подобный типаж на вашем родном асфальте. Вы, перекормленные миллионерские детки, все одинаковы. Если папочка не впихнет вас в офис, прежде чем вы из коротких штанишек вырастете, вы становитесь пустельгами. Думаете, будто вы на свете одни-разъединственные, пока кто-то не покажет, что это не совсем так. Тогда вам приходится мириться с тем, что свалится на вас, – и с хорошим, и с дурным.

Огден порывался было перебить меня, но меня уже понесло, я увлекся своей излюбленной темой, которую изучал и над которой размышлял с того самого вечера, когда мне всучили то письмо в клубе.

– Знал я одного человека. Начинал он в точности, как ты. У него было полно денег, он никогда не работал и привык воображать себя принцем. Что же с ним случилось?

Огден зевнул.

– Боюсь, я тебе наскучил.

– Да чего там, валяйте, – разрешил Золотце. – Развлекайтесь себе!

– Ну, это история долгая, так что не стану тебя утомлять. Но мораль та, что мальчика, на которого сваливаются большие деньги, следует взять в ежовые рукавицы и вбить в него побольше здравого смысла, пока он еще маленький.

– Болтаете много, – потянулся Огден. – Как это, интересно, вы возьмете меня в рукавицы?

Я задумчиво окинул его взглядом.

– Что ж, все должно иметь начало. Мне кажется, сейчас тебе больше всего необходимы физические упражнения. Будем бегать с тобой каждый день. В конце недели ты себя не узнаешь.

– Эй, эй, если воображаете, будто заставите меня бегать…

– Когда я схвачу тебя за ручонку и побегу, то очень скоро ты обнаружишь, что тоже бежишь. А спустя долгие годы, когда выиграешь марафон на Олимпийских играх, ты придешь ко мне со слезами на глазах и скажешь…

– Тьфу, вот еще слюнтяйство!

– И я не удивлюсь. – Я посмотрел на часы. – А сейчас, между тем, тебе пора спать. Пришел положенный час.

Огден вытаращился на меня:

– Спать?!

– Да.

Его до того это насмешило, что он даже не разозлился.

– Слушайте, во сколько, вы думаете, я обычно ложусь?

– Я знаю, во сколько ты будешь ложиться здесь. В девять часов.

Словно в подтверждение моих слов, дверь открылась и вошла миссис Эттвэлл, домоправительница.

– Думаю, мистер Бернс, ему пора ложиться.

– Я и сам, миссис Эттвэлл, только что говорил то же самое.

– Да вы тут все спятили! – вскинулся Золотце. – Какое там спать!

Миссис Эттвэлл в отчаянии повернулась ко мне:

– Никогда не видела такого мальчика.

Весь механизм школы держался на определенных правилах. Любой сбой – и авторитет власти пошатнется, и восстановить его потом крайне трудно. Ситуация, показалось мне, взывает к действиям.

Наклонившись, я, будто устрицу из раковины, выдрал Золотце из кресла и потащил к двери. Тот визжал беспрерывно. Лягнул меня в живот, а потом в коленку, не переставая пронзительно верещать. И верещал всю дорогу наверх. Визжал он и когда мы добрались до его комнаты.

Полчаса спустя я сидел, задумчиво покуривая, в кабинете. Сообщения с места боевых действий информировали об угрюмой и, возможно, лишь временной покорности судьбе со стороны врага. Огден лежал в постели, нехотя решив подчиниться обстоятельствам. Среди старших членов колонии царила атмосфера едва сдерживаемого ликования.

Мистер Эбни держался дружелюбно, а миссис Эттвэлл открыто поздравляла меня. Я стал героем дня.

Но ликовал ли я сам? Нет, я призадумался. На моем пути возникли непредвиденные сложности. До сего момента я рассматривал похищение как нечто абстрактное. Не учитывая личность. Если у меня и рисовалась какая-то картинка в воображении, то лишь самая благостная: я крадучись ухожу в ночь со смирным ребенком, его маленькая ручка доверчиво покоится в моей. Теперь я видел и слышал Огдена Форда и вывел, что если кому-то вздумается похитить его тишком, то смельчаку потребуется немалая доза хлороформа.

Ситуация вырисовывалась крайне затруднительная.

Глава III

Я никогда не вел дневника, и мне трудно пересказывать события в хронологическом порядке, расставлять мелкие происшествия в надлежащей последовательности. Пишу я, полагаясь лишь на свою несовершенную память. Дело осложняется еще и тем, что первые дни моего временного пребывания в «Сэнстед-Хаусе» сливаются в одно расплывчатое пятно, путаный хаос, как на полотне футуриста. Проступают случайные фигурки мальчиков – мальчики работают, мальчики едят, мальчики играют в футбол, мальчики перешептываются, задают вопросы, хлопают дверьми, топочут по лестнице и носятся по коридорам. Окутана вся картина сложным запахом – ростбиф вперемешку с чернилами и мелом, да еще специфический душок классной комнаты, не похожий ни на какой другой запах на свете.

Но выстроить происшествия в ряд я не могу. Я вижу, как мистер Эбни, наморщив лоб, с отвисшей челюстью пытается отлепить Огдена от полувыкуренной сигареты. Слышу голос Глоссопа, разозленного до безумия, рычащего на хихикающий класс. Мелькают десятки других разрозненных картинок, но я не в состоянии разместить их по порядку. Хотя, возможно, последовательность не особо и важна. Моя история рассказывает о событиях, выходящих за пределы обычной школьной жизни. К примеру, повествование мало касается войны между Золотцем и Властью. Это уже тема для эпопеи, она лежит за рамками главного сюжета, и за нее я не берусь. Рассказ о постепенном укрощении Огдена, о хаосе, какой принесло его появление, пока мы не научились с ним справляться, превратил бы эту историю в трактат о воспитании. Достаточно упомянуть, что процесс формирования его характера и изгнание дьявола, овладевшего им, протекали очень и очень медленно.

Именно Огден внедрил в школе моду жевать табак с разрушительными последствиями для аристократических интерьеров лордов Гартриджа и Уиндхолла, а также достопочтенных Эдвина Беллами и Хилдербра Кейна. Хитроумные азартные игры на деньги, которым Огден научил других, молниеносно подрывали моральные устои двадцати четырех невинных английских школьников; на одну игру нечаянно наткнулся Глоссоп. А однажды, когда мистер Эбни, не выдержав, нанес Огдену четыре слабеньких удара, тот облегчил душу, поднявшись наверх и расколотив окна во всех спальнях.

Была у нас, конечно, пара трудных питомцев. Политика благожелательной терпимости способствовала этому. Но сравниться с Огденом не мог никто.

Как я уже упомянул, мне трудно располагать мелкие события в должном порядке. Однако три я выделю особо. Их я назову – «Дело незнакомого американца», «Приключения бегущего дворецкого» и «Эпизод с добродушным гостем».

Опишу каждый по отдельности, в том порядке, как они случились.

В «Сэнстед-Хаусе» было заведено, что каждому учителю каждую неделю полагались свободные полдня. Не очень щедро; в большинстве школ, я думаю, выходных побольше. Но взгляды у мистера Эбни специфические, так что мы с Глоссопом были ограничены в отдыхе.

Моим днем была среда. В ту среду, о какой я пишу, я отправился в деревню, намереваясь поиграть в бильярд в местной гостинице. Ни в «Сэнстед-Хаусе», ни в его окрестностях столичных развлечений не наблюдалось, и бильярд в «Перьях» составлял для жаждущих таковых весь верх веселья.

В «Перьях» существовал местный этикет игры. Вы играли с маркером партию, а потом вели его в бар и выставляли выпивку. Подняв бокал, он провозглашал: «Ваше здоровье, сэр», – и залпом осушал его.

После чего вы, если желали, могли продолжать игру или отправляться домой, как уж вам заблагорассудится.

В баре, когда мы вошли туда, находился всего один посетитель, и, едва взглянув на него, я понял, что трезвостью он похвастать не может. Полулежа в кресле, закинув ноги на стол, он тягуче выводил:

А мне плевать, будь он сам король,

Пса пинать никому не позволю-ю-ю…

Выпивоха был плотно сбит, чисто выбрит, с перебитым носом. Мягкая фетровая шляпа съезжала чуть ли не на самый нос, а мускулистое тело упаковано в костюм, купленный по каталогу «Товары – почтой». И внешность его, и акцент кричали: «Американец из Нью-Йорка», мало того, из восточного района. Каким чудом его занесло в Сэнстед, было выше моего разумения.

Едва мы уселись, как американец, выдравшись из кресла, нетвердой походкой вышел. Я видел, как он прошагал мимо окна, и его заявление, что ни одной, даже коронованной особе непозволительно обижать его пса, слабо доносилось до моих ушей, пока он удалялся по улице.

– Уж эти мне американцы! – неодобрительно высказалась мисс Бенджэфилд, статная рослая барменша. – Все на один лад!

Мисс Бенджэфилд я никогда не противоречил – с тем же успехом можно затевать спор со статуей Свободы, так что и сейчас просто сочувственно вздохнул.

– А вот интересно, зачем он сюда пожаловал?

Мне подумалось, что и я не прочь бы узнать это. Не прошло и тридцати часов, как мое любопытство было удовлетворено.

Я подставляюсь под обвинение в непроходимой тупости, на какую даже и доктор Ватсон презрительно бы усмехнулся, когда признаюсь, что всю обратную дорогу ломал себе голову над загадкой, но я ни до чего определенного так и не додумался. Усиленное выполнение обязанностей учителя притупило мою сообразительность, и у меня и мысли не мелькнуло, что именно присутствие Золотца в «Сэнстед-Хаусе» может служить причиной тому, что незнакомые американцы шныряют по деревне.

Вот мы и подошли к поразительному поступку дворецкого.

Все произошло тем же вечером.

Обратно я отправился не поздно, но короткий январский день уже померк, а когда я вошел в ворота школы и зашагал по подъездной дороге, уже совсем стемнело. Дорога эта, покрытая гравием, тянется почти на двести ярдов и обсажена по обе стороны соснами и рододендронами. Шагал я резво, так как начало подмораживать, и уже увидел сквозь деревья свет в окнах, когда до моих ушей донесся быстрый топот.

Я приостановился. Топот стал громче. Видимо, бежали двое. Один – коротким быстрым шагом, у другого, впереди, шаг был размашистее.

Инстинктивно я отступил в сторонку. В следующую же минуту, гулко стуча по замерзшему гравию, мимо меня пробежал первый. Тут же раздался резкий треск, и что-то пронзительно пропищало в темноте, словно огромный комар.

Это оказало на бегуна мгновенный эффект. Тормознув на полном ходу, он нырнул в кусты. На дерне его топот отдавался слабо. Все произошло в секунды, я так и стоял, застыв на месте, когда услышал, что приближается второй. Очевидно, от погони он отказался, потому что шел совсем медленно. В нескольких шагах от меня он остановился, и я услышал, как он ругается себе под нос.

– Кто здесь? – резко выкрикнул я. Треск пистолета взвинтил меня. Жизнь у меня размеренная, благополучная, в ней нет револьверных выстрелов, и я вознегодовал против их внезапного вторжения.

Со злорадным удовлетворением я увидел, что и я напугал неизвестного не меньше, чем он меня. Повернувшись ко мне, он чуть не подпрыгнул, и у меня вдруг мелькнуло, что разумнее поскорее назваться и поднять руки. По-видимому, я ненароком вторгся в самую гущу чьей-то ссоры, один из участников которой – тот, кто стоял в двух шагах от меня с заряженным пистолетом, – был крайне импульсивен: такие сначала стреляют, а уж потом выясняют, что к чему.

– Я мистер Бернс. Учитель. А вы кто?

– Мистер Бернс?

Несомненно, этот сочный голос был мне знаком.

– Уайт? – неуверенно спросил я.

– Да, сэр.

– Что вы тут делаете? Вы что, с ума сошли? Кто тот человек?

– Хотел бы я и сам знать, сэр. Какой-то сомнительный субъект. Я наткнулся на него за домом, он шнырял там очень подозрительно. Потом кинулся удирать, а я погнался за ним.

Моя спокойная натура была шокирована.

– Нельзя же стрелять в людей только из-за того, что они ходят за домом. Может, это торговец.

– Вряд ли, сэр.

– Если уж на то пошло, я тоже сомневаюсь. Вел он себя не как торговец. Но все-таки…

– Сэр, я вас понял. Я хотел только напугать его.

– Вам это удалось. Он влетел в кусты, точно пушечное ядро.

Я услышал, как дворецкий фыркнул, сдерживая смех.

– Да, малость его припугнул, сэр.

– Надо позвонить в полицейский участок. Вы сумеете его описать?

– Вряд ли, сэр. Было очень темно. И, если позволите мне высказаться, полиции лучше не сообщать. У меня очень невысокое мнение о здешних констеблях.

– Не можем же мы допустить, чтобы посторонние рыскали у нас…

– С вашего разрешения, сэр, лучше пусть рыскают. Иначе их не поймать.

– Если вы считаете, что такое повторится, я должен сообщить мистеру Эбни.

– Извините, сэр, но не стоит. Он человек нервный, это его только встревожит.

Тут меня неожиданно стукнуло, что, увлекшись таинственным беглецом, я упустил из виду самое примечательное. Откуда у Уайта вообще взялся пистолет? Мне встречалось немало дворецких, проводивших свободное время самым экстравагантным образом – один играл на скрипке, другой проповедовал социализм в Гайд-парке. Но мне еще ни разу не встречался ни один, который развлекался бы пальбой из револьвера.

– А откуда у вас взялся револьвер?

– Сэр, могу я попросить вас сохранить все в тайне? – наконец проговорил он.

– Что именно?

– Я – сыщик.

– Что!

– От Пинкертона, сэр.

Я испытывал чувства человека, увидевшего на хрупком льду табличку «Опасно». Если бы не эта информация, кто знает, какой опрометчивый поступок я совершил бы, поддавшись впечатлению, что Золотце не охраняют? Одновременно пришла мысль, что если раньше все было сложно, то теперь, в свете этого открытия, усложнилось во много раз. Похищение Огдена никогда не представлялось мне легким, а теперь стало во сто крат труднее.

У меня хватило смекалки изобразить изумление. Наивный учитель, сраженный новостью, получился довольно удачно, во всяком случае, Уайт пустился в объяснения:

– Меня нанял мистер Элмер Форд охранять его сына. За мальчиком, мистер Бернс, охотятся несколько человек. Что вполне естественно: он трофей недурственный. Если его похитят, мистеру Форду придется выложить немалые денежки. Поэтому вполне логично, что он принимает меры предосторожности.

– А мистеру Эбни известно, кто вы?

– Нет, сэр. Мистер Эбни уверен, что я обычный дворецкий. Узнали только вы. И вам-то я открылся только оттого, что вы случайно застигли меня в странной ситуации. Вы сохраните все в тайне, сэр? Не стоит об этом распространяться. Такие вещи делаются втихую. Для школы невыгодно, если мое присутствие здесь раскроется. Другим родителям такое совсем не понравится. Они тут же решат, что и их сыновьям грозит опасность. Они забеспокоятся. Так что попросту забудьте о том, что я рассказал вам, мистер Бернс…

Я заверил его, что – тут же и навсегда, но я лгал. Я не собирался забывать, что за Золотцем, кроме меня, наблюдает и другой зоркий глаз.

Третье, и последнее, событие в этой цепи – «Добродушный гость» – случилось на следующий день. Расскажу о нем коротко. Неожиданно в школу явился хорошо одетый человек, назвавшийся Артуром Гордоном из Филадельфии. Он извинился, что не предупредил о своем визите заранее, но объяснил, что в Англии совсем недолго. Он присматривает школу для сына своей сестры, и при случайной встрече в Лондоне мистер Элмер Форд, его деловой знакомый, порекомендовал ему мистера Эбни. Вел себя мистер Гордон с крайней приятностью. Веселый, добродушный, он шутил с мистером Эбни, посмеивался с мальчиками, потыкал Золотце в ребра, к крайнему неудовольствию этого перекормленного юнца, бегло осмотрел дом, мимоходом заглянув и в спальню Огдена – для того, объяснил он мистеру Эбни, чтобы подробно рассказать мистеру Форду, как его сыну и наследнику живется, – и отбыл, искрясь добродушием. Все остались в полном восторге от обаятельного гостя. Напоследок он заверил, что школа прекрасная и он узнал все, что хотел узнать.

Как выяснилось в тот же самый вечер, то была полнейшая и бесхитростная правда.

Глава IV

1

Виной тому, что я оказался в центре поразительных событий, приключившихся в тот вечер, мой коллега Глоссоп. Он нагнал на меня такую тоску, что вынудил сбежать из дома. Оттого и случилось, что в половине десятого, когда завертелись события, я расхаживал по гравию перед парадным крыльцом.

После обеда персонал «Сэнстед-Хауса» обычно собирался в кабинете мистера Эбни на чашку кофе. Комнату называли кабинетом, но была это, скорее, учительская. У мистера Эбни имелся личный кабинет, поменьше, куда не допускался никто.

В тот вечер мистер Эбни ушел рано, оставив меня наедине с Глоссопом.

Один из изъянов островной изолированности частных школ – то, что каждый без конца сталкивается с другими. Избегать встреч долго невозможно. Я увиливал от Глоссопа как мог – он только и мечтал загнать меня в угол и завести сердечную беседу о страховании жизни.

Агенты страхования – любители – прелюбопытная компашка. Мир кишит ими. Где я только с ними не сталкивался: и в деревенских поместьях, и в приморских отелях, и на пароходах, – и меня всегда поражало, что для них игра все-таки стоит свеч. Сколько уж они прирабатывают, не знаю, но вряд ли много, однако суетятся неимоверно. Никто не любит их. Они, конечно же, видят это, но упорствуют. Глоссоп, например, пытался уловить меня для занудных бесед всякий раз, как выдавался хотя бы пятиминутный перерыв в нашей дневной работе.

Сегодня он урвал все-таки случай и твердо вознамерился не упускать его. Едва мистер Эбни вышел из комнаты, как Глоссоп кинулся извлекать из карманов буклеты и брошюры.

Я кисло смотрел на него, пока он бубнил о «возвращающемся вкладе», о суммах, возвращаемых при отказе от полиса, и накоплении процентов на полисе «тонтина», пытаясь понять, почему я испытываю к нему такое отвращение. По-видимому, частично из-за его притворства, словно старался он из чисто альтруистических мотивов, ради моего же блага, а частично – оттого, что он заставлял меня взглянуть в лицо фактам: я не вечно останусь молодым. Абстрактно я, конечно, и сам понимал, что мне не всегда будет тридцать, но от манеры, в какой Глоссоп разглагольствовал о моем шестидесятипятилетии, мне начинало казаться, что он наступит уже завтра. Я ощущал неизбежность увядания, безжалостность бега времени. Я просто видел, как седею.

Потребность избавиться от него стала неодолимой, и пробормотав: «Я подумаю», – я удрал из кабинета.

Кроме моей спальни, куда он вполне мог за мной последовать, у меня оставалось только одно убежище – двор. И, отперев парадную дверь, я вышел.

Подмораживало. Сияли звезды, от деревьев, растущих у дома, было совсем темно, и я видел всего на несколько шагов вокруг.

Я стал прогуливаться взад-вперед. Вечер выдался на редкость тихий. Я услышал, как кто-то идет по подъездной дороге, и решил: это возвращается горничная после свободного вечера. Слышал я и птицу, шелестящую в плюще на стене конюшни.

Я погрузился в свои мысли. Настроение мне Глоссоп испортил, меня переполняла горечь бытия. Какой во всем смысл? Почему когда человеку выпадает шанс на счастье, ему не дается здравого смысла понять, что вот он, этот его шанс, и использовать его? Если Природа создала меня таким самодовольным, что я даже потерял Одри, отчего она не подбавила мне толику самодовольства, чтобы я хотя бы не испытывал боли от потери? Я подосадовал, что как только я освобождаюсь на минутку от работы, мои мысли неизменно обращаются к ней. Это меня пугало. Раз я помолвлен с Синтией, нет у меня права на такие мысли.

Возможно, виновата была таинственность, окружавшая Одри. Мне неведомо, где она, неведомо, как ей живется. Я даже не знаю, кого она предпочла мне. В том-то и дело! Одри исчезла с другим мужчиной, которого я никогда не видел, и даже имени его не знал. Удар нанес неизвестный враг.

Я совсем было погряз в топком болоте уныния, когда завертелись события. Мог бы и догадаться, что «Сэнстед-Хаус» ни за что не позволит мне поразмышлять о жизни в спокойном одиночестве. Школа – место бурных происшествий, а не философских размышлений.

Дойдя до конца своего маршрута, я остановился разжечь потухшую трубку, и тут грянули события, стремительно и негаданно, что вообще характерно для этого местечка. Тишину ночи разорвал звук, похожий на завывание бури. Я узнал бы его среди сотни других. Оглушительный визг, пронзительный вой, тонкое верещание не поднимались до крещендо, но, начавшись на самом пике, держались, не спадая. Такой визг умел издавать лишь один ученик – Золотце. Это его боевой клич.

В «Сэнстед-Хаусе» я уже привык к несколько ускоренному темпу жизни, но события сегодняшнего вечера сменялись с быстротой, поразившей даже меня. Целая кинематографическая драма разыгралась за время, за какое сгорает спичка.

Когда Золотце подал голос, я как раз чиркнул спичкой и, напуганный, застыл с ней в руке, будто решил превратиться в фонарь, освещающий пьесу.

А еще через несколько секунд кто-то неизвестный чуть не убил меня.

Я все стоял, держа спичку, прислушиваясь к хаосу шумов в доме, когда этот человек вылетел из кустов и врезался в меня.

Он был невысок, а может, пригнулся на бегу, потому что жесткое, костлявое плечо находилось от земли точно на таком же расстоянии, как и мой живот. При внезапном столкновении у плеча было преимущество – оно двигалось, а живот оставался неподвижен. Ясно, кому больше досталось.

Однако и таинственному незнакомцу перепало: раздался резкий вскрик удивления и боли. Он пошатнулся. Что с ним сталось после этого, меня уже не трогало. Скорее всего убежал в ночь. Я был слишком занят собственными проблемами, чтобы следить за его передвижениями.

Из всех лекарств против меланхолии мощный удар в живот – самое действенное. Если Корбетта и одолевали какие тревоги в тот знаменательный день, в Карсон-Сити, все они мигом вылетели у него из головы, как только Фитцсиммонс нанес свой исторический левый хук. Лично я излечился моментально. Помню, отлетев, я мешком рухнул на гравий и попытался дышать, не сомневаясь, что мне ни за что не удастся сделать ни вдоха, и на несколько минут утратил всякий интерес к делам мира сего.

Дыхание возвращалось ко мне несмело, нерешительно, будто робкий блудный сын, набирающийся мужества, чтобы ступить на порог родного дома. Вряд ли это заняло так уж много времени, потому что школа, когда я сумел сесть, только-только начала извергать своих обитателей. Воздух звенел от беспорядочных выкриков и вопросов, мельтешили в темноте расплывчатые силуэты.

С превеликим трудом я начал подниматься на ноги, чувствуя себя больным и бессильным, когда обнаружилось, что сенсации этого вечера еще не закончились. Приняв сидячее положение, я решил, прежде чем пускаться на дальнейшие авантюры, переждать приступ тошноты. Но тут мне на плечо опустилась рука, и голос приказал: «Не двигайся!»

2

Спорить я был не в состоянии и особо командой не возмутился. Мелькнуло мимолетное чувство, до чего ж несправедливо со мной обращаются, но и все. Кто мне приказывает, я понятия не имел, да и любопытства особого не испытывал. Дышать было подвигом, и я все силы бросил на него, удивляясь и радуясь, что справляюсь так здорово. Помню, такие же ощущения я испытывал, когда впервые сел на велосипед, – ошеломляющее чувство, что я качусь, но как мне это удается, известно лишь небесам.

Минуту-другую спустя, когда у меня выдалась пауза, я огляделся – что же творится вокруг, и увидел, что среди участников драмы по-прежнему царит переполох. Все бегали взад-вперед, выкрикивая что-то бессмысленное. Быстрым тенорком отдавал распоряжения Эбни; чем дальше, тем они становились бестолковее, взмывая на совсем уж головокружительную высоту бессмыслицы. Глоссоп, как заводной, твердил: «Позвонить в полицию?» – на что никто не обращал ни малейшего внимания. Двое-трое мальчишек носились, точно угорелые кролики, пронзительно вереща что-то неразборчивое. Женский голос – кажется, миссис Эттвэлл – допытывался: «Вы его видите?»

До этого момента только моя спичка освещала место действия, пока наконец не сгорела дотла, но теперь кто-то (как выяснилось – Уайт, дворецкий) притащил на конюшенный двор фонарь. Все немного поуспокоились, обрадовавшись свету. Мальчишки перестали верещать, миссис Эттвэлл и Глоссоп умолкли, а мистер Эбни произнес «а-а» очень довольным голосом, будто приказ об этом отдал сам и теперь поздравляет себя с успешным его выполнением.

Вся компания сосредоточилась вокруг фонаря.

– Спасибо, Уайт, – проговорил мистер Эбни. – Превосходно. Но боюсь, что негодяй уже удрал.

– Весьма возможно, сэр.

– Какое-то необыкновенное происшествие, Уайт.

– Да, сэр.

– Чужак проник прямо в спальню к мастеру Форду.

– Вот как, сэр?

Раздался пронзительный голос. Я узнал Огастеса Бэкфорда. Этот никогда не подведет, он всегда в центре событий.

– Сэр, пожалуйста, сэр, что случилось? Кто это был, сэр? Сэр, это был взломщик, сэр? А раньше вы когда-нибудь встречали взломщика, сэр? Мой отец на каникулах водил меня смотреть «Раффлса». Как вы думаете, этот тип похож на «Раффлса», сэр? Сэр…

– Это несомненно… – начал мистер Эбни, когда вдруг его осенило, кто к нему пристает с вопросами, и в первый раз он увидел, что во дворе полно мальчишек, активно простужающихся насмерть. Его манера «все мы тут друзья, давайте-ка обсудим это любопытное дельце» мгновенно переменилась. Он превратился в рассерженного директора школы. Никогда прежде я не слышал, чтобы он так резко говорил с мальчиками, многие из которых пусть и нарушали правила, но были особами титулованными.

– Почему вы не в постелях? Немедленно возвращайтесь в спальни! Я строго накажу вас. Я…

– Позвонить в полицию? – осведомился Глоссоп. Ему опять не ответили.

– Я не потерплю такого поведения, – продолжал Эбни. – Вы простудитесь. Это безобразие! Я очень строго накажу вас, если вы немедленно не…

Его перебил спокойный голос:

– Послушайте!

В круг света невозмутимо шагнул Золотце – в халате, с дымящейся сигаретой в руке. Прежде чем продолжать, он выпустил облако дыма.

– Слушайте-ка! Я думаю, вы ошибаетесь. Это вовсе даже не случайный грабитель.

Зрелища bete noir, облака дыма, добавившегося к переживаниям вечера, мистер Эбни уже не вынес. Он поразмахивал в мрачной тишине руками, его жесты отбрасывали гротескные тени на гравий.

– Как ты смеешь курить?! Как ты смеешь курить сигарету?!

– Да я только ее и нашел, – дружелюбно откликнулся Золотце.

– Я же говорил… я предупреждал тебя… Десять плохих отметок! Я не желаю… Пятнадцать плохих отметок!

Болезненный взрыв директора Золотце оставил без внимания. Он спокойно улыбнулся.

– Если вы спросите меня, – продолжил мальчишка, – то этот тип охотился за кое-чем посущественнее, чем посеребренные ложки. Да, сэр! Если желаете моего мнения, это был Бак Макгиннис или Эд Чикаго. Или еще кто из них. Охотился он за мной. Они давно в меня целят. Бак пытался похитить меня осенью 1907 года, а Эд…

– Ты меня слышишь? Возвращайся немедленно…

– Не верите, так я вырезку покажу. У меня есть альбом с вырезками. Как только в газетах появляется заметка про меня, я сразу вырезаю и клею в альбом. Пойдемте, я прямо сейчас и покажу вам историю про Бака. Это в Чикаго случилось. Он бы точно уволок меня, если б не…

– Двадцать плохих отметок!

– Мистер Эбни!

Это вмешалась особа, стоявшая позади меня. До сих пор она (или он) оставалась молчаливым наблюдателем, выжидая, я полагаю, перерыва в беседе.

Все разом подскочили, будто великолепно вымуштрованный кордебалет.

– Кто там? – вскричал мистер Эбни. Судя по голосу, нервы у него были на пределе.

– Позвонить в полицию? – в очередной раз вопросил Глоссоп.

– Я – миссис Шеридан, мистер Эбни. Вы ждали меня сегодня вечером.

– Миссис Шеридан? Миссис Ше… Я думал, вы приедете на такси. Я ждал… ну, в общем… э… машины.

– Я пришла пешком.

У меня возникло странное ощущение, что голос этот я слышал. Когда она приказывала мне не двигаться, то говорила шепотом, или мне в моем полубессознательном состоянии показалось, что шепотом, но теперь она говорила громко, и в голосе у нее проскользнули знакомые интонации. Он затронул какую-то струну в моей памяти, и я хотел послушать еще.

Голос прозвучал снова, но ничего более определенного не всплыло. Я все так же терялся в догадках.

– Здесь, – мистер Эбни, – один из грабителей.

Заявление произвело сенсацию. Мальчики, прекратившие было голосить, взвыли с новой силой. Глоссоп предложил позвонить в полицию. Миссис Эттвэлл взвизгнула. Все двинулись на нас сплоченной толпой.

Во главе шел Уайт с фонарем. Я чувствовал себя виноватым в том, что сейчас на них обрушится такое разочарование.

Первым узнал меня Огастес. Я ждал, что сейчас он осведомится, приятно ли мне сидеть на гравии в морозную ночь или из чего сделан гравий, но тут заговорил мистер Эбни:

– Мистер Бернс! Господи Боже… как вы тут очутились?

– Может, мистер Бернс сумеет объяснить нам, куда побежал грабитель, сэр, – высказался Уайт.

– Нет, не сумею, – возразил я. – Я – настоящий кладезь информации, но вот куда он побежал, понятия не имею. Знаю только, что плечо у него – настоящий таран военного корабля. Так меня им саданул!

Я услышал позади легкий вздох изумления и обернулся. Мне хотелось посмотреть на женщину, всколыхнувшую мне память своим голосом. Но свет от фонаря не доставал до нее, и в темноте просматривался лишь расплывчатый силуэт. Я почувствовал, что и она пристально разглядывает меня.

– Я разжигал трубку, – возобновил я свое повествование, – когда услышал визг.

В группе позади фонаря раздался смешок.

– Это я визжал, – сообщил Золотце. – Да уж, визгу я задал! А что бы, интересно, вы стали делать, если б проснулись в потемках да увидели, как какой-то грубиян выдергивает вас из постели, как моллюска из раковины? Он хотел рот мне зажать, а зажал лоб, ну я и заорал, он даже свет не успел зажечь. Вот уж перепугался, бандюга! – Огден опять хихикнул и затянулся сигаретой.

– Прекрати курить! – закричал мистер Эбни. – А ну выброси сигарету!

– Да забудьте вы про нее, – отмахнулся Золотце.

– А потом, – продолжил я, – из темноты вылетел кто-то и саданул меня. И меня как-то перестало интересовать и кто это, и все остальное. – Говорил я, адресуясь к незнакомке. Она все еще стояла за кругом света. – Вероятно, миссис Шеридан, вы можете объяснить нам, что случилось?

Я не ждал, что ее рассказ принесет практическую пользу, просто хотел, чтобы она заговорила снова. Первых же слов оказалось достаточно. Я подивился, как мог еще сомневаться. Теперь я узнал ее точно. Этот голос я не слышал пять лет, но не забуду до конца жизни.

– Мимо меня кто-то пробежал.

Я едва понимал ее слова. Сердце у меня колотилось, голова шла кругом. Я никак не мог поверить в невероятное.

– Мне показалось, – продолжала она, – что он убежал в кусты.

Я услышал, как заговорил Глоссоп, и из ответа мистера Эбни понял, что тот предложил позвонить.

– В этом нет необходимости, мистер Глоссоп. Несомненно, он… э… давно сбежал. Всем нам разумнее вернуться в дом. – Эбни повернулся к смутной фигуре рядом со мной. – А вы, миссис Шеридан, наверное, устали после путешествия и… э… необычных волнений. Миссис Эттвэлл покажет вам, где… э… вашу комнату.

В общем движении Уайт, видимо, поднял фонарь или шагнул вперед, потому что свет сместился. Фигура рядом со мной утратила расплывчатость, ясно и четко обрисовавшись в желтом свете. Я увидел большие глаза, глядящие так же, как две недели назад серым лондонским утром они смотрели на меня с выцветшей фотографии.

Глава V

Из всех эмоций, не дававших мне заснуть той ночью, на следующее утро остался лишь смутный дискомфорт и негодование скорее против Судьбы, чем против человека. То, что мы с Одри очутились под одной крышей после всех этих лет, больше меня не удивляло. Так, мелкая подробность, и я отмел ее, приберегая все силы ума для того, чтобы разобраться с действительно важным – девушка вернулась в мою жизнь, как раз когда я решительно выбросил ее оттуда.

Негодование усилилось. Какой бессмысленный финт выкинула со мной Судьба! Синтия доверяет мне. Если я проявлю слабость, то пострадаю не один. А что-то подсказывало мне, что я обязательно проявлю. Разве я сумею оставаться сильным, когда меня станут терзать тысячи воспоминаний?

Но я непременно буду сражаться, пообещал я себе. Легко я не сдамся. Я пообещал это своему самоуважению и был вознагражден слабым проблеском энтузиазма. Я рвался скорее подвергнуться испытаниям.

Возможность представилась после завтрака. Одри стояла на гравии перед домом, фактически – на том же самом месте, где мы встретились накануне. Заслышав мои шаги, она подняла глаза, и я увидел, как решительно вздернула она подбородок. Эту манеру я замечал еще в дни нашей помолвки, не придавая ей особого значения. Господи, какой же самодовольной скотиной я был в те времена! Даже ребенок, подумал я, если только он не погрузился с головой в самолюбование, сумел бы разгадать смысл этого движения, и я был этому рад. Я ринулся в бой.

– Доброе утро, – поздоровался я.

– Доброе.

Наступила пауза. Я воспользовался ею, чтобы собраться с мыслями и как следует разглядеть Одри.

Пять лет изменили ее, но только к лучшему. В ней теперь чувствовалась спокойная сила, какой я не замечал прежде. Возможно, она присутствовала и в прежние дни, хотя вряд ли. Одри производила впечатление человека, через многое прошедшего и уверенного в себе.

Внешне девушка изменилась поразительно мало – такая же легкая и стройная. Правда, стала чуть бледнее, ирландские глаза повзрослели, смотрели чуть жестче, но и все.

Внезапно я опомнился – чего это я так пристально рассматриваю ее? Бледные ее щеки окрасил легкий румянец.

– Не надо! – вдруг с легким раздражением попросила она.

Эти ее слова с маху убили сентиментальную нежность, закрадывавшуюся мне в душу.

– Как ты тут очутилась? – поинтересовался я. Она молчала. – Только не подумай, что я сую нос в твои дела. Мне любопытно, по какому такому совпадению мы встретились.

Одри порывисто обернулась ко мне. Лицо ее утратило всякую жесткость.

– О, Питер! – произнесла она. – Мне очень жаль. Я так виновата.

Ага, вот он, мой шанс. Я уцепился за него, позабыв про всякое благородство, и тут же пожалел об этом. Но мне было горько, а горечь толкает человека на дешевые выходки.

– Виновата? – вежливо удивился я. – Да в чем же?

Одри растерялась, как я и рассчитывал.

– В том… в том, что случилось.

– Милая Одри! Любой совершил бы ту же ошибку. Я не удивляюсь, что ты приняла меня за грабителя.

– Да я не про то! Я о том, что случилось пять лет назад.

Я расхохотался. Смеяться мне совершенно не хотелось, но я уж постарался, как сумел. И был вознагражден – я видел, что ее покоробило.

– Неужели ты еще нервничаешь? – я снова рассмеялся. Таким вот веселым и жизнерадостным был я в это зимнее утро. Короткий миг, когда мы оба могли бы растаять, миновал. В ее синих глазах зажегся блеск, подсказавший мне – между нами опять война.

– Я ничуть не сомневалась, что ты переживешь! – бросила Одри.

– Да мне было-то всего двадцать пять. В двадцать пять сердце не разбивается.

– Твое, Питер, вряд ли вообще когда разобьется.

– Это что, комплимент? Или наоборот?

– Ты-то, разумеется, считаешь, что комплимент. А я подразумевала, что тебе недостает человечности.

– Такое вот у тебя представление о комплименте.

– Я сказала «у тебя».

– Наверное, пять лет назад я был прелюбопытной личностью.

– Да.

Говорила Одри раздумчиво, будто бы сквозь годы бесстрастно исследовала неведомое насекомое. Такое отношение раздосадовало меня. Сам я мог отстраненно анализировать того, кем некогда был, но определенную привязанность к прежней своей личности еще сохранял, а потому почувствовал себя уязвленным.

– Полагаю, ты относилась ко мне не иначе, как к людоеду?

– Да, скорее всего.

Мы опять помолчали.

– Я не хотела оскорбить твои чувства. – Это было самое обидное замечание. Именно я хотел оскорбить ее чувства. Но она не притворялась. Она действительно испытывала – да, думаю, и сейчас испытывает – неподдельный ужас передо мной. Борьба оказалась неравной. – Ты бывал очень добр, – продолжала она, – иногда. Когда случайно вспоминал, что надо быть добрым.

Лучшей похвалы у нее для меня не нашлось, а эти слова вряд ли можно было счесть за панегирик.

– Ладно, – заключил я, – ни к чему обсуждать, каким я был и как поступал пять лет назад. Как бы там ни было, ты спаслась от меня бегством. Давай вернемся к настоящему. Что нам теперь делать?

– Ты считаешь, ситуация неловкая?

– В общем, да.

– И одному из нас следует уехать? – с сомнением продолжила она.

– Вот именно.

– Но я никак не могу.

– Я тоже.

– У меня тут дело.

– И у меня тоже.

– Я должна находиться здесь.

– И я тоже.

Она с минуту рассматривала меня.

– Миссис Эттвэлл сказала, что ты учитель.

– Да, я выступаю в роли учителя. Изучаю это занятие.

– Но зачем это тебе?

– А что такого?

– Раньше у тебя все было хорошо.

– Сейчас еще лучше. Я работаю.

Одри помолчала.

– Да, тебе уезжать нельзя.

– Верно.

– Но и мне тоже!

– Что ж, придется нам мириться с неловкостью.

– А почему обязательно неловкость? Ты же сам сказал, что уже все пережил.

– Абсолютно. Я даже помолвлен.

Одри, слегка вздрогнув, принялась чертить носком туфли по гравию. Наконец она проговорила:

– Поздравляю.

– Спасибо.

– Надеюсь, ты будешь счастлив.

– Просто уверен.

Она опять замолчала. Мне подумалось, что, посвятив ее столь откровенно в свою личную жизнь, я имею право поинтересоваться и ее.

– А как ты тут очутилась?

– История довольно долгая. Когда мой муж умер…

– О!

– Да, он умер три года назад.

Говорила Одри ровно и чуть сурово. Истинную причину этой суровости я узнал позднее, а тогда приписал тому, что ей приходится общаться с человеком, ей неприятным, то есть со мной, и мне стало еще горше.

– Какое-то время я сама заботилась о себе.

– В Англии?

– В Америке. Мы уехали в Нью-Йорк сразу же после того, как я написала тебе письмо. С тех пор я жила в Америке. Здесь я всего пару месяцев.

– А как ты очутилась в Сэнстеде?

– Несколько лет назад я познакомилась с мистером Фордом, отцом мальчика, который учится сейчас в этой школе. Форд рекомендовал меня мистеру Эбни. Тому нужен был помощник.

– Ты зависишь от своей работы? Я хочу сказать – прости, если затрагиваю слишком личную тему, – мистер Шеридан…

– Нет, денег он не оставил.

– А кем он был? – решился я. Я чувствовал, что говорить об умершем ей больно, во всяком случае – со мной, но тайна Шеридана изводила меня пять лет, и мне хотелось узнать побольше о человеке, перевернувшем всю мою жизнь, даже не появившись в ней.

– Он был художник. Друг моего отца.

Мне требовались подробности. Какой он был из себя, как говорил, чем отличался от меня. Но было ясно, что Одри не хочется говорить о нем, и, чувствуя обиду, я все-таки отступил, подавив любопытство.

– Так у тебя только и есть эта работа?

– Вот именно. Если у тебя обстоятельства такие же, н у что ж, тут мы оба и останемся.

– Останемся, – эхом откликнулся я.

– Но нам следует постараться не усложнять ситуацию.

– Конечно.

Она посмотрела на меня своим странным взглядом, широко раскрыв глаза.

– А ты похудел, Питер.

– Вот как? Страдания, наверное. Или физические упражнения.

– Ты ненавидишь меня. – Одри отвела взгляд и закусила губу. – И все эти годы ненавидел. Что ж, ничего удивительного.

Отвернувшись, она медленно побрела прочь, и тут мне открылась вся низость моей роли. С самого начала я только и старался побольнее кольнуть ее, мелко ей мстил. За что? То, что случилось пять лет назад, – моя вина. Нельзя позволить ей уйти. Я чувствовал себя мерзавцем.

– Одри! – крикнул я.

Она остановилась. Я подбежал к ней.

– Одри, ты ошибаешься! Если я кого и ненавидел, то только себя. А тебя я понимаю…

Губы ее чуть приоткрылись, но она молчала.

– Я понимаю, почему ты так поступила. Теперь я вижу, каким я был пять лет назад.

– Ты так говоришь, только чтобы помочь мне, – тихо произнесла девушка.

– Нет, я уже давно все понял.

– Я безобразно обошлась с тобой.

– Ничего подобного. Определенному сорту мужчин необходима… встряска. И они получают ее, рано или поздно. Так случилось, что свою я получил от тебя. Но это не твоя вина. Мне все равно бы рано или поздно досталось. – Я засмеялся. – Судьба караулила меня за углом. Ей страшно охота было как-то меня оглоушить. И тут подвернулась ты.

– Прости, Питер.

– Чепуха! Ты вколотила в меня немножко разума. Вот и все. Каждому требуется образование. Большинство получают его постепенно. Мои деньги такому помешали. К тому времени как я встретил тебя, мне уже здорово недодали, и вот я получил все одним махом.

– Ты великодушен.

– Ну что ты! Всего лишь вижу все яснее, чем раньше. В те дни я был истинной свиньей.

– Вот уж нет!

– Был, был. Ладно, не стоит из-за этого ссориться.

В доме прозвенел колокольчик, призывая к завтраку, и мы повернули к двери. Когда я отступил, пропуская ее, Одри остановилась.

– Питер… Питер, будем разумны. Зачем создавать неловкость? Давай притворимся, будто мы старые друзья, которые снова встретились. Да и почему «притворимся»? Ведь недоразумения разъяснились и мы опять друзья, правда?

Одри протянула руку. Она улыбалась, но глаза смотрели серьезно.

– Так что, Питер? Старые друзья?

Я пожал ей руку.

– Да, старые друзья.

И мы отправились завтракать. На столе рядом с моей тарелкой лежало письмо от Синтии.

Глава VI

1

Приведу его полностью. Написано оно было с борта яхты «Русалка», стоявшей на якоре в Монако.

Мой дорогой Питер, где же Огден? Мы каждый день ждем его. Миссис Форд извелась от беспокойства. Она без конца спрашивает меня, есть ли у меня новости, и ужасно утомительно каждый раз отвечать, что – нет.

С твоими возможностями ты уже давно мог бы похитить мальчика. Действуй проворнее. Мы полагаемся на тебя.

Спешу. Синтия.

Я несколько раз прочитал это деловитое послание – днем, и после обеда, и еще вечером, чтобы поразмыслить над ним в одиночестве. Выйдя из дома, я побрел к деревне.

На полпути я вдруг понял – за мной следом кто-то идет. Вечер был темный; ветер, свистящий в деревьях, усиливал пустынность деревенской дороги. В такое время в таком месте особенно неприятно услышать шаги позади.

Неопределенность нервирует. Резко развернувшись, я на цыпочках двинулся обратно. И не ошибся. Минуту спустя в потемках обозначилась темная фигура, и восклицание, раздавшееся, когда я перестал таиться, доказало, что я застал преследователя врасплох.

Последовала короткая пауза. Я ожидал, что человек, кто бы он ни был, рванется бежать, но он шагнул вперед.

– Прочь с дороги! – крикнул я, и моя трость агрессивно проскрежетала по гравию: я вскинул ее, готовый к неожиданным поворотам событий. Пусть знает, что у меня есть какое-то оружие.

Намек скорее обидел, чем напугал преследователя.

– Ну, босс, к чему грубить, – укоризненно попенял он хриплым полушепотом. – Я ж ничего не затеваю.

У меня сложилось впечатление, что голос этот я слышал, но не мог вспомнить где.

– Зачем вы меня преследуете? – спросил я. – Кто вы?

– Да вот, потолковать хочу. Я вас приметил еще под фонарем, да и пристроился в хвост. Игру-то я вашу раскусил.

Теперь я узнал его. Если только в окрестностях Сэнстеда не появилось двух человек из Баури, то этот – тот самый, кого я видел в среду вечером; тот, кто навлек на себя неодобрение мисс Бенджэфилд.

– Не понимаю, – сказал я. – Какая игра?

– Хватит вам! – отмахнулся он. – Шутки шутками, а зачем вы терлись вчера возле дома? Мальчишку выслеживали?

– Так это вы на меня налетели?

– Ну! Подумал было, что дерево. Чуть нокаут не получил.

– Зато я получил. Видно, вы здорово торопились.

– А то! – просто согласился человек и сплюнул. – Вот что, – завел он снова, облегчив душу критикой этого захватывающего эпизода. – Золотце это – парнишка прям потрясный. Как заголосит! Я прям напугался – взрыв какой! Но не будем терять время. Оба мы охотимся за ним.

– Про что это вы?

– Давайте кончайте придуриваться-то! – Он сплюнул. Видимо, этим незатейливым способом он выражал всю гамму своих чувств. – Я же вас знаю!

– Тогда у вас есть преимущество. Хотя мне кажется, что и я вас видел прежде. Это ведь вы сидели в среду вечером в «Перьях»? Еще пели что-то такое про собаку?

– Точно. Я и пел.

– А откуда вы меня знаете?

– Ай, да кончай ты придуриваться, Сэм!

И в голосе у него мне послышалось невольное восхищение.

– Так кто я, по-вашему? – терпеливо спросил я.

– Ах, чтоб тебя! Но тебе меня не обдурить! Ловкач ты, Сэм Фишер, вот ты кто. Я тебя знаю.

Я онемел от удивления. Поистине, случается, славу тебе прямо навязывают.

– Я тебя, Сэм, правда, никогда не видал, – продолжал он. – Но знаю, это ты. И скажу тебе, каким манером докумекал. Во-первых, только ты да я знаем, что Золотце тут. Мои ребята ловко умыкнули его из Нью-Йорка. И я слыхал, ты прикатил сюда за ним. Я натыкаюсь на типа, который следит тут за мальчишкой. Так кто ж это выходит? Ты, Сэм, само собой. И говорит этот тип, как пижон-ученый, – и ты, Сэм, завсегда так говоришь. Так что кончай придуриваться, Сэм, и давай скорее к делу.

– Я имею удовольствие говорить с мистером Баком Макгиннисом? – осведомился я, уже уверенный, что он – не кто иной, как эта знаменитость.

– А то! Ни к чему, Сэм, играть со мной в прятки. Оба мы тут за одним.

– Минутку, – перебил я. – Может, вас удивит, но меня зовут Бернс и я учитель в этой школе.

Он восхищенно сплюнул.

– От даешь! – заорал он. – Все верно, Сэм, таким ты и должен прикинуться. Смекалистый парень! Прям внутрь втерся. Надо же!

Голос у него стал молящим.

– Слышь-ка, Сэм, ты уж не будь свиньей. Давай уж пятьдесят на пятьдесят в этом дельце. Ведь мы с ребятами за чертову сотню миль прикатили. Ни к чему нам из-за добычи свару затевать. Тут на нас на всех хватит. Старик Форд с лихвой выложит на каждого. Чего нам ссориться? Давай уж вместе копнем золотую жилу. Это ж не мелочь какая. Я б и приставать не стал, коли на двоих не хватило бы. – Так как я молчал, он продолжил: – Не по-честному, Сэм, пользоваться тем, что у тебя образование. Была бы честная борьба, и у нас обоих были бы равные шансы, я бы ничего не сказал. Но ты у нас грамотей и в дом втерся. Так что выходит не по-честному. Сэм, не будь сквалыгой! Не грабастай все! Пятьдесят на пятьдесят. Уговор? Идет?

– Не знаю. Спросите у Сэма. Спокойной ночи.

И, пройдя мимо него, я скорым шагом направился к воротам. Он потрусил следом, моля:

– Ну хоть четверть-то отстегни!

Я молча шагал дальше.

– Не будь свиньей! – Он уже почти бежал. – Сэм! – Голос его утратил молящую нотку, в нем зазвучала угроза. – Эх, будь со мной моя пушка, не посмел бы ты эдак нагличать. Слушай-ка, умник! Гляди, дождешься! Мы тебя сделаем! Берегись!

Остановившись, я повернулся к нему.

– Послушай, болван! – закричал я. – Говорю тебе, я – не Сэм Фишер! Ты что, не можешь понять, что вцепился не в того человека? Моя фамилия Бернс. Бернс!

Бак сплюнул, презрительно на этот раз. Идеи он усваивал медленно, но еще медленнее избавлялся от тех, какие уже проникли в вещество, которое он именовал своим мозгом. По каким-то признакам он решил, что я – Ловкач Фишер, и никакие протесты не могли его поколебать. Он воспринимал их просто как увертки, диктуемые жадностью.

– Расскажи это своей бабушке! – В этой фразе он излил весь свой скепсис. – Может, еще соврешь, будто за Золотцем не охотишься?

Удар угодил в яблочко. Если говорить правду стало привычкой, то человек трудно отходит от стандарта, когда выпадает минута для наглой лжи. Я невольно заколебался. Наблюдательный Макгиннис тотчас уловил мои колебания и сплюнул победно.

– А-а! – с внезапной злобой выкрикнул он. – Ладно, Сэм! Погоди! Мы тебя отделаем! Понял? Придет твой час. Получишь свое. Погоди!

И с этими словами он растворился в ночи. Откуда-то из темной дали донеслось презрительное «Жмот!», и он исчез окончательно, оставив меня в твердом убеждении – если с начала экспедиции в Сэнстед я считал затею сложной, то теперь сложность достигла апогея. В школе ведет слежку зоркий человек Пинкертона, а снаружи караулит шайка мстительных конкурентов. Да, «Сэнстед-Хаус» становится неуютным местечком для молодого неопытного похитителя.

Придется действовать на всей скорости.

2

Когда на следующее утро я вышел прогуляться перед завтраком, дворецкий, совершенно не похожий на сыщика (к чему стремится каждый сыщик), тоже дышал воздухом на футбольном поле.

Увидев его, я решил получить сведения из первых рук о человеке, за которого меня принял Макгиннис, а заодно и о самом Макгиннисе. Мне хотелось, чтобы меня уверили, что мой приятель Бак, несмотря на внешность, малый мирный – он лает, да не кусает.

В начале нашей беседы Уайт вел себя как настоящий дворецкий. Впоследствии я часто думал, что он испытывал артистическую гордость, вживаясь в эту свою роль. При упоминании Ловкача, однако, манеры дворецкого слетели с него, будто шкурка, и он стал самим собой – живым, энергичным, совсем не похожим на благостную личность, которую изображал.

– Уайт, – спросил я, – известно ли вам что-нибудь о Ловкаче, то есть о Сэме Фишере?

Он уставился на меня. Видимо, вопрос, никак не вытекающий из предыдущей темы, сбил его с толку.

– Я встретил тут одного джентльмена по имени Бак Макгиннис – кстати, как выяснилось, он и был нашим вчерашним гостем, – и он только и говорил про Сэма. Вы его знаете?

– Бака?

– И того и другого.

– Ну, Бака я никогда не видел, но знаю про него все. Вспыльчивый малый, с перчиком.

– Да, так я и подумал. Ну а Сэм?

– А в мизинце у Сэма, уж можете мне поверить, побольше перца, чем в целом Баке. По сравнению с Сэмом Бак хилый и вялый, как вяленая треска. Когда доходит до открытой схватки, Бак – просто грабитель. А Сэм – человек образованный. У него есть мозги.

– Так я и понял. Что ж, рад слышать, что вы так высоко отзываетесь о Сэме. Потому как предполагается, что я – это он.

– Что-что?

– Бак Макгиннис уперся на том, что я – Ловкач Фишер. Никакие доводы не смогли его переубедить.

Уайт смотрел удивленно. Его насмешливые карие глаза ярко блестели.

– О Господи! – засмеялся он. – Вас это не обидело?

– А как же! Он обозвал меня свиньей за то, что я хочу забрать Золотце себе. И ушел с угрозами: «Я тебя сделаю». Как думаете, что этот глагол означает на его языке?

Уайт посмеялся еще:

– Красотища! Надо же эдакое выдумать! Принять вас за Ловкача Сэма!

– Он сказал, что никогда Ловкача не видел. А вы? Он что, похож на меня?

– Вот уж нет!

– Как вы думаете, он в Англии?

– Сэм? Да, он тут.

– Значит, Макгиннис прав?

– Абсолютно. Сэм охотится за Золотцем. Он и раньше пытался, но мы всегда его обставляли. На этот раз он уверен, что ему повезет.

– Тогда почему мы не видим его? Что, в этих краях Бак монополизировал индустрию похищений?

– О, Сэм непременно появится, когда сочтет, что готов. Уж поверьте мне на слово, Сэм знает, что делает. Он мой особый любимец. Бака Макгинниса я в грош не ставлю.

– Хотел бы и я относиться к нему так же легко. Но мне Бак представляется персоной весьма значимой. Интересно все-таки, что он намеревается со мной сделать?

Уайт, однако, ни в какую не желал оставлять более одаренного конкурента.

– Сэм учился в колледже. У него есть мозги, и он умеет пускать их в ход.

– Да, Бак меня упрекал. Говорил, что играю я нечестно.

– У Бака нет разума, – засмеялся сыщик. – Вот почему он ведет себя как мелкий воришка, залезающий украдкой в дом. Только так он и представляет себе похищение. И вот почему, когда касается Золотца, остерегаться нужно только одного человека.

– Бак для вас прямо личный друг! А мне он определенно не понравился.

– Да ну его! – презрительно отмахнулся Уайт.

Мы уже повернули к дому, когда до нас через поле донесся звон колокольчика.

– Значит, вы считаете, нужно ждать Сэма? – спросил я. – Рано или поздно он появится?

– Вот именно.

– Много вам будет хлопот!

– Уж такая у меня работа.

– Наверное, и мне следует относиться к этому так же. Но хотел бы я все-таки знать, что Бак собирается сделать…

Уайт наконец снизошел до объяснений по этому мелкому пункту.

– Думаю, они стукнут вас мешком, – небрежно бросил он, явно вполне хладнокровно рассматривая подобную перспективу.

– Мешком? Как занятно!..

– А ощущения какие занятные! Я-то знаю. Мне доставалось.

Мы расстались у двери. Утешитель из Уайта никудышный. Он не снял тяжести с моей души.

Глава VII

Оглядываясь назад, я понимаю, что наше знакомство с Одри только и началось после ее приезда в Сэнстед. Прежде, во времена помолвки, мы оставались чужими, искусственно связанными, вот она и вырвалась из пут. Теперь мы впервые начали узнавать друг друга, открывая, что между нами много общего.

Это не встревожило меня. Зорко стоя на страже, не проблеснет ли хоть легчайший признак в дружеском общении с Одри, свидетельствующий об измене Синтии, я не обнаруживал ни единого. Напротив, я испытывал огромное облегчение, мне казалось, опасности нет ни малейшей. Я и не представлял себе, что смогу испытывать к Одри такое ясное чувство, такую легкую спокойную дружбу. Последние пять лет мое воображение столько раз воскрешало воспоминания о ней, что я воздвиг некий сверхчеловеческий образ, какую-то богиню. То, что я испытывал сейчас, было, конечно, естественной реакцией на то состояние души. Вместо богини я увидел общительную женщину, и мне представлялось, будто это я сам, простой силой воли отвел Одри разумное место в моем жизненном укладе.

Наверное, не слишком умный мотылек придерживается таких же взглядов на горящую свечу. Влетая в пламя, он поздравляет себя с тем, как здорово он выстроил отношения, на отличнейшей основе, полной здравого смысла.

И вот, когда я чувствовал себя ясно и безопасно, грянула беда.

Была среда, мой «полувыходной», но за окнами лил дождь, и бильярд в «Перьях» не настолько манил меня, чтобы отшагать две мили. Я устроился в кабинете. В камине потрескивал приветливый огонь, и темноту освещало лишь поблескиванье углей. За окном шуршал дождь, ровно попыхивала трубка. Все вместе, да вдобавок мысли о том, что, пока я блаженствую, Глоссоп сражается с моим классом, навевало на меня задумчивый покой. В гостиной играла на пианино Одри. Музыка слабо долетала через закрытые двери. Я узнал мелодию. Интересно, вызывает ли она и у Одри те же воспоминания, что и у меня? Музыка смолкла. Я услышал, как открылась в гостиной дверь и в кабинет вошла Одри.

– Я и не знала, что тут кто-то есть, – сказала она. – Я замерзла. А в гостиной камин потух.

– Проходи и садись, – пригласил я. – Ты не против, что я курю?

Я подвинул для нее кресло к камину, ощущая при этом определенную гордость. Вот я наедине с ней, а пульс у меня стучит ровно, мозг холоден. Передо мной мелькнул образ Настоящего Мужчины – сильного, хладнокровного, железной рукой контролирующего свои эмоции. Я упивался собой.

Одри посидела несколько секунд, глядя в огонь. В самой середке черно-красного угля плясали тоненькие язычки пламени. За окном слабо завывал ураган, и струи дождя хлестали по стеклу.

– Тут так уютно, – произнесла она наконец.

Я вновь набил трубку и разжег ее. Глаза Одри – я увидел их на миг в свете спички – смотрели мечтательно.

– А я сидел тут и слушал твою игру. Мне нравится последняя вещь.

– Тебе она всегда нравилась.

– Ты это помнишь? А помнишь, как однажды вечером… нет, ты, конечно же, забыла.

– В какой вечер?

– О, да ты не помнишь. Однажды вечером, когда ты играла именно эту мелодию… в студии твоего отца.

Одри быстро подняла глаза.

– А потом мы сидели в парке.

Я выпрямился.

– Мимо еще прошел человек с собакой, – подхватил я.

– С двумя.

– Нет, с одной.

– С двумя. С бульдогом и фокстерьером.

– Бульдога я помню, а… честное слово, ты права! Фокстерьер с черным пятном над левым глазом.

– Над правым.

– Да, над правым. Они подошли, и ты…

– Угостила их шоколадкой.

Я медленно откинулся в кресле.

– У тебя поразительная память.

Она молча наклонилась над камином. По стеклу все барабанил дождь.

– Так тебе по-прежнему нравится моя музыка?

– Еще больше прежнего. Теперь в твоей игре появилось что-то новое, чего не было прежде. Не могу определить точно…

– Думаю, Питер, это опыт, – спокойно перебила Одри. – Я стала на пять лет старше. И многое пережила за эти годы. Не всегда приятно окунаться в жизнь… зато на пианино играешь лучше. Опыт входит в сердце и передается через пальцы.

Мне показалось, что говорит она чуть-чуть горько.

– Одри, тебе худо приходилось?

– Всякое бывало.

– Мне жаль.

– А мне в общем-то нет. Я многому научилась.

Она опять умолкла, взгляд ее не отрывался от огня.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросил я.

– О многом.

– О приятном?

– И о приятном тоже. Последняя мысль была приятная. Мне повезло, что я нашла теперешнюю работу. В сравнении с прежними…

Ее передернуло.

– Может, расскажешь, Одри, об этих годах? – попросил я. – Какие у тебя были работы?

Одри откинулась в кресле и прикрыла лицо газетой. Глаза ее оказались в тени.

– Хм, дай-ка вспомнить. Какое-то время я работала медсестрой в Нью-Йорке…

– Трудно было?

– Ужасно. Вскоре мне пришлось эту работу бросить. Но… привыкаешь ко всякому. Понимаешь, в твоих бедах столько надуманного. Вот в больнице беды настоящие. Там они бросаются в глаза.

Я промолчал, чувствуя себя немножко неуютно. Так чувствует себя человек в присутствии другого, более значительного.

– Потом я нанялась официанткой.

– Официанткой?

– Говорю же тебе: чем я только не занималась! Работала и официанткой. Очень, кстати, неважная официантка из меня получилась. Била тарелки. Путала заказы. А в конце концов нагрубила клиенту и отправилась искать другую работу. Кем я работала потом, забыла. По-моему, в театре. Год ездила с труппой. Тоже нелегкий труд, но мне нравилось. После этого стала портнихой, что труднее – шитье я просто ненавидела. А потом мне наконец впервые улыбнулась удача.

– Какая?

– Я познакомилась с мистером Фордом.

– И что же?

– Ты, случайно, не помнишь мисс Вандерли, американку? Она приезжала в Лондон лет пять-шесть назад. Мой отец учил ее живописи. Очень была богата и безумно рвалась в богему, поэтому и выбрала отца. Она вечно сидела в студии, и мы с ней очень подружились. Как-то, после всех моих мытарств, я подумала: а что, если написать ей? Может, она поможет мне найти нормальную работу. Она такая милая. – Голос у Одри дрогнул, и она совсем спряталась за газету. – Мисс Вандерли предложила, чтобы я приезжала и жила у них, но я не могла так поступить. Я настаивала, что должна работать. Тогда она порекомендовала меня мистеру Форду, Вандерли знали его очень хорошо, и я стала гувернанткой Огдена.

– Что? – закричал я.

Она смущенно засмеялась:

– Не думаю, что я была такой уж великолепной гувернанткой. Я почти ничего не знаю. Мне самой нужна няня. Но как-то справлялась.

– Этот маленький изверг – он душу из тебя, наверное, вынул?

– О, здесь мне снова повезло! Мальчику я почему-то понравилась, и он вел себя как настоящее золотце. Насколько мог, конечно, и если я не особо мешала ему безобразничать. Я старалась не мешать. Я очень слабая. Счастливое время, такого мне давно не выпадало.

– А когда он приехал сюда, ты приехала, чтобы оказывать на него нравственное воздействие?

– Более или менее, – засмеялась она.

Мы посидели молча, а потом Одри высказала мысль, бродившую у нас обоих:

– Как странно, Питер, что мы с тобой сидим вот так и болтаем после всего, что… после всех этих лет!

– Точно во сне.

– Да, в точности как во сне… Я так рада… Ты не представляешь, как я ненавидела себя порой за… за…

– Одри! Не надо так говорить. Давай не будем вспоминать прошлое. К тому же вина целиком моя.

Она покачала головой.

– Ладно, давай скажем, что мы не поняли тогда друг друга.

– Да, – медленно кивнула Одри, – не поняли.

– Но теперь понимаем. И мы друзья, Одри, верно?

Девушка не ответила. Мы долго сидели в молчании. А потом – видно, сдвинулась газета, отсвет огня упал на ее лицо, заблестел в глазах, и кровь в жилах у меня застучала, словно барабан, предупреждающий город об опасности. В следующую минуту тень снова скрыла ее глаза.

Я сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Я трепетал, со мной что-то творилось. У меня возникло чувство, будто я на пороге чего-то чудесного и опасного.

Снизу донеслись голоса мальчиков. Занятия закончились, а значит, и разговору у камина – конец. Через несколько минут кто-нибудь – Глоссоп или мистер Эбни – непременно вторгнется в наше убежище.

Мы оба поднялись, и тогда случилось это. В темноте Одри оступилась и, споткнувшись, схватилась за мой пиджак. И очутилась в моих объятиях.

Длилось все одну секунду. Обретя равновесие, Одри двинулась к двери и исчезла.

А я замер на месте, пораженный ужасом от открытия, ударившего меня в этот короткий миг. Простое касание начисто сокрушило хлипкое сооружение дружбы, казавшееся мне таким крепким! Я говорил любви: «До сих пор, и ни шагу дальше», – а любовь нахлынула на меня еще сильнее из-за того, что ее сдерживали. Время самообмана кончилось. Я понял, что со мной.

Глава VIII

1

То, что Бак Макгиннис – не лежачий камень и действовать будет быстро, я понял из характеристики Уайта, а еще раньше – из личных наблюдений. Мир делится на мечтателей и людей действия. То малое, что я видел, свидетельствовало, что Бак принадлежит к последнему классу. Каждый день я ждал, что сегодня он приступит к делу, но проходил день, и вечер приносил приятное разочарование. Однако я не сомневался: час грянет. И он грянул!

Я предполагал, что атаку Бак предпримет фронтальную, тонкие уловки не для него. Но атака оказалась настолько лобовой, что меня парализовало от изумления. Казалось невероятным, чтобы события, обычные для Дикого Запада, вдруг развернулись в мирной Англии, пусть даже и в таком уединенном местечке, как «Сэнстед-Хаус».

Выпал один из тех бесконечно тянущихся дней, какие случаются только в школе. Сильнее любого другого заведения школа зависит от погоды. Утром каждый мальчик встает с постели, заряженный определенным чувством озорства, и он должен, если хочет заснуть вечером, избавиться от него до отбоя. Вот почему все учителя так ждут летнего семестра, когда перемены проходят на воздухе. Нет зрелища приятнее для учителя частной школы, чем толпа мальчишек, беснующихся на солнышке.

В этот день снег посыпал с самого утра, и хотя ученики были бы только рады выскочить и поваляться часочек на снегу, им препятствовал строгий запрет мистера Эбни. Ни одному учителю не доставляет радости смотреть, как ученики подвергаются риску схватить простуду, а мистер Эбни особенно сурово следил за этим. Разгул, последовавший за ночным визитом Бака Макгинниса, кончился тем, что трое лордов, один баронет и младший сын достопочтенного слегли с жесточайшей простудой.

Простудился и сам мистер Эбни; его пронзительный тенорок перешел в хриплое карканье, и он лежал в постели, взирая на мир слезящимися глазами. Следовательно, его взгляды на игры в снегу были предвзятыми.

И нам с Глоссопом приходилось прикладывать немало стараний, чтобы сохранять порядок среди мальчишек, ни одному из которых не удалось разрядиться на воле. Как справлялся Глоссоп, я мог себе только представлять. Судя по тому, что даже я, обычно умудрявшийся без особых усилий поддерживать относительный порядок, и то терпел поражение, могу вообразить, что творилось у него. Его классная комната находилась на противоположном конце коридора, и частенько обезумевшее фортиссимо его голоса проникало через мою дверь.

Потихоньку, однако, мы пережили этот день. Мальчики мало-помалу угомонились, занявшись обычными вечерними приготовлениями, когда за окном раздалось тарахтенье большого автомобиля. Звякнул дверной звонок.

Помню, я не обратил особого внимания. Я решил, что зашел кто-то из живших по соседству, в большом доме, а не то, принимая во внимание поздний час, какая-то компания заехала спросить дорогу в Портсмут или Лондон – «Сэнстед-Хаус» стоял на отшибе в середине сложного, запутанного переплетенья пересекавшихся боковых дорог. Словом, на звонок внимания я не обратил; но для мальчишек годилось все, что отвлекает от монотонности дня, души их жаждали разнообразия. И они откликнулись шумными возгласами.

Чей-то голос:

– Сэр, пожалуйста, у дверей машина!

Я (сурово):

– Знаю. Продолжайте работать.

Несколько голосов:

– Сэр, а вы когда-нибудь катались на машине? Сэр, а мой отец разрешил мне порулить на прошлую Пасху! Сэр, а как вы думаете, кто там?

Одиночный талант, имитирующий мотор:

– Дрр-рр! Др-р! Др-р!

Я уже готов был щедрой рукой отсыпать плохих оценок, когда меня остановил странный шум. Он раздался сразу же, как только открылась парадная дверь. Я слышал шаги Уайта, пересекающего холл, звяканье щеколды, а потом – этот непонятный шум, определить который я не смог.

Закрытая дверь классной комнаты приглушила его, но все-таки он донесся и сюда. Вроде бы что-то упало, но я знал, что такого случиться никак не могло. В мирной Англии, открыв дверь, дворецкие не валятся гулко на пол.

Мой класс, жадно прислушивавшийся, тут же ухватился за новую тему:

– Сэр, что это было, сэр?

– Вы слыхали, сэр?

– Как думаете, что случилось, сэр?

– Тише! – закричал я. – Ти-ше!..

В коридоре послышались быстрые шаги, дверь отлетела наотмашь, и на пороге появился приземистый плотный человек в автомобильной куртке. Мало того, верхнюю часть его лица прикрывала белая тряпка с дырками для глаз, а в руке он держал «браунинг».

Если бы учителю разрешили носить белую маску и расхаживать с пистолетом, то поддержание порядка в школе превратилось бы в детскую забаву. В классе мгновенно воцарилась могильная тишина, такой никогда не добиться угрозами плохих оценок. Оборачиваясь к незваному гостю, я заметил уголком глаза, как мальчишки завороженно таращатся на волшебное воплощение мечтаний, подстегнутых приключенческой литературой. Насколько я мог судить при последующем опросе, ни один из них не испытал ни искорки страха. Какой там страх! Для их развлечения ожила иллюстрация из комиксов, чего ж тратить время впустую!

Что до меня, я стоял ошарашенный. Автомобильные бандиты могут терроризировать Францию, а гангстеры – совершать налеты в Америке, но у нас – мирная Англия. То, что Бак Макгиннис околачивается где-то в окрестностях, не делало происшествие правдоподобнее. Мне представлялось, что счеты со мной Бак будет сводить где-то на глухой улочке, в потемках. Мне виделось, как он таится в засаде на пустынной дороге, в крайнем случае – прокрадывается на школьный двор. Но даже в самые страшные моменты я и вообразить не мог, что он вломится в парадную дверь и наставит на меня пистолет в моей же классной комнате.

Однако для него это был поступок простой и даже очевидный. При наличии автомобиля успех был обеспечен. «Сэнстед-Хаус» стоит совсем на отшибе. Поезд, потерпевший крушение посреди пустыни, и то не так отрезан от мира.

Учтите и характерную для школы беспомощность. Держится школа доверием родителей, а этот зыбкий фундамент может рассыпаться от легчайшего дуновения. А потому все действия должны осуществляться с предельной осмотрительностью. Вряд ли, конечно, Макгиннис учитывал эту сторону, но он не мог сделать более хитрого хода, даже будь он Наполеоном. Если владелец обычного деревенского коттеджа может поднять в погоню всю округу, то директору частной школы приходится действовать совсем иначе. С его точки зрения, чем меньше людей узнает о случившемся, тем лучше. Родители – народец нервный. Человек может быть идеальным директором, и все же случись какое драматическое происшествие и ты в их глазах опорочен. Они мгновенно и легко впадут в панику, не удосуживаясь навести справки. Белокурый Уилли может получать отменнейшее образование, но если в храм науки повадились люди с «браунингами», родители непременно заберут его оттуда. К счастью для директоров, такие посетители крайне редко наведываются к ним в гости. Я даже думаю, что визит Макгинниса был первым.

Вряд ли, как я уже говорил, Бак, чья сильная сторона – отнюдь не работа мозгов, учел все это. Он попросту положился на удачу, и удача его не подвела. Школа ни за что не станет поднимать на ноги весь город. Я так и видел, как мистер Эбни прилагает все старания, чтобы, не дай Бог, ни словечка не просочилось в газеты.

Человек с «браунингом» начал действовать. Увидев меня – я стоял спиной к камину, параллельно двери, – он, резко повернувшись, вскинул оружие.

– Руки вверх! – приказал он. Голос незнакомый. Я послушно поднял руки. – Ну-ка, кто тут Золотце? – Он повернулся к классу: – Кто из вас, ребятишки, Огден Форд?

Класс от изумления поразила немота.

– Огдена Форда тут нет, – ответил я.

Наш гость не обладал наивной верой, ценимой выше нормандской крови, и не поверил мне. Не поворачивая головы, он издал длинный свист. Снаружи затопали шаги. В комнату ввалился еще один приземистый крепыш.

– Его нету в другой комнате, – объявил он. – Я проверил.

А вот это был, вне сомнений, мой приятель Бак. Его голос я узнал бы где угодно.

– Этот тип говорит, – отозвался бандит с револьвером, – тут его нету. Тогда где же он?

– Ба, да это же Сэм! – воскликнул Бак. – Здоров, Сэм. Рад встрече? Мы теперь тоже внутри, на этот раз все путем.

Слова произвели заметный эффект на его коллегу.

– Сэм? А, черт! Позволь, я башку ему снесу, – с наивным жаром потребовал он, угрожающе рванувшись ко мне, и замахнулся свободным кулачищем. В роли Сэма я не пользовался популярностью. Никогда еще я не слышал, чтобы столь скупые слова выражали столько эмоций. Бак, к моему облегчению, отверг эту просьбу, и я решил, что это очень порядочно.

– Охолони! – коротко бросил он.

Его приятель охолонул, то есть опустил кулачище. Но револьвер был по-прежнему нацелен на меня. Мистер Макгиннис взял ситуацию в свои руки.

– Ну так чего, Сэм, – сказал он, – колись. Где тут у вас Золотце?

– Я не Сэм, – твердо возразил я. – Можно мне опустить руки?

– Ага, если желаешь, чтоб тебе макушку отстрелили.

Такого желания у меня не возникло, и рук опускать я не стал.

– Ну так, Сэм, нету у нас времени лясы точить. Выкладывай, где этот Золотце?

Отвечать как-то требовалось. Бесполезно было настаивать, что я не Сэм.

– В это время по вечерам он обычно занимается с мистером Глоссопом.

– Какой такой Глоссоп? Недотепа с булкой вместо физии?

– Именно. Вы прекрасно его описали.

– Там Золотца нету. Я проверил. А ну кончай дурить, Сэм! Где мальчишка?

– Я не могу сообщить вам, где именно он в данный момент, – правдиво ответил я.

– А, черт! Дай-ка, я ему долбану! – взмолился грабитель с револьвером, крайне неприятная личность. Я бы с таким никогда не подружился.

– Охолони! – опять бросил Макгиннис. Тот с сожалением охолонул.

– Ты его, Сэм, куда-то припрятал, – предположил Макгиннис. – Но тебе меня не обмишурить. Я местечко это частым гребешком прочешу, а сыщу мальчишку.

– Пожалуйста. Не смею задерживать.

– А ты со мной потопаешь.

– Как желаете. Рад служить.

– Да кончай ты рассусоливать, болван! – рявкнул Бак, внезапно впадая в ярость. – Говори, как нормальный парень. Стоит тут, морочит мне башку!

– Слушай-ка, давай я двину ему разок, – жалобно взмолился обладатель револьвера. – Какие возраженья-то?

Вопрос этот показался мне самого дурного вкуса. Бак не обратил на него внимания.

– Отдай пушку, – приказал он, отбирая у другого «браунинг». – Ну, а теперь, Сэм, будешь умницей и пойдешь или нет?

– Охотно сделаю все, что пожелаете, но…

– Ну так и двигай давай, – с отвращением приказал Бак. – Топай, да поживее, сейчас обойдем местечко. Думал, у тебя, Сэм, побольше ума. Чего играть в эти дурацкие игры? Сам знаешь, что проиграл. Ты…

Стреляющая боль в плечах вынудила меня перебить его.

– Минутку. Я опущу руки. У меня судороги.

– Дыру в тебе прострелю, если опустишь.

– Это уж как вам угодно. Но я не вооружен.

– Левша, – бросил Бак второму, – пошарь, нету ли при нем пушки.

Шагнув вперед, Левша принялся умело охлопывать мои бока, угрюмо бурча все время. На таком близком расстоянии соблазн для него стал почти неодолимым.

– Нету, – сумрачно объявил он.

– Тогда можешь опустить, – разрешил Макгиннис.

– Спасибо.

– А ты оставайся тут, приглядывай за ребятней. Двинулись, Сэм.

Мы вышли из комнаты, я – впереди, Бак – чуть ли не вплотную следом. Изредка он предостерегающе тыкал мне в спину верной пушкой.

2

Когда мы вышли в коридор, я сразу увидел человека, лежавшего у парадной двери. Свет лампы падал ему на лицо, и я узнал Уайта. Руки и ноги были связаны. Пока я смотрел на Уайта, он пошевелился, точно бы стараясь разорвать узы, и я почувствовал облегчение. Тот шум, который донесся до меня в классе, в свете последующих событий представлялся весьма зловещим, и я с облегчением увидел, что дворецкий жив. Я догадался, и совершенно правильно, как выяснилось впоследствии, что злодеи использовали мешок с песком. Его оглушили в тот самый момент, как он открыл дверь.

Рядом с комнатой Глоссопа стоял, привалившись к стене, еще один субъект в полумаске, приземистый и плотный. Видимо, шайку Макгинниса подбирали по единому стандарту, все они смотрелись близнецами. У этого единственной отличительной чертой были рыжие усы. Он курил трубку, словно воин на привале.

– Привет! – крикнул он, когда мы появились, и ткнул большим пальцем в дверь класса. – Я их запер. Чего это ты делаешь, Бак? – Он ленивым кивком указал на меня.

– Местечко обходим, – объяснил Макгиннис. – Там парня тоже нету. Давай, шевелись, Сэм!

Апатия слетела с его коллеги, как по волшебству.

– Сэм! Так это Сэм! Дай-ка я вышибу ему мозги!

Больше всего в этом эпизоде меня поразила схожесть вкусов у членов шайки Макгинниса. Люди, имеющие, без сомнения, самые разные точки зрения на другие предметы, в этом пункте сходились единодушно. Все как один рвались разнести мне голову. У Бака, однако, были насчет меня другие замыслы. Пока что я был необходим ему как гид, и моя ценность сильно упала бы, если б из меня вышибли мозги. Дружелюбия ко мне он чувствовал не больше, чем сподвижники, но не позволял чувствам примешиваться к делу. Все внимание Бак сосредоточил на предстоящем походе наверх, с истовостью молодого джентльмена из поэмы Лонгфелло, который нес знамя с диковинной надписью «Excelsior».

Коротко приказав своему союзнику охолонуть, что тот и исполнил, Бак подтолкнул меня дулом револьвера. Рыжеусый вновь привалился к стенке, удрученно посасывая сигару с видом человека, разочарованного в жизни. Мы же поднялись по лестнице и приступили к обходу комнат на втором этаже.

Находились там кабинет мистера Эбни и две спальни. Кабинет был пуст, а единственными обитателями спален оказались трое мальчиков, лежавших с простудой по причине того, первого набега Макгинниса. Они пискнули от удивления при виде учителя, явившегося в такой сомнительной компании.

Бак разочарованно оглядел их. Я ждал, чувствуя себя коммивояжером, водящим покупателя по залу с образцами товаров.

– Дальше, – буркнул Бак.

– А из этих кто-нибудь не сгодится?

– Заткнись ты, Сэм.

– Зови меня Сэмми, – проникновенно попросил я. – Мы теперь старые друзья.

– Не хами, – сурово отозвался он, и мы двинулись дальше.

Верхний этаж оказался еще пустыннее второго. В спальнях – никого. Единственная комната, кроме спален, принадлежала мистеру Эбни, и когда мы подошли к ней, чихание внутри известило о страданиях обитателя.

Чихание потрясло Бака до глубины души. Точно гончая, он тут же сделал стойку у дверей.

– А тут кто?

– Только мистер Эбни. Его лучше не беспокоить. У него сильнейшая простуда.

Бак неправильно истолковал мою заботливость о нанимателе. Он взбудоражился.

– Сейчас же открой дверь!

– Мистер Эбни напугается.

– Давай! Отворяй!

Если тебе тычут «браунингом» пониже спины, поневоле послушаешься. Я открыл дверь – предварительно постучавшись в виде слабой уступки условностям, – и наша процессия вошла.

Мой сраженный болезнью наниматель лежал на спине, вперившись взором в потолок, и поначалу наш приход не оторвал его от созерцания.

– Да? – хрипло прокаркал он и скрылся за огромным носовым платком. Приглушенные звуки, точно отдаленные взрывы динамита, соединенные с землетрясениями, подсказали: он расчихался.

– Простите, что побеспокоили, – начал было я, но Бак, человек действия, презирающий пустую болтовню, прошагал мимо меня и, ткнув револьвером в бугор на постели, где, по его грубым подсчетам, скрывались ребра мистера Эбни, бросил всего одно слово:

– Па-аслушай!

Мистер Эбни резко сел, точно чертик в коробке. Кто-то мог бы даже сказать, что он подскочил. И тут увидел Бака.

Не могу даже отдаленно представить, каковы были его чувства. Он с самого детства вел жизнь размеренную и спокойную. Создания вроде Бака появлялись в ней, если появлялись вообще, лишь в кошмарных снах после чересчур плотного обеда. Даже в обычном костюме без экстравагантностей вроде маски и револьвера Бак был отнюдь не симпатяга. Но с этой чудовищной грязной тряпкой на лице он превратился в ходячий кошмар.

Брови мистера Эбни взлетели, челюсть отпала до крайнего нижнего предела. Волосы, взлохмаченные от соприкосновений с подушкой, встали дыбом. Глаза выпучились, как у змеи. Он зачарованно вперился в Бака.

– Слушай, кончай глазеть-то. Не на выставке. Где этот ваш Форд?

Все фразы Макгинниса я пишу, словно бы их произносили звучным голосом, ясно и четко; но это я ему льщу. На самом деле манера его речи наводила на подозрения, что рот у него набит чем-то большим и жестким, и понять его было трудновато.

Мистеру Эбни это не удалось. Он по-прежнему беспомощно таращился, распахнув рот, пока напряженность не снялась новым чиханием.

Допрос чихающего человека не приносит удовлетворения. Бак сумрачно дожидался конца приступа. Я между тем оставался близко к двери. Я тоже пережидал чихание мистера Эбни, и мне в голову в первый раз с той минуты, как Левша ввалился в класс, пришла мысль: надо бы действовать. До этого новизна и неожиданность событий притупили мой мозг. Покорно шагать впереди Бака по лестнице и с той же покорностью дожидаться, пока он допросит мистера Эбни, представлялось мне единственно возможным. Для человека, чья жизнь протекала в стороне от подобных вещей, гипнотическое влияние пистолета поистине непреодолимо.

Но теперь, временно освободившись из-под этого влияния, я обрел способность думать, и ум мой, восполняя прежнюю пассивность, искрометно, просто и быстро выстроил план действий.

План получился простенький, но очень эффективный. Мое преимущество заключалось в знании «Сэнстед-Хауса» и невежестве Бака. Только бы взять правильный старт, и тогда погоня Бака закончится впустую. Именно в старте я видел залог успеха.

До Бака не дошло, что оставлять меня между дверью и собой – тактическая ошибка. Наверное, он слепо полагался на гипнотическую силу пистолета. Он даже не смотрел на меня. В следующий же миг мои пальцы легли на выключатель, и комната потонула во мраке. Схватив стул, стоявший у двери, я швырнул его в пространство между нами. Потом, отскочив, распахнул дверь и помчался по коридору.

Бежал я не бесцельно. Я стремился к кабинету. Он, как я уже объяснял, находился на втором этаже. Его окно выходило на узкую лужайку, окаймленную кустарником. Прыжок, конечно, не из приятных, но мне вроде бы припоминалось, что по стене, близко к окну, проходит водосточная труба. И в любом случае я не в том положении, чтобы синяк-другой устрашили меня. Я прекрасно понимал, что положение мое крайне опасно. Когда Бак, завершив обход дома, не найдет Золотца – а я полагал, что так и случится, – то он снимет защиту, какую предоставлял мне как гиду. На меня обрушится вся ярость его разочарования. Никакие благоразумные соображения о собственной безопасности не удержат похитителей. Будущее ясно. Мой единственный шанс – сбежать в сад, где в темноте преследование невозможно.

Управиться следовало в несколько секунд – я рассчитал, что Баку потребуются именно эти секунды, чтобы обогнуть стул и нашарить дверную ручку.

И оказался прав. Как раз когда я достиг двери кабинета, дверь спальни шумно распахнулась и дом наполнился криками и топотом бегущих по не застланной ковром площадке. Из коридора снизу раздались ответные крики, но с вопросительными интонациями. Помощники рвались помочь, но не знали как. Покидать посты без особого распоряжения им не хотелось, а смысла криков Бака за топотом ног было не разобрать.

Очутившись в кабинете, я быстро запер за собой дверь, пока они не достигли взаимопонимания, и скакнул к окну. Ручка гремела. Неслись крики. Треснула от ударов панель, и затряслись на петлях двери.

И тут меня впервые в жизни охватила паника. Сокрушающий оголтелый страх, сметающий всякий разум, волной захлестнул меня; тот парализующий ужас, какой накатывает только в кошмарных снах. А происходящее и впрямь походило на сон. Мне чудилось, будто я стою рядом с самим собой, глядя со стороны, как я сражаюсь израненными пальцами с окном, дергаю, а оно никак не поддается.

3

Критик в кресле, анализирующий ситуацию спокойно, не сделает, пожалуй, скидок на спешку и страх. Рассуждает он хладнокровно и отстраненно и видит совершенно точно, что следовало сделать и какими простыми средствами справиться с катастрофой. Он бы вмиг разделался со всеми моими трудностями.

У него все получилось бы до смешного просто. Но я потерял голову и на минутку перестал быть разумным существом. Спасла меня лишь чистая удача. Как раз в тот миг, когда сопротивлявшаяся дверь все-таки поддалась напору, пальцы мои, скользнув, ткнулись в защелку, и я понял, почему никак не мог поднять окно.

Оттянув защелку, я рывком дернул раму вверх. В комнату ворвался ледяной ветер со снегом. Я вскарабкался на подоконник, и треск позади подсказал, что дверь упала.

От слежавшегося снега на подоконнике колени у меня промокли, пока я выбирался наружу, готовясь к прыжку. В комнате раздался оглушительный взрыв, и что-то обожгло мне плечо, будто каленым железом. Вскрикнув от боли, я потерял равновесие и свалился вниз.

К счастью для меня, под окном рос лавровый куст, не то я расшибся бы. Рухнул я на него всем телом. Упади я на дерн, то переломал бы себе все кости. В мгновение ока я вскочил на ноги, поцарапанный и ошеломленный. Мысль о побеге, которая владела мной минутой раньше, затмевая все другие, бесследно сгинула. Боевой задор перехлестывал через край. Помню, как я стоял там, снег ледяными ручейками стекал у меня по лицу и шее, а я грозил кулаком в сторону окна. Двое преследователей свесились из него, третий суетился позади, точно коротышка, прыгающий за спинами в толпе, стараясь разглядеть – а что же происходит? Вместо того чтобы благодарить за свое спасение, я только жалел, что не могу добраться до них.

Последовать скорым, но тяжким маршрутом, который прельстил меня, они не пытались, будто дожидаясь чего-то. Очень быстро я понял чего. От парадной двери послышались бегущие шаги.

Внезапно стихший топот подсказал мне, что человек миновал гравий и бежит по дерну. Я отступил шага на два, выжидая. Вокруг было черным-черно, и я не боялся, что меня увидят. Свет из окна до меня не доставал.

Остановился бегун, чуть до меня не добежав. Последовал короткий разговор:

– Ты его видишь?

Спрашивал не Бак. А вот ответил Бак. Когда я понял, что преследователь, который стоит совсем рядом, на чью спину я вот-вот прыгну и чью шею, если будет угодно провидению, сверну штопором, не кто иной, как мистер Бак Макгиннис собственной персоной, меня переполнила радость, пережить молча такую трудно.

Оглядываясь назад, я чувствую даже слабую жалость к Макгиннису. Хорошим человеком он не был. Безусловно, он заслужил все, что на него надвигалось, а все-таки ему не повезло, что он очутился именно там, именно в этот миг.

Боль в плече, царапины на лице и злость на то, что я вымок и замерз, ввергли меня в дикую ярость. Я был полон решимости разделаться с любым, кто бы ни подвернулся под руку. В груди нормального, мирного человека такие желания возникают редко. Короче говоря, меня обуревала бешеная драчливость, и я смотрел на Бака как на дар небес. Он успел проговорить: «Нет, не могу…» И тут я прыгнул на него.

Мне доводилось читать о прыжках ягуара, и я сам видел весьма впечатляющие полеты полузащитников на футбольном поле. Мой прыжок соединил лучшие качества и тех и других. Я столкнулся с Макгиннисом где-то в области пояса, и вопль, какой он издал, когда мы с шумом свалились на землю, прозвучал музыкой для моих ушей.

Сколько истины в старой римской пословице «Surgit amari aliquid». Всегда чего-то да недостает. В программе, какую я набросал, поражение Макгинниса было всего лишь второстепенным пунктом, так сказать, прелюдией. Действия, какие я желал бы совершить, повергнув его, совершить мне было не суждено. Потянувшись к его горлу, я заметил, что свет из окна потускнел. Плотная фигура выбралась на подоконник, как до этого я, что-то зацарапало по стене – он спускался, чтобы прыгнуть.

Наступает момент, когда самые приятные подвиги приходят к концу. Мне было тяжко отрываться от Макгинниса, как раз когда я начал проявлять себя во всем блеске, но я покорился неизбежности. Еще минута, и его союзник опустится на нас, точно гомеровский бог, спускающийся из облака, а продолжать сражение против двоих я был не готов.

Я высвободился – Макгиннис был странно покорен – и очутился в темноте и безопасности в тот самый миг, как подкрепление коснулось земли. На этот раз дожидаться я не стал. Мою жажду битвы в какой-то степени утолил бой с Баком, и я с честью мог укрыться в безопасном месте.

Сделав большой крюк, я пересек подъездную дорогу и продрался через кусты в нескольких ярдах от автомобиля, наполнявшего ночь тихим урчанием мотора. Было любопытно понаблюдать, что предпримет враг дальше. Маловероятно, что они пустятся прочесывать сад. Я предположил, что они признают поражение и уберутся, откуда явились.

И оказался прав. Долго ждать мне не пришлось. Очень скоро в свете автомобильных фар появилась маленькая группка. Трое шли сами, а четвертого, ругавшегося с яростью и вдохновением, выдававшим настоящего знатока, они несли на руках, сплетенных наподобие носилок.

Водитель, деревянно восседавший за рулем, обернулся на шум.

– Ну, захватили? – спросил он.

– Никого мы не захватили, – угрюмо бросил один. – Нету там Золотца. А Сэма мы ловили, но он смылся, да еще Бака отдубасил.

Они водрузили свой бесценный груз в машину, и Бак, сидя там, изрыгал весь свой репертуар ругательств. Двое залезли вслед за ним, а третий уселся рядом с водителем.

– У Бака нога сломана, – объявил он.

– Вот это да! – отозвался шофер.

Ни одного молодого актера, награжденного первыми аплодисментами, не пробирала такая сладостная дрожь, какая пробрала меня при этих словах. В жизни случаются триумфы и благороднее сломанной ноги похитителя, но тогда я так не думал. Я едва сдержался, чтобы не издать победный клич.

– Заводи! – бросил бандит на переднем сиденье. Рокот перешел в рев. Развернувшись, автомобиль с нарастающей скоростью покатил по подъездной дороге. Рев мотора становился все слабее и наконец затих вовсе. Отряхнув снег с пиджака, я направился к парадной двери.

Войдя в дом, я освободил Уайта. Тот лежал все там же, где я его видел. Развязать узлы на запястьях и щиколотках ему не удалось. Я оказал ему помощь довольно тупым перочинным ножиком. Уайт поднялся и принялся молча растирать затекшие руки и ноги.

– Они уехали, – сообщил я. Он кивнул.

– Вас мешком стукнули? – Он опять кивнул.

– А я сломал Баку ногу, – со скромной гордостью поведал я.

Уайт взглянул недоверчиво. Я пересказал ему как можно короче все свои приключения. Когда я дошел до того, как сделал Баку подсечку, мрачность на его лице сменилась веселой улыбкой. Увечье Бака всем окружающим доставило массу радости. Уайт, например, выказывал неподдельный энтузиазм.

– Хоть обуздает его на время, – заметил он. – Думаю, недели две мы про него не услышим. Лучшего лекарства от головной боли мне в жизни не давали.

Он потер шишку, вскочившую у него на лбу, пониже волос. Я не удивлялся его радости. Кто бы ни треснул его мешком, работа была проделана классно, и у жертвы это вызывало самые жестокие, мстительные чувства.

Во время нашего разговора я смутно осознавал, что вдалеке перекатывается гул, похожий на отдаленный гром. Теперь я понял, что доносится он из классной комнаты Глоссопа. Там били по панелям двери. Я вспомнил, что рыжеусый запер Глоссопа и его юных подопечных. Правильно сделал. И без них суматохи хватило.

Я направлялся в свой класс, но, заметив на лестнице Одри, подошел к ней.

– Все в порядке, – сообщил я. – Они уехали.

– Кто это был? Что им нужно?

– Некий джентльмен по имени Бак Макгиннис с дружками. Явились они похитить Огдена Форда, но мальчика не заполучили.

– Где же он? Где Огден?

Не успел я ответить, как точно ад с цепи сорвался. Пока мы разговаривали, Уайт в простоте душевной повернул ключ в двери глоссоповского класса, и комната бурным потоком извергла заключенных под предводительством моего коллеги. В тот же самый момент стала опустошаться и моя классная комната. В коридор набились мальчишки, крики стояли оглушительные. Каждому нашлось что рассказать, и все надсаживались разом.

Сбоку от меня возник Глоссоп, самозабвенно жестикулируя.

– Мы должны позвонить! – гаркнул он мне в ухо. – В полицию!

Кто-то подергал меня за руку. Это была Одри. Она говорила что-то, но ее слова тонули в общем реве. Я потянул девушку к лестнице, и мы нашли относительно тихое местечко на площадке второго этажа.

– Что ты говорила? – спросил я.

– Его там нет.

– Кого?

– Огдена. Где же он? Нет и в комнате. Они его увезли!

К нам подскочил Глоссоп, прыгая по ступенькам, точно альпийская серна.

– Мы должны позвонить в полицию! – крикнул он.

– Я уже позвонила, – ответила Одри, – десять минут назад. Они послали людей. Мистер Глоссоп, Огден Форд был в вашей классной комнате?

– Нет, миссис Шеридан. Я думал, Бернс, он с вами.

Я покачал головой.

– Эти люди, мистер Глоссоп, приезжали похитить Огдена, – сказала Одри.

– Несомненно, шайка мерзавцев! Тот, что шнырял тут вчера вечером, тоже из них! Какая нелепость! Мои нервы не выдержат регулярных нарушений закона. Нам нужна защита полиции. Негодяев надо привлечь к суду. Никогда не слыхивал ничего подобного! И это в английской школе!

Глаза Глоссопа взволнованно поблескивали за очками. Макбет при столкновении с призраком Банко был в сравнении с ним персонажем выдержанным и хладнокровным. Не приходилось сомневаться, что набег Бака здорово взбаламутил покойный, счастливый мирок маленькой общины.

Шум в коридоре и не думал спадать, напротив, он все набирал обороты. Угасшее было чувство профессионального долга вернулось к нам с Глоссопом. Мы спустились по лестнице и постарались как могли, каждый по-своему, навести порядок. Задача оказалась не из легких. Мальчики изначально склонны к шуму, им и внешний повод без надобности. А уж когда грабители в белых масках тычут учителей пониже спины «браунингами», мальчишки просто превосходят сами себя. Сомневаюсь, сумели бы мы вообще их утихомирить, но, к счастью, визит Бака случился незадолго до чая, и кухня оказалась вне сферы его деятельности. Как и во многих деревенских домах, кухня в «Сэнстед-Хаусе» находилась в конце длинного коридора, отделенная дверями, за которые если грохот выстрелов и проникал, то едва слышно. Вдобавок наша превосходная кухарка была глуховата, вследствие чего, несмотря на штурм и напряженную обстановку на нашей половине, она, словно Шарлотта у Гете, продолжала готовить сандвичи с маслом, и когда, казалось, ничто не могло успокоить расходившуюся бурю, ее утихомирил звон колокольчика.

Если и существует передряга, способная помешать английскому джентльмену или мальчику выпить чаю, то ее еще не выявили. Крики смолкли разом. Все решили, что с расспросами, пожалуй, можно и повременить до более подходящего случая, а вот с чаем – ни за что! И потянулись в сторону столовой.

Глоссоп уже ушел с толпой, и я намеревался последовать за ними, как в парадную дверь снова позвонили.

Подумав, что это полиция, я остался ждать. В предстоящем расследовании я стану главным свидетелем. Если кто и находился в самой гуще событий с самого начала, так это я.

Уайт открыл дверь. Мельком увидев синие формы, я подошел поздороваться.

4

Полицейских пришло всего двое. В ответ на нашу жаркую просьбу о помощи против вооруженных бандитов Его Величество Закон материализовался в образе плотного инспектора и долговязого поджарого констебля. Я подумал, как им повезло, что они опоздали к событиям, живо представив себе, как Левша и Рыжеусый, которым помешали в их замыслах, громят полицейские силы.

Уайт, снова превратившись в дворецкого, познакомил нас.

– Это мистер Бернс, наш учитель, – объявил он и удалился со сцены. Когда Уайт выступает в роли дворецкого, он знает свое место как никто другой.

Инспектор остро взглянул на меня. Констебль обозревал неведомые горизонты.

– Хм, – буркнул инспектор.

Мысленно я назвал их Бонс и Джонсон. Отчего, и сам не знаю. Разве что они того заслуживали.

– Вы нам звонили, – обвиняюще произнес Бонс.

– Да, правда.

– Что случилось? Что – ты достал блокнот? – тут происходит?

Джонсон, оторвав свой взор от неведомой дали, вынул блокнот.

– Около половины шестого… – начал я. Джонсон послюнил карандаш.

– Около половины шестого к парадной двери подъехал автомобиль. В нем было пятеро бандитов в масках и с револьверами.

Я их заинтересовал, сомнений не было. Здоровый цвет их лиц стал еще здоровее, глаза округлились. Карандаш Джонсона летал по бумаге, скрипя от избытка чувств.

– Люди в масках? – повторил Бонс.

– И с револьверами, – присовокупил я. – Ну, разве вы не рады, что не попали в разгар веселья? Они позвонили в парадную дверь, а когда Уайт открыл им, они оглушили его мешком. Затем…

Боне вскинул здоровую лапищу. Я замер.

– Кто такой Уайт?

– Дворецкий.

– Я возьму заявление и от него. Приведите дворецкого.

Джонсон послушно ускакал.

Оставшись со мной наедине, Бонс стал подружелюбнее.

– Такого странного начала, мистер Бернс, я в жизни не слыхивал, – признал он. – Я двадцать лет в полиции, но ничего подобного… Похлеще петушиных боев. И что надо этим людям в масках, как вы полагаете? Сначала я даже решил, что вы нас разыгрываете.

Я был шокирован подобным предположением и поспешил выложить дальнейшие подробности.

– Это шайка американских мошенников. Они хотели похитить Форда, нашего ученика. Вы ведь слышали про его отца, Элмера Форда? Он американский миллионер. За последние годы Огдена уже несколько раз пытались похитить.

В эту минуту вернулись Джонсон с Уайтом. Уайт коротко изложил им историю, продемонстрировал синяк, показал отметины от веревок и был отпущен. Я предложил, чтобы дальнейшая беседа протекала в присутствии мистера Эбни, который, я не сомневался, выдвинет свои доводы, лишь бы замять историю.

Мы поднялись наверх. Сломанная дверь кабинета ненадолго отвлекла нас и привела к новому всплеску активности карандаш Джонсона. Разделавшись с ней, мы подошли к комнате мистера Эбни.

На властный стук Бонса откликнулись нервным «Кто там?». Я объяснил, в чем дело, через замочную скважину, и изнутри донесся скрип отодвигаемой мебели. Короткая встреча с Баком явно вынудила моего нанимателя как-то обезопасить себя от второй, и он забаррикадировался всем, что ему удалось сдвинуть. Прошло несколько минут, прежде чем путь освободили.

– Входите, – произнес наконец гнусавый голос. Мистер Эбни сидел в кровати, туго завернувшись в одеяло. Вид у него был взъерошенный, в комнате – полнейший кавардак. Валявшаяся у туалетного столика кочерга показывала, что он приготовился дорого продать свою жизнь.

– Рад видеть вас, идспектор, – прогнусавил он. – Бистер Бердс, как вы объясдяете это чрезвычайное происшествие?

Потребовалось немало времени, чтобы объяснить мистеру Эбни, что стряслось, и еще больше, чтобы убедить Бонса и его коллегу, что школа отнюдь не желает будоражить всю округу. Не хотим мы и сообщений в газетах, гласность – не наша стезя. Они были явно разочарованы. Происшествие, должным образом раздутое, стало бы ярким событием, таких тут еще не случалось, и их жадные глаза уже видели славу, маячившую соблазнительно близко. Однако упоминание о холодных закусках и пиве, ждущих на кухне, чуть-чуть развеяло сумрак, и они удалились почти жизнерадостно.

Джонсон до последней минуты делал заметки.

Не успели они уйти, как в комнату ворвался Глоссоп, искря от возбуждения.

– Мистер Эбни! Огдена Форда нигде не могут найти!

Тот ответил на информацию громоподобным чиханием.

– То есть как это? – спросил он, когда приступ миновал, и повернулся ко мне: – Бистер Бердс, как я подял, вы… э… сказали, что оди уехали без Форда?

– Совершенно точно. Я видел, как они уезжали.

– Я тщательно осмотрел весь дом, – зачастил Глоссоп, – его нигде нет. И не только его. Исчез и еще один мальчик, Огастес Бэкфорд.

Мистер Эбни обхватил голову руками. Не в том состоянии находился бедняга, чтобы стойко и легко выносить удары, сыплющиеся один за другим. Он походил на человека, который, едва оправившись от землетрясения, тут же был сбит автомобилем. Только-только смирился он с безропотным созерцанием Макгинниса и его дружков, как ему обрушивают на голову новые бедствия. Вдобавок он страдал от простуды, а она, как известно, способна подорвать дух самых стойких. Страдай Веллингтон простудой, Наполеон непременно одержал бы победу при Ватерлоо.

– И Огастеса Бэкфорда де богут дайти? – слабо простонал он.

– Видимо, они сбежали вместе, – вздохнул Глоссоп.

Мистер Эбни сел, точно ударенный током.

– Дичего подобдого в дашей школе дикогда де случалось! – завопил он. – Я всегда старался… э… чтобы бои бальчики считали «Сэдстед-Хаус» счастливым добом. Я систематически вдедрял дух жиздерадостности. Не богу даже поверить, что Огастес Бэкфорд, одид из самых билых бальчиков, взял и сбежал.

– Его мог подбить Форд, – подсказал Глоссоп. – А этот, – мрачно добавил он, – сущий переодетый дьявол.

Мистер Эбни даже не упрекнул его за грубость. Возможно, эта теория показалась ему небезосновательной. Лично я решил, что она очень даже правдоподобна.

– Дадо дебедледдо предпридять меры! – воскликнул мистер Эбни. – Э… дезабедлительдо сделать какие-то шаги. Сбежали оди скорее всего в Лоддон. Бистер Бердс, вы должны отправиться в Лоддон следующиб же поездом. Я сам де богу из-за простуды.

Да уж, вот она, насмешка судьбы! Единственный раз, когда долг действительно призывал этого чемпиона-ездока в Лондон, он не мог откликнуться на призыв.

– Хорошо, – согласился я. – Пойду посмотрю, когда поезд.

– Бистер Глоссоп, а вы встанете во главе школы. Вам лучше сейчас же отправиться и проверить, как там бальчики.

Когда я спустился, Уайт стоял в холле.

– Уайт, – спросил я, – вы, случайно, не знаете расписания поездов?

– А что, вы едете в Лондон? – общительно поинтересовался он.

Мне показалось, что взглянул он на меня при этом как-то непонятно.

– Да. Куда-то исчезли Огден Форд и лорд Бэкфорд. Мистер Эбни считает, что они на пару удрали в Лондон.

– Я бы не удивился, – суховато откликнулся Уайт. Нет, в его поведении явно было нечто странное.

– Угу. Ладно, мне нужно посмотреть расписание.

– Через час есть скорый. У вас полно времени.

– Пожалуйста, передайте мистеру Эбни, что я уезжаю через час, а я пока пойду упакую сумку. И вызовите, пожалуйста, такси.

– Конечно, – кивнул Уайт.

Поднявшись к себе, я принялся складывать скудные пожитки. По нескольким причинам я был очень доволен. Поездка в Лондон после напряженных недель в Сэнстеде представлялась нечаянным праздником. Человек я столичный, и мысли о часике в мюзик-холле – в театры я уже опоздаю – с ужином в ресторане, где играет оркестр, грели мне душу.

Когда я вернулся в холл, неся сумку, я наткнулся там на Одри.

– Меня посылают в Лондон! – объявил я.

– Я знаю. Уайт сказал. Питер, привези его обратно.

– За тем меня и посылают.

– Для меня это значит все.

Я удивленно взглянул на нее. Лицо у Одри было напряженное, взволнованное, и объяснить это я никак не мог. Я отказывался верить, что кому-то небезразлично, что случится с Золотцем, только из бескорыстной любви. Вдобавок, раз он уехал в Лондон по доброй воле, значит, скорее всего он вовсю там развлекается.

– Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

– Я объясню. Мистер Форд прислал меня сюда, чтобы я находилась рядом с Огденом, охраняла его. Он знает, что всегда существует вероятность новых похищений, пусть даже мальчика увезли в Англию тайно. Потому я и очутилась здесь. Я еду туда, куда едет Огден. Я несу за него ответственность. А я не справилась. Если Огдена не привезут обратно, мистер Форд больше не захочет иметь со мной дела. Неудач он не прощает никогда. И мне придется вернуться к прежнему, стать портнихой или официанткой. Какую еще работу я сумею найти? – Одри передернуло. – Питер, я не могу! У меня кончился задор. Я боюсь. Мне не вынести такого больше. Привези его! Ты должен. И ты привезешь! Скажи, привезешь?

Я молчал. Я растерялся. Ведь это я виноват во всех ее неприятностях. Спланировал все я. Я дал мальчишке денег на дорогу. Если я не успею в Лондон раньше и не помешаю, он вместе с моим слугой Смитом укатит на дуврском поезде к пароходу в Монако.

Глава IX

1

После долгих раздумий меня осенило: а ведь проще и безопасней всего умыкнуть Золотце, убедив его уехать самостоятельно. Как только пришла эта идея, дальнейшее пошло как по маслу. Переговоры, состоявшиеся утром на конюшенном дворе, много времени не отняли. Наверное, такой вот Огден, у которого длинный послужной список похищений, запросто принимает то, что изумило бы всякого другого. Скорее всего он решил, что я – полномочный агент его матери и деньги, которые я дал ему на дорожные расходы, прислала она. Возможно, он даже ожидал чего-то в этом роде. В общем, основные пункты плана он уловил на удивление быстро. Маленькая ручонка потянулась за наличными, когда я еще и закончить не успел.

Схематично мой план выглядел так: он улизнет в Лондон еще днем, отправится ко мне, найдет там Смита, а потом вместе с ним поедет к матери в Монако. Смиту я написал заранее, дав распоряжение подготовиться к поездке. На мой взгляд, ни малейшего изъяна в плане не имелось, и хотя Огден несколько осложнил его, сманив с собой в придачу и Огастеса для компании, провалом это не грозило.

Но теперь возникло абсолютно непредвиденное осложнение, и я хотел распутать все, что закрутил.

Я стоял, тупо взирая на Одри и ненавидя себя за то, что стал причиной ее тревог. Ударь я ее, и то я не чувствовал бы себя так погано. Страдая, я клял Синтию за то, что она вовлекла меня в такую неразбериху.

Я услышал, как меня окликнули, и, обернувшись, увидел Уайта.

– Мистер Эбни, сэр, желает повидать вас.

Я отправился наверх, радуясь, что удалось сбежать. Напряженность ситуации уже давила на меня.

– Войдите, бистер Бердс, – прогнусавил мой наниматель, проглатывая таблетку. Вид у него был совсем уж озадаченный. – Уайт только что сообщил бде крайде страддую вещь. Оказывается, да самом деле од служит у Пидкертода, о котором вы, десомдеддо… э… слышали.

Итак, Уайт раскололся. И что такого? Раньше он боялся, что мистер Эбни разнервничается, а теперь эти мотивы отпали.

Вторжение краснокожих с томагавками и то не умножило бы страхов директора.

– Прислан сюда мистером Фордом, я полагаю? – уточнил я. Надо же хоть что-то сказать.

– Вот ибеддо… э… – Он чихнул. – Бистер Форд, не посоветовавшись со бдой – я не обсуждаю такт или будрость его поступка… – поручил Уайту стать дворецким в этоб… э… добе. Его предшестведдик деожидаддо уволился, подкупледдый, подозреваю, сабиб бистером Фордом. Божет, я и де прав, до вряд ли.

Я счел его рассуждения вполне разумными.

– Оддако, – возобновил он свою речь, отнимая от носа баночку с ментолом, которую нюхал с напряженной сосредоточенностью пса, обнюхивающего кроличью нору, – это де отдосится к делу. Я пытаюсь объясдить, бросто пытаюсь объясдить, почему Уайт будет сопровождать вас в Лоддон.

– Что?!

Восклицание вырвалось у меня помимо воли. Вот это да! Если чертов сыщик поедет со мной, то привезти Огдена обратно я не смогу. Я намеревался отправиться прямо к себе в надежде перехватить его там. Но как я объясню его присутствие у себя Уайту?

– Вряд ли, мистер Эбни, в этом есть необходимость, – запротестовал я. – Я и сам справлюсь.

– Две головы лучше чеб, одда, – нравоучительно изрек больной и снова прильнул к банке.

– У семи нянек дитя без глазу! – парировал я. Если беседа свернет на прописные истины, ему со мной не тягаться. Но такую высоту духа он не потянул.

– Чепуха! – рявкнул он с раздражением человека, чью пословицу побили другой. Такого тона я от него не слышал. Саморазоблачение Уайта не прошло для него бесследно. К профессиональному детективу он испытывал всю почтительность непрофессионала. – Бистер Бердс, Уайт едет с вами! – поставил он точку.

Что ж, ладно. В конце концов, вполне возможно, что мне удастся улизнуть. Лондон – большой город.

Через несколько минут подкатило такси, и мы с дворецким отправились выполнять свою миссию.

В такси мы едва перебросились словом. Я слишком углубился в свои мысли, мне было не до разговоров, а Уайт, очевидно, был занят своими. Но когда мы устроились в пустом купе и поезд тронулся, сыщик обрел дар речи. Я прихватил с собой книгу, чтобы отгородиться, и тут же притворился, будто читаю, но он опрокинул мой защитный барьер.

– Интересная книжица, мистер Бернс?

– Весьма.

– А жизнь-то, она позанимательнее книг.

Я никак не откликнулся на это глубокое наблюдение, что его ничуть не обескуражило.

– Мистер Бернс, – окликнул он после нескольких минут молчания.

– Да?

– Давайте побеседуем. Эти поездки такие скучные.

И опять я расслышал в его тоне непонятный подтекст. Подняв глаза, я встретил его взгляд. Смотрел он на меня тоже очень странно. В его блестящих карих глазах таилось нечто, от чего мне стало не по себе. Он не просто так навязывал мне беседу.

– Пожалуй, поболтать со мной вам будет куда интереснее, чем читать книгу. Даже если у вас самый сногсшибательный бестселлер.

– О!

Уайт закурил.

– Вы ведь возражали против моей поездки с вами?

– Зачем ехать вдвоем? – безразлично бросил я. – Хотя, может, и правда, две головы лучше, чем одна. Что вы предполагаете предпринять, когда приедете в Лондон?

Наклонившись, Уайт постучал меня по колену.

– Прилипнуть к вам, как ярлык к бутылке. Вот это самое я и предприму. – Мне было трудно встречать его взгляд. Плоды нечистой совести! – Интересно бы выяснить, какой адрес вы назвали Форду утром на конюшенном дворе.

Любопытно, насколько буквальными оказываются иные фигуральные выражения. Я читал рассказы, в которых сердце какого-нибудь изумленного персонажа выпрыгивало у него из груди. На минутку мне показалось, будто выпрыгнуло и мое. Во всяком случае, иллюзия была очень явственна, а на том месте, где полагалось быть сердцу, определенно чувствовалась пустота. Ни за какую награду я не сумел бы вымолвить ни слова. Я даже дышать не мог. Внезапность удара парализовала меня.

Однако Уайт прекрасно обошелся и без моего участия.

– Конечно, вы и не подозревали, что я прячусь рядышком, не то не стали бы договариваться с мальчишкой. Так вот, я слышал каждое слово. «Вот тебе деньги», – сказали вы. Он их берет и чешет в Лондон. Потом идет по адресу вот на этой карточке. А уж там ваш дружок Смит присмотрит за ним. Наверное, что-то говорили и до того, но я малость припоздал. Однако все, что требовалось, я услышал. Кроме адреса. Вот его-то я и намерен разузнать, когда мы приедем в Лондон.

Устрашающую информацию он выложил звучным и ласковым голосом, словно что-то вполне обыденное. Мне показалось, что всему – конец. Я, считай, уже арестован. Каким же я был дураком, что обсуждал свою интригу на конюшенном дворе! Мог бы и сообразить, что в школе пустынных мест не бывает.

– Должен признаться, меня покоробило, когда я вас слушал, – продолжал Уайт. – У меня нет, конечно, наивной веры в человека, но мне все-таки и в голову не приходило, что вы можете играть в такие игры. Что только доказывает, – философски добавил он, – что когда дело доходит до Золотца, подозревать следует всех.

Поезд погромыхивал на рельсах. Я пытался привести свой ум в рабочее состояние, изобрести хоть что-то, но ничего не придумывалось. Я понимал одно – меня загнали в самый глухой тупик. Больше никаких мыслей на ум не приходило.

– Насчет вас, – возобновил Уайт свой монолог, – я строил разные догадки. Никак не мог вычислить, с кем вы. Сначала, конечно, я решил, вы работаете заодно с Баком. Потом, после сегодняшних происшествий, увидел – нет, только не с Баком. А теперь наконец расчухал, что к чему. Вы – ни с кем. Так сказать, одиночка. Даже поспорил бы, что это ваша первая афера. Углядели шанс огрести денег, грабануть старика Форда и решили – а, пожалуй, это выгоднее, чем дураков учить. Кто бы спорил?

И, наклонившись, он снова постукал меня по колену. В действии этом было что-то неописуемо противное. Как человек с опытом, могу утверждать: арест не подарок, но когда тебя арестовывает сыщик с отеческими манерами, это уж ни в какие ворота.

– А знаете, – продолжил он, – нам стоит объединиться.

Мне тут же припомнились точно такие же слова, сказанные Баком Макгиннисом. Рывком сев, я вытаращился на Уайта.

– Мы составим отличнейшую команду, – все тем же воркующим тоном продолжал он. – А поделимся пятьдесят на пятьдесят. Честнее не бывает. У вас – мальчишка, у меня – вы. Мне не захватить его без вашей помощи, но и вам не удрать с ним, если не войдете со мной в долю. А значит – тупик. Единственный выход – играть пополам. Договорились?

Выбирая сигарету и зажигая спичку, он лучился добрыми улыбками, глядя на мое изумление. Потом, удовлетворенно выпустив облачко дыма, скрестил ноги и откинулся на спинку сиденья.

– Когда я сказал тебе, сынок, что я человек Пинкертона, то слегка исказил жестокую правду жизни. Но ты застиг меня врасплох, когда я палил из револьвера, вот и пришлось как-то выкручиваться. – Выпустив кольцо дыма, он мечтательно наблюдал, как оно тает на сквозняке из вентилятора. А потом объявил: – На самом деле я – Сэм Фишер.

2

При столкновении двух эмоций более слабая отступает в сторонку. Мое изумление потонуло в облегчении. Если б я мог изумляться, то сообщение моего спутника, несомненно, изумило бы меня. Но у меня не хватило на это сил. Я до того обрадовался, что Уайт не сыщик, что мне было все равно, кто он в действительности.

– Такая уж у меня привычка, – изливался Уайт. – Сам я мелочами не занимаюсь, предоставляю другим проторить дорожку, а в игру вступаю, когда путь расчищен. Избавляет от массы хлопот и расходов. Я не ношусь с шайкой головорезов вроде этого тупоумного осла Бака. Какой от них толк? Спотыкаются друг о друга, и все. Возьмем того же Бака. Где он? Потерпел провал и вышел из игры. А вот я…

И он самодовольно улыбнулся. Его поведение начало раздражать меня. Я не желал, чтобы меня считали смиренным орудием всякие наглые негодяи.

– А что вы?

Он в легком удивлении воззрился на меня.

– Я, сынок, еду с тобой и заберу свою долю как джентльмен.

– Вот как?

– А что? Имеются возражения?

Он смотрел на меня с ласковой укоризной, будто старый дядюшка, урезонивающий упрямого племянника.

– Молодой человек, надеюсь, вы не думаете, что сумеете меня обставить? Я иду шаг в шаг с тобой. Ну-ка, послушаем, что тебя беспокоит. Обсудим все спокойно.

– Если не возражаете, – ответил я, – не стоит. Я не желаю разговаривать с вами, мистер Фишер. Вы мне не нравитесь. Не нравится ваш способ зарабатывать себе на жизнь. Макгиннис, конечно, достаточно плох, но он хотя бы откровенный гангстер. А для вас извинений нет.

– Ах, какие мы добродетельные! – вкрадчиво заметил Сэм.

Я промолчал.

– А может, просто завидуешь?

Нет, это уж чересчур!

– Вы что, вообразили хоть на минутку, что я иду на такое из-за денег?

– Именно такое впечатление у меня сложилось. Я ошибся? Похищаешь сынков богачей ради здоровья?

– Я обещал, что верну этого мальчика его матери. Вот почему я дал ему денег на поездку. И вот почему мой слуга должен был отвезти его… туда, где его ждет миссис Форд.

Сэм ничего не сказал, но его брови выразили все за него: «Неужели, дорогой сэр?» На такую очевидную издевку я промолчать не мог.

– Это чистая правда! – взорвался я.

Он пожал плечами, как бы говоря: «Ну, как желаете. Сменим тему».

– Ты говоришь «должен был отвезти». Что же, поменялись планы?

– Да. Теперь я намерен доставить Огдена обратно в школу.

Он рассмеялся сочно и раскатисто. Его двойной подбородок уютно колыхался.

– Нет, так не годится. – Он мотал головой с добродушным упреком. – Нет, не годится.

– Вы что, не верите мне?

– Если по-честному, ни единому слову!

– Ну и ладно. – И я опять уткнулся в книгу.

– Если решил обдурить меня, – хихикнул он, – то скоренько передумай! Прям так и вижу, как ты везешь Золотце в школу!

– Погодите и увидите.

– Интересно, что ж все-таки за адресок ты ему дал? – размышлял он. – Ладно, скоро выяснится.

Он погрузился в молчание. Постукивая на стыках, бежал поезд. Скоро и Лондон.

– Договоренность о равных долях, – нарушил затянувшееся молчание Сэм, – действует, конечно, только в том случае, если ты бросишь свою дурацкую игру. Позволь, выскажусь напрямик. Либо мы партнеры, либо конкуренты. Решать вам. Если проявишь благоразумие и сообщишь мне адрес, то даю слово…

– Ой, ваше слово! – презрительно фыркнул я.

– У нас кодекс строгий, – с непоколебимой твердостью отозвался Сэм. – Я-то не обману. Если же считаешь, что управишься без моей помощи, заберу мальчишку и деньги в одиночку. Печально, но придется. Так что предпочитаешь? Войну или союз?

Перевернув страницу книги, я продолжал читать.

– Если б молодость знала! – вздохнул он. – Молодой человек, я почти вдвое старше тебя и раз в десять, по моим скромным подсчетам, умнее. Однако же в своей самонадеянной уверенности, в своем беспримерном нахальстве ты воображаешь, будто тебе удастся обскакать меня. Меня! Это смешно!

– Ну и посмейтесь, – откликнулся я. – Смейтесь, пока можете.

Он укоризненно покачал головой:

– Через несколько часов, сынок, ты не будешь так нахальничать. Ты локти себе кусать будешь. А когда моя машина окатит тебя грязью на Пиккадилли, то ты познаешь горький вкус раскаяния. Да… Молодости приходится платить за опыт.

Я взглянул на него – пухлого, розового, самодовольного, попыхивающего сигаретой, – и на сердце у меня потеплело.

С таким человеком не выдержишь позицию праведной холодности. Я могу презирать его образ жизни и могу ненавидеть его самого как ведущего представителя одного из самых презираемых занятий на земле, но сам он, честное слово, весьма обаятелен. С треском захлопнув книгу, я расхохотался:

– Нет, вы – просто чудо!

Он просиял, решив, будто я склоняюсь к дружелюбному и разумному взгляду на дело.

– Значит, одумался! Превосходно! Ну а теперь, молодой человек, шутки в сторону. Ты везешь меня по тому адресу. Заметь, я даже не прошу тебя называть его. Чтоб никаких уловок. Я прошу одного – позволь мне сопровождать тебя туда, где ждет Золотце. А уж потом положись на мой обширный опыт. Я благополучно спрячу его и начну переговоры с папашей.

– Значит, опыт у вас обширный?

– Вполне сносный… да, сносный.

– А вас никогда не беспокоило, сколько тревог и несчастий вы причиняете людям?

– Да ведь и то и другое временно. Взгляни на ситуацию под другим углом. Подумай, какую радость испытывают осиротевшие родители, когда их сынок снова является домой. Разве не стоит капельку пострадать ради того, чтобы вкусить наивысшее счастье? В некотором смысле меня можно назвать благодетелем. Я учу родителей ценить своих отпрысков. Известно, каковы они, родители эти. Отец однажды утром получает на службе нагоняй. Что он делает, придя домой? Облегчает душу, ругая маленького Уилли. Миссис Ван Фу-ты-ну-ты забывает пригласить мамашу на свой необыкновенный обед, и что же? Мамочка вымещает обиду на Уилли. Они, конечно, его любят, но слишком уж привыкли к нему и не понимают до конца, что он для них значит. И тут сынок исчезает. Паника! Страдания! Раскаяние! «Как я мог кричать на этого ангела?!», – стонет папочка. «А я его шлепнула! – рыдает мама. – Этой вот рукой я шлепнула наше сокровище». – «Мы недостойны иметь его! – вопят они хором. – О, если б мы могли его вернуть!» Ну они и получают его обратно, как только выкладывают деньгу. После такого они дважды подумают, прежде чем вымещать свои обиды на бедном ребенке. Итак, я приношу в дом счастье. Я не говорю, что папочка не испытывает мук, когда видит прореху в банковском счете. Но, черт подери, зачем же деньги, если их не тратить?

И он фыркнул от человеколюбия.

– А отчего вас так уж зацепило похищение Огдена Форда? – поинтересовался я. – Да, он ценный экземпляр, но вы-то скопили немало. Как я понял, филантропией вы занимаетесь давно. Почему бы вам не уйти от дел?

– Молодой человек, – вздохнул он, – да это мечта моей жизни! Уйти от дел… Хочешь, верь – не хочешь, не верь, но нрав у меня домашний. Когда мне выпадает минутка помечтать, то в мыслях у меня уютный маленький домик с красивой верандой и встроенной ванной.

Он окинул меня взглядом, точно решая, достоин ли я его откровений. В карих глазах затеплилась мечтательность. Видимо, осмотр удовлетворил его или он пребывал в настроении, когда человеку надо излить хоть кому-то душу. У человека, занимающегося его своеобразным бизнесом, мало друзей, и порой становится невмоготу.

– Тебя когда-нибудь любила порядочная женщина, сынок? Поразительная, доложу я тебе, штука. – Сэм сентиментально призадумался и продолжил, несколько испортив впечатление от вступления: – Черт знает что, а не штука, и, заметь себе, редкая. Я-то знаю. Мне она выпала.

Искорка с его сигареты обожгла ему руку, и он выругался вполголоса.

– Мы из одного городка, – возобновил Фишер свой рассказ, оправившись от боли. – Учились в одной школе… вместе бегали на уроки… Я носил корзиночку с ее ленчем, помогал перебираться через приступки. Ах!.. Когда мы выросли, все осталось по-прежнему. Двадцать лет назад мы договорились, что я уезжаю и зарабатываю деньги на покупку дома. А потом возвращаюсь, и мы женимся.

– Почему же вы этого не сделали? – поинтересовался я.

Он грустно покачал головой:

– Знай ты побольше о мошенниках, молодой человек, так понимал бы, что за пределами своего бизнеса они истинные простофили. Ловятся на любую приманку. По крайней мере я такой. Не успеваю поднакопить деньжат и взять курс на родной городок, как ко мне подкатывает сладкоречивый незнакомец и соблазняет на игру, после которой мне снова приходится возвращаться к работе. Так случалось несколько раз, и когда мне наконец удалось вернуться домой с деньжатами, оказалось, что моя девушка вышла замуж за другого парня. Женщинам, понимаете ли, трудно, – рыцарственно объяснил Сэм. – Им становится одиноко, а он все не возвращается, вот и приходится выходить замуж за Генри, который сидит себе дома. Просто чтобы развеяться.

– Итак, она жена Генри, который сидит дома? – сочувственно спросил я.

– Была до прошлого года, а теперь – вдова. Покойный повздорил с бешеным скунсом, так мне рассказывали. Надеюсь, он был хороший человек. Я-то его толком не знал, дрался с ним в школе, и все. А с ней повидался как раз перед приездом сюда. Она меня любит. Все решено, мне бы только обстряпать это дельце. Ей много не надо, только б хватало на жизнь.

– Желаю вам счастья.

– Можешь и побольше сделать. Взять меня с собой по тому адресу.

Я увернулся от темы.

– А что она говорит насчет вашей… профессии? – полюбопытствовал я.

– Она ничего не знает. И не узнает. Ни к чему посвящать жену во все детали. Она считает, что я – коммивояжер. Разъезжаю по Англии с товарами галантерейной фирмы. Ничего другого она бы не потерпела. Она такая щепетильная. Вот почему я и намерен бросить все после дельца с Золотцем. – Он кинул на меня взгляд, полный надежды. – Так ты возьмешь меня с собой, сынок?

Я покачал головой.

– Нет?

– Мне жаль портить ваш роман, но никак невозможно. Придется вам приискать другой дом, куда вы принесете счастье. К Фордам вход запрещен.

– Эх, до чего ж упрямый! – печально, но без всякой злобы проговорил он. – А я не сумею тебя переубедить?

– Нет.

– Ну ладно. Стало быть, работаем конкурентами. Не союзниками. Но ты, сынок, об этом еще пожалеешь. И очень горько. Вот когда встретишь меня в собственной маши…

– Про машину вы уже говорили.

– И то правда.

Поезд затормозил, как всегда поступают поезда на английских железных дорогах перед въездом на вокзал. Вскоре он снова нерешительно двинулся, будто вопрошая себя: «А меня здесь ждут? Приветливо ли примут меня?» В конце концов после второй остановки поезд медленно заскользил вдоль платформы.

Выпрыгнув, я помчался к стоянке такси. Поезд еще окончательно не остановился, а я уже выезжал с вокзала.

Посматривая в заднее окошко, Сэма я не заметил. Мой хитроумный трюк сбил его с толку. Я все-таки оставил его в дураках!

Езды до моей квартиры было четверть часа, но мне показалось, будто я еду вечность. Провал или успех были так близко. Если Смит последовал моим инструкциям, то направляется со своим спутником к пароходу. Учитывая расстояния, к тому времени, как я приеду, они уже уйдут из дома.

Сэм следил за мной на вокзале Сэнстеда, и я не мог послать телеграмму. Пришлось положиться на удачу. К счастью, мой поезд прибыл каким-то чудом минута в минуту. При таком раскладе я должен бы успеть перехватить Смита за несколько минут до ухода.

Такси затормозило. Взлетев по лестнице, я распахнул дверь своей квартиры.

– Смит! – крикнул я.

Скрипнул отодвигаемый стул, в конце коридора открылась дверь, и появился Смит.

– Слава Богу, вы еще не уехали! Я боялся, что мы разминемся. А где мальчик?

– Мальчик, сэр?

– Про которого я вам писал.

– Он еще не приехал, сэр.

– Как не приехал?

– Так, сэр.

Я тупо уставился на него.

– А вы давно дома?

– Весь день, сэр.

– И никуда не выходили?

– Нет, сэр, с двух часов.

– Ничего не понимаю!

– Возможно, юный джентльмен передумал и не выехал, сэр?

– Но я знаю, что выехал!

Больше никаких предположений у Смита не отыскалось.

– Раз приезд молодого джентльмена откладывается, сэр, значит, я остаюсь в Лондоне?

Позади меня прогремел сочный голос:

– Мальчишка, что же, не приехал?

Обернувшись, я встретился глазами с сияющим и благодушным Фишером.

– Мне пришла в голову мыслишка посмотреть твой адрес в телефонном справочнике, – объяснил он. – Мог бы додуматься и раньше.

– Заходите, – пригласил я, распахивая дверь гостиной. Я не хотел ничего обсуждать с ним в присутствии Смита. Сэм восхищенно оглядел комнату.

– Так вот она, твоя квартира. А что, недурно устроились, молодой человек. Как я понимаю, Золотце затерялся по пути? Поменял по дороге планы?

– Я ничего не могу понять.

– А я – могу. Ты дал ему приличную сумму?

– Ну да. Достаточно, чтобы он доехал… куда едет.

– Тогда спорю, что паршивец нашел для деньжат другое применение. Транжирит их тут, в Лондоне. Прожигает молодую жизнь. Разумеется, – вставил он, – это меняет в корне все наши соглашения, сынок. Теперь ни о каком партнерстве и речи быть не может. Я желаю тебе добра, но теперь ты для меня – ноль. Где-то в этом большом городе прячется Золотце, и я разыщу его. Сам, в одиночку. Тут, мистер Бернс, наши тропки разбегаются. Спокойной вам ночи.

Глава X

Когда Сэм ушел с видом сурового папаши, отрясающего с ног прах греха, я смешал себе коктейль и уселся поразмышлять. Не потребовалось много времени, чтобы понять, что чертов мальчишка обвел меня вокруг пальца искусно и ловко, его хитроумию позавидовал бы и сам Фишер. Прячется где-то здесь в большом городе. Но где? Лондон – адрес неопределенный.

Интересно, какие шаги предпримет Сэм? Может, существует какое-то тайное агентство, куда люди его профессии имеют доступ? Нет, вряд ли. Скорее всего он, как и планировал, прочесывает город наугад в надежде вспугнуть дичь ненароком. Он произвел на меня впечатление человека изобретательного и умного, и меня грызла мысль, что, пожалуй, он опередит меня в нашем туманном предприятии. Мое воображение рисовало, как его волшебным образом осеняет вдохновение. Картинки были так ярки и живы, что я выпрыгнул из кресла, полный решимости немедленно пуститься на поиски. Однако я уже безнадежно упустил время и вряд ли добьюсь успеха.

Так и получилось. Два с половиной часа я топтался по улицам, настроение падало все ниже и из-за неудачи, и из-за того, что сыпал мокрый слякотный снег. Вконец измучившись, я вернулся домой и грустно отправился спать.

Было странно, проснувшись, увидеть, что я в Лондоне. Казалось, уехал я отсюда много лет назад. Время зависит от эмоций, а не от часов и минут, а эмоций в «Сэнстед-Хаусе» у меня было хоть отбавляй. Я лежал в кровати, перебирая дни в школе, пока Смит, весело гремя посудой, готовил мне завтрак.

Лихорадочная энергия прошлого вечера сменилась непонятной летаргией. Невозможно отыскать иголку в этом людском стоге. Перед завтраком трудно сохранять оптимизм, и я смотрел в будущее с тупой покорностью. Вскоре я снова перекинулся мыслями в прошлое. Но прошлое означало Одри, а думать об Одри было больно.

Странно, но за тридцать лет я умудрился найти среди сотен женщин лишь одну, которая смогла пробудить во мне чувства, называемые любовью. И как жестоко, что отвечает она на мои чувства лишь слабой симпатией!

Я попытался проанализировать, стоят ли ее достоинства места, какое она занимает в моем сердце. Я знавал женщин, которые привлекали меня сильнее физически, и женщин, привлекавших меня сильнее духовно. Знавал я женщин и мудрее, и красивее, и приятнее, но ни одна не действовала на меня так, как Одри. Необъяснимо! Теория о том, что между нами – родство душ и мы с ней две половинки, предназначенные друг другу с начала времен, опровергалась тем, что мое влечение к ней было обратно пропорционально ее влечению ко мне. Чуть ли не миллионный раз за эти пять лет я попытался мысленно представить себе того парня, Шеридана, призрачного поклонника, которому она сдалась с такой готовностью. Какими качествами обладал он, которых нет у меня? В чем заключался магнетизм, принесший ему триумф?

Размышления, конечно, бесплодные. Отложив их до следующего раза, когда я вновь почувствую склонность к самобичеванию, я вылез из постели. Ванна и завтрак взбодрили меня, и из дома я вышел в довольно жизнерадостном расположении духа.

Выуживать знакомое лицо среди миллионов чужих – задача не из простых. Я вел поиски, тычась вслепую туда-сюда, все утро и весь день, но следов Огдена или его дружка не обнаружил. Утешался я только тем, что и Ловкач Сэм скорее всего тоже успеха не добился.

К вечеру встал вопрос о возвращении в Сэнстед. Мистер Эбни не поставил условия возвращаться только с беглецами, однако и конкретных временных границ возвращения не определил тоже, и я решил, что, пожалуй, могу подзадержаться в Лондоне хотя бы еще на одну ночь. Я зашел на ближайшую почту отправить мистеру Эбни телеграмму. Пока я писал ее, проблема, ставившая меня в тупик уже двадцать четыре часа, вдруг сама собой разрешилась. То ли с отъезда померкли мои дедуктивные способности, то ли они всегда были ниже всяких стандартов, не знаю. Но факт остается фактом. Я проглядел очевидное. Наверное, я настолько сосредоточился на Золотце, что совершенно упустил из виду Огастеса Бэкфорда. Теперь же меня осенило, что расспросы в его доме будут весьма полезны. Мальчик вроде Огастеса не станет сбегать из школы без причин. Возможно, в его родительском доме намечается сегодня вечеринка, и на ней без него (как он решил, подстрекаемый необузданным Золотцем) никак не обойдутся.

Дом его я знал прекрасно. В те дни, когда мы с лордом Маунтри учились в Оксфорде, я частенько там бывал. После моего приезда из путешествия я мало общался с этой семьей. Теперь настало время возобновить знакомство. Я махнул такси.

Дедуктивные рассуждения не подвели меня. У дома был расстелен красный ковер, из окон доносились звуки музыки.

Леди Роксэм, мать Маунтри и исчезнувшего Огастеса, была одной из тех женщин, которые все принимают как должное. При виде меня она не выказала ни малейшего удивления.

– Как любезно, что вы пришли навестить нас, – приветствовала она меня. – Кто-то говорил, что вы как будто за границей. А Тэд на юге Франции, плавает на яхте. Огастес здесь. Мистер Эбни, его директор, разрешил ему приехать на сутки.

Я понял, что Огастес ведет смелую игру. За этим лихим враньем я разглядел руку Огдена.

– Ну, Сибил вы вряд ли помните. Она была совсем ребенком, когда вы приезжали к нам в последний раз. Сегодня у нее день рождения, и мы устроили прием.

– Мои поздравления!

– Пожалуйста, проходите. Все будут вам рады.

Я сильно в этом сомневался, но вошел. Как раз только что закончился танец. В мою сторону, не торопясь, весело двигался в строгом итонском костюмчике беглый Огастес, а по пятам за ним, с пресыщенным видом юнца, которому любые правила отравляют удовольствия жизни, вышагивал Золотце. Увидели они меня одновременно. Эффект моего появления служил яркой иллюстрацией их характеров. Огастес, покраснев, как свекла, уставился на меня взглядом, полным ужаса. Золотце подмигнул мне. Заколебавшись, Огастес едва передвигал ноги, а Золотце подошел смело и приветствовал меня как старого друга:

– Привет! А как вы сюда попали? Слушайте-ка, я пытался дозвониться до вас и все объяснить. Я так дергался с приезда в Лондон.

– Ты, маленький поганец!

Мой сверкающий взгляд, миновав его, упал на достопочтенного Огастеса Бэкфорда, отчего тот виновато подпрыгнул. Золотце оглянулся через плечо.

– Думаю, Огастес нам ни к чему, нам же нужно обсудить наше дельце. Пойду скажу ему, пусть топает отсюда.

– Ничего подобного! Я не намерен упускать из виду ни одного из вас.

– О, да с ним все в порядке! Вот уж из-за Огастеса переживать нечего. Он завтра так и так вернется в школу. Бэкфорд слинял, только чтоб на вечеринку попасть. Пускай уж повеселится, раз здесь. Я с ним договорюсь, что вы после концерта встретитесь.

Огден подошел к своему дружку, перебросился с ним словом, и Огастес умчался к другим гостям. Вот она, жизнерадостность юности. Уже через минуту он беззаботно отплясывал тустеп. Будущее со всеми его грозами начисто улетучилось у мальчишки из головы.

– Все в ажуре, – сообщил Золотце, возвращаясь. – Поклялся, что не удерет. Найдете его где-нибудь поблизости. Теперь давайте обсудим.

– Не хочется посягать на твое драгоценное время, – съязвил я. Снисходительный тон этого дьяволенка невыносимо раздражал меня. Я для него не больший авторитет, чем пальма в кадке, к которой он привалился.

– Да ладно, все путем. – Для него всегда все нормально. – Мне вечеринки не нравятся. Я и пришел только потому, что Бэк упросил. А вообще танцы меня утомляют, так что пойдем куда-нибудь, посидим, поговорим.

У меня возникло чувство, что детский праздник – самое для меня подходящее место. То Сэм Фишер обходится со мной как с ребенком, а теперь и Золотце. То, что я вполне дееспособный человек, которому идет уже тридцать первый год, что недавно я едва избежал смерти и у меня за плечами безнадежная любовь, не производило никакого впечатления.

Я покорно последовал за своим учеником в укромное местечко. Развалившись в кресле, Огден закинул ногу на ногу.

– Сигаретка найдется?

– У меня нет сигареты, но даже если б и была, я бы тебе не дал.

Он кинул на меня снисходительный взгляд:

– Хандрите, э? Дерганый весь какой-то. В чем проблема? Злитесь, что я не поехал к вам на квартиру? Так я объясню.

– Буду рад послушать.

– А все получилось так. Я вдруг подумал, что плюс-минус денек – без разницы. Раз уж я тут, в Лондоне, могу и повеселиться немножко, а потом уж ехать. Я предложил Бэку смотаться в Лондон, ему идейка пришлась по душе. Выяснилось, что он и на машине-то всего разочек катался. Нет, представляете? А у меня собственная есть, с малолетства. Вот мне и захотелось устроить ему увеселительную прогулку. На это деньжата и ухнули.

– Все?

– Само собой. У меня два доллара осталось. Мы же не только катались, есть тоже надо. Знаете, этот Бэкфорд жрет, как слон, за уши не оттянешь. Все из-за того, что он не курит. Вот у меня совсем не тот аппетит, что раньше. Ладно, все. Выкладывайте денежки, и я завтра же отправлюсь. А уж мама обалдеет, представить жутко.

– Ты к ней не поедешь. Завтра мы возвращаемся в школу.

– Что такое? – Огден недоверчиво посмотрел на меня. – В школу?

– Я переменил планы.

– Не поеду я ни в какую школу! А силой вы не посмеете меня волочь! Что с вами сделают, если я выложу старому пустозвону про нашу сделку? Про то, как вы сунули мне деньги, а?

– Говори что хочешь. Он тебе не поверит.

Огден призадумался, до него дошла истина. Самодовольное выражение слетело у него с лица.

– Вы что, спятили? Сами отсылаете меня в Лондон, а не успел приехать, тянете обратно. Прям утомился от вас!

Конечно, что-то в его доводах было. Крутая перемена моих намерений, разумеется, представлялась ему необъяснимой. И я, чудом отыскав его, был склонен проявить великодушие. Я смягчился.

– Огден, – сердечно начал я, – хватит с нас детской вечеринки. Тебе скучно, а меня, если я еще здесь задержусь на полчаса, попросят развлекать народ комическими куплетами. Мы с тобой люди светские. Забирай-ка свою шляпу и пальто, и я повезу тебя в театр. А дела обсудим позже, за ужином.

Мрачность на лице мальчишки растворилась в радостной улыбке.

– Вот теперь дело говорите!

И мы украдкой проскользнули за шляпами, как лучшие друзья. Записку для Огастеса с просьбой прийти на вокзал Ватерлоо в десять минут первого завтра я оставил дворецкому. Мои методы отличала, конечно, определенная неформальность, такую мистер Эбни вряд ли одобрил бы, но я чувствовал, что могу положиться на Огастеса. Добротой многого можно добиться. К тому времени как занавес после мюзикла упал, между нами царило полное взаимопонимание. Ужин скрепил нашу дружбу, и ко мне мы ехали, наладив самые отличные отношения. Полчаса спустя Огден похрапывал в гостевой комнате, а я умиротворенно курил перед камином.

Не просидел я и пяти минут, как в дверь позвонили. Смит уже лег, так что я подошел к двери сам и обнаружил на коврике у порога мистера Фишера.

Благожелательность ко всем живым созданиям, результат удачи с Золотцем, распространилась и на Сэма. Я пригласил его войти.

– Ну, – поинтересовался я, угостив его сигарой и наполнив бокал, – как делишки, мистер Фишер? Фортуна улыбнулась вам?

– Молодой человек, – укоризненно покачал он головой, – какой же вы хитрец! Да, нужно отдать тебе должное. Я тебя недооценил. Ты очень и очень ловкий.

– Похвала от самого Ловкача Фишера очень ценна. Но с чего вдруг эти щедрые комплименты?

– Обставил ты меня, сынок. Плел мне, будто Золотце пропал, а я и купился. Как младенец!

Он сбил пепел с сигары, явственно страдая.

– Кончай упираться, сынок. Я случайно оказался в трех ярдах от вас, когда ты вместе с ним садился в такси на Шефтсбери-авеню.

– В таком случае, – рассмеялся я, – пусть между нами не остается секретов. Мальчик спит в соседней комнате.

Сэм серьезно наклонился вперед и похлопал меня по колену.

– Молодой человек, момент критический. Именно теперь, если не проявишь осторожности, можешь загубить превосходную работу. Если заважничаешь, загордишься, станешь думать: «Раз я побеждал до сих пор, то и дальше буду править бал». Уж поверь мне, самое трудное впереди. Именно сейчас тебе требуется опытный человек. Включи в игру меня и предоставь вести переговоры со стариком Фордом. Ты только все испортишь. Я уже десятки раз это проделывал и знаю, как действовать. Ты не пожалеешь, что взял меня партнером. Сам ты не потеряешь ни цента. Я сумею выудить у него вдвое больше, а вот ты вообще можешь все испортить. И не обломится тебе ни гроша!

– Очень любезно с вашей стороны, но никаких переговоров с мистером Фордом не будет. Я отвезу мальчика обратно в Сэнстед, как уже говорил вам. – Я поймал его полный муки взгляд. – Вы что, не верите мне?

Не отвечая, Сэм затянулся сигарой.

Есть такая слабость у человека – ему всегда ужасно хочется убедить сомневающихся в его словах, пусть даже мнение их совсем для него не важно. Я вспомнил, что в кармане у меня лежит письмо от Синтии, и, вынув его в качестве вещественного доказательства, прочитал Сэму. Тот очень внимательно слушал.

– Понятно, – обронил он. – А кто писал?

– Не важно. Одна моя приятельница. – Я сунул письмо обратно в карман. – Я намеревался отправить Огдена в Монако, но переменил планы. Вмешались другие соображения.

– Какие же?

– Можно бы сказать – совесть, если вам знакомо это слово.

– Ты что ж, и вправду намереваешься отвезти его обратно в школу?

– Вот именно.

– Что ж, тогда поедем обратно. Хотя я надеялся, что больше никогда не увижу этого места. Английские деревни, летом, может, и хороши, но зимой подавай мне Лондон. Однако, – покорно вздохнув, он поднялся с кресла, – попрощаемся до завтра. Каким поездом едете?

– У вас хватит наглости вернуться в Сэнстед? – опешил я.

– А ты что, тешишься мыслишкой разоблачить меня перед мистером Эбни? И думать забудьте, молодой человек. Оба мы не без греха, так что не будем кидать камень в ближнего. Да к тому же разве он поверит? Какие у тебя есть доказательства?

Довод этот я считал достаточно веским, когда сам приводил его Золотцу. А теперь, когда его использовали против меня, еще больше убедился в его основательности. Руки у меня были связаны.

– Стало быть, до завтра. После маленькой увеселительной прогулки в Лондон мы снова заживем тихой провинциальной жизнью.

Он рассиялся улыбками.

– Что ж, и в тихой провинциальной жизни есть свой интерес. Думаю, скучать нам не придется.

И я ему поверил.

Глава XI

С учетом самых разных помех (простуда, страх за Золотце, благоговение перед аристократией), с ситуацией мистер Эбни справился просто артистично. Ни о каком физическом наказании и речи быть не могло, особенно применительно к Золотцу, который наверняка отомстил бы новым набегом на окна, и мистер Эбни был вынужден положиться лишь на свое ораторское искусство. Воспользовался он им настолько успешно, что по окончании его тирады Огастес рыдал в голос и был так подавлен, что целых три дня не приставал ни к кому с вопросами.

Одним из последствий этого приключения стало то, что кровать Огдена переставили в комнатушку, примыкающую к моей. Это помещение первоначально предназначалось под гардеробную, а при правлении мистера Эбни его стали использовать как склад. Стояли там и мои коробки, и чемодан Глоссопа. Замечательное местечко для мальчика, за которым в любую ночь могут явиться похитители. Окно было совсем маленькое, человеку в него не пролезть, единственный вход – через мою комнату. Ночью, во всяком случае, безопасность Золотцу была гарантирована.

Любопытство мальчишек, к счастью, недолговечно. Их активный ум живет в настоящем. Всего несколько дней, и треволнения, вызванные набегом Бака и исчезновением Золотца, улеглись. Неделя – и оба эпизода перестали служить темой разговоров, жизнь школы вернулась в нормальную колею.

Для меня, однако, наступила пора беспокойств. Моя жизнь последние пять лет протекала ровно и гладко, и теперь, когда меня кидало и бросало на бурных стремнинах, я был вконец сбит с толку. Теперь сложность положения усугубляла та странность, что в моем теперешнем мирке, маленьком мирке Сэнстеда, оказалась всего одна женщина, да к тому же та самая, которой мне как раз следовало всячески избегать.

Мои чувства к Синтии не поддавались никакому анализу. Иногда я цеплялся за воспоминания о ней, и она представлялась мне прочным и безопасным оплотом в мире хаоса. В другие минуты она давила на меня тяжким бременем. Случались дни, когда я готов был бросить борьбу и плыть по течению, и дни, когда я отвоевывал дюйм за дюймом. Но с каждым днем мое положение становилось все безнадежнее.

Порой, лежа ночью без сна, я убеждал себя, что если бы только я мог увидеть Синтию или хотя бы услышать что-то от нее, бороться было бы легче. Именно ее бесследное исчезновение делало все таким трудным. В моей борьбе мне никто не помогал.

И вот однажды утром, словно бы в ответ на мои сетования, от Синтии пришло письмо. Что меня поразило. Точно между нами имелась какая-то телепатическая связь.

Письмецо было коротеньким, почти официальным.

«Мой дорогой Питер,

я хочу задать тебе вопрос. Сформулирую я его совсем коротко. Вот он: остались ли твои чувства прежними? Почему я об этом спрашиваю, объяснять не буду. Просто спрашиваю, и все. Каким бы ни был ответ, он не повлияет на нашу дружбу, так что будь откровенным. Синтия».

Я тотчас сел писать ответ. Письмо, полученное именно в этот момент, да еще такого содержания, глубоко на меня подействовало.

Словно подоспевшее нежданное подкрепление в почти проигранной битве, оно подпитало мою уверенность в себе. Я снова почувствовал себя сильным, способным сражаться и победить, и я излил Синтии душу. Я писал ей, что чувства мои ничуть не изменились, что люблю я только ее. Все это, как я вижу, оглядываясь назад, было порождением расшатанных нервов, но в то время письмо представлялось мне выражением истинных чувств.

То, что битва не закончена – хотя в момент экзальтации я воображал, будто уже победил себя, – стало, к сожалению, вполне очевидно, когда, вернувшись с почты, я встретил Одри. Меня мигом пронзил сладкий трепет. Вид ее напомнил мне, что подкрепление и есть подкрепление, помощь для победы, но совсем не победа.

Впервые во мне вспыхнуло возмущение, хотя причин для него не имелось ни малейших. Оно не выдержало бы и легчайшего анализа, но оказало мне поддержку. Я изо всех сил старался подавить сладкий трепет, пытаясь смотреть на Одри взглядом критическим и враждебным. Кто она такая, почему порабощает мужчину против его воли? Чары существуют только в воображении зачарованного. Если у него найдутся силы отгородиться от этих чар и убедить себя, что их нет, он спасен. Здесь лишь вопрос воли и спокойного рассуждения. Наверняка в Египте находились и стойкие, уравновешенные люди, которые в толк взять не могли, отчего это все так восхищаются Клеопатрой. Что в ней такого особенного?

Уговаривая себя, я приподнял шляпу, пробормотал «Доброе утро» и прошел дальше, само воплощение энергичного делового человека, спешащего по важным делам.

– Питер!

Даже человек энергичный и деловой, спешащий по важным делам, вынужден остановиться, когда его окликают. Иначе он нарушит все правила вежливости. К тому же кому-то, пожалуй, покажется, будто он убегает. На лице у Одри нарисовалось слабое удивление.

– Ты так спешишь?

Ответа у меня не нашлось. Да Одри, видимо, и не ждала никакого.

Мы молча направились к дому. Молчание мучило меня. Очарование ее личности подтачивало мои защитные сооружения, и выдержат ли они напор, я сильно сомневался.

– Питер, тебя что-то тревожит? – наконец спросила она.

– Э… да нет. А что?

– Мне показалось, что ты встревожен.

Я рассердился на себя. Так по-идиотски себя вести! Что за идиотское молчание! Тактика энергичного человека, спешащего по делам, – легкий непринужденный разговор. Неудивительно, что Ловкач Сэм обращался со мной как с ребенком. Я и веду себя как надутый школьник. Молчание стало еще тяжелее.

Мы дошли до дома. В холле мы расстались. Одри поднялась наверх, я – в свой класс. Девушка не смотрела на меня. Лицо у нее было холодное и оскорбленное.

Человек непоследователен до странности. Создав отчуждение между Одри и собой, я, казалось бы, должен был успокоиться. Разум говорил мне: «Так лучше всего». И однако, ни намека на радость в последующие дни я не испытывал. Миновал короткий миг ясной рассудочности, а вместе с ним улетучился и подъем, продиктовавший письмо к Синтии, и негодование, помогавшее рассуждать хладнокровно о женских чарах. Одри снова стала центром моего мира. Но наша дружба, иллюзорная материя, умудрявшаяся существовать рядом с моей любовью, исчезла. День ото дня трещина между нами все расползалась. Вскоре мы уже едва разговаривали. Короче, ничего лучшего и пожелать было бы нельзя, и то, что я сожалел об этом, свидетельствует об изначальной слабости моего характера.

Глава XII

1

В эти пасмурные дни лишь одна мысль приносила некоторое утешение: такая ситуация не продлится вечно. Школьный семестр катился к концу. Скоро я освобожусь от соседства, парализовавшего все мои усилия. Я твердо решил, что последний день семестра будет означать конец моей связи с «Сэнстед-Хаусом» и всем, что в нем находится. Миссис Форд найдет себе другого приспешника. Если ее счастье зависит от возвращения Золотца, то пусть научится обходиться без счастья, как остальные обитатели нашего несовершенного мира.

Между тем я по-прежнему выполнял свои обязанности. В результате какого-то мучительного, витиеватого мыслительного процесса я пришел к заключению, что я по-прежнему отвечаю перед Одри за безопасность Золотца и никакая перемена отношений не поколеблет эту позицию.

Возможно, сюда примешивалось и менее альтруистическое желание – обыграть Ловкача. Его присутствие в школе – вызов мне. Разгадать его поведение я не мог. Не знаю, чего в точности я ожидал от него, но определенно не надеялся, что он останется в бездействии. Однако один день сменялся другим, а Сэм по-прежнему ничего не предпринимал. Образцовый дворецкий. Наше общение в Лондоне заставляло быть настороже, его пассивностью я не обманывался.

Рано или поздно, не сомневался я, он перейдет к стремительным и неожиданным действиям, отточив план до мельчайших деталей. Но когда он ринулся в атаку, меня ввела в заблуждение крайняя простота его метода, и поражение он потерпел по чистой случайности.

Как я уже упоминал, учителя «Сэнстед-Хауса» – то есть все взрослые мужчины, за исключением самого Фишера, – после обеда собирались в кабинете мистера Эбни выпить кофе. Это был ритуал, и в заведении вроде школы, где все катится по расписанию, вариантов нет. Иногда мистер Эбни уходил сразу после кофе, но посиделок не пропускал никогда.

В этот вечер, в первый раз с начала семестра, у меня не было никакой охоты пить кофе. Уже несколько ночей я плохо спал и решил, что воздержание от него – хорошее лекарство от бессонницы.

Подождав для проформы, пока Глоссоп и мистер Эбни наполнят свои чашки, я тут же отправился к себе в комнату, где, бросившись на кровать, лежал в темноте, борясь с приступом депрессии, более глубокой, чем обычно. Одиночество и темнота вполне соответствовали моему настроению.

Ловкач Сэм в эту минуту моих мыслей никак не занимал. Ему в них места не было. И когда моя чуть приотворенная дверь начала медленно открываться, я насторожился не сразу. Но то ли едва слышный звук заставил меня очнуться от ступора, погнав кровь быстрее, то ли встрепенулся я оттого, что открывалась дверь очень странно – честный, обычный сквозняк не открывает двери украдкой, толчками.

Я, напрягшись, бесшумно приподнялся. И тут кто-то тихо, почти неслышно, вошел в комнату.

Красться так мог только один человек в Сэнстеде. Меня это позабавило. Наглость Фишера щекотала мне нервы. Поступок, столь чуждый его обычным, осторожным методам. Этакое бесцеремонное вторжение, прямо похищение de luxe. Будь сейчас глубокая ночь, я бы еще мог понять такие действия, но в девять вечера, когда ни Глоссоп, ни мистер Эбни, ни я не спим и он может наткнуться на любого из нас на лестнице, это полнейшая нелепость. Я тихо дивился нахальству Ловкача.

Я затаился, представляя, что будет, когда он включит свет. Он включил. И я любезно приветствовал его:

– Мистер Фишер! Чем могу служить?

Для мошенника, который умеет контролировать себя в сложнейших ситуациях, Уайт принял удар неважно. Изумленно охнув, он круто обернулся.

Правда, опомнился он моментально. Я невольно восхитился. Почти немедля он стал тем вкрадчивым, словоохотливым Сэмом, который изливался передо мной в лондонском поезде, делясь мечтами и планами.

– Сдаюсь, – дружелюбно проговорил он, – эпизод закрыт. Я – человек мирный, а ты, как понимаю, не станешь спокойненько полеживать в постели, если я пройду в соседнюю комнату и похищу нашего юного друга. Разве что ты опять переменил решение. Тогда, может, пятьдесят на пятьдесят? Не соблазнит?

– Ничуточки.

– Ладно, просто так спросил. На всякий случай.

– А как же с мистером Эбни? Что, если мы столкнемся с ним на лестнице?

– Это нет. Ты, как я понял, кофе сегодня не пил.

– Не пил. А что?

Он покачал головой:

– Кто бы мог подумать! Молодой человек, как же я мог предугадать, что именно сегодня ты вдруг пропустишь его? Ты же пил кофе каждый вечер! Нет, ты сущее наказание на мою голову, сынок! Прям вышел на тропу войны.

Так вот оно, объяснение.

– Вы подсыпали что-то в кофе?

– А то! Столько подсыпал, что один глоток избавил бы от бессонницы любого страдальца, не успел бы он и «Доброй ночи» сказать. Пойло, какое хлебнул Рип ван Винкль, и в сравнение не идет. И надо же, все понапрасну! Н-да…

Он направился к дверям.

– Свет оставить, или тебе лучше в темноте?

– Уж, пожалуйста, оставьте! А то в потемках я, пожалуй что, засну.

– Только не ты! А если и заснешь, тебе приснится, что я тут, и ты мигом очухаешься. Из-за тебя, сынок, выпадают моменты, когда меня так и подмывает бросить все к черту да приняться за честный труд.

Он примолк.

– Но пока погожу. Нет, – оживился он, – есть у меня еще пара снарядов в запаснике. Поглядим еще!

– Ладно. А в один прекрасный день, когда я буду прогуливаться по Пиккадилли, проезжающий автомобиль забрызгает меня грязью. Из окна машины на меня кинет чванливый взгляд богач, и я, вздрогнув от удивления, узнаю…

– И почуднее вещи случаются. Куражься, сынок, пока побеждаешь. Мои неудачи не продлятся вечно.

С печальным достоинством Сэм вышел из комнаты, но через минуту возник в дверях снова.

– А я тут вдруг подумал: пятьдесят на пятьдесят тебя не впечатляет. А может, дело сдвинется, если я предложу двадцать пять и семьдесят пять?

– Ни в коей мере.

– Хм… А предложение-то роскошное.

– Изумительно просто. Но, боюсь, я не вступлю в сделку ни на каких условиях.

Сэм исчез, но тут же появился опять. Из-за двери высунулась только голова, будто улыбка Чеширского кота, висящая в пустоте.

– А не станешь потом пенять, что я не дал тебе шанса? – тревожно осведомился он.

И снова исчез, на этот раз окончательно. Я услышал, как он протопал по лестнице вниз.

2

Итак, мы дожили до последней недели семестра, последних дней последней недели. В школе царило каникулярное настроение. У мальчиков оно приняло форму бедлама. Если Глоссоп на озорников до сих пор только рявкал, то теперь они заставляли его рвать на себе волосы. Мальчишки, которые раньше всего лишь плескались чернилами, теперь колотили окна. Золотце бросил сигареты и перешел на старую глиняную трубку, которую отыскал в конюшне.

Что до меня, я чувствовал себя, как измученный пловец, берег от которого совсем близко. Одри всячески избегала меня, а когда мы случайно все-таки сталкивались, держалась вежливо отстраненно. Но теперь я страдал меньше. Еще несколько дней, и я покончу с этой фазой моей жизни, а Одри снова станет для меня лишь воспоминанием.

Фишера в эти дни отличало полнейшее бездействие. Он больше не пытался повторять своих попыток. Кофе не содержало чужеродных примесей. Сэм, подобно молнии, дважды в одно и то же место не ударял. Душа у него была артистическая, и латать испорченную работу было не для него. Если он предпримет новый ход, то он будет, не сомневался я, новый и оригинальный.

Забывая о том, что я всем обязан только удаче, я при мысли о Сэме раздувался от самодовольства. Я потягался с ним умом и выиграл. Достойно всяческой похвалы для человека, ничего особенного до сих пор не совершавшего.

Если не хватало прописных истин, вбитых в меня в детстве, и моей катастрофы с Одри, меня мог бы остеречь хотя бы совет Сэма – не празднуй победу, пока не окончена битва.

Однако, признавая истины в теории, люди всегда крайне изумляются, когда они сбываются на практике. Мне пришлось удивиться в предпоследнее утро семестра.

Вскоре после завтрака мне сообщили, что мистер Эбни хочет видеть меня у себя в кабинете. Не чуя беды, я отправился к нему. Обычно в кабинете обсуждались после завтрака школьные проблемы, и я подумал, что мы будем обговаривать какие-то детали завтрашнего отъезда.

Мистер Эбни мерил шагами пол с выражением крайней досады. За столом спиной ко мне писала Одри. В ее обязанности входила деловая корреспонденция школы. Она не оглянулась, когда я вошел, продолжая писать, будто меня и на свете не существует.

Вид у мистера Эбни был слегка смущенный, и вначале объяснить это я не мог. Держался он величественно, но как бы и оборонительно, а это всегда означало одно – сейчас он объявит, что укатит в Лондон, оставив меня выполнять его работу. Прежде чем начать разговор, он покашлял.

– Э… мистер Бернс, – наконец приступил он, – могу ли я спросить: вы уже составили планы на каникулы?.. Э… на самое начало? Нет еще? – И выудил письмо из кипы бумаг на столе. – Э… превосходно. Это значительно упрощает дело. Я не имею права просить об этом… Я, конечно, не могу посягать на ваше свободное время. Но при сложившихся обстоятельствах вы могли бы оказать мне важную услугу. Я получил письмо от мистера Форда, и оно ставит меня в несколько затруднительное положение. Я не хотел бы отказывать в любезности родителям мальчиков, которых доверили… э… доверили моим заботам, – в общем, мне бы хотелось удовлетворить просьбу мистера Форда. Сложилось так, что дела призывают его на север Англии, а потому завтра он никак не сумеет приехать за маленьким Огденом. Не в моих привычках критиковать родителей, которые оказали мне честь, поместив в мою школу сыновей, но все-таки замечу, что просьба, изложенная заранее, более удобна. Однако мистера Форда, как и многих его соотечественников, отличает некоторая… э… бесцеремонность. Он делает все, как говорится, с лету. В общем, он пожелал чтобы маленький Огден остался в школе на первые дни каникул. Буду вам крайне обязан, мистер Бернс, если у вас найдется возможность задержаться в школе и… э… присмотреть за мальчиком.

Прекратив писать, Одри повернулась на стуле, впервые показывая, что слышит речи мистера Эбни.

– Зачем причинять мистеру Бернсу неудобства? – не глядя на меня, вмешалась она. – Я и одна могу позаботиться об Огдене.

– Будь это… э… обыкновенный мальчик, миссис Шеридан, я бы, не колеблясь ни минуты, оставил ученика на ваше попечение. Но мы должны помнить не только… говорю откровенно… э… не только все особенности именно этого мальчика, но также и то, что бандиты, которые вломились в дом в ту ночь, могут воспользоваться случаем и предпринять новую атаку. Я не могу… э… возлагать на вас столь тяжкую ответственность.

В том, что говорил Эбни, был свой резон. Одри ничего не ответила. Я услышал, как она постукивает ручкой по столу, и догадался о ее чувствах. Я и сам чувствовал себя как пленник, который подпилил прутья решетки, а его взяли и перевели в другую камеру. Мне приходилось крепиться изо всех сил, только бы дотерпеть до конца семестра, и теперь отсрочка освобождения нанесла мне сокрушительный удар.

Мистер Эбни покашлял и конфиденциально понизил голос:

– Я бы и сам остался, но меня вызывают в Лондон по безотлагательному делу, я задержусь там на день-другой. У моего последнего… э… графа Бакстона – я могу полагаться на вашу скромность, мистер Бернс?.. – неприятности с администрацией в Итоне, и его опекун, мой друг по колледжу… э… герцог Бэсборо, справедливо или нет, уж не знаю, всецело… э… полагается на мои советы и желает со мной проконсультироваться. Я вернусь по возможности скорее, но вы, разумеется, понимаете, что при данных обстоятельствах сроки зависят не только от меня. Я должен полностью предоставить себя в… э… распоряжение герцога.

Он нажал звонок.

– Если заметите каких-нибудь подозрительных личностей, у вас есть телефон. Незамедлительно свяжитесь с полицией. У вас также будет помощь…

Дверь открылась, и вошел Ловкач Фишер.

– Вы звонили, сэр?

– А-а. Входите, Уайт, закройте дверь. Мне нужно вам кое-что сказать. Я только что проинформировал мистера Бернса, что мистер Форд просит разрешения оставить сына в школе на первые дни каникул. Несомненно, миссис Шеридан, – повернулся он к Одри, – вы будете удивлены и, возможно… э… несколько напуганы, когда узнаете о необычном положении Уайта в «Сэнстед-Хаусе». Вы не возражаете, Уайт, если я проинформирую миссис Шеридан, учитывая, что вам придется работать вместе? Так вот. Уайт – сыщик и служит в агентстве Пинкертона. Мистер Форд, – легкая нахмуренность обозначилась на его высоком лбу, – мистер Форд добился для него должности дворецкого, чтобы он защищал его сына в случае… э… в общем, от попыток его похитить.

Я видел, как Одри вздрогнула и румянец мигом залил ей лицо. Она удивленно вскрикнула.

– Естественно, – заметил мистер Эбни, – вы удивлены. Вся ситуация крайне необычна… и могу добавить… э… тревожна. Однако, Уайт, у вас свой долг перед нанимателем, и вы, конечно, останетесь с мальчиком.

– Конечно, сэр.

Я поймал себя на том, что смотрю в блестящий карий глаз, светившийся откровенным триумфом. Второй глаз был прикрыт. От избытка чувств у Ловкача Сэма хватило нахальства подмигивать мне.

– Вам, Уайт, будет помогать мистер Бернс. Он любезно согласился отложить свой отъезд на тот короткий период, когда мне придется уехать.

Что-то я не припоминаю, чтобы давал любезное согласие, но действительно согласился и с удовлетворением увидел, что мистер Фишер, хотя мистер Эбни ничего и не заметил, явно огорчился. Но, как обычно, оправился Сэм в минуту.

– Очень любезно со стороны мистера Бернса, – сладчайшим голосом пропел он, – но вряд ли есть необходимость причинять ему неудобства. Уверен, мистер Форд предпочел бы, чтобы вся ответственность сосредоточилась в моих руках.

Для упоминания имени Форда момент он выбрал не самый удачный. Мистер Эбни был человеком порядка и терпеть не мог отхода от устоявшегося течения жизни, а письмо мистера Форда выбило его из колеи. Семью Фордов, и отца и сына, он, само собой, не очень-то обожал.

– Что предпочел бы мистер Форд, не имеет ровно никакого значения. Ответственность за мальчика, пока он остается в школе… э… целиком моя, и я приму те меры предосторожности, какие мне представляются необходимыми… э… независимо от того, что, по вашему мнению, предпочел бы мистер Форд. Так как я не могу находиться в школе сам, в силу… э… неотложных дел, то, безусловно, воспользуюсь любезным предложением мистера Бернса остаться моим заместителем.

Он сделал паузу, чтобы высморкаться, что случалось всегда после его редких взрывов. Сэм под ударами шторма не дрогнул. Он хладнокровно переждал бурю.

– Тогда, боюсь, мне придется быть с вами откровеннее, – сказал он. – Я надеялся избежать скандала, но, вижу, иного выхода нет.

Из-за платка медленно показалось изумленное лицо мистера Эбни.

– Я совершенно с вами согласен, сэр, что кто-то должен находиться тут и помогать мне присматривать за мальчиком, но только не мистер Бернс. Грустно говорить, но мистеру Бернсу я не доверяю.

Изумление мистера Эбни возросло. Я тоже удивился. Не похоже было на Сэма швырять свои козыри вот так открыто.

– О чем это вы? – спросил мистер Эбни.

– Мистер Бернс сам охотится за мальчиком. Он приехал, чтобы похитить его.

Вполне понятно, мистер Эбни ахнул от изумления. Я умудрился насмешливо и невинно расхохотаться. Проникнуть в замыслы Сэма я не мог. Не надеется же он, что его диким заявлениям хоть на минуту поверят. Мне показалось, что от постигшего его разочарования ему отшибло мозги.

– Вы что, Уайт, с ума сошли?

– Нет, сэр. Я берусь доказать свои слова. Если бы в тот раз я не поехал с мистером Бернсом в Лондон, он наверняка бы увез с собой мальчика.

На минутку у меня зашевелилась тревожная мыслишка – уж не припасено ли у него в резерве что-то неведомое мне?

Но я тут же отбросил свои тревоги. Ничего у него не может быть!

В полном замешательстве мистер Эбни повернулся ко мне. Я вздернул брови.

– Смешно и нелепо!

Видимо, эта фразочка полностью совпадала с мнением мистера Эбни. Он накинулся на Сэма с обидчивым гневом мягкотелого человека:

– С чего вдруг, Уайт, вы являетесь ко мне с вашими абсурдными россказнями?

– Я не хочу сказать, что мистер Бернс хотел похитить мальчика, – гнул свое Сэм, – как те субъекты, которые вломились в дом. У него причина особая. Мистер и миссис Форд, как вы, конечно, знаете, разведены. Мистер Бернс пытался увезти мальчика, чтобы вернуть его матери.

Я услышал, как тихонько охнула Одри. Гнев мистера Эбни чуть подтаял, тронутый сомнениями. Такие слова, сняв с обвинения полнейшую абсурдность, придавали ему правдоподобие. На меня снова нахлынула тревога, что у Сэма припрятан неведомый мне козырь. Может, это все и блеф, но что-то в его обвинениях есть зловещее.

– Вы можете сказать, – продолжал Сэм, – что это делает честь сердцу мистера Бернса. Но, с точки зрения моего нанимателя, да и вашего тоже, рыцарственность порыва еще следует проверить. Пожалуйста, сэр, прочитайте.

И он протянул мистеру Эбни письмо. Тот, поправив очки, начал читать – сначала бесстрастно, скептически, потом жадно и ошеломленно.

– Я счел необходимым, сэр, порыться в бумагах мистера Бернса в надежде найти…

И тут я понял, что за письмо он стащил у меня. Голубовато-серая почтовая бумага сразу показалась мне знакомой. Теперь я узнал ее точно. Это было письмо Синтии, изобличающий документ. У меня хватило безумия прочитать его Сэму в Лондоне. Предсказание Сэма, что удача может в любой момент переметнуться к другому, обернулось правдой.

Я поймал его взгляд, и во второй раз у него достало наглости подмигнуть мне многозначительно и полновесно. По выразительности подмигивание было равнозначно триумфальному кличу студентов на матче.

Мистер Эбни, залпом прочитав письмо, силился обрести дар речи. Я легко истолковал его эмоции. Он, считай, пригрел гадюку на своей груди. Директора школ терпеть не могут потенциальных похитителей.

Ну а у меня самого был полный разброд мыслей. Не было даже элементарного плана, как справиться с жуткой ситуацией. Я был раздавлен отчаянной беспомощностью своего положения. Разоблачить Сэма невозможно, объяснить свою относительную невиновность тоже. Внезапность атаки лишила меня всякой способности мыслить связно. Я был разбит наголову.

– Ваше имя Питер, мистер Бернс? – спросил мистер Эбни.

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова.

– Письмо это написано… э… леди. В нем вас недвусмысленно просят… э… поспешить с похищением Огдена Форда. Желаете, чтобы я прочитал его? Или сознаетесь, что вам известно его содержание?

Он ждал ответа. У меня его не находилось.

– Вы не отрицаете, что приехали в «Сэнстед-Хаус» со специальной целью похитить Огдена Форда?

Сказать мне было нечего. Я мельком увидел лицо Одри, холодное и жесткое, и быстро отвел глаза. Мистер Эбни сглотнул. На лице у него появилось укоризненное выражение свежепойманной трески. Он смотрел на меня с болезненной гадливостью. И этот старый мерзавец Сэм смотрел так же, ну тебе почтенный епископ, шокированный до глубины души!

– А я-то… э… безоговорочно доверял вам, – промямлил мистер Эбни.

Сэм укоризненно покачал головой. С проблеском боевого задора я пронзил его взглядом, но он только снова покачал головой.

Думаю, это был самый черный момент моей жизни. На меня нахлынуло безумное желание сбежать без оглядки и поскорее. То, как повела себя Одри, словно кислотой разъедало мой мозг.

– Пойду упакую чемодан, – буркнул я, прибавив про себя: «Вот и конец».

Бросив упаковываться, я сел на кровать поразмышлять. Настроение у меня было кислое, дальше некуда. Случаются кризисы в жизни, когда никакие доводы не приносят утешения. Тщетно я старался уговорить себя, что именно этого я, в сущности, и желал: Одри наконец-то уйдет из моей жизни.

Разве не к этому я стремился всего двадцать четыре часа назад? Разве не твердил себе, что уеду и мне больше не придется видеться с ней? Безусловно…

Итак, конец.

– Чем могу помочь? – перебил мои размышления ласковый голос.

В дверях стоял Сэм, лучась своей неизменной добродушнейшей улыбкой.

– Нет, ты неправильно с ними обращаешься. Позволь-ка! Еще минута, и ты сгубил бы складку.

Я увидел у себя в руках жалко повисшие брюки. Сэм забрал их и, бережно сложив, уместил в чемодан.

– Не расстраивайся ты так, сынок. Таковы уж превратности войны. И какое это имеет значение? Судя по роскошной квартирке в Лондоне, денег у тебя хватает. Потеря работы тебя не разорит. А если ты беспокоишься насчет миссис Форд, не стоит! Наверное, она про свое Золотце и думать забыла. Так что выше нос. С тобой полный порядок!

Он протянул было руку, чтобы похлопать меня по плечу, но все-таки удержался.

– Подумай о моем счастье, если хочешь утешиться. Поверь, сынок, я петь готов. Никаких забот и хлопот. Ух, как вспомню, что теперь все покатится без сучка и задоринки, в пляс готов пуститься! Ты себе не представляешь, до чего ж мне важно провернуть это дельце. Знал бы ты Мэри! Так ее зовут. Непременно приезжай к нам в гости, сынок, когда мы устроимся своим домом. Для тебя всегда найдутся нож и вилка, как для родного. Господи! Так и вижу домик, вот как тебя. Симпатичный такой, с красивой верандой… Я сижу в качалке, курю сигару, читаю бейсбольные новости. А Мэри тоже в качалке, напротив, штопает мне носки и поглаживает кота. У нас обязательно будет кот. Даже два. Обожаю кошек. А в саду – коза. Слушай, да как же все будет здорово!

Тут эмоции все-таки возобладали над осторожностью и он смачно шлепнул толстой рукой по моим сгорбленным плечам.

Есть предел всему. Я вскочил на ноги.

– Убирайтесь! – завопил я. – Вон отсюда!

– Ну и ладно, – покладисто согласился он и, неспешно поднявшись, сочувственно оглядел меня. – Выше нос, сынок! Будь мужчиной!

Случаются минуты, когда даже лучшие из людей впадают в мелодраму. Стиснув кулаки и сверля его взглядом, я закричал:

– Все равно победа будет за мной, мерзавец!

Но воспринимать жанр мелодрамы не всем доступно. Сэм терпимо улыбнулся:

– Ну-ну-ну! Как желаешь, отчаянный ты парняга! Чем бы дитя ни тешилось…

И он ушел.

Глава XIII

Из «Сэнстед-Хауса» я исчез незаметно, без всякого шума, и отправился пешком по длинной дороге. Мой багаж должны были привезти на вокзал. Я был благодарен провидению за милость – мальчики были в классах и не приставали ко мне с расспросами. Один Огастес Бэкфорд довел бы меня до поседения.

Утро стояло чудесное. На синем небе ни облачка, с моря дул свежий ветерок. Наверное, на меня подействовало ликование приближающейся весны, потому что тупая депрессия вдруг слетела с меня, вернулась живость и зароились планы. С какой это стати я уползаю с поля битвы? Чего вдруг я так смиренно уступаю Ловкачу Сэму? Воспоминание о его подмигиваниях подхлестнуло меня, как тоник. Я покажу ему, что я еще фигура в игре! Пусть для меня закрыт дом, но ведь есть еще «Перья». Можно затаиться там и наблюдать за его ходами.

Дойдя до гостиницы, я остановился и уже готов был войти и занять боевой пост, когда мне пришло в голову, что шаг это ложный. Сэм может и не поверить в мой отъезд. Ему свойственна скрупулезность в деталях, и если даже он не явится провожать меня, то уж расспрашивать на вокзале, действительно ли я уехал, станет всенепременно. И я прошел мимо.

На вокзале его вроде не было. Не приехал он и на тележке с вещами. Но я решил не рисковать. Купив билет до Лондона, я сел в поезд с намерением сойти в Гилфорде и вернуться дневным поездом обратно в Сэнстед. Но по размышлении мне это показалось излишним. Вряд ли Сэм похитит Золотце до завтра. С возвращением можно не торопиться.

Ночь я провел в Лондоне и в Сэнстед вернулся ранним утренним поездом. В чемодане, среди прочего, лежал «браунинг». Покупки этой я немножко стеснялся. Для людей типа Макгинниса пистолет – такая же обыденность, как пара башмаков, но я покраснел, входя в оружейный магазин. Если бы мне предстояло сражаться с Баком, я бы меньше смущался. Но в Сэме было что-то, отчего пистолеты казались нелепостью.

Сняв комнату в гостинице и оставив там вещи, я отправился к школе. Прежде чем действовать дальше, следует повидать Одри и открыть ей правду про Ловкача Сэма. Если она будет настороже, моя помощь не понадобится. Ее доверие к нему может оказаться роковым.

Когда в школе нет мальчиков, тут очень одиноко. На территории было пустынно, когда я осторожно лавировал между деревьями, и атмосфера казалась чуть ли не жуткой. Все застыло в неподвижности, словно бы место заколдовали. Никогда прежде я не чувствовал с такой остротой, насколько изолирован «Сэнстед-Хаус». В таком одиноком местечке может приключиться все что угодно, а мир, ничего о том не ведая, будет жить по-прежнему. Подойдя ближе к дому, я с явным облегчением увидел над головой телефонные провода. У них был такой прозаический, такой успокаивающий вид.

Прогрохотала по дороге тележка торговца и исчезла за поворотом. Еще одно приятное напоминание о внешнем мире, но я не мог избавиться от ощущения, что атмосфера все-таки зловещая. Приписал я свои чувства тому, что я – как шпион во вражеской армии. Мне нужно видеть, оставаясь невидимым. Вряд ли бакалейщику, проехавшему на своей тележке, мнилось что-то нехорошее в здешней атмосфере. Ни Одри, ни Огдена не было видно, но я не сомневался, что они в саду. Однако расширять зону поиска не рискнул. Я и так подошел к дому ближе, чем дозволяло благоразумие.

Глаза опять наткнулись на провода, и мне пришла идея: надо позвонить Одри из гостиницы и попросить о встрече. Был риск, что трубку возьмет Ловкач, но не такой уж он великий умник. Если только он не отказался от роли дворецкого, что не в его характере, то сейчас он в комнате домоправительницы, а звонки телефона, который стоит в кабинете, туда не доносятся.

Я выбрал момент, когда обед закончился и Одри скорее всего в гостиной. И угадал правильно. Ответил ее голос.

– Это Питер Бернс.

Повисла ощутимая пауза.

– Да? – холодно проговорила она.

– Мне необходимо с тобой поговорить.

– Да-а?

– По телефону не могу. Пожалуйста, давай встретимся через полчаса у ворот.

– Откуда ты звонишь?

– Из «Перьев». Я тут живу.

– Я думала, ты в Лондоне.

– Я вернулся. Так мы встретимся?

Она заколебалась.

– Зачем?

– Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Для тебя.

И мы снова помолчали.

– Хорошо.

– Значит, через полчаса. Огден в постели?

– Да.

– Его дверь заперта?

– Нет.

– Тогда запри ее. А ключ возьми с собой.

– Почему?

– Объясню при встрече.

– Хорошо.

– Спасибо. До встречи.

Положив трубку, я тут же отправился к школе. Одри ждала на дороге, невысокая, смутно различимая в сумерках фигурка.

– Это ты… Питер?

Она чуть запнулась перед именем, будто перед препятствием. Мелочь, но в нынешнем моем настроении меня это ужалило.

– Прости, что опоздал. Я не задержу тебя надолго. Давай пройдемся по дороге? Может, за тобой и не следили, но так безопаснее.

– Следили? Кто? Ничего не понимаю.

Пройдя несколько шагов, мы остановились.

– Кто за мной вдруг станет следить?

– Один замечательный субъект по имени Сэм Фишер.

– Сэм Фишер?

– Известный тебе как Уайт.

– Опять не понимаю.

– Я бы удивился, если б ты поняла. Я и попросил тебя о встрече, чтобы все объяснить. Человек, который выдает себя за сыщика от Пинкертона и помогает тебе присматривать за Огденом, – это Ловкач Фишер, профессиональный похититель.

– Но… но…

– Какие у меня доказательства? Никаких. Но сведения от него самого. Он рассказал мне все в поезде, в тот вечер, когда мы ехали в Лондон.

Одри быстро заговорила. По ее тону я понял, что она обнаружила изъян в моем сообщении.

– Зачем же ему было рассказывать?

– Я был ему нужен как сообщник. В тот день я отослал Огдена в Лондон. Сэм подслушал, как я давал мальчишке деньги и инструкции. Наставлял, как улизнуть из школы и куда ехать. И Сэм смекнул, вполне правильно, что цель у меня та же, что и у него. И предложил мне партнерство, а я отказался.

– Отчего же?

– Мотивы у нас разные. Я хотел похитить Огдена не для того, чтобы выманить выкуп.

Вдруг, совершенно неожиданно, Одри взорвалась. До сих пор девушка слушала спокойно, и ее вспышка ошеломила меня.

– О, твой мотив я знаю! Не к чему и объяснять. Разве есть пропасть, перед которой остановится влюбленный? Наверное, ты твердил себе, что совершаешь рыцарский подвиг? Женщина ее типа может подбить мужчину на любую низость. Выполняя ее просьбу, он мнит себя рыцарем. Наверное, наговорила тебе, что муж плохо обращался с ней, не ценил ее высоких качеств? Повела на тебя своими карими глазами – прямо так и вижу, а потом потупила взор и уронила пару слезинок. Ты и согласился выполнить все, что ей угодно.

– Кого это ты так расписываешь?

– Миссис Форд, разумеется. Женщину, которая поручила тебе украсть Огдена и написала тебе письмо.

– Да это вовсе не миссис Форд. Впрочем, не важно. Прийти тебя я попросил, потому что хотел предостеречь насчет Фишера. И все. Если чем еще смогу тебе помочь, пришли за мной. Если желаешь, я перееду в школу, пока не вернется мистер Эбни.

Уже во время своей речи я увидел, что совершаю ошибку. Ум ее колебался между подозрением и верой, и теперь стрелка резко качнулась.

– Нет, спасибо.

– Ты мне не доверяешь?

– Может быть, Уайт и Ловкач Сэм, а может, и нет. Я буду настороже. Спасибо, что предупредил. Но доверять тебе? С какой стати? Ведь все сходится. Ты сам сказал мне, что помолвлен. Ты приезжаешь сюда с поручением, исполнить какое мужчина возьмется только ради женщины, которую очень любит. Есть письмо, где тебя умоляют поскорее украсть мальчика. Я знаю, на что способен мужчина ради той, в кого влюблен. Так с какой же стати доверять тебе?

– А ты подумай. Не забудь, что у меня была возможность украсть Огдена. Он уже был в Лондоне, но я привез его обратно, потому что ты объяснила мне, насколько это для тебя важно.

Одри заколебалась, но лишь на минутку. Слишком глубоко сидело в ней подозрение.

– Не верю я тебе. Ты его привез обратно, потому что дворецкий, которого ты называешь Сэмом, случайно прознал про твои планы. Зачем бы тебе идти на такое ради меня? С какой стати ставить мои интересы выше интересов миссис Форд? Я для тебя – никто.

На меня налетел сумасшедший порыв – отбросить всякую сдержанность, выплеснуть невысказанные слова, заполнявшие мне душу. Любой ценой заставить Одри понять мои чувства к ней. Но меня сдержала мысль о письме Синтии. Если я хочу сохранить хоть каплю самоуважения, я должен молчать.

– Ладно. Доброй ночи, – попрощался я, собираясь уйти.

– Питер!

В ее голосе прозвучала нотка, заставившая меня обернуться в сладком трепете.

– Ты уже уходишь?

Поддаться слабости означало бы гибель. Скрепившись, я отрывисто бросил:

– Я сказал все, что хотел. Доброй ночи.

И, снова отвернувшись, быстро зашагал к деревне. Я чуть ли не бежал. В таком моем состоянии спасти мужчину может только бегство. Одри больше ничего не сказала, и вскоре я оказался вне опасности в дружественной темноте, за пределами ее голоса.

Черноту Маркет-сквер рассеивал лишь свет из «Перьев». Когда я приближался, из паба вышел какой-то человек и остановился у входа закурить сигару. Повернувшись ко мне спиной, он нагнулся, прикрывая спичку от ветра, и что-то в его внешности показалось мне знакомым.

Увидел я его, когда он, выпрямившись, исчез из светлого круга, лишь мельком. Но и этого оказалось достаточно. То был мой старый приятель, живучий Бак Макгиннис.

Глава XIV

За стойкой восседала мисс Бенджэфилд, величественная, как обычно, услаждавшая свой могучий ум грошовым романчиком.

– Кто этот человек, мисс Бенджэфилд? – поинтересовался я. – Тот, который только что вышел?

– Ах этот… Он… Да ведь вы, мистер Бернс, были тут в тот январский вечер, когда…

– Это тот самый американец?

– Ну да. Что ему тут опять понадобилось, ума не приложу. Он давным-давно исчез. Я с того вечера его не видела, да и видеть не желала. А сегодня, нате вам, вдруг вывернулся снова. Ниоткуда. Как фальшивый грош. Интересно, что у него на уме? Ничего, по-моему, хорошего.

Рассеять предубеждения мисс Бенджэфилд было нелегко. Она гордилась тем, как частенько сама хвастала, что у нее обо всем свое твердое мнение.

– Он тут остановился?

– Только не в «Перьях». Мы в жильцах разборчивы.

Я поблагодарил ее за скрытый комплимент и заказал пиво, принося прибыль пабу. А потом, закурив трубку, уселся поразмышлять над новым поворотом событий.

Стервятники слетались, чтобы отомстить. Сэм в доме, Бак – под его стенами. Очень напоминает прежний расклад, с той лишь разницей, что и я теперь по другую сторону школьной двери.

Причину появления Бака разгадать нетрудно. Он, разумеется, в курсе передвижений мистера Форда и легко прознал, что миллионера отозвали по делам на север, а Золотце все еще в «Сэнстед-Хаусе». И вот он тут как тут, готовится к атаке.

Да, поторопился я вычеркнуть имя Бака из списка действующих лиц. Сломанные ноги срастаются. Мне следовало бы об этом помнить.

Его появление, соображал я, круто меняет план кампании. Теперь покупка «браунинга» теряет свою смехотворность, становясь искусным стратегическим ходом. Когда единственной угрозой был Сэм, я намеревался вести игру выжидательную, наблюдая за ходом событий со стороны, готовый подоспеть на помощь в случае необходимости. Чтобы обуздать Бака, методы потребуются поэнергичнее.

И я принял решение. Раз тут возник этот рьяный приверженец фронтальных атак, то находиться я должен только в одном месте: необходимо проникнуть в «Сэнстед-Хаус» и нести стражу там.

Намеревается ли он предпринять атаку уже сегодня вечером? С точки зрения противника, достоинство Макгинниса то, что он не коварен. Почти наверняка он будет действовать в открытую. Рано или поздно Бак бросится в лобовую атаку на крепость. Угадать надо одно – будет ли атака предпринята нынешней ночью? Заставит ли профессиональное рвение пожертвовать ранним сном?

Меня не прельщала мысль провести ночь, патрулируя территорию школы, однако защитить дом было необходимо. Тут мне пришло в голову, что на роль часового отлично подойдет Ловкач Сэм. Если приезд Макгинниса, с одной стороны, осложнял ситуацию, то с другой – упрощал ее: отпадала надобность в секретности, до сих пор лежавшей в основе моей тактики. Приезд Бака позволял мне выйти из подполья и сражаться в открытую, а не наблюдать за «Сэнстед-Хаусом» издалека, подобно провидению. Завтра я предполагал выгнать Сэма, но сегодня я использую его. Борьба превратилась в трехсторонний турнир. Первый тур сыграют Сэм и Бак.

Я снова стал звонить в школу. Ответили не скоро. Наконец в трубке раздался голос Фишера. Одри, видимо, еще не вернулась после нашей встречи.

– Алло!

– Добрый вечер, мистер Фишер.

– Ух ты! Да это вы, дорогой друг! Из Лондона звоните?

– Нет. Я в «Перьях».

Он сочно хохотнул:

– Никак не можешь затормозить? Все рвешься в бой? Слушай-ка, ну какой толк? Чего бы тебе не бросить все, сынок? Только попусту время тратишь.

– У вас, мистер Фишер, как, сон легкий?

– Не понял.

– Сегодня ночью вам лучше крепко не спать. Здесь снова объявился Бак Макгиннис.

На другом конце провода наступило молчание. Потом я услышал, как Сэм тихонько ругнулся. Значение информации не ускользнуло от него.

– Честно?

– Да.

– А ты не врешь?

– Разумеется, нет.

– А ты уверен, что это Бак?

– Разве такую физиономию забудешь?

Он опять выругался.

– А вы, смотрю, встревожились.

– Где ты его видел? – спросил Сэм.

– Выходил из «Перьев», с видом самым свирепым и решительным. Не иначе как кипит горячая кровь Макгиннисов. Он полон решимости выиграть или умереть. Что для вас означает, мистер Фишер, бессонную ночь.

– А я так надеялся, что ты вышиб его из игры…

В его голосе пробивалась сварливость.

– Всего лишь временно. Сделал что мог. Но Бак даже не хромает.

Сэм опять помолчал. Как я понял – крепко призадумался над новым поворотом событий.

– Ладно, сынок, спасибо за подсказку. Однако чего это вдруг ты решил позвонить?

– Потому что я люблю вас, Сэмюэл. Доброй ночи.

Проснулся я поздно и позавтракал не спеша. Мирный покой английской деревенской гостиницы расслаблял меня. Откинувшись на стуле, я задымил первой трубкой. День был из тех, что вдохновляет на великие подвиги, – один из деньков преждевременного лета, какие порой выпадают, чтобы помочь нам пережить пронзительные ветра весны. В открытое окно лилось горячее солнце. Во дворе тихонько кудахтали куры и бормотали индюки. Мысли о насилии казались сейчас совершенно чужеродными.

Не торопясь, я вышел на площадь. Я не спешил закончить интерлюдию мира и покоя и приступать к действиям, которые в конце концов обернутся осадой.

После ленча я решил: а теперь самая пора начинать активную кампанию.

Часы на церковной башне отбили два, когда я выступил в путь с чемоданом в руке. Беспечная прелесть утра еще играла во мне. Я забавлялся при мысли, какой сюрприз я устрою Фишеру. Его подмигивание не давало мне покоя.

Проходя по территории школы, я увидел вдалеке Одри, гуляющую с Золотцем. Избежав встречи с ними, я вошел в дом.

Тут царила та же атмосфера заколдованного спокойствия, как и в саду. А тишина казалась еще более гнетущей. Я так привык к неумолкаемому гулу и суете мальчишек, что, шагая тихим коридором, чувствовал себя почти виноватым, словно вор.

Сэм – цель моего посещения – наверняка сидит, если он вообще в доме, у домоправительницы в уютной маленькой комнатке недалеко от кухни. Я решил прежде всего заглянуть туда и был вознагражден зрелищем, открывшимся, как только я толкнул приотворенную дверь: из глубин плетеного кресла торчали ноги в черных брючинах. Ритмично поднималась и опускалась пузатая середина туловища, вздымающаяся небольшим холмиком. Из-под шелкового платка, прикрывавшего лицо, доносилось мерное, уютное похрапывание. Идиллическая картинка, добрый человек на отдыхе. Для меня она имела дополнительную привлекательность – свидетельствовала, что Сэм наверстывает то, что упустил ночью.

Потому что ночью я и сам долго лежал без сна, не в силах успокоить взбудораженный ум. Значит, и мистер Фишер исправно нес вахту.

Хотя мне и было приятно застать Сэма в виде натюрморта, тиски времени вынуждали меня потревожить его, вернуть к активной деятельности. Я легонько ткнул в центр территории, вздымающейся над черными брюками. С недовольным ворчанием Сэм сел. С лица у него упал платок, он заморгал стеклянными глазами внезапно разбуженного человека. Затем по лицу у него расползлась дружелюбная улыбка.

– Привет, молодой человек!

– Добрый день. Усталый у вас вид.

– Господи! – зевнул он от всей души. – Что за ночь!

– Бак являлся?

– Нет, но всякий раз, как я слышал поскрипывание ступенек, мне чудилось, он пришел. Я ни на минуту не решился сомкнуть глаз. Тебе когда-нибудь доводилось не спать всю ночь из боязни, что гоблины уволокут тебя, стоит тебе задремать? Уж поверь мне, совсем не праздничек.

Физиономию ему разодрал новый гигантский зевок. Сэм всю душу в него вложил, будто важнее задачи у него в жизни не было. Посоревноваться с ним мог бы только аллигатор. Выждав завершения зевка, я перешел к сути.

– Сожалею, что вы, мистер Фишер, провели беспокойную ночь. Надо бы вам днем отоспаться. Увидите, кровати там очень удобные.

– Там – это где же?

– В «Перьях». На вашем месте я прямо сейчас туда бы и отправился. Плата в гостинице вполне разумная, еда вкусная. Вам понравится.

– Что-то я не врубаюсь, сынок.

– Я стараюсь исподволь сообщить вам, что вы переезжаете. Сию же минуту. Окиньте взглядом в последний раз этот старый дом – и вперед! В жестокий мир!

Он вопросительно таращился на меня.

– Ты что-то вроде как бормочешь, сынок, но смысл, если вообще в твоих словах есть какой, от меня ускользает.

– Смысл тот, что сейчас я вышвырну вас за дверь. Сюда возвращаюсь я, а для нас обоих места в доме не хватит. Не уйдете тихо-мирно, так возьму вас за шиворот и выброшу вон. Теперь дошло?

Сэм позволил себе сердечно, от души хохотнуть.

– Да, наглости тебе не занимать! Что ж, не хочется мне проявлять недружелюбие, сынок, ты мне нравишься. Но иногда охота побыть одному. Да к тому же мне требуется отоспаться за ночь. Так что топай, хватит мне докучать. Ноги в руки. Пока-а.

Плетеное кресло заскрипело – Сэм устраивал поудобнее свое пухлое тело. Он поднял носовой платок.

– Мистер Фишер, у меня нет желания обижать ваши седины и гнать вас по дороге, так что объясняю еще раз. Физически я сильнее. И я непременно желаю выдворить вас отсюда. Как вы можете этому помешать? Мистера Эбни нет, к нему обратиться нельзя. Полиции, конечно, позвонить можно, но вы не станете. Так что вам остается? Ничего. Только уйти. Теперь вы меня понимаете?

Сэм погрузился в задумчивое молчание. На лице у него никаких эмоций не отражалось, но я знал, что он переваривает значение моих слов. Я незримо следовал течению его мыслей, пока он обкатывал мои аргументы, пункт за пунктом, и наконец заключил: да, они неуязвимы.

Когда Сэм заговорил, стало ясно: с поражением он смирился легко.

– Ну, ты точно мое несчастье, сынок. Я всегда это говорил. Ты твердо настроен выгнать меня? Нет, молчи! Я уйду. В конце концов, в гостинице тихо, спокойно, а чего еще желать человеку в мою пору жизни?

Я вышел в сад поговорить с Одри. Она прогуливалась по теннисному корту. Золотце развалился в шезлонге и, видимо, спал.

Одри заметила меня, когда я вышел из-за деревьев. Шагая по открытому пространству, я ежился под пристальным враждебным взглядом, но никакого смущения не испытывал – после схватки с Сэмом меня переполнял боевой задор. Поздоровался я отрывисто:

– Добрый день. Я только что беседовал с Сэмом Фишером. Если чуточку подождешь, увидишь, как он идет по дороге. Уходит из дома. А я возвращаюсь.

– Вот как?

Тон у Одри был недоверчивый, или, вернее, казалось, будто мои слова не имеют для нее никакого смысла. Таким же тоном говорил сначала и Сэм. Ей, как и ему, требовалось время, чтобы воспринять неожиданное.

Смысл она поняла как-то вдруг.

– Ты возвращаешься? – Глаза ее округлились, щеки раскраснелись. – Но я же говорила тебе…

– Я помню, что ты говорила. Что не доверяешь мне. Это не важно. Я все равно возвращаюсь, доверяешь ты или нет. Этот дом на военном положении, командую тут я. Ситуация после нашего разговора переменилась. Вчера я мог позволить тебе поступать по-своему, намереваясь следить за ходом событий из гостиницы. Теперь все по-другому. Теперь речь уже идет не о Сэме Фишере, с Сэмом ты бы справилась. Но теперь появился Бак Макгиннис. Тот бандит, который, помнишь, приезжал на автомобиле? Я увидел его в деревне после нашего прощания. А он опасен.

Одри взглянула мимо меня на подъездную дорогу. Я проследил за ее взглядом. И увидел медленно шагавшую плотную фигуру с чемоданом.

Я улыбнулся. Ее глаза встретились с моими, и в них вспыхнул гнев, прятавшийся в глубине. Подбородок вызывающе вздернулся, как в прежние времена. Я пожалел о своей усмешке. Опять дал о себе знать старый мой грех – самодовольство.

– Я не верю тебе! – закричала Одри.

Любопытно, как мотивы меняются или исчезают по мере развития событий. Взявшись за что-то, человек продолжает дело автоматически, независимо от первоначальных побуждений. Ко второй фазе затеи с Золотцем я перешел, отказавшись от интересов Синтии в пользу Одри и давая себе ясный отчет, почему я так поступаю. Я решил противостоять разным силам, пытавшимся отнять Огдена у Одри, по одной простой причине – я любил Одри и старался помочь ей. Но мотив этот, если он вообще существовал, преобразился в форму абстрактного рыцарства. После того как мы расстались накануне вечером, мои чувства к ней претерпели полную перемену. Теперь на враждебность я отвечал враждебностью. Я смотрел на девушку критически и поздравлял себя с тем, что ее колдовские чары наконец-то рассеялись. Если она терпеть меня не может, то и я в лучшем случае абсолютно безразличен к ней.

Однако, несмотря на переменившиеся чувства, решимость помогать ей ничуть не поколебалась. Хотя охрана Огдена – не моя забота, я все равно считал ее своим личным делом.

– Я и не прошу тебя доверять мне, – возразил я. – С этим мы уже все решили. Нет нужды снова топтаться на старом месте. Думай что хочешь. Я знаю, что мне делать.

– Ну, если ты решил остаться, вряд ли я смогу помешать тебе.

– Вот именно.

В просвете между деревьями опять мелькнул Сэм, шагавший медленно и печально, как солдат-француз, отступающий от Москвы. Одри провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду.

– Если желаешь, – горько произнес я, – можешь приписать мои поступки профессиональному соперничеству. Если, по-твоему, я влюблен в миссис Форд и приехал сюда, чтобы украсть для нее Огдена, то, естественно, я сделаю все, чтобы помешать Макгиннису заполучить мальчишку. Ты не обязана смотреть на меня как на союзника только потому, что действуем мы заодно.

– Мы не действуем заодно!

– Так очень скоро будем. Еще одну ночь Бак не станет тратить впустую.

– Я не верю, что ты его видел.

– Как тебе угодно, – бросил я и пошел прочь. Какое мне дело, чему она верит?

День тянулся и тянулся. К вечеру погода внезапно испортилась, как обычно случается в Англии весной. Потоки дождя загнали меня в кабинет.

Было, наверное, часов десять, когда зазвонил телефон.

– Алло, это ты, сынок? – спросил Сэм Фишер.

– Да. Что вам угодно?

– Поговорить. По делу. Можно прийти?

– Если хотите.

– Сразу же выхожу.

Минут пятнадцать спустя я услышал рокот автомобиля. Сквозь деревья сверкнули фары, и вскоре машина, миновав поворот подъездной дороги, затормозила у парадной двери. Вылезла пузатенькая фигура. Я смотрел из окна второго этажа и оттуда же стал говорить:

– Это вы, мистер Фишер?

Он отступил от двери.

– Где вы?

– Это ваша машина?

– Моего друга.

– Не знал, что вы намеревались привезти с собой целую компанию.

– Нас всего трое. Я, шофер и мой друг Макгиннис.

Вероятность того, что Сэм разыщет Бака и заключит с ним союз, приходила мне в голову, и я был готов. Я потверже сжал в руке пистолет.

– Мистер Фишер!

– Да?

– Попросите своего друга, пусть окажет любезность – войдет под свет фонаря и бросит оружие.

Последовала приглушенная беседа. Голос Бака погромыхивал, точно поезд, проходящий под мостом. Просьбу не приняли благосклонно. Погромыхивание сменилось успокаивающим воркованием Сэма. Слов я не разобрал, но догадывался, что Сэм напоминает: пока что цель их – переговоры, а не атака, и пистолеты будут выглядеть лишними. В общем, каковы бы ни были его доводы, они убедили Бака, потому что тот наконец, ссутулясь и бурча, вошел в круг света.

– Добрый вечер, мистер Макгиннис, – поздоровался я. – Рад видеть, что нога у вас в порядке. Не задержу вас надолго. Просто ощупайте свои карманы и выбросьте все пистолеты, а потом – уходите себе с дождя. Во избежание недоразумений сообщаю, что у меня тоже есть пистолет. Сейчас он нацелен на вас.

– Нету у меня оружия.

– Да ладно вам. Сейчас не время для шуточек. Выкидывайте все.

Минутное колебание, и маленький черный пистолет упал на землю.

– Больше нет?

– Я что вам, цельный полк?

– Не знаю, кто вы. Что ж, верю вам на слово. Войдете по одному, подняв руки.

Спустившись, я отпер дверь, держа пистолет наготове. Первым вошел Сэм. С поднятыми руками он походил на епископа, благословляющего паломников, а приторная улыбка усиливала впечатление. Макгиннис, шагавший следом, епископа не напоминал. Он угрюмо бурчал под нос, косо поглядывая на меня.

Я провел их в класс и включил свет. В воздухе мешались самые разные запахи. Пустота будто выявила букет школьных ароматов: чернил, мела, промокашек. Так ночь усиливает аромат цветов. Во время семестра я никогда не замечал, что в классе такой характерный запах. Свободной рукой я закурил сигарету.

– Молодой человек, – тут же приступил к делу Сэм, – мне бы хотелось тебе напомнить, что пришли мы под флагом перемирия. Целиться в нас и кричать «Руки вверх!» неправильно. Я уверен, мой друг Макгиннис согласен со мной.

Он стрельнул глазом на Бака, тот поддержал заявление, сплюнув в камин. Еще при предыдущих разговорах я заметил его любопытный дар облегчать таким способом душу. В молчаливом выражении чувств, если перевести его на обычные словесные стандарты, оратором Бак был весьма красноречивым.

– Мистер Макгиннис со мной согласен! – жизнерадостно объявил Сэм. – Так опустить руки? Можно нам принять позу номер два? Мы ведь пришли для маленького дружеского разговора между джентльменами, а поговорить с тем же успехом можно в менее напряженных позах. Небольшая передышка, мистер Бернс. Можно опустить руки? Спасибо.

Но разрешения ждать он не стал, да оно и не требовалось. Сэм и мелодрама – как масло и вода, смешать их невозможно. Положив пистолет на стол, я сел тоже. Бак бросил тоскливый взгляд на оружие. Сэм уже сидел и смотрелся так уютно, так по-домашнему, что я почти счел за упущение с моей стороны, что не предложил приятной компании хересу и печенья.

– Итак, – начал я, – чем могу служить?

– Сейчас объясню, – тут же встрепенулся Сэм. – Как ты уже, конечно, догадался, мы с мистером Макгиннисом стали партнерами. Объединенная компания «Золотце».

– Догадался. И что?

– Разумное партнерство – душа бизнеса. Мы с мистером Макгиннисом были конкурентами, но оба увидали: созрел момент для искренней улыбки, сердечного рукопожатия, в общем – для союза. И сформировали, сынок, крепкую команду. Специализация моего партнера – действие. Я обеспечиваю стратегию. Зачем же дурить?

– Вы считаете, что непременно победите?

– А то!

– Тогда зачем беспокоиться и приходить на встречу со мной?

Видимо, я облек в слова мысль, давно досаждавшую Макгиннису.

– Вот это точно! – вскричал он. – А я что тебе твердил? Какая в этом польза? Чего зазря тратить время? Чего мы тут рассусоливаем? Давай дело делать!

Сэм махнул рукой, как лектор, иллюстрирующий свои доводы.

– Вот видишь! Человек действия. Ему подавай заварушки. Он напрашивается на них, так и набрасывается. Ну а я предпочитаю мир. Зачем суетиться, когда можно получить то, что хочешь, спокойно? Таков мой девиз. Вот потому мы и пришли. Предложение прежнее. Мы здесь, чтобы купить тебя. Да, помню, ты отказался от моего предложения. Но все меняется. Правда, теперь твои акции упали. Теперь мы уже не сможем взять тебя в долю. Сейчас мы предлагаем только комиссионные. В данный момент позиция у тебя по виду вроде как крепкая. Ты в доме, мальчишка у тебя. Но на самом деле все это – пшик. Мы могли бы захватить его в пять минут, если б пошли в открытую атаку. Но мне кажется, в шумихе нет необходимости. Мы, конечно, победим, если дойдет до сражения. Хотя, с другой стороны, у тебя – пистолет и, пожалуй, кого-то из нас и ранят. Зачем же это, если можно все уладить миром? Так как, сынок?

Макгиннис зарокотал, рвясь высказаться, но Сэм утихомирил его взмахом руки и вопросительно обратил на меня карие глаза.

– Пятнадцать процентов.

– Надо же! Раньше было пятьдесят на пятьдесят.

– Бизнес – штука суровая.

– Бизнес! Да это грабеж чистейшей воды!

– Пятнадцать процентов – потолок. Да и на это-то нелегко было уломать Бака. Он отбрыкивался, как мул.

Бак пошаркал ногами и с неприязнью оглядел меня. Само собой, трудно относиться по-доброму к человеку, который сломал тебе ногу. По всей видимости, похоронить прошлое Макгиннис желанием не горел.

Я поднялся.

– Что ж, сожалею, что ваши хлопоты пропадают даром. Позвольте проводить вас. По одному, пожалуйста.

Сэм опечалился.

– Так что, ты отвергаешь предложение?

– Да.

– Минуточку. Давай все проясним. Ты понимаешь, против чего идешь? Не думай, что сражаться придется только с Баком и со мной. Остальные ребята ждут наготове. Та же шайка, что и в тот вечер. Будь же разумным, сынок. У тебя нет ни одного паршивого шанса. Не хотелось бы мне, чтобы ты пострадал. А ведь никогда не угадаешь, что может случиться. У ребят на тебя пребольшущий зуб из-за твоих проделок тем вечером. Не стал бы я на твоем месте ломаться как идиот, сынок. Ну, честно!

В голосе у него слышалась добрая нотка, которая тронула меня. Между нами установилась странная дружба. Он жаждал провернуть сделку, но искренне огорчался, что мне могут причинить вред. Я видел, что он вполне искренне уверен, что я в глухом тупике, а мои шансы против «Объединенной компании» микроскопически малы. При их очевидных преимуществах ему наверняка стоило немалых трудов убедить своих союзников. Но он проглядел одно – телефон. То, что Сэм допустил такую промашку, удивило меня. Будь это Бак, я бы еще понял. Разум Бака вполне мог подкачать. Но от Сэма я ожидал большего, тем более что телефон звонил без конца. Он сам воспользовался им всего полчаса назад.

Я цеплялся за мысль о телефоне. Она подпитывала твердую уверенность игрока с тайным козырем в кармане. Ситуация все равно в моих руках. Полицию здорово переполошил предыдущий налет Макгинниса. Стоит мне позвонить – а я собирался позвонить сразу же, как только закроется дверь за послами, – медлить они не станут. На этот раз пришлют не только констебля Джонсона и инспектора Бонса. Несметные тучи рьяных помощников кинутся нам на выручку.

С такими мыслями я ответил Сэму любезно, но твердо:

– Мне жаль, что я так у них непопулярен, но все равно… – И я указал на дверь.

Эмоции, требовавшие выражения в словах, вскипели в Макгиннисе. Он с рычанием прыгнул вперед, но тут же отступил, увидев мой верный пистолет.

– А ну-ка! Слушай, ты! Ты будешь…

Сэм-миротворец потянул его за локоть:

– Угомонись, Бак! Шагаем быстро.

Бак заколебался было, но все-таки позволил увести себя. Мы вышли из классной комнаты в том же порядке, как вошли.

Восклицание на лестнице заставило меня оглянуться. Над перилами наклонилась Одри. Лицо ее было в тени, но по голосу я понял, что наша маленькая процессия поразила ее, чему ничуть не удивился. Бак субъектом был живописным, а его привычка бурчать на ходу под нос весьма настораживала посторонних.

– Добрый вечер, миссис Шеридан, – вкрадчиво поздоровался Сэм.

Одри не ответила. Она не могла оторвать взгляда от Бака.

Я распахнул парадную дверь, и они вышли. Автомобиль по-прежнему урчал мотором на подъездной дороге. Пистолет Бака исчез. Наверное, его подобрал шофер. Предположение подтвердилось несколько секунд спустя. Не успела машина тронуться, как раздался сухой треск и в стену справа от двери вонзилась пуля. Я мигом скакнул в холл, чуть ли не перекувыркнувшись в воздухе. Хотя я и был готов к насилию и стрельбе, именно в этот момент я совсем не ждал выстрела и неприятно удивился. Захлопнув дверь, я запер ее на засов. С крайним раздражением я обнаружил, что у меня дрожат пальцы.

Одри уже спустилась и стояла рядом со мной.

– Вот, выстрелили в меня, – пожаловался я.

При свете коридорной лампы я увидел, что Одри совсем бледная.

– Но промахнулись на милю. – Нервы мои все еще ходили ходуном, и говорил я отрывисто. – Не бойся.

– Я не… не испугалась, – неубедительно заверила она.

– А я – очень. – У меня тон был очень даже убедительный. – Так все внезапно. К такому следует привыкать постепенно. В следующий раз буду настороже.

Я направился к лестнице.

– Куда ты?

– Звонить в полицию.

– Питер…

– Да?

– Это был тот… тот человек?

– Да, это был Бак Макгиннис. Они с Сэмом стали партнерами.

Одри колебалась.

– Прости, – наконец сказала она.

Я был уже на середине лестницы. Остановившись, я оглянулся через перила.

– За что?

– Я тебе днем не поверила.

– Да ничего. – Я старался напустить безразличие, потому что опасался, как бы не подкралась коварная дружба. Загнав себя на позиции безразличной враждебности, я предугадывал наступление прежнего хаоса, если позволю себе расслабиться. Подойдя к телефону, я снял трубку.

Деревенских телефонисток отличает некоторая неторопливость, и то, что меня не сразу спросили, какой номер мне нужен, поначалу не встревожило меня. Подозрение закралось, я думаю, после того, как осталось без ответа третье «алло». Промедления случались и прежде, но таких долгих не бывало.

Я ждал не меньше двух минут, но наконец понял правду. Бросив трубку, я обессиленно прислонился к стене и постоял с минуту, ошеломленный. Меня точно стукнули по голове. Даже думать я был не в состоянии, и наконец, немного опомнившись, расслышал голос Одри:

– Что такое? Они что, не отвечают?

Любопытно, как реагирует ум, когда стараешься ради кого-то. Если бы нужно было заботиться только о себе, мне потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы совладать с собой. Но необходимость спокойно сообщить правду и помочь выстоять ей укрепила меня. Я обнаружил, что вполне хладнокровно размышляю, как получше сообщить девушке о случившемся.

– Понимаешь… – начал я.

– Что? – быстро перебила она меня. – Ты не можешь добиться ответа?

Я помотал головой. Мы молча смотрели друг на друга. Одри быстрее меня сообразила, что произошло.

– Они перерезали провода?

Я опять поднял трубку и опять крикнул «алло». Ответа не последовало.

– Боюсь, что да.

Глава XV

1

– Что будем делать? – спросила Одри.

Она смотрела на меня с надеждой, словно на кладезь мудрости.

Голос звучал ровно, страха в нем не слышалось. Женщины всегда сохраняют мужество, когда у них есть полное основание проявить слабость. Это частица их непредсказуемости. Сейчас определенно был тот самый случай. Дневной свет принесет нам помощь – вряд ли даже Бак решится вести осаду днем, когда ему может помешать тележка торговцев; но, пока темно, мы абсолютно отрезаны от мира.

Оборвалась наша единственная связь с цивилизацией. Даже будь вечер потише, все равно ни единого шанса, что шум нашей битвы достигнет ушей кого-то, кто может прийти на помощь. Как и сказал Сэм, энергия Бака, соединенная с его стратегией, – комбинация сокрушительная.

В широком смысле для осажденных открыты лишь два пути: оставаться на месте или удрать. Я обдумывал второй.

Вполне вероятно, что Сэм с напарником отбыли на машине за подкреплением, временно оставив горизонт чистым. В таком случае, сбежав немедленно, мы сумеем незаметно проскользнуть по территории школы и добраться в безопасности до деревни. В поддержку такой уловки говорило то, что в машине сидели только шофер и два посла. Остальная шайка ждет, по словам Сэма, в полной боевой готовности, на случай если мы не придем к соглашению. Ждут они где-то в штаб-квартире Бака, а она располагается скорее всего в каком-то коттедже на дороге. Пожалуй, до начала атаки нам удастся удрать.

– Огден в постели? – спросил я.

– Да.

– Пожалуйста, сбегай, разбуди его и приведи сюда как можно скорее.

Я напряженно вглядывался в окно, но различить что-то было невозможно. Дождь лил как из ведра. Будь даже на подъездной дороге толпа людей, они все равно остались бы для меня невидимы.

Скоро вернулась Одри, за ней плелся Огден. Он зевал во весь рот, скорбно, как и положено страдальцу, которого растолкали от крепкого сна.

– Ну, что еще?

– Послушай, – начал я, – Бак Макгиннис и Ловкач Фишер пришли за тобой. Они сейчас рядом с домом. Не пугайся.

Он насмешливо фыркнул:

– Это мне, что ль, пугаться? Меня они не тронут. А откуда вы знаете, что это они?

– Оба только что заходили ко мне. Человек, который называл себя Уайтом, на самом деле Сэм Фишер. Он весь семестр ждал случая похитить тебя.

– Уайт! Так он и есть – Сэм Фишер? – Огден восхищенно поцокал. – Слушайте-ка, во молоток!

– Они отправились за остальной шайкой.

– А чего вы копов не вызвали?

– Похитители перерезали телефонный провод.

Мальчишку это только позабавило и восхитило. Он широко ухмылялся, маленький негодяй.

– Точно, молоток! – повторил Огден. – Вот уж ловкач! На этот раз он меня похитит. Держу пари на никель, победит он!

Меня его реакция злила. Он, причина всех треволнений, воспринимает все как спортивное состязание, устроенное ради его потехи! Что бы ни случилось со мной, ему ничего не грозит, но это меня мало утешало. Считай я, что мы друзья по несчастью, то смотрел бы на толстого паршивца дружелюбнее. Но теперь я едва удерживался, чтобы его не стукнуть.

– Если уходить, то лучше не терять времени, – подсказала Одри.

– Думаю, попробовать стоит.

– Что такое? – всполошился Золотце. – Куда еще уходить?

– Мы хотим выбраться через черный ход и попытаться ускользнуть в деревню.

Комментарий Золотца был короткий и деловитый. Он не стал смущать меня похвалами моему стратегическому гению.

– Что за идиотство! В такой-то дождина? Нет уж, сэр.

От этого нового осложнения я взорвался. При планировании маневров я принимал как само собой разумеющееся, что участвовать Огден станет послушно и охотно. Теперь я смотрел на него как на лишний багаж, обузу для отступающей армии. Вдобавок, заметьте, еще и бунтовщика. Взяв мальчишку за шиворот, я как следует встряхнул его, дав выход своим чувствам. И оказалось, поступил умно. Такой довод он понял.

– Ой, да ладно! – буркнул он. – Как хотите. Пойдемте. Но, по мне, все равно это дурость несусветная!

Даже если бы ничего больше не случилось, хватило бы и отношения Золотца, чтобы погубить наше бегство. Важнее всего для победы даже самую слабенькую надежду воспринимать с энтузиазмом; Огден же с самого начала подрывал акцию унынием. Раздраженный, сонный, мальчишка ругательски ругал все кряду. Пока мы шли к задней двери, он не уставал сыпать оскорбительными замечаниями. Я едва угомонил его перед тем, как тихонько отодвинул засов на двери, но он уже столько наговорил, что пыл мой окончательно угас. Не знаю, какой эффект произвело бы на Наполеона, если бы его армия – скажем, перед Аустерлицем – называла его маневры «идиотизмом», а его самого «чурбаном» и «олухом». Черный ход «Сэнстед-Хауса» выходил на узкий, мощенный плитками двор, закрытый со всех сторон, кроме одной. Налево располагался сарайчик, где хранился уголь, – приземистое строение, похожее на амбар; направо – стена, возведенная по чистой прихоти архитектора. Никакой цели я так и не смог обнаружить, кроме той, что там устроился кошачий клуб.

Сегодня вечером, однако, я благодарил небо, что эта стена есть. Она послужит нам удобным прикрытием. Прячась за ней, мы сможем обогнуть угол сарайчика, потом войдем в конюшенный двор и, сделав крюк через футбольное поле, избежим захода на дорогу. Именно дорога, по моему мнению, представляла наиболее опасную зону.

Нытье Золотца, которого мне временно удалось утихомирить, возобновилось с новой силой, когда, врываясь в открытую дверь, нас стал поливать дождь. Что и говорить, не самый идеальный вечер для прогулок. В конце двора ветер задувал в простенок, узкий, как ущелье, с удвоенной силой. Местечко напоминало Пещеру Ветров под Ниагарским водопадом, и впечатление усиливалось из-за потоков воды, льющихся нам на голову. Золотцу все это показалось неприятным, о чем он, не таясь, и заявил.

Мне кое-как удалось вытолкнуть его под дождь, несмотря на все его протесты, и мы начали пробираться через двор. На полпути к первому важному пункту – углу сарая – я остановил экспедицию. Наступило минутное затишье, и я воспользовался случаем, чтобы прислушаться.

Откуда-то из-за стены, близко к дому, донесся приглушенный рокот автомобиля. Возвращалась осаждающая команда.

Терять времени было нельзя. Очевидно, возможность нашего побега еще не пришла в голову Сэму, не то он вряд ли оставил бы дверь без охраны. Но со своей обычной проницательностью он, несомненно, очень скоро исправит ошибку, так что свобода действий исчислялась буквально минутами. Стало быть, надо как можно скорее добраться до конюшенного двора. Как только мы окажемся там, считай, линию врага мы миновали.

Отвесив пинок Огдену, который выказывал склонность к беседам о погоде, я двинулся дальше, и мы благополучно добрались до угла сарайчика.

Теперь мы достигли в нашем походе по-настоящему опасной стадии. Достроив стену до этого угла, архитектор явно утомился. Стена внезапно оборвалась, предоставляя нам пересечь полдюжины ярдов по открытой площадке. Нас уже ничто не загораживало от посторонних взглядов. К тому же здесь закончилась и плитка двора, открытую площадку покрывал гравий. Значит, даже если нам удастся в темноте проскочить площадку незамеченными, есть риск, что нас услышат.

Подоспела минута для озарения, и я терпеливо дожидался его, когда случилось нечто, избавившее меня от проблем. Изнутри сарайчика послышался хруст угля, и через квадратное отверстие в стене, предназначенное для столь мирной цели, как вынимать мешки, выбрались двое. Щелкнул выстрел. С дороги послышался ответный крик. Мы очутились в ловушке.

Я недооценил Сэма. Он не упустил возможности побега через черный ход. В кризисные минуты исход дела решают случайности. Отверстие, через которое выпрыгнули эти двое, находилось едва ли в двух ярдах позади того места, где стояли мы. Выпрыгни они удачно да приземлись на ноги, то оказались бы рядом с нами, мы и шагу шагнуть не успели бы. Но фортуна распорядилась иначе: пылкое рвение перевесило осмотрительность, и первый из двух, задев ногой за деревянную стену, упал на четвереньки, а второй, не в силах притормозить, приземлился ему на спину и, судя по сдавленному воплю, лягнул его в лицо. Пока они падали, я сумел выстроить план и исполнить его.

– На конюшни!

Я прокричал это Одри, одновременно подхватив Золотце. Она поняла – ведь погубить нас могла бы и секунда, – вмиг нагнала меня, мы побежали по открытой площадке, и оказались в конюшне, прежде чем в темноте смутно замаячил первый из шайки. Половинка деревянных ворот была открыта, другая послужила нам прикрытием. Они стреляли на бегу, наугад, я думаю – было слишком темно и вряд ли они нас видели. Две пули вонзились в ворота, третья угодила в стенку над нашими головами и рикошетом улетела в ночь. Прежде чем они успели выстрелить снова, мы уже вбежали на конюшню и захлопнули за собой дверь. Опустив Золотце на пол, я стал быстро задвигать тяжелые засовы. По плитке прогрохотали шаги и смолкли у двери. Ударилось о створки тяжелое дерево, и наступила тишина. Первый раунд был окончен.

Конюшни эти, как и в большинстве английских деревенских домов, в пору расцвета «Сэнстед-Хауса» были его славой и гордостью. Какими бы недостатками ни грешили британские архитекторы той поры, при постройке конюшен они никогда не позволяли себе работать спустя рукава. Их строили крепкими, прочными, стены могли выдержать натиск непогоды, а заодно и людей, потому что Буны в те времена были крупными лошадниками; тогда люди с деньгами не разменивались по мелочам и благоразумно заботились, чтобы конюшня, где содержался фаворит, была настоящей крепостью. Стены толстенные, дверь прочная, окна забраны решетками. Лучше убежища мы вряд ли могли найти.

При мистере Эбни конюшни утратили свое первоначальное предназначение. Их разделили на три отсека солидными перегородками. Один превратился в спортзал, другой – в плотницкую мастерскую, а третий, в котором находились мы, остался конюшней, хотя ни одна лошадь и копытом сюда не ступала. Этот отсек наш слуга приспособил для чистки обуви, и кормушки, где когда-то хранился корм для лошадей, теперь были отданы под кисти, щетки и банки с ваксой. Туда, где когда-то звучало эхо фаворитских копыт, ставили велосипеды. Пошарив между щетками и банками, я нашел огарок свечи и запалил его. Я рисковал, конечно, но было необходимо осмотреть помещение. Никогда раньше я не давал себе труда осматривать конюшню, а мне требовалось изучить ее географию.

Вполне удовлетворенный увиденным, я задул свечу. Единственные два оконца очень маленькие, находятся высоко и забраны частой решеткой. Даже если враг и станет стрелять через них, мы сумеем укрыться в десятке дальних уголков. А что лучше всего, даже если дверь и падет под ударами нападавших, у нас остается вторая линия защиты – чердак. Туда надо забираться через люк, по лестнице, приставленной к задней стенке. Обстоятельства благоприятствовали нам, загнав нас в неприступное убежище.

После завершения осмотра до меня дошло, что Золотце все еще причитает и жалуется. Видимо, выстрелы подстегнули его нервные центры, потому что ленивое нытье, каким в более счастливые минуты он комментировал жизненные обстоятельства, сменилось резкой энергичной бранью:

– В жизни не видал такого дурацкого похищения! Что себе думают эти идиоты? Палят в нас! Пуля-то прошла в дюйме от моей головы. Могла ведь и убить меня! Черт, и вымок я насквозь! Точно простуду схвачу. Ну, точно. А все из-за вашей глупости. К чему было тащиться сюда? Чего дома не сиделось?

– В доме мы не продержались бы и пяти минут, – возразил я. – А здесь мы можем держать осаду.

– Да кому это нужно? Мне, что ли? Что за важность, если меня и похитят? Мне лично начхать. Вот как выйду сейчас через эту дверь, и пускай меня похищают! Так моему папочке и надо. Не будет отсылать меня из дома в разные там чертовы школы. Зачем ему это понадобилось? Мне и дома хорошо. Я…

Громкий стук в дверь перебил поток его красноречия. Антракт закончился, начался второй раунд.

Сейчас, когда я задул свечу, мрак в конюшне стоял непроглядный, а сочетание шума и темноты всегда действует на нервы. Оставайся я спокойным, я бы попросту наплевал на эти удары. Судя по шуму, били каким-то деревянным орудием, как выяснилось потом – молотком из плотницкой. Дверь осталась бы в целости и без моего вмешательства. Для необстрелянного новичка, однако, сохранять хладнокровное бездействие – наитруднейший подвиг. Шум меня раздражал, я преувеличивал его значимость. Мне казалось, этому немедля нужно положить конец.

Минутой раньше я посадил синяк на голень, стукнувшись о пустой упаковочный ящик, валявшийся вместе с другим хламом на конюшне. Теперь я ощупью нашел ящик и, бесшумно поставив под окно, залез на него и выглянул. Найдя задвижку у окна, я приподнял раму. Снаружи ничего не было видно, но стуки стали явственнее. Просунув руку через решетку, я наугад выстрелил. В практическом смысле поступок имел свои изъяны. Выстрелы и вблизи вряд ли угодили бы в невидимую цель. Но как символ они произвели изумительный эффект. Двор вдруг наполнился трассирующими пулями. Ударив о плитку двора, пули отскакивали, отбивая кирпичи у дальней стены, и, отрикошетив от нее, разлетались по всем направлениям. В общем, вели себя в манере, способной обескуражить самое мужественное сердце.

Осаждающая сторона не стала задерживаться, чтобы поспорить. Нападавшие бросились врассыпную. Я слышал, как цокают каблуки по всем направлениям компаса. Еще несколько секунд, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием дождя. Второй раунд получился коротким, едва заслуживавшим названия раунда. Как и первый, закончился он целиком и полностью в нашу пользу.

Я спрыгнул с ящика, пыжась от гордости. У меня не было никакого опыта, и, однако, я провел бой как настоящий ветеран. Да, у меня есть полное право чувствовать себя победителем. Я снова зажег свечу и покровительственно улыбнулся гарнизону. Золотце, сидя на полу, слабо хватал ртом воздух. Он даже на минутку умолк. Одри в дальнем углу выглядела бледной, но спокойной. Ее поведение было безупречным. Держалась она со спокойным мужеством, завоевавшим мое восхищение. Она вела себя именно так, как и положено в критической ситуации. С таким храбрым, сверхкомпетентным командиром, как я, ей только и требовалось ждать и не мешаться под ногами.

– Я никого не ранил, – объявил я, – но противники разбежались, как кролики. Теперь они уже за пределами Хэмпшира.

И я снисходительно рассмеялся. Я мог позволить себе снисходительно посмеяться над врагом.

– А они вернутся?

– Возможно. В таком случае… – я пощупал левый карман куртки, – мне лучше приготовиться. – Я пощупал правый карман. – Н-да, приготовиться, – тупо повторил я. Меня прошиб липкий пот. Голос мой поник – ни в одном кармане не оказалось ни единого патрона, а я-то считал, что их полным-полно. В минуты крайнего волнения любой может оплошать. Я допустил промах: забыл свои боеприпасы.

2

Хотелось бы мне верить, что утаил я это открытие лишь из-за благородного желания избавить своих спутников от лишнего беспокойства. Но боюсь, что моя скрытность диктовалась иным – я содрогался от одной мысли, что Золотце прознает о моей слабоумной небрежности. Даже во времена опасности человек подвержен слабостям, и я знал, что не в силах выносить его комментариев. Если он уже позволял себе нотки раздражительности, то воображение никло, тщась представить, на какие вершины язвительности он воспарит, стоит мне открыть правду. Я постарался поправить ситуацию веселым оптимизмом.

– Они уже не вернутся, – убежденно заявил я, пытаясь поверить этому сам.

Золотце, как обычно, отпустил раздражающее замечание.

– Тогда давайте выбираться отсюда, – потребовал он. – Неохота мне торчать всю ночь в этом проклятом леднике. Я простужусь, у меня слабая грудь. Если вы так уверены, что спугнули их, давайте сматываться.

Заходить настолько далеко я не решался.

– Может, они где-то поблизости. Прячутся.

– Ну и что? Пускай похищают меня! Мне-то что!

– Думаю, все-таки лучше выждать, – заметила Одри.

– Конечно, – подхватил я. – Безумие выходить отсюда сейчас.

– Кхе-кхе-кхе, – жалостно покашлял Огден и с этой минуты не переставал надсадно кашлять.

Я, конечно, всерьез не надеялся, что моя демонстрация положила конец осаде. Я угадывал, что это всего лишь перерыв перед возобновлением вражеских действий. Я слишком хорошо знал целеустремленность Макгинниса, чтобы вообразить, будто он откажется от цели из-за нескольких выстрелов наугад. Впереди у него целая ночь, рано или поздно он вернется. Рассудил я верно. Нудно и томительно текли минуты, враг все не появлялся, но потом, карауля у окна, я услышал шаги, пересекающие двор, и тихие осторожные голоса. Сражение возобновлялось.

Яркий свет проник в окошко, отбросив широкий круг на потолок. Сообразить, что происходит, было нетрудно. Они сходили к автомобилю и притащили одну фару – коварный ход, в котором я угадал руку Сэма. Обезопасив таким образом опасное место, они с безудержной яростью возобновили атаку. Молоток заменили каким-то орудием поувесистее, железным на этот раз. Скорее всего разводным ключом от машины. Орудие грозное, даже крепкая дубовая дверь содрогалась под ударами. Полетели щепки, и я решил – пришло время отступить на вторую линию укреплений. Сколько выдержит дверь, сказать трудно, но я сомневался, что дольше нескольких секунд.

Я вновь зажег свечу, потушенную из соображений экономии, и, поймав взгляд Одри, дернул головой, показывая на лестницу.

– Пойдешь первой, – прошептал я.

Огден, пронаблюдав, как она исчезла в люке, с самым решительным видом повернулся ко мне:

– Если думаете, что заставите и меня подняться, то здорово промахнулись. Я останусь сидеть тут. Пускай ворвутся и забирают меня. Устал я от ваших глупостей.

На словесный спор времени не было. Схватив его в охапку (он лягался), я поволок его по лестнице и втолкнул в люк. Огден испустил свой фирменный заливистый визг. Это вдохновило нападавших, точно пение горна. С удвоенной силой посыпались на дверь удары.

Я взобрался по лестнице и сам опустил за собой крышку люка. Воздух на чердаке был душный и затхлый, пахло скошенным сеном. Не то местечко, какое человек выберет по доброй воле, чтобы посидеть и отдохнуть. Слышалось шуршание, по ветхому полу прошмыгнула крыса, Одри сдавленно вскрикнула, а Золотце с отвращением буркнул: «Тьфу, дрянь!» Какие бы достоинства ни имело это убежище в качестве крепости, мерзостным оно было, вне сомнений, дальше некуда.

Удары в дверь переросли в крещендо. Совсем скоро раздался треск, от которого сотрясся пол, на котором мы сидели, а наши соседи-крысы, точно обезумев, в страшном смятении, засновали взад-вперед. Сквозь многочисленные щели и трещины, проделанные временем в старых досках, просочился свет автомобильных фар. Почти посередине зияла большущая дыра, ставшая своего рода прожектором, что позволило нам в первый раз разглядеть место, где мы укрылись. Чердак был высокий, просторный. Крыша находилась футах в семи над нашими головами. Я мог бы выпрямиться во весь рост без всяких затруднений.

В действиях противника наступило затишье. Тайну нашего исчезновения враг разгадал быстро – почти немедленно лучи фары сдвинулись и заиграли на крышке люка. Я услышал, как кто-то взбирается по лестнице, крышка слабо заскрипела, когда ее толкнули. Я занял позицию рядом, готовый, если засов поддастся, защищаться как смогу рукояткой пистолета, моего единственного оружия. Но засов, хотя и ржавый, держался крепко, и человек опять спрыгнул на пол. До нас доносились только обрывки шепота и больше ничего.

Вдруг раздался голос Сэма:

– Мистер Бернс!

Молчанием ничего не выиграешь, и я откликнулся:

– Да?

– Может, хватит? Вы здорово нас погоняли за наши денежки, но вы же сами понимаете, теперь вы попались. Очень мне не по нутру, если тебя ранят. Спускайте малыша, и разбегаемся.

Сэм умолк.

– Ну? – наконец не выдержал он. – Чего не отвечаете?

– А я ответил.

– Да? Что-то не слыхал.

– Я улыбнулся.

– То есть ты намерен упорствовать? Не глупи, сынок. Парни и так уже злятся на тебя как звери. Чего ради наживать неприятности? Вы у нас в кармане. Понял я про этот твой пистолет. Я заподозрил, что произошло, и смотался в дом. Все правильно, патроны там. Забыл ты их прихватить. Так что, если собираешься блефовать и грозить пистолетом, – забудь!

Разоблачение вызвало эффект, какого я и опасался.

– Вот так тупизм! – едко воскликнул Огден. – Нет, надо было остаться в доме. Теперь-то вы согласны покончить с этой ерундой? Давайте спустимся и сдадимся. Отдохнем наконец спокойно. Я точно пневмонию заработаю.

– Вы совершенно правы, мистер Фишер, – откликнулся я. – Но не забудьте, пистолет у меня все-таки еще есть, пусть даже и без патронов. Первый, кто попытается подняться сюда, свалится с головной болью.

– Ай, сынок, не стал бы на это полагаться! Будь умником, а? Нам надоело ждать.

– Ничего, подождете.

В спор врезался голос Бака, бормоча что-то совершенно неразборчивое. Ясно было только – разъярен он донельзя.

– Ладно, – услышал я послушный возглас Сэма, а потом опять наступила тишина.

Я зорко следил за крышкой люка. Воодушевленный, я решил, что осаждавшие признали поражение.

Вряд ли Сэм и вправду так уж печется о моем благополучии, думал я, и ошибался – вскоре я убедился, что говорил он искренне. Положение наше, хотя я этого и не понимал, действительно было безнадежно по той простой причине, что, как почти у всех позиций, у нашей был не только передний край. Оценивая возможность атаки, я полагал, что последовать она может только снизу, совершенно упуская из виду, что у чердака имеется и крыша.

Услышав шарканье по черепице над моей головой, я обратил внимание на этот опасный пункт. Последовал грохот тяжелых ударов, и я понял, что Сэм сказал правду. Мы терпели поражение.

Меня слишком ошеломила внезапность атаки, и я был не в состоянии выстраивать никаких планов. Да и что я мог предпринять? Безоружный, беспомощный, я ждал неизбежного.

События разворачивались быстро. На деревянный пол сыпалась штукатурка. До меня смутно доносилось бормотание Золотца, но я не вслушивался.

В крыше появилась дыра, все расширяясь. Я слышал тяжелое кряхтенье человека, отдиравшего черепицу. Потом наступила кульминация, а за ней – разрядка, да так стремительно, что они, в сущности, произошли одновременно. Я увидел, как атакующий на крыше осторожно приладился к дыре, сгорбившись, точно обезьяна, и в следующий момент прыгнул. Когда его ноги коснулись пола, раздался оглушительный треск, взметнулось облако пыли, и он исчез.

Подо мной изношенные доски прогибались, а под его напором рухнули. Засиял широким озером посреди пола свет лампы, прежде лишь узкими лучиками просачивавшийся сквозь щели.

В конюшне поднялась суматоха. Герой несчастья душераздирающе стонал, на что у него явно имелись веские причины: я не знал масштабов его увечий, но с такой высоты человек не грохается безнаказанно. И тут грянуло новое странное происшествие этого вечера. Я уже какое-то время не уделял Огдену должного внимания: меня отвлекали другие, более насущные проблемы. А потому его поступок оказался для меня полнейшим и сокрушительным сюрпризом.

Я осторожно продвигался к рваной дыре в надежде увидеть, что творится внизу, когда позади меня, совсем рядом, завизжал Золотце: «Это я, Огден Форд! Я прыгаю!» – и без дальнейших предупреждений перевалился через край.

Манну, упавшую с небес в пустыне, вряд ли встретили так радостно. Воздух зазвенел от восторженных воплей. Кто-то чересчур пылко выплеснул восторг, разрядив в потолок пистолет, к моей крайней тревоге: место, выбранное мишенью, находилось всего в футе от моих ног. Потом похитители всей гурьбой двинулись к выходу, по-прежнему радостно гомоня. Сражение было закончено.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я сумел что-то сказать. Может, несколько минут. Я застыл, как в столбняке, ошеломленный быстротой, с какой разыгрались финальные этапы драмы. Уделяй я Золотцу больше внимания, я бы догадался, что тот только и поджидает удобного случая; но мне такая вероятность и в голову не приходила. Теперь меня просто оглоушило.

Вдалеке послышался шум отъезжающего автомобиля. От рокота мотора я очнулся.

– Что ж, можно и уходить, – тускло проговорил я, зажег свечу и поднял ее. Одри стояла у стены с бледным, застывшим лицом. Подняв крышку люка, я спустился вслед за ней по лестнице. Дождь прекратился, высыпали звезды. После духоты чердака свежий влажный воздух показался упоительным. На минутку мы приостановились, зачарованные покоем и мирной тишиной ночи. Тут, совершенно неожиданно, Одри разрыдалась. Я растерялся. Никогда прежде я не видел ее в слезах. Раньше Одри встречала удары судьбы со стоическим безразличием, которое то привлекало, то отталкивало меня в зависимости от настроения. Я воспринимал это ее качество и как отвагу, и как бесчувственность. В прежние дни такое поведение немало способствовало барьеру между нами. Девушка казалась мне отстраненной, к ней невозможно было приблизиться. Наверное, подсознательно подобный стоицизм оскорблял мой эгоизм – значит, в минуты трудностей она может выстоять и без моей поддержки.

И вот барьер упал. От прежней независимости, почти агрессивности не осталось и следа. Мне открылась новая Одри. Она беспомощно рыдала, безвольно опустив руки, глаза пусто смотрели в пространство. Такая вся беззащитная, такая сломленная; вид ее резанул меня как ножом.

– Одри…

Ночь была очень тихой. В лужицах между выщербленными плитками поблескивали звезды. Тишину нарушало только размеренное капанье воды с деревьев.

Огромная волна нежности смыла в моей душе все, кроме Одри. Внезапно рухнули все преграды, которые с того вечера, когда наши жизни столкнулись вновь после пяти долгих лет, сдерживали меня, душили, затыкали мне рот. Я забыл Синтию, свои обещания, все на свете.

– Одри!

Девушка очутилась в моих объятиях, прильнула ко мне, тихонько повторяя мое имя. Темнота облаком окутывала нас. А потом, выскользнув из моих объятий, Одри исчезла.

Глава XVI

В моих воспоминаниях о той странной ночи зияют огромные прорехи. С необычайной яркостью припоминаются мелкие инциденты, о каких-то долгих часах я не помню ничего. Что я делал, куда ходил – припомнить не могу. Мне кажется, когда я оглядываюсь назад, что я бродил и бродил до самого утра. Однако когда наступил день, я по-прежнему находился на территории школы. Возможно, я метался кругами, как раненое животное, утратив счет времени.

Внезапно проклюнулась заря – свет мгновенно сменил ночь. Вокруг непроглядная темень, а потом я оглянулся – и уже настал день. Правда, безрадостный, похожий на де кабрьский вечер. Я понял, что очень замерз, устал, измучился.

На душе у меня было под стать погоде – та же хмурь и пасмурность. Совесть можно вроде как прогнать, но она, неотъемлемая часть твоей натуры, все равно вернется. Моя незаметно прокралась обратно вместе с дневным светом. Мне предстояло расплачиваться за выпавший мне час свободы.

За свой эгоизм я расплатился сполна. Я не видел выхода. Ночью меня подстегивало ликование, но теперь наступило утро, мечты уступили фактам. Мне следовало трезво взглянуть в реальное будущее.

Присев на пенек, я зарылся лицом в ладони. Должно быть, я заснул, потому что, когда я опять поднял глаза, день разгорелся ярче. Вся унылость развеялась. Весело синело небо, заливались трелями птицы. Только через полчаса в голове у меня проступили начатки плана. Оценивать свое положение честно и четко, находясь под колдовским очарованием Одри, я не брался.

Та часть души, которая сражалась за верность Синтии, пасовала перед ним. Меня тянуло в Лондон. Там я смогу подумать на свободе, хладнокровно разобраться в ситуации и принять решение.

Развернувшись, я зашагал к вокзалу. Сколько сейчас времени, определить я мог очень приблизительно. Сквозь деревья ярко светило солнце, но на дороге за школьным двором не было видно никаких признаков рабочего дня.

Когда я добрался до станции, пробило половину шестого. Сонный носильщик сообщил мне, что поезд на Лондон, почтовый, будет в шесть.

В Лондоне я оставался два дня, а на третий отправился в Сэнстед повидаться с Одри в последний раз. Я принял решение. Я заметил ее на подъездной дороге неподалеку от ворот. Она обернулась на мои шаги, и когда я увидел ее лицо, то понял, что борьба, о которой я столько передумал, мне только предстоит.

Меня поразил ее вид – лицо бледное, вокруг рта усталые морщинки. Я не мог выговорить ни слова. Что-то душило меня, и снова, как в ту ночь на конюшне, мир и все окружающее уплыли в бесконечную даль.

Молчание нарушила Одри.

– Питер, – почти беззвучно произнесла она.

Мы пошли вместе.

– Ты ездил в Лондон?

– Да. Вернулся сегодня утром. Я ездил туда подумать.

– Я тоже много думала, – кивнула она.

Остановившись, я начал прорывать ногой канавку в мокром гравии. Слова никак не шли с языка. Снова заговорила Одри – быстро, но тускло и безжизненно.

– Давай, Питер, забудем, что случилось. Мы были тогда сами не свои. Я устала, испугалась. Тебе стало меня жалко. У тебя тоже были натянуты нервы. Но все это пустое! Давай забудем!

– Нет, – покачал я головой. – Не в том дело. Я не могу допустить, чтобы ты даже притворялась, будто так считаешь. Я люблю тебя и всегда любил, хотя и не понимал, насколько сильно, пока ты не уехала. Через какое-то время мне показалось, я справился, сумел победить любовь. Что я забыл тебя. Но когда мы встретились здесь, я понял, что ошибся. Я приехал попрощаться с тобой, но буду любить тебя всегда. Это мне наказание за то, каким я был пять лет назад.

– А мне за то, какой была я, – горько рассмеялась она. – Я была маленькой дурочкой, капризным ребенком. Мое наказание больнее твоего, Питер. Тебя не будут терзать мысли, что ты держал в руках счастье двух людей, а потом выбросил его, что у тебя не хватило ума удержать это счастье.

– Именно так я и буду думать. В том, что случилось пять лет назад, виноват я, Одри, и больше никто. Даже когда я терзался, что потерял тебя, я тебя не винил. Нет. Ты заставила меня увидеть себя, каким я был на самом деле. Высокомерный, эгоистичный, несносный тип. Я, и только я, выбросил наше счастье. Ты все выразила в одной фразе в тот первый день. Помнишь, ты сказала – я бывал добр, когда давал себе труд вспоминать о доброте. Тебе не за что упрекать себя. Да, не слишком нам повезло, но вся вина на мне.

На ее бледном личике зажегся румянец.

– Я сказала так только оттого, что боялась себя. Я была ошеломлена, встретив тебя здесь. Я думала, ты ненавидишь меня. У тебя были все причины. И говорил ты со мной, будто ненавидел. Вот я и не хотела показать, что ты много значишь для меня. Я сказала неправду, Питер. Пять лет назад, может, я и думала так, но сейчас – нет. Я повзрослела и стала лучше понимать жизнь. Я слишком многое пережила, у меня не осталось ложных идей. У меня были возможности сравнивать мужчин, и я поняла, Питер, не все они бывают добрыми, даже когда им и случается вспоминать про доброту.

– Одри, – я никогда не мог заставить себя задать этот вопрос раньше, – Шеридан был… был добр к тебе?

Она с минуту молчала, и я решил, что она возмущена.

– Нет! – резко бросила она с силой, поразившей меня. Слово вместило целую историю несчастливого брака. – Нет, – повторила она после паузы, на этот раз помягче. Я понял почему – ведь она говорила о мертвом.

– Я не могу обсуждать его, – поспешно продолжила она. – Наверное, главным образом была виновата я. Я была несчастна из-за того, что он – не ты, и он прекрасно видел, что я несчастна, и ненавидел меня за это. У нас не было ничего общего. Наш брак был чистейшим безумием. Шеридан завоевал меня внезапной атакой. Я никогда не отличалась здравым смыслом, а тогда потеряла и остатки. Я чувствовала себя гораздо счастливее, когда он бросил меня.

– Так он тебя бросил?

– Да. Почти сразу, как только мы добрались до Америки. – Одри засмеялась. – Я говорила тебе, что научилась понимать жизнь. Вот тогда-то я и начала учиться.

Я пришел в ужас. В первый раз я четко себе представил, через что прошла Одри. Когда она рассказывала мне о своей борьбе, в тот вечер у камина, я считал, что началось все после смерти ее мужа и что жизнь с ним в какой-то мере подготовила ее к борьбе. Но Одри была выброшена в жизнь совсем неопытной девчонкой, и это ужаснуло меня. Я ясно понял, что теперь ни за что не решусь совершить то, зачем приехал. Я не смогу отказаться от Одри. Она нуждается во мне. О Синтии я старался не думать.

– Одри, – я взял ее за руку, – я приехал сюда сказать тебе «прощай». Но я не могу. Ты мне нужна. Ничто не важно, только ты. Я ни за что не откажусь от тебя.

– Слишком поздно, – прерывающимся голосом сказала она. – Ты ведь помолвлен с миссис Форд.

– Я и правда помолвлен, но не с миссис Форд, а с девушкой, которую ты не знаешь, – с Синтией Дрэссилис.

Она быстро вырвала руку, широко распахнув глаза, и несколько минут молчала.

– Ты любишь ее? – наконец спросила она.

– Нет.

– А она?

У меня перед глазами встало письмо Синтии. Толковать его смысл можно было лишь однозначно.

– Боюсь, что да.

Одри побледнела, но смотрела на меня твердо.

– Питер, ты должен на ней жениться.

Я помотал головой.

– Ты должен. Она верит в тебя.

– Не могу. Мы с тобой нужны друг другу. Разве ты думаешь иначе?

– Нет, – произнесла она просто, без всяких эмоций. Я подвинулся ближе, меня тянуло к ней как магнитом, но она отступила. – Она тоже нуждается в тебе.

Тупое отчаяние наползало на меня. Меня придавило предчувствие провала. Я сразился со своей совестью, с моим чувством долга и сокрушил их. Но Одри снова подстрекала их на борьбу со мной. Я не мог больше владеть собой.

– Одри! – закричал я. – Ради Бога! Неужели ты не понимаешь, что творишь? Нам дали второй шанс. Наше счастье снова в твоих руках. Зачем нам обрекать себя на горе? Важно одно – мы любим друг друга. Я ни за что тебя не оставлю!

Одри молчала, опустив глаза. Во мне начала оживать надежда. Но когда она вскинула глаза, то посмотрела все тем же твердым взглядом, и сердце у меня снова ухнуло.

– Питер, я хочу кое в чем признаться тебе. Тогда ты поймешь, я думаю. Питер, я сражалась нечестно. Все эти недели, с нашей первой встречи, я старалась украсть тебя. Иначе и не скажешь. Я пускала в ход все самые хитрые трюки, какие могла придумать, только бы отбить тебя у той девушки. Но ее тут не было, она не могла бороться. Я и не думала о ней. Меня обуял эгоизм. А потом, после той ночи, когда ты уехал, я много передумала и будто очнулась. Я увидела, что за роль я играла. Но даже тогда я старалась убедить себя, что никому не причиняю зла. И даже твердила себе, что совершила прекрасный поступок. Раньше я считала, понимаешь, что ты увлекся миссис Форд, а миссис Форд я знаю. Если она и способна любить кого, то только мистера Форда, хотя они и разведены. Я знала, она сделает тебя несчастным. Я убеждала себя, что я спасаю тебя. А теперь оказывается – это не миссис Форд, а совсем другая девушка. Это все меняет. Разве ты не понимаешь, что я не вправе позволить тебе бросить ее? Ты стал бы презирать меня. Я буду чувствовать себя подлой, будто я воткнула ей нож в спину.

Я выдавил смех. Он гулким эхом отскочил от барьера, разделившего нас. В сердце своем я знал, что смехом барьер не разрушить.

– Ты же понимаешь, Питер? Ты должен.

– Ничего я не понимаю. По-моему, ты перенервничала. Я…

– Ты помнишь тот вечер в кабинете? – перебила меня Одри. – Мы разговаривали. Я рассказывала тебе, как я жила те пять лет.

– Помню.

– Так вот, каждое слово говорилось с одной целью… И даже паузы. Я старалась их сделать красноречивыми. Понимаешь, Питер, я знаю тебя. Изучила вдоль и поперек, потому что я любила тебя. Я знала, какой эффект произведут на тебя мои рассказы. Да нет, в них все правда. Тут я была честной. Но, рассказывая, я преследовала низкие мотивы. Я играла на твоих чувствах. Я знала, какой ты добрый, знала, что ты станешь жалеть меня. Я специально создавала образ, который зацепил бы твою душу и уничтожил память о той, другой. Я знала тебя, Питер, и знала хорошо. А потом я поступила еще хуже – притворилась, будто споткнулась. Мне хотелось, чтобы ты поймал и поддержал меня. Так ты и сделал. И… – Голос ее сорвался. – Я рада, что призналась тебе во всем. От этого мне стало получше. Теперь ты понимаешь, что я чувствую?

Одри протянула руку:

– Прощай.

– Я ни за что не оставлю тебя, – упрямо повторил я.

– Прощай, – едва слышным шепотом повторила она. Я взял ее за руку и притянул к себе.

– Никаких «прощай»! В мире для меня нет больше никого, кроме тебя. Я ни за что не откажусь от тебя!

– Питер, – слабо сопротивлялась она, – отпусти.

Я прижал ее еще теснее.

– Ни за что!

Тут на гравии послышалось шуршание шин. К нам подъезжал большой красный автомобиль. Я уронил руку Одри, она отступила и исчезла в кустах. Машина, замедлив ход, затормозила рядом со мной. Я увидел в салоне двух женщин: одна – темноволосая и красивая, вторая – миссис Дрэссилис.

Глава XVII

Мне не дали ни единой минутки поудивляться, с чего это вдруг мать Синтии очутилась в «Сэнстед-Хаусе». Ее спутница выскочила, не успела даже машина толком остановиться, и, схватив меня за руку, выпалила загадочные слова, сверля меня властным взглядом:

– Сколько бы он ни предлагал, даю вдвойне!

Она была рождена повелевать. Во всяком случае, у нее и в мыслях не мелькнуло сомнения, что мной командовать в ее власти. Будь я тараканом, и то она не могла бы смотреть на меня с большим презрением и высокомерием. Глаза у нее были огромные, пламенные, ярко-карие. Когда я разглядел их, у меня впервые родилась догадка, кто она такая. Но к смыслу ее слов ключа все равно не появилось.

– Значит, запомните, – продолжала она, – я даю вдвое! Пусть даже это и миллион долларов.

– Боюсь, я вас не понимаю, – наконец удалось вставить мне.

Она нетерпеливо прищелкнула языком.

– Ни к чему играть в таинственность. Эта леди – мой друг. Ей известно все. Я попросила ее поехать со мной. Я – миссис Элмер Форд. Я приехала сразу же, как только получила ваше письмо. По-моему, вы – самый низкий мерзавец, умудрившийся избежать тюрьмы, но сейчас не это важно. Мы здесь, чтобы обсудить сделку, мистер Фишер, так что давайте сразу и начнем.

Мне уже поднадоело, что меня вечно принимают за Ловкача Сэма.

– Я не Фишер. – И повернулся к машине. – Представьте меня, пожалуйста, миссис Дрэссилис.

Та, широко раскрыв глаза, таращилась на меня.

– А вы-то как тут очутились? Я всюду разыскивала вас, Питер, но никто…

Миссис Форд перебила подругу. По-видимому, она привыкла главенствовать в беседе, а как этого добиться, ей было все равно.

Фигурально выражаясь, она одним махом прикончила миссис Дрэссилис, или, вернее, потопила ее, как приливная волна, сметя все ее речи.

– О-о! – ворвалась она в разговор, устремляя карие глаза на меня, теперь не так презрительно, но все же властно. – Извините за ошибку. Я приняла вас за подлого негодяя по имени Фишер. Еще раз простите. Мы условились с ним встретиться на этом самом месте в это время, а потому, увидев вас, я и решила, что вы – это он.

– Я могу поговорить с вами наедине? – попросил я.

С людьми миссис Форд обращалась бесцеремонно. Когда касалось ее собственных желаний, она принимала покорное согласие других как само собой разумеющееся.

– Поезжайте к дому, Джарвис, – велела она шоферу. И миссис Дрэссилис умчали по дороге, не успела та опомниться.

– Итак?

– Бернс, – представился я.

– Теперь мне понятно, – протянула она. – Теперь я знаю, кто вы. – Она выдержала паузу. Я предвкушал, что сейчас она осыплет меня благодарностями за мою храбрую службу, но заговорила она совсем в иной тональности. – Не могу понять, мистер Бернс, чего вы тут так долго тянули? Почему не выполнили просьбу Синтии? Уж разумеется, за все эти месяцы… И в конце концов допустили, чтобы этот мерзавец Фишер украл моего мальчика у вас из-под носа…

И одарила меня взглядом, полным бездонного презрения. Я вспомнил все муки, какие претерпел в этом семестре ради ее сыночка, а косвенно – и ради нее, и почувствовал: вот он, момент высказаться.

– Разрешите рассказать, как это получилось. – И, тщательно выбирая слова, я обрисовал случившееся, не упустив подчеркнуть, что Огден ушел к врагу абсолютно добровольно.

Миссис Форд слушала меня молча.

– Да, Огги поступил не очень правильно, – терпимо заметила она, когда я драматической кульминацией закончил свою историю. Мне ее замечание показалось несоразмерно мягким. – Огги всегда был мальчиком порывистым, – продолжала она. – Вы, конечно, это заметили?

– Не без того.

– Им можно руководить, но его нельзя принудить. С самыми, несомненно, лучшими намерениями вы не разрешили ему уйти из конюшен и вернуться в дом. Он обиделся и поступил по-своему.

Она взглянула на свои часики.

– У вас есть часы? Сколько сейчас времени? И всего-то? А я думала, больше. Рановато я приехала. Я получила письмо от этого Фишера с указанием места и часа встречи. Он сказал, что написал и мистеру Форду, назначив тот же час. – Она нахмурилась. – Не сомневаюсь, что муж приедет.

– Не его ли это машина? – указал я.

По подъездной дороге, грозно рыча, подъезжал второй автомобиль. При виде нас оттуда донесся крик и шофер нажал на тормоза. Из машины выпрыгнул пассажир, коротко приказал что-то шоферу, и авто покатило дальше.

Это был могучий мужчина средних лет с мощными плечами. Лицо, открывшееся, когда он снял очки для езды, оказалось типичным лицом римских императоров, чьи черты донесли до нас монеты и статуи, – агрессивное, с чисто выбритым квадратным подбородком. Как и у его бывшей жены (которая сейчас стояла, выпрямившись во весь рост), у него был вид человека, рожденного командовать. Легко угадывалось, что семейная жизнь этой пары больше походила на поле битвы, чем у других супругов. Обменявшись воинственным взглядом с миссис Форд, он тут же отвернулся ко мне.

– Даю вдвое больше того, что предлагает она! – быстро заявил он и, сделав паузу, с отвращением оглядел меня. – Вы негодяй!

Привычка должна бы выработать иммунитет, но нет. Я высказался откровенно:

– Знаете, мистер Форд, скоро я обязательно опубликую указатель имен и адресов людей, которые ошибочно принимали меня за Сэма Фишера. Я – не Фишер! Можете вы это уразуметь? Меня зовут Питер Бернс, я целый семестр работал учителем в этой школе. Судя по тому, что я узнал о вашем сыночке, любой, кто похитит этот ходячий кошмар хоть на два дня, уж точно поскорее захочет от него избавиться. Похититель наверняка сам выложит денежки, лишь бы кто забрал у него Огдена.

Мои слова чуть было не соединили эту разведенную пару. Форды единым фронтом выступили против меня. Возможно, в первый раз за многие годы они образовали союз, пусть и временный.

– Как вы смеете так говорить?! – закричала миссис Форд. – Огги – прекрасный мальчик.

– Да, Неста, ты совершенно права, – подхватил ее бывший муж. – Возможно, ему требуется умный воспитатель, но сам по себе он мальчишка отличный. Я наведу справки и, если этот человек дурно обращался с Огденом, пожалуюсь мистеру Эбни. Где, черт дери, этот Фишер? – резко перебил он себя.

– На месте, – произнес любезный голос. Кусты позади меня раздвинулись, и на гравий выступил Ловкач Сэм.

По голосу я его узнал, а вот по виду не узнал бы. Приняв меры предосторожности, он замаскировался для встречи. Белоснежный парик неописуемого благородства выглядывал из-под черной шляпы. Глаза мерцали из-под снежно-белых бровей.

Рот прикрывали седые усы. Выглядел он весьма почтенно. Кивнув мне, он галантно снял шляпу перед миссис Форд.

– Здоровы и невредимы, мистер Бернс, раз вышли прогуляться. Рад видеть. Миссис Форд, должен извиниться за непунктуальность, но на самом деле я не опоздал. Я дожидался в кустах. Побоялся, что вы привезли с собой полицейских, а потому решил произвести разведку, а уж потом показаться. Однако, вижу, все в порядке и мы можем приступить к делу. Разрешите сказать, прежде чем начнем: я подслушал вашу беседу и совершенно не согласен с мистером Бернсом. Мастер Форд – очаровательный мальчуган. Я испытываю к нему чувства старшего брата. Мне нестерпимо жалко расставаться с ним.

– Сколько? – гаркнул мистер Форд. – Вы мне надоели. Сколько?

– Даю вдвое больше, чем предлагает он! – тут же закричала миссис Форд.

Сэм вскинул руку епископским жестом, из-за седого парика смотревшимся еще эффектнее.

– Разрешите сказать? Спасибо. Мне немножко неловко. Я попросил приехать на встречу вас обоих не ради аукциона. У меня к вам чисто деловое предложение. Но оно требует откровенного разговора, затрагивающего частную жизнь. Можно продолжить? Спасибо. Я постараюсь покороче.

Его красноречие произвело на Фордов успокаивающий эффект. Оба послушно замолчали.

– Во-первых, поймите, говорю я как эксперт. Я уже много лет в бизнесе и знаю, о чем толкую. Так вот, когда вы получили развод, вы, считай, сказали «прощай» миру и покою. Ей-богу, – в голосе Сэма появились отеческие нотки, – я видел это сотни раз. Пары разводятся, и если есть ребенок, что происходит? Они начинают играть им в волан, перебрасываются им, как мячиком. Жена крадет его у мужа. Муж выкрадывает у жены. Спустя какое-то время в игру вступает, это уж обязательно, джентльмен моей профессии, мастер, и обыгрывает обоих любителей. Он пользуется суматохой, проникает в дом и удирает с ребенком. То же самое произошло и теперь. Я подскажу вам, как предотвратить похищения в будущем. Все просто. Вам необходимо, – речь Сэма лилась, успокаивающая, заботливая, ну просто старый друг семьи, старающийся залатать прореху, – соединиться вновь, и поскорее. Забудьте прошлое. Похороните его. Поцелуйтесь и помиритесь.

Фырканье мистера Форда укротило его на минутку, но он тут же завелся снова.

– Думаю, виноваты обе стороны. Встретьтесь, обговорите все. А когда согласитесь закончить битву и начать с чистого листа, на сцену появлюсь я. Вон хоть мистера Бернса спросите, он подтвердит – я всей душой стремлюсь оставить этот бизнес и зажить спокойной семейной жизнью. Значит, послушайте. Что от вас требуется? Платить мне зарплату (цифру обговорим позднее) за то, что я останусь с вами и стану караулить вашего мальчика. Не надо фыркать, я говорю разумные вещи. Вам гораздо выгоднее иметь меня на своей стороне, чем на противоположной. Наймите вора ловить вора. Чего я не знаю насчет этой игры, того и знать не стоит. Гарантирую вам, что если наймете меня на эту должность, то я уж позабочусь, чтобы никто без разрешения и на сотни миль не подошел к вашему мальчику. Вот увидите, я отработаю каждый пенни. А теперь мы с мистером Бернсом прогуляемся немножко, пока вы думаете.

И, подхватив под руку, Сэм увлек меня прочь. Когда мы заворачивали за поворот, я бросил взгляд на родителей Золотца. Они стояли на том же месте, где мы их оставили, точно от красноречия Сэма приросли к месту.

– Ну-ну, сынок, – Сэм окинул меня ласковым взглядом, – приятно встретить тебя снова, на этот раз – при более счастливых обстоятельствах. Тебе, знаешь ли, здорово везет, тебя могли здорово поколотить в тот вечер. Я уж испугался, чем все закончится. Бак – парень простой, грубый, и его шайка такая же. Взбеленились они не на шутку! Прямо-таки зверски! Захвати они тебя, и неизвестно, что могло случиться. Однако все хорошо, что хорошо кончается. А у этой маленькой игры конец счастливый. Я получу эту работу, сынок. Старик Форд не дурак, ему не потребуется много времени смекнуть, что я прав. Он возьмет меня на службу.

– А как же ваш партнер? – поинтересовался я. – Как Бак участвует в сделке?

Сэм отечески похлопал меня по плечу.

– А никак, сынок, никак. Худо, конечно, словно конфету у малыша отбираешь, но… бизнес есть бизнес. Что ж, приходится, хоть я и не хотел надуть старину Бака. На следующий же день я выкрал у него Золотце. Получилось легче легкого. Бак хорош в драке. Когда доходит до мозгов, обдурить его проще пареной репы. Так он и будет брести по жизни, бедолага. Даже думать неприятно.

Он вздохнул. Видимо, несчастья Бака глубоко печалили его доброе сердце.

– Не удивлюсь, если он бросит профессию. Нахлебался, хоть у кого руки опустятся. Я рассказывал, что случилось с ним той ночью? Нет? А я думал, рассказывал. Нырнул, значит, Бак через крышу. Мы подняли его, глядим – он опять ногу сломал! Любого обескуражит. Думаю, теперь он уйдет от дел.

Мы приближались к машинам, и, оглянувшись, я увидел, как мистер и миссис Форд прохаживаются по дороге. Сэм проследил за моим взглядом и хихикнул:

– Все в порядке! Они все уладили. Что-то в их походке подсказывает мне: помирились они!

Миссис Дрэссилис по-прежнему сидела в красном автомобиле с видом уязвленным, но безропотным.

– Мне придется оставить вас, миссис Дрэссилис, – обратилась к ней миссис Форд. – Скажите Джарвису, пусть отвезет вас куда вам надо. А я уезжаю с мужем к моему дорогому Огги.

Она протянула руку миллионеру. Тот принял ее, и они стояли, глупо улыбаясь друг другу, а Сэм, чуть ли не мурлыча, навис над ними, словно пухленькая фея. Оба шофера деревянно смотрели в пространство. Мистер Форд, отпустив руку жены, повернулся к Сэму:

– Фишер?

– Сэр?

– Я обдумал ваше предложение. Тут какой-то подвох.

– О нет, сэр, уверяю вас!

– Непременно есть. Какие я получаю гарантии, что вы меня не обдурите?

– Вы забываете, – с облегчением улыбнулся Сэм. – Я ведь говорил вам, что женюсь, сэр. А моя жена ни за что мне не позволит.

Мистер Форд махнул рукой на автомобиль.

– Прыгайте! – коротко бросил он. – И скажите шоферу, куда ехать. Вы наняты!

Глава XVIII

– Ну никаких манер, – сокрушалась миссис Дрэссилис. – Абсолютно. Я всегда это говорила.

Тон у нее был горький. Оскорбленным взглядом она провожала уезжавшую машину.

На повороте Сэм, обернувшись, помахал на прощанье. Мистер и миссис Форд, сидевшие рядышком, оглянуться и не подумали. Миссис Дрэссилис негодующе фыркнула:

– Миссис Форд – подруга Синтии. Это Синтия попросила меня поехать сюда с ней и встретиться с вами. Но поехала я все-таки ради миссис Форд. И вот без слова извинения она бросает меня посреди дороги! Никаких манер!

Я не кинулся защищать отсутствующую. Вердикт миссис Дрэссилис совпадал и с моим.

– А Синтия вернулась в Англию? – сменил я тему.

– Яхта приплыла вчера. Питер, я должна поговорить с вами о крайне важном деле. – Она бросила взгляд на Джарвиса, откинувшегося на сиденье с видом, свойственным всем шоферам, сидящим без дела. – Давайте пройдемся.

Я помог ей выбраться из машины, и мы молча пошли по дороге. Спутница моя едва скрывала волнение, интригуя меня. Присутствовала и уклончивость, пробудившая с новой силой всю мою неприязнь. Я не мог себе представить, ради чего она прикатила издалека и что намеревается сказать мне.

– Как вы тут очутились? – спросила она. – Когда Синтия сказала мне, что вы здесь, я едва ей поверила. Почему вы вдруг превратились в учителя? Ничего не понимаю!

– Зачем вы хотели повидать меня?

Она замялась. Ей всегда было трудно изъясняться прямо, а сейчас, явно приходилось прилагать совсем уж неимоверные усилия. В следующую минуту она двинулась очень и очень кружным путем, петляя глухими закоулками.

– Я знаю вас уже столько лет. Никем я так не восхищалась. Вы такой великодушный, настоящий Дон Кихот. Таких мужчин мало на свете. Всегда о других печетесь! Вы без колебаний откажетесь от чего угодно, если увидите, что это нужно другому. Я восхищаюсь вами. Так мало молодых людей, которые считаются не только с собой!

Она приостановилась набрать воздуха, а может, свежих мыслей, и я, воспользовавшись затишьем в ливне комплиментов, снова спросил:

– Зачем все-таки вам потребовалось встретиться со мной?

– Из-за Синтии. Она меня попросила.

– О-о!

– Вы получили от нее весточку?

– Да.

– Вчера вечером, когда она вернулась, она рассказала мне про свое письмо и показала ваш ответ. Вы, Питер, написали ей дивное письмо. Я просто расплакалась, когда читала. И Синтия, я думаю, плакала. Конечно, для девушки с ее характером письмо решило все. Она такая преданная, моя дорогая девочка.

– Не понимаю.

Как сказал бы Сэм, она вроде как и говорила, слова вылетали у нее изо рта, но смысл их от меня ускользал.

– Уж раз она дала обещание, ничто не побудит ее его нарушить, каковы бы ни были ее чувства. Она такая верная. Такая стойкая.

– Вы не могли бы выражаться яснее? – резко перебил я. – Что-то никак не пойму. При чем тут верность? Не понимаю…

Но выманить ее из закоулков оказалось непросто. Выбрав маршрут, она твердо намеревалась пройти его до конца, пренебрегая прямым коротким путем.

– Для Синтии, как я и сказала, ваше письмо стало решающим. Она поняла, что вопрос решен бесповоротно. Это так красиво с ее стороны. Но я ее мать, и мой долг не сдаваться. Не принимать ситуацию как неизбежную, если я могу хоть чем-то помочь ее счастью. Я знаю, Питер, ваш рыцарский характер. Я сумею поговорить с вами, как не сумела бы Синтия. Я взываю к вашему великодушию, что, конечно, невозможно для нее. Итак, излагаю факты.

Я ухватился за эти слова.

– Вот, вот! Этого бы мне и хотелось. Каковы же факты?

Но она снова пустилась плутать по переулкам:

– Синтии присуще такое суровое чувство долга. С ней не поспоришь. Я уж говорила ей, что если бы вы знали, то и не подумали бы стоять у нее на пути. Вы такой великодушный, такой настоящий друг. Вы думали бы только о ней. Если ее счастье зависит от того, чтобы вы освободили ее от обещания, вы не стали бы думать о себе. В конце концов я взяла все в свои руки и приехала. Мне, правда, очень вас жаль, дорогой Питер, но для меня счастье Синтии – превыше всего. Вы ведь понимаете, правда?

Постепенно, пока она говорила, я начал, сомневаясь, проникать в смысл ее слов. Сомневаясь, потому что легчайший намек на такой поворот будил во мне бурю надежд, и я боялся: а вдруг меня огреют по голове, разъяснив, что я ошибаюсь? Но если я прав – ну конечно же, она не могла иметь в виду ничего иного, – тогда, значит, я свободен. Свободен, не утратив чести! Я не мог дольше выносить намеки. Я должен был услышать суть четко и ясно.

– Синтия… – Я остановился, выравнивая голос. – Синтия нашла… – Я опять запнулся. Мне было до нелепости трудно сформулировать мысль. – У нее появился кто-то другой? – заключил я на одном дыхании.

– Мужайтесь, Питер. – Миссис Дрэссилис похлопала меня по руке. – Да.

Деревья, подъездная дорога, дерн, небо, птицы, дом, машина и надутый шофер – все завертелось на минуту в одном сумасшедшем хороводе, посередине которого стоял я. А потом из хаоса, который распался снова на составляющие части, я услышал свой голос:

– Расскажите мне все.

Мир снова приобрел привычный вид, и я, замерев, слушал со слабым интересом, подхлестнуть который, как ни старался, не сумел. Все эмоции я истратил на главный факт, детали стали разрядкой.

– Мне он понравился, как только я его увидела, – начала миссис Дрэссилис. – И конечно, так как он ваш друг, мы, естественно…

– Какой мой друг?

– Я говорю о лорде Маунтри.

– Маунтри? А что с ним? – Свет пролился на мои отупевшие мозги. – Вы хотите сказать… так это лорд Маунтри?

Мое поведение, видимо, обмануло ее. Она стала заикаться, спеша рассеять, как ей показалось, ложное восприятие событий.

– Нет, вы не думайте, Питер, он себя вел самым достойнейшим образом. Он ничего не знал о помолвке. Синтия открылась ему, только когда он сделал ей предложение. Ведь это он настоял, чтобы моя дорогая Синтия написала то письмо.

Миссис Дрэссилис умолкла, в потрясении от таких глубин порядочности.

– Да?

– В сущности, он сам и диктовал его.

– О-о!

– К сожалению, получилось как-то не так. Туманно как-то. И намека не проскользнуло на истинное положение.

– Да, это верно.

– Но лорд Маунтри не разрешил Синтии изменить ни словечка. Иногда он бывает очень упрям, это свойственно многим застенчивым мужчинам. А когда пришел ваш ответ, все стало еще хуже.

– М-м-м… наверное.

– Вчера я увидела, как несчастны они оба. И тогда Синтия предложила… Я сразу же согласилась поехать и рассказать все.

Она беспокойно взглянула на меня. С ее точки зрения, это была кульминация, наиважнейший момент. Она запнулась. Я так и видел, как она группирует силы: придумывает красноречивые фразы, убедительные прилагательные, выстраивает предложения для грандиозной атаки.

Но между деревьями я заметил Одри, прогуливающуюся по лужайке, и атака не состоялась.

– Сегодня же вечером я напишу Синтии, – торопливо сказал я, – и пожелаю ей счастья.

– О, Питер! Спасибо!

– Да не за что! – бросил я. – Всегда рад.

Ее полную удовлетворенность омрачила тень сомнения.

– А вы уверены, что сумеете убедить ее?

– Убедить?

– И… э… лорда Маунтри. Он категорически настроен против поступков… э… которые представляются ему нечестными.

– Может, написать ей, что я хочу жениться на другой? – предложил я.

– Великолепная идея! – просветлела миссис Дрэссилис. – Какой вы молодец! И позволила себе опуститься до банальности: – В конце концов, Питер, в мире полно прелестных девушек. Нужно только поискать.

– Вы совершенно правы. Сейчас же и начну!

Между деревьями мелькнуло белое платье, и я кинулся туда.

Джим с Пиккадилли

Глава I

Особняк известного финансиста Питера Пэтта на Риверсайд-драйв в Нью-Йорке бельмом торчал на этом оживленном, богатом бульваре.

Катите вы на собственном лимузине или наслаждаетесь свежим воздухом за десять центов на втором этаже зеленого омнибуса, особняк выскакивает как из-под земли и колет вам глаза. Архитекторы, споткнувшись об него взглядом, заламывают руки, да и у зрителя непосвященного дыханье перехватит. Похож особняк и на собор, и на загородную виллу, и на отель, и на китайскую пагоду. Во многих окнах переливаются витражные стекла, а крыльцо – под охраной двух терракотовых львов, еще уродливее тех самодовольных зверюг, которые стерегут публичную библиотеку. Словом, особняк нелегко пропустить мимо глаз. Возможно, именно по этой причине миссис Пэтт настояла, чтобы муж купил его; она была из тех, кто обожает, чтоб их замечали.

По этому особняку слонялся, точно неприкаянное привидение, его номинальный владелец, мистер Пэтт. Было около десяти утра прекрасного воскресенья, но воскресный покой, царящий в доме, ему не передавался. На лице у него, обычно терпеливом, отразилась крайняя раздражительность, с губ сорвалось приглушенное ругательство, подцепленное, видимо, на нечестивой бирже.

– Черт подери!

Пэтта душила жалость к себе. Не так уж много он требует от жизни. Самой, можно сказать, малости, в данный момент ему хотелось одного – укромного местечка, где можно бы почитать в тишине и покое воскресную газету. Но где же его найти? За каждой дверью таятся чужаки. Дом осажден, он кишит гостями, и ситуация все ухудшается и ухудшается с каждым днем после его женитьбы, состоявшейся два года назад. В организме миссис Пэтт сидел сильнейший литературный вирус. Она не только строчила бесчисленные романы и рассказы – имя Несты Форд Пэтт знакомо всем любителям приключенческой литературы, – но и стремилась создать литературный салон. Начав с единственного экспоната, своего племянника Уилли Патриджа, работавшего над новым видом взрывчатки, предназначенной модернизировать войны, Неста, продвигаясь к цели, постепенно добавляла к своей коллекции все новые и новые экземпляры, и теперь под ее крылышком, под терракотовой крышей особняка, обитало шесть молодых непризнанных гениев. Здесь кишели блестящие романисты, ничего пока что не написавшие, и поэты, на пороге сочинения великих стихов. Все они кучковались в комнатах мистера Пэтта, пока он, вцепившись в воскресную газету, блуждал, не находя покоя, точно библейская голубка. Именно в такие моменты он почти завидовал первому мужу своей жены, деловому приятелю, Элмеру Форду, внезапно скончавшемуся от апоплексического удара, и жалость к усопшему перемещалась на другой объект.

Брак, несомненно, осложнил ему жизнь, как осложнил бы любому, кто дожидался пятидесяти лет, прежде чем отважиться на такую попытку. К гениям миссис Пэтт добавила своего единственного сына, Огдена, четырнадцатилетнего мальчишку, на редкость противного. Общество взрослых, среди которых он постоянно крутился, и отсутствие намека на дисциплину сформировали такой характер, что все попытки частных учителей добиться чего-то терпели полный крах. Они появлялись в доме, полные оптимизма, но очень скоро уползали, наголову разбитые стоическим иммунитетом к образованию. Для Пэтта, который никогда не умел обращаться с детьми, Огден Форд был источником постоянного раздражения. Пасынка он терпеть не мог и подозревал, не без оснований, что мальчишка таскает его сигареты. К вящей своей досаде, он отчетливо понимал, что застигнуть того на месте преступления ему не удастся.

Прервав свое странствие, он приостановился у дверей утренней комнаты, но реплика, произнесенная высоким тенорком (о роли христианства в творчестве Шелли), просочилась сквозь дубовые панели, и он возобновил путь.

За очередной дверью стояла тишина. Пэтт взялся было за дверную ручку, но от раскатистого аккорда невидимого пианино тут же отдернул пальцы и побрел дальше. Через несколько минут, методом исключения, Пэтт добрался до комнаты, которая считалась его личной библиотекой; то был большой уютный зал, полный старинных книг, коллекционированием которых увлеченно занимался еще его отец.

Напряженно вслушиваясь, финансист остановился. Было тихо. Он вошел, на мгновенье испытав экстаз, доступный лишь джентльменам средних лет, любящим одиночество, когда в доме, гудящем молодежью, им наконец удается отыскать укромный уголок. Но тут же громкое восклицание вдребезги расколотило его мечты об одиночестве и покое:

– Привет, папаша!

В сумраке в глубоком кресле развалился Огден Форд.

– Входи, входи! Места хватит!

Пэтт запнулся в дверях, разглядывая пасынка тяжелым взглядом. Ну и тон, однако! Слегка покровительственный, небрежный и особенно противный из-за того, что наглец развалился в его любимом кресле. Оскорблял его Огден и эстетически. Ну, что это – одутловатый, раскормленный, в пятнах и прыщах! Полнокровный лентяй, с желтовато-бледной кожей алчного сластены. Вот и сейчас, спустя полчаса после завтрака, челюсти его ритмично двигались.

– Что ты ешь? – требовательно спросил Пэтт. Разочарование его сменилось раздражением.

– Конфетину.

– Не жевал бы сладкое целыми днями.

– Мама дала, – просто объяснил Огден. Как он и предугадывал, выстрел сразил вражескую батарею. Пэтт хрюкнул, но вслух больше ничего не сказал. На радостях Огден забросил в рот новую конфету. – Дуешься, папаша?

– Я не позволю так с собой разговаривать!

– Сразу догадался, – удовлетворенно подытожил пасынок. – Всегда угадываю с ходу. Не пойму только, чего ты ко мне-то цепляешься? Я ведь не виноват.

– Курил? – подозрительно принюхался Пэтт.

– Я?!

– Да, курил. Сигареты.

– Ну, прямо!

– Вон, в пепельнице два окурка.

– Не я их туда бросил.

– Один еще теплый.

– Тепло потому что.

– Услышал, как я вхожу, и сунул окурки туда.

– Прям сейчас! Я тут всего ничего. Наверное, до меня кто-то из гостей был. Вечно таскают твои гвоздики для гроба. Надо тебе что-то предпринять. Поставь себя твердо.

Чувство беспомощности охватило Пэтта. В тысячный раз он ощутил собственное бессилие перед невозмутимым и пучеглазым мальчишкой, который оскорбляет его с хладнокровным превосходством.

– Утро такое прекрасное, пошел бы да погулял, – слабо высказался Пэтт.

– А чего! Можно! Только – с тобой.

– Я… у меня другие дела. – Пэтта передернуло от такой перспективы.

– Ну и ладно. Все одно этот самый воздух чересчур раздувают. Вот говорят – дом, дом, а сами из него гонят!

– В твоем возрасте в такую погоду я б давно уж сбежал на улицу… э… обруч бы покатал.

– А что из тебя получилось? Ты сам посмотри!

– Ты про что?

– Радикулиты всякие.

– Нет у меня никаких радикулитов! – отрезал Пэтт. Тема эта всегда задевала его за живое.

– Тебе виднее. Я просто слы…

– Не важно!

– Мама сказа…

– Замолчи!

Огден вновь принялся шарить в коробке с конфетами.

– Пап, хочешь?

– Нет!

– И правильно. В твоем возрасте надо беречься.

– Не понял.

– Набираешь вес. Не так уж ты молод. А вообще, пап, входишь, так входи, а то сквозняк.

Пэтт ретировался. Интересно, как бы на его месте справился другой с мальчишкой? Непоследовательность человеческой натуры просто бесила его. Почему на Риверсайд-драйв он превращается совершенно в другого человека, чем на Пайн-стрит? Почему на Пайн-стрит он умеет настоять на своем с людьми вполне солидными, с финансистами, похожими на бульдогов, а на Риверсайд-драйв не способен даже турнуть из своего кресла четырнадцатилетнего кретина? Иногда Пэтту казалось, что в частной, домашней сфере его сковывает какой-то паралич воли.

Однако все-таки нужно разыскать уголок, где можно бы насладиться воскресной газетой. Пэтт задумчиво постоял, лицо у него прояснилось, и он повернул к лестнице. На верхнем этаже, пройдя весь коридор, он постучался в последнюю дверь. Из-за нее, как и из-за остальных, доносился шум, но этот как будто его не отпугивал. Бойко стучала машинка, и Пэтт одобрительно прислушался. Ему нравилась ее дробь, совсем как в офисе.

– Войдите! – крикнул девичий голосок.

Комната, в которой очутился Пэтт, была маленькой, но уютной тем уютом, который присущ вообще-то мужским обиталищам, что довольно странно, поскольку тут жила барышня. Во всю стену шел огромный книжный шкаф, из него жизнерадостно улыбались разноцветные корешки – красные, синие, коричневые. Где его не было, висели гравюры, со вкусом подобранные и размещенные. Через окно, открытое ради здоровья, лились лучи солнца, принося с собою приглушенное шуршанье шин. За столом сидела девушка; ее яркие золотисто-рыжие волосы чуть колыхались на речном ветерке. Она-то и стучала на машинке и теперь, обернувшись, улыбнулась через плечо.

Когда Энн Честер улыбалась, она становилась еще красивее. Хотя примечательнее всего были полыхающие волосы, рисунок губ явно говорил о незаурядности, намекая при этом на тайную склонность к приключениям. Когда губы не двигались, так и казалось, что они оценивают шутку; улыбаясь же, они открывали ослепительно сверкающие зубы. На правой щеке к тому же появлялась ямочка, придавая лицу веселую проказливость. В общем, такие губы бывают у тех, кто способен посмеяться над рухнувшей надеждой и построить самые изощренные, самые смелые заговоры против обыденности и суеты. В уголках их проглядывали признаки своевольного нрава. Словом, физиономист заключил бы, что племянница Пэтта умеет настоять на своем.

– Привет, дядя Питер! Случилось что-то?

– Я тебе не помешал?

– Ничуточки. Перепечатываю рассказ для тети Несты. Хочешь кусочек послушать?

Пэтт поторопился заверить, что не хочет.

– Много теряешь. – Энн перевернула страницу. – Я просто перетрепыхалась. Называется «В глухую полночь». Преступлений – куча, аж страшно. Ни за что бы не подумала, что у тети Несты такое бурное воображение! Тут тебе и сыщик, и похитители детей, и умопомрачительная роскошь. Может, я еще под впечатлением, но мне кажется, дядя, что ты идешь по следу. Очень уж у тебя целеустремленный вид!

Добродушное лицо искривилось в гримасе, которая должна была обозначать горькую улыбку.

– Да нет, ищу местечко потише, чтоб посидеть и почитать. Во всем доме не отыскал. Поглядишь снаружи – громадный домище, полк разместить можно, а внутри, в каждой комнате – то поэт, то еще невесть кто.

– Ну, а библиотека, твое священное убежище?

– Там засел этот Огден.

– Безобразие!

– Развалился в моем любимом кресле, – угрюмо пожаловался Пэтт. – И курит сигареты.

– Курит? Он же тете Несте обещал не курить!

– Наврет, разумеется, что не курил. Но я не сомневаюсь. Не представляю, что с ним делать! Уговаривать такого – без толку. Он… он снисходит до меня! – в полном негодовании заключил Пэтт. – Развалился, закинул ноги на стол, набил рот конфетами и цедит, и цедит, точно я ему… ну, скажем, внук.

– Вот свиненок!

Энн жалела дядю Питера. Уже много лет, после смерти ее матери, они были неразлучны. Отец, путешественник и охотник, кочевал по пустынным и диким уголкам мира, лишь изредка наведываясь в Нью-Йорк, а дочку почти полностью бросил на попечение Пэтта. Все самые приятные воспоминания были связаны с дядей. Во многих отношениях отец был достоин восхищения, но семьянином, скажем прямо, не был – его отношения с дочкой сводились к письмам и подаркам. Дядю она воспринимала, в сущности, как отца. Натура ее чутко отзывалась на доброту, а так как дядя был не только добрым, но еще и несчастным, она и любила, и жалела его.

В почтенном финансисте до сих пор таился мальчишка, тщетно барахтающийся в жестоком мире. На эту его черту живо откликалась ее молодость. Энн находилась в том неустрашимом возрасте, когда так и тянет защитить угнетенных, исправить неправду, и в ее головке рождались самые фантастические замыслы. Она мечтала преобразовать их маленький мирок. Тяготы дядиной семейной жизни сразу возмутили ее, и если б он попросил совета, да еще ему и последовал, то решил бы, а точнее – взорвал бы все проблемы. В минуту девичьих раздумий Энн часто изобретала планы, от которых его седые волосы поднялись бы дыбом.

– Мальчишек я навидалась, – заметила она, – но уж таких, как наш Огден, просто нету. Хорошо б отправить его в закрытую школу с суровым режимом.

– В Синг-Синг, – предложил дядя.

– Нет, почему ты не отошлешь его в школу?

– Тетка твоя и слышать не желает. Боится, похитят его. Так случилось в прошлый раз, в Англии. Нельзя ее винить, что теперь она глаз с него не спускает.

– Иногда я подумываю… – Энн задумчиво пробежалась по клавишам машинки.

– Да?

– Так, ничего. Надо печатать дальше для тети Несты.

Пэтт разложил на полу пухлую воскресную газету и с удовольствием принялся просматривать юмористическое приложение. Мальчишество, которое влекло к нему Энн, побуждало начинать чтение с этих страничек. Он был уже седой, но и в искусстве, и в жизни у него сохранился вкус к грубоватым шуткам. Никто и представить не мог, как он веселился, когда Раймонд Грин, романист, подопечный его жены, споткнулся однажды о незакрепленный прут на лестнице и кубарем катился целый пролет.

С дальнего конца коридора донеслись приглушенные удары. Энн перестала трещать на машинке и прислушалась.

– Это Джерри Митчелл грушу колотит…

– Э? – встрепенулся Пэтт.

– Я говорю, это Джерри Митчелл колотит в спортивном зале грушу.

– Да, он сейчас там.

Энн задумчиво поглядела в окно, потом крутанулась на вертящемся кресле.

– Дядя Питер!

Пэтт медленно вынырнул из космических глубин.

– А?

– Тебе Джерри никогда не рассказывал про своего друга? Он держит на Лонг-Айленде лечебницу для собак. Забыла, как его там, не то Смитерс, не то Сметерс. Люди, ну, всякие старые дамы, приводят к нему своих собаченций. Джерри говорит, он всех вылечивает безотказно. Кучу денег загребает.

– Денег? – При этом магическом слове Пэтт-читатель сразу преобразился в финансиста. – Есть, значит, желающие. Собаки сейчас в моде. Для хорошего лекарства могу организовать рынок сбыта.

– Вряд ли этим лекарством можно торговать. Оно для раскормленных собак, которых не выгуливают.

– Обычно этим страдают модные комнатные собачонки. Похоже, я сумею сделать тут бизнес. Спрошу его адрес у Митчелла.

– Брось, дядя Питер, забудь и думать. Никакого бизнеса тебе не сделать. Лекарство простое: когда к нему приводят разжиревшего пса, он его почти не кормит. Дает только самую простую пищу да заставляет бегать подольше. Через неделю собака здорова и счастлива.

– А-а! – разочаровался Пэтт.

Энн мягко тронула клавиши машинки.

– А про лечебницу эту я вспомнила, когда мы обсуждали Огдена. Как, по-твоему, может, такое лечение и его вылечит?

Глаза у Пэтта заблестели.

– Безобразие! Нельзя мальчишку подлечить недельку-другую!

– Пошло бы ему на пользу, а? – И Энн отбарабанила короткий мотив кончиками пальцев.

В комнате пала тишина, нарушаемая лишь стрекотом машинки. Разделавшись с юмористическим приложением, Пэтт обратился к спорту – он был пылким бейсбольным болельщиком. Бизнес не позволял ему часто посещать матчи, но он внимательнейшим образом следил за национальной игрой по газетам и восхищался наполеоновским даром Макгроу, что очень польстило бы этому спортсмену, знай он об этом.

– Дядя Питер! – снова повернулась Энн.

– Угу?

– Забавно, что ты вспомнил про то похищение. У тети Несты – тоже про похищение. Юного ангелочка – прообраз, видимо, Огдена – выкрали, спрятали и тэ пэ. Чего она вдруг сочинила такой рассказ? Совсем на нее не похоже.

– Твоя тетя хорошо изучила предмет. Она мне рассказывала, было время, когда чуть не все похитители охотились за ее Огденом. Она послала его учиться в Англию, вернее, ее муж. Они уже разошлись, насколько я понял. Похитители на следующем же пароходе отправились следом и взяли школу в осаду.

– Вот жалко-то! Сейчас бы кто его похитил да посадил под ключ, пока у него характер не исправится!

– Да-а! – печально вздохнул Пэтт.

Энн пристально посмотрела на дядю, но тот уже уткнулся в газету, и она, вздохнув, принялась стучать на машинке.

– Вредно перепечатывать такие рассказы, – заметила она. – Идеи всякие в голове всплывают…

Пэтт промолчал, углубившись в медицинскую статью следующего раздела – он был из тех, кто пропахивает воскресный номер, не пропуская ни строчки. Весело тарахтела машинка.

– Ой, Господи!

Энн, крутанувшись, тревожно уставилась на дядю. Тот пустым взором смотрел в газету.

– Что такое?

Страницу, приковавшую внимание Пэтта, украшала занимательная картинка: молодой человек в вечернем костюме бегает за молодой дамой в вечернем туалете вокруг ресторанного столика. Оба явственно веселились. Заголовок кричал:

«Снова Джим с Пиккадилли!»

«Новые приключения Крокера в Нью-Йорке и Лондоне!»

Но не заголовок и не иллюстрация загипнотизировали Пэтта. Он неотрывно смотрел на маленькое фото, врезанное в текст, – женщину чуть за сорок, красивую грозной красотой, и надпись: «Неста Форд Пэтт, романистка и светская знаменитость».

Энн уже встала и заглядывала дяде через плечо. Прочитав заголовок, она нахмурилась. Потом увидела фото.

– Господи! А с какой стати тут фотография тети Несты?

– Разнюхали, что она его тетка, – тяжко вздохнул Пэтт. – Этого я и боялся. Что она теперь скажет?..

– А ты не давай ей газету!

– У нее своя есть. Уже читает, наверное.

Энн пробежала глазами статью.

– В том же духе, что уже публиковали. Не пойму, чего они привязались к Джимми Крокеру.

– Видишь ли, он тоже был газетчиком и работал именно у них…

– Я помню! – вспыхнула Энн.

Пэтт смутился.

– Да, да, конечно, – заспешил он, – все забываю.

Наступила неловкая пауза. Пэтт кашлянул. Темы «Джимми Крокер и газета» они избегали по молчаливому соглашению.

– Я и не знала, дядя Питер, что он твой племянник.

– Нет, нет, не родной, – поторопился объяснить Пэтт. – Сестра Несты, Юджиния, замужем за его отцом.

– Тогда, наверное, и я с ним в родстве.

– В очень отдаленном.

– Для меня – чем дальше, тем лучше.

За дверью торопливо простучали каблуки, и ворвалась миссис Пэтт с газетой в руке. Она помахала ею перед добродушным лицом мужа.

– Ты уже прочитала, дорогая? – отшатнулся тот. – Мы с Энн как раз обсуждали…

Маленькое газетное фото весьма слабо передавало своеобразие хозяйки. В жизни она была гораздо красивее – рослая, с прекрасной фигурой и смелыми, властными глазами – и куда грознее. Мирная атмосфера комнатки мгновенно исчезла. Нависла тревога. Невысокие, застенчивые мужчины, видимо, инстинктивно, женятся на женщинах именно такого типа, словно не в силах сопротивляться, как утлые суденышки, затягиваемые водоворотом.

– Что ты намерен предпринять? – спросила миссис Пэтт, тяжело падая в кресло, из которого выскользнул муж.

Под таким углом Пэтт дело не рассматривал. Возможности для каких-то действий он тут не усмотрел. Природа сотворила его так, что вне бизнеса, вне конторы он превращался в натуру пассивную, склонную меланхолично дрейфовать в море бедствий, а не сражаться с волнами. Перехватывать камни и стрелы разъяренной судьбы, чтобы метать их обратно, он не хотел и не умел. Пэтт поскреб подбородок – и промолчал.

– Будь у Юджинии мозги, она бы это предвидела! Нет, что же это такое: увезла его из Нью-Йорка, где у него есть работа, некогда ввязываться в скандалы! Да еще куда? Бездельничать в Лондон! Шатается там с кучей денег! Ах, будь у нее мозги, она вообще не выскочила бы замуж за этого Крокера! Как я ее отговаривала!

Миссис Пэтт приостановилась. Глаза ее рассверкались от воспоминаний о стычке, случившейся три года назад, когда Юджиния объявила, что выходит замуж за актеришку средних лет по имени Бингли Крокер. Неста не видела его ни разу, но намечавшийся союз разгромила в выражениях, оборвавших раз и навсегда отношения с сестрой. Та не терпела критики, да и вообще отлита была в той же грозной формовке, что и сестра, поразительно напоминая ее и внешностью, и характером.

Неста Пэтт отряхнулась, здраво рассудив, что прошлое само заботится о себе, а вот настоящее требует хирургического вмешательства.

– Даже Юджиния могла бы понять, – заметила она, – в двадцать один год нужна постоянная работа.

На этих словах Пэтт с радостью высунул нос из скорлупы. Он был ярый поборник работы, и сентенция ему понравилась.

– Вот это правильно! – одобрил он. – Каждый должен работать.

– Только взгляни, что творит этот Крокер с тех пор, как переехал в Лондон! Вечно откалывает фортеля! То его судят за нарушение брачных обещаний, то он кого-то бьет на политическом митинге. А эскапады в Монте-Карло! А… а… Да что ни возьми! К тому же упьется скоро до смерти. По-моему, Юджиния свихнулась. Совсем не имеет на него влияния.

Пэтт постонал в знак сочувствия.

– А теперь газеты разнюхали, что я его тетка, и станут помещать мои фото при каждой статье!

Запал у нее иссяк, она распрямилась в праведном гневе. Пэтт, всегда чутко угадывавший, когда подхватывать ее арию в роли хора, понял, что момент настал.

– Стыд и позор! – сообщил он.

Миссис Пэтт накинулась на него раненой тигрицей:

– Болтать сейчас некогда!

– Верно, верно, – покивал Пэтт, осмотрительно сдерживая соблазн указать ей, что она и сама кое-что наболтала.

– Ты должен что-то предпринять!

Тут в беседу вступила Энн. Тетку она не очень любила, а еще меньше любила, когда та шпыняла мужа. В характере миссис Пэтт было именно то, что подстегивает своевольный нрав, таящийся за жизнерадостным фасадом.

– Интересно, – сказала она, – что может предпринять дядя Питер?

– Хотя бы привез его обратно! Заставил работать! Вот он – единственный способ.

– По-твоему, он поедет?

– Безусловно!

– Предположим, Джимми Крокер примет приглашение, какую работу он тут найдет? В «Кроникл» его не возьмут. Во-первых, он уже несколько лет как ушел оттуда, во-вторых, все эти годы он был героем громких скандалов. А кроме газетной, на какую еще работу он годится?

– Дорогая моя, не усложняй!

– Вот именно. И так все сложно.

Тут вмешался Пэтт. Он всегда нервничал, опасаясь столкновения между этими дамами. Волосы у Энн были огненные и характер под стать. Вспыльчивая, острая на язык, как и ее отец, она при малейшей возможности охотно кидалась в бой. Правда, раскаивалась она тоже скоро, как и большинство людей с ее цветом волос. Собственно, она предложила перепечатать новый рассказ тети Несты, чтобы достойно загладить вину за такую же сцену, которая назревала сейчас. Пэтту не хотелось, чтобы перемирие, столь недавно заключенное, взорвалось, не успев толком вступить в действие.

– Я мог бы его взять к себе, – быстро предложил он.

Брать в контору молодых людей Пэтт просто обожал. В его доме жило шестеро блестящих молодцов, которым он с восторгом поручил бы надписывать адреса на конвертах, в особенности – племяннику своей жены Уилли Патриджу, явному очковтирателю и лодырю. Пэтт упрямо не верил во взрывчатку, которая, как предполагалась, откроет новый этап в военном деле. Ему, как и всему остальному миру, было известно, что покойный Патридж-отец был великим изобретателем, но он решительно отказывался верить, что сын унаследовал его гений. К экспериментам с «патриджитом» Пэтт относился с глубочайшим скепсисом, считая, что Уилли изобрел и изобретает только хитроумные планы, как вольготно и праздно пожить на чужие денежки.

– Вот именно! – загорелась миссис Пэтт. – То, что надо!

– Ты ей напишешь? – разнежился Пэтт в солнечном тепле редкой похвалы.

– Это бесполезно. Она и внимания не обратит. Вдобавок в письме всего не написать. Нет, способ один – поеду в Англию. Поговорим начистоту. Объясню, какая честь работать в твоей конторе, жить тут…

Энн вздрогнула.

– Под «тут» ты, надеюсь, не подразумеваешь «в нашем доме»?

– Разумеется, в нашем. Какой смысл тащить его из Англии, а потом пускать по Нью-Йорку без привязи?

– Вряд ли Энн это будет так уж приятно, дорогая, – укоризненно покашлял Пэтт.

– А что такого?

– Спасибо, дядя Питер, что ты про это подумал. – Энн направилась к дверям. – Ты всегда такой душечка!.. Ничего, обо мне не беспокойся. Поступайте как знаете. К тому же вам его не уговорить. Сами читаете в газетах, что он развлекается на всю катушку. Можете, конечно, воззвать к нему из глубин… но отзовется ли?

Миссис Пэтт посмотрела на захлопнувшуюся дверь и перевела взгляд на мужа.

– Почему, Питер, ты сказал про Энн? Отчего это ей будет неприятно, если Крокер поселится у нас?

– Видишь ли, Неста… – замялся Пэтт. – Пожалуйста, только не говори ей, что я тебе рассказал, она такая ранимая! Это случилось еще до нашей женитьбы. Энн тогда была совсем девочка. Ты знаешь, какие они глупенькие и сентиментальные. В сущности, виноват я. Мне следовало бы…

– Господи, Питер! Не томи! Говори толком!

– Энн была совсем ребенком…

– Питер! – Миссис Пэтт поднялась в тихом ужасе. – Скажи ты наконец! Не старайся смягчить удар!

– Она писала стихи, я дал денег на публикацию книжки…

– О-о! – Миссис Пэтт опустилась в кресло, выдохнув не то с облегчением, не то с разочарованием. – Из-за этого весь сыр-бор? Чего ты тянешь?

– Да, я виноват, – продолжал он. – Надо быть умнее. А я только и думал, как бы ее порадовать. Пусть увидит свою книжку, подарит друзьям… Друзьям-то она подарила, но радости, скажем так, не было, – скорбно заключил он. – Один раз она молодому человеку чуть голову не откусила, он к ней хотел подкатиться, стал читать ее стихи. Наткнулся на книжку у своей сестрицы.

– Ради всего святого, при чем тут Крокер?

– Ты смотри, как все обернулось… Газеты коротко упомянули эти стихи среди других новинок – и конец. Ну, напечатали две-три ничего не значащих строчки. А «Кроникл» углядела тут повод для воскресного очерка. Энн тогда часто появлялась в обществе, ее все знали. Ну, пришел к ней репортер, Джимми Крокер, взять у нее интервью – методы работы, вдохновение и все такое прочее. Нам и в голову не пришло, что газета затеяла. Я даже в тот вечер заказал сто экземпляров этого номера. И… – Пэтт зарозовелся от воспоминаний. – Все оказалось розыгрышем, с начала до конца. Этот охотник за скандалами обсмеял стихи и все, что ему сказала Энн. Выдергивал строчки, лишал их всякого смысла. Я думал, Энн просто не переживет. Сейчас ее старая история уже не трогает, слава Богу – не школьница, но Крокера она вряд ли встретит приветственными кликами.

– Чушь какая! – отрубила миссис Пэтт. – Я и не подумаю менять планы из-за мелкого инцидента, который случился сто лет назад. Отплываем в среду!

– Хорошо, дорогая, – уступчиво согласился Пэтт. – Как скажешь. Э… только мы с тобой?

– И Огден, конечно!

Мощным усилием воли Пэтт превозмог судорогу. Этого он и страшился.

– Нельзя же бросить мальчика одного! После того, что случилось, когда дорогой Элмер послал его в Англию… – Почти вся семейная жизнь Фордов прошла то в ссорах, то в разводах, но после смерти покойный Форд был канонизирован как «дорогой Элмер». – К тому же морское путешествие пойдет ему на пользу. Последнее время у него что-то не очень здоровый вид.

– Раз поедет Огден, я хочу взять и Энн.

– А ее зачем?

– Она сможет… – Пэтт заметался, подыскивая эвфемизм фразе «Держать его в узде». Энн, по его мнению, была единственным противоядием для Огдена, но высказывать такие мысли невежливо, – присматривать за ним на пароходе, – закончил он. – Сама знаешь, из тебя моряк никудышный.

– Ладно. Бери Энн. Кстати, Питер, вспомнила… Эта жуткая газетенка вышибла у меня из головы все. Лорд Уизбич сделал Энн предложение.

Пэтт чуточку обиделся. Обычно она поверяла ему все свои секреты.

– А мне Энн ничего не сказала.

– И мне тоже. Мне сам лорд Уизбич сообщил. Энн обещала подумать и дать ему ответ позднее. А он пришел ко мне удостовериться, что я не против. Очень любезно с его стороны.

– Так она не приняла предложения? – нахмурился Пэтт.

– Пока нет.

– Надеюсь, и не примет.

– Не дури, Питер. Партия блестящая!

– Не нравится он мне. – Пэтт переминался с ноги на ногу. – Гладкий какой-то. И скользкий.

– Если ты хочешь сказать, что у него безупречные манеры, – согласна. Лично я изо всех сил буду ее уговаривать.

– А я бы не стал, – решительнее обычного возразил Пэтт. – Ты что, Энн не знаешь? Начни ее подталкивать, упрется и не стронется с места. Отец ее в точности такой же. Когда мы, помнится…

– Не мели ерунды, Питер. Я и в мыслях не имею ее подталкивать.

– И про него мы толком ничего не знаем. Две недели назад даже о существовании его не подозревали.

– Да что нам знать? Разве его титула недостаточно?

Хотя Пэтт и промолчал, доводы жены его не убедили. Лорд Уизбич, о котором шла речь, был вежливый, приятной наружности молодой человек. Недавно он появился в конторе Пэтта проконсультироваться о вложении денег, с рекомендательным письмом от Хэммонда Честера, отца Энн, с которым познакомился в Канаде, где тот в настоящее время занимался сравнительно легким занятием – ловил рыбу. Деловым разговором их знакомство могло бы и ограничиться, будь на то воля Пэтта – лорд Уизбич не особенно ему понравился. Но Пэтт был американец, с американским гостеприимством, и раз уж перед ним – друг Хэммонда Честера, он счел себя обязанным пригласить его на Риверсайд-драйв, хотя его и одолевали дурные предчувствия, которые явственно оправдались.

– Энн пора замуж! – заявила миссис Пэтт. – Хватит ей своевольничать! Конечно, решать ей. Мы никак не можем вмешиваться. – Она поднялась. – Надеюсь только, она проявит благоразумие.

И миссис Пэтт вышла, оставив мужа мрачнее, чем нашла. Он просто вынести не мог, что Энн выйдет замуж за этого Уизбича. Даже не будь у него никаких недостатков, он все равно возражал бы – ведь он увезет Энн за три тысячи миль!

Энн между тем шла в спортивный зал, который Пэтт здоровья ради оборудовал на задворках дома, в помещении, предназначенном первым владельцем под студию художника. Глухие удары по кожаной груше прекратились, но голоса, доносившиеся из зала, подсказали ей, что Джерри Митчелл, личный тренер Пэтта, по-прежнему там. Интересно, с кем это он разговаривает? Открыв дверь, Энн увидела, что с Огденом, который, привалясь к стенке, уставился на него мутным взором.

– Да, да! – говорил Огден, когда вошла Энн. – Сам слыхал, как Биггс приглашал ее погулять!

– А она ему отказала, – угрюмо проворчал Джерри.

– Прям сейчас! С чегой-то? Биггс – парень что надо!

– Огден, про что это ты рассказываешь? – вмешалась Энн.

– Как Биггс приглашал Селестину прокатиться на машине.

– Башку ему оторву! – посулил взбешенный Джерри.

– Прям сейчас! – отвечал Огден, гнусно хохоча. – Мамаша тебя мигом вышвырнет. Ее шофера колотить, это надо же!

Джерри умоляюще обернулся к Энн. Откровения Огдена, особенно восхваления Биггса, причиняли ему смертные муки. Он знал, что ухаживаниям за горничной миссис Пэтт, Селестиной, очень мешает его внешность. Иллюзий Джерри не питал. Он и так от природы был не Адонис, а за долгую карьеру на ринге его еще отредактировали сотни кулаков, и в делах сердечных полагаться приходилось исключительно на свои моральные достоинства. Принадлежал он к старой школе боксеров, которые похожи были на боксеров, а не на актеров или еще каких дамских любимчиков. Ископаемое, да и только, – плотно сбит, голова круглая, крепкая, глазки маленькие, челюсть большая, а от носа по ряду причин остался так, черновой набросок. Узкая полоска лба исполняла роль буферного государства между волосами и бровями. Ухо в последнем бою уподобилось цветной капусте. И все же человек он был достойный и порядочный, Энн понравился с первой встречи, а сам ее просто обожал. Он стал ее рабом, как только обнаружилось, что она охотно и сочувственно выслушивает его излияния о предмете нежных чувств. Вот и сейчас Энн пришла ему на помощь в характерной для нее откровенной манере.

– А ну-ка выметайся! – сказала она Огдену.

Тот попытался было вызывающе ответить на ее взгляд, но потерпел провал. Почему он боится, постигнуть он не мог, но факт оставался фактом – только ее, из всех его близких, он уважал. Ясный взгляд и спокойная, властная манера неизменно укрощали его.

– Еще чего! – вяло огрызнулся он. – Тоже мне, босс нашелся!

– Давай, давай!

– Ах ты, раскомандовалась!

– А дверь прикрой тихонько, с той стороны. – Энн повернулась к Джерри, как только приказ был выполнен. – Опять вас допекал?

Тренер отер пот со лба.

– Если этот мальчишка будет врываться в зал, когда я тренируюсь… Слыхали, мисс Энн, что он про Мэгги болтает?

Родилась Селестина под именем Мэгги О'Тул, но терпеть такое имя у своей горничной миссис Пэтт категорически отказывалась.

– Ну, Джерри! Зачем вы обращаете на него внимание? Он же выдумывает все! Только и знает болтается по дому да выискивает, кого бы помучить. А найдет – наслаждается от души. Мэгги ни за что не поедет кататься с Биггсом!

Джерри облегченно вздохнул:

– Спасибо, мисс Энн, хоть вы помогаете!

Подойдя к двери, Энн ее распахнула, оглядела коридор и, убедившись, что он пуст, вернулась в зал.

– Джерри, мне нужно с вами поговорить. У меня мысль… Я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

– Слушаю, мисс Энн.

– Надо наконец проучить этого паршивца! Опять дядю Питера донимал. Больше я терпеть не намерена! Предупреждала его: не отстанешь от дяди – получишь. Не верит. Джерри, что за человек этот ваш Сметерс?

– Вы про Смайтерса, мисс Энн?

– Ах, ну да! Запомнилось не то Смитерс, не то Сметерс. Тот, с собаками… Вы ему доверяете?

– Последний грош доверил бы. Знаю с детства.

– Я не про деньги. Хочу отправить к нему Огдена. Можно на него положиться? Справится он?

– Ой, Господи!

Совершенно опупев на минуту, Джерри пришел в себя и взглянул на Энн. Ему давно было известно, что ум у нее незаурядный, но это уже тянуло на гениальность, у него даже дыхание занялось.

– То есть вы его похитите, мисс Энн?

– Н-нет… Скорее, вы, если я вас уговорю. Ради меня.

– Умыкнуть, значит, и отправить к Баду Смайтерсу в собачью лечебницу?

– Именно. Излечение. Мне нравятся его методы. Огдену они принесут огромную пользу.

– Еще бы! Бад из него сделает человека! – загорелся Джерри. – А вообще-то не стоит. Похищение – это преступление, за него всыпят будь здоров.

– Так оно же не настоящее!

– Очень уж похоже…

– Джерри, не бойтесь! Тетя Неста не станет подавать в суд. Тогда ей придется обвинить нас, что мы упрятали Огдена в собачью лечебницу. Рекламу она обожает, но – лестную. Конечно, мы рискуем. Вы потеряете здесь работу, а меня, конечно, отправят к бабушке на неопределенный срок. Вы моей бабушки не видели? Только ее во всем мире я и боюсь! Живет в глухомани и каждое утро, точнехонько в 7.30, ставит всю семью на молитву. Ничего! Если вы готовы рискнуть работой ради доброго дела, рискну и я. Вы ведь тоже любите дядю Питера, а Огден доводит его до сердечных приступов. Ну как? Согласны мне помочь, а, Джерри?

Джерри встал и протянул ей мозолистую руку.

– Когда приступаем?

– Спасибо, Джерри. – Энн тепло потрясла ему руку. – Молодец! Я завидую Мэгги. Наверное, пока они не вернутся, предпринять ничего нельзя. Тетя Неста уж непременно потащит Огдена с собой.

– А что, они уезжают?

– Только что дядя Питер с тетей Нестой решили плыть в Англию, чтобы притащить назад одного человека, такого Крокера.

– Крокера? Джимми? Джимма с Пиккадилли?

– Да. А вы что, знаете его?

– Встречались, еще когда он тут, в Нью-Йорке, работал. Похоже, задает он там шороху. Видали сегодняшнюю газету?

– Да. Оттого-то тетя Неста и решила его привезти. Хотя, по-моему, ни малейшего шанса. С какой стати ему возвращаться?

– В последний раз я встречался с Джимми года два назад. Тренировал, помню, Эдди Флинна для матча с Порки Джонсоном на первенство страны. Столкнулись мы, значит, в клубе. Он сильно накачался…

– Он вообще только и знает, что пьет…

– Ну, пригласил меня на ужин в шикарное заведение. Там все в смокингах, кроме, само собой, меня. Жуть! Прямо грязный козырь в новехонькой колоде. Парень он стоящий, этот Джимми. А вот ведь как в газетах-то расписывают! Похоже, чересчур уж разогнался. Так оно и бывает, если тебя сдернут с работы и пустят по свету шататься, да еще карманы набиты – будь здоров!

– Именно потому-то я и хочу сделать что-то с Огденом. Если упустить его сейчас, вырастет в точности Джимми Крокер.

– Не-а! Джимми совсем из другого теста.

– Точно такой же!

– Слушайте-ка, мисс Энн, уж очень вы настроены против Джимми! – Джерри вопросительно смотрел на нее. – У вас на него зуб?

Энн закусила губку.

– Он не нравится мне в принципе. Не переношу таких людей. Ладно. Я рада, Джерри, что мы договорились насчет Огдена. Я знала, что могу на вас положиться. Трудиться будете не даром! Этого я не допущу. Дядя Питер вас вознаградит. Хватит, чтобы открыть эту вашу ферму здоровья. Женитесь на Мэгги и заживете счастливо.

– Эге! Так что, и босс в деле?

– Пока нет. Сейчас пойду, расскажу ему. Тш-ш! Идут.

Вошел Пэтт, по-прежнему весьма встревоженный.

– Знаешь, Энн… Доброе утро, Митчелл… твоя тетя решила ехать в среду. Я хочу, чтобы и ты с нами поехала.

– Я?! Уговаривать Джимми Крокера?!

– Нет, что ты! Так, для компании. Ты очень поможешь с Огденом. Умеешь держать его в узде. Как у тебя получается, ума не приложу! С тобой он совсем другой.

Энн украдкой бросила многозначительный взгляд на Джерри, тот ответил подбадривающей ухмылкой. Пришлось растолковать значение взгляда на открытом, ясном языке.

– Джерри, вы не пойдете прогуляться на минутку? – мило попросила она. – Мне нужно кое-что сказать дяде Питеру.

– Само собой! Само собой!

Когда дверь закрылась, Энн повернулась к Пэтту:

– Дядя Питер, тебе ведь хочется, чтоб Огдена перевоспитали?

– Эх, если бы!

– Последнее время он здорово тебя допекает? – участливо поинтересовалась Энн.

– Не то слово!

– Значит, все в порядке. А то я боялась, ты не одобришь. Но раз одобряешь – приступаем!

Пэтт заметно вздрогнул. В голосе Энн, а когда он всмотрелся – то и в лице, было что-то такое, от чего его пробрал страх. Глаза ее воинственно сверкали, а огненные волосы, первопричина неистовой тяги к правде, пламенем полыхали на солнце. Что-то надвигалось, Пэтт ощущал это каждым нервом боязливой натуры. Он взирал на Энн, и ему казалось, будто с плеч его сползли годы, он опять превратился в мальчишку, которого подбивает на хулиганскую выходку волевой дружок, герой его детских лет, Хэммонд Честер. В детстве почти у каждого человека есть сильная личность, какой-нибудь юный Наполеон, под напором которого всякое здравомыслие жухнет и погибает.

В жизни дяди Питера эту роль сыграл отец Энн. Он главенствовал над ним в том возрасте, когда ум особенно податлив. Время притупляет мальчишеские воспоминания, но традиции детства живы в нас и всплывают в кризисные моменты, как всплывает от взрыва рыба, таившаяся в донном иле. Пэтт снова глядел в лицо юному Хэммонду, его неодолимо затягивали в проделку, которой он никак не одобрял, но знал, что на участие в ней обречен. Так пойманный в ловушку следит за тикающей бомбой, понимая свою собственную беспомощность. Дочь Хэммонда Честера говорила с ним его голосом. Она затевала что-то!

– С Джерри я уже договорилась, – продолжала Энн. – Он поможет мне украсть Огдена и отвезет к своему приятелю. Помнишь, я тебе только что рассказывала? У которого собачья лечебница. Тот будет держать мальчишку у себя, пока он не перевоспитается. Роскошная идея, правда?

Пэтт побелел. Реальность оказалась страшнее всех его предчувствий.

– Э-э, Энн! – сдавленным голосом заблеял он. Проделка превосходила самые жуткие его страхи; но он отчетливо понимал, что хотя и восстает против безумной беззаконности замысла, все равно согласится. Мало того: глубоко внутри сидело чувство, которому он не смел дать волю, – ему это нравилось.

– Конечно, Джерри сделал бы все за просто так, но я ему обещала, ты вознаградишь его за труды. Договоритесь потом.

– Энн! Энн! А вдруг твоя тетя прознает?

– Ну, будет скандал! – безмятежно отозвалась племянница. – Придется тебе отстаивать себя. Очень хорошо. Давно пора. Слишком уж ты, дядя Питер, терпим. Вряд ли кто еще стал бы переносить то, с чем ты миришься. Как-то отец писал мне, что мальчишкой он называл тебя Терпеливец Пит.

Пэтт вздрогнул. Через многие годы это противное прозвище восстало из могилы. Терпеливец Пит! Он-то думал, что гадкий титул навеки похоронен там, где его молодость. Терпеливец! Робкое зарево бунта затлело в его груди.

– Терпеливец Пит?

– Терпеливец Пит, – твердо подтвердила Энн.

– Энн!.. – жалобно воззвал дядя. – Я люблю мирную жизнь!

– Тебе ее не видать, если не постоишь за себя. Ты великолепно понимаешь, отец прав. Тебя топчут все, кому не лень. Как по-твоему, позволил бы мой отец Огдену донимать тебя? Или наводнять собственный дом этими гениями, так что ему и уголка бы не нашлось посидеть в покое?

– Энн, твой отец совсем другой! Он обожает шум и гром. Помню, раз полез к одному типу, который весил двести фунтов. Так просто, поразмяться. В тебе, моя душенька, много от отца. Я часто это замечал.

– Вот именно! Поэтому я и заставлю тебя топнуть ногой. Рано или поздно ты вышвырнешь из дома всех этих прихлебателей. А для начала помоги переправить Огдена к Смайтерсу.

Повисло долгое молчание.

– Все твои рыжие волосы! – досадливо сказал Пэтт, словно решил загадку. – Из-за рыжих волос, Энн, ты такая и есть. Вот и отец твой рыжий!

Энн засмеялась:

– Не моя вина, дядя Пит. Это моя беда.

– Не только твоя, – покачал головой ее дядя.

Глава II

Лондон хмурился под серым небом. Ночью лил дождь, с деревьев еще капало. Вскоре, однако, в свинцовом мареве засинели водянистые просветы и сквозь эти расщелины проглянуло солнце. Поначалу робко, затем – набирая уверенности, глядело оно на несравненный газон Гровнор-сквер. Прокравшись через площадь, солнечные лучи дотянулись до массивных каменных стен Дрексдейл-Хауса, где до недавних пор жил граф, носивший именно такое имя, и проникли в окна комнаты для завтрака. Шаловливо поиграв на плешивой голове Бингли Крокера, склонившегося над утренней газетой, они не коснулись его супруги, сидевшей на другом конце стола, а если б посмели, она тут же позвонила бы дворецкому и приказала опустить шторы. Вольностей она не терпела ни от людей, ни от природы.

Крокер – человек лет пятидесяти, умеренно полный, чисто выбритый – читал и хмурился. Его гладкое, приятное лицо исказила не то гадливость, не то настороженность, а может – смесь того и другого. Жена его, наоборот, сияла счастьем. Быстрыми взглядами властных глаз она выуживала суть из своей почты точно так же, как выуживала бы тайные провинности из Бингли, если бы они у него были. Она была очень похожа на свою сестру и одним взглядом умела добиться большего, чем добиваются иные потоками упреков и угроз. Среди ее друзей ходили упорные слухи, будто за ее покойным мужем, хорошо известным питтсбургским миллионером Дж. Дж. ван Брантом, водилась привычка автоматически признаваться во всех грехах ее фотографии на туалетном столике.

Миссис Крокер улыбнулась поверх растущей кипы распечатанных конвертов, и улыбка чуть смягчила твердую линию губ.

– Карточка от леди Корстофайн. Она будет дома двадцать девятого.

Крокер, по-прежнему занятый газетой, равнодушно фыркнул.

– Хозяйка самого знаменитого салона. Имеет влияние на нужный круг людей. Ее брат – герцог, старинный друг премьера.

– Угу…

– Герцогиня Эксминстер просит постоять за ее прилавком на благотворительном базаре для бесприданниц из клерикальной среды.

– Угу…

– Бингли, ты слушаешь или нет? Чем ты зачитался?

– Да так… – Крокер оторвался от газеты. – Отчет читаю о крикетном матче, на который ты меня вчера погнала.

– О, я рада, что ты заинтересовался крикетом! В Англии это просто светская необходимость. И чего ты расшумелся, ума не приложу! Ты же так увлекался бейсболом, а крикет – то же самое.

Внимательный наблюдатель приметил бы, что страдание на лице Крокера стало еще горше. Водится за женщинами такая привычка – бросят мимоходом словцо и даже не хотят тебя ранить, а все равно обидно.

Из холла донеслись слабые телефонные звонки и размеренный голос дворецкого. Крокер вернулся к газете. Дворецкий вошел в комнату.

– Звонит леди Корстофайн, мадам. Просит вас.

На полпути к двери миссис Крокер приостановилась, точно припомнив нечто, ускользнувшее из памяти.

– А мистер Джеймс встал?

– По-моему, нет, мадам. Как мне сообщила горничная, которая проходила мимо его двери, из спальни не доносится ни шороха.

Миссис Крокер вышла. Дворецкого, собиравшегося было последовать ее примеру, остановил оклик хозяина.

– Послушайте! – сказал тот. – Послушайте, Бейлисс! Нет, подойдите на минутку. Хочу спросить кое о чем.

Дворецкий приблизился. Ему казалось, что нынешним утром хозяин несколько не в себе, лицо у него ошалелое и слегка загнанное, и он даже поделился своим наблюдением в буфетной.

По правде говоря, объяснялось это просто. Крокера точила острая тоска по родине, которая неизменно наваливалась на него, как только начиналось лето. С самой своей женитьбы, случившейся пять лет назад, и одновременного отъезда из Америки он стал хронической жертвой этой напасти. Осенью и зимой симптомы притуплялись, но начиная с мая он претерпевал жесточайшие муки.

Каких только эмоций не воспевают, начисто пренебрегая лишь этой! Поют о Руфи, о пленном Израиле, о рабах, тоскующих по родной Африке, о золотоискателях, тоскующих по дому. Но горести бейсбольного болельщика, обреченного жить за три тысячи миль от Поло-Граундс, как бы и нет. Таким болельщиком был Бингли Крокер, и летом страдания его обострялись. Он чахнул в стране, где кричат «Хорошо сыграли, сэр!» вместо «Эй, парень, да ты молоток!»

– Бейлисс, вы играете в крикет?

– Немного вышел из возраста, сэр. Но в молодые годы…

– А разбираетесь в нем?

– Да, сэр. Я часто провожу денек на стадионе, когда матчи интересные.

Многие, поверхностно знакомые с дворецким, сочли бы это признание неожиданным проявлением человечности, но Крокер не удивился. Для него Бейлисс с самого начала был человеком и братом, который всегда был готов отвлечься от своих обязанностей, чтобы помочь разобраться в тысяче и одной проблеме, связанной со здешней жизнью. Американский разум с трудом приноравливался к тонкостям классовых различий, и хотя хозяин излечился от изначальной склонности называть дворецкого «Билли», за советом к нему, как мужчина к мужчине, он обращался всегда. Бейлисс охотно приходил на помощь, ему хозяин нравился. Правда, человеку более тонкому, чем этот хозяин, могло показаться, что ведет он себя как снисходительный папаша, общающийся со слабоумным сыном; но проглядывала тут и искренняя привязанность.

Подняв газету, Крокер снова развернул ее на спортивной странице, тыкая в строчки коротким пальцем.

– Так объясните, что это значит. Пять лет я от него увиливал, а вчера вот допекли, отправили смотреть, как Серрей играет против Кента. Значит, вы там бывали?

– И вчера был, сэр. Захватывающий матч!

– Что это вас захватило? Я весь день просидел, надеясь, что игра вот-вот развернется. У них никогда ничего не происходит?

Дворецкий едва не поморщился, но выдавил снисходительную улыбку. Что с него взять, уговаривал он себя, одно слово – американец, его пожалеть надо.

– Дорожка была вязкой из-за дождя, сэр.

– Э?

– Вязкая дорожка была, сэр.

– Попробуйте еще разок!

– Вчерашняя игра показалась вам вяловатой, потому что дорожка… то есть дерн был вязкий… ну, влажный. «Вязкий» – термин технический, сэр. Когда дорожка вязкая, игрокам, отбивающим мяч, приходится быть осторожней, потому что другие игроки, просчитавшись, могут ударить слишком сильно.

– Вот она в чем штука, да?

– Да, сэр.

– Спасибо за разъяснение.

– Не за что, сэр.

Крокер ткнул пальцем в газету:

– А это финальный счет игры, которую мы вчера видели. Если вы что-то разобрали в ней, объясните, пожалуйста.

В указанном абзаце шли вперемешку фамилии и цифры. Бейлисс сосредоточенно изучил их.

– А что, сэр, для вас непонятно?

Крокер шумно выдохнул через нос.

– Например, что означает «67» против фамилии Хейвард?

– Хейвард сделал 67 пробежек, сэр.

– О?! За одну игру?

– Да, сэр.

– Даже Бейкер так не мог бы!

– С Бейкером, сэр, я не знаком.

– Вы, наверное, и бола не видели?

– Бола, сэр?

– Ну да, бейсбола.

– Нет, сэр. Не видел.

– Ну, разве это жизнь?! – В возбуждении Крокер вернулся к худшей привычке первых лондонских дней. – Смотри сюда, Билли!

Все остатки почтения к классовым различиям, какие он ухитрялся сохранять на начальных стадиях беседы, сгинули без следа. Глаза у него бешено сверкали. Фыркая, словно боевой конь, он схватил дворецкого за рукав, подтянул его поближе к столу и принялся манипулировать ложками, чашками и даже содержимым тарелки, энергично, почти лихорадочно, объясняя любимую игру.

– Билли!

– Да, сэр?

– Гляди в оба! – призвал Крокер голосом миссионера, готового приступить к обращению варвара.

Он вынул из плетенки булку.

– Видишь, булочка? Это база – «дом». Ложка – первая база. Вот, ставлю чашку – вторая база. Ветчина – третья. Вот тебе и «бриллиант» – ромб, то есть бейсбольное поле. Так, дальше. Эти кусочки сахара – игроки внутреннего поля. А эти – игроки внешнего поля. Вот мы и готовы! Отбивающий – весь внимание. Он стоит тут. Принимающий позади него. А за принимающим – рефери.

– Рефери, насколько я понимаю, – это судья, сэр?

– Да называй как хочешь. Без него нет игры. А тут – бугорок центрального круга, вот, я кладу сюда мармелад. К этой цели стремится подающий.

– Подающий – это тот, кто бросает мяч?

– Да, да. Сказано, подающий.

– А круг – это его калитка?

– Называй как хочешь. Внимание! Начинаем! Питчер подает мяч! Бей по нему, Майк! Бей! Набавь скорость! Вот он, прямо на границе внутреннего поля! Бац! Отбивающий отбивает и мчится к первой базе. Игрок с внешнего поля – вот этот кусок сахара – промазал! Ну, кретин! Отбивающий добегает до второй базы. К третьей? Еще чего! Вернись! Не успеешь! Играй наверняка! Держись рядом, друг! У второй! Так. Мяч подают за границу внутреннего поля. Долой! На скамейку запасных! Отбивает третий! Видишь, весь перемазался. Наблюдай вон за тем! Стоящий игрок! Оставь ты вторую базу и ударь вон того прямо по носу мячом! Лети ко второй базе! Заметь, первый игрок, которого мы оставили на второй, делает пробежку к базе – «дом». Вот это игра, Билли! Уж поверь мне, вот это игра!

Несколько утомленный пылом, с каким он бросился в лекцию, Крокер откинулся на спинку кресла и освежился холодным кофе.

– Очень занимательно, сэр, – одобрил Бейлисс. – Теперь, когда вы все показали, я вижу, что игра мне знакома. Хотя я знал ее под другим названием. В нее и у нас играют.

– Правда? – вскочил Крокер. – А я тут пять лет и не слышал! Когда ближайший матч?

– В Англии ее именуют лаптой, сэр. В нее играют дети, мягким мячом и чем-то вроде ракетки. Им очень нравится. Я никогда прежде не слыхал, чтобы ею забавлялись взрослые.

– Дети?! – шепотом переспросил Крокер. – Ракеткой?! – И он буквально вытаращился на дворецкого.

– Да, сэр.

– Мя… мягким мячом?

– Вот именно.

Крокер содрогнулся. Пять лет он прожил в Англии, но только в эту минуту во всей полноте осознал, насколько же он одинок. Судьба забросила его, беспомощного, в страну, где бейсбол называют лаптой и еще играют мягким мячом!

Он рухнул в кресло, тупо уставясь в пространство. Под его взглядом стена точно растаяла, сменившись изумрудным полем, в центре которого человек в серой форме начинает танец Саломеи. Наблюдая за ним холодно и зорко, стоит еще один, тоже в форме, занеся над плечом толстую биту. Еще двое, полуприсев, осторожно бдят позади. А на деревянных скамьях, вокруг, огромное множество зрителей в одних рубашках. Воздух гудит от голосов. В гуле выделяется пронзительный тенорок:

– Орешки! Купите арахисовые ор-решки!

Рыдания едва не сотрясли толстенькое тело страдальца. Бейлисс, дворецкий, встревоженно смотрел на него. Он был уверен, что хозяин занемог.

Случай был как раз из тех, который мог бы использовать священник, стремящийся внушить безденежной, скептически настроенной пастве, что богатые тоже плачут. Поэзия же отлила его в следующих строках:

Изгнанник скорбит на чужбине по хижине милой,

По кладбищу, где зеленеют родные могилы.

Там весело птички щебечут, слетаясь с полей,

Там тихо и мирно журчит серебристый ручей.

В хижине, правда, Крокеру жить не доводилось, и его отношения с птичками не достигали особой близости, но подставьте вместо хижины – бейсбольный клуб, а вместо птичек – его членов, и вот она, параллель, не придерешься.

До второй своей женитьбы Бингли Крокер был актером, незаменимым исполнителем мелких ролей, какие Бог пошлет. Он со всеми ладил, денег у него не водилось, зато имелся сын двадцати одного года.

Сорок пять лет Крокер жил от получки до получки, и каждая следующая еда его приятно удивляла. Но вдруг, на атлантическом лайнере, он познакомился с вдовой Дж. Дж. ван Бранта, единственной наследницей несметных богатств.

Что углядела миссис ван Брант в Бингли Крокере, почему выделила его из прочего мира, выше разумения; но ведь фокусы Купидона давно всем известны. Лучше, не доискиваясь первопричин, довольствоваться результатом. Бурный роман зародился, расцвел и достиг апогея за те девять дней, которые потребовались, чтобы проплыть от Ливерпуля до Нью-Йорка. Крокер возвращался с театральной труппой после провальных гастролей в Лондоне, а миссис ван Брант очутилась здесь, поскольку ее уверили, что тихоходные пароходы самые надежные. Путешествие они начали незнакомцами, а закончили – помолвленной парой. Роман, безусловно, ускорило и то обстоятельство, что Бингли сразу осознал тщетность сопротивления, если даже ему и приходило в голову сопротивляться – сбежать в таком ограниченном пространстве от сокрушительного напора было просто некуда.

Кровные родственники главных действующих лиц восприняли все это по-разному. Джимми, сын Крокера, узнав, что отец обручился с вдовой известного миллионера, бурлил благодарностью. На маленьком ужине, которым он угостил своих приятелей-газетчиков, затянувшемся до шести утра – прервал его только летучий клин официантов, справедливо считавшихся красой и славой элегантного ресторана, – на этом ужине он радостно объявил, что отныне и навек простился с работой. В прочувствованных словах поблагодарил он провидение, пекущееся о достойных молодых людях, спасая их от тягомотной необходимости приносить себя в жертву Молоху капиталистической алчности. Пособолезновал он и гостям, которым не выпало подобной удачи, советуя утопить печаль в вине. Совету этому они охотно последовали.

Совсем по-иному отнеслась к событию сестра будущей миссис Крокер. Она категорически не одобрила намечавшийся брак. В последнем разговоре с сестрой она обозвала жениха актеришкой, охотником за деньгами, нищим бродягой и вороватым прохвостом, что подтверждает предположение о том, что Неста не была горячей сторонницей этого брака. Всем сердцем согласилась она на предложение невесты никогда больше, до конца дней, не разговаривать друг с другом. Сразу же после этой ссоры та перевезла нового мужа, пасынка и все остальное хозяйство в Лондон, где семейство и жило с тех пор. Отныне об Америке миссис Крокер говорила с неприязнью и презрением. В друзьях у нее значились лишь англичане, с каждым годом – из более высокого, аристократического общества. Она стремилась стать одной из властительниц лондонского света, и уже сейчас достижения ее буквально поражали. Знакомства она водила с нужными людьми, жила в аристократическом квартале, говорила именно то, что нужно, и думала то, что следует. К весне третьего года она преуспела в борьбе со склонностью мужа начинать фразу словами «Эй, послушай!». Короче, прогресс ее принимал формы легко одержанной победы.

Лишь одно шло вразлад с ее успехами – поведение пасынка. Именно про него говорила она по телефону перед тем, как вернуться в комнату для завтраков. Бейлисс уже давно удалился, Крокер в мрачной задумчивости сидел за столом.

– Бингли, нам улыбнулась удача, – возвестила его жена. – Так любезно, что дорогая леди Корстофайн позвонила мне! Оказывается, в Англию вернулся ее племянник, сэр Перси Уиппл. Последние три года он жил в Ирландии, служил у тамошнего наместника и прибыл в Лондон вчера днем. Леди Корстофайн обещала познакомить его с Джеймсом. Мне так хочется, чтоб они подружились!

– Юджиния, – гулко проговорил Крокер, – тебе известно, что бейсбол тут называют лаптой и в него играют дети? Мягким мячом!

– Джеймс совершенно отбился от рук. Аб-со-лютно необходимо, чтобы он подружился с порядочными людьми.

– И ракеткой!

– Послушай меня, Бингли! Я говорю о Джеймсе. В нем просто засела американская вульгарность! С каждым днем он хуже и хуже. Вчера я была с Дэлефилдсами в «Карлтоне», и там же, всего за несколько столиков, сидел Джеймс с неописуемым субъектом. Как можно показываться на публике с подобными личностями! Чудовищный костюм, перебитый нос, гнусавит на весь ресторан. Буквально все оборачивались! Позже я выяснила, что этот субъект – боксер самого низкого пошиба из Нью-Йорка. Некий Спайк Диллон, так мне сказал капитан Рокстон. Джеймс угощает его в «Карлтоне»!

Крокер хранил молчание. Неустанной тренировкой он отшлифовал это искусство до совершенства.

– Джеймсу надо втолковать его обязанности. Что ж, я побеседую с ним. Только на днях я слышала, что очень достойному человеку, чрезвычайно богатому, щедрому на пожертвования во всякие партийные фонды, пожаловали только личное дворянство, потому что его сын вел себя крайне вызывающе. Нынешний двор очень строг. Джеймсу следует быть осторожным. Некоторая степень буйства в молодом человеке вполне позволительна даже в высших кругах, но при одном условии – пусть буянит в хорошей компании. Всем известно, что молодого лорда Дэтчера, пока он учился в Оксфорде, выставляли из мюзик-холла каждый год в вечер лодочных гонок, но никто не возражал.

Семья относится к этому как к шалости. А вот у Джеймса вкус донельзя вульгарный. Профессиональные боксеры! Да, много лет назад было модно показываться с ними, но дни эти миновали. Мне определенно следует побеседовать с Джеймсом. Ему никоим образом нельзя привлекать к себе внимание. Дело о нарушении брачных обещаний было три года назад; надеюсь, о нем забыли. Но малейший промах – и газеты снова примутся полоскать его имя. Это может оказаться роковым. Будущий наследник титула должен быть осторожен…

Как уже упоминалось выше, Крокер никогда не прерывал жену, но сейчас – перебил:

– Слушай-ка!

– Бингли, – миссис Крокер сдвинула брови, – я тебе уже не раз говорила, чтоб ты не начинал с этих слов. Препротивный американизм! Подумай, вдруг, в один прекрасный день, обращаясь к палате лордов, ты произнесешь такое! Тебе и договорить не дадут!

Крокер конвульсивно сглотнул, точно бы проверял, способен ли он к речи. Словно Савла Тарсянина, его сковала внезапная немота. Часто, в дни здешнего житья, он гадал, с какой стати Юджиния обосновалась тут, а не на их далекой родине. Не в ее привычках, думал он, совершать бесцельные поступки, однако до сего момента постигнуть ее мотивы не мог. Даже сейчас он едва верил себе. Но какой еще смысл могли таить ее слова, кроме этого, чудовищного, который шарахнул его, как дубинкой?

– Послушай-ка… то есть Юджиния, неужели… нет, не может быть… ты не собираешься сделать меня лордом?

– Именно над этим я и тружусь все эти годы!

– А… а зачем? Не понимаю!

Прекрасные глаза миссис Крокер заискрились.

– Что ж, я тебе объясню. Перед тем как мы поженились, я беседовала с моей сестрицей. Вела она себя оскорбительнее некуда. Обзывала тебя словами, которых я ей не прощу. Видите ли, замуж я выхожу за неровню! Что ж, ты у меня станешь английским пэром. А ей я пошлю вырезку «Почетный список на день рождения» с твоим именем. Умру, но добьюсь! Теперь ты все знаешь.

Воцарилась тишина. Крокер машинально отхлебнул холодного кофе. Блестящими глазами его жена вглядывалась в сверкающее будущее.

– Это что, мне придется торчать в Англии, пока меня не произведут в лорды? – выговорил несчастный.

– Да!

– И я не съезжу в Америку?

– Пока не добьемся успеха – нет!

– У, черт! – воскликнул Крокер, раздирая многолетние путы.

Жена его, дама решительная, все-таки была доброй. Душевное состояние мужа было ей понятно. Она даже могла пропустить мимо ушей крепкие американские выражения, пока он привыкнет к великой идее. Так ковбой с широкими взглядами терпимо выслушивает вопли мустанга, пока его клеймит. Покорность и послушание потребуются позже. А сейчас должны улечься первые мучения. И она мягко заговорила:

– Я рада, Бингли, что мы все выяснили. Лучше, чтоб ты знал. Поймешь, какая на тебе ответственность. Таким образом, мы возвращаемся к Джеймсу. Слава Богу, лорд Перси Уиппл в городе. Они с Джеймсом приблизительно одного возраста и, судя по тому, что мне рассказала леди Корстофайн, могут стать идеальными друзьями. Ты понимаешь, конечно, что он – второй сын лорда Дивайзиса. Это старейший друг премьер-министра, человек, который, в сущности, диктует «Почетный Список». Если б только Джеймс и лорд Перси сдружились! Тогда считай, что битва выиграна. Это для нас все. Леди Корстофайн обещала устроить им встречу. А пока что я поговорю с Джеймсом. Предупрежу, чтоб был поаккуратнее.

Крокер извлек из кармана огрызок карандаша и нацарапал на скатерти:

Лорд Крокер

Лорд Бингли Крокер

Лорд Крокер из Крокера

Маркиз Крокер

Барон Крокер

Бингли, первый виконт Крокер

И побелел, читая страшные письмена. Внезапная мысль ужалила его.

– Юджиния!

– Ну что?

– А что скажут в нашем клубе?

– Знаешь, меньше всего меня интересует твой клуб!

– Так я и думал, – угрюмо буркнул будущий виконт.

Глава III

Такова уж особенность человеческого сознания – какие бы грозные опасности ни маячили в отдаленном будущем, очень скоро оно возвращается к мелким тяготам настоящего. Если нам нужно посетить дантиста, мы на минутку забываем о грядущем денежном крахе. Так и Крокера через четверть часа рывком вырвали из терзаний бедствия более близкие, чем появление его имени в «Почетном Списке»; он вспомнил, что, по всей вероятности, сегодня ему опять придется ехать на дурацкий матч.

Мерцал лишь один проблеск надежды – видимо, на крикет, как и на бейсбол, влияет дождь, если ночью он прошел достаточно сильный (а ему показалось, что поливает вовсю), то, возможно, второй матч отложат. Встав из-за стола, Крокер направился в холл, намереваясь выскочить на Гровнор-сквер и проверить дерн, потыкав его каблуком на предмет пресловутой «вязкости». Он затопал к парадной двери, всей душой надеясь на лучшее, но когда он дошел до нее, звякнул дверной звонок.

Еще одна дурная привычка, от которой жена излечила его за эти годы, – самому открывать дверь. Бингли воспитывался в обстановке, где всякий сам себе швейцар, и нелегких трудов стоило ему вдолбить, что настоящий джентльмен дверей не открывает, но ждет, пока слуга, как положено, пойдет и откроет за него. Эту великую истину Крокер наконец-то усвоил и теперь уже редко допускал оплошность, но сегодня мозги у него были набекрень после всех утренних треволнений. Инстинкт, сплавившись воедино с подвернувшимся случаем, победил. Когда звякнул звонок, пальцы его лежали на дверной ручке – и он машинально повернул ее.

На верхней ступеньке крыльца, соединявшего главный вход с тротуаром, стояли трое: рослая, грозной красоты женщина за тридцать, лицо которой показалось ему смутно знакомым; пухлый пятнистый мальчишка, энергично что-то жующий; а на заднем плане – невысокий человек, приблизительно его возраста, седовласый, худой, с карими глазами, застенчиво смотревшими на мир сквозь очки без оправы.

Трудно было бы найти личность неприметнее, однако именно он приковал внимание Крокера. Сердце страдальца, томимого тоской по родине, болезненно скакнуло: на незнакомце был просторный костюм с квадратными плечами – для наблюдательного глаза не меньший символ республики, чем «Звезды и Полосы»; весело пели о родной Америке тупоносые желтые башмаки; шляпа была не просто шляпой, а громогласным приветом из Нью-Йорка! Целую вечность не доводилось Крокеру видеть такого типичного, такого насквозь американистого американца. От восторга у него отнялся язык, словно у человека, который после долгого изгнания видит приметы детства.

Женщина воспользовалась этим, расшифровав его немоту, как молчаливый и почтительный вопрос о цели их визита.

– Миссис Крокер дома? Пожалуйста, передайте, что ее хочет видеть миссис Пэтт.

В закоулках мозговых извилин у Крекера завихрились, суетясь и толкаясь, шесть разных мыслей одновременно; они протискивались в главный зал, где места в обрез хватало для одной. Он понял, почему гостья показалась ему знакомой. Это же сестра его жены, та самая Неста, которая в один прекрасный день, увидев его имя в «Почетном Списке», будет повержена в прах и пыль. Он очень обрадовался, что она приняла его за дворецкого. Его морозец продрал, когда он представил, как отреагировала бы Юджиния на его промах – мало того что самолично открыл дверь, так еще Несте Пэтт, которая и так уже его презирает. Какой поднялся шум с месяц назад, когда жена застукала его на том, что он открыл дверь всего лишь сборщику благотворительных пожертвований! Учитывая, что голова у него совсем уж поплыла, он сообразил с поразительной ясностью, что любой ценой должен поддерживать заблуждение.

К счастью, обстоятельства ему благоприятствовали. Он точно знал, как ведет себя дворецкий, что говорит в подобных случаях, поскольку в наивной своей любознательности нередко выпытывал у Бейлисса мельчайшие подробности. Молча поклонившись, он направился в утреннюю гостиную; за ним следовали Пэтты. Открыв дверь, он посторонился, пропуская шествие, и сказал:

– Я доложу о вас миссис Крокер.

Миссис Пэтт, гоня перед собой жующего мальчика, прошествовала в гостиную. В свете высказанных ею мнений насчет будущего зятя любопытно отметить, что манеры его при первой их встрече произвели на нее впечатление очень и очень благоприятное. После многих месяцев подавляемого отвращения она, не вытерпев, уволила своего дворецкого за день до отплытия в Англию; и зависть к Юджинии впервые защемила ей сердце. Других приобретений сестры она не одобряла, но превосходному ее дворецкому – да, позавидовала.

Пэтт между тем тянулся в хвосте, загнанно озираясь. Всякий угадал бы в нем мужчину, которому предстоит присутствовать при стычке женщин; менее задорен лишь вымокший кот на чужих задворках. Миллионер с легкостью отдал бы не один миллион, лишь бы очутиться подальше. Настолько перенапряжены были его нервы, что, когда плеча легонько коснулись, он вздрогнул, из рук у него выпала шляпа. Обернувшись, он встретил взгляд дворецкого, впустившего их в дом. Тот пожирал его умоляющими глазами.

– Кто ведет в чемпионате Лиги? – лихорадочным шепотом спросил странный дворецкий.

Вопрос его мог бы у кого другого вызвать растерянность, что там, изумление. Но какую же сверхъестественную сообразительность и смекалку развивает любовь к национальной игре! Не запнувшись, Пэтт отвечал:

– «Гиганты».

– У-у!

Легчайшая тень удивления не омрачила чистой радости, всепоглощающей радости болельщика, так неожиданно повстречавшего на чужбине собрата. Его пригрели лучи счастья, хотя нынешним утром счастья и ждать было неоткуда.

– Как, не сдаются? – осведомился дворецкий.

– Да вроде нет. Наверняка разве предскажешь? Пока рано. Видал я раз, вели счет до конца августа, а потом их вышибли из Лиги.

– Это верно, – пригорюнился дворецкий.

– Матти в хорошей форме.

– Да? Не подводит старый вояка?

– Молотит, как машина. Перед моим отъездом не дал выиграть «Юнцам» ни очка.

– О, здорово!

Такое восклицание немного царапнуло Пэтта, и он воззрился на удивительного слугу:

– А откуда вы знаете про бейсбол?

Дворецкий оцепенел, внезапно вспомнив, что он актер, играющий роль.

– Извините, сэр. Надеюсь, я не допустил вольности. Одно время я служил у одного джентльмена в Нью-Йорке и там увлекся бейсболом. Поднахватался американских словечек. – Он виновато усмехнулся. – Выскакивают иногда…

– И пусть! И отлично! – пылко одобрил Пэтт. – Вы первый напомнили мне о доме, с тех пор как я оттуда уехал. Послушайте-ка!..

– Да, сэр?

– Хорошее у вас тут место?

– Э… э… да, сэр.

– Вот, держите карточку. Если когда надумаете переменить работу, жду по этому адресу.

– Благодарю, сэр, – поклонился Крокер. – Ваша шляпа, сэр.

И протянул головной убор, обласкав его взглядом – посмотришь на такую шляпу, и словно дома побываешь. Потом он проводил Пэтта в гостиную влюбленным взором.

Торопливо, хотя спешка была не в его обыкновении, в холл вошел Бейлисс. Звонок застиг его за чтением крайне увлекательных новостей в утренней газете, и он угрызался теперь, что опоздал.

– Бейлисс, – осторожным полушепотом попросил Крокер, – доложите миссис Крокер, пожалуйста, что к ней пришла миссис Пэтт. Ждет в утренней гостиной. Если спросит, скажите, что впустили ее вы. Понятно?

– Да, сэр. – Бейлисс полнился благодарностью за такую счастливую развязку.

– Ах да, Бейлисс!

– Сэр?

– Как этот дерн, чересчур вязкий для крикета?

– Да, сэр. Вряд ли игра сегодня состоится. Слишком сильный ночью шел дождь.

На сердце у Крокера полегчало, и он удалился к себе в берлогу. Жена его годами тренировок и истового подражания лучшим образцам выработала привычку скрывать за маской вежливого безразличия любые эмоции. В аристократических кругах мужчины позволяли себе порой взрываться, но женщины – никогда. И вот она добросовестно выдрессировала себя, да так сурово, что теперь даже редко повышала голос. Манеры ее, когда она вышла в утреннюю гостиную, были спокойными и безмятежными, но внутри свербело любопытство. Неужели Неста приехала мириться? Невероятно! Однако никакой другой причины ее визита придумать Юджиния не могла.

Она удивилась, найдя в гостиной троих. Бейлисс, принесший ей новость, упомянул только миссис Пэтт, а тут целая гурьба Пэттов. Второй брак ее сестры состоялся уже после их ссоры, она никогда не видела нового зятя, но предположила, что коротышка, тершийся где-то на задворках, он и есть. Догадка ее подтвердилась.

– Доброе утро, Юджиния, – поздоровалась гостья. – Питер, это моя сестра Юджиния. Мой муж.

Миссис Крокер церемонно поклонилась. Она думала, до чего ж безнадежен американский этот Пэтт: мешковатый костюм, нелепые ботинки, смехотворная шляпа. И как мало у него волос… Вообще никаких достоинств – ни обаяния, ни культуры, ни красоты, ни элегантности, ни осанки, ни ума. Словом, ни одного из тех свойств, которые возвышают мужчин над уровнем таракана.

Пэтт со своей стороны ежился под ее холодным взглядом, нацеленным ему точно между глаз, чувствуя себя так, словно его разнимает на составные части неуклюжий самоучка. Он невольно подумал: каков же из себя этот Крокер, за которого вышла замуж такая тетя? Не иначе как атлетический красавец, властный, брызжущий энергией, с квадратной челюстью и мощным голосом. Мужчина более бледной наружности вряд ли согласился бы связать с ней судьбу. Да, вряд ли. Окольными путями Пэтт пробрался к дальнему креслу, юркнул в него и замер, притворяясь мертвым, как опоссум. Никакого участия в грядущей беседе он принимать не желал.

– Огдена ты, конечно, помнишь, – продолжала миссис Пэтт.

Она сидела, жестко выпрямившись, и так походила на каменное изваяние, что каждый раз, когда она открывала рот, казалось, будто вещает статуя.

– Да, – коротко ответила миссис Крокер. – Пожалуйста, попроси его, чтобы он не вертел вазу. Она очень ценная.

И она устремила на юного гостя, который небрежно крутил красивейшее изделие древней китайской поры, такой же взгляд, каким только что расправилась с его отчимом. Но что ему взгляды! Он переместил конфетину из-за правой щеки под левую, тупо посмотрел на тетку и возобновил манипуляции с вазой. В его жизни миссис Крокер не значила ничего.

– Огден, – велела миссис Пэтт, – иди сюда и сядь!

– Не хочу-у…

– Ты надолго в Англию, Неста? – холодно осведомилась миссис Крокер.

– Не знаю. Мы еще не решили.

– Вот как?

Она отвлеклась. Огден, разыскав бронзовый нож для разрезания бумаг, принялся постукивать им по вазе. Звенящая нота, которой отзывался фарфор, ласкала юную душу.

– Если Огдену так уж хочется разбить вазу, – отчужденно произнесла миссис Крокер, – я позвоню дворецкому, пусть принесет молоток.

– Огден! – прикрикнула миссис Пэтт.

– Прям уж ни до чего не дотронься, – проворчал Огден, отходя к окну, где и встал, уставясь на площадь. Легкое подергивание ушей показывало, что он по-прежнему жует конфету.

– Малыш все такой же забавный, – пробормотала хозяйка.

– Я приехала не Огдена обсуждать!

Миссис Крокер вскинула бровь. Даже миссис Ланнерс, у которой она переняла эту манеру, не сумела бы вскинуть ее искуснее.

– Вот я и жду, Неста, пока ты объяснишь зачем.

– Поговорить о твоем пасынке, Джеймсе Крокере.

Дисциплина, которую взращивала в себе миссис Крокер, спасла ее от унижения: ей удалось скрыть, как она удивлена. Она грациозно махнула ладошкой (точь-в-точь герцогиня Эксминстер, непревзойденная махальщица), сообщая, что внимательно слушает.

– О твоем пасынке Джеймсе, – повторила миссис Пэтт. – Как там его называют нью-йоркские газеты, Питер?

Опоссум ожил. Он исхитрился завернуться в такой плотный кокон небытия, что теперь, когда его включили в беседу, выскочил, как чертик из коробки или труп из могилы. Повинуясь властному зову, он сдвинул в сторону плиту и высунул голову.

– Джим с Пиккадилли, – слабо промолвил он.

– Джим с Пиккадилли! – повторила миссис Крокер. – Что за наглость!

Несмотря на все муки, тусклая улыбка тронула при этом восклицании маску смерти.

– Им бы следовало…

– Питер!

И Пэтт скончался вновь, всем своим видом выражая почтение.

– С какой стати нью-йоркским газетам вообще вздумалось писать про Джеймса? – осведомилась миссис Крокер.

– Питер, объясни.

Пэтт нехотя сбросил погребальные одежды. Он полагал, что беседу Неста будет вести в одиночку.

– Э… ну… он сейчас у всех на языке.

– Почему?

– Как же, вырос в Америке, работал в газете – и вдруг уезжает в Англию, просто герцогом каким-то становится. Знается с другими герцогами, играет в карты с королем… Естественно, они заволновались.

На лице миссис Крокер обозначилось более любезное выражение.

– Да, конечно. Газетам не помешаешь печатать, что они хотят. Итак, они опубликовали очерк о его успехах в английском обществе!

– Успехах, – хмыкнул Пэтт. – Уж это верно…

– Надо что-то предпринять, – вмешалась миссис Пэтт.

Пэтт одобрил и это.

– Неста просто заболеет, если так пойдет!

Миссис Крокер вскинула бровь. Удержать на лице довольную улыбку стоило ей немало трудов.

– Всегда в тебе, Неста, говорит мелкая ревность…

Миссис Пэтт разразилась металлическим хохотом.

– Чего-чего, – вскричала она, – а позора я не желаю!

– Позора?

– А как еще это назвать? Разве ты не сгорела бы со стыда? Открываешь воскресную газету, а там статейка на целую полосу о твоем племянничке, который напивается на скачках, дерется с букмекером, срывает митинг! Мало того, его судят, потому что он не женился на какой-то буфетчице!

Натренированное хладнокровие миссис Крокер сохранила, но внутренне сотряслась. Эпизоды, на которые ссылалась сестра, давно отошли в область преданий, были кошмаром умершего прошлого, но вот, оказывается, в газетах они гуляют до сих пор! Она опять твердо решила побеседовать с Джеймсом, когда удастся его изловить, да так, чтоб вытряхнуть все эти скандалы раз и навсегда.

– Это не все, хотя, конечно, и этого за глаза хватит. Газеты вдобавок раскопали, что я – его тетя. Две недели назад поместили мое фото в статью. Теперь нас вечно будут соединять. Вот почему я приехала к тебе. Этому надо положить конец. Единственный способ – забрать твоего пасынка из Лондона, где он носится без узды. Питер, добрая душа, согласился взять его к себе в контору. С его стороны это очень великодушно, проку еще долго не будет. Но мы все обсудили. Другого выхода нет. Я приехала просить, чтобы ты позволила Джеймсу уехать с нами. Мы убережем его от дальнейших неприятностей. Дадим честную работу. Что ты скажешь?

– А чего ты ждешь? – Миссис Крокер вскинула бровь. – Что я могу сказать? Абсурд какой-то! В жизни такого бреда не слышала!

– Ты отказываешься?

– Разумеется!

– Вот как?

Пэтт вжался в кресло. Сейчас он чувствовал себя миролюбивым и нервным посетителем салуна на Диком Западе, перед которым два ковбоя тянутся к набедренным карманам. Ни жена, ни ее сестра не обращали на него ни малейшего внимания. Между ними шла заключительная дуэль взглядов. После некоторой паузы – минуты тянулись, как века, – миссис Крокер небрежно засмеялась:

– Неслыханно!

Миссис Пэтт была не в том настроении, чтобы выражаться изящно.

– Сама понимаешь, в Лондоне твой Джеймс погибнет. Ради него, не ради меня…

Миссис Крокер опять издала легкий, оскорбительно переливчатый смех, вызывающий у собеседника досаду.

– Не смеши меня, Неста! Погибнет! Не спорю, давным-давно, когда Джеймс был помоложе и еще не приноровился к обычаям лондонского общества, он вел себя необузданно. Теперь с этим покончено. Он знает… – она запнулась, изготовляясь к удару, – что правительство в любой момент может пожаловать его отцу титул.

Выстрел сразил наповал. У пораженной сестры вырвался вздох изумления.

– Что?!

Двумя пальчиками, унизанными кольцами, миссис Крокер прикрыла рот, пряча утомленный зевок.

– Ну да-а! А ты не знала? Хотя, конечно, живешь в такой глуши… О да, весьма вероятно, имя мистера Крокера появится уже в следующем «Почетном Списке». Джеймс вполне осознает, что надо вести себя соответственно. Он такой милый! Сначала ему мешало то, что он угодил в дурную компанию, но теперь его ближайший друг – лорд Перси Уиппл, второй сын герцога Дивайзиса. Герцог – один из самых видных людей королевства, личный друг премьер-министра.

Под градом титулов миссис Пэтт совсем поникла, но, собрав последние силы, откликнулась в том же духе.

– О, правда? Как приятно! Я думаю, он знаком с лордом Уизбичем, нашим большим другом.

Миссис Крокер несколько опешила. Она и не предполагала, что у сестры еще остался заряд в пистолете, пусть и такой мелкокалиберный.

– Ты знакома с лордом Уизбичем?

– А как же! – чуть воспрянула духом Неста. – Видимся с ним почти каждый день. Он всегда говорит – к вам приходишь, как домой… У него в Нью-Йорке так мало знакомых, он просто расцветает у нас.

Но миссис Крокер уже успела опомниться.

– Бедный Уизби! – томно протянула она.

– Что? – вытаращила глаза миссис Пэтт.

– Все такой же глупый и безвольный! Уехал из Лондона в кругосветное путешествие, а застрял в Нью-Йорке! Как это на него похоже!

– Ты знаешь лорда Уизбича?

– Знаю? – вскинула бровь миссис Крокер. – Да после лорда Уиппла он самый близкий друг Джеймса!

Миссис Пэтт поднялась, даже в поражении сохраняя величие. Когда она призвала взглядом сына и мужа, сын – и тот понял, что ослушаться ее нельзя. Она не вымолвила ни слова.

– Вам и впрямь пора? – осведомилась миссис Крокер. – Как мило, что приехали ко мне из самой Америки! Так странно встретить американцев в наши дни… В высшей степени необычно.

Кортеж в молчании покинул гостиную. Миссис Крокер тронула звонок, но скорбная процессия не стала дожидаться Бейлисса. Они были не в том настроении, чтобы соблюдать светские формальности. Им хотелось очутиться подальше, и как можно скорее. Дворецкий не успел и до гостиной дойти, когда за гостями захлопнулась парадная дверь.

– Бейлисс, – со счастливым, сияющим лицом распорядилась миссис Крокер, – пусть мне немедля подадут машину!

– Слушаюсь, мадам.

– Мистер Джеймс уже встал?

– По-моему, нет, мадам.

Миссис Крокер поднялась к себе. Не находись поблизости Бейлисс, она, возможно, пропела бы куплетик-другой. Ее благожелательность простиралась даже на пасынка, хотя намерений отчитать его, когда изловит, она не переменила. С этим, однако, можно и подождать. Пока что ей хотелось прокатиться по парку.

Через несколько минут после ее ухода на лестнице зашаркали шаги и в холл спустился молодой человек. Бейлисс, который только что позвонил в гараж насчет лимузина для хозяйки и собирался исчезнуть в недрах дома, повернулся, и на лице у него заиграла искренняя улыбка.

– Доброе утро, мистер Джеймс! – сказал он.

Глава IV

Крокер-младший был молод, высок, красиво сложен. Лицо… ну, лицо, наверное, попозже станет красивым. Пока его портила мертвенная бледность, а круги под глазами намекали, что спал он плохо и сейчас его подташнивает. Остановившись у подножья лестницы, Джимми зевнул во весь рот.

– Бейлисс, – поинтересовался он, – а чего это вы выкрасились в желтое?

– Нет, сэр, я не красился.

– Да? Странно… Тогда почему лицо у вас ярко-желтое, а все остальное мелко вибрирует? Бейлисс, не смешивайте вина, вот вам дружеский совет. Есть кто в гостиной?

– Нет, мистер Джеймс.

– Тише, Бейлисс! Я нездоров. Слабость какая-то во всем теле. Проводите-ка меня в гостиную и бережно уложите на диванчик. Выпадают моменты… Истинная пытка, я вам скажу.

Солнце уже вовсю било в окна гостиной. Бейлисс опустил жалюзи, а Джимми, свалившись на диван, прикрыл глаза.

– Бейлисс…

– Да, сэр?

– Сдается мне, я сейчас вырублюсь.

– Принести завтрак, мистер Джеймс?

Джимми содрогнулся.

– Бейлисс, только не надо острить! Постарайтесь отвыкнуть от этой манеры, не острите в печальные минуты. Вы очень остроумны, спору нет, но такт куда более ценен, чем юмор. Может, вы воображаете, что я забыл то утро, когда вы подкрались к моей постели и сунули ломоть ветчины? Нет! Есть я не желаю и не пожелаю никогда. Можете притащить бренди с содовой. Ма-а-аленькую порцию. Тазик-другой, и хорош.

– Слушаюсь, мистер Джеймс.

– А теперь оставьте меня, я хочу побыть один. Надо проверить, жив ли я еще. Это трудно.

Когда дворецкий ушел, Джимми взбил подушки, опять прикрыл глаза и на некоторое время отключился. Насколько позволяла жесточайшая головная боль, он пытался припомнить самые живописные моменты вчерашнего вечера, но воспоминания никак не отливались в четкие формы. Какие-то текучие, бесформенные наплывы, утомительные для человека, домогающегося твердых фактов.

Представлялось странным, что в лабиринтах сознания плавают призрачные картинки – скандал, потасовка, драка… мельтешат, настойчиво повторяясь, но где-то вдалеке, не давая себя разглядеть. Такая нелепость действовала на нервы. Либо человек порадовал себя дракой, либо нет. Третьего не дано. Неточность тут просто смехотворна. Однако, как он ни старался, уверенность не приходила. Вот – он достигал грани достоверности, но тут же невидимый субъект злобно вонзал раскаленный штопор ему в макушку, принимался ввинчивать его, и течение мыслей обрывалось. Джимми все еще плавал и гадал, когда вернулся Бейлисс, неся на подносе целительный напиток.

– Поставить рядом с вами, сэр?

– Беспременно. – Джимми приподнял одно веко. – Не слабое словечко, а, Бейлисс, для похмельного утра? Попробуйте выговорить в следующий раз. А кто впустил меня утром?

– Впустил, сэр?

– Именно. Меня тут не было, а теперь – вот он, я, лежу в гостиной. Стало быть, я должен был пройти через парадную дверь. Логично?

– Думаю, мистер Джеймс, вы сами себя и впустили. У вас есть ключ.

– Значит, я был в состоянии кристальной трезвости. Однако, если так, отчего я не могу вспомнить, укокошил я кого или нет? Трезвый человек не забудет такого события. А? Бейлисс, вам случалось убивать?

– Нет, сэр.

– Но если бы вы убили, вы бы это помнили на следующее утро?

– Полагаю, что да, мистер Джеймс.

– Чушь какая-то! Никак не могу отделаться от впечатления, будто в какой-то момент моих исследований ночной жизни Лондона я набросился на джентльмена, с которым меня даже не знакомили, и его изувечил.

Бейлиссу показалось, что пришла пора поведать Джеймсу новость, которая, как он думал раньше, ему и так известна. Он оглядел молодого хозяина с мрачным сочувствием, не в силах разобрать, как всегда, говорит тот всерьез или шутит. В данном случае, похоже, тот говорил всерьез, искренне пытаясь припомнить эпизод, отчет о котором вся прислуга смаковала с того момента, как получили утреннюю газету, на которую подписались сообща.

– Мистер Джеймс, вы это всерьез? – на всякий случай уточнил он.

– То есть как?

– Вы и вправду позабыли, что подрались в клубе «Шесть Сотен»?

Джимми рывком сел, поедая глазами этого всеведущего человека. Рывок вновь вызвал такую боль, словно голову сверлят раскаленным штопором, и он со стоном рухнул.

– Д-да? Откуда вам известно? Откуда вы знаете, если я сам ничего не могу вспомнить? Виноват, ведь я – не вы.

– В сегодняшней «Дейли сан», мистер Джеймс, помещен подробный отчет.

– Отчет? В «Сан»?

– На полстраницы, сэр. Если желаете, принесу газету. Она у меня в буфетной.

– Неплохо бы. Смотайтесь быстренько туда-назад. Не мешает взглянуть.

Бейлисс удалился и почти тотчас вернулся с газетой. Джеймс взял ее, взглянул мутным глазом и тут же сунул дворецкому.

– Переоценил свои возможности. У вас, Бейлисс, есть неотложные дела?

– Нет, сэр.

– Тогда почитайте мне отрывочек, самый интересный.

– Слушаюсь, cэp.

– И вам полезно попрактиковаться. Я-то навеки останусь инвалидом, значит, придется сидеть у моего ложа и читать вслух. Между прочим, газета сообщает, кто был мой противник? Кого это я отправил в нокаут?

– Лорда Перси Уиппла.

– Какого лорда?

– Уиппла.

– В жизни не слыхал.

Джеймс устроился поудобнее и, позевывая, приготовился слушать.

Глава V

Из недр карманов Бейлисс извлек очечник, открыл его, вынул очки в золотой оправе, снова нырнул в джунгли, вытащил носовой платок, протер очки, водрузил их на нос и, захлопнув очечник, спрятал туда, откуда доставал. Потом он убрал платок и только тогда взялся за газету.

– Бейлисс, что за колебания? Откуда такая уклончивость? – Джимми по-прежнему лежал с закрытыми глазами. – Смелее, смелее!

– Я, сэр, очки надевал.

– Все готово?

– Да, сэр. Заголовок читать?

– Читайте все подряд.

Дворецкий прочистил горло.

– О Господи, Бейлисс! – простонал Джимми. – Не булькайте! Имейте же сердце! Ну, ну!

Бейлисс показал заголовки:

«Побоище в модном ночном клубе!»

«Драка благородных отпрысков!»

Заинтригованный Джимми чуть приоткрыл глаз.

– Благородный отпрыск – это я?

– Так, сэр, в газете написано.

– Век живи, век учись.

Дворецкий принялся было прочищать горло, но спохватился.

«Сенсационный международный матч

Сокрушительный Перси

(Англия)

против

Циклона Джимми

(Америка)

Подробный репортаж нашего эксперта»

Джимми привстал.

– Бейлисс, опять это ваше извращенное чувство юмора! Не может быть, чтоб так напечатали в газете.

– Напечатали, сэр. Очень крупные заголовки.

Джимми застонал.

– Еще дам совет, Бейлисс. Пригодится, когда вырастете. Никогда не таскайтесь по Лондону с газетчиками. Я вспомнил. По доброте сердечной я пригласил вчера Билли Блейка из «Сан» поужинать в «Шесть Сотен». И вот она, благодарность. Наверное, считает, что все это очень смешно. Репортеры, Бейлисс, – подлый народец!

– Продолжать, сэр?

– А как же! Послушаю.

Бейлисс возобновил чтение. Он был из тех, которые – хоть про убийство, хоть про забавнейшее происшествие – читают размеренным, утробным тоном, придающим повествованию оттенок трагедии. В церкви, которую Бейлисс посещал по воскресеньям, числясь одним из влиятельнейших прихожан, детишки бледнели и жались к материнским юбкам, когда он читал отрывки из Священного Писания. Репортаж юного Блейка о вечернем происшествии в клубе «Шесть Сотен» он излагал с мрачным удовлетворением, проскальзывающим явственнее, чем ему хотелось бы. Ему было интересно, и он развернулся вовсю.

«Поздней ночью, когда миллионы наших читателей наслаждались освежающим, бодрящим сном, столь необходимым, чтобы воспринимать «Дейли сан» за завтраком, в клубе «Шесть Сотен» на Риджент-стрит разыгрался весьма захватывающий матч, незаурядное событие спортивного сезона. В нем, после трех раундов стремительной схватки, Джеймс Б. Крокер, хорошо известный боксер в среднем весе, одержал победу над лордом Перси Уипплом, вторым сыном герцога Дивайзиса, больше известным под прозвищем Гордость Старой Англии. В матче вновь было продемонстрировано превосходство американского стиля над английским. У Перси Сокрушительного большое сердце, но у Циклона Джимми – крепкий кулак.

Непосредственной причиной боя явился спор из-за столика. Каждый гладиатор заявлял, что сделал заказ заранее, по телефону».

– Что-то такое забрезжило… – раздумчиво вставил Джимми. – Этот белобрысый пытался отбить у меня заказанный столик. Нежные увещевания пропали впустую, и я двинул ему в челюсть. Может, не вполне в себе был. Припоминается дружеская встреча раньше, в «Эмпайре». Наверное, потерял самоконтроль.

«Одно словцо повело к другому, а то, в свою очередь, – к дальнейшим. Циклон Джимми нанес Сокрушительному Перси удар в нос, или, как выражались наши вульгарные предки, в сопатку. Гонг!

РАУНД ПЕРВЫЙ

Оба соперника выбежали на ринг свеженькие, полные пыла, хотя, может, освежились больше, чем надо. Сокрушительный Перси испробовал свинг справа, но угодил в официанта. Циклон Джимми ответил быстрой серией ударов, проделав ощутимую прореху в окружающей атмосфере. Оба боксера кружили, примеряясь, но им мешал на этой стадии фактор, неосознаваемый обоими, а именно – спорный столик. Сообразительный Перси устранил преграду, последовала стычка на нейтральной территории. Перси уложил противника дважды; во второй раз тому не удалось подняться на счет «десять». Раунд с небольшим перевесом остался за Сокрушительным.

РАУНД ВТОРОЙ

Мощным броском ринулся из своего угла Циклон и угодил по манишке Сокрушительного. Последовал прямой удар в подбородок. Перси здорово качнуло, и он сшиб бутылку шампанского с соседнего столика. В ожесточенном бою оба дрались эффектно. Циклон уложил соперника трижды. Раунд остался за Циклоном.

РАУНД ТРЕТИЙ

Перси встал из своего угла какой-то, скажем так, вялый. В сражение вступил Циклон, боевито молотя обеими руками. Сокрушительный захватил его в клинч, но Циклон оторвался и, соизмерив дистанцию, нанес прямой удар кулаком от пола. Перси упал и отключился окончательно.

В интервью нашему корреспонденту Циклон разоткровенничался. «Лично у меня, – поведал он, – исход боя не вызывал сомнений. Однако вначале мне мешало впечатление, будто я боксирую с тремя близнецами, и я упустил несколько возможностей нанести решающий удар, отвлекшись на двух крайних. Лишь во втором раунде я сконцентрировал усилия на том, кто посередке, и тогда матч быстро подошел к концу. Нет, стать профессиональным боксером у меня намерений нет. Награды очень соблазнительны, но слишком уж бокс похож на работу».

Бейлисс умолк. Наступила тишина.

– Все?

– Да, сэр.

– И этого хватит…

– Истинная правда, сэр.

– Знаете, Бейлисс, – задумчиво сказал Джимми, перекатываясь на бок, – насколько же все-таки любопытна и даже странна жизнь. Никогда не ведаешь, что тебя подкарауливает за углом. Начинаешь день с самыми благими намерениями, но еще до наступления ночи все катится кувырком. Все намерения рассыпаются прахом. Почему это так, Бейлисс?

– Не могу сказать, сэр.

– Взгляните хоть на меня. Вышел я провести вечерок, никому не желая вреда, а вернулся весь в голубой крови. А теперь – самое тяжкое. Как вы думаете, моя высокочтимая мачеха прочитала спортивную хронику?

– По-моему, нет, мистер Джеймс.

– На чем основаны эти утешительные слова?

– Миссис Крокер, сэр, полупенсовых газет не читает.

– И то правда. Забыл совсем. Однако, с другой стороны, велика вероятность, что она узнает об этом маленьком инциденте из других источников. По-моему, простейшее благоразумие подсказывает, что не стоит болтаться у нее на глазах, если я не хочу, чтоб меня подвергли допросу. Отвечать сегодня я не в состоянии. У меня голова раскалывается. Боль начинается в пятках, и чем выше, тем хуже… А где, кстати, мачеха?

– Миссис Крокер у себя в комнате, сэр. Она заказала машину, та прибудет с минуты на минуту. По-моему, миссис Крокер собирается до ленча покататься в парке.

– А на ленч она куда-то едет?

– Да, сэр.

– Значит, последуем превосходнейшей тактике разумной песчанки. Вы про нее, несомненно, знаете? Едва заслышав гон охотничьих собак, она закапывается в грязь хвостом кверху и остается в такой позиции, пока не минует опасность. Спросят, где я, – раздуйте грудь, отвечайте честно и мужественно, что я ушел, а куда – неизвестно. Могу я, Бейлисс, рассчитывать на благожелательный нейтралитет?

– Конечно, мистер Джеймс.

– Ладно, пойду пересижу пока у отца в кабинете. Недурное укрытие.

С охами и стонами Джимми поднялся с диванчика, поморгал и устремился в берлогу, где его отец в глубоком мягком кресле покойно покуривал трубочку, читая разделы газеты, не повествующие о крикете.

Берлогой назывался небольшой кабинет на задворках дома, совсем не шикарный. Выходил он окнами на пустынную дорожку, но Крокер любил его больше всего в огромном особняке, где некогда звенело эхо аристократических шагов. Тут, как однажды заметил он сыну, человек может передвигаться свободно, не рискуя споткнуться о герцогиню или напороться на графа. Тут, в мирной заводи, можно выкурить трубку, забросить ноги на стол, снять пиджак – словом, купаться в свободе и счастье, которые дарует Конституция любому свободнорожденному американцу. Сюда никто не заходил, кроме него самого да еще Джимми.

Когда вошел сын, Крокер от газеты не оторвался и бормотнул что-то сквозь дым, не поднимая глаз. Джимми уселся в соседнее кресло и тоже молча закурил. Неписаным законом берлоги было утешительное молчание. Прошло целых четверть часа, прежде чем Крокер-старший наконец поднял глаза из-за газеты.

– Слушай-ка, Джимми, хотел с тобой поговорить.

– Валяй! Слушаю в оба уха!

– Серьезно…

– Приступай, не упуская, однако, из виду, что перед тобой инвалид. Вчера, папа, выдалась ночка на болотах…

– Я насчет твоей мачехи. За завтраком она говорила о тебе. Вначале оскорблялась, что ты угощал в «Карлтоне» Спайка Диллона. Не води ты его туда, Джимми! Это ее задело. Она была там со всякой знатью, а пришлось слушать, как Спайк разглагольствует о боксе.

– Чего они взбеленились? Боксер он – высший класс.

– В общем, она грозилась, что побеседует с тобой. Решил тебя предупредить.

– Спасибо, пап. Все?

– Все.

– Только про это хотела говорить? Ни про что больше?

– Вроде ничего не сказала.

– Значит, не читала, слава тебе, Господи!

Ноги несчастного отца, грохнув, слетели с каминной решетки.

– Джимми, ты что, опять ад на рога поставил?

– Ну что ты, пап! Ничего серьезного. Забавы резвого аристократа. Так и полагается в моем положении.

– Джимми, пора тебе завязывать. Честно, пора. Не о себе пекусь. Мне-то как раз по нутру, если ты развлекаешься. А вот мачеха твоя говорит, что из-за твоего шалопайства может застопориться дело с этими, наверху. Богу известно, мне-то все равно, а вот ей… Сейчас объясню. До сегодняшнего утра я сам – ни сном ни духом. А тут она и бухни. Я часто гадал, с какой такой стати все заварилось – и эта здешняя жизнь, и погоня за знатью. Никак не мог понять. А теперь выяснилось. Джимми, она от них добивается, чтобы меня произвели в пэры.

– Да ты что!

– Честное слово!

– Папаш, это ж классно! Комедия высшей пробы! Пэр! Господи! Если дельце выгорит, кем же стану я? Титулы у них такие запутанные. Конечно, придется сменить имя… скажем, буду почтенный Ролло Чолмли или там достопочтенный Обри Мейджорбенкс. Желательно бы узнать, какое именно. Хочу приготовиться к худшему.

– Так что, понимаешь, эти шишки, которые титулы раздают, за тобой следят. Ты ведь унаследуешь после меня титул, и, натурально, вляпаться им неохота. Слушай-ка, Джимми, я не требую многого, но одно ты можешь для меня сделать, не особо надрываясь.

– Пап, обязательно! Тресну, а сделаю! Давай, выкладывай.

– У этой леди Корстофайн есть племянник…

– Нет! Такие загогулины сюжета не под силу человеку с головной болью. Надеюсь, дальше все упростится…

– Твоя мачеха желает, чтоб ты с ним сдружился. Понимаешь, его папаша – друг премьер-министра и может потянуть за струну, когда дойдет до этих титулов.

– И всего-то? Положись на меня. Недели не пройдет, как мы с ним будем – не разлей вода. Включу все свое лучезарное обаяние, чтоб завоевать его симпатии. Как, говоришь, его зовут?

– Лорд Перси Уиппл.

Трубка Джимми стукнулась об пол.

– Па-па! Ты все-таки сосредоточься! Подумай как следует. Ведь ты не всерьез! Это совсем другой лорд. Не Перси Уиппл.

– А?

– А может… пап, ты сейчас обхохочешься. – Джимми хлопнул отца по плечу. – Прямо угоришь с хохоту. Вчера вечером я наткнулся на этого самого лорда, и мы сцепились. Как все началось, не помню. Нам обоим почему-то приспичило занять один и тот же столик. Знаешь, папа, я бы пальцем к нему не прикоснулся, разве что ласково, по-дружески. Я представления не имел, кто он, а из репортажа следует, что я накидал бедняге шишек.

Ошеломляющая информация оказала на мистера Крокера приблизительно тот же эффект, что объявление о банкротстве на добряка отца в мелодраме. Он вцепился в подлокотники кресла, воззрясь в пространство и не произнося ни слова. На его измученном челе отражалось смятение.

Прострация эта отрезвила Джимми. Первый раз до него дошло, что у ситуации, помимо юмористической, есть и оборотная сторона. Он-то предвкушал, что отец, который разделял его представление о смешном и всегда хохотал в нужном месте, поразится и причудливому совпадению: жертвой оказался именно тот, с кем мачеха хотела подружить его. Сейчас Джимми увидел, что отец расстроился всерьез. Ни младший Крокер, ни старший не были склонны к шумной демонстрации чувств, но их связывала глубокая привязанность. Отца Джимми любил больше всех в мире, и мысль, что он огорчил его, причиняла ему почти физическую боль. Смех оборвался, и он принялся сглаживать новость.

– Мне ужасно жаль, папа. Я и не думал, что ты так расстроишься. Да знай я, в жизни бы с ним не сцепился! Могу я что-то поправить? Ах ты, черт! Прямо сейчас отправлюсь к нему, извинюсь. Башмаки буду лизать. Не волнуйся ты, пап. Я все поправлю!

От водопада слов отец очнулся.

– Не важно, Джимми. Не переживай. Ну, не повезло нам. Понимаешь, твоя мачеха заявила, что и не подумает возвращаться в Америку, пока они не дадут мне титул. Хочет пощеголять перед сестрой. Вот я и горюю – твой лорд Перси там у них очень важный. Ладно, застряну в Англии… А мне бы охота увидеть следующий бейсбольный матч! Джимми, можешь себе представить, тут у них бейсбол называют лаптой, и играют в него дети. Мало того, у них мяч мягкий!

– Какой же я дурак! – Джимми метался по берлоге. Его точило раскаяние.

– Да ладно, Джимми. Не везет, но ты не виноват. Откуда тебе-то было знать!

– Нет, виноват! Только такой болван набрасывается на первого встречного. Не волнуйся, папа. Все поправится! Я улажу! Сейчас же иду к этому Перси. Не вернусь, пока его не уломаю. Не переживай. Все будет нормально.

Глава VI

Джимми удрученно спустился с крыльца на Кливленд-роу, где располагался особняк герцога. Миссия его с треском провалилась. В ответ на его просьбу дворецкий ответил, что лорд Перси прикован к постели и никого не принимает. Узнав фамилию гостя, он оглядел того с интересом – как и Бейлисс, он читал «Дейли сан» и от всей души наслаждался репортажем о вчерашнем матче. Мало того, он его вырезал и как раз наклеивал в альбом, когда раздался звонок в дверь.

Получив отказ, Джимми угас. Гадая, что же еще можно предпринять, он откатился от парадной двери, точно армия, предпринявшая неудачную атаку на неприступную крепость. Вряд ли, думал он, стоит прорываться в дом силой и разыскивать там лорда Перси.

Погруженный в глубокие думы, он брел по Пэлл-Мэлл. День стоял прекрасный. Дождь, который лил ночью, избавив Крокера от тягот крикета, освежил Лондон. С бирюзового неба сияло солнце, дул мягкий южный ветерок. Джимми направился к Пиккадилли; улица эта гудела от нарядных машин и жизнерадостных прохожих. Общее веселье досаждало ему, он презирал такую радость жизни.

Не в его характере было предаваться самоанализу, но сейчас он решил произвести досмотр. Вскрылось множество пороков, о которых он и не подозревал. Слишком весело проводил он время в Англии. Как-то не выдавалось досужей минутки, чтобы понять, что на нем лежат еще и обязанности. Каждый новый день он проживал по принципу Телемского аббатства – день прошел, и ладно. Но то, как принял отец рассказ о ночной эскападе, его скупые слова образовали желанную паузу. Жизнь внезапно усложнилась. Джимми не привык думать в таком русле и смутно, как в тумане, прозрел ошеломляющую правду: мы, люди, – кубики головоломки, поступок одного влияет на судьбу и счастье другого кубика. Вероятно, именно так, вырисовываясь все четче, зарождался гражданственный дух у доисторического человека. Все мы – индивидуалисты, пока не очнемся от сна.

Мысль о том, что он совершил поступок, почти погубивший отца, горько ранила Джимми. С отцом они всегда были скорее братьями. Тяжкие размышления клубились в его мозгу. Омрачала их и головная боль. Он поставил вопрос ребром. Отец страстно хочет вернуться в Америку, а он своим идиотским поведением воздвиг барьер на его пути. Что из этого следует? С ним, с Джимми Крокером, не все ладно. Если взвесить все свидетельства, этот Джимми – дурак, червяк, эгоистичный бездельник и подлый мерзавец.

После такого заключения он совсем пал духом и веселая суматоха Пиккадилли стала непереносимой. Развернувшись, он пошел обратно. Дойдя до угла Хаймаркет-стрит, он заколебался, но все-таки свернул на нее и добрался до Кокспер-стрит, где располагались агентства трансатлантических пароходных компаний.

Мимоходом взглянув на витрину, Джимми увидел за зеркальным стеклом, что по волнам картонного океана несется модель величественного парусника, и приостановился, охваченный непонятным трепетом. Во всех нас таится чувство сверхъестественного, и когда случайные происшествия вдруг отвечают ему, это кажется прямым ответом. Вопреки всем здравым резонам, мы склонны воспринимать их как предзнаменование. Джимми подошел поближе, осмотрел парусник внимательнее. Самый вид его дал толчок новому направлению мыслей. Сердце у него пустилось вскачь. Как загипнотизированный, он не мог оторваться от витрины.

«А что? – думал он. – Может, вот оно, самое простое решение всех проблем?»

За стеклом он увидел человека с бакенбардами, тот покупал билет на Нью-Йорк. Простота этого процесса заворожила Джимми. Всего и требуется войти, наклониться над стойкой, пока клерк тычет карандашиком в схему корабля, и протянуть деньги. Даже ребенок справится, если при деньгах. Рука его нырнула в карман брюк. Музыкальное похрустывание банкнот донеслось из глубин; ежеквартальное пособие выплатили ему совсем недавно, и хотя фунтами он швырялся щедро, у него еще оставалось, и довольно много. Он опять пошуршал бумажками – на целых три билета. Купить? Или, с другой стороны, не покупать?

Вроде бы для всех лучше, если он повинуется импульсу. В Лондоне он приносит вред всем, в том числе – самому себе.

Ладно, справки-то навести не трудно. Возможно, пароход все равно уже набит под завязку. Джимми вошел.

– Есть у вас билеты на «Атлантик», на ближайший рейс?

Клерк за стойкой был совсем не того типа, с каким ему хотелось бы общаться. Тут нужен серьезный, рассудительный человек, который опустил бы руку на плечо и посоветовал: «Не надо опрометчивых поступков, мой мальчик!» Этот же ни единой черточкой не отвечал идеалу – молодой, лет двадцати двух, он весь вспыхнул, едва Джимми заикнулся, что не прочь поплыть в Америку, и рассиялся улыбками.

– Сколько угодно! Пассажиров на этом рейсе плывет совсем мало. Дам вам превосходное местечко. Со всеми удобствами!

– А когда отплывает корабль?

– Завтра в восемь утра из Ливерпуля. А поезд к нему отходит от Паддингтона, сегодня в шесть вечера.

Рассудительность явилась, едва не опоздав, без пяти двенадцать и обуздала Джимми. Не такое это дело, чтобы кидаться очертя голову, повинуясь сиюминутному порыву. И вообще, надо сначала позавтракать. На пустой желудок воображение так и пляшет. Он удостоверился, что на «Атлантике» отплыть можно, а теперь самое разумное – пойти перекусить и посмотреть, не переменятся ли планы после еды. Поблагодарив клерка, Джимми направился по Хаймаркету дальше, чувствуя себя трезвомыслящим и практичным. Однако сильное предчувствие твердило: все равно в конце концов он сваляет дурака.

На полпути внимание его вдруг привлекла рыжая девушка. Погруженный в раздумья, он долго не замечал ее, хотя она маячила перед ним всю дорогу. Вывернулась она с Пэнтон-стрит, шагая так энергично, словно торопилась на приятную встречу. Надо заметить, походка была очаровательная.

В душе горячего поклонника прекрасных дам стал разгораться интерес. Вместе с интересом появились всякие мысли. Он гадал, кто она такая, где купила этот, отменно сидевший на ней, серый костюм. Он восхищался ее спиной, теряясь в догадках, не станет ли лицо, когда он его увидит, полнейшим разочарованием. В таких размышлениях дошагал он почти до конца улицы, где та обрывалась водоворотом мчащегося транспорта. Девушка, приостановившись, посмотрела налево и шагнула на мостовую. И в тот же миг из-за угла стремительно вывернуло такси.

Приятный сюрприз! Личико ничуть не уступало спине, что пробудило в Джимми удивительную находчивость. Скакнув вперед, он схватил незнакомку за руку и отдернул в сторону. Такси прогрохотало мимо – таксист думал свои тяжелые думы. Весь эпизод не занял и нескольких секунд.

– Спасибо! – воскликнула девушка. Жалобно улыбаясь, она потерла руку там, где Джимми схватил ее. Она слегка побледнела и часто дышала.

– Надеюсь, вам не больно? – тревожно спросил Джимми.

– Больно. Очень. Но от такси было бы еще больнее.

Девушка рассмеялась, став от смеха еще красивее. Личико у нее было маленькое, оживленное, прелестное. Джимми, пока он смотрел, почему-то ощутил, будто он уже видел его прежде, но когда и где, никак не вспоминалось. И шапка золотых волос тоже казалась знакомой. Где-то в лабиринтах памяти забрезжило воспоминание, но он никак не мог вытащить его на открытое место. А девушка, если и встречала Джимми раньше, ничем не выказывала, что его узнает. Джимми решил, что скорее всего он видел ее, если и правда видел, в свои репортерские дни. Была она, без сомнения, американкой, а ему иногда казалось, что когда он работал для «Кроникл», он видел всех.

– Вот это правильно! – одобрил он. – Всегда надо искать светлую сторону.

– Я только вчера приехала в Лондон, – сообщила девушка, – и еще не привыкла к левостороннему движению. Живой в Нью-Йорк мне, видно, не вернуться. Может, раз уж вы спасли мне жизнь, окажете еще одну услугу? Не скажете ли, где ближайший и самый безопасный путь в ресторан «Риджент гриль»?

– Да вон он, рядышком. На углу Риджент-стрит. А насчет безопасности, я бы на вашем месте перешел на этом углу и отправился вкруговую. Иначе вам придется пересекать Пиккадилли-серкус.

– Ни за что! Большое вам спасибо, последую вашему совету. Надеюсь, в ресторан я попаду, хотя затея сомнительная…

И, слегка кивнув ему, девушка отошла. Джимми забежал в аптеку на углу, где так много лондонцев находят излечение и утешение в похмельное утро, и купил розовый напиток, по которому истомился его организм с той минуты, как он встал с постели. Непонятно почему, но когда он пил его, то испытывал какой-то стыд.

Через десять минут он с легким удивлением обнаружил, что спускается по ступенькам в зал «Риджент гриля». Выходя из пароходного агентства с мыслями о ленче, меньше всего он собирался заходить сюда! Он думал зайти в тихую, спокойную забегаловку, где можно посидеть наедине со своими мыслями. Скажи ему, что пять минут спустя он будет усаживаться по собственной воле неподалеку от ресторанного оркестра, наяривающего во всю мочь «Мой домик в Западном краю» – почти единственный номер своего репертуара, – он ни за что бы не поверил.

У всякого ресторана в больших городах есть взлеты и падения. В данный момент «Риджент гриль» переживал такой пик популярности, о каком содержатели ресторанов молятся всем своим богам. Его ежедневно наводняли самые видные представители лондонской богемы. Когда, отдав шляпу шайке грабителей, засевших в пещере вестибюля, Джимми вошел в зал, тот был набит до отказа. Видимо, не было ни одного свободного столика.

Джимми отыскал глазами девушку с золотисто-рыжими волосами. Она сидела у колонны, спиной к нему, а за одним столиком с ней – коренастый человечек в очках, красивая женщина за тридцать и толстый мальчишка, сражавшийся с оливками. Пока Джимми колебался, бдительный старший официант, хорошо его знавший, тут же к нему подскочил.

– Сию минуточку, мистер Крокер! – засуетился он и принялся отдавать распоряжения подчиненным. – Поставлю для вас столик в проходе.

– Рядом вон с той колонной, пожалуйста, – попросил Джимми.

Официанты невесть откуда, как фокусники из рукава, извлекли столик и накрыли скатертью. Усевшись, Джимми сделал заказ. За соседним столиком заказывали тоже. Коротышка приуныл при известии, что нет ни кукурузы, ни крабов, а жена его встретила весть об отсутствии моллюсков такой бурей негодования, словно это свидетельствовало о том, что Великобритания скоро утратит положение мировой державы.

Наконец заказ был урегулирован, оркестр грянул «Мой домик», и никто не пытался состязаться с ним. Когда замерла последняя нота и первая скрипка оправилась от судорог, раскланявшись в последний раз, ясный музыкальный голосок по ту сторону колонны произнес:

– Джимми Крокер – мерзавец!

Джимми поперхнулся, плеснув на стол коктейль. Вот он, голос самой совести!

– Я его презираю. Думать противно, что он – американец!

Джимми допил несколько уцелевших в бокале капель, отчасти удостоверяясь, что что-то там осталось, отчасти – чтобы подкрепиться. Ну и открытие! Тебя презирает рыжеволосая девушка, чью жизнь ты только что спас! Это не только обескураживало, но и отдавало мистикой. Когда они встретились несколько минут назад, он был ей явно незнаком. Откуда же ей столь близко известен его характер, что она только что охарактеризовала его (увы, справедливо) как мерзавца? К мистике примешивалась грусть. Узнать, что такая девушка невзлюбила тебя, весьма печально. Прямо эпизод из серии «От чего я плачу в этом великом городе», столь близкой сердцу его сентиментальных собратьев по перу.

Подскочил официант с новым бокалом. Джимми поблагодарил его взглядом. Коктейль был ему нужен. Он поднес его к губам.

– И вечно пьет…

Джимми торопливо поставил бокал на стол.

– …позорит себя на публике. Я всегда считала, что Джимми Крокер…

Джимми захотелось, чтобы кто-то ее прервал. Ну почему бы коротышке не поболтать для разнообразия о погоде? Или этому упитанному юнцу не потрепаться на общую тему? Неужели у мальчишки его возраста, первый раз приехавшего в Лондон, нет свежих, интересных впечатлений? Но коротышка углубился в отбивную, а толстый мальчик управлялся с рыбным пирогом алчно, как оголодавший питон. Что касается красивой дамы, она явно сражалась с неприятными мыслями, и ей было не до разговоров.

– Я всегда считала, что Джимми Крокер – худший тип американца. Из тех, что болтаются по Европе и корчат из себя англичан. От таких наша страна только рада избавиться. Но он же в Америке работал! Значит, ему нет извинений, мог сообразить, что делает. Нет, он сознательно предпочитает шататься по Лондону, сам себя губит! В общем, абсолютный, полный, безнадежный мерзавец!

Особо рьяным поклонником здешнего оркестра Джимми никогда не был, придерживаясь мнения, что музыка мешает разговору и способствует вредному ритму жевания, но теперь испытал глубокую благодарность, когда музыканты с ходу разразились «Богемой», самым оглушительным своим номером. Под защитой этого грохота Джимми одолел жареную рыбу. Возможно, девушка по-прежнему говорила про него гадости, но он уже не слышал.

Музыка смолкла. Еще минутку повибрировал измордованный воздух, и снова в относительной тишине раздался ее голос. Однако теперь она выбрала другую тему.

– Хватит с меня Англии! Я повидала Вестминстерское аббатство и Парламент, Театр ее Величества, и «Савой», и «Чеширский сыр». У меня жуткая тоска по дому. Давайте отплывем завтра?

Впервые в разговор вступила женщина постарше. На секунду, отвечая, она приподняла вуаль мрачности.

– Хорошо, – отвечала она и снова закуталась в вуаль.

Коротышка, явно ожидавший ее решения, прежде чем выразить свое, заметил, что чем скорее он очутится на борту, тем лучше. Упитанный мальчик не сказал ничего. Расправившись с рыбным пирогом, он сурово и решительно накинулся на пончик.

– Завтра наверняка есть рейс, – продолжала девушка. – Они плавают всегда. Тут надо отдать Англии должное, отсюда легко вернуться в Америку. – Она приостановилась. – Однако я не могу понять – как это, пожив в Америке, Джимми Крокер выдерживает жизнь в…

Сбоку подоспел официант с сыром, но Джимми глянул на сыр и покачал головой. Ему хотелось одного – уйти. Он уже разбух от правды о себе, больше не вмещалось. Как можно тише он положил на стол соверен, поймал взгляд официанта и тихо удалился. Официант, человек сугубо реалистических взглядов, никогда не веривший в чудеса, пересмотрел свое мировоззрение. Он взглянул на соверен, на Джимми, опять на соверен и, взяв монету, украдкой попробовал ее на зуб.

Несколько минут спустя мальчишка, подававший шляпы, которому впервые в жизни не дали на чай, взирал на Джимми так же пристально, но с другими чувствами. Немое обалдение обозначилось на юном лице.

Швейцар на выходе любезно тронул шляпу с самодовольной самоуверенностью человека, одариваемого за этот жест шестипенсовиком.

– Такси, мистер Крокер?

– Мерзавец, – откликнулся Джимми.

– Прошу прощения, сэр?

– Вечно пьет, – пояснил Джимми. – Позорит себя на публике.

И вышел. Швейцар проводил его таким же пристальным взглядом, как официант и мальчишка из гардероба. Он видывал его в таком состоянии после ужина, но после ленча – никогда.

Джимми направился в свой клуб на Нортумберленд-авеню. Примерно с час он просидел в курилке, потом, очнувшись, подошел к письменному столу, подождал вдохновения и принялся писать письмо.

Дорогой папа!

Я обдумал все, о чем мы говорили сегодня утром, и мне показалось – самое лучшее сгинуть на некоторое время с глаз долой. Если останусь в Лондоне, то, очень вероятно, в любой момент опять выкину фортель, вроде вчерашнего, и все тебе подпорчу. Самое малое, чем я могу тебе помочь, – расчистить поле, не болтаться на виду. Поэтому с завтрашним пароходом я отплываю в Нью-Йорк. Забегал к Перси, хотел поваляться перед ним в пыли, но он меня не принял. Валяться в пыли на парадном крыльце, когда враг валяется в постели, бессмысленно, так что я отступил более или менее стройными рядами. Тут-то меня и осенило. Заметь, как все ловко складывается. К тебе придут и скажут: «Нет тебе никакого титула, твой сын избил нашего Перси!», а ты парируешь: «Знаю! Поверьте, уж я ему задал! Упаковал его вещички и сослал в Америку, в 24 часа. Так что я – против Джимми, я – целиком за Перси», на что они ответят: «А, тогда ладно! В таком случае встаньте, лорд Крокер!» Или что там говорится, когда даруют титул. Так что, сам видишь, сматываюсь, чтобы исправить ситуацию. Письмо тебе перешлю через Бейлисса. Сейчас позвоню ему, пусть упакует зубную щетку и прочие мелочи. Как только пришвартуемся в Нью-Йорке, тут же помчусь на «Поло Граундс» посмотреть лапту и протелеграфирую тебе счет. Ну вот, наверное, и все. До свидания, или даже – прощай, пока что…

Джимми.

Папа, я знаю, ты поймешь. Иначе поступить нельзя. За меня не волнуйся, у меня все в порядке. Вернусь на старую работу, добьюсь бешеного успеха. А ты – полный вперед! Заполучи титул и встретимся у входа в «Поло». Жду.

Я – мерзавец!

Молодой клерк в агентстве прямо возликовал, увидев Джимми снова. С солнечной улыбкой он выхватил из-за уха карандаш и погрузил его в чрево «Атлантика».

– Как насчет «Е» за сто долларов восемь центов?

– Вполне.

– Немножко, конечно, опоздали, в список пассажиров уже не включишь…

Джимми не ответил. Он сурово смотрел на только что вошедшую девушку с рыжими волосами.

– Вы тоже плывете на «Атлантике»?! – воскликнула она, взглянув на схему. – Вот совпадение! И мы только что решили отплыть на нем. В Англии нас больше ничего не держит, мы так соскучились по дому. Как видите, меня не задавило после того, как мы с вами расстались.

От чудесного разрешения загадки поехавший было чердак встал на место; так гром разряжает наэлектризованный воздух. Чувство, что он сходит с ума, растаяло, разгадка тайны проста. Видимо, девушка слышала о нем в Нью-Йорке или даже знала его знакомых, и неприязнь к нему, которую так вольно и убежденно она выражала в ресторане, порождена слухами, а не личным знакомством. Она не знает, что он – Джимми Крокер!

– Ваше имя, пожалуйста.

Мозги его снова качнулись. Ну почему именно сегодня все это с ним творится? Ему требуется нежнейшее обхождение! У него разламывается голова! Клерк смотрел выжидательно. Английские фамилии, все до единой, выскочили у Джимми из головы. Потом сверкнуло озарение.

– Бейлисс! – воскликнул он.

– Значит, вот вы кто, – протянула руку рыжая девушка. – Я – Энн Честер. Рада познакомиться, мистер Бейлисс.

Клерк кончил заполнять билет и пришлепнул на него ярлык и розовую бумажку. Бумажка, тупо сообразил Джимми, – это бланк, который надо заполнить. Он просмотрел его и нашел, что документ чересчур уж доскональный. На некоторые вопросы ответить можно было с ходу, другие требовали длительных раздумий.

«Рост?» – Просто. Пять футов одиннадцать дюймов.

«Волосы?» – Тоже просто. Каштановые.

«Глаза?» – Проще не бывает. Голубые.

Но следующий вопрос был более обидного свойства:

«Сколько раз женаты?»

Ответить Джимми мог. Один, один, один. Одной жены вполне хватит, при условии, что у нее золотисто-рыжие волосы, золотисто-карие глаза, четкого рисунка губы и ямочка на щеке. Какие бы сомнения ни роились у него относительно других пунктов, здесь он не колебался.

«Сидели ли вы в тюрьме?» – Пока нет.

И самый сложный:

«Нет ли психических заболеваний?»

Джимми засомневался. Чернила на пере высохли. Он размышлял.

В темных недрах Паддингтонского вокзала нетерпеливо фыркал поезд, готовый везти пассажиров к пароходу, изредка разнообразя фырканье пронзительным вскриком. Стрелки вокзальных часов указывали без четверти шесть. На платформе роились путешественники, носильщики, багаж, сундуки, торговцы булками и фруктами, продавцы газет и журналов, друзья, родственники и Бейлисс, стоявший, как верный пес, рядом с большущим чемоданом. На человеческий прибой, который кружил и разбивался об него, он не обращал ни малейшего внимания. Дворецкий высматривал своего молодого хозяина.

Джимми врезался в толпу, как боевой клин. Двое мальчишек с булками-фруктами, загораживающие проход, отлетели, точно листья под осенним ветром.

– Молодец! – Джимми взял чемодан. – Боялся, вы не сумеете приехать.

– Хозяйка обедает вне дома, мистер Джеймс. Вот и удалось ускользнуть.

– Упаковали все, что требуется?

– Сколько вместил чемодан, сэр.

– Чудесно. А, кстати! Передайте это письмо моему отцу, ладно?

– Хорошо, сэр.

– Рад, что вам удалось удрать. Мне показалось, что голос у вас какой-то неуверенный.

– Удивился очень, мистер Джеймс. Ваше решение крайне неожиданно.

– Как у Колумба. Слыхали про такого? Увидел яйцо – и сорвался с места, точно американский заяц.

– Извините мою вольность, мистер Джеймс, но, может, несколько опрометчиво…

– Не лишайте жизнь радости, Бейлисс. Да, я круглый болван, но постарайтесь забыть про это. Напрягите волю.

– Добрый вечер, мистер Бейлисс! – окликнул голосок позади.

Обернулись оба. Дворецкий застенчиво посмотрел на видение в прекрасном сером костюме.

– Добрый вечер, мисс, – нерешительно отозвался он. Энн удивленно взглянула на него, но тут же и улыбнулась:

– Как глупо с моей стороны! Я обращалась к другому мистеру Бейлиссу, вашему сыну. Мы с ним сегодня в пароходном агентстве познакомились. А перед этим он спас мне жизнь. Так что мы старые друзья.

Бейлисс растерянно поперхнулся, чувствуя, что ему не выдержать интеллектуального напора беседы, и изумился еще больше, заметив предупреждающую гримасу Джеймса. Такого разворота событий тот не предвидел, но не подкачал.

– Как поживаете, мисс Честер? – сказал он. – Отец вот пришел меня проводить. Это, папа, мисс Честер.

Британского дворецкого из седла вышибить нелегко, но Бейлисс откровенно провалил нежданное испытание. Челюсть у него отпала, он не мог выдавить ни словечка.

– Папа расстроился из-за моего отъезда, – доверительно шепнул Джимми. – Немного не в себе.

Энн была не только тактична, но и добра. Одним взглядом она оценила Бейлисса. Каждая черточка в нем кричала, что это почтенный слуга из высшего круга. Ни одна девушка на земле не страдала меньшим снобизмом, чем Энн, но все-таки ей не удалось сдержать слабого приступа разочарованности. Значит, ее новый знакомый – скромного происхождения! Она сразу поняла все – и глаза у нее наполнились слезами, когда она повернулась, чтобы не мешать последним минутам расставания отца с сыном.

– Увидимся на пароходе, мистер Бейлисс! – кинула она.

– А? – тут же откликнулся дворецкий.

– Да, да, – заторопился Джимми, – до свидания.

Энн прошла в свое купе. У нее было ощущение, будто она только что залпом прочитала длинную книгу, пухлый том английского романа. Она знала всю историю. Отец – честный, добропорядочный дворецкий, чья единственная цель – воспитать любимого сына джентльменом. Год за годом он экономил деньги, возможно, послал сына в колледж, и теперь, с отцовского благословения, с остатками сэкономленных отцовских денег, тот отправляется в Новый Свет, где доллары растут на деревьях и никому не важно, кто у тебя отец.

В горле у нее застрял комок. Бейлисс удивился бы, узнай, каким трогательным и достойным персонажем казался он ей. Потом мысли ее обратились к Джимми, и на нее нахлынуло умиление. Его отец преуспел в своих желаниях, сын стал джентльменом. Как легко и просто, без намека на снобизм или неловкость, он познакомил ее с отцом! Он – хороший человек. Не стесняется отца, который дал ему шанс в жизни. Она обнаружила, что ей на редкость нравится Джимми.

Стрелки часов передвинулись на без трех минут шесть. Водяными жуками сновали взад-вперед носильщики.

– Сейчас я не могу объяснить, – втолковывал Джимми.

– Не думайте, Бейлисс, это не временное помутнение рассудка. Так диктовала необходимость.

– Ладно, мистер Джеймс. Думаю, вам уже пора занять место.

– Вот это правильно! Вся затея погибла бы, укати поезд без меня. Бейлисс, вы видели такие глаза? А волосы! Приглядывайте без меня за отцом. Не позволяйте всяким там герцогам досаждать ему. И еще, – Джимми вынул из кармана руку, – как приятель приятелю…

Бейлисс взглянул на похрустывающую купюру.

– Не могу, мистер Джеймс. Пять фунтов! Нет, не могу!

– Чепуха! Что уж вы как чужой!

– Прощу прощения, мистер Джеймс. Правда не могу! Вам сейчас нельзя расшвыриваться деньгами. Не так уж у вас их много. Извините за нотацию.

– Ничего подобного! Держите! О Господи! Поезд тронулся! До свидания, Бейлисс!

Паровоз испустил пронзительный прощальный взвизг. Поезд заскользил вдоль платформы, до последнего преследуемый мальчишками, оптимистично сующими булочки на продажу. Поезд набирал скорость. Джимми, высунувшись из окошка, дивился зрелищу, которое можно приравнять к современному чуду. Нельзя сказать, чтоб дворецкий находился в расцвете спортивной формы, но бежал он храбро. Поравнялся с дверью купе, протянул руку…

– Прошу прощения за вольность, мистер Джеймс… – отпыхивался он, – но я правда не могу!

Он потянулся, всунул в руку Джимми что-то хрусткое, потрескивающее и, осуществив свою миссию, отстал, остановился, махая белоснежным платком. Поезд нырнул в туннель.

Джимми глядел на пятифунтовую купюру. У него, как и у Энн, комок застрял в горле. Он медленно сунул деньги в карман. Поезд бежал все быстрее.

Глава VII

Бурные волны и порывы шквалистого ветра, хлеставшего за бортом, загнали почти всех пассажиров в каюты или в теплую духоту библиотеки. Шел пятый вечер плавания. Пять дней и четыре ночи корабль несся по гладкому океану, но сегодня утром ветер повернул на север и принес шторм. Уже начинало темнеть. Нависло угрюмо-черное небо, в сумерках слабо проблескивали белые гребешки волн, свистел в снастях ветер.

Уже с полчаса Джимми и Энн гуляли одни по лодочной палубе. Джимми был хороший моряк. Его возбуждало сражение с ветром, и он охотно гулял по вибрирующей палубе, то встававшей дыбом, то опрокидывавшейся под ногами. На компанию Энн в такой вечер он не рассчитывал, но, выйдя из салона – маленькое личико обрамлял капюшон, гибкая фигурка терялась в огромном плаще, – она присоединилась к нему.

Джимми пребывал в полной экзальтации. Последние несколько дней его одолевала перемежающаяся меланхолия – он открыл, что не только он один жаждет общества Энн, чтобы разнообразить монотонность океанского путешествия. Когда он пустился в приключение, мир состоял исключительно из них двоих, и до самого Квинстауна он никак не учитывал, что в него вторгнутся другие субъекты мужского пола. Горечи добавляло то, что их нежелательное внимание Энн не отвергала. Почти сразу после завтрака, в первый же день, какой-то тип с черными усиками и сверкающими зубами обрушился на нее с бурной радостью, удивленно напомнил, черт бы его драл, что встречал ее и раньше на Палм-Бич, в Бар-Харборе, в десятках других мест и увлек играть в идиотскую игру с деревянными кружочками.

И то был случай не единственный. Джимми начал прозревать. Энн, на которую он смотрел как на Еву, играющую наедине с Адамом в безлюдном саду Эдема, была очень известна и популярна. Клерк в пароходном агентстве нагло наврал, утверждая, будто на «Атлантике» в этот раз мало пассажиров. На самом деле пароход забит, его просто распирает. Нахально попирая все законы Плимсолла, он перегружен Ролло и Кларенсами, Дуайтами и Томми, которые долгие годы водили знакомство с Энн, плавали с ней, танцевали, катались на машинах, верхом, играли в гольф. Преотвратный субъект под названием не то Эдгар, не то Тедди обогнал Джимми на корпус в гонке к палубному стюарду и получил приз – шезлонг рядом с Энн. Джимми не вытерпел и убрался с палубы, не в силах смотреть, как этот мерзкий тип возлежит, укутавшись пледом, и читает Энн вслух.

С самого начала путешествия Джимми едва ее видел. Когда она не гуляла с Ролло и не играла в кружочки с Томми, то сидела внизу, ухаживая за «бедняжкой тетей Нестой», хронически страдающей от морской болезни. Иногда Джимми замечал коротышку – скорее всего ее дядю – в курительном салоне, а раз наткнулся на мальчика, когда тот очухивался после сигары в укромном уголке лодочной палубы. Но, в общем, семья была так же далеко от него, как если б он и не был знаком с Энн, и уж тем более не спасал ей жизнь.

Сейчас она явилась как подарок небес. Они были одни; с ними гулял лишь бодрящий, чистый воздух, подстегивающий дух шквала. Все Ролло, Кларенсы, Дуайты, не говоря уж об Эдгаре или Тедди, отлеживались внизу и, как надеялся Джимми, умирали. В их распоряжении был весь мир!

– Мне нравится такая погода! – сказала Энн, поднимая личико навстречу ветру. Глаза у нее блестели. Вне всяких сомнений, другой такой девушки во всем мире не было. – А бедной тете Несте – нет. Ей и в мертвый штиль худо было, а шторм ее доконает. Я только что спускалась вниз, старалась ее подбодрить.

Джимми задрожал от восторга. И без того прелестная Энн показалась ему неотразимой в роли ангела-хранителя. Он порывался сказать ей об этом, но все слова куда-то делись. Они дошли до конца палубы и повернули. Энн взглянула на него.

– Я вас с самого отплытия почти не видела, – сказала она не без укоризны. – Расскажите мне про себя, мистер Бейлисс. Зачем вы плывете в Америку?

У Джимми вертелись на языке обвинения против всяких Ролло, но Энн закрыла вступительную часть так же быстро, как начала. Перед прямым требованием он не мог перебежать на старые рельсы. В конце концов, какое значение имеют Ролло? В маленьком, продуваемом ветрами мирке им нет места. Они остались там, где им надлежит быть, в недрах ада, где они и лежат, взывая к смерти.

– За счастьем, надеюсь.

Энн была довольна, ее диагноз подтвердился. Значит, она не ошиблась, наблюдая сцену на Паддингтонском вокзале.

– Как будет доволен ваш отец, если вам все удастся!

Легкая запутанность ситуации вынудила Джимми помолчать. Он соображал, про которого из отцов идет речь, но недолгое раздумье подсказало, что скорее всего о дворецком Бейлиссе.

– Да-а…

– Он такой милый, – продолжала Энн. – Наверное, очень гордится вами?

– Надеюсь.

– Вы должны добиться успеха в Америке, чтобы не разочаровывать его. А чем вы хотите заняться?

Джимми опять призадумался.

– Работать в газете.

– О! У вас есть опыт?

– Небольшой.

Энн словно бы чуточку отстранилась, энтузиазм ее капельку подмок.

– Что ж, профессия неплохая. Но мне она не очень нравится. Я встречала только одного газетчика, он был очень плохой. Из-за него у меня предубеждение.

– А кто это?

– Вряд ли вы с ним знакомы. Он в американской газете работал. Некий Крокер.

Налетевший порыв ветра отогнал их к ступенькам, сделав разговор невозможным, а заодно замаскировав прореху. Джимми не мог вымолвить ни слова. Он онемел. Оказывается, Энн встречалась с ним и раньше. Нет, это выше его разумения! Глухой тупик! Новая ее фраза дала разгадку. Теперь они укрылись под лодкой, он хорошо все слышал.

– Столкнулась я с ним пять лет назад. Говорили мы недолго, но предубежденность у меня держится до сих пор.

Джимми потихоньку прозревал. Пять лет назад! Ничего странного, что они не узнали друг друга. Он покопался в памяти, но на поверхность ничего не вынырнуло. Ни проблеска воспоминаний о той, первой встрече! И все же тогда произошло что-то очень для нее важное, раз это ей так накрепко запомнилось. Вряд ли он сам по себе показался ей таким гадом, чтобы оставить столь неизгладимое впечатление.

– Мне бы хотелось, чтобы вы занялись чем-то подостойнее, – заметила Энн. – По-моему, самое лучшее в Америке то, что это страна приключений. Шансов там миллион! Может случиться что угодно. Вы любите приключения, мистер Бейлисс?

Ни один мужчина не примет даже намека на мысль, будто у него недостает на это смелости.

– Само собой! – с негодованием воскликнул Джимми. – Брошусь в любое, что подвернется под руку.

– Я рада.

Ее теплые чувства стали глубже. Она обожала приключения и любого мужчину оценивала в основном по его склонности к ним. Вращалась она в обществе скорее вежливом, чем авантюрном, и ей это прискучило.

– Приключения… – горячо начал Джимми и выдержал паузу. – В общем, я их люблю, – слабо закончил он.

– Ну и отношение у вас! Слишком уж пресно! Приключения – главное в жизни!

Джимми показалось, что ему бросили превосходную реплику для монолога, который он намеревался произнести с той самой минуты, как встретил Энн. Часто, в бессонные ночи, куря трубку и мечтая о ней, он воображал именно такую сцену – они вдвоем, на опустевшей палубе, и она наивно подает реплику для тихих, нежных речей, от которых в ответ вздрогнет, быстро взглянет на него и, запинаясь, спросит, скрывается ли тут какой-то особый смысл. Правда, сцена представлялась ему при лунном свете, а сейчас небо черное и ревет шторм, так что нежный полушепот исключается. И все же, если отбросить эти неувязки, случай слишком хорош, чтобы его упустить. Такой реплики можно вообще больше не дождаться. Джимми потерпел, пока корабль выпрямится после самоубийственного нырка по склону огромной волны, и, наклонившись к Энн, проорал:

– Главное в жизни – любовь!

– Что?! – не расслышала она.

– Любовь! – еще громче гаркнул Джимми.

Секунду спустя он уже жалел, что не отложил этого сообщения, – через несколько шагов они очутились в гавани относительного затишья; сегмент корабля, совершенно непонятного предназначения, выступал вперед, образовывая уголок, где появилась возможность слышать нормальный человеческий голос. Джимми притормозил, Энн тоже, хотя и не так охотно. Она уже испытывала разочарование, теплые ее чувства поостыли. На этот предмет у нее имелись свои устойчивые взгляды, и она не собиралась их менять.

– Любовь! – Было слишком темно и лица ее не видно, но в голосе звучало презрение. – Ни за что бы не подумала, что у вас такие обывательские взгляды. Вы мне казались другим!

– Э? – тупо откликнулся Джимми.

– Ненавижу болтовню о любви. Подумаешь, какое чудо! Видите ли, главное в жизни! Каждая книга, каждая песня – все об этой любви. Прямо как будто сговорились! Убеждают сами себя, что за углом их поджидает сюрприз, вот-вот изловят! И не думают больше ни о чем, пропускают все на свете…

– Это Шоу, да? – уточнил Джимми.

– То есть как?

– Вы повторяете афоризмы Бернарда Шоу?

– Нет, – ехидно отвечала Энн. – Я сама так думаю.

– А я уверен, где-то это слыхал.

– Значит, общались и с другими разумными людьми.

– Откуда такая горечь?

– Не понимаю.

– Почему вы так настроены против любви?

Теперь Энн твердо знала, что он ей совсем не нравится. Свободомыслящей, с ясными рассудком девушке было очень обидно, когда ее воззрения воспринимали как горькую разочарованность.

– У меня достало мужества подумать самостоятельно. Все заблуждаются, а я – нет. Весь мир сговорился, вообразив, будто есть какая-то любовь и она – самое главное в жизни. Но это их оболванивают поэты и романисты. Сплошное надувательство в гигантских масштабах.

Волна нежного сочувствия окатила Джимми. Теперь ему все стало ясно. Конечно, всю жизнь общаясь с Ролло и Кларенсами, разочаруешься в любви.

– Вы еще просто не встретили нужного человека, – сказал он, думая о том, что она, правда, встретила, но недавно. Попозже он ей объяснит.

– Да нет никаких этих людей! Если вы имеете в виду, что существует тип мужчины, который может внушить так называемую романтическую любовь. Я сторонница брака…

– И то хорошо! – удовлетворенно воскликнул Джимми.

– …но не в результате белой горячки. Брак – это разумное партнерство между двумя друзьями, которые знают друг друга и друг другу доверяют. Чтобы не ошибиться, надо понять, что нет никакого этого трепета, а значит – выберем симпатичного, доброго человека с чувством юмора, который хочет сделать тебя счастливой…

– А-а! – Джимми поправил галстук. – Уже кое-что.

– Как это «кое-что»? Вас шокируют мои взгляды?

– Я не верю, будто взгляды эти ваши. Начитались кого-то из мрачных писак, которым только и дай все анализировать.

Энн топнула ногой. Стука не получилось, но движение Джимми уловил.

– Замерзли? – поинтересовался он. – Давайте пройдемся.

Чувство юмора у нее воспрянуло вновь, оно редко дремало подолгу, и она расхохоталась:

– Знаю, знаю, что вы думаете! Считаете, будто я позирую! Что это не мое мнение!

– Естественно, не ваше. Но что вы позируете – не считаю. Время идет к обеду, и вы загрустили, вот и видите в жизни одно черное мошенничество. Скоро пропоет труба, и через полчаса вы снова станете сама собой.

– Я и сейчас какая есть. Просто вы не можете поверить, что хорошенькая девушка придерживается подобных взглядов.

Джимми взял ее за руку.

– Разрешите, я помогу вам. Тут на палубе – дырка от сучка. Осторожнее! А теперь слушайте. Я рад, что вы сами про это заговорили. Ну про то, что вы – самая хорошенькая девушка в мире…

– Ничего подобного я не говорила!

– Вам помешала скромность. Но факт остается фактом. Я рад, повторяю, потому что я и сам так думаю. Мне очень хотелось бы обсудить это с вами. Таких волос я вообще не видел!

– Вам нравятся рыжие волосы?

– Золотисто-рыжие.

– Очень мило, что вы их так называете. В детстве почти все мальчики дразнили меня Морковкой.

– Теперь их, несомненно, постиг дурной конец. Если на расправу с детьми, критиковавшими пророка Елисея, он послал медведей, то на ваших маленьких дружков надо бы спустить свору тигров. Но были среди них, несомненно, души и потоньше. Не все же дразнили вас Морковкой?

– Да. Некоторые – кирпичом.

– Этих, надеюсь, четвертовали. Глаза у вас на редкость красивы!

Энн отняла у него руку. Обширное знакомство с молодыми людьми подсказывало ей, что пора менять тему.

– Вам понравится Америка.

– Мы не Америку обсуждаем.

– Это вы, не я. Замечательная страна, если хочешь добиться успеха. На вашем месте я бы отправилась на Запад.

– А вы на Западе живете?

– Нет.

– Тогда зачем мне отправляться туда? Где вы живете?

– В Нью-Йорке.

– Я тоже буду жить в Нью-Йорке.

Энн держалась настороже, но ей было и забавно. Предложение, к которому Джимми стремительно продвигался, не было новостью для нее. В течение нескольких сезонов в Бар-Харборе, Такседо, Палм-Биче и в Нью-Йорке она занималась в основном тем, что сыпала отказами, остужая пыл у вереницы сентиментальных юношей, которые складывали свои ненужные ей сердца у ее ног.

– В Нью-Йорке жить никому не запрещается.

Джимми молчал. Он изо всех сил сражался с надвигавшейся печалью, стараясь легкомысленным тоном поддерживать бодрость духа, но явное ее равнодушие просто обескураживало. Один из молодых людей, которому пришлось подбирать брошенное было к ее ногам сердце и тащить его в починку, говорил близкому другу, что идиот, который ухаживает за Энн, испытывает страдания горячего шоколада, в который бултыхнули мороженое. Услышь это сравнение Джимми, он признал бы его абсолютную точность. Ветер с моря, колючий и бодрящий, стал ледяным, а звенящая его песня превратилась в тоскливые завывания.

– Когда-то я тоже была сентиментальной, хуже других, – вернулась Энн к брошенной теме. – После колледжа плакала, мечтала, вздыхала – ах, любовь! Ах, луна! Голубки, голубки… А потом случилось так, что я все разглядела. Да, было очень больно, но какой отрезвляющий эффект! С тех пор я совершенно переменилась. Виноват, конечно, мужчина. Метод он применил незатейливый, попросту обсмеял меня. Остальное довершила природа.

Джимми оскалился в темноте. Убийственные мысли о неизвестном гаде переполняли его душу.

– Попадись он мне! – проскрипел он.

– Вряд ли. Сейчас он живет в Англии. Его зовут Крокер, Джимми Крокер. Я вам о нем недавно говорила.

Сквозь завывания ветра донесся пронзительный рев трубы. Энн свернула к салону.

– Обед! – весело возвестила она. – Какой аппетит разыгрывается на корабле! – Она приостановилась. – А вы не идете?

– Пока нет, – придушенно прохрипел Джимми.

Глава VIII

Полуденное солнце ярко сияло над Парк-роу. Улицы затопили торопливо шагавшие люди, вырвавшиеся из тысячи контор. В мыслях у них бродили образы ленча. В каньоне Нассау-стрит торопливый бег толпы замедлялся. Пришлые торговцы конфетами теснили мальчишек-газетчиков, а лошади, впряженные в телеги, старались как могли, чтобы не растоптать прохожего. Устремляясь к Сити-Холл, тек густой, как обычно, поток – армия счастливых влюбленных шла покупать брачные лицензии. Из дверей метро выскакивали пассажиры и скрывались за ними точно кролики. Короче, нервный центр городского тела, как всегда, кипел и бурлил.

Джимми Крокер, стоявший в подъезде, завистливо наблюдал толчею. В толпе шагали мужчины, жующие жвачку; мужчины в белых шелковых галстуках с булавками – имитацией под бриллиант; мужчины, которые, выкурив семь десятых сигары, дожевывали остаток. С любым из них он охотно поменялся бы местом. У всех у них была работа. А в его теперешнем состоянии духа казалось, что ничего другого для абсолютного блаженства и не требуется. Поэт очень грубо и неприятно говорит о человеке, «чье сердце не пылало, когда вернулся он домой с чужбины»; но, может, он и простил бы Джимми за то, что тот вместо пыланья испытывал холодное, липкое смятение. Ему пришлось бы признать, что следующие строки – «хотя он очень знатен и богат» – неприложимы к Джимми Крокеру. Последний, возможно, и сосредоточился на себе, но все его богатство составляли 193 доллара и 40 центов, фамилия была отнюдь не знатна, а мелькание ее в подшивках «Нью-Йорк кроникл», редакцию которой он только что навестил, подсказало ему, что, переменив ее на Бейлисс, он совершил разумнейший свой поступок.

Причины такой печали, когда он обозревал часть родины, видимой с порога дома, искать было недалеко. «Атлантик» вплыл в гавань субботним вечером; Джимми отправился в дорогой отель, снял шикарный номер и попросил горничную, чтоб завтрак подали в 10 часов утра, а с ним воскресный номер «Кроникл». Пять лет прошло с тех пор, как он видел милый старый листок, в который и сам сообщал про пожары, убийства, уличные происшествия и свадьбы. Читая его, думал Джимми, он официально приобщится к давно покинутой стране. Куда уж лучше и символичнее – в первое утро возвращения сидеть в кровати и читать добрый старый «Кроникл»! Среди его последних мыслей, пока он засыпал накануне, бродили добрые догадки, кто сейчас редактор и печатаются ли по-прежнему в юмористическом приложении приключения семьи Дафнат.

Волна немужской сентиментальности захлестнула его, когда на следующее утро он потянулся за газетой. Силуэт Нью-Йорка, показавшийся, когда корабль вплывал в гавань, вызвал отклик в его душе: перестук поездов надземной дороги и специфический аромат подземки – все было добрым и приветливым. Но по-настоящему странник ощутил, что он и вправду на Манхэттене, только взяв в руки воскресную газету. Развернул он ее, как и всякий другой, на юмористическом приложении. И тут же леденящая душу, почти вещая тревога пробрала его. Семья Дафнат исчезла. Джимми понимал, что страдать так, будто ему сообщили о смерти близкого друга, неразумно: папаша Дафнат и его родственники забавляли народ своими приключениями еще лет за пять до того, как он уехал из Америки, а даже самый забавный герой приложения редко выживает дольше десяти лет. Тем не менее утренний его оптимизм подернулся тучкой. Он не получил никакого удовольствия от натужных хохм дебильной личности по прозвищу Старый Дилл Пикл, сменившей Папашу.

Однако это, как обнаружил он почти тут же, оказалось мелочью, пустячком. Да, неприятно, но на его благополучие непосредственно не влияет, настоящая трагедия развернулась, когда он дошел до журнального раздела. Едва он развернул газету на этой полосе, как тотчас меткой пулей сразил его крупный заголовок «ДЖИМ С ПИККАДИЛЛИ ОПЯТЬ ЗА СВОЕ».

Ничто не сравнится с чувством, которое мы испытываем, неожиданно узрев собственное имя в печати. Мы или воспаряем в небеса, или сваливаемся на дно пропасти. Джимми свалился. Поверхностно пробежав очерк, он обнаружил, что ему отнюдь не поют дифирамбы. Беспощадной рукой автор пропахал его бурное прошлое, а главным стержнем, к которому пристегнул он прошлые события, было злосчастное столкновение с лордом Перси Уипплом. Эпизод этот памфлетист расписал досконально, с запалом и напором, перещеголяв даже измывательства Билла Блейка из лондонской «Дейли сан». Того стесняли и размер площади, и то, что он сдавал очерк в последнюю минуту, когда газета почти сверстана. Нынешнего автора подобные ограничения не тормозили. Пространства для самовыражения ему отвели достаточно, и он развернулся, да так, что даже дал иллюстрацию, крайне оскорбительную: бычьей наружности молодец в последней стадии опьянения замахивается кулаком на юношу в монокле и вечернем костюме. Подбородок у юноши был столь скудный, что Джимми удивился, как ему вообще удалось в такой попасть. Один проблеск утешения от мерзкого рисунка – лорда Перси художник изобразил еще противнее его самого. Среди прочего, второго сына герцога Дивайзиса нарисовали в короне пэров, чего не одобрил бы и лондонский ночной клуб.

Только трижды прочитав пасквиль, Джимми уловил нюанс, упущенный ранее его взбаламученным разумом, – это не одиночный всплеск, а составная часть сериала. Несколько раз автор ссылался на другие статейки. Завтрак остывал нетронутый на подносе. Благо, которое боги так редко посылают нам – увидеть себя глазами других, окатило Джимми ушатом воды. Заканчивая чтение в третий раз, он уже оценивал себя объективно, на манер натуралиста, разглядывающего отвратительное насекомое под микроскопом. Так вот, значит, каков он! Еще удивительно, как его в порядочный отель впустили!

Остаток дня он пребывал в такой униженности, что чуть не рыдал, когда официанты проявляли к нему вежливость. В понедельник утром он отправился в Парк-роу почитать подшивку «Кроникл» – жуткий поступок, вроде эксцентричного поведения жрецов Ваала, которые полосуют себя ножами, или писателей, которые подписываются на газетные рецензии о самих себе.

Почти сразу же Джимми наткнулся еще на один памфлет, опубликованный в том же месяце. Перерыл подшивку за несколько недель – пусто. Зашевелилась надежда – возможно, все не так паршиво, как он опасался, но тут же и разлетелась вдребезги. Джимми приступил к методическим раскопкам, полный решимости узнать худшее. Не прошло и двух часов, как он его узнал. Тут было все – и ссора с букмекером, и разнузданное поведение на митинге, и нарушение этих обещаний. Полное жизнеописание.

А прозвище, которое ему влепили!

Джимми вышел на Парк-роу в поисках тихой улочки, где можно бы поразмышлять на эту тему. Не сразу дошел до него ее практический, финансовый аспект. Какое-то время он страдал только от обиды. Ему казалось, что все, снующие мимо, узнают его и бросают в его сторону косые взгляды. Жующие резинку жуют ее издевательски, а те, кто посасывает сигары, сосут их с едва прикрытым презрением. Потом, когда острота ощущений притупилась, ему открылось, что для страданий и раздумий есть причины повесомее.

Когда у него выстроился план внезапного побега от лондонских соблазнов, он решил, что, как только прибудет в Нью-Йорк, явится в редакцию старой газеты и подаст заявление, чтобы его приняли на прежнюю службу. О деталях ближайших планов он мало задумывался. Ему в голову не приходило, что придется что-то предпринимать – только и надо зайти, похлопать старых приятелей по спине и объявить, что готов снова приступить к работе. Работа! В газете, чье главное развлечение – памфлеты о его эскападах! Даже если бы он и набрался мужества – или нахальства – сунуться с заявлением, какой толк? Он стал притчей во языцех там, где когда-то был почтенным гражданином. Какая газета доверит задание Джиму с Пиккадилли? Леденящая растерянность заползла ему в душу. Ему чудился замогильный голос Бейлисса, шепчущего на Паддингтонском вокзале: «Может, это немножко опрометчиво, мистер Джеймс?»

Опрометчиво, точнее не скажешь. Он сейчас в стране, бесполезной для него. Конкуренция тут высокая, а работы для человека без специальности очень мало. Господи, что же он будет делать?

Можно бы, конечно, вернуться домой. Хотя нет, нельзя! Его гордость восставала против такого решения. Возвращение блудного сына само по себе недурно, но теряет всякую эффективность, если возвращается сын через две недели после бегства. Фактор времени играет огромную роль – срок, проведенный среди свиней, должен быть убедительный. Кроме того, нельзя забывать об отце. Возможно, Джимми и неважный представитель рода человеческого, но не настолько никудышный, чтобы явиться преждевременно и испакостить все своему предку, едва совершив достойный поступок, очистив поле боя. Нет, о возвращении не может быть и речи.

Что же остается? Воздух Нью-Йорка, конечно, бодрит и лечит, но все-таки им одним не проживешь. Необходимо найти работу. Но… какую?

Что же делать?

Сосущее ощущение в области жилета ответило на вопрос. Решение, которое оно подсказывало, было, правда, временным, но весьма заманчивым. Средство это чудесно действовало и раньше во многих критических ситуациях. Надо пойти и поесть, а после еды его, возможно, озарит вдохновение.

Выйдя из аллейки, Джимми направился к метро. Он успел вскочить на подоспевший экспресс и через несколько минут вышел на 42-й стрит, где пошел к отелю, вполне, как он надеялся, отвечавшему его целям. Едва войдя, он заметил в кресле у дверей Энн Честер, и тут же все его уныние как рукой сняло. Он вмиг стал самим собой.

– О, здравствуйте, мистер Бейлисс! Вы зашли поесть?

– Если только вы не предпочитаете другое место, – отозвался Джимми. – Надеюсь, я не заставил вас долго ждать.

Энн засмеялась. В чем-то пушисто-зеленом она была неотразима.

– Я совсем не собиралась обедать с вами. Я жду Ролло и его сестру. Помните? Он с нами на пароходе плыл. Его шезлонг стоял на палубе рядом с моим.

Опять удар! Когда он подумал, что несчастная едва спаслась от этого несносного Тедди – или Эдгара? – он чуть в обморок не шлепнулся.

– Во сколько вы договорились встретиться? – строго спросил он, оправившись от слабости.

– В час.

– А сейчас уже пять минут второго. Не собираетесь же вы сидеть тут и ждать его целую вечность? Пойдемте со мной, свистнем такси.

– Ну что вы!

– Пойдемте! Я хочу обсудить с вами мое будущее.

– И не подумаю, – возразила Энн и двинулась с ним к выходу. – Он никогда не простит меня. – Она забралась в такси. – Еду только потому, что вы попросили обсудить ваше будущее, – сказала Энн, когда они отъехали. – Больше ничто бы меня не сманило…

– Ясно. Я знал, что могу положиться на вашу женскую чуткость. Куда отправимся?

– А куда вам хочется? Ох, я и забыла! Вы же не бывали в Нью-Йорке. Кстати, каковы ваши впечатления от этой грандиозной страны?

– Самые благоприятные. Только бы еще работу найти.

– Скажите шоферу, пусть едет в «Делмонико». Это за углом 44-й улицы.

– За углом нас много чего подкарауливает, верно?

– Как таинственно! К чему вы клоните?

– Вы забыли нашу беседу на пароходе? Вы отказались признать, что чудо ждет за углом. И говорили всякую чушь. О любви. Помните?

– Не станете же вы говорить о любви в час дня! Лучше говорите о своем будущем.

– Любовь и мое будущее связаны неразрывно.

– Но не ближайшее. Мне показалось, вы хотите найти работу. Значит, служба в газете вас больше не прельщает?

– Абсолютно.

– Что ж, в общем, я рада.

Такси подкатило к ресторанной двери, и беседа прервалась. Когда они уселись за столик и Джимми сделал заказ, Энн вернулась к теме.

– Что ж, теперь главное для вас – выбрать занятие.

Джимми окинул зал оценивающим взглядом. До летнего бегства из Нью-Йорка оставалось еще несколько недель, и зал был забит посетителями процветающего вида. Ни у одного вроде бы не было ни забот, ни хлопот. Атмосфера прямо благоухала солидными банковскими счетами. Платежеспособность светилась на чисто выбритых лицах мужчин, сияла в нарядах дам.

– Наверное, – вздохнул Джимми. – Хотя, будь тут выбор, я бы предпочел стать богатым бездельником. На мой вкус, идеальная профессия – залетать в контору и выманивать у старого папочки тысчонку-другую.

– Какая гадость! – сурово осудила его Энн. – В жизни не слыхала ничего постыднее. Вы должны работать!

– Очень скоро я буду сидеть с судком для супа у обочины, а вы проедете мимо в лимузине. Я взгляну на вас и скажу: «Вот до чего вы меня довели!» Каково вам будет тогда?

– Буду собой гордиться!

– В таком случае и говорить не о чем. Я б лучше поболтался в людных местечках. Может, какой миллионер усыновит. Но если вы настаиваете, чтобы я работал… Официант!

– Что это вы выдумали?

– Принесите мне справочник профессий, пожалуйста, – попросил Джимми.

– Зачем вам? – удивилась Энн.

– Поищу, что мне подходит. В любом деле методичность превыше всего.

Официант вернулся с красной книгой. Джимми поблагодарил и распахнул ее наугад.

– Кем же станет наш мальчик? Как насчет аудитора?

– Вы считаете, что сумеете аудировать?

– Наверняка не скажу, пока не попробую. Может, очень даже сумею. А монтировщик?

– Монтировщик чего?

– Справочник умалчивает. Тут ремесла в широком смысле. Монтировщик вообще. Насколько я понимаю, сначала человек решает стать монтировщиком, а потом выбирает, что ему монтировать. Например, спаржу.

– Как это?

– Неужели не знаете?! Монтировщики спаржи продают шпагатики, штучки разные, чтобы отправлять спаржу в рот. Вернее, процесс этот осуществляет, разумеется, лакей. Обедающий откидывается на стуле, а лакей собирает механизм где-то на задворках. Это напрочь вытесняет старомодный способ брать овощи и попросту класть в рот. Но я подозреваю, чтобы стать искусным монтировщиком спаржи, нужна большая тренировка. Ладно… Есть еще обивщики мебели. Газонокосильщики. Нет, вряд ли это по мне. Косить газоны весной – жалкое занятие на заре жизни. Взглянем дальше.

– Лучше взгляните на омлет. На вид он вкусный.

Джимми покачал головой:

– Нет, полистаю справочник. Инстинкт подсказывает мне, что подходящей работы для… – на краю пропасти Джимми спохватился, содрогнувшись от ее глубины: он едва не брякнул «Для Джеймса Крокера» и, запнувшись, докончил: – для Алджернона Бейлисса тут нет.

Энн удовлетворенно улыбнулась. Очень типично, что отец назвал его так. Время не подточило ее уважения к старику, которого она видела в тот краткий миг на вокзале. Он был такой милый, и она вполне одобряла подобное проявление гордости.

– Вас правда зовут Алджернон?

– Не могу отрицать.

– Мне кажется, отец у вас очень милый, – непоследовательно сказала Энн.

Джимми опять нырнул в справочник.

– «Д»! – возвестил он. – Потомство узнает меня как Бейлисса-дерматолога. Или Бейлисса – штамповщика горячих деталей. Хотя нет, штамповщик мне не очень нравится. Может, занятие и респектабельное, но мне как-то режет ухо. Есть в нем что-то преступное. Приговор за штамповку фальшивых денег – двадцать лет строгого режима.

– Отложили бы справочник да поели.

– А может, – продолжал Джимми, – внуки в один прекрасный день прильнут к моим коленям и пролепечут детскими голосками: «Дедушка, расскажи нам, как ты стал Королем Эластичных Чулок?» Как вы думаете?

– Постыдились бы! Теряете время попусту. Лучше поболтайте со мной. Либо всерьез задумайтесь, чем заняться.

Джимми быстро листал страницы.

– Через минуту – весь ваш. Постарайтесь развлечься, пока я занят, загадайте себе загадку. Или свежий анекдот расскажите. Поразмышляйте о жизни. Нет. Опять не то. Не вижу себя в роли импортера вентиляторов, резальщика стекол, брокера отелей. Уничтожение насекомых, сбор макулатуры. Не то, не то! Работник прачечной, строитель мавзолеев, окулист, кровельщик, жестянщик, гробовщик, ветеринар… так, так, так… парики, рентгеновская аппаратура – нет, не то. Даже свинцовые чушки не по мне. – Джимми захлопнул справочник. – Что ж, придется помирать с голоду в канаве. Скажите мне, вы ведь знаете Нью-Йорк, где самая удобная канава?

Тут в ресторан вошла сама элегантность – молодой человек в костюме безупречного покроя, в туфлях без пылинки, со строго вымеренной бутоньеркой в петлице. Через монокль он оглядел зал. Смотреть на него было сплошное удовольствие, однако Джимми вздрогнул как ужаленный и удовольствия не испытал. Он узнал нового посетителя. Он хорошо его знал, и тот превосходно был знаком с Джимми. Видел он его всего каких-то две недели назад, в клубе холостяков. В нашем мире мало достоверного, но одно было вернее некуда: если Бартлинг – так назывался пришелец – заметит Джимми, то непременно подойдет и назовет по имени, тогда как тот стал Бейлиссом с головы до пят, Бейлиссом и никем больше. Может, если отрицать категорически, пронесет? В конце концов, Реджи Бартлинг славится слабыми умственными способностями, он поверит чему угодно.

Монокль продолжал обзор, пока не уткнулся в профиль Джимми.

– Вот это да! – воскликнул пришелец.

Реджинальд Бартлинг приплыл в Нью-Йорк только сегодня утром, но его уже давило одиночество чужого города. Приехал он, чтобы поразвлечься, карманы у него были набиты рекомендательными письмами, но их он еще не пустил в ход. Его томила тоска по родине, ему не хватало приятелей. А тут нате вам, Джимми Крокер собственной персоной. Один из лучших! И он заспешил к столу.

– Крокер, дружище! А я и не знал, что ты тут! Когда приехал?

Джимми радовался до глубины души, что углядел его раньше и успел приготовиться к встрече. Внезапно атакованный, он, несомненно, изобличил бы себя признанием, но, предугадав, что Реджи подойдет, сумел победить его. Он сказал Энн целую фразу, прежде чем понял, что обращаются к нему.

– Ой, да тут Джимми Крокер!

Джимми напустил на себя недоумевающий вид, взглянул на Энн, перевел взгляд на Бартлинга.

– По-моему, – сказал он, – произошла какая-то ошибка. Моя фамилия Бейлисс.

Под его каменным взглядом безукоризненный Бартлинг сник. Ему припомнилось все, что он читал и слышал о двойниках, и он смешался, полыхнув румянцем стыда. Какая невоспитанность! Подскакивать к совершенно незнакомому человеку, прикидываясь, будто узнаешь его. Пожалуй, друзья сочтут его нахалом. Нет, какая вульгарность! Реджи пунцовел и пунцовел. Со стороны могло показаться, что покраснел он до самых щиколоток. Он отступил, бормоча сбивчивые извинения. Джимми сочувствовал страданиям приятеля. Истовая приверженность того к хорошему тону была ему хорошо известна, и он представлял его неописуемый ужас. Но необходимость диктовала жесткий курс. Пусть душа его корчится в муках, пусть он проводит бессонные ночи после такого ляпа, Джимми все равно готов стоять на своем хоть до осени. И вообще, Реджи только на пользу получать иногда встряску. Поддержит его в резвой, энергичной форме.

С такими мыслями Джимми снова повернулся к Энн, тогда как пунцово алевший Бартлинг засеменил восстанавливать нервы в другой ресторан. Энн смотрела на Джимми изумленно, широко распахнув глаза, приоткрыв рот.

– Как странно! – легко и небрежно, восхищаясь сам собой, обронил Джимми. – Наверное, я чей-то двойник. Как он назвал меня?

– Джимми Крокер!

Подняв бокал, Джимми отхлебнул и поставил его на место.

– Ах да, вспомнил! Любопытно, имя почему-то знакомое… Где то я его уже слышал, как будто…

– Да я же вам рассказывала! В тот вечер, на палубе!

– Н-да! – Джимми с сомнением взглянул на нее. – Ах, ну да, конечно! Припоминаю, тот самый субъект, которого вы так не любите.

Энн по-прежнему всматривалась в него, словно бы он превратился в кого-то нового и незнакомого.

– Надеюсь, это сходство не настроит вас против меня? – осведомился Джимми. – Одни рождаются Джимми Крокерами, другие – становятся. Надеюсь, вы не упустите из виду, что лично я принадлежу к последним.

– Нет, ну до чего необычно!

– Хм, не знаю… Каких только историй нет про двойников! Несколько лет назад в Англии жил один человек, его регулярно упрятывали в тюрьму за чужие проступки. Кто-то, по случайности, как две капли воды походил на него…

– Я не про это. Конечно, двойники существуют. Но любопытно, что вы приехали в Америку и мы вообще встретились. Понимаете, я ведь ездила в Англию, чтобы уговорить Джимми Крокера вернуться.

– Что?

– Нет, не лично я, конечно. Я ездила с дядей и тетей. Это им хотелось его уговорить.

– Ваши дядя с тетей? – Джимми обалдел вконец. – С какой стати?!

– Забыла объяснить, что они его дядя и тетя. Сестра моей тети замужем за его отцом.

– Но…

– Все просто, хотя на первый взгляд вроде запутанно. Вы, наверное, давно не читали «Санди кроникл»? Там публиковались статьи про его дикие выходки в Лондоне. В газете его называют «Джим с Пиккадилли».

В напечатанном виде прозвище шокировало Джимми. Произнесенное вслух, да еще Энн, оно показалось просто дерзким. Его раздирали угрызения совести.

– Вчера появился новый…

– Я видел, – перебил Джимми, чтобы избежать пересказа.

– Ах вот как? Вот еще доказательство, что за тип этот Джимми. Лорд Перси Уиппл, на которого он набросился в клубе «Шесть Сотен», – его лучший друг. Его мачеха сама сказала это моей тете. Абсолютно безнадежен. – И Энн улыбнулась. – Что-то вы приуныли, мистер Бейлисс? Веселее! Может, вы и похожи на него, но все равно вы не он. Главное – душа. У вас добропорядочная алджерноновская душа. Да, вы так сильно похожи, что даже его друзья подходят в ресторане и с вами заговаривают. Ничего, так даже лучше. Я думаю, явись вы к моей тете как Джимми Крокер, все-таки прикативший сюда в припадке раскаяния, она бы, объявись вы, обрадовалась и сделала для вас что угодно. Вы даже могли бы осуществить свои притязания, вас усыновил бы миллионер. Кстати, почему бы вам не попробовать? Я не выдам.

– И прежде чем меня разоблачат и отправят в тюрьму, я смогу побыть рядом с вами. Буду жить с вами в одном доме, разговаривать… – Голос у Джимми дрогнул.

Энн повернулась к нему.

– Да послушайте вы! А то распелись, честное слово… Прямо оратор, поистине златоуст!

Джимми сурово глядел на нее. Такого легкомыслия он не одобрял.

– Когда-нибудь вы меня доведете…

– Разве вы услышали? – встревожилась Энн. – Однако я серьезно. Вы и впрямь златоуст. С таким чувством говорите!

Джимми подладился к новой интонации.

– Ах, что вы! Я только-только разогрелся. Еще минутка, и вы услышали бы кое-что стоящее. Но вы меня обескуражили. Лучше вернемся к моей работе.

– А вы что-то надумали?

– Мне хотелось стать одним из тех, кто сидит в офисе, подписывает чеки и приказывает рассыльному передать Рокфеллеру, что после обеда, так и быть, выкроит для него минуток пять. Хотя тут нужна чековая книжка, а у меня ее нет. Ладно, не важно, подыщу что-нибудь. А теперь расскажите мне о себе. Оставим на время мое будущее.

Час спустя Джимми свернул на Бродвей. Шагал он печально, ему надо было о многом подумать. Как странно, что Пэтты ездили в Англию уговаривать его! И как горько, что теперь, когда он в Нью-Йорке, эта дорога к богатому будущему перекрыта из-за поступка, который он совершил пять лет назад… Он даже не помнил ничего, и это приводило его в бешенство; однако ничего не попишешь. Энн его возненавидела. Он нежно замечтался о ней, наталкиваясь на прохожих.

Из транса его вывел седьмой, пробормотав имя, от которого он недавно отрекся:

– Джимми Крокер!

Удивление выдернуло Джимми из мечтаний, возвратив в суровую реальность, – удивление и некоторая досада. Нет, чушь какая! Приехал в город под чужим именем, инкогнито, можно сказать, не был тут пять лет, а тебя узнает каждый второй! Джимми кисло взглянул на коренастого парня с квадратными плечами, потрепанного в битвах, и увидел на некрасивом лице почтительную, радостную улыбку. На лица у Джимми была не очень хорошая память, но вот такое запомнилось бы даже при самой плохой. Оно, как говорится в рекламных объявлениях, несло печать индивидуальности – перебитый нос, низкий лоб, уши-лопухи… Последний раз Джимми видел Джерри Митчелла два года назад, в Лондоне, в национальном спортивном клубе, и мгновенно изготовился, как перед недавней стычкой с несравненным Реджи.

– Привет! – сказал Джерри.

– И вам привет! – вежливо отозвался Джимми. – Чем могу озарить дни вашей жизни?

Улыбка растаяла, сменившись недоумением.

– Вы ведь Джимми Крокер?

– Ну что вы! Я Алджернон Бейлисс.

– Прощенья прошу. – Джерри покраснел. – Обознался.

И пошел было прочь, но Джимми окликнул его. После расставания с Энн в жизни его образовалась зияющая пустота, и он жаждал заполнить ее общением.

– А я вас узнал! Вы – Джерри Митчелл. Помню, помню, как вы уложили Кида Берка четыре года назад!

Улыбка шире прежней вернулась на лицо боксера. Он просиял от удовольствия.

– Э-эх, как вспомнишь!.. Бросил я спорт. Работаю для одного старикана, такой Пэтт. Потеха, честное слово! Он как раз дядя Джимми Крокера, за которого я вас принял. Нет, ну прям вылитый Джимми! Слушайте, а вы сейчас заняты?

– Не особенно.

– Пойдем, посидим, поболтаем. Тут за уголком одно местечко…

– Пойдем.

Они отправились в местечко.

– Тебе что? – спросил Джерри. – Сам я в завязке.

– Да и я, – отозвался Джимми. – Что поделаешь! Нельзя вечно пить, позориться.

Джерри Митчелл молча принял эти мудрые слова. Они окончательно рассеяли остатки сомнений, таившихся в его душе. Вроде бы согласившись, что встречный этот не Джимми, от грызущих сомнений Джерри избавиться не мог, но теперь – убедился. Ничего подобного Джимми в жизни бы не сказал, ни за что бы не отказался; и, облегченно вздохнув, Джерри завязал беседу с новым знакомцем.

Глава IX

В пять часов вечера, дней через десять после возвращения в Америку, миссис Пэтт была для друзей дома. Получился настоящий прием – она не только уведомила официально, что самая знаменитая хозяйка салона снова принимает гостей, но и решила произвести впечатление на Хэммонда Честера, который заехал дня на два в Нью-Йорк, перед очередным путешествием в Южную Америку. На свой отстраненный манер он очень любил Энн, хотя в тайниках сердца считал неразумным с ее стороны родиться девчонкой, а не мальчишкой, и всегда заезжал ненадолго в Америку по пути из одной дикой пустынной местности в другую – если, конечно, выкраивалась минутка.

Большая гостиная, выходящая на Гудзон, была битком набита. Миссис Пэтт благоволила к представителям самых разных групп человечества. Она гордилась богемными экспонатами, а за последнее время превратилась в истинного дракона, похищала гениев из их укромных логовищ и выставляла на свет божий. В толпе бродили шестеро гениев, гостивших у нее, против чего так возражал муж. Но сегодня она наприглашала еще много народу из ближайших окрестностей Вашингтон-сквер, и воздух звенел надрывными воплями футуристов, буддистов, верлибристов, реформаторов сцены, а также художников по интерьеру. Все они толкались в гуще заурядных членов общества, которые пришли их послушать. Мужчины с новыми теориями развлекали женщин в новых шляпках. Апостолы свободной любви проповедовали тем, кто десятки лет занимался ею на практике. Одним словом, здесь напрягали связки и воспитывали умы.

Честер, стоявший у дверей рядом с Энн, оглядывал собрание с добродушным презрением большого пса к многочисленной своре мелкоты. Рослый, обветренный всеми ветрами, в чем-то очень похожий на Энн, он был бы похож на нее еще больше, если б не то, что часть лица ему содрал рассерженный ягуар, с которым у него вышли разногласия несколько лет назад в перуанских джунглях.

– Тебе нравится? – поинтересовался он.

– Да нет, мне все равно.

– Грустно, конечно, расставаться с тобой, но я рад, что уезжаю сегодня вечером. Кто все эти люди?

Энн оглядела гостей.

– Вот Эрнс Уисден, драматург, вон, разговаривает с Лорой Диллейн Портер, дамской писательницей, феминисткой. А там – Клара, скульптор, со взбитыми волосами. Рядом с ней…

Честер прервал этот перечень сдавленным зевком.

– А где старина Питер? Разве он не посещает эти сборища?

– Бедный дядя Питер! – засмеялась Энн. – Если ему случается вернуться из конторы прежде, чем разойдутся гости, он прокрадывается к себе и сидит там до полной безопасности. Последний раз, когда я заставила его идти на вечеринку, на него набросилась дамочка и битый час трещала о безнравственности бизнеса. По-моему, она была твердо убеждена, что миллионеры – грязная накипь земли.

– Он никогда не умел постоять за себя. – Взгляд Честера, блуждая по залу, внезапно остановился. – А кто вон тот парень? По-моему, где-то я его встречал.

Постоянное кружение гостей оживляло обстановку. Всякий раз, как толпа чуть-чуть успокаивалась, тут же снова что-то будоражило ее. Объяснялось это неумеренной активностью миссис Пэтт – она считала, что хорошая хозяйка не оставит гостей в покое. С того момента, когда зал начинал заполняться, и до минуты, когда он пустел, она неустанно сновала взад-вперед, напоминая ястреба, парящего над цыплятами, или гарцующего коня. В результате гости беспрестанно образовывали новые комбинации и сочетания, сталкиваясь на манер тех движущихся манекенов, которых можно увидеть в витринах бродвейских магазинов, где они вращаются на металлическом диске, а столкнувшись друг с другом, вынуждены менять направление. В этом и состояла изюминка светских приемов, способствующих обогащению ума, о котором уже упоминалось: слушая дискуссию об искренности Оскара Уайльда, гость никогда не знал, не сменится ли она на середине фразы спором о глубинном смысле русского балета.

Нырнув в группу, в которой царила резковатая женщина, громогласно и весело разглагольствовавшая о суфражистках, миссис Пэтт извлекла из гущи высокого блондина с милым и пустым лицом. Несколько последних минут он сидел, напряженно выпрямившись, сложив руки на коленях, настолько походя при этом на хориста, замыкающего ряд в шоу, что вряд ли кто-нибудь удивился бы, если бы он запел.

Энн проследила за взглядом отца.

– Ты про кого? Того, что с тетей Нестой говорит? А теперь они подошли к Уилли Патриджу? Вон того?

– Да. Кто это?

– Ну, знаешь! Ты же сам ввел его к нам. Это лорд Уизбич! Пришел к дяде Питеру с рекомендательным письмом от тебя. Ты с ним в Канаде познакомился.

– А-а, теперь вспомнил! Да, переночевали вместе одну ночь в палатке. Раньше его не видел. Говорит, ему нужно письмо к старому Питу, не знаю уж зачем, я и нацарапал карандашом на конверте. В покер играет – блеск! Досуха меня выдоил. Да, в нем что-то есть. Ты не смотри, что он похож на опереточного простофилю. Он очень умный.

Энн задумчиво взглянула на отца:

– Странно, папа, что ты открываешь мне скрытые достоинства лорда Уизбича. Я как раз пытаюсь принять решение. Он хочет, чтобы я вышла за него замуж.

– Вот как! Думаю, не он один, а? – Честер с интересом взглянул на дочку. То, что она так выросла и стала красавицей, всегда приводило его в недоумение. Он никак не мог избавиться от образа долговязой девчонки в короткой юбочке. – Отказываешь, наверное, без конца?

– Каждый день. С 10.00 до 16.00, с перерывом на ленч. Как на службе.

– А лорд Уизбич тебе нравится?

– Не знаю, – честно ответила она. – Вроде симпатичный. Главное, совсем другой. Большинство мужчин, которых я знаю, все на одну колодку. А лорд Уизбич и еще один… вот эти двое – другие.

– А второй кто?

– Его я едва знаю. Познакомились на пароходе.

Честер снова взглянул на часы.

– Решай сама, Энн. Хорошо иметь такую дочь – нет, я не так сказал. Хорошо знать, что насчет тебя я могу не беспокоиться. Не надо давать тебе советов. Ума у тебя раза в три больше, чем у меня. Да и не из тех ты девушек, что примут совет. Ты всегда знала, еще совсем малышкой, чего хочешь. Ну что ж, если идешь проводить меня на пароход, пора и отправляться. Где машина?

– Ждет у дверей. А с тетей Нестой прощаться не будешь?

– Что? Нырять в эту свору койотов? – встревожился Честер. – Да меня на куски разорвут ошалелые художники! Вдобавок глупо поднимать шум из-за ерунды – уезжаю я ненадолго и недалеко, всего лишь в Колумбию.

– Сможешь на воскресенье к нам заглядывать, – пошутила Энн.

Приостановившись в дверях, она оглянулась на светловолосого лорда Уизбича – тот оживленно беседовал с ее теткой и Уилли Патриджем – и последовала за отцом. Садясь за руль, она была чуть задумчива. Нечасто ее независимой натуре требовалась поддержка со стороны, но сейчас ей полубессознательно хотелось, чтобы отец у нее был не такой безразличный. Тогда она попросила бы его помочь ей и они решили бы проблему, мучившую ее больше трех недель, с того дня как лорд Уизбич попросил ее выйти за него замуж и она пообещала дать ответ по возвращении из Англии. Уже несколько дней она в Нью-Йорке, но так ни на что и не решилась, хотя была из тех девушек, которым нравится решительность в действиях и мыслях и у себя, и у других. Отца Энн любила умозрительно и отстраненно, как и он ее, и великолепно понимала, что надеяться на совет не стоит.

Распрощавшись с отцом на пароходе и по-матерински пошутив над неудобствами плавания, Энн медленно покатила обратно. Впервые в жизни она испытывала неуверенность. Уезжая в Англию, она, в сущности, уже решила выйти замуж за лорда Уизбича, а формальное согласие отсрочила лишь потому, что хотела, как всегда – хладнокровно, взвесить все на досуге. Раздумья не принесли отвращения к нему, до самого Нью-Йорка Энн не колебалась, но потом, по неведомой причине, мысль выйти за него замуж стала ей противна. Теперь она поймала себя на том, что новое настроение борется с прежним.

Энн уже доехала до своего дома на Риверсайд-драйв, но скорость не сбросила. Она знала, там ее ждет лорд Уизбич, но не хотела пока что встречаться с ним. Лучше побыть одной. Настроение у нее было подавленное – может быть, из-за того, что она снова рассталась с отцом? Да, скорее всего, решила она. Его короткие набеги в ее жизнь и столь же внезапные исчезновения всегда вызывали в ней какую-то тревогу. Машина ехала вдоль реки. Энн хотелось до возвращения домой решить наконец свои проблемы.

Лорд Уизбич между тем беседовал с миссис Пэтт и Уилли о патриджите. Услышав, что его окликают, изобретатель обернулся – медленно, важно, рассеянно, как великий мыслитель, которого оторвали от дум. Он всегда глядел так, когда с ним заговаривали, но находились люди (в том числе хозяин дома), которые придерживались мнения, что за душой у него только и есть этот взгляд. Репутацию великого ученого, считали они, он выстроил из такого взгляда, гривы волос, которую вечно лохматил пятерней, да славы покойного отца.

Уилли был сыном Дуайта Патриджа, уж точно великого изобретателя, и многие полагали, что работа над патриджитом – это продолжение экспериментов, которые не закончил отец перед смертью. То, что Дуайт Патридж в последний год жизни ставил опыты, изобретая мощное взрывчатое вещество, не было тайной в тех кругах, для которых это представляло интерес. Ходили слухи, что иностранные правительства пытались вступить с ним в контакт, но внезапная болезнь с фатальным исходом резко оборвала его карьеру, и мир позабыл об экспериментах, пока в «Санди кроникл», этой сокровищнице сведений, не появилось сообщение, что Уилли продолжил труд своего отца с того места, на котором тот оборвался. С тех пор общество будоражили неопределенные слухи, что вот-вот грянет сенсация. Уилли не подтверждал их и не опровергал, храня таинственное молчание, которое очень ему шло.

Медленно обернувшись, он уставился на бесхитростное лицо лорда и помолчал с тем самым выражением, с каким позировал для «Кроникл».

– А, Уизбич, – уронил он.

Лорд Уизбич, по-видимому, не вознегодовал на покровительственный тон. Он бодро ринулся в беседу. Манеры у него были приятные, простые, очень располагавшие к нему людей.

– Только что говорил миссис Пэтт, – начал он, – что ничуть не удивлюсь, если вы получите предложение, и очень скоро, от наших ребят. Знаете, когда я был в Англии, я встречал ребят из военного министерства. Очень интересуются этой вашей штукой.

Уилли не нравилось, когда патриджит называли штукой, но он стерпел. Что с англичанина возьмешь, все они так разговаривают!

– Вот как?

– Разумеется, – вступила хозяйка, – Уилли, как патриот, первый шанс предоставит нашему правительству.

– Да, да!

– Но вы же знаете, каковы чиновники во всем мире! Такие скептики, так медленно разворачиваются…

– Знаю. И у нас, в Англии, то же самое. Приятель один изобрел что-то там такое, забыл уж что, очень полезное. Так вот, он никак не мог добиться от них ответа – ни да, ни нет. Как это вы не прозондировали почву, пока были в Лондоне?

– Ах, мы там пробыли несколько часов! Между прочим, лорд Уизбич, моя сестра, – миссис Пэтт приостановилась, не хотелось ей упоминать сестру, но подталкивало любопытство, – сестра говорила, что вы большой друг ее пасынка, Джеймса Крокера. А я и не знала, что вы с ним знакомы…

Лорд Уизбич слегка замялся.

– А он к вам сюда не приезжает? Нет? Жаль. Ему это принесло бы огромную пользу. Да, мы с Джимми Крокером и правда близкие приятели. Он, конечно, малость того… прошу прощения! Я имею в виду… – Лорд сконфуженно оборвал фразу и снова повернулся к Уилли: – Так как же у вас делишки с этой штуковиной?

Если Уилли хмурился, когда патриджит называли штукой, то еще меньше нравилось ему именование «штуковина».

– Я перестал этим заниматься, – холодно отозвался он.

– А что такое? – посочувствовал лорд Уизбич. – Напоролись на сучок?

– Напротив, мои эксперименты вполне успешны. В лаборатории хватит патриджита, чтобы весь Нью-Йорк к чертям собачьим взорвать!

– Уилли! – воскликнула миссис Пэтт. – Что же ты не сказал? Ты ведь знаешь, я очень интересуюсь твоими опытами!

– Завершил работу только вчера. Вечером.

И, важно кивнув, Уилли отошел. Он устал от Уизбича – было в том что-то… ну, противное – и присоединился к более родственной компании у окна.

Уизбич повернулся к хозяйке. Простоватое выражение слетело у него с лица, как маска, на миссис Пэтт смотрели острые и умные глазки.

– Миссис Пэтт, – спросил английский лорд, – разрешите с вами поговорить?

Хозяйка так удивилась, что ответила не сразу. При всем ее расположении к лорду Уизбичу она никогда не считала его умным, а сейчас на нее смотрел человек, у которого были мозги, и незаурядные.

– Если ваш племянник и вправду добился успеха, вам следует проявлять крайнюю осторожность. Вещество не должно валяться в лаборатории. Хотя, несомненно, он тщательно его спрятал. Оно должно храниться в сейфе – например, в вашей библиотеке, новости такого рода распространяются со скоростью света. Уже сейчас, возможно, есть люди, которые только и стерегут момент, чтобы похитить взрывчатку!

Каждый нерв миссис Пэтт, каждая клеточка мозгов, уже несколько лет впитывавших и выдававших лихо закрученные сюжеты, неудержимо завибрировали при этих словах, произнесенных тихо и веско. Как ошибалась она в лорде Уизбиче!

– Шпионы? – выдохнула она.

– Сами они себя так не называют. Агенты секретной службы. В каждой стране есть такие люди.

– Они попытаются выкрасть его изобретение? – Голос ее совсем угас.

– Для них это не кража. Мотивы – самые патриотические. Уверяю вас, миссис Пэтт, я слыхивал от приятелей из Английской секретной службы удивительные истории. Люди, в частной жизни честные, как стеклышко, на службе способны на что угодно. Все средства для них хороши. Не останавливаются буквально ни перед чем. На вашем месте я бы подозревал всякого, особенно незнакомцев. – Лорд обаятельно улыбнулся. – Наверное, вы думаете, что это странный совет от человека, который сам, в сущности, вам не знаком? Что ж, подозревайте и меня, если желаете. Подстрахуйтесь!

– Ну что вы, лорд Уизбич! – ужаснулась миссис Пэтт. – Вам я доверяю безоговорочно. Даже если предположить, что такое возможно, разве стали бы вы предупреждать меня, будь вы сами… э…

– И то правда. Не подумал. Хорошо, давайте скажем так: подозревайте всех, кроме меня… – Уизбич оборвал фразу. – Миссис Пэтт, не оглядывайтесь. Погодите, – прошелестел он почти неслышно, – кто это стоит позади вас? Он подслушивал наш разговор. Обернитесь, но медленно.

Хозяйка с наигранной небрежностью повернула голову. Сначала она решила, что ее собеседник говорит о молодых людях, которые на всю громкость (вполне понятно в такой шумихе!) обсуждали перспективы разных клубов, состязающихся за вымпел чемпионата Бейсбольной Национальной Лиги. Затем, расширив поле зрения, поняла, что ошиблась. Между ними и этой группой торчала одинокая фигура – плотный человек во фраке, держащий перед собой поднос с чашками. Когда она обернулась, человек с чашками поймал ее взгляд и, виновато вздрогнув, заторопился дальше.

– Видели? – осведомился лорд Уизбич. – Подслушивал! Кто он? Очевидно, ваш дворецкий. Что вам о нем известно?

– Он у нас новенький. Некий Скиннер.

– Ах новенький! Значит, недавно у вас?

– Всего три дня как из Англии.

– Как же он попал к вам? То есть по чьей рекомендации?

– Службу ему предложил мистер Пэтт, когда мы встретили его у моей сестры, в Лондоне. Мы ездили в Англию повидаться с моей сестрой Юджинией, а этот человек служил у нее дворецким. Он впустил нас, стал расспрашивать мужа о бейсболе, и тот так обрадовался, что предложил ему место, если он переедет в Америку. Сразу он определенного ответа не дал, но, видимо, отплыл на следующем же пароходе и явился к нам через несколько дней после вашего возвращения.

Лорд Уизбич тихонько рассмеялся:

– Блестяще разыграно! Разумеется, внедрили его к вам специально.

– Что же мне делать? – разнервничалась миссис Пэтт.

– А ничего. Пока что ничего сделать вы не сможете. Держите глаза открытыми. Наблюдайте за этим Скиннером. Последите, нет ли у него сообщников, маловероятно, чтобы действовал он в одиночку. Подозревайте всех. Поверьте мне…

Его перебил рев, обрушившийся откуда-то, по-видимому, с верхнего этажа, настолько неожиданный и мощный, что его можно было принять за неурочное испытание огромной пригоршни патриджита. Только через несколько минут он распался на членораздельные визги, которые издавала травмированная жертва смертоносного изобретения. Они разносились по дому каскадами, оповещая всех и каждого под этой крышей о двух фактах: кому-то больно и, кто бы он ни был, легкие у него отменные.

Эффект оказался немедленным и ошеломляющим. Словно натуго завернули кран, оборвались беседы. Двенадцать дискуссий на двенадцать высокоинтеллектуальных тем умерли разом, точно пропела труба Судного дня. Футуристы бледно взирали на верлибристов, замолкли реформаторы сцены, ошеломленно глядя на буддистов.

В тишину еще резче всверлился непонятный звук, который стал пронзительней, но и обрел смысл, по крайней мере для одних ушей. Вслушавшись получше, миссис Пэтт (время словно бы вытянулось по стойке «смирно») испустила протяжный вопль и метнулась к двери.

– Огден! – Она полетела вверх по лестнице, на бегу набирая скорость. Лучший друг мальчика – его мать.

Глава X

Пока пиршество доводов и воспарение душ царило в гостиной, в спортивном зале, наверху, Джерри Митчелл коротал время, совершенствуя и без того отменную физическую форму. Если бы гости не так оживленно беседовали, они услышали бы приглушенные удары – бам-бам-бам-м-м-м, – оповещавшие, что наверху кто-то бьет по груше.

Только отвлекшись минут через пять от трудов, Джерри обнаружил, что имеет удовольствие наслаждаться компанией юного Огдена. Упитанный отрок привалился к двери, не сводя с тренера внимательных глаз.

– Чего делаешь? – спросил он.

– По груше бью.

Джерри отер кулаком вспотевший лоб и принялся стягивать перчатки, глядя на Огдена с неодобрением, которое не собирался скрывать. Истового поборника спортивной формы вид пухлого отпрыска просто оскорблял. В дни, когда миссис Пэтт принимала гостей, он, следуя своему неизменному обычаю, торчал на лестнице, взимая дань с угощений, проносимых мимо. Видимо, он уже объелся, рот у него был перепачкан.

– А зачем? – вопросил он, слизывая языком застывшую капельку джема с правой щеки.

– Для поддержания формы.

– А чего тебе ее поддерживать?

Джерри кинул перчатки в стол.

– Исчезни, – устало попросил он. – Исчезни!

– А? – Избыток сладкого, видимо, притупил отроческий рассудок.

– Вали отсюда!

– А я вот не хочу!

Раздосадованный боксер уселся и критически оглядел гостя.

– Ты никогда не делаешь того, чего не хочешь? – осведомился он. – Да?

– Да, – просто ответил Огден. – Какой у тебя нос смешной! С чего бы это?

Митчелл беспокойно заерзал. Тщеславием он не страдал, но именно этой черты своего лица всегда стыдился.

– Лиззи говорит, в жизни такого не видала. Ну, говорит, прямо из комикса!

Темный румянец, какого не вызвало и битье груши, расползся по своеобычному лицу Джерри. Не то чтобы он считал Лиззи Мэрфи непререкаемым авторитетом в области красоты, но все-таки понимал, что в этом случае основания у нее есть. Вдобавок его, как и многих, раздражал самый тон Огдена. Пальцы у него нервно прыгали, и он угрюмо глянул на нахального юнца:

– Убирайся!

– А?

– Топай давай отсюда!

– Не хочу, – твердо ответил Огден и, сунув руку в карман, извлек оттуда липкую массу – не то раздавленное пирожное, не то меренгу, которую с наслаждением заглотил. – Чуть не позабыл! – сказал он. – Мэри на лестнице сунула. Она тоже считает, нос у тебя – будь здоров, – прибавил он, как человек, пересказывающий приятную новость.

– Заткнись! – взревел измученный боксер.

– Да я только передаю, что слышал.

Джерри рывком вскочил и шагнул к мучителю, тяжело сопя раскритикованным органом. Он был истинным рыцарем, глубоко почитал женщин, но сейчас хотел бы задать Мэри то, что он называл «трепкой». То была одна из горничных, некрасивая, суровая женщина, он ее вообще не любил, потому что Мэгги, иначе – Селестина, завязала с ней пылкую дружбу. Хотя улик у него не было, он подозревал, что Мэри использует свое влияние, поддерживая ухаживания главного соперника, шофера Биггса. Разоблачения Огдена подбавили горючего в его неприязнь. С минуту Джерри потешился соблазнительной мыслью облегчить чувства, отшлепав юного гада, но нехотя сдержался, прекрасно понимая, какой это повлечет урон. Он достаточно долго прожил в доме и не имел ни малейших сомнений, что сам Пэтт здесь – пешка и ничем не поможет, случись столкновение с его женой. Задать Огдену трепку – очень полезно, лучше всяких лекарств, но тут уж точно будет буря. И, обуздав себя, Джерри потянулся за скакалкой, надеясь разрядиться новыми физическими упражнениями.

Огден, дожевывая пирожное, глядел на него со слабым любопытством.

– А это еще зачем?

Джерри угрюмо прыгал.

– Зачем это-то? Через скакалку одни девчонки скачут!

Джерри не обращал внимания. После минутной задумчивости Огден вернулся к первоначальному течению мыслей.

– Недавно рекламу видел в журнале: машинка, носы исправлять. Сам ложишься, а ее на нос прикрепляешь.

Джерри трудно дышал.

– Тебе ведь охота поприличней быть? А? То-то и оно! Я сам слыхал, Мэри говорила Биггсу и Селестине. Как увидит, так хохочет. Прям удержаться не может!

Сбившись с ритма, скакалка запуталась в ногах у прыгальщика, и тот, споткнувшись, кувыркнулся. Огден, запрокинув голову, залился веселым смехом. Бесплатные развлечения он обожал, а это ему особенно понравилось.

В жизни каждого человека выпадают минуты, когда ради преходящего удовольствия он жертвует будущим. Правда, человек волевой таким порывам не поддается. Джерри тоже был не из слабаков, но слишком уж долго и изощренно над ним измывались. Самое присутствие Огдена, тем более его сплетни, ослабили самообладание боксера; так капля точит камень. Недавно он задушил в себе искушение прикончить настырного мальчишку, но осмеянная любовь добавила яда к оскорбленному самолюбию и, наплевав на все последствия, Джерри ринулся через зал на Огдена. В следующее мгновенье началось его воспитание, весьма запущенное, а с ним – обвал воплей, которые докатились до гостиной и вырвали миссис Пэтт из общества гостей.

Одолев последний лестничный пролет с резвостью серны, перепрыгивающей с утеса на утес в снежных Альпах, она резко финишировала, ворвавшись как раз тогда, когда карающая десница вскинулась в одиннадцатый раз.

Глава XI

Не прошло и четверти часа (с такой быстротой Немезида, обычно медлительная, настигла Джерри Митчелла), как он, с чемоданчиком в руке, вышел из задних дверей и отправился к дешевым, чистеньким, приличным меблирашкам, расположенным на 97-й улице между Риверсайд-драйв и Бродвеем. Его безмятежные нервы были в полном раздрызге от сегодняшних передряг, а уши-лопухи все еще пламенели при воспоминании о нелестных словах, которые произнесла миссис Пэтт перед тем, как выставить его из дома.

Вдобавок его охватывала легкая паника при мысли о предстоящей встрече с Энн. Как он сообщит ей о катастрофе? Она уже настроилась поместить Огдена в более суровую обстановку, а теперь, когда ее союзник больше не живет в доме, замысел этот вряд ли удастся. Джерри составлял в нем существенное звено – и вот, ради мимолетного желания, все погубил! Задолго до того как он дошагал до дома, похожего на все остальные дома этих улиц, первый, безоглядный порыв улегся, сменившись опаской. Энн ему очень нравилась, он обожал ее и уважал, но гнева ее побаивался.

Джерри вошел в меблирашки. Ища компании в час печали, он поднялся на второй этаж, дошел до двери, из-за которой тянуло табаком, и постучался.

– Да? – послышалось оттуда. – Входите.

– Привет, Бейлисс, – грустно поздоровался Джерри, послушно входя, и, присев на краешек кровати, испустил тяжкий, долгий вздох.

Комната была светлая, полная воздуха, но тесная до невозможности. Наличие мебели воспринималось почти как чудо: на первый взгляд казалось, что сюда и кровать-то не втиснешь. Однако осталось несколько пустых местечек, где расположили раковину, комод и лилипутскую качалку. Окно, которое вдумчивый архитектор спроектировал раза в три больше, чем надо для такой комнатушки, выходило на заброшенные задние дворы. Через него обильно лился свежий вечерний воздух. В меблирашках лишь окна богатых и заносчивых выходят на улицу.

На кровати, с трубкой меж зубов, лежал Джимми Крокер, без башмаков и пиджака. На полу топорщилась смятая газета. Видимо, он отдыхал после тяжких трудов.

Гость вздохнул. Джимми приподнял голову, но, найдя эту позу чересчур утомительной для шеи, снова упал на подушку.

– Джерри, что такое? Чего ты раскис? Прямо как будто судьба двинула в солнечное сплетение! Или скажем так: будто ты с зажженной свечкой ищешь щель в газовой трубе жизни. Что стряслось?

– Шабаш!

После долгого отсутствия Джимми не всегда улавливал мысли Джерри, запеленутые в особый жаргон.

– Не доехало, друг. Брось парочку примечаний.

– Меня турнули с работы.

Джимми резко сел. Тут уже не воображаемые беды, не томление души, а конкретное дело!

– Тьфу ты, черт! То-то ты кислый. Как это все произошло?

– Заявился этот Билл Тафт и давай измываться над моей сопелкой. Уильям Брайен, и тот не выдержал бы. Ну я ему и вжарил.

Джимми снова упустил нить. Обилие политических аллюзий сбило его с толку.

– А Тафт откуда взялся?

– Ну, не настоящий, конечно. Мальчишка такой, Огден. В том доме, где я работал. Приплелся в спортзал, стал меня доставать – нос, понимаешь, ему мой не нравится! Я и сорвался… А опомнился, глядь – колочу его. – На мрачном лице зарделся слабый отблеск радости. – Ну уж я ему и вмазал! – Отблеск потух. – В общем, ясно. Вот он я. Тут. Без работы.

Теперь Джимми понял. В меблирашках он поселился в вечер их встречи на Бродвее. Последующие беседы с боксером ввели его в курс всех дел в доме Пэттов. Заочно он перезнакомился со всей обслугой и знал в точности, что опасно наказывать Огдена, не важно за какие провинности. Не требовалось ему и объяснений, как могла миссис Пэтт уволить человека, служившего у ее мужа.

– По-моему, – сказал он, – действовал ты похвально! Одно жаль: зря его не прикончил. Насколько я понимаю, тебе помешали. А теперь рассмотрим будущее. Мне оно видится не таким уж черным. Правильно, ты потерял хорошую работу. Но существуют и другие, тоже неплохие для спортсмена твоего ранга. Нью-Йорк набит миллионерами с плохим пищеварением, которым требуется умелый тренер для спортивных разминок. Выше нос, солнце еще не закатилось!

Джерри покачал головой. Он не хотел утешаться.

– А мисс Энн? Что я ей-то скажу?

– Да она тут при чем? – сразу встрепенулся Джимми.

Сдался Джерри не сразу, но жажда сочувствия и совета победила. Да и, в конце концов, ничего нет предосудительного довериться доброму приятелю.

– Дело такое… Мы с мисс Энн сговаривались похитить этого гада!

– Что?!

– Нет, ты слушай! Не взаправду! Вот оно как все случилось. Заходит ко мне как-то мисс Энн, мы с ней поболтали, и оба сошлись, что Огден этот – гад, каких мало. Ему нужна крепкая рука, чтоб в норму привести. Вот мы и надумали отправить его к моему дружку одному, он собачью клинику держит на Лонг-Айленде. Бад Смайтерс такой. Пускай выдрессирует. Ух, поглядел бы ты, Бейлисс! Попадет к нему собаченция – ни кожи, ни рожи, одно сало, а превращается в тако-ого пса! Я и подумал, пару недель Огдену в самый раз. Мисс Энн со мной согласилась. Вот мы с ней и сговорились. А теперь, надо ж – такой оборот! Все кувырком! С таким здоровущим типом мисс Энн без моей подмоги не справится. А раз меня выперли из дома, как же я помогу?

Джимми вновь восхитился той, кого и так считал истинной королевой. Как редко в нашем мире можно отыскать девушку, соединяющую все женские прелести с энергичной решимостью воздавать полной мерой при малейшей провокации!

– А что? Здорово! Просто блеск!

Джерри ухмыльнулся было похвале, но тут же угрюмо помрачнел.

– Теперь доехало? Что мне ей-то говорить? Она ведь расстроится!

– Проблема, как ты и предполагаешь, представляет определенные…

Тут Джимми прервал стук и в дверь просунулась голова.

– Мистер Бейлисс, а мистера Митчелла… Ах, вы тут, мистер Митчелл! Там внизу вас дама спрашивает, сказала, Честер фамилия.

– Что делать? – Джерри умоляюще взглянул на Джимми.

– А ничего. – Поднявшись, Джимми потянулся за туфлями. – Сам спущусь, повидаюсь с ней. Объясню все за тебя.

– Ну, спасибо!

– Ничего, ничего. Положись на меня.

Энн, вернувшаяся домой после несчастья с Огденом, тут же отправилась в меблирашки, где ее и проводили в гостиную. Когда вошел Джимми, она задумчиво рассматривала статуэтку «Пророк Самуил в детстве», стоявшую рядом с восковыми фруктами на каминной полке. Энн обижалась на судьбу и очень сердилась на Джерри. Услышав, что открылась дверь, она повернулась, воинственно сверкая глазами, но в них тут же вспыхнуло удивление.

– Мистер Бейлисс!

– Добрый вечер, мисс Честер. Вот мы и опять встретились. Я пришел как посредник. Джерри не смеет показываться вам на глаза, я и предложил, что спущусь вместо него.

– Но как… почему вы здесь?

– Живу тут. – Джимми проследил за ее взглядом; тот задержался на картине «Коровы в поле». – Поздняя американская школа, – пояснил он. – Приписывается хозяйкиной племяннице, выпускнице Заочной школы изобразительных искусств. Ходят слухи, что это подлинник!

– Живете тут? – повторила Энн. Всю жизнь она провела среди интерьеров, тщательно продуманных искусными дизайнерами, и гостиная показалась ей еще кошмарнее, чем была на самом деле. – Какая отвратительная комната!

– Ну, ну! Вы проглядели пианино. А эта плюшевая накидушечка?.. Разве ее не видно с того места, где вы стоите? Подвиньтесь чуть влево и посмотрите из-под ладошки. По вечерам слушаем тут музыку… Те, кому не удается вовремя улизнуть.

– Да с какой стати вы тут живете, мистер Бейлисс?

– С такой, мисс Честер, что я в затруднительном финансовом положении. С такой, что наличные Бейлисса текут как водичка!

– Но… но… – Энн недоверчиво на него взглянула. – Так вы говорили тогда правду! А я думала, вы шутите! Я не сомневалась, что вы сможете устроиться на работу, когда захотите, а то вы не разводили бы цирка! Значит, вы ничего не можете подыскать?

– Искать-то я ищу, да только за поиски не платят. Я исходил множество районов, прыгал во множество машин, нырял в десятки лифтов, отпахивал десятки дверей с возгласом «Доброе утро!». Но мне отвечали, что работы для меня нет. Дни мои забиты, а вот бумажник…

В приливе сочувствия Энн начисто забыла о цели прихода.

– Ой, какой ужас! Какой кошмар! Я считала, вы что-нибудь подыщете!

– Я тоже так считал, пока работодатели Нью-Йорка не ответили мне отказом. Люди самых разных религиозных воззрений и политических взглядов, расходящиеся во мнении по сотням других пунктов, в этом проявили редкостное единодушие, правда, один раз я чуть не разбогател, когда меня взяли на работу. Демонстрировать патентованные зажимы для галстуков за десятку в неделю. Какое-то время сама Природа надрывалась криком: «Десятка! Десятка!» О, какое слово! Но в полдень, на второй день, меня уволили, и Природа сменила репертуар.

– Почему?

– Не моя вина. Судьба. Изобретение называлось «Зажим Клипстона». Приспособление такое, легче застегивать галстук. От меня требовалось, чтобы я стоял за стеклом витрины в рубашке и скрипел зубами, изображая зверские муки и ярость, когда я действую старомодным способом, и сиял блаженнейшими улыбками, застегивая галстук зажимом Клипстона. К несчастью, я все перепутал. Сиял, когда показывал прежний способ, и чуть не разрывался от ярости, демонстрируя зажим. Я никак не мог сообразить, отчего это толпа у витрины покатывается с хохоту, пока босс, случайно затесавшийся сбоку, возвращаясь из кафе, любезно не объяснил мне. Никакие оправдания не смогли убедить его, что я не нарочно потешаю публику. Жалко было терять работу, хотя, когда ты за стеклом, кажешься себе золотой рыбкой. А разговоры об увольнении снова приводят нас к Джерри Митчеллу.

– Ах, да наплевать мне теперь на Джерри…

– Напротив. Надо обсудить его случай и все вытекающие последствия. Тщательно и вдумчиво. Джерри рассказал мне все!

– То есть как? – Энн вздрогнула.

– Словечко «все» означает то, что случилось. Можете рассматривать меня как доверенное лицо. Одним словом, я в курсе.

– Вам известно?..

– То, что случилось. А это – разговорное выражение, обозначающее «все». Об Огдене. О вашем замысле. О заговоре. О предприятии.

Энн не нашлась что сказать.

– Я всецело «за». Я даже предлагаю вам помощь – возьмите меня вместо Джерри.

– Не понимаю…

– Помните, за ленчем, когда этот эксцентричный субъект принял меня за Джимми Крокера, вы мимоходом бросили: приди я в контору вашего дяди и заяви, будто я Джимми Крокер, меня примут без вопросов? Так я и намерен поступить. А потом, оказавшись на борту, то есть в вашем доме, я готов служить. Используйте меня в точности так, как хотели использовать Джерри.

– Но… но…

– Тоже мне, Джерри! Подумаешь! Неужели я не способен на то, что сумел бы он? Такой простодушный человек наверняка провалил бы затею на каком-то этапе. Знаю я его. Неплохой парень, но если требуется сообразительность, смекалка, тонкость – мертвец от шеи и выше. По-моему, вам повезло, что он выпал из игры. Люблю его как брата, но черепушка у него – слоновой кости. А вам нужен человек тактичный, разумный, проницательный, озаренный и одухотворенный… – Джимми выдержал паузу. – Одним словом – я!

– Нет, это нелепо! Об этом не может быть и речи!

– Да почему же? Ведь ясно, я очень похож на вашего Джимми, иначе тот тип в ресторане не обознался бы. Предоставьте все мне. Я справлюсь.

– И не подумаю…

– Завтра в девять утра, – твердо перебил Джимми, – я буду в конторе у Пэтта. Все решено.

Энн молчала, стараясь переварить эти мысли. Первое потрясение поулеглось. Затея на редкость отвечала ее характеру. Такую идею она могла бы выдвинуть и сама, приди та ей в голову. Резкое неприятие сменилось восторгом. Да, этот человек ей под стать!

– Если помните, на пароходе вы спросили меня, – продолжал Джимми, – авантюрная ли у меня душа. Вот я и представляю доказательства! Вы очень хвалили Америку как страну людей предприимчивых. Теперь я вижу, что вы правы.

Энн подумала еще минутку.

– А если я соглашусь на это безумное предложение, вы пообещаете кое-что?

– Все что угодно!

– Прежде всего я категорически не разрешу вам участвовать в похищении. – Она жестом остановила Джимми, который порывался возразить. – Однако я вижу, как вы могли бы помочь мне. Помните, я говорила, что моя тетка сделает все что угодно для Джимми Крокера, появись он в Нью-Йорке? Обещайте, что попросите ее взять обратно Джерри Митчелла.

– Ни за что!

– Вы же сказали «все что угодно»!

– Кроме этого.

– Тогда все отменяется.

– Да это чушь какая-то!

– Я согласна обсуждать только такой вариант.

– Ладно… Но все равно я протестую.

– Знаете, – Энн присела, – вы, мистер Бейлисс, великолепны. Спасибо вам большое.

– Не за что.

– Огдену такое лекарство пойдет на пользу, правда?

– Несомненно.

– А теперь надо продумать детали, чтобы все получилось гладко. Например, хоть это. Вас, несомненно, спросят, когда вы прибыли в Нью-Йорк. Как вы объясните, почему не сразу явились? Почему тянули?

– Это я уже обдумал. Завтра приплывает пароход «Карония». Проверю еще в газете, у меня лежит наверху, и скажу, что прибыл на нем.

– Недурно. Слава Богу, что вы с дядей Питером не встретились на «Атлантике».

– А теперь – как мне появиться в доме? Как вести себя? Нахально или скромно? Как бы вел себя давно исчезнувший племянник?

– Давно исчезнувший племянник в стиле Джимми Крокера приполз бы, по-моему, с белым флагом.

В холле стукнул гонг.

– О, ужин! – объявил Джимми. – Вдаваясь в мучительные подробности – если меня не обманывает нюх, – тушеная солонина с гарниром и компот.

– Мне пора идти.

– Что ж, пойду и я.

Джимми проводил гостью до дверей и постоял на крыльце, наблюдая, как растворяется в сумерках легкая фигурка. Потом, глубоко вздохнув, задумчиво направился по коридору подкреплять силы тушеной солониной.

Глава XII

Джимми прибыл в контору Пэтта в 10.30 на следующее утро в отменнейшей боевой форме (его громогласное намерение подняться спозаранку и успеть к девяти обернулось пустым бахвальством). Он подготовился к разговору, который мог оказаться весьма мучительным, позавтракав в дорогом отеле, а не в меблирашках, где оскорблял желудок последние дни. Костюм у него был отутюжен, подбородок гладко выбрит, туфли глянцевито сверкали. Все это, да вдобавок прекраснейшее утро и неопределенное ликование человека, которому в такой денек не грозит работа, превращало его природный оптимизм совсем уж в радужный. Что-то подсказывало ему – все получится превосходно. Меньше всех стал бы он отрицать, что положение его подзапутанно, а точнее – без карандаша и без бумаги в ситуации не разобраться. Ну и что? Легкие осложнения в жизни – прекрасный тоник для мозгов. Его неподдельная радость привела в оторопь непривычного к таким посетителям конторского мальчишку; этот наблюдательный юноша даже проглотил жвачку.

– Твоему боссу, мой друг! – объяснил Джимми, вручая ему карточку. – Галопом, галопом!

В полном изумлении рассыльный отбыл.

За барьером, отгораживающим посетителей от зала, где трудились служащие, перед Джимми развертывалась панорама: десятки сосредоточенных молодых клерков в бумажных нарукавниках сосредоточенно корпели над таинственной работой, требующей неимоверного количества бумаг. Рядом с одним, к примеру, их было столько, что тот напоминал пловца, застигнутого прибоем. Спокойным, благодушным взором озирал Джимми этих тружеников. Зрелище приводило его в блаженное настроение – приятно было думать, что кое-кто на свете еще трудится.

Вернулся рассыльный, промолвив при этом:

– Сюда, пожалуйста.

Почтительность его заметно возросла. На него произвело впечатление, как принял хозяин имя гостя. Поразительно, нo финансист, сущая пешка в собственном доме, здесь воспринимался чуть ли не с благоговением.

Весть о появлении Джеймса Крокера показалась ему чудом. После возвращения в Америку не проходило и дня без причитаний жены. Она никак не могла смириться с тем, что миссия их провалилась. Чтение статьи в «Санди кроникл», описывающей инцидент с лордом Уипплом, выделялось даже в семейной истории несчастного Пэтта. Впервые, с тех пор как он познакомился с Нестой, эта неукротимая женщина сломалась. Из всех печальных слов, известных языку, нет горше, чем слова «Ах, если б…». Ах, если б она только знала про это происшествие, у нее было бы оружие во время беседы с сестрой! Такого не мог вынести даже сильный дух миссис Пэтт, когда, оглядываясь назад, она вспоминала небрежность, с какой сестра говорила о лучшем друге ее пасынка, лорде Перси, и понимала, что этот лорд в тот самый момент лежал в постели, лечась от последствий их первой встречи. Несчастная женщина сгибалась под грузом тоски, отказываясь принимать утешения. Ей сразу же пришли в голову шесть четких доводов, которые она могла бы высказать своей сестрице, один сокрушительней другого. Теперь их уже никогда не удастся произнести…

И вот – внезапно, необъяснимо – под рукой оказалось лекарство, которое поможет ей обрести безмятежность и самоуважение. Несмотря на все речи своей мачехи, возможно, вопреки ее воле, Джимми Крокер все-таки приехал в Америку. «Ну, обрадуется! – подумал Пэтт, имея в виду жену. – Прямо вусмерть». Едва дождавшись, когда уйдет рассыльный, он подскочил к Джимми, как резвый ягненок, и шлепнул его по спине, бурля дружелюбием.

– Мой дорогой мальчик! Дорогой мальчик! Я в восторге, в восторге!

Джимми удивился, но и обрадовался – на такую теплую встречу он и не рассчитывал. Самое большее, на что он надеялся, – церемонная, холодная вежливость. Ему уже дали понять, что в доме Пэттов на него смотрят как на паршивую овцу. А паршивую овцу могут снова пустить в стадо, но ворковать и радоваться ей никто не станет.

– Спасибо… – промямлил Джимми. – Я тоже… э… э…

Они рассматривали друг друга. Пэтт решил, что Джимми гораздо симпатичнее, чем рисовалось ему в воображении; он ждал кого-нибудь погрубее, поразвязнее и понадменнее. Крокеру финансист тоже сразу понравился. И над ним подшутило воображение: ему всегда представлялось, что все миллионеры с Уолл-стрит – ушлые ребята, с пронзительным взором и сомнительным лексиконом. На пароходе он видел Пэтта только издалека, а сейчас нашел его премилым человечком.

– Мы уже оставили всякую надежду, что ты приедешь! – воскликнул тот.

Джимми показалось уместным проявить легкое покаяние.

– А я и не мечтал, что вы меня так примете. Вроде бы я у вас… м-м… непопулярная личность.

Одним взмахом руки Пэтт похоронил прошлое.

– Когда прибыл?

– Сегодня утром. На «Каронии».

– Хорошо доплыл?

– Превосходно.

Наступило молчание. Джимми показалось, что Пэтт рассматривает его несколько пристальнее, чем требуется, чтоб налюбоваться его красотой. Он уже собирался небрежно осведомиться о здоровье миссис Пэтт или рассказать какое-нибудь происшествие, случившееся в пути, подбавив местного колорита; но тут сердце у него екнуло. До него дошло, что он допустил ляп. Как и многие заговорщики-любители, они с Энн перемудрили. Ему показалось крайне хитроумным притвориться, будто он прибыл только нынешним утром. И впрямь, идея вроде бы недурная. Но теперь ему в первый раз вспомнилось – ведь он видел Пэтта на «Атлантике», а значит, и Пэтт мог заметить его. И тут же, в следующую минуту, Пэтт подтвердил его опасения.

– Где-то я тебя видел… Но где – никак не припомню.

– Как дома? Все здоровы?

– Да, да.

– Горю нетерпением познакомиться со всеми.

– Н-да, где ж это я тебя встречал?

– Я всюду бываю.

– Э?

Пэтт несколько подозрительно прокручивал в уме эту реплику. Джимми поскорее сменил тему.

– Для человека вроде меня, перед которым простирается жизнь, есть что-то завораживающее и бодрящее в современной конторе. Как они все заняты!

– Верно, – покивал Пэтт. Он был доволен, что беседа свернула в это русло. Ему хотелось обсудить будущее блудного сына.

– Работают все, кроме папочки! – воскликнул Джимми.

– А? – не понял Пэтт.

– Так, ничего.

Пэтт насторожился. Он подозревал, что гость издевается, но не мог уловить, как именно. Однако радости в нем поубавилось, он стал деловитым.

– Надеюсь, ты намерен устроиться солидно, – произнес он тем тоном, который тщетно старался взять дома, с Огденом. – И трудиться изо всех сил.

– Трудиться? – без особого пыла откликнулся Джимми.

– Подыщу для тебя местечко в конторе. Я обещал это твоей мачехе.

– Минутку! Что-то я не пойму. Вы что, намерены засадить меня за конторскую работу?

– Разумеется! Как я понимаю, ради этого ты и приехал. Понял, что тратишь жизнь попусту, решил заняться полезным делом…

Жаркий протест трепетал у Джимми на кончике языка. Никогда прежде его намерения не истолковывали столь превратно. Но, вспомнив об Энн, он себя обуздал. Нельзя предпринимать ничего, что могло бы сорвать ее планы; любой ценой надо ублажить новоявленного дядю. С минутку он предавался нежным грезам об Энн. Хоть бы она поняла, что он терпит ради нее! Это с его-то отвращением к труду, в любом виде! Вид этих рабов жалованья, конечно, бодрил, он уже сказал об этом Пэтту, но лишь оттого, что ему так работать не придется. Стоило же взглянуть на них как на сотоварищей, и стимул тут же исчез. Черт знает что! Просто мерзость. Но ради Энн он готов стать одним из них. Разве рыцарь Средних веков совершал такие подвиги во имя своей дамы? Навряд ли.

– Ладно уж, – проворчал он. – Видимо, мне придется заниматься чем-то таким, как они?

– Да, конечно.

– Не хочу диктовать, просто предлагаю: дайте мне часть работы вон того типа, с бумагами. Когда я проходил, над бумажным морем торчал кончик его носа. В жизни не видал, чтоб столько народу так усердно трудились! И все норовят попасть боссу на глаза! Вы, наверное, чувствуете себя как снайпер.

Ответил Пэтт сухо. Он не одобрял подобной фривольности на священные темы. Многие молодые люди обсуждали с ним в этом кабинете будущую работу, но ни один не смел говорить в такой манере.

– Ты на серьезном перекрестке, – наставительно заметил он. – Тебе представляется возможность подняться.

– Ага. В семь утра и каждый день.

– Такое несерьезное настроение…

– Это у меня смех сквозь слезы, – пояснил Джимми. – Постарайтесь представить, что означает подобная перспектива для блестящего молодого человека, который терпеть не может работу. Будьте добрее ко мне. Проинструктируйте своих служащих, пусть разговаривают со мной понежней. Возможно, конторский труд гораздо достойнее всего, чем я занимался прежде, но не просите меня получать от него наслаждение! Вам хорошо говорить, вы – босс. В любой момент, как захочется, можете бросить все и смыться на бейсбол. Предупредил рассыльного: «Ушел на совещание с Рокфеллером» – и все, чешите. А мне-то придется нырнуть в эти ваши бумаги и выскакивать, глотать воздух, только в самой крайности!

Может быть, от упоминания любимой игры, но Пэтт смягчился. Ледок, подернувший его речь, растаял.

– Зачем ты вообще явился, раз у тебя такие мысли?

– По велению долга. В жизни каждого человека наступает момент, когда он должен выбирать между удовольствием и необходимостью.

– Стало припекать в Лондоне из-за этой идиотской драки с лордом Перси Уипплом?

– Объяснение не такое романтическое, как мое, но что-то в нем есть.

– А тебе приходило в голову, что я очень рискую, принимая тебя в контору?

– Не стоит пугаться. Ту каплю работы, которую сделаю я, невооруженным глазом не заметишь.

– Знаешь, меня так и тянет отправить тебя обратно.

– Может, заключим компромисс?

– К примеру?

– Нет ли у вас уютненькой секретарской работенки? Почему-то мне кажется, секретарь из меня получился бы идеальный!

– Секретари у меня тоже трудятся в поте лица.

– Ага, ага, ясно! Предложение отпадает.

– Ты меня в тупик ставишь. – Пэтт задумчиво потер подбородок. – Это сущая правда.

– Молодец! Всегда говорите правду.

– Черт меня побери, прямо не знаю, куда тебя сунуть! Ладно, сейчас отправимся домой, тебе так и так нужно познакомиться с теткой. А потом обсудим ситуацию. В конце концов, главное – уберечь тебя от беды.

– Формулируете вы грубовато, но верно.

– Жить будешь с нами, конечно.

– Спасибо большое. Вот это правильно.

– Мне надо поговорить с Нестой. Может, она что придумает.

– Не возражал бы стать компаньоном, – услужливо подсказал Джимми.

– А почему бы тебе снова не пойти в газету? У тебя ведь недурно получалось.

– Вряд ли прежняя моя газета меня примет. Теперь они смотрят на меня как на скандальный персонаж.

– Верно. Слушай-ка, а чего ты дурака строил? Какие-то барменши, суды…

– Давайте похороним прошлое. Грехов мне больше приписывали, чем я на самом деле грешил. Вы же знаете, дядя Пит, как это бывает. – Пэтт дернулся, но промолчал. – Стараешься по доброте сердца расточать сладость и свет, защищаешь бедных, трудящихся девушек – в общем, ясно. А они на тебя набрасываются. И вообще, это была не барменша. Она служила в цветочном магазине.

– Какая разница!

– О нет! Разница огромная, как между низменной жизнью и поэзией. Испытывали ли вы гипнотический дурман таких магазинов? Поверьте мне, дядя Пит, любая девушка в окружении цветов кажется ангелом. Я просто не в силах был устоять. Очнулся я, когда встретил ее вне магазина. Но теперь все иначе. Я – другой человек. Рассудительный, уравновешенный, серьезный!

Пэтт снял телефонную трубку и поговорил с кем-то. До Джимми донеслось жужжание женского голоса.

– Твоя тетка говорит, – сообщил босс, положив трубку, – чтоб мы сейчас же ехали домой!

– Я готов. И для вас распрекрасный предлог слинять из конторы. Рады, а? Хорошо. Нас ждет экипаж, или на подземке поедем?

– Да, на подземке быстрее. Твоя тетка очень удивилась, что ты приехал. И обрадовалась.

– Сегодня я всем приношу радость.

Пэтт задумчиво смотрел на него.

– Вы что-то там соображаете, дядя Пит. Что означает такой взгляд?

– Так, думал кое о чем.

– «Джимми», – подсказал племянник.

– Э?

– Добавляйте к своим фразам «Джимми». Так я быстрее почувствую себя как дома и преодолею застенчивость.

– Ничего себе застенчивость! – хихикнул Пэтт. – Будь у меня твое нахальство… – Он вздохнул и ласково посмотрел на Джимми. – А думал я о том, что парень ты неплохой. По крайней мере не такой, как весь этот сброд…

– Какой именно?

– Твоя тетка, понимаешь ли, писательница, у нас полон дом всяких поэтов. Как хорошо, что ты будешь рядом! Хоть на человека похож! Вряд ли в конторе от тебя будет толк, но я очень рад, что ты тут, Джимми.

– Дайте вашу руку, дядя Пит! Вы абсолютно правы! И вообще, вы самый лучший из всех акул.

Глава XIII

Дядя с племянником вышли из метро на 96-й улице и зашагали по подъездной дороге. Как и любой, увидевший особняк Пэттов впервые, Джимми испытал легкую встряску, но, справившись с собой, последовал по мощеной дорожке.

– Твоя тетя, наверное, в гостиной, – заметил Пэтт, отпирая дверь своим ключом.

Джимми одобрительно озирался. Снаружи, конечно, просто жуть, но над интерьером потрудился лучший нью-йоркский декоратор.

– В таком домике можно жить счастливо, – заметил Джимми. – Если еще не отравлять свои дни работой.

– Смотри не брякни такого при тете! – встревожился Пэтт. – Она считает, ты приехал осесть серьезно.

– Правильно! Я и намерен присосаться, как моллюск к скале. Надеюсь лет двадцать прожить тут, не меньше. Сюда?

Пэтт открыл дверь гостиной. Из корзинки выпрыгнуло маленькое волосатое существо и встало, зевая, посреди зала. Это был шпиц хозяйки, Аида. Холодно обойдя собачонку, он ее терпеть не мог, Пэтт возвестил:

– Неста, вот и Джимми Крокер.

Джимми увидел красивую женщину за тридцать. Как, однако, похожа на его мачеху! Его едва не покинуло самообладание, и он, спотыкаясь, промямлил:

– К-как… как поживаете?

На миссис Пэтт это произвело самое благоприятное впечатление. Она приняла такую трусость за похвальную стыдливость и даже раскаяние.

– Я очень удивилась, когда твой дядя позвонил мне. Вообразить себе не могла, что ты вдруг приедешь. Очень рада тебя видеть!

– Спасибо…

– А это – твой кузен Огден.

Джимми заметил толстого юнца, валявшегося на канапе. Тот не встал, когда они вошли, не встал и теперь, даже не опустил книжку.

– Привет, – буркнул он.

Подойдя к канапе, Джимми его оглядел. Он уже оправился от минутного замешательства, и, как обычно бывает, его охватила неуемная веселость. Он ткнул Огдена под ребро, плотно прикрытое жирком, что вызвало у дитяти вопль удивленного протеста.

– А, это Огден! Так, так, так! Растешь, Огден, не вверх, а вширь! Ты что же, совсем круглый, шестьдесят на шестьдесят?

Благоприятное впечатление, сложившееся у миссис Пэтт о племяннике, рассеялось как дым. Ее неприятно поразила такая бесцеремонность с обожаемым инфантом.

– Пожалуйста, Джимми, не беспокой Огдена, – сдержанно попросила она. – Он сегодня неважно себя чувствует. У него слабый желудок.

– Переел, наверное? – жизнерадостно осведомился Джимми. – Я в его возрасте был таким же. Что ему требуется – уменьшить порции наполовину. И побольше спорта!

– Ну уж! – запротестовал Огден.

– Вот, полюбуйся-ка! – Джимми захватил в горсть жировые отложения на ребрах. – Ого! Согнать, согнать! Знаешь, что я сделаю? Куплю фланелевые брюки, свитер и кеды, и сегодня же вечером пробежимся с тобой по Риверсайд-драйв. Принесет тебе массу пользы. И хорошая скакалка не помешает. Через пару недель ты у меня станешь, как…

– Случай Огдена, – холодно перебила миссис Пэтт, – очень сложный. Его наблюдает доктор Бриджиншоу, которому мы очень доверяем.

Наступила тишина, действие которой Пэтт тщетно старался смягчить, шаркая и покашливая.

– Надеюсь, раз ты тут, Джимми, – продолжала хозяйка, – ты намерен обосноваться солидно и трудиться усердно.

– Само собой! Как бобер! – откликнулся Джимми, памятуя о дядином предупреждении. – Одна загвоздка: не совсем ясно, для какого труда я гожусь больше всего. Мы обсуждали вопрос в конторе у дяди Пита, но не пришли к определенному выводу.

– А сам ты ничего не можешь придумать? – осведомился Пэтт.

– Просматривал справочник на днях…

– На днях? Ты же сегодня приехал…

– Ну да. Я хотел сказать: «Недавно». То есть утром, когда искал ваш адрес, – гладко соврал Джимми. – Сейчас мне это кажется далеким прошлым!.. Состарился вмиг, увидев этих клерков в конторе. По-моему, лучше всего – поселиться у вас и учиться заочно инженерному делу или еще чему-нибудь. Как раз наткнулся на рекламу, когда мы в метро ехали. Они гарантируют, что изготовят кого угодно – хоть металлурга, хоть птичника. Начинается так: «Вы топчетесь на месте, потому что вам недостает квалификации». По-моему, как раз мой случай. Черкну им сегодня же пару строчек, попрошу несколько простых советов насчет цыплят…

Какие бы комментарии ни пожелала высказать миссис Пэтт, ей помешала Энн. Из окна своей комнаты та видела, как пришли Джимми с дядей, и, выждав достаточное время, спустилась взглянуть, как разворачиваются события.

То, что она увидела, ей вполне понравилось. Легкую напряженность в атмосфере она приписала замешательству, вполне естественному при первом знакомстве.

Энн вопросительно взглянула на Джимми. Миссис Пэтт не сообщила ей про телефонный звонок, так что она сама с Джимми не знакома. Вот она и ждала, пока их познакомят.

Это взял на себя Пэтт.

– Джимми, – сказал он, – вот моя племянница, Энн Честер. Это Джимми Крокер, Энн.

Джимми пришел в восторг, так искусно, артистично, убедительно вздрогнула она от изумления.

– Джимми Крокер!

Пэтт чуть было не напомнил, что Энн не в первый раз видит Джимми, но воздержался. В конце концов, то интервью случилось пять лет назад, Джимми почти наверняка напрочь забыл о нем. Ни к чему лишний раз вгонять его в смущение. Захочет Энн выкапывать древнюю обиду, ее дело.

– Вы как будто не собирались приезжать! – заметила Энн.

– Передумал.

Пэтт, внимательно смотревший на них, вскрикнул:

– Вспомнил! Все время старался вспомнить… Так на «Атлантике» же я тебя и видел!

Энн перехватила взгляд Джимми и с облегчением поняла, что такой поворот его ничуть не встревожил.

– Значит, вы на «Атлантике» приплыли, мистер Крокер? – сыграла удивление Энн. – Не может быть! Мы сами на ней плыли. Тогда мы встретились бы.

– Не надо называть меня мистер Крокер. Зовите меня Джимми. Все-таки второй муж сестры жены брата вашей матери – мой отец, а кровь – не водица. Нет, приплыл я на «Каронии». Пристали сегодня утром.

– Значит, на «Атлантике» был кто-то очень похожий, – уперся Пэтт.

– Внешность у меня весьма обычная.

– Ты же помнишь, Неста, про кого я говорю, – наивно продолжал Пэтт, не ведая, какие недружелюбные мысли вызывает у двоих своих слушателей. – Он еще за два столика от нас сидел. Помнишь, Неста?

– Я ведь была нездорова и не ходила обедать.

– Мне кажется, Энн, я видел, как ты разговаривала с ним на палубе.

– Правда? Не помню никого, хоть капельку похожего на Джимми.

– Как странно! – совсем озадачился Пэтт. – Ладно, ошибся, наверное. – Он взглянул на часы: – О, давно пора в контору!

– Провожу тебя, дядя Пит, немного, – вызвался Джимми. – Надо пойти распорядиться, чтобы мои вещи перенесли сюда.

– А почему бы тебе не позвонить в отель? – удивился Пэтт.

Джимми и Энн казалось, будто говорит он все это специально.

– В каком отеле ты оставил вещи?

– Нет, мне нужно самому зайти. Упаковаться, то-се…

– Но к ленчу вы вернетесь? – осведомилась Энн.

– Да, спасибо. Я на полчасика.

После их ухода Энн расслабилась – в конце концов, все сошло великолепно; но когда заговорила миссис Пэтт, содрогнулась всем телом. Наклонясь к ней, та возбужденно, приглушенным шепотом, спросила:

– Ты ничего не заметила? Тебе ничто не показалось подозрительным?

Энн с трудом овладела собой.

– Про что ты, тетя Неста?

– Про того субъекта, который называет себя Джимми Крокером.

– Что значит – называет? – Энн вцепилась в подлокотники. – Не понимаю! – Она попыталась засмеяться, но прошло лет сто, пока ей удалось издать какой-то звук, совершенно, впрочем, не напоминавший смеха.

– Что ты, честное слово! Если он говорит, что он – Джимми Крокер, нелепо сомневаться! Откуда кто-то еще может знать, что тебе так хотелось заполучить Джимми? Ты ведь никому не рассказывала?

Довод чуточку поколебал миссис Пэтт, но не отбрасывать же такое подозрение из-за каких-то там пустяков вроде нелогичности!

– У них всюду шпионы!

– Это у кого?

– У секретных служб. Вчера лорд Уизбич мне про них рассказывал. Предупредил, чтоб я всех подозревала. В любой момент могут выкрасть изобретение Уилли.

– Твой лорд шутил.

– О нет! Он говорил очень серьезно. В каждом новом человеке, который явится в дом, надо подозревать преступника.

– А уж этот тип – наглый, как не знаю что! – подал голос Огден с канапе.

– Огден! – вздрогнула миссис Пэтт. – Я и забыла, что ты тут. – И вскрикнула. Сын подтолкнул ее мысли в новом направлении. – Может, этот субъект явился, чтобы тебя похитить?! Как же я не подумала?

Энн почувствовала, что пора решительно одернуть ее. Слишком близко кружила она от правды.

– У тебя, тетя Неста, разыгралось воображение! Наверное, из-за романов, которые ты сочиняешь. Ну подумай сама! Не стал бы он так рисковать! Ты же можешь в любой миг его изобличить. Стоит тебе позвонить миссис Крокер и спросить, в Америке ли ее пасынок.

Ход был смелый. Осуществи это и вправду миссис Пэтт, и все, конец всем замыслам. Но Энн рискнула. Ей хотелось выведать, намерена ли тетка проверять что-то у сестры, или же их вражда настолько остра, что гордость не позволит общаться с нею ни по какому поводу.

Миссис Пэтт, мрачно застыв в кресле, сказала:

– Звонить Юджинии? Ни за что!

– Понимаю, – кивнула Энн, вздохнув с облегчением. – Но самозванец ведь об этом не знает?

– О чем ты?..

Энн расслабилась снова, но передышка опять оказалась кратковременной.

– Не могу все-таки понять, отчего твой дядя так уверен, что видел этого субъекта на «Атлантике»?

– Ну, случайное же сходство! Дядя Питер сам говорит: видел, как один пассажир болтает со мной. Будь тут и правда сходство, я бы раньше заметила, ведь так?

Помощь подоспела с неожиданной стороны.

– Помню, помню, про кого он говорит, – вмешался Огден. – Совсем не похож.

Энн была слишком благодарна, чтобы удивиться. Всего на минутку замявшись, она решила, что Огден скорее всего видел ее еще с кем-то, не с Джимми. Уж кого-кого, а искавших ее общества на пароходе было предостаточно. На миссис Пэтт свидетельство сына произвело впечатление.

– Видно, и вправду воображение разыгралось…

– Конечно, тетя Неста. У тебя такая буйная фантазия. Ты даже сама не осознаешь. Когда я печатала твой последний рассказ, я просто рот открывала – какие сюжетные повороты! Помню, даже дяде Питу сказала. При таком воображении что только не почудится!

Миссис Пэтт скромно улыбнулась и с надеждой поглядела на племянницу. Но та высказала все.

– Ты права, дорогая, – заметила тетя, убедившись, что похвал больше не предвидится. – Конечно, глупо с моей стороны заподозрить этого молодого человека. Но, естественно, предупреждения лорда Уизбича сильнее повлияли на меня, чем на кого-нибудь другого.

– Разумеется…

Энн чувствовала себя вполне счастливой. Тряхануло ее будь здоров, но теперь все уладилось.

– И к счастью, – продолжила миссис Пэтт, – есть верный способ проверить, точно ли он – Джимми Крокер.

– Какой? – снова оцепенела Энн.

– А разве ты сама не сообразила? Скиннер уже много лет знает Джимми Крокера…

– Скиннер?..

Что-то знакомое, но сейчас Энн никак не могла вспомнить, кто это такой.

– Мой новый дворецкий. Он же к нам от Юджинии перешел. Тот, который открыл нам дверь в ее доме. Вернее его никто не скажет, Джимми это или нет.

Энн почувствовала, что она – на грани. Неожиданный удар просто подсек ее. Что ж, тупо думала она, придется смириться, признать поражение, даже не приступив к делу. Сообщнику нельзя возвращаться в дом, его ждет разоблачение. Если Бейлисс вернется, он угодит прямо в западню. Она быстро поднялась. Надо его предупредить. Появиться он может в любую минуту.

– Конечно, – через силу, но ровно согласилась она. – Я и не подумала. Тогда все просто. Надеюсь, ленч подадут вовремя. Есть хочется.

Не торопясь, она направилась к выходу, но, едва прикрыв за собой дверь, рысцой помчалась к себе, схватила шляпку и кубарем слетела по лестнице. Не успела она выскочить на улицу, как из-за угла вышел Джимми. Энн побежала навстречу, вскинув руки.

Глава XIV

Джимми резко застопорил. Видение изумило его. Он как раз думал об Энн, но совсем не ожидал, что она выскочит ему навстречу, размахивая руками.

– Что случилось?

Энн увлекла его на боковую улочку.

– Не ходите в дом! Все рухнуло!

– Почему? Мне показалось, я произвел фурор. У вашего дяди, во всяком случае, я имел большой успех. Расстались мы самым дружеским образом. Договорились завтра пойти на бейсбол, а в конторе он скажет, что у него встреча с Карнеги.

– Не в нем дело. Тетя Неста…

– А вот тут меня грызет совесть. Вел себя немножко бестактно с Огденом. До того как вы вошли в гостиную. В этом беда?

– Да нет! – нетерпеливо отмахнулась Энн. – Все гораздо хуже. Тетя Неста догадалась, что вы – не настоящий Джимми Крокер!

– А, черт! Как же это?

– Я пыталась успокоить ее, но она еще подозревает. Она решила подождать и посмотреть, узнает ли вас Скиннер, дворецкий. Если – нет, значит, ее подозрения правильны.

Джимми откровенно зашел в тупик.

– Э-э, не совсем уловил логическую связь. Проверка, ей-богу, весьма специфическая. Почему она считает, что если ее дворецкий не знает человека, то этот человек – самозванец? Наверняка ее дворецкому неведомы тысячи честных, вполне достойных людей…

– Скиннер несколько дней назад приехал из Англии. Он служил там у миссис Крокер. Теперь понимаете?

Джимми остановился. Слова эти Энн произносила медленно и разборчиво. Ослышаться или понять ее неправильно он не мог – и все-таки не верил своим ушам. Откуда вынырнул неведомый Скиннер? С первого дня их приезда в Лондон дворецким у них служил Бейлисс.

– Вы уверены?

– Конечно! Мне тетя Неста сказала. Именно Скиннер впустил их, когда они пришли к миссис Крокер. И дядя Питер рассказывал. У них еще был разговор тогда, в холле, и оказалось, тот тоже любит бейсбол…

В голове у Джимми полыхнула дикая догадка – настолько дикая, что он даже устыдился. Но каких только странностей последнее время не случалось…

– А каков из себя этот Скиннер?

– Довольно плотный, чисто выбрит. Мне он нравится. Больше похож на человека, чем все наши дворецкие. А что?

– Так, ничего…

– Значит, вам нельзя возвращаться в дом. Понимаете? Он скажет, что вы – не Джимми Крокер, и вас арестуют.

– Не согласен. Если я так похож на Джимми, что его друзья, и те путают, почему бы дворецкому не ошибиться?

– Но…

– Мало того. Опасности в любом случае нет. Если не узнает меня, когда откроет дверь, мы сразу поймем – игра проиграна. Я вполне успею исчезнуть, если же обманется сходством, все будет хорошо. Итак, идем, звоним, а когда Скиннер откроет дверь, я воскликну: «А, Скиннер, старина!» – что-нибудь эдакое. Либо он пусто уставится на меня, либо примется вилять хвостом, вроде преданной овчарки. Вот и выстроим дальнейшие действия в зависимости от этого.

Трели звонка замерли. Раздались шаги. Энн вцепилась в руку Джимми.

– Сейчас! – шепнула она.

Дверь отворилась. И тут же все дикие догадки обернулись реальностью: в дверях, сияя улыбками, удивительно респектабельный, вполне похожий на дворецкого, стоял его родитель. Как он очутился тут, Джимми понятия не имел. Но вот, он – тут.

Джимми не очень верил, что отец сумеет что-то скрыть. Старший Крокер был из тех простодушных, наивных людей, которые, удивившись, удивления не прячут, а не поняв ситуации, незамедлительно просят разъяснений. Действовать требовалось мгновенно, прежде чем изумленный родитель, обнаружив его у дверей нью-йоркского дома, не издаст возглас, который разоблачит все! Он так и видел, как его имя трепещет на губах отца.

– Скиннер, и вы тут! – весело воскликнул Джимми. – Мисс Честер говорила, что вы уволились от мачехи. Видно, приплыли раньше меня. Я лично – на «Каронии». Не ожидал, не ожидал так скоро увидеть вас снова!

По лицу Крокера пробежала судорога, и оно вновь обрело ясность и безмятежность. Ему бросили реплику, и как старый опытный актер он легко подхватил ее, не путаясь и не смущаясь.

– И то правда, сэр, – расплылся он в почтительной улыбке, отступая, чтобы пропустить их.

Джимми поймал взгляд Энн, когда та проходила мимо него. Глаза ее сияли облегчением и восторгом. Настроение у него скакнуло вверх, словно он выпил вина. Когда она стала подниматься по лестнице, он дал выход чувствам, шлепнув отца по спине. Раздался глухой хлопок, как от пистолетного выстрела.

– Что там? – обернулась Энн.

– Машина скорее всего! – объяснил Джимми. – Выхлоп… Правда, Скиннер?

– Весьма вероятно, сэр.

Джимми последовал за Энн, а когда стал подниматься по лестнице, вслед ему просвистел шепот:

– Ну ты даешь!

Так одарил его отец родительским благословением. Энн вошла в гостиную с высоко поднятой головой и метнула торжествующий взгляд на ничего не подозревавшую тетку.

– Очень занимательная сценка, тетя Неста, случилась внизу, – возвестила она. – Встреча преданного старого слуги и молодого хозяина. Скиннер чуть не лопнул от радости, увидев Джимми.

Миссис Пэтт не сдержала невольного восклицания.

– Так Скиннер узнал… – начала она и тут же оборвала себя.

– Узнал ли он Джимми? – рассмеялась Энн. – Разумеется! Вряд ли он мог забыть его, как по-твоему? Ведь всего неделю назад Скиннер обслуживал его в Лондоне!

– Очень впечатляющая встреча! – добавил Джимми. – Весьма похожа на воссоединение Улисса и его любимой собаки, о которых этот смышленый мальчуган… – он потрепал Огдена по голове, тот дернулся, – несомненно, читал. Я был Улиссом, Скиннер играл роль ликующего пса.

Миссис Пэтт не могла разобраться в себе: то ли облегчение она чувствует, то ли разочарование. В общем, как будто преобладало облегчение.

– Да, конечно, – сказала она, – он был рад увидеть тебя снова. Наверное, удивился?

– Еще бы!

– А через минуту-другую ты увидишь еще одного старого друга, – пообещала миссис Пэтт.

Джимми застыл, садясь в кресло, он так на полпути и замер.

– Еще одного?

Миссис Пэтт взглянула на часы.

– К ленчу приглашен лорд Уизбич.

– Лорд Уизбич! – воскликнула Энн. – Да он же не знает Джимми.

– Юджиния говорила, они друзья. Очень близкие.

Энн беспомощно оглянулась на сообщника. Опять ее охватило чувство, что от пинков судьбы не отбиться. У нее не хватит сил одолеть барьеры, которые та воздвигает на пути.

Джимми тоже клял злосчастье, столкнувшее его с лордом Уизбичем. Он четко предугадывал: еще пара близких друзей опознает Джимми Крокера, и у Энн зародятся подозрения. То, что она видела его с Бейлиссом и предположила, будто тот – его отец, пока что не давало расцвести ее подозрениям полным цветом, но это не может длиться вечно. Лорда Уизбича он отлично помнил – неугомонный балаболка, он вполне способен пуститься в воспоминания, да так подробно, что Энн в первые же пять минут раскусит правду. Дверь распахнулась.

– Лорд Уизбич! – объявил Крокер.

– Боюсь, что немного опоздал, миссис Пэтт, – сказал молодой лорд.

– Нет, вы очень пунктуальны. А тут ваш старый друг приехал, Джимми Крокер.

После почти неуловимого замешательства Джимми протянул ему руку:

– Хэлло, Уиззи!

– Х-хэлло, Д-Джимми…

Глаза их встретились. Во взгляде его светлости читалось явное облегчение с некоторой примесью изумления. Лицо, мгновенно побледневшее, зарделось румянцем, словно он пережил потрясение и теперь оправляется. Джимми не удивился его переживаниям. Что за игру ведет он, сказать Джимми не мог, но в одном был уверен – перед ним не лорд Уизбич. Этого человека он в жизни не встречал.

– Ленч подан, мадам, – звучно возвестил от дверей Крокер.

Глава ХV

Нечасто Энн находила случай радоваться присутствию в доме шести гениев. Как правило, она не выносила их и каждого по отдельности, и вместе взятых. Но сегодня их компания была ей весьма кстати. Были у них, конечно, и свои недостатки, но по крайней мере при них за столом поддерживалась общая беседа, не выливаясь в диалог между лордом Уизбичем и Джимми на темы старых времен. Энн не оправилась еще после встречи друзей, когда этот лорд поздоровался с Джимми как со старым знакомцем.

Она и надеяться не смела, что и этот барьер будет взят. Ей представлялось, как лорд Уизбич отступит, озадаченно хмурясь, и вскрикнет: «Это не Джимми Крокер!» Напряжение сменилось облегчением, но говорить не хотелось, и она рассеянно отзывалась на реплики Говарда Бемиса, поэта, сидевшего слева от нее. Она оглядела стол. Уилли Патридж занимал хозяйку беседой о разнице между пикриновой кислотой и тринитротолуолом – приятнее темы для ленча и придумать нельзя; а голос Кларенса Реншоу заглушал все соперничающие шумы соображениями о хореическим спондее. Словом, трапеза не отличалась от всех остальных.

Радость омрачало одно: она заметила, как лорд Уизбич бросает украдкой взгляды на Джимми. Тот уписывал яства с сосредоточенностью человека, который после обедов в меблирашках дорвался наконец до истинных шедевров. За последние несколько дней он пережил столько передряг, что какие-то взгляды уже не волновали его. Конечно, он уловил их и не сомневался, что после еды лорд улучит момент для беседы. Однако пока что все его внимание было отдано желудку. Джимми щедро накладывал себе с подносов, которые предлагал ему отец.

Вдруг он расслышал свое имя, произнесенное миссис Пэтт.

– Простите?

– Совсем как в прежние времена, – добродушно заметила его тетя. Все ее подозрения испарились после того, как лорд Уизбич узнал гостя, и угрызения совести побуждали вести себя с чрезмерной любезностью. – Присутствие Скиннера, наверное, напоминает тебе о Лондоне.

Джимми поймал бесстрастный взгляд отца.

– Скиннер – замечательный человек, – ответил он. – Его натура раскрывается перед вами, словно редкостный цветок.

Блюдо в руках Крокера-старшего качнулось, но лицо сохранило непроницаемость.

– В нем нет ни единого порока, – продолжал Джимми. – Он чист, как ребенок.

Миссис Пэтт удивленно взглянула на образчик добродетелей. У нее шевельнулось смутное чувство, что над ней издеваются, и упомянутый племянник снова стал ей неприятен.

– Много лет Скиннер был для меня настоящим отцом, – говорил тем временем Джимми. – Бросался помочь мне, когда я падал. Рассказывал всякие истории. Целовал ушибленные места.

Несмотря на напряженность, Энн невольно восхищалась своим сообщником, так хорошо справляющимся с деликатной, нет – взрывоопасной ситуацией. Она всегда считала, и довольно справедливо, что обладает немалым запасом мужества и находчивости, но сейчас не сумела бы вести беседу, не выдавая беспокойства. Да, Энн восхищалась Джимми, но все-таки ей бы хотелось, чтоб он держался понезаметнее. А вдруг он изображает этого Крокера непохоже и Скиннер или лорд Уизбич усомнятся в том, что видят? Надо бы предупредить, чтобы поубавил прыти, но сидели они по разные стороны огромного стола.

Джимми между тем наслаждался от души. Он чувствовал, что сейчас поистине вносит в дом свет и сладость, и купался в блаженстве. Ему нравилась еда; нравилось, как отец играет роль дворецкого; нравились забавные полудурки, которые, как оказалось, тоже живут в этом желанном пристанище. Жаль только, Пэтт ушел! К нему он испытывал сильнейшую симпатию и сделал мысленно зарубку: не теряя времени, надо излечить старикана от пагубной привычки. Ну что это, в самом деле? Зачем он позволяет, чтобы контора портила ему жизнь? Хорошо бы устроить пикничок с Пэттом, отцом и компанией… Но тут его мечты были прерваны. Вскинув от тарелки глаза, Джимми обнаружил, что все обедающие уставились на Уилли Патриджа, а тот сверкает глазом на пробирку, которую достал из кармана и положил рядом с тарелкой.

– Порошка хватит, чтоб пол-Нью-Йорка разнести! – небрежно бросил он.

Тишину взорвал гром и грохот на заднем плане – Крокер выронил электрическую кастрюлю.

– А вот оброни я эту пробирочку, – воспользовался Уилли подвернувшимся случаем, – никто из нас тут не сидел бы!

– Не надо ронять, – посоветовал Джимми. – Что в ней?

– Патриджит.

Миссис Пэтт, совершенно белая, поднялась из-за стола.

– Уилли, как ты мог?! – вскричала она. – О чем ты только думаешь?

– Тетя Неста, опасности нет ни малейшей, – снисходительно улыбнулся Уилли. – Взрывается оно от удара. И только. Я целое утро таскаю его в кармане.

И он обласкал пробирку тем взглядом, каким любящий родитель ласкает свое дитя. Но миссис Пэтт эти слова не убедили.

– Ступай, спрячь ее подальше. В дядин сейф!

– Да я кода не знаю…

– Позвони дяде в контору и спроси!

– Ладно, раз уж ты настаиваешь, тетя Неста. Но опасности никакой.

– Да не тащи ты ее с собой! – завизжала миссис Пэтт, когда он, поднявшись, потянулся за пробиркой. – Еще уронишь! Потом заберешь!

– Ладно…

Беседа после его ухода увяла. Как труп на пиру египтян, лежала пробирка, лишая компанию веселости. Говард Бемис, сидевший рядом с ней, все отодвигался бочком, пока чуть не столкнул Энн со стула. Вскоре вернулся Уилли, небрежно сунул пробирку в карман и снова вышел.

– Если услышите внезапный гром и обнаружите, что летите, – заметил Джимми, – это оно самое и есть.

Вернувшись, Уилли снова занял место за столом, но веселье улетучилось. Голос Кларенса упал до шепота, Говард уже не мог рассуждать о влиянии Эдгара Ли Мастерса на современную литературу. Миссис Пэтт покинула столовую, следом за ней – и Энн. Разбрелись и гении, кто куда. Допив кофе и закурив сигарету, Джимми обнаружил, что остался наедине со своим старым приятелем и что приятель этот вот-вот пустится в откровенности.

Светловолосый пэр начал с того, что подошел к двери и выглянул. Проделав это, он вернулся на место и пристально уставился на Джимми.

– В чем ваша игра? – осведомился он.

– Простите? – ответил Джимми, лукаво и ласково глядя на него.

– Хватит! – резко прикрикнул лорд. – Говорите толком! Нас могут прервать в любой момент. Как вас зовут? Зачем вы здесь?

Джимми вскинул брови.

– Я – блудный племянник, вернувшийся в стадо.

– Кончайте придуриваться! Вы из группы Поттера?

– Кто такой Поттер?

– А то вы не знаете!

– Нет, не имел счастья его лицезреть.

– Правда?

– Абсолютная и чистейшая.

– Значит, от себя работаете?

– В данный момент я не работаю. Ходят разговоры, что неплохо бы мне окончить заочные курсы монтировщика спаржи.

– Ой, сил моих нету! Что вы крутите? Чего не раскроете карты? Оба мы явились сюда ради одного и того же! Нет смысла срывать задание.

– То есть вы хотите внушить мне, будто я не ваш старый друг Джимми Крокер?

– Будь вы Крокером, вы бы не стали притворяться, будто узнали меня. Да я чуть не спекся, пока вы не подмигнули!

– Вот бы вы влипли, – улыбнулся Джимми, – будь я и вправду Крокером! Кстати, а кто вы?

– Ребята зовут меня Джентльмен Джек.

– Почему? – удивился Джимми.

Лорд Уизбич отмахнулся от неуместного вопроса.

– Работаю сейчас на Бэрка. Слушайте, давайте по-умному.

– Что ж, буду прямым, как шнурок…

– Кто-кто? Нырок?

– Надеюсь, вы собираетесь играть в открытую.

– Пооткровенничаем шепотком?

Лорд Уизбич снова подскочил к двери и подверг коридор вторичной проверке.

– Как вы нервничаете, – заметил Джимми.

– Не нравится мне здешний дворецкий, что-то у него за пазухой припрятано.

– Вы думаете, он от Поттера?

– Не удивился бы. Во всяком случае, что-то с ним нечисто. Иначе зачем бы ему притворяться, что он вас узнал?

– По-видимому, признать во мне Джимми Крокера – это лакмусовая бумажка, такая проверка на честность.

– Его загнали в угол, как и меня, – пояснил лорд Уизбич. – Он не мог знать, что вы не Крокер, пока вы сами его не надоумили. Ну и притворился, будто узнал. – С невольным восхищением лорд взглянул на Джимми. – А у вас, я вижу, нахальства хоть отбавляй! Явиться сюда вот эдак! Здорово рисковали. Могли ведь напороться на человека, который и правда знает Джимми Крокера. Как вы поступили бы, будь дворецкий настоящим?

– Без риска в нашей профессии никуда!

– Как вспомню, сколько мне пришлось попотеть, – продолжал лорд, – так противно становится, что другой взял да ввалился в дом без всяких.

– Почему вы выбрали имя лорда Уизбича?

– Да это же верняк! Познакомился с настоящим лордом на пароходе. Вызнал, что тот отправляется в кругосветное путешествие, а в Нью-Йорке задержится на день. Но все-таки пришлось мне потрудиться, чтоб втереться в дом. Бэрк приказал мне изловить этого Честера и заручиться письмом. А вы вот ввалились без всяких там писем, да и заявили с ходу, что будете у них жить. – Лорд Уизбич поскорбел минутку о несправедливостях жизни. – Что ж вы намерены делать, приятель?

– Насчет чего?

– Насчет того, что оба мы тут. Мой вам совет: давайте сотрудничать, а потом поделимся. Или желаете заграбастать все целиком? Ну и провалите задание. Я с вами по-честному. Да и нет мне толку блефовать. Мы тут по одному делу. Вам нужен этот порошок, и мне тоже.

– Так вы, значит, верите в патриджит?

– Ох, не могу! – скривился Уизбич. – Чего кричите? Конечно, верю. Бэрк уже за ним следит. О Дуайте Патридже слыхали? Ну! Этот самый – его сын. Всем известно, что Дуайт перед смертью разрабатывал такую взрывчатку. А тут сынок и является с пробиркой и сам говорит, что может взорвать к черту целый город. Ясно? Доработал папашину штуку. Я так понимаю, тому оставалось всего ничего, сынку-то больше не осилить, мозгляк он, но факт налицо, взрывчатка у него есть. А мы с вами объединимся и заключим сделку. Если не желаете, ладно, можете сорвать мне игру, как и я вам… но есть ли в том смысл? Только риску больше. Если же поладим, нам и на двоих хватит. Сами понимаете, за такой порошочек драться будут десятки рынков. Если насчет Бэрка тревожитесь, как бы не обдурил, – забудьте. Бэрка я беру на себя. По справедливости обойдемся.

Джимми раскрошил на тарелке окурок.

– Я не красноречив, как, скажем, Брут, – отвечал он. – Вы меня знаете, я человек простой и откровенный. И просто, откровенно отвечаю – ничего не выйдет.

– Что? Не хотите вместе работать?

Джимми покачал головой:

– Жаль разочаровывать вас, Уиззи, если я еще могу называть вас так, но предложение меня не соблазняет. Не хочу играть с вами или с кем-то еще. Напротив, я намерен пойти к миссис Пэтт и сообщить ей, что в ее Эдеме завелась змея.

– Вы что же, настучать вздумали?

– Как по барабану. Громко и четко.

Лорд Уизбич неприятно рассмеялся:

– Ага, беги, беги! А как ты объяснишь, почему признал во мне старого приятеля? Перед едой – старый друг, а после еды – мошенник. Выдашь меня, выдашь и себя. Если я не лорд Уизбич, так и ты не Джимми Крокер.

– Н-да, – вздохнул Джимми. – Жизнь – сложная штука, правда?

– Подумай получше, старик, – поднялся лорд. – Ничего ты не добьешься. Меня тебе не остановить. А не желаешь работать пятьдесят на пятьдесят, совсем тебя выкину. Обставлю, моргнуть не успеешь!

И лорд Уизбич вышел из зала, а Джимми, закурив новую сигарету, погрузился в размышления. Все, что сказал Джентльмен Джек, или как там его, верно. Разоблачая его, выдашь себя. Джимми задумчиво курил. Не в первый раз ему захотелось, чтоб досье его за последние несколько лет было бы капельку белее. Он начал проникаться чувствами доктора Джекила, которому вечно ставил препоны беспутный мистер Хайд.

Глава XVI

Покинув столовую, миссис Пэтт заглянула в гостиную, посидеть у ложа больного дитяти. Она тревожилась за него. Бедный ягненок был сегодня поистине сам не свой. Чашка чистого бульона, предписанная доктором Бриджиншоу, стояла нетронутая на столике.

Она тихонько подошла и опустила прохладную руку на больной лоб.

– А, отстань! – устало мотнул головой Огден.

– Ты себя получше чувствуешь, Огги?

– Нет! – твердо отрезал сын. – Гораздо хуже.

– Даже свой вкусный бульончик не выпил.

– Отдай его кошке.

– А может, дорогой, попьешь молочка? С хлебом.

– Отстань ты! – откликнулся страдалец.

Миссис Пэтт скорбно вернулась на свое место. Ее поражало необыкновенное совпадение: бедный ребенок почти всегда бывал таким по утрам после приема гостей. Она приписывала это реакции тонкой натуры на возбуждение вечера. Но нынешний упадок сил отчасти вызвали, конечно, и зверства Джерри. Каждая капля материнской крови вскипала от ярости и ужаса при одной мысли о страшном тренере. Никогда она ему не доверяла! Его лицо ей сразу не понравилось, и не только с эстетической точки зрения. Нет, она разглядела в нем жестокость, и события доказали, что материнское чутье не лжет.

Миссис Пэтт была не настолько вульгарна, чтобы назвать все это, даже про себя, «нутром почуяла». Но именно нутром она и почуяла, и оно подсказало верно. В разгар горького горя она испытала все-таки легкое удовлетворение: да, интеллект у нее, безусловно, выше среднего.

Умиротворенность раннего дня царила в гостиной. Хозяйка взялась за книгу. Огден сопел на тахте. Слабое похрапывание доносилось и из корзинки в углу, где, свернувшись клубочкам, отдыхала Аида. В открытые окна плыли тепло и лето. Поддавшись сонному спокойствию, миссис Пэтт тоже погрузилась было в приятную дрему, но дверь распахнулась и влетел лорд Уизбич.

Он быстренько прикинул, что к чему. Смекалка – главная особенность тех, кто известен как Джентльмен Джек, тех, кто зарабатывает на жизнь жаркими битвами и против общества, и против Поттера с командой. После того как он оставил Джимми, размышления его свелись к тому, что лучшая оборона – нападение. Выигрывает тот, кто не боится вести смелую игру. Заговорщик потупее удовольствовался бы пассивностью. Проанализировав ситуацию тренированным умом, лорд изобрел хитрый план и теперь влетел в гостиную приводить его в исполнение.

Это вдребезги раскололо мирную атмосферу: Аида, апоплексически рыча, метнулась из корзинки и, пронзительно лая, бросилась на чужака.

Маленьких собачонок лорд Уизбич на дух не переносил. Он и ненавидел их, и боялся. Многие храбрецы подвержены такой идиосинкразии. Отпрыгнув за кресло, он крикнул:

– Пошла! Пошла!

Аида, чья атака сводилась к шуму и ярости, продолжала бесноваться на безопасном расстоянии, пока хозяйка, наклонившись, не подхватила ее на руки и не уложила себе на колени. Там собачонка и пригрелась, приглушенно рыча. Выступив из-за кресла, лорд Уизбич боязливо присел на него.

– Можно с вами поговорить, миссис Пэтт?

– Разумеется, лорд Уизбич.

– Наедине, понимаете? – Его светлость значительно взглянул на Огдена и перевел значительный взгляд на свою собеседницу.

– Огден, миленький! – воскликнула она. – Тебе лучше пойти к себе, раздеться и лечь. Поспи немножко, это пойдет тебе на пользу.

Тот встал с поразительной покладистостью, только буркнул:

– Ладно.

– Бедняжка Огден плохо себя чувствует, – объяснила мать, когда он ушел. – У него бывают приступы. О чем вы хотели поговорить, лорд Уизбич?

Его светлость придвинулся ближе.

– Миссис Пэтт, вы помните мои вчерашние предупреждения?

– Разумеется!

– Могу я спросить, что вам известно о человеке, который явился к вам под именем Джимми Крокера?

Миссис Пэтт вздрогнула. Ведь она употребила почти те же выражения в разговоре с Энн! Ее подозрения, убаюканные было Скиннером, да и самим лордом Уизбичем, пробудились снова. Вот вам одно из последствий нутра: сработав удачно, оно уже трудится не покладая рук. Миссис Пэтт оказалась права насчет Митчелла; так, может, она права и насчет самозваного Джимми Крокера?

– Вы ведь никогда не видели своего племянника?

– Никогда. Но…

– Этот человек, – веско перебил лорд Уизбич, – не ваш племянник!

Миссис Пэтт пробрала сладкая дрожь. Итак, она опять права!

– Но вы же сами…

– Притворился, будто узнал его? Правильно. Специально. Чтоб он решил, будто я ничего не заподозрил.

– Так вы считаете…

– Вспомните, о чем я вчера говорил.

– Но его ведь и Скиннер узнал…

– Вот именно. Доказывает только, что про Скиннера я говорил верно. Орудуют вместе. Это очевидно. Взгляните с нашей точки зрения. Как все просто! Человек прикидывается, будто близко знаком со Скиннером. Нам кажется, что это свидетельствует о честности Скиннера. Скиннер узнает этого человека. Вам кажется, что это доказывает его честность, но Скиннер узнал Джимми Крокера в самозванце!

– Так вы же сами…

– Говорю вам, я притворился. Пока что ничего нельзя предпринять. Самозванство не преступление. Разоблачи я его при первой встрече, вы бы ничего не выиграли. Только выставили бы его из дому. А вот если мы выждем, если притворимся, будто ни о чем не подозреваем, то, несомненно, застанем его на месте преступления. Он попытается выкрасть изобретение вашего племянника.

– Вы уверены, что он за этим явился?

– Зачем же еще?

– А вдруг его цель – похитить Огдена?

Лорд Уизбич задумчиво нахмурился, подобный мотив ему на ум не приходил.

– А что, весьма возможно… – медленно вымолвил он. – Ведь уже было несколько попыток похитить вашего сына?

– Когда-то ни одного ребенка в Америке не приходилось охранять бдительнее, – гордо сообщила миссис Пэтт. – Похитители, вы представляете, даже прозвище ему дали, Наш Самородок.

– Что же, очень может быть… В любом случае усилия должны быть направлены на одно. Надо неотступно наблюдать за ним. За каждым его шагом. – Уизбич выдержал паузу. – Я мог бы помочь – простите, что сам предлагаю, – помочь куда эффективнее, если б вы пригласили меня пожить у вас. Вы были так любезны, что пригласили погостить в деревню. Но до отъезда еще две недели, и за это время…

– Немедленно переезжайте к нам, лорд Уизбич! Сегодня же!

– Да. Думаю, так будет лучше всего.

– Не могу передать, как я вам за все благодарна!

– Вы были так добры ко мне, миссис Пэтт, – с чувством произнес лорд. – Мой долг – отблагодарить вас. Значит, на этом и порешили, перебираюсь к вам сегодня же вечером. Главная моя задача – следить за этими двумя. Пойду упаковываться и перешлю сюда вещи.

– Вы изумительны, лорд Уизбич!

– Ну что вы, что вы!

Лорд протянул было руку, но тут же и отдернул – Аида кинулась на нее, так и норовя цапнуть. И, заменив официальное рукопожатие более небрежным «до свидания», он отбыл.

После его ухода миссис Пэтт несколько минут размышляла, вся пылая. Ум ее, настроенный на сенсации, алчно поглотил разоблачения. Лорду она вполне доверяла. Одно сомнение одолевало ее – сумеет ли он, при всех своих стараниях, уследить за обоими заговорщиками разом, без помощника? Уж очень они удалены географически: один самозванец обитает наверху, другой, Скиннер, – внизу, в комнатах прислуги. Пункта этого они при обсуждении не коснулись, но миссис Пэтт казалось невозможным, чтобы лорд Уизбич, при всем своем рвении, ухитрится следить за Скиннером, не упуская из виду Джимми. Или, наоборот, следить за Джимми, не отвлекаясь на Скиннера. Ему необходимо подкрепление.

Для миссис Пэтт – несомненно, из-за ее склонности сочинять леденящие душу истории – в словечке «детектив» крылось особое волшебство. Детективов она обожала – их проницательные глаза, уверенные улыбки, мягкие шляпы. Когда они появлялись на сцене, она подавалась вперед в своем кресле, а когда они начинали действовать в ее собственных рассказах, то строчила с особым пылом. Не будет преувеличением сказать, что с детективами у нее существовала связь почти мистическая. Сама мысль о том, чтобы упустить случай, не нанять детектива здесь, в реальной жизни, когда обстоятельства складываются так, что помощь его необходима, представлялась ей самоубийственной. В былые дни, когда на Огдена покушались, бальзам на душу ей проливали лишь ежедневные беседы с детективами. Ей страстно захотелось позвонить в агентство.

Удерживало лишь соображение о чувствах лорда Уизбича. Он так добр и проницателен, предложение нанять ему помощь со стороны глубоко ранит его. Однако ситуация требовала квалифицированного специалиста. Конечно, сам лорд считает, что вполне способен справиться с заговором в одиночку. Но как ни достоин он восхищения, в этой области он – дилетант. Помощь ему необходима, пусть даже вопреки его желаниям.

Счастливое решение снизошло на миссис Пэтт. Лорду вовсе не обязательно сообщать об этом. Можно внедрить детектива, пощадив чувства союзника, не обмолвившись ему и словом.

Телефон стоял у ее локтя, скрытый по просьбе декоратора внутри искусственного чучела совы. Рядом, имитируя томик Шекспира, лежал телефонный справочник. Неста Пэтт отбросила колебания. Ни телефона, ни адреса детективного агентства, куда она обращалась последний раз, когда похищали Огдена, она не помнила, но название не забыла. Помнила она и фамилию владельца, и ту чуткость, с какою он выслушивал тогда ее беды.

Сняв трубку, она назвала номер.

– Я хочу поговорить с мистером Старджисом, – попросила она.

– Мистер Старджис у телефона.

– О, мистер Старджис! Не могли бы вы приехать ко мне? Да, прямо сейчас! Это миссис Пэтт говорит. Помните, мы встречались несколько лет назад, когда я была еще миссис Форд? Да, мать Огдена. Мне бы хотелось проконсультироваться… Приедете? Благодарю. До свидания.

И миссис Пэтт повесила трубку.

Глава XVII

Внизу, в столовой, Джимми курил и размышлял, когда вошла Энн.

– А, – сказала она, – вы тут! А я думала, наверх ушли.

– Только что у меня была презанимательнейшая беседа со старым моим дружком, лордом Уизбичем.

– О Господи! О чем?

– Да так… О том, о сем.

– Не о старых временах?

– Нет, старых времен мы не касались.

– Он все еще уверен, что вы – Джимми Крокер? Я так нервничала, едва говорить могла.

– Не стоит! – подбодрил Джимми. – Все идет – лучше не придумать!

– Оттого-то я и нервничаю. Чересчур уж все гладенько катится, вот-вот споткнемся. Слишком велик риск. И без Скиннера, с одним лордом Уизбичем, опасностей хватает. В любой момент вы можете промахнуться. Слава Богу, подозрения тети Несты пока что рассеялись: и Скиннер, и Уизбич приняли вас за настоящего. Но видели-то они вас несколько минут! А пообщаются подольше, и у них тоже могут вспыхнуть подозрения. Не могу представить, как вы изловчились с Уизбичем. Все время боялась – вот-вот он заведет речь о Лондоне, где вы так дружили. Нет! Мы не должны испытывать удачу! Пожалуйста, сейчас же отправляйтесь к тете Несте, попросите взять обратно Джерри.

– Вы по-прежнему не хотите, чтоб его роль выполнил я?

– Конечно, нет! Тетя Неста наверху.

– Ладно. А если я не сумею убедить ее?

– По-моему, она выполнит любую вашу просьбу. Сами видели, как она приветлива была за ленчем. Вряд ли с тех пор что-то переменилось.

– Хорошо. Сейчас же поднимусь к ней.

– А потом идите в библиотеку и ждите меня там. Это вторая комната отсюда по коридору. Я обещала подвезти лорда до отеля. Только что встретила его, и он сказал: тетя Неста пригласила его погостить у нас. Вот он и идет упаковываться. Минут через двадцать, самое большее, вернусь.

От этой новости Джимми охватило смутное беспокойство.

– Лорд Уизбич переезжает к вам?

– Да. А что?

– Хм. Ничего. Ладно. Пошел к тете Несте.

В гостиной, когда туда вошел Джимми, и следов не осталось недавнего переполоха. Телефонная трубку лежала на месте, миссис Пэтт сидела в кресле, собачонка Аида посапывала в корзинке. После звонка Старджису несчастная мать читала свою собственную книгу, с головой погрузившись в сюжет. Аида шумно завозилась.

Приход Джимми выдернул его тетю из литературных хитросплетений. Теперь, когда лорд Уизбич протер их, глаза ее увидели в племяннике нечто зловещее и по телу у нее забегали мурашки. В «Клубе Душителей» (цена 1 доллар 65 центов; о правах запрашивать у издательства, включая перевод на скандинавские языки) она сама вывела, именно такой персонаж: обходительный, лицемерный, страшный… и вот, ей вспомнилось беспредельно подлое поведение ее героя, Марсдена Тьюка, чьи злодейские махинации разоблачают только в предпоследней главе. Ей показалось, что он перед ней. Да, да, именно такой, приятный с виду, чтобы обманывать наивных и честных людей. От того, что Джимми хорош собою, он казался ей еще порочнее. Словом, менее подходящего настроения для просьб у нее и быть не могло. Она усмотрела бы коварный умысел, даже поинтересуйся он, который час.

Но Джимми об этом не ведал. Ему показалось, правда, будто смотрит она на него холодновато, но он отнес это за счет ее подозрений и попытался ее смягчить, обаятельно улыбнувшись. Худшей тактики придумать он не мог! Обаятельная улыбка Марсдена Тьюка была смертоносным оружием, под воздействием которого одураченные простаки доверяли ему деньги и драгоценности…

– Тетя Неста, – немедленно приступил он к делу, – могу я вас попросить о личном одолжении?

Миссис Пэтт содрогнулась, как бойко он выговорил «тетя»! Сам Марсден, негодяй из негодяев, и тот не сумел бы сказать это без запиночки. Значит, он еще хуже Тьюка…

– Д-да? – едва выдавила она.

– Утром я встретил одного старого приятеля. Он был очень-очень грустный. Оказывается, вы его уволили, конечно, по самым основательным причинам. Я говорю про Джерри Митчелла.

Ужас ее подскочил до пиковой отметки. Заговор разбухал на глазах! Его щупальца охватывали этого субъекта, а теперь, оказывается, и уволенного тренера! Кого же еще? Ей Джерри Митчелл никогда не нравился, но что он – заговорщик, ей и в голову не приходило! Однако, если этот самозванец, старый его приятель, иначе и быть не может!

– Митчелл, – продолжал Джимми, не ведая, какие чувства будит каждое его слово в груди собеседницы, – рассказал мне о вчерашнем происшествии. Он очень подавлен. Сам не понимает, как это с ним случилось. Умолял меня замолвить за него словечко. Просил передать, что сожалеет о своих зверствах. Да, и еще просил напомнить, что до вчерашнего дня никаких провинностей за ним не числилось. – Джимми выдержал паузу, но одобряющего знака не последовало, как будто речь эта не произвела никакого впечатления. Прямая и неприступная, миссис Пэтт сидела в кресле с видом человека, ни капельки не тронутого его красноречием.

– В общем, он раскаивается… – снова начал Джимми.

Тетя ответила не сразу.

– Откуда вы с ним знакомы?

– Познакомились, еще когда я в Нью-Йорке трудился, в «Кроникл». Видел его матчи. Отличный парень, удар просто превосходный!

– Не люблю боксеров. А против этого Митчелла я была с самого начала.

– То есть вернуться ему вы не позволите? – осторожно спросил Джимми.

– И не подумаю!

– Но он раскаивается! Очень!

– Естественно. В конце концов, что-то человеческое в нем осталось.

Джимми замолк. Дело оборачивалось не так, как хотелось бы. Он опасался, что на этот раз Энн не получит того, что хочется. Соображение, что иной раз это полезно, переплеталось с другим, пожалуй – главным: за провал она станет винить его. Что неприятно.

– Джерри так любит Огдена…

– Ха!

– Наверное, он от жары распалился. В нормальном состоянии Митчелл ягненка не ударит. Он на это не способен.

– На что?

– Ягненка ударить!

– Пфе! – фыркнула миссис Пэтт.

Джимми впервые слышал, чтоб этот примечательный возглас срывался с чьих-то уст, и истолковал его, вполне правильно, как знак неодобрения, сомнения и досады. Теперь он не сомневался, что миссия его терпит крах.

– Так я могу передать, что все улажено?

– Что именно?

– Ему можно вернуться в дом?

– Конечно, нет.

Миссис Пэтт была не из робких, но не могла унять дрожи, видя, что заговор плетется прямо на глазах. Теперь ее благодарность лорду Уизбичу превратилась чуть ли не в благоговение. Если б не он, она определенно поддалась бы на уговоры и разрешила Митчеллу вернуться. Да, она его недолюбливала, но так торжествовала при мысли, что Джимми приехал к ней вопреки воле мачехи, так радовалась, что все вдруг получилось, что, конечно, не отказала бы ему ни в чем. Но теперь складывалось так, что она невидимо наблюдает, как шайка плетет свои сети. Стратегическую позицию она занимала выгодную: вроде бы обманута, а на самом деле знает все.

Мелькнула мысль: а может, пустить Джерри в дом? По-видимому, его присутствие необходимо для заговора, в чем бы тот ни состоял. Значит, надо бы согласиться, хотя бы для того, чтобы свить для заговорщиков веревку подлиннее, пускай вернется и сыграет свою роль. Но тут явилась другая мысль: с мнимым Джимми и мошенником Скиннером у лорда Уизбича и у детектива и так хлопот будет много. Не стоит осложнять дело. Миссис Пэтт взглянула на часы; вот-вот явится Старджис, если и вправду он вышел, как обещал. Это хорошо. Приятно отдать себя в руки специалиста.

Джимми приостановился на полпути к двери, точно бы не желая смириться с таким ответом.

– Он больше не будет. Правда, правда! Вам нечего бояться.

– А я и не боюсь! – парировала миссис Пэтт.

– Видели бы вы его…

– А кстати, когда ты его встретил? Ты ведь только сегодня утром с парохода и сразу отправился в контору к Питеру, а потом вы вместе приехали сюда. Интересно, когда же ты успел повидать Митчелла?

Миссис Пэтт тут же пожалела об этих словах, почувствовав, что он может насторожиться, но устоять она не смогла. Все ж приятно видеть, как он смешался!

– Встретил, когда за багажом ходил.

Именно так выкрутился бы и Марсден Тьюк, ужом ускользавший из любых ловушек. Ужас перед Джимми возрастал.

– Я, конечно, сказал ему, – продолжал мнимый племянник, – что вы пригласили меня погостить, а он рассказал о своей беде. Умолял попросить за него. Видели б вы его, каким видел я! Весь мрачный, страдает, кается… Непременно пожалели бы. Женское сердце…

Речь о женском сердце прервала распахнувшаяся дверь. Густой почтительный баритон объявил:

– Мистер Старджис!

Детектив вошел энергичной деловой походкой. «Время – деньги!» – кричала она и, в общем, не обманывала. Международное детективное агентство, которым он владел, захлебывалось от клиентуры. Сам он был худощавым человеком лет около пятидесяти, с запавшими глазами и тонкими губами. Одевался он по последней моде, твердо веря и повторяя: «Может, ты и сыщик, но выглядеть должен джентльменом». Походил он скорее всего на завсегдатая клубов или вернее на старшего приказчика, вырядившегося для воскресной прогулки. Нарядный его вид успешно обманул Джимми, и тот отбыл в полной уверенности, что пришел обычный визитер.

Когда Джимми выходил, детектив окинул его острым и проницательным взглядом. У него давно выработалась такая привычка. Пустячок, а клиентов впечатляет!

– Я так рада, что вы пришли, мистер Старджис! – воскликнула миссис Пэтт. – Садитесь, пожалуйста.

Старджис сел, подтянув штанины на те полдюйма, что предохраняют их от пузырей, обеспечивая джентльменский вид, и остро, проницательно взглянул уже на хозяйку.

– Кто этот молодой человек, который только что вышел?

– Насчет него я и хотела посоветоваться с вами, мистер Старджис.

Сыщик откинулся на спинку кресла, сложив кончики пальцев.

– Расскажите, как он тут очутился.

– Прикидывается, будто он – мой племянник, Джеймс Крокер.

– А вы что, своего племянника не знаете?

– Никогда не видела! Понимаете, несколько лет назад моя сестра вышла замуж во второй раз. Я этот брак не одобряла и отказалась видеться с новой родней. Муж ее был вдовцом. Недавно я по личным причинам отправилась в Англию, где они сейчас живут, и попросила сестру, чтобы она отпустила пасынка сюда – поработать в конторе у моего мужа. Она отказалась. Мы с мужем сразу вернулись в Нью-Йорк. Сегодня утром, к моему удивлению, мне из конторы звонит муж и сообщает, что Джимми Крокер все-таки приехал. Сидит у него. Они пришли сюда. Никто ничего не заподозрил. Этот человек даже проявил оскорбительное легкомыслие, вполне в духе настоящего Джимми Крокера, насколько я слыхала.

Старджис кивнул:

– Понятно, понятно. Читал в газетах и сам. Итак?

– А теперь самое любопытное! Почти с самого начала у меня была какая-то настороженность. Когда я сказала «Никто ничего не заподозрил», я подразумевала, что он совершенно обманул моего мужа и мою племянницу, которая живет с нами. Но у меня были причины держаться с ним осмотрительно. Я что-то чувствовала. Понимаете, мужу показалось, что он его видел на «Атлантике». А сам он говорит, что приплыл на «Каронии» только сегодня утром.

– Вы уверены, миссис Пэтт? Он положительно утверждает, что приплыл сегодня?

– Да. К несчастью, у меня нет возможности судить, правду ли он говорит. Моряк из меня плохой, почти все путешествие я не выходила из каюты. И все равно, как я уже сказала, у меня шевелились подозрения. Я не знала, как проверить их, пока не вспомнила, что новый дворецкий приехал к нам от сестры.

– Это тот, что впустил меня?

– Вот именно. У нас он всего несколько дней, прямиком из Лондона. Я решила подождать, пока они встретятся. Понимаете, когда самозванец появился в доме, вошел он с моим мужем, тот открыл своим ключом, так что Скиннер его не видел.

– Понятно! – бросил Старджис, остро и проницательно взглянув на Аиду, которая нюхала что-то у его ног, выбравшись из корзинки. – Вы полагали, что если дворецкий узнает молодого человека, это докажет его подлинность?

– Именно.

– И что же, Скиннер его узнал?

– Да. Но погодите, я еще не кончила. Узнал, и на минутку я успокоилась, но у меня были свои подозрения и насчет Скиннера. Должна сказать вам, что против него меня остерег мой большой друг лорд Уизбич, английский пэр. Близкий наш друг, которого мы давно знаем. Из йоркширских Уизбичей. Вам они известны?

– Да, да.

– Лорд Уизбич дружит с настоящим Джимми Крокером. Сегодня лорд встретился у нас с самозванцем и притворился, будто узнал его, чтобы сбить с толку. Но после ленча он зашел ко мне и рассказал, что на самом деле никогда его в глаза не видел. Кто бы это ни был, но уж ни в коем случае не мой племянник Джеймс Крокер!

Приостановившись, Неста Пэтт выжидающе посмотрела на Старджиса. Детектив улыбнулся спокойной улыбкой.

– Но и это еще не конец! У Пэтта служил тренер, некий Джерри Митчелл. Вчера я уволила его по причине, к делу не относящейся. А сегодня, как раз перед вашим приходом, субъект, который выдает себя за Джимми Крокера, очень просил меня взять его друга в дом, чтобы тот снова работал у Питера. Скажите, мистер Старджис, разве это не подозрительно?

Детектив прикрыл глаза, снова улыбнувшись уверенной улыбкой. А открыв их, пристально уставился на миссис Пэтт.

– Давненько не попадалось такого любопытного дельца. Позвольте сказать вам кое-что. Одно из моих отличительных качеств – я никогда не забываю лиц. Значит, этот ваш молодой человек утверждает, будто высадился в Нью-Йорке сегодня утром? Так вот, я сам видел его неделю назад в кафе на Бродвее!

– Н-неуже-е-ли?!

– Разговаривал он с Джерри Митчеллом. Того я хорошо знаю в лицо.

Миссис Пэтт испустила изумленный возглас.

– А этот ваш дворецкий Скиннер… Сказать вам про него кое-что? Возможно, вам известно, что когда в большие детективные агентства обращаются с просьбой разыскать человека, те иногда переадресуют просьбу в агентства помельче, вроде моего. Экономит им время, расширяет круг действий, а мы только рады оказать услугу. К нам обращается агентство «Андерсон», достаточно крупное, чтобы нанять нас. Так вот, несколько дней назад мой приятель из «Андерсона» зашел ко мне с кучей фотографией, их прислали из Лондона – то ли клиент, то ли Скотленд-Ярд. Не знаю, почему рызыскивается этот человек, но «Андерсон» попросил выследить его и сразу позвонить им. Благодаря моему дару, памяти на лица, я не раз оказывал им услуги. Фото я изучил очень внимательно, оставил себе экземпляр-другой на всякий случай. Вот, одно у меня с собой. – Он выудил фото из кармана. – Узнаете?

Миссис Пэтт впилась в него глазами. На нее смотрел плотный добродушный человек средних лет, застывший, как застывают только на снимке.

– Скиннер!

– Он самый. – Старджис забрал у нее фото и снова спрятал в карман. – Узнал его сразу, как только он открыл мне дверь.

– Но я почти уверена, он – тот самый человек, который впустил нас в дом сестры!

– Почти! – значительно повторил детектив. – Вы внимательно на него смотрели?

– Н-нет. Наверное, не очень.

– Тип лица весьма распространенный. Очень легко для ловкого мошенника прикинуться дворецким вашей сестры и обмануть тех, кто видел оригинал лишь однажды, да и то мельком. В чем их игра, пока сказать трудно, но, учитывая вce, нет сомнения, что человек, выдающий себя за вашего племянника, и человек, выдающий себя за дворецкого вашей сестры, орудуют сообща. А Джерри Митчелл пособничает им. Как я уже говорил, цель их мне пока что неясна, но несомненно, что увольнение Митчелла спутало им планы. Вот почему они так хотят внедрить его снова в дом.

– Лорд Уизбич считает, что они замыслили украсть взрывчатку у другого племянника. Возможно, вы читали в газетах, что Уилли Патридж завершил работу над исключительно мощным веществом. Его отец – о нем вы, конечно, слышали – Дуайт Патридж.

Старджис кивнул.

– Так вот, он работал над этим перед смертью, а Уилли продолжил эксперименты с того места, где он их оборвал. Сегодня за ленчем Уилли показал нам пробирку с порошком и спрятал ее в сейф моего мужа в библиотеке. Лорд Уизбич убежден, что эти мерзавцы попытаются выкрасть образец. Но меня не оставляет предчувствие, что назревает новая попытка выкрасть моего сына Огдена. Как по-вашему?

– На этой стадии делать определенные выводы невозможно. Пока что мы можем заключить одно – варится заговор. Вы отказались, конечно, принять Митчелла обратно?

– Да. Как вы думаете, это разумно?

– Несомненно. Значит, его отсутствие препятствует им, раз они так добиваются его водворения в дом.

– Что же мне делать?

– Вы хотите, чтоб я взялся за расследование?

– Конечно.

– Самому мне действовать бесполезно, – задумчиво нахмурился Старджис. – Не повезло, но субъект, прикинувшийся вашим племянником, видел меня. Если я буду у вас гостить, он учует неладное и насторожится. – Прикрыв глаза, Старджис отдался размышлениям. – Мисс Тримбл! – воскликнул он наконец.

– Простите?

– Я пришлю к вам мисс Тримбл. Одна из самых искусных сыщиц. Именно с таким делом она справится запросто.

– Женщина?.. – с сомнением проговорила миссис Пэтт.

– Одна на тысячу! – жарко заверил Старджис. – На миллион!

– Но разве женщина сумеет…

– В джиу-джитсу мисс Тримбл преуспела больше, чем ее японский учитель. Одно время она выступала силачкой в цирке. Кроме того, она прекрасно стреляет из пистолета. Я не беспокоюсь, справится ли мисс Тримбл с работой, я только соображаю, в каком качестве ей лучше всего войти в дом. У вас есть вакансия горничной?

– Найдется.

– Так найдите не откладывая. У мисс Тримбл лучше всего получается роль горничной. Именно в этом обличье она состряпала развод Марлингов. Где у вас телефон?

Миссис Пэтт приподняла чучело совы, и сыщик связался со своей конторой.

– Мистер Старджис у телефона. Попросите мисс Тримбл… Мисс Тримбл, я говорю от миссис Пэтт с Риверсайд-драйв, знаете этот дом? Приезжайте немедленно, на такси! Войдете через черный ход, попросите миссис Пэтт. Скажете, насчет места горничной. Поняли? Правильно. Слушайте, мисс Тримбл! Алло! Не вешайте трубку! Минутку! Помните фото, которое я вам вчера показывал? От «Андресона»? Нашел я человечка. Он тут дворецким. Внедритесь в дом, приглядитесь к нему. А теперь – бегом за такси! Миссис Пэтт вам все объяснит, когда приедете. – Старджис повесил трубку. – А мне, я думаю, лучше уйти. Нечего мне тут рисоваться, те ребята настороже. Вполне могу оставить дело на мисс Тримбл. Доброго вам здоровья.

После его ухода миссис Пэтт тщетно старалась заинтересоваться книгой, но в сравнении с сенсациями жизни литература, пусть и собственного ее сочинения, просто блекла. Ей казалось, что мисс Тримбл еле-еле плетется пешком, а не мчится в такси; но взгляд на часы уверил ее, что прошло всего пять минут. Подойдя к окну, она выглянула на улицу. Ей никак не сиделось на месте.

Наконец на углу тормознуло такси, из него вышла молодая женщина и направилась к дому. Если это была мисс Тримбл, то она, безусловно, способна на что угодно: коротконогая, с квадратными плечами, а лицо, даже на расстоянии, полно проницательности и решимости. В следующий миг она свернула к черному ходу, и через несколько минут появился Крокер-старший.

– Мадам, к вам молодая особа, некая мисс Тримбл. – Спазм боли пробил тело хозяйки, когда она слушала его размеренный тон. Настоящая трагедия – такой безупречный дворецкий, а мерзавец! – Говорит, что она нужна вам в связи с ситуацией.

– Проводите ее сюда, Скиннер. Это наша новая горничная. Пришлю ее к вам вниз, как только закончу с ней разговор.

– Слушаюсь, мадам.

В манере мисс Тримбл, когда та вошла, миссис Пэтт почудился вызов. Объяснялось это тем, что сыщица была ярой сторонницей равного распределения частной собственности, и дома богачей всегда вызывали в ней злобу. Крокер удалился, мягко прикрыв за собой дверь.

Гостья презрительно фыркнула, оглядывая достижения декоратора, который именно здесь, в гостиной, дал волю безудержной фантазии. На малой дистанции она вполне оправдывала впечатление от дальнего обзора. Лицо у нее было не просто проницательное, оно дышало угрозой. Из-под густых мохнатых бровей, словно хищные зверьки из норки, посверкивали щелочки глаз. Эффект еще усиливался от того, что когда левый ее глаз смотрел в упор, правый блуждал по окрестностям. Сейчас, например, левый буравчиком сверлил хозяйку, правый же обозревал узор потолка.

Нос у этой замечательной женщины был короткий и агрессивный, а рот напоминал наглухо сомкнувшиеся двери метро. Он словно приказывал держаться подальше, а то хуже будет. Миссис Пэтт, сама не слабая, вдруг почувствовала робость, глядя на эту особу. Таких грозных женщин она не встречала и ощутила чуть ли не жалость к несчастным, на которых ее спустят. Как ни странно, она подрастерялась, не зная, как начать объяснения.

Однако мисс Тримбл не терялась ни в каких обстоятельствах и разговор предпочитала начинать сама. Губы ее разомкнулись. Затарахтели пулеметной очередью слова. Насколько могла заметить хозяйка, зубы разжимать сыщица считала излишним и говорила, крепко стиснув их, что добавляло грозности ее речам.

– Дъбр дънь! – пальнула мисс Тримбл, и миссис Пэтт конвульсивно отпрянула под укрытие кресла. Ей показалось, будто в нее метнули кирпичом.

– День добрый, – слабо откликнулась она.

– Ръда знъкомству. Старджис вызвал. Ръбота, грит, для меня. Пръскъкала поскрее.

– Простите?

– Тъкси медлън пъпалось.

– А… да…

Правый глаз гостьи обежал гостиную лучом прожектора; левый, гипнотизирующий, она с лица хозяйки не убрала.

– В чъм дел? – Правый глаз на минутку задержался на великолепной картине Коро над каминной полкой, и девица-детектив снова фыркнула. – Естессн, у въс непъятности. Бъгачи! Бездельники, вот и ищут бъд на св гълъву.

И девица неодобрительно насупилась на творение Каналетто.

– Вы… э… похоже, недолюбливаете богатых, – сказала миссис Пэтт, стараясь сохранить величественность манеры.

Мисс Тримбл обрушилась на нее, как гоночный автомобиль на мелкую домашнюю птицу, и переехала, размазав манеры по шоссе.

– Тьфу!

– Извините? – робко переспросила миссис Пэтт. Девица-детектив начинала давить ей на психику.

– Тьфу! Къкой от вас всъх тълк? Бънарда Шоу читали? А Эптона Синклера? Ы? Пъчитайте! Мъжет, пръберет. Лъдно, так чтэ за непрътности?

Миссис Пэтт уже от всей души сожалела о порыве, толкнувшем ее позвонить Старджису. На своем жизненном пути она частенько сталкивалась с детективами, реальными и вымышленными, но таких еще не встречала. Самое досадное было то, что она робеет перед этой мымрой. Однако, в конце концов, в детективе ценятся проницательность и мастерство, а не обходительные, изысканные манеры. Лучше получить за свои деньги детектива, который обстреливает вас словами сквозь стиснутые зубы, чем идеального гостя, который ничего не умеет. Миссис Пэтт, как большинство людей, подсознательно считала, что чем грубее держится человек, тем он компетентнее. Очень редко находится клиент, которого не ослепляет грубость.

И, задавив свое возмущение, она попыталась сосредоточиться на том, что вопрос у нее деловой и ей нужны результаты, а не красивые слова. Оказалось, что говорить легче, если смотреть прямо в лицо собеседницы – не очень привлекательное, да, зато весьма энергичное. Мисс Тримбл перестала разговаривать, рот ее находился в покое и в таком состоянии выглядел эффективнее любого другого рта тех же размеров.

– Я бы хотела, чтобы вы, – начала миссис Пэтт, – переехали к нам и последили за двумя … м… джентльменами.

– Мъжчины! Естесссно! Всегда ищи мущън.

– Вам не нравятся мужчины?

– Тьфу! Суффръжсткъ, – представилась она, пронзительно глянув на миссис Пэтт, причем казалось, что левый глаз вот-вот выпрыгнет из-под мохнатой брови. – Ъ вы кък?

Миссис Пэтт суфражисткой не была, но, хотя у нее имелись веские доводы против этого движения, ничто не заставило бы ее предать их сейчас огласке. Все ее существо содрогалось от одной мысли о споре с такой женщиной. И она поспешно вернулась к главной теме.

– Сегодня утром к нам явился молодой человек и назвался моим племянником, Джеймсом Крокером. Но он – самозванец. Я хочу, чтобы вы пристально следили за ним.

– Чь ему нъдо?

– Не знаю! Лично я думаю, он намерен похитить моего сына, Огдена.

– Тък, тък, – отозвалась мисс Тримбл и доверительно прибавила: – Слышът-ка, двърецкий этъ въш – еще тът тип!

Миссис Пэтт широко распахнула глаза. Да, вот это сыщик!

– Вы это уже установили?

– Ръз плюнъть! – Мисс Тримбл залезла в сумку и вынула фотографию. – Вън, смътритъ! В ръзъске. Тъчно.

– Мы с мистером Старджисом оба думаем, что он орудует заодно с моим мнимым племянником.

– А то! Лъднъ, обоих застукъю.

И, сунув фотографию в сумку, она зловеще клацнула замком.

– Есть еще одна версия, – объяснила миссис Пэтт. – Другой мой племянник, Уильям Патридж, изобрел необыкновенную взрывчатку. Вполне вероятно, что эти люди явились, чтобы украсть ее.

– А то! Мущины, чъ с них взять! Эх, зъсадить бы их всех, къкая бъ жъзнь пъшла!

Девица-детектив бросила хмурый взгляд на Аиду, точно заподозрила в ней признаки ненавистного пола, хотя та, выбравшись из корзинки, мирно стряхивала остатки сна ритмическими упражнениями. Миссис Пэтт невольно гадала, какая же трагедия вызвала у ее гостьи такую острую ненависть к мужчинам. По внешнему виду не скажешь, что ее легко одурачить. Да и вообще, только слепой и уж очень влюбчивый станет с ней связываться! Она все еще ломала голову над тайной, когда гостья заговорила:

– Ну, чъго тъм еще у въс?

– Простите?

– Фъкты, фъкты. Дъвайте, гъните!

– Да-да, – заспешила миссис Пэтт и приступила к краткому обзору подозрительных обстоятельств, которые заставили ее прибегнуть к помощи специалистов.

– Лорд Уизбич? – перебила мисс Тримбл. – Ктъ тъкой?

– Наш большой друг.

– Лично за него ручътесь? Не мъшенник?

– Ну что вы! Он – мой большой друг.

– Ладно, пърядок. Все? Тъгда я пъшла.

– Вы можете переехать в нам сразу?

– А то! Чъръз десять мънут. Къстюм тут, рядом. Я в нем ръбътьла у Марлингов. Ръзвод. Тьфу, бъгъчи! Бъздъльники! Вечно вляпъются! Ну, пъка.

Почти теряя сознание, миссис Пэтт обмякла в кресле. Силы ее были на исходе.

Внизу, в холле, мисс Тримбл приостановилась и оглядела статую, стоявшую у подножья лестницы. Это творенье искусства ей явно не понравилось.

– У-у, бъздъльники! – сказала она – Бр-р! Тьфу!

Дородная фигура Крокера маячила у заднего крыльца, грозная девица устремила на него пронзительный левый глаз. Крокер содрогнулся. Его грызла совесть, что, как утверждают философы, хуже всего для преступника. Почему этот взгляд пробрал его до печенок, объяснить бы он не сумел. Она была ему совершенно не знакома и не могла ничего о нем знать. И все-таки он содрогнулся.

– Эй! – заметила она. – Мъня съда гърничной бърут.

– О? – жалко пролепетал Крокер. – Э?

– Гр-р-р! – рыкнула на него мисс Тримбл и удалилась.

Глава XVIII

Библиотека, куда Джимми направился после разговора с тетей, располагалась на первом этаже и выходила окнами на юг. Стеклянные двери вели из нее на лужайку, доходившую до высокой каменной ограды с маленькой калиткой. В общем, все планировалось так, чтобы создать впечатление, будто тут загородный коттедж, а не дом в центре города. Городская резиденция Пэттов изобиловала такими сюрпризами.

В один из углов был вделан массивный сейф, сразу бросавшийся в глаза среди книг всех видов и размеров, забивавших полки. Книги забрались даже на маленькую галерею, огибающую северную сторону зала. Туда вел коротенький лестничный марш.

Джимми посмотрел на сейф, за стальными дверцами которого, видимо, хранилась пробирка патриджита, и перенес внимание на полки. Беглый обзор не открыл ничего такого, чем можно было бы поразвлечься, пока не вернется Энн. Литературные вкусы влекли его к современным романам, а у Пэтта, по всей видимости, не было ни единой книги, написанной позднее XVIII века, да и то в основном – стихи. Джимми повернулся к письменному столу у окна, на котором тоже стояла полка с книгами более современного вида. Вытянув одну наугад, он распахнул ее.

И тут же с отвращением отбросил. Опять стихи! Этот Пэтт просто помешан на поэзии. Бросив последний взгляд на полку, Джимми приготовился нести вахту без чтения, но тут глаз зацепил имя на обложке последней книги в ряду – столь неожиданное, что он вгляделся попристальнее, не веря своим глазам.

Нет! Все правильно! Вот оно, золотыми буквами:

ЭНН ЧЕСТЕР «ОДИНОКОЕ СЕРДЦЕ»

В полном оцепенении Джимми взял томик. Еще и сейчас он был склонен выгораживать рыжеволосую богиню, тешась предположениями, что стихи написала ее однофамилица. Среди многих его недостатков был и такой: он терпеть не мог, прямо презирал, сентиментальную поэзию, а уж тем паче – сентиментальных поэтов, в особенности женщин. Не может быть, чтобы Энн, его Энн, полная достоинств, Энн, сумевшая вдохновить почти незнакомого человека на такое преступление, как самозванство, написала «Одинокое сердце» или вообще стихи! Наскоро пробежав первые подвернувшиеся строфы, он содрогнулся. Ну и патока! Из той муры, какой забивают журнальные страницы, когда не хватает детективных рассказов. Именно это длинноволосые идиотки читают своим дефективным дружкам в провинциальных салонах. Короче, полная гадость. Нет, не может быть, чтобы это сочинила Энн!

Но в следующий миг страшная правда оглушила его. На титульном листе вилась надпись:

Моему дорогому и любимому дяде Питеру

С любовью от автора

Энн Честер

Зал завертелся, да так, словно лучший друг ранил его нежнейшие чувства или возлюбленная огрела сзади мешком с камушками. Долю секунды он просто стоял. Преданность прекрасной Энн пошатнулась, будто он застиг ее на преступлении, разоблачившем в ней такие пороки, о которых он и не подозревал.

Но тут он заметил дату издания – и тучи рассеялись. Он снова любил свою Энн. Мерзопакостная книжка опубликована пять лет назад!

Волна жалости окатила Джимми. Больше он ее не винил. Пять лет назад она была в том нежном возрасте, когда человек еще не отличает добра от зла. Ее нельзя винить, что она сочиняла сентиментальные стишата; он и сам в таком возрасте мечтал стать эстрадным певцом. Юности надо прощать. И, умиляясь всепрощению, он принялся листать страницы.

Но тут с ним стало твориться нечто любопытное – ему казалось, будто он уже листал их. Рано или поздно такое чувство испытывает каждый. Он был почти убежден, что не в первый раз видит стишок на двадцать седьмой страничке, озаглавленный «Элегия». Встречались строчки совершенно знакомые. Люди, разбирающиеся в таких вещах, объясняют, что дело тут в клетках мозга, которые что-то такое делают; ну, в общем, что-то, связанное с мозговой деятельностью. Скорее всего это и происходит с ним сейчас.

Но нет! Все-таки дело не в этом. Смутное чувство, что он уже читал эти стихи, росло, а не тускнело. Читал, определенно читал! Когда? Где? А главное, с какой стати? По собственной воле читать их он ни за что бы не взялся.

Именно эта мысль и подтолкнула его память в верном направлении. За всю свою жизнь он всего какой-то год был обязан читать книги, которые ни за что бы не стал читать сам, – когда работал в «Кроникл». Может, так случилось, что ему давали их на рецензию? Или…

И тут память, в обычной для нее затейливой манере, едва плетясь в начале, вдруг одним легким скачком завершила путешествие. Он вспомнил! А за озарением наступило смущение… и ужас.

– Господи!

Теперь до него дошло, почему там, в Лондоне, ему сразу почудилось, будто он уже видел такие волосы. Туман рассеивался, все проступало с беспощадной четкостью. Он вспомнил, что случилось пять лет назад, в ту встречу, на которую таинственно намекала Энн. Он понял, что она подразумевала тогда, на пароходе, обвиняя Джимми Крокера в том, что он излечил ее от сентиментальности. На лбу у него проступил холодный пот. Теперь интервью вспомнилось ему ясно и четко, словно случилось пять минут, а не пять лет назад.

Вспомнил Джимми и свою статейку в газете, и мерзкую радость, с какою он ее кропал. В ту пору его распирало буйное, неудержимое, мальчишеское чувство юмора. Оно взбрыкивало, как молодой жеребенок, не оглядываясь, кого лягает. Вспомнив, что он тогда ликующе настукал на машинке, Джимми содрогнулся и поймал себя на том, что ему гнусен человек, который мог без малейших угрызений совести совершить такую жестокость. Помнится, он еще прочитал избранные места восхищенному коллеге… Могучее сочувствие к Энн взбурлило в нем. Неудивительно, что ей ненавистны даже воспоминания о Джимми Крокере!

Возможно, раскаяние вконец истерзало бы его, не попадись ему случайно сорок шестая страница. «Похороны любви» он прочитал за две минуты, стишок был совсем коротенький – и настроение его кардинально переменилось. Больше он не чувствовал себя подлым убийцей. «Похороны любви» подействовали как тоник, оживили, влили новую энергию. Какие кошмарные стихи! Какие нелепые, какие слабые! Все, понял он, обернулось к лучшему.

На пароходе Энн призналась, что его насмешки отбили у нее склонность к поэзии. Если так, то он сыграл в ее жизни роль спасителя! Он представил, какой она стала бы, сочиняй и сейчас такую чушь, и возликовал от того, что совершил пять лет назад. В сущности, сегодняшняя Энн – восхитительная, несравненная девушка, задумавшая похитить Огдена, – его творенье! Именно он растоптал в ней вирус сентиментальной поэзии. На ум ему пришел напев старой песенки:

Благодаря тебе

Я стала вот такой.

Надеюсь, ты дово-олен?

Не просто доволен – горд! Однако после первых восторгов ликование упало до умеренного. Кару за свой добрый поступок он все равно несет. Для нее Джимми Крокер – не спаситель, а помесь людоеда с вампиром. Нельзя допустить, чтоб она узнала, кто он на самом деле. Никогда! Или хотя бы до тех пор, пока ему не удастся усердным трудом стереть ее отношение к давнему проступку.

Дробный стук каблучков ворвался в его мысли. Он быстренько сунул книжку на место. Вошла Энн, плотно притворив за собой дверь.

– Ну? – нетерпеливо спросила она.

С минуту Джимми не мог отвечать. Он смотрел на нее, думая, какое она совершенство. Без всех этих сантиментов, решительная, требовательная, энергичная – словом, Энн, а не автор «Одинокого сердца».

– Попросили вы ее?

– Да, но…

– О! – Лицо у Энн вытянулось. – Значит, не хочет брать Джерри обратно?

– Отказала наотрез. Я старался как мог.

– Понятно…

Они помолчали.

– Это решает дело, – сказал наконец Джимми. – Теперь вы, волей-неволей, разрешите мне участвовать.

– Это же большой риск! – встревожилась Энн. – Ведь самозванство – уголовное преступление?

– Ну и что? Говорят, в современных тюрьмах – очень хорошие условия, концерты, пикники, то-се… С удовольствием посижу там. У меня недурной голос, хор организую.

– Мне кажется, мы нарушаем закон. Я говорила Джерри, что нам ничего не грозит. Ему – только потерять работу, а меня отослали бы к бабушке. Но это я так, ради его успокоения. Как по-вашему, стоит сначала выяснить, какое тут полагается наказание?

– Это можно. Заодно проясним и мои дальнейшие планы. Если мне грозит пожизненное заключение, не нужно заботиться о выборе профессии.

– Меня-то вряд ли отправят в тюрьму, – проговорила Энн, – я все-таки родственница. Хотя лучше в тюрьму, чем к бабушке. Она живет в жуткой дыре и вечно сердится. Но с вами они церемониться не станут, как бы я ни заступалась. Нет, правда, лучше все это бросить! Я чересчур увлеклась. Не учла все обстоятельства.

– Ни за что! Умру, но не брошу. Победа иль провал. Что вы ищете?

Энн копалась в пухлом томе, стоявшем у окна.

– Это каталог, – коротко объяснила она, листая страницы. – У дяди Питера кипы юридических справочников. Я ищу «похищение». Вот. «Энциклопедии – полка «х». А, она наверху. Минутку.

Взбежав по короткой лесенке, Энн скрылась.

– Вот она! – донесся голос с галереи. – Нашла!

– Давайте! – крикнул Джимми.

– А сколько страниц! Сейчас, сейчас! Минутку.

С галереи доносилось шуршанье и чиханье.

– Ох, ну и пылища тут! Густым слоем. А сигаретных окурков! Надо дяде сказать. Угм… А, вот! Наказание за похищение…

– Тш-ш! – прервал Джимми. – Идут.

Дверь открылась. Вошел Огден.

– Привет! – заметил он. – А я тебя искал. Не думал, что застану тут.

– Входи, мой мальчик, устраивайся как дома! – радушно пригласил Джимми.

– Нахальный ты, жуть! – Огден неприязненно оглядел его.

– В устах сэра Хьюберта Стэнли это похвала.

– Э? Кто такой?

– Один дядя. Разбирался, что к чему.

Огден прикрыл дверь.

– Я тоже не промах. Знаю, к примеру, кто ты. – Он хихикнул. – Раскусил тебя!

– То есть?

Толстый отрок хихикнул снова.

– Думаешь, такой ты ловкий, дальше некуда? А я тебя просек. Джимми Крокер! Пхе! Какой там Джимми! Какой там Крокер! Ты – мошенник! А зачем ты тут? Ясно. Чтобы меня спереть.

Уголком глаза Джимми поймал потрясенное лицо, выглянувшее между балясин галереи и торопливо нырнувшее за них. Оттуда не доносилось ни звука, но Джимми знал, что Энн ловит каждое слово.

– С чего вдруг такие догадки?

Огден бухнулся в глубины любимого кресла, вольготно забросил ноги на письменный стол и встретил взгляд Джимми стеклянным, но проницательным взором.

– Сигаретка найдется?

– Извини – нет. Очень жаль.

– Мне еще больше.

– Однако, с твоего разрешения, вернемся к первоначальной теме, – попросил Джимми. – С чего ты решил, будто я хочу тебя похитить?

Огден зевнул во весь рот.

– Сидел в гостиной после ленча, когда этот тип, ну, лорд, зашел к мамаше. Хотел, видите ли, «побеседовать наедине». Ну, мать меня отослала, а я, само собой, сел под дверью.

– Тебе известно, куда попадают мальчики, которые подслушивают под дверьми секретные беседы? – сурово вопросил Джимми.

– А то! На свидетельское место в суде. Так вот, сижу я, значит, и слышу: этот лорд говорит матери, что он притворился. А на самом деле никакой ты не Джимми Крокер, он в жизни тебя не видал. Еще, говорит, ты мошенник, за тобой надо следить. Тут я и догадался, что к чему. А что, ловко ты это, в дом втерся! Хвалю.

Джимми не отвечал, обдумывая лихой контрудар Джентльмена Джека. Невольно он восхитился простотой стратегии, тут была какая-то артистичность, достойная уважения.

– Слушай-ка, – продолжал Огден, – давай обсудим с тобой это дельце. Понимаешь, меня дважды крали, и все – им, ворам. Обнаглели, сил нету. Фиг они меня получат! Хоть бы немножко отстегнули. Обрыдло, сказать не могу! Крадут меня, крадут, а навар – другим. Ну, ладно, я твердо решил – следующий раз пускай берут меня в долю. Усек? Пятьдесят на пятьдесят. Согласен – валяй, похищай. Нет – сделка расторгается. Фиг ты меня тогда похитишь! Раньше, когда меня похищали, я совсем маленький был, а теперь – не дамся. Ну, чего скажешь?

Джимми подрастерялся. Видимо, он толком не проник в особенности этого характера. Чем ближе он знакомился с Огденом, тем больше ему нравился план. Все верно, только владелец собачьей клиники способен совладать с этим примечательным юнцом.

– Н-да, век коммерции.

– А то! Я человек деловой. Слушай-ка, а ты в одиночку работаешь или с Баком Маджинисом и его парнями?

– Н-нет… Маджиниса я не знаю.

– Он меня первый упер. Крутой парень. А вот потом – Фишер. Значит, ты с Сэмом?

– Нет.

– Так я и думал. Вроде он женился и отошел от дел. Жалко все-таки, что ты не от Бака. Бак мне нравился. Когда я жил у него, он здорово меня развлекал. Когда меня от него забрали, газетенка одна интервью у меня взяла. Притопала такая тетя, наваляла статейку «Даже у похитителей под грубой кожей бьется нежное сердце». У меня в альбоме наклеено. Прям сейчас, нежное сердце! Нет, Бак – парень что надо. В кости с ним сражались, жвачку меня научил жевать. До смерти охота, чтобы он меня снова похитил. Ладно, от себя работаешь – мне без разницы. Половину отстегнешь, и привет.

– Занимательный ты юноша!

– Полегче, полегче! Сколько и так терплю, без наглостей твоих. Ну как? Говорим конкретно. Согласен или нет? Решай.

– Решить легко. Обещаю тебе половину от того, что мне перепадет.

Огден с вожделением глянул на письменный стол.

– Расписочку бы, конечно. Ладно, в суде все равно не пройдет. Доверимся тебе на слово.

– Как говорится, воровская честность.

– Полегче! Кто тут воры? Обычная сделка. Я – ценный товар, черта с два даром уступлю! И как это я раньше не додумался? Ладно. Договорились. Теперь дело за тобой. План придумывай сам!

И, выдравшись из кресла, Огден удалился из библиотеки. Спустившись с галереи, Энн нашла Джимми в раздумье. На стук ее каблучков он поднял глаза.

– Что ж, это облегчает дело, – заметил он. – Решает проблему способа и средств.

– Это ужасно! Это губит все! Вам нельзя оставаться в доме! Сейчас же уезжайте. Вас разоблачат, арестуют!

– Это соображение побочное. Главное – провернуть дельце. А тогда уж будем думать, как быть со мной.

– Неужели вы не видите, какой это риск?

– Мне все равно. Я хочу вам помочь.

– А я не позволяю.

– Придется позволить.

– Что вы подумаете обо мне, если я разрешу пойти на такую опасность…

– Мои мысли не переменятся. Мнение уже сложилось, ничто его не поколеблет. Я вам еще на пароходе пытался сказать, да вы не дали. По-моему, вы – самая совершенная, самая чудесная девушка в мире. Я полюбил вас с первого взгляда тогда, в Лондоне. Мы были не знакомы, а я все понял. Именно вас я искал всю жизнь. Господи, вы еще рассуждаете о риске! Разве вы не понимаете, что находиться с вами рядом, говорить, знать, что мы делаем общее дело, вполне достаточно? Для вас я готов на что угодно. Не думайте, что я отступлюсь из-за какой-то ничтожной опасности!

Энн, отойдя к дверям, смотрела на него широко раскрытыми глазами. С другими молодыми людьми – а их было предостаточно с самого первого ее появления в обществе, – с другими, когда они так говорили, она держалась холодно и высокомерно, немножко их, возможно, и жалея, но не сомневаясь в собственных чувствах и в способности устоять перед их мольбами. Но сейчас сердце ее неслось скачками. Мало того – она побаивалась, что хладнокровная, сдержанная Энн Честер вот-вот окажется в очень глупом положении. Совершенно внезапно, без всякого предупреждения, она поняла, что в Джимми есть качество, которое находит в ней отклик. Что-то такое, бунтарское. В общем, они с ним – одного сорта. Мужчины редко ей нравились; она не могла определить отчего, но ни один из тех, с кем она играла в гольф, ездила верхом, плавала на яхте, не вызывал отклика в ее душе. С тех пор как она узнала власть самоанализа, она поняла, что виновата некая ее изначальная черточка. Она не могла бы сказать, какие качества ей требуются, но не сомневалась, что узнает их сразу. И сейчас она их узнала; безрассудство, бесшабашность, жизнерадостность – все было под стать ее озорному своеволию.

– Энн! – окликнул Джимми.

– Слишком поздно.

Она не собиралась отвечать так. Она хотела сказать, что это невозможно, об этом не может быть и речи. Но сердце вырвалось из-под контроля, подхлестываемое иронией событий. Теперь она знала, почему ее так тянуло к этому человеку. Они созданы друг для друга. Она загубила свое счастье.

– Я, – проговорила она – обещала выйти замуж за лорда Уизбича.

– Замуж? За Уизбича? – Джимми оцепенел, словно его ударили.

– Да.

– Но… когда?

– Только что. Всего несколько минут назад, когда везла его в отель. Предложение он мне сделал еще до нашего отъезда в Англию, и я обещала дать ответ, когда вернусь. Но дни катились и катились. Меня что-то удерживало. А сейчас он начал уговаривать снова, нелепо было опять тянуть. Я и согласилась…

– Вы же не любите его! Не может быть…

Энн открыто встретила его взгляд.

– Со мной будто что-то случилось в те несколько минут. Я не могла думать ясно. Недавно для меня замужество не играло большой роли. Лорд мне, в общем, нравился, симпатичный, спокойный. Я чувствовала, мы хорошо поладим и будем счастливы не хуже других. Брак наш будет счастливым, насколько вообще бывают счастливыми браки в наши дни. Вот так оно все и получилось.

– Вы не можете выйти за него замуж! Это бред какой-то!

– Я обещала.

– Так нарушьте обещание!

– Не могу.

– Нарушьте!

– Нет. Человек должен играть до конца.

– Но не в данном случае… – Джимми подыскивал слова. – Вы не должны… Это ужасно… именно в этом случае… – Он осекся, разглядев ловушку, в которую попал. Он не может разоблачить мошенника, не разоблачив себя. И это не все. Предубежденность против Джимми Крокера уходила корнями в дурацкую обиду, но с годами разрослась, и кто может знать, насколько сильна теперь!

Энн шагнула к нему, приостановилась в нерешительно сти и, точно бы отважившись наконец, подошла и тронула за рукав.

– Мне очень жаль!..

Наступило молчание.

– Простите.

Она отошла. Тихонько притворилась дверь. Джимми едва заметил, что Энн уже нет. Он опустился в кресло, любимое кресло Пэтта, и невидящим взглядом уставился в потолок. А потом – не то несколько минут спустя, не то несколько часов – очнулся от резкого щелчка дверной ручки. Он выпрыгнул из кресла. Может, вернулась Энн?

Нет. Не она. Из-за двери вопросительно высунулась светловолосая голова лорда Уизбича.

– О! – воскликнул пэр, узрев Джимми.

И голова унырнула.

– А ну-ка пойди сюда! – резко закричал Джимми.

Голова вынырнула вновь.

– Меня зовешь?

– Тебя, тебя!

Вслед за верхним этажом показался и весь лорд, на вид – вкрадчивый и невозмутимый. Но в глазах его тлел опасливый огонек, и от двери он отдаляться не стал, придерживаясь за ручку. Вряд ли, думал он, Джимми прослышал о его беседе с хозяйкой, но в голосе у того перекатывались угрожающие нотки и лучше поостеречься. Безопасность превыше всего.

– Мне сказали, мисс Честер в библиотеке, – сообщил он, чтобы разрядить напряженность.

– А тебе что нужно от мисс Честер? Нет, какой гад! Какой змий! Одно слово, взломщик!

Даже самый солнечный оптимист и тот не сумел бы предположить, что с ним говорят по-дружески, с сердечной теплотой. Пальцы несчастного лорда крепче ухватили дверную ручку, скулы слегка зарделись.

– Что это все значит? – поинтересовался он.

– То, что ты – мошенник!

– Не ори так! – Лорд Уизбич встревожился всерьез. – С ума ты, что ли, сошел? Еще услышат!

Джимми глубоко вдохнул и выдохнул.

– Надо мне держаться от тебя подальше. Иначе я за себя не отвечаю. Не хотел бы тебя убивать. Вернее, хотел бы, но не стоит.

Джимми медленно попятился, пока не наткнулся на письменный стол, за который и схватился мертвой хваткой, прочно встав на якорь. Он страшился опрометчивых поступков, но от вида Джентльмена Джека кровь просто кидалась в голову. Один соперник оперся о стол, уцепившись обеими руками в массивную столешницу; другой накрепко держался за дверную ручку. В такой напряженной позиции и продолжилась беседа.

– Мисс Честер только что сообщила мне, – Джимми изо всех сил заставлял себя говорить спокойно, – что согласилась выйти за тебя замуж.

– Верно. Об этом объявят завтра. – Он чуть не сказал, что надо бы, как положено, прислать какой-нибудь подарок, но прикусил язык, не совсем понимая, какие именно чувства испытывает враг. Казалось бы, с какой ему стати возражать против его брака с Энн? Но нет, он явно принял это близко к сердцу. При всей своей любви к тихим шуткам, лорд Уизбич рассудил, что, раз соперник фунтов на пятьдесят тяжелее и дюймов на шесть повыше, задираться не стоит.

– А что?

– Ничего завтра не объявят! – отрубил Джимми. – Потому что к завтрашнему дню ты будешь очень далеко. Конечно, если совсем не опупел.

– Э… э… ты про что?

– Про то самое… Выкатишься к завтраку! А то я тебя разоблачу.

Хотя нельзя сказать, чтоб лорд Уизбич находился на седьмом небе от счастья, но он расхохотался:

– Ты?!

– Я.

– Да ты сам-то кто?

– Представь, племянник миссис Пэтт, Джимми Крокер.

– Так вот какой курс ты взял!

– Это правда.

– Отправишься, значит, к миссис Пэтт и заявишь, что ты ее племянник, а я мошенник?

– Именно.

– И думать забудь! – Уизбич веселился от души, забыв обо всех тревогах. – Ничего, мысль неплохая, но я тебя опередил. Уже наведался к миссис Пэтт с этой самой историйкой. Отправился сразу после ленча. Думаешь, она тебе поверит? Не-ет! У этой дамы я котируюсь высоко. Тебе меня не обскакать!

– Представь, обскачу. По той причине, что я действительно Джимми Крокер!

– Ох! Прям сейчас.

– Тем не менее.

Улыбка Уизбича дышала терпимостью.

– Блеф – не грех, но не сработало! Понятно, ты бы рад меня выпихнуть. Что ж, придумай чего поубедительнее.

– Какой блеф?! Взгляни. – Джимми стянул пиджак и бросил лорду Уизбичу. – Изнутри, на подкладке кармана – ярлык портного. Там имя и адрес заказчика: «Д. Крокер. Дрексдел-Хаус, Гровнор-сквер. Лондон».

Уизбич взял пиджак, посмотрел. Лицо у него немного вытянулось, но он еще не сдался.

– Тоже мне доказательство!

– Да? Подумай о репутации портного. Вряд ли он войдет в сговор с самозванцем. А желаешь доказательств покрепче, я тебе газетчиков приглашу, которые со мной работали. Сразу меня опознают. Или уже убедился?

Тут лорд капитулировал.

– Не разберу, что за идиотская игра! Почему тогда не сказал?

– У меня свои причины, какие – не важно. Суть та, что ты выметешься отсюда к завтрашнему утру. Доехало?

– Уловил.

– Вот, пожалуй, и все. Не хочу больше отнимать у тебя драгоценное время!

– Нет, послушай! – Теперь Джентльмен Джек говорил жалобно. – Дай мне хотя бы шанс уйти достойно! Дай время договориться, пусть приятель из Монреаля пришлет мне телеграмму, попросит выехать немедленно. Иначе, считай, ты на меня копов напустил. Старушка здешняя знает, у меня в Канаде бизнес. Зачем уж так бесцеремонно меня вышвыривать?

Джимми задумался.

– Ладно, не возражаю.

– Спасибо.

– Но смотри, не затевай никаких фокусов!

– Не понимаю даже, про что ты!

– Кончай, друг моей юности. – Джимми указал на сейф. – Между нами секретов нет. Я знаю, ты охотишься за порошком, и ты знаешь, что я знаю. Сегодняшний вечер, пока ты в доме, проведешь у себя в комнате. Выспись хорошенько перед долгой дорогой. Понятно, старый приятель?

– Да-да…

– Тогда все. Намотай улыбочку на морду и сгинь с глаз моих.

Бабахнула дверь. Лорд Уизбич долго обуздывал чувства, но на прощанье не сумел отказать себе в небольшой демонстрации. Джимми пересек зал, поднял пиджак со стула… и тут его окликнули:

– Эй, слушай-ка!

Джимми круто обернулся; в зале, по всей видимости, было абсолютно пусто. Что за чертовщина?! Снова раздался голос:

– Ах, ах, ах, как смешно!

Говорили сверху. Про галерею Джимми и забыл и, обратив взор туда, обнаружил пухлую физиономию, маячившую над перилами на манер химеры.

– Ты чего там прячешься? – возмутился он.

– Покурить заскочил.

– Как туда попал?

– А дверь тут есть, прямо с лестницы. Я сюда часто забегаю, сигаретку спокойно выкурить. Чего ты устраиваешь? Похититель, видите ли! Дуришь, как последнего болвана! Значит, ты и вправду Джимми? Тогда чего ребенка обманывать? Про долю в выкупе? Ай, устал я от тебя!

Физиономия скрылась, и Джимми услыхал тяжелый топот. Стукнула дверь. В библиотеке воцарился мир.

Джимми уселся в любимое кресло Пэтта, которое обычно занимал Огден. От стремительного разворота событий у него слегка плыло в голове. Ему хотелось обдумать положение.

В круговороте сбивчивых происшествий ясно было одно: он упустил шанс, теперь не удастся похитить Огдена. Все устраивалось так просто и красиво до последней минуты, но теперь, раз мальчишка раскусил, кто он, нечего и пытаться. Джимми никак не желал мириться с фактом. Наверняка даже сейчас способ есть… И вдруг его озарило. Превосходнейший план! Правда, тут требуется пособничество отца. Жизнь мчалась теперь таким галопом, что он, собственно, не успел задуматься над удивительнейшей загадкой. Каким манером здесь оказался отец?

Хорошо бы понезаметнее встретиться с ним. Спускаться в буфетную, или где там он обретается в новом своем воплощении, нельзя. Тут возникла счастливая мысль: можно попросту позвонить в звонок для прислуги. Конечно, есть риск, что придет другой слуга, но попробовать стоит. И он позвонил.

Вскоре дверь открылась. Джимми обернулся и увидел никак не отца, а жуткую особу неопределенного возраста, одетую как горничная. Его душе, терзаемой муками совести, показалось, что она глядела неприязненно и подозрительно.

Ему не понравились ни сурово поджатые губы, ни бусинки глаз под нависшими бровями. Словом, редко встречал он таких непривлекательных дам.

– Звънили, сэр?

Сморгнув, Джимми почти утонул в кресле. Слова пальнули по нему картечью.

– Э… а… да…

– Чтъ жълаете?

Усилием воли он привел смятенный ум в равновесие.

– О… э… Пожалуйста, пришлите ко мне Скиннера, дворецкого.

– Слъшсь, сэр.

Призрак исчез, а Джимми, вынув платок, промокнул лоб. Его охватило чувство вины, точно кто-то обвинил его в безымянном преступлении, а он не может обвинение отрицать. Такова была магическая мощь левого глаза, когда он смотрел прямо на предмет. Подумать страшно, что было бы, если бы грозная сыщица смотрела на мерзавца мужчину, паля из двух стволов. Сейчас половина заряда расходовалась впустую, изрешетив зону в нескольких футах от цели.

Вскоре дверь отворилась снова и появился Крокер, похожий на благожелательного священника.

Глава ХIХ

– Ну, Скиннер, как жизнь? – поинтересовался Джимми. Крокер осторожно огляделся. Священническое обличье свалилось, точно мантия, и он прыгнул к сыну.

– Джимми! – Схватив руку сына, он яростно потряс ее. – Слушай-ка, до чего ж здорово тебя видеть!

Джимми высокомерно выпрямился.

– Скиннер, добрый мой старый слуга! Вы забываетесь. Вас вышвырнут отсюда, если вы будете так фамильярно обходиться с гостями. – Он хлопнул отца по спине. – Ну, пап! Как ты-то тут очутился? Давай, выкладывай, почему ты дворецкий? Когда приехал?

Крокер скромно пристроился на краешке стола и, покачивая ногой, сиял улыбками.

– Это все твое письмо! Слушай-ка, Джимми! Не нужно тебе было удирать из-за меня.

– Понимаешь, решил, у тебя больше шансов стать пэром, если я не буду под ногами крутиться. Между прочим, папа, а как мачеха приняла эту историю с лордом Перси?

На счастливое лицо Крокера набежала тень.

– И вспоминать не хочется… Разозлилась из-за Перси – ужас! И из-за того, что ты сбежал в Америку. Черт побери, что же она чувствует теперь, когда и я смотался! Представить, страх берет!

– Кстати, ты еще не объяснил. Как ты тут оказался?

– Тоска взяла по родине. Со мной всегда так в бейсбольный сезон. А после разговора с Пэттом совсем уж невмоготу стало.

– Когда ты умудрился с ним поговорить? Ты его что, в Лондоне встречал?

– Не то слово! Я этих Пэттов самолично в дом пустил!

– Вот это да!

– Подошел как раз к парадной двери, на погоду взглянуть – проверить, сильный ли ночью шел дождь, на крикет не хотел идти, и только-только подошел – звонят. Я и открыл…

– Гадость какая! Папа, мне стыдно за тебя! В палате лордов такого не потерпят!

– Ну вот, я и моргнуть не успел, как они уже приняли меня за дворецкого. Я не хотел, чтоб твоя мачеха узнала, что я дверь открыл – ты ж помнишь, какая она чувствительная, – и решил: ладно уж, подыграю им. А по дороге в гостиную не удержался и спросил старикана, как идет бейсбольный чемпионат. Его это так ублажило, что он с ходу предложил мне у них служить, если я захочу сменить место. А тут еще твое письмо, что ты отплываешь в Нью-Йорк. Ну, я и не вытерпел. Надоел мне этот Лондон. Ушмыгнул, почти сразу за тобой, и явился прям сюда. Приплыл на «Кармантике». Пэтты сразу дали мне место. – Кронер примолк, святой свет энтузиазма преобразил простые черты его лица. – Слушай-ка, Джимми, я ведь матчи смотрю чуть не каждый день! Ну, Ларри Дойл! Ну, гоняет он противников! А уж этот Клемм! Одно слово, молоток. Глянь-ка сюда! – Соскочив со стола, он сгреб охапку книг и начал раскладывать их на полу. – В шестой двое парней стояли на базах, а этот, как уж там его, схватил биту… Послал мяч в центр «ромба», вот, где эта книженция…

– Эй-эй! Возьмите себя в руки, Скиннер. Нельзя так швыряться хозяйскими книгами! – Джимми расставил книги по местам. – Тише, папаша. О бейсболе поговорим в другой раз. Скажи мне лучше вот что: какие у тебя планы? Ты уже заглядывал в будущее? Не намерен же ты служить дворецким всю жизнь! Когда возвращаешься в Лондон?

Свет на лице Крокера померк.

– Н-да, вернуться, конечно, надо. Но не сейчас же! Ведь «Гиганты» ведут счет в Лиге!

– И ты просто смылся от мачехи, ничего не сказал?

– Записку ей оставил. Сообщил, что уезжаю в Америку отдохнуть. Да, Джимми, думать жутко, что она со мной сотворит, когда доберется до меня…

– Папа, не падай духом! Объясни, что место женщины дома, а мужчины – на бейсбольном поле.

– Хорошо так говорить, – Крокер сомнительно покачал головой, – когда ты за три тысячи миль от дома. Но ты, Джимми, не хуже моего знаешь, что с твоей мачехой, хотя женщина она замечательная, не очень-то разгуляешься. Взгляни хоть на ее сестрицу. Правда, ты в доме недолго, может, и не заметил, до чего она похожа на Юджинию. Такой же тиран. Старик Пэтт – чистый подкаблучник. Знаешь, наверное, и я тоже. Есть такие мужчины, которые рождены, чтоб их подминали властные женщины. Я – из них, а твоя мачеха – из этих самых женщин. Да-а, достанется мне. Все, что причитается. Значит, надо побольше развлекаться, пока я тут!

В том, что говорил Крокер-старший, была своя правда, и Джимми это признал. Он сменил тему:

– Ладно, не важно. Какой смысл тревожиться о будущем? Скажи, папа, где это ты научился говорить «Кушать подано, мадам»? Так ловко дворецкого изображаешь!

– Бейлисс меня в Лондоне научил. А потом, я ж играл дворецких!

Джимми помолчал.

– А не случалось ли тебе, папа, играть похитителя детей? – осведомился он.

– Как не случаться! Ты что, Эда забыл?! Помнишь, пьеска у нас шла, «Выход – тут»? Ты же видел меня в ней.

– А, да, да, – покивал Джимми. – Помню, была у тебя такая роль. Ты выходил на темную сцену…

– Вспыхивал свет…

– И ты брал под прицел всю команду, пока они не проморгались. Играл ты, папа, потрясающе!

– Хорошая была роль, что говорить! – скромно согласился Крокер. – Эффектно сделана. Да, я мог бы еще разок сыграть похитителя. Есть в них что-то такое…

– И сыграешь. Я ставлю маленький скетч, главная роль там – похититель.

– Скетч? Ты, Джимми? Где ж это?

– Да здесь, в этом доме. Называется «Похищение Огдена». Премьера сегодня вечером.

Крокер тревожно взглянул на своего единственного сына, подозревая, что тот бредит.

– Любительский спектакль? – предположил он.

– В том смысле, что гонорара не заплатят, – да. Пап, ты ведь знаешь этого Огдена? Так вот, дело простое. Я хочу, чтобы ты его похитил.

Крокер тяжело опустился на стул и помотал головой:

– Не понял…

– Да, конечно. Я еще и объяснять не начал. Пап, надеюсь, пока ты шатался по дому, ты заметил девушку с золотисто-рыжими волосами?

– Энн Честер?

– Да. Энн Честер. Я женюсь на ней, папа.

– Джимми!

– Правда, она этого пока не знает. Теперь слушай меня внимательно. Пять лет назад Энн Честер выпустила книгу стихов. Вон, стоит на полке, минуту назад ты клал ее вместо второй базы. Так вот, тогда я работал в газете и тиснул разносную рецензию. Ясно?

– А Энн затаила на тебя злобу?

– Именно. Запомни это, потому что тут – корень, из которого расцвела вся эта история.

– Не понимаю! – перебил его Крокер. – Ты говоришь, у Энн на тебя зуб. Как же так получилось, что утром, когда я впускал вас, вы были в самых лучших отношениях?

– Я ждал, что ты про это спросишь. Понимаешь, она не знает, что я – Джимми Крокер.

– Но ты же назвался Джимми Крокером!

– Правильно. Тут сюжет густеет. Я познакомился с Энн в Лондоне, мы плыли на одном пароходе, выяснилось, что Джимми Крокера она ненавидит больше всех в мире. Я и назвался другим именем. Я для нее – Бейлисс.

– Что?!

– Так уж получилось. Надо было придумать что-то быстренько, на ходу. Клерк в пароходной компании ждал, чтоб вписать мое имя в билет. А я только что разговаривал с Бейлиссом по телефону, ну, его имя и выскочило. Знаешь, как оно бывает. Теперь смотри, как все развернулось дальше. Старик Бейлисс приходит на Паддингтон проводить меня. Энн видит меня там, кричит: «Добрый вечер, мистер Бейлисс!» Натурально, Бейлисс откликается. Оставалось выдать его за моего отца, что я и сделал. А Энн решила, что некий человек по фамилии Бейлисс катит в Америку за счастьем. Переходим к третьему акту. Случайно я встретил Энн, приглашаю в кафе. Пока мы ели, подскочил этот урожденный идиот Реджи Бартлинг, которому непонятно с чего приспичило поехать в Америку. Ну, обратился ко мне по имени. Я понимал: стоит Энн узнать, кто я на самом деле, она больше и не взглянет в мою сторону. Поэтому я окинул его надменным оком и ответил: «Обознались, приятель». Бедняга уковылял, может – уже покончил самоубийством, а мы с Энн остались обсуждать столь необычное совпадение: я – двойник мерзкого Джимми Крокера! Не упустил еще нить моей истории?

Крокер, слушавший с сосредоточенным вниманием, быстро кивнул:

– Пока все понятно. Но зачем ты оказался тут, в этом доме?

– А это уже акт четвертый, я как раз к нему подхожу. Оказалось, что Энн – самая добрая девушка на земле. Она решила, что, ради Огдена, надо вырвать его из семьи, где его балуют и губят, и отвезти к ветеринару. Тот подержит мальчишку у себя, пока не вобьет в него достойные принципы. Напарником ее был Джерри Митчелл.

– Джерри!

– Которого, как ты знаешь, вчера отсюда выгнали. На его долю выпадала черная работа. Теперь его уже не используешь, и я вызвался занять его место.

– Ты что, собираешься похитить мальчишку?

– Нет. Его похитишь ты.

– Я?!

– Ну да. Вроде бенефиса, выступишь в роли, которая принесла тебе славу. Позволь объяснить дальше. Не буду вдаваться в подробности, но Огден разнюхал, что я действительно Джимми Крокер, и теперь отказывается иметь со мной дело. Сначала я обманул его, уверил, что я – профессиональный похититель, и он предложил отдать ему половину выкупа. На этих условиях он согласен, чтоб его похитили.

– Ничего себе!

– Да, такой вот сообразительный юноша, битком набит свежими идеями. А теперь, все разнюхав, он не хочет действовать со мной заодно. Значит, ты меня подменишь. В пятом акте, который развернется сегодня вечером, когда дом отойдет ко сну, звездой станешь ты. До завтра откладывать нельзя. Узнав, что лорд Уизбич – мошенник, Огден, пожалуй, кинется со своим предложением к нему.

– Лорд Уизбич? Мошенник?

– Самого худшего разбора. Его цель – выкрасть эту взрывчатку. Игру я ему заблокировал, и он может переметнуться на Огдена.

– Джерри, если этот субъект – мошенник… Кстати, откуда ты узнал?

– Сам мне сказал.

– Почему же ты не разоблачишь его?

– Потому что для этого, Скиннер, добрый мой друг, мне придется объяснить, что я – настоящий Джимми Крокер, а пора еще не приспела. И, по моим прикидкам, не приспеет, пока ты не похитишь Огдена. Тогда я смогу подойти к Энн и сказать: «Может, в прошлом я вас обидел, но сейчас оказал большую услугу. Так что похороним прошлое!» Теперь ты сам видишь, папа, все зависит от тебя. Я не прошу тебя ни о чем особенном. Сбегаю сейчас в меблирашки и расскажу Джерри Митчеллу, как мы все организуем. Пусть дожидается у дома, в машине. От тебя только и потребуется зайти к Огдену в образе Эда и проводить его в машину. А потом ложись и спи себе на здоровье. Главное – убедить Огдена, что ты профессиональный похититель. Тогда все сойдет гладко. Ты помни, он только и мечтает, чтоб его похитили. Конечно, ты справишься с такой легкой, привлекательной работой. Тебе самому приятно еще разок сыграть эту роль.

Джимми затронул нужную струнку. Глаза у его отца загорелись, ноздри защекотал запах театра.

– Бандиты мне всегда удавались… – раздумчиво произнес он. – Да, очень удавались.

– Вот именно. Взгляни на это под правильным углом! Я тебе добро делаю.

– А загримироваться нужно? – Крокер потер шею указательным пальцем.

– А как же!

– Значит, сегодня вечером?

– Часа в два ночи, я думаю.

– Я согласен!

Джимми схватил его за руку:

– Я знал, папа, что могу на тебя положиться!

Крокер следовал своему ходу мыслей.

– Темный парик… синий подбородок… брови погуще… Да, в самый раз… В точности как у Эда. Слушай-ка, Джимми, а как мне к твоему Огдену подобраться?

– Все будет в порядке. Подождешь в моей комнате, пока не наступит время. Это, считай, твоя гримерная.

– А из дома как с ним выберемся?

– Вон, через эту дверь. Я велю Джимми ждать на боковой улочке с двух часов ночи.

– По-моему, нормально…

– Да, я все учел.

– Сбегаю в город, куплю грим.

– А я – к Джерри.

Крокера осенила идея.

– Посоветуй, пускай он тоже загримируется. А то мальчишка его узнает, а потом донесет.

Джимми восхитила сообразительность отца.

– Ну, пап, молодец! А мне и в голову не пришло… У тебя прямо талант к преступлениям!

Крокер скромно ухмыльнулся.

Глава XX

Крепость заговора зависит от крепости всех его звеньев. Блистательнейшие замыслы расползаются, если хоть одно из звеньев страдает умственной отсталостью, а среди заговорщиков – человек вроде Джерри Митчелла.

Селестина, урожденная Мэгги О'Тул, которую Джерри любил до одури, лишаясь и той скромной доли интеллекта, которая была ему отпущена природой, вошла в комнату экономки около десяти вечера. Вся прислуга ушла в кино, сидела тут только новенькая горничная, читавшая томик Шопенгауэра.

Лицо у Селестины разрумянилось, темные волосы растрепались, глаза сияли. Дышала она учащенно, левую руку прятала за спину. Новенькая ей не понравилась. Такая внешность не располагает к откровенности, но Селестине не терпелось поделиться секретом, а массовый исход выбора ей не оставил. Приходилось либо запереть секрет в трепещущей груди, либо выложить его этой слушательнице. В подобных обстоятельствах не заколебалась бы ни одна чувствительная девушка.

– Знаете… – приступила Селестина.

От Шопенгауэра нехотя поднялось лицо. Сверкающий глаз встретил взгляд Селестины. Второй глаз, не менее блестящий, уперся в потолок.

– Знаете, а я сейчас на свиданье была. С моим парнем, на улице… – с лукавой усмешечкой продолжила Селестина. – Ой, он такой шикарный!

Тонкогубый рот неодобрительно фыркнул. Но Селестину распирали новости, фырканье ее не испугало.

– Ну и что? – вопросила последовательница Шопенгауэра.

– Это Джерри Митчелл. Вы ведь его не видели? Ой, какой парень!

Теперь Селестина-Мэгги добилась безраздельного внимания. Новая горничная отложила книгу на стол.

– Да-да? – подбодрила она.

Утаивать сюрприз Селестина больше не могла.

Спрятанная рука вынырнула на свет. На пальчике поблескивало колечко.

– Красивенькое, правда? – спросила Мэгги, в благоговейном восторге глядя на него, и еще с минутку посозерцала искрящееся великолепие. – Ой, я не могу! – продолжала она. – Звонит мне, значит, и просит, чтоб я вышла к черному ходу. Хочет мне кое-что сказать. Войти-то он не может, его ведь уволили. Ну, я выскакиваю, а он уже ждет! «Привет», – говорит, а я отвечаю: «Нахал какой!» А он: «Слышь-ка, у меня тут кое-что есть. Имею полное право нахальничать». Лезет в карман и достает колечко! Это самое. Я спрашиваю: «А чего это?» А он говорит: «Обручальное кольцо. Для тебя, если носить пожелаешь». Я прям ослабла вся, чуть наземь не грохнулась. А он, глядь, уже надевает мне его на палец…

Селестина скромно умолкла.

– Нет, правда, красота! – Она полюбовалась снова. «Повезло, – говорит, – мне». Я спрашиваю: «Работу, что ли, нашел?» А он: «Нет, не нашел. Сегодня вечером проделаю одну штуку, и мне отвалят столько, что смогу завести этот самый санаторий». Знаете, он всегда мечтал о такой ферме на Лонг-Айленде. Он все знает про тренировки и про здоровье, боксером ведь был. Я спрашиваю, что за штука, но он не говорит. Обещался рассказать, когда поженимся. Прям завтра пойдет покупать лицензию.

Селестина ждала поздравлений, с надеждой глядя на слушательницу.

– Пхе! – коротко бросила та и снова уткнулась в Шопенгауэра. Она была явно не из приятных.

– Нет, правда – красота? – спросила обескураженная Селестина. Новенькая издала непонятный горловой звук, саркастически хмыкнула и добавила потише, Селестина едва расслышала, да и то вряд ли правильно:

– Всъх пръпеку!

Глава XXI

Улица спала. Луна отсвечивала в темных окнах и на пустынных тротуарах. Шел второй час ночи. Порочные Пятидесятые еще сверкали огнями и шумели фокстротами, но в добродетельных Сотых, где располагался особняк Пэттов, царило добропорядочное сонное царство. Лишь случайный рокот проезжавшей машины нарушал тишину да любовный вопль кошачьего Ромео, пробиравшегося на свиданье по закраине стены.

Джимми не спал. Усевшись на край кровати, он смотрел, как отец наносит последние штрихи грима, творя и создавая зверски устрашающую наружность. Широкими жирными мазками Крокер превращал себя в Эда, Короля Похитителей. С первого взгляда на него даже самый тупой зритель понял бы, что с ним не стоит гулять ночами по безлюдным аллеям и проулкам.

Крокер и сам это видел.

– Одно, Джимми, плохо, – сетовал он, смотрясь в зеркало, – не напугаю ли я его до полусмерти? Может, предупредить как-нибудь?

– А как? Уведомление послать?

Крокер с сомнением оглядел мерзостную физиономию, таращившуюся на него из зеркала.

– Опасно все-таки набрасываться с такой рожей на ребенка. Вдруг с ним припадок случится?

– Смотри, как бы с тобой не случился. Не страдай, папа, за Огдена. Уж кто-кто перепугается, только не он!

На туалетном столике стоял пустой бокал. Крокер грустно покосился на него:

– Зря ты, Джимми, вылил вино. Я б хлебнул. Для храбрости.

– Какая чушь! С тобой все в порядке. Пришлось вылить. Я сейчас не пью. Долго ли продержался бы, стой оно рядом и улыбайся мне? Неизвестно. Я дал себе зарок не опускаться больше до уровня животных, которые выпивают. Видишь ли, у моей будущей жены твердые воззрения на этот счет, и я не хочу рисковать. Соблазн – дело хорошее, но не на собственном столике. Тебе, папа, пришла недурная мысль поставить вино туда, но…

– Что? Я вина не приносил.

– А я думал, такие услуги входят в твои обязанности. Разве не дворецкий снабжает благородных и достойных? Ладно, не важно. Сейчас оно увлажняет почву под окном. Соблазн с моего пути устранен. Как-то лучше без соблазнов. – Джимми взглянул на часы. – Так. Пожалуй, что и пора. – Он подошел к окну. – Внизу ждет машина. Думаю, это Джерри. Приступай, папа. Да, кстати, скажи-ка Огдену, что ты от такого Бака Маджиниса. Последний раз его похищал именно Бак, и между ними завязалась крепкая дружба. Главное для визитера – достойные рекомендации.

– Однако! – Крокер-старший кинул в зеркало последний взгляд. – Встреть я себя на пустынной дороге, напугался бы!

Приоткрыв дверь, он прислушался. Откуда-то дальше по коридору доносился приглушенный храп.

– Третья дверь налево, – напомнил Джимми. – Третья! Посчитай. Смотри не перепутай!

Толстеньким привиденьем Крокер выскользнул в темноту, и Джимми тихонько прикрыл за ним дверь.

Запустив своего покладистого родителя на стезю преступления, он выключил свет и вернулся к окну. Высунув голову на улицу, он на минутку отдался романтическим мечтаниям. Какая тихая ночь! Сквозь деревья огромными светляками светили фары. Ниже по реке задумчиво прогудел пароход.

Какая прелесть! Джимми мог бы стоять тут вечно, уносясь в мечтах, но он знал, что пора идти в библиотеку. Ему выпало закрыть стеклянные двери за отцом и Огденом, и он намеревался пока что спрятаться на галерее. Главное – не допустить, чтоб его заметил Огден.

Прикрыв дверь, Джимми спустился вниз. В доме не было и признака жизни. Все замерло. Он разыскал лестницу и полез на галерею.

Там было пыльно. От запаха старой кожи Джимми задыхался. Он осторожно сел на пол, прислонился головой к нижней полке и стал гадать, как продвигается беседа между Эдом и его жертвой.

Между тем Крокер, в маске до ушей, пробирался к двери, указанной Джимми. Стояла могильная тишина. Веселый энтузиазм, с каким он ринулся в это дело, уже совсем растаял. Теперь, когда он попривык к новизне роли, брала верх его респектабельность. Одно дело играть Эда на сцене бродвейского театра, и совсем иное – давать представление в реальной жизни. Когда он на цыпочках крался по коридору, перед ним четко встали ужасающие последствия его действий в случае провала. Он повернул бы назад, если б не мысль, что Джимми надеется на него, что там – от успеха зависит счастье сына! Подстегиваемый такими соображениями, Крокер приоткрыл дверь нужной комнаты – тихонько, дюйм за дюймом – и наконец вошел.

Мягко прокравшись к кровати, он гадал, как же действовать поосторожнее, чтоб, не дай Бог, не напугать ребенка, но тут его избавили от беспокойств. С внезапностью разорвавшейся бомбы вспыхнул свет и какой-то голос крикнул: «Руки вверх!»

Когда Крокер проморгался и глаза у него привыкли к свету, он увидел, что Огден сидит на кровати с револьвером в руке. Оружие свое ребенок поставил на коленку, и дуло смотрело незваному гостю прямо в обширный живот.

Какие бы мучительные думы того ни терзали, о таком повороте он и не помышлял и растерялся вконец.

– Ты поосторожнее! – хрипло проговорил он. – А то еще выстрелит!

– Ну и что? – хладнокровно отозвался Огден. – Я – с безопасного конца. Зачем явился? – Он любовно оглядел смертоносное оружие. – Получил на купоны от сигарет, кроликов стрелять. А тут такой шанс! Могу пальнуть в человека.

– Ты что, убить меня хочешь?

– Ну!

Грим потек разноцветными жирными каплями, но маска помешала Огдену полюбоваться этим зрелищем. Он с интересом разглядывал посетителя. Вдруг его осенило.

– Слушай-ка, ты что, похищать меня явился?

На Крокера нахлынуло облегчение – так иногда бывало на сцене, когда память подводит, а партнер подбросит нужную реплику. Мы не скажем, что он совсем очухался, под дулом револьвера в себя не придешь, но все-таки дышать стало полегче.

– Ну, держись! – сиплым басом прохрипел он. – Сейчас тебя выволоку.

– Рук не опускать!

– Ах ты, какой сердитый! – прорычал Крокер. – Револьверчик может пальнуть! Слушай, а ты подрос с последнего раза, как мы тебя похищали.

Огден, как по волшебству, стал дружелюбным.

– Так ты что, от Бака Маджиниса?

– А то! – Крокер благословлял вдохновение, подсказавшее Джимми прощальный совет. – От Бака.

– А чего Бак сам не пришел?

– Занят. На другой работе.

К глубочайшему его облегчению, Огден опустил револьвер.

– Хороший парень. Мы с ним старые кореша. Читал в газете, как он меня тот раз похитил? Заметка у меня в альбоме наклеена.

– А то!

– Тогда порядок. Сейчас, минутку. Оденусь, и двинемся.

– Ты потише только! Без шума!

– Это кто шумит? Слушай, а как ты сюда забрался?

– Через библиотеку.

– Всегда знал, что туда может влезть грабитель! Не пойму, чего эту дверь решетками не заберут?

– Внизу нас ждет тачка.

– Ого, клево! – одобрил Огден, натягивая рубашку. – А кто у тебя напарником? Я его знаю?

– Не. Новый один.

– А-а. Между прочим, я и тебя что-то не помню.

– Не помнишь? – в замешательстве переспросил Крокер.

– Хм… может, из-за маски. Ты кто?

– Эд, прозвище – Чикаго.

– Не помню никакого Эда Чикаго…

– Ничего, – утешил он, – теперь запомнишь! – Крокера озарила счастливая мысль.

Огден подозрительно рассматривал его.

– А ну сними маску! Хочу взглянуть!

– Нельзя.

– Откуда мне знать, что ты по-честному играешь?

Крокер пошел ва-банк.

– Ну ладно, – шагнул он к двери. – Тебе решать. Считаешь, нечестно? Так я сматываюсь!

– Эй, эй, минутку! – Огден не желал, чтоб рассыпалось выгодное дельце. – Я ж против тебя ничего не имею. Чего в бутылку лезешь?

– Передам Баку, не сумел захватить тебя. – Крокер сделал еще шаг к двери.

– Эй, стой! Ты чего?

– Идешь со мной?

– Конечно, если ты согласен на мои условия. Бак мне отстегивает половину.

– Ладно. Ровно половину того, что получит.

– Ну, договорились! Погоди, башмак натяну, и двинулись. Готов!

– Потише ты!

– А что, по-твоему, мне делать? Петь, что ли?

– Степ отбивать! – пошутил Крокер.

Они осторожно выбрались из комнаты. На минутку Крокеру показалось, что чего-то не хватает, но только у лестницы он сообразил, чего именно. Не гремели аплодисменты, а эпизод их заслуживал.

Джимми в галерее услыхал, как тихонько скрипнула библиотечная дверь, и, выглянув между балясин, увидел два неясных силуэта: один большой, другой поменьше. Они пересекли зал.

До него донесся шепот:

– Ты вроде говорил, тут влез.

– Ну!

– А чего ж она заперта?

– Вошел – и запер за собой.

Раздался слабый скребущий звук, за ним щелчок. Темноту комнаты рассеял свет луны. Силуэты исчезли. Джимми прикрыл стеклянные двери. Не успел он запереть их, как из коридора явственно донеслись шаги.

Глава ХХII

Первым вспыхнул грубый инстинкт самосохранения. Думать он мог сейчас только о том, что от него потребуют объяснений, если его тут застукают, а потому надо избежать всяких встреч. Одним прыжком очутился он на лестнице и достиг укрытия в тот миг, когда открывалась дверь. Он замер, сейчас его окликнут. Нет, все-таки успел вовремя, и снова стало тихо. В зале по-прежнему было темно, и это подало ему утешительную мысль: пришелец, равно как и он, не желает нарываться на любопытных. В припадке первой паники он решил, что его присутствие в библиотеке не выдержит яркого света расследований. Но теперь, спрятавшись на галерее, невидимый снизу, он принялся обдумывать действия вошедшего и вывел новое заключение.

Прежде всего любой честный человек сразу же включил бы свет. И вряд ли честный крался бы так. Что ж, ясно! Пока он, перегнувшись через перила, пытается разглядеть что-то в потемках, внизу творятся темные делишки. Едва он пришел к такому выводу, как ум его сделал следующий виток, и он догадался, кто пожаловал в зал. Конечно же, старый его приятель, лорд Уизбич, Джентльмен Джек! Джимми даже удивился, как это он сразу не сообразил. А еще больше он удивился, что после недавнего разговора в этом самом зале мнимый пэр все-таки осмелился на грабеж.

В эту минуту темноту пробил луч. Пришелец зажег электрический фонарик, и Джимми увидел, что не ошибся. Да, это Уизбич. Он стоял на коленях перед сейфом. Что он там делал, видно не было, все загораживала его спина. Фонарик освещал мрачное лицо, совсем не похожее на приветливую, слегка придурковатую маску, которую молодой лорд являл миру. Пока Джимми наблюдал, в озерке света, скрытого от него, что-то случилось. Джентльмен Джек удовлетворенно крякнул, дверца сейфа распахнулась. В воздухе едко потянуло горелым металлом. Джимми в таких делах не разбирался, но читать о современных взломщиках читал и догадался, что лорд работает кислородно-ацетиленовой паяльной трубкой. Она резала сталь, как сыр.

Фонарик осветил распахнутый сейф, рука нырнула туда и вытащила что-то, зажав в кулаке. Бережно и осторожно Уизбич спрятал неопознанный предмет в нагрудный кармашек. Потом выпрямился, выключил фонарик и двинулся к стеклянной двери, бросив все оборудование у раскуроченного сейфа. Поднял жалюзи, отодвинул шпингалет. Джимми показалось, что пора вмешаться.

– Ай-я-я-яй! – мягко пожурил он.

Это оказало на лорда ошеломительный эффект. Он конвульсивно скакнул от двери и, перекрутившись по собственной оси, прочесал фонариком каждый уголок.

– Кто там? – выдохнул он.

– Твоя совесть!

При осмотре лорд пропустил галерею. Теперь он направил яркий луч туда, осветив местечко на противоположном конце от Джимми. В руках у него появился пистолет, он неуверенно водил им вслед за лучом.

– Кидай пистолет и фонарь! – приказал Джимми, лежа плашмя на полу. – Держу тебя под прицелом!

Фонарик блеснул над головой, но перила балюстрады его прикрывали.

– Даю пять секунд! Не бросишь – стреляю!

Начиная счет, Джимми от всего сердца жалел, что увлекся драматизмом момента и влип в такую ситуацию. Ведь проще простого на самый прозаический манер разбудить весь дом! Что, если блеф не удастся? Что, если и через пять секунд лорд не бросит пистолет? Лучше бы сказал – десять! Как доказывали недавние события, Джентльмен Джек предприимчив. Вполне может пойти на риск. Или вообще не поверил, что Джимми вооружен. Это ведь только слова. Вдруг у лорда не больше наивной, простой веры в слова, чем норманнской крови?

– Че-ты-ре! – проворковал Джимми, смакуя каждую буковку.

И замер, не дыша. К его несказанному облегчению, пистолет и фонарик одновременно стукнулись об пол. В мгновенье ока Джимми пришел в себя.

– Иди и встань лицом к стене! – отрывисто скомандовал он. – Подними руки!

– Зачем?

– Хочу посмотреть, сколько у тебя еще пистолетов.

– Да нет их больше…

– Проверю. Пошевеливайся!

Джентльмен Джек нехотя повиновался. Когда он достиг стены, Джимми спустился, включил свет, стал ощупывать его карманы и почти тут же наткнулся на что-то тяжелое и металлическое.

Он укоризненно покачал головой:

– Ах, как ты небрежен! К чему столько оружия? «Я сына своего растил не для войны, не для стрельбы…» Теперь можешь повернуться. Опусти руки.

Джентльмен Джек оказался натурой философского склада. Горестные сожаления уже миновали. Он присел на подлокотник кресла, окинув Джимми совсем не враждебным взглядом, и даже слабо улыбнулся.

– А я-то считал, обставил тебя! – признался он. – Наверное, ты все-таки умней, чем я думал. Вот уж не предполагал, что ты догадаешься, не станешь пить.

Джимми все понял.

– Так это ты притащил ко мне коктейль? Снотворного туда подсыпал?

– А ты что, не знал?

– Да-а, – протянул Джимми. – Я и не ведал, что добродетель в нашем мире так быстро вознаграждается. Нет, я ничего не заподозрил, просто решил – хватит с меня выпивок.

Его собеседник засмеялся. Води с ним Джимми более близкое знакомство, это встревожило бы его. Друзья знали: если Джентльмен Джек заливается мерзким смехом, значит, за пазухой у него припрятан не менее мерзкий сюрпризец.

– Сегодня ночью тебе везет! – сообщил Джентльмен Джек.

– Видимо, да.

– Однако ночь еще не кончилась…

– Почти утро. Ступай, положи пробирку. Ты что, думаешь, я забыл про нее?

– Какую еще пробирку?

– Кончай, приятель! Ту, с патриджитом. Она у тебя в нагрудном кармане!

Снова закатившись хохотком, Джентльмен Джек двинулся к сейфу.

– Аккуратненько смотри положи, на верхнюю полку!

И тут каждый нерв в его теле встрепенулся. Воздух разодрал оглушительный вопль. Джентльмен Джек, явно спятив, орал во все горло:

– Помогите! Помогите!

Беседа до сей поры велась полушепотом, и внезапные вопли оглушили Джимми, как взрыв. Они прокатывались по библиотеке, сотрясая стены.

На минуту Джимми оцепенел, но тут случилось совсем уж дикое. В руку ему прыгнуло что-то живое, крутящееся, и он поймал себя на том, что обалдело глядит на дымящуюся дырочку в ковре. Таков был эффект внезапного крика, непредвиденной атаки, что Джимми напрочь позабыл, что держит в руках пистолет, и нажал курок.

В ту же минуту все завихрилось и забурлило. Джимми получил оглушительный удар в челюсть. Он пошатнулся, а когда опомнился, на него смотрел черный глазок пистолета, который минуту назад чуть не продырявил ему ногу. Поверх дула мрачно улыбалось ироническое лицо Джентльмена Джека.

– Я ж предупреждал, ночь еще не кончилась!

Удар в челюсть временно затуманил умственные способности Джимми. Он стоял, изо всех сил стараясь взять себя в руки, ну хоть избавиться от ощущения, что голова у него вот-вот оторвется. Отступив к столу, он оперся на него.

Сзади спросили:

– Этъ еще чтэ тъкое?

Он обернулся. Любопытная процессия входила через открытые двери. Первым шел Крокер, по-прежнему в жуткой маске, следом – субъект с лохматой бородой в больших очках – прямо машина, вынырнувшая из стога! – за ним – Огден, а замыкала шествие здоровенная, решительная особа с блестящими, несколько вразброд глазами и большим револьвером в твердой руке – воплощение современной женщины, которая не терпит глупостей. Процессия хорошо вписывалась в атмосферу страшного сна, который никак не кончался. Особа показалась Джимми той самой горничной, которая сперва явилась на звонок, а потом прислала его отца. Однако он знал, что этого быть не может. В горничных он не разбирался, но все-таки понимал, что они не разгуливают в глухую полночь, вооружившись револьвером.

Пока он лихорадочно распутывал этот бред, отыскивая в нем смысл, дверь распахнулась и в зал ввалилась разношерстная толпа, разбуженная криками о помощи. Джимми обернулся и увидел тетю, двух-трех гениев, Уилли Патриджа. Все они были в той или иной степени раздеты и все недоумевали.

Командование мгновенно и безапелляционно приняла на себя особа с револьвером. Она крикнула:

– Двърь закрыть!

Дверь послушно закрыли.

– Тък, – приказала она. – А тъперь, этъ чтъ тъкое? – Она повернулась к Джентльмену Джеку.

Глава XXIII

Джентльмен Джек, опустив револьвер, ждал возможности приступить к объяснениям с тем несносным видом, какой бывает у людей, когда они намерены сообщить, что выполнили свой долг и не требуют благодарности.

– Кто вы? – осведомился он.

– Нъ важно, – оборвала мисс Тримбл. – Мъсвис Пэтт все знаът.

– Надеюсь, вы не обиделись, лорд Уизбич, – вступила миссис Пэтт из группки от дверей. – Я наняла детектива вам в помощь. Подумала, в одиночку вам не справиться. Надеюсь, вы не возражаете…

– Что вы, миссис Пэтт! Наоборот, очень умно.

– Рада, что вы так считаете.

– Превосходный ход.

– Чтъ этъ знъчит? – перебила мисс Тримбл обмены любезностями. – Кък тък – пъмочь?

– Лорд Уизбич любезно вызвался охранять взрывчатку моего племянника, – пояснила миссис Пэтт.

Джентльмен Джек скромно улыбнулся:

– Надеюсь, что хоть немного помог. Кажется, пришел я сюда вовремя, взгляните, – указал он на сейф. – Уже успел взломать! К счастью, при мне был пистолет. Я взял негодяя под прицел и позвал на помощь. Еще минута, и он бы улизнул!

Подойдя к сейфу, мисс Тримбл осмотрела его, нахмурясь так, словно это ей не понравилось. Пробурчав что-то, она вернулась к окну, признав:

– Нъчъго ръбътенка!

Вперед выступила Энн. Лицо у нее пылало, глаза горели.

– Вы хотите сказать, что застали Джимми, когда он взламывал сейф? – спросила она. – Что за нелепость! В жизни ничего подобного не слыхала!

– Энн, это не Джеймс Крокер! – вмешалась миссис Пэтт. – Это самозванец! Он втерся в дом, чтобы украсть изобретение Уилли. – Она ласково взглянула на Джентльмена Джека. – Лорд Уизбич мне все объяснил. Днем он просто притворился, будто его узнал.

Огден удивился, из его открытого рта донеслось бульканье: поворот событий ставил его в тупик. Разговор, подслушанный им в библиотеке, открыл ему, что Джимми – настоящий, а лорд – фальшивый, и он не мог понять, отчего же тот не представит теперь доказательств. Он не подозревал, что в голове у Джимми едва-едва рассеивался туман после удара в челюсть. Сам Огден готовился категорически отрицать все, если Джимми призовет его как свидетеля. Нельзя же, в конце концов, чтоб дельце вытаскивали на свет божий!

Энн смотрела на Джимми полными ужаса глазами. Первый раз ей подумалось, как мало она его знает. А что, если он и правда проник в дом, чтобы выкрасть этот порошок? Она боролась как могла; внутренний голос напоминал ей, что она сама предложила ему назваться Джимми Крокером. Да, да, но как быстро, как охотно он согласился на этот безумный проект! Такой ли уж безумный? Не стало ли это прикрытием для другой авантюры? Если лорд Уизбич застал его в зале у взломанного сейфа, какое другое можно найти объяснение?

И тут же, вместе с убежденностью, что он – преступник, пришла уверенность: она его любит. Увидев его в беде, она четко увидела и это. Энн подошла и встала рядом с ним, чтобы как-то ему помочь, но не зная, что сказать. Тогда она взяла Джимми за руку, беспомощно ожидая неизвестно чего.

Зато Джимми от прикосновения ее пальцев сразу очнулся. Вдруг, как от толчка, он пришел в себя. Как сквозь туман, до него доносились какие-то слова, но сам заговорить он не мог. Теперь, совершенно неожиданно, Джимми вновь обрел все способности и с жаром кинулся в битву.

– Да, Господи! Все наоборот! Это я застал его у сейфа!

– Очень правдоподобно! То есть я хочу сказать – какая нелепая выдумка!

– Смешно! – согласилась миссис Пэтт, повернулась к мисс Тримбл и махнула рукой: – Арестуйте этого человека!

– Мънутку! – отозвалась здравомыслящая девица, задумчиво ковыряя в зубах дулом револьвера. – Мънутку! Нъдо внъкнуть. Пъслушать обе върсии.

– Нет, вы подумайте, какой абсурд… – вкрадчиво начал Джентльмен Джек.

– Зъткнись! – отозвалась справедливая сыщица. – Зъкройсъ и слушай.

– Я знаю, что ты этого не делал! – сказала Энн и крепче сжала руку Джимми.

– Полъгчъ, полъгче! – Вынув револьвер изо рта, девица ткнула им в него же. – Чтъ мъжешь скъзать? Бъстро!

– Спустился я сюда случайно…

– Зъчем? – рявкнула мисс Тримбл, будто взорвала бомбу. Джимми запнулся. Он предвидел немалые сложности.

– Случайно, – повторил он. – Этот человек вошел через несколько минут с электрическим фонарем и паяльной трубкой и стал возиться у сейфа.

В повествование вмешался изысканный Джентльмен Джек.

– Нет, ну действительно! Зачем время терять! – Он повернулся к мисс Тримбл. – Лично я спустился на шум, а не оказался тут случайно, по какой-то неведомой причине. Лежал без сна, и что-то привлекло мое внимание. Миссис Пэтт известно, что этого субъекта я подозревал давно. Ждал, что он попытается выкрасть взрывчатку. Поэтому я взял пистолет и потихоньку спустился в библиотеку. Когда вошел, сейф был взломан, а вот он бежал к двери.

Мисс Тримбл ласково погладила дулом подбородок, задумалась на минутку и набросилась на Джимми, словно гремучая змея.

– А! – орала она. – Пъпался! На мъсте застигли, ясно!

– Нет! – закричала Энн.

– Да! – отрубила миссис Пэтт. – Дело очевидное.

– Думаю, самое лучшее, – вмешался опять Джентльмен Джек, – пойти и позвонить в полицию. Я пошел.

– Ах, лорд Уизбич! Вы думаете обо всем! – восхитилась хозяйка.

– Ну что вы, что вы!

Джимми смотрел, как лорд направился к дверям. В глубине сознания у него барахталось чувство, что он избавился бы от всех неприятностей, вспомни только какой-то ускользающий факт. Нет, все еще мешали последствия удара. Он силился сообразить – и не мог. Джентльмен Джек уже достиг двери, открыл, но тут раздалось тявканье, до сих пор заглушаемое дубовой панелью и громкими голосами. Джентльмен Джек торопливо прихлопнул дверь.

– Слушайте, там эта собачонка! – жалобно оповестил он.

Царапанье деловитых лапок по дереву заглушало его слова. Лорд в замешательстве огляделся.

– Там собака! – мрачно повторил он.

Что-то произошло в сознании Джимми. Простенькая верткая деталька далась в руки.

– Не выпускайте его! – закричал он. – Я вспомнил! Говоришь, ты застиг меня у взломанного сейфа? Говоришь, шум услышал? Хорошо! А что тогда делает в твоем кармане пробирка? – Джимми развернулся к мисс Тримбл. – Не верьте на слово ни мне, ни ему. Есть простой способ выяснить, кто мошенник. Обыщите нас обоих. – Джимми поспешно начал выворачивать карманы. – Смотрите тут, и тут, и здесь! А теперь попросите, пусть сделает то же самое!

Он обрадовался, заметив тревогу, пробежавшую по спокойному до сих пор лицу. Мисс Тримбл уставилась на его светлость с внезапным подозрением.

– Тък что? – сказала она. – Слышь, как тъбя – теперь ты! Дай взглънуть, что тъм в кармане.

– Я не могу допустить… – Джентльмен Джек заносчиво выпрямился.

– Неслыханно! – негодующе поддержала миссис Пэтт. – Лорд Уизбич – старый друг…

– Пълегче! – перебила ее мисс Тримбл, чей левый глаз уподобился глазу василиска. – Все ръвно пъкажешь, Билл, тък чтъ шустрей дъвай!

На лице Джентльмена Джека заиграла усталая улыбка. Пресыщенный аристократ, молчаливо протестующий против того, что не принято, запустил изящные пальцы в карман. Вынув пробирку и высоко подняв ее, он заговорил с такой медлительностью и таким хладнокровием, что Джимми даже восхитился:

– Ла-а-адно! Проиграл так проиграл.

Сенсация, произведенная этими словами и действиями, точнее всего характеризуется словом «сногсшибательно». Миссис Пэтт приглушенно вскрикнула. Уилли Патридж тявкнул, как собака. У гениев разом вырвались резкие изумленные восклицания.

Джентльмен Джек подождал, пока улегся переполох, и проговорил мягким речитативом:

– Но я еще не сдался. Сейчас я выйду через стеклянную дверь. Если кто-то попытается остановить меня, это будет последний его или ее, – он вежливо поклонился мисс Тримбл, – поступок на этом свете. Если кто-то сделает хоть шаг, чтобы помешать мне, я брошу пробирку и дом взлетит на воздух!

Если его первое выступление произвело впечатление на аудиторию, второе начисто парализовало ее. Тишина наступила, как в могиле. Не затихало лишь тявканье Аиды.

– Стой! – приказала мисс Тримбл, когда оратор двинулся было к двери. Она навела на него револьвер, но, впервые в эту ночь, а может – и в ее жизни, приказ прозвучал нерешительно. Даже ее, при всей ее сверхловкости, ситуация поставила в тупик.

Джентльмен Джек медленно двинулся через зал, держа пробирку на отлете указательным и большим пальцами. Он поравнялся с мисс Тримбл, та опустила револьвер и отшатнулась, явно не зная, как действовать в столь кризисном положении, но тут распахнулась дверь и мелькнуло лицо Говарда Бемиса, поэта.

– Миссис Пэтт, я позвонил…

Его прервали:

– Гав! Гав! Гав!

Радуясь устранению преграды, Аида прокатилась через щель меховой муфтой, почему-то снабженной лапами и пастью, и ринулась через зал туда, где соблазнительно маячили лодыжки Джентльмена Джека. С самой первой их встречи она ждала своего шанса, но ей вечно ставили препоны.

– Черт! – завопил Джентльмен Джек.

Слова его потонули в обвальном шуме. Из каждого горла вырвался вопль, взвизг или вскрик: пробирка, выскользнув из пальцев, описала в воздухе параболу…

Энн кинулась к Джимми, он крепко ее обнял, а сам закрыл глаза, подумав мельком, что если ему суждено умереть сейчас, то лучшей смерти нельзя и желать.

Пробирка стукнулась о письменный стол, разлетелась на миллион осколков. Джимми открыл глаза. Обстановка осталась прежней: он живой, зал в целости и сохранности. Никого не разорвало на куски… Только одной деталью пейзаж отличался от того, каким был минуту назад. Тогда его украшал Джентльмен Джек, теперь – нет.

Глубокий вздох прошелестел по залу. Стояла тишина… Потом с улицы донесся рев рванувшегося с места автомобиля. Бородач в очках из процессии мисс Тримбл издал протяжный вопль:

– Э-эй! Он укатил на моей тачке! А я ее напрокат нанял!

Крик точно снял оцепенение. Один за одним компания приходила в себя. Мисс Тримбл, эта необыкновенная девушка, опомнилась первой. Она поднялась с пола, куда, перепутав все на свете, кинулась для большей безопасности, и, резкими взмахами руки отряхнув юбку, снова приступила к делу.

– Дъ, дура я… Бъмба-тъ фальшивая! – горестно прокомментировала она и поразмышляла с минуту. – Зъкройте двери, въшвырнъте събачонку! Невъзможно дъмъть, къда над ухом тявкают.

Бледная, испуганная миссис Пэтт взяла Аиду на руки. Энн высвободилась из объятий Джимми. Она не смотрела на него. Застенчивостью она никогда не отличалась, но сейчас многое бы отдала, лишь бы очутиться где-то в другом месте.

Мисс Тримбл снова приняла командование. Затихло вдали тарахтенье мотора. Джентльмен Джек исчез из жизни. Факт этот ее огорчал.

– Смълсь! – кисло признала она. – Тъперь снъва мъжем дълом заняться. Вот что, – обратилась она к хозяйке, и та нервно вздрогнула. Пройдя посреди сени смертной и осознав теперь, что она – одно целое, а не тысячи кусочков, несчастная лишилась обычной властности. – Вът чтъ. Тут шла двойная игра. Этът лърд – только первая часть. Пъреходим ко второй. Видите мъшенников? – Сыщица ткнула револьвером в Крокера и его бородатого компаньона. – Пътались пъхитить въшего сына.

– Огги! – пронзительно вскрикнула мать.

– Да брось ты! – беспокойно пробормотал Огги. Он предвидел неловкие минуты и старался сосредоточиться, бросив всю мощь ума на то, как сыграть роль. Вот-вот, предполагал он, Эд кинется приуменьшать собственное преступление, притворяясь, будто это он, Огден, пригласил его сюда. Надо стоять намертво. Отпираться от всего – вот лучшее оружие.

– У мъня были пъдъзрения, – продолжала мисс Тримбл, – что нъчью въкинут трюк, и я къраулила снаружи. Вон тът тип, – она ткнула в бородача, который жалобно моргал через очки, – ждъл в машине на углу битый час. Я слъдила за ним. Ръскусила его фъкос. А пътом выбъгает мъльчишка с этъ вът страшилой. – Она ткнула в Крокера: – Эй ты! А ну скидай маску! Пъгъвърим с тъбой!

Крокер нехотя стянул с лица завесу.

– Тьфу! – в сильнейшем отвращении плюнула мисс Тримбл. – Слъшь-ка, у тебя чума, чтъ ли? На ръзноцветную къртинку пъхож, из юмъристического пръложения. – Она подошла к съежившемуся Крокеру и мазнула когтистым пальцем по щеке. – Грим! – скривилась она на запачканный палец.

– Скиннер! – ахнула миссис Пэтт.

Мисс Тримбл вгляделась попристальнее.

– И то пръвда. Если чуть пъмыть, он съмый и есть. – Она повернулась к бородачу. – Нъвърняка этът кустарник тоже фъльшивка! – Она дернула бороду несчастного Джерри, и та осталась у нее в руках, обнаружив квадратный подбородок. – Если у тъб пърик, бъдет гълъва болеть! – И, запустив пальцы в роскошную шевелюру, она с силой дернула. – Тък… А-а, пъричок! Очки дъвай! – Она мрачно обозревала результаты своих трудов. – Слышь-ка, а ты не дърак. В бъръде връде пълучше. А этого никто не знает?

– Это Митчелл, – сообщила миссс Пэтт. – Тренер моего мужа.

Развернувшись, миссис Тримбл подошла к Джимми и многозначительно постучала револьвером по его груди.

– Интъресно! – заметила она. – Тъперь пънятно, как ты тут очътился, пъка тът тип возился с сейфом. Сдъется мне, ты заъдно с ними!

Джимми ощутил, что он – на грани кризиса; это часто бывает на гладкой тропке жизни. Скрывать от Энн, кто он, невозможно. Он готовился заговорить, когда вмешалась она сама:

– Тетя Неста! Я не могу допустить, чтоб это продолжалось. Джерри Митчелл не виноват. Это я приказала ему похитить Огдена!

Последовала неловкая пауза. Миссис Пэтт нервно засмеялась:

– Моя дорогая, иди-ка лучше спать. Ты перенесла жестокий шок. Ты сама не своя!

– Это правда! Я ему приказала. Правда, Джерри?

Мисс Тримбл жестом остановила Джерри.

– Тъбе и пръвда в кръватку пора, как тетя вълит, – поддержала она. – Значът, пъхитить пръкъзала? Ну, а нъсчет Скиннера? Ему-то ты не вълела?

– Я… э… – начала Энн. Насчет Скиннера она не знала ничего.

На помощь подоспел Джимми. Он и думать не хотел, как она примет новость, но ради нее самой знал, что надо открыть все. Только очень жестокий человек мог не отозваться на немую мольбу загримированного лица. Крокер-отец был крепкий орешек и не проронил бы словечка без знака от Джимми, даже чтобы спастись от тюрьмы. Но он надеялся, что сын заговорит.

– Все очень просто, – вмешался Джимми, изображая небрежность, тут же рассыпавшуюся прахом под оком мисс Тримбл. – П-просто… Я и правда Джимми Крокер. – Он избегал взгляда Энн. – Не пойму, из-за чего вся эта суета поднялась.

– Тъгда чъво в зъговор впутался, мъльчишку пъхищать?

– Конечно – ха, ха! – на первый взгляд это и непонятно, и требует объяснений…

– Пръзнаешься, знъчит?

– Да. В общем, это я подал идею похитить Огдена. Хотел переправить его в собачью лечебницу. – Джимми попытался выжать веселую обаятельную улыбку, но, встретив взгляд левого глаза, отказался от попытки и носовым платком вытер со лба бисеринки пота. Какая нелепость! Как сложно объяснять самые простые факты! – Сперва я должен кое-что объяснить, – продолжал он. – Скиннер – да, да, вон он – мой отец.

У миссис Пэтт перехватило дыхание.

– Скиннер – дворецкий моей сестры!

– В каком-то смысле это правильно, – согласился Джимми. – История довольно запутанная. Получилось, видите ли, так…

Мисс Тримбл издала презрительное восклицание.

– В жъзни не видъла тьких бълтливых типов! Не пойму, чъ ты въляешь! Слышь-ка, – она ткнула в Крокера, – этъ събъекта ръзыскивают за что-то в Англии. У нас в кънторе есть его фътъ. Наъвернъ, ложки слямзил или еще чъ. Слышь-ка, – она пронзила одного из гениев властным взглядом, – пора и тъбе на чъ-тъ сгьдиться. Стъпай, звякни в «Астор». Там жъвет дъма, котор ищщет этъ жулика. Она к «Андерсону» обърътилась, а тот пъредал дело нам. Велела звънить в любой мъмент. Днем или нъчью. Ръзыщи ее по тълъфону, пъскай катит сюда на тъкси. Онъ знает.

– Кого спросить? – замялся у порога гений.

– Миссис Крокър! – сообщила сыщица. – Миссис Бингли Крокър! Передай, ръзъскали субчика!

Гений вышел в дверь, пятясь задом. Донесся вопль боли.

– Извините! – пробормотал он.

– Чть, не видъшь, къда идешь?

– Виноват!

– Бррр!

В зале появился Пэтт, подпрыгивая на одной ноге. Другую, в шлепанце, он нянчил в руке, на ходу пытаясь массировать. Сразу стало заметно, что этот мягкий и добросердечный человек в дурном расположении духа. Он оглядел собравшуюся компанию.

– Что тут творится? Я терпел, сколько мог. Но разве заснешь в таком гаме!

– Гав-гав! – Аида залилась лаем в объятиях хозяйки.

– Уберите вы эту псину! – взорвался Пэтт. – Вышвырните ее! Сделайте с ней что-нибудь!

Миссис Пэтт растерянно моргала, никогда прежде не видела она его таким. Что же это, честное слово? Точно кролик разъярился! После всех происшествий ночи это доконало ее. За всю свою замужнюю жизнь она его не узнала. С покойным Фордом, человеком вспыльчивым, Неста управлялась неустрашимо, а уж слабовольного Пэтта просто топтала ногами. Но теперь она испугалась. Новый Пэтт был страшен.

Глава XXIV

Поразительной его метаморфозе способствовало несколько причин. Прежде всего, из-за внезапного увольнения Джерри, он два дня не делал упражнений, к которым привык, а это раздражало и душу, и тело. Уныло размышляя о том, как все несправедливо, он почти настроился на восстание. А тут, как иногда случалось, когда он нервничал, ко всем его бедам добавился приступ подагры. По природе терпеливый, Пэтт и снес бы испытания безропотно, если б ему дали поспать ночью. Однако не успел он задремать, беспокойно провертевшись с боку на бок часа два, как в библиотеке поднялся шум. Он проснулся, смутно ощущая, что внизу бушует шторм.

Душа его от всех этих бед была в таком состоянии, что сначала даже крики о помощи не возбудили в нем интереса. Он не сполз с кровати. Он знал, что ходить ему очень больно, и не желал терпеть новые муки из-за того, что кого-то убивают в библиотеке. А вот пронзительных тявканий Аиды нервы его не выдержали, и он приковылял вниз, отнюдь не в благодушном состоянии. Он не собирался спасать неизвестного, вставать между убийцей и жертвой. Нет, он шел для того, чтобы угомонить собаку. Однако на пороге библиотеки гений отдавил ему больную ногу, распылив тем самым его гнев, как-то рассредоточив. Злость уже не сосредотачивалась на Аиде. Ему захотелось наброситься на всех разом.

– Что тут творится? – клокотал Пэтт. – Объяснит кто-нибудь? Мне тут что, всю ночь торчать? А это кто? – сверкнул он глазом на мисс Тримбл. – Зачем у нее револьвер? – Он неосторожно споткнулся о больную ногу и взвыл от боли.

– Питер, это детектив, – робко пояснила жена.

– Детектив? С какой стати? Откуда она взялась?

Теперь за объяснения взялась сама сыщица.

– Мъссис Пътт пъслала за мной, чтъб въшего сънка не похитили.

– Огги! – вступила миссис Пэтт. – Мисс Тримбл охраняла нашего Огги.

– Зачем?

– Чтобы его не похитили, Питер…

Пэтт оглядел толстого пасынка, потом взгляд его упал на жалкую фигуру Джерри Митчелла, и он вздрогнул.

– Мальчишку он похищал?

– Съмо събой! – отрубила мисс Тримбл. – Зъстукан на мъсте пръстъпленья. Пъджидал на улъце в мъшине. Задержала его, и вън того, с ръвольвером. Пръвезла сюда.

– Джерри, – сказал Пэтт, – не твоя вина, что тебе не удалось. Я поступлю с тобой по-честному. Ты бы сделал это, не помешай они тебе. Ты получишь деньги на эту ферму, не волнуйся. А теперь – все спать! Больше вам тут делать нечего!

– Слъш-ка! – в гневе вскричала сыщица. – Вы чъто, не станьте дело възбъждать? Дъ он мъльчишку чуть не пъхитил!

– Я сам ему приказал, – огрызнулся Пэтт.

– Питер!

Пэтт обернулся на жену, словно лев-маломерок. Воспоминания обо всем, что он выстрадал от Огдена, укрепили его решимость.

– Два года я тебя уговаривал отослать его в хороший пансион, но ты не соглашалась. Я не мог дольше выносить, как он слоняется по дому, и велел Джерри Митчеллу отвезти его к своему приятелю. Тот держит собачью лечебницу на Лонг-Айленде. Мы бы его попросили, чтобы он подержал Огдена у себя, вбил в него разум. На этот раз ты испортила дело, вызвала эту особу, но ничего, все поправимо. Даю тебе выбор. Или на следующей же неделе ты отсылаешь мальчишку в пансион, или он отправляется в собачью лечебницу. Больше терпеть его в доме я не намерен! Вечно разваливается в моем кресле, курит мои сигареты… Что выбираешь?

– Но, Питер…

– Отвечай!

– Если я отправлю Огги в пансион, его могут похитить!

– Ну и что? Он только того и хочет! В любом случае платить буду я. И с радостью заплачу. Отправь его в постель немедленно! А завтра подыщем для него школу. О Господи! – Пэтт подскакал на одной ноге к письменному столу и сморщился, в отвращении глядя на беспорядок. – Что за помойка! Кто устроил? Единственная комната в доме, которую я попросил для себя, чтоб сидеть тут в покое! И ее превратили в свинюшник! Да еще дрянь какую-то по всему столу рассыпали! Кофе, что ли?!

– Питер, это не кофе, – слабо пискнула миссис Пэтт. Пещерный человек, за которого она вышла замуж, полагая, будто он – ласковое домашнее животное, лишил ее всякого запала. – Это взрывчатка.

– Взрывчатка?

– Лорд Уизбич, то есть человек, который выдавал себя за лорда, швырнул ее туда.

– Швырнул?! Отчего же она не взорвалась? Почему обломки дома уже не улетели за реку?

Миссис Пэтт беспомощно взглянула на Уилли. Тот запустил пальцы в лохматые волосы и выкатил глаза.

– К счастью, дядя Питер, случилась легкая ошибка в формуле, – объяснил он. – Завтра проверю все снова. То ли тринитротолуол…

Пэтт взревел, как раненый зверь. Он колотил стиснутыми кулаками по воздуху. На него налетел припадок безумия.

– Так эта… эта рыба, этот недоумок… жил за мой счет столько времени… я ему устраивал сладкую жизнь… а он копался со взрывчаткой, которая не взрывается?! – Пэтт ткнул обвиняющим пальцем в изобретателя. – Завтра проверишь? Да, проверишь! После шести часов. А до шести как миленький будешь вкалывать у меня в конторе! Поработаешь в первый раз в жизни! Давно тебя туда следовало засадить! – Пэтт воинственным взором окинул зал. – А теперь все – в постель! Дайте людям хоть немного отдохнуть! А вы – домой! – приказал он сыщице.

– Хвътит гръбить, мист Пътт, – хладнокровно сказала она. – Мне тожъ нужно пъспать. Но я останусь тут. Из «Астъра» едът дама, опъзнать того мъшенника. Ръзыскивала его, кък-нъкак.

– Что? Скиннера?

– Еслъ он Скиннър.

– Что он сделал?

– Нъ знаю. Она скъжет.

В парадную дверь раскатисто позвонили.

– Она скърей всъго, – объявила мисс Тримбл. – Ктъ двърь откроът? Я не могу.

– Я, – вызвалась Энн.

Пэтт кинул на Крокера подбадривающий взгляд.

– Не знаю, что вы натворили, Скиннер, но я буду стоять за вас. Вы лучший болельщик, каких я встречал. Если сумею, от тюрьмы спасу.

– Мне не тюрьма грозит, – скорбно отозвался Крокер. В дверях появилась высокая, красивая, решительная дама. Она встала у порога, оглядывая зал. Заметила Крокера. С минуту она недоверчиво смотрела на его разноцветное лицо, потом подошла поближе, всматриваясь.

– Знаъте его, мъм? – осведомилась мисс Тримбл.

– Бингли?!

– Его ръзыскъвали?

– Это мой муж! – воскликнула миссис Крокер.

– За этъ ареста не пълъгается, – недовольно пробурчала сыщица и спрятала револьвер обратно, в недра костюма. – Пъхоже, мъгу идти, – сурово нахмурилась она. – Ну, ръботка! В жизнъ такой не бъло! Пръказали следить за шайкой, я слъжу, нъ сплю – а у них, окъзъвътся, съмейная въчъринка! – Она ткнула пальцем в Джимми: – Знъчит, вът этът – сын вън тъго?

– Это мой пасынок Джимми Крокер!

Энн коротко вскрикнула, но вскрик затерялся в оглушительном фырканье. Сыщица повернула к стеклянным дверям.

– Пъду скърее, – бросила она напоследок. – А то окажътся, я вашъ дочкъ Дженни.

Глава XXV

Миссис Крокер повернулась к мужу.

– Ну, Бингли? – не без суровости бросила она.

– Что, Юджиния?

Странный свет сиял в добрых глазах Крокера. Только что он видел чудо. Женщину, еще более грозную, чем его жена, укротил мужчина, еще более робкий, чем он. Это его потрясло. Ему и в голову такое не приходило, но вот, значит, возможно! Чуточку решимости, и дело в шляпе. Он покосился на Пэтта. Тот сокрушил сестру Юджинии тремя твердыми фразами. Значит, возможно…

– Что скажешь, Бингли?

Крокер подобрался.

– Только одно! Я – американский гражданин, и мое место в Америке! Не стоит, Юджиния, мусолить этот вопрос. Извини, если расстраиваю твои планы, но в Лондон я не вернусь! – Он бестрепетно оглядел онемевшую жену. – Я остаюсь тут. И буду ходить на матчи. А потом, заметь, – чемпионат Америки!

Миссис Крокер открыла было рот, захлопнула его, снова открыла… И обнаружила, что сказать ей нечего.

– Надеюсь, – продолжал он, – у тебя хватит ума остаться по эту сторону океана. Тогда мы будем счастливы. Извини, что я так говорю, но слишком уж мучила меня. Ты женщина, тебе не понять, каково это – пять лет не видеть бейсбольных матчей. Поверь, это выше сил человеческих! Я чуть не умер. Не хочу рисковать снова. Согласен мистер Пэтт держать меня в дворецких – останусь у него. А нет, найду работу еще где. Но в любом случае я остаюсь здесь!

Пэтт издал одобрительный вопль.

– Старина, в моем доме для вас всегда есть место! Когда у меня такой дворецкий…

– Бингли! Как ты можешь? Служить дворецким…

– Вы бы посмотрели на него! – с восторгом откликнулся Пэтт. – Он чудо! Такую церемонность изобразит, точно с одними герцогами водился. А потом сорвется, да и швырнет кукурузный початок прямо в судью! Замечательный человек!

Похвала пропала впустую, миссис Крокер разразилась слезами. Муж неловко на нее смотрел, и решимость его испарялась.

– Юджиния… – тихо сказал он и отер ей глаза.

– Я не вынесу! – рыдала несчастная. – Сколько я старалась все эти годы! А теперь, когда успех совсем близко… Бингли, вернись! Осталось совсем немножко! – И она умоляюще посмотрела на мужа.

– Немножко? А драка с этим лордом Перси?.. Я понимаю, Джимми, у тебя, конечно, были веские причины, но это прихлопнуло крышку… Уж конечно, теперь шансов не осталось.

– Осталось! Осталось! Драка ничему не повредила. На другой же день лорд Перси явился к нам – с подбитым глазом, бедняжка. Он сказал, что Джимми – настоящий спортсмен, он хочет с ним поближе познакомиться. Джимми ему очень понравился. Он просил научить его какому-то там удару, свингу, что ли. Драка расположила его к Джимми! Леди Корстофайн говорит, герцог Дивайзис прочитал отчет о сражении премьер-министру, и оба хохотали до упаду. С герцогом чуть удар не приключился.

Джимми был глубоко тронут. Он и не подозревал, что в его сопернике горит спортивный дух.

– Молодец, Перси! – воскликнул он. – Папа, ты должен вернуться! Это по-честному.

– Ты-то уж мог бы понять! Между «Гигантами» и «Филадельфией» всего одно очко, а «Храбрец» дышит им в затылок! Сезон в разгаре!

– Бингли, это же совсем ненадолго! – умоляюще смотрела на него жена. – Леди Корстофайн говорит, твое имя непременно появится в следующем списке. Она знает все. Потом езди себе в Америку сколько хочешь. Будем проводить лето тут, а зиму в Англии или где тебе захочется.

Крокер капитулировал.

– Ладно, Юджиния! Едем!

– Бингли! Нам придется вернуться первым же пароходом. Все недоумевают, куда ты подевался. Я объясню, что ты в поместье отдыхал. Если ты сразу не появишься, заподозрят неладное!

Лицо Крокера исказили муки. Он никогда не испытывал такой любви к жене, как сейчас, когда она пролила неожиданные слезы и просит-молит об одолжении. Перед ним встал образ матча в теплый денек – но он его подавил.

– Хорошо. Едем.

– К чемпионату успеете вернуться, – утешил Пэтт.

– И то правда! – просветлел Крокер.

– А я буду каждый день телеграфировать тебе, папа, – пообещал Джимми.

Миссис Крокер взглянула на него, и счастливое ее лицо подернулось тучкой.

– А ты, Джимми, разве остаешься? Не вижу смысла. Тебе надо тоже вернуться. Если ты решил изменить образ жизни…

– Изменить я решил, но только здесь, в Нью-Йорке. Дядя Питер хочет дать мне работу у себя в конторе. Начну снизу и пробьюсь до самого верха.

Пэтт хрюкнул от восхищения. Он испытывал примерно то, что испытывает проповедник, когда видит, как заполняется скамья раскаявшихся грешников. Обретя Уилли Патриджа, которого он намеревался привести в царство высоких финансов, начиная с надписывания адресов, он был вполне доволен. Но то, что Джимми, имея выбор, выбрал контору, просто восхитило его. Он только что не затанцевал на больной ноге.

– Не беспокойся обо мне, папа. В Америке легче легкого сколотить состояние. Утром я наблюдал за дядей Питером в конторе. У него только и дел посиживать за столом красного дерева, а уж рассыльный передает посетителям – ушел, мол, на целый день. Работа прямо по мне!

Глава XXVI

Джимми взглянул на Энн. Они остались одни. Пэтт ушел наконец досыпать. Миссис Крокер уехала в отель, Крокер смывал у себя в комнате грим. После их ухода наступила тишина.

– Вот и конец чудесного дня, – заметил Джимми.

Энн шагнула к двери.

– Не уходите!

Энн остановилась.

– Мистер Крокер!

– Джимми, – поправил он.

– Мистер Крокер, – твердо повторила она.

– Или Алджернон, если вам больше нравится.

– Могу я спросить, – Энн пристально смотрела на него, – могу я спросить…

– Почти всякий раз, как люди начинают так, жди какого-нибудь подвоха…

– Могу я спросить, почему вы пустились в такие хлопоты, чтобы выставить меня дурой? Разве нельзя было сказать с самого начала, кто вы?

– А разве вы забыли все гадости, которые регулярно говорили про Джимми Крокера? Я думал, если вы узнаете правду, вы сразу от меня отвернетесь.

– И были абсолютно правы!

– Но вы же не допустите, чтобы случай пятилетней давности повлиял на наши отношения!

– Я никогда не прощу вас!

– А вот с полчаса назад, когда бросили взрывчатку, вы кинулись ко мне!

Энн полыхнула заревом.

– Я равновесие потеряла!

– Может, не стоит его восстанавливать?

– Вы совершили жестокий, бессердечный поступок. – Энн закусила губку. – Какое имеет значение, сколько лет прошло? Если вы были способны на это тогда…

– Энн, Энн, где ваш разум? Разве вы не признаете перевоспитания? Возьмите хоть свой случай! Пять лет назад вы были сентиментальной поэтессой. А теперь! Похитительница детей, умная, прелестная, при чьем приближении все кидаются запирать дверь на ключ. А я… Да, пять лет назад я был бессердечным животным. Но зато теперь – трезвый деловой человек, специально вызванный своим дядей, чтобы вытащить гибнущую фирму из трясины! Почему бы не похоронить прошлое? Оно мертво. Кроме того – не из похвальбы, просто хочу обратить внимание… кроме того, подумайте, что я для вас сделал! Вы сами признавали, что под моим влиянием характер ваш круто поменялся. Если б не я, вы так бы и кропали стишата. Да еще верлибр! Я вас спас, а вы презрительно пинаете меня!

– Я вас ненавижу!

Джимми, подойдя к письменному столу, снял с полки томик.

– Положите на место!

– Хочу почитать вам «Похороны любви», чтобы проиллюстрировать свою точку зрения. Посмотрите на себя, какая вы сейчас, и вспомните, что совершенствованию способствовал я. Ага, вот! «Похороны любви»! «Сердце мое мертво…»

Энн выхватила у него книжку, швырнула ее, и та, взлетев, задела за перила галереи и со стуком свалилась на пол. Энн стояла, глядя на Джимми сверкающими глазами. Потом отошла.

– Извините, – сухо сказала она. – Вспылила.

– А все ваши волосы, – успокоил ее Джимми. – Вам и полагается быть вспыльчивой с такими-то волосами! Какой оттенок… А замуж вам надо выйти за голубоглазого человека, милого, но решительного и с ба-альшим будущим! Он приведет вас в норму.

– Мистер Крокер!

– Ласково, конечно, по-доброму, бархатной, а не железной рукой. Но все-таки – твердо.

Энн была уже у дверей.

– Для такой натуры просто необходим муж, с которым можно ссориться. Мы с вами подходим друг другу. Наш брак будет идеально счастливым. Если вам попадется матрасик с надписью «Топчи меня», вы будете несчастны. Вам нужен кто-то попрочнее. Собственно, вам нужен партнер. С кем вы будете ссориться, точно зная, что он не свернется мячиком, чтоб вы его гоняли, а всегда сумеет дать сдачи. Может, у меня и есть недостатки… – Джимми с надеждой примолк.

Энн молчала.

– Мелкие. Но я именно тот человек. Резкие перепалки – основа счастливого брака. Так и вижу нас в преклонном возрасте. Вы – по одну сторону радиатора, я – по другую. По-прежнему влюбленные. Греем конечности и придумываем, как бы поддразнить друг друга. Если я уйду сейчас из жизни, вы будете несчастны. Вам будет не с кем ссориться. Разумеется, вы знаете, что ягуарша выражает симпатию к супругу, цапая его за ноги. Если она цапнет воздух…

Из всех колкостей, которые Энн намеревалась вставить во время этой речи, вынырнула лишь одна, к ее стыду – самая слабая.

– Вы просите меня выйти за вас замуж?

– Да.

– Ну уж нет!

– Вы говорите так, потому что я сейчас не в форме. Я нервен, робок, косноязычен. Ничего, это пройдет! Вы себе не поверите, когда поймете истинную мою натуру. Под поверхностью – разумеется, я говорю фигурально – я истинный фейерверк!

Дверь за Энн захлопнулась. Джимми остался в одиночестве. Он задумчиво подошел к креслу Пэтта, уселся и – заброшенный, одинокий – меланхолично приняться пускать клубы дыма. Ну что он за болван? Наболтать такого! Разве девушка с характером это выдержит? Ведь самый подходящий был момент проявить ласковость и серьезность, умолять, убеждать, а он такого наплел!..

Тянулись минуты. Девять, десять… Джимми вскочил. Ему показалось, что он услышал шаги. Он распахнул дверь. Пусто. Он снова свалился в кресло. Конечно, Энн не вернется. С какой стати?

– Джимми! – окликнул голос.

Он опять вскочил и ошалело огляделся. Потом взглянул наверх. Над перилами галереи улыбалось ее лицо.

– Джимми, я обдумываю твое предложение. Только хочу спросить… уточнить… Ты признаешь, что пять лет назад вел себя чудовищно?

– Да!

– А с тех пор ведешь себя еще хуже?

– Да!

– И вообще ты жуткий тип?

– Да-а!!!

– Тогда я согласна. Так тебе и надо!

– В каком смысле?

– Ты заслужил такую жену. Я боялась за тебя, жалела, но теперь вижу – это самое подходящее наказание! – Она подняла руку. – Вот оно, мертвое прошлое! Ступай, похорони его! Спокойной ночи.

Маленький томик свалился ему на ногу. Он тупо смотрел на него. Потом с диким воплем, долетевшим до спальни Пэтта и вновь разбудившим страдальца, только забывшегося сном в третий раз за ночь, ринулся на галерею. С дальнего конца прозвенел музыкальный смех.

Даровые деньги

Иэну Хэю Бейтсу[2]

Глава I,

Представляющая читателю влюбленного молодого человека

1

Деревушка Радж дремала в летних лучах. На узкой, хотя и главной улице жизнь замерла, если не считать кошки, трущейся о желоб, мух, занимавшихся гимнастикой на раскаленных подоконниках, и глубоких мыслителей у кабачка, ожидавших, когда он откроется. Жизнь вообще не кипит здесь, но чужеземцу особенно трудно принять эту местность за Пиккадилли, Бродвей или Рю де Риволи в два часа пополудни, жарким летом.

Саму деревушку вы найдете, внимательно изучив ту живописную часть Англии, где серый камень Глостершира сменяется серым кирпичом, которым славен Вустершир. Тихо, почти бессознательно, притулилась она у речки Скерм, и никого не трогает, никуда не лезет, сонно довольствуясь норманнской церковью, одиннадцатью кабачками, населением (если верить справочнику) в 3541 человек и единственным знаком прогресса, аптекой Ч. Байуотера.

Ч. Байуотер трудолюбив. Не ведая радостей сиесты, он бдит, когда другие спят. Местные жители, как правило, расходятся днем по спальням, прикрывают лицо платком и выключаются. Так поступают они, но не Байуотер. В те мгновения, с которых начинается наша повесть, он работал, не покладая рук и только что продал полковнику Уиверну чудодейственное средство от комариных укусов.

Купив эликсир, полковник собирался уйти, но Ч. Байуотер любил приправить сделку беседой. К тому же Мередит Уиверн еще не заходил к нему с тех пор, как разразился знаменитый скандал, другими словами – две недели, и главный сплетник селенья страдал без сведений.

Главное он, конечно, знал. Радж-Холл, обиталище рода Кармоди, окружал парк, а в этом парке росло несколько дубов, посаженных при Елизавете. То один из них, то другой становился настолько трухлявым, что угрожал жизни гуляющих. Тогда вызывали экспертов, и те, применив динамит, обращали его в невинный пень. Судя по слухам, две недели назад именно эта процедура едва не погубила полковника и мистера Кармоди. Они подошли к дубу как раз тогда, когда эксперт поджег шнур.

Это знали все и живо обсуждали в одиннадцати кабачках. Но Ч. Байуотер с его нюхом или тем шестым чувством, которое подсказывало ему, что творится у мелкой и крупной аристократии, чувствовал, что есть еще что-то, и надеялся на полковника.

– Жара… – начал он.

– Э… – согласился покупатель.

– А барометр поднимается.

– Э…

– Может, станет полегче.

– Э…

Ч. Байуотер открыл карты.

– У вас хороший вид, – сказал он. – После таких неприятностей…

Полковник, человек пылкий, как раз собирался узнать, почему, черт подери, надо заворачивать этот эликсир чуть не до вечера. Но тут, обретя ярко-малиновый цвет и грозно нахмурив брови, он яростно воззрился на аптекаря.

– Неприятности! – вскричал он. – Ну, знаете!

– Я имел в виду…

– Ха-ха! Неприятности!

– Да я просто…

– Если вы хотите сказать, – загрохотал полковник, – что я чудом спасся от смерти, я бы вам посоветовал лучше выбирать слова. Этот жирный мерзавец пытался меня убить. Неприятности! Нет, это бесподобно!

Мало что в мире печальней, чем ссора близких друзей, которые долго разделяли радости и скорби, что там – думали одно и то же о вере, вине, сигарах, политике и современной молодежи. Услышав, что полковник именует жирным мерзавцем Лестера Кармоди, надо бы опечалиться; но нет, аптекарь испытал греховный восторг. Нюх не подвел, скандал изрядный. И Ч. Байуотер развесил уши, ожидая разъяснений.

Он их дождался, и в превеликом количестве. Полковника он понимал, тут не захочешь – обидишься. Когда мы гуляем с другом в парке, слышим вскрик и, оглянувшись, понимаем, что сейчас бабахнет, легко ли, если этот друг схватит нас сзади и сунет между собой и шнуром, чтобы защититься от взрыва?

– Так-так-так… – сказал Байуотер, поднимая уши еще на один дюйм.

Хорошенько подумав, полковник не выбрал бы его в наперсники, но какие тут думы! Бутылка не выбирает пробочник, ей бы только не лопнуть; а несчастный Уиверн был именно такой бутылкой. Дочь уехала, две недели он терпел и наконец излил душу.

Изливал он ее с блеском. Аптекарь просто видел все, от окрика до тех мгновений, когда, подбежав к упавшему дереву, люди заметили, что полковник встает с физиономии мистера Кармоди. Честно говоря, аптекарь считал, что хозяин парка опроверг невысокое мнение об уме английской знати. Однако обидели все-таки полковника, и он ему сочувствовал. Жертва коварства имеет право на брань, а можно ли называть бывших друзей трусами и гадами, это уж дело личной совести.

– Подаю в суд, – заключил свой рассказ Уиверн, гневно глядя на рекламу пилюлей.

– Так-так-так, – сказал Байуотер.

– Этот жирный мерзавец любит только деньги. Я из него выжму последний пенни. До палаты лордов дойду!

– Так-так-так.

– Он мог меня убить! Я чудом спасся. Пять тысяч фунтов, не меньше. Если в Англии осталось правосудие, его вообще посадят.

Ч. Байуотер издавал неясные звуки. И истец, и ответчик покупали у него лекарства. Не желая оттолкнуть ни того ни другого, он надеялся, что полковник не спросит его мнения.

Тот и не спросил. Излив душу минут за шесть, он помолчал, подумал, покашлял и сменил тему.

– Где этот эликсир? – спросил он. – О Господи! Еще не готов? Почему вы три часа завязываете бантик?

– Сейчас-сейчас, – заторопился аптекарь. – Ну вот. Я сделал петельку, удобней будет нести.

– А он помогает?

– Говорят, да. Спасибо, полковник. До свидания. Всего вам хорошего!

Еще кипя обидой, полковник распахнул дверь, и тут же тихую улицу огласили дикие звуки. То был яростный лай, сливавшийся с сердитым криком. Ч. Байуотер отступил вглубь, к полкам, откуда извлек в поименованном порядке корпию, арнику, бутылку признанного средства от царапин, ожогов, уколов и укусов. Он знал, что надо готовить все загодя.

2

Когда полковник изливал душу в чуткое ухо Байуотера, на улице появился молодой человек в костюме для гольфа и галстуке, который носят бывшие питомцы Регби. Это был Джон Кэррол, племянник мистера Кармоди. Он шел с собакой Эмили купить табаку у многостороннего аптекаря.

Вывески обманчивы. Вы читаете: «Аптека», но это все скромность. На самом деле Ч. Байуотер поставляет буквально все, от сервизов до мышеловок. Что-то вроде табака можно купить и в других местах, но субстанция эта вряд ли удовлетворит разборчивого курильщика. Истинная услада для неба – только здесь.

Джон, крупный молодой человек с приятным, но мрачным лицом, медленно шел по улице. От безответной любви и других забот душа его совсем расклеилась, но послеполуденная тишина омывала ее бальзамом, погружая в транс, из которого, однако, вывел дикий шум, напугавший и Байуотера.

Причину его объяснить нетрудно. Когда Джон, собираясь купить табак, брал с собою Эмили, она останавливалась у входа и жадно нюхала, пока кто-нибудь не откроет дверь. Ей очень нравилось снадобье от кашля, а долгий опыт подсказывал, что если жалобно смотреть на аптекаря янтарными глазами, леденца два или три ей перепадет. Вот и сегодня, подбежав к двери, она только-только принюхалась, как вдруг получила весомый удар по носу, завизжала, отпрыгнула, а из аптеки выскочил полковник со своей бутылкой.

– Минуточку, минуточку! – язвительно сказала собачка. – Нельзя ли помедленней, любезный?

Полковник, придавленный бременем скорбей, заметил, что к ним прибавилось лохматое чудище, и рявкнул:

– Брысь!

Эмили зашлась от лая.

– Ах-ах-ах! – говорила она, сопровождая междометия визгом. – Это еще кто? Бьет, видите ли, по носу, словно король какой-нибудь…

– Пошел отсюда! – заорал полковник.

– Если хотите, «пошла», – заметила Эмили. – Я – дама, черт побери!

Словарь у нее был богатый и современный.

– Из-за таких субъектов, – продолжала она, – все наши беды. Знаю я вас, акул! Одно слово, тираны. Разрешите сказать…

Тут, как это ни печально, полковник решил ее ударить. Она увернулась, но, убедившись в тщете слов, изменила тактику. Намереваясь вцепиться противнику в ногу, она услышала истерический крик:

– Э-э-ми-ли-и!!!

Голос у Джона был зычный, легких он не жалел. Когда валлийский терьер вот-вот сожрет отца любимой девушки, миндальничать нельзя. Услышав трубный вопль, полковник подпрыгнул и выронил свою бутылку. Та со звоном разбилась, а Эмили, вполне способная внести лепту в неожиданный, хотя и безопасный тарарам, все же поджала хвост и убежала. Негромкие, но приязненные крики у кабачка «Герб Кармоди» свидетельствовали о том, что она миновала это популярное заведение.

Однако Джон не успокоился. Глядя на Уиверна, вы не подумали бы, что у него красивая дочь, но так уж случилось, и Джон робел, как робеет едва ли не всякий при отце красивой дочери.

– Простите, – выговорил он. – Надеюсь, вы не ранены?

Потерпевший не ответил, но метнул в него тот взгляд, от которого сержанты никли, как увядшие розы. Потом оба они вошли в аптеку.

– Еще одну, – лаконично сказал полковник.

– Вы уж простите! – сказал Джон.

– Ту я уронил. На меня бросился дикий пес.

– Ради Бога, про…

– Нет, как разрешают водить их по улицам?

– Я вас у-мо-ля…

– И опасно, – закончил полковник, – и противно.

– Так-так, – сказал аптекарь.

Разговор себя исчерпал. Байуотер понял, что не время любовно вывязывать бантики, и мгновенно упаковал бутылку. Полковник схватил ее и убежал, а Джон, придержавший для него дверь и не услышавший «Спасибо», вернулся к прилавку, за табаком.

– Так-так, – сказал Байуотер. – Сию минутку, мистер Джон. Две унции?

С уходом полковника стало полегче. Обретя былую приветливость, аптекарь отсыпал табаку и, разговора ради задерживая сдачу, сказал:

– А полковник-то расстроен.

– Сдачу не дадите? – спросил Джон.

– Очень прискорбный случай.

– Как там сдача?

– Я сразу заметил, что он сам не свой. Что говорить, шок! Только он вошел, я подумал…

Джон не возражал, но поинтересовался сдачей.

– По дочери скучает, – определил аптекарь с лукавой улыбкой. – После такого шока нужен близкий человек. Это и коту ясно.

Джон ушел бы, но как расстанешься с тем, кто говорит о Патрисии? И он придвинулся к прилавку.

– Скоро она будет дома, – сказал Байуотер. – Насколько мне известно, завтра.

– Завтра?!

– Да, мистер Джон. Вчера вернулась из Франции. Канал пересекла без эксцессов. Сейчас находится в Лондоне, отель «Линкольн», Керзон-стрит. Здорова и весела. Завтра приедет трехчасовым поездом.

Джон не удивлялся такой точности. Он знал, что сестра аптекаря служит на почте.

– Завтра… – повторил он.

– Да, сэр. Именно – завтра.

– А сдачу можно? – спросил Джон, торопясь уйти, чтобы обдумать все на воздухе.

– Конечно, теперь ей… – начал аптекарь.

– Сда-ачу!

И Ч. Байуотер, взглянув на него, отсчитал монетки.

3

Чтобы дойти от аптеки до усадьбы, вы проходите Главную улицу, резко сворачиваете налево, то есть на Ривер-лейн, потом переходите каменный мостик, под которым речка Скерм тихо течет к реке Северн, минуете небольшой, но приятный дом полковника, поднимаетесь по склону, пересекаете луг-другой – и оказываетесь в парке, где виднеются сквозь деревья высокие трубы и красные стены древнего дома Кармоди.

Когда тут не взрывают дубы под носом у военных, место это можно назвать царством покоя. Джон прибавил бы «и очарованья», ибо за четырнадцать лет, прошедших с ее приезда, Пэт пропитала местность своими свойствами. Каждый дюйм был так или иначе с ней связан. На этих пнях она сидела, помахивая ножками в коричневых чулках; под этими деревьями укрывалась от грозы; на эти ворота лазала, на этих лужайках бегала, в эти колючие кусты гоняла его в поисках гнезд, словом – куда ни взгляни, поневоле о ней вспомнишь. Самый воздух сверкал и звенел ее смехом, и даже мысли о том, что смеялась она над ним, Джоном, не могли ни на каплю ухудшить это сказочное царство.

Под деревьями, на полдороге, к нему присоединилась обиженная Эмили, всем своим видом говоря: «Ну где ты запропастился?» Они пошли вместе и обогнули дом. Джон несколько лет вел хозяйство вместо дяди, а жил над конюшней, в двух комнатках, куда и направился, оставив собачку с шофером по фамилии Болт, который мыл машину.

Там, у себя, он сел в кресло, набил трубку особым табаком, положил ноги на стол и стал смотреть на фотографию. Видел он прелестное личико, которое не смог испортить даже современный фотограф, склонный заволакивать черты сероватым туманом. Чуть раскосые глаза глядели нежно и лукаво, легкая улыбка таила какой-то занятный секрет, нос привлекал тем задором, который дарует чуть вздернутый кончик. Словом, в лице был вызов, был и призыв.

Эту, последнюю, фотографию Пэт подарила три месяца назад, перед отъездом в Ле Тукэ[3]. А теперь она вот-вот вернется…

Джон Кэррол, человек солидный, не менял привязанностей. Он всегда был влюблен в Пэт и не ждал перемены, хотя знал, что надеяться не на что. Когда ей было десять, а ему пятнадцать, она обожала его, как обожают больших мальчиков, которые умеют двигать ушами и не боятся коровы. Однако с тех пор отношение ее изменилось. Она обращалась с ним то ли как нянька с несколько отсталым ребенком, то ли как хозяйка – с приятной, но неуклюжей собакой. Тем не менее он ее любил, а она – возвращалась.

Джон выпрямился в кресле. Думал он медленно и только сейчас представил, что при этой злосчастной распре они оказались в разных лагерях. Что, если она не захочет с ним знаться?

Содрогнувшись от страха, он решил немедленно что-то сделать – и, в редком припадке ясновидения, понял, что именно. Надо поехать в Лондон, все ей рассказать и отдаться на ее милость. Если она поверит, что он числит дядю среди самых страшных злодеев нынешнего века, может, и обойдется без ссоры.

Когда разум проснулся, удержа ему нет. Джону пришла в голову потрясающая мысль: а почему бы не сделать предложение?

4

Он затрясся мелкой дрожью. Теперь он ясно видел, что ошибался все эти годы. Да, он любит Пэт, но ведь она об этом не знает! А теперь, в такой ситуации слово может что-то изменить.

Не потому ли, кстати сказать, она вечно над ним смеялась? Как-никак смешно видеть человека, который явно в тебя влюблен и молчит годами.

Он решительно взглянул на часы, было три без малого. Если выехать сейчас же в своей двухместной машине, в Лондон приедешь к семи, самое время для обеда. И он помчался вниз, в конюшни, где располагался гараж.

– Уберите эту машину, – сказал он Болту, искусно избегая совершенно мокрой Эмили. – Мне нужна двухместная.

– Двухместная, сэр?

– Да. Я еду в Лондон.

– Ее нету, мистер Джон, – сообщил шофер с тем мрачным удовольствием, с каким сообщал обычно, что аккумуляторы сели.

– Как так нету?

– Мистер Хьюго на ней уехал. К мистеру Кармоди, в этот самый курс. Говорит, у него дела, а вы не возражаете.

Двор завертелся. Не в первый раз бранил Джон легкомысленного кузена. «Не возражаю»! Только Хьюго и скажет такую чушь.

Глава II

Держи курс!

Что-то есть в мерзопакостных словах «Курс на здоровье!», чем-то они знакомы, будто мы их уже слышали. И тут вспоминаешь, что время от времени они появляются в «письмах читателей». Скажем, так:

Тяжела современная жизнь.

Издателю «Таймс», Лондон.

Mens sana in corpore sana[4].

Глубокоуважаемый N!

Неоднократно встречая в Вашей газете статьи о тяготах нынешней жизни, я задумался о том, знают ли Ваши читатели, что в графстве Вустершир есть заведение, для того и созданное, чтобы облегчить их. Санаторий «Курс на здоровье!» (располож. в прежнем Грэви-корт) основан д-ром Александром Твистом, известным американским медиком, знатоком физической культуры, который и руководит программой, позволяющей тем, кому не по силам вышеупомянутые тяготы, восстановить свое здоровье в идеальных условиях. Поднимаясь на заре и ведя спартанскую жизнь, отдыхающие (или пациенты) обновляют свои ткани. Доктор Твист, в прямом смысле этих слов, создает нового человека.

С глубоким уважением,

NN.

Или так:

Не много ли мы едим?

Издателю «Дэйли мэйл».

Умеренность, умеренность и еще раз умеренность!

Достопочтенный М!

В наши дни немолодые люди, набравшие лишний вес, нуждаются не столько в сиделке, сколько в наставнике.

Санаторий «Курс на здоровье!» (бывш. Грэви-корт, Вустершир) буквально творит чудеса под началом д-ра Александра Твиста, широко известного в Америке. Метод его сводится к диете и регулярным упражнениям.

Поистине, д-р Твист берет ветхого человека и создает нового!

Искренне Ваш, ММ.

При всех различиях – скажем, в подписи – послания эти принадлежат даровитому перу самого д-ра Твиста. Среди тех, кто слишком быстро отзывается на призыв гонга, но не забывает и о здоровье, они вызвали немалый, хотя и рассеянный интерес. Как бы то ни было, в этот день прославленный медик мог увидеть из окна одиннадцать человек, скачущих через скакалочку под надзором способного и преданного помощника, отставного сержанта Фланнери.

Опознать его мог бы не только Шерлок Холмс, но и, в хороший день, сам верный Уотсон. Только сержант не был, скажем так, выпуклым. Все прочие принадлежали к той разновидности, которая внушала доверие Юлию Цезарю[5]. Самым толстым, самым мокрым и самым печальным из них был Лестер Кармоди, владелец Радж-Холла.

Печаль его объяснялась тем, что только у него из всех мучеников страдала, кроме тела, и душа, ибо он, по меньшей мере в сотый раз, думал о том, сколько стоит лечение.

«Тридцать гиней в неделю, – считал он, сгибаясь и разгибаясь. – Четыре фунта десять шиллингов в день… Три шиллинга девять пенсов в час… Три фартинга в минуту!..» Цифры эти поворачивали меч в его сердце. Лестер Кармоди любил деньги больше всего на свете, кроме хорошего ужина.

Д-р Твист отвернулся от окна. Горничная внесла серебряный поднос, а на нем визитную карточку.

– Пусть войдет, – промолвил медик, изучив написанное, и тут же в кабинет вошел легким шагом молодой человек в светлом костюме.

– Доктор Твист?

– К вашим услугам.

Гость несколько удивился. Вероятно, он гадал, почему глава «Курса», способный создать нового человека, не применит свои возможности к себе. Дело в том, что прославленный врач был исключительно хлипок. Не украшали его и редкостное сходство с обезьяной, и хитрый, пронырливый взгляд, и нафабренные усики.

Однако, в конце концов, посетителя это не касалось. Хочешь нафабрить усы – что ж, Бог тебе судья.

– Разрешите представиться, – сказал упомянутый посетитель, – Хьюго…

– Знаю. Мне передали вашу карточку.

– Можно мне поговорить с дядей?

– Конечно, только не сейчас. – Медик показал на окно. – Подождите минутку, он занят.

Хьюго встал, посмотрел и еще больше удивился.

– О Господи! – воскликнул он, глядя на страдальцев. Отложив скакалки, они проделывали неприятные с виду упражнения, а именно – сгибались и разгибались, держа руки над головой и поводя, скажем так, талией. Зрелище это ошеломило бы любого племянника.

– Скажите, а еще долго? – несмело осведомился Хьюго. Д-р Твист взглянул на часы.

– Упражнения скоро кончатся, – ответил он. – Потом – холодный душ, растирание и перерыв до ленча.

– Холодный душ?

– Да.

– То есть дядя Лестер принимает холодный душ?

– Несомненно.

– О Господи!

Хьюго с уважением посмотрел на медика. Тот, кто заставил дядю извиваться, да еще загнал под холодные струи, достоин многого.

– Наверное, – предположил он, – после этого они наедаются?

– Им дают отбивную без сала, вареные овощи и сухарики.

– Больше ничего?

– Ничего.

– А что они пьют?

– Воду.

– И капельку вина?

– Нет.

– То есть нет?

– Вот именно.

– Ни-ка-ко-го вина?

– Естественно. Если б ваш дядя меньше пил, он бы здесь не был.

– А вот скажите, – попросил Хьюго, – название вы сами выдумали?

– Конечно. А что?

– Да так, не знаю. Подумал вдруг, спрошу-ка…

– У вас сигареты есть? – осведомился д-р Твист.

– Пожалуйста! – Хьюго вынул портсигар. – Здесь – турецкие, здесь – виргинские.

– Я не курю. Ни в коем случае не давайте их дяде. Ему противопоказан табак.

– Противопоказан?.. То есть он вьется, гнется, ест отбивные без сала, пьет воду – и вдобавок не курит?

– Именно.

– Ну, знаете! – сказал Хьюго. – Нет. Это не жизнь для белого человека.

Потрясенный сообщениями, он нервно заметался по комнате. Дядю он не очень любил, тот держал его в черном теле и практически не выпускал из Раджа, тут уж не до любви. И все же он не считал, что тому положены такие муки.

Да, сложный человек этот дядя. При его скаредности другой бы сидел на молоке и протертых опилках, как американский миллионер, но судьба со свойственной ей иронией одарила его прожорливостью.

– Ну, они кончили, – сказал доктор, выглянув в окно. – Можете поговорить с дядей. Надеюсь, его не ждут плохие новости?

– О нет! Скорей уж меня, – признался общительный Хьюго. – Хочу попросить денег.

– Вот как? – спросил специалист по физической культуре, живо интересовавшийся деньгами.

– Да, – отвечал Хьюго. – Пятьсот фунтов.

Произнес он это со скорбью, ибо, стоя у окна, хорошо видел дядю, а тот выглядел так, что мог пришибить на корню любые надежды. Конечно, если он треснет, Хьюго получит наследство; в противном же случае уповать не на что.

– Вообще-то, – уточнил он, – какие просьбы? Деньги мои. Отец оставил мне несколько тысяч, но почему-то назначил дядю опекуном. Ничего не могу взять без его согласия. Приятель предложил мне стать совладельцем ночного клуба. Внести надо полцены, как раз пятьсот фунтов.

– Вот как…

– Хотел бы я знать, – продолжал Хьюго, – даст ли их дядя Лестер? Да, хотел бы знать.

– По моим наблюдениям, вряд ли. Расставаться с деньгами он не любит.

– Да уж, – мрачно заметил Хьюго.

– Что ж, желаю удачи. Только не подкупайте его сигаретами!

– Что, простите?

– Не подкупайте сигаретами. Они тут душу отдадут за окурок.

Хьюго ожил. И верно, какая мысль!

– Кроме того, не держите его слишком долго. Встать под душ нужно вскоре после гимнастики.

– А вы не могли бы, – спросил Хьюго, – сказать ему, что я упросил вас избавить его от душа?

– Нет.

– Жаль. Это бы очень помогло.

– Ничего не могу поделать. Душ необходим. Гимнастика способствует обильному потовыделению.

– Ясно-ясно. Ну что ж, положусь на такт и участливость. Трудно говорить о деле после такого… э… изнурительного утра.

Он поправил манжеты, одернул жилет и решительно вышел из комнаты. Ему предстояла беседа с человеком, который, в придачу к скаредности, считал, что молодым людям деньги только вредят. Хьюго был оптимистом, весело пел в ванне, но сейчас приуныл. С другой стороны, у всех Кармоди – бульдожья хватка. Что ж, попробуем…

Если судить теоретически, то, укрепив мускулы, открыв наглухо запертые поры, да еще расшевелив приутихшую печень, человек становится добрее. На самом деле это бывает не всегда. Когда мистер Кармоди обернулся на зов племянника, можно было сразу заметить, что десять дней диеты и гимнастики не умягчили его душу. Не обрадовало и открытие, что тот, кого он представлял за 20 миль отсюда, стоит рядом.

– Какой тебя черт принес? – начал он родственную беседу. Лиловое лицо скрылось за носовым платком и появилось снова, выражая злобу. – Ты на моей машине?

И то сказать, от усадьбы до «Курса» – двадцать миль, и от «Курса» до усадьбы – не меньше. Машина весьма прожорлива: десять миль – целый галлон. За этот галлон, подумать страшно, дерут дикие деньги – шиллинг и шестнадцать с половиной пенсов. Не считая масла, износа и т. п., на сорок миль уйдет по меньшей мере шесть шиллингов, а это многовато за свидание с племянником, которого ты к тому же невзлюбил с детства.

– Нет-нет, – быстро ответил Хьюго. – Я взял у Джона двухместную.

Они помолчали. Точнее – дядя сопел, а Хьюго действительно думал, как бы помягче, получше к нему подмазаться. Вот, например: «Ты прекрасно выглядишь!»

Нет, не пойдет.

«Да у тебя просто девичий румянец!»

Ой, нет! Совершенно не то. Сейчас, сейчас… Есть!

– А ты, я смотрю, в неплохой форме.

Мистер Кармоди издал тот звук, какой издает бизон, вытаскивая лапу из трясины. Быть может, он хотел выразить приветливость, быть может – не хотел. Этого Хьюго не узнал, но был разумен и не ждал млека милости[6] от восьмипудового созданья, только что занимавшегося лечебной гимнастикой. Тут нужны терпение и сочувствие. Словом, заботливый племянник – вот его стезя.

– Да, это не шутки! – продолжал он. – Гимнастика, котлеты без жира, холодный душ… Очень тяжело. Что там, невыносимо. Истинная пытка. Ты поразительно держишься. Вот она, сила воли. Любой бы это бросил через два дня.

– Тут бросишь! – воскликнул мистер Кармоди. – Этот чертов доктор взял все деньги вперед.

Хьюго растерялся. Он приготовил еще два-три комплимента воле, но теперь они были ни к чему.

– Ну, в общем, ты в форме, – сказал он. – Молодец! Прямо атлет! Ка-акая фигура! – Он помолчал, зайдя в тупик, и решил говорить прямо. Что ж, испытаем судьбу… – Дядя Лестер, – начал он, – я приехал по делу.

– Да? А я думал, поболтать. Какие еще дела?

– Ты знаешь моего друга Фиша?

– Нет, не знаю.

– Ну, такой друг. Фиш.

– А что с ним?

– Хочет открыть ночной клуб.

– При чем тут я?

– Знаешь, на Бонд-стрит, в самом центре. Думает назвать «Злачное место». А, как тебе?

Лестер Кармоди откликнулся тем звуком, который издал бы другой бизон. Лицо его опять переходило от алого к лиловому.

– Сегодня я получил от него письмо, – не унимался племянник. – Если я внесу пятьсот фунтов…

– Не внесешь, – предсказал мистер Кармоди.

– Они же есть! Там, у тебя, гораздо больше.

– Именно, у меня.

– Это же пустяк! На такое верное дело… Ронни Фиш все знает про ночные клубы. Он из них, собственно, не выходил после Кембриджа.

– Ничего не дам. Ты понимаешь, что такое опека? Ты должен вложить деньги в верное дело.

– Куда уж верней! Ночной клуб, и кого? Ронни Фиша.

– Если ты кончишь пороть чепуху, пойду приму душ.

– Вот что, я его приглашу к нам. Вы с ним поговорите.

– Не стоит. Зачем мне с ним говорить?

– Он тебе понравится. У него одна тетка – с приветом.

– По-твоему, это хорошая рекомендация?

– Да я так, к слову.

– А я запрещаю его приглашать.

– Дядя, ты послушай! Скоро викарий придет насчет концерта. Мы с Ронни могли бы сыграть сцену из «Юлия Цезаря», развлечем народ. В Кембридже всем очень нравилось.

Но и это не смягчило мистера Кармоди.

– Не буду я его приглашать!

– Дело твое, – сдался Хьюго, разочарованный, но не удивленный. Так он и знал, что их кабачок – утопия. Некоторые люди просто не могут расстаться с пятью сотнями фунтов. Поменьше – может быть… Что ж, и то хлеб.

– Ладно, – сказал Хьюго. – Если не возражаешь…

– Возражаю, – отвечал дядя. – А что?

– Да вот, Ронни прислал мне билет на бокс. Придется переночевать в Лондоне. Десятки хватит – ну, гостиница, завтрак, то-се… В общем, всякие расходы.

– Ты хочешь сказать, что собрался в Лондон на матч?

– Именно.

– И зря. Никуда ты не поедешь. Я тебе запретил ездить в Лондон. Последний раз я уступил, и что случилось? Ты провел ночь в полиции.

– Так это же гребные гонки!

– А я заплатил пять фунтов.

Хьюго отвел рукой былые невзгоды.

– Недоразумение, – сказал он. – Виноват был не я, а полицейский. И кто теперь только там служит! Я давно замечаю… Да и вообще, больше такого не случится.

– Вот это верно.

– Значит, дашь десятку?

– Ни в коем случае.

– А ты понимаешь, что бы я подумал, если бы ты ее дал?

– Что у меня – старческий маразм.

– Нет. Что ты мне доверяешь. Самое страшное, когда нет доверия. Спроси кого хочешь. Это вредит формированию личности.

– Ну что ж, пускай вредит.

– В Лондоне я бы увидел Ронни и сказал, что не дам денег.

– А ты напиши.

– Когда пишешь, трудно объяснить как следует.

– Ничего, потрудись. Словом, в Лондон ты не едешь.

Он повернулся было, чтоб закончить беседу, но тут же застыл на месте. Дело в том, что Хьюго, как всегда в минуты горя, вынимал из кармана портсигар.

– У-ух! – сказал мистер Кармоди (или что-то в этом роде) и непроизвольно протянул руку, как тянет ее к хлебу голодный. А Хьюго, воспарив душой, понял, что спасение пришло в последнюю минуту.

– Здесь – турецкие, здесь – виргинские, – сказал он. – Бери сколько хочешь за десять фунтов.

– Вам пора принимать душ, – раздался рядом голос д-ра Твиста.

Голос был вообще неприятен, но особенно отвратным показался он мистеру Кармоди в эти мгновения. При всей своей скупости, он отдал бы немало за то, чтобы швырнуть в доктора камнем. Сперва ему пришла в голову мысль, достойная Макиавелли: выбить портсигар и быстро подобрать что удастся. Но он тут же понял, что ничего не выйдет.

Исторгнув горестный звук из самых глубин души, Лестер Кармоди поплелся к дому.

– Ай-яй-я-яй! – сказал медик, укоризненно качая головой. – Что ж вы искушаете беднягу?

Хьюго редко соглашался с дядей, но сейчас тоже думал, что д-р Твист заслуживает хорошего кирпича.

– Вы бы не могли одолжить мне десятку? – мягко, но деловито спросил он.

– Нет, – отвечал д-р Твист, – не мог бы.

Хьюго еще больше захотелось понять, зачем всемогущий Творец выпустил в мир такого человека.

– Что ж, я пойду, – заметил он.

– Так быстро?

– Вы уж простите!

– Надеюсь, – сказал медик, провожая его к машине, – вы не в претензии, что я вмешался? Понимаете, ваш дядя мог понадеяться, что вы уступите, а разочарование ему очень вредно. Он бы просто вышел из себя, тогда как часть нашего курса – мирные, приятные мысли.

– Что-что?

– Мирные приятные мысли. Видите ли, если разум в порядке, исцеляется и тело.

Хьюго уселся за руль.

– Простите, – сказал он, – вы надеетесь, что у дяди Лестера будут приятные мысли?

– Конечно.

– Даже под этим душем?

– Естественно.

– Ну, знаете!

Он нажал на стартер, и двухместная машина задумчиво двинулась вперед. Когда медика скрыли кусты, он порадовался, ибо хотел поскорей о нем забыть. Секунду спустя он радовался еще больше, ибо из-за рододендрона выскочил темно-красный и мокрый человек. Лестер Кармоди спешил, а он не привык бегать.

– Ф-фу-ф!.. – сказал он, преграждая путь машине. Хьюго остановился, купаясь в блаженстве. Деловые переговоры начались.

– Давай сигареты, – пропыхтел дядя.

Подавив желание поторговаться, честный Хьюго ответил:

– Десять фунтов.

Мокрое блестящее лицо скорбно исказилось.

– Пять.

– Десять.

– Восемь.

– Десять.

Мистер Кармоди победил себя.

– Ладно. Давай их, быстро!

– Турецкие – тут, виргинские – тут.

Рододендрон снова вздрогнул, пропустив тяжелое тело. Птицы на ближайших деревьях радостно запели гимн. А Хьюго, с двумя хрустящими купюрами в кармане, поехал дальше, заливаясь, как жаворонок по весне.

Сам д-р Твист одобрил бы его мысли.

Глава III

Хьюго творит добро

«Да-да-да-да!» – заверял мирозданье Хьюго Кармоди, подъезжая через сорок минут к конюшенному двору. – «Вот мой бэби. Нет, сэр, не ваш, нет, сэр, не наш, а-а-а мой бэ-би! И потому, потому, потому…»

– Ч-черт! – сказал Джон, появляясь невесть откуда. – Вылезай из машины!

– Привет, – отвечал Хьюго, – вот и ты. Посетил я, знаешь, дядю в этом «Курсе». Одного не пойму: почему туда не водят туристов? Есть на что посмотреть, ты уж поверь. Жирные такие, и все сгибаются-разгибаются. Что там, скачут через скакалку. Обхохочешься. И ни капли пошлости или там непотребства. Берите с собой детей, пакуйте сандвичи. А самое лучшее…

– Ладно, некогда мне слушать. И так опоздал.

– Куда это?

– В Лондон.

– Смотри-ка! Я тоже туда еду. Можешь меня подвезти?

– Нет. Не могу.

– Что же мне, сзади бежать?

– Поезжай поездом.

– Деньги мне дорого достались, я их тратить не буду.

– Ну, как знаешь. Я тебя не подвезу.

– Почему?

– Потому.

– Джон, – сказал Хьюго, – не крути. Не финти. Зачем тебе ехать в Лондон?

– Я хочу видеть Пэт.

– Да она завтра приедет. Мне сам Байуотер сообщил, дело верное. Зашел я купить табаку – поистине, осенило! – а он и говорит: «Будет завтра».

– Знаю. А мне надо встретиться с ней заранее.

Хьюго пытливо посмотрел на Джона.

– Ага… – сказал он. – Ты едешь бог весь куда на старом рыдване. Покрышка совсем того… Значит, едешь на рыдване, чтобы увидеть Пэт, хотя она вот-вот здесь будет. Мало того, ты не хочешь подвезти меня. Наконец, ты краснеешь. Все ясно. Ты решил с ней объясниться. Ну, угадал я?

Джон судорожно вздохнул. Он был застенчив и скрытен. Кузен на его месте оповестил бы всех друзей, словно герой оперетты, а заодно излил бы душу садовнику. Но не таков Джон. Слушая подобные речи, он смущался, словно его раздели на людях.

– Ладно, – сказал Хьюго, – без меня не справишься. Так и быть, проложу путь. Замолвлю за тебя словечко.

– Если ты посмеешь подойти к ней… – начал Джон.

– Ой, брось! Сам знаешь, какой ты. Золотое сердце, это да, но языком не владеешь. Начнешь сам, непременно провалишься.

– Не лезь! – проговорил Джон низким, хриплым голосом, явно нуждаясь в леденцах, которые ценила Эмили.

Хьюго пожал плечами:

– Как хочешь. Была бы честь предложена. Я своих услуг не навязываю. А вообще-то подумай. Пэт меня слушается, как старшего брата. Если такой гордый, разбирайся сам, только помни – когда будешь кричать и плакать, от меня жалости не жди.

Джон пошел к себе и тщательно уложил вещи в небольшой кофр. Спустившись, он с досадой заметил, что Хьюго крутится у машины. Однако выяснилось, что крутится он как ангел-хранитель.

– Просим, – сказал он. – Покрышку накачал, бензин залил, масло… ну, и так далее. Полный порядок.

Джон умилился и припомнил, что всегда любил кузена.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо тебе большое. Ну, пока.

– Доброго пути, – отвечал Хьюго.

Выехав с местной дороги на удобное шоссе, Джон нажал на акселератор. Он опаздывал, но надеялся, что «Уиджен» потянет пятьдесят миль в час. Природа, исключительно красивая в этих краях, его не занимала. Уворачиваясь от машин, он оказался в Глостершире почти сразу и, только завидев ограду Бленхейма[7], подумал о том, что вот-вот въедет в Оксфорд, где можно выпить чаю, времени хватит.

Миновав памятник мученикам[8], он подкатил к дверям Кларендона[9] и позволил себе размять ноги-руки. Пока он это делал, боковое зрение подцепило что-то непонятное, а точнее – Хьюго, слезавшего с откидного сиденья.

– Хорошо проехались, – сказал он, – не опоздаем.

Светясь любовью ко всему живому, он не замечал, что Джон странно на него смотрит.

– Проветрюсь-ка я, – продолжал Хьюго. – Пыльно на этих штуках. Кстати, я до отъезда позвонил Пэт, спешить нам незачем. Она идет в театр.

– Что?! – заорал Джон.

– Ты не волнуйся. Не ори. В четверть двенадцатого она ждет нас в «Горчичнице». Я туда приду с матча. Посидим, поболтаем. Что там, если повезет, я заплачу за ужин.

– Как мило!

– Стараюсь, мой друг, стараюсь, – скромно сказал Хьюго. – Не одним же бойскаутам творить добро.

Глава IV

Печальное происшествие в ночном клубе

1

Тот, кого дядя изымает из Лондона, словно улитку из раковины, и держит месяцами в глубинах Вустершира, неизбежно теряет связь с быстротекущей жизнью ночных клубов. Если бы Хьюго не выбыл из золотой молодежи, он бы знал, что «Горчичница» понизила свой статус. Сливки общества перетекли в заведения поновее, оставив ее мелким актерам, а также португальцам, аргентинцам и грекам.

Однако, поджидая в вестибюле, Джон этого не заметил. Он не был в Лондоне почти год, и клуб ему понравился. Невидимый оркестр играл с завидной живостью, а время от времени мимо, в зал, проходили нарядные дамы и блистательные джентльмены. Знаток поджал бы губы и покачал головой, но Джон ощутил восторг и веселье. В конце концов, он ждал Пэт, тут уж всякий обрадуется.

Явилась она внезапно, когда он отвел взгляд от двери, пораженный видом дамы в оранжевом платье, которая (несомненно, с самыми лучшими намерениями) выкрасила волосы в огненный цвет и вставила в глаз монокль. Застыв от удивления, он совершенно отключился, пока не услышал высокий голосок, напоминавший ему пение жаворонка или ветерок на лугу, даже если она над ним смеялась.

– Привет, Джонни, – сказала Пэт.

Пламенные волосы утратили силу, равно как и монокль. Джон повернулся на 180° и громко охнул.

Прежде всего он заметил, что она – еще прелестней, чем раньше. Если бы кто-нибудь ему сказал, что можно превзойти красотой образ, которым он услаждался эти месяцы, он бы не поверил; и ошибся бы. Как раз в эти мгновения откуда-то взялась дама с выщипанными бровями и размалеванным лицом, очень удобно сравнивать. Рядом с ней Пэт была такой свежей, такой естественной, такой загорелой и здоровой, словно в этом самом Ле Тукэ непрерывно играла в гольф.

– Пэт! – крикнул Джон, и у него перехватило горло. Перед глазами поплыл туман, сердце слишком сильно билось.

Она спокойно и мило протянула ему руку, заметив при этом:

– Ну вот, Джонни, рада тебя видеть. Ты просто крестьянин. Загорелый такой… А где Хьюго?

Для бурной беседы нужны двое. Джон кашлянул и присмирел.

– Я думаю, скоро придет.

Пэт снисходительно засмеялась:

– Он опоздает и на свои похороны. Сам сказал, в четверть двенадцатого, а сейчас чуть не половина. Ты заказал столик?

– Нет.

– Почему?

– Я не член клуба, – отвечал он, видя в ее взгляде то презрение, какое испытывают женщины к нерасторопным мужчинам. – Понимаешь, надо быть членом…

– Ну что ты! – сказала Пэт. – Если ты думаешь, что я буду ждать Хьюго на таком сквозняке, не думай. Найди официанта, разберись со столиком, а я пока сниму плащ.

Джон приближался к метрдотелю примерно с теми чувствами, какие когда-то, в детстве, испытал при виде быка. Помнится, в тот раз Пэт захотелось узнать, правда ли быки свирепы или их нарочно изображают так в комиксах. Метрдотель оказался крупным, гладким человеком, которому бы не помешали две недели у Твиста. Джон ему не понравился.

– Добрый вечер, – сказал сельский житель. Метрдотель с ним не согласился. – Хм… Мистер Кармоди заказывал столик?

– Нет, месье.

– Мы договорились тут встретиться.

Не выказывая интереса, метрдотель заговорил по-французски с каким-то лакеем, а Джон, вконец смутившись, попытался вставить:

– Простите… То есть pardon… Нельзя ли… э-э… столик?

Глаза метрдотеля были почти полностью прикрыты щеками, но тем, что осталось, он посмотрел на Джона, как на червя в салате.

– Вы член клуба, месье?

– Н-нет.

– Тогда будьте любезны подождать в вестибюле.

– Да я хотел спросить…

– В ве-сти-бю-ле, – повторил метрдотель, учтиво поворачиваясь к лысому господину с бриллиантовыми запонками и властной даме в розовом. Он повел их в глубь зала, и тут появилась Пэт.

– Столик есть?

– Ты понимаешь, он сказал…

– Ах, Джонни, какая ты тюря!

Женщины несправедливы. Чего вы хотите от мужчины, когда он пришел в чужой клуб? Это не тюря, а тонкость души. Но женщины ее не видят.

Метрдотель вернулся. Он то ли что-то подсчитывал, то ли рисовал. Во всяком случае, он был занят, и Джон ни за что бы его не тронул. Пэт не проявила такой деликатности.

– Мне нужен столик, – сказала она.

– Вы член клуба, мадам?

– Столик, пожалуйста. И побольше. Не люблю тесноты. Когда придет мистер Кармоди, передайте ему, что мисс Уиверн и мистер Кэррол – в зале.

– Хорошо, мадам. Спасибо, мадам. Сюда, мадам.

Импозантный внешне и смятенный внутренне, Джон замыкал шествие, думая о том, как же она это делает. Казалось бы, хрупкая, трепетная, не Клеопатра какая-нибудь или, скажем, Екатерина Великая, даже нос у нее вздернут – а вот, поди ж ты! Млея от восхищения, он сел за столик. Пэт, как всегда, раскаивалась в своей резкости.

– Ты уж прости, Джонни! – сказала она. – Мне очень стыдно, ты столько проехал, и мы старые друзья. Но я видеть не могу, как ты даешь себя топтать. Вообще-то ты не виноват. – Она улыбнулась. – Такой уж ты есть: большой, добрый, как собака, которая положит морду на колени и преданно сопит. Бедный ты, бедный!

Джон совсем расстроился. Ну что же это! «Собака», «бедный»… Именно такого тона он хотел избежать. Если есть какая-нибудь логика в отношениях с женщиной, добрым псам надеяться не на что. Он собрался об этом потолковать, но Пэт переменила тему.

– Джонни, – спросила она, – что случилось у папы с твоим дядей? Папа пишет, что дядя пытался его убить. Это правда?

Джон рассказал о ссоре хорошо, хотя и не так пылко, как рассказывал полковник.

– О Господи! – воскликнула Пэт.

– Я… я… надеюсь… – сказал Джон.

– Что?

– Ну, что это не важно.

– То есть как?

– Для нас. Для тебя и для меня.

– В каком смысле?

Вот отсюда можно танцевать. Скажем, так: «Пэт, ты не замечала, что я тебя люблю? Собственно, я всегда тебя любил – и тогда, когда ходил в коротких штанах и синей фуфайке; и тогда, когда ты вернулась из школы, прекрасная, как принцесса, и теперь, все больше и больше. Мне нужна только ты. Пожалуйста, не смейся. Ну хорошо, я бедный Джонни, но ты об этом забудь. Я дело говорю. Ты выйдешь за меня замуж, чем скорее – тем лучше». Он мог это сказать, но сказал иначе:

– Н-не знаю…

– Ты боишься, что мы с тобой тоже поссоримся?

– Да, – ответил Джон, – примерно так.

– Какая чушь! Да ни за что на свете!..

Пожалуйста, еще одна возможность. Уж ее он не упустит. Собрав все свое мужество, он вцепился в скатерть и начал:

– Пэт…

– А вот и Хьюго! – вскричала она. – Самое время, а то я умру с голода. Эй, а кто это? Ты их знаешь?

Джон тяжело вздохнул, обернулся и увидел, что его кузен – не один. Рядом с ним находились джентльмен средних лет и очень хорошенькая девушка.

2

Свежевыбритый и галантный Хьюго приблизился к столику, являя своим видом, что он был на матче и кое-что выиграл.

– Привет! – сказал он старой подруге. – Привет! – сказал он кузену. – Простите, что опоздал. Разрешите, как говорится, представить моих друзей, мисс и мистера… э-э…

– Моллой, – подсказал незнакомец. – Томас Дж. Моллой с дочерью.

У незнакомца оказался красивый низкий голос, прекрасно подходивший к внешности. Судите сами: американец, скорее всего сенатор, на пятом десятке, с высоким выпуклым лбом и седеющей шевелюрой.

– Да, – подтвердил Хьюго. – Моллой. Томас Дж. с дочерью. Мисс Уиверн. Мистер Кэррол, мой кузен. А теперь, – с облегчением закончил он, – попробуем заказать ужин.

Обслуга в «Горчичнице» уже не та, но все же, схватив официанта за фалды, Хьюго своего добился. Затем, после начальных фраз, в дело вступил оркестр, окатив собравшихся чем-то вроде музыки, и Томас Дж. с дочерью немедленно встали. Танцевал сенатор неплохо, хотя и несколько скованно, и вскоре исчез в толпе.

– А кто это? – спросила Пэт.

– Томас Дж…

– Знаю. Кто они такие?

– Н-ну, – начал Хьюго, – как тебе сказать? Сидели мы рядом, и он мне чем-то понравился. Есть в нем что-то такое… Ты подумай, решил, что Юстес Родд – хороший боксер! Поспорили три к одному, и я, конечно, выиграл. После этого, сама понимаешь, как его не угостить? Он обещал дочке повести ее куда-нибудь, я и говорю: вы ее тоже прихватите. Ты не против?

– Конечно, нет. Хотя втроем все-таки уютней.

– Не без того. Но если бы не этот Томас, мы бы не смогли особенно разгуляться. Считай, что он нас угощает. – Хьюго бросил взгляд на кузена, отрешенно глядевшего вдаль. – Джон тебе ничего не говорил?

– Джон? А что он должен сказать?

– Да так, то и се. Пойдем потанцуем. У меня к тебе серьезный разговор.

– Как загадочно!

– Еще бы! – согласился Хьюго.

Оставшись один, Джон почти сразу осознал свою ошибку. Да, «Горчичница» ему понравилась, но теперь он понял, что она – позор славного города. Вот такие клубы и внушают недоверие к прогрессу. Возьмем оркестр. Возьмем публику. Возьмем, наконец, метрдотеля. Банде музыкантов платят бог знает сколько за те самые звуки, которые Джон в раннем детстве бескорыстно извлекал из гребенки и папиросной бумаги. Клиенты, все как один, жирные и лакированные, что ли. Метрдотель – просто паразит, давно пора им заняться.

Предаваясь этим печальным мыслям, словно Лот перед бедою, он вдруг заметил, что банда затихла, а Пэт и Хьюго идут к столику.

Как оказалось, то был обман, джаз просто набирал силы. Не надеясь его перекричать, Пэт выжидательно смотрела на Хьюго. Но он покачал головой.

– Там, на балконе, Ронни Фиш, – сообщил он. – Мне надо с ним побеседовать. Срочные дела. Садись, поговори с Джоном, тем хватает. До скорого! Если что приглянется, заказывай, невзирая на цену. Спасибо Томасу Дж., сегодня я богатый.

И он исчез в толпе, Пэт села, а Джон понял, что несправедлив к «Горчичнице». Очень милое местечко. Приятная публика, любезный, расторопный метрдотель, прекрасный оркестр. Обернувшись к Пэт, чтобы поделиться такими мыслями, он окоченел под ее взглядом. Если прибавить, что кончик носа слегка поднимался кверху, можно назвать ее вид вызывающим и брезгливым.

– Ой! – испугался он. – Что случилось?

– Ничего.

– А почему ты так смотришь?

– Как?

– Ну, так.

Джон не был мастером слова. Он не смог бы описать ни взгляд, ни общий вид, но они ему не нравились.

– Ты думал, я буду смотреть нежным, смеющимся взором?

– А?

– «И, озаривши его нежным, смеющимся взором, дева робко спросила: “Ах, почему ты не смеешь сам говорить за себя?!”» Я думала, ты взял мысль из «Ухаживания Майлза Стендиша»[10]: «Ежели славный моряк хочет со мной обручиться, что ж он так странно молчит? Ведь с недостойной беседы не заключают помолвки…» Ну, и так далее. Когда-то я знала это наизусть. А сейчас хотела бы знать, ждешь ли ты ответа от меня или от поверенного?

– Не понимаю!

– Да? Странно…

– Пэт, в чем дело?

– Ах, ерунда! Когда мы с Хьюго танцевали, он сделал мне предложение.

Джон совершенно заледенел. Кузен не казался ему неотразимым, но все-таки как он смеет…

– Предложение? – саркастически переспросил он.

– Да. От твоего имени.

– То есть как?!

– Попросил выйти за тебя замуж. Просто умолял. Те, кто слышал, были очень тронуты.

Она умолкла, и, как ни странно, в зале, где джаз играл на бис «Мою красотку», воцарилась тишина. Джон густо покраснел; воротничок его мгновенно превратился в петлю висельника. Хотелось ему одного – пойти на балкон, разорвать кузена на части и сбросить в зал.

Пэт первой обрела дар речи и быстро, сердито заговорила:

– Ничего не понимаю! Вроде бы ты не был такой медузой. Все-таки что-то соображал. Наверное, это сельская жизнь. Совсем обмяк! А что с тебя взять? Живешь как овощ. Ешь, спишь, да еще с грелкой…

– Нет! – возразил Джон.

– Ну, в теплых носках, – уступила Пэт. – Поистине, сыр в масле. Вот ты и размяк вчистую. Да, мой дорогой. – Она посмотрела на него, грозно поводя носом, как делала и в детстве. – Да, мой дурацкий, несчастный, глупый Джонни. Ты что, действительно думаешь, что можно выйти замуж за человека, который боится сделать предложение?

– Не думаю!

– Думаешь.

– Да нет же!

– Ты не просил Хьюго со мной поговорить?

– Конечно, нет. Сам полез, идиот. Я ему шею сверну!

Он злобно посмотрел на балкон. Взглянув вниз, Хьюго приветливо помахал рукой, как бы давая понять, что духом они вместе. Стояла сравнительная тишина, если не считать утробных звуков саксофона и неприятного, хотя и негромкого пения.

– Что ж, – сказала наконец Пэт, – наша мисс Уиверн ошиблась. А Хьюго был так уверен в твоих чувствах.

Петля стала тесней, но Джон как-то выдавил:

– Он прав.

– То есть как? Ты что, действительно…

– Да.

– Как бы это сказать? Питаешь ко мне…

– Да.

– Джонни!

– Ты что, слепая?! – рявкнул он, озверев от смущения, не говоря о воротничке. – Ты что, не знаешь? Да я тебя любил даже в детстве!

– Ох, Джонни, Джонни! – Ее серебряный голос осел от огорчения. – Только не в детстве! Я была мерзкой девицей. Дразнила тебя с утра до ночи.

– Мне это нравилось.

– Неужели тебе подходит такая жена? Мы слишком хорошо друг друга знаем. Ты мне – вроде брата.

Есть в языке невыносимые слова: для Китса – «отчаяние», для Джона – «брат».

– Точнее, – сказал он, – вроде идиота. Так я и знал, что ты будешь смеяться.

Пэт протянула руки через стол.

– Я не смеюсь, Джонни. Что тут смешного? Скорее уж я плачу. Меньше всего на свете я хотела бы тебя обидеть. Ты лучший из людей. Но, – она помолчала, – я не думаю о замужестве.

Она смотрела на него, пользуясь тем, что он, отвернувшись, смотрит на двухвостую спину дирижера. Да, лучший из людей. Чистый такой, добрый, надежный, не то что эти шустрые танцоры с усиками. И все-таки выйти за него – глупо. Брак – это, в сущности, приключение, а он такой уютный, домашний. Вот если бы он сделал что-нибудь романтическое…

– В прошлом году, – сказала она, – тут было получше. Джаз какой-то… Лица неприятные… Кстати, нравятся тебе эти Моллои?

– Вроде ничего, – отвечал Джон. – Хорошенькая девушка.

Пэт вздрогнула. Нет, что-то не так, словно появилась небольшая тучка.

– Да? – процедила она.

Именно тучка. Скажи это кто-нибудь другой, она бы поняла, что он хочет ее уколоть. Другой, но не Джонни! Он слишком честный. Честной была и она, а потому признала, что замуж не замуж, но Джон – ее собственность. Влюбляться в кого ни попадя он не вправе. В зале было жарко, и все же при одной этой мысли Пэт пробрал озноб.

– М-да-у… – сказала она.

Музыка оборвалась. Пары расселись. Мистер Моллой с дочерью вернулись к столику. Хьюго сидел на галерке, серьезно беседуя с Рональдом О. Фишем.

3

Рональд Овербери Фиш был очень румяным и очень важным. С Хьюго они учились в Итоне и Кембридже. Если Итон ими не гордился, то ему и хуже, что мы вправе сказать и о Тринити-колледже[11]. Хьюго всегда восхищался Ронни и невыносимо страдал, что должен его огорчить.

– Ты уж прости, старик, – сказал он сразу. – Уперся, и ни в какую.

– Ни в какую?

– Вот именно.

Ронни серьезно оглядел танцующие пары, вынул окурок из длинного мундштука и вставил новую сигарету.

– Ты его убеждал?

– Его убедишь!

– Я бы сумел, – сказал Ронни.

– Да, – согласился Хьюго, – но как? Я советовал тебя пригласить, а старый хрыч не хочет.

Ронни помолчал. Глядя на него, Хьюго думал, что могучий мозг взялся за дело.

– С кем это ты пришел? – спросил наконец Р.О.Ф.

– Высокий, белобрысый – мой кузен Джон. Девица в зеленом – Пэт, наша соседка.

– А те двое? Очень солидный субъект. Так и ждешь, что обратится к собранию.

– Томас Дж. Моллой. Американец. На матче познакомились.

– Вроде бы не из бедных.

– Сейчас бедней, чем до матча. На тридцать фунтов.

– Если не ошибаюсь, твой дядя любит богачей?

– Обожает.

– Тогда все просто. Пригласи этого типа, а заодно и меня. Дядя на радостях перетерпит, ну а уж я им займусь. Миллионером, не дядей. За полчаса обработаю.

Хьюго оторопел. Да, это ум, это мозг. Особенно пленила его простота замысла.

– Дядя тебя разоряет, – сказал Ронни. – Наш клуб – золотое дно. Я ему об этом напомню. Когда мне приехать?

– Ронни, – сказал Хьюго, – ты гений. Только… – он замялся, – ты согласишься выступить на сельском концерте?

– Пожалуйста.

– Мы бы сыграли нашу сцену из «Юлия Цезаря».

– Прекрасно.

– Я уступлю тебе Брута.

– Ну зачем же!

– Уступлю-уступлю.

– Ладно. Тогда договорись с этим типом и положись на меня. Понравится мне твой дядя?

– Нет.

– Ничего, – сказал покладистый Ронни, – я ему тоже не понравлюсь.

4

Джаз ненадолго даровал отдых барабанным перепонкам. У тех, кто подхватил саксофонный вирус, редко бывает большой перерыв между приступами. Вскоре они снова принялись за свое, и мистер Моллой галантно пригласил Пэт на танец. Дочь его, подмазывая губы, нежно засмеялась.

– Не знает, бедняжка, на что идет! – заметила она. Джон, впавший было в задумчивость, встрепенулся и обнаружил, что остался вдвоем с незнакомой девицей, которая скорее всего ждет занимательной беседы. Однако слов ее он не понял, а потому сказал:

– Простите?

Будь он менее отрешен, он бы не очень радовался. Мисс Моллой, зовущаяся Долли, принадлежала к тому виду девиц, с которыми застенчивому человеку нелегко. Конечно, она сверкала, но лучи были слишком острые. Желтые глаза глядели довольно грозно. В общем, скромностью она не отличалась и напоминала ему самку барса, которых он недолюбливал еще сильней, чем самцов.

– Я говорю, – объяснила она, – что ваша приятельница – храбрая девушка. Пошла танцевать с Мыльным!

– Простите, с кем?

Кажется, Долли Моллой все же смутилась.

– С моим отцом, – быстро ответила она. – Такое прозвище.

– Да? – растерялся Джон.

– Он очень интересный мужчина, но левша на обе ноги. – Нежная дочь снова засмеялась. – Ну вот, глядите!

Джон поглядел и не увидел ничего особенного. Напротив, для своих лет Моллой был очень прыток.

– Простите, – в третий раз сказал он, – я плохо разбираюсь в танцах.

– А Мыльный – еще хуже, – заверила дочь. – Дело не в том, что он наступает на ноги, это бы еще ничего, но он мечется! Вы хоть немного можете двигать ногами?

– Д-да… Кое-как… Вообще-то…

– Тогда – пошли. Мне просто не высидеть, когда они играют.

Джон нехотя встал и, уповая на провидение, ввинтился в толпу.

Провидение не подкачало. Толпа была такая, что даже самые юркие просто топтались на месте. Это мог и он, а потому успокоился и даже завел беседу.

– Вы часто здесь бываете? – спросил он, прижимая даму к стройной спине какого-то франта, тоже попавшего в пробку.

– Я тут в первый раз, – отвечала мисс М. – И, кстати, в последний. Ну и сброд! В жизни такого не видела. Посмотрите на эту, с моноклем.

– Да, удивительно, – согласился Джон.

– Тихий ужас. Нет, не понимаю! Дуст продают где угодно, почему же тут столько жучков?

Джону становилось все легче. Он боялся, что у них с мисс М. нет ничего общего, а какое родство душ! Именно, жучки…

Джаз умолк. Ободрившийся Джон захлопал было в ладоши, но музыканты застыли, глядя на субъекта с тяжелой челюстью и в плохо сшитом костюме, который появился на эстраде. Через секунду-другую у входа раздался зычный голос:

– Леди и джентльмены, прошу оставаться на местах!

– Вот это да! – сказала мисс М. – Застукали!

Диагноз был верен. Почти все танцоры уныло вернулись к столикам, и освободившееся пространство, словно по волшебству, заполнилось людьми в плохо сшитых костюмах. Они бегали по залу, проявляя оскорбительный интерес к бутылкам и что-то записывая в блокнотики. Время буквально летит в таких «Горчичницах». Видимо, на часы забыли посмотреть и беспечно продавали крепкие напитки после полуночи.

– Надо было знать! – сварливо заметила мисс Моллой. – В такой дыре без скандала не обойдешься.

Джон, сельский житель, уважал закон. Сам по себе он вернулся бы к столику, чтобы смущенно сообщить имя и адрес. Но он был не сам по себе. Как оказалось, бойкий вид его дамы соответствовал ее сущности.

– Сюда! – скомандовала она, таща его за руку.

Она подразумевала почти незаметную дверцу, скрывавшую глубины клуба. Здесь почему-то не было субъектов с большими ногами и всевидящим взором, а потому беглянка проникла в проход, словно кролик в норку, прихватив с собой Джона, который вдруг догадался повернуть в замке ключ.

– Блеск! – одобрила дама. – Они тут повозятся.

Действительно, из-за дверцы вскоре донеслись звуки, свидетельствующие о том, что кто-то крутит ручку. Силы закона не взяли нужных орудий, и беглецы беспрепятственно достигли еще одной двери, из которой выскочили во двор, где стоял запах старой капусты и жирной воды.

Прислушавшись, они уловили визг и звон, напоминавший недавнюю музыку, хотя издавали его машины, проезжавшие по Риджент-стрит.

– На Потомаке все спокойно[12], – с удовольствием сказала мисс Моллой. – Если вы подвинете мусорный бак к этой стенке, подсадите меня и вылезете сами, мы переправимся по крыше в соседний двор.

5

Джон сидел в вестибюле «Линкольна». Бегство, при всей своей необычности, уложилось в 20 минут, если не меньше, и, посадив сообщницу в такси, он отправился в отель. Там он узнал, что мисс Уиверн еще нет. Теперь он ее ждал.

Вскоре она пришла в сопровождении Хьюго. Ночь была теплая, тихая, но тут в вестибюль ворвался холодный ветер. Пэт была бледной и гордой; искрометный Хьюго приуныл, что и понятно, если дама много раз повторила: «Нет-как-ты-посмел-привести-меня-в-эту-дыру?»

– А, Джон! – выговорил страдалец, несколько оживляясь, как оживится всякий, видя другую мишень. – Куда ты делся?

– Понимаешь… – начал Джон, тогда как Пэт подошла к портье и спросила свой ключ. Если у христианской мученицы был случай беседовать с портье, она говорила именно так – тихо, кротко, но с тем особым призвуком, который свидетельствует о полном разочаровании в падшем мире.

– Понимаешь… – повторил Джон.

– Писем нет? – спросила страдалица.

– Нет, мэм, – отвечал портье.

Она вздохнула, удачно выражая тем самым, что ничего иного и не ждала, если одни друзья детства ведут тебя в какой-то вертеп, а другие (к тому же претендующие на влюбленность) убегают с вульгарными девицами, оставляя других на растерзание.

– Понимаешь… – снова сказал Джон.

– Спокойной ночи, – сказала Пэт и направилась к лифту.

Хьюго отер лоб носовым платком.

– Всем бурям буря, – вымолвил он. – Шторм у берегов Шотландии.

Джон двинулся было за Снежной королевой, но кузен его удержал.

– Не стоит, – серьезно сказал он. – Нет, дорогой, не стоит. Не трать попусту время. У ада нет той ярости, которой отличается девушка, если ей пришлось дать полицейскому имя и адрес, а он ей, заметь, не поверил.

– Да я хотел объяснить…

– Объяснишь ей, как же! Поговорим о более приятных вещах. Мы тако-ое придумали! Нет, не я, Ронни. Умный человек. Какие мозги! Какая голова! Удивляюсь, что шляпы не лопаются.

– О чем ты говоришь?

– О его гениальной идее. Мы должны выжать из дяди пятьсот фунтов. Дело верное, как биржа. Уломать его может только Ронни. Значит, Ронни едет к нам.

– Вот как? – равнодушно откликнулся Джон.

– Именно так. А чтобы дядя не взвился, приглашаем этих Моллоев. Томас Дж. купается в деньгах, и дядя, на радостях, перетерпит Ронни.

Джон всполошился.

– И девица приедет?

Нет, что же это такое? Пэт от нее не в восторге… еще подумает… Он-то знает, что чист, но мало ли что взбредет в голову?

Тут он заметил, что Хьюго спрашивает добрым, участливым тоном:

– Ну как, все в порядке?

– Ты о чем?

– О Пэт, конечно. Сказала она, что я замолвил словечко?

– Да-да… И знаешь…

– Не за что, не за что! Какие там благодарности? Ты бы сделал для меня то же самое. Ну, как все прошло? Гладко?

– Ты уж скажешь!

– Неужели отказала?

– Если хочешь, да.

Хьюго вздохнул:

– Этого я и боялся. Как-то она странно выслушала. Сдержанно. Напряженно. Казалось бы, – перешел он к философским раздумьям, – трудно ли сказать «Да»? И тем не менее в большинстве случаев они говорят: «Нет». Один американский ученый подсчитал, что, кроме описательных оборотов, в нашем языке – около пятидесяти способов выразить согласие, к примеру: «Да», «Ага», «Угу», «Мда-у», «Ну», «А то!», «Еще бы!», «Конечно», «Вот именно», просто «Именно»…

– Хватит! – закричал Джон. Хьюго похлопал его по плечу:

– Понимаю, старик. Прекрасно понимаю. Ты огорчен. Скажем так, опечален. Но все-таки разреши дать тебе братский совет. На твоем месте я бы это бросил. Ты же тратишь попусту время. Да, согласен, она приятная девица. Но если она тебя не любит, что поделаешь? Ни-че-го. Значит, забудь о ней и оглядись. Вот, например, мисс Моллой. Хороша? Бесспорно. Богата? Нет слов. В общем, пока она у нас, я бы ею занялся. Ты просто создан для брака. Так и вижу: стрижешь газон, а потом, в шлепанцах, сидишь у камина с супругой. Да, забыл – у каждого свои наушники, слушаете музыку. Словом, возьми себя в руки и обрати взор на мисс Моллой. Ты только представь: богатая жена!

Во время этой речи Джон неоднократно порывался что-то сказать, да и сказал бы, если бы не услышал:

– Хьюго, мне нужна сумка.

Пэт стояла почти рядом, напоминая христианскую мученицу, чьи мучители только что придумали новую казнь.

– А… о… – сказал Хьюго и дал ей сумку, которую она отрешенно взяла. Все помолчали.

– Ну, спокойной ночи, – заметил Хьюго.

– Спокойной ночи, – проговорила Пэт.

– Спокойной ночи, – сказал Джон.

– Спокойной ночи, – повторила страдалица, и лифт унес ее, издавая неприятный, скорбный скрип, который, по мнению Джона, был исключительно уместен.

6

Примерно в полумиле от Керзон-стрит, на самом краю Сохо, расположен еще один отель, поменьше и похуже, носящий название «Бельведер». Когда Пэт и Хьюго входили в холл «Линкольна», Долли Моллой сидела перед зеркалом на втором этаже и умащала кремом свое прелестное личико. От этих занятий ее оторвало появление величавого Томаса.

– Привет, лапочка, – сказала она. – Вот и ты.

– Да, – согласился Моллой. – Вот и я.

Хотя в облике его не было той душераздирающей скорби, которой отличалась недавно Пэт, веселья в нем тоже не было.

– Кого я не люблю, – сообщил он, – так это легавых.

– А что случилось?

– Дал имя и адрес. Наврал, конечно, а все равно противно. Ты подумай, столько легавых в небольшом кабачке. И еще, – продолжал он, – зачем ты сказала, что я твой папаша?

– Ну, котик, это же не в моем стиле – замужняя дама.

– Как это не в твоем?

– Да вот так.

– А, черт! – вскричал мистер Моллой. – Это что ж получается, я совсем старый? Да мне только сорок два!

– На вид еще меньше, – заверила Долли, – если близко не разглядывать. Понимаешь, золотко, не в годах дело. Ты такой… авантажный.

Несколько смягчившись, мистер Моллой оглядел себя в зеркале.

– Да, – признал он, – у меня достойный вид.

– Ну, прямо профессор!

– А вот скажи, тут нет залысины?

– Что ты, это свет падает.

Успокоившись еще больше, мистер Моллой завершил осмотр.

– Лицо у меня подходящее, – с удовольствием признал он. – Насчет красоты не скажу, у каждого свой вкус. Но доверие оно внушает. Сколько я продал фальшивых акций! Да, кстати, лапочка, как ты думаешь?

– О чем? – осведомилась супруга, промокая крем полотенцем.

– Клюнет этот Кармоди, а? Пригласил к себе в усадьбу…

– Ты что!

– Да, пригласил.

– Он богатый?

– Дядя у него богатый, а то бы они там не жили. Такой, знаешь, старинный дом, с парком, как в книжке.

Долли мечтательно улыбнулась:

– Надо бы платьев купить… и шляпок… и туфель, и чулок…

Супруг ее всполошился, как все мужья в таких случаях.

– Лапочка, это не Букингемский дворец!

– Не скажи. Приемы всякие, гости…

– Ничего подобного. Дядя и два племянника. Вот что, если я всучу акции «Серебряной реки», ладно уж, прибарахлись.

– Котик! А ты всучишь?

Мистер Моллой фыркнул:

– Кто, я? Нет, врать не буду, Бруклинский мост или Центральный парк продавать не доводилось, но нефтяные акции? Клюнет как миленький. Эти английские землевладельцы – те же фермеры, а фермер купит что угодно, если буквы красивые.

– Знаешь что…

– Нет. А что?

– В этих усадьбах много всяких вещей. Картины там, серебро, посуда… Может, прихватим?

– А как ты их продашь?

– Да наши миллионеры что хочешь купят, только бы старинное.

Муж покачал головой:

– Нет, лапочка, опасно. И вообще, у меня другой бизнес.

– Наверное, ты прав.

– А то! Доброе дело, нефтяные акции…

– Ну а если само в руки пойдет?

– Там увидим! Главное – не рисковать. Если само пойдет, не упустим…

И с этими мудрыми словами он направился к ложу. Потрудился, поработал, теперь можно и поспать.

Глава V

Деньги задаром

1

За несколько лет до описанных выше событий, в ту пору, когда местная знать препиралась с сословием, сушившим белье в садиках, которое, хочешь не хочешь, видно из окна; так вот, в эту самую пору преподобный Алистер Понд-Понд, викарий и златоуст, воззвал к лучшим чувствам пришедших на ежегодные празднества:

– Отринем раздоры! Сомкнем ряды! Вспомним, что мы – члены одного прихода. Поистине, Радж – дыра в небо, и какая дыра!

Слова эти понравились юной Пэт, приехавшей на каникулы. Гуляя чуть позже с отцом, она призналась, что родное селенье ей не по вкусу. Мало того, она в нем скучала.

Еще труднее было теперь, когда отец страдал. На пятый день она подумала, что при всей дочерней любви не возражает против новой темы. Даже если бы она сама была в парке, страшное происшествие навряд ли казалось бы ей полнее и живее.

Но и это не все. После злодеяний мистера Кармоди его угодья стали запретными, как, скажем, дом и двор Капулетти для молодого Монтекки.

Тем самым она туда не ходила, тогда как четырнадцать лет подряд считала усадьбу своей собственностью. Мистер Кармоди ей нравился. Несмотря на всю его подлость, она по нему скучала, равно как и по Хьюго. О Джоне не будем говорить.

С самого детства он был ей опорой. Одни исчезали, другие появлялись, он оставался рядом. Мистер Кармоди – по возрасту, Хьюго – по лености не могли отдавать ей все свое время, а вот Джон мог и, несмотря на распри, должен был искать с ней встречи. Но проходили дни, росла досада, и Джон все больше напоминал медузу, от которой нечего и ждать. Иногда это чувство было слабее, иногда – сильнее.

На Главную улицу Пэт привела совесть. Отец так обрадовался ей, что она стыдилась своей тоски и, в припадке покаяния, пошла с ним в аптеку, хотя предпочла бы посидеть с книгой в саду.

Заметим, что бальзам Байуотера сработал на славу. Комары остались в дураках. Сколько ни кусали они полковника, он был как новенький. Естественно, они страдали, он торжествовал и, человек справедливый, сказал аптекарю:

– Чудо, а не средство! Жаль, раньше не знал. Дайте-ка еще бутылочку.

Ч. Байуотер обрадовался не только из корысти, но и по чистому человеколюбию.

– Так я и думал, – признался он. – Многие спрашивают. Вчера вот продал бутылку мистеру Кармоди.

Полковник угас, словно его выключили из сети. Аптекарь смутился. Тягостное молчание нарушила Пэт.

– Он вернулся? – спросила она. – Кажется, он был в лечебнице?

– Жаль, не в тюрьме, – откликнулся ее отец.

Ч. Байуотер, верный своим правилам, сохранил нейтралитет.

– Да, мисс, вернулся позавчера. Его тут же укусил комар, и куда? В нос, вы подумайте!

– Милостив Бог, – заметил полковник.

– Но я ему продал мое средство. Сразу полегчало, – прибавил аптекарь с ненавязчивой гордостью.

Полковник нахмурился, снова забрезжила опасность, но тут за дверью раздался лай. Аптекарь ласково улыбнулся.

– Собачка мистера Джона, – пояснил он, доставая с полки леденцы.

Пэт открыла дверь и убедилась в том, что он прав. Наспех фыркнув, отчасти от нетерпения, отчасти от вожделения, Эмили вкатилась в аптеку, села у прилавка и посмотрела на Ч. Байуотера.

– Ну что, собачка? – спросил он. – Леденца хочешь?

– Странный вопрос! – отвечала она. – А вы как думали?

– Слышите? – расцвел он. – Все понимает. Истинно, человек!

Полковник не разделил его радости. Что-то проурчав, он кисло посмотрел на Эмили, и его правая нога странно дернулась.

– Нет, правда, мисс, – упорствовал аптекарь. – Все понимает!

– Так-так-так… – рассеянно согласилась Пэт, и Байуотер, удивленный нарушением авторского права, бросил собачке леденец.

Пэт рассеянно смотрела на дверь, замечая, что сердце у нее почему-то бьется чаще. Неужели ее может тронуть мысль о встрече с патентованной медузой? Чушь какая, надо держать себя в руках! Это не удалось. Сердце просто прыгало и скакало.

Послышались шаги, на плиты мостовой упала тень, и в аптеку вошла мисс Моллой.

2

Удивительно, если подумать, какие разные чувства может вызвать один и тот же человек. Дело обстояло так, словно в аптеке появились четыре Долли.

Полковник Уиверн видел прелестную женщину с той толикой чего-то этакого, которая напоминает пожилым вдовцам, что еще не все пропало. Он машинально подкрутил усы, полагая, что явилась Красота.

Ч. Байуотер, более практичный, решил, что явилось Богатство. Хотя мистер Моллой уговорил жену, что новых туалетов не надо, взор она привлекала, и аптекарь живо представил заказ на кремы, лосьоны и соль для купания.

Эмили увидела Совершенство. Вообще она смотрела на мир с прохладной скептической улыбкой, но к Долли сразу воспылала тем капризным обожанием, какое поражает порой самых стойких терьеров. Быстро проглотив леденец, она кинулась к кумиру.

Реакции эти, как мы видим, безупречно положительные. Однако, дойдя до Пэт, мы обнаружим, что свою неприятную голову подняло Осуждение. Пронзив внешние покровы, обольщающие мужчин, мисс Уиверн узнала в пришелице Грядущую Угрозу.

Конечно, думала она, эта девица приехала в Радж, чтобы подцепить несчастного Джонни. Прогулка с Эмили означает, что живет она в усадьбе. Теперь ясно, почему Джон не нашел времени для подруги детства. Нет, он не медуза, он – предатель. Подобно собачке, раболепно льнувшей к туфлям своего кумира, он околдован дешевым блеском. Что ж, его надо спасти, как заблудшего брата.

Долли тем временем сияла любезностью.

– Здрасьте, здрасьте! – сказала она, отодвигая изящную ножку от зубок Эмили. – А я все думаю, что вас не видно? Вы ведь здесь живете?

– Д-да, – отвечала Пэт.

– А я живу в Холле.

– Д-да?

– Очаровательное место.

– Д-да…

– Картины, ковры, ну, в общем…

– Д-да.

– Это ваш отец?

– Д-да. Папа, это мисс Моллой. Мы встречались в Лондоне.

– Charme, charme[13], – сказал полковник, снова подправляя усы.

Ч. Байуотер улыбался. Эмили самозабвенно грызла туфельку идола. Все это было так гнусно, что Пэт повернулась к выходу.

– Ну, папа, я пошла, – сказала она напоследок, – надо марок купить.

– Прошу, – вступил в беседу аптекарь, – у меня есть марки.

– Спасибо, мне нужны другие, – ответила Пэт.

Радж показался ей на удивление печальным. Солнце освещало и улицу, и «Герб», и «Плуг», и «Виноградную лозу», и «Привал возницы», и водокачку, словом – все, кроме сердца мисс Уиверн.

3

Как ни странно, такие чувства томили в этот миг и мистера Кармоди. Глядя в окно, он видел мир, сияющий золотом, но сердце его было свинцовым. Только что к нему приехал преподобный Понд-Понд и разорил на пять шиллингов.

Многие сочли бы, что легко отделались. Викарий собирал деньги на новый орган, на воскресные сборища молодых матерей, на помощь обитателям ветхих строений, на жалованье младшему священнику и на местный детский лагерь. Иногда, в безумии оптимизма, он надеялся, что местный сквайр даст десять фунтов, однако сейчас увозил на мотоцикле только пять шиллингов и обещание, что племянник сквайра выступит с приятелем на сельском концерте. Несмотря на это, мистер Кармоди видел в нем грабителя. Это же подумать, пять монет!

Вдобавок к этим бедам землевладельца угнетало странное поведение Александра Твиста. Когда владелец «Курса» подрядился сделать из Кармоди нового человека, деньги он взял вперед, за три недели. К концу второй из этих недель пациент узнал от племянника о приезде миллионера и, оборвав лечение, отправился домой. Естественно, он полагал, что д-р Твист вернет треть денег, но ошибся. Читая его письмо, мистер Кармоди думал, что в жизни своей не видел такой пакости.

Да, думал он, не те пошли сквайры, совсем не те! Первый из здешних Кармоди жил не тужил. В ту пору смерд был смердом и подлый люд только радовался, работая полсуток на хозяина за кусок хлеба и снисходительный кивок. Но в этом мерзком веке английский крестьянин испортился. Так и ждет от тебя заботы. И крышу ему чини, и стены укрепляй, и почву восстанавливай, а это, надо сказать, немало стоит. Скоро будем платить за починку радиоприемника.

Так думал он, глядя из окна на залитый солнцем сад, когда внезапно увидел своего корпулентного гостя и, впервые за утро, услышал вдали, как шелестят крылья синей птицы. В мире, где есть такие люди, как Томас Дж. Моллой, еще можно жить.

Ронни Фиш оказался хорошим пророком. Мистер Кармоди и впрямь обрадовался богачу. У него были замыслы, а они требуют денег.

Сейчас он решил выйти в сад и побеседовать с гостем. Солнечным утром, когда улыбается природа, американский бизнесмен вполне может расщедриться. Июнь уже сменился июлем, и погода стояла такая, в какую поэт пишет стихи, влюбленный любит, а бизнесмен дает денег на изготовление алмазов из древесного угля. Не хочешь, думал мистер Кармоди, а все равно дашь.

4

Природа улыбалась еще три минуты с четвертью, а позже для мистера Кармоди зашло солнце. Со всей возможной сердечностью, пронзившей душу, мистер Моллой отказался поделиться хотя бы миллионом ради поля для гольфа, кинотеатра и вообще какого-либо из четырех основных замыслов.

– Нет, – сказал он. – Поверьте, мне очень жаль, но я занимаюсь только нефтью. С нее я начал, ею и кончу. Без нее мне нет жизни. Если хотите, я купаюсь в ней, как сардинка в масле.

– Вот как? – заметил мистер Кармоди, глядя на него с должной неприязнью.

– Да, – продолжал совсем уж распевшийся богач. – В нее я вложил первую тысячу, в нее вложу и последнюю. Мы с ней друзья. Нефть – это деньги.

– Кинотеатр, – возразил хозяин, – это тоже деньги.

– Но не такие, – поправил его гость.

– Вы здесь чужой, – не унялся Кармоди, – не знаете местных условий. У такого местечка, как Радж, – исключительные возможности. Люди будут сюда приезжать…

– Пусть приезжают, – разрешил великодушный Моллой. – Но лично я держусь нефти.

– Или возьмем гольф, – зашел с другого угла хозяин. – Хорошее поле есть только в Стаурбридже. Вустершир буквально задыхается. Сами знаете, как популярен…

– Куда ему до нефти! – парировал Моллой, глядя так, словно вот-вот произнесет эпиграмму. – Нефть, скажу я вам, – это нефть.

Мистер Кармоди удержался и скрыл свое мнение о нефти. Чтобы облегчить душу, он ввинтил каблук в мягкий гравий дорожки, жалея о том, что внизу не оказался самый чувствительный палец гостя.

В разгар этих горестных действий он заметил, что провидение, со времен Иова интересующееся, сколько может вынести хороший человек, прислало еще и Ронни Фиша. Он держал длиннейший мундштук, а розовое лицо выражало то самое превосходство, которое оскорбило сквайра с первой же встречи. Для леди Джулии Фиш сын был истинным сокровищем, а вот хозяину Радж-Холла он не нравился. Не говоря уже о том, что розоволикий хлыщ ел по две порции любого блюда и непрестанно подливал себе портвейна, он почему-то разговаривал свысока. Ну можно ли выдержать, чтобы юнец, да еще умственно отсталый, держался с такой важностью?

– О чем спорим? – полюбопытствовал он, подходя к мистеру Кармоди.

Мистер Моллой приветливо улыбнулся.

– Какие споры? – ответил он с той сердечностью, которая особенно бесила хозяина. – Я рассказываю нашему другу, что во всем Божьем мире нет ничего лучше нефти. Самое верное дело.

– Несомненно, – согласился юный Фиш. – Мистер Моллой прав, любезный Кармоди.

– Наш друг попытался заинтересовать меня полем для гольфа…

– Вот это – ни к чему, – сказал Ронни. – Не соглашайтесь.

– Я и не буду. Нефть, нефть и только нефть. Для мира и войны, для дома и семьи, для чего хотите. Горючее будущего.

– Точно. Что говорил Гладстон[14] в 1888-м? «Можно всегда заливать немногим, можно иногда заливать многим, но нельзя заливать многим всегда». Он забыл о нефти. Что-что, а ее заливать можно всем и всегда. Наверное, имел в виду уголь.

– Уголь? – Мистер Моллой саркастически засмеялся. – Не говорите мне об угле!

Мистер Кармоди снова расстроился. Именно об угле он и хотел поговорить, подозревая, что тот таится в недрах его земли.

– Слушайте этого человека! – наставительно сказал Фиш, хлопая хозяина по плечу. – Понимает, что к чему. Да, нефть и только нефть. Вытряхните свой старый носок и – вперед! Не пожалеете.

Произнеся все это с той отеческой заботливостью, от которой у сквайра сразу подскакивала температура, юный Фиш удалился. Мистер Моллой с одобрением посмотрел ему вслед, после чего сообщил, что у молодого человека голова на месте. Энтузиазма его слова не вызвали. Мистер Кармоди не собирался обсуждать голову Ронни.

– Нефть, – продолжал гость, – дело верное. Возьмите Рокфеллера. Бегает он по друзьям, пытаясь занять денег? Нет, не бегает. А почему? Заработал кое-что на нефти, как, впрочем, и я. Вот что, Кармоди, я редко делюсь с другими, но для вас, так и быть, попробую. Все-таки вы меня поите-кормите, надо же отблагодарить. Как вам хороший толстый пакет акций «Серебряной реки»? Без наценки, заметьте, сколько отдал – столько возьму. Многие локти бы себе кусали. Да что там, захожу я на днях к Чарли Швабу, а он мне и говорит: «Том, я держался стали и не бедствовал. Неплохая штука, но куда ей до нефти! Не поделишься акциями этой твоей «реки»? Тут же выпишу чек». Так-то, мой милый!

Ничего нет печальней человека, который хочет выжать из ближнего деньги и вдруг узнает, что ближний хочет выжать деньги из него. Мистер Кармоди только усмехнулся.

– Вы думаете, – спросил он, – у меня есть деньги на рискованные предприятия?

– Рискованные? – вскричал мистер Моллой, не веря своим ушам. – Это вы про «Серебряную реку»?

– А вы знаете, сколько сжирает усадьба? – осведомился хозяин. – Когда я оплачиваю все счета, спасибо, если сотни две остается.

Они помолчали.

– Вот как? – тонким голосом произнес гость.

Говоря строго, это было не так. Еще подвизаясь на ниве бизнеса, Лестер Кармоди вложил в ценные бумаги очень приличную сумму. Но ему льстила мысль, что он еле сводит концы с концами.

Мистер Моллой растерянно указал на улыбающийся сад, а за ним – и парк, чьи могучие деревья отражались в водах старинного рва.

– Но вот это, – предположил он, – приносит немало.

– И уносит, – отвечал Кармоди. – Расходам нет конца. Английские фермеры только о том и думают, чтобы разорить землевладельца.

Они опять помолчали.

– Ай-я-яй! – сказал мистер Моллой. – Нехорошо…

Жалел он, в сущности, не столько хозяина, сколько самого себя. Он заподозрил, что зря тратит время в этом родовом гнезде. В конце концов, не ради красоты он сюда приехал. Городскому человеку все эти парки и поля только действуют на нервы. Прямо старомодная опера. Так и ждешь, что появится хор нетрезвых селян.

– Да уж, – повторил он, – нехорошо.

– Что именно?

Вопрос этот задал не мистер Кармоди. Со стороны розария шла миссис Моллой и еще издалека, по жестам, поняла, что ее супруг ведет деловой разговор. Потом она заметила, как омрачилось его красивое лицо, а тут еще эта фраза… Словом, она ринулась на помощь, вопрошая:

– Что случилось?

Мистер Моллой ничего не скрывал от верной подруги.

– Понимаешь, я предложил нашему хозяину акции «Серебряной реки»…

– Ах, Боже мой! Ты же их так ценишь!

– И не зря. Однако…

– Ну, ясно, – улыбнулась Долли. – Для мистера Кармоди ничего не жалко.

– Вот именно, – подтвердил ее слова мистер Моллой. – Но он не может их купить.

– Как?!

– Расскажите сами, – попросил удрученный гость. Хозяин рассказал. Он любил поговорить о злоключениях землевладельцев.

– Что-то я не пойму. – Долли покачала головкой. – Вот вы говорите, нет денег. Как же это нет, когда галерея просто набита картинами?

– Это фамильное достояние.

– Что-что?

– Фамильное достояние, – горестно повторил мистер Кармоди. – Их нельзя продать.

– То есть как? Они же ваши.

– Нет, – объяснил землевладелец. – Они принадлежат усадьбе.

Пока он объяснял это, мистер Моллой страшно страдал. Нет, что же это такое? Нельзя продать картину или там ковер без разрешения попечителей! Мало того, если они разрешат, деньги должны пойти на усадьбу. При всем своем благодушии американский гость не надеялся, что каких-то надменных чинуш пленят его любимые акции.

– А, черт! – с чувством вскричал он.

Долли нежно тронула его руку.

– Бедный папочка! – сказала она. – Ах, как неудачно!

Мистер Кармоди кисло посмотрел на гостя.

– А что такое? – осведомился он.

– Он хотел все это купить, – отвечала Долли. – Как раз сегодня утром так прямо и сказал – если вы не против, сразу же выпишет чек.

5

Пока мистер Кармоди рассказывал о фамильных достояниях, гость его, мрачно глядя на жену, подметил на ее лице отблески мысли. Но последняя фраза его удивила.

– Постой… – начал он.

Прелестная Долли обещала любить, почитать и слушаться супруга, но не принимать во внимание его неуместные реплики.

– Видите ли, – продолжала она, – папа собирает всякую старину. Там, у нас, знаете, собственный музей. Ты ведь завещаешь его государству?

– А то! – подтвердил Моллой. – Непременно.

– Сколько, ты говорил, он стоит?

– Ну-у… Так, миллион… Два миллиона… Нет, думаю, все три.

– Понимаете, – объяснила Долли, – там столько всего, не пересчитаешь. Пирпонт Морган предлагал миллион за одни только картины.

Моллой приободрился. Цифры он любил.

– Ты спутала, душенька, – сказал он. – Картины хотел Джек Шуберт, а старый Пирпонт – ковры. И предлагал он не миллион, а семьсот тысяч. Я просто расхохотался и спросил, что он покупает: сандвичи с сыром? Он, конечно, обиделся. – Мистер Моллой покачал головой, явственно жалея, что невинная шутка чуть не перессорила друзей. – Но все-таки! Семьсот тысяч! Это что, на проезд в автобусе?

– Сколько ты дал бы мистеру Кармоди за картины? – спросила безжалостная Долли.

– Ну, не знаю… Мы бы, я думаю, поладили… Лучше не будем это обсуждать.

– Почему?

– Это же невозможно.

– Очень даже возможно!

– То есть как?

– А так. Инсценируем кражу.

– Что?!

– Кра-жу. Со взломом. Эти картины украдут, а ты выпишешь чек. Всем выгодно. Мало того, они ведь застрахованы? Вот вам еще деньги.

Все замолчали. Долли кончила речь, муж ее онемел. Да, он предчувствовал, что она что-нибудь надумает, а все-таки удивился. Ничего не скажешь, план – лучше некуда, он и не ждал иного от мудрейшей из женщин, но подобает ли такая практичность невинной дочери миллионера? А вдруг хозяин заподозрит…

Тревожился он зря. Хозяин молчал по другой причине.

Какой-то проницательный мыслитель заметил связь между тучностью и хитростью. Прав он или не прав, мистер Кармоди шокирован не был. Удивлен – да, потрясен – возможно, но не шокирован. Юные и не очень юные годы, проведенные на лондонской бирже, воспитали в нем исключительную терпимость. Он не осуждал сомнительных проектов, если они могли принести ему выгоду.

– Даровые деньги, – пояснила Долли, неверно расценившая его молчание. – От этих картин и ковров никакого толку. Лежат, висят – ну и что? И вообще, они ваши. Ах, бросьте, какие запреты, это же полная чушь! Хорошо, принадлежат усадьбе, а усадьба – кому? Вам. Кто их унаследует?

– Э? А! Мой племянник, Хьюго.

– О нем беспокоитесь?

Мистер Кармоди беспокоился не о племяннике, а о себе. Можно ли, думал он, проделать все тихо, не угодив в тюрьму, где не место чувствительному человеку?

– Кто же их украдет? – осведомился он.

– То есть вынесет из дома?

– Да-да. Надо все сделать так, будто был взлом.

– А он и будет.

– Кому мы доверим такое дело?

– Не волнуйтесь, у папы есть надежный друг.

– Это кто? – удивился мистер Моллой.

– Шимп.

– А, Шимп! Да, он с этим справится.

– Кто такой Шимп? – спросил мистер Кармоди.

– Один мой друг. Вы его не знаете.

Землевладелец скреб ногой дорожку. Американец взглянул на супругу и дернул левым веком. Супруга дернула правым. Понимая, что в такие минуты человек беседует со своей душой, они не нарушали молчания.

– Что ж, – сказал наконец мистер Кармоди, – я подумаю.

– Молодец! – одобрил его мистер Моллой.

– Да, – посоветовала миссис Моллой, – погуляйте, а потом – хи-хи! – сделайте заявление.

Когда хозяин удалился в глубоком раздумье, гость его спросил жену:

– Что ты Шимпа вспомнила?

– Да мы тут больше никого не знаем.

Моллой вдумчиво глядел на воду.

– Я бы его не втягивал, – вымолвил он. – Он же скользкий, как угорь, да еще смазанный маслом. Того и гляди, обжулит.

– Мы его обжулим раньше.

– А как?

– Уж как-нибудь. И вообще, выбирать не из кого. Тут первый встречный не годится.

– Хорошо, лапочка. Ты у нас мозговой центр. Эй, а вот и его сиятельство!

Мистер Кармоди шел по дорожке, и вид у него был решительный. Он, несомненно, подумал, так как начал с последней своей мысли:

– Вот что, не хотел бы я привлекать этого вашего друга. Какой бы он там ни был, чем меньше народу знает, тем лучше.

Именно так думал и мистер Моллой, склонный к мирным, домашним действиям.

– Да, – согласился он, – это верно. Но как их тогда вынести из дома?

– Тут нужен домушник, – сказала миссис Моллой.

– Такое, знаете, воровское слово, – быстро нашелся ее муж. – Как говорится, сленг. Моя дочь вечно читает детективы. Домушник, ха-ха! А вообще-то ты права, лапочка. Хорошо, но если мы не берем Шимпа, кто, так сказать, проведет операцию?

– Я, – отвечал хозяин.

– А?

– Я, – повторил мистер Кармоди. – Все обдумано. Встану пораньше, влезу на галерею по приставной лестнице через окно. Полиция и решит, что действовал взломщик.

Мистер Моллой смотрел на него в немом восхищении.

– Вот не знал, что вы такой шустрый! – вскричал он. – Прямо подумаешь, что это – ха-ха! – вам не впервой.

– Перчатки не забудьте, – подсказала Долли.

– Моя дочь, – поспешно объяснил Моллой, – знает из книжек, что быки, то есть полицейские, первым делом ищут отпечатки пальцев. А… э-э… преступники надевают перчатки.

– Очень разумно, – одобрил мистер Кармоди. – Спасибо, что напомнили. Непременно надену.

Глава VI

Мистер Кармоди среди птиц

1

Картинная галерея Радж-Холла была расположена на третьем этаже исторического здания. В половине шестого утра, когда мистер Кармоди приставлял к широкому подоконнику найденную в сарае стремянку, ему казалось, что фамильные ценности находятся много выше. Взглянув вверх, он ощутил то, что ощутил бы неопытный Джек перед самым длинным на свете бобовым стеблем.

Лестер Кармоди не увлекался лазаньем даже в детстве. Пока его беспечные собратья орудовали на яблонях, он мирно искал падалицу в густой траве. Высоты он боялся, этим утром особенно. Есть что-то такое в преступлении, если он все-таки встал на нижнюю перекладину. Только мысль о страховке придавала ему смелости.

Когда дух хотя бы настолько возобладал над материей, дело пошло легче. Стараясь не смотреть вниз, Кармоди полез к подоконнику. Тишину летнего утра нарушало лишь его тяжеловатое дыхание. С точки зрения погоды день начинался хороший, но хозяин усадьбы не замечал солнечных бликов на росистой траве, а позже щебечущих птиц. Ему было не до них; и он знал, что проведет с ними немало времени.

Лез он очень осторожно, а значит – и медленно. Уже на середине ему казалось, что лезет он всю свою жизнь. Собственно, он удивлялся, почему воздух не разрежен. Подняв наконец глаза, он увидел, что терпение вознаграждено, как ему и подобает, – подоконник был в нескольких дюймах. Это его вдохновило, и он так резво ступил на последнюю перекладину, что стремянка сложилась, словно ножницы.

Однако он уже был у самого подоконника и перелез на него раз в пятнадцать быстрей, чем намеревался. Кое-как усевшись, он вцепился в обломок водосточной трубы и затих, болтая ногами над бездной. Стремянка закачалась и легла на землю.

События эти, как ни странно, заняли секунд шесть. Мистер Кармоди очутился в прыгающем и плавающем мире, чувствуя при этом, что сердце ему заменили фейерверком, который тоже не стоит на месте. Какие-то мгновения он ощущал, что ему очень плохо. Потом, немного придя в себя, смог ознакомиться с ситуацией.

С одной стороны, конечно, спасибо, что ты жив и сравнительно цел. С другой – хорошего мало. Не так уж приятно сидеть в тридцати футах от земли, да еще ни свет ни заря. Разум заверял, что подоконник прочен, но нелегко справиться с чувством, что он вот-вот хрустнет и обвалится.

Конечно, можно бы посмотреть на дело иначе. Все медики согласны в том, что свежий утренний воздух очень полезен. Кроме того, трудно найти позицию, в которой сподручнее писать очерки о сельской жизни, популярные в наши дни. Скажем, так:

«Глядя с подоконника, я вижу, как сама Природа занимается своими делами. Мой тихий сад цветет и благоухает. Вот рубин и бирюза африканской немезии, вот пурпур и синь дельфиниума, колокольчиков, лобелий. Птицы поют свою утреннюю песнь. Я подмечаю сойку (Garrulus Glandarius Rufitergum), галку (Corvus Modedula Spermologus), воробья (Prunella Modularis Occidentalis) и многих других…»

Однако мистер Кармоди думал не об этом. Мрачно глядел он на траву и цветы, но больше всего его раздражали птицы. Их шумная прыть казалась ему неуместной и назойливой. Особенно досаждал дартфордский щегол (Melizophilus Undatus Dartfordiensis), который, чем сидеть в Дартфорде, не поленился, из чистой вредности, отправиться в Вустершир. Сверкая ярким жилетом, уместным в зимнюю пору, но совершенно безвкусным теперь, он прибыл за пять минут до шести, сел на тот же подоконник и воззрился на соседа, склонив головку набок. «Не может быть», – определил он, улетел в кусты, к насекомым, вернулся в десять минут седьмого и тихо продолжил: «Может не может, а есть. Что же это такое?»

Занявшись догадками и едой, он оставил сквайра в покое, но минут через 15 перепорхнул к его локтю и начал с того, чем кончил: «Нет, что же это такое?»

Самый вид сытой птицы оказался для голодного Кармоди последней соломинкой. Замахнувшись на пернатого нахала, он чуть не свалился. Щегол взвизгнул и улетел, словно провинившийся букмекер, а страдалец, дрожа, приник к окну. Время потянулось дальше. В половине восьмого он понял, что не ел с самого детства; и тут раздался свист.

2

Мистер Кармоди осторожно взглянул вниз, преодолевая головокружение. С тех пор как он залез на подоконник, в свисте недостатка не было. К Garrulus Glandarius Rufitergum и Corvus Modedula Spermologus присоединились такие мастера, как Dryobates Major Anglicus, Sturnus Vulgaris, Emberiza Curlus и Muscicapa Striata. Но теперь свистел человек, и в измученной груди шевельнулась слабая надежда.

Сквайр подождал, и вскоре из-за угла показался его племянник Хьюго с полотенцем на шее. Судя по всему, он только что искупался. Как мы знаем, дядя не испытывал к нему теплых чувств, но сейчас обрадовался, словно миллионер посулил ему денег на поле для гольфа.

– Эй! – крикнул он, как кричал гарнизон в Лукноу[15], торопя шотландских солдат. – Э-э-э-эй!

Хьюго остановился, посмотрел направо, налево, вперед и (обернувшись) назад. Чувства дяди заметно ослабели.

– Э! – заорал он. – А, чтоб тебя! Хью-го!

Племянник посмотрел наверх и застыл на месте, словно позировал для статуи «Юноша, увидевший змею».

– Вот это да! – удивился он, как тот щегол. – Что ты там делаешь?

Благоразумие подсказало сквайру, что корчиться на такой высоте не стоит.

– Не важно, – отвечал он. – Помоги мне слезть.

– Как ты туда забрался?

– Не твое дело.

– Нет, все-таки, в чем тут смысл?

Все еще не корчась, дядя заскрипел зубами.

– Поставь лестницу!

– Лестницу?

– Да, лестницу.

– Какую еще лестницу?

– Такую. Вот она.

– Где?

– Там. Нет, там. Вон там, там, там. Да не там! Та-ам, тебе сказано!

– А, ясно! Действительно, лестница. А теперь что?

– Поставь ее.

– Поставил.

– И держи.

– Держу.

– Крепко?

– Как смертный грех.

– Хорошо. Не двигайся.

Дядя шел вниз, замирая на каждой перекладине. Племянник не унимался.

– Что ты там делал?

– Не важно.

– Зачем ты там сидел?

– Лестница упала.

– А зачем ты на нее полез?

– Не Твое Дело! – заорал Кармоди, сокрушаясь о том, что его брат Юстес не умер бездетным. – Заладил, видите ли! Зачем-зачем-зачем!

– Нет, правда, зачем? – спросил Хьюго.

Снова обретя разум, мистер Кармоди догадался, что именно это захочет знать общественность. На то, что Хьюго промолчит, надежды мало. Через час-другой вся округа придет в движение.

– Понимаешь, – сказал он, – я увидел ласточку в гнезде.

– Ласточку?

– Да.

– Ты думаешь, они высиживают яйца в июле?

– А что такого?

– Не высиживают.

– Я не говорил, что высиживают. Я сказал…

– Ласточка ни за что не будет…

– Да я…

– Апрель – другое дело.

– Что?

– Апрель. Они сидят на яйцах в апреле.

– А ну их к черту!

Оба помолчали. Хьюго устремил в другом направлении свой молодой пытливый ум.

– Сколько ты там пробыл?

– Не знаю. Долго. С полшестого.

– С полшестого? Ты что, встал ни свет ни заря ради ласточек?

– Ничего подобного!

– А ты сказал…

– Ничего я не сказал. Мне просто померещилось, что…

– Исключено. В июле – исключено. Апрель, вот их месяц.

Из-за вязов выглянуло солнце. Мистер Кармоди воздел к нему кулаки:

– Не видел я никаких гнезд! Мне по-ме-ре-щи-лось!

– И ты притащил стремянку?

– Да.

– В половине шестого?

– Сколько можно ко мне вязаться!

Хьюго задумчиво его оглядел.

– Как хочешь, дядя Лестер. Нужно тебе что-нибудь? Если нет, я лучше пойду.

3

– Ронни, – сказал Хьюго часа через два, – дядю моего знаешь?

– Да. А что с ним такое?

– Спятил.

– Что-о?!

– Сбрендил. Выхожу в семь часов утра, а он сидит на окне галереи. Встал, видите ли, в полшестого, чтобы посмотреть на ласточек.

– Нехорошо, – сказал мистер Фиш, важно качая головой. – Какой этаж, третий?

– Да.

– Так начинала моя тетушка[16]. Застали на крыше конюшен, с гавайской гитарой, в голубом халате. Сказала, что она – Боадицея[17], а это не так. Да, Хьюго, не так. Надо что-то делать, а то он тебя зарежет. Все деревня, деревня! Здесь кто угодно спятит. Хотел посмотреть на ласточку?

– Вроде бы. Они же не сидят на яйцах в июле! Апрель, только апрель.

Мистер Фиш кивнул:

– Да, я слышал. Нехорошо, нехорошо… Надо тебе ехать в Лондон.

4

В это самое время мистер Кармоди беседовал с мистером Моллоем.

– Этот ваш знакомый, – говорил он. – Ну, который может помочь.

– Шимп?

– Да, кажется. Скоро вы можете с ним связаться?

– Хоть сейчас.

– Посылайте за ним!

– Значит, сами брать не будете?

– Ни в коем случае. Я все обдумал. Здесь нужен… специалист. Где он? В Лондоне?

– Нет. Он тут, рядом. У него лечебница.

– О Господи! «Курс на здоровье»?

– Именно. Вы его знаете?

– Да я только что оттуда!

Мистер Моллой испытал священный ужас, словно увидел, что окружен чудесами. Все шло слишком хорошо. Он думал, что не так-то просто подсунуть хозяину Шимпа, но вот, они знакомы, путь открыт. Теперь он беспокоился лишь о том, удержится ли такое везение.

– Удивительно, – сказал он. – Вы знаете доброго старого Твиста!

– Да, – отвечал Кармоди без особого восторга, – очень хорошо знаю.

– Красота! – возликовал мистер Моллой. – А то я беспокоился. Если бы вы его не знали, вы бы ему не доверились.

Мистер Кармоди не откликнулся; он думал о том, что деньги не пропадут. Да, из Твиста их не вытянешь, но он их отработает. Сообразив все это, хозяин улыбнулся блаженной улыбкой.

– Что ж, – сказал он, – соединяю вас с лечебницей. Поговорите с доктором Твистом, пусть поскорее приезжает.

Он заколебался на секунду, но отбросил сомнения. Бензин, в конце концов, тоже окупится.

– Я пошлю за ним машину.

Говоря это, он думал: хочешь нажиться – не скупись.

Глава VII

Бурная ночь

1

Странная скорбь, посетившая Пэт в аптеке, не поддавалась, как ни странно, воздействию времени. Наутро стало еще хуже, поскольку дух Уивернов, послушный зову чести, направил ее к бывшей кухарке, которая жила (если это жизнь) в одном из самых тесных домиков. Прослужив восемнадцать лет, она прочно залегла и, по непроверенной легенде, очень любила посещения молодой хозяйки.

Лежачие дамы преклонного возраста редко отличаются веселостью. Кухарка, судя по всему, заимствовала свой взгляд на жизнь у пророка Иеремии[18]; и, выйдя от нее часа через полтора, Пэт ощутила себя его младшей сестрой.

Тоска и боль, неизбежные в чужом, холодном мире, довели ее до того, что она остановилась на мосту. Это сонное тихое место с детства было ей пристанищем в скорби. Глядя на воду и ожидая, когда же та напустит чары, она услышала знакомый голос и посмотрела через плечо.

– Привет! – беспечно и приветливо сказал Хьюго. Они не виделись с той неприятной сцены, но он быстро забывал неприятное. – Что ты тут делаешь?

Пэт немного повеселела. Она хорошо относилась к Хьюго, да и легче, когда ты не одна в мрачном мире.

– Ничего. Смотрю на воду.

– На своем месте она хороша, – признал собеседник. – А я тут зашел в «Герб», потом купил сигарет. Ты слыхала, что дядя повредился в уме? Да-да. Целиком и полностью. Лазает ни свет ни заря за ласточкиными гнездами. Кроме того, я рад, что тебя встретил. Есть серьезный разговор.

– Про Джона?

– Да.

– А что с ним такое?

Именно в этот миг мимо пронесся большой красный автомобиль, в котором сидел хилый субъект с нафабренными усиками. Хьюго, не отвечая, следил за ним взглядом.

– Господи! – вскричал он.

– Что с Джонни?

– Автомобиль, – сказал Хьюго. – А в нем это чучело Твист из «Курса». Нет, ты подумай! Послали за ним машину!

– Ну и что?

– Что? – удивился Хьюго. – Ты слышала, чтобы дядя посылал за кем-нибудь машину? Да это переворот! Это… как его?.. э-по-халь-но. Помнишь тот взрыв, когда дядю чуть не убило?

– Как мне о нем забыть!

– Я думаю, тогда он и клюкнулся. Известное дело, только об этом и слышишь. Ронни мне вчера говорил про одного ростовщика со стеклянным глазом. Заметь, этот глаз был приятней настоящего. Да, такой человек! Попал в катастрофу, вагон съехал с рельс, а из больницы вышел совершенно другим. Гладил детей по головке, творил добро. Вот и дядя то же самое. Эти гнезда – первый симптом. Ронни говорит, ростовщик…

Пэт ростовщики не интересовали.

– Ты скажи, что с Джоном.

– Вот что, пойду-ка я домой, а то он все разбазарит. Может, урву эти пятьсот фунтов. Когда такой сквалыга обращается…

– Что с Джоном? – спросила Пэт, стараясь от него не отстать. Ну что он несет! Прямо пожалеешь, что выросла. В детстве, слава Богу, можно дать по голове. Правда, и теперь можно ущипнуть за руку, что она и сделала.

– Ой! – очнулся Хьюго.

– Что с Джоном?

Хьюго нежно помассировал руку. Охотничий огонь исчез из его взора.

– О да, Джон! Спасибо, что напомнила. Ты с ним видишься?

– Нет. Папа не разрешает ходить к вам. А Джон, наверное, занят.

– Не в том дело. Он боится твоего родителя.

– Ну, если он…

– Чего ты обиделась? Я и то его боюсь. Суровый у тебя папаша. Увижу – убегу, как заяц, пусть биографы выкручиваются. Ты к нему привыкла, и все же признаешь, что брови у него – будь здоров.

– Ах, при чем тут брови?! Что с Джоном?

– Вот что, юная Пэт, – серьезно сказал Хьюго. – Насколько я понимаю, он сделал тебе предложение в этой «Горчичнице».

– Н-да…

– А ты ему отказала.

– И что с того?

– Нет, я тебя не виню, – заверил Хьюго. – Не хочешь, не выходи, твое дело. Но тогда его и не мучай. Старайся избегать. Если ты будешь вертеться рядом, бередить его раны, он зачахнет. Не отрывай его от дела! Пока он совсем не скис, все можно уладить. Ясно?

Пэт пнула ногой безобидный камень.

– Ясно. Ты хочешь сказать, что Джонни увивается за этой девицей? Сейчас, в аптеке, она сообщила мне, что у вас гостит.

– Не то чтобы увивается, до этого еще не дошло. Но надежда есть. Понимаешь, он от природы – человек семейный. Домашний такой…

– Спасибо, я уже слышала. Там, в отеле.

– Да? – не смутился Хьюго. – Как по-твоему, прав я?

– Если хочешь женить его на девице? Нет.

– Почему?

– Она наглая.

– Я бы сказал, живая.

– А я бы не сказала.

Поскольку нельзя ударить Хьюго корзинкой, в которой недавно лежали два фунта чаю, цветы и печенье с тмином, лучше вести себя сдержанно, решила Пэт.

– И вообще, – заметила она, – что ты выдумываешь? Нет никаких признаков…

– Это как смотреть. Ты же знаешь Джона. Сильный, молчаливый мужчина, вроде набитой лягушки[19].

– Что?!

– Прости, – твердо сказал Хьюго, – но ты их, наверное, не видела. А я видел. Она у меня в детстве была. Такая, знаешь, лягушка, набитая бобами. Один к одному! Никаких эмоций. Приходится подмечать самые мелкие знаки. Вчера, к примеру, он объяснял, как играют в крикет, и ни разу не дал ей по носу. Ну, ничего не соображала! Значит, он к ней привязан. Ронни тоже так думает. В общем, я тебя прошу…

– До свидания, – сказала Пэт. Они как раз дошли до тропинки, ведущей к ее дому.

– А, что?

– До свидания.

– Постой! – сказал Хьюго. – Да я…

Тут он оборвал фразу и быстро удалился, а Пэт поняла, в чем дело, когда увидела отца. Полковник расправлялся с улитками и, судя по бровям, легко перешел бы от них к Хьюго.

– О чем ты с ним разговаривала? – спросил он. Полковник не был строгим отцом, но все-таки есть пределы. – Где ты его встретила?

– На мосту. Мы говорили о Джоне.

– Будь любезна понять, что мне неприятна твоя дружба с этими… хм… субъектами. И с Джоном, и с его мерзким дядей, и со всей шайкой. Ясно?

Он взглянул на нее как на улитку, но ей удалось сохранить довольно кроткую сдержанность.

– Ясно.

– Очень хорошо.

Они помолчали.

– Я знаю Джонни четырнадцать лет, – тонким голосом прибавила дочь.

– Вот и хватит, – ответил отец.

Пэт вошла в дом и поднялась к себе. Наступив на корзинку с такой силой, что она стала непригодной к ношению цветов и печений бывшим кухаркам, она присела на кровать и посмотрелась в зеркало.

Мысли о Долли Моллой, Хьюго и собственном отце заметно изменили ее представление о Джоне. Он больше не был «старым», «добрым» и «бедным», обретя тот блеск, которым сверкает все недостижимое. Оглянувшись на давний вечер – века два назад, не меньше, – когда она отвергла его любовь, Пэт содрогнулась и подумала, как глупо ведут себя некоторые девицы.

А пожаловаться – некому. Никто не пожалеет ее, разве что ростовщик с глазом. Он-то знает, что такое перерождение души!

2

Мистер Александр Твист стоял у камина в кабинете мистера Кармоди и, подкручивая усики, бесстрастно слушал отчет мистера Моллоя. Долли раскинулась в мягком кресле. Хозяин не явился, препоручив дела американскому гостю.

Звуки и запахи лета вливались в открытое окно, но вряд ли Твист замечал их. Он умел сосредоточиться, и теперь внимание его было приковано к поразительным фактам, о которых рассказывал старый партнер.

Когда тот позвонил ему два часа назад, владелец «Курса» заколебался. Старый партнер сулил выгодное дело, но нужно было узнать все досконально, чтобы определить, кому оно выгодно, Моллою или им обоим.

Завершив свой рассказ, американец ждал ответа. Медик подкрутил напоследок усики и покачал головой.

– Что-то не то, – заметил он.

Миссис Моллой резко выпрямилась. Из всех мужских недостатков она меньше всего любила тупость, а Твиста, надо прибавить, не любила вообще.

– Ну, кретин! – с чувством сказала она. – То есть как «не то»? Вроде бы проще простого.

– Тут что-то нечисто, – упорствовал врач. – Почему он не может продать их?

– Да закон такой! Мыльный же объяснил!

– А я не понял. Говорил-говорил, а толку нету. Что ж это, у них нельзя продавать свою собственность?

– Это не собственность! – заверещала Долли. – Это достояние. Фамильное. Дошло наконец, или понадобится дрель? В общем, так. Какой-нибудь п-р-редок в таком-то и таком-то году положил начало их поганому роду. Положил и думает: «Я не вечен. Мой сынок Фредди – хороший парень, топором владеет, то-се, но только я откину копыта, он все просадит». Что тут поделаешь? Надо провести закон. Пока Фредди в замке – фиг с ним, пускай пользуется, а помрет – это самое достояние переходит Арчибальду. И так далее, и так далее, до нашего Лестера. Что ж остается ему? Нанять взломщика. Тот все упрет, а когда возня уляжется, можно перейти к делу.

– А, ясно! – сказал Твист. – Теперь – ясно. Неужели Мыльный не мог объяснить? Ну, что делаем? Ладно, я упру, а потом что?

– Унесешь.

– Куда, в «Курс»?

– Нет! – вскричали супруги Моллой. Повисло неловкое молчание.

– Мы тебе доверяем, Шимпи, – сообщил наконец Мыльный.

– Да?

– Просто этот тип не хочет, чтобы добро уходило из дома. Его можно понять. Хозяйский глаз, знаешь ли…

– А где же оно будет?

– Сейчас скажу. После того как я тебе звонил, мы с ним все обговорили. Значит, ты прячешь вещи в сумку…

– Не влезет.

Долли схватилась за виски. Муж ее в отчаянии откинул волосы со лба.

– Тьфу! – вскричала американка. – Пошевели мозгами, если есть. Это же не дом какой-нибудь! А бриллиант, по-твоему, не достояние?

– Бриллиант? – оживился Твист. – Тут и бриллианты?

– Нет, картины там, табакерки… Объясни ему, лапочка!

Мистер Моллой пригладил волосы и снова приступил к рассказу.

– В общем, так, Шимпи, – начал он, – кладешь все в сумку или в чемодан и несешь в холл. Под лестницей стоит шкаф, в таком закоулке.

– Мы покажем, – вмешалась Долли.

– Покажем, – подтвердил Мыльный. – Значит, ставишь туда сумочку. Он думает, что я дам ему чек, а потом уж ее заберу.

– Он думает, – развила его мысль Долли, – у Мыльного музей и куча денег.

– А вещички, – прибавил Моллой, – мы раньше заберем, до всякого чека.

Мистер Твист поразмыслил.

– Так, – сказал он. – А кто их купит?

– У нас там покупателей пруд пруди! – заверила Долли.

– А как вы их заберете? Ключи-то у старика.

– Я бы подождал случая, – сказал Моллой. – Но она вот спешит. Сам знаешь, женщины! Им все подай сразу.

– Какой, к собакам, случай?! – вступила в беседу Долли. – Подольем ему сонных капель в портвейн, заберем ключи…

– Капель? – заволновался Твист. – А они есть?

– Конечно, – отвечала Долли. – Мы без них не ездим.

– Она их укладывает раньше, чем мои воротнички, – гордо подтвердил Моллой. – В общем, Шимпи, все в ажуре.

– Да? – спросил мистер Твист. – А я как же?

– Это в каком смысле?

– Что-то мне кажется, – сказал Твист, неприязненно глядя на партнера маленькими глазками, – слишком я должен вам доверять. Пока вы тут капаете капли, я буду за двадцать миль. Откуда мне знать, что вы не смоетесь?

Редко видим мы людей, которые не верят своим ушам, но здесь, в кабинете мистера Кармоди, эта возможность бы нам представилась. Мыльный молчал не меньше минуты, усомнившись в своих слуховых способностях.

– Шимпи! – проговорил он наконец. – Неужели мы тебя обманем?

– Нет, это черт знает что! – присоединилась Долли.

– Хорошо, не обманете, – холодно откликнулся Твист, – но все-таки я рискую. Давайте конкретней: как делимся?

– Поровну, Шимпи, как же еще?

– Половину мне, половину вам обоим?

Мистер Моллой заморгал, словно эти слова задели обнаженный нерв.

– Ну, Шимпи! Что ты говоришь! Треть – тебе, треть – мне, треть – вот ей!

– Еще чего!

– Что-что?

– Е-ще че-го. Кто я такой, по-вашему?

– Трудно сказать, – ехидно заметила Долли. – Как говорится, единственный в своем жанре.

– Вот как?

– Да уж так.

– Ну-ну-ну! – вмешался Моллой. – Не будем переходить на личности. Что-то я не пойму. Неужели ты хочешь забрать пятьдесят процентов?

– Конечно, нет. Я хочу забрать больше.

– Что?!

– То. Мне – шестьдесят, вам – сорок.

Комнату огласил пронзительный крик. Пылкая Долли подошла к пределу, за который женщину толкать нельзя.

– Нет, каждый раз одно и то же! – с гневом сказала она. – Как дойдет до дележки – норовишь нас обставить. И что это с тобой, Шимп? Почему тебе больше всех надо? Ты кто, человек или кусок зеленого сыра?

– Да уж человек!

– Вот и докажи.

– А что такое?

– Посмотри в зеркало.

Миролюбивый Моллой почувствовал, что самое время вмешаться.

– Ну-ну-ну! Так мы ничего не добьемся. Откуда ты взял, Шимпи, что тебе причитается больше?

– А вот откуда. Я красть не обязан, так? Могу сидеть-лечить, так? Хорошее, приличное дело. Значит, я оказываю услугу. Так?

Долли запыхтела. Миролюбивое вмешательство мужа не усмирило ее.

– Дело! – воскликнула она. – Не знаю, для чего ты его завел, но уж насчет приличий…

– Какое же оно еще? Умный человек всегда может устроиться честно. Зачем мне нарушать законы? Ну, захотел помочь старым друзьям…

– Кому-кому?

– Друзьям. Если вам не нравятся мои условия, только скажите. Мне это все не нужно. Вернусь в свой «Курс». Хорошее, честное и, прибавим, процветающее дело. А приметы? Гулял я утром в саду, увидел сороку. Вот как вас вижу, тут – я, тут – она.

Долли пожалела бедную птицу, но поинтересовалась, какое отношение имеет она к их замыслу.

– Ну как же! Сорока – не к добру. И еще я видел новый месяц.

– Ой, не пори ты чушь! – устало воскликнула Долли.

– Это не чушь. Шестьдесят процентов – или я не согласен. Могли бы обойтись без меня – не приглашали бы. Вообще-то это еще мало. Вся тяжелая работа на мне, так?

– Тяжелая? – Долли горько засмеялась. – Да что тут тяжелого? Дома никого не будет, уйдут на этот концерт, окно откроем заранее. Зашел – и сложил вещички. Тяжелая, это надо же! Даровые деньги.

– Шестьдесят, – повторил Твист. – Это мое последнее слово.

– Шимпи… – начал Мыльный.

– Шесть-де-сят.

– Побойся Бога!

– Шестьдесят.

– Да ты…

– Шестьдесят!

Долли отчаянным жестом вскинула руки.

– А, ладно! – сказала она. – Дай ему сколько просит. Что с ним спорить, со шкурой? Дай, пусть подавится.

3

Предсказание мистера Моллоя исполнилось не совсем точно. На концерт ушли не все. Проходя по конюшенному двору часов в 10, мы заметили бы свет в окошке, а взобравшись на лестницу, обнаружили бы Джона, сидевшего у стола над счетами.

В наш склонный к развлечениям век редко найдешь юношу, который из чистой порядочности предпочтет работу деревенскому концерту. Джон буквально светился добродетелью, ибо он знал, что теряет. Он знал, что викарий скажет вводное слово, хор мальчиков споет старинные песни; мисс Вивиен и мисс Элис Понд-Понд исполнят негритянские мелодии в самом изысканном стиле, а в добавление к прочим номерам, слишком многочисленным и заманчивым, чтобы их перечислять, Хьюго Кармоди с другом, мистером Фишем, представят публике сцену из «Юлия Цезаря». Однако Джон сидел и работал. Видимо, будущее Англии не так печально, как мнится пессимистам.

Работа в эти дни хоть как-то утешала Джона. Должно быть, нет лучшего средства от любовных мук, чем прозаические подробности большого хозяйства. Сердцу не так уж легко болеть, когда разум занят тем, что Терби и Гонту нужно отдать 61 фунт 8 шиллингов 5 пенсов за установку газовой плиты, а сообществу сельских хозяев – 8 фунтов 4 пенса за цветочные семена. Прибавьте сюда трубы, навоз, корм для свиней, и вы окажетесь в обстановке, которая усмирила бы самого Ромео. Словом, Джону становилось легче. Если иногда, прервав работу, он бросал взгляд на фотографию, тут уж ничего не поделаешь. Со всеми случается.

Заходили к нему редко. Собственно, он поселился над конюшней, а не в самом доме, чтобы обеспечить себе одиночество. Как же удивился он, когда, разбираясь в счете за картошку («Вандершут и Сын»), заслышал шаги на лестнице! Через секунду-другую дверь открылась и появился Хьюго.

Как и всегда в подобных случаях, Джону захотелось сказать: «Пошел вон!» Люди, говорившие эти слова его кузену, обычно ощущали, что поступают разумно и правильно. Но сейчас тот был так жалок и растерян, что Джон произнес:

– Привет! Я думал, ты на концерте.

Хьюго коротко, горько засмеялся и, усевшись в кресло, печально уставился в стену. Веки его казались усталыми, как у Моны Лизы. Вообще же он напоминал героя русских романов, который размышляет, убить ли родича-другого, прежде чем повеситься в амбаре.

– На концерте!.. – повторил он. – Да уж, я там был!..

– Сыграл эту сцену?

– Да уж, сыграл. Они выпустили нас сразу после викария.

– Хотели скорей провернуть то, что похуже?

Хьюго с бесконечной скорбью поднял руку:

– Не шути, Джон. Не глумись. Не измывайся. Я – человек конченый. Пришел за утешением. Выпить что-нибудь есть?

– Немножко виски в том шкафу.

Хьюго поднялся, совершенно уподобившись русскому герою.

– Не слишком крепко? – озабоченно спросил Джон. – Может, еще водички?

– Ну что ты! – отвечал страдалец, выпил весь бокал махом, налил его снова и вернулся в кресло. – Какая водичка! Лучше вообще не разбавлять.

– Что случилось? – спросил Джон.

– А ничего виски! – заметил Хьюго. – Совсем даже ничего.

– Сам знаю. Что случилось?

Хьюго снова помрачнел.

– Старик, – сказал он, – мы провалились.

– Да?

– При чем тут «Да»? Ты что, так и думал? Я вот очень удивился. Это же верный успех! Конечно, нельзя было ставить нас в начале. Перед серьезной сценой публику надо расшевелить.

– А случилось-то что?

Хьюго опять поднялся и наполнил бокал.

– Сюда, в этот Радж, – начал он, – проникает тлетворный дух. Я бы так сказал дух беззакония и распутства. Освистали бы меня несколько лет назад? Да ни за что на свете!

– Ты не играл здесь «Юлия Цезаря», – напомнил Джон. – У каждого есть свой предел.

Довод был убедителен, но Хьюго его не принял.

– В доброе старое время я мог бы читать им монолог Гамлета. Нет, дело в беззаконии. Я бы даже сказал, в большевизме. Сзади стояли какие-то субъекты с Бадд-стрит. Раньше бы их никто не пустил. Начали они сразу, шикали на викария. Я думал, они хотят, чтобы он закруглялся, не задерживал номеров, а только выйдем мы с Ронни, они обалдеют. Но нет. Только мы начали, слышу: «Вон!», «Долой!», «Брысь!»

– Понятно. Они не обалдели.

– В жизни так не удивлялся! Да, конечно, Ронни подкачал. Забудет текст и говорит: «Ой, простите!» Но он сегодня расстроен. Получил письмо от Бессемера, это его слуга, они много лет вместе. Ты бы видел, как этот Бессемер гладит брюки! Да, так вот, он женится. Когда на душе такое бремя, Брута играть нельзя. Сложная роль.

– Публика подумала то же самое, – предположил Джон. – А дальше что было?

– Ну, играем мы, дошли до строчек про «яд хандры», и тут эти пролетарии стали швыряться овощами.

– Овощами?

– Большей частью репой. Понимаешь, что это значит?

– В каком смысле?

– В таком, что они подготовились. Иначе зачем брать на концерт репу?

– Ощутили, наверное, что она им понадобится.

– Нет. Это все большевики, о которых столько пишут.

– Ты думаешь, Москва им платит?

– Скорее всего. В общем, мы растерялись. Ронни стукнуло по голове, он убежал. Диалог один не сыграешь, так что я тоже смылся. Насколько помню, на сцену вылез Байуотер и стал рассказывать анекдоты про ирландцев со шведским акцентом.

– Репу кидали?

– Нет, вот что странно. Дело ясное, большевики. Ты посуди, он порет черт-те что – и ни единой репы. А мы с Ронни… Ладно, – голос у Хьюго стал зловещим, – больше я здесь не выступлю. На будущий год придут, а я им скажу: «Как? После того, что было?!» Спасибо за виски. – Хьюго встал и отрешенно двинулся к столу. – Что ты делаешь?

– Работаю.

– Работаешь?

– Да.

– А что такое?

– Счета. Оставь ты эти бумаги!

– Это вот что?

– Это, – ответил Джон, выхватывая бумагу и кладя ее подальше, – схема альфа-сепаратора. При помощи центробежной силы может обработать в час две тысячи семьсот двадцать четыре кварты молока. К нему присоединена маслобойка, а также кипятильник, который при 70° по Цельсию уничтожает вредоносные и нейтральные бактерии.

– Да?

– Без всяких сомнений.

– Вот как? А ну ее! – заметил Хьюго.

4

Хьюго пересек ту полосу гравия, которая лежала между двором и домом, нашарил в кармане ключи от черного хода и открыл дверь. Целью его была столовая. После виски стало настолько легче, что он решил принять новую дозу. Средство найдено, и несколько рюмочек, по всей вероятности, развеют мрак, которым он обязан местным большевикам.

Царила тьма. Даже стул, на который он наткнулся подбородком, не мог преградить дорогу к вожделенному погребу. Вскоре он нашел ручку двери, повернул ее, вошел – и тут же услышал странный звук.

Да, странен был сам звук. Так звучат шаги по гравию. Кто же, подумал Хьюго, может ходить под окном в такое время? Он собирался зажечь свет, но помедлил и подождал, напряженно вслушиваясь. Через секунду-другую в среднем из трех окон завиднелись очертания человека. Судя по всему, человек собирался войти в дом, и Хьюго подивился его наглости.

Сам он трусом не был. Мало того, он был и силен, и храбр. В Кембридже он однажды боксировал за университет в легком весе, а в Лондоне дал на чай швейцару таблетку аспирина. И этого мало; хотя он думал, что у Джона едва утолил жажду, на самом деле он был достаточно пьян. «Иногда, – пишет один известный врач, – виски не производит явного эффекта. Однако в других случаях действие его достаточно сильно, чтобы вызвать алкогольное отравление». Хьюго был явно отравлен. Он бы пылко отверг самую мысль о том, что он напился, наклюкался, даже надрался, но что до отравления, споров быть не могло.

Именно поэтому он живо обрадовался, когда многие хозяева скорей испугались бы. Он был готов откусить голову любому вору. Лучась и сверкая алкоголем, равно как и духом приключений, он зажег свет и увидел хилого человечка с нафабренными усиками.

– Остановись! – воскликнул он, мгновенно переселяясь в сцену из «Цезаря».

Грудь непрошеного пришельца раздирали разные чувства, но радости среди них не было. Если бы Твист страдал сердечной слабостью, он бы испустил дух, а так – застыл на месте, часто моргая.

Хьюго тем временем узнал в нем своего старого знакомца.

– Вот это да! – воскликнул он. – Старый добрый Твист! Целитель страждущих!

Он резво хихикнул. Память у него была хорошая, и он, тем самым, помнил, что этот человек чуть не сорвал прекраснейшую сделку и, в довершение бед, отказал ему в ничтожнейшей сумме. От такого субъекта можно ждать чего угодно, даже того, что он сочетает врачевание с воровством.

– Ну что ж! – сказал Хьюго. – Припомни мартовские иды! Припомни, как великий Юлий пал за справедливость.

«Кто его убил? Какой злодей посмел его коснуться, о справедливости и не помыслив? Ответь же мне, ничтожнейший из смертных!»

Твист нервно облизал губы. Он не совсем понял вопрос, но любые слова дошли бы до него как в тумане.

– Я мог бы душу выплакать из глаз! – сообщил Хьюго. Мог бы это сделать и Твист. С горечью вспоминал он, что пренебрег советом умнейшей сороки Вустершира. Однако сдаваться он не хотел. Да, Мыльный справился бы лучше, но Мыльного рядом не было. Пришлось взяться за дело, не обладая вкрадчивой манерой и красноречием сообщника.

– Вы меня удивили, – сказал он, криво улыбаясь.

– Еще бы!

– А я пришел к вашему дяде.

– Что?

– Пришел к дяде.

– Неправда. Ай-я-я-яй!

– Ну-ну! – начал Твист, тщетно пытаясь выразить гнев. Хьюго остановил его мановением руки.

– Я не боюсь твоей угрозы, Кассий, поскольку защищен доспехом чести. Как легкий ветерок, твои слова меня минуют. Для меня твой гнев – безумца борботанье, и богами клянусь, ты вылакаешь яд хандры, а там – и околеешь, как велит благая справедливость, – сказал Хьюго.

Твист растерялся, но не уступил.

– Наверное, вас удивило, что я вошел в окно. Понимаете, я звонил, но никто не услышал.

– Изыди, негодяй!

– Вы хотите, чтобы я ушел? – осведомился Твист, перед которым мелькнула надежда.

– Стойте, а то я дам вам по голове графином портвейна. И не мелькайте.

– Что-что?

– Не мелькайте. Вы как-то дергаетесь, а меня это раздражает. Не только это, между прочим. Что же еще? Забыл. Но скоро вспомню.

Хьюго мрачно нахмурился, и пришелец впервые ощутил, что хозяин не совсем в себе. Какой-то дикий блеск в глазах… Нет, нехорошо.

– Вспомнил, – сообщил Хьюго. – Усики.

– Усики?

– Или что там у вас под носом. Редкостная мерзость! При Цезаре, – сварливо пояснил Хьюго, – никто бы не дозволил такого беззакония. А хуже всего, – прибавил он, – что безобидный сельский дом вы назвали «Курс на здоровье». Батюшки, как же это я? Надо было, чтобы вы сейчас делали эти упражнения!

– Вероятно, – осведомился Твист, – ваш дядя еще на концерте?

Хьюго был потрясен.

– А вы там были? – грозно спросил он.

– Я? Нет.

– Вы уверены? А ну-ка посмотрите мне в глаза!

– Я и рядом не был!

– Что-то мне кажется, вы из этой банды. Вроде бы я вас узнаю.

– Ну что вы!

– Вы уверены?

– Да.

– Да? Все равно, вы измываетесь над несчастными толстяками. Так что – просим!

– Что?

– Согнитесь! – сказал Хьюго. – Растянитесь!

– Что-что?

– Растянитесь. Сперва – одно, потом – другое. Хочу послушать, как пуговицы будут отлетать, когда жилет ваш лопнет.

Мистер Твист вполне убедился, что блеск в глазах его собеседника исключительно неприятен. Переведя взор на мускулистое тело, он решил, что хозяина надо успокоить, чем бы ни были вызваны его требования, слабоумием или опьянением.

– Эй-эй! – напомнил о себе Хьюго, усевшись в кресло и закуривая. Манера его напоминала усталую беспечность султана, собравшегося позабавиться выходками шута.

Но беспечность – беспечностью, а блеск – блеском, и Твист уступил. Он согнулся, растянулся, какое-то время дергал руками и ногами, а Хьюго, выпуская клубы дыма, с томным одобрением смотрел на него.

– Теперь завяжитесь узлом, – сказал хозяин.

Твист скрипнул зубами. Тяжелее всего вспоминать былые услады; он же припомнил, как еще утром смеялся от всего сердца, глядя из окна на пациентов, которых дрессировал сержант Фланнери. Мог ли он помыслить, что ему придется проделывать эти упражнения? Мог ли он представить, как они мучительны для, скажем так, нетренированного человека?

– Минутку! – неожиданно сказал Хьюго.

Твист с удовольствием выпрямился, тяжело отдуваясь.

– Как насчет прекрасных мыслей? Есть они?

– Д-да.

– Спокойные, надеюсь?

– Д-д-да.

– Хорошо. Продолжайте.

Твист возобновил упражнения. Болело у него буквально все, но во тьму страданий проник слабый луч надежды. У любой ситуации есть плюсы и минусы. Минусы он уже знал, а плюсом можно считать то, что он оказался довольно близко от окна.

– Ну, как мысли? – осведомился Хьюго. – Хороши?

Твист заверил, что да, и вполне искренне. Ему удалось отползти от мучителя на несколько футов, окно было почти рядом.

– Повезло вам, Твист, – рассуждал тем временем Хьюго. – День за днем вы могли видеть, как мой дядя Лестер делает вот это самое. Смотришь на вас, и то занятно, а куда вам до него! Чистый цирк. Ах да! – припомнил племянник. – Коснитесь-ка ножных пальцев, не сгибая колен.

Твист не поверил бы, что упражнение это может кого-то рассмешить, но Хьюго, без сомнений, счел его самым занятным. Когда лиловое лицо появилось в третий раз, он залился смехом, и сигаретный дым попал не в то горло.

Этого и ждал несчастный Твист. Как сказал бы Ронни, если бы публика разрешила доиграть до этих строк: отлив всегда сменяется приливом, который и приносит нам удачу. Медик одним прыжком вскочил на окно и, обретя особую прыть, должно быть – от гимнастики, выпрыгнул наружу.

Опустился он на Эмили. Гуляя перед сном, она задержалась немного, чтобы исследовать подозрительный запах, и еще не решила, мыши это или давно утраченная кость, когда на нее посыпались очень крупные градины.

5

Обычно она принимала все без вопросов, руководствуясь принципом «Nil admirari»[20], но бывали и срывы. Сорвалась она и сейчас. Удивленно воскликнув: «А, черт!», она на какое-то время вышла из строя. Именно тогда Твист, тоже потрясенный, но слишком спешивший, чтобы останавливаться, скрылся в темноте.

Вскоре из окна вылез откашлявшийся Хьюго. Снова обретя голос, он громко кричал.

Эмили тоже пришла в себя. Ее охотничья душа взыграла от этих криков. Забыв обо всех невзгодах, она узнала Хьюго и поняла, что им повстречался наконец долгожданный взломщик.

Как-то Джон повел ее в гости, и, пока люди ели, она подружилась под столом с жесткошерстным терьером, который, однако, не скрывал какой-то снисходительности. Оказалось, что ночи две назад в усадьбе была кража со взломом, причем терьер играл весьма героическую роль. С подчеркнутой небрежностью поведал он о своих подвигах, давая понять, что не всякая собака справится с такой ситуацией. После этого Эмили ждала случая себя показать, и случай пришел. Громко выкликая команды, она кинулась за Твистом в кусты. Замыкал процессию Хьюго.

Твист тем временем сочетал быстрый бег с лихорадочными мыслями. Сперва судьба сыграла ему на руку, но, видимо, одумалась. Чего-чего, а собак он не предвидел. От Хьюго убежать можно, от Хьюго с собакой – вряд ли. Тут уже нужна хитрость, и он искал на бегу, нельзя ли где укрыться от охотничьей пары.

Судьба, одумавшись снова, перешла на его сторону. Решив срезать дорогу, Эмили застряла в кусте, а Твист, с его быстрым разумом, сразу же нашел выход. Прямо перед ним была невысокая ограда, за которой тускло поблескивала вода.

Бывают убежища и получше, но выбирать он не мог. Твист с детства ненавидел купаться, и водоем, из которого садовники набирали воду, ему не понравился. Так и казалось, что в темной, даже маслянистой субстанции обитают лягушки, тритоны и прочая слизистая живность, которая норовит поползать у тебя по спине. Однако спрятаться там можно.

Он оглянулся. Треск ветвей сообщал, что Эмили еще не высвободилась, а Хьюго скорее всего оказывает ей первую помощь. Содрогнувшись, Твист шагнул в воду, зашел туда, где поглубже, и спрятался за кувшинкой.

Вытащить Эмили оказалось нелегко. Куст был из тех, что впиваются терниями в шерсть. Все больше раздражаясь, Хьюго крикнул:

– Тихо! Да не дергайся ты!

– А ты не тяни, – сказала Эмили. – Выталкивай! Он же уйдет.

– Чего ты извиваешься? Как я тебя вытащу, если ты мне мешаешь?

– Надо меня приподнять. А теперь – тяни. Тяни, а не толкай! Когда я скомандую: «К се-бе…»

Это сработало. Хьюго чуть не свалился на спину. Эмили выскочила из его рук. Охота началась снова.

Но прежней прыти в ней не было. За недолгие минуты добыча куда-то делась. Сидя на каменной ограде пруда, Хьюго переводил дыхание и смотрел, как Эмили обследует заросли и тростники. Он знал, что ничего не вышло. Вскоре даже Эмили бросила поиск и подошла к хозяину, вывалив язык. Они помолчали. Эмили думала, что виноват Хьюго, Хьюго – что виновата Эмили. Отношения у них испортились, и когда, после трех сигарет, Хьюго почесал ее за ухом, она холодно заметила:

– Ну и дурак!

Хьюго насторожился. Он подумал, что она отозвалась на какие-то шаги, и всмотрелся во тьму.

– Идиот, – продолжала Эмили. – Из куста вытянуть не может.

Она печально засмеялась, а Хьюго, еще сильнее утвердившийся в своих догадках, напряг зрение до предела и ступил дальше. Но не прошел и пяти футов, как сорвался вниз.

Он мог бы помнить, что именно здесь был уступ, днем – совершенно безопасный; днем – но не ночью. Тщетно хватаясь за прохладный воздух, Хьюго катился, пока не ударился о дерево. Когда искры в глазах угасли, он осторожно встал. Откуда-то сверху послышался голос.

– Эй, – спросил Рональд Овербери Фиш, – что случилось?

6

Сюда он пришел под бременем скорбей, чтобы побыть в одиночестве, и вроде бы обрел его, но вдруг, откуда ни возьмись, свалился его соученик по школе и университету. По-видимому, тот решил покончить счеты с жизнью, что все-таки странно. Никто не любит, чтобы в него швыряли репой, но это уж чересчур. Ронни так разволновался, что даже вынул мундштук изо рта.

– Что случилось? – повторил он. Хьюго вылезал из воды.

– Это был ты? – осведомился он.

– Где?

– Да здесь.

– Где, здесь?

– Ну да!

– А в каком смысле?

Хьюго подошел к делу с другого конца.

– Ты кого-нибудь видел?

– Когда?

– Сейчас. Кто-то шел по тропинке. Наверное, ты.

– Да, я. А что?

– А я думал, кто-то другой.

– Нет, не другой. Я.

– Да-да, но я-то думал…

– А кто именно?

– Такой Твист.

– Твист?

– Да.

– А что?

– Я за ним гонюсь.

– За Твистом?

– Да. Он хотел нас ограбить.

Они вышли туда, где светлее, и Ронни заметил, что Хьюго ушиб голову.

– Ты голову ушиб, – сказал он.

– Сам знаю.

– Там кровь.

– Кровь?

– Она самая.

Рана – это вам не что-нибудь! Хьюго потрогал голову и осмотрел руку.

– А, черт! И правда, кровь.

– Я же говорю. Пойди, пусть посмотрят.

– Да, – согласился Хьюго, – покажу-ка я Джону. Он наложил корове шесть швов.

– Какой корове?

– Ну, такой. Не помню, как ее зовут.

– А где твой Джон?

– У себя, над конюшней.

– Ты идти можешь?

– Ну, конечно!

Обрадованный Ронни закурил и задал вопрос, над которым много думал:

– Ты не пил?

– В каком смысле?

– Ну, за какими-то ворами гоняешься.

– Почему «какими-то»? Это Твист.

– Откуда ты знаешь?

– Я его раньше видел.

– Твиста?

– Да.

– Где?

– В «Курсе». Это вроде лечебницы.

– В курсе?

– Ну, там гимнастика всякая. Дядя вот лечился.

– И Твист?

– Нет, он – хозяин. Владелец, что ли.

– Такой почтенный человек не будет грабить усадьбы.

– Да сказано, я его поймал!

– Твиста?

– Вот именно.

– Где же он?

– Не знаю.

– Слушай, – мягко сказал Ронни, – иди-ка полечи голову.

Он огорченно смотрел вслед другу, когда тот шел на конюшенный двор. Ему не понравилось, что Хьюго в таком состоянии, хотя чего и ждать, если он всегда в деревне. Сокрушаясь об этом, Ронни услышал сзади шаги и, обернувшись, узрел мистера Кармоди.

Если бы землевладелец был субтильней, мы бы сказали, что он порхал. Как и Джон, он не пошел на праздник, чтобы оказаться на месте к приходу взломщика. Увидев, что тот влез в окно столовой, он поспешил в холл, чтобы проследить за тем, как помещают драгоценную сумку в закуток под лестницей. Он ждал, но Твист не появлялся. Потом послышался лай, а там – и какие-то крики. Мистер Кармоди, как Отелло, был чрезвычайно удивлен.

– А, это вы! – заметил Фиш, небрежно помахав мундштуком. Хозяин посмотрел на него в большом беспокойстве. Уж не хочет ли гость сказать, что Твиста изловили и заперли? Почему-то Хьюго и этот тип ушли раньше времени с концерта, и землевладелец испугался.

– У меня плохие новости, – сообщил Фиш. – Держитесь, Кармоди.

Кармоди чуть не охнул.

– Что… что… что та-а…

– Хьюго свихнулся.

– То есть как?

– Бегал кругами и бился головой о деревья. Говорил, что ловит взломщика. Конечно, никаких взломщиков здесь нет. И вот что странно: обвиняет он весьма почтенного человека. Владельца клиники. Вы его знаете?

– Немного, – отвечал хозяин. – Так, слегка.

– Будет такая персона вламываться в дом? Нет, не будет. Чистая галлюцинация.

Хозяин перевел дух. Ему стало настолько легче, что он чуть не потерял сознание.

– Несомненно, – согласился он. – Хьюго с детства слаб разумом.

– Кстати, – продолжал Фиш, – вы не лазали вчера на крышу, чтобы проверить ласточкины гнезда? В пять часов утра.

– Ну что вы!

– Так я и думал. Хьюго говорит, что лазали. Примерещилось. Дело в том, Кармоди, что сельская жизнь притупляет разум. Не теряйте времени! Не ждите, пока он совсем сойдет с ума. Немедленно отошлите его в Лондон.

Лестер Кармоди редко бывал благодарен за наглые советы, но сейчас это случилось. Нет, какая удача! Поистине, ничего не сделаешь, когда дом кишит любопытными юнцами. На какое-то время ему даже понравился этот Фиш.

– Хьюго говорил, – вспомнил он, – что вы с ним собираетесь стать партнерами.

– Да, – отвечал гость. – Хотим открыть ночной клуб. В двух шагах от Бонд-стрит, самый центр района развлечений.

– Если не ошибаюсь, он должен внести пятьсот фунтов?

– Именно, пятьсот.

– Сейчас выпишу чек. Пойду и выпишу. А завтра, прямо с утра, везите его в Лондон. Да, он – не в себе. Большое спасибо, что предупредили!

– Не за что, Кармоди, – ответил любезный Ронни. – Рад служить. Да, именно рад.

7

Джон снова углубился в работу и удивился, мало того – расстроился, завидев Хьюго.

– Господи! – вскричал он. – Что случилось?

– Ударился о дерево, – отвечал кузен с законной гордостью пострадавшего. – У тебя нет пластыря?

Тот, кто наложил шесть швов на корову, знает, что делать. Джон мгновенно предъявил воду, вату и йод, прибавив для веса сочувствия. Естественное любопытство он выразил после операции.

– Так что случилось?

– Ну, сперва я увидел, как этот Твист лезет в окно.

– Твист?

– Он самый. Из «Курса».

– Доктор Твист лез к нам в окно?

– Да. Собирался нас ограбить.

– А ты что?

– Заставил его делать гимнастику. Но он ухитрился выскочить, и мы с Эмили за ним погнались. Увидев, что он в кустах, я туда кинулся, но это был Ронни.

Джон не стал спрашивать дальше. Этот несообразный рассказ явно показывал, что Хьюго если не безумен, то близок к безумию. Сейчас ему нужен отдых.

– Пойди-ка ты ляг, – сказал Джон. – Вроде я все хорошо заклеил, но покажись завтра врачу.

– Кому, Твисту?

– Нет, не Твисту, – мягко отвечал любящий брат. – Доктору Бейну, тут, у нас.

– С этим Твистом надо что-то делать, – не унимался Хьюго.

– Я бы на твоем месте о нем забыл. Выбросил из головы.

– Что ж мы, будем тихо сидеть, пока нас грабят всякие гады?

– Главное, не волнуйся. Пойди поспи.

Хьюго поднял брови, но быстро опустил, это оказалось слишком больно. Он просто посмотрел на Джона с холодным удивлением.

– Да? – проверил он. – Ну что же… Пип-пип!

– Спокойной ночи.

– Привет твоей Альфе и маленьким сепараторам.

– Спасибо.

Джон проводил кузена до ворот и, глядя, как он движется к дому, был доволен, что все обошлось. Когда он стал набивать трубку, из-за угла показалась Эмили, очень возбужденная.

– Ах, красота! – сказала собачка. – Какая ночь! Воры так и шастают, люди ударяются о деревья, жизнь кипит. Однако, разреши тебе сказать, твой Хьюго никуда не годится. Надломленная трость[21]. Если б ты его видел…

– Угомонись, – сказал Джон, – и ложись в корзинку.

– Ладно, – согласилась Эмили. – Ты скоро придешь?

Она побежала наверх, мечтая об удобном ложе после таких треволнений. Джон раскурил трубку и стал думать. Обычно, куря последнюю трубку, он думал о Пэт, но сейчас мысли его занимало повествование Хьюго.

Сам он Твиста не видел, но знал, что тот владеет процветающей лечебницей. Мысль о том, что такой человек придет в усадьбу, чтобы ее ограбить, была уж очень странной. И как это придет в голову? Почему именно Твист? Почему не викарий или аптекарь?

Джон услышал шаги и понял, что вернулся предмет его размышлений. Лицо у него было удивленное, в руках он держал бумажку.

– Джон, – сказал Хьюго, – посмотри, это чек или нет?

– Чек.

– Пятьсот фунтов на мое имя с дядиной подписью?

– Да.

– Есть на свете Дед Мороз! – благоговейно проговорил Хьюго. – Нет, ты подумай, вхожу я в дом, а дядя зовет меня к себе и дает чек. Езжай, говорит, в Лондон с твоим Ронни, прямо с утра. Посмотри там насчет клуба. Помнишь, мы хотим открыть клуб, рядом с Бонд-стрит? Неужели я тебе не сказал? Ну, в общем, хотим открыть, и я должен внести пятьсот фунтов. Кстати, дядя просит, чтобы и ты поехал в Лондон.

– Я? Это зачем?

– Вроде бы насчет страховки. Увеличить ее, что ли. Он объяснит. Нет, ты подумай! Дядя Лестер швыряется деньгами. Значит, я был прав, когда говорил Пэт…

– Ты ее видел?

– Да, встретил утром на мосту. И говорю ей…

– Она… э-э… про меня не спрашивала?

– Нет.

– Нет?

– Ну, не помню. Я о тебе упомянул, но вроде бы не спрашивала. – Хьюго положил руку ему на плечо. – Брось, Джонни! Забудь ее. Держись этой самой Долли. По-моему, ты ей нравишься. Что-то я такое вчера заметил, как-то она так смотрит… Застенчиво, что ли. Понимаешь, ты слишком тихий. Ты себя недооцениваешь. Помни, жениться может каждый, если приналяжет. Возьмем Бессемера. Истинный страхолюд, ноги – вот таки-ие, лицо – вроде ореха. И что же? Кто-то клюнул. Словом, не теряй надежды. Да по сравнению с ним ты вполне ничего! Одни уши…

– Спокойной ночи, – сказал Джон.

Он набил трубку и повернулся к лестнице, по мнению Хьюго – как-то резко.

8

Старший сержант браво взошел на второй этаж и постучался. За дверью кто-то чихнул, потом спросил:

– Это Фладдери?

Шимп, обложенный подушками, сидел на диване. Лицо у него горело; взгляд из-под распухших век испугал бы более тонкого человека. В конце концов, сержант был верзилой с широкой лоснящейся физиономией. Легко ли на это смотреть, когда тебе худо? Мало того, Шимп знал, что голос у него зычный и пронзительный, словно раскаленная пуля. Таких сержантов можно вынести только при хорошем здоровье.

– Что дадо? – мрачно спросил медик.

Фланнери глядел на него с той обидной снисходительностью, с какой здоровые глядят на больных. При этом он крутил ус. До его появления Шимп высоко ценил свои усики, но один взгляд на соперника пришиб его начисто. Ус ы у сержанта были светлые, пушистые, загнутые вверх, в общем – такие, каких в миру не добьешься. Лелей свою поросль, ухаживай за ней, гордись ею, но настоящими усами, в высшем смысле слова, она не станет, если ты не в армии.

– От это да! – сказал сержант. – Простуду какую схватили!

Словно подтверждая это наблюдение, Шимп снова чихнул.

– Надо чего-нибудь сделать, – предложил сержант тем голосом, каким обычно командовал: «Справа налево – рас-считайсь!»

– Я делаю, – отвечал Шимп, дыша паром из кувшина.

– Не-ет, тут не пар нужен, – возразил ассистент. – Как говорится, смотри в корень. Все от брюха, да. Брюхо подлечите…

– Что ваб дуждо?

– Одни говорят – хинин, другие там – камфара или корица, а я вам скажу – одуванчики и хмель. Отвар. Вы пошлите их набрать…

– Что-ваб-дуждо?

– Я ж говорю, там один приехал. Такой, знаете, тип. В автомобиле. Вроде бы к вам.

– Я де придибаю.

– Зовут Моллой.

– Моллой?

– Это он так сказал, – осторожно добавил Фланнери.

– Да? Пусть идет.

– Значит, хмель и одуванчики.

Сержант удалился и вскоре привел Мыльного. Когда друзья остались одни, Мыльный несмело подошел к дивану.

– Вижу, ты простудился, – определил он.

Шимп дважды кивнул, сперва – сердито, потом – в кувшин.

– Тут простудишься! – вскричал он. – Да я целый час сидел в воде, а потом ехал бокрый да ботоцикле.

– Что? – переспросил потрясенный Моллой.

Шимп поведал ему свою сагу, особо подчеркнув злодеяния Хьюго и Эмили. Хорошо, что она его не слышала.

– Ду, я – пас, – завершил он.

– Нет-нет!

– Больше де богу.

– Что ты говоришь!

– Де-бо-гу.

– Шимпи! Мы же все устроили! Сегодня ночью…

Шимп недоверчиво на него посмотрел:

– Сегодня? Дубаешь, я выйду с такой простудой? Да еще лазать во всякие окна… Сидеть в воде…

– Нет-нет, мы все наладили. Этот Хьюго с дружком уедет в Лондон, и Джон тоже. Ты только влезешь.

– Да?

Шимп помолчал, вдумчиво вдыхая пары. Действительно, сведения хорошие. Но он был человеком дела.

– Так, – произнес он наконец. – Если я выйду в такоб состоянии…

– Шимпи! – воззвал Моллой, предчувствуя недоброе своей тонкой душой.

– …бы делибся иначе. Бде – шестьдесят пять, ваб – остальное.

Мистер Моллой был красноречив, иначе не продашь призрачных акций, но сейчас он превзошел себя. Многие сдались бы с первых же слов. Многие – но не Шимп.

– Шестьдесят пять, – твердо повторил медик. – Я тебе дужед, а то бы де явился. Сам де божешь…

– Конечно, не могу. Мне просто нужно алиби. Мы идем сегодня в театр.

– То-то и одо. Де божешь. Значит, шестьдесят пять – бде.

– Подумай, что скажет Долли!

– Чихать я хотел!

Мыльный сердито заворчал:

– Ну, если ты с нами так…

– Так-так, де собдевайся.

– Ладно, черт с тобой.

– Очень хорошо. Значит, приду часаб к одиддадцати или попозже. Окдо божешь де открывать. Оставь на земле лестдицу, я заберусь прябо да галерею. Труддее, да, до естестведдее. Лестдицу оставь, а уж с чеб потруднее – саби справибся.

– Потруднее!

– Вот ибеддо. Споткдуться я богу? Лестница слобаться божет? А если собачка эта явится? Оба-то в Лоддод де едет! А воспаление легких! Ду, что скажешь?

Моллой молчал, тяжело вздыхая.

Глава VIII

Двое в одной лодке

1

Хотя Лестер Кармоди не так уж пекся о благоденствии младших родичей, к поездке Джона в Лондон он отнесся с большой заботливостью. Ни в коем случае, настаивал он, нельзя впихнуть прямой и обратный путь в один и тот же день. Ведь это крайне утомительно, Джон молод, а молодых людей привлекают столичные развлечения. Непременно нужно пообедать в хорошем ресторане, сходить в театр, переночевать в первоклассном отеле, а уже утром, потихонечку – домой.

Однако уже вечером Джон возвратился в усадьбу. Нет, он не боялся, но что-то его беспокоило. Еще по пути в столицу он думал о том, как странно вел себя Хьюго прошлой ночью. Конечно, увидеть Твиста, когда тот пытался ограбить дом, он не мог, это полная чушь, но кого-то он застукал. Туманный и путаный рассказ на чем-то да основывался; и Джон вполне серьезно возражал дяде, посылавшему его в Лондон, когда вокруг кишат воры. В конце концов, насчет страховки можно договориться и по телефону.

Дядя над ним посмеялся. Он не верил, что Хьюго вообще видел кого-то. А если и видел, и спугнул, и гнал по саду, разумно ли предполагать, что грабитель вернется почти сразу? От того, что Джон спит у себя над конюшней, толку мало, тогда уж лучше сторожить всю ночь, но и без этого Радж-Холл прекрасно управится. Да, дворецкий стар, у него плоскостопие, зато в гарнизон входит Томас Дж. Моллой, опытный боец, при мысли о котором гангстеры нефтяных скважин трясутся как осина.

Так-то оно так, но, справившись с делами, Джон наспех пообедал и отправился домой. Нередко бывает, что о деле больше всех беспокоится тот, кто меньше всего в нем заинтересован. Джон всегда подозревал, что дяде безразлична судьба Радж-Холла, а уж Хьюго, только и мечтающий о Лондоне, считает обузой славную усадьбу. Тем самым хранить и ценить ее как ценил и хранил сэр Найджел, ожидая своего короля в темные дни Республики, оставалось Джону. Одна лишь мысль о том, что священный паркет оскверняют какие-то пришельцы, приводила его в ужас. И вот, он гнал машину, а там и въехал в Радж, когда часы били одиннадцать.

Въезжая в конюшенный двор, он сразу заметил, что дверь гаража распахнута настежь и большой машины нет. Загоняя туда свою, небольшую, он попытался понять, в чем дело. По-видимому, дядя уехал, скорее всего – в Бирмингем. Вечерней порой из Раджа только туда и ездили.

Наверное, думал Джон, дело было так: бирмингемскую газету «Пост» в доме получали, и мисс Моллой, чей аппетит только разыгрался после концерта, прочитала, что в городе идет мюзикл ее родной земли. Прочитав, она упросила дядю отвезти их с отцом туда, и вот пожалуйста – дом оставлен на дворецкого, который состарился еще в те дни, когда Джон был ребенком.

Ну что же это! Поездка в два конца утомила даже его выносливое тело, но, ничего не попишешь, надо нести стражу, пока они не вернутся. Ладно, разбудим Эмили.

– Да? – сонно отвечала она, заслышав его свист. – В чем дело?

– Иди-ка сюда, – позвал Джон.

Стуча коготками, она сбежала с лестницы и заметила:

– Вернулся? Это хорошо.

– И-ди сю-да!

– А что такое? Опять чего-то выдумал?

– Не шуми! – сказал Джон. – Ты знаешь, который час?

Они медленно обошли дом. Ночные чары понемногу успокоили Джона. Как же он забыл, что усадьба лучше всего именно в эту пору? Повсюду витали робкие запахи, притихавшие при свете, и шелестели в тишине густые кроны.

После лондонской жары прохлада была истинным бальзамом. Эмили исчезла во тьме, а это означало, вероятно, что она вернется часа через два, извозившись в чем-нибудь, и прыгнет к нему на грудь. Однако он не огорчился. Его осенил блаженный покой. Мало того, внутренний голос нашептывал, что вот-вот случится чудо, хотя никаких чудес, кроме предстоящего купания Эмили, он вообразить не мог.

Снова, медленным шагом, он обогнул дом и перешел с травы газона на гравий двора. Ботинки его заскрипели в мирной тишине. И вдруг перед ним метнулось что-то белое, взывая при этом:

– Джонни!

Он застыл на месте, словно его чем-то стукнули. Голос был подобен лунному свету, если бы тот зачем-то превратился в звук.

– Это ты? – продолжала Пэт.

Джон ринулся вперед. Сердце у него прыгало, тихая радость взметнулась бушующим пламенем. Значит, предчувствие не обмануло, хотя он и думать не посмел бы, что чудо так прекрасно.

2

Ночь была звездная, но под деревьями царила тьма и Пэт едва-едва мерцала. Джон молча смотрел на нее. Что-то подобное он чувствовал один раз в жизни, серым ноябрьским днем, когда раздался свисток рефери и он, весь избитый, в грязи, узнал, что их команда победила. Кроме этих двух случаев, он не испытывал странного, почти страшного восторга.

Пэт со своей стороны казалась спокойной.

– Да уж, собачка у тебя! Сторожевой пес. Сколько я бросила в окно камешков, а ей – хоть бы что.

– Эмили куда-то ушла.

– Надеюсь, ее укусит кролик. Все, мы с ней в ссоре. Она меня чуть не загрызла там, в деревне.

– Пэт! – вскричал Джон.

– Да-да. А сейчас, думаю, пойду-ка погляжу, как ты. Ночь такая… ну, такая, никак не уснуть. Зачем ты тут рыщешь?

Джон внезапно вспомнил, что ушел с поста, но не устыдился. Если бы тысячи взломщиков проникли в дом, он бы им не мешал. Их дело.

– Так, гуляю.

– Ты удивился, что я здесь?

– Да.

– Мы мало видимся.

– Я не думал, что ты… хочешь меня видеть.

– Господи! Почему?

– Не знаю.

Они замолчали. Джон терзался тем, что недостоин дара небес. Бормочет какие-то глупости… На мгновение он увидел себя ее глазами. Где она только не бывала, кого не видела! Ловкие, любезные, галантные… А манеры, a savoir faire[22]! Мучительное смирение сковало его.

Ну хорошо, а все-таки она пришла с ним повидаться. Обретя немного уверенности, он стал лихорадочно искать слов, которые выразили бы, как он ценит благоволение небес, но тут она сказала:

– Джонни, пойдем к этому рву.

Сердце его запело, как утренняя звезда[23]. Ему бы это в голову не пришло, но теперь он увидел, как прекрасен такой замысел. Он попытался выразить свою мысль и опять не нашел слов.

– Что-то ты не рад, – сказала она. – Наверное, думаешь, мне пора спать.

– Нет.

– Или сам хочешь спать.

– Нет.

– Тогда пойдем.

И они молча пошли ко рву по тисовой аллее. Тихая прелесть ночи окутала их, как мантия. В аллее было так темно, что даже Пэт не мерцала.

– Джонни!

– Да?

Что-то мягкое и благоуханное ткнулось в него, и он обнаружил, что держит ее в объятиях. Конечно, он тут же ее отпустил, а она нервно засмеялась.

– Прости, – сказала Пэт. – Споткнулась обо что-то.

Джон не ответил, да и не мог бы. Во внезапном озарении он понял, почему так неловок. Дело в том, что ему очень хочется обнять и поцеловать ее. Он резко остановился.

– Что случилось?

– Ничего, – отвечал Джон.

Мирская мудрость, бледная дева с поджатыми губами и кротким угрожающим взором, зашептала ему на ухо: «А стоит ли?» Пещерный человек, проснувшийся в нем, нырнул обратно, в темную древность. «Конечно, не стоит», – подумал современный Джон. В конце концов, тогда, в Лондоне, она ему ясно показала, что может предложить только дружбу. Так что же, разбивать это хрупкое сокровище ради прихотей какого-то предка, которому бы не грех и устыдиться? Слава Богу, пронесло!

Ведь читал же он, как девушки восклицают: «Ах, ты все испортил!» Нет, портить нельзя. Дойдя решительным шагом до воротец, за которыми была лесенка, он браво их распахнул и предупредил:

– Осторожно!

– А что? – суховато спросила Пэт.

– Да вот, ступеньки.

– О! – откликнулась Пэт.

3

Он следовал за ней, думая о том, что лучшая в жизни ночь пошла как-то не так. Девушки – странные созданья, тонкие, что ли. То одно настроение, то другое. Пэт молчала, когда он выволакивал лодку; молчала и позже, когда та заскользила по воде, унося их в звездный прохладный мир, где царит тишина и темные деревья четко очерчены на фоне неба, словно вырезанные из картона.

– Тебе удобно? – наконец осведомился Джон.

– Спасибо, вполне.

Тут настроение снова сменилось, голос ее стал мягче.

– Как хорошо! – сказала Пэт, устраиваясь на подушках. – Помнишь, когда-то у вас была только плоскодонка?

– Хорошее было время! – вздохнул Джон.

– Да, – согласилась Пэт.

Очарование летней ночи снова оборвало беседу. Стояла тишина, если не считать шелеста крохотных волн и плеска весел. Вдруг над лодкой пронеслась летучая мышь, а у островка, пристанища птиц, что-то шумно подпрыгнуло.

– Щука? – предположила Пэт.

– Очень может быть.

Пэт выпрямилась, а потом наклонилась вперед.

– Отец был бы рад, – сказала она. – Он спит и видит, как бы половить тут щук. Джонни, хоть бы кто прикончил эту дурацкую ссору! Отец упираться не будет, если твой дядя что-нибудь сделает. В конце концов, он очень плохо поступил. Мог бы попросить прощения.

Джон ответил не сразу, думая о том, что каяться дядя не любит. Упрям – это еще мягко сказано. Свиньи склонялись перед ним, а мулы с большой пользой могли бы у него поучиться.

– Понимаешь, – выговорил Джон, – он такой человек…

– Тебя-то он выслушает!

– Как знать…

– Ты попробуй. Пойди и скажи, что отец ждет первого шага. Господи, это же истинный пустяк! Он его чуть не убил.

– Попробую…

– Джонни, я тебя прошу! Мне очень трудно. Отец увидел, что я стою с Хьюго, и страшно разорался. Знал бы он, что я тут с тобой! Он запретил мне разговаривать со всеми вами, даже с Эмили, хотя с ней я и сама бы… В общем, ни с ослом, ни с волом[24]. Проклял всех до единого, даже мышей на кухне. Я всегда была здесь как дома, а уж ты мне…

Джон застыл, держа весло над водой.

– …просто как брат.

Весло шумно опустилось куда следует.

– Наверное, – продолжала Пэт, – нынешние девушки чихали бы на отцов, а я не могу. Дело не в том, что он рассердится. Ему будет больно. Вот я и пришла тайком, хотя очень не люблю врать. Поговори ты со старым боровом! Нежно так, по-матерински.

– Пэт, – сказал Джон, – я не знаю, как это сделать, но непременно сделаю.

– Молодец! Смешной ты, честное слово. Вроде – размазня размазней, а вдруг…

– Размазня? – переспросил Джон – Это в каком смысле?

– А ты сам не знаешь?

– Размазня!

– Ну, такая каша.

Звезды бодро сверкали, и все же было темно, лица ее он не видел, однако предполагал, что на нем, то есть на лице, играет насмешливая улыбка. Обычно это сражало его, но сейчас ввергло в неописуемую ярость. Лодка угрожающе накренилась.

– Какой ты прыткий! – сказала Пэт.

– Да? Я же каша.

Пэт хихикнула:

– Ты обиделся, Джонни? Прости, пожалуйста. Ты не каша. Ты просто… ну, благоразумный. Или мудрый, что ли…

Опять эта мудрость! Проплыла ондатра, оставив на воде подобный вееру след. Звезды мерцали и подмигивали. На островке вспорхнула птица. Мудрость! Может быть, Пэт имеет в виду… или намекает…

Нет, конечно! С чего он взял? Там, в аллее, он действовал точно так, как надо. Послушайся он брутального предка в какой-нибудь медвежьей шкуре, ему бы не было прощения. Да-да, «Как ты все испортил!», именно так. Быть может, в свое время предок вполне преуспевал, но не в наши же дни!

Думая все это, Джон рьяно работал веслом и вызвал еще один упрек.

– Куда ты несешься? Хочешь поскорей от меня избавиться?

– Нет, – ответил он.

– А вообще-то пора спать. Знаешь что, высади меня у моста. Я не слишком много прошу? Ты ведь утомился…

Джон проехал в тот день двести миль, но совсем не устал. Плыть он мог сколько угодно.

– Хорошо, – отвечал он.

– Спасибо, – сказала она. – Только помедленней, если можно. Все-таки на воде так приятно… Далеко еще до Уголка Призраков?

– Вон он.

– Ну, не пугайся.

Ров, окружавший усадьбу, прорыл первый Кармоди в ту пору, когда домовладельцы создавали препятствия для посетителей. С умягчением нравов цель его была забыта, и позднейшие хозяева расширяли ров, украшали, уснащали островками, по возможности приближая к живописному озеру. Для вящего сходства посадили несколько мрачных тисов, между которыми, однако, протекал узкий поток воды. Тот, кто не пугался зловещей кущи, вскоре выходил на простор и, миновав мост, оказывался у реки.

– Сколько тебе было, Джонни, – спросила Пэт, – когда ты решился проплыть тут ночью?

– Шестнадцать.

– Ну, больше!

– Нет. Ровно шестнадцать. Я проплыл там в день рождения.

Пэт протянула руку, и ветки коснулись ее пальцев.

– Я бы и сейчас одна не смогла. Меня бы схватила рука скелета, поросшая черной шерстью. Видишь, вот она. А почему ты так расхрабрился?

– Потому что ты сказала, что я там не проплыву.

– Правда?

– Еще бы! Дразнила, не знаю как.

– А ты и купился? Да, ты многим мне обязан. Нет, ты подумай, мы тут бывали совсем детьми, а теперь – усталые, старые, совсем другие…

– Я не другой.

– Это в чем же?

– Ах, не знаю!

Джон опустил весло. Он хотел во всем разобраться.

– Почему ты думаешь, что я другой?

– Эти белые пятна, наверное, гуси.

Джон гусями не интересовался.

– Я… – начал он, – я… – он хотел сказать, что любит ее, но вовремя опомнился и завершил фразу: – совсем такой же.

– Тогда почему ты со мной не общаешься? – упорствовала Пэт. – Бог знает, когда ты приехал, а я только сейчас тебя вижу. И то пришлось швырять камешки в окно. Как по-твоему, приятно бродить в одиночестве?

Джон удивился. Получалось, что он не деликатен, а равнодушен. Казалось бы, если ты объяснился и узнал, что тебя не любят, уйди с дороги, пока не сотрется память о твоей наглости. Да половина несчастных случаев на охоте, в Африке, обязана этой статье кодекса!

– Я не знал…

– Чего?

– Что ты хочешь меня видеть.

– Конечно, хочу. Вот что, Джонни. Ты завтра свободен?

– Да.

– Тогда сбеги из узилища, заезжай за мной и мы устроим пикник, как в старое время. Отец уйдет в гости. Приезжай к часу. Ну как?

Джон опять ответил не сразу. Чувства его были слишком сильны для слов. Тем временем река приняла лодку с той неспешной, важной, сонной любезностью, благодаря которой разумные люди считают ее лучшей из рек.

– Согласен? – осведомилась Пэт.

– Еще бы!

– Вот и хорошо. Даже прекрасно. Значит, в час.

Река журчала, мягко посмеиваясь. Она была доброй и мудрой, а потому посмеивалась, как старый джентльмен, которому приятно, когда молодые люди счастливы.

– Мы часто устраивали пикники, – припомнила Пэт.

– Да, – согласился Джон.

– Просто не пойму, зачем тебе общаться с ехидной, капризной, сварливой девицей!

– Что ты такое говоришь?!

Показался старый мост, едва заметный во тьме. Джон подвел лодку к берегу, она зашуршала в камышах, словно феи заиграли на дудочках. Пэт вышла и повернулась к Джону.

– Теперь я не очень плохая, – тихо сказала она. – Если потерпишь, ты это увидишь. Спокойной ночи, Джонни. Значит, к часу, мой дорогой.

Она исчезла в темноте, а Джон рванулся вперед, словно его ударили током. Он дрожал. Конечно, ему померещилось, но на одну долю секунды он ощутил что-то вроде поцелуя.

– Пэт! – крикнул он, едва дыша.

Никто не ответил. Река спешила к Северну рассказать новости.

– Пэт!

Джон ударил веслом по воде. Река возмущенно заворчала. Лодка ткнулась носом в берег, лодочник выскочил на землю. Он прислушался. Звуков не было. Мир затих и опустел.

Наконец раздался хоть какой-то звук. Река опять засмеялась.

Глава IX

Сонное зелье

1

Джон проснулся поздно и, просыпаясь, смутно ощутил, что очень счастлив. Мир почему-то стал лучшим из возможных миров. Тут он все вспомнил и вскочил, громко крича.

Эмили, свернувшаяся в корзинке, подняла тяжелую голову, ибо, судя по всему, вернулась под утро. Обычно она суетилась вокруг Джона, пока он мылся и одевался, но сегодня слишком устала. Решив, что скажет позже о незнакомце, которого встретила на их земле, она дважды вздохнула и погрузилась в сон.

Выйдя на воздух, Джон обнаружил, что упустил несколько волшебных часов. Двор был залит солнечным светом; легкий ветерок шелестел верхушками кедров; пушистые облака плыли в лазурном небе; от птичника доносился мирный клекот. Ощутив благоговение перед всем, что есть живого, Джон посмотрел на птиц, и они ему понравились. Насекомые, жужжавшие в солнечном тепле, были выше всех похвал, включая осу, подлетевшую совсем близко. Когда же подъехала машина и из нее вылез шофер, восторгу не было пределов.

– Доброе утро, Болт, – сердечно сказал Джон.

– Доброе утро, сэр.

– Куда вы так рано ездили?

– Мистер Кармоди послал меня в Вустер, оставить сумку в камере хранения. Если вы идете в дом, сэр, не передадите ли ему квитанцию?

Джон был рад оказать услугу и жалел лишь о том, что она столь ничтожна. Но и то хлеб в такое утро. Он положил квитанцию в карман.

– Как дела, Болт?

– Спасибо, сэр, все в порядке.

– Как жена?

– В порядке, сэр.

– А ребенок?

– И он тоже.

– А собака?

– Спасибо, не жалуется.

– Превосходно! – сказал Джон. – Просто замечательно! Большой им привет.

И, улыбнувшись как можно сердечней, направился к дому. Как бы ни вознесся дух, низшая природа требует завтрака, и Джон, в ту пору практически бестелесный, все-таки помнил, что два яйца и кофе очень недурны. Подходя к дверям, он подумал, что надо бы спросить и о канарейке, но решил, что время ушло. Надеясь, что случай еще представится, он продвигался к столовой, где яйца просто кишат, а кофе льется рекой. Остановился он только для того, чтобы почесать кота за ухом, и открыл дверь.

В столовой никого не было. Видимо, все уже позавтракали. Джон не огорчился, при всей его любви к людям. Когда тебе предстоит пикник с единственной девушкой на свете, лучше побыть одному, чем с кем-то разговаривать.

Однако ближние подкрепились уж очень основательно. Где кофе, например? Он позвонил в звонок.

– Доброе утро, Стергис, – приветливо сказал он, когда тот явился. – Вы не могли бы принести мне кофе?

Дворецкий, сухонький и седой, служил тут сколько Джон себя помнил. Как ни странно, он не менялся, сочетая субтильность, солидность и изысканную вежливость, словно положительный отец в мелодраме.

– Мистер Джон! А я думал, вы в Лондоне.

– Вернулся ночью и очень этому рад. Как ревматизм, не беспокоит?

– Беспокоит, мистер Джон.

– Быть не может!

– Может, мистер Джон. Почти совсем не спал.

– Какой ужас! Нет, какой ужас! Наверное, от тепла пройдет?

– Надеюсь, мистер Джон.

– И я надеюсь, и я! А где все прочие?

– Мистер Хьюго и мистер Фиш уехали в Лондон.

– Ах да, я забыл.

– Мистер Моллой и мисс Моллой в саду.

– Поня-ятно. А дядя?

– Он в галерее, мистер Джон. С полицейским.

– С кем?

– С полицейским. Пришел из-за кражи.

– Из-за чего?

– Кражи, мистер Джон. Разве вы не знали?

Да, таков мир. Только впадешь в высокий восторг, а судьба – бамц! – и заедет тяжелым мешком по голове. Джон быстро спустился на землю.

– Господи милостивый!

– Золотые слова, мистер Джон. Если бы вы могли уделить минутку…

Совесть грызла Джона. Он чувствовал то, что чувствует страж, уснувший на посту.

– Пойду разберусь, – сказал он.

– Спасибо, мистер Джон. Разрешите заметить…

– Позже, Стергис, позже…

Он взбежал по лестнице на галерею. Мистер Кармоди с единственным здешним полицейским рассматривали что-то у окна, и за тот короткий промежуток, когда они его еще не увидели, Джон успел оценить ущерб. Несколько пустых рам зияли перед ним, как слепые окна. Витринка, где хранились миниатюры, была разбита. Самой солонки, подаренной Эмиасу Кармоди королевой-девственницей, и то не было.

– А, черт! – сказал Джон. Хозяин и полицейский обернулись.

– Джон! Я думал, ты в Лондоне.

– Ночью вернулся.

– Вы ничего не слышали и не видели? – осведомился полисмен.

Констебль Моулд был исключительно туп, глаза его напоминали подернутые пленкой лужи, но он старался как мог взглянуть на Джона острым взором.

– Нет.

– Почему?

– Меня тут не было.

– А вы сказали, что было.

– Я не подходил к дому. Сразу отправился ко рву.

– Значит, ничего не видели?

– Именно.

Констебль, уже лизавший карандаш и заготовивший блокнотик, неохотно сдался.

– Когда это случилось? – спросил Джон.

– Определить невозможно, – ответил дядя. – По несчастной случайности, дом был практически пуст. Хьюго с этим субъектом уехали после обеда. Мистер Моллой с дочерью поехали в театр, в Бирмингем. У меня болела голова, и я рано лег. После восьми часов вор мог спокойно влезть сюда в любую минуту. По-видимому, на галерею он проник незадолго до полуночи.

– А как?

– Несомненно, влез в окно, приставив к нему стремянку.

Джон заметил, что стекло вырезано.

– К несчастью, – продолжал дядя, – украденные ценности невелики. Унести их легко. Без сомнения, грабитель во многих милях отсюда, может быть – в Лондоне.

– Оно застраховано? – спросил констебль.

– Да. Как ни странно, мой племянник вчера ездил в столицу, чтобы увеличить сумму. Ты все сделал, Джон?

– О да!.. – рассеянно ответил тот. Любой человек на месте преступления становится сыщиком. – Эй, смотрите-ка!

– Что такое?

– Вы это видели?

– Конечно, – сказал дядя.

– Я сразу заметил, – уточнил констебль.

– Наверное, порезал палец, – предположил Джон.

– Так я и подумал, – сообщил констебль.

На подоконнике и впрямь отпечатался более или менее окровавленный палец. Как многое на свете, он казался важнее, чем был. Мистер Кармоди резонно заметил, что нелегко искать по всей Англии человека с порезанным пальцем.

– Да… – признал Джон.

Констебль сообщил, что сразу это понял.

– Остается одно, – покорно сказал дядя. – Позвонить в вустерскую полицию. Вряд ли они помогут, но надо соблюсти формальности. Пойдемте вниз, Моулд.

Отметив, что дядя держится стойко и с достоинством, Джон стал искать ключи. Трудно в таких случаях то, что никогда не знаешь, ключ это или нет. Может, они разбросаны повсюду и прямо взывают к тебе, но как их узнать? Вот Шерлок Холмс видел соломинку или какой-нибудь там пепел, а доктор Уотсон потом присобачивал к ним этикетку. Джон неохотно признал, что он ближе к Уотсону.

Размышления его прервал появившийся рядом Стергис.

2

– А, Стергис… – рассеянно, если не раздраженно сказал Джон.

Когда напряженно мыслишь, дряхлые дворецкие скорее мешают.

– Можно с вами поговорить, мистер Джон?

Джон решил, что можно, хотя и не нужно. Он уважал седину старого слуги, но очень уж это не ко времени.

– Ночью, мистер Джон, у меня был сильный приступ.

Джон понял, что зря задавал заботливые вопросы. Когда ты на вершине блаженства, тебя тянет к ближним, поневоле проявишь участие. Но теперь он об этом жалел. Напрягаешь все силы, ищешь ключ, а тут слушай, как мямлят о всяких приступах!

– Я долго не мог уснуть, мистер Джон.

– Говорят, пчелы помогают.

– Пчелы, сэр?

– Ну, укусы. Кусает вас пчела, и яд или что там у них изничтожает хворь.

Стергис помолчал, и Джон подумал, что он собирается спросить, нет ли где хорошей пчелы; подумал – и ошибся. Перед ним стоял не Стергис-страдалец, а Стергис-слуга, верный страж хозяйских сокровищ.

– Спасибо, мистер Джон, – сказал он, – но я веду не к этому.

Джон стал немного любопытней.

– Таинственное дело, Стергис. Влез в окно и вылез из окна.

– Нет, мистер Джон. В том-то и дело. Он спустился по главной лестнице.

– Откуда вы знаете?

– Я его видел, мистер Джон.

– Видели?

– Да, сэр. Я ведь всю ночь не спал.

Прежние угрызения бледнели перед нынешними. Только потому, что дворецкий блеет, как овца, он, то есть Джон, чуть от него не отмахнулся! А доблестный старик, нимало не повинный в том, что годы ослабили его голосовые связки, – это Deus ex machina, дар небес, нечаянная помощь. Дворецких не гладят по голове, но Джон чуть не погладил.

– Видели?

– Да, мистер Джон.

– Какой он?

– Не могу сказать, мистер Джон.

– Почему?

– Потому что я его не видел.

– Вы же видели!

– В переносном смысле, мистер Джон.

Угрызения притихли. Да, дворецкий именно мямлит, точнее – порет чушь.

– То есть как?

– Дело было…

– Вот что, расскажите мне все с начала.

Стергис пугливо оглянулся на дверь и заговорил еле слышно, словно блеющая овца, которая держит в зубах вату:

– Значит, был у меня приступ. Терпел я, терпел и вдруг вспомнил, как мистер Хьюго советовал выпить виски без воды. Облегчает боль.

Джон кивнул. Что верно, то верно. Хьюго рекомендовал виски против всего, от ревматизма до разбитого сердца.

– Вылез я из постели, надел халат, мистер Джон, и только дошел до площадки, намереваясь заглянуть в погребец, который находится в столовой, как вдруг услышал нечто.

– Что именно?

– Такой звук, словно кто-то чихнул.

– Вот как?

– Да, мистер Джон. Я замер.

– Что? А, ясно. Замерли.

– Через некоторое время я прокрался…

– Что?

– Прокрался к этой двери.

– А, понятно! Зачем?

– Мне показалось, что чихают в галерее. И действительно, чихнули еще раза два или три. Потом кто-то направился к дверям.

– А вы что сделали?

– Вернулся на площадку, сэр. За полчаса до этого я бы не поверил, что обрету такую прыть. Из галереи вышел человек с саком. Держал он и фонарик, но только когда он спустился, я разглядел его лицо.

– Разглядели?

– Да, мистер Джон, на одно мгновение. И замер.

– Что? А, замерли! Почему? Вы его знаете?

Стергис понизил голос.

– Я бы мог поклясться, мистер Джон, что это доктор Твист, из «Курса».

– Твист?

– Да, мистер Джон. Я никому не сказал, кроме вас. И потом, я толком его не видел. А главное, мистеру Кармоди навряд ли понравилось бы, что я собирался пить его виски. Так что очень вас прошу, и вы никому не говорите.

– Хорошо.

– Спасибо, сэр.

– Идите, Стергис. Я должен это обдумать.

– Сейчас-сейчас, мистер Джон.

– Я рад, что вы со мной поделились.

– Благодарю вас, мистер Джон. Завтрак доедать будете?

Джон отринул все земное.

– Нет. Я буду думать.

– Бог в помощь, мистер Джон.

Оставшись один, Джон подошел к окну. Разум его работал с быстротой и четкостью, которой позавидовал бы всякий сыщик. Впервые подумал он, что в путаном рассказе Хьюго что-то есть. Вместе с сообщением Стергиса слова его немало значат.

Твист… Что о нем известно? Явился сюда невесть откуда, завел этот «Курс». А вдруг он прикрывает лечебницей темные делишки? Ученые преступники всегда заводят – как ее? – ширму.

Тут взгляд его упал на Томаса Дж. Моллоя, гуляющего у рва со своей сногсшибательной дочерью. Вот уж ко времени! Сейчас нужен толковый человек, с которым можно поделиться сомнениями.

Джон быстро вышел из галереи и сбежал вниз.

3

Моллой по-прежнему гулял и встрече обрадовался. Сейчас он был примерно в том состоянии, в каком недавно был Джон.

– Привет-привет! – сказал он с грубоватой сердечностью. – Вернулись? Ну как, развлеклись в столице?

– Спасибо. Я хотел…

– О краже слышали?

– Да-да. Так я, знаете…

– Ужас какой, а? И, как на беду, мы с Долли уехали в Бирмингем! Был бы я здесь, ничего бы не случилось. Слышу я хорошо, да и стреляю неплохо, мистер Кэррол, вы уж мне поверьте. Надо быть очень прытким, чтоб от меня уйти.

– Это уж точно, – подтвердила Долли. – Ах, какая жалость! И никаких следов…

– Нет, душенька, есть отпечаток большого пальца. Но что с того? Нельзя же перерыть всю Англию!

– А главное, – сокрушалась Долли, – никто его не видел!

– Вот тут вы не правы, – сказал Джон. – Об этом я и хотел потолковать. Дворецкий что-то услышал, пошел посмотреть и увидел, как вор спускается по лестнице.

Если до сих пор он мог посетовать на невнимание, теперь все изменилось. Мисс Моллой очень широко открыла глаза, отец ее страшно обрадовался.

– Увидел! – вскричала она.

– К-к-как? – вскричал мистер Моллой.

– Так. Вы, часом, не знаете такого Твиста?

– Т-Твиста? – Мистер Моллой наморщил лоб. – Лапочка, знаю я Твиста?

– Что-то знакомое… – сказала Долли.

– У него неподалеку лечебница, – пояснил Джон. – Дядя пробыл там недели две. Прошел такой курс…

– Ну конечно! Ваш дядя мне говорил. Но…

– По-видимому, – предположила Долли, – он приезжал к дяде, а дворецкий принял его за вора.

– Вот именно! – подхватил Моллой, еще не справившись с дыханием. – А как же иначе? Насколько мне известно, они – большие друзья. И потом, у него процветающее дело…

Джона не сбили с пути поверхностные доводы. Доктор Уотсон – тугодум, но если уж он что-то схватит, то схватит.

– Да, вроде бы странно, – сказал Джон. – Но если подумать, мы увидим, что вор прежде всего заведет пристойное дело, чтобы усыпить подозрения.

Мистер Моллой покачал головой:

– Мне кажется, это… э-э… притянуто за уши.

Джон усомнился в его здравомыслии.

– Во всяком случае, слуга его видел. Если я к нему заеду, вреда не будет. И предлог есть: дядя не хочет платить за весь курс.

– Да, – отвечал мистер Моллой сдавленным голосом. – Но…

– Езжайте-езжайте! – воодушевилась дочь. – Молодец, что придумали. Конечно, тут нужен предлог, иначе он удивится.

Джон одобрительно на нее посмотрел.

– И еще, – продолжала она, – не забывайте, вор поранил палец. Если у Твиста он забинтован или залеплен пластырем…

Джон совсем восхитился.

– Замечательная мысль! Кроме того, я проверю, простужен ли он.

– П-п-про-с-с-тужен? – переспросил мистер Моллой.

– Да. Понимаете, этот слуга слышал, как он чихает.

– Ну, подумайте! – воскликнула Долли. – Целых два ключа. Вот что, едем немедленно! Если мы явимся вдвоем, он ничего не заподозрит. Я скажу, что хочу посоветоваться насчет брата. Спорю на миллион, этот ваш Твист и есть преступник. Конечно, он прикрылся почтенным делом. В общем, выводите машину, я сейчас.

Джон ответил не сразу. Охота охотой, но на час дня назначено то, что намного важнее таинственного Твиста.

– Я должен вернуться без четверти час, – сказал он.

– Зачем?

– Ну, должен.

– Хорошо. Мы же не до ночи там провозимся! Посмотрим на него – и домой. Тут двадцать миль, в конце концов. Вернемся раньше двенадцати.

– Вы правы, – согласился Джон, – совершенно правы. Подождите минутку.

Мнение его о мисс Моллой резко подскочило вверх. Да, он не любил таких девиц, мало того – ей вроде не место в Радж-Холле, но умна, ничего не попишешь.

Именно в этом ее свойстве усомнился мистер Моллой. Выпучив глаза, он издавал странные, натужные звуки.

– Успокойся, стариканчик, – посоветовала Долли.

– Успокоиться, вот как? Затеяла черт знает что…

– Совсем одурел! Он же все равно туда поедет. И палец он заметил бы сам. Я просто дала понять, что мы с ним заодно.

– Какой от этого толк?

– Сейчас скажу. Беги в нашу комнату и хватай эти капли. Одна нога здесь, другая – там!

Иногда в ненастный день из-за туч проглядывает солнце. Именно так изменилось лицо Моллоя при волшебном слове «капли».

– Значит, – продолжала Долли, – мы уезжаем, ты скачешь к телефону и сообщаешь Твисту, что я везу капли. Пусть заготовит какой-нибудь напиток, чтоб этот тип не почувствовал вкуса.

– Ясно, лапочка! – воскликнул Моллой с той восторженной покорностью, с какой наполеоновский солдат приветствовал замысел кампании. И все же он чуть-чуть сомневался. Да, умна, ничего не скажешь, но в молодом энтузиазме может проглядеть кое-какие мелочи. – Только, знаешь, ты не в Чикаго. Хорошо, заснет он, а что дальше? Проснется. И страшно разбушуется.

– Я все учла. Несомненно, у Шимпа есть помощники. Передай, чтобы он им сказал, что приедет молодая дама с ненормальным братом. Его надо усыпить и запереть, чтобы он никого не укокал. А мы за это время смоемся. Раз уж Шимп засветился, надо спешить. Сегодня и уедем. Так что ты тут не гуляй по лугам, а действуй. Я скоро вернусь. Ясно?

– Солнышко, – благоговейно проговорил ее супруг, – я всегда говорил, что ты – ума палата. В жизни бы такого не придумал.

4

Примерно через час сержант Фланнери, мирно сидевший под тенистым вязом, оторвался от детектива, позволявшего отдохнуть его бдительному разуму, и увидел саму красоту. По газону шла девушка, которую наметанный глаз мгновенно отнес к подвиду «Истинная душка». В мягких струящихся одеждах песочного цвета, с блестящими карими глазами, она тронула в чувствительном сержантском сердце нужную струну. Он браво вскочил, отдал было честь, но вовремя подкрутил усы и проревел:

– Доброе утро, мисс!

Тут ему показалось, что прекрасная дама смотрит на него с восторгом, будто встретила свою мечту. Вряд ли она попросит совершить какой-нибудь подвиг, но если ей придет это в голову, он себя не посрамит. Словом, сержант с первой секунды стал сторонником Долли.

– Вы один из ассистентов доктора Твиста? – осведомилась она.

– Именно что один, мисс. Единственный, хо-хо! Старший сержант Фланнери.

– О! Значит, вы и присматриваете за больными?

– Я, мисс.

– Тогда мой бедный брат будет под вашей опекой. – Она тихо вздохнула, и карие глаза потемнели.

– Ваш брат, мисс? То есть это вы…

– Доктор Твист сказал вам?

– Да, мисс. Насчет… э-э…

Он в ужасе остановился, чуть не произнеся при ней мерзкое слово «псих».

– Я вижу, вы все знаете, – сказала Долли.

– Ну, как это все?! Доктор меня вызвал и сказал, что ждет молодую даму с… ы… больным братом. И предупредил, что могу понадобиться, потому что… ы-ы… брат иногда беспокоится.

– О да! – сказала Долли. – Только бы он вас не ранил.

Сержант сжал в кулак бананообразные пальцы, выпятил грудь и снисходительно улыбнулся:

– Кого, меня?! Да я, мисс, этих… – он опять проглотил ненавистное слово, – нервотиков знаю как облупленных. И потом, доктор даст ему капель, а мы его пока что посадим под замок.

– Да-да. Прекрасная мысль.

– Как говорится, мисс, не лезь на рожон, – поддержал ее сержант Фланнери. – Можешь сделать тихо-мирно – вот и делай. А он давно такой, мисс?

– Много лет.

– Надо было раньше к нам привезти.

– Куда я его не возила! Убегает. Потому я и беспокоюсь.

– От нас не убежит.

– Он очень хитрый.

Сержант чуть не сказал: «И мы не лыком шиты», но смолчал, причем не из скромности, а потому, что проглотил какую-то мошку. Пока он откашливался, его собеседница перешла к другой стороне вопроса.

– Я его оставила с доктором. Это не опасно?

– Что вы, мисс! Видите, окно открыто, этаж – первый. Если ваш брат разбушуется, доктор мне крикнет и я мигом туда влезу.

Прекрасная пришелица взглянула на него с робким восторгом.

– Понимаете, – призналась она, – я особенно боюсь, что будет, когда он проснется и поймет, что заперт. Он ведь очень хитрый. В последней лечебнице он их обманул. Убедил как-то, что его поместили туда по ошибке.

– Ну, меня он не обманет.

– Вы уверены?

– Еще бы, мисс. Они тут все хитрые. Вот вчера сэр Ригби-Радд, адмирал, между прочим, попросил капельку бренди, вроде бы – сердце заболело. Дайте, говорит, попить. А я его ка-ак окачу водой, хо-хо! Орал, не унимался. Не сомневайтесь, мисс, мы не дремлем. Эти-то сами пришли, сами от всего отказались – пить там, курить, лентяйничать, – а вот поди ж ты, только и ждут, чтоб обхитрить.

– Подкупить не пытались?

– Нет, мисс. Сразу видят: я не из таковских.

– Значит, вы не возьмете денег, если брат?..

– Кто, я? Да чтобы я предал честь, если вы меня понимаете!..

– Сколько бы он ни предложил, я дам вдвое больше. Очень важно уберечь его от искушений. Надеюсь, вы не обидитесь…

– Нет-нет, мисс! – сказал сержант, хрустя соблазнительной бумажкой. – Не надо бы.

– Я знаю. Но лучше возьмите! С моим братом столько хлопот…

– Для того и служим, мисс. За то нам и деньги платят. Да и какие хлопоты, раз уж он под замком? Не беспокойтесь, мисс. Он тут у нас другим человеком станет. Мы…

Долли вскрикнула. Из окна высунулись голова и плечи доктора Твиста, и жужжание насекомых прорезал крик:

– Фланнери!

– Здесь, сэр.

– Идите сюда. Вы мне нужны.

– А вы не ходите, мисс, – посоветовал заботливый сержант. – Мало ли что… Одно слово – нервотик.

5

Минут через пять Долли все-таки заглянула к Твисту и не обнаружила следов буйства. Стол был цел, ковер – не потревожен, стулья стояли на своих местах, даже стекла на картинах не были разбиты. Несомненно, все прошло по плану или, как сказал бы сержант, тихо-мирно.

– Порядок? – осведомилась Долли.

– Ага, – ответил Шимп, но голос у него слегка вздрогнул.

Только он из всех предметов выглядел неважно: позеленел – и время от времени дергался. Живя вне закона, он не любил бесчинств и относился с брезгливостью к побочным продуктам своего ремесла. Усыплять приличных людей – это уж бог знает что; только напор Мыльного подвиг его на такое дело. Словом, он позеленел и дергался при неожиданном звуке.

– Как все прошло?

– Ну, я сделал, что просил Мыльный. Поговорили о счете, я немного скостил, а там и говорю: «Не хотите ли выпить?» Накапал незаметно этих капель, когда он отвернулся, они сперва не подействовали…

– Вот-вот. Не действуют, ты пошевелишься, и тут – бенц! Как будто обухом огрели. Во всяком случае, так говорят.

– Ну, значит, он пошевелился. Упал – и лежит. – Шимп дернулся. – Ты не думаешь… То есть ты уверена, что эти капли?..

Долли презрела мужскую трусость.

– Конечно, уверена. Я что, убийца какой-нибудь? Ничего с ним не будет.

– А вид был дохлый. Будь я страховым обществом, сразу бы выплатил деньги.

– Проснется, голова поболит – и все, порядок. Где ты жил, что не знаешь, как эти капли действуют?

– Я такими делами не занимаюсь, – добродетельно сказал Шимп. – Видела бы ты, как он шлепнулся, тоже бы не обрадовалась. Одним словом, труп.

– Приди-ка в себя!

– Я в себе, спасибо.

– Ну, еще в кого-нибудь. Выпей, что ли!

– Это мысль, – признал Шимп.

Дрожащей рукой он вполне успешно налил себе виски с содовой.

– Что ты сделал с останками? – спросила Долли. Доктор Твист, поднесший бокал к губам, поставил его на стол. Он не любил таких шуточек.

– Ты не могла бы выбрать другое слово? – поинтересовался он. – Хорошо тебе говорить, а я боюсь, что ему крышка.

– Да брось! Очухается, и все.

– В этом мире или в том?

– Лучше выпей и еще смешай, – посоветовала Долли. – Поменьше содовой!

Доктор Твист послушался ее, и ему полегчало.

– Чего ты разохался? – продолжала склонная к оптимизму гостья. – Я вижу, и чихать перестал.

– Да, вроде бы.

– Жаль, не вчера. Тогда обошлись бы без этих хлопот. Говорят, ты так расчихался, что весь дом смотрел, кто это идет по лестнице.

Шимп задрожал.

– Меня видели?!

– А то! Мыльный не сообщил?

– Я плохо разобрал, что он порет. Что же мы будем делать, а?

– Не трясись. Теперь пойдет легче. Останки – у нас…

– Я бы попросил!

– Ну, этот тип – у нас, опасности нет. Кстати, что вы с ним сделали?

– Фланнери отнес его наверх.

– Куда именно?

– В такую комнату. Видимо, бывшая детская. На окнах – решетки.

– А как дверь?

– Прочная, дубовая. Неплохо строили эти старинные дома. Знали свое дело. Такую дверь слон не выбьет.

– Это хорошо. Теперь слушай, Шимп. Мы… – Она встрепенулась. – Что там?

– Где? – спросил Шимп, подскочив на стуле.

– В коридоре. Пойди посмотри.

Доктор Твист с превеликой осторожностью подкрался к двери и распахнул ее. За ней никого не было. Тем временем пальчики Долли появились на миг над оставленным бокалом.

– Прости, – сказала она. – Послышалось.

Шимп вернулся к столу, все еще волнуясь.

– Ах, зря я в это ввязался! – посетовал он.

– Я добром прошу, – сказала Долли, – не канючь! Что мне, погладить тебя по головке? Ввязался, потому что хотел. Получишь шестьдесят пять процентов, совсем обчистил нас с Мыльным. Так чего рыпаешься? Вроде ты в порядке пока что.

Твист собирался спросить, почему она это добавила, но у него были более насущные вопросы.

– Что теперь будете делать?

– Вернемся в Радж.

– И заберете… это?

– Да. А потом смоемся.

Программа ему понравилась. На радостях он схватил бокал и выпил до дна.

– Я думаю, – предположил он, – старичка Мыльный усыпил?

– Уж не иначе.

– А если случая не было? – снова занервничал Шимп.

– Случай всегда представится. Тебе ли не знать!

Шимпу это польстило. Он засмеялся и кивнул.

И тут же то ли потолок, то ли железная балка, то ли что-то еще ударило его по черепу. Он стоял у стола, но вдруг упал на колени и медленно сполз на пол. Долли сразу поняла его слова насчет страховки. Об Александре Твисте, в самом лучшем случае, можно было сказать, что лежал он тихо. Все-таки охнув, Долли взяла подушку и подложила ему под голову.

Лишь после этого она подошла к телефону и нежным голосом попросила соединить ее с Радж-Холлом.

– Мыльный?

Он отозвался сразу. Видимо, сидел, прильнув к аппарату.

– Слушай, лапочка!

– Да, золотко?

– Все в порядке.

– С этим типом?

– Угу. И с Шимпом.

– То есть как?

– А так. На что он нам? Шестьдесят пять процентов, это надо же! Капнула то-се, лежит себе, аки агнец. Подожди минутку! Так. Ну, все.

– В чем дело, куколка? Ты что-то услышала?

– Нет. Я увидела букет лилий и сунула одну ему в руку. Как-то естественней. Теперь слушай. Я еду в Лондон, в «Бельведер». Бери сумку и езжай туда же. Ясно?

– Но, лапочка…

– Что такое?

– Как я ее увезу?

– Ну, знаешь! Когда я уезжала, большая машина стояла в этом дворе. Наверное, и сейчас стоит. Забери сумку и скажи шоферу, что старикан его зовет. Потом садись за руль и бери курс на Бирмингем. Там машину оставь и пересядь в поезд. Вроде бы просто?

Мыльный долго молчал. Видимо, восхищение лишило его дара речи.

– Лапочка, – выговорил он, – что б я без тебя делал? Скажу тебе…

– Ладно, позже, – прервала его Долли, – мне некогда.

Глава Х

Хлопоты Мыльного Моллоя

1

Мыльный положил трубку и вышел из кабины, готовый к подвигу. Как все хорошие мужья, он считал свою жену и образцом и, скажем так, музой. Отирая красивый лоб – в кабине было жарко, – он немного постоял, обдумывая план кампании.

Собираясь бежать, как ошпаренный кот, благоразумный человек сперва заготовит линию отступления. И мистер Моллой пошел проверить, на месте ли машина.

Она была на месте. Садись – и езжай.

Ну хорошо. Но самое сложное не это. Капли притаились в кармане, однако проку от них нет, пока они не переместились в мистера Кармоди. А как это сделать?

Подсунуть эти капли – дело тонкое, да и сложное. Очень многое зависит от партнера. Прежде всего он должен что-то пить. В лечебнице препятствий не было. Все шло как по маслу. А вот здесь, в Радж-Холле, будет потруднее.

Нельзя же, в конце концов, насильно поить хозяина в половине двенадцатого! Может, он не пьет до ленча, а тогда дворецкий рядом крутится. И вообще, этот ленч еще часа через два, если не больше, а тут вся суть – в скорости.

Мистер Моллой, беззвучно стеная, вышел в сад, чтобы обдумать проблему, и как раз осознал, что это ему не под силу, когда увидел исключительно приятное зрелище. Мир засиял снова, птицы запели.

Увидел он ров, на нем – ялик, а в ялике – мистера Кармоди с удочкой в руке.

С эстетической точки зрения розоватая рубаха и мятая шляпа, которую давно пора отдать достойным беднякам, не так уж привлекательны, но Мыльному они представлялись несказанно прекрасными. Он рыбу не удил, но знал рыболовов. Они – маньяки. Ни землетрясения, ни мор, ни крах династии не оторвут их от любимого дела. Лестер Кармоди с удочкой практически равен Лестеру Кармоди, наполненному до краев самыми лучшими каплями. Можно сказать, что он – в ином мире.

– Клюет? – радостно спросил Мыльный.

– Ы… ы… ы… – донеслось с ялика.

– Так держать! – воскликнул благожелательный гость.

И, бодро помахав рукой, поспешил к дому. Все стало просто, и ребенок бы справился, если у этого ребенка есть чем вскрыть шкаф.

– Я птицам скажу, – пел Мыльный, входя в холл, – и пчелам скажу, и цвета-ам…

– Да, сэр? – почтительно спросил Стергис, возникая невесть откуда.

– Деревьям скажу, что я их лю-ю-блю… – продолжил было гость, но вдруг осекся. Всегда смутишься, если застанут за пением, но, кроме того, как сказал бы Стергис, он замер. Судите сами, вот – никого не было, и вот, на тебе, дворецкий! Хранитель Радж-Холла навряд ли пользовался люками, но иначе его появления не объяснишь.

Однако рядом с буфетом Мыльный заметил дверь, прикрытую зеленой бязью. Видимо, из-за нее Стергис и выскочил.

– Ничего-ничего, – сказал мистер Моллой.

– Я думал, вы звали, сэр.

– Нет, не звал.

– Прекрасная погода, сэр.

– Великолепная.

Мыльный тупо смотрел на дряхлого слугу. Мир снова окутала тьма, и он опять подумал, какая пропасть отделяет замысел от исполнения.

Казалось бы, взломай шкаф, пока хозяин удит этих щук или там угрей, бери сумку – и привет! Смело, красиво, в полном смысле слова – величественно. А дойдешь до мелочей – и заметишь, сколько тут препон.

Начнем с шума. Как тут управишься тихо? На первый же звук из-за зеленой двери явится этот братец Мафусаила.

– А, черт! – сказал Моллой.

– Простите, сэр?

– Нет, ничего. Я думаю.

Действительно, он думал и кое до чего додумался. Мы знаем, что в тяжкие минуты наш разум сбрасывает куртку, засучивает рукава и обретает невиданную силу. Быть может, если бы проблема встала за столом, в беседе, мистер Моллой бы спасовал. Но сейчас он с рекордной скоростью нашел решение. Если без шума не обойдешься, надо поднять шум.

Хорошо, а какой? Треск дерева. Когда же дерево трещит? Когда столярничают. То есть как? А так, что-нибудь мастерят. Что? Ну, домик для кроликов. Предположим, у вас есть дочь, которая в порыве чувств решила их завести. Собственно, она могла их тут видеть. Он сам их видел где-то в парке.

Неплохо, неплохо. Теперь посмотрим, съест ли это Стергис. Мир делится на два разряда людей: когда вы говорите в одиннадцать утра, что собираетесь делать кроличью клетку, одни поверят, другие – нет. Ископаемый служитель принадлежал скорее к первому разряду. Судя по всему, он поверит чему угодно.

– Знаете что? – спросил Мыльный.

– Нет, сэр.

– Моя дочь хочет, чтоб я смастерил клетку для кроликов.

– Вот как, сэр?

Мыльному полегчало. Дворецкий не усомнился, скорее уж – обрадовался, словно получил из дому хорошие вести.

– Есть у вас какой-нибудь ящик и топор?

– Конечно, сэр.

– Тогда принесите их.

– Сейчас, сэр.

Дворецкий исчез за зеленой бязью, а Мыльный пока что рассмотрел шкаф. Ничего особенного, с одного разу откроешь. Это хорошо. Да, он мыслитель, но если надо, может стать и деятелем.

Послышался шум. Вернулся Стергис с ящиком и топором, словно Ной, загружающий ковчег.

– Пожалуйста, сэр.

– Спасибо.

– В детстве я тоже держал трусиков. Ой, сколько их было! Трусиков и белых мышей, я их очень любил. И головастиков, те в банке.

Он, улыбаясь, прислонился к стене, и Моллой понял, что последний из викторианцев собирается беседовать. Вероятно, ему показалось, что у Мыльного – салон.

– Не хочу вас задерживать, – заметил тот.

– Что вы, сэр! – успокоил его дворецкий. – Я не занят. Серебро почистил, очень рад теперь побеседовать. Могу кое-чем помочь, я эти клетки делал. А вы, сэр? Да, много я их сделал в свое время.

Тоска и отчаяние охватили Моллоя. Слова вылетали из дворецкого, как летучие мыши из амбара. Говорил он о кроликах своей юности – об их повадках, обычаях, вкусах. Быть может, тому, кто интересуется кроликами, но ленится открыть энциклопедию, это принесло бы пользу, Мыльный же бесился, приближаясь к кровожадным помыслам. Ему припомнилось, что топором не только рубят дерево. Словом, Англия трепетала на опасной грани. Она могла лишиться старейшего из дворецких.

Стергис тем временем перешел к сравнительно зрелым годам. Даже если бы Моллой был повнимательней, рассказ вряд ли тронул бы его, ибо речь шла о каком-то знакомом, который держал кроликов, и ясности ее мешало то, что дворецкий именовал их трусиками, а по странной случайности знакомый звался мистер Трусе. По-видимому, Трусе так нежно любил трусиков, что поселил их в спальне. В конце концов его жена утопила их в пруду, и он никогда ее не простил, поскольку трусики были ему дороже, чем миссис Трусе.

Тут Стергис остановился, видимо – ожидая замечаний.

– Да? – сказал Мыльный, тяжело дыша.

– Да, сэр.

– В пруду?

– В пруду, сэр.

Слово это, как «Сезам, откройся», задело какую-то струну в сознании мистера Моллоя.

– Ах да! – сказал он. – Совсем забыл. Мистер Кармоди на пруду.

– Это ров, сэр.

– Хорошо, во рву. Как бы то ни было, он просил передать, чтобы вы принесли ему что-нибудь выпить.

Стергис-повествователь мгновенно преобразился в Стергиса-хранителя. Маниакальный блеск угас в его глазах.

– Сию минуту, сэр.

– Я бы на вашем месте поторопился. Он просто язык вывалил.

Оставшись один, Мыльный не мешкал. Со всей накопленной силой он опустил топор. Дверца треснула. Шкаф открылся.

Нажав кнопку (внутри была лампочка), мистер Моллой заглянул в него – и отшатнулся. На устах его трепетали те самые слова, которым поневоле научишься в определенных сферах Нью-Йорка, Филадельфии и Чикаго. В шкафу были: старый плащ, две шляпы, ржавая клюшка, шесть крокетных шаров, брошюра о скотоводстве, три зонтика, местный журнал за ноябрь прошлого года, мышь, башмак, запах яблок – но не сумка. Ни сумки, ни сака, ни чемодана Мыльный не обнаружил.

2

Надежде нелегко покинуть наше сердце. После первого удара почти все мы начинаем уговаривать себя, что все не так уж плохо. Вот-вот, думаем мы, прибудет какая-то разгадка и мы увидим дело в новом свете. Так и Мыльный. Пробормотав те выражения, которые и были уместны, он немного приободрился.

В сущности, подумал он, утром они с хозяином не беседовали. Если тот решил спрятать сумку в другое место, он просто об этом не сказал. Быть может, обзывая Лестера Кармоди жирным, пучеглазым, подлым и мордатым Иудой, Мыльный ошибался. Словом, немного поутихнув, гость вышел из дома и направился к воде.

В саду ему повстречался Стергис с пустым подносом.

– Должно быть, вы не поняли мистера Кармоди, сэр, – сказал он сердечно, как говорит один любитель кроликов с другим их любителем. – Он не просил принести ему напитков, но вышел на берег и отдал им дань. Сейчас он в лодочном сарае.

Там он и был, что-то пил из стакана, развалившись на подушках своего ялика.

– А вот и вы, – заметил мистер Кармоди. Мыльный подошел поближе. То, что он собирался сказать, не кричат издалека.

– Да уж, – осторожно проговорил он, – все утро пытаюсь с вами потолковать, но рядом крутится полицейский.

– А в чем дело? – поинтересовался хозяин. – Я вот поймал двух окуней, хариуса и леща.

И он с удовольствием допил свой напиток.

Мыльный чуть не послал к черту леща, окуней и хариуса, но вовремя сдержался. Как когда, подумал он, а теперь нужна дипломатия.

– Слушайте… – начал он.

– Да?

– Вам не кажется, что этот шкаф – не очень надежное место? Еще кто-нибудь заглянет.

– Почему вы так думаете?

– Просто в голову пришло.

– А я было решил, что вы туда сами заглянули.

Мыльный облизал пересохшие губы.

– Вы же его заперли!

– Запер. Но когда вы послали ко мне дворецкого, я, грешным делом, подумал, что вы хотите туда залезть.

В наступившей тишине послышались странные звуки, словно бак протекает, что ли, и Мыльный с ужасом увидел, что хозяин зашелся от хохота. Его солидное тело тряслось, как желе. Глаза он закрыл и почему-то качался то вправо, то влево. С губ его срывались те же звуки.

Надежда, поддерживающая Мыльного, была не очень сильна, она и родилась еле живой, а тут испустила дух.

– А-ха-ха-ха! – завершил свои действия мистер Кармоди. – Ха-ха!

– По-вашему, это смешно? – осведомился Мыльный.

– Да, – отвечал хозяин. – Хотел бы я видеть вашу физиономию, когда вы туда заглянули!

Мыльный молчал. Он знал, что дело плохо. За стенами сарая сияло солнце, но не для него.

– Я вас сразу раскусил, мой милый, – со вкусом продолжал Кармоди. – Ну, не совсем сразу, а с тех пор, как я послал запрос в Нью-Йорк и получил ответ, что финансиста Т. Дж. Моллоя там не знают.

Мыльный горестно глядел на цветы и деревья, и они ему не нравились. Природа, видите ли, расстаралась, а какой от нее прок?

– Потом, – не унялся хозяин, – я проходил мимо окна и слышал вашу беседу с друзьями. В следующий раз, очень вам советую, закрывайте окно и говорите потише.

– Э? – сказал Мыльный и ничего лучшего придумать не мог. Он был сражен, а сраженные люди не мастера блестящих реплик.

– Конечно, – сообщил мистер Кармоди, – я огорчился, что не получу миллиона или там двух. Но! – назидательно произнес он. – Существует страховка. Для вас со Швабом или с Пирпонтом – сущие пустяки, а для меня – вполне сносная сумма.

– Да? – проговорил Моллой. – Надеетесь на страховку?

– Вот именно.

– А почему вы думаете, что я не настучу их агенту?

– Простите?

– Возьму и скажу, что это вы и украли.

Мистер Кармоди спокойно улыбнулся:

– Ну что вы! Где ваш здравый смысл? Да вы же сами вляпаетесь, дальше некуда. Словом, рассчитываю на молчание.

– Э?

– Да-да.

И Мыльный, немного подумав, с ним согласился.

– Я тут назначил вознаграждение, – рассказал ему мистер Кармоди, неспешно вытаскивая ялик. – Тысячу долларов тому, кто найдет вещи. Очень советую, попробуйте. Ну, не буду вас задерживать. У вас, несомненно, куча дел.

Ялик выполз на солнце, и стены сарая скрыли от взоров этого жирного гада без совести и чести. Вскоре раздался радостный плеск. Что бы ни чувствовал гость, хозяин был в ударе.

Вот она, английская знать, думал раздавленный Моллой. Должны бы давать пример, а где он? Нет, Великобритании не остаться великой державой. Хорошо хоть, что американцы сбросили ее иго. С тех пор как маленький Томас спалил себе брови 4 июля, он не думал об этом событии; но сейчас, повстречай он генерала Вашингтона, непременно бы пожал ему руку.

Медленно брел он по солнечному саду. Мысли о том, что Америка порвала отношения со страной, порождающей Лестеров Кармоди, быстро теряли очарование. Нужно было что-то другое – то, что, по слухам, избавляет от слабости, усталости, тревоги, уныния, отчаяния, нервного истощения, или, если хотите, неврастении и депрессии. Всем этим он страдал, особенно нервным истощением, и появление Стергиса ему не помогло. Он не сбежал, но показал всем своим видом, что не намерен беседовать о кроликах.

Однако и Стергис вроде бы подзабыл их, тревожась о другом.

– Простите, сэр, – осведомился он, – вы не видели мистера Джона?

– Кого-кого?

– Мистера Джона, сэр. Мистера Кэррола. Племянника мистера Кармоди.

– А! Он уехал с моей дочерью.

– Надолго, сэр?

Это Мыльный знал.

– Да, надолго.

– Понимаете, сэр, когда я относил напитки мистеру Кармоди, он поручил мне взять у шофера квитанцию.

– Какую квитанцию?

Стергис с удовольствием объяснил. Он уж испугался, что беседа кончится слишком скоро, но вот мистера Джона искать не надо, а гость сам задал вопрос.

– На сумку, сэр, которую наш шофер отвез в камеру хранения. Утром, сэр, на станцию, в Вустер. Болт, это шофер, сообщил мне, что передал ее мистеру Джону.

– Что?! – закричал Мыльный.

– По-видимому, мистер Джон не отдал ее мистеру Кармоди. Но беспокоиться не о чем. Как клетка, сэр?

– Клетка?

– Для трусиков, сэр.

– Что?

Стергис заметил, что его собеседник какой-то странный.

– Вам нехорошо, сэр?

– Э?

– Принести вам чего-нибудь выпить?

Мыльный судорожно кивнул.

– Сию минуту, сэр.

Мыльный ощутил, что мозги бушуют у него в голове, словно океан. Вот что надумал старый мошенник! Камера хранения. Если бы обстоятельства допускали хоть какую-то беспристрастность, можно было бы восхититься. Да, лучшего места не придумаешь.

Мысли эти полностью сменились печальнейшим из упражнений – гаданием на тему «О, если бы!». Знай он, что квитанция у Джона…

Однако и эти мысли прервались. Он был человек практичный. Что гадать, надо действовать! Хорошо, а как? Конечно, не очень приятно лишний раз видеть Шимпа, но придется съездить в этот «Курс», все ему рассказать и с его помощью добыть у Джона квитанцию.

Мыльный приободрился. А может, подумал он, если выехать сейчас же, он застанет обоих в объятьях сна? Тогда вообще легче легкого ее вытащить.

Так, выехать сразу. Для этого нужна хозяйская машина. Она стоит у конюшенного двора. Много лет Мыльный не бегал, но тут припустил вовсю, словно ему снова двадцать с небольшим.

Когда, тяжело отдуваясь, он обогнул дом, он увидел, как она исчезла в этом самом дворе.

– Эй! – крикнул он из последних сил.

Машина скрылась, а Мыльный доплелся до ворот как раз вовремя, чтобы увидеть, как Болт запирает гараж и кладет ключ в карман.

Надо сказать, Болт был прекрасен. Он сверкал на солнце, да и кто не засверкает, если он в новой шляпе, воскресном костюме и таких ботинках, которые можно принять за осколки солнца? В петлице алела гвоздика. Поистине, он бы задал тон приему в Букингемском дворце. На Мыльного он взглянул с интересом:

– Бегали, сэр?

– Ма-ши-на! – прохрипел Мыльный.

– Только что запер. Мистер Кармоди меня отпустил на свадьбу. Племянница, знаете, жены.

– Мне машина нужна!

– Я ее запер, сэр, – медленно и отчетливо повторил Болт. – Мистер Кармоди меня отпустил. Племянница моей жены выходит замуж в Аптон-Снодсбери. Ничего денек, – прибавил он, взглянув на небо с той долей восторга, которую могут позволить себе шоферы. – Есть такая примета: хорошая погода – к счастью. Вообще-то все врут. Вот мы с женой венчались, лил истинный ливень, а живем лучше некуда. Да, если рассудить, некуда. Всякое бывало, но, как говорится, в общем и целом…

Мыльный заподозрил, что слуг в английских усадьбах выбирают за говорливость. Дворецкий, если зазеваешься, будет рассказывать о кроликах; шофер, видимо, начал свое жизнеописание. А каждая секунда – на счету.

– Мне нужна машина, – сказал он. – Я должен поехать в лечебницу. Поведу сам.

Шофер мгновенно преобразился. До сих пор он вел себя так, словно встретил старого друга и решил с ним покалякать; но тут он воззрился на Мыльного с истинным ужасом.

– Поведете? – переспросил он. – Эту машину?

– Да. А что такого?

Болт судорожно глотнул и вроде бы пришел в себя. С непосвященными, решил он, нужно быть терпеливым. Они не ведают, что творят. Когда они спокойно предполагают повести недостойными руками такую машину, они не хотят никого оскорбить. Просто – не ведают.

– Боюсь, сэр, вы ошибаетесь, – с мягким укором сказал он.

– Вы думаете, я не умею водить машину?

– Умеете, сэр, но не такую. Это «декс-майо». Мистер Кармоди доверяет ее только мне.

– Но мне нужно к Твисту! По делу.

Шофер немного подумал. Человек он был добрый и любил помочь ближнему.

– Знаете что, сэр, там в гараже мой велик. Берите, если нужно. Заржавел немного, но до «Курса» довезет.

Мыльный заколебался, подозревая, что велосипед вышел из строя в его детстве; но что поделаешь? Если ты в отчаянии, ты обречен на отчаянные поступки.

– Тащите его сюда! – выговорил он.

Болт притащил велосипед. Мыльный снова заколебался.

– Вот это?

– Это, сэр.

Велосипед напоминал тех котов и попугаев, которые близко соприкоснулись с мирским злом. Руль его заворачивался вверх, спиц не хватало, педали были бесстыдно обнажены. Опасная штучка, еще укусит.

– Хм… – сказал Мыльный. – М-да…

Тут он вспомнил, как важна его миссия, и проговорил, чуть дрожа:

– Ну ладно.

Он влез на велосипед, смело выехал за ворота и исчез из вида. Болт, стоящий у ворот, только один раз услышал «Ой!».

Шоферы не смеются, но иногда улыбаются. Болт улыбнулся. Велосипед кусал и его.

3

В двадцать минут первого дворецкий Стергис, мирно прикорнувший в своей комнате, был разбужен телефонным звонком. Он огорчился, так как хотел отдохнуть. Посудите сами – бессонная ночь, полицейский в доме, недоразумение с напитками, нет, даже два (сперва мистер Моллой сказал, что мистер Кармоди хочет пить, и ошибся, а потом сам попросил пить и исчез). Наконец, с этим шкафом. Мистер Моллой стал мастерить клетку, бросил ее и разрубил шкаф. Все это было очень странно, и Стергис, человек привычки, совсем измотался.

Подойдя к телефону, он услышал мелодичный голос:

– Это Радж-Холл? Можно попросить мистера Кэррола?

– Мисс Уиверн? – догадался дворецкий.

– Да. Это вы, Стергис? Что с мистером Кэрролом? Я его жду полчаса. В чем дело?

– Я его с завтрака не видел. Насколько я понимаю, он уехал куда-то с мисс Моллой.

– Что?!

– Да, мисс. Довольно давно.

– С мисс Моллой? – переспросил голос как-то глухо.

– Да, мисс.

Голос помолчал.

– Он не сказал, когда вернется?

– Нет, мисс. Но, насколько я понял, собирается вернуться поздно.

Голос опять отключился.

– Да?

– Да, мисс. Передать ему что-нибудь?

– Нет, спасибо… Нет… Не важно.

– Очень хорошо, мисс.

Стергис вернулся к себе. Пэт, повесив трубку, вышла в сад, плотно сжав губы.

Путь ей переползла улитка. Она на нее не наступила по доброте душевной, но посмотреть – посмотрела. Если бы этот взгляд достиг Джона, как и предполагалось, он бы прожег его насквозь.

Подойдя к калитке, Пэт оперлась на нее и стала глядеть вдаль.

Глава XI

Джон в неволе

1

Беседуя с доктором Твистом, Долли предположила, что, очнувшись, Джон ощутит головную боль. События показали, что она наделена даром пророчества.

Как все, кто ценит физическое здоровье, Джон был воздержанным человеком, но иногда, очень редко, позволял себе расслабиться, – скажем, в день совершеннолетия, в день лодочных гонок, особенно в день университетского матча, когда он впервые сыграл в оксфордской команде и способствовал одной из ее блистательнейших побед. Всякий раз он изменял своей воздержанности, и всякий раз просыпался наутро в тоске и горе, да еще с головной болью. Однако что эта боль по сравнению с нынешней!

Он смутно осознавал, что с ним случилось что-то странное. Почему-то он очутился в незнакомой комнате, причем в постели, но не мог толком разобраться в событиях и тихо лежал, всеми силами стараясь, чтобы голова у него не треснула.

Когда наконец он поднялся со всевозможной осторожностью, он первым делом заметил, что солнце опустилось и светит прямо в зарешеченное окно. Воздух, проникавший в то же окно, был по-вечернему прохладен.

Поэты сказали немало об этом времени суток, но Джон не умилялся и не восхищался, он просто был удивлен. Из Раджа он выехал вскоре после одиннадцати, а тут – скоро вечер!

Чувствуя себя как Рип ван Винкл[25], он подошел к окну. Прохладный воздух так освежил его несчастную голову, что он смог размышлять и делать выводы. Последним, что он помнил, был стакан, который протягивал ему доктор. По-видимому, в стакане таилась причина его бед. Он, знаток детективов, дал опоить себя сонным зельем.

Горькая мысль, но он не стал на ней задерживаться, понимая, что если не утолить нестерпимой жажды, он просто сгорит изнутри. На умывальнике стоял кувшин; подойдя к нему, он обнаружил там воду. Подумав немного о том, сколько он выпьет одним махом, Джон приступил к делу. Только после этого он вернулся к размышлениям.

Потрогав ручку, он понял, что заперт. Решетки на окнах он увидел сразу. Отсюда следовало, что он просидит тут, пока его кто-нибудь не выпустит.

Сперва он расстроился. Нет, до чего же глупо! Неужели Твист полагает, что в мирном Вустершире можно запереть человека навсегда?

Потом он догадался, что глупости здесь немного. Этому гаду нужно выиграть время, пока он скроется с добычей. Чем дольше Джон тут просидит, тем Твисту выгодней.

Джон снова подошел к двери и почти сразу убедился, что от нее ничего ждать нельзя. Прочный дуб ничем не выбьешь.

Исследовал он и окно. Решетки тоже были прочные. Значит, остается кричать. И он закричал.

Шаг этот был неразумен. Голова чуть не отвалилась. Прижав виски, он удержал ее и медленно побрел к постели. Там он полежал, пока невидимая рука наотмашь била по черепу.

Наконец мучения кончились. Он опять встал и дошел до кувшина, в котором видел теперь своего лучшего друга.

Он как раз заканчивал новый, еще больший глоток, когда заметил углом глаза, что в окне появилась чья-то голова.

– Эй! – сказала она голосом, напоминающим те звуки, которые производит платформа, груженная стальными болванками, когда проезжает по булыжнику. – Я вам чайку принес.

2

Голова оказалась рыжей, с большими усами, искусно загнутыми вверх. Плечи были квадратные, глаза – как у крупной креветки. Словом, всякий мог узнать в пришельце образцового сержанта. Если он не спустился с неба, что у сержантов не принято, то стоял на стремянке.

Да, славный Фланнери, рискуя жизнью, долез до окна, чтобы посмотреть, как там узник, и принести ему чашечку чаю.

– Эй вы, берите! – сказал он.

Он опоздал. Джон уже выпил чуть ли не кувшин воды, и, как ни жаль, места не осталось. Но поскольку больше всего он нуждался в общении, он охотно подошел к окну.

– Кто вы такой?

– Фланнери фамилия.

– Как я сюда попал?

– Это туда?

– Вот именно.

– Я вас притащил.

– Вот как, вы? А ну отоприте дверь!

Сержант покачал головой:

– Не орите, молодой человек, и не дурите. Выпейте лучше чайку. Пили б его раньше, не дошли бы до такой… ы… кондиции.

– Вы дверь откроете?

– Нет, не открою. Никто вас не выпустит, пока мы вас не обследуем. Мало ли что!

– Слушайте, – сказал Джон, подавляя желание ткнуть в человека чайной ложкой, – не знаю, кто вы такой…

– Фланнери фамилия. Старший сержант.

– …но не верю, что вы в этом замешаны.

– А то как же! Я ас-сис-тент доктора Твиста.

– Да он же преступник.

Сержант скорей огорчился, чем рассердился.

– Ну-ну, что вы это! Вы бы… ы… повежливей. Грубость, она только вредит.

– Он обокрал наш дом! А вы меня тут держите!

– Да? Какой же это дом?

– Радж-Холл.

– В жизни не слышал.

– Под Раджем. Отсюда – двадцать миль. Усадьба мистера Кармоди.

– Это который у нас лечился?

– Да. Я его племянник.

– Вон как, племянник?

– Да.

– Прям и племянник!

– Что вы имеете в виду?

– А то, – с удовольствием сказал сержант, снимая одну руку с решетки, чтобы подкрутить усы, – что я его племянника знаю. Высокий такой, тощий, очень симпатичный. Приезжал дядю навестить.

Джон заскрежетал зубами.

– Это другой!

– Вон как, другой?

– Мой двоюродный брат.

– Вон как, брат?

– Его зовут Хьюго.

– Хьюго?

– Вы что, попугай? – закричал Джон.

– Нет, сэр, – отвечал сержант с достоинством, – я не попугай. Я ас-сис-тент доктора Твиста в лечебнице «Курс на здоровье!». Смотрю за пациентами, не даю курить, слежу, чтобы гимнастику делали. А главное, я уже барышне сказал, знаю все эти хитрости. Она мне так и говорила: «Старший сержант, этот несчастный кошкин сын будет вам заливать, что он наследник а-ри-сто-кра-ти-ческой семьи. Вы уж мне поверьте, старший сержант». А я ей и скажи: «Мисс, меня он не проведет. Эгберта Фланнери? Да ни в жизнь. Я их, слава Богу, навидался». Ну, она на это: «Старший сержант, мало на свете таких людей, а то бы он был куда лучше, – он помолчал и, почувствовав, что чего-то недостает, прибавил: – …старший сержант».

Джон схватился за голову:

– Барышня? Какая барышня?

– Сами знаете. Которая вас привезла, вот какая.

– Привезла?

– Это уж точно. И мне оставила.

– Оставила вам?

– Ну-ну, сэр! Вы что, попугай?

Джон был слишком занят, чтобы оценить лучшую остроту, на какую только способен старший сержант регулярных войск. Если его заперли в этой жуткой комнате по наущению Долли Моллой, тогда, как ни странно, Долли Моллой связана с темными делишками Твиста. Сомнений нет.

– То есть… – начал он.

– То есть ваша сестрица. Она вас в машине привезла.

– Что? Это моя машина!

– Ну-ну, не будем! Я сам видел, как она ее вела. Помахала мне. – Он подкрутил усы, и голос его стал помягче. – Да, сэр! Повернулась и так это помахала.

Джон не ответил. Он не мог говорить. Для страхового общества двухместная машина – пустяк, то ли дело сокровища Радж-Холла, но для него, для Джона, это был тяжелый удар. Он ее любил. Он лелеял ее, мыл, смазывал, словно малютку дочь. И ее угнали.

– Выпустите меня! – закричал он. – Немедленно!

– Нет, сэр. Я обещал вашей сестрице…

– Какая сестрица! Да поймите вы…

– Я вас очень даже понимаю. – Он секунду помолчал. – Барышня, – мечтательно продолжал он, – говорила, что вы попробуете… это… меня подкупить…

Джон не отвечал. Его машину! Угнали!

– И кого, меня! – возбудился Фланнери. – Подкупить, значит, чтоб я вас выпустил.

– Не беспокойтесь, – процедил Джон, – у меня нет денег.

Они помолчали. Потом сержант сказал: «Хо!» – и они помолчали снова.

Наконец сержант назидательно заметил:

– Я чему удивляюсь? Что молодой человек с такой сестрицей пал, это самое, ниже зверей полевых. Одно дело – пить в удовольствие, другое – вот так надраться. Видели бы вы, какая печень у пьяниц, мигом бы задумались, а не тратили зря деньги. Следили бы за собой, держались, это самое, в руках – в золоте бы купались. Трать – не хочу! – Он вздохнул. – А чаек-то холодный.

– На что он мне?

– Тогда – ухожу. Если чего надо, звоните. Никто не отзовется, хо-хо!

Он осторожно слез со стремянки, укоризненно покачал головой и исчез из вида.

Джон об этом не жалел. Теперь он не нуждался в общении. Лучше посидеть одному, подумать, хотя мысли, прямо скажем, не радуют. Злодейства Моллоя с дочерью поражали его. Вот бы увидеть этого Томаса Дж…

Он его и увидел. Сквозь решетку можно было обозреть немалый кусок дороги. По этой дороге, вверх, с большими мучениями ехал мистер Моллой.

Вытянув шею, Джон смотрел пылающим взором на то, как велосипед, освободившись от страдальца, тут же укусил его педалью за ногу. Издали не был слышен крик, но было видно лицо – малиновое, припорошенное пылью, искаженное от боли.

Джон вернулся к кувшину и попил воды. Зрелище хоть ненамного, но утешило.

Глава XII

Неприятная встреча двух старых друзей

1

Оставив Джона, старший сержант Фланнери отправился в комнату, которую именовал канцелярией, чтобы отдать рапорт. Пришел он туда через несколько минут после того, как начальник очнулся. Д-р Твист открыл глаза и встал на подкашивающиеся ноги, когда его ассистент напомнил узнику, что чай остыл.

Прежде всего, как и Джон, Шимп ощутил головную боль. Потом он попробовал выяснить, где он. Разум понемногу прояснялся. Он понял, что находится в Англии, потом, постепенно, дошел до лечебницы и до кабинета. Тут все встало на свои места. Держась одной рукой за стол и не выпуская из другой лилию, он думал о свойствах миссис Моллой.

В эту минуту и вошел сержант, предварительно постучавшись.

Шимп сильнее вцепился в стол. Чувствовал он себя так, словно видит спичку, приближавшуюся к пороху. Сержант открыл рот, и его начальник догадался, как воздействует зычный голос на людей, у которых болит голова.

– Хр-мн-хр-хр… – начал Фланнери, и Шимп с пронзительным криком хлопнулся в кресло, глядя на ассистента безумным взором.

Тот заметил эти симптомы.

– Ы! – сказал он. – Чего-то вы, как говорится, не в форме.

Шимп уронил лилию. Если прижать ладони к глазам, все-таки полегче.

– Я вам скажу, в чем дело, сэр, – продолжил сержант. – Простуда внутрь перешла. Из головы, значит, в кишки. Приняли б вы одуванчик с хмелем…

– Пошел вон! – простонал Шимп, прибавив для верности, куда именно следует отправиться ассистенту. Тот посмотрел на него с незлобивым укором:

– Это вы зря, я скажу. Зачем я пришел? А затем, чтобы доложить про нервотика. Надо б его подержать подольше. Нет, нападать – не нападал, да и как тут нападешь? Решетки. Я так полагаю, заходить к нему не стоит. Лучше через окно.

– Дело ваше, – слабо проговорил Шимп.

– Нет, сэр, не мое, – возразил добродетельный Фланнери. – Ради вас стараюсь. Исполняю, как говорится, приказ. И вот еще, сэр. Барышня уехала в машине…

– Барышня, трам-та-ра-рам! – вскинулся доктор.

– А теперь звонят, та у станции.

– Э?

– Я что хочу сказать? – пояснил Фланнери, и так зычно, что на люстре задребезжали подвески. – Я думаю, видит она поезд и прикидывает: «Ехать мне долго, вести машину трудно, дай-ка пересяду». Значит, отправилась в Лондон.

Шимп тоже так думал. Он просто видел, как мерзкая чета прячет драгоценный груз в таком месте столицы, которого ему вовек не найти. Картина была настолько живой, что он застонал.

– Что беспокоит, сэр? – спросил заботливый Фланнери.

– Э?

– Где болит? Чего-то вы стонете. Я б на вашем месте лег в постель и положил грелочку на брюхо. Прям вот сюда. Всю заразу выгонит. Одна моя тетка…

– Тетка, трам-та-ра-рам!

– Хорошо, сэр. Как вам угодно. Ну, я пошел, машину приведу.

Он удалился, и Шимп, отняв от глаз ладони, предался размышлениям. После сонных капель видишь мир в темном цвете, но и без них мысли врача были бы невеселыми. Как и Джон, он мечтал о встрече с Мыльным.

Именно тут открылась дверь и горничная доложила:

– Мистер Моллой, сэр.

– Пусть войдет! – хрипло закричал медик. Послышалось какое-то шарканье, и в комнату вошел Мыльный.

2

Когда мистер Моллой переступил порог кабинета, он был разительно похож на бегуна, прорывающего ленточку. Лицо его раскраснелось от жары и посерело от пыли; волосы растрепались и слиплись; ноги обрели такую самостоятельность, словно не зависели не только от тела, но и друг от друга. Словом, объективный наблюдатель испытал бы острую жалость, увидев обломки красивого, представительного человека.

Шимп этой жалости не испытал. Судя по виду, Моллоя провернули через сложный агрегат, а потом додавили грузовиками. Это Шимпу понравилось. Он бы с удовольствием вознаградил и механиков, и шоферов.

– А, вот и ты! – заметил он.

Моллой осторожно подковылял к креслу, судорожно схватился за ручку и с трудом сел. Коснувшись сиденья, он жалобно вскрикнул. Потом откинулся на спинку и мгновенно уснул.

Шимп смотрел на него с испепеляющей ненавистью. Мало того, думал он, что у этого гада хватило наглости приехать в «Курс», он еще принял кабинет за спальню! Ухватив бывшего друга за относительно густые волосы, медик дернул их несколько раз.

Это помогло. Мыльный выпрямился в кресле.

– А? – произнес он, моргая. – Что?

– В каком смысле?

– Где я?

– Сейчас скажу.

– О! – воскликнул Моллой, придя в сознание, и снова откинулся на мягкую спинку. Разговоры разговорами, но для того, кто проехал двадцать миль на истинном рыдване, удобства важнее. – Худо мне… – выговорил он.

Казалось бы, естественно, но бывший партнер вскипел еще больше и несколько секунд не мог найти адекватных выражений, если не учитывать бульканья.

– Да, – продолжил Моллой, – худо. Ну и велик! Особенно икры болят. И вон там, в подъеме. Хотел бы я, Шимпи, получить по доллару за каждый синяк.

– А мне что, не худо? – осведомился Твист.

– Хоть пятьдесят центов, – продолжал Моллой, – за каждый синяк, от ступней и выше.

– Если б у тебя так трещала башка…

– Трещит, – успокоил его Мыльный. – Солнце напекло. Прямо чуть все не бросил! Если б я знал, что…

– А мне-то, мне каково?! – заорал Твист, трясясь от жалости к себе. – Что твоя жена натворила, а? Деловому партнеру! Накапать сонных капель… Да что же это такое?!

Моллой обдумал этот вопрос.

– Она у меня порывистая.

– И еще лилию в руку сунула!

– Такая, знаешь, забавница. Молодость, молодость…

– Я тебе покажу молодость! Да как…

Мистер Моллой решил, что пришла пора назиданий.

– Сам виноват, Шимпи. Все корысть, все жадность. Не запросил бы шестьдесят пять процентов, ничего бы не было. Может порывистая натура это стерпеть? Не может. Ты лучше послушай, зачем я приехал. Согласен поделить по совести – треть на человека, – скажу хорошую вещь, плясать будешь.

– Плясать я буду только в том случае, если ты свернешь шею.

Моллой был неприятно поражен.

– Ну что это ты, Шимпи! Как можно?!

Мистер Твист поинтересовался, не ждет ли мистер Моллой, что при сложившихся обстоятельствах он, то есть Твист, его поцелует. Мистер Моллой этого не ждал, не ждал он и грубости. Грубость, надо сказать, к добру не приводит, равно как и жестокость.

– Если бы у тебя, Шимпи, так болела голова, – с упреком прибавил он, – ты бы знал, как горько, когда старый друг обижает.

Твисту пришлось немного побороться с непроизвольным бульканьем.

– Голова? – переспросил он. – С чего бы это? Вот у меня и впрямь болит.

– Ну что ты, Шимпи!

– Хочешь убедиться, выпей этих капель.

Мистер Моллой разумно уклонился от спора.

– Так вот, я тебе скажу, зачем приехал. Этот субъект нас обштопал.

– Какой субъект?

– Лестер Кармоди. Подозревал с самого начала.

– Что?!

– Да уж то. Сам слышал. Знаешь, что он натворил? Забрал сумку из шкафа и послал шофера отвезти ее в камеру хранения.

– Что?!

– То.

– М-да… – впечатлился мистер Твист. – Однако… Значит, она не у тебя?

– Нет, не у меня.

Мистер Твист не надеялся испытать радость ни в тот день, ни позже, но что-то похожее испытал. Тем самым он засмеялся, а потом – взвыл от боли.

– Вот и доигрались, – наставительно сказал он, когда перестал сжимать голову обеими руками. – Положеньице-то не лучше моего.

– Нам обоим плохо, Шимпи. Надо действовать вместе и как можно быстрее.

– Как это действовать?

– Сейчас скажу. Этот шофер привез квитанцию…

– …и дал старикану, да?

– А вот и нет! Племянничку. Молодому Кэрролу.

Потрясенный Шимп воззрился на Моллоя:

– Кэррол? Это который там, наверху?

– Он наверху?

– А то! Заперт, и окна с решетками. Ты уверен про квитанцию?

– Еще как! Идем и берем.

– И все?

– Все.

– А как, – спросил Шимп, – мы ее возьмем?

Мистер Моллой ответил не сразу. Он сам размышлял об этом, крутя педали, и в конце концов понадеялся на острый разум Шимпа.

– Я думал, – признался он наконец, – тебе что-нибудь придет в голову.

– Да? Мне?

– Ты такой умный, – сказал Моллой. – В чем, в чем, а в этом тебе никто не отказывает. Что-нибудь ты измыслишь.

– Да? А ты пока что отдохнешь? И за все про все…

– Ну, Шимпи!

– …какую-то жалкую треть? Вот что я скажу…

Мистер Моллой чуть не заплакал.

– Ох, не будем заводиться! Договорились, и ладно. Такое, знаешь, джентльменское соглашение.

– Да? Спустись с неба, птиц распугаешь. Семьдесят процентов мне, а то работать не буду.

– Семьдесят!

– Пожалуйста, дам совет. Иди туда сам, побеседуй. Если он чувствует то, что я после этих капель, он тебе очень обрадуется. Ну, оторвет голову, ну, выбросит из окна – чего там, все одно умирать.

Мистер Моллой, и раньше не слишком сообразительный, после своей поездки совсем лишился сметливости. Вот если бы тут была жена, она бы мигом подкинула идей, и самых отборных.

– Нельзя ж его вечно там держать, – печально вымолвил он.

– И не нужно, если ты согласен на тридцать процентов.

– У тебя что, есть план?

– Как не быть!

Моллой пригорюнился. Он знал: когда Шимп поделится планом, он сразу увидит, что тот буквально лежал под рукой, бери – не хочу.

– Ну как? – поторопил медик. – Тридцать – лучше, чем ноль. И не говори, что сам так думал!

Мистер Моллой сделал последние усилия. Он был мастером своего дела – продавал фантомные акции несуществующих нефтяных компаний, – но своего, не чужих.

– Хорошо, Шимпи, – сказал он, покорно вздохнув.

– Значит, мне – семьдесят, вам – тридцать?

– Да. Только уж не знаю, как сообщить ей… Она рассердится, Шимпи. Что там, она расстроится.

– Пускай хоть треснет, – невежливо ответил Твист. – Лилию, видите ли! Ну ладно. Значит, Фланнери отнесет ему с утра кофе, а в кофе мы кое-чего добавим. Потом идем туда, берем квитанцию, и привет!

Мистер Моллой застонал. Предчувствия его оправдались.

– Да я сам мог это придумать… – сокрушался он.

– Мог бы, если бы у тебя были мозги, а не мякоть от тыквы. Бутафорские головы хороши, но только с виду. Обменял бы, а? – посоветовал Твист.

Глава XIII

Мистер Моллой беседует по телефону

1

Над «Курсом» взошла заря, обещающая много интересного, но поначалу было довольно пасмурно. К семи часам утра солнце кое-как пробилось сквозь туманы, а к восьми один из его лучей коснулся сержанта Фланнери. Тот хрюкнул, открыл глаза и, обнаружив, что начался новый день со всеми его трудами и заботами, встал, чтобы проделать простую солдатскую гимнастику, а потом – приняться за несложный туалет. После всего этого он направился в кухню, откуда шел густой запах бекона и кофе.

Сотрапезницы, горничная Рози и кухарка миссис Ивенс, приветствовали его с той теплотой и той почтительностью, которые приличествуют человеку таких дарований. Как бы плохо ни относились к сержанту некоторые пациенты, скажем – сэр Джеймс Ригби-Радд, неоднократно делившийся желанием содрать с него шкуру, на симпатию служанок он мог положиться. Рози пленили его усы, миссис Ивенс – беседы.

Сегодня, однако, усы были, и во всей своей славе, а беседа не клеилась. Как правило, сержант начинал ее острым замечанием о погоде или захватывающим пересказом сна, но этим утром молчал или, точней, молчал в той мере, в какой мог молчать за едой.

– И о чем вы задумались, мистер Фланнери? – обиженно спросила кухарка.

Старший сержант вздрогнул, заметив, что выказал небрежение к дамам.

– Можно сказать, мэм, – отвечал он, подцепляя вилкой кусок бекона, – что я задумался о тяготах жизни.

– Да, – согласилась миссис Ивенс. – Жизнь – это вам не кот начхал.

– Ах! – прибавила Рози, которую лишь из милости допускали на пиршество духа.

– Вот этот нервотик, – развил свою мысль сержант, глотая кусок и тыкая вилкой в следующий. – Простите за выражение, сердце кровью обливается. Чего у него не было? Учили, лечили, лелеяли. А пошел по дурному пути и, пожалуйста, сидит под замком.

– А выйти он не может? – спросила Рози, ибо они с кухаркой взволнованно шептались об этом весь прошлый вечер.

Фланнери удивился:

– Выйти? Ну нет! А и вышел бы, ничего, раз уж я в доме.

– Мы так рады, что вы здесь, мистер Фланнери! – заверила кухарка.

– Вот и его сестрица сказала точно эти слова: «Старший сержант, – говорит, – я так рада, что здесь такой человек! Я уверена, что на вас можно, – говорит, – положиться». – Он вздохнул. – Я и задумался. Какая барышня, а ее… это… ы… снедает тревога из-за какого-то, простите, психа.

– Не больно-то она красивая, – заметила Рози. Повисло тяжелое молчание, какое воцаряется, когда (если это бывает) младший лакей возразит дворецкому. У сержанта буквально вылезли глаза, и он сурово отхлебнул кофе.

– Не говорите чепухи, моя милая, – произнес он.

– А что, и сказать нельзя? А что, и пикнуть нельзя?

– Можно, – отвечал он, – да, можно, только, – прибавил он со спокойной строгостью, – не всякую чушь. Барышня очень красивая. Я таких и не видел. Глаза, – он поискал сравнение, – как звезды.

Он помолчал и закончил так:

– Пожалуйста, миссис Ивенс, когда все для него приготовите, велите отнести мне в сад. Покурю под деревом.

– Неужели уходите? Вы ж не доели!

– Сколько мог, столько съел, – отвечал сержант. – Мне не до еды.

И он удалился, хотя Рози умоляюще глядела ему вслед. Эффект, произведенный усами, он давно заметил, но полагал, что женщин надо держать в узде. Конечно, Рози – очень даже ничего, однако не ей судить о богинях.

В кухне застольная беседа сменилась монологом. Миссис Ивенс поделилась взглядами на современных девушек. Поскольку взгляды эти не отличались своеобразием, перескажем их кратко. Миссис Ивенс не понимала, куда эти девушки катятся. У них нет ни совести, ни уважения к старшим, а вот наглость есть – лезут, когда не спрашивают. Доводят мужчин до того, что те есть не могут. Если бы миссис Ивенс в юные годы так себя вела, ее матушка… Нет, нельзя и представить, что бы та сделала.

Ответила Рози теми словами, которые помешали сержанту доесть свой бекон:

– Не больно-то она красивая.

Мы не знаем, сдалась бы кухарка или снова принялась за нотации, поскольку зазвонил звонок.

– Это он, – сказала миссис Ивенс. – Сходи, погляди, чего он хочет. Если насчет завтрака, я через минутку.

Хозяина она всегда называла он, выделяя это местоимение, тогда как ее соратница предпочитала прозвище «Обезьян».

Вернувшись, она сообщила, что требуется завтрак, но не хозяину, а узнику, и прибавила:

– Велел сперва занести ему.

– Кто, он?

– Уж известно, Обезьян.

– Какой он тебе обезьян?!

– Похож очень. Что, нет?

Кухарка вместо ответа стала рассуждать о том, что сделала бы ее мать. Однако Рози это не заинтересовало.

– Значит, надо туда отнести бекон, яички, тосты и кофей. Только сперва Обезьян посмотрит. А насчет барышни, это как кому. Волосы выкрасить, глаза подвести, как эти, вампы…

– Хватит, – сказала кухарка. – Помолчи-ка.

И впрямь, воцарилось молчание, лишь бекон потрескивал на сковородке да фыркала девица, иначе понимающая красоту, чем те, кто мудрее и старше.

– Ну вот, – сказала наконец миссис Ивенс. – Бери поднос, ставь перец, соль, горчицу. Смотри не урони!

– Когда я чего роняла?

– Ну и не роняй.

– У этой, в «Сердцах и шелках», такие самые глаза, – заметила Рози с тем холодным презрением, какое испытывает добродетель к пороку. – А чего она творила! Чертежи украла, это первое…

– Ты кофе не пролей!

– Когда я чего проливала?

– Ну и не проливай.

Сержант сидел в зеленых кущах, скрывающих его от тех, кто вечно велит трудиться, и курил самую лучшую из трубок, а именно ту, которую курят после завтрака. На Рози он слегка сердился. Долли зачаровала его, и сомнение в ее красоте представлялось ему кощунством. Но он понимал, что горничной владеет ревность. К тому же трубка умягчает нрав, и постепенно, понемногу раздражение его сменилось чем-то вроде покровительственной нежности.

Именно в эти мгновения он услышал шаги, шорох веток – и насторожился. Вообще-то ему не дозволялось курить на службе, чтобы не вводить в соблазн пациентов. Он выбил трубку и осторожно выглянул из-за листьев. Спиной к нему стояла Рози с подносом. Оглядевшись, она позвала:

– Мистер Флан-не-ри-и-и!

Сержант исключительно редко позволял себе беспечные выходки, но воздействие трубки и самый ход мыслей привели его к озорству, если не к добродушной удали. Солнце сияло, птички пели, он сбросил бремя тягот и лет. Положив трубку в карман, он прокрался к тропинке и нежно прошептал:

– У-лю-лю!

Великие люди несовершенны. Что поделать, у всех свой потолок. Тем самым мы сообщаем не в укор, а ради исторической точности, что старший сержант шептать не умел. Одно дело – замысел, другое – плоды. Звук получился примерно такой, какой издает в тумане атлантический лайнер, и на Рози он произвел то самое впечатление, которое, если помните, произвел шум у аптеки на полковника Уиверна. Ничтожные причины приводят к серьезным последствиям. Рози подскочила на три фута и уронила поднос. После чего, тяжело дыша, схватилась за сердце.

Сержант сразу понял свою ошибку. Если он хотел сообщить Рози, что все прощено и забыто, он должен был тихо-мирно выйти и прямо ей это сказать. Теперь он наделал дел. На траве валялись кофейник, молочник, сахарница, перечница, масленка, солонка, баночка с горчицей, тосты, яйца и бекон. Они валялись, а он озабоченно на них смотрел.

Рози, как ни странно, не рассердилась, но обрадовалась.

– Я думала, это ваш нервотик, – выговорила она. – Ка-ак заорет! А значит, это вы.

– Не бойся, дурочка, – сказал сержант. – Со мной – чего бояться?

– Ой, мистер Фланнери!

– Ну-ну… – ответил он, обнимая ее могучей дланью. Кроме того, он ее поцеловал. Вообще-то он не собирался так себя связывать, но что теперь поделаешь!

Рози успокоилась и сказала:

– Поднос упал…

– Да, – согласился приметливый сержант.

– Пойду скажу Обезьяну.

– Мистеру Твисту?

– Так ведь надо же, а?

Мистер Фланнери поразмыслил. Если сказать, придется и объяснить, а тут он, сержант, предстанет в таком виде, что хозяин может и уволить.

– Слушай-ка, – начал он, – мистер Твист – человек занятой, ему не до подносов. Ты лучше сбегай на кухню и скажи миссис Ивенс, чтобы еще сготовила. Чашка с блюдцем целы, и тарелки, и все эти перечницы. Я их соберу, а ты никому не говори. Что от яиц осталось, я закопаю. Ты, главное, помни: хозяин – человек нервный, его беспокоить грех.

Отнеся наверх завтрак и слезая вниз по стремянке, Фланнери встретил хозяина.

– А, Фланнери! – сказал тот.

– Да, сэр?

– Как там… э… буйнопомешанный? Позавтракал?

– Сидит, ест, сэр.

Шимп немного помолчал.

– А кофе выпил? – между делом осведомился он.

– Да, сэр, – почтительно ответил Фланнери.

– Так-так… Спасибо.

– Не за что, сэр, – сказал сержант.

2

Сообщив, что Джон сидит и ест, сержант Фланнери, не такой уж мастер слова, выразился очень точно. Джон именно ел, и с большим аппетитом. Мысль о том, что его кормят сквозь решетку, как в зоологическом саду, ему не мешала. Головная боль прошла, сменившись голодом, которому позавидовали бы волки. Управившись мгновенно с одним яйцом, он уничтожил и второе, и бекон, и тосты, и масло, и кофе, и молоко. Лишь убедившись, что ни крошки не осталось, он счел завтрак оконченным.

Ему стало немного лучше. Утолив голод и жажду, вытесняющие всяческую мысль, он смог обратиться к другим предметам. Найдя под салфеткой кусок сахара, он взял его и лег. Думать лучше лежа. Итак, он лежал, сосал свой сахар и напряженно размышлял.

Тем у него хватало. Ну хорошо, преступный Твист запер его, чтобы спокойно сбежать. Это безнравственно, однако понятно. Но не сбежал! По словам сержанта, он здесь, как и его сообщник Моллой. Почему? Что они собираются делать? Сколько они могут держать взаперти порядочного человека? Тут уж ничего не поймешь.

Потом он стал думать о Пэт и забеспокоился. Он обещал заехать за ней в час, и вчера, а не сегодня. Наверное, она решила, что он забыл. Наверное, она…

Он мучил бы себя такими вопросами, если бы не услышал странного звяканья. Напоминало оно звук ключа, открывающего дверь, а именно этот звук мог отвлечь его от размышлений.

Он поднял голову и взглянул. Да, дверь отворялась. Мало того, она отворялась так медленно, осторожно, подло, как отворял бы ее этот мерзкий Твист. Его мыслительные процессы были не совсем понятны. Когда его спас бы лишь побег, он не сбежал; а теперь, опоив, оглушив и заперев человека, он является к нему в гости.

Но, что бы он ни замыслил, главное – не это. Главное – воспользоваться его замыслами, как бы глупы они ни были. Пришла пора хитрить. Джон снова лег, закрыл глаза и мерно задышал.

Это сработало. Вскоре дверь открылась. Потом закрылась. Потом донесся шепот, который ему что-то напомнил. А, вот! Давно, в детстве… под Рождество… папа и мама проверяют, спит ли он, чтобы подойти к постели и положить в чулок подарки.

Воспоминание его ободрило. Он ни разу не спал, всегда притворялся, а родители верили. Если мастерство не исчезло, он обманет и злодеев. Джон задышал громче, с небольшим присвистом.

– Все в порядке, – сказал голос Твиста.

– Ага, – сказал голос Моллоя.

И оба, уже не таясь, подошли к постели.

– Я думаю, выпил весь кофейник, – сказал Твист. Джон снова удивился. Он не знал, что кофе обладает снотворным действием. – Вот что, Мыльный, – сказал Твист. – Пойди-ка постереги у двери.

– Зачем? – суховато спросил Моллой.

– Посмотреть, не идет ли кто.

– Да? А ты мне скажешь, что квитанции нет?

– Ну, если ты мне не доверяешь!..

– Шимпи, – сказал мистер Моллой, – я бы тебе не поверил, даже если бы ты сказал правду.

– Ах вот как? – обиделся Твист.

– Да, именно так.

Они помолчали.

– Ну что ж… – произнес наконец медик.

Джон удивлялся все больше. Какая квитанция? Да, Болт дал ему талончик на сумку, что ли, в камере хранения. Но зачем им?..

Он почувствовал, что к внутреннему карману кто-то крадется. Когда пальцы коснулись его, он понял, что время действовать. Напружив спину, он вскочил, одним прыжком достиг двери и привалился к ней плечом.

3

Пока он стоял там, опираясь на дубовую филенку и глядя на злодеев, ему подумалось, что если бы сцену пришлось украсить беседой, говорил бы только он. Посетители надолго лишились дара речи. Шимп напоминал обезьяну, раскусившую гнилой орех, Мыльный – американского сенатора, получившего телеграмму: «Все открылось. Бегите немедленно». Словом, поведение Джона поразило их так, как поразило бы хирургов, если бы их пациент, лежавший на столе, порывисто встал и начал танцевать чарльстон.

Тем самым говорить пришлось Джону.

– М-да! – сказал он. – Ну как?

Вопрос был риторический и ответа не требовал. Мистер Моллой издал странный, сдавленный звук, словно где-то вдалеке кот подавился рыбной костью, а у Шимпа обвисли усики. Оба они заметили, как мускулист их пленник. Кроме того, они подумали о том, что высоких, крупных мужчин зря считают незлобивыми. Джон напоминал тренированного убийцу.

– Сверну-ка я вам шеи, – заметил он.

При этих неприятных словах мистер Моллой ожил и попятился, оставив своего партнера в более опасной зоне. Собственно, так велела и деловая этика. Претендуешь на семьдесят процентов, получай больше опасности. Словом, он спрятался за Шимпа, сожалея, что тот так субтилен, и осторожно выглядывал из-за спины.

Поделившись своей мечтой, Джон понял, что на практике она проигрывает. Гораздо важнее узнать, куда они дели добычу.

– Где все это? – спросил он.

– Это? – повторил медик.

– Картины и так далее.

Шимп, обнаруживший, что стоит между Моллоем и Джоном, быстро сделал шаг назад. Моллой тоже отступил. Джон с неудовольствием глядел на эти передислокации.

– Стойте на месте! – сказал он.

Шимп повиновался. Моллой, успевший снова встать за ним, повиновался несколько охотней.

– Ну? – повторил Джон. – Где это?

Даже после самого полного поражения генерал не сразу отдает шпагу. Сообщникам оставалось только сдаться, но они медлили. Наконец Шимп, заметивший взгляд Джона, торопливо ответил:

– Они в Вустере.

– Где именно?

– На станции.

– На какой?

– Да там всего одна.

– То есть на станции?

– Вот-вот!

– Сумка в камере хранения на Вустерском вокзале, – объяснил Моллой. Он немного повеселел, все шло не так уж плохо. – Квитанция у вас.

Джон удивился:

– Этот талончик?

– Да-да.

– Так он же на дядины вещи!

– То-то и оно.

– Что вы имеете в виду?

– Сейчас скажу, – пообещал Моллой.

– Молодец! – слабо вымолвил Шимп, тоже заметивший выход. Он плюхнулся на постель, и усы сами собой поднялись куда следует.

– Да уж, – продолжал Моллой, – я вам все скажу. Этот ваш дядя – мошенник, каких мало. Он работал с нами заодно. Мы договорились, что Шимпи стащит вещички, я их куплю, и еще будет страховка. Он думал, что я миллионер, у меня там музей. Потом проверил, подлец, и решил нас обойти. Взял сумку из шкафа, отослал в камеру, чтобы забрать, когда надо. Но шофер дал квитанцию вам, а вы поехали сюда, а Шимпи вас опоил и, сами видите, запер.

– Так что ничего вы не сделаете, – прибавил Твист.

– Вот именно, – согласился Моллой. – Посадят нас, посадят и вашего дядю.

– Хотел бы я посмотреть, как он дробит камень, – мечтательно вымолвил медик.

– И я бы хотел, – сердечно поддержал его Моллой. – Ух, как хотел бы! Но сам ради этого не сяду.

– То-то и оно, – согласился Твист.

– Да, – сказал Моллой, немного помолчав. – Вот какие дела, мистер Кэррол. Идите, доносите, если вам не терпится, но уж не обессудьте, если что. Какие будут статьи! «Скандал в высшем обществе». Да, сэр, на целую полосу.

– Не меньше, – предположил Моллой.

– Уж это точно.

– Точнее некуда.

И, слившись в совершенном согласии, партнеры воззрились на Джона.

Он не обрадовался их рассказу, но и не усомнился. Да, они не очень правдивы, однако здесь чувствовалась истина. Он не усомнился, но выражение его лица напугало злоумышленников.

– Эй-эй! – крикнул Шимп. – Вы тут потише!

Джон не собирался шуметь. Ярость, которая так неприятна двум мирным людям, запертым в маленькой комнатке, обратилась на дядю. Радж-Холл и его достояние были священны, и мысли о том, что их хранитель замыслил такую махинацию, Джон вынести не мог.

– Вы не на нас сердитесь, – посоветовал Моллой, – а на своего дядю.

– Да, на дядю, – сказал Шимп. Давно они не были так едины.

– Вот что, – сообщил на радостях Мыльный, – я случайно знаю, что он обещал награду, если кто их найдет. Тысячу фунтов, сам сказал. Можете потребовать, не откажет.

– Нет, – подтвердил Шимп, – куда там!

– То-то и оно, – подытожил Моллой. – Так ему и надо, мошеннику.

– Верно, – сказал Шимп.

– Еще как! – сказал Моллой.

– Вернее некуда.

– Именно.

Их благородный пыл оказал свое действие. Джон почувствовал, что ярость гаснет. Он неуверенно улыбнулся, словно его посетила приятная мысль. Мистер Моллой расслабился. Шимп поднял руку к усикам.

– Поня-атно… – протянул Джон, задумчиво гладя небритый подбородок. – У вас есть машина?

– Конечно, есть, – отвечал Шимп. – Ваша.

– Что?!

– У нас стоит ваша машина.

– Так эта девица ее увела!

– И оставила на станции.

Сообщение было так приятно, что Джон посмотрел на Шимпа с нежностью. Машина цела! Его дорогой арабский скакун жив и здоров! Что тут еще скажешь? И он молча вышел из комнаты.

Мистер Моллой поглядел на Твиста, Твист – на Моллоя.

– Черт! – сказал пораженный Твист.

– Черт! – сказал Моллой.

– Это был Фланнери, – прибавил Твист.

– Именно, что был! – согласился Моллой.

К поискам они приступили не сразу и, с трудом спустившись вниз, услышали какие-то стоны. Потом, отлепившись от земли, поднялся на ноги кто-то, отдаленно напоминающий старшего сержанта.

– Это вы, сэр, – горестно спросил он, – это вы, мистер Твист, его выпустили?

– Я хотел с ним потолковать, – объяснил Шимп, укоризненно глядя на ассистента.

– Имею честь сообщить, – сказал сержант, – что он смылся.

– И побил вас?

– Если хотите знать, сэр, – сказал ассистент со служебной строгостью, – да, побил.

Непредвзятый наблюдатель понял бы, что он не лжет. Как Джон успел так много за такое короткое время, не поняли ни Твист, ни Моллой. На лбу у сержанта красовалась яйцевидная шишка, глаз был мастерски подбит. Мысль о том, что только милость Господня уберегла его от того же, так потрясла владельца лечебницы, что он вцепился в перила.

По-видимому, что-то похожее испытывал и Моллой. Оказаться в запертой комнате с человеком, способным на это, да еще и рассерженным, и выйти невредимым – истинное чудо.

Тут необходимо выпить, и как можно быстрей. Он направился к кабинету.

Когда туда же приплелся Твист, несколько ободрившийся Моллой сидел у телефона.

– Что ты делаешь? – спросил хозяин.

– Играю на флейте, – ответил гость.

– Кому звонишь?

– Долли. Надо ей сказать. Она моталась, старалась, а толку?

Шимп кисло посмотрел на партнера, думая о том, что лучше бы им вообще не встречаться, а уж тем более теперь.

– Что ж ты не поедешь в Лондон? – поинтересовался он. – Там бы и сказал.

– По телефону как-то лучше, – отвечал Моллой.

Глава XIV

Новости для Джона

1

Солнце, разбудившее в то утро сержанта Фланнери, не сочло нужным будить Лестера Кармоди. Он проснулся и сам, до зари, хотя уснул очень поздно. Смятенный разум – лучший будильник.

А каким еще быть разуму, если за день он получил несколько ударов? Сперва шофер сообщил, что квитанция – у Джона. Потом дворецкий поведал, что Моллой об этом знает, а Джон уехал с его дочерью. Наконец, сам Джон не вернулся ни к обеду, ни к ночи.

Перекусив, против обычая, наспех, мистер Кармоди снова пошел на конюшенный двор, в слабой надежде найти племянника, но в комнате над гаражом оказалась только Эмили. С горя он стал ходить взад-вперед по дорожке, но не смог вынести того, что садовник, преисполненный феодального духа, подносил руку к шляпе каждый раз, когда хозяин проходил мимо него. Тогда он укрылся у себя в кабинете, где его и нашел Джон часа через полтора.

– Джон! – вскричал дядя, вскакивая с кресла.

Однако восторги его тут же угасли. А что, подумал он, если Джона просто отпустили, забрав у него квитанцию? Зачем он им, в конце концов?

– Где ты был?

Джон странно улыбнулся:

– Заночевал в этом «Курсе». А ты что, беспокоился?

– Еще бы!

– Ну, прости. Доктор Твист такой гостеприимный…

Мистер Кармоди собрался было ответить, но обуздал себя.

Если ни в чем не признаваться, Твист, Моллой и Долли для него – люди как люди и в сообщении Джона ничего особенного нет.

– Да? – осторожно сказал он.

– Да. Гостеприимный. Хотя мне он не очень понравился.

– Да?

– Да. Может быть, потому, что позапрошлой ночью нас ограбил.

Тут надо было выразить удивление, и Кармоди его выразил, но так неубедительно, что для верности спросил:

– Что? Кто? Доктор Твист?

– Именно он.

– Как же… то есть я…

– Ты поражен? – предположил племянник, и дядя заметил в его манере что-то новое. Может быть, дело в том, что он оброс и глаза его покраснели. Да, очень может быть, но все же… все же… Глаза не только красные, они странные, для чувствительной совести – даже страшноватые. Племянник смотрит… да-да, он смотрит с угрозой.

– Кстати, – сказал Джон. – Болт дал мне эту квитанцию, просил вручить тебе.

Проблема глаз потеряла свою остроту. Мистеру Кармоди стало полегче, и он несмело протянул руку.

– Ну конечно! – услышал он сам себя. – Квитанция! Болт оставил багаж в камере хранения.

– Это верно.

– Дай-ка мне ее.

– Позже, – отвечал племянник, кладя бумажку в карман.

Радость угасла. О глазах не могло быть двух мнений – взгляд мрачный, даже мерзкий.

– Что… что ты хочешь сказать?

Джон смотрел все так же неприятно.

– Говорят, – промолвил он наконец, – ты обещал тысячу фунтов тому, кто найдет украденное.

– Э… д-да…

– Что ж, можешь дать их мне.

– П-почему?

– Понимаешь, – сказал Джон, тоже неприятно, – мы там потолковали с доктором Твистом и мистером Моллоем. Я узнал много интересного. Хватит с тебя или объяснить подробней?

Мистер Кармоди, чуть не вскипевший, как вскипает скупой человек, когда его чековой книжке грозит опасность, медленно осел в кресле, словно воздушный шар.

– Хорошо, – сказал Джон. – Выпиши чек на имя полковника Уиверна.

– Уиверна?

– Да. Мне бы хотелось положить конец этой ссоре. Он ждет от тебя первого шага. Очень удобный случай.

– А пятисот не хватит?

– Нет.

– Это же куча денег!

– Зато какая круглая сумма!

Мистер Кармоди не разделял любви к округлости сумм, но предпочел это скрыть. Глубоко вздохнув, он вынул из ящика книжку.

Просто рок какой-то, думал он. Сколько ушло на этих Моллоев, не говоря о Ронни Фише! Пять сотен пришлось выложить, чтобы уехал Хьюго. Теперь целая тысяча! Деньги так и текут. Деньги, деньги, деньги – и все задаром!

Он выписал чек и протянул Джону.

– Нет, – сказал тот. – Сейчас мы пойдем к полковнику, ему и вручи, присовокупив несколько добрых слов.

– Какие еще слова?

– Я подскажу. После этого вы помиритесь, ясно? – Он стукнул кулаком по столу. – Как голубки.

– Хорошо…

Голос у дяди был такой несчастный, что Джон смягчился. Остановившись в дверях, он спросил:

– Кстати, ты ладил с сержантом Фланнери?

Кармоди заморгал.

– Перед отъездом, – продолжал Джон, – я подбил ему глаз. Кроме того, мы вместе скатились с лестницы.

– С лестницы?

– Да. Внизу он стукнулся головой о шкаф.

Кармоди слабо улыбнулся.

– Я знал, что ты будешь рад, – сказал племянник.

2

Полковник Уиверн сдвинул прославленные брови и посмотрел из-под них на горничную по имени Джейн. Она только что вошла в гостиную, где он довольно пылко беседовал с дочерью, и доложила, что пришел мистер Кармоди.

– Кто? – спросил полковник.

– Простите, сэр, мистер Кармоди.

– Кармоди?

– И мистер Кэррол, сэр.

Пэт, стоявшая у французского окна, сдержанно сказала:

– Пусть войдут.

– Хорошо, мисс.

– Я его видеть не хочу, – сказал полковник.

– Пусть войдут, – твердо повторила Пэт. – Надо, отец! Быть может, он пришел попросить прощения.

– Скорей уж из-за тебя. Так вот, я ни за что на свете…

– Хорошо, поговорим позже. Если что, я в саду.

Она вышла, и почти одновременно вошли Джон с дядей. Джон остановился в дверях, глядя через комнату в тот же сад.

– Это Патрисия? – спросил он.

– Простите? – сказал полковник.

– Это Патрисия сейчас вышла?

– Да, – холодно сообщил полковник. – Моя дочь гуляет в саду.

– Да? – заметил и Джон, устремляясь к французскому окну, но его остановил лай хозяина. Можно сравнить этот звук и с пистолетным выстрелом. Как бы то ни было, он перенес молодого гостя из страны грез в реальную жизнь, которая сурова и серьезна[26].

– Та-ак! – произнес Джон.

– Что вы имеете в виду? – спросил полковник.

Джон бестрепетно встретил его взгляд. Неприятно, когда тебя опаивают сонным зельем, сажают под замок и кормят через решетку, но есть во всем этом и одно достоинство – робкий человек становится грозным. Недавно Джон дрожал, завидев эти брови. Теперь он на них чихал, словно вышел из горнила.

– Я думаю, – предположил он, – вас удивляет наш визит.

– Да уж, не радует, – признал полковник.

– Видите ли, дядя хочет с вами поговорить.

– Вот как? А я…

– Минутку-минутку!

– …не испытываю ни малейшего…

– Ти-хо! – рявкнул Джон.

Полковник автоматически плюхнулся в кресло. Правда, он быстро пришел в себя и собрался спросить, какого черта Джон на него орет, но не успел.

– Дядя, – продолжал младший из гостей, – очень огорчен тем, что случилось. Он буквально не находит себе места.

Полковник начал измышлять уж очень саркастический ответ, но не успел снова.

– Он признает, – сообщил Джон, – что поступил неблагородно. Да, он поддался инстинкту, но это не оправдание. С той поры он только и думает о том, как искупить вину. Я не ошибся, дядя Лестер?

– Н-нет.

– Он говорит, что я не ошибся, – разъяснил Джон. – Вы всегда были ему самым близким другом, а друзей терять нельзя. Утром, не в силах больше терпеть, он спросил у меня совета. Я с удовольствием его дал. Мало того, он его принял. Теперь дядя сам скажет несколько слов.

Мистер Кармоди медленно поднялся. Взор его был дик, голос – напряжен и тонок.

– Уиверн, я…

– …думал… – подсказал Джон. – Думал, что было бы…

– …лучше…

– …лучше…

Тут слова иссякли, хотя их было еще шестьдесят три штуки, и Кармоди опустился в кресло, тяжко страдая. Однако он успел уронить на стол бумажку.

– Я не совсем… – начал полковник, и вдруг вся важность исчезла, словно ее срезали бритвой. – Что-что-что? – забормотал он.

– Дядя, – объяснил Джон, – хочет возместить нравственный и умственный ущерб.

Воцарилось молчание. Полковник схватил чек и стал его изучать, как изучает ботаник неведомое растение. Брови его поднялись, каждая отдельно. Он посмотрел на Кармоди и снова на чек.

– О Господи! – выговорил он после этого, разорвал чек надвое, засмеялся квакающим смехом и протянул руку. – О, Господи! – повторил он. – На что мне деньги? Я хотел одного – чтобы вы признали свою вину. Ну вот, все в порядке. До чего же скучно, когда не с кем сигару выкурить!

Кармоди поднялся, словно увидел чудо. Только сейчас он понял, как великодушен его старый друг.

– Уиверн!

– Кармоди! Да, как там щука?

– Щука?

– Поймали королеву щук?

– Еще нет.

– Ну, вечером я вам помогу.

– Спасибо.

– Дядя говорит «спасибо», – перевел Джон.

– А я, – сокрушенно вскричал полковник, – я еще сердился, что дочь хочет выйти за вашего племянника!

Джон вцепился в край стола. Комната закружилась.

– Вот это да! – воскликнул мистер Кармоди.

– Как раз перед вашим приходом… – начал полковник и опять закрякал.

Джон подумал, откуда же у Пэт такой мелодичный смех. Наверное, от матери.

– …приходом, – продолжил полковник, – она сказала, что выходит замуж за Хьюго.

Глава XV

Советы пещерного предка

1

Несколько лет назад, когда Джон, состоявший во всеанглийской команде, играл в регби дождливым дублинским утром, ему пришлось упасть на мяч, по которому били пять или шесть пылких кельтов. До сих пор он думал, что то были самые тяжкие мгновения его жизни.

Сперва он поморгал так, словно его шмякнули по носу, потом помедленней и, еще сильнее вцепившись в стол, переспросил:

– Хьюго?

Испытывал он тупую боль, но знал, что придет и острая.

– Хьюго!

Сквозь шум крови он услышал дядин голос. Дядя, по его словам, был в восторге. Не в силах оставаться рядом с таким человеком, Джон, оторвавшись от стола, выскочил в сад.

Пэт гуляла по газону. При виде ее Джона охватили разные чувства, которые, попылав или, если хотите, покипев, выпали кристаллом ярости. Ну что же это такое?! Спокойна, прохладна, подтянута, словно ей и дела нет, что она подала человеку надежду и оставила его в дураках.

Когда он ступил на траву, Пэт обернулась и они какое-то время глядели друг на друга. Потом Джон сказал не своим голосом:

– Здравствуй.

– Здравствуй, – ответила Пэт, и они опять замолчали. Казалось бы, смутись, но она смотрела ему в глаза даже с каким-то вызовом, словно он не обманутая жертва, а нежеланный гость, испортивший приятную прогулку.

Джон проглотил крупный комок. Он хотел бы что-нибудь сказать, но боялся, что станет заикаться, а это выдаст, что он не совсем беспечен и счастлив.

– Значит, выходишь за Хьюго, – осторожно начал он, стараясь разделять звуки.

– Да.

– Поздравляю.

– Поздравь лучше его, а мне пожелай счастья.

– Ж-желаю, – покорно сказал воспитанный Джон.

– Спасибо.

– Ж-желаю от всей души.

– Благодарю.

Они помолчали.

– Как это вы быстро! – выговорил Джон.

– Ты думаешь?

– Д-да. Когда он вернулся?

– Рано утром. Письмо пришло с первой почтой, и тут же – он.

– Письмо?

– Он мне написал.

– Вот как?

Пэт прочертила узор на траве носком туфельки.

– Чудо, а не письмо!

– Вот как?

– Не думала, что он так пишет.

Джон поискал беспечный ответ, но не нашел.

– Он вообще чудесный.

– Да.

– Умный.

– Да.

– Красивый.

– Да.

– В общем, замечательный.

– Да.

Список достоинств был явно исчерпан, и Джон погрузился в молчание, пытаясь наступить на оскорбительно резвого червя, крутившегося под ногами. В конце концов, сам напрашивается.

Пэт подавила легкий зевок.

– А ты как? – спросила она. – Развлекся?

– Да не особенно, – ответил Джон. – Ты знаешь, что нас ограбили? Я отправился ловить воров, но они изловили меня.

– Что?!

– Я сдуру дал себя усыпить. Проснулся, можно сказать, в темнице – замок там, решетки. Часа два, как вырвался.

– Джо-онни!

– Все в порядке. Украденное нашли…

– Джонни! Я думала, ты поехал на пикник с этой девицей!

– Может, для нее это и пикник. Видишь ли, она – из шайки. Насколько я понимаю, духовный вождь.

Смотрел он вниз, размышляя о черве, когда услышал странные звуки. Посмотрев на Пэт, он увидел, что она разинула рот и вытаращила глаза, отчего стала совсем уж несказанно прекрасной. Сад, окутанный какой-то дымкой, осторожно сделал несколько па, словно разучивал самый новый танец.

Когда дымка стала пореже, оказалось, что они с Пэт – не одни. Рядом стоял субъект в широковатой медвежьей шкуре. Это был дальний предок, который тогда, на дорожке, лез со своими советами. Заметим, что он напоминал сержанта Фланнери.

– Да-а… – сказал он, помахивая каменным топором. – Вот к чему привело твое упрямство или, если хочешь, самодурство. Я же тебе говорил, что делать. Способ проверенный! А что теперь? Ты потерял ее, хотя…

– Минуточку! – произнес тихий, вкрадчивый голос, и Джон заметил еще какое-то существо.

– …хотя, – продолжал предок, – может быть, еще не поздно.

– Нет-нет! – вскричало существо, в котором Джон узнал свое Высшее Я. – Решительно протестую! Где сдержанность, где самообуздание? Эти грубые методы…

– …очень эффективны, – подхватил предок. – Я ему дело советую, так что не лезь.

– Ваш совет не выносит ни малейшей критики, – возразило Высшее Я. – Истинный джентльмен принимает сложившиеся обстоятельства. Эта барышня обручена с красивым и умным человеком, который в свое время унаследует большое имущество. Исключительно удачный брак.

– Да уж, удачный! – хрипло воскликнул предок. – Вот что, друг, хватай ты ее, да побыстрее. Умный, видите ли! Хо-хо! Я в свое время не раздумывал. Слушай меня, не пожалеешь. Значит, хватаем…

– О, Джонни, Джонни, Джонни! – проговорила Пэт. Руки ее беспомощно трепетали, чего вполне достаточно, чтобы внять совету предка.

Джон больше не колебался. Какие Хьюго? Какие еще Высшие Я? Вот он, кладезь премудрости! Да, шкура широковата, но в остальном… Глубоко вздохнув, Джон раскрыл объятия, и Пэт вплыла в них, как лодочка после бури. Уголком глаза он заметил, что Я удалилось, а предок потер руки. «Значит, вот это как бывает», – подумал Джон.

– О, Джонни! – причитала тем временем Пэт. – Что же мне теперь делать?

– Стой, как стоишь.

– Нет, с Хьюго!

Хьюго? Хью-го… Джон сосредоточился. Да, там какая-то неувязка. Что бы это могло быть? А, вот!

– Ты меня любишь? – спросил он.

– О да!

– Тогда зачем ты делаешь глупости?

Тон его был суров. Да, предок – молодец. Знает человек свое дело!

– Я думала, ты меня не любишь.

– Кто, я?

– Да.

– Тебя?

– Да.

– То есть я тебя не люблю?!

– Ты же обещал зайти, а потом мне сказали, что ты уехал с этой девицей! Вот я и подумала…

– Совершенно зря.

– А тут пришло письмо, и я решила: «Какой удобный случай!» Что же мне делать? Что ему сказать?

Джону не хотелось отвлекаться ради пустяков, но раз уж она беспокоится, помочь надо.

– Хьюго думает, что ты за него выйдешь?

– Да.

– А ты не выйдешь?

– Нет.

– Значит, так ему и скажем.

– Это очень трудно!

– Почему?

– Если тебе не трудно, ты и скажи!

– Конечно! – воскликнул Джон. Кому же еще? Когда сильный мужчина берет в жены робкую, слабую девушку, он избавляет ее от всех забот.

– Нет, правда?

– А то как же?

– Я не могу взглянуть ему в лицо…

– Не так уж много потеряешь. А где он?

– Кажется, в деревне.

– Значит, в «Гербе». Так. Ясно.

И Джон твердо, по-мужски, вышел из сада.

2

Хьюго был не в «Гербе», а на мосту, откуда смотрел на воду. Для счастливого жениха он казался мрачноватым. Когда он поднял взор, то живо напомнил рыбу с неприятностями.

– Привет, – сказал он достаточно тускло. Джон смутно ощутил, как надо действовать.

– Хороший денек! – заметил он.

– Где?

– Да здесь. Вот этот.

– Я рад, что ты так считаешь, – сказал Хьюго, хватая кузена за рукав. – Мне нужен совет. Ты, конечно, тюря и размазня, но разум у тебя есть. Понимаешь, я влип, как последний осел.

– А что ты такое сделал?

– Обручился с Пэт.

Сказав это, Хьюго привалился к перилам и посмотрел на Джона с мрачной радостью.

– Да? – проверил Джон.

– Что-то ты не удивился!

– Удивился, и еще как. А почему ты…

Хьюго, выпустивший было рукав, снова сжал его, для вдохновения.

– Помнишь, я тебе говорил, что у Ронни лакей женится? Такой Бессемер.

– Помню. У него еще уши какие-то.

– Да, как крылья у аэроплана. Но он вчера женился. Гостей принимал у Ронни.

– Вот как?

Хьюго вздохнул:

– Сам знаешь, старикан, есть что-то такое в этих свадьбах. Не хочешь, а рассиропишься. Может, это от крюшона. Я предупреждал: опасный напиток. Ронни резонно ответил, что не намерен расходовать шампанское на субъекта, который тебя бросил. В общем, крюшону было – залейся, и так через час что-то на меня накатило.

– Что именно?

– Такая, знаешь, тоска. Как говорится, все скорби мира.

– Это скорее от крабов.

– Может быть, – согласился Хьюго, – но и крюшон помог. Сижу, горюю о роде человеческом и вдруг – бац! – все понял. Насчет Пэт.

– Ты ее пожалел?

– Естественно. Вот смотри, сколько я ни бьюсь, она на тебя – ноль внимания. И тут мне что-то подсказало: да она же меня любит!

– То есть как?

– Наверное, это все-таки крюшон. И вообще, сам знаешь, свадьба… В общем, подумал я так и написал ей письмо. Все-таки жаль человека!

– Почему? Она же еще за тебя не вышла.

– Ну, чтобы все улеглось, пошел я в парк, к Серпентину[27]. Письмо оставил у Ронни, на письменном столе. На воздухе стало полегче, я немного одумался. Нет, она девушка хорошая. Если уж на ком жениться, лучше на ней. Но зачем? У меня столько дел, я не вправе себя связывать.

Хьюго снова посмотрел на воду, словно решая, не броситься ли вниз.

– Крошу я уткам пирог, и вдруг – как озарило: надо скорей порвать письмо. Прихожу – а его нет. Теща эта, толстая такая, левый глаз косит, крутилась на кухне. Подъедала за нами, что ли. Она и сказала, без зазрения совести, что дала письмо зятю, чтобы он бросил по дороге.

– Вот это да! – воскликнул Джон.

– Вот, – согласился Хьюго, – это да. Схватил я такси, помчались мы на вокзал, а поезд уже отходит. Бессемера я, правда, увидел, он высунулся из окна, чтобы отвязать от ручки белый атласный башмачок. Ну, я попятился, налетел на носильщика…

– А дальше что?

– Вернулся к Ронни, посмотреть расписание. Ты знаешь, что в этот Радж почти не ходят поезда? На 5.16 я не успевал, а следующий – в 9.20. На него я тоже не попал, спутал с горя время. В общем, приехал на товарном, то есть на молочном, это 3.00 ночного времени. Мучения описывать не буду. Сразу помчался к Пэт, то есть к их дому, чтобы перехватить письмо.

– Почтальон бы его не отдал.

– Ему и не пришлось, он уже возвращался. Я стоя заснул, но вышла Пэт, мы с ней поздоровались. А потом она и скажи: «Спасибо. С удовольствием за тебя выйду».

– А ты что?

– Ну, я тоже сказал «Спасибо» или что-то в этом духе и отправился в «Герб». Там я, кажется, заснул, потому что помню одно – как старый Джадвин отчищает от джема мою голову. Пошел я сюда, чтобы все обдумать. Вот ты и скажи мне: как выкрутиться?

– Да, нелегкое дело…

– То-то и оно. Выкрутиться надо, сердце ей разбивать нельзя.

– Нужна особая осторожность.

– Вот именно.

Джон немного подумал.

– Когда вы с ней обручились? – уточнил он.

– Часов в девять.

– Ты уверен?

– Как раз после первой почты.

– Вроде бы ты стоя поспал?

– Ну, это недолго. А в чем дело?

– Сейчас узнаешь. С тех пор прошло больше десяти минут?

– Конечно!

– Тогда не беспокойся. Десять минут назад с Пэт обручился я.

3

Когда Джон вернулся, Пэт стояла у кустов лаванды. Легкий ветерок играл в волосах с солнечным лучом.

– Ну как? – спросила она.

– Все в порядке.

– Ты ему сказал?

– Да.

Пэт откликнулась не сразу. Над лавандой летали пчелы.

– Он очень страдал?

– Ужасно! Но совладал с собой. Когда я уходил, он был вполне спокоен.

Развить эту тему не пришлось, так как что-то укололо его в правую ногу. По-видимому, пчела, которой приелась лаванда, решила попробовать что-то новое. Джон собрался ее отогнать, но Пэт проговорила:

– Джонни!

– Да?

– Нет, ничего, я просто подумала…

– О чем?

– О тебе.

– Обо мне?

– Да.

– Что именно?

– Ты – самый лучший на свете.

– Ну что ты!

– Да-да! Почему я столько лет не догадывалась? Самый добрый, самый умный, самый красивый, в общем – ангел.

Он обнял ее, и время послушно остановилось.

– Пэт!.. – тихо сказал он.

Да, конечно, пчела. Выбирает место получше. Ну и Бог с ней! В конце концов, пчелиный яд полезен при ревматизме.

Примечания

1

Все имена собственные и географические названия в данном сборнике даны в редакции переводчиков. – Примеч. ред.

2

Под таким именем писал романист и драматург Джон Хэй Бейтс (1876–1952). Собственно говоря, это не псевдоним, т. к. «Иэн» – шотландский аналог имени «Джон» (Иоанн). В 1928 году Хэй, Вудхаус и А.А. Милн сложились по 500 фунтов каждый на постановку пьесы Вудхауса и Хэя «Дева в беде».

3

Курортное местечко на севере Франции. Вудхаус жил в Ле Тукэ с 1934 по 1940 г.

4

В здоровом теле – здоровый дух (лат.).

5

У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт 1, сцена 2. «А Кассий тощ…»

6

У. Шекспир. «Макбет», акт 4, сцена 3.

7

Бленхейм-парк – парк при дворце Бленхейм, расположенном в Оксфордшире. Назван так в честь победы при Бленхейме (1704). Построен «на деньги нации» сэром Джоном Ванбру (1664–1726) и подарен военачальнику Джону Черчиллю, герцогу Мальборо (1650–1722).

8

Памятник мученикам – обелиск в Оксфорде, воздвигнутый в память архиепископа Томаса Кранмера (1489–1556), епископа Хью Латимера (ок. 1470–1555) и епископа Николаса Ридли (1500–1555), сожженных при Марии Тюдор (1516–1558, правила с 1553 г.).

9

Кларендон («Кларендон-пресс») – оксфордское издательство. Здание, куда оно вместе с типографией переехало в 1829 г., названо в честь историка лорда Кларендона (1609–1674), т. к. основано на деньги, которые наследники получили от публикаций его трудов. С 1880 г. основное издательство находится в Лондоне.

10

Поэма Генри У. Лонгфелло (1807–1882), изданная в 1858 г.

11

Тринити-колледж – один из колледжей Кембриджа, основан в 1320 г. (для монахов). Есть Тринити-колледж и в Оксфорде.

12

На Потомаке все спокойно – фраза, приписываемая американскому воину и политику Джорджу Б. Макклеллану (1826–1885). С другой стороны, она содержится в стихотворении американской поэтессы Этель Линн Бирс (1827–1879), датируемом 1861 г.

13

[Я] очарован (фр.).

14

Естественно, Ронни все перепутал. Это сказал не Уильям Юарт Гладстон (1809–1898), премьер-министр Великобритании, а Авраам Линкольн (1809–1865), 16-й президент США. Это одна из самых известных приписываемых ему цитат: «Можно обманывать часть народа все время и весь народ некоторое время, но нельзя обманывать весь народ все время».

15

Лукноу – город в Индии. Британские войска были осаждены там в 1857–1858 гг., во время восстания сипаев.

16

О сестрах лорда Эмсворта и леди Джулии Фиш ничего такого не известно, а главное – это никак не соответствует их характеру. Видимо, речь идет о тетке по отцу, сестре сэра Майлза Фиша.

17

Боадицея – королева одного из кельтских племен Британии, возглавившая мятеж против римлян.

18

Иеремия – самый скорбный из ветхозаветных пророков.

19

Матерчатая игрушка, набитая бобами. Дети швыряются ими как мячиками.

20

Ничему не удивляйся (лат.). («Ничему не удивляйся»; букв. «Ничему не удивляться») – цитата из Горация (Послания I, 6, 1–2).

21

Надломленная трость – отсылка к евангельским словам (Мтф. 12:20), которые, в свою очередь, отсылают к словам пророка Исайи (Ис. 42:3).

22

Сноровка (фр.).

23

Перифраза стиха из книги Иова (38:7).

24

Перифраза десятой заповеди Десятисловия (см. Исх. 20:17, Втор. 5:21).

25

Рип ван Винкл(ь) – герой рассказа Вашингтона Ирвинга (1783–1859), вышедшего в 1820 г. Он проспал 220 лет и вернулся домой. Естественно, и сам он, и мир за это время изменились.

26

Отсылка к словам из «Псалма жизни» Генри У. Лонгфелло («Жизнь сурова! Жизнь серьезна!»).

27

Серпентин – пруд в Гайд-парке.

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Золотце ты наше. Джим с Пиккадилли. Даровые деньги

Золотце ты наше

Часть первая,

1

2

Часть вторая

Глава I

1

2

3

Глава II

Глава III

Глава IV

1

2

Глава V

Глава VI

1

2

Глава VII

Глава VIII

1

2

3

4

Глава IX

1

2

Глава X

Глава XI

Глава XII

1

2

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

1

2

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Джим с Пиккадилли

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава ХV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава ХIХ

Глава XX

Глава XXI

Глава ХХII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Даровые деньги

Глава I, Представляющая читателю влюбленного молодого человека

1

2

3

4

Глава II Держи курс!

Глава III Хьюго творит добро

Глава IV Печальное происшествие в ночном клубе

1

2

3

4

5

6

Глава V Деньги задаром

1

2

3

4

5

Глава VI Мистер Кармоди среди птиц

1

2

3

4

Глава VII Бурная ночь

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава VIII Двое в одной лодке

1

2

3

Глава IX Сонное зелье

1

2

3

4

5

Глава Х Хлопоты Мыльного Моллоя

1

2

3

Глава XI Джон в неволе

1

2

Глава XII Неприятная встреча двух старых друзей

1

2

Глава XIII Мистер Моллой беседует по телефону

1

2

3

Глава XIV Новости для Джона

1

2

Глава XV Советы пещерного предка

1

2

3

Примечания