Гримберг Фаина Ионтелевна

Андрей Николаевич на рандеву, или ниспровержение прототипов

1.

Попытаемся проанализировать, что такое воинский гомоэрос и гомосекс. Прежде всего отметим, что при определенном устройстве „воинского обслуживания“ (назовем так!) той или иной цивилизационной модели отношения гомо возможны именно в качестве нормативных. То есть: совершенно нормативны, „законны“ и желательны (и даже непременны) отношения гомо в системе дружинного воинства. Почему? А вот причины весьма конкретны.

„Дружина“ — воинская корпорация, корпоративное объединение формируется в цивилизационной модели, где правитель одновременно (и как правило) исполняет и функции полководца. Устройство подобного общества — родовое (зачастую даже еще не родо-клановое). В отличие от „людей рода“ — основной единицы подобного общества, связанных „кровным“, „физиологическим“ родством; объединение дружинников основано на отношениях „вне рода“, „вне кровного родства“; более того, принципиально подчеркивается пренебрежение подобным родством. Любопытно, что элементы подобных прототипных идеологических построений благополучно (хотя и в более или менее одиозном виде) дожили до наших дней. Так, на территории Балканского полуострова, где институт разбойничьих дружин просуществовал до второй половины XIX века, существовали разные варианты поговорки: гайдук (участник подобного объединения) не кормит мать, не женится, не устраивает хозяйства и др. варианты.

Так называемые „солдатские“ песни с конструкциями типа: „наши жены — пушки заряжены“ достаточно известны. Популярен фольклорный сюжет: дружинник, отталкивающий „женщину рода“ (мать, сестру в поздних интерпретациях), препятствующую его уходу; так юноша Бошко отталкивает свою сестру Милицу в одном из сюжетов сербского Косовского цикла. Уже при наличии института регулярной (или прототипной регулярной) армии мотив отталкивания или даже и убийства (ритуального, по сути) „женщины рода“ как символического „препятствующего“ начала трансформируется, все более изменяясь и, что называется, „смягчаясь“, в классический мотив европейской поп-культурной модели: прощание „солдата“ с „любимой“, акцентуация „ожидания“.

Ханжество и определенная бессмыслица в данном случае бьют, что называется, в глаза. В форме лапидарного приказа (такого „монженеральского“) подобная суровая установка сформулирована Симоновым. Известное: „Жди меня“… (Впрочем, Симонов всего лишь переиначил более тонкое Николая Гумилева: „Жди меня, я не вернусь.“) Подсознательно ощущая ханжество и, в сущности, неестественность ситуации, поэт дирижирует чувствами посредством повелительных конструкций, варьируя короткую рубленую команду „Жди!..“ И… нечаянно (или как бы нечаянно) проговаривается: „Только очень жди.“ Очень! А еще лучше звучало бы: „Все недождавшиеся, как мужчины, так и женщины, будут расстреляны“…

2.

Что оно такое, общество, невротизированное подобными установками? То есть тысячи и тысячи мужчин, „призванных в армию“, то есть „непрофессионалов“, оказываются под прессингом официального запрета на сексуальные контакты. На другом полюсе — другие жертвы этого запрета — жены и невесты „в тылу“.

Любопытно, что советские писательницы Г. Николаева, Ю. Капусто, В. Панова осмелились едва ли не в полный голос сказать об этой трагической ситуации. Возможно также, что не все молодые люди знают сегодня, что „советская женщина-военнослужащая“ получала короткий отпуск „по беременности и родам“, и затем, почти тотчас обязана была вернуться „на театр военных действий“.

В известной пьесе В. Розова „Вечно живые“ (по ней поставлен фильм „Летят журавли“) героиня всего лишь… вышла замуж, зная, что ее жених пропал без вести. Но за этот „проступок“ автор наказывает ее пожизненным одиночеством и заставляет произносить самобичевательные монологи.

В повести П. Распутина „Живи и помни“ (ага, снова повелительное наклонение!) крестьянин Андрей Гуськов бежит из армии, жена Настюха прячет его. Поставленные в силу законодательных установок „вне общества“ оба гибнут: женщина кончает с собой, мужчина бежит без надежды на спасение. Впрочем, абсолютно ясно, что именно подобные идеологические установки и порождают, продуцируют пресловутую „двойную мораль“ и то, что именуется традиционно „развращенностью“, то есть практически перманентное нарушение официальных „повелительных наклонений“, поскольку люди хорошо понимают, что пунктуальное следование всем этим „очень жди“ и „помни всю жизнь“ просто-напросто грозит уничтожить их, лишая возможности слишком многих физиологических отправлений…

Таким образом, такая модель воинского обслуживания как регулярная армия формирует, в сущности, некое сложно устроенное „культурное пространство“, прежде всего характеризующееся колоссальным разрывом между „идеалами“ и „действительной жизнью“. Чего греха таить, это постоянное и мучительное для человека противоречие, это доминирование ханжества производят дурное впечатление; но, судя по всему, регулярная армия в качестве „цивилизационной доминанты“ — неминуемый этап развития, неминуемый этап того самого пути человечества, другой вопрос: насколько люди способны, осознав, откуда они пришли и куда они идут, сделать свое существование менее мучительным и ханжеским…

Впрочем, мы далеко забежали, и потому… быстро-быстро — назад к дружине… Она — простой, просто и естественно устроенный институт, и продуцирует весьма простую, непротиворечивую культуру, (И — опять же — другой вопрос: возможно ли задержаться на этой стадии простоты, естественности и непротиворечивости? Нет, вероятнее всего, невозможно. Но, быть может, возможно достижение гармонии после того, как человечество обогатило и утончило себя веками противоречивости?)…

Итак, прежде всего: дружинник выходит из „рода“ и вступает в корпоративное объединение, причем его место теперь регламентировано не родовыми, „кровными“ связями, но во многом качествами его личности, его собственной одаренностью. Дружины по самой сути своей — малочисленны. Вооружение, конь, доспехи — все это стоит недешево. Структура дружинного боя — ряд одновременно происходящих поединков. Итак, в бою вычленяется некая „единица“ — „пара“: „я и враг“. „Помощь“ поединщикам, нападение „третьего лица“ на „врага“ не приняты „дружинным кодексом“, осуждаются как некорректность, „вероломство“. „Враг“, „человек из другой дружины“, будучи побежден в „честном бою“ (корректном, „невероломном“) сравнительно легко преображается в „друга“… Вот как это описано, например, в русской сказке из собрания А.Н. Афанасьева „Иван-царевич и Белый Полянин“:

„Сели они на своих богатырских коней, съехались и ударились… Иван-царевич вышиб из седла Белого Полянина и занес над ним острый меч. Взмолился ему Белый Полянин: „Не дай мне смерти, дай мне живот! Назовусь твоим меньшим братом, вместо отца почитать буду“. Иван-царевич взял его за руку, поднял с земли, поцеловал в уста и назвал своим меньшим братом.“

Нарисованную яркую картинку правильнее будет полагать отражением некоего ритуального „посвящения в младшие“, включавшего ритуальную имитацию поединка и сугубо сексуальные ритуальные действия: поцелуй и… коитус (как мы далее увидим). Но кем же становится Белый Полянин для Ивана-царевича — „сыном“ или „меньшим братом“? Судя по всему, „отец“ в подобные тексты „залегает“, что называется, вследствие определенного смешения понятий о „старшинстве и меньшинстве“ (не забудем, что записи, подобных текстов сделаны поздно, не ранее второй половины XIX века; информаторы-рассказчики не осознавали в полной мере смысловой нагрузки излагаемых сюжетов). Как правило, в подобных текстах фигурирует „меньшой брат“, „большой брат“, „дядька“ (и сразу вспомним армейского „деда“ и именительный множественного — деды, с несомненным аналогом — „дядья“).

Как мы уже определили, „единицей“ дружинного устройства является — пара, „старший и младший“. Причем формирование именно такой „единицы“ — удивительно естественный процесс. „Младший“ — лицо, подвергающееся боевому обучению, его учат приемам ведения поединка. Но при этом „младший“ — не „слуга“; функции „слуги“ он иногда принимает лишь на короткое время „учебного искуса“. Естественно, что приемам поединка „один на один“ и обучаются „один на один“, а не „в строю“… „Младший“ и „старший“ естественным образом связуются теплыми отношениями духовной и телесной близости.

Гомопара как единица дружинного устройства формируется (еще повторим) естественно… И это формирование естественных, единственно возможных и рациональных для ситуации сексуальных и эротических контактов создает особую атмосферу „культурного здоровья“. „Идеология“ дружины в отличие от идеологических принципов регулярной армии не включает компонентов „противоречивости“, не продуцирует „ханжества“, „развращенности“. В дружинных отношениях гомо господствует некая „первичная простая гармония“: дружинников не призывают в приказном порядке перенести свои сексуально-эротические отправления исключительно в сферу „сублимативного ожидания“; сглажена, или совсем отсутствует привычная для европейского „общества регулярной армии“ оппозиция: „ужасная война — прекрасная мирная жизнь“; для этой оппозиции характерно, в частности, педалирование невозможности „нормальных“ (т.е. обязательных гетеро) сексуально-эротических отношений в периоды интенсивных военных действий; подобная оппозиция, ее интенсивное обыгрывание свойственны так называемой „антивоенной литературе“ (классический пример: Хемингуэй — „Прощай, оружие“).

Нормативные для дружины отношения гомо легко создают ощущение гармонии, просто потому что дружинники не лишены именно нормативного (это очень важно) сексуально-эротического „обслуживания“; причем отношения гомо не являются неким сторонним компонентом, они именно нормативны, естественны и необходимы, насущны; они связуют дружинников, способствуют лучшей воинской подготовке…

Сравним с трагическими („контрабандными“ по своей сути, запретными) отношениями гетеро, реально практикующимися в регулярной армии. Отношения эти всегда посторонние армии как таковой, они армию „разлагают“ по определенною; официальными установками они определяются как аморальные, продуцируют особый тип женского аморализма, характерного именно для института регулярной армии с его насильственными установками на „сублимативное целомудренное ожидание“. Сюда относим насилия над женщинами „завоеванных территорий“; „официальное осуждение“ сексуально-эротических контактов женщин с „врагами“; и — наконец — любопытное явление: наличие „военных женщин“ именно в регулярной армии, это всевозможные маркитантки, сестры милосердия, телефонистки и проч.

Между прочим, именно „неуставные отношения“ с этим женским контингентом и „разлагают“ армию. Разумеется, никакой необходимости наличия женщин в армии не существует; функции снабжения провиантом, перевязки ран и т.д. прекрасно могут осуществлять „военные мужчины“. Не является ли наличие женщин в регулярной армии неким достаточно ханжеским компромиссом?..

Дружине, разумеется, неведомы непростые и мучительные, противоречивые отношения, связующие людей в регулярной армии. Средневековые хроники и летописи не знают описаний „насилия над мирным населением“, творимого дружинниками. Напротив постоянны описания благородного, „рыцарского“ отношения даже к непосредственному противнику (что, впрочем, в свете вышесказанного естественно). Появление на территории средневековой Европы прототипной регулярной армии (монгольская модель) потрясло и ужаснуло европейцев именно практиковавшимся насилием над „мирным населением“. Но это насилие понятно: для армии, куда „призываются“ все (многие, большинство, все лица мужского пола), любой человек на „покоряемой территории“ — потенциальный противник… дружинная корпорация, вступление в нее — дело добровольное, ненасильственное, и — более того — уйти из „своего рода“, приблизиться к правителю-полководцу, войти в его дружинное окружение — это возможно лишь после инициальных обрядов, после ритуала посвященная. Так называемое „мирное население“ — женщины, дети, мужчины-недружинники — рассматриваются как лица, не входящие в категорию „противник“, лица, во многом „низшие“. Наличие женщин в дружине не предусматривается, особенно в периоды боевых действий, когда отношения гомо особенно важны для боевой „корыстной“ мужской дружбы. Вероятно, многие помнят скифские изображения жизни дружинников и классическое античное вазовое изображение воина, перевязывающего рану своему другу. Для всех этих изображений характерен какой-то удивительный (то есть нет, напротив, — неудивительный) гомоэротический дух, изображается, как правило, дружинная „пара“, оставляющая впечатление „самодостаточности“, этакое „им никто больше не нужен“; то есть им в их „парном единении“ не нужны женщины…

В свете вышесказанного становится понятным утверждение старого эмигранта Виктора Ларионова, бывшего участника белого движения, бывшего кадета и юнкера; вот что он пишет в книжечке „Последние юнкера“:

„Кадеты принесли в Училище{1} свои традиции и навыки своеобразной военной бурсы. Эта военная молодежь не блистала, в большинстве своем, широким научным кругозором, но морально и физически она была гораздо здоровее, нежели молодежь многих гражданские столичных среднеучебных заведений.“

Несомненно, что так оно и было: молодежь кадетских корпусов и юнкерских училищ, сохранивших в структуре внутренних отношении элементы сугубо „дружинные“, и должна была быть, конечно, „здоровее“, „проще“, „гармоничнее“… Военную молодежь из бывших студентов (В.Ларионов рассказывает о времени первой мировой войны) отличает „интеллигентность и культурность“…

„Однако эти старшие юнкера 10-го курса, говорившие друг другу „вы“ или даже „коллега“, не признающие ни училищного „цука“{2}, ни старых традиций „Дворянского полка“, ни старых юнкерских песен, не пользовались у новых молодых юнкеров из кадет большим уважением“.

Для „юнкеров из кадет“ эти „юнкера из студентов“ — „сугубые, убогие шпаки“. То есть, согласно еще той, дружинной психологии, — „недружинники“, „непротивники“, „презренные другие“… Подобным „другим“ становится для мальчика Андрея, поступающего в кадетский корпус, даже родной брат Николя, которому предстоит учиться в гимназии…

„Брат давно уже бредил корпусом… Андрей начинал петь другую песню про штафирку — чернильную душу… песню о чернильной душе я принимал как личное себе оскорбление.“ (И.Кущевский „Николай Негорев“, 1870–187I). Однако недаром герои романа Кущевского — современники времени александровских (Александра II) либеральных реформ; автор проникается приязнью к Андрею Негореву именно когда тот пренебрегает военной карьерой и поступает в университет, избрав сугубо „гражданский путь“…

Итак, кажется, за эту „первичную гармонию“, за эту цельность полагается расплачиваться, что называется. Чем же? Пресловутыми „культурностью“, „интеллигентностью“, „сложностью“, „противоречивостью“… Снова Ларионов: „… эти старшие юнкера-„коллеги“ как-то признавали революцию или пытались ее оправдывать. Спорить с ними было невозможно, так как политический горизонт был в данном случае слишком различен. Кадеты отрицали и ненавидели революцию все как один, но не любили разговаривать на политические темы. Отрицание революции считалось аксиомой, не требующей разъяснения или доказательств. И если даже чувствовали в глубине души, что старший юнкер прав, в их глазах он все же оставался „сугубым, убогим шпаком“, а такое существо никогда и ни в чем не могло быть правым, и могло заслуживать лишь жалость и презрение к своей „убогости“.

Налицо архаический принцип воинской, дружинной корпорации: прав, потому что „наш“, прошел „наши испытания посвятительные“, входит в нашу дружину…

В России примерно с шестидесятых годов XIX века общество становится все более и более „штатским“, „гражданским“; этому способствовало и введение закона о всеобщей воинской повинности (о котором, кстати, спорят в салонах „Анны Карениной“). Человек, сохраняющий элементы воинской корпоративной психологии, все более воспринимается как некий архаизм, „живая старина“…

Так воспринимают своего сверстника-кадета „размышляющие мальчики“ в повести Н.Кузьмина „Круг царя Соломона“ (пусть название не вводит вас в заблуждение, все герои повести — русские, а пресловутый „Круг“ — приспособление для гадания)…

„Андрей был добрый малый и хороший товарищ, но совершенный зулус. Придет, бывало, ко мне, пересмотрит все книжки на этажерке и скажет: „А у нас в корпусе таких книг читать не позволяют“. — „Так возьми почитай“. — „Понимаешь, совершенно нет времени“.

Тот самый милый Андрей, которому старший брат велел задушить котенка, предназначенного для вскрытия, отвечает на вопрос, не противно ли было душить: „ — Раз надо, так о чем философствовать!“

Но… В регулярной армии „лицо с гражданской психологией“ может действовать достаточно жестоко, именно руководствуясь „законами и правами“. Человек же воинской, дружинной психологии действует иначе, для него всего важнее эта принадлежность „к нашей дружине“… Все тот же Ларионов:

Узнав о том, что взятый в плен „красный“ не бежал, хотя на какое-то время остался без охраны, молодой командир „белых“ предлагает: „Хочешь к нам в батарею — разведчиком?“ Пленный соглашается. Но… „… из штаба группы пришел приказ: „Немедленно расстрелять взятого вами в плен советского комиссара“… Андрей подумал, позвал своего ординарца и приказал ему привести пленного… В тишине раздался голос Андрея: „Ты наш солдат и уже надел наши погоны. Оставь здесь шашку и винтовку. На мосту на южной окраине нет заставы. Ступай с Богом и, если к тебе когда-нибудь попадет белый, — поступи с ним так же.“ Пленный не бросился на колени, но лицо его выразило всю глубину его чувств.“

Обратим внимание на то, что в речи молодого командира отчетливо звучат фольклорные интонации…

Однако нам самое время попытаться представить себе, каким же образом эта психология „человека дружины“ возникает, складывается. И, разумеется, какую роль при этом играют элементы гомо.

Выделим для начала два момента: I) формирование группы и 2) формирование пары. Формирование однополой корпоративной „группы“, судя по всему, опережает формирование „пар“ внутри объединения.

Для примера начнем с объединения женского, это мордовское кумовство на Троицу и русское кумовство; обряды описаны соответственно в „Очерках мордвы“ Мельникова-Печерского и в статье фольклористки Е. Елеонской „Крещение и похороны кукушки…“

Вначале происходит сбор девушек в определенном месте, где осуществляется совместная трапеза и целый ряд обрядовых действий, особо важную роль играет ритуальный поцелуй, описываемый Елеонской так: „… те, которые желают покумиться, вешают на сплетенные ветки свои кресты и целуются в дуге веток…“ Елеонская приводит и характерную девичью песню, рисующую ситуацию женского гомо в условиях „принципиального“ отсутствия мужских партнеров. Эта песня исполняется при обряде кумовства или гадания по бросаемым в воду венкам.

… Уж вы кумушки, голубушки, подружки мои,

Кумитесь, любитесь, любите меня…

Вы будете веночки плесть, сплетите и мне.

Вы пойдете на Дунай-реку, возьмите меня.

Вы будете веночки пускать, пустите и мой.

Все веночки поверх воды, а мой потонул.

Все мужья домой пришли, а мой не пришел…

Елеонская наблюдала обрядность эту в первые десятилетия двадцатого века. Характерно, что она описывает вмешательство (как бы „незаконное“) юношей и подростков, которые в момент приготовленная обрядового кушанья — яичницы (в русской традиции яичница — стойкий символ состоявшегося сексуального контакта) выбегают из-за кустов, где прятались, и пытаются помешать девушкам, девушки прогоняют их. В гораздо более раннем описании обряда девичьего кумовства, сделанном Мельниковым-Печерским, обряд воспринимается совершенно серьезно как сугубо девичий, невозможно вмешательство не только „мужского элемента“, но даже и замужних женщин…

Итак, мы видим, что девичье объединение состоит из „кумовских пар“. Такова и структура деревенских девичьих „артелок“ Поволжья, описанных Н. Кочетовым в романе „Девки“, действие которого происходит в двадцатые годы XX века. Надо отметить, что элементы женского (девичьего) гомоэроса и гомосекса даже в самые суровые периоды официальных запретов оставались почти нормативными. Например, в произведениях ХVII–ХVIII века „Повесть о Фроле Скобееве“ и „Новгородских девушек святочный вечер, сыгранный в Москве свадебным“ (И.Новиков) с подробностями описана святочная девичья „игра“, во время которой девушки опять же разбиваются на пары и каждая пара проводит ночь в отдельной спальне.

Доказательство возможного существования девичьих воинских дружин можно увидеть в болгарской обрядности празднования дня Святого Лазара. Воскрешенный чудесно Лазарь, знакомый нам по Евангелию от Иоанна, здесь явно заместил некое древнее языческое, умирающее и воскресающее божество. В этот день девушки ходят по своему селу разомкнутым хороводом. Предводительница имеет на голове нарядный мужской головной убор. Иногда она вооружена саблей или ружьем. Мужчины в этот день не появлялись на улицах, рискуя (еще в конце XIX — начале XX века) подвергнуться чувствительным побоям, действиям с их половыми органами, унизительным и болезненным, и даже групповому сексуальному насилию. Впрочем, ясно, что само по себе сексуальное насилие, побои, даже убийство не являются здесь самоцелью; это всего лишь ритуальные действия, расправа обрядовая над „другим“ — одно из инициальных действий, знаменующих вхождение девушки в „чету“, „дружину“.

„Прием“ в „корпорацию“ отдельного индивидуума сопровождается болезненными ритуальными, инициальными действиями, в которых отчетливо выражен компонент гомо. Многие подобного рода унизительные и болезненные испытания (или во всяком случае рудименты этих испытаний) можно пронаблюдать и сегодня, наблюдая просто-напросто „прием новичка в компанию“ в самых обычных школах. Впрочем, для нас сейчас интереснее обрядность более архаичная. Таково, например, описанное фольклористами неоднократно „доение коровы“, вошедшее позднее в „святочный игровой цикл“: обнаженного парня ставили на четвереньки и пытались доить (дергать за мужской половой орган). „Испытуемый“ имел право отбиваться, „лягаться“. Участники „игры“ — юноши. Характерно, что „испытуемый“, еще „не принятый“ приравнен как бы к животному. Сексуальные действия в отношении него носят „имитационный“ характер.

Для первичного, начального этапа инициации вообще характерны подобные действия, имитирующие „навыворот“ истинный сексуально-эротический контакт: щипки, толчки, всевозможные „дерганья“ как бы издевательски подменяют собой настоящие ласки; ту же функцию „подмены“ исполняют и насмешки и бранные слова, адресуемые испытуемому вместо „добрых“ слов. Все исследователи единодушно отмечают, что подобные „игры“ и „забавы“ практикуются исключительно в однополых объединениях… Пресловутое „доение коровы“ имело разнообразные варианты: „лисица“, „коза“, „петух“. Главным игровым компонентом всегда оставалось непременное приведение испытуемого в состояние большей или меньшей беспомощности, в состояние, ограничивающее или даже и „регламентирующее“ возможность сопротивления. Вслед за этим неминуемо следовали имитационные, „издевательские“ манипуляции с наружными половыми органами. И конечно, трудно согласиться с исследователями И.А. Морозовым и И.С. Слепцовой, полагающими, что подобные „забавы“ проникли в крестьянский быт из быта… ссыльных поселенцев, „каторжников“. Ведь эти „инициальные игры“ бытуют стабильно по всей Европе…

Осмысление „дружины“ как „единства“ находим в текстах русских сказок, где „богатыри“ — все „братья“, „инициированные“, „рожденные“ единообразно; причем характерно уравнивание собственно „чудесного рождения“ и инициации как таковой. В сказке „По колено ноги в золоте, по локоть руки в серебре“ девять богатырей, инициированных“ „внешним видом“, рождены чудесно одной матерью. В сказке „Иван Быкович“ три богатыря „на одно лицо“ обязаны своим рождением чудесной рыбе, съеденной царицей, кухаркой и коровой. В сюжете „Баба Яга и Заморышек“ богатыри рождаются из куриных яиц одного гнезда. В этой сказке интересен мотив сказочного юниората, когда младший, принципиально физически слабый выступает носителем „жреческого начала“. Эта же сказка содержит интересный „инициальный“ мотив ритуального убийства „других“, „лиц противоположного пола“: сорок братьев женятся на сорока дочерях Бабы Яги, в брачную ночь происходит любопытное превращение: „… нарядили они молодых жен в свои платья, а сами оделись в женины и легли спать“. Ночью слуги волшебницы убивают „по ошибке“ дочерей ее. Интересно сопоставить эту сказку с известным античным сюжетом о данаидах, где данаиды — „девичья дружина“, „сестры“, вступают в брак с аналогичной мужской дружиной, „братьями“, сыновьями своего дяди Эгипта, с единственной целью расправы над ними в первую брачную ночь. Можно предположить, что подобная ритуальная расправа входила в „инициальный цикл“. Здесь налицо элементы „профанации“ отношений гетеро: взаимное переодевание, как бы некий „размен“ половыми функциями; расправа над брачными партнерами, после которой „дружина“ как бы обретает окончательную свободу.

Интересно, что в русской сказке сюжет выдержан более логично, нежели, например, в известной интерпретации Эсхилом мифа о данаидах, где брачные узы все же настигают их. В русской сказке „братья“ уверяют, что отправились в характерный инициальный „путь“ в поисках невест, причем эти „невесты“ должны представлять собой девичью дружину, инициированную происхождением „от одной матери“ „единым рождением“. Таким же образом и „сыновья Эгипта“ преследуют „дочерей Даная“. Однако после убийства „жен“ братья-богатыри русской сказки возвращаются домой, не помышляя более о женитьбе.

Сюжеты о „богатырском содружестве“, о „мужском доме“, который „обслуживает“ женщина-партнерша, общая партнерша, прекрасно проанализированы В.Я. Проппом в его „Исторических корнях волшебной сказки“. Отметим только, что „в пределах этих групп могут образовываться еще более дробные группы по 2 человека“. То есть опять же — сказочная мужская дружина „охотников“, „богатырей“, „братьев“ членится на пары. „… в мальчике-воине надо развить оппозицию к прежнему дому, к женщинам…“ Отсюда мотив „братьев-разбойников“, имеющих некое „право“ совершать агрессивные ритуальные действия в отношении „женщин рода“. „Самый старший“ в дружине является выборным лицом (в русской традиции элементы „выборности“ правителя сохранялись до XVII века). „Общая партнерша“, „сестрица“ похищена или приходит добровольно. „Необходимости“ в ее появлении, в сущности, нет. Ведь с „хозяйственными обязанностями“ в „мужском доме“ справляются самостоятельно.

В русской сказке „Безногий и слепой богатыри“ похищение девушки мотивируется не тем, что мужчины сами не в силах хозяйствовать, но тем, что они искалечены. В этой же сказке имеется следующий любопытный мотив: вероятно, искалеченный „коллектив“ не пользуется партнершей; во всяком случае у богатырей является соперница — Баба Яга, которая в их отсутствие приходит в их „дом“ и „сосет белые груди“ у их „девицы“…

Пропп не отметил, что в сказках появление партнерши, „сестрицы“ катализирует развитие сюжета, приводящее к „распаду“ мужского содружества. Появление этой „групповой партнерши“ разрушает некие нормативы сугубо мужских отношений. Дети, рожденные от подобных отношений, — существа, наделенные „злой сверхъестественностью“, на их убийство не наложен запрет. Эти мотивы своеобразно преломляются в вариантах болгарского текста „Момирица и Тодора“. Тодора — одна из „девяти сестер, чудесно рожденных одной матерью“. У девяти „сестер“ — один „брат“, аналогичный „сестрице“ русских сказок. В день заключения „нормативного“, моногамного брака „брат“ должен погибнуть. Тодора решает спасти „брата“.

Достала одежды жениховские,

Их надела Тодора, младшая,

Молодым женихом она сделалась…

То есть надев магические одежды, действительно изменила пол. Вспомним характерное сказочное: человек, надевший шкуру зверя, превращается в зверя… Однако у церкви Тодору уносит магический пыльный вихрь. После чего происходит венчание „брата“…

В фольклоре „брак“ и „смерть“ часто объединяются в единый мотив. Однако великолепное описание средневековых языческих похорон, которые трактуются как свадьба мертвого и живого, нам оставил возглавивший посольство халифа аль Муктадира некий Ибн Фадлан. Посольство, это в начале двадцатых годов X века закрепило исламизацию волжских булгар. В тексте Ибн Фадлана описано ритуальное убийство девушки-невольницы и затем ее сожжение с умершим господином. До сих пор не прояснилось, о ком говорит Ибн Фадлан, кого он именует „русами“ — собственно скандинавов или скандинавов, уже славянизированных? Для нас в данном случае интересно то, что добровольную „свадебную“ смерть вместе с почившим господином мог принять и юноша, „гулом“ („отрок“, „прислужник“, „наложник“, „меньшой“).

Мы уже говорили о „поцелуе в уста“ после поединка, ритуально знаменующем оформление „пары“; то есть снова рядом мотивы: „смерти“, „профанации отношений гетеро“, становления пары гомо как идеального варианта „высоких“ отношений. Интересно, что соединение этих мотивов мы находим в одном из эпизодов „Воины и мира“: „… доктор в очках, обтирая руки, подошел к князю Андрею.

Он взглянул в лицо князя Андрея и поспешно отвернулся.

— Раздеть! Что стоите? — крикнул он сердито на фельдшеров.

{3}Самое первое далекое детство вспомнилось князю Андрею, когда фельдшер торопившимися засученными руками расстегивал ему пуговицы и снимал с него платье. Доктор низко нагнулся над раной, ощупал ее и тяжело вздохнул. Потом он сделал знак кому-то. И мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел.

После перенесенного страдания князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. Все лучшие, счастливейшие минуты в его жизни, в особенности самое дальнее детство, когда его раздевали и клали в кроватку, когда няня, убаюкивая, пела над ним, когда, зарывшись головой в подушки, он чувствовал себя счастливым одним сознанием жизни, — представлялись его воображению, даже не как прошедшее, а как действительность“.

А, кстати, отчего он, собственно, умер? Отчего так страдала Наташа, терзаемая чувством вины? „Я согласилась, — говорила себе теперь Наташа, — что было бы ужасно, если б он остался всегда страдающим. Я сказала это тогда так только потому, что для него это было бы ужасно, а он понял это иначе. Он подумал, что это для меня ужасно бы было. Он тогда еще хотел жить — боялся смерти. И я так грубо, глупо сказала ему.“

Что же она ему сказала? „Одно ужасно, — сказал он: — это связать себя навеки с страдающим человеком. Это вечное мученье.“ И он испытующим взглядом посмотрел на нее. Наташа, как и всегда, ответила тогда прежде, чем успела подумать о том, что она отвечает; она сказала: „Это не может так продолжаться, этого не будет, вы будете здоровы — совсем“.

Она, собственно, „проговорилась“; и ему открылось, что жизнь, воплотившаяся для него в самой возможности отношений нормативного брачного союза с Наташей, уходит, ускользает.

Наташа „проговорилась“ невольно о своем бессознательном желании реальных физиологических отношений, а для него после ранения подобное уже невозможно… Возможно, он выжил бы, останься он в этой „ауре“ отношений гомоэроса, так тонко и точно раскрытой Толстым в эпизоде перевязки раны… Что она такое, эта рана князя Андрея? Кастрация? Реальная, не символическая? Вспомним „безудых мальцов“ Клюева, которым так „легко“ плясать… Но в соткавшуюся уже ауру гомоэроса вторглась (как „сестрица“ в „мужской дом“) женщина с ее требовательной жаждой реализованных отношений секса гетеро. И герой гибнет…

Однако вернемся снова к элементам гомо в инициальных обрядах „посвящения в дружинники“. Очень интересное представление о них дает возможная интерпретация болгарской свадебной обрядности. В обрядности этой достаточно значительна роль „предбрачного окружения“ жениха. В русской же свадебной обрядности эта роль успела достаточно стушеваться (вспомним „дружеский обед“, который устраивает перед свадьбой Левин, по настоянию будущей тещи, впрочем, охотницы до соблюдения обрядов. На этом обеде присутствуют одни мужчины — самые близкие друзья жениха. Беседа носит характер почти ритуальный: жениха, правда, шутливо, но все же уговаривают бежать из-под венца и ехать с друзьями на охоту, то есть вместо соединения с невестой… убить медведицу! Не знаю, помнил ли Толстой тогда, что медведица, с которой содрана шкура, похожа отдаленно на… женский труп!)…

Но отправимся в Болгарию, воспользовавшись материалами, опубликованными в наиболее исчерпывающей монографии о болгарской свадебной обрядности. Это книга Радост Ивановой „Българската фолклорна свадба“. София, 1984. Прежде всего бросается в глаза то, что свадьба однозначно интерпретируется как „военный поход четы (дружины) за добычей“, роль „добычи“ предназначена, разумеется, невесте. Причем, если в русской предсвадебной обрядности главную роль играют невеста и ее девичье окружение (что показывает однозначно позднее происхождение этой обрядности), то в предсвадебных болгарских обрядах главная роль принадлежит традиционно жениху и его мужскому окружению (мы уже отметили). Именно для жениха сечется обрядовый предсвадебный пирог — ритуальная пища, с которым производится ряд действий — например, разламывание на голове жениха или его родича или избранного им друга. Поскольку свадьба есть „военный поход“, „дружина“ жениха изготовляет ритуальный стяг — „байрок“, „знаме“. Древко украшается яблоком (чаще всего — сделанным из дерева или металла). Таким образом, мужская дружина отправляется в свой „поход“ под символом фаллоса. Но „походу“ предшествует еще целый ряд развернутых обрядовых действий. В частности, формирование „дружины“ с кумом-полководцем во главе, выбор женихом „отчего“ и „младшего“ друзей. Ритуальные мужские трапезы, поединки, всевозможные соревнования в ловкости. Юноши, избранные в „дружину“, имитируют корпоративные отношения; в частности, демонстративную независимость от женщин (например, сами приготовляют пищу, пекут хлеб). В этот обрядовый цикл входит и ритуальный обход женихом своих друзей; в каждом доме его угощают, в одном из домов он проводит ночь. Во время ритуальных предсвадебных трапез (дружинных пиров) загадываются загадки, рассказываются сказки, надеваются маски; то есть налицо элементы обрядового синкретизма. Очень любопытен обряд поклонов „куму-полководцу“. Жених много раз должен поклониться куму, повернувшись к нему…. задом…

Ритуальное омовение жениха, столь же ритуальное бритье и (в некоторых местностях) раскраска выбритого лица, облачение жениха в пышный костюм, поднесение ему нарядного, „парадного“ оружия должны быть, конечно, отнесены к дружинной обрядности, откуда и попали в обрядность свадебную. В известных нам элементах воинского костюма и прически средневекового дружинника обращают на себя внимание знаменитые „косы“, „косицы“, „длинные прядки“ (в Болгарии эти косицы юношей сохранялись до начала XX века во многих местностях). К сожалению, сегодня едва ли возможно установить, какие внутридружинные отношения маркировались деталями костюма, украшениями, разновидностями причесок. Вероятно, более длинная косица (близкая к девичьей) указывала на функцию „меньшого брата“ в дружинной паре…

Здесь, конечно, хочется сделать короткое отступление и, что называется, „поставить вопрос“ о функции так называемых „украшений“ в костюме, внешнем виде воина-дружинника. Разумеется, исследователи и интерпретаторы материальной культуры не могли не обратить внимание на серьги, кольца, браслеты, ожерелья, находимые постоянно в языческих погребениях средневековых воинов-дружинников. В дошедших до нашего времени изображениях особенно бросаются в глаза браслеты и серьги… „… Рисуя облик древнерусских воинов IX — начала XI вв., нельзя не упомянуть украшений — гривн, браслетов, фибул скандинавского и восточноевропейского типов, застежек кафтанов и поясов с металлическим узорным набором степного происхождения, которые завершали столь разнохарактерные, но этнический выразительные образы…“

3.

Как видим, М.В. Горелика, занимающегося историей средневекового оружия, даже и не очень интересует внешний вид воинов; для него, как и для многих других историков, внешний вид, одежда и украшения воинов — некая „завершающая деталь облика“, и все же, попытки тщательного описания и анализа всей этой „воинской украсы“ могли бы многое открыть, рассказать о внутридружинных отношениях и, в частности, именно о „паре“ — основной ячейке дружины. Трудно себе представить, чтобы воин-дружинник просто-напросто обвешивал бы себя украшениями „для красоты“, что называется. Конечно, в средневековом обществе, пронизанном ритуализацией, ношение всех этих воинских браслетов, колец и серег должно было быть регламентировано и имело функциональный смысл, длина косицы или прядки, ношение браслета на правой или на левой руке и т.д. всё это могло указывать на положение воина „в паре“, на „старшего“ или „младшего“. Возможно, число и ценность украшений маркировали отношения в паре — могли указывать на то, что в паре лад, согласие. Можно предположить существование ритуала подношения „старшим“ воином определенных „смысловых“ украшений „младшему“. Важны были, конечно, и детали татуировки (раскраски). Тот же Ибн Фадлан сообщает, что русы были покрыты татуировкой „от края ногтей до шеи“…

Вероятно, некоторое представление о ритуалах оформления пары“ нам могут дать известные „сокровища скифских курганов“. Вспомним хотя бы великолепное изображение IV века до н.э. (Крым). Двое воинов, нежно припав друг к другу, держат один сосуд в форме рога. Они как бы трутся носами (у многих этнических объединений подобное трение носами играло роль… поцелуя), лица замерли в этом выражении блаженного экстаза. И, разумеется, для скифских изображений характерна именно „пара“…

Но вернемся все же на болгарскую свадьбу… Наконец приходит время дружине жениха отправляться за невестой. Еще в начале XX века „поезд жениха“ представлял собой некое „воинское объединение“ — нарядные вооруженные мужчины двигались верхом под гром выстрелов (сабли уже вышли из домашнего обихода). Гремят барабаны и трубы, вьются стяги. Поезд жениха традиционно именуется „поход“, „войска“. Иногда перед выступлением исполняется общий мужской танец (бытующий у многих народов), вариант разомкнутого хоровода, некоего общего мужского объятия — мужчины танцуют, крепко обняв друг друга за плечи. В этот танец зачастую входит и мотив парности: выступив из хоровода двое юношей имитируют как бы поединок, некое соревнование в прыжковой технике, и завершают короткий парный танец объятием…

Е.М. Мелетинский полагает свадьбу достаточно молодым ритуалом. Что касается балканской свадьбы, то вполне возможно предположить, что ритуалы предсвадебной обрядности, связанные с женихом, и представляют собой дружинную в основе своей обрядность. Вспомним снова мотив профанации брака гетеро, который отчетливо прослеживается в поздних „солдатских“ песнях — „настоящей женой“ оказывается сабля, пушка, ружье. Любопытно было бы проанализировать, насколько профанируются при этом возможности сугубо сексуальной реализации отношений гетеро. Несомненно, что чем более древен текст или обряд, имеющий в своей основе воинскую, дружинную обрядность, тем более должны быть в нем выражены мотивы осмеяния репродукции, репродуктивного цикла; то есть мотивы издевательства над сексуальными отношениями, приводящими к деторождению, осмеяние беременности, лактации…

Четко ощущаются эти мотивы опять же в балканских „ряжениях“. Балканские ряженые — непременно „чета“ — дружина. Изначально это, конечно, мужская (или — редко — девичья) дружина. Смешанные хождения начинают практиковаться лишь с конца первой половины XX века. Ряжением сопровождаются многие праздники, практически любая обрядность включает в себя появление дружины ряженых. Дружина обходит село, жители обязаны „по обычаю“ предоставить ей пищу. Еще в двадцатые годы XX века практиковался уход дружины за пределы „своего“ населенного пункта и столкновения, драки дружин разных деревень. В составе дружины непременно оказывались мужчины, переодетые в женское платье и с достаточно грубой откровенностью и несомненным издевательством изображающие беременность, роды, кормление грудью… Любопытно, что в некоторых местностях Западной Болгарии „глава дружины“ выводил из толпы на улице, или из дома, куда вошли дружинники, юношу или подростка, и вынув деревянный большой фаллос из-под одежды совершал прилюдно имитацию coitus per anum; после чего молодой человек присоединялся к дружинникам. Иногда подобный фаллос заменялся деревянной саблей (вспомним песенный перевертыш, где сабля, ружье — это „жена“). Игровой мотив „воскрешение убитого“ включает в себя момент, когда один „дружинник“ дует другому ниже спины…

Но если уж мы забрались на Балканский полуостров, побудем там еще немного. Конец ХVIII — первая половина XIX века характеризуются в Османской империи политической нестабильностью. В результате сформировались разбойничьи банды — „четы“, дружины, грабившие мирное население. Попытки многих болгарских, югославских, советских историков преобразить в своих трудах разбойников-дружинников в „борцов против ига“ совершенно не выдерживают критики. Слишком многочисленны фольклорные свидетельства наподобие следующего:

Знаю я все горные дороги.

Жду купцов сараевских в засаде,

Отбираю серебро и злато,

Бархат и красивые одежды,

Одеваю я себя с дружиной.

Научился я сидеть в засаде,

Гнаться и обманывать погоню…

Если русские „разбойничьи“ песни — отголосок „дружинной древности“, то в песнях балканских много интересных живых подробностей ввиду фактически недавнего бытования архаизированных структур четнического, гайдуческого дружинного полководчества.

Вот некоторые любопытные мотивы болгарских гайдуцких песен:

Дружинники убивают жениха, делают невесту „общей партнершей“. Один из них (глава) желает иметь ее единолично, то есть как бы хочет сочетаться с ней оскорбительным для дружины брачным союзом, дружинники убивают женщину. Этот сюжет хорошо известен в разных вариантах и в русском фольклоре (вспомним песни о Степане Разине). Для нас сейчас важно в этом сюжете подчеркивание того, что для дружины оскорбителен моногамный союз гетеро одного из дружинников. Разрушение подобного оскорбительного союза производится посредством убийства женщины.

Интересен мотив клятвы. Гайдуки клянутся „страшной клятвой“ убить первого встречного, оказавшегося на пути выступившей дружины. Этим „встречным“ непременно оказывается мать, жена, невеста главы дружины, вспомним мотив отталкивания „женщины рода“, пытающейся задержать дружинника.

Во многих песнях развернут мотив торжественного отречения юноши, вступающего в дружину, „от дома и семьи“, особо выделяется мотив отречения от матери. Интересен мотив ритуального (в знак „отречения“) убийства „людей рода“, выраженный следующими словами песенными „человека дружины“:

… чи куга дойда в селу,

дете ще в майка пуплака…,

то есть „дитя в утробе матери заплачет, когда я ворвусь в деревню“…

„Семью“, „род“, „женщин рода“ дружиннику заменяет его „пара“, его „верный друг“. „Пару“ главе дружины составляет носитель стяга — „байрокар“, „байрактар“. „Друг“ главы избирается носителем стяга. Такого „друга“ имеет каждый глава песенной дружины: Чавдар, Индже, Делё и др. Будучи схваченным, „младший“ не выдает „старшего“; так, Тодор не выдает Страхила, Лалуш не выдает Индже и т.д.

Распространен сюжет о девушке в мужской одежде, которая пребывает в дружине, скрывая свой пол. Но всего вероятнее этот сюжет отражает не наличие в структуре дружины женщин, но некую обрядность, связанную с переодеванием и исполнявшуюся молодыми дружинниками. Возможно, ритуальное переодевание входило в цикл „профанирующей“ обрядности.

В вариантах песни о Страхиле очень любопытно описание поединка его с „вдовиче младо копеле“ („незаконным сыном вдовы“). Страхил девять раз (ритуальное число) поднимает подростка „на небо“ и бросает наземь; после чего следует „признание“, ритуальный поцелуй и объятие.

Пожалуй, лишь один из песенных воевод, Делё, в некоторых вариантах связан с „единственной и постоянной партнершей“ — красавицей Гюлсумой. Самое интересное в вариантах, описывающих любовь Делё и Гюлсумы, то, что глава дружины оказывается „куйруклия“, то есть он… хвостатый!..

О том, насколько стойкими оказались традиции дружинных инициаций, включавшие элементы гомо, говорит хотя бы вот такой фрагмент из все тех же „Последних юнкеров“ В. Ларионова:

„… по одной из старых традиций, должен был состояться ночной „парад“: в полночь надо было подняться с кровати, снять рубашку и на голое тело надеть пояс и шашку, на ноги — шпоры и на голову — фуражку. В таком виде отделения батареи идут в коридоры, где проводится „парад“, который заканчивается воинственными криками и бегом сотни голых со шпорами и шашками по коридорам… После „парада“ отдельные кадетские группы устраивают в спальне „собаку“. Так называется кадетский товарищеский ужин. Не принявшие участия в „параде“ несколько юнкеров „со стороны“ были, по возвращении с „парада“, выброшены из кроватей…“

4.

Этот бег (судя по всему, гуськом, то есть друг за другом) обнаженных юношей с шашками на поясах примечателен, конечно. При этом, разумеется, шашка вольно или невольно уподобляется искусственному фаллосу наподобие деревянной сабли болгарских ряженых…

Короткий рассказ о „романтическом богатыре“ хочется закончить анализом деталей рассказов Бабеля „Эскадронный Трунов“ и „Их было девять“ (вариант „Трунова“). „Лирический герой“ Бабеля, Лютов, попадает в конармию Буденного, явно архаизированную воинскую структуру. Мог ли „человек со стороны“, но человек внимательный не заметить того, что, в сущности, должно было бросаться в глаза? Нет, конечно, он заметил. Но говорит он, следуя традициям русской литературы, то есть говорит решительно всё, и в то же время — ничего запретного не говорит… Разумеется, Бабеля „вычислили“ довольно легко и со всех сторон „обложили“ очень „сложной“ терминологией — „латентный гомосексуализм“, например (М. Ямпольский „Структуры зрения и телесность у Исаака Бабеля“)… Но почему „латентный“, то есть „скрытый“? Вполне возможно не соглашаться с Ямпольским. Никакой не „скрытый“, а вполне нормативный и естественный…

Эскадронный Трунов убил пленного… „Старик упал… Тогда к нему подобрался, блестя серьгой и круглой деревенской шеей, Андрюшка Восьмилетов…“ Андрюшка начал раздевать пленного, одежду его взял себе. Трунов сурово остановил Андрюшку. Тот „… запрыгал в седле по-бабьи, лицо его стало красно и сердито, он задрыгал ногами“. То есть реакция его содержала традиционные элементы поведения женщины и ребенка. Дальше еще интереснее. Среди пленных оказался юноша, „похожий на немецкого гимнаста из хорошего цирка… Он повернул ко мне два соска на высокой груди…“ Пристрастный к „барахлу“ Андрюшка обращает внимание на кальсоны полураздетого пленного. Трунов и этого пленного убивает. Лютов, „человек законов и права“, бранит Трунова, но при этом чувствует, что за эскадронным Труновым стоит некое особое, неписаное „право“, та самая „воинская психология“, пережившая века и по-своему решающая, кого казнить, кого помиловать… Прилетают аэропланы. За пулеметом остается Трунов и вступает в неравный бой… с аэропланами. При нем остается и Андрюшка, „барахольщик“. Почему-то для Трунова естественно, что именно Андрей „побудет“ с ним. Остальные спокойно оставляют эскадронного и это нисколько не сердит его — „И вам счастливо… как-нибудь, ребята…“ И только Андрюшка, несмотря на свой страх („всхлипнул, побелел“), должен остаться со своим „старшим“. После „всхлипнул, побелел“ идет „и рассмеялся“. Оба, конечно, погибают.

В „Их было девять“ внешность Андрюшки Бурака ярче — „румяный казачок с шелковыми волосами“, „румяное цветущее лицо его было сердито“… В отношениях с Труновым — также интересные подробности — „… поднял на него глаза снисходительной юности и улыбнулся его растерянности“… Более подчеркнута и „женственность“ пленного в кальсонах: „Медленным движением отдающейся женщины поднял он обе руки к затылку, рухнул на землю и умер мгновенно“.

Итак, в „младших“ Бабель подчеркивает женственные (женоподобные) и инфантильно-детские черты. Тургенев со своим Андреем Колосовым не поступал подобным образом. В сущности, женоподобие и инфантильность должны, согласно замыслу Бабеля, маркировать функцию этого „младшего друга“ в паре гомо воинской. Бабель здесь следует традиционной интерпретации отношений гомо как отношений полноценного мужчины и мужчины, „играющего в женщину“. Такую интерпретацию никак не назовешь „правильной“. Впрочем, Бабель и сам понимает, что на самом деле отношения Андрюшки и Трунова не есть некая уродливая и гротескная имитация отношений гетеро, но, напротив, наполнены собственным смыслом, достаточной силой и глубиной…

…Кажется, достаточно общеизвестно сложение в нашем сознании того, что можно назвать (допустим, условно) „явлением гомо“, именно как явления эксцессного. „Гомо“ (в нашем сознании) — некий протестант; некая „личность гонимая“; „личность, противостоящая обществу“; личность, проблемы реабилитации, адаптации которой в обществе только-только начинают, что называется, „подниматься“… Допустим, допустим; и очень хорошо… Но… Почему этот самый „протестант“, „изгой“ выступает, как правило, защитником, сторонником „крайних“, „ретро-патриархатных“ структур; структур, выраженно иерархических? Что влечет его в эту амплитуду — где-то между „военным братством офицеров-аристократов“ и шайкой воров?.. Туда, туда — наш общий друг Михаил Кузмин — туда, в католический монастырь, к старообрядцам, на самое общественное дно, в придворные creme a la creme — „сливки сливок“… Что общего между этими крайними парадоксальностями? А всё то же: крайняя выраженность структурированности, крайняя ретро-иерархичность структур… „Гомо“-либерал? „Гомо“-просвещенец? „Левый гомо“? Не то чтобы не бывает, не случается; а так как-то… неестественна…

Однако же, стало быть, „гомо“ парадоксально привержен именно к тем структурам, которые его преследуют и гонят?.. Да?!..

А вот и нет! И парадокса никакого тоже нет. Это просто мы неверно определяем „гомо“ в качестве именно эксцессного явления. Дело в том, что „гомо“ для определенных систем общественных отношений — явление „нормативное“, что называется…

Даже самая легчайшая, малейшая „попытка исследования“ европейского (и русского, в частности) „гомо“ легко в этом убеждает.

Подробности истории западноевропейских и северных скандинавских, и уже собственно древнерусских дружинных корпораций нам в определенной степени известны. Сугубо средневековый институт дружинной корпорации вытеснил „прототипные“ регулярные армии Атиллы и Рима. Связующие дружинников обряды посвящения (инициации, „приема в объединение“); иерархические взаимоотношения внутри корпорации маркировались определенными „внешними приметами“: прической, татуировкой, разновидностями украшений. Дружинный бой — поединок двоих. „Ячейка“ дружинной структуры — „пара“ — „старший и младший“. Любопытно, что позднейшие попытки интерпретировать (уже в „регулярной“ европейской армии) эту самую „парность“ как „сыновство-отцовство“ неизменно терпели крах; не складывается: „сто сыновей и сто отцов“. „Отец“ в структуре регулярной армии один — „полковник“, „mon general“. Дружина же четко членится на „пары“ — „старший — младший“, „покровитель — помощник“, „друг — друг“. Дружинный полководец — не „отец“, не „полковник“, но „один из наших“, выборное лицо; с ним возможен спор, его возможно „сместить“. Таким дружинным полководцем предстает, например, ярчайшая личность русского средневековья: князь Святослав I… В основе дружинной ячейки — отношения „гомо“. Идеология регулярных армий активно вытесняет „друга-гомо“, усиленно насаждая культ „отца“, „патрона“. Нельзя сказать, что это самое „вытеснение“ не удается вовсе. Удается. Только результаты довольно любопытны. Всевозможные летописи, анналы и хроники сообщают нам крайне мало данных о жестокости дружинных походов. Скорее, напротив, подчеркивается некое воинское благородство, „иду на вы“; недаром именно из дружинных объединений вырастет „институт рыцарства“ во всем многообразии своих смыслов, и совсем в иной тональности описываются действия „прототипных“ регулярных армий — будь то воинство Атиллы или тумены Батыя. Здесь упор делается на „немилость к побежденным“, на „жестокое отношение к мирному населению“. Отметим, что „ячейка“, например, „монгольской модели“, уже не „гомо-пара“, а „десятка“, подчиненная „командиру-отцу“. Отношения „гомо“ теснятся, уходят в сферу „периферийных отношений“, перестают быть „основой идеологии“. Активные отношения с „другом“ заменяются абстрактной преданностью „отцу“. „Мужская дружба“, впрочем, терминологически держится в системе армейской идеологии, но, утратив свой гармонический „гомо-смысл“, преобразуется в некую ханжескую опять же абстракцию. Всю бездну гадости этого занятного ханжества надо еще и понять. То есть, надо понять, что молодой мужской особи, находящейся в системе регулярной армии, не полагается никакого „легального“ сексуально-эротического обслуживания; молодая мужская особь обязана довольствоваться терпеливым ожиданием „легитимного“ (пресловутый „законный брак“) соединения с единственной женской особью и „бескорыстной мужской дружбой“. (Что такое эта самая „бескорыстная дружба мужская“, скажите вы мне? Это стало быть, не гомоэрос, поскольку последний запрещен „официально“. А тогда какая же она бывает, эта „бескорыстная мужская дружба“? Ох! Никто не знает. Ужасно страшная тайна!). Но человек, поставленный ханжескими установками в невозможные для жизни условия (как пассажир Ильфа и Петрова: то ли танцевать с чемоданами, то ли нанять носильщика, чтобы танцевал рядышком), находит, конечно, „выход“; правда „выход“ этот не выглядит особенно гуманным, поскольку проявляется в ужесточении внутриармейских (внутриструктурных) отношений, в том самом немилосердии к побежденным. Жесткость, жестокость довлеют в идеологии регулярной армии как принцип…

Но… совершенное изгнание отношений „гомо“ из армейских систем, разумеется, не удается. Потому что… потому что эти отношения… естественны! Пресловутое „гони природу в дверь…“ Не возить же с собой в обозе женщин и, соответственно, детей! Ага! Значит, если бы возможно было возить (то есть нанимать носильщика, чтобы танцевал рядышком), то и не возникало бы отношений „гомо“? В том-то и дело, что в данном случае „мужское партнерство“ („мужская корыстная дружба“?) вовсе не заменяет, не подменяет собою некие „естественные“ отношения с женщиной. Социально-психологический смысл партнерства с женщиной — создание и поддержка „хозяйства“, экономической „ячейки“ обществ. Здесь же и „репродукция“, воспроизводство новых и новых „общественных единиц“. Социально-психологический смысл партнерства „гомо“ — взаимная активная поддержка, взаимопомощь при координации совместных социальных действий (воинские походы — для мужчин; „артельный“, совместный труд — для женщин). Разным социальным задачам соответствуют разные, гармонические для той или иной „общественной ситуации“ формы сексуально-эротического „обслуживания“…

Таким образом наш „гомо-архаист“, наш „ретроград“ оказывается прямо-таки „новатором гуманизма“! И вполне естественно его тянет именно к тем структурам, в которых (пусть рудиментарно) сохраняются „парные отношения гомо“. Отсюда и парадоксальное (на первый взгляд!) метание между воровской шайкой, казармой, самым „сливочным“ аристократизмом, католическим монастырем и старообрядческим скитом…

Впрочем, даже сторонники классификации отношений „гомо“ в качестве отношений „патологических“ вынуждены признать частоту и даже некую обязательность, непременность подобных отношений хотя бы в „добрачный“ (подростковый и юношеский) периоды человеческой жизни (см., например, Kinsey A.C., Pomeroy W.B., Martin C.E. „Sexual behavior in the human male.“ Philadelphia, 1948; или Kinsey A.C., Pomeroy W.B., Martin C.E., Gebhard P.H. „Sexual behavior in the human female.“ Philadelphia, 1953.)

Советский исследователь отношений „гомо“ и вовсе вынужден был „танцевать с двумя чемоданами в руках“ на предельной грани абсурда, утверждая при этом следующие занятные парадоксальности (опять же): „Гомосексуальные игры нередко встречаются у детей, хотя обычно они еще не имеют сексуальной окраски“, или — „Максимальная гомосексуальная активность приходится на этап формирования психосексуальной ориентации, когда еще выражено разделение коллективов на однополые группы“. Откуда взяты цитаты, не скажу, чтобы не обижать благополучно здравствующих авторов. Но кто мне объяснит, каким это образом „сексуальные игры“ все-таки „не имеют сексуальной окраски“?! Что же касается человеческих объединений („коллективов“?), то они имеют некую стабильную тенденцию именно „разделяться на однополые группы“ отнюдь не только в тех случаях, когда состоят из индивидов нежного возраста „формирования психосексуальных ориентации“… То есть как ни верти, какие ни вытанцовывай интересные „танцы с чемоданами“, а эти самые отношения „гомо“, они для человеческой особи — не патология, а норма, в какой бы форме ни проявлялись: в эротической, или же — в сугубо сексуальной, как самодостаточные, или же — в качестве некоего „элемента многообразия“…

Но вот ведь: „эротическая“ или „сексуальная“? То есть: „я не мог на него наглядеться“, или же — объясняйте нам очень подробно, посредством „неприличной“ (обсценной) лексики; а не то — посредством „шершавого языка“ гинекологии и андрологии: чего это такое и как же оно делается: иррумация, пенилинкция, фелляция и coitus peranum… И если уж завелась речь об „Андрее Николаиче“ классической русской прозы, то он „ничего такого“ никогда не делал, он „совсем не такой“! Да?!.. „Да!“ — отвечают советские психологи „застоя“. Для них: „нежность и ласковость“ — черты по сути „девические“; а вот „чисто мужская модель“, она „нацелена на обладание“, потому что она и есть „культивировавшийся веками и воспитываемый у мальчиков социальный стереотип мужественности“. (Откуда цитаты — опять не скажу.) Однако… предположим, что аналог воинский „нацеленности на обладание“ — быстрое взятие и разграбление крепости, сопровождаемое эксцессным насилием. Но ведь такая форма ведения военных действий как „честный поединок“ — значительно древнее! Ну а если не полагать единственно естественной классическую формулу: „мужчина женат на женщине и от этого рождаются дети“?.. Борис Виан в „Красной траве“ устами Вольфа, нежно утешающего своего молодого приятеля Сафира Лазули, подметил, что „мужчины утешаются точно так же, как женщины“… А мы, (то есть я) подметим, в свою очередь, что даже задолго до рождения классического М. Кузмина, русская классическая проза умела сказать решительно ВСЁ, не прибегая к „шершавым языкам“ белого халата и мата.

Хочется, конечно, для самого начала заговорить не об Андрее Николаевиче, о котором и будем говорить (но это „будем“, а вот „хочется“…)… хочется для самого начала заговорить о другом Андрее, об Андрее Ивановиче Тургеневе, который, не умри он в этом немного последвадцатилетнем возрасте от не вовремя скушанной ложечки мороженого, несомненно явился бы создателем, основателем иной „не-“ и даже „анти“-пушкинской русской литературы, литературы, основанной не на английском донжуанизме и французском адюльтере, но основанной на культивации славянской общности и на развитии патриотизма образца германских студенческих корпораций, в своей основе имеющих структуру средневековых корпораций воинских, дружинных… Ага!.. Но прекрасный Андрей Иванович покушал роковое мороженое и литература пошла „другим путем“… Но Лотман, определяя свое отношение к этому встающему из „рукописного наследия“ образу юноши говорил просто: „любовь“… Тем не менее, рукописное наследие Андрея Тургенева все еще опубликовано фрагментарно, и мы покамест не будем начинать с него, с его отношений с Андреем Кайсаровым и Алексеем Мерзляковым, и т.д. Ограничусь цитатой (известной уже не так недавно) из одного письма Андрея Кайсарова к Андрею Тургеневу. Об этом письме еще один Андрей (А. Л. Зорин) вот что говорит в статье „У истоков русского германофильства“ („Новые безделки“ Сборник статей к 60-летию В. Э. Вацуро. Москва, НЛО, 1995–96): „До какого эмоционального накала доходило это представление о Германии, как о стране „Schones Seeles“, можно судить по одному из писем А. Кайсарова Ан. Тургеневу, которое, если забыть о душевной температуре, в которой жили эти молодые люди, может показаться просто двусмысленным.“ А вот и цитата:

„Теперь я пробегаю в мыслях все прошедшее. В 1798 году мы познакомились, два года любили друг друга или были только привязаны, 801 год любили друг друга, а последнюю ночь я был счастлив. — Брат! еще раз заклинаю не забывать этой ночи, не забывать меня. Может быть чрез несколько лет мы увидимся, и эта ночь будет еще свежа в моей памяти, в моем сердце <…>{4}

Я к тебе не пропущу ни одной почты, буду всегда писать листа по три, в этом только будет состоять все мое удовольствие, я не захочу его себя лишить. Буду воображать, что все это говорю с тобою лежа в твоей комнате на твоей постеле и буду на полчаса забываться. Впрочем, и еще не отчаиваюсь. Авось еще и нынешней зимою удастся провести такую ночь. Ведь я у тебя буду иногда ночевать, приехавши в Петербург! А ты к этому времени приготовь какую-нибудь хорошую немецкую трагедию, будешь ее со мной читать, и, одним словом, проведем время так, чтоб я его мог помнить так же, как и мою счастливую, любезную ночь. Да смотри, чтоб у тебя был табак и кофе. Ты ведь будешь жить домком“.

Корректный комментарий A. Л. Зорина: „Высшим счастьем, доступным этим молодым людям, оказывается ночь на немецкий, как они это понимают, лад: с немецкой трагедией, кофе и табаком. Так достигается подлинное родство душ, дарящее высшее наслаждение.“

Я, к стыду своему, никогда не видела (и почему-то и не рвусь увидеть), как же они в действительности происходят, эти все фелляции и замечательный coitus per anum (нет, я не рвусь; я чистый теоретик); но на этом небесном фоне корректного комментария А. Л. Зорина я вижу отчетливо всю бездну своей развращенности и наивности… Почему? А потому что у меня нет сомнений в том, как провели свою счастливую ночь А. Кайсаров и Ан. Тургенев. Более того, оба они были юноши скорее „общественного“ нежели „семейного“ воспитания (Тургенев, впрочем, в меньшей степени), привыкшие, как это определял Кайсаров: „жить всегда в артели“ (см. Ю. М. Лотман „Андрей Сергеевич Кайсаров и литературно-общественная борьба его времени“)…

И все-таки, все-таки… начнем мы (я то есть) покамест не с Андрея Ивановича Тургенева, а вот именно с Андрея Николаевича, и с его создателя, другого Тургенева, Ивана Сергеевича…

Если принципиально не превращать моего любимого Льва Николаевича Толстого в этакого несколько идиотического „описателя“ своих родственников, друзей и случайно встреченных незнакомых; то есть если отбросить заводящую исследователя в унылый тупик (и бесконечный!) пресловутую „теорию прототипов“; и если, соответственно, признать, что котенок рождается от кошки, а яблоко вырастает на яблоне, то и в литературном процессе текст рождается в результате непростого взаимодействия других текстов. И, стало быть, для того, чтобы засесть писать „Анну Каренину“, необходимо не: 1) столкнуться нос к носу с дочерью Пушкина и 2) нанять в Ясную Поляну управителя Фоканыча; а необходимо: 1) вдумчиво прочесть „Каменного гостя“ (все тот же самый Пушкин, только уже не в качестве производителя дочерей, а в качестве создателя текстов) и 2) столь же вдумчиво прочесть повесть И. С. Тургенева „Андрей Колосов“… Однако „Анну Каренину я разбираю в другом месте, не здесь и не сейчас; и потому сейчас только ограничусь одним замечанием: ни в коем случае не следует начинать раскладку: „Aга! Каренин — командор, Анна — донна Анна; Андрей Колосов — Левин? Вронский?“… Оно всё по-другому, немножечко потруднее… Но я полагаю, что значимость „Андрея Колосова“ и „Трех встреч“ именно в „системе раскрытия первоисточников“ знаменитого романа Толстого не подлежит сомнению…

Некоторое невнимание исследователей к ранней прозе Тургенева, конечно, печально. Но однако послушаем мнение молодого Тургенева по интересующим нас (здесь и сейчас) вопросам.

Однажды вечером несколько еще довольно молодых, но уже переживших первую молодость, представителей дворянского сословия сидели перед, камином и беседовали. И вот один из них, „небольшой бледный человечек“ по имени Николай Алексеевич рассказал о своем знакомстве с личностью необыкновенной. Шестнадцати лет Николай Алексеевич сделался студентом. Женщин он „боялся“. Но юноша, воспитанный в системе представлений о женщинах, как о существах „иных“, „других“; о существах, подлежащие „покорению“, „пленению“, „взятию“, и должен их „бояться“. И должен предаться нормативным отношениям „гомо“, „артельным“, „дружеским“ отношениям. И в этих отношениях естественно выделяется для него некий „вестник, предвестник истинной любви“ (как Розалинда для Ромео предвещает Джульетту) „В числе моих новых друзей находился один довольно порядочный и добрый малый… Этот Бобов… как кажется, полюбил меня. И я его… знаете ли, не то чтоб влюбил, не то чтоб не любил, так как-то…“ Глагол „любить“ говорит (пользуясь определением А. Л. Зорина) об определенного рода „душевной температуре“, и (что бы там ни рассуждать о пресловутой „двусмысленности“) просто-напросто о тех самых отношениях „гомо“ (впрочем, конечно, эротических, а не сексуальных).

Но вот Бобов знакомит Николая с Андреем Колосовым, „необыкновенным человеком“. Андрей Колосов — „признанный объект коллективного обожания“. Войти в число его поклонников — честь. Но попытки выделить себя в этом „числе“, претендовать на „нечто большее“ неминуемо приведут если и не к враждебному напрямую, то уж во всяком случае к насмешливо-ироническому отношению этого самого „числа“. И — как мы далее увидим — Андрей уже из этого „числа“ сделал свой выбор; выбор, разумеется, нимало не удовлетворяющий „число“ (пресловутое „что он в нем нашел?“). Но… „числу“ приходится мириться…

Каков же Колосов в восприятии Николая, Бобова и прочего „числа“? В чем она, „необыкновенность“ Колосова?

„Он был роста довольно высокого, строен, ловок и весьма недурен собою. Его лицо… то особенное „нечто“, о котором я сейчас упомянул, состояло у Колосова в беззаботно веселом и смелом выражении лица да еще в улыбке чрезвычайно пленительной… вы, господа, не можете себе представить, как охотно все мы покорялись этому человеку. Мы как-то невольно любовались им; его слова, его взгляды, его движения дышали такой юношеской прелестью, что все его товарищи были влюблены в него по уши…“ В одном из прижизненных изданий еще ярче: „… такая невыразимая красота покоилась на этом прекрасном юноше, что все его товарищи были влюблены в него по уши“. То есть „товарищи“ были „влюблены“ именно за эту самую „невыразимую красоту“! С позиций „натуральной сексуальности“, „гетеросексуальности“ товарищи Андрея Колосова поступали, конечно, дурно, любя его. По канонам „отношений в мужском коллективе“, принятый в „гетеросексуальном обществе“, Колосова и вовсе не следовало ценить; рассказчик это сам понимает, но и он и слушатели понимают также, что Колосов ценен именно в качестве объекта отношений „гомо“. Помимо „невыразимой красоты“, Колосова отличает еще одно качество, роднящее его с „идеальной партнершей“ в системе гетеросексуальных отношений: Андрей Колосов — естествен. „Колосов сам не чувствовал своего могущества; он не признавал в себе тех достоинств, которыми люди{5} привыкли гордиться; и потому был чрезвычайно прост и скромен, разумеется, не „молчалинскою скромностию“. Разумеется! Пресловутая „молчалинская скромность“ — презренное для „мужчины“ свойство в системе отношений „гетеро“; свойство, маркирующее достойную презрения социальную зависимость субъекта, его приниженное положение в иерархии „должностных“, „общественных“ отношений. „Простота и скромность“ Колосова представляют собой очарование той самой естественности, столь ценимой у „партнера“ в системе „гомо“ и столь желанной у „партнерши идеальной“ в системе „гетеро“. „Он был одарен весьма ясным и здравым рассудком{6}, говорил не красно, но чрезвычайно увлекательно, и до того чуждался всякой лжи, что в его присутствии даже привычные лгунишки прикусывали язычок“…

Итак, Андрей Колосов не умел „красно“, то есть „хорошо“ говорить; речь его увлекала, стало быть, своей (опять же) естественной правдивостью… И тут… самое время… обратиться к рассказу австрийской писательницы Ингеборг Бахман „Вильдермут“. Вильдермут — судья, Вильдермут ищет „истину“ (или — по крайней мере — нелживость). „Истина“ для Вильдермута равна другому понятию, все той же „естественности“. Для Вильдермута существуют как бы две разновидности „истины“: „мужская“, „судейская“, „истина красного говорения“; и „женская“ — „истина“ говорения „плохого“, но „увлекательного“. „Умение“ жены „говорить красно“ маскулинизирует ее в восприятии Вильдермута. В системе отношений „гетеро“ это самое „красное говорение“ — мужское престижное качество. Оно неестественно и притворно для женщины; героя шокирует, когда жена лжет, будто в детстве „всегда играла только с мальчиками и всегда ходила в штанишках“; ему противно, что она возводит на себя эту дурную напраслину. И напротив, „истинная женщина“, возлюбленная Вильдермута, говорит „не красно“, но убедительно, „увлекательно“. „…она запиналась, с трудом подыскивая слова, но когда она их находила… вдруг звучали фразы, изумлявшие своей откровенностью…“

Колосов не обладает „интеллектом и талантом“, престижными для мужчины в системе „гетеро“. „Колосов не был ни остряком, ни юмористом… Профессора считали его малым неглупым, но „без больших способностей“ и ленивым… „И, разумеется, Колосов не „творит“, не пишет стихов и т.д. Торжество „естественности“! „… он весь был, как говорится, нараспашку…“ Однако… „когда им овладевала страсть, во всем существе его внезапно проявлялась порывистая, стремительная деятельность; только он не тратил своей силы по-пустому и никогда, ни в каком случае не становился на ходули“… А тут вспомним Аксюшу из „Леса“; ведь она тоже существо, наделенное „естественной“ одаренностью „нетворческого порядка“:

„Несчастливцев. А что ж в актрисы-то, дитя мое? С твоим-то чувством…

Аксюша (прилегает к нему нежно). Братец… чувство… оно мне дома нужно.“

Вот и Андрею Колосову „чувство“ это самое „нужно дома“, „для естественной жизни“, а не для „мужской деятельности“ в системе „гетеро“…

Рассказчик утверждает, что понял Колосова лучше других; то есть понял, увидел то, что его другие, „число“, не поняли, не увидели. Почему же он уверен, что именно он лучше понял Колосова?.. „… я первый заметил в веселом и ласковом Колосове эти невольные страстные порывы… Недаром говорят, что любовь проницательна…“

Итак, снова „любовь“… Но ведь и остальные „влюблены по уши“ в Колосова. Однако Николай претендует на то, чтобы именно выделить себя из „числа“, на то, что его любовь глубже, сильнее… „Я к нему привязался так сильно, как после того не привязывался ни к одной женщине. И между тем мне и теперь не совестно вспомнить эту странную любовь — именно любовь, потому что я, помнится, испытал тогда все терзания этой страсти, например, ревность…“ Любопытно, что после заявления рассказчика о том, что ни одну женщину он после не любил так, как любил Андрея Колосова — свою „первую“ (и, быть может, единственную) любовь, слушатели нисколько не удивлены. Кроме того — еще одно маленькое противоречие: что же „странного“ в любви Николая к Андрею, ведь „все влюблены“ в Колосова! А „странного“ то, что любовь Николая — страсть, очень сильное чувство, желание „выйти из общего числа“, добиться взаимности…

Но поведение Колосова загадочно. Чуткий этой чуткостью страстно влюбленного, Николай понимает, что здесь кроется какая-то „тайна“. А вот и „явный выбор“, сделанный Колосовым: из всех своих поклонников он выбрал, казалось бы, самого ничтожного. „Колосов одинаково любил нас всех, но в особенности жаловал одного молчаливого, белокурого и смирного малого по имени Гаврилов“. Сам Николай определяет своего счастливого соперника как „бедного“, „робкого и кроткого мальчика“. Что же касается чувства Николая… „Мне не для чего было волочиться за Колосовым; я так детски благоговел перед ним, что он не мог сомневаться в моей преданности… но, к неописуемой моей досаде, я должен был, наконец, убедиться, что Колосов избегал более тесного сближения со мною, что он как будто тяготился моей непрошеной привязанностью.“ Какая же тайна здесь кроется? Что скрывает Колосов?

После внезапной смерти Гаврилова Колосов вдруг предлагает Николаю: „Хочешь ли ты зтаменить мне его?“ — сказал он и подал мне руку“, реакция была должная: „Я вскочил и бросился к нему на грудь. Моя искренняя радость его тронула… Я не знал, что сказать, я задыхался…“ С точки зрения системы отношений „гетеро“ происходит некий „двусмысленный“ абсурд. То есть один молодой человек предложил другому „мужскую дружбу“, а другой почему-то реагирует, ну прямо как Ленский, которому Ольга пообещала законный брак. Или как Онегин, которому неприступная Татьяна все-таки сказала „Да“…

Вслед за тем тайна Колосова начинает стремительно раскрываться. Что же он скрывал от „влюбленных товарищей“? А встречи (не сексуальные, впрочем, а эротические) с девушкой более или менее „своего круга“, дочерью отставного поручика Сидоренко… Вот сейчас в отношения героев вмешается женщина. Запомним, какова она: „… не очень хороша собой, довольно бледна, довольно худа; но и прежде и после не видывал ни таких глаз, ни таких волос“… Итак, женщина фактически… бестелесна… Она ведь нужна Андрею не для неких „реальных“, но для „формальных“ отношений… Любопытно, что эту самую формальность прекрасно понимает не только сам Колосов, но и отец девушки. „В один прекрасный вечер Андрей сидел с ней в саду и болтал о чем-то. Иван Семеныч подошел к нему, угрюмо посмотрел на Варю и отозвал Андрея в сторону. „Послушай, братец, — сказал он ему, — тебе, я вижу, весело болтать с моей единородной, а мне, старику, скучно; приведи-ка кого-нибудь c собой, а то мне не с кем в карты перекинуть, слышишь? Одного тебя я пускать не стану“. Иван Семеныч — нежный и предусмотрительный отец, но и Андрей Николаич ему не уступит, как мы сейчас убедимся… И только Варя и Николай ничего не понимают; Варя полагает, что Андрей в нее серьезно влюблен; Николай радуется за Андрея… Любопытно, что в гостях у Сидоренко Колосов совершает еще одно действие, недостойное „престижного интеллектуала системы „гетеро“: он… танцует. Танцевать „возможно“ выслужившемуся малороссу Сидоренко, но „умному человеку“ танцевать глупо. Но ведь „танцующий партнер“ в системе „гомо“ очень привлекателен… как танцующая женщина в системе „гетеро“… „Колосов… усадил Варю за фортепьяно, попросил ее сыграть плясовую и пустился отхватывать казачка взапуски с Иваном Семенычем“…

Как же развиваются отношения дальше? Колосов водит с собой Николая, как прежде водил Гаврилова. Николай… Вот что Николай: „… между тем мне было, черт возьми, завидно…“ То есть что было завидно? Николай полюбил Варю и завидовал Колосову? Или… Николай завидовал… Варе?.. Ну, попробуйте сами рассудить: „Я не в состоянии изобразить вам ту борьбу разнороднейших ощущений, которая происходила во мне, когда, например, Колосов возвращался с Варей из саду и всё лицо ее дышало восторженной преданностью, усталостью от избытка блаженства… Она до того жила его жизнью, до того была проникнута им, что незаметно перенимала его привычки, так же взглядывала, так же смеялась, как он{7}… Я воображаю, какие мгновения провела она с Андреем, каким блаженством обязана ему… А он… Колосов не утратил своей свободы; в ее отсутствии он, я думаю, и не вспоминал о ней; он был все тем же беспечным, веселым и счастливым человеком, каким мы его всегда знавали.“ Наверное, то, что Колосов „не утратил своей свободы“, то есть „свободы“ еще любить, и частенько „не вспоминал“ о Варе; наверное, все это было для юного Николая сильным утешением!..

И все же: „… роль третьего лица так невыносима!“…

А Колосову уже надоела Варя, что, впрочем, не означало, что сердце его открылось для любви. Не-а, не открылось. По-прежнему ровен и ласков, и даже брошенную Варю называет „бедная“. Это уже немножко слишком! Прежде хотя бы чувствами Вари, ее, казалось бы, взаимною любовью к Андрею Николай мог „жить“, что называется. А теперь?..

Мрачный остроумец Щитов („Колосов его как-то сравнил однажды с неподметенной комнатой русского трактира… страшное сравнение!“), и вот, этот щитов, в чем-то выразитель „мнения однополого коллектива“, студенческого в данном случае, „… бог весть с чего, начал трунить над моей романтической привязанностью к Колосову“. Нет уж, не „бог весть с чего“, а не надо „лезть“, не надо стремиться выделиться из общего „числа“ обожателей! Но как же реагировал Николай на это самое „общественное мнение“? Сначала — „благородным негодованием“. Затем — „холодным презрением“. И наконец — да, правильно, вы угадали! — почувствовал себя униженным; только унижало его в его восприятии не это „общественное мнение“ в лице Щитова, а якобы… Андрей Колосов! И… что сделал Николай? Колосов-то — „объект неприступный“! Но да, вы еще раз угадали: Николай поехал к брошенной Варе; к Варе, которая и некое живое свидетельство возможности получения от Колосова „блаженства любви“ и одновременно… немного и… воплощение самого Колосова („она до того жила его жизнью“ и т.д.), но Колосова, уже как бы доступного, нуждающегося в утешении и любви Николая… И что они вдвоем стали делать, то есть Николай и Варя? да, еще раз правильно: говорить на все лады об… Андрее Колосове!..

Но кое-какие пеленки, испачканные добродетелями „гетеро“ в душе Николая все же сохранились. И потому он… да, да, да, еще и еще раз угадали: он обещал Варе привести Андрея. И после этого обещания он, конечно, чувствовал себя… „будто счастливый любовник“… чей-то…

Николай уговаривает Андрея… то есть, собственно, о чем он просит Андрея? Нет, конечно, не жениться на Варе, но… как прежде посещать… и чтобы Николай, как прежде, жил бы Вариным блаженством… Но „естественный“ Колосов больше не хочет видеть Варю, надоело ему!.. Он внушает юному другу: „Утешь ее, Николай; ведь ты ее любишь.“ Такое прямое определение „любишь“ — даже и пугает. Получается, что Николай уже не любит „его“! И что тут ответишь? — „Да, я привязался к ней, разумеется…“

А чуть ранее Николай ведь Андрея оскорбил и потому заслужил обидное утверждение в любви к Варваре Ивановне. А как же Николай оскорбил Андрея? А вот, видите ли, у Андрея, у „естественного человека“, была, оказывается, постоянная партнерша (не эротическая, а сексуальная), но это в общественном мнении однополого студенческого коллектива и за „отношение-то не почиталось; так, вроде того, чтобы покушать и выпить, то есть даже и хорошо это, но не говорить же об этом всерьез! А это было вот что: „… Танюша была весьма „легкая“ барышня… лет двадцати пяти, развязная и умная как бес, Щитов в женском платье{8}. Колосов ссорился и мирился с ней раз пять в месяц. Она страстно его любила, хоть иногда, во время размолвки, божилась и клялась, что жаждет его крови… Да и Андрей не мог обойтись без нее.“ Однако!.. Для подчеркивания Танюшиной напористой „силы“ еще прибавлено, что она была „черноволосая, смуглая“… значит, „развязная“, „умная“ (заметим, что у самого Андрея был не „ум“, а „рассудок“ и… женственные некоторые хитреца и даже и коварство). Так вот, стало быть, „жаждущая крови“ и отношения с ней складываются как цепочка размолвок и примирений… И не просто „умная“, а — сравнение „мужского грамматического рода“: „как бес“. И вообще Танюша была… не пугайтесь… Щитов! Мужчина „в женском платье“. Она была тот самый брутальный „партнер“, который единственный и мог доминировать над милым и ласковым Андреем Колосовым. И все это терпели и не ревновали, потому что традиционно (и в системе „гомо“ и в системе „гетеро“) подобного рода отношения определяют как „удовлетворение низменных (но, увы, насущных) потребностей“. В другой ранней повести Тургенева „Бретер“ также имелись у героя сложные отношения с молодым, новоприбывшим в полк корнетом Кистером, который был не просто „красной девушкой“, но еще и немецкой по происхождению (то есть с этим ароматом женственной „чуждости“) „красной девушкой“; и вот он сделался „единственным другом“ Лучкова, при этом автор вскользь информирует, что до знакомства с Кистером Лучков „в дружбе состоял с одним только раздушенным адъютантом“. Итак, для Лучкова „не в счет“ „раздушенный адъютант“, на самом деле единственно возможный реальный партнер; а для Андрея Колосова так же „не в счет“ Танюша Щитов, хотя только с Танюшей Щитовым и возможны „реальные“ отношения. Мы уж не будем лишний раз вспоминать героев Кузмина, всегда различающих в системе „гомо“ отношения физиологические (сексуальные) и эротические (духовные).

И вот Николай взял и смешал мух с котлетами — „Я знаю, почему ты перестал ходить к Варе“. — „Почему?“ — „Танюша тебе запретила“. Сказав эти слова, я вообразил, что сильно уязвил Андрея“. И правильно вообразил, и ведь уязвил, обидел болезненным напоминанием о единственно возможном для прекрасного, необыкновенного Андрея Колосова реальном партнерстве.

И что же Андрей? Обиделся? Да, надел фуражку, сказал, что у него разболелась голова (вдруг) и потому он идет гулять. Тогда Николай понял… — „Ты на меня сердишься?“ — „Нет“, — отвечал он, улыбнувшись своей милой улыбкой, и протянул мне руку.“

Не обиделся? Не сердится? — „Ты ее любишь“, — повторил Колосов и взглянул мне прямо в глаза. Я молча отвернулся; мы разошлись.“

Дальше? „Я начал избегать свиданий с Колосовым“. Разумеется! И, стало быть, одна лишь Варя осталась у Николая. „Расстаться с Варей — я не мог“… Мучительные часы бесконечных бесед „о Колосове, об одном Колосове“. Мучительные попытки избавиться от этой порабощенности Колосовым… И наконец: „Я воображал себе, какой благодарностью преисполнился сердце Вари, когда я, товарищ и поверенный Колосова, предложу ей свою руку, зная, что она безнадежно любит другого.“ Но — маленькая страусиная хитрость — не „другого“ ведь, а Колосова, единственного Колосова, все того же Колосова!..

И вдруг… Варя ответила согласием на предложение Николая. Но как неудачно (или удачно) для себя… „… Поговорите с папенькой… я знаю, вы хороший человек; вы честный человек; вы не то, что Колосов…“ Что? „Если она любила Колосова, — думал я, — как же это она так скоро согласилась?..“ Не любила? Уже не любит? Она больше не любит Андрея Колосова?.. Но… тогда зачем она?.. Николай просто-напросто… перестал бывать в семействе Сидоренко! В сущности, он поступил с девушкой гораздо грубее, нежели Андрей. Тот хотя бы не делал ей предложения. Разумеется, Николая мучит совесть (без кавычек). Но (опять же)… „Я начал гораздо более думать о Колосове чем о Варе… везде и беспрестанно видел я перед собой его открытое, смелое, беспечное лицо. Я снова стал ходить к нему. Он меня принял по-прежнему. Но как глубоко я чувствовал его превосходство надо мною! Как смешны показались мне все мои затеи…“ То есть это какие же „затеи“ на самом деле? Что стало „смешно“? „Мелкие хорошие чувства: сожаление и раскаяние“? Собственное „неумение“ решительно расстаться с некоей „разлюбленной женщиной“? Или попытки выделиться из „общего числа“ и встать в „особенную“ близость к Андрею Колосову, „недоступному идеальному объекту“, который не вправе сделать достойный себя выбор, потому что… его самого, „реально“ и твердо, и даже с возможностью „кровавой развязки“, выбрал Танюша Щитов, „похожий на комнату неподметенного трактира“…

В одном из вариантов концовки любимый Иван Сергеевич делает серьезные печальные глаза и (чувствуя, что в системе „гетеро“ мало кто оценит „естественность“ того, как бросил Колосов Варю) принимается несколько несвязно уверять: „Разлука с Варей ему стоила многого… я в этом уверен; я не пользовался тогда его доверенностью и не мог знать, что именно происходило в нем…“ А дальше уже интереснее: „Но любовь, истинную любовь он испытал после… я вам когда-нибудь расскажу все это, если я вам не слишком надоел сегодня…“

Общение с моим любимым Иваном Сергеевичем открывает мне бесчисленные возможности наслаждения; и никогда, никогда оно, это общение, не надоест мне!.. Я столько раз уверяла его в этом! Но он… он так и не рассказал мне, кто же это решился на попытку вырвать прекрасного Андрея Николаевича из кровавых когтей Танюши Щитова. И потому я имею основания предполагать, что попытка эта завершилась очень печально и для того, кто попытался, и для милого Андрея; а, возможно, что и для Танюши Щитова…

Повесть „Андрей Колосов“ была написана в 1844 году, и тогда же и опубликована. Оценена по достоинству так и не была (и до сих пор не оценены ее изящество и прелесть). В 1856 году вышли в свет „Повести и рассказы“ Тургенева. Лев Николаевич, отчаянный антагонист Тургенева, записал в дневнике: „…прочел все повести Тургенева. Плохо.“ Что означало это резкое „Плохо“? Вероятно, то, что сам Толстой не должен писать так! То есть не пиши так, как тебе неорганично; будь самим собой, тролль! Впрочем, в одном из писем к В. В. Арсеньевой, едва не ставшей его женой, Толстой несколько смягчался: „Посылаю Вам еще „Повести“ Тургенева… по-моему почти всё прелестно…“ И — в другом письме к ней же: „…особенно из них рекомендую „Андрей Колосов“…

В 1873 году Лев Николаевич начал работу над „Анной Карениной“. Минуло почти двадцать лет, но пленительного Колосова Толстой не позабыл и выбранил его естественность с позиций системы „гетеро“: „Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определеннее название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть один из дурных поступков…“

Что же касается интересующих нас в данном случае отношений „гомо“, то и здесь Лев Николаевич высказал свое мнение в „Анне Карениной“. Скажем прямо: он не хвалил и не восхищался, и даже немножко посерживался; но обыденность, нормативность подобных отношений (хотя бы в армии) он признавал.

„…Из входной двери появились два офицера: один молоденький, со слабым, тонким лицом, недавно поступивший из Пажеского корпуса в их полк; другой пухлый, старый офицер с браслетом на руке и заплывшими маленькими глазками.

Вронский взглянул на них, нахмурился и, как будто не заметив их, косясь на книгу, стал есть и читать вместе.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Пухлый офицер взял карту вин и обратился к молоденькому офицеру.

— Ты сам выбери, что будем пить, — сказал он, подавая ему карту и глядя на него.

— Пожалуй, рейнвейну, — сказал молодой офицер, робко косясь на Вронского и стараясь поймать пальцами чуть отросшие усики. Видя, что Вронский не оборачивается, молодой офицер встал.

— Пойдем в бильярдную, — сказал он.

Пухлый офицер покорно встал и они направились к двери.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

— Вот неразлучные, — прибавил Яшвин, насмешливо глядя на двух офицеров…“

Но пресловутое „общество“ оказалось терпимее к отношениям „гомо“, нежели к адюльтеру; и вместо задуманного романа „Андрей Николаевич“ пришлось Толстому написать „Анну Каренину“, вот так.

1

имеется в виду Константиновское Артиллерийское училище в Петербурге — Ф.Г.

2

„инициальный искус“ — Ф.Г.

3

Тут вступает такой силы мотив неосознанного детского эротизма, как будто Толстой прочел Фрейда задолго… до Фрейда. — Ф.Г.

4

Эти скобки и многоточие не мои. — Ф. Г.

5

то есть „мужчины“ в системе гетеросексуальных отношений — Ф. Г.

6

не „умом“, заметьте! — Ф. Г.

7

запомним! — Ф. Г.

8

То есть, по определению самого Колосова, „похожая на неподметенную комнату трактира“? — Ф. Г.

Content

Гримберг Фаина Ионтелевна Андрей Николаевич на рандеву, или ниспровержение прототипов

1.

2.

3.

4.

1